Филип ДИК

Сдвиг времени по-марсиански

Порвалась дней связующая нить

© Перевод М. Гутова

Глава 1

Виктор Нильсон выкатил из подвала магазина тележку с зимним картофелем и направился к овощному отделу. Контейнер был почти пуст, и Вик принялся бросать в него клубни, осматривая каждый десятый на предмет трещин и гнили. Одна картофелина упала на пол; нагнувшись за ней, он увидел снизу кассовые аппараты, табачные и кондитерские прилавки, а дальше — широкие стеклянные двери и улицу. По тротуару шли прохожие, на проезжую часть со стоянки у магазина выехал, блеснув бампером, «фольксваген».

— Приезжала моя жена? — спросил Вик рослую кассиршу из Техаса по имени Лиз.

— Понятия не имею,— ответила Лиз, выбивая чек на два пакета молока и кусок постного мяса.

Преклонных лет покупатель полез в карман за кошельком.

— Я ее жду. Дай знать, если она появится.

Марго должна была отвезти их десятилетнего сына Сэмми к дантисту на рентген. Стоял апрель — время уплаты налогов, на счете почти ничего не оставалось, и Вик со страхом думал о результате рентгена.

Наконец он не выдержал и подошел к таксофону возле полки с консервированными супами, опустил десять центов и набрал номер.

— Алло,— ответила Марго.

— Съездили?

— Пришлось позвонить доктору Майлу и перенести визит,— затараторила Марго.— За завтраком я вспомнила, что сегодня мы с Анной Рубинштейн должны подавать петицию в комиссию по здравоохранению, ее сегодня же передадут выше: сейчас как раз заключаются контракты, и от этого многое зависит.

— Какую петицию? — спросил Вик.

— Надо заставить городские власти очистить развалины — дети играют в них после школы. Это опасно. Там ржавая проволока, треснувшие цементные плиты и...

— А по почте ее нельзя отправить? — перебил он, испытывая тайное облегчение. Бог даст, зуб у Сэмми до следующего месяца не выпадет.— Так ты за мной приедешь?

— Не знаю,— сказала Марго.— Послушай, дорогой, у нас сейчас полная гостиная женщин, мы обсуждаем последние пункты петиции. Если я не смогу забрать тебя, то позвоню в пять или чуть позже. Хорошо?

Повесив трубку, он подошел к кассе. Покупателей не было, и Лиз закурила сигарету. Она доброжелательно ему улыбнулась, отчего лицо ее словно засветилось.

— Как ваш мальчик?

— Отлично,— сказал Вик.— Небось рад, что они никуда не пошли.

— А мой дантист — чудный старикашка,— замурлыкала Лиз.— Ему, наверное, лет сто. Никогда не сделает больно. Чего-то там поковыряется — и готово.

Оттянув губу ярко-красным ногтем, она продемонстрировала золотое напыление на одном из верхних моляров. Вик наклонился посмотреть и поймал ее дыхание — сигаретный дым с корицей.

— Видишь? Вытащил за милую душу, и ничуть не больно. Ну ничуть!

«Интересно, что сказала бы Марго, войди она сейчас через автоматическую дверь? Заглядываю Лиз в рот: новое эротическое действо, еще не описанное Кинси».

К полудню магазин совсем опустел. А ведь обычно покупатели сплошным потоком двигались мимо касс. Сокращение штатов, решил Вик. В феврале было пять миллионов безработных. Начинает сказываться и на нас. Подойдя к дверям, он некоторое время разглядывал прохожих. Так и есть. Людей меньше, чем обычно. Все сидят по домам и подсчитывают сбережения.

— В этом году дела идут туго,— сказал он Лиз.

— А тебе-то что? — ответила она.— Ты не владелец магазина, просто тут служишь, как и все мы. Значит, и заботы меньше.

Какая-то покупательница принялась выкладывать продукты у аппарата, Лиз выбивала чеки, продолжая через плечо говорить с Виком.

— В любом случае я не верю, что наступит упадок. Все это выдумки демократов. Ужас как надоело, когда они пытаются изобразить экономический хаос...

— А ты не демократка? — перебил Вик.— Ты же с Юга.

— Теперь уже нет — с тех пор как приехала сюда. Это республиканский штат, и я республиканка.

Кассовый аппарат заурчал и звякнул, выдвинулся ящичек с деньгами.

Реклама закусочной «Американский обед» на другой стороне напоминала Вику о дневной чашечке кофе. Пожалуй, самое время. Повернувшись к Лиз, он сказал:

— Я буду минут через десять. Продержишься?

— Ну конечно,— весело откликнулась девушка, выдавая сдачу,— Сходи, а потом и я выберусь, надо кое-что купить.

Держа руки в карманах, Вик вышел из магазина и остановился на тротуаре, ожидая просвета в потоке машин. Он никогда не переходил дорогу на перекрестке — только посреди улицы: считал это делом чести и мужского достоинства.

В кафе Вик уселся за столик, рассеянно помешивая свой кофе.

— Мертвый день,— сказал, подсаживаясь к нему, Джек Барнс, продавец обуви из «Мужских моделей» Самуэля.

Джек, как всегда, выглядел несчастным, словно целый день жарился и потел на солнце в своей нейлоновой рубашке и брюках.

— Наверное, это погода,— продолжал он.— Еще несколько хороших весенних дней, и все кинутся покупать теннисные ракетки и походные примуса.

В кармане у Вика лежал последний буклет из клуба «Книга месяца». Они с Марго вступили в клуб несколько лет назад, когда выплатили взнос за дом и переехали в район, где подобные вещи очень ценились.

Вытащив брошюру, он развернул ее на столе так, чтобы видно было Джеку. Продавец обуви не проявил никакого интереса.

— Вступай в клуб книголюбов,— предложил Вик.— Расширяй кругозор.

— Я читаю книги,— ответил Джек.

— Ну да. В мягкой обложке, ты покупаешь их в аптеке Бекера.

— Стране нужна наука, а не романы,— заметил Джек.— Ты сам прекрасно знаешь, что в этих клубах расхваливают секс-книжонки про то, как в маленьких городишках людей насилуют и режут, а ты сидишь по уши в грязи. Не скажу, чтобы это шло на пользу американской науке.

— Клуб «Книга месяца» распространял и «Историю» Тойнби,— сказал Вик.— Это стоит почитать,— Книга досталась ему в качестве премии, и, хотя он не добрался до конца, было ясно, что это серьезный труд, который стоит иметь в своей библиотеке.— Как бы ни были плохи некоторые книги,— продолжал он,— они не хуже этих подростковых секс-фильмов или картин про поиски наркотиков.

Шевеля губами, Джек прочел названия лучших книг месяца.

— Исторический роман,— произнес он.— Про Юг времен Гражданской войны... Вечно навязывают какую-то муть! Интересно, как эти старухи, члены клуба, не устают без конца читать одно и то же.

Вик еще не успел толком просмотреть брошюру.

— Мне не всегда достается то, что у них есть,— объяснил он.

Книга месяца называлась «Хижина дяди Тома». Об авторе он никогда раньше не слышал: Гарриет Бичер-Стоу. В брошюре книгу расхваливали за смелое разоблачение работорговли в довоенном Кентукки. Правдивый документ об ужасном обращении с несчастными черными девочками.

— Эка! — воскликнул Джек.— Слушай, это, пожалуй, по мне!

— По аннотациям судить нельзя,— отозвался Вик.— Все книги тех лет рекламируются одинаково.

— Точно,— подтвердил Джек.— Вообще у людей не осталось ничего святого. Ты сравни-ка довоенное с нынешним: все по-другому. До Второй мировой не было этой нечестности, преступности, всяческих мерзостей и наркотиков. Подростки громят автомобили, на дорогах ужас что творится, а водородные бомбы... и еще — цены на кофе. Кошмар! Кому только идет награбленное?

На эту тему они поспорили. День тянулся медленно, сонно, ничего или почти ничего не происходило.

В пять Марго Нильсон схватила плащ, ключи от машины и выскочила из дома. Сэмми нигде не было видно. Где-то играет, но искать его времени нет, надо спешить, иначе Вик решит, что она не заедет, и пойдет на автобус. Марго снова вбежала в дом. В гостиной ее брат оторвался от банки с пивом и пробормотал:

— Уже вернулась?

— Я не уезжала. Не могу найти Сэмми. Ты присмотришь за ним, пока меня не будет?

— Конечно,— сказал Рэгл. Но лицо его было настолько измученным, что Марго тут же передумала уезжать.

Он властно смотрел на нее красными воспаленными глазами; галстука на нем не было, рукава рубашки засучены, рука с банкой пива дрожала.

Вся комната была завалена бумагами и графиками, они образовывали большой круг, в центре которого находился Рэгл. Казалось, ему никогда не выбраться из этих завалов.

— Не забудь, мне надо успеть на почту к шести,— жестко проговорил он.

Перед Рэглом покосившейся шелестящей кипой громоздились папки. Он годами собирал материал. Справочники, карты, графики и все ответы, которые он посылал раньше, месяц за месяцем... Он всеми способами сокращал варианты так, чтобы их можно было изучать. Прибор последовательной развертки, по его словам, уже разработан; на темном фоне всех возможных вариантов яркой точкой высвечивались правильные ответы. Устройство позволяло пропускать варианты один за другим, при этом точка пульсировала: вспыхивала и пропадала, металась вверх и вниз, и в этом движении Рэгл находил определенную закономерность. Марго не улавливала здесь ничего. Поэтому, наверное, Рэгл и побеждал. Она несколько раз участвовала в конкурсе, но безуспешно.

— Как идут дела? — спросила Марго.

— Мне удалось определиться по времени. В четыре часа дня. Теперь осталось,— он поморщился,— узнать место.

К длинной фанерной доске над столом была приколота сегодняшняя заявка на официальном бланке, присыпаемом газетой. Сотни крошечных квадратиков, каждый пронумерован и учтен. Рэгл уже поставил отметку в графе времени. Графа 344, Марго видела воткнутую иголку. Оставалось место. Очевидно, это было труднее.

— Отключись ты на несколько дней,— не выдержала она.— Отдохни. Последние два месяца ты явно перерабатываешь.

— Если отключусь,— сказал Рэгл, поскрипывая вечным пером,— то потеряю все свои преимущества, потеряю,— он пожал плечами,— все, что завоевал, начиная с пятнадцатого января.

Он просчитывал на логарифмической линейке точку пересечения линий.

Каждый заполненный им бланк становился, в свою очередь, информацией для картотеки. Таким образом, пояснял Рэгл сестре, с каждым разом у него возрастали шансы на правильный ответ. Чем дольше продолжался конкурс, тем легче для него. Но ей казалось, что он с каждым разом мучается все сильнее.

«Почему?» — спросила она однажды. «Потому что я не могу допустить проигрыша,— объяснил он.— С каждым правильным ответом мой вклад увеличивается».

Конкурс продолжался; временами Рэгл не успевал подсчитывать выигрыши.

Он всегда побеждал. Нашел хорошее применение своему таланту. Все началось с шутки, попытки сорвать пару долларов за удачную догадку. Шутка превратилась в ежедневный приработок, а потом — в непосильную ношу, которую уже не бросить.

«Наверное, они этого и добиваются,— подумала Марго,— Им главное — тебя втянуть, а там, может быть, и жизни не хватит, чтобы набрать нужное количество очков».

Однако Рэгл набрал, и «Газетт» регулярно платила ему за правильные ответы. Кажется, получалось не меньше сотни долларов в неделю. Жить во всяком случае было можно. Но он трудился так напряженно... гораздо, между прочим, напряженнее, чем на обычной работе. С восьми утра, когда газету бросали на крыльцо, и до девяти или десяти вечера. Непрерывный поиск. Совершенствование методов. И самое главное — постоянный страх ошибки. За неправильный ответ сразу же дисквалифицировали.

Рано или поздно это все равно случится.

— Принести кофе? — спросила Марго.— Могу, пока не ушла, приготовить сэндвич или еще что-нибудь. Я же знаю, что ты ничего не ел.

Не отрываясь от работы, Рэгл кивнул.

Положив плащ и сумочку, она направилась к холодильнику. Пока доставала тарелки, распахнулась дверь и появились Сэмми с соседской собакой, оба взъерошенные и запыхавшиеся.

— Услышал, как хлопнул холодильник? — спросила Марго.

— Я правда хочу есть! — воскликнул Сэмми.— Можно, я возьму холодную котлету? Не надо ее разогревать, съем как есть. Так даже лучше!

— Иди садись в машину,— велела мать.— Сейчас я сделаю сэндвич дяде Рэглу, и мы едем в магазин за папой. И выгони немедленно этого пса, он здесь не живет!

— Ладно,— вздохнул Сэмми.— В магазине наверняка найдется что поесть.

Марго услышала, как за ним и собакой захлопнулась дверь.

— Я нашла Сэмми,— сообщила она Рэглу, внося сэндвичи и яблочный сок.— Так что можешь о нем не волноваться, я беру его с собой в город.

Рэгл взял сэндвич и произнес:

— Может, лучше мне было бы играть на скачках?

— Ты бы там ничего не выиграл,— рассмеялась Марго.

— Пожалуй.

Он машинально начал есть, но к яблочному соку не притронулся. Вместо него приложился к банке с пивом, которую нянчил уже целый час.

«Как он может делать такие сложные вычисления под теплое пиво? — успела подумать Марго. И выбежала к машине с плащом в руке.— Видно, привык. В армии накачивался теплым пивом через день».

Целых два года Рэгл и его напарник обслуживали метеостанцию и радиопередатчик на крошечном атолле в Тихом океане.

Кконцу дня движение, как всегда, оживилось. Но «фольксваген» проскакивал во все щели, и это ей нравилось. Большие и неуклюжие машины напоминали увязших в песке земляных черепах.

«Самое удачное наше вложение,— подумала Марго.— Небольшая иностранная машина. И совершенно не изнашивается: эти немцы делают все так аккуратно. Вот только сцепление не довели до ума, каждые пятнадцать тысяч миль... Собственно, ничего идеального не бывает, во всяком случае в наш век — с водородными бомбами, Россией и растущими ценами».

Прижавшись к окну, Сэмми хныкал:

— Ну почему мы не можем купить такой «мерс»? Почему мы должны ездить на этом жуке?

Разозлившись на сына, Марго сказала:

— Послушайте, юноша! Вы ничего не понимаете в машинах. Вам пока не приходится за них платить, ездить по этому чертову городу, а главное — приводить в порядок. Так что держите свои замечания при себе.

Насупившись, Сэмми буркнул:

— Она все равно что детская.

— Скажи об этом своему отцу, когда приедем в магазин.

— Боюсь,— признался Сэмми.

Забыв включить мигалку, Марго повернула налево, и огромный автобус ей резко просигналил. Черт бы взял эти автобусы! Перед самым магазином она перешла на вторую передачу, заехала на тротуар и мимо огромной неоновой рекламы «СУПЕРМАРКЕТ “ВЕЗУЧИЙ ПЕННИ”» въехала на автостоянку.

— Приехали. Надеюсь, мы его не пропустили.

— Давай выйдем,— запросился Сэмми.

— Нет,— отрезала мать.— Подождем здесь.

В магазине кассиры заканчивали обслуживать длинную разношерстную очередь, многие покупатели толкали перед собой тележки из нержавеющей стали. Автоматические двери без конца открывались и закрывались. Со стоянки отъезжали автомобили.

Мимо них скользнул роскошный ярко-красный «такер».

Они уставились ему вслед.

— Этой женщине можно позавидовать,— пробормотала Марго. «Такер» был так же удобен и прост, как их «фольксваген», и в то же время отличался благородством форм. Конечно, это слишком большая машина, чтобы быть практичной. Тем не менее...

Может быть, на следующий год, подумала Марго. Когда придет время продать «фольксваген». Правда, их нет смысла продавать — служат вечно. И если продавать, то с выгодой. Во всяком случае, свои деньги всегда можно вернуть.

Красный «такер» влился в дорожный поток.

— Ух! — выдохнул Сэмми.

Марго не сказала ничего.

Глава 2

Этим же вечером в семь тридцать Рэгл Гамм выглянул в окно гостиной и заметил, что соседи по фамилии Блэк пробираются в темноте по тропинке, явно намереваясь нанести визит. В свете уличного фонаря было видно, что Джуни Блэк тащит какую-то картонную коробку. Он застонал.

— Что случилось? — спросила Марго. Она и Вик смотрели в комнате по телевизору Сида Цезаря.

— Гости,— произнес Рэгл, вставая. Одновременно раздался звонок в дверь.— Соседи,— пояснил он.— Притворяться, что нас нет, бессмысленно.

— Может, они сами уйдут, когда увидят, что мы смотрим телевизор? — сказал Вик.

Блэки, в стремлении забраться на следующую ветвь социального древа, открыто выражали свое негодование по поводу телевидения. У них вызывало отвращение все, что появлялось на экране,— от бетховенского «Фиделио» в исполнении Венского оперного театра до клоунов. Однажды Вик высказал предположение, что, если бы о втором пришествии Христа объявили по телевизору, Блэки не сдвинулись бы с места.

На это Рэгл заметил, что первым сигналом о начале Третьей мировой войны, о взрывах водородных бомб будут погасшие экраны телевизоров. А Блэки либо вообще ничего не заметят, либо посмеются. Закон выживания, сказал Рэгл. Те, кто не научится реагировать на новые раздражители, погибнут. Приспособиться либо исчезнуть... извечный выбор.

— Я открою, раз уж вам обоим лень пошевелиться,— Марго поднялась с дивана и поспешила к парадной двери.— Привет! — Рэгл услышал ее восклицание: — А что это? Что это? Ой, горячее!

Донесся молодой, уверенный голос Билла Блэка:

— Это ласэнь. Поставь горячую воду...

— Я приготовлю кофе по-итальянски,— заявила Джуни, проходя на кухню с коробкой итальянской еды в руках.

Черт, подумал Рэгл. Поработать уже не удастся. Почему они прутся сюда со своими новинками, когда им вздумается? Неужели никого больше не знают?

На этой неделе кофе по-итальянски. На прошлой — ласэнь. Сегодня и то и другое. Наверное, хорошее сочетание, хотя крепкий и горький итальянский кофе казался ему пережаренным.

Появился Билл Блэк и дружелюбно бросил:

— Привет, Рэгл, привет, Вик!

На нем, как всегда, был его повседневный костюм — высокий воротничок на пуговицах, узкие брюки и... и, конечно, его прическа. Безмодельная стрижка, которая сразу же напоминала Рэглу об армейских парикмахерах. А может, старательные молодые служаки вроде Билла Блэка просто стремились подчеркнуть свою принадлежность к огромному чиновничьему механизму.

Билл, например, работал в муниципалитете, в отделе водоснабжения. Каждый божий день пешком, не на машине, он бодро шагал по улице, в своем однобортном костюме напоминая зерно фасоли: настолько бессмысленно и неестественно тесными были пиджак и брюки. И такими же старомодными. Понаблюдать за тем, как Билл Блэк вышагивает возле дома утром и вечером, было все равно что посмотреть старое кино. Впечатление усиливала слишком быстрая, подпрыгивающая походка Билла. У него даже голос такой, подумал Рэгл. Торопливый, слишком громкий. Резкий.

Но своего он добьется, это Рэгл признавал. Странно устроен мир: таких старательных бобров, не отягощенных мыслями и подражающих начальнику вплоть до узла на галстуке и царапины на подбородке, всегда замечают. Продвигают. Выдвигают. В банках, страховых бюро, крупных электрических фирмах, ракетостроительных компаниях, университетах. Рэглу доводилось таких видеть — лаборантов на кафедрах, читающих какой-нибудь заумный курс вроде обзора христианских еретических сект V века и одновременно лезущих из кожи, мостя себе дорогу наверх. Некоторые из них готовы собственных жен выставить в качестве приманки для начальства...

И все же Билл Блэк чем-то нравился сорокашестилетнему Рэглу. Парню было не больше двадцати пяти, он рационально, житейски мудро смотрел на вещи. Учился, познавал новое и осмысливал его. С ним можно было поговорить, он не имел застывшего свода моральных ценностей и добродетелей. Живо реагировал на происходящее.

Например, думал Рэгл, если бы телевидение признали в высших кругах, Билл Блэк на следующее утро поставил бы себе цветной телевизор. И в этом что-то есть. Не надо называть его «невосприимчивым» только потому, что он не хочет смотреть Сида Цезаря. Когда начнут кидать водородные бомбы, погасшие экраны никого не спасут. Мы все погибнем.

— Как дела, Рэгл? — спросил Билл Блэк, садясь на диван.

Марго с Джуни ушли на кухню. Вик хмурился, разозленный помехой,— по телевизору показывали последнюю сцену между Цезарем и Карлом Рейнером, и он тщетно пытался на нее настроиться.

— Прилип к ящику для идиотов.— Рэгл улыбнулся Блэку, пародируя его стиль.

Блэк, однако, отнесся к его словам серьезно.

— Великое прошлое нации,— произнес он, усаживаясь так, чтобы не видеть экрана.— Полагаю, это должно мешать тебе в работе.

— Я уже управился,— ответил Рэгл. Сегодня он заполнил форму к шести.

Сцена кончилась, пошел коммерческий ролик, и Вик приглушил телевизор. Теперь его злость обрушилась на рекламу.

— Дурацкие объявления! — заворчал он.— Почему-то на рекламе звук всегда громче, чем обычно. Постоянно приходится убавлять.

— Рекламу, как правило, передают местные станции,— объяснил Рэгл,— а программа принимается с Востока, через ретранслятор.

— Тут только один выход...— сказал Блэк.

— Билл,— перебил его Рэгл,— почему ты носишь такие до смешного тесные брюки?

Блэк улыбнулся:

— Ты что, никогда не заглядываешь в «Ньюйоркер»? Не я их выдумал. И не я отвечаю за мужскую моду, так что не с меня спрос. А мода всегда потешна.

— Но ты вовсе не обязан их поощрять,— возразил Рэгл.

— Когда приходится работать с людьми,— ответил Блэк,— себе не принадлежишь. Носишь то, что принято носить. Разве не так, Виктор? Ты работаешь с людьми, ты со мной согласишься.

— Вот уже десять лет как я ношу обычную белую рубашку и шерстяные брюки,— сказал Вик.— Очень удобно для работы.

— Ты еще носишь фартук,— заметил Блэк.

— Только когда вожусь с салатом.

— Кстати,— поинтересовался Блэк,— как идет розничная торговля? По-прежнему туго?

— Идет помаленьку,— ответил Вик.— Хотя и не так, как хотелось бы. Мы полагаем, что где-то через месяц дела наладятся. Это же цикл. Зависит от сезона.

Рэгл сразу же почувствовал перемену в тоне зятя; как только речь заходила о бизнесе, его бизнесе, Вик начинал говорить профессионально, сдержанно и тактично. Бизнес никогда не прекращался совсем и всегда был на грани улучшения. Как бы низко ни опускался индекс деловой активности по стране, на частное предпринимательство это почти не влияло. Спрашивать про бизнес — все равно что спрашивать про здоровье, подумал Рэгл. В любом случае ответят «нормально». И даже если скажут «ужасно» или «улучшается» — это все равно пустые фразы.

Обращаясь к Биллу, Рэгл спросил:

— А как розничная продажа воды? Держите рынок?

— Да, люди продолжают купаться и мыть посуду.

В гостиную заглянула Марго:

— Рэгл, ты будешь итальянский кофе? А ты, дорогой?

— Я не буду,— сказал Рэгл.— Свой кофе я выпил за обедом. В сон меня не клонит.

— А я выпью чашечку,— ответил Вик.

— Ласэнь? — спросила Марго всех троих.

— Нет, спасибо,— отказался Рэгл.

— Можно немного,— Вик кивнул, и Билл Блэк кивнул вместе с ним.— Тебе помочь?

— Нет,— сказала Марго и удалилась.

— Не очень увлекайся итальянской едой,— посоветовал Рэгл Вику,— слишком калорийная. Сплошная мука да специи. А ты знаешь, что это значит.

— Да,— вступил Бл5к,— ты начинаешь округляться, Виктор.

— Чего еще ожидать от птички, устроившейся в кормушке,— пошутил Рэгл.

Вик, похоже, разозлился. Уставившись на Рэгла, он сказал:

— Во всяком случае, это настоящая работа.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Рэгл, хотя прекрасно понял, о чем речь.

За работу Вика полагался твердый оклад, на нее надо уходить утром, а приходить вечером. Не то что у него: целыми днями просиживать дома в гостиной и возиться с вырезками из газеты. «Как ребенок»,— однажды сказал Вик, когда они поссорились.

— Я не стыжусь работать в магазине,— ответил Вик.

— Ты не это имел в виду,— сказал Рэгл.

По непонятным ему самому причинам он получал удовольствие от подобных нападок на свое участие в объявленном «Газетт» конкурсе. Может быть, чувствовал себя виноватым в бестолковой растрате времени и сил, а может, даже втайне желал, чтобы его порицали. Ведь лучше упреки со стороны, чем точащий изнутри червь сомнения.

Приятно подстегивало то, что своими ежедневными отгадками он зарабатывал больше, чем Вик, гнувший спину в супермаркете. При этом ему не надо ездить в центр на автобусе.

Подойдя к Рэглу, Билл Блэк наклонился, пододвинул стул и, развернув номер «Газетт», доверительно спросил:

— Ты видел это, Рэгл?

На почтительно раскрытой перед Рэглом четырнадцатой странице помещался ряд фотографий мужчин и женщин. В центре было фото Рэгла Гамма, а под ним подпись:

Постоянный победитель конкурса

«Где теперь появится Зеленый человечек?»

знаменитый РЭГЛ ГАММ.

Чемпион страны в течение двух лет.

Такое не удавалось никому.

Остальные изображенные на четырнадцатой странице были меньшими знаменитостями. В конкурсе участвовала вся страна. Ни одной местной газете такие расходы были не под силу, и многие печатные издания выступали спонсорами затеи. Платить приходилось (однажды Рэгл не поленился подсчитать) больше, чем во времена «Старого золота» — знаменитого конкурса середины тридцатых годов, больше, чем в никогда не прекращающемся конкурсе оксидолового мыла. Очевидно, это в какой-то мере поддерживало подписку. В наше время, когда средний человек предпочитает разглядывать комиксы и смотреть телевизор...

«Становлюсь похожим на Билла Блэка,— подумал Рэгл.— Нападаю на телевизор. А ведь это в некотором смысле история нации. Подумать только, в скольких домах люди сидят сейчас перед экранами и говорят: “Что случилось с этой страной? Почему так низко упал уровень образования? Морали? Почему вместо прелестной Джанет Макдональд и Нельсона Эдди, от которых все были без ума, крутят этот бесконечный рок-н-ролл?”»

Сидящий рядом Билл Блэк по-прежнему держал газету раскрытой и постукивал пальцем по фотографии. Очевидно, она произвела на него впечатление. Шутка ли! Старина Рэгл Гамм попал в газету! Его знают от побережья до побережья. Жить рядом со знаменитостью!

— Слушай, Рэгл,— сказал Блэк,— ведь ты имеешь неплохие деньги на этом Зеленом человечке.— В голосе слышалась откровенная зависть.— Посидел пару часов — недельный заработок в кармане.

— Ну да, нашел тепленькое местечко,— иронично бросил Рэгл.

— Нет, я знаю, как много ты работаешь,— заверил Блэк,— но это творческая работа, ты сам себе хозяин. Ее даже нельзя назвать работой в том смысле, что надо сидеть где-нибудь в конторе за столом...

— Я сижу за столом,— вставил Рэгл.

— Но,— не унимался Блэк,— у тебя это все-таки как хобби. Я без всякого пренебрежения, Рэгл. Зачастую люди отдают своему хобби больше сил, чем основной работе. Да я по себе знаю: когда вожусь в гараже с электропилой, с меня пот градом... Однако здесь есть разница.— Он повернулся к Вику: — Ты понимаешь, о чем я. Рэглу не скучно. Это, как я сказал, творчество.

— Никогда об этом не думал,— признался Вик.

— Значит, ты не считаешь, что Рэгл занят творческой работой? — настаивал на ответе Блэк.

— Нет. Необязательно.

— Как же ты тогда ее назовешь, раз он сам определяет свою жизнь?

— Мне кажется,— ответил Вик,— что Рэгл просто умеет угадывать. Вот и все.

— Угадывать! — вспыхнул Рэгл.— И ты можешь так говорить, каждый день видя мои вычисления? Как я прорабатываю все предыдущие варианты?

Для Рэгла конкурс меньше всего был угадыванием. Угадывать — значит положить перед собой бланк с задачей и ткнуть наудачу в любой из квадратиков. А потом выписать ответ и отослать. И ждать результата.

— Ты же не угадываешь, заполняя налоговую декларацию? — Это было любимое сравнение Рэгла, когда речь заходила о конкурсе,— Только всем это приходится делать раз в год, а мне каждый день.— Повернувшись к Биллу Блэку, он добавил: — Вот представь, что тебе надо ежедневно подавать новую декларацию. Ты просматриваешь все счета, все карточки, все записи, а их тонны,— и так каждый день. Никакого угадывания. Все абсолютно точно. Цифры. Сложение и вычитание. Графики.

Наступило молчание.

— Но тебе это нравится? — спросил наконец Блэк.

— Наверное,— ответил Рэгл.

— Может, научишь меня?

— Нет.

Этот вопрос возникал уже не в первый раз.

— Я не собираюсь соревноваться с тобой.

Рэгл рассмеялся.

— Просто время от времени смогу зашибить несколько долларов,— продолжил Блэк.— Ну вот, например, мне надо поставить стенку на заднем дворе, чтобы с улицы не затекала грязь. Материал обойдется долларов в шестьдесят. Предположим, я побеждаю... сколько раз? Четыре?

— Четыре,— подтвердил Рэгл.— Получишь двадцать долларов, и твое имя попадет в список. Тогда начнешь состязаться уже всерьез.

— Будешь соперничать с самим Чарлзом Ван Дореном газетных конкурсов,— вставил Вик.

— Для меня это комплимент,— сказал Рэгл. Но враждебность в голосе зятя испортила ему настроение.

С ласэнью разделались мгновенно. После замечаний Билла Блэка и Рэгла Вик чувствовал себя обязанным съесть как можно больше. Марго окинула его критическим взглядом.

— Когда готовлю я, ты так никогда не ешь.

Теперь Вик и сам чувствовал, что перебрал.

— Было очень вкусно,— заявил он бодро.

— Может,— хихикнула Джуни Блэк,— ему стоит пожить у нас? — Ее нахальное миниатюрное личико приняло знакомое многозначительное выражение, что могло только разозлить Марго.

Для женщины в очках Джуни Блэк выглядит потрясающе развращенной, подумал Вик. Пожалуй, она даже привлекательна, хотя ему не нравились ее толстые черные косы. А вообще, его к ней никогда не тянуло. Он не любил маленьких, темноволосых, активных женщин, начинающих приставать к чужим мужьям после первого глотка шерри. Особенно если при этом они так хихикали.

А вот его зять, если верить Марго, на нее клюнул. И Рэгл, и Джуни проводят дома целый день, так что у них масса лишнего времени. И в этом нет ничего хорошего, постоянно подчеркивала Марго. Когда мужчина целый день торчит дома, в то время как все остальные на работе, а вокруг по соседству остаются одни женщины...

— По правде говоря,— признался Билл Блэк,— это не Джуни готовила. Мы все купили по дороге домой. Есть одно местечко на Плам-стрит.

— Понятно,— протянула Марго,— Что ж, очень вкусно.

Джуни Блэк, не смутившись, рассмеялась.

После того как женщины убрали со стола, Билл предложил сыграть пару партий в покер. Они немного поспорили, затем появились фишки, колода карт, и наконец все уселись за игру. По центу за фишку, без козырей.

Так проходили два вечера в неделю. Никто не мог вспомнить, с чего все началось. Кажется, начало положили женщины, так как больше всех любили играть Марго и Джуни.

В разгар игры появился Сэмми.

— Пап,— сказал он,— можно, я тебе что-то покажу?

— А я думал, куда ты подевался? Целый день тихо... Ну что там у тебя?

Вик закончил кон и теперь мог поговорить. Скорее всего, сын просто хотел посоветоваться.

— Только не кричи,— предупредила Марго.— Видишь, мы играем в карты.

Напряженное выражение лица и дрожь в голосе выдавали хороший расклад.

— Пап, я не знаю, как подключить антенну,— сказал Сэмми, поставив рядом с фишками Вика металлическую раму с проводами и сопротивлениями.

— Что это? — озадаченно спросил Вик.

— Детекторный приемник.

— Что значит «детекторный приемник»?

— Это я его научил,— сказал Рэгл.— Как-то раз я рассказывал про Вторую мировую войну, и речь зашла о точке, где я служил.

— Радио,— повторила Марго.— Разве это современно?

— Так вот эта штука,— вмешалась Джуни Блэк,— и есть радио?

— Очень примитивное,— ответил Рэгл.— Примерно так выглядела первая модель.

— А его не ударит током? — встревожилась Марго.— Это не опасно?

— Исключено,— заверил Рэгл.— Здесь нет напряжения.

— Ну-ка, взглянем,— сказал Вик. Он повертел металлическую раму, искренне желая что-либо понять и помочь сыну. Суровая правда состояла в том, что в электронике он совершенно не смыслил, и это было очевидно.— Что ж,— проговорил он неуверенно,— наверное, где-то короткое замыкание.

— Апомните,— воскликнула Джуни,— какие радиопередачи мы слушали до войны? «Дорога жизни»... А мыльные оперы? «Веселый Мартин»!

— «Веселая Марлин»,— поправила Марго.— Это было... страшно сказать... двадцать лет назад!

Напевая под нос мотив из «Веселой Марлин», Джуни раздала карты.

— А я иногда скучаю без радио,— призналась она.

— У тебя есть радио плюс изображение,— сказал Билл Блэк.— Радио — всего-навсего звуковая часть телевидения.

— Что ты будешь ловить своим детекторным приемником? — спросил сына Вик,— Разве еще остались радиостанции?

Он был уверен, что все радиостанции уже несколько лет как свернули работу.

— Вероятно, удастся принимать переговоры кораблей с берегом,— сказал Рэгл.— Инструкции на посадку самолетов.

— Полицейские вызовы! — выкрикнул Сэмми.

— Правильно,— кивнул Рэгл.— В полиции до сих пор используется радиосвязь между машинами,— Протянув руку, он взял у Вика приемник.— Я попозже посмотрю эту схему, Сэмми. А сейчас у меня слишком хорошие карты. Как насчет завтра?

— Может,— предположила Джуни,— Сэмми будет ловить переговоры летающих тарелок.

— Нуда,— кивнула Марго.— Нужно только настроить приемник.

— Летающих тарелок не бывает,— пробормотал Билл Блэк, изучая карты.

— Прямо-таки! — язвительно откликнулась Джуни.— Сколько людей их уже видели. И ты не веришь документальным свидетельствам?

— Метеозонды,— сказал Билл Блэк. Вик с ним согласился, и Рэгл тоже кивнул.— Метеоры,— продолжил Блэк.— Атмосферные явления.

— Вот именно,— подтвердил Рэгл.

— А я читала, что некоторым доводилось в них летать,— произнесла Марго.

Все рассмеялись, кроме Джуни.

— Правда,— настаивала Марго.— И по телевизору говорил и.

— Я готов признать,— сказал Вик,— что существуют весьма странные типы шаров.

Он вспомнил собственный случай. Прошлым летом во время поездки за город ему довелось увидеть, как яркий предмет пронесся по небу со скоростью, недоступной даже для реактивного самолета. Он вообще больше походил на ракету. В одно мгновение перечеркнул все небо и скрылся за горизонтом... А иногда по ночам слышится гул, словно тяжелые самолеты пролетают на малой высоте. При этом дрожат стекла, так что предположение Марго насчет шумов в голове нелепо. Она вычитала в медицинском журнале, что при высоком давлении бывают шумы в голове, и теперь настаивала, чтобы Вик сходил к доктору провериться.

Он отдал недоделанный приемник сыну и взял со стола карты.

— Мы установим этот приемник в качестве официального клубного оборудования,— важно сообщил Сэмми.— Закроем его в помещении клуба, и пользоваться им смогут только имеющие особый допуск.

На заднем дворе объединенные стадным инстинктом соседские ребятишки соорудили из досок и обломков ящиков прочное, хотя и весьма уродливое строение. Теперь несколько раз в неделю там устраивались торжественные сборы.

— Прекрасно,— сказал Вик, глядя в карты.

— Если он говорит «прекрасно»,— заметил Рэгл,— значит, у него ничего нет.

— Я тоже обратила внимание,— согласилась Джуни,— А если он бросает карты и отходит от стола, значит, у него четыре одной масти.

Вику, кстати, действительно очень хотелось отойти от стола; ласэнь и итальянский кофе не пошли впрок: он уже поел до прихода гостей, и теперь все в желудке перемешалось и бурлило.

— Может, у меня и правда четыре одинаковых...— сказал он.

— Ты очень бледен,— заметила Марго. И добавила, обращаясь к Рэглу: — А вдруг у него в самом деле что-то есть?

— Похоже на азиатский грипп,— пробормотал Вик. Отодвинув стул, он поднялся.— Сейчас вернусь. Только приму что-нибудь от живота.

— О боже! — воскликнула Джуни.— Он действительно переел. Ты была права, Марго!.. Если он умрет, это будет на нашей совести.

— Не надейтесь,— буркнул Вик.— Что мне выпить? — спросил он у жены, которая отвечала в доме за все, в том числе и за лекарства.

— Там в ванной есть аптечка, выпей драмамина,— ответила Марго, не отрываясь от карт.

— Слушай, ты же не станешь пить транквилизаторы при расстройстве желудка? — встревожился Билл Блэк, когда Вик направился к дверям.— Это, пожалуй, слишком.

— Драмамин не транквилизатор,— пробубнил Вик,— а успокоительное.

— Это одно и то же,— донесся до него голос Блэка.

— Черта с два,— простонал Вик, мучаясь от боли. Он протянул руку, пытаясь нащупать шнур выключателя.

— Поторопись, дорогой! — крикнула ему Марго.— Сколько тебе карт? Мы хотим играть, ты нас задерживаешь.

— Ладно,— пробормотал он, все еще пытаясь включить свет.— Оставьте мне три карты. Те, что сверху.

— Ну нет! — крикнул Рэгл.— Давай возвращайся и бери сам. А то скажешь, что мы их подменили.

Вик все еще не мог найти шнур выключателя, который болтался где-то в темноте ванной комнаты. Тошнота и раздражение нарастали, он принялся лихорадочно шарить в пустоте, растопырив пальцы и описывая круги руками. Ударился головой об угол аптечки и выругался.

— У тебя все в порядке? — спросила Марго.— Что там происходит?

— Не могу нащупать шнур!

Вик едва сдерживал ярость. Теперь ему хотелось принять таблетку и поскорее вернуться к игре. Есть же у некоторых вещей такое свойство бесследно исчезать... Вдруг до него дошло, что в ванной никогда не было выключателя со шнуром. Был самый обычный настенный выключатель на уровне плеча у самой двери. Вик сразу же нашел его, включил свет и взял с полки баночку с таблетками. Потом принял одну, запил водой и поспешил в гостиную.

«Почему я начал искать этот шнур? — думал Вик.— Вполне конкретный шнур, в определенном месте. Я ведь не шарил наугад, как если бы оказался в незнакомой комнате. Я ловил шнур выключателя, который дергал много раз. Столько, что успел закрепиться условный рефлекс».

— Случалось с кем-нибудь такое? — спросил он, усаживаясь за стол.

— Играем,—сказала Марго.

Вик взял три новые карты, сделал ставку, проиграл, после чего откинулся в кресле и закурил. Джуни Блэк собрала выигрыш с обычной своей затаенной улыбкой.

— Что случилось? — спросил Билл Блэк.

— Искал выключатель, которого никогда там не было.

— А я думала, чем ты занимался столько времени? — съязвила раздраженная проигрышем Марго.

— Где я мог привыкнуть к выключателю на шнуре? — спросил ее Вик.

— Вот уж не знаю.

Он прокручивал в сознании все выключатели, какие только мог вспомнить. Дома, в магазине, у друзей. И все были кнопочные.

— Сейчас выключателей со шнуром почти не осталось,— сказал он вслух.— Они вышли из моды.

— Очень просто,— объяснила Джуни.— Детские воспоминания. Много-много лет назад, в тридцатые годы, когда все жили в старомодных домах, которые, конечно, не были еще старомодными, ты, видно, и привык...

— Почему же это всплыло сейчас? — спросил Вик.

— Это любопытно,— заметил Билл Блэк, и Вик кивнул.

— А что? — начал Билл. Он интересовался психоанализом и частенько пересыпал речь фрейдистским жаргоном, уверенный, что это первый признак культурности.— Вызванное стрессом возвращение в детство. Ты плохо себя чувствуешь. Подсознательное напряжение свидетельствует о внутреннем заболевании. Очень часто на период болезни взрослые превращаются в детей.

— Какая чушь,— пробормотал Вик.

— Просто где-то есть выключатель, который ты не можешь вспомнить,— предположила Джуни.— На какой-нибудь заправке, куда ты гонял свой старый «додж», съедавший так много бензина. Или еще где-нибудь — в прачечной или в баре, то есть в любом месте, где ты бываешь пару раз в неделю.

— Меня это тревожит,— сказал Вик. Теперь ему не хотелось играть в покер, и он отсел подальше от стола.

— Тебе нехорошо? — поинтересовалась Марго.

— Выживу,— буркнул Вик.

У всех, похоже, пропал интерес к случившемуся. Кроме, может быть, Рэгла. Он смотрел на Вика с непонятным любопытством, словно хотел расспросить о чем-то еще, но по непонятным причинам себя сдерживал.

— Давайте играть,— не выдержала Джуни.— Кто сдает?

Билл Блэк взял карты. В блюдце посыпались монеты. В соседней комнате звучала по телевизору танцевальная музыка, экран был затемнен.

Наверху в своей комнате Сэмми трудился над детекторным приемником.

В доме было тепло и спокойно.

«Что же не так? — не мог успокоиться Вик.— С чем я столкнулся там, в ванной? И какое место мне никак не удается вспомнить?»

Глава 3

Бреясь перед зеркалом в ванной, Рэгл Гамм услышал, как на крыльцо бросили утреннюю газету. Судорога свела руку, он едва не порезался и быстро опустил бритву. Потом глубоко вздохнул, на мгновение прикрыл глаза-и продолжил бритье.

— Ты скоро? — крикнула сестра из-за закрытой двери.

— Да,— Рэгл умылся, освежил лицо лосьоном, вытер шею и руки и открыл дверь. Взору предстала Марго в халате, тут же прошедшая в ванную.

— Кажется, принесли твою газету,— сказала она через плечо, закрывая дверь,— Мне надо отвезти Вика в магазин, вытолкай Сэмми на крыльцо, ладно? Он на кухне.

Плеск воды заглушил ее голос.

В спальне Рэгл надел рубашку, потом придирчиво осмотрел свои галстуки, выбрал шерстяной, темно-зеленый, повязал его, надел пиджак и только после этого произнес:

— Теперь газета.

Но прежде чем выйти за ней, принялся перебирать блокноты, карты, папки и графики, приспособления для просмотра данных на экране... Сегодня, начав с этого, он отсрочил встречу с газетой на одиннадцать минут. Рэгл приготовил стол в прохладной и влажной после ночи гостиной. Пахло сигаретами. Наконец он подошел к парадной двери и распахнул ее.

Там, на цементном крыльце, свернутая трубочкой и схваченная резинкой, лежала «Газетт».

Рэгл поднял ее и сдернул резинку.

Несколько минут он просматривал новости на первой странице. Прочел о состоянии здоровья президента Эйзенхауэра, о национальной задолженности, о проделках хитрых лидеров Ближнего Востока. Затем сложил и перевернул газету и прочел страницу юмора. Потом письма в редакцию.

Пока он читал, Сэмми протиснулся мимо и выскочил на улицу.

— Пока! — крикнул мальчик.— Увидимся вечером!

— Давай,— машинально ответил Рэгл.

Потом с ключами от машины в руке появилась Марго. Отперла дверцу и скользнула внутрь, завела мотор. Пока он прогревался, Марго протерла запотевшие стекла. Утро выдалось свежим. По улице семенили в сторону школы дети. Проезжали машины.

— Я забыл про Сэмми,— сказал Рэгл, когда Вик вышел на крыльцо.— Он, кажется, двинул своим ходом.

— Не волнуйся,— ответил зять.— Смотри не перетрудись над конкурсом.

С переброшенным через руку пиджаком Вик спустился к машине. Спустя мгновение Марго включила передачу, и они с ревом понеслись по прохладной улице к центру.

До чего же шумные эти маленькие машины, подумал Рэгл.

Он оставался на крыльце и упорно читал газету, пока холодный утренний воздух не загнал его в комнату.

Шестнадцатую страницу, на которой печатался бланк конкурса «Где теперь появится Зеленый человечек?», открывать не хотелось. Бланк занимал почти всю полосу, оставалось лишь немного места для разъяснения правил и условий конкурса и для информации о предыдущих победителях. Помещался также список оставшихся участников конкурса; их имена были набраны самым мелким в газете шрифтом. Имя Рэгла, само собой, печатали крупным. В отдельном оформлении. Каждый день он видел его в одном и том же месте. Остальные имена, внизу, менялись, не задерживаясь в сознании.

Каждый день газета давала к очередному заданию примерный набор ключей. Рэгл всегда их прочитывал как разминку перед решением основной задачи. А она состояла, как всегда, в угадывании одного из 1208 квадратиков, напечатанных на бланке.

Никакой пользы от предлагаемых к заданию ключей не было, тем не менее Рэгл полагал, что косвенная информация в них все-таки заложена, и взял за правило все запоминать, надеясь, что это воздействует на его подсознание.

«Глоток ласточки, огромный, как миля». Наверное, тут дело в потоке ассоциаций... Рэгл позволил зашифрованному сообщению улечься в сознании, погрузиться в его глубины. Освободить рефлексы или как это называется... Глоток предполагает еду. А ласточка, конечно, полет. А разве полет не символизирует секс? Ласточки, кстати, всегда возвращаются в Капистрано, это в Калифорнии. Вся фраза почему-то напомнила ему пословицу «Птичка по зернышку клюет и сыта бывает». Тогда почему «огромный, как миля»? Кто у нас огромный? Кит? Большой синий кит. Заработали ассоциации? Может, кто-то летит над водой в Калифорнию? Потом Рэгл подумал об арке и голубке. Оливковая ветвь. Греция. Значит, это имеет отношение к кухне. Потому что все греки занялись ресторанами. Снова еда. И голуби, кстати, деликатес для гурмана.

«Колокольчик звонит динь-динь!» Ерунда, конечно. Что-то тут есть гомосексуальное. «Колокольчик», «динь-динь». Или Джон Донн: «По ком звонит колокол?» Есть еще книга Хемингуэя. Ктому же в колокольчик часто звонят, когда подают чай. Позвоните, пусть принесут чаю!.. Серебряный колокольчик. Цель! Цель — Капистрано, куда возвращаются ласточки. Подходит.

Пока он размышлял над ключами, возле дома раздались чьи-то шаги. Отложив газету, Рэгл проскользнул к окну в гостиной.

У крыльца стоял высокий, стройный, средних лет человек в твидовом костюме и с сигарой в зубах. Выглядел он весьма респектабельно, как министр, священник или налоговый инспектор. Под мышкой он держал папку. Рэгл узнал его. Это был человек из «Газетт», он уже приходил несколько раз: иногда приносил чек, который обычно Рэгл получал по почте, или выяснял какие-либо неясности в ответах. Рэгл растерялся: что привело Ловери на сей раз?

Не торопясь, гость поднялся по ступенькам и позвонил.

Колокольчик, подумал Рэгл. Посланник. Может, ключ в газете должен был подсказать, что придет Ловери?

— Добрый день, мистер Ловери,— улыбнулся он, распахивая дверь.

— Здравствуйте, мистер Гамм! — Ловери сиял радостью, ничего напускного или сулящего дурные вести в его поведении не было.

— Что-нибудь случилось?

При необходимости Рэгл умел жертвовать приличиями.

Ловери перекатил во рту сигару, взглянул на него и сказал:

— Занес пару чеков. В газете решили, что вам будет приятно, если я принесу их на дом. А мне все равно в эту сторону.

Он обвел взглядом гостиную.

— Кроме того, хотел кое-что у вас спросить. Просто удостовериться. Насчет ваших вчерашних ответов.

— Я послал шесть,— сказал Рэгл.

— Да, мы все получили, но...— Ловери подмигнул,— вы же не указали их порядок.

Открыв папку, он выложил все шесть бланков, уже сфотографированных и уменьшенных до удобных размеров. Вручив Рэглу карандаш, Ловери продолжил:

— Я знаю, это всего лишь недосмотр с вашей стороны... но нам надо, чтобы вы их пронумеровали.

— Черт побери! — выдохнул Рэгл. Неужели в спешке?.. Он быстро проставил цифры от одного до шести.— Вот,— сказал эн, возвращая бланки.

Какая досадная оплошность! Когда-нибудь она может стоить ему победы в конкурсе.

Ловери сел, взял бланк, помеченный цифрой 1, и изучал его довольно долго.

— Правильно? — не выдержал Рэгл, хотя понимал, что Ловери не может знать ответа. Бланки отсылались в штаб-квартиру конкурса в Нью-Йорк или Чикаго, где и происходило самое главное.

— Ну,— откликнулся Ловери,— время покажет. Но вы именно этот ответ считаете номером первым? Основным вариантом?

— Да,— кивнул Рэгл.

Между ним и организаторами конкурса существовало негласное соглашение, по которому ему позволялось представлять несколько вариантов ответов на ежедневные задания. Вплоть до десяти, но Рэгл обязан был пронумеровать их в порядке предпочтения. Если номер первый оказывался неверным, его просто уничтожали, как будто его и не было, правильным считался номер второй — и так далее, до конца. Обычно он был настолько уверен, что ограничивался тремя или четырьмя вариантами. Конечно, в газете предпочитали, чтобы вариантов было меньше. Кроме Рэгла, насколько ему было известно, никто не пользовался подобными привилегиями. Цель же была очевидна: не дать ему выйти из игры.

Они сами это предложили после того, как Рэгл ошибся на несколько клеток в выборе правильного квадрата. Обычно его ответы ложились очень кучно, но иногда он не мог выбрать между довольно далеко отстоящими квадратами. В таких случаях приходилось рисковать, и порой интуиция его подводила. Когда Рэгл чувствовал, что решение укладывается в определенную область, он не волновался. Тот или иной из его ответов оказывался правильным. За два с половиной года он ошибся восемь раз. То есть восемь раз ни один из его ответов не был верен. Однако организаторы позволили ему продолжать. В правилах было оговорено, что Рэгл мог как бы «занимать» из прошлых правильных ответов. Ошибаться разрешалось один раз из тридцати. Так все и шло. С помощью подобных уловок он оставался постоянным участником конкурса. Никто, кроме организаторов, не знал об ошибках Рэгла Гамма. Это была тайна — его и конкурса. И никто не был заинтересован в ее раскрытии.

Теперь популярность всего мероприятия во многом зависела от Рэгла. Почему публике хочется, чтобы побеждал один и тот же человек, Рэгл не понимал. Ведь он побеждал за счет других участников. Очевидно, тут уже проявлялись законы общественного сознания. Его имя узнавали. Ему так и объяснили: людям нравится видеть знакомые имена, они не любят перемен. Действует закон инерции. Пока имени Рэгла не было в списке, он никому не был нужен. Теперь оно появилось — и дело пошло своим ходом. На Рэгла Гамма работает статическая сила. Мощное давление инертных масс направлено сейчас в его сторону. Он «попал в струю», как сказал бы Билл Блэк.

Ловери сидел скрестив ноги, курил и хмурился.

— Вы еще не смотрели сегодняшнюю загадку?

— Нет,— ответил Рэгл.— Только ключи. Они что-нибудь означают?

— Небуквально.

— Это понятно. Я спрашиваю, означают ли они что-нибудь вообще? По виду или по форме? Или все для того, чтобы убелить нас, что кто-то наверху знает ответ?

— К чему это вы? — несколько раздраженно спросил Ловери.

— У меня есть теория,— сказал Рэгл.— Не очень серьезная, но весьма забавная. Правильного ответа, возможно, не существует.

Ловери удивленно поднял брови:

— На каком же тогда основании один ответ объявляют верным, а остальные — ошибочными?

— Может быть, вы просматриваете варианты и выбираете гот, который вам нравится. Эстетически.

— Судите о нас со своих позиций?

— Со своих позиций?

— Ну да,— подтвердил Ловери,— Вы работаете с эстетической, а не с рациональной точки зрения. Вот вы придумали сканеры. Просматриваете ответ во времени и в пространстве. Пытаетесь заполнить пробел. Завершить образуемый рисунок. Предугадать следующую линию. Это не рациональный, не интеллектуальный процесс. Так работают, ну... гончары. Нет, я ничего не имею против. Как вам это удается — ваше дело. Во всяком случае, ничьими подсказками вы не пользуетесь. Сомневаюсь, чтобы вы вообще хоть раз разобрались в смысле этих ключей. Иначе бы не задавали таких вопросов.

«Нет,— подумал Рэгл,— Вашими намеками я никогда не пользовался».

Собственно говоря, ему и в голову не приходило, что кто-либо всерьез пытается извлечь из ключей конкретную информацию. Вроде того, чтобы соединить первые буквы каждого третьего слова, прибавить десять и получить номер нужного квадрата. При этой мысли он засмеялся.

— Вы смеетесь? — спросил Ловери очень серьезно.— Зря, на кон поставлены большие деньги.

— Я просто подумал о Билле Блэке.

— Кто это?

— Сосед. Просит научить его угадывать.

— Если вы используете эстетический подход...

— ...то это невозможно,— закончил Рэгл.— Биллу не повезло. Поэтому я и смеюсь. Он будет разочарован, а ему так хочется перехватить парочку долларов.

С ноткой негодования Ловери произнес:

— Вас не волнует, что ваш талант нельзя передать? Что вы работаете не осознанным рациональным методом, а скорее...— Он пытался найти нужное слово.— Бог его знает. Во всяком случае, от удачи ваши результаты не зависят.

— Рад, что есть люди, которые это понимают.

— Да разве можно поверить в то, что вы день за днем просто угадываете? Смешно. Шансы ничтожны. Все равно что найти бобы на Бетельгейзе.

— Бетельгейзе?

— Это далекая звезда. Я образно говорю. В любом случае мы понимаем, что об отгадывании речь идти не может. Разве что на последней стадии, когда остается выбрать между двумя или тремя квадратами.

— Тогда я бросаю монету,— согласился Рэгл.

— Но когда...— задумчиво проговорил Ловери, потирая подбородок и покачивая сигарой,— когда встает вопрос о двух или трех квадратиках из тысячи, это уже не играет роли. На этой стадии угадать может любой из нас.

Рэгл не возражал.

В гараже своего дома Джуни Блэк присела перед стиральной машиной, запихивая в нее белье. Цементный пол под босыми ногами был холодным. Она поежилась, встала и засыпала в машину стиральный порошок. Потом прикрыла стеклянную дверцу и нажала кнопку. Белье за стеклом завертелось. Джуни взглянула на часы и вышла из гаража.

— Ой! — вздрогнула она, чуть не столкнувшись с Рэглом.

— А я подумал — дай-ка загляну,— сказал он.— Сестра занялась глажкой, весь дом провонял жженым крахмалом. Знаешь, как будто в старый нефтяной бак накидали утиных перьев и битых пластинок, перемешали и подожгли.

Джуни заметила, что краем глаза он следит за ее реакцией. Густые, соломенного цвета брови сошлись на переносице, а огромные плечи сгорбились, когда он стиснул руки. При свете дня казалось, что Рэгл густо загорел. Джуни вдруг стало интересно, как у него это получается: она сколько ни загорала, никогда так не выглядела.

— Что это на тебе? — спросил Рэгл.

— Джинсы.

— Штаны,— уточнил он.— Было время, я мучился над вопросом, почему мне так нравятся женщины в штанах, но потом сказал себе: а почему бы, черт побери, и нет?

— Спасибо,— улыбнулась Джуни.— Это комплимент?

— Ты вообще неплохо смотришься,— продолжал Рэгл.— Особенно босая. Знаешь, как в фильмах, где героиня шлепает по песчаным дюнам, воздев руки к небу.

— Ладно, как сегодняшний конкурс?

Он пожал плечами. Было видно, что об этом говорить ему не хочется.

— Вот, решил прогуляться немного.

Рэгл снова искоса взглянул на нее. Конечно, это был просто знак внимания, но Джуни всегда в такие минуты казалось, что у нее расстегнулась пуговица; так и подмывало украдкой осмотреть свой наряд. За исключением босых ног и полоски кожи между рубашкой и джинсами, все было нормально.

— Открытая талия,— сказала она.

— Ну да, я вижу.

— Ничего? — У нее это звучало как шутка.

— Слушай,— почти резко перебил Рэгл.— Я думал, может, ты не откажешься сходить искупаться? День хороший, тепло.

— У меня столько дел по дому,— ответила Джуни. Но было видно, что предложение пришлось ей по душе.

В северной части города, где начинались дикие холмы, находился парк, а в нем игровые площадки и бассейн. В основном там проводили время дети, иногда — взрослые, временами наведывались подростковые шайки. Джуни нравилось бывать в подобных местах, она сама лишь несколько лет назад закончила школу, и переходный период давался ей нелегко. Она все еще относила себя к удалым компаниям, шокирующим благопристойную публику гремящими радиолами: девочки в свитерах и носочках, мальчики в джинсах и тоже в кашемировых свитерах...

— Возьми купальник,— сказал Рэгл.

— Ладно,— кивнула Джуни,— на часок можно, но потом мне надо вернуться... А Марго не видела, что ты зашел сюда? — Она уже поняла, что потрепаться Марго любит.

— Нет.— Рэгл покачал головой.— Она занята своей глажкой. И ничего вокруг не замечает.

Джуни выключила стиральную машину, взяла пляжные вещи, и вскоре они с Рэглом уже ехали по городу в сторону парка.

Рядом с Рэглом было спокойно. Джуни всегда привлекали большие и крепкие мужчины, особенно те, что постарше. Рэгл идеально соответствовал ее запросам. Не говоря уж о его жизненном опыте: участие в боевых действиях на Тихом океане, общенациональная известность благодаря газетному конкурсу! Ей нравилось его резкое, суровое, иссеченное глубокими морщинами лицо настоящего мужчины, без признаков второго подбородка или одутловатости. Волосы Рэгл никогда не расчесывал, они лежали выгоревшей светлой копной. Причесывающиеся мужчины казались Джуни изнеженными маменькиными сынками. Билл, например, каждое утро полчаса укладывал волосы. Сейчас, слава богу, он подстригся и стал меньше времени тратить на туалет. Ей было противно прикасаться к стриженым волосам — все равно что трогать зубную щетку. К тому же Билл просто создан был для своего узкого пиджака, казалось, у него напрочь отсутствовали плечи. Единственный вид спорта, которым когда-либо занимался Билл, был теннис, от чего Джуни просто тошнило. Мужчина в шортиках, носочках и теннисных тапочках! Студенту колледжа это еще простительно. Билл действительно учился в колледже, когда они познакомились.

— Тебе не бывает одиноко? — спросила она Рэгла.

— А?

— Ты ведь не женат.— Большинство ее одноклассников были уже женаты, все, кроме самых неисправимых.— Я понимаю, здорово жить с сестрой и зятем, но разве тебе не хочется иметь собственный дом и жену?

Джуни сделала ударение на слове «жена».

Подумав, Рэгл сказал:

— Рано или поздно так оно все и будет. Проблема в том, что я лодырь.

— Лодырь,— повторила она, подумав о деньгах, которые он заработал на конкурсе. Один бог знает, сколько там уже набежало.

— Я вообще не люблю постоянства,— объяснил Рэгл.— Наверное, я стал кочевником на войне. Да и раньше наша семья то и дело переезжала. Отец с матерью разошлись. Так что у меня глубоко личное неприятие стабильности... Просто боюсь оказаться ограниченным домом, семьей и детишками. Шлепанцы и трубка.

— Ну и что?

— Я ведь уже прошел через все это. Когда был женат.

— О! — заинтересованно воскликнула Джуни.— И когда же это было?

— Сто лет назад,— сказал Рэгл.— Еще до войны. Мне едва исполнилось тогда двадцать. Познакомился с девушкой, секретаршей из фирмы по перевозкам. Родители — поляки. Очень красивая, живая и сообразительная. Только вот слишком много у нее было претензий. Ей хотелось пробиться в то общество, где дают вечера в саду. Жареное мясо в собственном патио.

— Не вижу ничего плохого — Джуни пожала плечами.— Это естественно — стремиться к изящной жизни.

Она переняла это выражение из подписного журнала «Как украсить свой сад и дом».

— Ну вот, а я — лодырь,— проворчал Рэгл, давая понять, что тема исчерпана.

Начались холмы. Иногда приходилось в прямом смысле слова карабкаться. Дома были окружены просторными лужайками с террасами из цветов и поражали размерами и роскошью — дома богатых людей. Улицы совершенно не походили одна на другую. Временами попадались густые рощицы. А в конце Олим-пик-драйв начинался настоящий лес.

— Хотела бы я здесь жить,— мечтательно произнесла Джуни.

«Во всяком случае, лучше,— подумала она,— чем наши типовые домики без фундамента. И крыши здесь не сносит первым же порывом ветра».

Высоко в небе между облаков быстро двигалась серебристая точка. Спустя мгновение донесся слабый, приглушенный гул.

— Реактивный,— сказала Джуни.

Рэгл замер на тротуаре и, прикрыв рукой глаза, вглядывался в небо.

— Смотришь, не русский ли это бомбардировщик? — озорным тоном спросила она.

— Хотел бы я знать, что там вообще происходит.

— Интересно, чем занят Господь?

— Нет, Господь тут ни при чем. Я имею в виду всю эту муть, что летает туда-сюда.

— Помнишь, Вик рассказывал вчера, как искал в ванной шнур от выключателя? — спросила Джуни.

— Помню,— выдохнул Рэгл, карабкаясь по склону.

— Я над этим задумалась. Со мной такого не случалось.

— Ну и хорошо.

— Кроме одного раза. Однажды я вышла подмести перед крыльцом. И тут в доме зазвонил телефон. Было это около года назад. А я как раз ждала звонка.— Позвонить должен был одноклассник, но эту деталь Джуни решила опустить.— Ну вот, я бросила щетку и помчалась в дом. Ты же знаешь, что у нас на крыльце две ступеньки?

— Да,— ответил Рэгл, внимательно на нее взглянув.

— Я побежала. И сделала три шага. То есть я думала, что там еще одна ступенька. Нет, я, конечно, не произносила про себя: вот, мол, мне надо подняться на три ступеньки...

— Ты хочешь сказать, что машинально сделала три шага?

— Да...

— Упала?

— Нет. Вот если бы их было три, а я решила, что две, тогда бы я шлепнулась и выбила зубы. А тут — странное ощущение. Пытаешься сделать лишний шаг, а нога проваливается — хлоп!

Джуни замолчала. Каждый раз когда приходилось что-нибудь объяснять, она терялась и путалась.

— Гм,—произнес Рэгл.

— Вик имел в виду что-то подобное?

— Гм,— снова промычал Рэгл, и она оставила эту тему. Было видно, что он не намерен ее обсуждать.

Джуни легла на спину, вытянулась в теплых лучах солнца и закрыла глаза. Она захватила с собой похожее на полотенце одеяло в бело-голубую полоску, на котором сейчас и лежала. Ее черный шерстяной купальник — трусики и лифчик — напоминал Рэглу о прошлом: машины с откидными сиденьями, футбольные матчи и оркестр Глена Миллера. Смешные радиолы из фанеры и дерева, которые они таскали на пляж. Торчащие из песка бутылки из-под кока-колы, длинноволосые блондинки, упирающиеся локтями в песок, как на рекламе «Когда-то я была пугалом».

Он предавался воспоминаниям, пока Джуни не открыла глаза. Как всегда в его присутствии, она была без очков.

— Привет!

— Ты очень привлекательная.

— Спасибо,— улыбнулась Джуни и снова закрыла глаза.

Привлекательная, думал он, хотя и не созревшая. Не то чтобы тупая или умственно отсталая — просто застрявшая на старшем школьном возрасте.

По траве пронеслась визжащая стайка мокрых насквозь ребятишек. В бассейне плескалась молодежь, причем отличить парней от девушек можно было только по купальникам.

Неподалеку на обочине мороженщик развернул свою белую эмалевую тележку; позвякивали колокольчики, созывая детей.

Опять колокольчики, подумал Рэгл. Неужели ключ указывал на то, что я заберусь сюда с Джуни Блэк? С Джунией, как она любит себя называть, следуя испорченному вкусу.

Неужели я могу увлечься маленькой шлюшкой, вчерашней школьницей, выскочившей замуж за скромного трудягу и до сих пор предпочитающей банановый сок и всякую дрянь хорошему вину, доброму виски и даже крепкому темному пиву?

Великие умы, думал Рэгл, теряются при встрече с таким типом сознания. Единство и борьба противоположностей. Инь и ян. Старый доктор Фауст встречает подметающую дорожку крестьянку — и где все его книги, знания, философия?

В начале было Слово.

Или дело, если ты — Фауст.

Склонившись над спящей девушкой, Рэгл прошептал:

— Im Anfang war die Tat...

— Иди к черту,— пробормотала она.

— Ты хоть знаешь, что я сказал?

— Нет.

— И тебе не интересно?

Джуни с усилием открыла глаза и сказала:

— Слушай, все мои языковые познания — это два года испанского в школе. Так что не пудри мне мозги.— Нахмурившись, она повернулась на бок и отодвинулась.

— Это были стихи. Я хотел любить тебя.

Она откатилась назад и уставилась на него.

— Ты хочешь, чтобы я любил тебя? — спросил Рэгл.

— Надо подумать,— прошептала Джуни.— Нет, это у нас не пройдет. Билл или Марго накроют. Хлопот не оберешься, сколько будет неприятностей, тебя, чего доброго, еще попрут с конкурса.

— Все любят любовников.— С этими словами он склонился над ней, взял за горло и поцеловал в губы. Рот у нее оказался сухой и маленький. Девушка попыталась вырваться, и ему пришлось схватить ее за шею двумя руками.

— На помощь,— слабо выдохнула она.

— Я люблю тебя,—сказал Рэгл.

Джуни дико на него посмотрела, зрачки стали горячими и черными, словно она подумала... Бог знает, что она подумала. Может, и ничего. Получилось, как будто он поймал маленького дикого тонкорукого зверька. Зверек был весьма подвижен, сопротивлялся и трепыхался под ним, его коготки впились ему в руку; но он не умел рассуждать, строить планы или смотреть в будущее. Если его отпустить — отскочит на несколько ярдов, оближет шкурку и все забудет. Страх пройдет, зверек успокоится и даже не вспомнит о случившемся.

«Могу поклясться, она каждый раз удивляется, когда в начале месяца приходит за Платой почтальон,— подумал Рэгл,— Какие газеты? Какой почтальон? Почему два пятьдесят?»

— Хочешь, чтобы нас вышвырнули из парка? — прошипела Джуни ему в ухо. Ее лицо было прямо под ним — недовольное, сморщенное, сердитое.

Проходящая мимо пара заулыбалась.

Сознание девственницы, подумал Рэгл. Есть в ней что-то трогательное... наверное, способность забывать, позволяющая каждый раз обретать невинность. Как бы далеко ни заходили ее отношения с мужчинами, она остается прежней. Такой же, как и была. В свитере и туфлях-лодочках. Даже когда ей исполнится тридцать, тридцать пять, сорок. Она станет больше пользоваться косметикой, сделает другую прическу, может быть, сядет на диету. Но в остальном будет неизменной.

— Ты же не пьешь.— От жары и глупой ситуации ему страшно захотелось пива.— Сходим в бар?

— Нет,—отмахнулась она.—Я хочу загорать.

Он помог ей подняться. Она сразу же села, наклонилась, чтобы поправить тесемки и отряхнуть траву с колен.

— Что скажет Марго? — начала Джуни.— Она и так шпионит за нами, вынюхивает, что бы еще откопать.

— Марго, скорее всего, сочиняет свою петицию. Они хотят заставить городские власти расчистить руины.

— Достойное дело. По крайней мере, лучше, чем интересоваться чужой жизнью.

Джуни вытащила из сумки лосьон для загара и принялась втирать его в плечи, демонстративно не обращая на Рэгла внимания.

Он знал, что когда-нибудь своего добьется. Нужно только создать подходящую обстановку и настроение, а игра стоит свеч. Ради этого и поднапрячься не грех.

Ну и дурак же этот Блэк, сказал он себе.

Сразу за парком раскинулось неровное поле в бело-зеленых пятнах, глядя на которые Рэгл вспомнил Марго. Развалины. Отсюда их хорошо видно. Бетонные фундаменты бывшего города. Бульдозер так и не сровнял их с землей. Сами жилые дома и прочие сооружения рассыпались много лет назад, оставив после себя потрескавшиеся, изломанные, пожелтевшие каменные блоки. Отсюда они неплохо смотрелись.

Видны были снующие в развалинах ребятишки. Любимое место для игр. Сэмми тоже частенько там пропадает. Подвалы стали пещерами. Склепами. Наверное, Марго права: рано или поздно кто-нибудь там задохнется или схватит столбняк, оцарапавшись ржавой проволокой.

«А мы сидим здесь,— думал Рэгл.— Загораем на солнышке. В то время как Марго пытается положить муниципалитет на лопатки, принести пользу обществу».

— Что ж, нам пора,— обратился он к Джуни.— Мне еще надо оформить ответ.

«Это моя работа,— иронически подумал он.— А Вик сейчас надсаживается в своем супермаркете, а Билл — в водоканале».

От таких мыслей еще больше захотелось пива. Когда под рукой банка пива, его ничто не может вывести из себя. И щемящее беспокойство ощущается не так остро.

— Слушай,— сказал Рэгл, поднимаясь,— я пройдусь вверх по холму и взгляну, нет ли у них пива. Все может быть.

— Только оденься.

— Ты что-нибудь будешь? Безалкогольное пиво? Кока-колу?

— Нет, спасибо,— ответила Джуни подчеркнуто вежливо.

Пробираясь к киоску по заросшему травой склону, он думал

о том, что рано или поздно ему придется столкнуться с Биллом Блэком. В схватке.

Трудно представить, как поведет себя Билл, когда узнает. Может, он из тех, кто без разговоров хватает охотничье ружье двадцать второго калибра и палит по ступившему на священные

Елисейские Поля, где, кроме него, смеет прогуливаться лишь сам Господь Бог.

Рэгл вышел на цементированную дорожку, вдоль которой стояли деревянные скамейки. На них отдыхали люди, в основном пожилые,— любовались склоном горы и бассейном внизу. Одна толстенькая старушка ему улыбнулась.

«Она что, знает?» — спросил он себя.

То, что она видела там, внизу,— не счастливое весеннее заигрывание, а грех. Почти измена.

— Добрый день,— радушно сказал Рэгл.

Старушка так же радушно закивала в ответ.

Порывшись в карманах, он нашел немного мелочи. У киоска с прохладительными напитками выстроились в очередь ребятишки. Они стояли за пончиками. Кроме того, продавали пироги, эскимо и апельсиновый сок.

Вокруг было спокойно и тихо.

Неожиданно Рэгл испытал острый приступ отчаяния. Как все-таки бездарно он провел жизнь. Полюбуйтесь, в сорок шесть лет человек целыми днями сидит дома и разгадывает дурацкие конкурсные задания из газеты. Ни приличной уважаемой работы. Ни детей. Ни жены. Ни собственного дома. Валяет дурака с соседской женой.

Бессмысленная жизнь. Вик прав.

«Собственно, я могу и бросить этот конкурс,— подумал Рэгл — Податься куда-нибудь. Попотеть в нефтеносных краях в пробковом шлеме. Или складывать цифры за конторкой в какой-нибудь страховой компании. Или заняться недвижимостью. Все, что угодно, будет солиднее. Ответственнее. А так я все больше застреваю в затянувшемся детстве. Хобби... Все равно что клеить модели самолетиков».

Стоящий впереди ребенок получил свою конфетку и ускакал. Рэгл выложил пятьдесят центов.

— Пиво у вас есть?

Фраза прозвучала неожиданно смешно. Голос Рэгла был тонким и далеким. Продавец в белом фартуке и колпаке замер и уставился на него. Ничего не происходило. И звуки пропали. Дети, машины, ветер — все затихло.

Пятидесятицентовая монета провалилась сквозь дерево, упала и исчезла.

Умираю, подумал Рэгл. Или еще хуже.

Ужас охватил его. Он попытался что-нибудь сказать, но губы не двигались.

«Только не это! — подумал Рэгл,— Только не это опять! Со мной снова происходит то же самое».

Киоск с прохладительными напитками распался на куски. На молекулы. Он видел эти молекулы — бесцветные, вообще никакие; раньше они образовывали киоск. Потом сквозь киоск проступил возвышающийся позади него холм, деревья и небо. Рэгл увидел, как киоск с напитками просто исчез вместе с продавцом, кассовым аппаратом, огромной колбой апельсинового сока, кружочками под кока-колу и безалкогольное пиво, шеренгой заиндевевших бутылок, джемом для бутербродов, грилем для сосисок, банками с горчицей, полками со стаканчиками и целым рядом круглых металлических крышек, под которыми помещались различные сорта мороженого.

На месте всего этого лежал листочек бумаги. Рэгл протянул руку и взял его. Крупными буквами было напечатано:

КИОСК С ПРОХЛАДИТЕЛЬНЫМИ НАПИТКАМИ

Повернувшись, Рэгл неуверенно пошел назад мимо играющих детей, мимо скамеек со старухами. По дороге сунул руку в карман пиджака и нащупал металлическую коробочку. Потом остановился, открыл ее и взглянул на лежавшие там листки. Добавил к ним еще один.

Итого шесть. Шесть раз.

Ноги подкашивались, на лице выступил ледяной пот. Он стекал за воротник, за зеленый шерстяной галстук.

Рэгл побрел вниз по склону, к Джуни.

Глава 4

После захода солнца Сэмми Нильсон еще целый час носился по развалинам. Вместе с Батчем Кляйном и Лео Тарски они натаскали такую кучу черепицы, что она тянула на серьезную оборонительную позицию. Ее можно было удерживать практически бесконечно. Теперь оставалось только набрать комьев грязи, желательно с длинными пучками травы, чтобы вести обстрел.

Подул вечерний ветер. Дрожа от холода, Сэмми присел за бруствер. Окоп, конечно, следовало углубить. Увидев торчащую из земли доску, он изо всех сил навалился на нее. Доска вывернула из земли несколько кирпичей, кучу золы, корни, траву и грязь. Внизу оказался проем между двумя бетонными плитами, служившими ранее либо фундаментом, либо частью водопровода.

Страшно подумать, что тут может храниться!.. Упав на живот, Сэмми принялся горстями выгребать штукатурку и куски бетона с торчащей проволокой. Руки саднило, но он продолжал лихорадочно работать.

Напрягая зрение, Сэмми разглядел торчащий из расщелины желтый том. Телефонная книга. А за ней — вымоченные дождем журналы.

Он принялся за дело с удвоенной энергией.

Перед обедом в гостиной Рэгл попросил Вика уделить ему несколько минут. Увидев мрачное лицо зятя, Вик спросил:

— Хочешь, чтобы я закрыл дверь?

- Не надо,— сказал Рэгл.

— Это касается конкурса?

— Я решил добровольно из него выйти. Для меня это слишком. Напряжение и... Слушай! — Он наклонился к Вику, глаза налились кровью.— Вик, у меня нервный срыв. Марго ничего не говори.— Его голос задрожал. — Я хочу с тобой посоветоваться.

Вик растерянно молчал.

— Это из-за конкурса,— произнес он наконец.

— Может быть.— Рэгл сделал неопределенный жест.

— И давно?

— Уже несколько недель. Два месяца. Не помню.

Он замолчал, уставившись в пол.

— А ты говорил с людьми из газеты?

— Нет.

— Они же поднимут шум.

— Меня это не волнует! Я не могу продолжать. Мне нужно куда-нибудь уехать. Может быть, за границу.

— Дела! — выдохнул Вик.

— Я вымотался вконец. Отдохну полгодика, авось поможет. Могу заняться физическим трудом. Пойду на конвейер. Или поработаю где-нибудь на воздухе. Я хочу поговорить с тобой о финансовой стороне дела. За прошедший год я вносил в среднем около двухсот пятидесяти долларов в месяц на расходы.

— Да,— кивнул Вик.— Я знаю.

— Сможете вы с Марго обойтись без этой суммы? Платить за дом, за машину, за все остальное?

— Конечно,— ответил Вик,— Думаю, сможем.

— Я тебе выпишу чек на шестьсот долларов. На всякий случай. Если возникнет необходимость — используй его. Но лучше сделай вклад. Чеки действуют месяц или около того, а так будешь получать свои четыре процента.

— Ты еще не говорил Марго?

— Пока нет.

В дверях появилась Марго:

— Обед почти готов. Чего это вы сидите тут такие мрачные?

— Дела,— бросил Вик.

— Можно послушать?

— Нет,— сказали они одновременно.

Не говоря ни слова, она вышла.

— Продолжим,— сказал Рэгл,— если ты не против. Я, может быть, лягу в военный госпиталь. Я все-таки ветеран и имею право на медицинское обслуживание. Правда, сомневаюсь, что это по их части. Кроме того, думаю, не использовать ли закон о военнослужащих? Поступить в университет?

— На какой факультет?

— Ну, скажем, на философский.

Вику показалось это странным.

— Зачем? — спросил он.

— Потому что философия — убежище и утешение.

— Не знаю. Может, когда-то и была. Д ля меня философия — нечто имеющее отношение к теории сверхчувствительной реальности и смыслу жизни.

— Ну и что тут плохого? — упрямо спросил Рэгл.

— Да ничего, если ты уверен, что это поможет.

— Я кое-что прочел в свое время,— сказал Рэгл.— Епископ Беркли. Идеалисты. Ну например,— он махнул рукой в сторону стоящего в углу пианино,— откуда мы знаем, что это пианино существует?

— Мы этого не знаем,— ответил Вик.

— Может быть, его и нет.

— Ты прости, — смущенно проговорил Вик, — но для меня это все игра слов.

Услышав это, Рэгл побелел как мел, челюсть его отвисла. Уставившись на Вика, он стал медленно подниматься из кресла.

— С тобой все в порядке? — не выдержал Вик.

— Я должен подумать,— с трудом выговорил Рэгл. Он наконец встал.— Ты меня извини. Мы как-нибудь потом поговорим еще. А сейчас обед или что там...

Рэгл вышел из комнаты.

«Бедняга,— подумал Вик.— Похоже, конкурс его доконал. Еще бы, сидеть целый день в одиночестве... бесцельно».

— Помочь тебе накрыть на стол? — спросил он жену.

— Все готово,— откликнулась Марго.

Рэгл прошел через столовую и скрылся в ванной.

— Что с ним? — поинтересовалась Марго.— Рэгл сегодня не в себе. Какой-то несчастный. Его не исключили из конкурса? Он бы, конечно, мне сказал, но...

— Потом объясню.

Вик обнял и поцеловал жену. Она нежно к нему прижалась.

«Если бы у Рэгла была семья, ему было бы легче,— подумал Вик.— Семья. В этом мире нет ничего более важного. И никто не сможет этого отнять».

За обеденным столом Рэгл сидел глубоко погруженный в свои мысли. Расположившийся напротив него Сэмми болтал о своем клубе и его мощной военной технике. Рэгл не слушал.

Слова, думал он.

Центральная проблема философии. Отношение между словом и вещью... Что есть слово? Условный знак. Но мы живем словами. Наша реальность — это слова, а не вещи. Не может быть вещи самой по себе. Это уловка сознания. Слово более реально, чем вещь, которую оно обозначает.

Слово не представляет реальность; слово и есть реальность. Во всяком случае, для нас. Может быть, Бог имеет дело с предметами, мы — нет.

В его пиджаке, висящем сейчас в шкафу, лежала металлическая коробка, а в ней — шесть полосок бумаги.

КИОСК С ПРОХЛАДИТЕЛЬНЫМИ НАПИТКАМИ

ДВЕРЬ

ЗДАНИЕ ФАБРИКИ

ШОССЕ

ПИТЬЕВОЙ ФОНТАНЧИК

БУКЕТ ЦВЕТОВ

— Сколько можно тебе повторять: не играй там! — Громкий и резкий голос Марго сбил Рэгла с мысли.— Еще раз говорю, Сэмми, не смей! Я не шучу!

— Как продвигаются дела с петицией? — спросил Вик.

— Виделась с каким-то мелким чиновником. Он говорит, что сейчас у города нет средств. Просто зло берет, ведь в прошлый раз они утверждали, что уже заключили контракты и работы начнутся со дня на день. Их ничего не заставишь сделать! Ты просто беспомощен, любой человек против них беспомощен.

— Может, Билл Блэк сумеет затопить эти развалины?

— Ну да,— откликнулась она.— Значит, лучше, если дети там утонут, вместо того чтобы свернуть себе шею?

После обеда, когда Марго мыла посуду на кухне, а Сэмми валялся перед телевизором, Рэгл и Вик продолжили разговор.

— Попроси у организаторов конкурса отпуск,— предложил Вик.

— Сомневаюсь, что они согласятся.— Рэгл достаточно хорошо знал правила.

— А ты попытайся.

— Может быть,— кивнул Рэгл, царапая пятно на столе.

— Надеюсь, ты не из-за меня расстроился?

— Нет,— покачал головой Рэгл.— Если кто и виноват, так это конкурс. И Джуни Блэк.

— Теперь слушай,— сказал Вик,— Ты можешь найти кого-нибудь получше, чем Джуни Блэк. Речь идет даже не о личности, а о социальном статусе.

— Мне трудно думать о социальном статусе Билла и Джуни. И вообще, мне сейчас не до статусов.

— Объясни, что произошло.

— Ничего.

— Нет, объясни.

— Галлюцинация.— Рэгл пожал плечами.— Всего-навсего. Повторная.

— Можешь ее описать?

— Не хочу.

— Я не выведываю. Просто это тревожно. По-моему, тут что-то не так.

— Не так,— согласился Рэгл.

— Я не говорю о тебе, обо мне или еще о ком-либо. Тут дело серьезнее.

— Время,— сказал Рэгл.— Похоже, оно свихнулось.

— Думаю, нам стоит сравнить ощущения.

— Я не стану рассказывать, что произошло со мной. Сейчас ты скорбно покиваешь головой, а завтра или через день будешь трепаться с покупателями, жевать резинку и ляпнешь что-нибудь такое... Поползут невероятные слухи. Ас меня сплетен достаточно. Не забывай, я все-таки национальный герой.

— Себя ты всегда защитишь,— возразил Вик.— А так мы могли бы до чего-нибудь докопаться.

Рэгл промолчал.

— Нельзя вот так взять и замкнуться! — не выдержал Вик.— Я отвечаю за жену и сына. Ты что, уже не контролируешь себя? Ты сознаешь, что можешь натворить?

— Ну, на людей я бросаться не стану,— усмехнулся Рэгл.— Во всяком случае, у меня нет причин думать иначе.

— Мы все живем в одном доме,— настаивал Вик.— Представь, что я бы тебе сказал...

— Если почувствую, что становлюсь опасен,— перебил его Рэгл,— тут же уеду. В любом случае уеду, может быть, даже через пару дней. Так что потерпи, и все будет нормально.

— Марго тебя не отпустит.

При этих словах Рэгл рассмеялся:

— Ей придется это сделать.

— А по-моему, главная причина — в твоей неудавшейся любви.

На этот раз Рэгл не ответил. Поднявшись из-за стола, он прошел в гостиную, где Сэмми, улегшись перед телевизором, смотрел «Пушечный дым». Рэгл упал на диван и тоже уставился на экран.

С ним говорить нельзя, понял он.

Как плохо. Как чертовски плохо.

— Как тебе вестерн? — спросил он, когда фильм перебили рекламой.

— Классный,— бросил Сэмми. Из кармана его рубашки торчала скомканная бумага. Было видно, что она не раз побывала под дождем.

— Что это у тебя в кармане?

— А! — оживился Сэмми.— Это я строил укрепления в развалинах. Выкорчевал доску — а там целая стопка старых журналов, телефонная книга и еще много всякого.

Протянув руку, Рэгл вытащил бумагу из кармана мальчика — несколько волокнистых листков. И на каждом из них крупными буквами напечатано по слову:

ЗАПРАВКА

КОРОВА

МОСТ

— Ты притащил это из развалин? — спросил Рэгл. Мысли его перепутались.— Ты что, выкопал это?

— Ага,— кивнул Сэмми.

— Можно, я возьму?

— Нет.

Рэгл почувствовал ярость.

— Ладно,— Из последних сил он старался говорить убедительно.— Давай я тебе что-нибудь дам взамен. Или куплю.

— А зачем они тебе? — Сэмми оторвался от телевизора.— Они что, ценные?

— Я собираю такие,— честно ответил Рэгл. Он вышел в коридор, вытащил из пиджака коробочку и принес ее в гостиную.

Сев рядом с мальчиком, он показал свои шесть листков.

— Десять центов каждый,— сказал Сэмми.

Всего у него было пять листков, но два оказались окончательно испорчены непогодой, и слова совсем расплылись. Тем не менее Рэгл отдал пятьдесят центов, забрал все и ушел к себе думать.

Может быть, это розыгрыш, размышлял он. Я стал жертвой мистификации. Потому что я — «Знаменитый победитель первоклассного конкурса». Добился-таки славы.

Но это было бы глупо. Совсем глупо.

В полном недоумении Рэгл старательно разгладил все пять листков и положил их в коробку. В некотором смысле он сейчас чувствовал себя еще хуже, чем раньше.

Вечером он взял фонарь, надел темный плащ и отправился в сторону развалин.

Ноги еще ныли после прогулки с Джуни. По дороге Рэгл успел не раз усомниться в правильности своей затеи. Поначалу фонарь высвечивал только груды треснувшего бетона, ямы, наполовину затопленные весенними дождями, кучи досок и щебня. Некоторое время он бродил по развалинам, пытаясь высветить что-нибудь стоящее. Наконец, споткнувшись о проволоку, упал и уткнулся в сооруженное мальчишками укрытие из булыжников. Присев, Рэгл стал освещать землю вокруг сооружения. Удача! В одной из расщелин обнаружился краешек желтой бумаги.

Рэгл сунул фонарь под мышку и принялся выкапывать находку двумя руками. Вскоре он извлек из земли растрепанный том. Сэмми оказался прав. Судя по всему, это действительно была телефонная книга, во всяком случае ее часть.

Кроме справочника, удалось выкопать остатки огромных глянцевых семейных журналов. Потом Рэгл сообразил, что светит в цистерну или канализационный люк. Слишком опасно, решил он. Лучше вернуться домой.

Какое заброшенное место! Неудивительно, что Марго пытается заставить городские власти навести здесь порядок. Они там, похоже, совсем свихнулись. Достаточно ведь одной сломанной руки, чтобы обратиться в суд.

Даже жилые дома рядом с развалинами казались темными и необитаемыми. Тротуары были почти полностью разрушены, все в ямах и трещинах.

Хорошенькое место для игр!

Придя домой, Рэгл притащил книгу и журналы на кухню.

Вик и Марго были в спальне, Сэмми уже спал. Расстелив на кухонном столе оберточную бумагу, Рэгл осторожно выложил на него все, что принес.

Журналы совсем промокли. Он устроил их на батарее — сушиться. А сам приступил к изучению телефонной книги. Справочник был странный: шрифт более жирный и крупный, поля — непривычно большие. Похоже, это телефоны жителей какого-то небольшого городка.

Пригородные коммутаторы тоже оказались ему незнакомы. Флориан. Эдвардс. Лейксайд. Уолнат. Рэгл листал страницы без всякой цели, да и что можно было здесь найти? Разве что какая-нибудь необычная строчка сама бросится ему в глаза. По справочнику, например, нельзя было определить, какого он года. Прошлого? Десятилетней давности? Когда вообще начали печатать телефонные книги?

В кухню вошел Вик:

— Что это у тебя?

— Старый телефонный справочник.

Вик заглянул Рэглу через плечо. Потом открыл холодильник:

— Хочешь пирога?

— Нет, спасибо.

— Это тоже твое? — Вик кивнул в сторону сохнущих журналов.

— Да,— ответил Рэгл.

Вик вышел в гостиную, прихватив с собой два куска ягодного пирога.

Рэгл взял справочник и направился в холл к телефону. Там он присел на стул, набрал наугад номер. Спустя мгновение в трубке послышались щелчки и голос оператора произнес:

— Какой номер вы хотите набрать?

— Бриджленд, три четыре четыре шесть пять, — прочел, Рэгл.

Последовала пауза.

— Пожалуйста, положите трубку и наберите еще раз,— бесстрастно предложила телефонистка.

Рэгл повесил трубку, немного подождал и повторил вызов.

На этот раз откликнулись немедленно.

— Какой номер вам нужен? — Голос в трубке был другой.

— Бриджленд, три четыре четыре шесть пять.

— Одну минуту, сэр.

Рэгл ждал.

— Прошу прощения, сэр. Пожалуйста, проверьте правильность номера.

— А в чем дело?

— Одну минуту, сэр,— сказала телефонистка, и в этот момент линия отключилась. На другом конце никого не было, он просто чувствовал отсутствие живой субстанции. Рэгл ждал, но ничего не менялось.

Тогда он повесил трубку и через минуту повторил попытку.

На этот раз в трубке послышались резкие звуки, напоминающие сирену, пошел зуммер неправильно набранного номера. Сколько бы Рэгл ни крутил диск, в ответ звучал сигнал неправильного набора. Наконец он закрыл справочник, поколебался и вызвал оператора.

— Сэр?

— Я пытаюсь набрать Бриджленд, три четыре четыре шесть пять.— Рэгл не мог точно сказать, та ли это телефонистка.— Можете мне помочь? А то я все время получаю неправильный набор.

— Хорошо, сэр. Секундочку.— Долгая пауза. И потом: — Простите, сэр, какой вы назвали номер?

Рэгл повторил.

— Этот номер отключен,— сказала телефонистка.

— Пожалуйста, наберите мне еще несколько номеров.

— Хорошо, сэр.

Он продиктовал ей несколько номеров со страницы. И все оказались отключены.

Конечно, старый справочник. Естественно. Так и должно быть. Старые номера отключаются. Рэгл поблагодарил телефонистку и повесил трубку.

Таким образом, ничего не удалось ни узнать, ни проверить. Могло быть и такое объяснение: номера относились к нескольким ближайшим городкам. Потом городки слились, и ввели новую систему номеров. Возможно, это произошло совсем недавно, год или два назад.

Рэгл вернулся на кухню, чувствуя себя совершенным дураком.

Журналы начали подсыхать. Он взял один из них и уселся в кресло. Края страниц обрывались, когда он пытался их переворачивать. Журнал был явно предназначен для семейного чтения, первая же статья оказалась о вреде курения и раке легких, затем шел материал о министре Даллесе и Франции. Потом статья о человеке, который поднялся по Амазонке вместе со своими детьми. Были также рассказы, вестерны, детективы и всевозможные приключения. Реклама, комиксы. Рэгл просмотрел комиксы и отложил журнал.

В следующем журнале было гораздо больше фотографий, и вообще он отдаленно напоминал «Лайф», хотя отпечатан был похуже. Обложка оторвалась, и Рэгл не мог сказать с уверенностью, что это — «Лук» или «Кен».

Первая серия фотографий запечатлела жуткую железнодорожную катастрофу в Пенсильвании.

Следующая серия...

Очаровательная актриса скандинавского типа. Рэгл пододвинул лампу, чтобы лучше видеть страницу.

Лицо девушки обрамляла тяжелая копна юл ос, дивно расчесанных и довольно длинных. Она удивительно мило улыбалась, Рэгл не мог оторваться от этой наивной и доверчивой улыбки. Таких красивых лиц ему не приходилось видеть; кроме того, у нее была полная, чувственная шея, не такая, как у большинства актрис, а взрослая, зрелая шея и великолепные плечи. Ни малейшего намека на костлявость или дряблость. Смешение рас, решил Рэгл. Германские волосы. Швейцарская или норвежская шея.

Но по-настоящему его заворожила и повергла в состояние изумленного оцепенения фигура девушки. Ну дела, сказал он себе. Как ей удалось? Такая невинная и такая развитая. А девушка, казалось, была просто счастлива демонстрировать свои прелести. Она слегка наклонилась вперед, при этом грудь ее вываливалась наружу — самая мягкая, самая упругая и самая естественная грудь в мире. И очень теплая.

Имя девушки не сказало ему ничего. Рэгл решил, что лучшей матери для своего ребенка ему не сыскать.

— Вик,— крикнул он, переходя с журналом в гостиную,— взгляни-ка!

— Что там? — поинтересовалась Марго с другого конца комнаты.

— Тебе не понравится,— откликнулся Вик, отодвигая тарелку с пирогом.

— Она наклонилась,— заметил Рэгл.

— Что там, девушка? — спросила Марго,— Дайте взглянуть, не отберу.

Она подошла и встала рядом с Рэглом. Все трое разглядывали фотографию. Цветную, во всю полосу. Конечно, дождь изрядно подпортил страницу, но в том, что женщина уникальна, сомневаться не приходилось.

— У нее такое мягкое лицо,— прошептала Марго.— Такое утонченное и возвышенное.

— И чувственное,— добавил Рэгл.

Под фотографией стояла подпись: «Мэрилин Монро в Англии, во время съемок с сэром Лоренсом Оливье».

— Вы что-нибудь о ней слышали? — спросила Марго.

Рэгл покачал головой.

— Наверное, это английская актриса,— предположил Вик.

— Да нет! — отмахнулась Марго,— Здесь же написано: «в Англии во время съемок». И имя скорее американское.

Они перешли к статье.

— О ней пишут как о знаменитости,— сказала Марго.— Толпы людей. Запруженные улицы.

— Это там,— заметил Вик.— В Англии.

— Вот, смотри, пишут о клубах ее поклонников в Америке.

— Откуда это у тебя? — спросил Вик.

— Из развалин. Из тех, которые вы так хотите расчистить.

— Наверное, журнал очень старый,— предположила Марго.— Но Лоренс Оливье еще жив. Я смотрела в прошлом году по телевизору «Ричарда Третьего».

Они переглянулись.

— Может быть, расскажешь теперь о своей галлюцинации? — спросил Вик.

— Что за галлюцинация? — вырвалось у Марго. Она переводила взгляд с одного на другого.— Так вот о чем вы шептались и не хотели, чтобы я слышала?

После паузы Рэгл произнес:

— Да, дорогая, у меня была галлюцинация,— Он попытался ободряюще улыбнуться, но лицо сестры окаменело.— Только не смотри так,— взмолился Рэгл.— У меня возникла проблема со словами...

Сестра тут же перебила его:

— Трудности с произношением? О господи, то же самое было с президентом Эйзенхауэром после удара.

— Нет,— отмахнулся Рэгл.— Совсем не то.

Вик и Марго ждали, но теперь, когда он захотел все объяснить, это оказалось почти невозможно.

— Я имею в виду,— проговорил он,— что вещи не являются тем, чем кажутся.

— Прямо как у Салливана,— заметила Марго.

— Все,— махнул рукой Рэгл.— Лучше я объяснить не умею.

— Значит, ты не думаешь, что сходишь с ума,— сказал Вик.— Ты же не считаешь, что проблема в тебе. Она снаружи. В самой природе вещей. Как моя история с выключателем на шнуре.

Рэгл долго молчал, наконец кивнул:

— Да, может быть.

По непонятным причинам ему не хотелось увязывать собственные ощущения со случаем Вика. Они отнюдь не казались ему равноценными.

«А может, это просто снобизм с моей стороны?» — подумал он.

Страшным, напряженным голосом Марго произнесла:

— Вам не кажется, что кто-то нас дурачит?

— Не понимаю,— нахмурился Рэгл.

— Кого ты имеешь в виду? — спросил Вик.

— Не знаю,— пробормотала Марго,— Но в «Дайджесте потребителя» советуют остерегаться мошенничества, ложных объявлений, недовесов и тому подобного. Мне кажется, эта статья о Мэрилин Монро — такая же «липа». Решили из заурядной статистки сделать звезду, якобы все ее знают. Теперь даже тот, кто впервые ее увидит в кино, скажет: как же, знаменитая актриса! А я, кроме пухлого вымени, ничего в ней не нахожу,.

Марго замолчала и некоторое время сердито подергивала себя за ухо. Морщины на ее лбу стали глубже.

— Хочешь сказать, что это — фотомонтаж? — рассмеялся Вик.

— Нас опять одурачили,— поддержал его Рэгл. И тут же где-то глубоко внутри услышал звон колокольчика.— Может быть, я не уеду,— добавил он.

— Ты что, собирался уезжать? — встревожилась Марго.— Никто не считает необходимым посвящать меня в свои дела!.. Так-таки собраться и уехать? Пришли хоть открытку с Аляски.

От горечи в тоне сестры Рэглу стало неловко.

— Не надо,— сказал он.— Прости меня, сестренка. Тем более я остаюсь. Так что не волнуйся.

— Ты решил бросить конкурс?

— Пока не решил,— пробурчал Рэгл.

Вик молчал. Повернувшись к нему, Рэгл спросил:

— Что, по-твоему, нам надо сейчас делать? Как будем разбираться со всем этим?

— Я пас,— бросил Вик,— Это ты умеешь докапываться — папки, цифры, графики... Начни все записывать. Ты же общепризнанный гений отгадок. Найди закономерность.

— Закономерность,— повторил Рэгл.— Да, пожалуй.— Ему как-то не пришло в голову подумать в этой связи о своем таланте.— Пожалуй.

— Сведи все воедино. Собери информацию, четко ее зафиксируй и посмотри, что будет вырисовываться.

— Невозможно,— покачал головой Рэгл.— У меня нет точки отсчета.

— Начни с несоответствий. Этот журнал со всемирно известной кинозвездой, о которой мы и слыхом не слыхивали. Несоответствие чистой воды. Надо его весь просеять, строчку за строчкой. Посмотрим, сколько еще вылезет противоречий с тем, что мы знаем.

— И телефонный справочник! — добавил Рэгл.— Желтые страницы, деловой раздел. И может быть, развалины... может, там есть что-нибудь еще.

Точка отсчета. Развалины.

Глава 5

Билл Блэк припарковал свой «форд» на привычном месте у здания ОМХ — отдела муниципального хозяйства. Оттуда он вразвалку прошел по дорожке к парадному входу и дальше, мимо секретаря в приемной — в свой кабинет. Первым делом открыл окно, потом снял шарф, пальто и повесил в шкаф. Холодный утренний воздух хлынул в комнату. Билл глубоко вздохнул, несколько раз потянулся, после чего сел во вращающееся кресло и повернул его к столу.

На столе ждали две записки. В первой оказалась какая-то чушь: советы домашней хозяйке, как жарить цыплят в арахисовом масле. Он кинул рецепт в мусорную корзину, развернул вторую записку и прочел:

«Объект пытался позвонить из дома в Бриджленд, Шерман, Девоншир, Уолнат и Кентфилд».

Не может быть, подумал Блэк. Он сунул бумажку в карман, вылез из-за стола и надел пальто. Потом закрыл окно, выбрался из кабинета, прошагал по коридору мимо секретаря, вышел на дорожку и дальше, через стоянку, направился к своей машине. Спустя мгновение Билл был уже на главной улице и ехал по направлению к центру.

Что ж, не бывает, видно, чтобы все шло как по маслу, думал он, ведя машину по утреннему городу. Интересно, что все это значит?

Незнакомец с улицы заглянул в дом и попросил разрешения позвонить? Вот, значит, как? Самому не смешно?

Сдаюсь, наконец сказал себе Билл. Это один из тех чертовых случаев, которые не поддаются анализу. И ничего не попишешь, надо просто подождать и спокойно разобраться. Кто звонил, почему и как.

Ну и каша.

Он припарковался через дорогу от редакции «Газетт», вышел из машины, опустил десять центов в счетчик и вошел в здание «Газетт» с черного хода.

— Мистер Ловери на месте? — спросил он девушку за конторкой.

— Думаю, что его нет, сэр. Если хотите, можете подождать, я попрошу, чтобы его нашли.

— Спасибо. Скажите, что здесь Билл Блэк.

Девушка набрала несколько номеров.

— Мне очень жаль, мистер Блэк, но мистер Ловери еще не вернулся. Будете ждать?

— Буду,— мрачно бросил Билл. Он сел в кресло, закурил, потом сцепил руки.

Спустя пятнадцать минут в холле раздались голоса, распахнулась дверь и на пороге появилась высокая фигура Стюарта Ловери в мешковатом твидовом костюме.

— А, мистер Блэк, рад вас видеть!

— Угадайте, что я нашел в кабинете.

Билл Блэк протянул бумажку. Ловери внимательно ее прочел.

— Вот это да! Я удивлен,— проговорил он наконец.

— Непредвиденный случай,— сказал Блэк.— Один шанс из миллиона. Скажем, кто-нибудь взял и выписал себе телефоны хороших ресторанов, сунул листок в шляпу, потом сел в один из грузовиков доставки, и при разгрузке листок из шляпы выпал. — Идея увлекла его.— Например, при разгрузке капусты. А Вик Нильсон заносил кочан в хранилище, увидел листок и решил, что он может пригодиться. Список хороших ресторанов. Принес его домой и прилепил над телефоном.

Ловери неуверенно улыбнулся.

— Интересно, догадался кто-нибудь записать номера, по которым он звонил? — спросил Билл Блэк.

— Сдается мне, кому-то из нас придется идти в дом,— задумчиво промолвил Ловери.— Я до конца недели вообще-то не планировал. А ты можешь пойти сегодня.

— Допускаешь, что нас кто-то предал?

— Очень может быть,— Ловери кивнул.

— Вот и я так думаю.

— Давай прикинем, что тут можно сделать.

— Я зайду к ним сегодня,— сказал Блэк.— После обеда. Что-нибудь покажу Рэглу и Вику. И попутно попробую разведать...— Билл Блэк собрался уходить, затем передумал: — Как он справился с вечерним заданием?

— Вроде нормально.

— Рэгл снова не в себе. Все признаки. У заднего крыльца целый мешок пустых пивных банок. Как он может поглощать столько пива и еще работать? Три года я за ним наблюдаю и в толк не возьму.

— В этом-то и весь секрет,— невозмутимо произнес Ловери,— Дело вообще не в Рэгле, а в пиве.

Кивнув на прощание, Блэк вышел из помещения «Газетт».

Одна мысль не давала ему покоя. Все можно уладить. Внести соответствующие поправки. Все... кроме одного. Если Рэгл придет в норму.

Вечером после работы Блэк выехал из муниципалитета и остановился возле аптеки. Он выбрался из машины и зашел внутрь. Внимание привлекли стоящие пучком шариковые ручки. Выдернув несколько штук, он направился к выходу.

— Эй, мистер! — окликнул его продавец.

— Простите,— сказал Блэк,— просто забыл.

Эго было правдой, ибо на мгновение у него вылетело из головы, что надо еще совершить кое-какие формальности. Он вытащил из кошелька деньги, получил сдачу и поспешил к машине.

Билл решил прийти к Нильсонам с этими ручками, якобы в муниципалитет по почте прислали бесплатные образцы, но служащим не разрешили ими пользоваться.

Может, вам, ребята, пригодятся эти ручки? Вик? Рэгл?

Билл несколько раз проиграл сценку сам с собой.

Лучший метод — всегда самый простой.

Остановившись у дома, он взбежал по ступенькам и распахнул дверь. Джуни, забравшись с ногами на кушетку, пришивала пуговицу к блузке. При его появлении она замерла и испуганно подняла глаза. По полному вины и лести взгляду Билл догадался, что она опять гуляла с Рэглом. При этом они держались за руки и обменивались вздохами.

— Привет.

— Привет,— откликнулась Джуни.— Как на работе?

— Все то же самое.

— Угадай, что сегодня случилось?

— А что сегодня случилось?

— Я пошла в прачечную за твоими вещами,— затороцилась Джуни,— и столкнулась с Бернис Уилкс. Ну, заговорили о школе — мы с ней учились в Кортесе,— а потом она подвезла меня на своей машине, мы перекусили и сходили в кино. Я только что вернулась. Так что на обед у нас два куска замороженного пирога.

Она испытующе на него посмотрела.

— Обожаю мясной пирог,— сказал Билл.

Джуни поднялась с дивана. В длинной юбке с оборками, сандалиях, в блузке с низким вырезом и с огромными, как медали, пуговицами она выглядела очаровательно. Волосы были искусно уложены и собраны на затылке в классический узел.

— Ты просто прелесть,— прощебетала она.— А я думала, ты придешь в ярость и расшумишься.

— Как Рэгл?

— Я не видела Рэгла сегодня.

— Ладно,— Билл согласно кивнул.— А как он выглядел, когда ты видела его в последний раз?

— Надо вспомнить, когда я видела его в последний раз.

— Ты видела его вчера,— напомнил Билл.

— Нет.— Джуни моргнула.

— Так ты мне сказала вчера вечером.

— Да? — пролепетала она.— Разве?

Эти моменты доставали его больше всего. Бог с ними, пусть они с Рэглом творят что угодно, но зачем потом придумывать нелепые истории, которые противоречат одна другой и все еще больше запутывают? А самое главное, ему действительно надо знать о состоянии Рэгла.

Идиотизм совместного проживания с женщиной, выбранной за приветливый нрав...

Джуни могла совершить глупейший промах, а могла поступить правильно. Если же ее спрашивали о происшедшем, тут же срабатывала внутренняя установка на ложь во спасение, и все безнадежно стопорилось. Нужна была женщина, способная творить непристойности, а потом их спокойно обсуждать. Однако уже ничего не изменить.

— Расскажи мне о старине Рэгле Гамме,— попросил Билл Блэк.

— Я знаю, что ты меня подозреваешь, но это лишь отражение твоей собственной извращенной психики. У невротиков так все время.

— Ты просто расскажи мне, пожалуйста,— едва сдерживаясь, произнес Билл,— как Рэгл чувствовал себя эти дни. Меня не волнует, чем вы с ним занимались.

Это подействовало.

— Так вот слушай! — Безумный голос Джуни разносился по всему дому.— Чего ты от меня добиваешься? Хочешь, чтобы я призналась, что у нас с Рэглом что-то было? Я, кстати, целый день сидела и думала — знаешь о чем?

— Не знаю.

— О том, что я, наверное, оставлю тебя, Билл. Мы с Рэглом куда-нибудь уедем.

— Вдвоем? Или возьмете Зеленого человечка?

— Намекаешь на его способ зарабатывать деньги? Хочешь сказать, он не обеспечит нас двоих?

— Ну тебя к черту,— махнул рукой Билл Блэк и пошел в соседнюю комнату.

Джуни преградила ему дорогу:

— Ты презираешь меня за то, что я не такая образованная!

По лицу ее текли слезы, оно распухло и покраснело. Теперь

Джуни не выглядела привлекательной.

Прежде чем Билл успел ответить, звякнул колокольчик на входной двери.

— Дверь,— сказал Блэк.

Джуни уставилась на него, потом повернулась и вышла из комнаты. Он слышал, как она открыла, слышал ее возбужденный, срывающийся голос, отвечающий другой женщине.

Любопытство заставило его выглянуть в прихожую.

На пороге стояла крупная, робкая на вид дама средних лет. В руках она держала кожаную папку, на рукаве была повязка.

Гостья монотонно бормотала, одновременно копаясь в бумагах.

— Гражданская оборона,— пояснила Джуни.

Видя, что она слишком расстроена, чтобы вести разговор, Билл подошел к двери и занял ее место.

— В чем дело?

Женщина еще больше оробела, прокашлялась и ответила тихим голосом:

— Простите, что беспокою вас во время обеда, но я ваша соседка, живу рядом на этой улице. По поручению комитета обхожу все дома. Гражданской обороне очень нужны добровольцы в дневное время. Может быть, кто-нибудь из вас сможет помочь нам подежурить часок-другой в течение этой недели...

— Не думаю,— перебил ее Блэк.— Моя жена не работает, но у нее много других обязанностей.

— Понятно,— кивнула женщина. Она записала что-то в своем блокнотике, потом застенчиво улыбнулась. Судя по всему, ей отказали впервые.— В любом случае благодарю вас.— Она неуверенно замешкалась в дверях, не зная, как уйти.— Меня зовут миссис Кейтелбайн. Кей Кейтелбайн. Мой дом на углу. Двух-этажный старый дом.

— Хорошо,— сказал Билл, слегка прикрывая дверь.

Вернулась Джуни, прижимая к лицу носовой платок.

— Может быть,— голос ее все еще дрожал,— вам помогут в соседнем доме. Там живет мистер Гамм, он часто свободен. Рэгл Гамм.

— Спасибо, миссис...— Женщина благодарно закивала.

— Блэк,— подсказал Билл.— Всего доброго.

Он закрыл дверь и включил свет на крыльце.

— Вот так целый день,— всхлипнула Джуни.— Коммивояжеры, торговцы щетками и прочей дребеденыо...— Она сумрачно посмотрела на мужа и сложила платок по-новому.

— Я вовсе не хотел ссориться,— примирительным тоном произнес Билл.

Толку от нее не добиться. Вот они, интриги, неизбежно порождаемые домашним затворничеством. Домохозяйки в этом смысле еще хуже политиков.

— Пойду посмотрю пирог,— сказала Джуни, направляясь на кухню.

Засунув руки в карманы, Билл побрел следом, все еще намереваясь извлечь из жены какую-нибудь информацию.

Кей Кейтелбайн прошла с тротуара на дорожку, ведущую к соседнему дому.

Дверь ей открыл высокий, полный, добродушный человек в белой рубашке и темных неглаженых брюках.

— Простите, вы — мистер Гамм?

— Нет, я Виктор Нильсон. Но Рэгл дома. Заходите.— Он придержал дверь, и женщина вошла.— Присядьте,— сказал Вик.— Я его сейчас позову.

— Большое спасибо, мистер Нильсон.

Посетительница расположилась на стуле у двери, держа на коленях папку с брошюрами. В доме было тепло и уютно. Пахло обедом. Не очень удачное время для посещений, подумала она. Самое обеденное время.

Со своего места миссис Кейтелбайн видела столовую: есть еще не садились. Приятная женщина с каштановыми волосами расставляла тарелки. Она внимательно посмотрела на гостью, и миссис Кейтелбайн кивнула в ответ.

И тогда в холл вышел Рэгл Гамм.

Благотворительность, определил он с первого взгляда.

— Да? — сказал Рэгл, внутренне цепенея.

Невзрачная испуганная женщина поднялась со стула.

— Мистер Рэгл Гамм,— начала она,— простите, что беспокою вас, но я здесь по поручению комитета гражданской обороны.

— Понятно.— Рэгл кивнул.

Потом она объяснила, что живет по этой же улице, ближе к центру. Слушая, он не переставал удивляться, почему она выбрала его, а не Вика. Может, из-за известности. Он привык к бесчисленным предложениям по почте пожертвовать свои выигрыши делу, которое его переживет.

— Да, в течение дня я дома, — признался Рэгл, когда посетительница замолчала.— Но я работаю. У меня есть занятие.

— Речь идет о часе или двух в неделю,— настаивала миссис Кейтелбайн.

Вроде бы немного.

— А что нужно делать? — спросил Рэгл.— Машины у меня нет, если вас интересуют водители.

Как-то раз к нему приходили из Красного Креста, искали доб-ровольцев-водителей.

— Нет-нет, мистер Гамм,— засуетилась миссис Кейтелбайн,— у нас устные беседы на тему бедствий.

Вот это попали в точку.

— Здорово придумано! — воскликнул Рэгл.

— Простите?

— Занятия по бедствиям. Звучит хорошо. Какие-нибудь особые бедствия?

— Гражданская оборона имеет дело с бедствиями в результате наводнений или ураганов. Конечно, всех волнуют водородные бомбы, особенно сейчас, когда Советский Союз создал новое оружие. Мы хотим обучать жителей, как надо действовать в критический момент. Оказание первой помощи, эвакуация, умение отличать зараженную пищу от незараженной. Вот, например, мистер Гамм, мы советуем каждой семье иметь в доме семидневный запас еды и питьевой воды.

Все еще сомневаясь, Рэгл сказал:

— Хорошо, миссис, оставьте мне свой телефон, я подумаю.

Миссис Кейтелбайн прямо на рекламном листке написала карандашом свое имя, адрес и телефон.

— Вас порекомендовала ваша соседка, миссис Блэк,— сообщила она.

— Вот как! — воскликнул Рэгл. До него тут же дошло, что Джуни придумала новый способ встречаться.— Значит, живущие поблизости тоже будут посещать эти занятия? Пожалуй, я согласен.

— Чудесно! — обрадовалась миссис Кейтелбайн.— Будем надеяться, что люди придут.

— Запишите меня,— попросил Рэгл,— Уверен, что час или два я всегда найду.

Миссис Кейтелбайн удалилась, рассыпаясь в благодарностях.

Дверь за ней закрылась.

Джуни-то — молодец, сказал он про себя. А сейчас — обед.

— Хочешь сказать, что ты записался? — спросила Марго, когда все сели за стол.

— Почему бы и нет? — ответил Рэгл.— Это разумно и патриотично.

— Но ты же по горло загружен своим конкурсом.

— Два часа в неделю ничего не решают,— возразил он.

— Теперь я буду чувствовать себя виноватой,— вздохнула Марго.— Мне целыми днями нечего делать, а ты работаешь. Может, я запишусь вместо тебя?

— Нет,— вздрогнул Рэгл. Вот уж что будет некстати.— Тебя они не приглашают. Пойду я.

— Как-то несправедливо получается,— заметил Вик.— Что, женщины не могут проявить свой патриотизм?

— Я тоже патриот! — вмешался Сэмми,— У нас на заднем дворе самый крупный ядерный полигон США, отрабатывается вариант удара по Москве.— Он изобразил атомный взрыв.

— Как твой детекторный приемник? — поинтересовался Рэгл.

— Классно, я его закончил.

— Поймал что-нибудь?

— Пока ничего,— ответил Сэмми,— Но вот-вот поймаю.

— Расскажешь потом нам,— предложил Вик.

— Надо только самую малость допаять,— сказал Сэмми.

Когда Марго убрала тарелки и подала десерт, Вик спросил:

— Тебе что-нибудь удалось, Рэгл?

— Остановился на шести,— ответил тот,— Как обычно.

— Я о другом.

Фактически Рэгл ничего и не делал. Работа над заданием заняла все время.

— Начал выписывать из журналов отдельные факты,— сказал он.— По разделам. Хотя, по-моему, это мало что дает.

Он выбрал двенадцать разделов: политика, экономика, кино, искусство, преступления, мода, наука и т. д.

— Я просмотрел раздел автомобильных компаний и названия фирм,— добавил Рэгл.— «Шевроле», «Плимут», «Де Сото». Все на месте, кроме одной.

— Какой же? — поднял брови Вик.

— «Такер».

— Странно.

— Может быть, представитель фирмы работает под своим личным именем,— предположил Рэгл.— Что-то вроде «Норман Г. Селкирк, представитель фирмы “Такер”». Как бы то ни было, вот тебе информация к размышлению.

— Почему Селкирк? — спросила Марго.

— Да просто так. Первое попавшееся имя.

— Просто так ничего не бывает,— возразила она.— Фрейд доказал, что всему есть психологическое объяснение. Подумай об этом имени. Что тебе напоминает слово «Селкирк»?

Рэгл задумался.

— Возможно, я натолкнулся на него, когда листал телефонный справочник.— Проклятые ассоциации, подумал он. Словно в этих ключах к заданиям. Как бы человек ни старался, контролировать ассоциации невозможно. Они все равно нами управляют.— Понял! — воскликнул он вдруг.— Так звали героя книги «Робинзон Крузо», вернее, его прототипа. Александр Селкирк.

— Не знал, что эта история основана на реальном событии.

— Именно так,— подтвердил Рэгл.— Один моряк пережил кораблекрушение на необитаемом острове.

— Интересно, почему ты его вспомнил? — сказала Марго.— Человек провел несколько лет на острове, создал вокруг себя свой собственный мир. Все необходимое, одежду...

— Потому что,— прервал ее Рэгл,— я сам два года провел на таком острове во время Второй мировой войны.

— У тебя уже есть какая-нибудь теория? — спросил Вик.

— Насчет того, что все не так? — Рэгл незаметно кивнул в сторону Сэмми.

— Все нормально,— Вик махнул рукой.— Он в курсе всех дел. Скажи-ка нам, что не так, Сэмми!

— Они пытаются нас одурачить,— ответил мальчик.

— Это он от меня услышал,— пояснила Марго.

— Кто пытается? — спросил Вик.

— Ну... враги,— ответил Сэмми, подумав.

— Какие враги? — спросил Рэгл.

Сэмми снова задумался и сказал:

— Те, которые нас окружают со всех сторон. Я не знаю, как их назвать. Но они везде. Может быть, это красные.

— А как у них это выходит? — спросил Рэгл.

Доверительно к нему наклонившись, Сэмми прошептал:

— У них одурачивающие пушки. Бьют прямой наводкой.

Все засмеялись. Сэмми покраснел и принялся смущенно ковырять пустое блюдце.

— Атомные пушки? — переспросил Вик.

— Я уже не помню, атомные или нет,— пробормотал мальчик.

— Мы здорово от него отстали,— заметил Рэгл.

После обеда Сэмми ушел в свою комнату. Марго принялась за посуду на кухне, а мужчины прошли в гостиную. И почти сразу раздался звонок в дверь.

— Наверное, вернулась твоя приятельница, миссис Кейтелбайн,— бросил Вик, направляясь к двери.

На пороге стоял Билл Блэк.

— Привет,— сказал он, входя.— У меня для вас что-то есть, ребята.— Он кинул Рэглу сверток, и тот поймал его. Шариковые ручки, и, судя по виду, неплохие.— Пара штук там для тебя,— обратился Блэк к Вику.— Прислала одна фирма с севера, но мы их взять не можем. Представителям городских властей запрещено принимать подарки. Любой подарок надо в тот же день съесть, выпить или выкурить, а хранить нельзя.

— Их вполне можно отдавать нам,— предложил Вик, разглядывая ручки. — Что ж, спасибо, Билл. Они хорошо мне послужат в магазине.

«Интересно,— подумал Рэгл,— не рассказать ли обо всем Блэку?»

Он перехватил взгляд Вика. Ему показалось, что тот одобрительно кивнул, и Рэгл спросил:

— У тебя есть свободная минута?

— Думаю, да,— удивленно ответил Блэк.

— Мы хотим тебе кое-что показать.

Вик уже собрался идти за журналами, когда Рэгл неожиданно сказал:

— Подожди.— Повернувшись к Биллу, он спросил: — Ты что-нибудь слышал о Мэрилин Монро?

Лицо Блэка как-то странно напряглось.

— А что?

— Так слышал или нет?

— Конечно слышал.

— Да он хитрит! — воскликнул Вик.— Думает, что это розыгрыш, и боится клюнуть.

— Скажи честно,— попросил Рэгл.— Это не розыгрыш.

— Ну конечно, я о ней слышал,— сказал Блэк.

— Кто это?

— Она...— Блэк посмотрел, слышат ли его Сэмми и Марго из соседней комнаты.— Это секс-бомба. Актриса из Голливуда.

«Будь я проклят!» — подумал Рэгл.

— Подождите,— Вик вышел и вернулся с иллюстрированным журналом. Держа его так, чтобы Блэк ничего не видел, он спросил: — Какая ее картина считается самой лучшей?

— Ну, это дело вкуса.— Блэк пожал плечами.

— Тогда назови любую.

— «Укрощение строптивой».

Рэгл и Вик вдвоем просмотрели всю статью, но шекспировская пьеса не упоминалась ни разу.

— Назови еще одну. Такой здесь нет.

— Зачем все это? — Блэк раздраженно взмахнул рукой.— Я редко хожу в кино.

— Судя по тому, что здесь пишут,— продолжил Рэгл,— она вышла замуж за видного драматурга. Как его зовут?

— Артур Миллер,— не задумываясь, ответил Блэк.

Ну вот, подумал Рэгл. Теперь будем выяснять.

— Почему же тогда мы ее не знаем? — спросил он Блэка.

— Только не вините в этом меня,— презрительно фыркнул Блэк.

— А давно она знаменита?

— Нет, не очень. Помните Джейн Рассел? В «Изгнаннике»?

— Нет,— сказал Вик. Рэгл тоже покачал головой.

— Как бы то ни было,— Блэк был явно смущен, хотя изо всех сил старался этого не показать,— из нее сделали звезду в течение суток.

Он замолчал и подошел ближе к журналу:

— Что это? Можно посмотреть?

— Валяй,— разрешил Рэгл.

Полистав журнал, Билл Блэк пожал плечами:

— Да ему несколько лет! Думаю, эта актриса уже исчезла из виду. Но когда я ухаживал за Джуни, еще до свадьбы, мы частенько заглядывали в кинотеатры, и я помню именно этот фильм, «Джентльмены предпочитают блондинок». Здесь про него пишут.

Вик крикнул в сторону кухни:

— Слышишь, Марго, дорогая, Билл Блэк ее знает!

Марго вошла в комнату, продолжая протирать тарелку с голубым китайским рисунком.

— Да? Ну, это все проясняет.

— Что проясняет? — спросил Блэк.

— Мы предполагаем, что над нами экспериментируют,— сказала Марго.

— Кто?

— Нам троим кажется, что происходит нечто странное.

— Где происходит? — переспросил Блэк.— Не пойму, о чем идет речь.

Никто ему не ответил.

— Что вы еще мне покажете? — поинтересовался он.

— Ничего,— ответил Рэгл.

— Они нашли телефонную книгу,— пояснила Марго,— Вместе с журналами. Часть телефонной книги.

— Где вы все это берете?

— А тебе, черт побери, какое дело? — не выдержал Рэгл.

— Мне до этого дела нет,— ответил Блэк.— Только я вижу, что вы тут совсем рехнулись.— Он раздражался все больше.— Дайте-ка взглянуть на эту книгу.

Вик взял справочник и протянул Блэку. Тот сел в кресло и принялся листать его с хмурым выражением лица.

— Ну и что? Справочник откуда-то с севера штата. Этими номерами уже не пользуются.

Билл захлопнул книгу и швырнул на стол.

— Вы меня удивляете, все трое. Особенно ты, Марго.— Он протянул руку, взял справочник и пошел к двери,— Через день-другой я вам его верну. Хочу полистать. Может, удастся найти кое-кого из Джуниных одноклассников в Кортесе. Она многих не может разыскать. В основном девчонок. Наверное, все повыходили замуж.

Было слышно, как за ним захлопнулась входная дверь.

— Он очень расстроился,— сказала Марго после паузы.

— Даже не знаю, что и подумать.— Вик пожал плечами.

Рэгл хотел было пойти за Биллом и вернуть книгу, но понял, что это сейчас совершенно бесполезно.

Взлетев на крыльцо, Билл, как сумасшедший, рванул дверь и промчался мимо жены к телефону.

— Что случилось? — вскинулась Джуни.— Ты что, подрался с ними? С Рэглом? Я хочу знать, что он сказал. Если он сказал, что между нами что-то было, он лжец.

— Перестань,— взмолился Билл.— Пожалуйста, Джуни. Ради бога. Это по работе.

Он долго смотрел на нее, пока она не повернулась и не ушла.

— Алло? — прозвучал в трубке голос Ловери.

Билл присел на корточки и прижал трубку ко рту, чтобы Джуни не слышала.

— Я был у них. Им попалась телефонная книга, действующая. Сейчас она у меня. Сам не знаю, как мне удалось ее выцарапать.

— Ты выяснил, откуда она у них?

— Нет,— признался Блэк.— Честно говоря, просто растерялся. Слушай, мне правда стало не по себе, когда я зашел, а они говорят: «Блэк, ты знаешь такую актрису — Мэрилин Монро?» А потом выволокли пару покоробленных журналов и чуть не швырнули мне в лицо. Я пережил несколько отвратительнейших минут.

Билл до сих пор дрожал, пот выступил у него на лбу и на висках. Удерживая трубку плечом, он изловчился и вытащил из кармана сигарету с зажигалкой. Зажигалка выскользнула и укатилась. Билл обреченно проследил за ней взглядом.

— Понятно,— сказал Ловери.— У них же нет Мэрилин Монро... Это портит всю игру.

— Еще как.— Блэк поморщился.

— Ты говоришь, журналы и телефонная книга были покороблены?

— Да. Очень сильно.

— Значит, они нашли их в гараже или на улице. А может, в развалинах разбомбленных военных складов. Мусор, кстати, все еще там. Вы его так и не убрали.

— А при чем здесь мы? — завелся Блэк.— В конце концов, это собственность округа, пусть они и убирают! К тому же там ничего нет. Одни бетонные блоки и система отвода радиоактивных отходов.

— Возьмите в муниципалитете грузовик, несколько человек и зацементируйте чертовы развалины. Поставьте забор.

— Мы пытались получить разрешение из округа,— выпалил Блэк.— В любом случае я не думаю, чтобы они нашли все это там. А если и так — я говорю «если»! — то лишь потому, что кто-то унавозил почву.

— Лучше сказать — обогатил.

— Да, парочкой самородков.

— Может быть.

— А значит, когда мы зацементируем развалины, те, кто это сделал, переберутся поближе к дому. С чего бы вообще Вик или Марго туда полезли? Пройти полмили через весь город...— Итут он вспомнил про петицию Марго. Кажется, все становится на свои места.— Впрочем, ты, возможно, прав,— сказал он.

А может, подумал Блэк, это Сэмми понатаскал? Неважно. Главное — книга здесь.

— Ты не думаешь, что они что-нибудь пронюхали, пока телефонный справочник был у них? — спросил Ловери,— Кроме номеров, по которым пытались позвонить?

Блэк понял, что имелось в виду.

— Люди никогда не ищут в справочниках свой номер,— ответил он.— Это просто не приходит в голову.

— Книга у тебя?

— Да.

— Прочти, что он мог найти.

Придерживая телефон, Билл Блэк принялся листать покоробленные, грязные страницы, пока не дошел до «Р».

Рэгл Гамм, глава корпорации.

Двадцать пятое отделение: Кентвуд, 6-0457

С пяти вечера до восьми утра: Уолнат, 4-3965

Морской отдел: Рузвельт, 2-1181

Первая площадка: Бриджфилд, 8-4290

Вторая площадка: Бриджфилд, 8-4291

Третья площадка: Бриджфилд, 8-4292

Канцелярия: Уолнат, 4-3882

В экстренных случаях: Шерман, 1-9000

— Интересно, что бы он сделал, если бы открыл эту страницу? — вслух подумал Блэк.

— Одному богу известно. Скорее всего, впал бы в кому. Блэк попытался вообразить разговор Рэгла Гамма с любым из абонентов двадцать пятого отделения корпорации Рэгла Гамма.

Жуткий получился бы разговорчик. Такой, что и представить себе невозможно.

Глава 6

На следующий день, придя из школы, Сэмми Нильсон отнес в сарай свой барахлящий детекторный приемник. Дверь украшала дощечка из отцовского магазина:

ФАШИСТАМ, НАЦИСТАМ, КОММУНИСТАМ,

ФАЛАНГИСТАМ, ПЕРОНИСТАМ,

ПОСЛЕДОВАТЕЛЯМ ГЛИНКИ И БАХА

ВХОД ВОСПРЕЩЕН!

И отец, и дядя посчитали, что это — лучшая вывеска, и он прикрепил ее над входом. Мальчик отпер дверь и втащил в сарай приемник. Потом запер дверь на засов и зажег керосиновую лампу. Вынул заглушки из смотровых щелей и некоторое время наблюдал, не следят ли за ним враги.

Никого не было видно. Только пустой двор. Белье на веревке. Серый дым из ящика для сжигания мусора.

Мальчик сел за стол, надел наушники и начал двигать контактную пружину по кристаллу. Затрещали разряды. Сэмми передвигал ее, пока не услышал (или ему показалось, что услышал) слабые, тонкие голоса. Тогда он остановил пружину и начал медленно менять частоту колебательного контура, перемещая контакт по настроечной катушке. Один голос вырвался из треска, мужской и едва слышный — слов не разобрать.

Наверное, не хватает антенны, подумал Сэмми. Нужно больше проволоки.

Выйдя из сарая и заперев за собой дверь, он принялся бродить по двору. Заглянул в гараж: там у дальней стенки отец оборудовал небольшую мастерскую. Сэмми тщательно обследовал полку и нашел большой круг неизолированной стальной проволоки. Она бы сгодилась для крепления картины к стене или для развешивания белья. Мальчик решил, что возражать никто не будет.

Он оттащил проволоку к сараю, взобрался на крышу и прикрепил ее к антенне своего приемника. Получилась одна огромная — во весь двор — антенна.

Наверное, будет лучше, если ее поднять повыше, решил Сэмми. Во дворе валялся длинный шест, к нему мальчик и прикрепил другой конец проволоки, после чего затащил шест на крышу. Тут оказалось, что проволока провисает и ее надо натягивать.

Тогда он вернулся в дом и поднялся на второй этаж, откуда был выход на крышу.

Снизу донесся голос матери:

— Сэмми, уж не собираешься ли ты вылезти на крышу?

— Нет! — крикнул Сэмми. Уже вылез, добавил он про себя, производя между тем сложные вычисления. Если лечь на живот и подползти к самому краю, то можно дотянуться до торчащего с крыши сарая конца шеста. Только к чему потом привязать проволоку? Разве что к телевизионной антенне...

Сказано — сделано. Сэмми удовлетворенно вздохнул и побежал вниз, в сарай. Усевшись за столом перед приемником, он взялся за контакт.

На этот раз мужской голос в наушниках звучал отчетливо. То и дело его заглушали другие — целое море голосов. Сэмми настраивал приемник, дрожа от возбуждения. Наконец остановился на самом громком голосе.

— ...они длинные и похожи на хлебные батончики. Кусая, вы рискуете сломать себе зубы. Не знаю, для чего их делают. Скорее всего — для свадеб, где всегда много незнакомых людей, а закуски, как правило, не хватает.

Человек говорил неторопливо, делая большие паузы между словами.

— ...и так везде. Даже в шоколадных. Есть такой сорт, белый, с орехами. Мне они напоминают выбеленные черепа в пустыне, черепа гремучих змей, североамериканских зайцев. Как вам такое понравится? Сломать зубы о череп гремучей змеи...— Человек захохотал так же размеренно и неторопливо, как и говорил: — Ха-ха-ха! Ну что, Леон, пожалуй, все. Да, чуть не забыл. Ты помнишь, твой брат Джим утверждал, что в жару муравьи ползают быстрее? Так вот, я проверял и не могу с ним согласиться. Спроси его, уверен ли он сам в том, что говорит. Потому что после нашего последнего разговора я не поленился и несколько часов наблюдал за муравьями — в самое пекло они ползали ничуть не быстрее обычного.

— Что-то непонятное,— пробурчал Сэмми.

Он настроился на другой голос. Этот человек говорил очень быстро:

— Си Кью, вызываю Си Кью, Дабл-ю три тысячи восемьсот сорок вызывает Си Кью, Дабл-ю три тысячи восемьсот сорок вызывает Си Кью, вызывает Си Кью, слышите меня? Дабл-ю три тысячи восемьсот сорок вызывает Си Кью, Дабл-ю три тысячи восемьсот сорок вызывает Си Кью, ответьте Дабл-ю три тысячи восемьсот сороковому...

И так без конца. Сэмми продолжил поиск. Следующий голос звучал так протяжно, что он сразу же пошел дальше.

— Нет... нет... еще... что? Нет... я так не считаю...

Отмороженный какой-то, разочарованно подумал Сэмми.

Но приемник работал!

Значит, надо искать еще.

Несколько раз Сэмми вздрагивал от резкого свиста и шипения. Потом пошли отчаянные точки-тире. Он знал, что это азбука Морзе. Можетбыть, стонущего корабля в Атлантике... экипаж пытается пробиться на шлюпках сквозь горящую на воде нефть.

Одна из частот оказалась интереснее:

— ...ровно в три тридцать шесть. Я проведу,— Долгая пауза.— Да, проведу с этого конца. А вы держите курс.— Молчание,— Держите курс.— Молчание.— Хорошо, ждите. Что? — Очень долгое молчание.— Не больше чем два и восемь. Вы поняли? Северо-восток. Хорошо. Правильно.

Сэмми посмотрел на свои часы с Микки-Маусом. Было как раз три часа тридцать шесть минут.

И тут в небе над сараем раздался оглушительный гул, от которого мальчик вздрогнул. А в наушниках зазвучал голос:

— Вы приняли? Да, я вижу, он меняет направление. Хорошо, на сегодня все. Да. Хорошо. Конец связи.

Все затихло.

— Ну дела! — выдохнул Сэмми.— Интересно, что скажут папа и дядя Рэгл, когда услышат такое?

Сбросив наушники, он выскочил из сарая и побежал к дому.

— Мам! Где дядя Рэгл? Работает в гостиной?

Марго возилась на кухне с посудой.

— Пошел отправлять ответ,— сказала она.— Сегодня он рано закончил.

— Ну надо же! — в отчаянии воскликнул Сэмми.

— А что случилось? — поинтересовалась мать.

— Я поймал по детекторному приемнику космический корабль или что-то такое. Хотел, чтобы он послушал.— Сэмми затоптался кругами, не зная, чем заняться.

— Хочешь, я послушаю? — спросила мать.

— Давай,— неуверенно сказал мальчик и пошел в сарай.

Марго последовала за ним.

— Только совсем недолго,— предупредила она.— До обеда у меня еще масса дел.

В четыре часа Рэгл отправил с почты конверт с ответами.

«На два часа раньше срока,— подумал он.— Могу, значит, если захочу».

Домой он поехал на такси, однако вышел на углу возле старого серого двухэтажного дома с покосившимся крыльцом. Здесь Марго не застукает. Дальше соседнего двора она не ходит.

Поднявшись на крыльцо, Рэгл позвонил в один из трех медных звонков. За кружевными шторами в конце длинного высокого коридора раздался мелодичный звон.

Мелькнул силуэт. Дверь открылась.

— А, это вы, мистер Гамм! — воскликнула миссис Кейтелбайн.— Я вам забыла сказать, когда начинаются занятия.

— Ничего страшного,— улыбнулся Рэгл.— Я проходил мимо и решил подняться и спросить.

— Занятия у нас два раза в неделю. Во вторник в два, в четверг в три. Легко запомнить.

Рэгл осторожно поинтересовался:

— Как прошла запись? Вы довольны?

— Не скажу, чтобы был оглушительный успех,— улыбнулась миссис Кейтелбайн.

Сегодня она не выглядела такой усталой. На ней был серо-голубой халат и домашние тапочки. Исчезла болезненность, она уже не походила на старую деву, обожающую своего кастрированного кота и поглощающую детективы. Скорее уж на активную прихожанку, из тех, что проводят благотворительные распродажи. Размер дома, количество звонков и почтовых ящиков указывали на то, что немалую часть своих доходов миссис Кейтелбайн получает от домовладения. Дом, очевидно, был разделен на отдельные квартиры.

— Вы не могли бы,— спросил Рэгл,— припомнить кого-нибудь из записавшихся? Я буду чувствовать себя увереннее, если в группе окажутся знакомые люди.

— Мне надо посмотреть списки. Может быть, зайдете?

— Конечно.

Миссис Кейтелбайн пошла по коридору и скрылась в одной из дверей в самом конце. Подождав немного, Рэгл пошел следом.

Размер комнаты поразил его. Она больше походила на огромную, продуваемую всеми сквозняками аудиторию. Камин был переделан в газовый обогреватель. В дальнем углу комнаты напротив высокого окна и непонятного назначения желтой двери располагались несколько стульев. Миссис Кейтелбайн стояла у полки с огромной книгой, какими обычно пользуются бухгалтеры.

— Не могу найти.— Она обезоруживающе улыбнулась и захлопнула свой гроссбух.— Список у меня есть, но в этом беспорядке...— Женщина обвела рукой неприбранную комнату.— Мы сейчас готовимся к первому занятию. Вот, например, стулья. Их нам не хватает. Кроме того, нужна доска. Правда, средняя школа пообещала одну...— Неожиданно миссис Кейтелбайн взяла его за руку.— Послушайте, мистер Гамм, в подвале есть тяжелая дубовая столешница, я целый день ищу, кто бы помог Вальтеру, моему сыну, поднять ее наверх. Вы не откажетесь?.. Вальтер считает, что вдвоем можно справиться за несколько минут. Я как-то пыталась ее приподнять, но не смогла.

— С удовольствием,—ответил Рэгл. Он снял пиджак и перекинул его через спинку стула.

В комнату легкой походкой вошел долговязый улыбающийся подросток в белом свитере, джинсах и черных спортивных туфлях.

— Добрый день,— сказал он смущенно.

Миссис Кейтелбайн представила их друг другу и повела по немыслимо крутой лестнице в сырой бетонный подвал, где Рэгл увидел лишенную изоляции проводку, пустые банки, затянутую паутиной ветхую мебель, матрасы и старинную раковину для посуды.

Дубовый стол уже подтащили к самой лестнице.

— Прекрасный старинный стол,— заметила миссис Кейтелбайн.— Он принадлежал моему отцу — деду Вальтера.

Ломающимся голосом Вальтер сказал:

— Он весит около ста пятидесяти фунтов. Можно взять его снизу, я сперва повернусь спиной и подниму, а потом вы подхватите, хорошо?

Юноша опустился на колени и взялся за низ стола.

За годы военной службы Рэгл привык гордиться своими физическими возможностями, но сейчас, приподняв стол до уровня пояса, он запыхтел как паровоз и едва не выронил ношу, когда Вальтер стал поворачиваться к нему лицом.

Трижды пришлось опускать стол на ступеньки: один раз, чтобы отдохнул Рэгл, и два раза потому, что дубовый монстр просто не пролезал в проемы и приходилось вертеть его то так, то этак. Наконец стол был водворен в огромную комнату со сквозняками. Тут он со стуком выскользнул из рук, и этим все кончилось.

— Я очень вам благодарна,— сказала миссис Кейтелбайн, выключив свет на лестнице.— Надеюсь, вы не ушиблись: стол оказался тяжелее, чем я думала.

Ее сын выглядел так же смущенно, как и вначале.

— Вы тот самый мистер Гамм — победитель конкурса?

— Да,— ответил Рэгл.

— Может быть,— юноша находился в явном замешательстве,— мне не следует задавать таких вопросов, но я всегда мечтал поговорить с человеком, зарабатывающим кучу денег на конкурсах... Вы рассматриваете свой заработок как удачу или как большой гонорар? Ну, скажем, один адвокат получает больше других, потому что у него котелок варит получше. Или вот старые художники, чьи картины идут сейчас за миллионы...

— Для меня это тяжелый труд,— сказал Рэгл.— Так я его и рассматриваю. Аработаю я, бывает, и по восемь, и по десять часов в сутки.

— Ну да,— кивнул юноша.— Я понимаю.

— А как все началось? — спросила миссис Кейтелбайн.

— Сам не знаю,— признался Рэгл.— Увидел газету с заданием и послал ответ. Это было почти три года назад. Так и втянулся. Я с первого раза прислал правильный ответ.

— А я нет,— сказал Вальтер.— Ни разу не угадал, а посылал раз пятнадцать.

— Мистер Гамм,— обратилась к Рэглу миссис Кейтелбайн,— прежде чем вы уйдете, я бы хотела кое-что вам дать. Для поддержки.

Она быстро вышла в соседнюю комнату.

«Сейчас принесет пирожное,— подумал Рэгл.— Или два».

Но женщина вернулась с яркой наклейкой.

— Это для вашей машины.— Она протянула наклейку Рэглу.— На заднее стекло. Самоклеящаяся. Опустите в теплую воду — и прямо лепите. Бумага слезет, эмблема останется.

— У меня нет сейчас машины,— заметил Рэгл.

— А! — разочарованно протянула она.

— Тогда ее можно приклеить сзади на пиджак,— Вальтер заржал как жеребец, но вполне дружелюбно.

— Очень жаль.— смущенно пробормотала миссис Кейтелбайн. — В любом случае спасибо вам большое. Очень хотелось вас отблагодарить, теперь прямо не знаю как. Постараюсь сделать занятие как можно более интересным, хорошо?

— Отлично! — сказал Рэгл. Он взял пиджак и направился к выходу.— Мне пора. Значит, увидимся во вторник, в два.

В углу комнаты у окна стояла модель какой-то штуки. Рэгл остановился, чтобы лучше рассмотреть.

— Мы этим будем пользоваться,— сообщила миссис Кейтелбайн.

— А что это? — поинтересовался Рэгл.

Вещица весьма походила на макет военного укрепления. Квадратное сооружение, внутри которого можно было разглядеть несущих службу солдат. Макет был выкрашен в коричневозеленый и серый цвета. Рэгл потрогал торчащий из крыши пулеметный ствол и обнаружил, что он вырезан из дерева.

— Как настоящий!

— Мы таких сделали несколько штук. На занятиях по гражданской обороне для младших групп. В прошлом году, когда мы еще жили в Кливленде. А мама их привезла сюда. Да они, наверное, никому больше и не нужны.— Вальтер снова громко засмеялся. Смех был скорее нервный, чем невежливый.

— Это копия мормонского форта,— объяснила миссис Кейтелбайн.

— Черт побери, я этим интересуюсь! — воскликнул Рэгл.— Вы знаете, я ведь принимал участие во Второй мировой на Тихоокеанском театре.

— Да, припоминаю, я читала о вас что-то подобное,— сказала миссис Кейтелбайн.— Вы ведь знаменитость. Время от времени про вас пишут в журналах. Вы, кажется, удерживаете рекорд как самый долговечный лидер всех известных телевизионных и газетных конкурсов?

— Что-то вроде этого,— подтвердил Рэгл.

— Вы видели крупные сражения на Тихом океане? — спросил Вальтер.

— Нет,— честно ответил Рэгл.— Меня и еще одного парня забросили на безымянную кучу грязи в океане, где, кроме нескольких кокосовых пальм, ржавой железной будки, передатчика и метеоприборов, ничего не было. Напарник следил за погодой, а я передавал сводки на военно-морскую базу в двухстах милях к югу от нас. Это занимало около часа. Остальное время я развлекался тем, что пытался предсказать погоду. Это не входило в мои обязанности, мы должны были передавать данные приборов, прогнозы составляли на базе. Но у меня хорошо получалось. Достаточно мне было взглянуть на небо и на приборы, чтобы почти всегда дать точный прогноз.

— Я думаю, для флота и армии очень важно знать погодные условия,— заметила миссис Кейтелбайн.

— Шторм,— сказал Рэгл,— может сорвать операцию по высадке морского десанта, разбросать конвой грузовых судов. И изменить ход войны.

— Может быть, там вы и научились угадывать,— предположил Вальтер.— Ставили на погоду.

Рэгл рассмеялся:

— Да, именно этим мы и занимались. Заключали пари, какая будет погода. Я, например, говорил, что в десять пойдет дождь, а напарник утверждал, что нет. Так и скоротали пару годков. И еще пили пиво. Когда нам завозили продовольствие, то оставили запас пива, рассчитанный, я думаю, на взвод. Единственная проблема заключалась в том, что мы не могли его охладить. Теплое пиво день за днем...

«Что-то я ударился в воспоминания»,— подумал Рэгл.

Двенадцать, нет, тринадцать лет назад... Ему тогда было тридцать три. Работал в паровой прачечной, когда однажды в почтовый ящик опустили повестку.

— Слушай, мама! — возбужденно воскликнул Вальтер.— Есть идея! А что, если мистер Гамм расскажет на занятиях о своем боевом опыте? Это создаст эффект присутствия... Он наверняка еще не забыл и курс боевой подготовки: личная безопасность при обстреле, действия в критических ситуациях...

— Вряд ли я смогу рассказать больше, чем написано в уставе,— сказал Рэгл.

— Но вы же помните всякие случаи, которые произошли с другими солдатами,— настаивал Вальтер.— Необязательно говорить о том, что случилось именно с вами.

Мальчики все одинаковы, подумал Рэгл. Этот рассуждает так же, как Сэмми. Сэмми — десять, Вальтеру, наверное, уже шестнадцать. Но они оба ему нравились. И он воспринимал их слова как комплимент.

«Вот она, слава,— усмехнулся про себя Рэгл.— Моя награда за то, что я самый великий в истории победитель газетного конкурса. Мальчикам от десяти до шестнадцати кажется, что я — личность».

Это его развлекло. И он сказал:

— Во вторник я приду в полной генеральской форме.

Глаза мальчика расширились, он оцепенел.

— Вы шутите? Четырехзвездный генерал?

— Именно так,— как можно торжественнее ответил Рэгл.

Миссис Кейтелбайн улыбнулась, и он улыбнулся ей в ответ.

В половине шестого, после закрытия магазина, Вик Нильсон собрал всех кассиров.

— Послушайте.— Вик обдумывал это целый день. Шторы на окнах были опущены, посетители разошлись. Помощники кассиров подсчитывали выручку и заряжали ленты на следующий день.— Я прошу вас о небольшой услуге. Речь идет о психологическом эксперименте. Займет это тридцать секунд. Хорошо? — Он обращался к Лиз, она была лидером коллектива; если она скажет «да», остальные тоже согласятся.

— А завтра нельзя этого сделать? — воскликнула Лиз. Девушка уже надела плащ и переобулась в туфельки на каблуках. В них она смотрелась как красотка с рекламы ананасового сока.

На это Вик ответил:

— Моя жена уже приехала и ждет меня. Если я не выйду через минуту, она за мной зайдет. Так что много времени мы не потратим.

Трое других кассиров, низкорослые мужчины, выжидающе смотрели на Лиз. Они по-прежнему оставались в белых фартуках, с карандашами за ухом.

— Ну ладно.— Девушка погрозила Вику пальцем.— Валяй. Только без хитростей. Давно пора двигать отсюда.

Вик подошел к продуктовой полке, вытряхнул фасоль из бумажного пакетика и принялся его надувать. Лиз и кассиры мрачно следили за его действиями.

— Я хочу, чтобы вы сделали вот что,— начал Вик, подняв над головой пакет.— Сейчас я хлопну и выкрикну команду. Мне надо, чтобы вы исполнили все в точности. Ни о чем не думайте, просто сделайте то, что я скомандую. Я хочу, чтобы вы отреагировали мгновенно. Понятно?

Жуя резинку, добытую из ящика с конфетами, Лиз процедила:

— Да, все понятно. Давай хлопай и кричи.

Все четверо повернулись к Вику, встав спиной к широкой стеклянной входной двери. Это была единственная дверь, через которую входили и выходили из магазина.

— Ну...— Вик поднял пакет над головой и крикнул: — Бегите! — и тут же хлопнул пакет.

От его крика все вздрогнули, но, когда с оглушительным треском разорвался мешок, кассиры бросились бежать, как зайцы.

Ни один человек не побежал к двери. Всей группой они кинулись влево, к колонне. Шесть, семь, восемь шагов... Кассиры остановились, злые и запыхавшиеся.

— Ну и что? — Лиз пришла в себя.— Для чего это было надо? Ты сказал, что вначале хлопнешь, но сперва закричал. Почему?

— Спасибо, Лиз,— сказал Вик,— Отлично получилось. Можешь идти на свидание.

Выходя из магазина, кассиры смотрели на него с сочувствием.

Помощник кассира, возившийся с выручкой и кассовым аппаратом, спросил:

— Мне тоже надо было бежать?

— Нет,— машинально ответил Вик, размышляя над экспериментом.

— А я попытался было спрятаться под кассу,— сказал помощник.

— Спасибо,— пробормотал Вик. Выйдя из магазина, он закрыл за собой дверь и направился к «фольксвагену».

В машине оказалась огромная черная немецкая овчарка. Она внимательно следила за приближающимся Виком. На переднем бампере была глубокая вмятина. И грязь по всей машине.

Вот тебе и психологический эксперимент. Машина-то не моя. Просто «фольксваген» заехал на стоянку в то самое время, когда обычно приезжала Марго. А все остальное — уже результат работы подсознания.

Вик развернулся и побрел к магазину. Когда он приблизился, стеклянная дверь распахнулась, высунулся помощник кассира и сказал:

— Виктор, вас спрашивают. Жена.

— Спасибо.— Он придержал дверь, вошел внутрь и направился к телефону.

— Дорогой,— начала Марго,— извини, что не заехала, ты все еще ждешь? Может, сегодня поедешь автобусом? Если ты устал, я, конечно, примчусь, но, думаю, на автобусе будет просто быстрее.

— Хорошо,— ответил Вик.

— Я была у Сэмми в сарае, он мне дал послушать свой приемник. Это потрясающе...

— Ну хорошо,— оборвал Вик, собираясь вешать трубку.— Пока.

— Мы слушали самые разные станции и...

Попрощавшись с помощником кассира, Вик пошел к остановке автобуса. Вскоре он уже ехал домой вместе с продавцами и служащими, старушками и школьниками.

Курить в общественных местах запрещалось, но он так разволновался, что все-таки закурил, выпуская дым в окно, чтобы не беспокоить соседку.

Эксперимент удался, подумал он. Сработал даже лучше, чем я предполагал. Казалось бы, кассиры должны разбежаться в разные стороны: один — к двери, другой — к стене, третий — от двери. Это подтвердило бы его предположение, что смоделированная ситуация оказалась д ля них случайной. И что большая часть их жизни прошла в другом месте, где-то еще, а где именно — никто из них и не помнит.

Но... у каждого должны были сработать собственные рефлексы. Индивидуальные. А кассиры все бросились в одну сторону. Бежать туда было бессмысленно, но они действовали одинаково. Они отреагировали как группа, а не как отдельные личности.

Значит, прошлый жизненный опыт был у всех одинаков.

Как могло такое произойти?

Его теория это не объясняла.

Стараясь не надымить в автобусе, Вик мысленно нащупывал новую гипотезу, но с ходу ничего не выходило.

Разве что, подумал он, существует какое-нибудь простенькое объяснение, вроде того, что все четверо посещали какое-нибудь заведение, жили вместе в общежитии, несколько лет подряд питались в одном кафе или ходили в одну школу...

В окружающей реальности есть трещины и щели, в которые она утекает, а внутрь просачивается другая.

Капелька здесь, две-три в том углу. Мокрое пятно проступило на потолке. Но где-то они смыкаются... И что все это значит?

Вик решил рассуждать логически. Во-первых, давай разберемся, как ты к этому пришел, сказал он себе. Переел ласэни, бросил игру с хорошими, кстати, картами и побежал в ванную принять таблетку.

Было ли что-нибудь до этого?

Пожалуй, нет, решил он. До этого был солнечный мир. Дети бегали, коровы мычали, собаки виляли хвостами. По воскресеньям хозяева подстригали лужайки и слушали спортивные репортажи по телевизору. Так мы могли жить вечно.

Ничего не замечая.

Правда, была еще галлюцинация Рэгла. А что, собственно говоря, за галлюцинация? Рэгл так толком и не рассказал. Каким-то образом она совпадает с моими ощущениями, размышлял Вик. Рэгл, выходит, тоже заглянул за грань реальности. Расковырял дырочку. Или она сама раскрылась перед ним, может, даже разорвалась с треском, зазияла провалом.

Мы можем свести воедино все известные факты, но это ничего не даст, кроме осознания, что здесь что-то не так. А это было нам известно с самого начала. Догадки не дают решения, они лишь показывают, как далеко простирается неправильность мира.

И все же, думал Вик, мы ошиблись, когда позволили Биллу Блэку уйти с нашей книгой.

А что делать сейчас? Продолжать эксперименты?

Не стоит. Хватит и одного. Того, что он непроизвольно поставил в ванной. Даже последний эксперимент принес больше вреда, чем пользы,— ничего не подтвердилось, зато суматохи вышло предостаточно.

Хватит морочить себе голову, решил он. С меня довольно! Что я, собственно, знаю? Наверное, Рэгл прав и нам стоит начать с серьезных философских книг, скажем с Беркли и всех остальных, как их там...

Может быть, подумал Вик, если я вот сейчас изо всех сил зажмурю глаза, так, чтобы осталась только щелочка света, если изо всех сил сосредоточусь на этом проклятом автобусе, на уставших, отупевших домохозяйках с полными сумками, на щебечущих школьницах, клерках, уткнувшихся в вечерние газеты, водителе с красной шеей... может, все они просто исчезнут. Поскрипывающее сиденье подо мной, выхлопы дыма каждый раз, когда автобус трогается с места, рывки, покачивание, реклама над окнами. Может, все это возьмет и исчезнет?

Зажмурившись, он попытался отключиться от автобуса и пассажиров. Через десять минут голова пошла кругом. Пупок, тупо соображал Вик. Надо сконцентрироваться на одной точке. Он выбрал кнопку на противоположной стене автобуса. Круглый белый звонок. Ну давай, внушал Вик. Исчезай.

Исчезай.

Исче...

Ис...

И...

...

Вздрогнув, Вик проснулся. Оказывается, он задремал. Укачало, как и многих в автобусе. Головы пассажиров равномерно покачивались в такт движению. Влево-вправо. Вперед. Вбок. Вправо. Влево. Автобус остановился на перекрестке. Головы застыли под прямым углом.

Откинулись назад, когда автобус тронулся с места.

Наклонились, когда автобус затормозил.

Исчезайте.

Исчеза...

Ис...

И вдруг сквозь полуприкрытые глаза Вик увидел, что пассажиры исчезли.

Ну, подумал он, получилось!

Нет. Не так.

Ни автобус, ни пассажиры ни капельки не исчезли. Но все внутри начало странным образом изменяться — как и в эксперименте с кассирами, выходило совсем не то, чего ожидал Вик.

Черт бы вас взял! Исчезайте!

Стены автобуса вдруг стали прозрачными. Он увидел сквозь них тротуар и магазин. Тонкие опорные стойки, скелет автобуса. Металлические ребра жесткости пустого пространства. Без сидений. Только условная линия посадки, поверх которой застыли, будто чучела, бесформенные тени. Неживые. Чучела наклонялись вперед и назад, вперед и назад. Впереди, как и прежде, сидел водитель. Водитель ничуть не изменился. Та же красная шея. Сильная, широкая спина. За рулем пустотелого автобуса.

С пустотелыми людьми. Вик был единственным человеком в автобусе. Он и водитель. А автобус двигался. Ехал по городу из деловой его части в жилые районы. Водитель вез его домой.

Когда Вик снова открыл глаза, качающиеся пассажиры были на месте. Продавцы. Клерки. Школьники. Шум, запах и болтовня.

Все экспериментируешь, подумал Вик. А если бы провалился сквозь пол и вылетел на улицу? Или перестал бы существовать, как остальные? Мысль наполнила его страхом.

Может быть, это видел Рэгл?

Глава 7

Когда он приехал, дома не было ни души. На мгновение его охватила паника.

— Марго!

Вик метался по комнатам, отчаянно пытаясь взять себя в руки.

Наконец он заметил открытую дверь на задний двор. Вышел и огляделся. По-прежнему никаких признаков домашних. Ни Рэгла, ни Марго, ни Сэмми — никого.

Вик пошел по дорожке мимо бельевых веревок, мимо клумбы с розами к прилепившемуся к забору сарайчику Сэмми.

Как только он постучал, открылась смотровая щель и блеснули глаза сына.

— Привет, папа!

Засов вытащили, и дверь распахнулась. В сарае с наушниками на голове сидел за столом Рэгл. Рядом с ним перед большой стопкой бумаги — Марго. Оба что-то строчили, покрывая лист за листом торопливыми записями.

— Что происходит? — спросил Вик.

— Ведем радиоперехват,— ответила Марго.

— Это я вижу. Но что вы принимаете?

Не снимая наушников, Рэгл повернулся к нему. Глаза его блестели.

— Ловим их радиостанции.

— Чьи? — воскликнул Вик.— Чьи радиостанции?

— Рэгл говорит, могут потребоваться годы, чтобы это узнать,— сказала Марго.

Она была необычайно оживлена. Сэмми вообще застыл в экстазе. Вик никогда не видел их в таком состоянии.

— Мы научились на них настраиваться, на их волну,— продолжала Марго.— И уже приступили к записи. Вот, посмотри.—

Она пододвинула к нему кипу бумаги.— Мы записываем, что они говорят.

— Радиолюбители? — переспросил Вик.

— Да,— Рэгл кивнул,— а также переговоры между кораблями и базой. База, очевидно, где-то поблизости.

— Кораблями... — повторил Вик. — Ты имеешь в виду морские суда?

Вместо ответа Рэгл показал наверх.

О боже, подумал Вик. И тут он почувствовал их возбуждение и нервозность. Их безумие.

— Когда они проходят над нами,— стала объяснять Марго,— звук ясный и чистый. Примерно одну минуту. Потом затухает. Мы слышим их разговоры, не просто обмен позывными, а разговоры. Они много шутят.

— Да, очень много,— подтвердил Рэгл.— Прямо хохмачи какие-то.

— Дайте послушать,— попросил Вик.

Он сел за стол, и Рэгл надел на него наушники.

Радиообмен продолжался. Кто-то передавал информацию. Вик немного послушал.

— Расскажите, что вы тут выяснили,— Он был слишком возбужден, чтобы воспринимать гудящий в наушниках голос.— Вы можете что-нибудь объяснить?

— Пока ничего,— сказал Рэгл, но в голосе его звучало удовлетворение— Неужели ты не понимаешь? Мы знаем, что они есть.

— Мы и раньше это знали,— заметил Вик.— Каждый раз, когда они пролетали.

Рэгл и Марго, да и Сэмми тоже, несколько разочаровались. Возникла пауза, Марго посмотрела на брата. Рэгл произнес:

— Это трудно объяснить...

Снаружи послышались голоса. Марго предостерегающе подняла руку. Все замерли.

Кто-то был во дворе и искал их. Вик услышал шаги на дорожке. Снова, на этот раз совсем близко, раздался голос:

— Есть тут кто-нибудь?

— Это Билл Блэк,— негромко сказала Марго.

Сэмми приоткрыл смотровую щель.

— Да,— прошептал он,— Это мистер Блэк.

Отодвинув сына в сторону, Вик приник к щели. Билл Блэк стоял посередине дорожки, озираясь в поисках хозяев. Он выглядел растерянным и озабоченным. Ясно, что он только что побывал в доме и обнаружил его незапертым и пустым.

— Интересно, что ему надо? — посетовала Марго.— Давайте сидеть тихо, и он уйдет. Думаю, он пришел пригласить нас на обед или прогулку.

Они подождали.

Билл Блэк бродил по двору, пиная траву.

— Эй, люди! — крикнул он.— Да куда вы делись, черт побери!

Тишина.

— Я себя буду по-дурацки чувствовать, если он найдет нас здесь,— нервно рассмеялась Марго.— Как будто мы — дети... А он ужасно смешон. Представляю, как он вытягивает шею, пытаясь нас разглядеть. Неужели думает, что мы прячемся в траве?

На стене сарая висела игрушечная лазерная винтовка, подаренная Сэмми к Рождеству. Вся в грозных насадках и прицелах. На коробке было написано: «Бластер для поражения ракет и роботов. Оружие двадцать третьего века. Способно разрушать скалы». Несколько недель Сэмми носился по дому, разя все подряд, потом наступила весна, и бластер был водворен на стену, как трофей, устрашающий одним своим видом.

Вик снял винтовку с крюка. Открыл дверь сарая и вышел наружу.

На дорожке, спиной к нему, стоял и кричал Билл Блэк:

— Эй, люди, где вы?

Вик присел, наставил ствол на Блэка и произнес:

— Ну, теперь тебе конец.

Билл резко повернулся, увидел оружие и побледнел. Потом медленно поднял руки. И лишь тогда разглядел сарайчик, Рэгла, Марго и Сэмми, выглядывающих из двери, яркую эмаль игрушки и все ее насадки, рожки и кольца. Руки опустились, и он сказал:

— Ха-ха!

— Ха-ха,— ответил ему Рэгл.

— Что вы делаете? — спросил Блэк.

Из дверей дома Нильсонов показалась Джуни Блэк. Она медленно спустилась с крыльца, подошла к мужу и положила руку ему на плечо; оба стояли нахмурившись.

— Привет,—сказала Джуни.

Из сарая вышла Марго.

— И чем вы, интересно, здесь занимаетесь? — спросила она Джуни таким тоном, от которого у женщин идут мурашки по коже.— Бродите по нашему дому как по собственному?

Блэки опешили.

— Что ж,— продолжила Марго, скрестив руки.— Не стесняйтесь.

— Слушай, успокойся,— остановил ее Вик.

— Ну да! — Марго резко повернулась к мужу.— Они просто взяли и зашли к нам в дом. Прошлись по комнатам. Ну и как, понравилось? — Она снова переключилась на Джуни.— Кровати заправлены? Шторы не пыльные? Нашли что-нибудь интересное?

Рэгл и Сэмми вышли из сарая и подошли к Вику и его жене. Вчетвером они смотрели на Джуни и Билла Блэк.

Наконец Блэк сказал:

— Извините. Мы всего-навсего хотели пригласить вас вечером поиграть в кегли.

Джуни глупо улыбалась, стоя рядом с мужем. Вику стало ее жаль. Очевидно, ей и в голову не приходило, что таким образом можно кого-нибудь обидеть, а о неприкосновенности частной собственности она, похоже, вообще не слышала. В свитере и синих брюках, со схваченными в узел волосами, она походила сейчас на забавного ребенка.

— Вы не имели права вламываться в чужой дом,— не унималась Марго.— И ты это прекрасно знаешь, Джуни.

Джуни вздрогнула, попятилась и окончательно растерялась:

— Я...

— Я же сказал, что мы просим прощения,— перебил ее муж.— Чего вам еще надо, ради всего святого? — Он тоже сильно смутился.

Вик шагнул вперед и протянул руку. Инцидент был исчерпан.

— Ты, если хочешь, оставайся,— сказал Вик Рэглу,— а мы пойдем в дом, подумаем насчет обеда.

— Что вы там делали? — спросил Блэк.— То есть, конечно, это не мое дело, можете не отвечать, но на вас лица нет.

— Вам в сарай нельзя,— вмешался Сэмми.

— Почему? — спросила Джуни.

— Вход только членам клуба.

— Разве мы не можем вступить?

— Нет.

— Почему?

— Не можете, и все,— сказал Сэмми, глядя на отца.

— Да, это так,— Вик кивнул.— Вы уж извините.

Он, Марго и Блэки направились в дом.

— Мы еще не обедали,— Марго никак не могла преодолеть враждебность.

— Да мы и не собирались играть в кегли прямо сейчас,— затараторила Джуни.— Мы только хотели поймать вас, пока вы не придумали что-нибудь другое. Слушайте, ребята, если вы еще не садились за стол, может, пообедаем у нас? Будет ножка ягненка, компот из груш, кроме того, Билл купил по дороге целую кварту мороженого.— Голос у нее дрогнул, она повернулась к Марго и спросила: — Ну что, согласны?

— Спасибо,— ответила Марго.— Как-нибудь в другой раз.

Билл Блэк, казалось, еще не успокоился, он держался несколько в стороне, с холодным достоинством.

— Мы всегда рады видеть вас у себя,— сказал он, подталкивая жену к выходу.— Захотите поиграть в кегли — ждем к восьми, нет — воля ваша, мы не в обиде.

— Ну пока, увидимся,— прощебетала Джуни, когда Билл выводил ее из дома,— Надеюсь, вы придете.

Она умоляюще улыбнулась, и дверь за ними захлопнулась.

— Да,— проговорила Марго.— Мы им устроили холодный душ.

— Можно разработать целую психологическую теорию, изучая поведение людей, когда они испуганы и еще не пришли в себя,— заключил Вик.

Накрывая на стол, Марго заметила:

— А Билл Блэк вел себя разумно. Поднял руки, когда увидел оружие, и опустил, когда разглядел, что оно игрушечное.

— Почему он пришел именно в этот момент? — спросил Вик.

— Должен же он был когда-нибудь зайти?

— Пожалуй,— согласился Вик.

Запершись в сарае, Рэгл Гамм слушал радио и время от времени делал пометки в тетради. За годы участия в конкурсе он выработал собственную систему скорописи и сейчас не просто фиксировал то, что слышал, но успевал записывать свои комментарии и соображения. Шариковая ручка, подарок Билла Блэка, летала по бумаге.

Наблюдавший за ним Сэмми не выдержал:

— Ну и быстро же ты пишешь, дядя Рэгл!.. А прочитать потом сможешь?

— Смогу,— ответил Рэгл.

Сигналы, вне всякого сомнения, шли с расположенного неподалеку аэродрома. Рэгл уже узнавал оператора по голосу. Теперь он хотел разобраться, что за воздушные суда то и дело садятся на летное поле, а потом снова взлетают. Они проносятся над головой с умопомрачительной скоростью. С какой? И почему никто в городе не знает об этих полетах? Или это секретные военные базы для новых экспериментальных моделей? Разведывательные ракеты... следящие корабли...

— Уверен, что ты рассекретил японский код времен войны,— сказал Сэмми.

После слов мальчика Рэгла вдруг опять охватило ощущение полной бессмысленности происходящего. Заперся в детском сарае, напялил наушники и часами слушает сделанный школьником детекторный приемник... Поймал станцию наведения и рад...

«Наверное, я спятил,— подумал Рэгл.— Разве так ведет себя бывший военный? Мне сорок шесть, молодость давно позади. А я целыми днями слоняюсь по дому и зарабатываю на жизнь ответами на вопрос “Где теперь появится Зеленый человечек?”. Решаю конкурсные задачки в газете, в то время как у других уже жены, дети, свой дом и работа.

Я недоразвитый. Психически отсталый. А эти галлюцинации? Все правильно. Ненормальный. Инфантильный лунатик. Ну чего я здесь сижу? Бред — это в лучшем случае. Фантазирую о ракетах, армии и секретности. Параноик.

Это параноидальный психоз, когда кажется, что ты — точка приложения огромных усилий миллионов мужчин и женщин, миллиардных затрат и сложнейшей техники... Когда вся Вселенная вращается вокруг тебя. От меня исходят важные сигналы... к звездам. Рэгл Гамм — цель всего космического процесса, от первоначального взрыва до конечной энтропии. Смысл существования материи и духа — во взаимодействии со мной».

— Дядя Рэгл, а ты сможешь расшифровать? Это японцы?

— Тут нечего расшифровывать. Диспетчер сидит в башне радиолокационного наблюдения и наблюдает за посадкой военных самолетов.— Он повернулся к мальчику, не сводящему с него горящих глаз.— Это обыкновенный человек, парень лет тридцати. Ходит раз в неделю в бассейн и смотрит телевизор. Такой же, как мы.

— Только он враг,— сказал Сэмми.

— Что за глупости? — Рэгл рассердился,— С чего ты взял? Это все выдумки.

«Моя вина,— тут же подумал он.— И выдумки мои».

Голос в наушниках произнес:

— .. .я понял, ЛФ-три тысячи четыреста восемьдесят восемь. Принял правильно. Продолжайте полет. Сейчас вы прямо над нами.

Сарайчик задрожал.

— Вот он, проходит! — возбужденно зашептал Сэмми.

В наушниках звучал голос:

— ...совершенночисто. Нет, все отлично. Сейчас вы над ним.

Над ним, подумал Рэгл.

— ...там, внизу,— продолжал голос.— Да, прямо под вами сам Рэгл Гамм. Хорошо, мы приняли. Давайте.

Вибрация затихла.

— Улетел,— выдохнул Сэмми.— А может, приземлился.

Рэгл Гамм снял наушники и поднялся.

— Послушай немного,— сказал он.

— А ты? — спросил Сэмми.

— Пойду прогуляюсь.

Рэгл распахнул дверь сарая и вышел на свежий, прохладный вечерний воздух.

Свет на кухне... Сестра и зять сейчас там. Готовят обед.

«Все, уезжаю,— сказал он себе.— Я давно собирался. Больше ждать нельзя».

Рэгл тихо обогнул дом и приблизился к парадному крыльцу. Потом вошел внутрь и осторожно пробрался в свою комнату. Ни Вик, ни Марго его не слышали. Там он извлек все деньги из ящиков стола, карманов, конвертов, взял мелочь из вазочки. Надев пальто, через парадную дверь вышел наружу и быстро зашагал по тротуару.

Где-то через квартал показалось такси. Рэгл махнул рукой, и машина остановилась.

— Довезите до междугородной автостанции,— попросил он водителя.

— Хорошо, мистер Гамм,— ответил шофер.

— Вы меня знаете?

Вот она, паранойя. Кажется, будто все только обо мне и думают.

— Конечно знаю,— сказал водитель, трогаясь с места.— Вы — победитель конкурса. Я вас видел в газете и как раз подумал — надо же, этот человек живет в нашем городе. Может, когда-нибудь я его подвезу.

«Если меня опознают таксисты,— решил Рэгл,— к сознанию это не имеет отношения. Вот когда разверзнутся небеса и ко мне по имени обратится Господь... это уже психоз.

А вообще отличить трудно».

Такси мчалось по темным улицам мимо домов и магазинов. Наконец у пятиэтажного здания в центре города машина остановилась.

— Приехали, мистер Гамм!

Водитель выскочил из машины и открыл ему дверцу. Рэгл выбрался на тротуар, роясь в карманах в поисках кошелька. Пока таксист пересчитывал деньги, Рэгл взглянул на здание. В свете фонарей оно показалось ему знакомым, узнаваемым,даже ночью.

Это была редакция «Газетт».

Рэгл снова сел в машину:

— Мне надо на междугородную автостанцию.

— Как? — Водитель застыл, словно пораженный громом.— На автостанцию? Ну конечно, черт меня побери!

Он прыгнул за руль и завел мотор.

— Конечно, я же помню! Мы разговорились об этом конкурсе, и я стал думать про газету.— Он ехал, оглядываясь на Рэгла и улыбаясь ему: — Вы так прочно ассоциируетесь с «Газетт»... вот такой я растяпа.

— Все в порядке.

Они ехали очень долго. Постепенно Рэгл перестал различать улицы. Он уже не представлял, где находится. Справа чернели силуэты фабричных зданий; несколько раз ему показалось, что такси миновало железнодорожный переезд. Вокруг простирались безжизненные промышленные районы, не горело ни огонька.

«Интересно,— подумал Рэгл,— а что он скажет, если я попрошу вывезти меня из города?»

Он наклонился и похлопал водителя по плечу:

— Эй!

— Да, мистер Гамм?

— Как насчет поездки за город? Про автобус забудем.

— Простите, сэр,— сказал водитель,— я не могу выезжать на междугородную трассу. Это запрещено. Мы возим по городу и не имеем права конкурировать с автобусной линией. Таковы правила.

— Вы же должны иметь возможность зашибить немного на стороне?.. Давайте, сорок миль, со счетчиком, держу пари, не впервой будет.

— Нет,— водитель покачал головой,— я этим не занимаюсь. Другие — может быть, а я — нет. Не хочу терять работу. Если дорожная полиция заметит на трассе городское такси, его тут же остановят. А еще с пассажиром... Все, прощай, лицензия. А она стоит пятьдесят долларов.

«Пытаются помешать мне уехать из города,— думал между тем Рэгл.— Это входит в их заговор.

Я точно спятил.

Или нет?

Как же узнать? Какие у меня доказательства?»

Посреди бескрайнего ровного поля сияла неоновая вывеска. Такси остановилось.

— Приехали,— объявил водитель,— Автостанция.

Рэгл открыл дверь и вышел из машины. Но вывеска была другая. Вместо ожидаемой «ГРЕЙХАУНД» Рэгл увидел «АВТОБУСНЫЕ ЛИНИИ “НОНПАРЕЛЬ”».

— Эй! — воскликнул он встревоженно.— Я же просил «Грейхаунд»!

— Эго то же самое. Такая же автобусная компания. А «Грейхаунда» у нас вообще нет. По законам штата в таком маленьком городке, как наш, может действовать только одна автобусная компания. «Нонпарель» здесь давно, уже несколько лет. «Грейхаунд» хотел перекупить, но они не согласились. Тогда «Грейхаунд»...

— Ну хорошо,— перебил его Рэгл.

Он заплатил по счетчику, оставил чаевые и пошел к прямоугольному коричневому зданию — единственному на многие мили вокруг. Со всех сторон здание окружала дикая трава. Сорняки, битые бутылки и обрывки бумаги. Заброшенная окраина. Вдали виднелись огни заправки. Больше ничего. Рэгл поежился от ночной прохлады и толкнул деревянную дверь зала ожидания.

В лицо ударила волна спертого воздуха и приглушенный гомон. Скамейки были заняты спящими матросами, унылыми, измученными беременными женщинами, стариками в пальто, командированными с портфелями, коммивояжерами с образцами товаров, детьми, которые ерзали и пищали.

К окошку кассы выстроилась огромная очередь. Даже не входя внутрь, Рэгл понял, что очередь не движется. Он закрыл за собой дверь и встал в конец.

Никто не обратил на Рэгла внимания.

«Сейчас, пожалуй, было бы неплохо, чтобы мой психоз стал реальностью,— подумал Рэгл.— Хотел бы я, чтобы они все вокруг меня забегали. По крайней мере, можно было бы пробиться к окошку. Любопытно, часто ли ходят автобусы?»

Он закурил и попытался расслабиться. Прислонившись к стене, несколько разгрузил ноги. Это мало помогло.

«Интересно, сколько я здесь проторчу?»

За полчаса очередь продвинулась на несколько сантиметров, причем от окошка никто не отошел. Рэгл вытягивал шею, пытаясь увидеть кассира. Не получалось. Окошко заслонила толстая пожилая тетка в черном пальто. Вначале Рэгл думал, что она покупает билет. Но она все не отходила от кассы. Передача денег длилась бесконечно. Стоявший сзади нее тощий человек

средних лет в двубортном костюме уныло грыз зубочистку. За ним, поглощенные собой, мурлыкали двое влюбленных. После них очередь сливалась в одно целое, Рэгл уже не мог никого различить и видел только бесконечные спины.

Спустя сорок пять минут он по-прежнему стоял на том же месте.

«Может ли помешанный чокнуться? — размышлял Рэгл.— И сколько же надо простоять за билетом на “Нонпарель”? Выберусь ли я вообще отсюда? — Он ощутил нарастающий страх.— А может, я простою здесь до самой смерти? Неизменная реальность... тот же человек впереди, тот же молодой солдат сзади, те же несчастные женщины с пустыми глазами на скамейках вокруг...»

Солдат позади него завозился, толкнул Рэгла и пробормотал:

— Извини, дружище.

Рэгл проворчал что-то в ответ.

Солдат сцепил руки и хрустнул костяшками. Потом облизнул губы и сказал, обращаясь к Рэглу:

— Послушай, будь другом, предупреди, что я за тобой.

Прежде чем Рэгл успел ответить, солдат повернулся к стоящей позади него женщине:

— Простите, миссис, мне надо выйти посмотреть, как там мой приятель. Запомните, что я здесь стою, хорошо?

Женщина кивнула.

— Спасибо.

Солдат проталкивался через толпу в самый угол зала ожидания. Там, широко расставив ноги, уронив голову и бессильно свесив руки, сидел его товарищ. Наклонившись, солдат принялся трясти его и что-то возбужденно объяснять. Сидящий поднял голову, и Рэгл увидел мутный взгляд и перекошенный, безвольный рот пьяного. Вот бедолага, так нализаться! Сходил в увольнение... Рэгл вспомнил, как во время службы несколько раз уезжал в тяжелом похмелье с автостанции, торопясь попасть на базу.

Солдат поспешно вернулся в очередь. Снова нервно облизнул губы, посмотрел на Рэгла и сказал:

— Ну и очередь, слушай. Совсем не движется. Я здесь, наверное, с пяти вечера.— У солдата было гладкое молодое лицо, искаженное тревогой.— Мне надо вернуться на базу. Фил и я должны быть к восьми, иначе нас посчитают самовольщиками.

Рэгл решил, что ему лет восемнадцать-девятнадцать. Светловолосый, несколько худощавый, серьезный. Конечно, из них двоих за все проблемы отвечал он.

— Да, не повезло. А далеко до базы?

— Там, на трассе, есть аэродром. Собственно говоря, ракетная база. Аэродром был раньше.

О господи, подумал Рэгл, вот откуда летают эти штуки.

— Прошлись, значит, по барам? — как можно безразличнее спросил он.

— Да нет, будь проклят этот город,— с нескрываемым отвращением ответил ему солдат.— Разве здесь найдешь хоть одно приличное заведение? У нас был недельный отпуск, мы добираемся с побережья. На машине.

— На машине,— повторил Рэгл.— Почему же тогда вы здесь?

— За рулем Фил.— объяснил молодой солдат,— Я не умею водить. А он пьян. К тому же у нас настоящая развалина — <додж» тридцать шестого года, ему цена пятьдесят зеленых. И шину надо менять.

— Если бы нашелся человек, умеющий вести машину, вы бы поехали? — спросил Рэгл.

Солдат тупо уставился на Рэгла:

— А шина?

— Вхожу в долю.— Рэгл схватил солдата за руку и потащил его через зал ожидания к осевшему приятелю,— Может, не будем его трогать, пока не подгоним машину? — спросил Рэгл. Было видно, что Фил не только не сможет идти, но и вообще вряд ли поднимется. Похоже, он даже не понимал, где находится.

— Слушай, Фил. Этот парень поведет машину. Дай ключи.

— Это ты, Уэйд? — тупо пробормотал Фил.

Уэйд склонился над товарищем и принялся выворачивать его карманы.

— Вот они.— Он протянул ключи Рэглу и сказал, обращаясь к Филу: — Слушай, ты остаешься здесь. Мы пойдем к машине и все сделаем. Потом заедем сюда за тобой. Ты понял? Понял или нет?

Фил кивнул.

— Пошли,— сказал Уэйд Рэглу. Они толкнули дверь и оказались на темной, холодной улице.— Лишь бы этот скот не ударился в панику и не пошел нас искать.

Как все-таки темно вокруг! Рэгл едва различал потрескавшийся, поросший сорняками тротуар.

— Задвинули станцию к черту на кулички,— проворчал Уэйд.— Если город большой и имеет свои трущобы, автостанцию всегда размещают в трущобах, а если городишко маленький — ее непременно загонят в тартарары.

Они то и дело сбивались с пути, и тогда приходилось пробираться сквозь завалы и заросли.

— Хоть глаз выколи,— пожаловался солдат.— У них что, один фонарь на две мили?

Хриплый крик заставил обоих остановиться. Рэгл обернулся. В свете неоновой вывески автобусных линий «Нонпарель» метался другой солдат: вывалился из зала ожидания и теперь пытался определить, в каком направлении ушел его друг. Потом бросил на землю чемодан и отчаянно завопил.

— О господи! — простонал Уэйд.— Придется возвращаться. Иначе он свалится где-нибудь — и конец.

Он зашагал назад, и Рэглу ничего не оставалось, как повернуть следом. Когда они подошли, солдат вцепился в руку Уэйда и, навалившись на него, зашептал:

— Вы, парни, решили меня бросить?

— Ты должен подождать здесь,— сказал ему Уэйд.— Присмотри за багажом, а мы сходим за машиной.

— Вести буду я,— пробормотал Фил.

Уэйд принялся снова объяснять ему ситуацию. Рэгл стоял и думал, сможет ли он все это вынести. Наконец Уэйд подхватил один чемодан и решительно направился к машине.

— Все, пошли,— бросил он Рэглу.— Бери второй чемодан, иначе Фил его где-нибудь бросит.

— Меня как будто катали по земле,— тупо бормотал Фил, ковыляя сзади.

Они все шли и шли. Рэгл уже давно не ориентировался ни во времени, ни в пространстве. Впереди появился уличный фонарь, он приближался, некоторое время заливал их ярким желтым светом, постепенно тускнел и исчез. А впереди начинал светиться следующий. Путники вышли на стоянку возле квадратного здания какой-то фабрики и принялись бродить среди грузовиков. Фил прислонился к забору, уперся головой в согнутую руку, пытаясь уснуть.

Одна из машин привлекла внимание Рэгла.

— Не эта? — спросил он.

Солдаты уставились на машину.

— Похоже,— возбужденно проговорил Уэйд.— Эй, Фил, что скажешь, это наша машина?

— Конечно наша,— кивнул Фил.

Машина просела на одну сторону. Шина была спущена. Все правильно. Нашли.

— Теперь надо отыскать шину,— сказал Уэйд, забрасывая чемоданы на заднее сиденье.— Нужен домкрат, снимем колесо и посмотрим, в чем дело.

Пока они рылись в багажнике, Фил отошел в сторону и, запрокинув голову, уставился в звездное небо.

— Теперь целый час так проторчит,— ворчал Уэйд, поднимая машину домкратом.— Здесь рядом есть заправка, там можно поменять шину.

Он довольно умело снял колесо и откатил его в сторону. Рэгл выпрямился.

— Где Фил? — спросил Уэйд, оглядываясь. Того не было видно.— Черт бы его побрал. Опять забрел куда-нибудь!

— Слушай, давай пойдем на эту заправку. У меня нет времени торчать здесь всю ночь, да и у вас, я думаю, тоже,— сказал Рэгл.

— Факт.— Уэйд кивнул.— Ладно,— добавил он философски,— придет и подождет нас в машине, что с ним станется.— С этими словами Уэйд покатил колесо.

Заправка, когда они туда добрались, была погружена в кромешную тьму. Видимо, владелец все запер и ушел домой.

— И дурак же я,— пробормотал Уэйд.

— Может, тут есть другая заправка? — спросил Рэгл.

— Не помню,— пробурчал Уэйд.— Ну как тебе это?

Он выглядел окончательно убитым и неспособным на дальнейшие действия.

— Пошли,— сказал Рэгл,— Надо что-то делать.

Они долго брели в темноте, пока впереди не замаячил крас-но-бело-голубой квадрат государственной заправки.

— Аминь,— выдохнул Уэйд, — Знаешь,— он повернулся к Рэглу,— я шел и молился, как чокнутый. И вот, видишь...

Солдат катил колесо быстрее и быстрее, выкрикивая победные возгласы и подбадривая Рэгла.

Чистенький подстриженный юноша в накрахмаленной униформе встретил их без всякого интереса.

— Эй, дружище,— с порога начал Уэйд,— продай-ка нам вот такую шину. Давай выноси.

Заправщик отложил таблицу, в которой что-то чертил, взял из пепельницы сигарету и поднялся.

— Это от чего? — спросил он Уэйда.

— От седана «додж» тридцать шестого года.

Юноша посветил на шину, пытаясь разобрать номер. Потом вытащил огромную амбарную книгу и принялся листать пронумерованные страницы. Рэглу казалось, что каждую страницу он просматривает раза по четыре, листая книгу туда и обратно. Наконец он ее захлопнул и сказал:

— Ничем не могу помочь.

— Ну и что вы предлагаете? — терпеливо спросил Рэгл.— Этот солдат и его приятель должны попасть на базу, иначе их посчитают самовольщиками.

Парень почесал кончик носа:

— Есть еще ремонтная мастерская в пяти милях отсюда.

— Мы не можем идти пять миль,— сказал Рэгл.

— Ладно.— Заправщик махнул рукой.— Вон там стоит мой «форд»-пикап. Один из вас вместе с колесом останется здесь, а другой пусть едет. Мастерская у самого моря. На первом перекрестке. Привозите покрышку, и я вам ее здесь поставлю. За шесть долларов.— Он взял связку автомобильных ключей и протянул ее Рэглу.— Да, раз уж будете в той стороне, там через дорогу есть круглосуточный ресторан. Возьмите мне жареного мяса, сэндвич с сыром и солодовый напиток.

— Какой именно? — уточнил Рэгл.

— Пожалуй, ананасовый.

— Я остаюсь,— сказал Уэйд.— А ты поторопись!

Через несколько минут Рэгл уже выводил пикап на пустынную улицу. Потом развернулся и поехал в указанную заправщиком сторону.

Показались огни трассы.

Ну и ситуация, подумал Рэгл.

Глава 8

Молодой человек в шортах и безрукавке встал и закрепил конец пленки в прорези бобины. Потом подкрутил, чтобы пленка шла внатяжку, и включил изображение. Засветился шестнадцатидюймовый экран. Молодой человек присел на кровать.

На экране возникло шестиполосное шоссе с разделительной полосой посередине, поросшей травой и кустами. По обе стороны шоссе стояли рекламные щиты. По белому бетонному покрытию мчались машины. Одна поменяла полосу движения, другая притормозила, пытаясь съехать на обочину.

Появился желтый «форд»-пикап.

Голос с экрана произнес:

— Это «форд»-пикап пятьдесят второго года.

— Вижу,— сказал сидящий перед экраном человек.

«Форд» показали сбоку, потом снова спереди. Стемнело.

Грузовичок включил фары. Камера показала его спереди, сбоку, сзади; особо внимательно молодой человек осмотрел задние фонари.

На экране снова был день. Грузовик ехал, освещаемый солнцем. Поменял полосу движения.

— Правила требуют подать сигнал рукой при перемене полосы движения,— произнес голос.

— Знаю,— откликнулся молодой человек.

Грузовик остановился на.усыпанной гравием обочине.

— Правила требуют дать сигнал рукой перед остановкой,— назидательно объявил голос.

Молодой человек встал и перемотал пленку.

«Это я усвоил»,— подумал он и поставил другую бобину.

В это время зазвонил телефон. Не сходя с места, молодой человек ответил:

— Алло!

Звонок оборвался, и незнакомый приглушенный голос сказал из стены:

— Он все еще стоит в очереди.

— Хорошо.

Телефон отключился.

На экране возник человек в форме. Сапоги, коричневые бриджи, кожаный ремень, пистолет в кобуре, тяжелая коричневая куртка, форменная фуражка, темные очки. Он повернулся, показывая себя со всех сторон. Потом сел на мотоцикл, завел двигатель и с ревом уехал.

На экране появилось изображение мотоциклиста на трассе.

— Отлично,— сказал молодой человек в шортах, достал электробритву и принялся бриться, продолжая смотреть на экран.

Патрульный полицейский начал преследовать машину. Очень скоро он настиг ее и жестом приказал водителю остановиться. Не прекращая бриться, молодой человек внимательно следил за выражением лица патрульного.

Полицейский сказал:

— Позвольте взглянуть на ваше водительское удостоверение?

Молодой человек повторил:

— Позвольте взглянуть на ваше водительское удостоверение?

Дверь машины открылась, вылез средних лет мужчина в белой рубашке и мятых брюках.

— А в чем дело, офицер?

— Вам известно, что это участок с ограниченной скоростью движения? — спросил полицейский.

— Вам известно, что это участок с ограниченной скоростью движения? — повторил молодой человек.

— Ну да,— водитель пожал плечами,— я и ехал сорок пять, как стояло на знаке.— Он протянул документы полицейскому. Тот взял их и принялся изучать.

На экране возникло водительское удостоверение крупным планом. Изображение держалось долго — молодой человек кончил бриться, побрызгал налицо лосьоном, прополоскал освежителем рот, протер дезодорантом под мышками и принялся искать рубашку.

— Ваше удостоверение просрочено, мистер,— сказал полицейский.

Снимая рубашку с кресла, молодой человек повторил:

— Ваше удостоверение просрочено, мистер.

Раздался телефонный звонок. Молодой человек остановил ленту и ответил:

— Алло!

Приглушенный голос из стены сообщил:

— Сейчас он говорит с Уэйдом Шульманом.

— Хорошо.

Лента пришла в движение, стала перематываться вперед.

Когда снова включилось нормальное воспроизведение, полицейский обходил машину и говорил женщине за рулем:

— Нажмите, пожалуйста, на тормоз.

— Только я не пойму, зачем все это,— ответила она.— Я спешу, а вы причиняете мне новые неудобства. Я немного разбираюсь в законах.

Молодой человек надел галстук, застегнул тяжелый кожаный ремень с кобурой и пистолетом.

— Сожалею, мистер,— сказал он, надевая форменную фуражку,— но ваши стоп-сигналы не работают. Вам придется поставить машину на стоянку. Кстати, покажите права.

Когда он надевал плащ, телефон зазвонил снова.

— Алло! — отозвался молодой человек, разглядывая себя в зеркале.

— Он идет к машине. С ним Уэйд Шульман и Филипп Бернес,— сообщил приглушенный голос.

— Отлично.

Подойдя к пульту, молодой человек вернул изображение полицейского — крупным планом, вид спереди,— потом сравнил со своим отражением в зеркале. Нет слов, очень похоже, решил он.

— Подходят к заправке,— сказал приглушенный голос.— Приготовьтесь.

— Готов,— ответил молодой человек, закрыл за собой дверь и прошел по темной бетонной дорожке к мотоциклу.

Потом завел его, выехал на дорогу. Мотоцикл с ревом помчался вперед. Напряженная посадка выдавала неопытного водителя. Только когда мотоцикл набрал скорость, молодой человек немного расслабился. На первом перекрестке повернул направо, к трассе.

И лишь выехав на шоссе, понял, что все идет не так, как задумано. Забыта какая-то деталь. Что-то из формы.

Очки.

Надевает ли их полицейский ночью?

Проносясь мимо грузовиков и легковых автомобилей, молодой человек пытался сообразить, ездит ли полицейский ночью в темных очках. Может, они защищают от света встречных машин? Держа руль одной рукой, он принялся ощупывать карманы. Вот. Он вытащил очки и надел их.

Дорога тут же погрузилась во тьму. Некоторое время вообще ничего не было видно. Наверное, это ошибка. Он снял очки и немного поэкспериментировал, поднося их к глазам и пытаясь разглядеть сквозь них дорогу.

Слева на одной с ним скорости двигался грузовик. Поначалу мотоциклист не обратил на него внимания. Трейлер как трейлер. Прибавил скорость, чтобы обогнать его. Трейлер тоже прибавил скорость.

Проклятье, подумал молодой человек. Вот что он забыл — перчатки. Обнаженные кисти рук — одна на руле, другая с очками — онемели от холода.

Успею, если вернусь? Нет.

Желтый «форд»-пикап вот-вот должен появиться на трассе.

Идущий слева трейлер прибавил скорость и вышел чуть вперед, постепенно переходя на его полосу.

Сорвав очки, мотоциклист попытался перестроиться в правый ряд. Резкий сигнал остановил его — правый ряд был занят. Он вернулся назад, и в это время трейлер стал надвигаться на него. Рука непроизвольно потянулась к сигналу. Какого черта? Разве на полицейских мотоциклах есть сигналы? На них ставят тумблеры сирены! Как только молодой человек на него нажал, трейлер подвинулся, машина справа тоже освободила ему больше места.

Он несколько успокоился.

А когда впереди появился желтый «форд»-пикап, мотоциклист понял, что работа ему нравится.

Услышав сирену полицейского мотоцикла, Рэгл сообразил: его намерены задержать. Он не стал сбрасывать скорость. Но и не прибавил: хотел убедиться, что его преследует именно мотоцикл, а не машина.

«Вот и настал час применить чувство времени и пространства,— сказал он себе.— Мой знаменитый талант».

Он прикинул схему движения всех автомобилей сзади себя, их положение друг относительно друга и скорость. Когда картина вырисовалась, Рэгл резко взял влево, пройдя между двумя автомашинами. Одной пришлось притормозить — выбора не было. Быстро, но без суеты пикап лавировал в тесном транспортном потоке. Рэгл менял полосы движения до тех пор, пока не обогнал огромный фургон с прицепом, за которым стал невидим для всех едущих сзади. Все это время позади слышался рев сирены. Теперь он не мог с точностью сказать, где находится патрульный мотоцикл. И полицейский, Рэгл был в этом уверен, тоже потерял его из виду.

Позади шел фургон, впереди — седан, таким образом, его габаритные огни были полностью скрыты от глаз. А в темноте полицейский мог ориентироваться только по габариткам.

Мотоцикл совершенно неожиданно возник справа. Полицейский внимательно оглядел Рэгла, но приблизиться не смог. Водители не могли понять, кого преследует патрульный, и думали, что ему просто надо проехать.

Пусть меня ловит, решил Рэгл и немедленно поменял полосу движения, уводя «форд» на крайнюю левую полосу. Он снизил скорость, вынуждая едущих сзади переходить в другой ряд, делая тем самым движение еще более плотным.

На мгновение на правой обочине мелькнул патрульный мотоцикл. Полицейский пристально вглядывался в поток транспорта, но желтый «форд» не разглядел. Теперь Рэгл был в безопасности. Ему повезло. Он прибавил скорость и начал обгонять другие машины.

Вскоре показался нужный перекресток. Но огней прибрежной станции видно не было.

Странно, подумал Рэгл. Надо уходить с трассы, решил он. Иначе опять привяжутся. Что-нибудь окажется не так: задний отражатель не того цвета... Любой предлог, чтобы придраться и задержать.

«Ясно, что это психоз,— твердил себе Рэгл,— но все равно — не хочу, чтобы меня поймали».

Показав рукой поворот, он съехал с трассы. Грузовичок влез в мокрый чернозем и замер. Рэгл выключил мотор и фары.

«Теперь не сцапают... Только вот где я, черт побери? И что теперь делать?»

Вытягивая шею, он тщетно пытался разглядеть огни станции. Примыкающая к трассе дорога уходила в темноту, освещенными были только первые сто ярдов. И больше ничего.

Второстепенная дорога. А это междугородная трасса.

Далеко впереди на шоссе виднелась неоновая вывеска.

Подъеду, решил Рэгл. Он подождал, пока вдали показалась сплошная цепочка огней, и выскочил на трассу за долю секунды до первой машины. Теперь, даже если и попадется полицейский, ему нелегко будет выделить его габаритки из общего потока.

Спустя несколько секунд Рэгл уже мог разглядеть неоновую вывеску придорожной закусочной. Светящиеся стрелки указывали подъезд к автостоянке. Высокие прямые буквы извещали: «ЖАРЕНОЕ МЯСО И НАПИТКИ ФРЭНКА». В одноэтажном оштукатуренном пятиугольном здании светились окна. Рядом стояло несколько машин.

Рэгл съехал с трассы к стоянке, в темноте чуть не врезался в стену закусочной. От всего происходящего его начала бить дрожь. Он перешел на низшую передачу, медленно поехал вокруг здания, высматривая место, где машину нельзя было бы увидеть с дороги, и наконец остановился среди мусорных баков и штабелей ящиков. Здесь, очевидно, разгружались хозяйственные машины.

Спрыгнув с подножки, Рэгл еще раз удостоверился, что с трассы пикап не виден. Во всяком случае — с проезжающих машин. А если его все-таки заметят, он открестится от этого грузовичка. Не мой — и точка. Пусть докажут, что это он на нем приехал. Пришел пешком. Или доехал на попутке. Проголосовал на перекрестке.

Толкнув дверь закусочной, Рэгл зашел внутрь.

«Похоже, здесь мне дадут стакан молока и сэндвич с жареным мясом».

Ну да, так и есть. Людей порядочно: как на автостанции. Все идет по той же схеме.

Большинство уютных столиков были заняты парочками. У стойки в центре зала ели и пили несколько мужчин. В помещении пахло жареным мясом, в углу гремел патефон.

Количество машин на стоянке никак не предвещало такой толпы внутри.

Пока никто его не заметил, Рэгл тихонько выскользнул, прикрыв за собой дверь. Потом быстро прошел к своему пикапу.

Слишком большое здание. Слишком современное. Чересчур яркий свет. И очень много людей...

«Похоже, это последняя стадия моего помешательства. Я избегаю людей за то, что они собираются вместе и весело проводят время. А я их подозреваю. Как извращенец. Стремлюсь в темноту».

Рэгл нашел свою машину, завел двигатель и, не включая фар, тронулся с места. У выезда на трассу немного постоял, дожидаясь просвета в потоке машин. И вот он опять на дороге, мчится прочь от города в чужой машине. Украденной, осознал вдруг Рэгл. А что еще оставалось?

«Я-то знаю, что они против меня сговорились. Два солдата, заправщик, таксист — все заодно. Никому нельзя доверять. Специально подсунули мне этот грузовичок, чтобы первый же полицейский меня задержал. Может, сзади вообще светится надпись “РУССКИЙ ШПИОН”».

Настоящая паранойя. Есть такой синдром: «пни меня».

«Ну да,— думал Рэгл.— Я человек, на спине которого написано “пни меня”». И как ни старайся, все равно не удастся обернуться так быстро, чтобы самому прочитать надпись. Но интуиция подсказывает, что она есть. Кроме того, ясно ведь, как реагируют окружающие! Они выстраиваются в очередь, чтобы его пнуть.

«Я уже не показываюсь в ярко освещенных местах. Не завожу разговоров с незнакомыми людьми. Собственно, по-настоящему незнакомых и нет, так или иначе все меня знают. Они либо друзья, либо враги... Друзья...— задумался Рэгл.— Интересно, кто? Где? Сестра? Зять? Соседи? Я доверяю им больше, чем другим. Но этого мало».

Он вел машину дальше. Неоновые вывески исчезли. По обе стороны шоссе простиралось темное, безжизненное пространство. Движение стихло. Лишь изредка попадались встречные машины, на мгновение ослепляя его светом фар.

Одиночество.

Рэгл осмотрелся и обнаружил, что в приборную доску вмонтирован радиопередатчик. Он разглядел ручку настройки.

Если я включу его, то услышу, как они говорят обо мне.

Он протянул руку, помедлил и наконец включил приемник. Салон наполнился звуками, в основном статическими помехами.

— ...после того,— прорвался скрипучий голос.

— ...нет,— ответил другой.

— ...все, что в моих силах.

— ...хорошо.

Вызывают всех подряд, подумал Рэгл. Тревога в эфире. Сбежал Рэгл Гамм! Рэгл Гамм ускользнул!

— ...более опытных,— проскрипел голос.

В следующий раз пришлют более опытных, догадался Рэгл. Жалкие дилетанты.

— ...с тем же успехом... больше нет смысла...

С тем же успехом можно прекратить поиск, догадался Рэгл. Искать его нет смысла. Он слишком умен. Слишком изворотлив.

Приемник просипел:

— Так сказал Шульман.

«Значит, командующий — Шульман,— сообразил Рэгл.— Верховный главнокомандующий объединенных вооруженных сил со штаб-квартирой в Женеве. Вырабатывают совершенно секретную стратегию по координации усилий всех стран в обнаружении грузовика типа “пикап”. В мою сторону разворачиваются флоты. Готовится ядерная атака».

Скрипучий голос начал действовать ему на нервы. Рэгл выключил рацио. Как мыши, визжащие мыши. Снуют туда-сюда и скрипят. У него даже мурашки пошли по коже.

Судя по спидометру, позади миль двадцать — приличное расстояние. И ни городов, ни огней. А теперь нет даже машин. Только дорога и разделительная полоса слева. Бетон в свете фар.

Темнота и бескрайняя плоская равнина. Высоко наверху — звезды. Неужели нет даже фермерских домиков?

«О боже! — подумал Рэгл.— Не дай мне только здесь поломаться. Где я? Может, уже нигде?

А может, я и не еду? Попал в какой-нибудь провал во времени? Колеса вращаются, вращаются без всякой пользы, и так будет всегда. Иллюзия движения. Мотор гудит, шины шуршат, фары освещают бетон... На одном месте».

И все же Рэгл не решался остановиться. Вылезти и осмотреться. Кчерту! Здесь, в машине, он по крайней мере в безопасности. Здесь его хоть что-то окружает. Кабина из металла. Приборная доска перед глазами. Снизу — сиденье. Датчики, руль, педали.

Это лучше, чем пустота снаружи.

Неожиданно далеко справа он увидел огни. А немного погодя фары высветили указатель: пересечение со второстепенной дорогой. Она уходила вправо и влево от трассы.

Рэгл повернул направо. В полосе света — узкая, разбитая колея. Грузовик дернуло и закачало. Заброшенная дорога, ее и не ремонтируют. Передние колеса попали в яму, Рэгл перешел на вторую передачу, и машина почти остановилась. Так можно и подвеску потерять... Приходилось ехать, напряженно вглядываясь в дорогу. Она петляла и шла на подъем.

Вокруг были холмы и заросли, под колесами хрустели ветки. Вдруг в свете фар заметалось какое-то существо с белым мехом. Рэгл резко повернул, и колеса заскользили по жиже. Рэгл в ужасе крутил руль. Перед ним замаячил пережитый несколько мгновений назад кошмар — застрять, забуксовать и утонуть в этой грязи.

Он включил первую передачу, и грузовик пополз на невообразимо крутой холм. Дорога превратилась в сплошное месиво, обрамленное кустарником. В свете фар мелькнули листва и крутой обрыв, и Рэгл едва успел свернуть влево.

А следующий поворот он пропустил. Правые колеса влетели в кустарник, машину развернуло поперек дороги, мотор заглох. Грузовик накренился, и Рэгл почувствовал, как сползает с сиденья. Он судорожно нащупывал ручку двери. Пикап с отчаянным скрипом скользнул вниз и наконец замер, едва не перевернувшись.

Вот и все, подумал Рэгл.

Спустя несколько мгновений ему удалось открыть дверь и выбраться наружу.

Фары освещали кусты и деревья. Вверху простиралось небо. Ни города, ни иного жилья видно не было.

Он побрел вперед, определяя дорогу больше на ощупь. Когда его правая нога попадала в заросли, он принимал влево. Как радар, подумал Рэгл.

Неожиданно Рэгл оступился и чуть не упал. Дорога пошла вниз. Оказывается, он поднялся на вершину.

Справа горели огоньки. Там был домик. Там жили люди. В окнах горел свет.

Утопая в грязи, Рэгл добрел до забора, ощупью нашел ворота. С большим усилием ему удалось отворить их. Поскользнувшись еще несколько раз, он наконец натолкнулся на каменные ступеньки.

Вытянув руки, Рэгл поднялся на крыльцо. Пальцы нашарили старинный колокольчик.

Он позвонил и замер, задыхаясь и дрожа от ночного холода. Дверь открыла средних лет темноволосая женщина. На ней были темно-коричневые бриджи, клетчатая бурая рубашка и высокие рабочие ботинки.

Миссис Кейтелбайн, всплыло в сознании. Она. Нет.

Рэгл и женщина уставились друга на друга.

— Вам что-нибудь нужно? — Позади нее выглядывал еще один человек, кажется мужчина.

— У меня сломалась машина,— ответил Рэгл.

— О, входите! — Женщина распахнула дверь.— Вы не ранены? Вы один? — Она вышла на крыльцо посмотреть, есть ли еще кто-нибудь.

— Я один.

Мебель из клена... низкое кресло, столик, письменный стол с пишущей машинкой. Камин.

— Хорошо,— сказал Рэгл, подходя к камину.

Мужчина держал в руках книгу.

— Вы можете от нас позвонить,— предложил он.— Далеко вам пришлось идти?

— Не очень.

У мужчины было открытое, чистое, будто у мальчишки, лицо. Он выглядел гораздо моложе женщины; возможно, это был ее сын. Как Вальтер Кейтелбайн, подумал Рэгл. Удивительное совпадение. На какую-то секунду...

— Вам повезло, что вы нас нашли,— сказала женщина.— Здесь, на холме, живем только мы. Остальные разъехались до лета.

— Понятно.— Рэгл кивнул.

— Мы здесь круглый год,— заметил молодой человек.

— Меня зовут миссис Кессельман,— сказала женщина — А это мой сын.

Рэгл пораженно вскинул глаза.

— В чем дело? — спросила женщина.

— Я... мне показалось, что я вас знаю,— пробормотал он.

Что бы это могло значить? Женщина определенно не была миссис Кейтелбайн. Также как и молодой человек не был Вальтером. Их сходство — случайность.

— Что вас сюда привело? — спросила миссис Кессельман.— В забытый богом и людьми уголок... Согласна, в моих устах это звучит странно, поскольку я здесь живу.

— Искал приятеля,— ответил Рэгл.

Это удовлетворило любопытство хозяев. Оба кивнули.

— Моя машина потеряла управление и перевернулась на одном из поворотов.

— О боже! — воскликнула миссис Кессельман.— Какое невезение. Она что, сорвалась в обрыв?

— Нет. Но ее все равно надо вытаскивать. Я боюсь в нее садиться. В любой момент она может соскользнуть.

— Ни в коем случае к ней не подходите! — сказала миссис Кессельман.— У нас уже были случаи, когда машины падали вниз. Позвоните своему приятелю, пусть не тревожится.

— Не помню его номера.

— Можете посмотреть в телефонной книге,— посоветовал молодой мистер Кессельман.

— Дело в том, что я не знаю его имени. Даже не знаю, мужчина это или женщина.

И есть ли он вообще, добавил Рэгл про себя.

Кессельманы доверительно заулыбались. Очевидно, решили, что он шутит.

— Может, хотите вызвать тягач? — спросила миссис Кессельман, но сын перебил ее:

— Бесполезно. Мы как-то пытались связаться с несколькими гаражами — никто и не пошевелился.

— Да, он прав.— Миссис Кессельман кивнула.— Господи, это действительно серьезная проблема. Мы всегда боялись, что сами угодим в подобный переплет. Пока проносило. Ну и конечно, за эти годы мы хорошо изучили дорогу.

Молодой Кессельман предложил:

— Я с удовольствием довезу вас до вашего друга, если вы знаете, как туда ехать. А хотите, могу подбросить до трассы или до города.— Он посмотрел на мать, и она согласно кивнула.

— Очень любезно с вашей стороны,— сказал Рэгл.

Уезжать ему не хотелось. Он стоял у камина и наслаждался теплом и покоем. Приятный дом: гравюры на стенах, тишина, никакой лишней ерунды. Во всем чувствовался вкус: в подборе книг, в мебели и даже в занавесках. Обстановка вполне соответствовала врожденному чувству порядка, приверженности Рэгла к системе. Здесь создано настоящее эстетическое равновесие, решил он. Поэтому так спокойно.

Миссис Кессельман ждала, когда он скажет что-нибудь. Однако Рэгл молча стоял у камина, и она спросила:

— Может, выпьете?

— Да,— кивнул Рэгл,— с удовольствием.

— Пойду посмотрю, что у нас есть,— сказала миссис Кессельман.— Извините.

Она вышла из комнаты, а сын остался.

— Холодает помаленьку,— заметил он.

— Верно,— согласился Рэгл.

Несколько неловко молодой человек протянул руку.

— Меня зовут Гаррет,— Они обменялись рукопожатиями.— Я дизайнер.

Вот и объяснение изысканной обстановки.

— У вас очень уютно,— сказал Рэгл.

— А вы чем занимаетесь? — поинтересовался Гаррет Кессельман.

— Я работаю в газете.

— Вот это здорово! — воскликнул Гаррет.— В школе я два года изучал журналистику.

Миссис Кессельман вернулась с подносом, на котором стояли три низких бокала и обычной формы бутылка.

— Кукурузное виски из Теннесси. Старейшего разлива. Марка «Черный Джек Дэниэлс».

— Никогда о таком не слышал,— признался Рэгл,— Но звучит хорошо.

— Великолепное виски,— Гаррет протянул Рэглу бокал.— Наподобие канадского.

— Обычно я пью пиво,— сказал Рэгл, попробовал кукурузного виски и добавил: — Отлично!

Все замолчали.

— Неудачное время для поисков приятеля,— начала миссис Кессельман, когда Рэгл налил себе еще.— На эту гору люди стараются заезжать исключительно днем.

Она сидела напротив Рэгла. Сын примостился на спинке кресла.

— Я поссорился с женой. Больше не мог этого вынести. Вот и поехал.

— Вам не позавидуешь,— посочувствовала миссис Кессельман.

— Даже не собрал вещи,— продолжал Рэгл.— Не знал, куда поеду. Потом вспомнил про этого друга и решил: может, удастся какое-то время у него перекантоваться, пока все не образуется. Я его несколько лет не видел. Может, он вообще давно отсюда уехал... Как мерзко, когда рушится семейная жизнь. Будто конец света.

— Да,— Миссис Кессельман кивнула.

— Могу я у вас переночевать? — спросил Рэгл.

Мать и сын переглянулись. Потом, смутившись, одновременно заговорили. Общий смысл сводился к отказу.

— Мне надо где-то переночевать,— настаивал Рэгл. Он вытащил из кармана кошелек, открыл его и пересчитал деньги.— Здесь у меня около двухсот долларов. Я вам заплачу за причиненные неудобства.

— Нам надо посоветоваться,— сказала миссис Кессельман.

Поднявшись, она кивнула сыну, и оба вышли из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Отсюда нельзя уходить, подумал Рэгл. Он налил себе еще виски и вернулся к камину. Этот пикап с приемником, наверное, тоже принадлежит им, иначе в нем не было бы радио. И заправщик тоже один из них.

Вот и доказательство, сам себе сказал Рэгл. Радио — это доказательство. Не выдумка, а факт.

По плодам вашим узнают вас, подумал он. Их плоды — это радио. Они общаются по радио.

Дверь открылась, вошли миссис Кессельман и ее сын.

— Мы посоветовались,— начала она, присев на краешек дивана.— Мы понимаем, что с вами случилась беда.— Сын стоял рядом с ней и хмурился.— Разрешаем вам остаться, поскольку вы в безвыходном положении. Мы не хотим знать всю правду. Ваша ситуация сложнее, чем вы рассказываете.

— Вы правы,— произнес Рэгл.

Кессельманы переглянулись.

— Я ехал с намерением покончить с собой,— продолжал Рэгл.— Разогнаться и крутануть руль. Но не смог. Нервы.

Кессельманы в ужасе уставились на гостя.

— Только не это.— Миссис Кессельман подошла к Рэглу.— Мистер Гамм...

— Я не Гамм,— запротестовал Рэгл, но было ясно, что его узнали. Причем с самого начала.

Весь мир меня знает. И нечему тут удивляться.

— Я сразу поняла, кто вы,— сказала миссис Кессельман.— Просто не хотела вас смущать, раз вы по какой-то причине не назвались.

— Прошу прощения,— не выдержал Гаррет,— но кто вы, мистер Гамм? Я понимаю, что должен вас знать, однако не припомню, где слышал ваше имя.

— Мистер Гамм, дорогой,— это человек, который постоянно побеждает в конкурсе «Газетт»,— ответила ему мать.— Помнишь, на прошлой неделе мы смотрели про него фильм по телевизору? — Повернувшись к Рэглу, она добавила: — Я почти все о вас знаю. В тысяча девятьсот тридцать седьмом я принимала участие в конкурсе «Старое золото». И дошла до самого конца. Разгадала все до последней головоломки.

— Да, только ты мошенничала! — Сын улыбнулся.

— Это правда,— призналась миссис Кессельман.— Мы с подружкой бегали к старому газетчику, и он за пять долларов просовывал нам под прилавком шпаргалку.

— Надеюсь,— сказал Гаррет,— вы не станете возражать, если мы предложим вам веранду. Собственно говоря, это даже не веранда, а дополнительная квартира. Несколько лет назад мы ее полностью переделали. Теперь там есть туалет и ванная. Обычно мы предлагаем ее гостям, которые задерживаются допоздна и не рискуют ехать через гору.

— Вы ведь больше не собираетесь... покончить с собой, нет? — спросила миссис Кессельман,— Вы правда выбросили это из головы?

— Не собираюсь,— ответил Рэгл.

Женщина облегченно вздохнула:

— Ну и слава богу. Я ведь тоже участвую в конкурсе и желаю вам дальнейших побед.

— Подумать только! — воскликнул Гаррет.— Мы войдем в историю как люди, которые удержали...— он запнулся,— мистера Гамма от импульса самоуничтожения. Нас будут вспоминать в связи с его именем. Это слава!

— Слава,— повторил Гамм.

Разлили еще по одной порции кукурузного виски. Три человека сидели в гостиной, пили виски и смотрели друг на друга.

Глава 9

Звякнул дверной колокольчик. Джуни Блэк отложила журнал и пошла открывать.

— Телеграмма мистеру Уильяму Блэку,—объявил молоденький почтальон в форме «Вестерн юнион».— Здесь распишитесь, пожалуйста.

Он протянул ей карандаш и блокнотик. Джуни расписалась, взяла телеграмму и, закрыв дверь, пошла к мужу.

— Тебе.

Билл Блэк развернул бланк так, чтобы она не могла прочитать написанного.

«Мотоцикл упустил грузовик. Гамм проехал закусочную. Ваш ход».

Поручили мальчику мужское дело, подумал Билл Блэк. Он посмотрел на часы: десятый час, вечер.

— Что там? — спросила Джуни.

— Ничего.

«Интересно, найдут они его или нет? — подумал Блэк,— Хорошо, если найдут. Потому что иначе завтра в это время многие из нас будут мертвы. Один бог знает, сколько сотен тысяч трупов. Наши жизни зависят от Рэгла Гамма. От него и от проклятого конкурса».

— Что-то страшное? — Джуни не унималась.— Да? Я вижу по твоему лицу.

— Дела,— ответил Блэк.— Муниципальные проблемы.

— Муниципальные? — усомнилась Джуни.— Слушай, не лги мне. Я знаю, это связано с Рэглом.

Неожиданно она выхватила у него телеграмму и выскочила из комнаты.

— Ну да! Я так и знала! Что ты задумал? Нанял кого-нибудь убить его? Я знаю, что он пропал, я звонила Марго, она говорит...

— Ты понятия не имеешь, о чем идет речь! — Билл отобрал телеграмму, едва контролируя себя.

— Не волнуйся, имею! Когда Марго мне сказала, что Рэгл исчез...

— Рэгл никуда не исчезал.— Билл сдерживался из последних сил.— Он просто ушел.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

— Знаешь, потому что ты в этом виноват.

«В каком-то смысле она права,— подумал Билл.— Я действительно виноват. Решил, что они с Виком шутили, когда с винтовкой выскочили из сарая».

— Хорошо. Виноват я.

Глаза Джуни изменили цвет. Зрачки почти исчезли.

— Как же я тебя ненавижу,— процедила она, тряся головой,— Так бы и перерезала тебе горло.

— Давай,— Билл кивнул.— Может, это лучший выход.

— Я иду к соседям.

— Зачем?

— Расскажу Вику и Марго, что это ты во всем виноват.— Она кинулась к выходу, но Билл догнал ее и схватил за руку.— Отпусти! — завизжала Джуни.— Я им скажу, что мы с Рэглом любим друг друга, и если твой мерзкий план провалится...

— Уймись,— взмолился Билл Блэк,— Успокойся, слышишь?

И вдруг он опять вспомнил, что Рэгла нет и разгадывать завтрашнее конкурсное задание некому. Его охватил животный ужас, на какое-то время он окончательно потерял над собой контроль.

— Мне надо в туалет,— сказал он жене.— Нет, я хочу спуститься в подвал. Зарыться в землю.

— Детский комплекс вины,— насмешливо проговорила Джуни.

— Это страх,— ответил Билл.— Просто страх.

— Тебе стыдно.

— Нет. Детский страх... Взрослый страх.

— Взрослый страх! — фыркнула Джуни.— Такого не бывает.

— Еще как бывает,— сказал Билл Блэк.

Гаррет принес мыло, повесил на спинку стула свежее полотенце, рядом бросил коврик для ванной.

— Ванная здесь.— Он распахнул дверь, и Рэгл увидел узкий коридор, как на корабле, ведущий в крошечную, наподобие каморки, ванную.

— Отлично,— Рэгл кивнул. Его клонило в сон.— Спасибо за все. Спокойной ночи.

— Тут много книг и журналов, так что можете читать, если вам не спится. Есть шахматы и другие игры. Правда, они не для одного человека.

Гаррет удалился. Рэгл слышал, как он поднялся по лестнице, как закрылась дверь наверху.

Сев на кровать, Рэгл скинул туфли, огляделся, куда бы их поставить. Вдоль стены тянулась полка, на ней стояли лампа, механические часы и белый пластмассовый радиоприемник.

Увидев радио, Рэгл надел туфли, застегнул рубашку и выскользнул на лестницу.

Они чуть не обвели меня вокруг пальца. Но все-таки выдали себя. Прошло не больше минуты с того момента, как вышел молодой Кессельман. Рэгл замер в коридоре, прислушиваясь. Откуда-то доносился голос миссис Кессельман.

Связывается с ними: звонит по телефону или передает по радио. Одно из двух. Стараясь ступать как можно тише, Рэгл пошел на голос. Дверь в конце темного коридора была полуоткрыта. За ней горел свет. Приблизившись, Рэгл выглянул в столовую.

В платье и шлепанцах, перехватив волосы ленточкой, миссис Кессельман кормила из миски маленькую черную собачку. И она, и собачка вздрогнули, когда Рэгл толкнул дверь. Собачонка звонко и отрывисто залаяла.

— Уф! — вздохнула миссис Кессельман.— Как вы меня испугали! — В руках она держала коробочку с собачьим печеньем.— Вам что-нибудь нужно?

— Там, внизу, в моей комнате, радиоприемник,— сказал Рэгл.

— Ну да,—ответила женщина.

— Это их способ общения.

— Чей?

— Их. Я не знаю, кто они такие, но они повсюду. Преследуют меня.

«И ты с сыном тоже с ними,— подумал Рэгл.— Я едва не попался. Хорошо, что они забыли спрятать радио. Или не успели».

В столовую вошел Гаррет.

— Все в порядке? — спросил он встревоженно.

Повернувшись к нему, мать сказала:

— Будь добр, закрой дверь, я хочу поговорить с мистером Рэглом наедине.

— Пусть останется,— потребовал Рэгл. Он подошел к Гаррету; тот заморгал и попятился, руки его беспомощно повисли. Закрыв дверь, Рэгл продолжил: — У меня нет возможности проверить, сообщили ли вы им, что я здесь. Надеюсь, еще не успели.

«Все равно я не знаю, куда идти,— подумал он.— Тем более ночью».

— Я вас не понимаю,— сказала миссис Кессельман. Пожав плечами, она опять принялась кормить собачку. Та, тявкнув еще пару раз в сторону Рэгла, стала есть,— Вы утверждаете, что вас преследуют какие-то люди и мы входим в их число. Значит, про самоубийство вы придумали?

— Придумал.

— Почему они вас преследуют? — спросил Гаррет.

— Потому, что я — центр Вселенной. Во всяком случае, они меня в этом убедили своими действиями. Мне ничего не остается, как продолжать. Им стоило большого труда выстроить вокруг меня искусственный мир, чтобы я не волновался. Дома, автомобили... целый город. Очень похоже, только все не настоящее. Не могу понять, зачем они придумали конкурс.

— О,— воскликнула миссис Кессельман,— ваш конкурс!

Ясно, что для них принципиально важен именно конкурс,— вслух размышлял Рэгл.— Но здесь я не в силах разобраться. Может быть, вы знаете?

— Я знаю не больше вашего,— испуганно проговорила миссис Кессельман.— Конечно, я слышала, что все крупные конкурсы связаны с махинациями, но ведь это только слухи...

— Я имею в виду другое,— перебил ее Рэгл.— Знаетеливы, что на самом деле означает этот конкурс?

Все замолчали. Занятая собакой, миссис Кессельман повернулась к Рэглу спиной. Гаррет сел в кресло, скрестил ноги и закинул руки за голову, стараясь казаться безмятежным.

— Чем я на самом деле занимаюсь каждый день? Неужели просто сижу и высчитываю, где теперь появится Зеленый человечек? Здесь заложен какой-то другой смысл. И они его знают, а я нет.

Кессельманы молчали.

— Вы связывались с ними? — спросил Рэгл.

Гаррет поежился. Миссис Кессельман вздрогнула, но продолжала кормить собаку.

— Могу я осмотреть дом?

— Да, конечно.— Миссис Кессельман выпрямилась.— Послушайте, мистер Гамм, мы сделали все, чтобы вам было удобно. Но...— Женщина взмахнула рукой, и ее прорвало: — Нознае-те, мы уже ничего не понимаем. Мы вас ни разу в жизни раньше не видели. Вы что, ненормальный? Наверное, это так; во всяком случае, ведете вы себя странно. Я теперь жалею, что вы вообще к нам попали, лучше бы...— Она запнулась.— Лучше бы вы сорвались в обрыв с вашей машиной — вот что я хотела сказать! Мы не заслужили таких оскорблений!

— Да-да,—пробормотал Гаррет.

«Неужели я ошибаюсь?» — подумал Рэгл.

— Тогда объясните, почему здесь радио,— сказал он вслух.

— Тут нечего объяснять,— ответила миссис Кессельман.— Обыкновенный пятиламповый приемник, купленный после войны. Я даже не знаю, работает ли он,— Теперь она выглядела сердитой. Ее руки дрожали, лицо осунулось от усталости и раздражения.— В каждом доме есть радиоприемник. Даже по два или три.

Рэгл открыл все двери столовой. Одна из них вела в небольшой чуланчик, заставленный банками на полках.

— Я хочу осмотреть дом,— повторил Рэгл.— Зайдите сюда, чтобы я не волновался, чем вы занимаетесь, пока я все проверяю.

В двери чулана торчал ключ.

— Умоляю вас,— с трудом выговорила миссис Кессельман, не сводя с Рэгла глаз.

— Всего на несколько минут.

Кессельманы переглянулись, мать согласно кивнула, и они полезли в чулан. Рэгл повернул ключ и задвинул шпингалет.

Теперь он чувствовал себя спокойнее.

Черная собачка уставилась на него, не отходя от миски.

«Почему она на меня смотрит?..»

Потом Рэгл заметил, что миска пуста; собака, очевидно, ждет добавки. Коробка с печеньем лежала на длинном обеденном столе, где ее оставила миссис Кессельман. Он подбросил в миску печенья, и собака принялась за еду.

Из чулана донесся голос Гаррета:

— Надо быть осторожнее, он сумасшедший.

— Я не сумасшедший! — крикнул Рэгл.— Я давно слежу, как обстановка накаляется.

— Послушайте, мистер Гамм,— обратилась к нему из чулана миссис Кессельман,— вы, безусловно, верите в то, что говорите. Убеждены, что все против вас, и тем самым действительно всех против себя настраиваете.

— Нас, например,— вставил Гаррет.

В их словах был смысл. Рэгл пробормотал:

— У меня нет выбора.

— Вы должны хоть кому-нибудь поверить,— сказала миссис Кессельман.— Иначе не выживете.

— Я все-таки осмотрю помещение и тогда решу,— ответил Рэгл.

Женщина продолжала ровным, спокойным голосом:

— Во всяком случае, позвоните домой и скажите, что все в порядке. Там, наверное, не знают, что и думать. Или, может быть, мы позвоним? Успокоим ваших родных, чтобы не обращались в полицию.

Рэгл вышел из столовой. Сперва осмотрел гостиную. Все, казалось, было в порядке. Что он хотел найти? Старая история: мог бы ответить — если бы нашел.

На стене над маленькими клавикордами висел телефон — ярко-розовая пластмассовая трубка и шнур. А справа на книжной полке стоял телефонный справочник — точно такой же, как нашел Сэмми в развалинах. Рэгл открыл книгу. Свободная первая страница была исписана именами и телефонами. Писали карандашом, красным фломастером, шариковой ручкой. Адреса, пометки о встречах, даты, события... Обычная телефонная книга, какая и должна быть в таком доме, у таких людей. Номера в Уолнате, Шермане, Кентфилде, Девоншире.

На самой трубке значился кентфилдский номер.

Теперь понятно.

Взяв с собой книгу, Рэгл вернулся в столовую, вытащил ключ и открыл чулан, широко распахнув дверь.

Чулан был пуст. В задней стенке была аккуратно вырезана дыра, сквозь которую виднелась одна из спален. Пол был усыпан еще теплыми древесными и пластиковыми опилками. За несколько минут хозяева успели проделать проход. На полу валялись два сверла. Одно погнутое и поломанное, видно нагрузка оказалась слишком велика. Другим, похоже, вообще не пользовались, очевидно, нашли третье, нужного размера, и мгновенно все сделали. Кессельманы так спешили, что побросали инструменты.

Разглядывая лежащие на ладони сверла, Рэгл вдруг сообразил, что ничего подобного ему видеть не приходилось. За всю свою жизнь.

Значит, спокойно и рассудительно разговаривая с ним через дверь, они все это время сверлили заднюю стенку...

«Я безнадежный неудачник,— подумал Рэгл.— Изгой. С тем же успехом можно было сразу сдаться».

Он стал бесцельно бродить по комнатам. От порывов ветра хлопала задняя дверь. Хозяева ушли. Оставили ему весь дом. Пустота: только он и собака. Нет, собака тоже куда-то исчезла. Ушла с ними.

Выбираться на дорогу? Если повезет, он успеет уйти далеко, прежде чем Кессельманы вернутся с подкреплением. В крайнем случае можно до рассвета укрыться в лесу, потом добраться до шоссе или идти вниз по холмам в другую сторону...

Рэгла передернуло от одной этой мысли. Идти он не мог. Не было сил.

Или... остаться в доме и постараться выяснить все, что возможно? Как можно больше, прежде чем они его схватят.

Последний вариант показался ему самым подходящим. Рэгл вернулся в гостиную. На этот раз он проверил все шкафы и выдвижные ящики, не обошел вниманием и столь обычный предмет, как телевизор в углу. На телевизоре стоял магнитофон. Рэгл нажал клавишу, и магнитофон заработал. Бобина с пленкой начала вращаться. Пленка, очевидно, предназначалась как для прослушивания, так и для просмотра. Через секунду или две экран засветился.

На экране телевизора появился Рэгл Гамм. Вначале вид спереди, потом сбоку. Рэгл Гамм шел по тенистой дорожке мимо лужаек и припаркованных машин. Потом — крупным планом одно лицо.

Из динамика раздался голос:

— Это Рэгл Гамм.

Теперь на экране Рэгл Гамм сидел в шезлонге во дворе дома, на нем были шорты и гавайская рубашка с короткими рукавами.

— Сейчас вы услышите его голос. Обратите внимание на манеру разговора,— объявил динамик. И Рэгл услышал собственный голос:«.. .если приду домой раньше вас, то сделаю сам. А нет, отложите все на завтра. Договорились?»

У них есть все про меня. Черным по белому. И даже в цвете.

Он остановил пленку. Картинка на экране застыла. Тогда Рэгл нажал на выключатель, и изображение сжалось в яркую точку, которая медленно погасла.

«Теперь ясно, почему меня все узнают. Их специально тренируют.

Когда я начну думать, что схожу с ума, я вспомню эту пленку. Эту тренировочную программу по узнаванию меня.

Интересно, сколько таких пленок заряжено сейчас в магнитофоны? В скольких домах? На какой территории? Они есть в каждом доме, где я бываю. На каждой улице. Наверное, во всех городах.

Во всем мире?»

Послышался далекий шум мотора. Это его подстегнуло.

Рэгл открыл парадную дверь, и шум усилился. В темноте внизу мигнули и погасли фары.

«Зачем все это? — подумал Рэгл.— Кто они? Как все обстоит на самом деле? Я должен разобраться».

Он снова кинулся в дом и принялся осматривать предмет за предметом. Мебель, книги, личные вещи в ящиках стола, одежда в шкафах... Что еще? Стиральная машина, швабра возле вешалки, упаковка голландского мыла, кипа журналов, газет. Рэгл выдернул несколько штук, роняя остальные, открыл наугад.

Увидев дату на газете, он понял, что искать дальше нет смысла. Вот.

10 мая 1997 года.

Будущее. Взгляд почти на сорок лет вперед.

Рэгл пробежал заголовки. Бессмысленный набор не связанных между собой банальностей: убийство, призыв к увеличению дотаций на строительство автостоянок, смерть знаменитого ученого, беспорядки в Аргентине.

Почти в самом низу заголовок:

РУДНИКИ НА ВЕНЕРЕ — СНОВА РАЗНОГЛАСИЯ

Тяжба в Международной ассоциации юристов по поводу собственности на Венере... Рэгл читал с максимальной быстротой, потом отшвырнул газету и схватил журналы.

«Таймс» от 7 апреля 1997 года. Свернув журнал, он сунул его в карман брюк. Открыл наугад другой, пытаясь сразу проглотить всю статью, уловить и запомнить хоть что-нибудь. Мода, мосты, картины, медицина, хоккей — весь будущий мир, изложенный выверенной прозой. Краткие выжимки из всех областей жизни, которая еще не наступила...

Уже наступила. Протекает сейчас. Журнал-то периодический. На дворе стоял 1997 год. Не 1959-й.

Возле дома остановилась машина. Рэгл вздрогнул и схватил оставшиеся журналы, сколько смог... Он попытался выскочить через выходящую во двор дверь.

Голоса. Там, во дворе, были люди. Мелькнул луч фонаря. Журналы зацепились за дверь и полетели на крыльцо. Опустившись на колени, Рэгл принялся их собирать.

— Вот он,— раздался голос, и луч фонаря уперся в Рэгла, на мгновение ослепив его. Он повернулся спиной к свету, не отрываясь от обложки одного из журналов.

Там рядом с датой — 14 января 1996 года — была его фотография. Цветная. И подпись внизу:

РЭГЛ ГАММ — ЧЕЛОВЕК ГОДА

Присев на ступеньки, Рэгл открыл журнал на нужной статье. Его детские фотографии. Мать и отец. Он в начальной школе... Рэгл лихорадочно листал страницы. Он после Второй мировой

или какой-то там войны, в которой он участвовал, в военной форме, улыбается в объектив.

Женщина, которая была его первой женой.

Потом на развороте — острые шпили и напоминающие минареты башни промышленного района.

Журнал вырвали из рук. Рэгл поднял голову и с изумлением увидел на волочащих его с крыльца людях знакомые серые комбинезоны.

— Следи за воротами,— сказал один из них.

Рэгл видел черные деревья, видел бегущих по клумбам людей, пляшущие по каменистой дорожке лучи фонаря. А на дороге — грузовики с включенными двигателями и фарами. Темнозеленые грузовики-полуторки. Тоже хорошо знакомые. Как и серые комбинезоны. Городские грузовики и люди из муниципальной службы.

Один из них поднес к лицу Рэгла пластиковый пузырек — и тут же раздавил его пальцами. Пузырек лопнул и окутал лицо Рэгла дымом. Зажатому с двух сторон, ему ничего не оставалось, как вдохнуть. Фонарь продолжал слепить его сквозь желтое облако, и Рэгл закрыл глаза.

— Поосторожнее,— проворчал кто-то.— Его надо беречь.

Материал грузовика был холодным, мокрым на ощупь. Как в рефрижераторе, подумал Рэгл. Деревенский продукт, который необходимо доставить в город. И завтра продать на рынке.

Глава 10

Щедрое солнечное утро заливало спальню белым светом. Рэгл прикрыл глаза рукой, чувствуя себя совершенно разбитым.

— Я опущу жалюзи,— проговорил кто-то.

Рэгл узнал голос и открыл глаза. Возле окна, опуская жалюзи, стоял Виктор Нильсон.

— Я вернулся,— сказал Рэгл. Он вспомнил, как бежал, как продирался вверх по холму сквозь кустарник,— Я залез высоко. Почти на вершину. А потом меня скатили вниз.

«Интересно, кто?» — подумал Рэгл. И спросил вслух:

— Кто вернул меня сюда?

— Здоровенный таксист, не меньше трехсот фунтов веса,— ответил Вик.— Дотащил тебя до крыльца и усадил на скамейку.— Немного помолчав, Вик добавил: — Это обойдется тебе — или мне, смотря кому придет счет,— в одиннадцать долларов.

— Где меня нашли?

— В баре.

— В каком баре?

— Никогда о нем не слышал. Где-то на другом конце города. В северной части. Там, где промышленная зона, железнодорожные пути и грузовые верфи.

— Постарайся вспомнить название бара,— попросил Рэгл. Это казалось ему важным, только он не мог понять почему.

— Можно спросить Марго. Она не спала, мы оба не спали. Подожди.

Вик вышел из комнаты. Спустя мгновение к кровати подошла Марго:

— Бар назывался «Жареное мясо и напитки Фрэнка».

— Спасибо,— пробормотал Рэгл.

— Как ты себя чувствуешь?

— Лучше.

— Приготовить тебе что-нибудь легкое?

— Нет, спасибо.

— Аты здорово нагрузился,— заметил Вик.— И не пивом. Напихал в карманы кучу мелочи.

— Что там было еще? — спросил Рэгл. Он помнил, что заталкивал в карманы что-то ценное, то, что он хотел сохранить и взять с собой.

— Была еще салфетка из «Жареного мяса»,— сказала Марго.— Остальное — мелочь. По двадцать пять и десять центов. Ты что, собирался звонить?

— Да,— ответил Рэгл.— Собирался.— Что-то было связано с телефоном...— Я помню одно имя,— добавил он.— Джек Дэниэлс.

— Так звали таксиста,— сказал Вик.

— Откуда ты знаешь? — спросила Марго.

— Рэгл так его называл.

— А грузовики из муниципальной службы? Откуда взялись они? — спросил Рэгл.

— О них ты ничего не говорил,— ответила Марго.— Но очень легко объяснить, почему они пришли тебе на ум.

— Почему?

Марго подняла жалюзи:

— Стоят здесь с самого утра. Приехали еще до семи.

Шум воздействовал на подсознание и определил ход мыслей.

Рэгл заставил себя подняться и подойти к окну. У противоположного тротуара стояли два темно-зеленых грузовика муниципальной службы. Бригада рабочих в серых комбинезонах долбила канаву, и Рэгл сообразил, что давно слышит грохот отбойных молотков.

— Похоже, они туг надолго,— сказал Вик.— Наверное, прорвало трубу.

— Я всегда нервничаю, когда перекапывают улицу,— откликнулась Марго.— Каждый раз боюсь, что они все перекопают и уедут, не закончив.

— Они свое дело знают,— успокоил Вик. Махнув на прощание рукой, он отправился на работу.

Позже Рэгл Гамм, пошатываясь, выбрался из постели, умылся, побрился, натянул на себя одежду и прошел на кухню. Там налил себе стакан томатного сока, сварил яйцо и сел за стол.

Есть не хотелось. С улицы доносился треск отбойных молотков.

«Интересно, долго это продлится?» — подумал Рэгл.

Он закурил и взял утреннюю газету. Кто-то уже принес ее и положил на стол.

Вид газеты вызвал у него отвращение. Было противно даже держать ее в руках.

Рэгл открыл газету на странице конкурса. Там, как обычно, печатали имена победителей. И его имя — в специально придуманном оформлении. Во всей красе.

— Как тебе сегодняшнее задание? — поинтересовалась Марго из соседней комнаты.

— Да как обычно,— пробормотал Рэгл. Вид собственного имени на странице газеты наполнил его тревогой и беспокойством, вернулось утреннее ощущение тошноты.— Веселенькое дело,— сказал он сестре — В один прекрасный день ты видишь свое имя напечатанным и испытываешь нервное потрясение. Шок.

— Я своего имени никогда не видела напечатанным,— откликнулась Марго.— Разве что пару раз в статьях о тебе.

«Да,— подумал Рэгл.— В статьях обо мне».

— Я важная птица,— сказал он вслух и отложил газету.

— Конечно,— согласилась Марго.

— У меня такое чувство,— продолжал Рэгл,— что от моих действий зависит судьба человечества.

Сестра выпрямилась и отложила тряпочку, которой протирала телевизор.

— Ты говоришь странные вещи. Я, собственно, не вижу... В конце концов, конкурс — это всего-навсего конкурс.

Рэгл прошел в свою комнату и принялся раскладывать графики, схемы, таблицы и придуманные им устройства. Спустя час он был полностью поглощен разгадыванием очередного задания.

Около полудня Марго постучала в запертую дверь.

— Рэгл! — крикнула она.— Тебя можно потревожить? Если нет, так и скажи.

Он распахнул дверь, довольный перерывом.

— Джуни Блэк хочет с тобой поговорить. Клянется, что всего на одну минуту.

Из гостиной вышла Джуни Блэк.

— Вырядилась как на праздник,— заметила Марго, оглядев ее.

— Еду в центр за покупками,— ответила Джуни.

На ней был красный вязаный шерстяной костюм, чулки, туфли на каблуках, на плечи наброшено коротенькое пальто, волосы тщательно уложены. Подкрашенные глаза приобрели почти театральную выразительность.

— Закрой дверь,— попросила она Рэгла, едва войдя в комнату,— Нам надо поговорить.

Он закрыл дверь.

— Слушай, у тебя все в порядке?

— Да.— Рэгл кивнул.

— Я знаю, что с тобой произошло.— Она положила руки ему на плечи, потом вздрогнула и отстранилась.— Будь он проклят! Я ему сказала, если что-нибудь с тобой случится, я его оставлю.

— Билла? — спросил Рэгл.

— Это он во всем виноват. Организовал за тобой слежку, нанял частных детективов,— Джуни нервно прошлась по комнате.— Тебя били?

— Нет,— ответил Рэгл.— Не думаю.

Джуни задумалась.

— Может, они просто хотели тебя припугнуть?

— Вряд ли это вообще имеет отношение к твоему мужу,— задумчиво произнес Рэгл.— И к тебе тоже.

Джуни покачала головой:

— А я знаю, что имеет. Я видела телеграмму, которую он получил. Когда ты пропал, ему пришла телеграмма. Он не хотел, чтобы я ее видела, а я выхватила ее у него из рук. Речь шла о тебе. Донесение.

— Что все-таки там было? — спросил Рэгл.

Джуни напрягла память и выпалила:

— «Обнаружен пропавший грузовик. Гамм проехал закусочную. Ваш ход».

— Ты уверена?

— Уверена,— Она кивнула.— Я успела выучить телеграмму наизусть, прежде чем Билл ее отобрал.

Грузовики муниципалитета, подумал Рэгл. Там, на улице, до сих пор торчали темно-зеленые грузовики. Рабочие продолжали разделываться с тротуаром, получилась уже приличная канава.

— У Билла есть контакт с ремонтниками? — спросил Рэгл.— Он распоряжается муниципальным транспортом?

— Я понятия не имею, чем он там распоряжается в своем водоканале,— ответила Джуни,— И мне на это наплевать. Рэгл, ты слышишь, мне на это наплевать. Я не хочу иметь с ним ничего общего.

Она неожиданно подбежала к Рэглу, обняла его и громко зашептала ему на ухо:

— Рэгл, я все решила. Эта история... то, что он способен на такие ужасные, преступные дела... последняя капля. Между нами все кончено. Смотри.

Джуни стащила с левой руки перчатку и помахала кистью перед его лицом.

— Видишь?

— Что?

— Обручальное кольцо. Я его не ношу... Помнишь, когда мы вместе лежали в траве и ты сказал, что любишь меня?

— Помню.

— Мне все равно, что говорят Марго и другие. Сегодня в полтретьего я встречаюсь со своим адвокатом. Хочу проконсультироваться насчет развода. А потом мы сможем быть вместе до конца жизни, и никто нам слова не скажет. А если он хоть раз попробует применить свои уголовные методы, я обращусь в полицию.

Взяв сумочку, она распахнула дверь.

— Ты уходишь? — Рэгл несколько растерялся, снова почувствовав себя в водовороте событий.

— Мне надо в центр,— Оглядев холл, Джуни послала ему страстный воздушный поцелуй и прошептала: — Я тебе позвоню позже и расскажу о визите к адвокату.

Рэгл услышал, как ее каблучки застучали по ступенькам крыльца. Затем взревел мотор машины... Уехала.

— Что там еще? — спросила Марго из кухни.

— Джуни расстроена,— рассеянно ответил Рэгл.— Поссорилась с Биллом.

— Если ты так важен для человечества, мог бы выбрать кого-нибудь и получше.

— Ты говорила Блэку, что я уходил?

— Нет, только Джуни. Она примчалась сразу же, как ты исчез. Я ей сказала, что меня больше волнует, куда ты запропастился, а не ее болтовня. Собственно, теперь ясно, что со мной она и не собиралась разговаривать.

Вытирая руки бумажным полотенцем, Марго добавила:

— А она прехорошенькая. Можно сказать, даже красивая. Но слишком юная. С такими девчонками водится Сэмми.

Рэгл почти не слышал сестру. Голова раскалывалась, он чувствовал себе еще хуже, чем раньше. Эхо прошедшей ночи...

За окном муниципальная бригада побросала лопаты и устроила перекур. Казалось, им просто надо было находиться возле дома.

«Они что, следят за мной?» — подумал Рэгл.

Он почувствовал к этим людям инстинктивное отвращение, граничащее со страхом. Откуда оно? Рэгл попытался восстановить прошлое. Темно-зеленые грузовики... Где-то там он пытался от них спрятаться. И еще: он нашел что-то ценное, но потерял или у него отобрали...

Глава 11

Джуни Блэк позвонила на следующее утро:

— Ты работаешь?

— Я всегда работаю,— ответил Рэгл.

— Ну,— начала Джуни,— я посоветовалась с мистером Хемп-кином, это мой адвокат...— По интонации Рэгл понял, что она намерена выложить все подробности.— До чего хлопотное дело! — Джуни вздохнула.

— Расскажи.— Рэглу хотелось поскорее вернуться к заданию. Но он, как всегда, попал под гипноз Джуни, оказался втянутым в ее запутанные проблемы.— И что адвокат? — спросил Рэгл. Как бы то ни было, к этому делу следовало относиться серьезно. Если дойдет до суда, его неизбежно вызовут свидетелем.

— О Рэгл,— простонала она.— Мне так хочется тебя увидеть. Хочу, чтобы ты был со мной. Рядом. Это настолько сложно...

— Что сказал адвокат?

— Все зависит от Билла. Ты представляешь? Когда мы увидимся? Я боюсь приходить к тебе. Марго так на меня смотрит, что я теряюсь. Неужели она думает, что мне нужны твои деньги?

— Джуни, что сказал адвокат?

— Я не хочу по телефону. Почему бы тебе не заскочить ко мне ненадолго? Или ты боишься, что Марго заподозрит? Знаешь, Рэгл, теперь, когда я решилась, мне стало легче. Теперь я буду сама собой, перестану терзаться сомнениями. Это самый важный момент в жизни. Для меня это свято. Я, когда проснулась сегодня утром, почувствовала себя словно на богослужении, все вокруг такое возвышенное...

— Как насчет гражданской обороны? — спросил Рэгл.

— Гражданской обороны? Думаю, это очень нужно.

— Ты пойдешь туда?

— Нет. Зачем?

— Я тоже думаю, что туда нужно пойти.

— Рэгл,— воскликнула Джуни с отчаянием,— ты иногда такой загадочный, я просто не могу уследить за твоими мыслями!

Теперь до него дошло, что он совершил ошибку. Идею с гражданской обороной надо отбросить. Бессмысленно ей объяснять, что он имел в виду и о чем думал, когда к нему обратилась миссис Кейтелбайн.

— Послушай, Джуни, я очень хочу тебя видеть, так же как и ты меня, а может быть, и сильнее. Но мне надо выполнить это проклятое задание.

— Я знаю,— ответила она.— У тебя есть обязательства.— Слова насчет обязательств прозвучали решительно.— А если вечером, после того как ты отправишь ответ?

— Попробую тебе позвонить.— Он знал, что ее муж будет дома и ничего не выйдет.— Я надеюсь справиться пораньше. С утра шло хорошо.

— Ой, сегодня не получится. Я обедаю со старинной подругой. Знаешь, я так много хочу тебе сказать, так много сделать вместе. У нас впереди вся жизнь.

Джуни говорила что-то еще, он слушал. Наконец она попрощалась, и Рэгл повесил трубку, чувствуя себя подавленным.

Как все-таки тяжело с ней общаться.

Когда Рэгл поднялся и побрел к себе, телефон зазвонил снова.

— Хочешь, чтобы я ответила? — крикнула Марго из соседней комнаты.

— Не надо. Скорее всего, это меня.

Он поднял трубку, ожидая услышать Джуни, но раздался глухой неприятный женский голос:

— Пригласите мистера Гамма.

— На проводе,— буркнул Рэгл от разочарования грубо.

— Мистер Г амм! Вы еще не забыли о занятиях по гражданской обороне? Это миссис Кейтелбайн.

— Я вас узнал,— сказал Рэгл.— Здравствуйте.— Стараясь говорить твердо, он добавил: — Миссис Кейтелбайн, мне очень жаль, но...

— Сегодня,— перебила она его.— Сегодня же вторник. В два часа.

— Я не смогу прийти. Погряз в своем конкурсе. Как-нибудь в другой раз.

— О боже! — воскликнула она,— Я уже всех известила, что вы придете. Люди хотят послушать о Второй мировой войне.

— Мне очень жаль,— буркнул Рэгл.

— Это катастрофа,— проговорила миссис Кейтелбайн отчаянным голосом.— Может, вы придете — не будете выступать, просто посидите, ответите на вопросы... Неужели у вас не найдется чуть-чуть времени? Вальтер за вами заедет, а после отвезет домой. Занятия длятся около часа, так что самое большее вы потратите час пятнадцать.

— Зачем за мной заезжать? До вас всего полквартала.

— Верно. Мы живем на одной улице. Тогда вы тем более должны постараться, пожалуйста, мистер Гамм, как личное одолжение.

— Хорошо,— согласился он,— В конце концов, час ничего не решает.

— Большое вам спасибо.— Облегчение и благодарность переполняли ее голос.— Я очень ценю вашу доброту.

Повесив трубку, Рэгл немедленно принялся за задание. До отправки оставалось несколько часов. Сознание того, что ответ необходимо отослать вовремя, как всегда, подавляло все остальное.

В два часа он поднялся на некрашеное покосившееся крыльцо дома Кейтелбайнов и позвонил. Дверь распахнула миссис Кейтелбайн.

— Входите, мистер Гамм!

За ее спиной он смутно различил группу женщин в ярких платьях, среди которых затерялись несколько тщедушных и неприметных мужчин. Все ожидающе смотрели в сторону двери, и Рэгл понял, что ради него они и пришли, теперь можно начинать занятие.

«Даже здесь я самая значительная персона»,— подумал Рэгл.

Никакого удовлетворения он, однако, не ощутил. Единственный важный для него человек отсутствовал. До Джуни Блэк его намек так и не дошел.

Миссис Кейтелбайн провела гостя к столу, массивному старому деревянному столу, который они с Вальтером поднимали из подвала. Стул она поставила так, чтобы Рэгл оказался лицом к аудитории.

— Прошу вас, садитесь здесь.

К занятиям она приоделась. Глядя на ее длинную шелковую, похожую на мантию юбку, на блузку с кружевами и ленточками, Рэгл вспомнил школьные экзамены и уроки музыки.

— Прежде чем задавать вопросы, мы обсудим кое-какие аспекты гражданской обороны, просто чтобы больше к ним не возвращаться.— Хозяйка похлопала Рэгла по руке.— Вы первая знаменитость на наших занятиях.

Улыбаясь, она заняла свое место и постучала карандашом по столу, призывая к тишине.

Неразличимые леди и джентльмены затихли. Говор смолк. Первые ряды принесенных Вальтером складных стульев были заняты. Сам Вальтер, в галстуке, сидел у двери. Он чинно кивнул Рэглу с другого конца комнаты.

Надо было надеть пиджак, подумал Рэгл. В рубашке он чувствовал себя неловко.

— На прошлом занятии,— миссис Кейтелбайн скрестила руки на столе,— кто-то поднял вопрос о невозможности перехвата всех вражеских ракет в случае неожиданного массированного удара по Америке. Это действительно так. Мы знаем, что все ракеты сбить не удастся. Определенный процент их неизбежно прорвется. Такова ужасная правда, и мы вынуждены с ней считаться.

Лица находящихся в комнате мужчин и женщин приняли мрачное выражение.

— Если разразится война,— продолжала миссис Кейтелбайн,— в лучшем случае нам грозят страшные разрушения. Десятки миллионов погибших и умирающих. Лежащие в руинах города, радиоактивные осадки, зараженные поля, непоправимо нарушенный генетический код будущих поколений. Нам придется столкнуться с невиданной катастрофой. Фонды, выделяемые правительством на оборону, которые мы сейчас воспринимаем как непосильное и тяжкое бремя, окажутся каплей в море.

Все так и будет, подумал Рэгл. Слушая миссис Кейтелбайн, он видел картины смерти и страдания: почерневшие сорняки в развалинах городов, бескрайние пустыни, усеянные ржавым металлом и костями. Ни жизни, ни звука...

И вдруг на него обрушилось тоскливое чувство опасности. Ее близость и реальность наполнили душу ужасом. Рэгл застонал и чуть не вскочил со стула. Миссис Кейтелбайн осеклась. Все одновременно повернулись в его сторону.

«Теряю время,— подумал Рэгл.— Разгадываю головоломки в газете. Как я мог так далеко уйти от реальности?»

— Вам нехорошо? — спросила миссис Кейтелбайн.

— Все в порядке,— ответил Рэгл.

Кто-то поднял руку.

— Если Советы пошлют свои ракеты одной большой группой, смогут ли наши средства ПВО перехватить большее их количество, чем в случае нескольких последовательных атак? Из того, что вы говорили на прошлой неделе...

— Вопрос поставлен правильно,— перебила миссис Кейтелбайн.— В самом деле, мы можем израсходовать наши ракеты-перехватчики в первые же несколько часов войны, а потом выяснится, что противник и не планировал разделаться с нами одним массированным ударом, наподобие японской атаки на Пирл-Харбор, а, напротив, решил победить этаким «атомным покусыванием», рассчитанным, может быть, не на один год.

Поднялась еще одна рука.

— Слушаем вас.

Из зыбкой безликой массы выделилась женщина:

— А способны ли Советы провести столь длительную атаку? Разве во время Второй мировой войны нацисты не столкнулись с тем, что их экономика не выдержала ежедневных потерь тяжелых бомбардировщиков в ходе круглосуточных бомбежек Лондона?

Миссис Кейтелбайн повернулась к Рэглу:

— Может быть, мистер Гамм ответит на этот вопрос?

Некоторое время Рэгл не мог сообразить, к кому обращаются. Потом заметил, что миссис Кейтелбайн ободряюще кивает ему головой.

— Что? — спросил он.

— Расскажите, как повлияла на нацистов потеря большого числа бомбардировщиков во время бомбежек Лондона.

— Я находился на Тихоокеанском театре,— произнес Рэгл.— Извините, но о войне в Европе я ничего не знаю.

Он действительно не мог припомнить ничего касающегося боевых действий в Европе, настолько его переполнило чувство непосредственной угрозы. Оно вытеснило все остальное и опустошило его.

«Чего ради я сижу здесь? — подумал Рэгл.— Я должен быть... Где я должен быть?»

Бродить по деревенским лугам с Джуни Блэк, стелить одеяло на сухом горячем склоне, вдыхать аромат травы и жаркого солнца? Неужели этого уже не будет? Останутся пустые каркасы вместо реальных вещей: и солнце не светит, и день не теплый, а холодный — серый, ровный, мелкий дождик и отвратительная сажа оседают на всем. Травы нет, из потрескавшейся земли торчат обугленные пни. Озера с зараженной водой...

— Я полагаю,— сказала миссис Кейтелбайн в ответ на вопрос,— что еще тяжелее, чем потеря самолетов, на Германии сказалась потеря опытных летчиков. Заменить сбитые самолеты они еще могли, а вот на подготовку пилотов уходили месяцы. Это, кстати, один из сюрпризов, которые обрушатся на нас в следующей, первой ядерно-водородной войне. Потеря ракет не означает гибели опытных летчиков. Ракеты не перестанут летать оттого, что больше некому их вести. Атаки не прекратятся, пока будет идти производство ракет.

На столе перед ней лежал машинописный листок. Рэгл догадался, что миссис Кейтелбайн им пользуется. Предложенная правительством программа.

Значит, это голос правительства, подумал Рэгл, а не обыкновенной женщины средних лет, болтающей в свое удовольствие. Это факты, а не частное мнение.

Это реальность.

— Мы вам покажем несколько макетов,— продолжала миссис Кейтелбайн.— Их изготовил мой сын Вальтер... Образцы некоторых жизненно важных объектов.

Она подала сыну знак, и он подошел ближе.

— Чтобы наша страна пережила следующую войну,— начал Вальтер юношеским тенором,— нам необходимо освоить новый способ производства. Заводы в том виде, как мы их знаем, будут стерты с лица земли. Нужна широко разветвленная сеть подземных промышленных предприятий.

На мгновение он исчез из виду, вышел в соседнюю комнату. Все с любопытством ожидали его возвращения. Вальтер вернулся с огромной моделью, которую установил на столе.

— Вот образец хорошо защищенной фабрики. Она строится на глубине около мили и недосягаема для ракетного удара.

Все поднялись, чтобы лучше разглядеть. Рэгл повернул голову и увидел на столе квадрат из башенок и шпилей, контуров зданий, минаретов индустриального пейзажа. Как знакомо, подумал Рэгл. И эти двое, миссис Кейтелбайн и Вальтер, склонились над конструкцией... все это уже происходило когда-то. В прошлом.

Журнал. Там была фотография — только не макета, а оригинала.

Значит, такая фабрика существует?

Заметив проявленный им интерес, миссис Кейтелбайн сказала:

— Не правда ли, очень убедительный макет, мистер Г амм?

— Да,— ответил он.

— Вам приходилось видеть подобные?

В комнате воцарилась тишина. Безликие силуэты застыли в ожидании.

— Да.

— Где же?

Он вспоминал. Он был почти уверен в ответе.

— А что, по-вашему, может производить такая фабрика? — спросила одна из женщин.— Как вы думаете, мистер Гамм?

— Возможно, это завод по производству алюминия.— Ответ Рэгла прозвучал вполне правдоподобно,— Или по обработке каких-либо минералов для промышленности, пластмассы или древесного волокна.

— Я горжусь этим макетом,— сказал Вальтер.

— Им можно гордиться,— поддержала его женщина.

«Я знаю там каждый дюйм,— подумал Рэгл.— Каждое здание и холл. Каждый кабинет. Я был там, внутри. Много раз».

После занятий по гражданской обороне он не пошел домой. Вместо этого сел на автобус и поехал в центр, в торговые кварталы. Немного прошелся пешком. Неожиданно прямо через дорогу он увидел огромную автостоянку и вывеску: «СУПЕРМАРКЕТ “ВЕЗУЧИЙ ПЕННИ”». До чего же тут просторно, подумал Рэгл. Продается все, кроме, может быть, океанских буксиров. Он перешел через дорогу и зашагал к задним дверям магазина, где размещался высокий складской ангар.

У ангара стояли четыре грузовика-фургона. Грузчики в матерчатых фартуках ставили на тележки картонные ящики с консервами, клети с фруктами и овощами, мешки с мукой и сахаром. По роликовому конвейеру с грузовиков в склад скатывались ящики поменьше.

Наверное, это интересно, подумал Рэгл. Ставишь ящик на ролики и видишь, как он летит вниз, в открытую пасть склада. А там, вне всякого сомнения, кто-то их снимает и укладывает в ряды. Незримый процесс на другом конце... приемщика не видно, но он работает.

Рэгл закурил и пошел дальше.

Колеса грузовиков в диаметре почти равнялись его росту. Наверное, чувствуешь себя силачом, гоняя такую фуру из штата в штат. Через Скалистые горы, соляную равнину Юты и пустыню Невады... снег в горах, раскаленный воздух на равнине. Жуки бьются о ветровое стекло. Тысячи придорожных забегаловок, мотелей, заправочных станций, указателей. А впереди холмы. Изнуряющая монотонность дороги.

Но как хорошо просто все время куда-нибудь ехать. Перемещаться. Каждую ночь — другой город.

Приключения. Роман с одинокой официанткой в придорожном кафе. Голубоглазая блондинка с ровными зубами и роскошной гривой, вскормленная и выросшая в спокойной деревенской обстановке.

«У меня уже есть официантка. Джуни Блэк. Собственное приключение, сомнительная романтика флирта с чужой женой.

В тесных маленьких домиках, где машину ставят под окнами кухни, а белье развешивают во дворе; откуда не вырваться из-за тысячи мелких дел, которых все равно не переделать.

Значит, мне этого не хватает? Я не удовлетворен?

Может, отсюда и тревога? Предчувствие, что появится Билл Блэк с пистолетом и пристрелит меня за шашни с его женой. Застукает средь бела дня, когда мы сольемся в объятиях — если улучим момент между стиркой, стрижкой газонов и магазином.

Сублимация... Фантазии о возмездии — плата за грехи. Которые, впрочем, яйца выеденного не стоят.

Во всяком случае, так сказал бы любой психиатр. И все домохозяйки, начитавшиеся Гарри Стэка Салливана, Карин Хор-ни и Карла Меннингера. А может, это моя враждебность по отношению к Блэку. Не находящая выхода враждебность сублимируется в тревогу. Мои личные проблемы на мировом экране».

Обойдя супермаркет, Рэгл приблизился к парадному входу. Сработал электрический глаз, дверь распахнулась. За кассами продуктового отдела у корзины с луком стоял Вик Нильсон. Он вытаскивал из корзины испорченные луковицы и выбрасывал их в круглое цинковое ведро.

— Привет,— сказал Рэгл, подойдя к нему.

— О, привет! — откликнулся Вик, не отрываясь от дела.— Закончил сегодняшнее задание?

— Оно уже в почтовом ящике.

— Как себя чувствуешь?

— Лучше,— ответил Рэгл. Несколько покупателей еще находились в магазине, и он спросил: — Ты можешь выйти?

— На пару минут.

— Надо переговорить.

Вик снял фартук и кинул его на цинковое ведро. Они вышли из магазина, пересекли стоянку.

— Заглянем в «Обед по-американски»? — предложил Вик.

— Отлично.

Рэгл последовал за ним через улицу. Вик, как всегда, отчаянно лавировал между проносившимися мимо двухтонными грузовиками.

— Тебя еще не сбивали? — поинтересовался Рэгл.

— Пока нет,— ответил Вик, держа руки в карманах.

Едва они вошли в кафе, как Рэгл увидел неподалеку темнозеленый грузовик муниципальной службы.

— В чем дело? — спросил Вик, заметив перемену в лице зятя.

— Посмотри,— Рэгл указал на грузовик.

— Ну и что?

— Я их ненавижу.— Наверное, копающая канаву бригада проследила, как он зашел к Кейтелбайнам.— К черту кофе. Поговорим в магазине.

— Как хочешь.— Вик пожал плечами.— Мне все равно туда возвращаться.— Когда они опять пересекали улицу, он добавил: — А что, собственно, ты имеешь против муниципальной службы? Это связано с Биллом Блэком?

— Может быть.

— Марго рассказала, как Джуни прибегала вчера после моего ухода на работу. Вся разодетая. Говорила что-то про адвоката.

Не отвечая, Рэгл вошел в магазин.

— Где мы можем поговорить?

— Здесь.

Вик открыл ключом клетушку в дальнем конце магазина, где продавались напитки. Внутри, кроме двух табуреток, ничего не было. Вик запер дверь изнутри и сел.

— Все закрыто, нас никто не слышит. Что ты хотел рассказать?

— К Джуни это отношения не имеет.— Рэгл сел напротив зятя.— Мрачных откровений у меня для тебя нет.

— Слава богу,— вздохнул Вик,— Ты сильно изменился с тех пор, как тебя привез таксист. Мы с Марго говорили про тебя перед сном.

— К чему пришли?

— К тому, что ты стал совсем подавленным.

— Ну да.

— Или равнодушным.

— Только не равнодушным.

— Тебя там не били? В том баре?

— Нет,— ответил Рэгл.

— Это первое, что мне пришло в голову, когда Дэниэлс, таксист уложил тебя на скамейку. Синяков на тебе, правда, не было.

И вообще, если бы тебя били, ты бы это запомнил. Мне тоже как-то раз накостыляли, пару лет назад. Так я несколько месяцев не мог отойти. Такое не сразу забывается.

— Я почти вырвался,— сказал Рэгл.

— Откуда?

— Отсюда. От них.

Вик поднял голову.

— Я добрался почти до самого края и увидел мир, как он есть. Не такой, каким его соорудили для нас. Меня тут же поймали и привезли обратно. Причем сделали так, что я толком ничего не помню. Но...

— Что «но»?

— Я не мог девять часов провести в закусочной Фрэнка. Может быть, подходил к ней... Это я припоминаю. Я был очень далеко, в другом месте, в домике. Общался с людьми. Именно там я получил доказательство того, как все обстоит на самом деле. Но больше ничего не помню. Остальное пропало навсегда. Сегодня на занятии показали один макет, а мне кажется, что в том доме я видел фотографию оригинала. Потом дом окружили грузовики муниципалитета...

Рэгл замолчал. Воцарилась тишина.

Наконец Вик произнес:

— Может быть, ты просто боишься, что Билл Блэк узнает про тебя и Джуни.

— Нет,— отрезал Рэгл.— Точно.

— Хорошо.

— Эти огромные фургоны, гоняющие из штата в штат... Они ведь покрывают огромные расстояния. Наверное, больше, чем любые другие транспортные средства?

— Ну не больше, чем самолеты крупных авиакомпаний или поезда дальнего следования. Но, бывает, делают по две тысячи миль.

— Достаточно далеко,— заметил Рэгл.— Гораздо дальше, чем я проехал в ту ночь.

— На них тоже можно выбраться?

— Думаю, что да.

— А как же твой конкурс?

Рэгл пожал плечами.

— Разве ты не должен продолжать?

— Должен.

— Проблем у тебя хватает,— произнес Вик.

— Да, но я все равно хочу попытаться еще раз. Только теперь я знаю, что просто так мне уйти не дадут. Каждый раз они будут возвращать меня обратно.

— И как ты себе это представляешь? Спрячешься в бочку и тебя отправят вместе с негодным товаром на переработку?

— Может, ты предложишь что-нибудь? Ты здесь каждый день торчишь на погрузке. А я раньше в глаза их не видел.

— Мне известно только, что фургоны привозят продукты из тех мест, где их производят или выращивают. Но как проверяются грузы, часто ли открывают двери и вообще сколько тебе придется просидеть взаперти — обо всем этом я понятия не имею. Может оказаться, что грузовик застрянет где-нибудь на месяц. А может, их дезинфицируют перед выездом.

— Ты знаешь кого-нибудь из водителей?

Вик задумался.

— Нет, пожалуй,— ответил он наконец.— Разве что по именам: Боб, Майк, Пит, Джон.

— Я ни о чем не могу думать,— признался Рэгл. «Хочу попытаться еще раз,— добавил он уже про себя.— Хочу увидеть эту фабрику — не фотографию, не макет... Ту самую вещь-в-себе, как говорил Кант».— Жалко, что ты не интересуешься философией,— сказал он Вику.

— Отчего же? — возразил Вик.— Ты имеешь в виду проблему сути вещей? Как-то вечером, возвращаясь с работы на автобусе, я рассмотрел, каковы вещи на самом деле. Я разглядел иллюзию. Взглянул сквозь нее. Пассажиры оказались обыкновенными чучелами на подставках. А сам автобус,— Вик взмахнул рукой, будто стряхивая что-то,— пустотелая оболочка: несколько ребер жесткости да два сиденья — мое и водителя. Водитель, кстати, был настоящий. И по-настоящему вез меня домой. Меня одного.

Рэгл вытащил из кармана металлическую коробку, которую всегда носил с собой. Открыл ее и дал Вику.

— Что это?

— Реальность,— сказал Рэгл.— Я тебе даю реальность.

Вик достал листок:

— Здесь написано «питьевой фонтанчик». Что это значит?

— Основа всего,— ответил Рэгл,— слово. Возможно, слово Господа. Логос. «В начале было Слово». Я не могу этого понять, знаю только то, что происходит со мной. Думаю, мы живем не в том мире, который видим вокруг себя. На какое-то время я понял, каков тот, другой, настоящий мир. Но потом утратил это знание.

Вернув Рэглу коробочку, Вик махнул рукой в сторону окошка, выходящего на торговый зал:

— Посмотри-ка, вот та, в черном свитере... Какая грудь!

— Я ее видел раньше,— откликнулся Рэгл.— Да, тут есть на что посмотреть.— Девушка перебирала регистры аппарата, при этом она весело улыбалась — широкая, открытая улыбка, белые зубы.— Ты нас даже вроде знакомил.

— Послушай,— продолжал Вик,— я вполне серьезно. Может, это прозвучит нелепо, но не кажется ли тебе, что твои проблемы надо решать именно таким путем? Лиз не глупа, во всяком случае, куда сообразительнее Джуни Блэк. При этом весьма привлекательна. И не замужем. У тебя много денег, ты достаточно известен, чтобы ее привлечь. Остальное приложится. Своди ее куда-нибудь пару раз, а потом вернемся к нашему разговору.

— Не думаю, что это поможет.

— Но отказываться от идеи не стоит.

— Я никогда не отказываюсь от таких идей.

— Ладно,— сказал Вик,— Бог с ним. Ты что, хочешь захватить грузовик?

— А сможем?

— Попробуем.

— Поедешь со мной?

— Поеду. Я тоже хочу посмотреть, что там, снаружи.,

— Тогда думай, как завладеть машиной. Здесь я полагаюсь на тебя.

В пять часов Билл Блэк услышал, как грузовики муниципальной службы заезжают на стоянку под его окнами. Одновременно загудел селектор, и секретарша доложила:

— К вам мистер Нерони.

— Пусть войдет.

Спустя мгновение появился высокий мускулистый темноволосый человек, еще не снявший серого комбинезона и рабочих ботинок.

— Входи,— сказал ему Блэк.— Рассказывай, что сегодня было.

— Я распорядился вести постоянную запись.— Нерони выложил на стол кассету с пленкой.— Есть еще видеозапись, но она не готова. Телефонисты докладывают, что около десяти ему звонила ваша жена. Ничего важного, разве что, судя по разговору, он собирался пойти на занятия по гражданской обороне. Она ему сказала, что встречается с подругой в центре города. Потом звонила женщина из гражданской обороны, миссис Кейтелбайн, напомнила, что занятия в два часа.

— Не Кейтелбайн,— поправил Блэк.— Кессельман.

— Женщина средних лет, с сыном.

— Ну да,— сказал Блэк, вспоминая, как несколько лет назад встречался с Кессельманами. Тогда все еще только начиналось. А совсем недавно он видел миссис Кессельман с брошюрами по гражданской обороне в руках,— Ну и что, ходил Рэгл на эти занятия?

— Да. Отправил ответ и пошел.

Блэку ничего не говорили о занятиях по гражданской обороне, он не имел ни малейшего представления о том, в чем их смысл. В его отделе не давали Кессельманам такого указания.

— Кто-нибудь прикрывает эти занятия?

— Понятия не имею,— ответил Нерони.

— Ладно, неважно. Она сама их ведет?

— Насколько я знаю, да. Когда Рэгл позвонил, открыла она.— Нерони нахмурился и добавил: — Вы уверены, что мы говорим об одном человеке? Миссис Кейтелбайн?

— Вроде так.

Билл почувствовал, что дошел до ручки. Последние несколько дней Рэгл Гамм выводил его из себя: с момента его возвращения Блэка не покидало чувство, что шаткое равновесие, которого с таким трудом удалось достичь, развалится со дня на день.

«Теперь уже ясно, что он решил уйти,— подумал Блэк.— И мы его потеряем, несмотря ни на что. Рэгл постепенно возвращается к нормальному состоянию, реализует свои замыслы, а мы узнаём все слишком поздно. Не исключено, что в следующий раз мы его вообще не найдем. А если не в следующий, то через день. Рано или поздно.

Тогда я не спрячусь в чулане. Не зароюсь в одежду, в темноту, чтобы не было видно... Ничего тогда не поможет».

Глава 12

Подъехав к стоянке у магазина, Марго не увидела своего мужа. Заглушив мотор, она некоторое время смотрела на стеклянную дверь супермаркета. Обычно в это время он уже свободен...

Немного посидев, она направилась ко входу.

— Марго! — окликнул ее Вик. Он появился с другого конца магазина, где находились склады. По походке и напряженному лицу Марго поняла — что-то случилось.

— У тебя все в порядке? — спросила она.— Уж не согласился ли ты выйти в воскресенье?

Спор о работе по выходным тянулся уже несколько лет.

Вик взял ее за руку и повел назад к машине.

— Сегодня я с тобой не поеду.— Огкры в дверцу, он втолкнул жену внутрь, потом сел рядом и поднял стекла.

Со стороны склада к ним приближался фургон с прицепом.

«Что будет, если такое чудовище на нас наедет? — подумала Марго.— Одно касание переднего бампера — и ни от нас, ни от машины ничего не останется».

— Что он делает? — заволновалась Марго.— По-моему, парень вообще впервые сел за руль. К тому же этот выезд не для грузовиков, разве нет? Ты сам говорил...

— Послушай,— оборвал ее Вик,— там, в грузовике, Рэгл.

Марго вытаращила глаза. Потом вгляделась. Рэгл едва.заметно махнул ей рукой из кабины.

— Вы что, решили ехать домой на этой штуке? И парковать ее возле дома? — В сознании. Марго пронеслась картина: чудовище стоит у крыльца, и все соседи узнают, что ее муж работает в овощном магазине.— Слушай, этого нельзя делать. Я серьезно.

— Я не собираюсь ехать на нем домой. Мы с твоим братом решили немного покататься.— Вик обнял ее и поцеловал.— Ко-

гда вернемся, не знаю. Не переживай за нас. Я бы хотел, чтобы ты кое-что сделала...

— Вы оба едете? — перебила Марго. Она ничего не могла понять.— Объясни наконец, что происходит!

— Главное, что ты должна сделать,— это сказать Биллу Блэку, что Рэгл и я задержались в магазине. Больше ничего. Поняла? Когда бы ни появился Блэк, ты ему скажешь, что Рэгл только что звонил из магазина. Даже если будет два часа ночи. Дескать, я попросил помочь провести инвентаризацию на случай неожиданной проверки.

— Ответь хоть на один вопрос.— Марго уже поняла, что многого от Вика не добьешься.— В ту ночь, когда Рэгла привез таксист, он был с Джуни Блэк?

— Нет.

— Ты хочешь увезти Рэгла, чтобы Блэк не нашел и не убил его?

Вик взглянул на жену:

— Ты заблуждаешься, дорогая.— Он еще раз поцеловал ее, потрепал по плечу и открыл дверцу машины.— Попрощайся за нас с Сэмми... Что? — крикнул он, высунувшись из машины. Потом добавил жене: — Рэгл просит передать Ловери из газеты, что он нашел конкурс, где платят больше.

Улыбнувшись, Вик побежал к грузовику, его лицо появилось в кабине рядом с лицом Рэгла.

— Пока! — крикнул Рэгл.

Он и Вик замахали руками. С диким ревом, выпуская из трубы клубы черного дыма, трейлер выехал со стоянки. Движение остановилось. Трейлер неуклюже повернул направо и исчез за магазином. Некоторое время до Марго доносился рев набиравшего обороты двигателя.

Они спятили, обреченно подумала Марго. Она машинально повернула ключ в замке зажигания, мотор завелся. Его жужжание окончательно заглушило гул фургона.

Вик пытается спасти Рэгла, увезти его в безопасное место. Джуни говорила, что обращалась к адвокату. Неужели они собираются пожениться? Но Билл может отказать в разводе. Не приведи бог иметь золовкой Джуни... Размышляя над всем этим, Марго медленно ехала домой.

Трейлер влился в транспортный поток вечернего города.

— Ты не боишься, что эти фургоны исчезают в миле от города? — спросил Вик.

— Им надо завозить еду. Ну, как в зоопарк,— «Очень похоже»,— подумал Рэгл.— Мне кажется, что эти парни, разгружающие коробки с креветками в рассоле и бумажными полотенцами, связные между нами и реальным миром.

— Надеюсь, он еще дышит,— сказал Вик, вспомнив про водителя.

Они дождались, пока на стоянке останется один трейлер. Улучив момент, когда Тед, водитель, укладывал внутри фургона коробки на погрузчик, они с Рэглом закрыли и задвинули засовом тяжелые металлические двери. Потом кинулись в кабину прогревать мотор. На все ушло не больше минуты. Как раз в этот момент приехала Марго.

— Будем надеяться, что это не рефрижератор,— заметил Рэгл.

— А не лучше ли было оставить его в магазине? В складские помещения никто не заглядывает.

— Я интуитивно чувствую, что с ним все в порядке, — сказал Рэгл.— Не спрашивай, каким образом.

Вик промолчал. Он посмотрел на дорогу. Центральная часть города осталась позади, машин стало меньше. Магазины уступили место роскошным виллам, маленьким современным домикам в один этаж с огромными телемачтами. У подъезда стояли дорогие автомобили, за высокими выкрашенными под красное дерево заборами сушилось белье.

— Интересно, где нас остановят? — спросил Рэгл.

— Может, нигде.

— Остановят, но мы к тому времени, надеюсь, пересечем границу.

Дома попадались все реже. Грузовик мчался мимо заправок, шумных кафе, киосков с мороженым, мотелей. Утомительный парад мотелей...

«Словно мы уже проехали тысячу миль и вот въезжаем в незнакомый город,— подумал Рэгл.— Нет ничего более чужого и неприветливого, чем вывески заправок и мотелей на окраине родного города. Ты их не узнаёшь, а вроде бы должен к ним что-

то испытывать. Но мы больше не собираемся здесь жить. Мы уезжаем. Навсегда».

Они уже выехали в открытое поле. Последний перекресток, железнодорожная колея... Вдали показался бесконечно длинный товарный поезд. Над фабричными трубами застыли клубы дыма.

— С этим ничто не сравнится. Особенно на закате,— сказал Вик.— Кстати, вон твое жареное мясо.

Справа Рэгл увидел вывеску «Жареное мясо и напитки Фрэнка». Достаточно современно, чисто, новые машины на стоянке. Трейлер промчался мимо. Закусочная осталась позади.

— Ну вот, на этот раз ты выбрался дальше,— заметил Вик.

Дорога уходила в гряду холмов.

«Я шел вверх,— вспомнил Рэгл.— Захотелось погулять? Неужели я мог так нагрузиться?»

Они ехали и ехали. Бесконечные поля и холмы, дорога с редкими знаками — все слилось в монотонный, однообразный пейзаж. Вдруг совершенно неожиданно холмы исчезли и трейлер вылетел на длинный и плавный спуск.

— Фу ты! — выдохнул Рэгл.— Аж мороз по коже. Вести такую махину под уклон...— Он уже перешел на низкую передачу, достаточную, по его расчетам, чтобы удержать трейлер.

«Хорошо, что мы без груза,— подумал он.— Пожалуй, справлюсь».

Пока прогревался двигатель, Рэгл успел изучить табличку переключения передач.

— Зато у нас чертовски мощный сигнал.

Он пару раз нажал на кнопку, и Вик чуть не подпрыгнул. В конце спуска виднелся черно-желтый указатель, рядом можно было различить несколько наспех построенных ангаров. Выглядело все довольно мрачно.

— Ну вот,— проговорил Вик.— Ты это имел в виду?

Возле ангаров уже стояли в линию несколько трейлеров, возле них ходили люди в форме. Над дорогой качался на ветру знак:

ГОСУДАРСТВЕННАЯ ИНСПЕКЦИЯ

СЕЛЬХОЗПРОДУКТОВ

ГРУЗОВОМУ ТРАНСПОРТУ

ДВИЖЕНИЕ ПО ПРАВОМУ РЯДУ ЧЕРЕЗ ВЕСЫ

— Это нам,— прошептал Вик.— Весы. Нас будут взвешивать. Если они все проверяют, то обязательно откроют фургон.— Он посмотрел на Рэгла.— Может, придумаем что-нибудь с Тедом?

Поздно, подумал Рэгл. Инспектора их уже увидели. У первого ангара две черные полицейские машины стояли так, чтобы в любой момент выскочить на шоссе.

«От них мы не уйдем»,— решил Рэгл.

Ничего не оставалось, кроме как проследовать на весы. Он сбросил скорость и хотел уже остановиться, когда инспектор в отутюженных темно-синих брюках и голубой рубашке с бляхой показал, чтобы они проезжали.

— Нам не надо останавливаться,— возбужденно прошептал Рэгл.— Это все для видимости! — Он помахал инспектору в ответ, Вик сделал то же самое. Тот уже повернулся к ним спиной,— Они не останавливают фургоны, только машины с пассажирами. Мы проскочили!

Ангары и знак остались позади.

«Мы действительно выбрались»,— думал Рэгл.

Ни одна другая машина здесь бы не прошла. А эти фургоны целыми днями мотаются туда-сюда... В зеркало он увидел, как мимо инспектора проехали еще три трейлера. Стоящие в линию у ангара грузовики оказались макетами, как и все прочее.

— Ни один,— сказал Рэгл.— Ни один из них не остановился.

— Ты был прав.— Вик откинулся на спинку сиденья.— Думаю, если бы мы поехали на «фольксвагене», нам бы сказали, что некая разновидность насекомых поразила обивку машины. Японские жуки... Необходимо, мол, вернуться, все опрыскать и пройти повторный осмотр через месяц. И так до бесконечности.

Рэгл заметил, что после контрольного пункта изменилась са-мадорога. Теперь она разделилась на две, по шесть полос в каждой, стала абсолютно прямой и ровной. И под колесами уже не бетон. Он не мог определить, по какому покрытию они сейчас едут.

«Это уже снаружи,— думал Рэгл.— Внешняя дорога, которую мы никогда не должны были увидеть».

Грузовики сзади и спереди. Одни везут продовольствие в город, другие идут порожняком обратно. Муравьиные дорожки — взад и вперед. Бесконечное движение. И ни одной легковой машины. Только рев дизельных трейлеров.

Вдруг Рэгла осенило: исчезли рекламные щиты.

— Зажги фары,— сказал Вик. На равнину и холмы опустилась вечерняя мгла. У идущего навстречу тяжеловоза фары уже горели.— Надо соблюдать правила. Какими бы они ни были.

Рэгл включил свет. Вечер казался спокойным и грустным. Низко над землей пронеслась птица, в воздухе мелькнул четкий силуэт крыльев.

— Как у нас с топливом? — спросил Рэгл.

Наклонившись, Вик разглядел показания прибора.

— Полбака. Честно говоря, я не представляю, на сколько ему хватает одной заправки. Без груза мы должны уйти на приличное расстояние. Многое зависит и от рельефа. Тяжелые машины много топлива тратят на подъемы, часто застревают или ползут на самой низкой передаче со скоростью десять миль в час.

— Наверное, пора выпустить Теда,— сказал Рэгл. До него вдруг дошло, что здесь могут оказаться бесполезными их деньги.— Нам надо покупать топливо и еду, а мы не знаем где. И вообще не знаем, сможем ли мы тут что-нибудь купить. При нем должны быть кредитные карточки. И действующие деньги.

Вик вывалил на колени кучу бумаг из бардачка.

— Кредитные карточки, маршрутные листы, талоны на питание. А денег действительно нет. Посмотрим, что можно сделать с кредитными карточками. Обычно ими пользуются в мотелях. Если они здесь есть. Как ты думаешь, попадется нам мотель?

— Не знаю,— ответил Рэгл.

Тьма поглотила ландшафт по обе стороны дороги; междугородные трассы не освещались, и подсказки ждать не приходилось. Одна плоская равнина до самого горизонта. Там небо окрашивалось в сине-черный цвет. Появились звезды.

— Мы можем дождаться утра? Или надо ехать всю ночь?

— Не знаю,— упрямо процедил Рэгл.

На повороте фары высветили кусок забора и какие-то вьющиеся растения. Такое чувство, будто все это уже было, подумал Рэгл.

Вик продолжал изучать добытые бумаги.

— Что ты на это скажешь?

Он вытащил яркую длинную полоску бумаги. Рэгл прочел:

ЕДИНЫЙ СЧАСТЛИВЫЙ МИР

На люминесцентных концах ленты в форме буквы были нарисованы змеи.

— Она прилипает с изнанки,— сказал Вик,— Наверное, наклеивается на бампер.— Спустя мгновение Вик тихо пробормотал: — Рэгл, давай я подержу руль. Рассмотри ее получше.— Он взялся за руль и передал ленту Рэглу.— Внизу. Мелким шрифтом.

Подняв ее к лампочке в потолке кабины, Рэгл прочел:

— «Федеральный закон запрещает передвижение без данной ленты».— Он вернул ее Вику,— Нам придется столкнуться со многим, чего мы не понимаем.

Ленточка его встревожила. Это как мандат. Она должна быть на бампере или где-нибудь еще.

— Да их здесь много.— Вик вытащил из бардачка целый клубок.— Наверное, приклеивают каждый раз, когда делают ходку. А при въезде в город срывают.

На ровном участке дороги, где не было других грузовиков, Рэгл съехал на обочину, остановил машину и поставил ее на ручной тормоз.

— Пойду взгляну, хватает ли ему воздуха.— Открыв дверь кабины, он добавил: — Заодно спрошу про ленточку.

— Сомневаюсь, что он ответит,— нервно сказал Вик.

В темноте Рэгл осторожно дошел до конца фургона, там поднялся по металлической лестнице и постучал в дверь.

— Тед! Тед, или как там тебя! Все в порядке?

Из фургона раздался хрипловатый голос:

— Да! Все в порядке, мистер Гамм!

«Даже здесь,— подумал Рэгл,— на обочине пустого шоссе между двумя городами, меня опять узнали».

— Послушайте, мистер Гамм! — Водитель прижался ртом к двери.— Вы же не представляете, что здесь. Вы и понятия не имеете. Послушайте, у вас нет ни малейшего шанса избежать неприятностей для себя и всех остальных. Поверьте мне на слово. Я вас не обманываю! Придет время, вы меня вспомните. И скажете спасибо. Вот, возьмите.

В щель между створками двери просунулся квадратик белой бумаги и полетел к земле. Рэгл поймал его. Карточка, на обратной стороне которой водитель написал номер.

— Ну и что?

— Когда доедете до следующего города, оставьте машину и позвоните по этому телефону.

— Далеко до следующего города?

После паузы водитель сказал:

— Я не уверен, но должно быть близко. Отсюда, знаете ли, не очень удобно следить за расстоянием.

— Тебе хватает воздуха?

— Хватает.— Водитель отвечал покорным, но странно взволнованным голосом.— Мистер Гамм, вы должны мне верить. Мне все равно, сколько вы меня здесь продержите, однако в течение часа или двух вам придется вступить с кем-нибудь в контакт.

— Почему? — спросил Рэгл.

— Не могу сказать. Послушайте, вы достаточно хорошо все продумали. Значит, кое-какие представления у вас есть. И вы должны понимать, что это не чья-то прихоть — выстроить все эти дома, улицы и навезти туда старых машин.

Продолжай, подумал Рэгл.

— Вы даже не знаете, как управлять фургоном с прицепом. А если попадется затяжной спуск? Эта штука берет сорок пять тысяч фунтов; сейчас, конечно, она столько не весит. Но вас может занести. Кроме того, не под всякую эстакаду можно проехать без риска. Вы, скорее всего, и не подозреваете, какие у нее габариты, не знаете, какую передачу включать на спуске, и все такое.

Водитель замолчал.

— Для чего нужны клейкие ленточки? — спросил Рэгл.— С девизом и змеей?

— Слушайте, мистер Гамм,— взревел водитель,— если лента все еще не приклеена, вас могут в любую минуту разнести в клочья! Видит бог, я говорю правду.

— Как ее надо клеить?

— Выпустите меня, тогда покажу. Я не буду вам объяснять.— С водителем начиналась истерика.— Откройте, и я приклею сам, иначе, клянусь Господом, вы не разминетесь с первым же танком.

Танки, подумал Рэгл. Ему стало не по себе. Он спрыгнул с лестницы и пошел к кабине.

— Наверное, придется его выпустить,— сказал он Вику.

— Я слышал,— ответил Вик.— Его так или иначе надо выпускать, мы уже выбрались.

— Он мог бы ехать с нами.

— Я бы не стал рисковать.

Рэгл вернулся, поднялся по лестнице и выдернул засов. Дверь распахнулась, и водитель, все еще бормоча ругательства, тяжело спрыгнул на землю.

— Вот лента,— сказал Рэгл.— Что нам еще надо знать?

— Вам лучше бы знать все.— с горечью произнес водитель. Опустившись на колени, он наклеил ленту на задний бампер и разгладил ее кулаком.— Как вы собираетесь заправляться?

— По кредитной карточке,— ответил Рэгл.

Водитель со смехом выпрямился:

— Эта кредитная карточка годится для...— Он замолчал,— Для города. Это имитация обычной карточки «Стандарт ойл». Ими не пользуются уже двадцать лет... Все ограничено, и керосин для грузовиков тоже.

— Керосин,— повторил Рэгл.— Я думал, он на дизельном топливе.

— Нет.— Водитель помолчал, потом нехотя выдавил: — Это не дизель. Труба ложная. На самом деле здесь турбина. Тягач потребляет керосин. Но вам его не продадут. Вас мгновенно раскроют. А вы...— его голос снова поднялся до зловещего крика,— вы не можете рисковать! Не имеете права!

— Сядешь в кабину? — спросил Рэгл.— Или останешься здесь? Решай сам,— Ему хотелось быстрее поехать.

— А ну вас к черту!

Водитель развернулся и пошел по обочине, засунув руки в карманы и наклонив корпус вперед.

Когда его силуэт растворился во мгле, Рэгл подумал, что это он во всем виноват. Не надо было открывать дверь.

«Теперь уже ничего не поделаешь, я не могу догнать его и ударить по голове. В драке он справится с нами обоими.

Как бы то ни было, толком он ничего не объяснил. Мы не за этим ехали».

Рэгл вернулся к кабине:

— Сбежал. Хорошо, что хоть с монтировкой не кинулся.

— Нам лучше трогать,— Вик поежился.— Хочешь, я поведу? Он наклеил ленточку?

— Наклеил.

— Интересно, скоро он нас заложит?

— Его так или иначе пришлось бы отпустить,— ответил Рэгл.

В течение часа им не попалось ни одного признака жилья или какой-либо деятельности человека. Затем совершенно неожиданно за крутым поворотом и спуском замелькали яркие голубые огоньки.

— Ну вот,— сказал Вик,— Что будем делать? Если мы остановимся...

— Попробуй не остановись.

Рэгл уже разглядел перегородившие дорогу автомобили и людей в форме.

К трейлеру, покачивая фонариками, шли несколько человек. Один из них скомандовал:

— Заглуши мотор! Свет оставь! Выходи!

Выбора не было. Рэгл открыл дверцу и спустился, Вик последовал за ним. Человек с фонариком был в форме, но в темноте Рэгл не мог ничего разобрать. Он осветил лица Рэгла и Вика и приказал:

— Откройте фургон.

Рэгл повиновался. Человек в форме и двое его помощников забрались внутрь. Потом спрыгнули на землю.

— Все в порядке. — Один из них вручил Рэглу лист бумаги какой -то стандартный бланк.— Можете проезжать.

— Благодарю.

Рэгл и Вик молча залезли в кабину, завели мотор и тронулись с места. Спустя некоторое время Вик произнес:

— Давай посмотрим, что он тебе дал.

Рэгл вытащил из кармана бланк. «Сертификат пограничной зоны. Проход 3.4.98».

— Вот тебе и дата! — воскликнул Рэгл.— Третье апреля тысяча девятьсот девяносто восьмого года.

— Они вроде остались довольны,— сказал Вик.— Во всяком случае, того, что они ищут, у нас нет.

— Они были в форме.

— Да, похоже на армию. Один с автоматом, но я не разобрал с каким. Наверное, идет война или что-то в этом роде.

Военная диктатура, подумал Рэгл.

— Они рассмотрели наклейку на бампере? — спросил Вик.— В этой нервотрепке я даже не обратил внимания.

— Я тоже,— признался Рэгл.

Немного погодя впереди показались огни города. Самые разные: ровные ряды фонарей — должно быть, улицы,— неоновые вывески и надписи...

— Через пограничный пункт мы прошли нормально,— заметил Вик.— Если нам это удалось, значит, мы вполне можем зайти в закусочную и взять пару сэндвичей. Я так и не ел после работы.— Он отвернул рукав и взглянул на часы,— Десять тридцать. Не ел с двух часов.

— Мы остановимся,— сказал Рэгл.— Попытаемся заправиться, если не получится — бросим грузовик.

Стрелка показывала, что бак почти пуст. Топливо кончилось на удивление быстро, хотя и проехали они немало. Несколько часов непрерывной езды.

Едва начался город, как Рэгл почувствовал, что чего-то не хватает. Заправок. Когда шоссе приближается к городу, даже небольшому, первое, что бросается в глаза,— это вереница заправочных станций по обе стороны дороги.

— Паршиво,— пробормотал Рэгл. Хотя, впрочем, не было и движения. Ни машин, ни бензозаправок — или керосиновых, если у них так принято. Неожиданно Рэгл сбросил скорость и свернул с главной дороги. У обочины он остановился.

— Правильно,— одобрил Вик,— Лучше пойдем пешком. Мы слишком мало знаем, чтобы разъезжать на этой штуке по городу.

Они вылезли из машины и растерянно остановились под тусклым уличным фонарем. Дома вроде бы были обычные — небольшие, одноэтажные, квадратные, с черными в ночной темноте лужайками. Дома, подумал Рэгл, не очень изменились с тридцатых. Особенно когда смотришь ночью.

— Что будем делать, если нас остановят? — спросил Вик,— Вдруг они потребуют удостоверения? Надо договориться заранее.

— Как мы можем договариваться, если не знаем, что у нас спросят? — Слова водителя не выходили у Рэгла из головы.— Там видно будет.

Первые же огни оказались придорожным кафе. Внутри у стойки ели двое мальчиков. Светловолосые, с виду — старшего школьного возраста. Прически одинаковы: высоко торчащие гребни с воткнутыми перьями. На обоих были сандалии, яркие голубые халаты, напоминающие тоги, на руках металлические браслеты. Когда один наклонил голову, отхлебывая из чашки, Рэгл увидел на щеках татуировку. И уже совсем не веря глазам, Рэгл понял, что у него подпилены зубы.

За стойкой стояла официантка средних лет в обьиной кофточке и с обычной прической. Но подростки... Рэгл и Вик разглядывали их через окно, пока официантка не подняла голову.

— Давай лучше войдем,— сказал Вик.

Дверь при их приближении открылась.

Молодые люди пристально следили, как вошедшие усаживаются за столик в нише. Интерьер кафе, обстановка, надписи и освещение показались Рэглу обычными. Меню тоже. Но вот в ценах было не разобраться: 4.5, 6.7, 2.0. Понятно, что это не доллары и центы. Рэгл огляделся, словно пытаясь определиться с выбором. Официантка взяла свой блокнот.

Один из парней кивнул начесанной головой в сторону Вика и Рэгла и проговорил подчеркнуто громко:

— А у парней в галстуках — жим-жим.

Его товарищ захохотал.

Официантка подошла к столику.

— Добрый вечер.

— Добрый вечер,— пробормотал Вик.

— Я вас слушаю.

— А что бы вы посоветовали? — спросил Рэгл.

— Смотря насколько вы голодны.

Деньги, подумал Рэгл. Проклятые деньги.

— Значит, так,— сказал он,— ветчина, сэндвич с сыром и кофе.

— Мне то же самое,— попросил Вик.— И пирог а-ля мод.

— Простите?

— Пирог с мороженым.

— О! — Официантка кивнула и отошла к стойке.

Один из парней сказал отчетливо:

— Ребята в галстуках раскатали губу. Тебе не кажется...— Он заткнул уши большими пальцами, и второй опять захохотал.

Когда официантка принесла сэндвичи с кофе и отошла, один из парней крутанулся на стуле и сел лицом к ним. Рэгл заметил, что татуировка на щеках соответствует рисунку на браслетах. Он разглядывал причудливые линии, пока не догадался — сюжеты с античных ваз: Афина с совой, Кора поднимается с Земли.

На этот раз молодой человек обратился непосредственно к ним:

— Эй вы, лунатики!

По шее Рэгла побежали мурашки. Он сделал вид, что занят своим сэндвичем; напротив склонился над тарелкой бледный и потный Вик.

— Эй!

— Хватит, или выставлю за дверь! — вмешалась официантка.

— Ребята в галстуках,— сказал ей парень и снова заткнул уши большими пальцами. На нее это, однако, не произвело впечатления.

«Нет,— подумал Рэгл,— так я здесь не выживу. Водитель был прав».

— Пойдем,— бросил он Вику.

— Да, время.

Вик поднялся, прихватив.сэндвич, и нагнулся допить кофе.

«Теперь расчет,— подумал Рэгл.— Мы обречены».

— Нам пора,— сказал он официантке.— Посчитайте и пирог. Сколько всего?

— Одиннадцать девять.— Официантка протянула счет.

Рэгл открыл кошелек. Все внимательно следили за его действиями. Увидев банкноты, официантка воскликнула:

— О боже! Сколько лет я не видела бумажных денег! Думаю, они еще в ходу. Ральф,— обратилась она к первому парню,— государство еще принимает бумажные деньги?

Тот кивнул.

— Подождите, надо пересчитать... Получается один сорок. Только сдачу я дам в жетонах. Если не возражаете.— С извиняющимся видом официантка взяла из кассы несколько пластмассовых кружочков, шесть из которых отдала Рэглу, получив от него пять долларов.— Спасибо.

Когда Рэгл с Виком ушли, она снова склонилась над помятой книжкой в обложке.

— Ну и ну,— бормотал Вик, ковыляя рядом с Рэглом по темной улице.— Вот так испытание.— Они дожевывали остатки своих сэндвичей.— Ну и детки... Придурки чертовы!

«Лунатики,— подумал Рэгл.— Они что, узнали нас?»

— Какие планы? — спросил Вик.— Нашими деньгами, во всяком случае, можно рассчитываться. К тому же у нас теперь есть немного местных.— Он щелкнул зажигалкой, чтобы получше рассмотреть жетоны,— Из пластмассы. Вероятно, экономят металл. Очень легкие. Как продовольственные жетоны во время войны.

Да, подумал Рэгл. Продовольственные жетоны. Монетки из какого-то непонятного сплава, не из меди. А теперь жетоны. Талоны.

— Никакой светомаскировки, между прочим. Везде свет.

— Все-таки здесь все по-другому, — начал Вик. — Свет горит, когда...— Он вдруг замолчал.— Слушай, я не понимаю. Я помню Вторую мировую войну. Но вообще-то я ее не должен помнить! Она же была пятьдесят лет назад. До моего рождения. И я не жил ни в тридцатых, ни в сороковых. И ты не жил... Может, хватит с нас? Выбрались. Увидели все это.— Его передернуло.— У них подпилены зубы.

— И говорят они на каком-то варварском жаргоне.

— Ну.

— Раскрашены как африканские дикари, носят украшения...

«А мне тем не менее сказали “лунатик”»,— подумал Рэгл.

— Они знают,— сказал он вслух.— Знают про меня. Но им все равно.— Ему почему-то стало не по себе.— Зрители. Циничные, насмешливые молодые лица.

— Странно, что они не в армии,— заметил Вик.

— Может, скоро попадут.

Рэглу эти мальчишки показались совсем юными. Лет шестнадцать или семнадцать.

Они все еще стояли на углу, когда на пустынной улице раздались шаги.

— Эй ты, лунатик! — Из темноты ленивой походкой вышли два парня, скрестив руки, остановились в свете фонаря, равнодушные и безразличные,— Ну-ка, ребята, стоп-стоп.

Глава 13

Тот, что стоял слева, полез в карман своего балахона и вытащил кожаную коробочку. Из нее извлек сигару и крохотные золотые ножницы; отрезав кончик сигары, он сунул ее в рот. Напарник исполнил тот же ритуал, достав украшенную камнями зажигалку.

Парень с сигарой сказал:

— Ребята в галстуках носят мертвые бабки. Официантка малость дур-дур.

Деньги, понял Рэгл. Официантка не должна была их брать. Мальчишки знали, что эти деньги незаконны.

— Ну и?..— отрывисто спросил Вик, пытаясь подражать их жаргону.

— Много бабок — все класс. Вот.— Парень с зажигалкой вытянул руку.— Ребята башляют, и все класс. Ребята в галстуках отстегивают бабки.

— Дай ему жетоны,— сдавленно произнес Вик.

Рэгл отсчитал в раскрытую ладонь четыре жетона из шести.

Парень низко поклонился, пук волос коснулся тротуара. Его напарник стоял не шевелясь, никак не реагируя на происходящее, будто истукан.

— Может, ребята в галстуках хотят заторчать? — бесстрастно спросил парень с зажигалкой.— А то совсем отмороженные...

Оба молодых человека кивнули. Теперь они приняли какой-то торжественный вид, словно речь зашла о важном предмете.

— Есть хлоп-хлоп,— продолжил тот, что с зажигалкой.— Хороший хлоп-хлоп для ребят в галстуках.— Он действительно хлопнул несколько раз в ладоши, как тюлень ластами.

Вик и Рэгл с изумлением следили за его действиями.

— Конечно,— согласился Вик.

Молодые люди пошептались. Затем, выпустив клуб дыма и нахмурившись, парень сказал:

— За мертвые бабки можно классно заторчать. Будет хлоп-хлоп. Для ребят в галстуках хороший хлоп-хлоп.— Он вытянул руку,— Мертвые бабки.

Рэгл достал кошелек.

— Один,— Он положил на ладонь парня долларовую бумажку,— Это много.

Парни опять пошептались, и тот, что с сигарой, выкинул два пальца.

— Ладно,— сказал Рэгл.— У тебя есть по одному? — спросил он Вика.

Роясь в карманах, тот пробурчал:

— Ты уверен, что нам это надо?

Альтернатива состояла в том, чтобы остаться здесь, на углу, не имея ни малейшего понятия, в какую сторону идти.

— Давай рискнем,— ответил Рэгл, передавая парню доллар Вика.— Теперь,— обратился он к парням,— хороший хлоп-хлоп.

Парни закивали, поклонились и исчезли в темноте. Поколебавшись, Рэгл и Вик двинулись следом.

Путь пролегал по пахнущим сыростью кривым улочкам. Наконец, миновав заборчик, вся компания поднялась по ступенькам и остановилась у двери. Один из парней постучал.

— Тут два типа в галстуках, их надо быстро в комнату,— прошептал он в открывшуюся дверь.

Помещение заливал дрожащий коричневый свет. Рэглу показалось, что это обычная, скудно обставленная квартира.

Маленький коридорчик вел на кухню с раковиной, столом, плитой и холодильником. Две другие двери были закрыты. В комнате сидели несколько парней, на полу. Обстановка состояла из торшера, стола, телевизора и стопки книг. Кое-кто из сидящих был в тоге и сандалиях, остальные — в однобортных костюмах, белых рубашках и кроссовках. Все уставились на Рэгла и Вика.

— Здесь заторчим,— сказал парень с сигарой.— Вы давайте, надо сидеть.— Он показал на пол.

— Что? — переспросил Вик, а Рэгл предложил:

— Может, мы возьмем хлоп-хлоп с собой?

— Нет. Садитесь и нюхайте.

Приведший их парень с сигарой исчез на кухне. Спустя некоторое время он вернулся и вручил Рэглу бутылку. Все внимательно наблюдали. Рэгл извлек пробку и тут же понял, что внутри. Вик тоже понюхал.

— Это же самый натуральный тетрахлорметан!

— Да,— подтвердил Рэгл. Значит, они сидят здесь и балдеют от тетрахлорметана. Это и есть хлоп-хлоп.

— Нюхай,— приказал кто-то.

Рэгл нюхнул. За свою жизнь ему приходилось пару раз вдыхать четыреххлористый углерод, и, кроме головной боли, никаких ощущений он не испытывал. Он передал бутылку Вику.

— Нет, спасибо.

Парень в костюме сказал высоким голосом:

— Ребята в галстуках ломаются.

Все заулыбались.

— Это девушка,— пробормотал Вик.— Посмотри.

Оказалось, что все, кто в костюмах, рубашках и кроссовках,— девушки с выбритыми наголо головами. От парней их отличали разве что более хрупкие и маленькие фигуры. Косметикой они не пользовались. Если бы девушка не заговорила, Рэгл и Вик никогда бы не догадались.

— Торчковый хлоп-хлоп,— сказал Рэгл,— но слабенький.

Наступила тишина.

Одна из девушек попросила кого-то:

— Сыграй странную песню.

Лица парней потемнели.. Потом один поднялся и прошел в угол комнаты, где стояла высокая кожаная сумка. Он вытащил из нее пластмассовую трубку с дырочками. Один конец засунул в нос, прикрыл дырочки пальцами и заиграл. Носовая флейта.

— Классная флейта,— сказала одна из девушек.

Парень опустил инструмент, вытащил из рукава яркую цветную тряпочку, вьггер нос и спросил, обращаясь к Вику и Рэглу:

— Как оно, быть лунатиком?

Значит, могут говорить и не на жаргоне, подумал Рэгл.

— Лунатиком? — робко переспросила одна из девушек.— Что, действительно?

— Ну да,— подтвердил парень.— Ребята в галстуках — лунатики,— Он засмеялся, хотя явно испытывал некоторую неуверенность,— Я не прав?

Рэгл ничего не ответил, Вик тоже промолчал.

— Вы одни? — спросил другой парень.— Или есть еще ваши?

— Только мы,— ответил Рэгл. Все уставились на него с недоверием,— Да, это правда,— продолжал Рэгл. Похоже, иначе завоевать их доверие не удастся.— Мы лунатики.

Никто из подростков не пошевелился. Все замерли. Потом один рассмеялся.

— Ребята в галстуках — лунатики. Ну и что? — Пожав плечами, он взял свою флейту.

— Еще играть-играть,— попросила девушка.

— Мы теряем здесь время,— буркнул Рэгл.— Пошли.

Он уже был на пороге, когда один из парней сказал:

— Эй, ребята, за вами военная полиция. Шаг за дверь — и вас заметут.

Парень снова заиграл. Остальные кивнули.

— Вы знаете, что военная полиция делает с лунатиками? — спросила девушка.— Им вкатывают дозу К. Л.

— Это что? — спросил Вик.

Все рассмеялись. Никто не ответил, флейта продолжала играть.

— Ребята в галстуках побледнели,— сказал парень, вдохнув из бутылочки.

Пол задрожал. Кто-то поднимался по лестнице. Мелодия оборвалась. Стук. Вот и все, подумал Рэгл.

— Черт бы вас побрал, щенки! — раздался грубый голос. На пороге стояла тучная пожилая женщина в шелковом халате. На ногах у нее были меховые тапочки,— Я же предупреждала, после десяти — никаких флейт! А это кто? — Полуприкрытые глаза старухи остановились на Рэгле.

Сейчас ей скажут, и она в панике кинется на улицу. Через минуту возле дома будут танки или что-нибудь этакое, на чем здесь ездит военная полиция. Тед, водитель, наверное, тоже не терял времени. И официантка. Все, конец.

«Как бы то ни было, мы выбрались, мы узнали, что сейчас не 1959-й, а 1998 год, идет война, подростки говорят и одеваются как аборигены Западной Африки, девушки носят мужскую одежду и бреют головы. И деньги в нашем понимании исчезли. Вместе с дизельными грузовиками».

С неожиданной тоской Рэгл подумал, что они так и не разобрались в главном. Зачем нужен был поддельный город со старыми автомобилями и улицами. К чему было годами дурачить их...

— Кто эти джентльмены? — настаивала старуха.

После паузы одна из девушек ответила с недоброй улыбкой:

— Ищут жилье.

— Что? — недоверчиво переспросила старуха.

— Ну да,— подтвердил парень,— Зашли и спросили, не сдается ли комната. Ходили по всей округе. У вас разве не горит свет на крыльце?

— Нет,— Женщина вытащила платок и вытерла мягкий, морщинистый лоб.— Я его выключила.— Повернувшись к Рэглу и Вику, она представилась: — Меня зовут миссис Мак Фи. Этот дом принадлежит мне. Какие комнаты вас интересуют?

Прежде чем Рэгл успел ответить, Вик сказал:

— Любые подойдут.

— Что ж,— хозяйка развернулась в дверях,— пойдемте, я покажу. Хотите одну на двоих? — Внимательно их оглядев, она добавила: — Вначале пройдемте ко мне, расскажете, чем вы занимаетесь, и все такое.

Старуха поползла вниз, ступенька за ступенькой.

Внизу со стонами и причитаниями она нащупала выключатель. Замигала голая лампочка, освещая ведущую к парадному входу дорожку вдоль стены.. На крыльце стояло старомодное плетеное кресло-качалка. Старомодное даже с их точки зрения. Есть вещи, которые не меняются, подумал Рэгл.

— Вот сюда,— указала миссис Мак Фи,— Если не передумали.

Она скрылась в доме. Рэгл и Вик шагнули следом, очутившись в темной, захламленной и душной гостиной, забитой всякой всячиной: стульями, лампами, покосившимися картинами на стенах, коврами... Сверху, вышитый или вытканный цветными нитками, висел вымпел со словами:

ЕДИНЫЙ СЧАСТЛИВЫЙ МИР

НЕСЕТ СЧАСТЬЕ И РАДОСТЬ

ВСЕМУ ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ

— Я бы хотела узнать,— миссис Мак Фи тяжело опустилась в кресло,— имеете ли вы постоянную работу? — Наклонившись, она сдвинула со стола на колени огромный гроссбух.

— Конечно,— ответил Рэгл.

— И что это за работа?

— Торгуем овощами,— сказал Вик.— Я заведую секцией в супермаркете.

— Что? — От изумления старуха открыла рот. Черно-желтая птица непонятного вида резко закричала в клетке.— Успокойся, Дуайт!

— Овощи и фрукты,— повторил Вик.— Розничная продажа.

— Какие овощи?

— Всякие,— ответил он раздраженно.

— И где вы их берете?

— Привозят фургоны.

— Ага,— прокряхтела старуха.— А вы,— она повернулась к Рэглу,— скорее всего, инспектор.

Рэгл промолчал.

— Не верю я торговцам овощами,— сказала миссис Мак Фи,— Тут приходил один на прошлой неделе, я не утверждаю, что это вы, хотя все может быть... И вроде бы неплохие овощи, но, видит бог, я бы померла на месте, если б их съела. На них просто написано, что они эр а. Я сразу вижу. Конечно, он клялся, что они выращены в шахтах. Показывал даже этикетку, якобы они растут глубоко под землей. А я по запаху чувствую — эра.

Радиоактивность, подумал Рэгл. Все, что растёт на поверхности, поражено осадками. Значит, были бомбовые удары. Эта мысль пронзила его. Он вдруг отчетливо увидел длинный ряд фургонов, груженных выращенной под землей едой. В шахтах.

Рисковый они выбрали себе бизнес — торговать зараженными помидорами и дынями.

— Наш товар без эр а,— заверил Вик.— Радиоактивность,— прошептал он Рэглу.— Мы очень издалека. Приехали сегодня вечером.

— Я вижу,— заметила миссис Мак Фи.

— Мы оба болели,— добавил Вик,— Расскажите, что происходит.

— То есть? — Женщина перестала листать свой гроссбух и надела очки в роговой оправе. Теперь ее глаза остро поблескивали из-за стекол.

— Что происходит? — повторил Рэгл.— Расскажите о войне. Пожалуйста.

— Странно, что вы не слышали о войне.

— Расскажите! — сдавленно произнес Вик,— Ради Христа.

— Вы добровольцы? — спросила миссис Мак Фи.

— Нет,— сказал Рэгл.

— Я — патриотка, но добровольцев в своем доме не потерплю. Слишком с ними хлопотно.

«Толку мы от нее не добьемся,— подумал Рэгл,— Бесполезно. Можно даже не пытаться».

На столе стояло несколько потемневших фотографий в рамках. На всех был изображен молодой человек в форме. Рэгл склонился над фотографиями.

— Кто это?

— Мой сын,— ответила миссис Мак Фи,— Служил на ракетной базе в Анверсе. Не видела его уже три года. С начала войны.

Значит, недавно, подумал Рэгл. Примерно в это время они построили...

Тогда же начался и конкурс «Где теперь появится Зеленый человечек?». Почти три года...

— Были попадания? — спросил Рэгл.

— Я вас не понимаю,— сказала миссис Мак Фи.

Рэгл встал и бесцельно прошелся по комнате. Большая дверь темного блестящего дерева вела в столовую: стол, несколько стульев, полки на стенах, стеклянный шкаф с чашками и тарелками. Пианино. Подойдя к инструменту, Рэгл поднял несколько исписанных нотными знаками листков. Дешевые шлягеры про солдат и девушек. Одна песенка называлась «Предупреждение лунатикам».

Рэгл прихватил листок и передал его Вику:

— Посмотри.

Они вместе прочли написанный под нотами текст.

Ах, до чего же глупа

Круглая эта Луна!

Против Единого общего мира

Вылезла эта Луна!

Думала, раз высоко,

Думала, раз далеко,

Можно напасть на Единую Землю,

НО!

Не забывай, что с Землей шутки плохи,

Залп и — бай-бай! — разлетится на крохи

ЛУНА!

— Играете на пианино, мистер? — спросила женщина.

— Враги находятся на Луне? — спросил в ответ Рэгл.

Небо, подумал он. Луна. Селена. Значит, военная полиция охотится не за ним с Виком. Она охотится за врагом. И война идет между Землей и Луной. И если эти пацаны приняли их за лунатиков, значит, лунатики — это люди. Скорее всего — колонисты.

Гражданская война.

«Теперь я понял, чем занимаюсь. Что означает этот конкурс и кто я такой. Я — спаситель планеты. Угадывая, где появится Зеленый человечек, я предсказываю, где и когда будет нанесен следующий удар. И в этот квадрат бросают средства перехвата. В указанное мной время и место. И все, таким образом, остаются в живых: подростки со своими носовыми флейтами, водитель Тед, мой зять, Билл Блэк, Кессельманы и Кейтелбайны...

Об этом миссис Кейтелбайн и ее сын начали мне рассказывать. Гражданская оборона. Модели из 1998 года, чтобы я вспомнил.

Но как я мог забыть?»

Повернувшись к миссис Мак Фи, Рэгл спросил:

— Вам что-нибудь говорит имя Рэгл Гамм?

— Нет.— Старуха рассмеялась.— Абсолютно ничего. Клоун-неваляшка. Потому что один человек никогда с этим не справится. Это целый коллектив, но его всегда называют Рэгл Гамм. Я поняла с самого начала.

Вик глубоко и прерывисто вздохнул:

— Боюсь, что вы не правы, миссис Мак Фи. Такой человек есть, и он действительно все делает сам.

— И никогда не ошибается? — лукаво спросила старуха.

— Никогда,— ответил Рэгл, и Вик кивнул.

— Рассказывайте! — протянула она скрипучим голосом.

— У него талант,— сказал Рэгл,— Он видит закономерности...

— Слушайте,— перебила миссис Мак Фи,— Я ведь постарше вас, ребята. И помню этого Рэгла Гамма простым модельером, придумывавшим безобразные шляпы у мисс Адонис.

— Шляпы...— повторил Рэгл.

— У меня даже сохранилась одна.— Застонав, хозяйка поднялась с кресла и поковыляла к шкафу.— Вот.— В руках у нее был котелок.— Обыкновенная мужская шляпа. Как ему удалось заставить женщин ходить в котелках, непонятно. Но залежавшиеся мужские шляпы мгновенно разошлись.

— И много он на этом заработал? — спросил Вик.

— Эти модельеры заколачивают миллионы. Все до единого. А ему еще и везло. Просто везло, и ничего больше. Потом он занялся производством алюминия,— Миссис Мак Фи задумалась.— Вернее, алюминиевых сплавов. И опять удача. Дьявольски везучий парень, хотя до конца его не хватило. Удача изменила ему.— Авторитетным тоном она добавила: — Но от нас это скрывают. Поэтому никто больше не видит Рэгла Гамма. Фортуна отвернулась, и он покончил с собой. Это не слухи — факт. Жена моего знакомого работала в военной полиции, так вот она говорит, что так все и было. Гамм покончил с собой несколько лет назад. С тех пор ракеты предсказывает то один, то другой.

— Понятно,— сказал Рэгл.

Торжествующим тоном старуха продолжала:

— Они сами от него отказались, когда он согласился приехать в Денвер и там предсказывать ракетные удары. Но это уже был блеф, и его раскусили. Он решил не допустить позора и...

— Нам пора,— перебил ее Вик.

— А как же комнаты? Я ведь вам ничего не показала.

— Спокойной ночи,— сказал Рэгл. Они спустились по лестнице на крыльцо, а оттуда на тротуар.

— Вернетесь? — крикнула с крыльца миссис Мак Фи.

— Позже,— бросил Вик. Они быстро пошли прочь от дома.

— Я забыл,— сказал Рэгл,— Я все это забыл.

«Но все равно продолжал предсказывать,— думал он.— Так или иначе, но я это делал. И значит, все остальное не имеет значения, раз я продолжал свою работу».

— Никогда не думал, что можно что-то узнать из популярной песенки,— произнес Вик.— И ошибался.

До Рэгла неожиданно дошло, что он не корпит в своей комнате над очередным заданием, а значит, завтра их всех могут стереть с лица земли.

«Теперь понятно, почему Тед, водитель, так умолял меня. Почему “Таймс” дал мою фотографию как человека года».

— Я вспомнил,— Рэгл остановился.— В ту ночь. У Кессельманов. Там была фотография моего алюминиевого завода.

— Мы можем вернуться,— сказал Вик.— Мы обязаны вернуться. Ты, во всяком случае. Им требовалось, чтобы с тобой кто-то был, для естественности. Они взяли Марго, меня, Билла Блэка. Помнишь, я искал в ванной шнур от выключателя? Это был условный рефлекс. Наверное, здесь у них шнуры. Во всяком случае, мой выключатель работал от шнура. И когда мои продавцы отреагировали как одна группа... Наверное, здесь они работали в каком-нибудь магазине. Может, даже в овощном отделе. Все то же самое, только сорок лет спустя.

Впереди показались огни.

— Попробуем зайти.

Рэгл ускорил шаги. Он все еще хранил карточку Теда, водителя. Скорее всего, с номером военной полиции. Снова назад... Но почему?

— Почему я должен возвращаться? — спросил Рэгл.— Почему я не могу заниматься этим здесь? Почему я должен жить там, воображая, что это тысяча девятьсот пятьдесят девятый год и я разгадываю газетный конкурс?

— Спроси кого-нибудь другого,— сказал Вик.— Я не знаю.

Огни постепенно превращались в слова. Цветная неоновая вывеска извещала: «Западная аптека».

— Аптека,— прочел Вик.— Отсюда можно позвонить.

Они вошли в крошечную, уютную и ярко освещенную комнату с полочками и витринами. Ни посетителей, ни служащих не было, и Рэгл осмотрелся в поисках телефона. А может, телефонов уже нет, подумал он.

— Чем могу помочь? — раздался женский голос.

— Нам надо позвонить,— ответил Рэгл.— Очень срочно.

— Будет хорошо, если вы заодно покажете, как обращаться с аппаратом,— попросил Вик.— А еще лучше — наберете нам номер.

— Ну конечно,— сказала аптекарша в белоснежном халате, выскальзывая из-за стойки. Она улыбнулась им, женщина средних лет в туфлях на низком каблуке.— Добрый вечер, мистер Гамм.

Он узнал ее.

Миссис Кейтелбайн.

Кивнув Рэглу, миссис Кейтелбайн прошла мимо него к двери, закрыла ее и опустила шторы. Только после этого она повернулась к Рэглу.

— Какой номер?

Он дал ей карточку.

— О, понятно! Это армейский коммутатор в Денвере. И внутренний шестьдесят два. Скорее всего,— миссис Кейтелбайн нахмурилась,— кто-то из противоракетной обороны. Если вы их застанете в это время, значит, они просто там живут. Как будто от этого что-то зависит.— Она вернула карточку Рэглу.— Много вспомнили?

— Довольно много,— ответил Рэгл.

— Помогло, что я показала вам модель вашего завода?

— Да, очень.

— Тогда я довольна.

— Вы ходили вокруг да около, по кусочкам восстанавливая мою память. Значит, вы представляете армию?

— Да,— ответила она,— В некотором роде.

— Как могло получиться, что я все забыл?

— Вас заставили забыть. Точно так же, как вас заставили забыть все, что произошло, когда вы поднялись на холм и встретились с Кессельманами.

— Меня подобрали грузовики муниципальной службы. А на следующее утро люди из муниципалитета начали копать канаву. Следить за мной. Значит, это они построили город и управляют им? Это они заставили меня все забыть?

— Да,— кивнула миссис Кейтелбайн.

— А вы хотели, чтобы я вспомнил.

— Потому что я — лунатик. Я из тех, за кем гоняется военная полиция. Вы ведь решили перейти на нашу сторону, мистер Гамм. Уже упаковали чемоданчик. Но что-то произошло, и до нас вам добраться не удалось. Вас оставили в живых, потому что Рэгл Гамм им нужен. Усадили за газетный конкурс — чтобы вы служили им своим талантом, не испытывая нравственных мук.

Миссис Кейтелбайн по-прежнему улыбалась веселой профессиональной улыбкой; в этом белом халатике она напоминала медсестру из стоматологического кабинета, рекламирующую новые средства для ухода за полостью рта. Энергичная и деловая. И, подумал Рэгл, убежденная, преданная.

— Почему я решил перейти на вашу сторону?

— Вы не помните?

— Нет.

— Тогдаявамдамкое-что почитать. Вроде пособия поориентации.— Она сделала шаг назад и вытащила из-под прилавка плоский малиновый конверт.— Первое,— начала миссис Кейтелбайн,— номер «Таймс» от четырнадцатого января тысяча девятьсот девяносто шестого года с вашим фото на обложке и биографией внутри. Достаточно подробной, для широкой публики.

— Что они знают? — спросил Рэгл, думая о миссис Мак Фи и ее сплетнях.

— Что вы страдаете заболеванием дыхательных путей, из-за чего живете отшельником в Южной Америке, в заброшенном перуанском городке под названием Айакучо. А вот еще.— Миссис Кейтелбайн извлекла небольшую книжку.— Официальный учебник по современной истории для школ ЕДИНОГО СЧАСТЛИВОГО МИРА.

— Объясните мне этот лозунг — «Единый счастливый мир».

— Это не лозунг. Это официальное название организации, убежденной, что межпланетные путешествия не имеют будущего. Единый счастливый мир хорош сам по себе; он гораздо лучше, чем бесконечные безжизненные пустоты, которые Господь никогда не предназначал человеку. Вам, конечно, известен смысл слова «лунатик»?

— Колонист на Луне.

— Не совсем. Но в книге это все есть, наряду с обзором начала войны. И еще.— Миссис Кейтелбайн вытащила из конверта памфлет под названием «Борьба с тиранией».

— Что это? — спросил Рэгл.

Брошюра вызвала у него странное чувство, он испытывал потрясение от узнавания давно забытого, включались старые ассоциации...

— Этот памфлет распространялся среди тысяч рабочих корпорации Рэгла Гамма. На ваших многочисленных заводах. Вы до сих пор удерживаете сильные позиции в экономике и вызвались работать на правительство за чисто символическое вознаграждение, жест патриотизма. Посвятили свой талант спасению людей от ракетных ударов с Луны. Но через несколько месяцев все изменилось — вы всегда лучше других угадывали тенденции развития.

— Я могу это взять в город? — спросил Рэгл.

Он уже думал о завтрашнем задании. Привычка вошла в его плоть и кровь.

— Нет,— возразила миссис Кейтелбайн.— Они знают, что вы вырвались. И если вы вернетесь, снова попытаются стереть вашу память. Лучше читайте здесь. Сейчас около одиннадцати. Время есть. Я понимаю, вы думаете о завтрашнем задании.

— Здесь не опасно? — спросил Вик.

— Нет.

— А если нагрянет военная полиция?

— Посмотрите в окно.

Рэгл и Вик подошли к окну аптеки и выглянули. Улица исчезла. Вокруг простирались темные безжизненные поля.

— Мы за городом,— сказала миссис Кейтелбайн.— Как только вы вошли, мы тронулись с места. И до сих пор едем. Вот уже месяц, как мы научились проникать в Старый город. Так его назвали те, кто его построил,— Помолчав, она добавила: — Вы никогда не интересовались, где живете? Как называется город? Страна? Штат?

— Нет,— ответил Рэгл, чувствуя себя дураком.

— Мы в Западном Вайоминге, недалеко от границы с Айдахо. Ваш город был построен на месте нескольких поселений, снесенных в первые дни войны. Они довольно удачно все воссоздали, основываясь на старинных описаниях и картинках. Руины, которые пытается расчистить Марго,— это подлинные развалины бывшего Кеммерера, старинные оружейные склады. Туда-то мы и подбросили телефонную книгу, листки со словами и журналы.

Присев к столу, Рэгл погрузился в чтение собственной биографии.

Глава 14

Страницы журнала шелестели, раскрывая перед ним реальный мир. Имена, лица, ощущения наплывали на него и вновь оживали. На этот раз не было людей в серых комбинезонах, угрожавших ему из ночной тьмы, и Рэгл сидел, вцепившись в журнал и впитывая каждую строчку. «Вперед с Морагой»... Он вспомнил избирательную кампанию 1987 года. Еще был лозунг «Победим с Вольфом»... Кстати, и победили.

Фотография худого, тщедушного профессора из Гарварда. Рядом с ним — человек, ставший вице-президентом. Какой контраст, подумал Рэгл. Они так отличались друг от друга, что в конце концов довели страну до гражданской войны. И оба на одном бюллетене. Каждый хотел завоевать все голоса.

Профессор права из Гарварда и бывший работник железной дороги. Специалист по римской и английской юриспруденции и человек, швырявший мешки с солью.

— Помнишь Джона Морагу? — спросил Рэгл.

На лице Вика промелькнула растерянность.

— Естественно.

— Даже смешно, что образованный человек оказался таким легковерным. А может, и слишком наивным,— Чересчур много теории и мало практики, подумал Рэгл.

— А я не согласен,— с несвойственной ему решительностью заявил Вик.— Это был человек, который жаждал осуществить свои принципы на практике вопреки любым препятствиям.

Рэгл взглянул на него с изумлением. Он вспомнил споры до хрипоты в ночных барах: «Я лучше сдохну, чем меня увидят с салатницей из лунных пород». «Не покупайте ничего с Луны». Полный бойкот. И все ради принципов.

— Покупайте земные породы,— сказал он.

— Покупайте только дома,— без колебания откликнулся Вик.

— Но почему? — спросил Рэгл.— Какая разница? Для тебя что, Антарктида — дом?

Он действительно не понимал. Лунные породы, земные породы... Порода есть порода. Между тем спор все больше принимал политическую окраску. «Луна никогда не будет представлять для нас экономического интереса. О ней можно забыть».

В 1993 году президент Морага провел в Конгрессе закон, положивший конец американской экономической экспансии на Луне. Ура! Гип-гип!

Торжественные парады на Пятой авеню.

И вдруг восстание.

— Победим с Вольфом,— сказал Рэгл.

— А по-моему,— горячо возразил Вик,— это шайка предателей.

Миссис Кейтелбайн молча слушала их спор.

— В законе ясно сказано,— в свою очередь возразил Рэгл,— что в случае недееспособности президента его обязанности исполняет вице-президент. При чем тут предатели?

— Исполняющий обязанности — еще не президент. Он всего-навсего должен следить за исполнением президентской юли. Никто не давал ему права разваливать внешнюю политику. Воспользовался болезнью шефа. Возобновил субсидирование лунных проектов, лишь бы угодить кучке калифорнийских либералов с розовым туманом в голове и без малейшей доли здравого смысла.— Вик задохнулся от негодования.— Логика подростков, которым не терпится погонять на скоростных машинах с форсированными двигателями. В очередной раз заглянуть за горизонт...

— Ты же все это вычитал в газетах,— остановил его Рэгл.— Это не твои мысли.

— Про это еще Фрейд писал: подавленные сексуальные желания. На Луне делать нечего. Вся эта болтовня о «сияющей цели человечества»... Чушь собачья. Кроме того,— Вик ткнул в него пальцем,— это незаконно.

— Если это незаконно,— сказал Рэгл,— то при чем тут фрейдистские комплексы? — Готов что угодно поставить с ног на голову. Лишь бы возразить.— И почему, собственно, ты так против лунных исследований? Чувствуешь враждебный запах? Боишься заражения? Или сочащегося в щели песка?

Радиоприемник вдруг выкрикнул:

— Тяжело страдающий от болезни почек президент Джон Морага, находящийся на своей вилле в Южной Каролине, заявил, что, лишь тщательно взвесив все возможности и уделяя максимальное внимание интересам нации...

Поди ж ты, «тщательно», подумал Рэгл. При болезни почек лучше сказать «мучительно». Бедный парень.

— Чертовски хороший президент,— произнес Вик.

— Идиот,— откликнулся Рэгл.

Миссис Кейтелбайн кивнула.

Обосновавшиеся на Луне колонисты объявили, что они не намерены возвращать полученные фонды, после чего федеральные службы возбудили против них дело. ФБР объявило всех арестованными по обвинению в корыстном использовании федеральных средств, а в тех случаях, когда дело касалось оборудования,— в незаконном владении федеральной собственностью.

Нашли предлог, подумал Рэгл Гамм.

В спустившихся сумерках свет автомобильного приемника освещал часть приборной доски, его колено, колено девушки рядом с ним. Они лежали, обнявшись, было жарко, выступили капельки пота. Время от времени то он, то она дотягивались до коробки с картофельными чипсами, застрявшей в складках ее юбки. Один раз он поднялся, чтобы глотнуть пива.

— Почему люди так хотят жить на Луне? — пробормотала девушка.

— Хронически недовольные,— сонно ответил он.— Нормальному человеку это не надо. Его устраивает жизнь как она есть.— Он прикрыл глаза и слушал танцевальную музыку по радио.

— А там красиво, на Луне? — спросила девушка.

— О боже, там просто ужасно. Ничего, кроме камней и пыли.

— Когда мы поженимся,— сказала она,— я бы хотела жить в Мехико-Сити. Цены там высокие, но все космополиты.

Статья в журнале напомнила Рэглу Гамму о возрасте. Сорок шесть лет. Много воды утекло с тех пор, как он валялся в машине с этой девчонкой, слушая музыку по радио.

«Чудная была девушка,— подумал он.— Почему они не дали ее фотографии? Наверное, просто не знали о ней. Эта часть моей жизни их не интересовала. Она не влияла на судьбу человечества...»

В феврале 1994 года произошло вооруженное столкновение на Первой базе, столице Лунной колонии. Колонисты атаковали ракетную базу, ожесточенный бой длился пять часов. В ту же ночь специальные транспортные корабли начали переброску войск на Луну.

«Ура! — подумал он.— Гип-гип!»

Через месяц шла полномасштабная война.

— Все ясно.— Рэгл закрыл журнал.

— Самое страшное — это гражданская война,— сказала миссис Кейтелбайн.— Брат на брата, отец на сына. Экспансионистам...— она запнулась,— лунатикам на Земле пришлось туго. Они воевали в Калифорнии, Нью-Йорке и нескольких крупных городах Старого Света. Но уже к концу первого года войны Единый счастливый мир полностью контролировал положение на Земле.— Миссис Кейтелбайн улыбнулась своей отработанной, профессиональной улыбкой.— Время от времени боевики лунатиков перерезают телефонные линии и взрывают мосты. Но большинство из тех, кому удается при этом уцелеть, получают свою долю К JI. Концентрационных лагерей в Неваде и Орегоне.

— Но у вас же есть Луна,— заметил Рэгл.

— О да! И сейчас мы полностью себя обеспечиваем. У нас есть ресурсы, оборудование, персонал.

— А земляне не наносят ракетных ударов?

— Ну, Луна, как вы знаете, повернута к Земле только одной стороной.

Да, сообразил Рэгл. Конечно. Идеальная военная база. У Земли нет такого преимущества. Каждая ее часть в свой черед становится уязвимой для удара с Луны.

— Весь наш урожай выращивается с помощью гидропоники, в подземных резервуарах. Так мы избегаем заражения радиоактивными осадками. К тому же на Луне нет атмосферы. Благодаря слабому притяжению большая часть пыли при взрывах сама собой уносится в космическое пространство. Все наши объекты спрятаны очень глубоко. Дома и школы. И,— она улыбнулась,— мы дышим консервированным воздухом. Так что на нас нельзя воздействовать и бактериологическим оружием. Мы полностью защищены. Даже если нас останется совсем немного. Пусть даже несколько тысяч.

— А вы бомбите Землю,— сказал Рэгл.

— У нас есть план боевых действий. Наступательная доктрина. Мы помещаем боеголовки в транспортные корабли и расстреливаем ими Землю. Раз или два в неделю... плюс незначительные заряды, которые мы посылаем в ракетах-разведчиках, которых у нас предостаточно. Кроме того, есть спутники связи и ракеты технического обеспечения, их вполне хватает на несколько ферм или фабрику. На Земле не находят себе места, потому что никогда не знают, идет ли на них полноценный грузовой транспорт с ядерной боеголовкой или какая-нибудь мелочь. Это отравляет им всю жизнь.

— А я все это предсказываю,— сказал Рэгл.

— Да.

— Насколько хорошо у меня получается?

— Не так точно, как вам говорит Ловери.

— Понятно...— прошептал Рэгл.

— Но и не так плохо. Мы периодически меняем схему ударов, иногда предоставляя выбор случаю... потому что ряд кораблей вы перехватили, особенно тяжелые грузовые. Из-за этого у нас возникла небольшая паника — транспортных кораблей совсем немного. Мы стали менять все схемы. У вас ведь талант на угадывание тенденций. Взять хоть те же женские шляпки. Что будут носить в следующем году? Загадка. Но только не для вас.

— Почему ты решил перейти к ним? — спросил Вик.— Они же бомбят нас, убивают наших женщин и детей...

— Теперь он знает почему,— перебила его миссис Кейтелбайн,— Я видела по его лицу, когда он читал. Он вспомнил.

— Да,— Рэгл кивнул.— Я вспомнил.

— Почему ты перешел к ним? — повторил вопрос Вик.

— Потому что они правы. А изоляционисты — нет.

— И Рэгл Гамм это понял,— сказала миссис Кейтелбайн.

Открыв дверь и увидев на темном крыльце Билла Блэка, Марго сказала:

— А их нет. Они в магазине, проводят срочную инвентаризацию. Что-то вроде неожиданной проверки.

— Может, я все-таки войду? — спросил Блэк.

Марго отошла в сторону, Билл вошел и прикрыл за собой дверь.

— Я знаю, что их нет.— Он говорил бесцветным, подавленным голосом,— Кстати, их нет и в магазине.

— Там я их видела в последний раз.— Марго стало неловко от собственной лжи.— И так они мне сказали.

«Сказали, чтобы я так сказала»,— подумала она.

— Они вырвались. Мы подобрали водителя грузовика. Они отпустили его, проехав около сотни миль по трассе.

— Откуда ты знаешь? — спросила она и вдруг ощутила дикую ярость. Она ничего не понимала, но интуиция подсказывала, что во многом виноват Блэк.— Ты и твоя ласэнь,— Она задыхалась от негодования.— Таскаешься сюда и что-то вынюхиваешь. Присылаешь свою жену-вертихвостку, чтобы она к нему подлизалась.

— Это не моя жена,— устало проговорил Блэк.— Ее взяли, потому что мне надо было устроиться по соседству.

Марго нахмурилась:

— А она знает?

— Нет.

— Дела-а,— протянула Марго.— Ну и что? Ты, значит, можешь стоять и ухмыляться, потому что тебе известно, что происходит?

— Я не ухмыляюсь,— сказал Блэк.— Я как раз думаю о том, что был, наверное, шанс его вернуть. Скорее всего, это Кессельманы. Одни и те же люди. Похожее звучание фамилий. Интересно, кто все это придумал? Я всегда плохо запоминал имена. Наверное, они это учли. Но когда тебе надо держать в голове тысячу шестьсот фамилий...

— Тысячу шестьсот,— повторила Марго,— Что ты имеешь в виду?

Она все острее чувствовала неладное. Ограниченность окружающего мира давила на нее все сильнее. Улицы, дома, магазины, люди. Тысяча шестьсот человек, стоящих посреди сцены. А вокруг — бутафорская мебель, кухни, машины, еда. А за всей этой бутафорией — плоский раскрашенный задник. Нарисованная панорама уходящих вдаль домов. Людей. Улиц. В стены вмонтированы динамики, раздаются звуки. Сэмми, сидящий один в классе. И даже учитель не настоящий. Вместо него — набор магнитофонных записей.

— Мы хоть узнаем, зачем все это? — спросила она.

— Рэгл уже знает.

— Потому у нас нет радио?

— По радио вы могли многое услышать.

— Мы и так многое услышали.

Билл поморщился:

— В конце концов, это был вопрос времени. Раньше или позже. Мы только надеялись, что он все равно будет заниматься своим делом.

— Но вмешался кто-то еще,— сказала Марго.

— Да, двое. Сегодня мы выслали по их адресу наших людей, в большой старый дом на углу, но они исчезли. Там никого нет. Оставили все свои модели. Он прослушал у них курс гражданской обороны. И принял решение.

— Если тебе больше нечего сказать,— заявила Марго,— уходи.

— Я останусь здесь,— ответил Билл Блэк.— На всю ночь. Может быть, он решит вернуться. Я подумал, что лучше, если я приду без Джуни. Я могу лечь в гостиной и сразу замечу, когда он войдет.— Открыв дверь, Билл внес в комнату небольшой чемоданчик,— Здесь зубная щетка, пижама и кое-какие личные вещи.— Он говорил все тем же потухшим, безжизненным голосом.

— У тебя из-за этого неприятности?

— У нас у всех теперь неприятности.— Блэк поставил чемоданчик на стул и принялся выкладывать свои пожитки.

— Кто ты? — спросила Марго.— Ты не Билл Блэк!

— Я Билл Блэк. Майор Уильям Блэк. Из штаба стратегического планирования. Раньше я работал с Рэглом, вычислял ракетные удары. В некотором роде я был его учеником.

— Значит, ты не работаешь в муниципалитете? В отделе водоснабжения?

Передняя дверь распахнулась. На пороге стояла в пальто Д жуни Блэк. В руках она держала часы. Лицо ее распухло и покраснело, было видно, что она плакала.

— Ты забыл часы — Она протянула часы Блэку,— Почему ты решил спать здесь? — спросила она дрожащим голосом.— Это из-за меня? — Она перевела взгляд на Марго.— У вас что-то было? Правда? Все это время?

Никто ей не ответил.

— Пожалуйста, объясните мне.

— Ради всего святого,— взмолился Блэк,— иди домой!

Она шмыгнула носом.

— Ладно. Тебе виднее. Завтра приедешь, или это у вас надолго?

— На одну ночь,— ответил Блэк.

Дверь за Джуни захлопнулась.

— Как она меня достала,— сказал Билл Блэк.

— Все еще верит, что она твоя жена.

— Джуни будет в это верить, пока ее не перепрограммируют. И ты тоже. Будешь по-прежнему видеть то, что видишь сейчас. Программа действует на уровне подсознания. Она затрагивает все системы.

— Это ужасно,— едва вымолвила Марго.

— Не знаю. Есть вещи и похуже. Это, во всяком случае, была попытка спасти ваши жизни.

— И Рэгл запрограммирован? Как мы все?

— Нет.— Билл Блэк выложил на стол пижаму. Марго обратила внимание на кричащие тона, яркие цветы и листья.— Рэгл находился в ином состоянии. Он, собственно, и придумал все это. Поставил себя перед дилеммой, и единственным выходом оказался психоз вытеснения.

Значит, он сумасшедший, подумала Марго.

— Он ушел в вымышленный мир.— Блэк завел принесенные Джуни часы.— Вернулся в довоенный период. В детство. Конец пятидесятых, когда он был ребенком.

— Не верю,— с трудом прошептала Марго.

— Мы придумали, как сделать, чтобы он жил в своем лишенном стрессов мире. Относительно лишенном, конечно. И при этом продолжал предсказывать ракетные удары, не ощущая непосильного бремени ответственности за судьбу человечества. Для него все превратилось в игру, в газетный конкурс. Он сам дал нам подсказку. Однажды в Денвере, когда мы пришли к нему домой, он встретил нас словами: «Я почти разгадал сегодняшнюю головоломку». Спустя неделю у него окончательно закрепилась иллюзия ухода.

— Он в самом деле мой брат?

Поколебавшись, Блэк сказал:

— Нет.

— Мы как-нибудь с ним связаны?

— Нет,— ответил он с неохотой.

— Вик — мой муж?

— Н-нет.

— А вообще, хоть кто-нибудь с кем-нибудь здесь связан?

Нахмурившись, Блэк сказал:

— Я...— Он закусил губу и закончил: — Так получилось, что мы с тобой женаты. Но по типу личности ты больше подходила к семье Рэгла. Все надо было делать на серьезной основе.

После этого оба надолго замолчали. Марго неуверенной походкой прошла на кухню и опустилась на стул.

«Билл Блэк — мой муж. Майор Билл Блэк».

В гостиной ее муж расстелил на диване одеяло, бросил подушку и приготовился ко сну.

Вернувшись в комнату, она сказала:

— Можно тебя спросить?

Он кивнул.

— Ты знаешь, где был тот шнур, который Вик искал тогда в ванной?

— Вик имел овощной магазин в Орегоне. Там вполне мог быть этот шнур. Или у него дома.

— Давно ли мы женаты?

— Шесть лет.

— А дети?

— Две девочки. Четырех лет и шести.

— А Сэмми?

Сэмми безмятежно спал за закрытой дверью.

— Он тоже здесь ничей? Просто взяли где-то ребенка как актера на роль?

— Сэмми — сын Виктора. Виктора и его жены.

— А кто его жена?

— Ты ее не знаешь.

— Не та здоровая девка из Техаса?

Блэк рассмеялся:

— Нет. Ее зовут Бетти или Барбара. Я сам ее ни разу не видел.

— Ну и каша.

— Да.

Она вернулась на кухню и снова села. Позже она услышала, как он включил телевизор, и потом около часа играла музыка. Потом Билл Блэк выключил телевизор, погасил свет и забрался под одеяло. Еще чуть позже Марго тоже задремала, облокотившись на кухонный столик.

Она проснулась от телефонного звонка. Билл Блэк метался по комнате, пытаясь найти аппарат.

— В холле,— сказала она хрипло.

— Алло! — ответил Блэк.

Часы над кухонной раковиной показывали три тридцать. «О господи!» — подумала Марго.

— Хорошо.— Блэк положил трубку и вернулся в гостиную. Она слышала, как он одевается, запихивает вещи обратно в чемоданчик, потом открылась и захлопнулась входная дверь. Он ушел.

Не стал ждать, подумала Марго. Она терла глаза, пытаясь окончательно проснуться. Было холодно, она окоченела. Вся дрожа, подошла к камину.

Значит, Рэгл не вернется, решила Марго. Иначе бы Блэк не ушел.

Из спальни донесся голос Сэмми:

— Мама! Мама!

Она отворила дверь:

— Что случилось?

Сэмми сидел на кровати.

— Кто это звонил?

— Никто.— Она вошла в комнату и поправила одеяло,— Ложись спать.

— Папа не вернулся?

— Еще нет.

— Ну и ну,— Сэмми откинулся на подушку, мгновенно засыпая,— Может, они утащили чего-нибудь... и теперь скрываются...

Она осталась в детской, присела на край кровати и закурила, изо всех сил стараясь не уснуть.

Скорее всего, они не вернутся, подумала она. Но я все-таки подожду. На всякий случай.

— Что значит «они правы»? — вскипел Вик,— Хочешь сказать, это правильно — бомбить города, больницы и церкви?

Рэгл Гамм помнил тот день, когда впервые услышал о вооруженном нападении лунных колонистов, уже тогда называемых лунатиками, на федеральные войска. Никто этому особо не удивился. Лунатики в основной массе состояли из недовольных и неустроенных молодых семей, честолюбивых и хватких парней и их жен. Кое у кого были дети, но ни у кого не было ни собственности, ни ответственности.

Первой реакцией Рэгла было пойти и драться. Но по возрасту он уже не проходил. Кроме того, оказалось, что его участия требовали дела поважнее. Он взял на себя предсказывание ракетных ударов, составление схем и графиков, проведение статистических исследований. Билл Блэк служил при нем офицером по особым поручениям. Весьма способный человек, он искренне стремился постигнуть секреты разгадывания. Первый год Рэгл сработал отлично, но потом его просто раздавила огромная ответственность. Сознание того, что от него зависит жизнь всех людей. На этом этапе армейское руководство приняло решение увезти Рэгла с Земли. Посадить на корабль и отправить на один из оздоровительных курортов Венеры, куда частенько наведывались правительственные чиновники. Климат, минеральный состав воды, сила притяжения, а может, все вместе способствовало излечению от рака и болезней сердца.

Впервые в жизни Рэгл покинул Землю. Межпланетный перелет в космическом пространстве. Отсутствие притяжения — извечного бремени всего живого, первозданной силы, сделавшей Вселенную такой, какой мы ее знаем. По мере того как корабль удалялся от Земли, Рэгл все больше забывал это состояние, отдаваясь безграничной свободе. Полет удовлетворил затаенную потребность, о которой Рэгл никогда не подозревал. А она существовала всю его жизнь. Не находящее выхода стремление к путешествиям. К перемене мест.

Его предки постоянно мигрировали. Они пришли на Запад из Азии — кочевники, собиратели, но не земледельцы. У Средиземного моря они остановились, ибо это был край света и дальше идти было некуда. Спустя сотни лет до них стали доходить сведения, что есть и другие места. Земли за морем. Они никогда не передвигались по воде, если не считать нескольких неудачных попыток достичь Северной Африки. Переход на лодках казался им страшным риском. Они все же предприняли его и, не имея понятия, куда плывут, достигли другого континента. Там на некоторое время остановились, потому что опять достигли края света.

Но с этим перелетом не могло сравниться ничто. Через леденящее душу пространство, с одной планеты на другую... В созданных своими руками кораблях. Потребность в движении присуща всем формам жизни. Универсальное, всеобщее свойство. Но потомки пращуров Рэгла дошли до конца. Остальные расы остановились гораздо раньше.

Это не имело никакого отношения к ископаемым, ресурсам и научным разработкам. И даже к науке и богатству. Все это были лишь поводы. Причина лежала за пределами сознания. Рэгл не мог сформулировать эту потребность, он лишь отчетливо ее ощущал- Это был инстинкт, первобытная тяга и вместе с тем — самый благородный порыв.

Смешно, думал Рэгл, когда люди утверждают, что Бог не предназначал человека для космических путешествий. Лунатики правы, они поняли, что межпланетные перелеты не связаны с перспективами разработок рудных месторождений далеко от Земли. Мы только делали вид, что нас интересуют лунные шахты, не более того. Это не политический и не этический вопрос. Просто, когда тебя спрашивают, надо что-то отвечать. Сделать вид, что ты знаешь ответ.

Неделю Рэгл плескался в Горячих Родниках Рузвельта на Венере. Потом его вернули на Землю. Вскоре после этого он стал упорно вспоминать и думать о своем детстве. О мирных днях, когда отец сидел в гостиной с газетой, а дети смотрели по телевизору Капитана Кенгуру. Мать тогда ездила на новом «фольксвагене», в выпусках новостей по радио говорили не о войне, а о запуске искусственных спутников и надежде на получение термоядерной энергии. Неиссякаемого источника.

Еще не пришло время великих потрясений, депрессии и гражданского разлада.

Это были его последние воспоминания. Как он сидел и мечтал о пятидесятых годах. Потом, совершенно неожиданно, он оказался в пятидесятых. Свершившееся показалось ему чудом. Захватывающим дух волшебством. В одно мгновение исчезли сирены, концлагерные бараки, конфликты, ненависть, наклейки на бампер с надписью: «ЕДИНЫЙ СЧАСТЛИВЫЙ МИР». Исчезли солдаты, целыми днями слонявшиеся вокруг, страх перед следующим ракетным ударом, напряжение и тяжесть, а главное — сомнение, которое терзало их всех. Кошмарная вина гражданской войны, которую заглушают все большим ожесточением. Брат на брата. Семья на самое себя.

Подъехал и остановился «фольксваген». Женщина с чудной улыбкой вышла и спросила:

— Готов ехать домой?

Отличную все-таки машину они приобрели, подумал он. Удачная покупка. Всегда можно продать дороже.

— Почти,— ответил отец матери.— Мне надо кое-что взять в аптеке,— добавил он и захлопнул дверцу.

Рэгл смотрел, как отец удаляется в сторону аптечного отдела в торговом центре Эрни. Мальчик знал, что там, помимо всего прочего, скупают старые электробритвы. Семь пятьдесят за вашу старую бритву независимо от ее состояния. И никаких сложностей, взаимная радость сделки. Вверху над головой — сияющие вывески. Цветные огни бегущей рекламы. Яркость и роскошь.

Он вышел побродить по автостоянке среди длинных пастельного цвета машин, задирал голову на вывески, разглядывал рекламу в витринах. Кофе, 69 центов за фунт, да, вот это покупка!

Глаза мальчика впитывали зрелище: продавцы, машины, прохожие, киоски! Как много вокруг интересного! — думал он. Как много всего можно изучить. Целая ярмарка. В бакалейном отделе продавщица бесплатно угощала образцами сыра. Он подошел к ней. На подносе лежали ломтики желтого сыра. Женщина протягивала его всем желающим. Даром. Хоть что-то, но даром. Общее возбуждение. Гул и говор. Он протянул руку за своим бесплатным ломтиком, дрожа от удовольствия. Улыбнувшись, женщина спросила:

— Что надо сказать?

— Спасибо.

— Любишь побродить по магазинам, пока родители делают покупки?

— Конечно,— проговорил он с набитым ртом.

— Потому что видишь, что здесь есть все, что может тебе понадобиться? Супермаркет — это целый мир.

— Наверное, так,— признался он.

— Ну, значит, бояться нечего,— сказала женщина.— Расслабься. Здесь хорошо и спокойно.

— Да,— согласился он, устав от расспросов, и еще раз посмотрел на поднос с сыром..

— В каком ты сейчас отделе? — спросила женщина.

Он огляделся и увидел, что это фармацевтический отдел. Вокруг были тюбики с зубной пастой, журналы, солнцезащитные очки и бутылочки с лосьоном для рук.

«Но я же был в продуктовом отделе,— с удивлением подумал мальчик,— там, где дают бесплатно попробовать. А может, у них и тут дают что-нибудь на пробу, резинку, например, или конфеты? Вот было бы здорово!»

Вокруг бурлила воскресная толпа. Повезло, подумал он. Золотой век. Самое удачное время для жизни, всегда бы так.

Отец уже давно махал ему из «фольксвагена». Куча свертков на сиденье.

— Поехали,— сказал отец.

— Поехали,— протянул Рэгл, все еще удивляясь окружающему и очень жалея, что сейчас он отсюда уедет.

В угол автостоянки нанесло ветром целую кучу цветных бумажек. Оберток, картонок, смятых сигаретных пачек, пакетов из-под молока. Он просчитал все варианты: там, в глубине, должно быть что-то ценное. Скомканный доллар. Его занесло туда вместе с мусором.

Он нагнулся и вытащил бумажку. Точно, долларовая банкнота. Кто-то потерял ее, возможно очень-очень давно.

— Смотрите, что я нашел! — закричал он отцу с матерью и побежал к машине. Тут же завязалась дискуссия.

— Я считаю, его нельзя брать. Это неправильно.— Мать по-настоящему разволновалась.

— Мы все равно не установим владельца,— сказал отец,— пусть берет себе.— Он потрепал мальчика за волосы.

— Но он его не заработал,— возразила мать.

— Я его нашел! — воскликнул Рэгл Гамм, сжимая свой доллар,— Я вычислил, где он может бьггь, я знал, что он в этом мусоре.

— Тебе повезло,— заметил отец.— Мне приходилось встречать парней, которые постоянно находят деньги, каждый день. Я никогда так не умел. Наверное, за всю жизнь не нашел и цента.

— Ая могу,— сказал Рэгл Гамм.— Я могу вычислить, я знаю, как это сделать.

Вечером на диване отец рассказывал о Второй мировой войне, как он воевал на Тихоокеанском театре. Мать мыла посуду на кухне. Спокойствие родного дома...

— Что ты сделаешь со своим долларом? — спросил отец.

— Куда-нибудь вложу,— ответил Рэгл Гамм.— Чтобы получить больше.

— Крупное дело? Не забудь о налогах на корпорации.

— У меня много останется,— сказал Рэгл уверенно и откинулся на спинку дивана на манер отца: руки за головой, локти расставлены в стороны.

Он перебирал в памяти счастливейшие моменты своей жизни.

— Но почему такая неточность с «такером»? — спросил он миссис Кейтелбайн.— Это дьявольская машина, но...

— Вы как-то на ней ездили.

— Да. По крайней мере, мне так кажется. Еще ребенком.— Он вдруг почти физически ощутил эту машину,— В Лос-Анджелесе,— сказал Рэгл,— у друга отца была одна из моделей.

— Ну вот и объяснение.

— Но ведь их так и не пустили в серийное производство. Все осталось на уровне экспериментальных образцов.

— Машина была нужна вам. И для вас ее сделали.

— А «Хижина дяди Тома»? — спросил Рэгл, хотя в свое время ему показалось совершенно естественным, что Вик принес эту брошюру из клуба «Книга месяца».— Она же была написана за целое столетие до меня! Поистине древняя вещь!

Миссис Кейтелбайн протянула ему журнал.

— Детская доверчивость,— сказала она.— Постарайтесь вспомнить.

В журнальной статье упоминалась и эта книга. Теперь он вспомнил, что у него действительно была такая и он перечитывал ее снова и снова. Тисненый черно-желтый переплет, иллюстрации углем, увлекательные, как сама история. Он даже ощутил книгу в руках, ее вес, шершавый, запыленный картон и бумагу, вспомнил, как он прятался в тишину и тень двора, уткнувшись в текст. На ночь он забирал книгу в свою комнату, а утром снова перечитывал. В ней была стабильность, она не менялась. Книга давала ощущение определенности. Он чувствовал, что на нее можно положиться, там все останется так, как было вчера. Даже карандашные пометки на первой странице, где он нацарапал свои инициалы.

— Все было сделано в соответствии с вашими запросами,— сказала миссис Кейтелбайн,— Воссоздали все, что вам требовалось для ощущения безопасности и комфорта. Стоило ли придерживаться ненужной точности? Если «Хижина дяди Тома» занимала так много места в вашем детстве, ее просто включили в список.

Как в мечте, подумал Рэгл. Сохранили все хорошее. Исключили неприятное.

— Все карты могло спутать радио, и радиоприемники просто убрали,— сказала миссис Кейтелбайн.— Во всяком случае, должны были убрать.

А ведь такая привычная вещь, подумал Рэгл. Забывая, что в созданной специально для Рэгла иллюзии радиоприемникам нет места, они постоянно совершали мелкие промахи. Типичная ошибка при претворении мечты в жизнь — очень тяжело быть последовательным. Играя с нами в покер, Билл Блэк видел детекторный приемник и тут же забыл о нем. Это действительно слишком привычная вещь, он не обратил на него внимания, занятый более важными вопросами.

Миссис Кейтелбайн продолжала:

— Итак, вы поняли, что они создали для вас безопасную, контролируемую обстановку, где бы вы могли заниматься своим делом, ни в чем не сомневаясь, не отвлекаясь ни на что постороннее. Не терзаясь тем, что вы защищаете неправое дело.

— Неправое?! — яростно вмешался Вик.— Неправы те, кого атакуют?

— В гражданской войне,— заметил Рэгл,— все неправы. Тут до истины не докопаться. И все — жертвы.

В периоды просветления, прежде чем его забрали из кабинета и перевезли в Старый город, Рэгл успел разработать план. Он аккуратно собрал все бумаги и записи, уложил вещи и приготовился к побегу. Через подставных лиц ему удалось связаться с группой калифорнийских лунатиков, помещенных в один из концентрационных лагерей Среднего Запада. Программа перевоспитания еще не успела дать своих плодов, и ему удалось получить кое-какие сведения. Предполагалось, что в назначенное время он в условленном заранее месте встретится с находящимися на свободе лунатиками из Сент-Луиса. Но туда Рэгл так и не добрался. За день до встречи перехватили его связного. На допросах тот рассказал все.

Это был конец. В концентрационных лагерях лунатики подвергались систематическому промыванию мозгов, хотя называлось это, конечно, по-другому. Перевоспитание по новой методике избавляло от предрассудков, невротической одержимости и навязчивых идей. Лунатикам помогали прозреть. Оттуда они выходили другими людьми.

Аналогичной процедуре подвергли и тех, кому предстояло поселиться в Старом городе. Брали только добровольцев. К Рэглу Гамму применили особую методику по закреплению ухода в прошлое.

«У них получилось,— признал Рэгл Гамм.— Я заглянул в прошлое, а они плотно задраили выход».

— Ты лучше хорошенько подумай,— оборвал его размышления Вик.— Это не шутки — перейти на другую сторону.

— Он уже перешел,— заметила миссис Кейтелбайн.— Он сделал это три года назад.

— Я с тобой не пойду,— отрезал Вик.

— Я знаю.

— Ты собираешься порвать с Марго, с родной сестрой?

— Да.

— Порвать со всеми?

— Да.

— Хочешь, чтобы они разбомбили и поубивали нас?

— Нет.

В Денвере Рэгл получил доступ к информации, предназначенной только для высокопоставленных правительственных чиновников. От публики эти данные хранили в строжайшем секрете. В первые же дни войны колонисты согласились пойти на переговоры. Они выдвигали лишь два условия: умеренное финансирование Землей лунных программ и гарантия безопасности для лунатиков после прекращения боевых действий. Если бы не Рэгл Гамм, правительство в Денвере пошло бы на уступки по этим пунктам. Слишком сильна была угроза ракетного удара с Луны. Вместе с тем общественное мнение еще не было в такой степени настроено против лунатиков, три года войны и лишений были еще впереди.

— Предатель! — Вик гневно уставился на зятя.

«Кстати, он мне даже не зять,— подумал Рэгл.— Я вообще его не знал до Старого города. Нет,— сообразил он,— знал. Я покупал у него свежие фрукты и овощи. Он постоянно хлопотал в белом халате возле ларей с картофелем, улыбался покупателям, сокрушался из-за порчи товара».

На этом уровне они и были знакомы.

«И сестры у меня нет. Но я,— думал Рэгл,— все равно буду считать ее с Сэмми моей семьей, ибо за эти два с половиной года мы по-настоящему сроднились. Так же, как Билл Блэк и Джуни стали соседями. Я порву с ними — родственниками, соседями и друзьями. Это и есть гражданская война. Эта война требует наибольшего героизма, неимоверных жертв и не дает никакой выгоды.

Я поступаю так, потому что убежден, что так — правильно. Прежде всего — долг. Все остальные, кстати,— Билл Блэки Виктор Нильсон, Марго и Ловери, миссис Кейтелбайн и миссис Кессельман — тоже исполнили свой долг, не изменили тому, во что верили.

И я поступлю так же».

— Прощай,— Он протянул Виктору руку.

Тот сделал вид, что не заметил. Лицо его окаменело.

— Вернешься в Старый город? — спросил Рэгл.

Вик кивнул.

— Может, еще увидимся,— сказал Рэгл,— После войны.— Он был убежден, что теперь она долго не продлится,— Вряд ли они сохранят Старый город,— добавил он.— Без меня он вовсе не нужен.

Вик резко повернулся и пошел к дверям.

— Как отсюда выйти? — громко спросил он, не оборачиваясь.

— Вас выпустят,— сказала миссис Кейтелбайн.— Мы высадим вас на шоссе, откуда вы без труда доедете до города.

Вик остался у двери.

«Стыдно,— подумал Рэгл Гамм.— Но именно так теперь все обстоит. Ничего нового».

— Ты бы убил меня? — спросил он Вика.— Если бы мог?

— Нет,— ответил Вик,— Всегда есть шанс, что ты перейдешь обратно, на нашу сторону.

— Пора,— напомнил Рэгл миссис Кейтелбайн.

— Ваше второе путешествие,— сказала она.— Вы снова покидаете Землю.

— Да.— Рэгл кивнул.— Еще один лунатик присоединяется к своим.

За окном аптеки темный размытый силуэт ракеты уже принял стартовое положение.

Из днища белыми клубами валил пар. Вверху разошлись фермы крепления. В середине корабля открылся люк. Человек, стоявший за ним, несколько раз моргнул, пытаясь разглядеть что-то в черноте ночи. Потом он зажег цветной фонарь. Человек с фонарем поразительно походил на Вальтера Кейтелбайна. Собственно говоря, это и был Вальтер Кейтелбайн.

Человек в Высоком замке

© Перевод Г. Корчагина

Глава 1

Всю неделю мистер Чилдан с волнением просматривал почту, но ценная посылка из Средне-Западных Штатов до сих пор не пришла. Когда он открыл свой магазин утром в пятницу и на полу под прорезью для почты увидел только письма, он подумал, что заказчик будет недоволен. Нацедив из пятицентового автомата, встроенного в стену, чашку растворимого чая, он взялся за веник. Скоро торговый зал магазина «Американские художественные промыслы» был готов к открытию: все блестело и сверкало, касса полна мелочи, в цветочной вазе свежие бархатцы, из репродуктора льется тихая музыка.

Снаружи по тротуару Монтгомери-стрит клерки спешили в свои конторы.

Вдалеке прошел троллейбус. Чилдан остановился и с удовольствием поглазел на него. Женщины в длинных пестрых шелковых платьях: на них он тоже поглазел. Тут позвонил телефон, и он отвернулся, чтобы снять трубку.

— Алло, — прозвучал знакомый голос.

Сердце Чилдана упало.

— Это мистер Тагоми. Не прибыл ли заказанный мной вербовочный плакат времен гражданской войны, сэр? Вспомните, пожалуйста, вы обещали, что он прибудет еще на прошлой неделе.

Резкий, нервный голос, на грани соблюдения приличий.

— Разве я не оставил вам задаток, мистер Чилдан, сэр, договариваясь с вами? Вы понимаете, что это будет подарок. Я ведь уже объяснял. Клиенту…

— Международная справка, — начал Чилдан, — которую я навел за свой собственный счет, мистер Тагоми, сэр, в отношении обещанной посылки, которая, как вы понимаете, не из этого района и поэтому, следовательно…

— Значит, она еще не получена… — перебил его Тагоми.

— Нет, мистер Тагоми, сэр.

Наступило ледяное молчание.

— Я больше не могу ждать, — сказал Тагоми.

— Разумеется, сэр.

Чилдан угрюмо посмотрел сквозь стекло витрины на теплый солнечный день и на конторы Сан-Франциско.

— Тогда замену. Ваши рекомендации, мистер Чилдан, Тагоми умышленно произнес фамилию не правильно: оскорбление в пределах Кодекса и потому уши Чилдана вспыхнули.

Горькое чувство обиды объяснялось его положением. Желания, страхи и муки с новой силой вспыхнули в нем, подавляя волю, лишая дара речи. Он с трудом подбирал слова, не в силах оторвать руки от телефонной трубки.

Запах бархатцев и спокойная музыка наполняла магазин, но ему казалось, что он тонет в каком-то дальнем море.

— Ну, — удалось выдавать его, — кремосбивалка, миксер для приготовления мороженого, что-то около 1900 года…

Мозг отказывался думать. Только бы не забыть об этом. Только бы не показаться дурачком. Ему было тридцать восемь лет, и он помнил довоенное времена, совсем другие времена, Франклина Делано Рузвельта и Всемирную выставку, прежний лучший мир.

— Могу ли я вам занести на работу соответствующие предметы? — промямлил он.

Встречу назначили на два часа.

«Придется закрывать магазин, — подумал он, вешая трубку. — Выбора нет. Нужно сохранять расположение таких покупателей, от них зависит бизнес».

Он все еще стоял, дрожа, когда понял, что кто-то — какая-то пара — вошла в магазин. Молодой человек и девушка, оба красивые, хорошо одетые, само совершенство.

Взяв себя в руки, он с профессиональной легкостью пошел им навстречу, улыбаясь. Склонившись над застекленным прилавком, они разглядывали прелестную пепельницу. «Муж и жена, — предположил он, — Живут в каком-нибудь из этих новых, страшно дорогих кварталов на окраине, с видом на горы».

— Здравствуйте, — выговорил он.

Он почувствовал себя лучше. Они улыбнулись ему в ответ безо всякого превосходства, простыми и добрыми улыбками. Прилавки с товарами — а они действительно были лучшими в своем роде на всем побережье — привели их в состояние некоего благоговейного трепета, он понял это и был за это им благодарен. Они знали толк.

— Действительно отличные экземпляры, — сказал молодой человек.

Чилдан непринужденно поклонился.

Взгляды их, согретые не только чисто человеческой симпатией, но и особым наслаждением, которое доставляли продаваемые им произведения искусства, их взаимными вкусами и привычками, оставались устремленными к нему. Они как бы благодарили его за то, что у него есть такие вещи для них и они могут ими любоваться, брать с прилавка и осматривать, просто держать в руках, даже не покупая. "Да, — подумал он, — они знают, в каком магазине они находятся. Это не какой-нибудь хлам, не дощечки красного дерева, «из секвойи, мерин-каунти», не смешные значки, брелки и девичьи кольца, не почтовые открытки с видом моста. А глаза у девушки большие, темные. Как легко, — подумал Чилдан, — я мог бы влюбиться в такую девушку. Насколько трагична значит вся моя жизнь, как будто и без того не было уже плохо.

Модная прическа, лакированные ногти, уши, проколотые для длинных, покачивающихся сережек ручной работы".

— Ваши серьги, — пробормотал он. — вы, вероятно приобрели их здесь?

— Нет, — ответила она, — Дома.

Чилдан поклонился. Не современное американское искусство, только прошлое могло быть представлено здесь, в таком магазине, как у него.

— Вы надолго сюда? — спросил он. — К нам, в Сан-Франциско?

— Пока не знаю, — ответил мужчина. — Я работаю в комиссии по планированию повышения жизненного уровня в отсталых районах.

На его лице отразилась гордость. Это был не военный, не из тех, жующих жвачку, грубых мужланов с жадными крестьянскими рожами, которые рыскают по Маркет-стрит, глазея на непристойные афиши, толкаются у касс порнокиношек, заполняют дешевые ночные клубы, стены которых увешаны фотографиями блондинов не первой молодости, зажимающих между морщинистыми пальцами соски дряблых грудей и плотоядно взирающих на зевак, которые не вылезают из притонов, понатыканных в трущобах, заполнивших большую часть равнинного района Сан-Франциско и составленных из шатких жестяных или фанерных бараков, которые выросли как грибы, еще до того, как упала последняя бомба. Нет, этот человек принадлежал к злите. Утонченно воспитанный, культурный, образованный. Наверняка, в этом отношении он был еще выше мистера Тагоми, который являлся, между прочим, высокопоставленным чиновником Главного Торгового представительства на Тихоокеанском побережье. Но Тагоми — пожилой человек. Его мировоззрение сформировалось еще в дни правления военного кабинета.

— Вы хотите купить подарок? Что-нибудь из традиционных американских народных поделок? — спросил Чилдан. — Или может быть желаете украсить новую квартиру? Если так, то…

Настроение его поднялось в предвкушении выгодной сделки.

— Вы верно догадались, — сказала девушка. — Мы начинаем обставлять квартиру и никак не можем на чем-нибудь остановиться, вы бы не смогли что-нибудь нам посоветовать?

— Разумеется, мы можем встретиться в вашей квартире, — сказал Чилдан.

— Я захвачу все самое наилучшее и помогу вам в выборе. Когда только пожелаете. Это мой долг.

Он опустил глаза, пряча свою надежду. Здесь, наверное, пахнет тысячами.

— Я должен получить кленовый стол из Новой Англии, весь на деревянных шпильках без единого гвоздя, изумительно красивый и заслуживающий внимания, и еще зеркало времен войны 1812 года, затем искусство аборигенов — несколько ковриков козьей шерсти, выкрашенных натуральными красками.

— Я лично, — сказал мужчина, — предпочитаю городское искусство.

— Да, — живо откликнулся Чилдан. — Послушайте, сэр. У меня есть стенное панно времен покорения дикого Запада. Оно стояло в почтовой конторе, очень оригинальное на четырех досках, изображает Горация Грилея.

Бесценный предмет почитания коллекционеров.

— О! — отозвался мужчина.

Его темные глаза заблестели.

— И стенной шкаф в викторианском стиле, переделанный в 1920-х годах в бар.

— О…

— И, послушайте, сэр: подписанная картина кисти Джина Харлоу в багетной раме.

Мужчина смотрел на него во все глаза.

— Значит, мы договорились? — сказал Чилдан.

Он старался не упустить верного психологического момента. Он вынул из внутреннего кармана пиджака блокнот и ручку.

— Я запишу ваши имена и телефон, сэр и леди.

Когда пара ушла, Чилдан заложил руки за спину и стал глядеть на улицу. Какая радость!

Если бы все дни были похожи на этот.

Нет, это не просто бизнес, это больше чем просто успех для его магазина, это возможность встретиться с молодой японской парой в неофициальной обстановке, когда его будут принимать за человека, а не как янки, который продает произведения искусства.

Да, эта новая молодежь, подросшее поколение, которое не помнит ни военного времени, ни даже самой войны — именно она составляет надежду мира. Местные различия не имеют для нее никакого значения.

"Все это кончится, — подумал Чилдан, — когда-нибудь. Сама идея места.

Ни угнетенных, ни правительств — просто люди".

Все же он дрожал от страха, представляя себе, как он будет стучаться в их дверь.

Он проверил свои записи. Казуора. Его пригласят к столу, несомненно, предложат чай.

Все ли он сделает как надо? Как надо поступать и что говорить в каждом случае? Либо же он опозорится, как бестактное животное? Девушку зовут Бетти. «В ее лице столько понимания, — подумал он. — Нежные приятные глаза». Конечно же даже за то малое время, что она была в магазине, она разглядела и его надежды, и их крушение.

Его надежды — у него неожиданно закружилась голова. Какое желание, граничащее с безумием, если не с самоубийством, у него возникло! Но ведь известны случаи связи между японками и янки, хотя в основном между мужчинами-японцами и женщинами-янки.

Здесь же… Он испугался одной только мысли об этом. Да к тому же она замужем. Он отогнал эту живую картину, выкинул из головы непроизвольные мысли и начал деловито вскрывать утреннюю почту.

Руки у него при этом еще тряслись. Он это обнаружил, как постфактум.

Тут он вспомнил о своем свидании с мистером Тагоми, назначенном на два часа, руки сразу перестали дрожать, и волнение сменилось решимостью. «Я должен приехать с чем-нибудь стоящим», — сказал он себе. С чем? Где? Что?

Позвонить по телефону. Связи, деловые качества, способности…

По кусочку наскрести полностью восстановленный «форд» модели 1929 года, включая матерчатый верх черного цвета.

Как большой «шлем» в покере это может навеки обеспечить покровительство. Или совершенно новенький почтовый самолет, обнаруженный в сарае на заброшенной ферме в Алабаме, и так далее. Такое поднимет репутацию не только среди американских любителей антиквариата по всему тихоокеанскому побережью, но и среди снобов на Родных Островах.

Чтобы взбодриться, он закурил сигарету с добавкой марихуаны и с клеймом великолепной фирмы «Земля улыбок». Фрэнк Фринк лежал на кровати в своей комнате на улице Хейнса, никак не решаясь подняться. Яркое солнце пробивалось сквозь штору на валявшиеся на полу одежду и очки. Как бы не наступить на них? «Надо как-то попытаться добраться до ванной, — подумал он. — Хоть ползком, хоть на карачках». Голова разламывалась, но он не унывал. «Никогда не оглядывайся», — решил он. Время? Часы на комоде показывали одиннадцать тридцать, Ну и ну! А он все валяется.

"Меня уволят, — подумал он.

Вчера на фабрике он поступил глупо, разглагольствовал черт знает о чем перед мистером Уиндемом-Матсеном — изогнутый сократовский нос, бриллиантовое кольцо, золото запонок. Другими словами — могущество, высокое положение. Мысли Фринка беспорядочно завертелись.

«Да, — подумал он, — теперь не миновать, мне черного списка. От мозгов проку нет другой профессии не имеется. Пятнадцатилетний опыт, все насмарку».

Да еще придется предстать перед Рабочей Дисциплинарной Комиссией, а так как он не мог никогда разобраться во взаимоотношениях Уиндема-Матсона с «пинки» — этим белым марионеточным правительством в Сакраменто, то не в силах был понять и глубины власти своего бывшего нанимателя на подлинных правителей, японцев, В Р.Д.К. заправляют «пинки». Он будет стоять перед четырьмя или пятью толстыми белыми лицами. Если же ему не удастся оправдаться в комиссии, то придется отправиться в одно из импорто-экспортных торговых представительств, управляемых из Токио и имеющих конторы по всей Калифорнии, Орегону, Вашингтону м части Невады, включенной в Тихоокеанские Штаты Америки. Но если ему и там не удастся добиться успеха…

Планы теснились в голове, пока он, глядя на древний плафон на потолке, лежал в кровати. Он мог бы, например, улизнуть в Средне-Западные Штаты. Но они били тесно связаны с ТША и могли выдать его. А как насчет Юга?

Все тело содрогнулось от отвращения. Нет, только не это. Как белый, он мог бы там найти любое место, фактически там было гораздо лучше, чем в ТША, но он не хотел бы попасть туда.

Хуже всего то, что Юг был жестко связан экономически, идеологически и еще бог знает как с рейхом. А Фрэнк Фринк был еврей.

Первоначально его звали Фрэнк Финк. Он родился на восточном побережье, в Нью-Йорке, и в 1941 году был призван в Вооруженные Силы Соединенных Штатов Америки, как раз после поражения России. Когда японцы захватили Гавайи, его послали на западное побережье. Там его и застал конец войны, на японской стороне линии разграничения. Здесь он так и остался, и живет уже пятнадцать лет.

В 1947 году в День Капитуляции он почти что обезумел. Страстно возненавидя японцев, он поклялся отомстить, закопал в подвале свое оружие на трехметровую глубину, предварительно любовно обернув и обильно смазав, чтобы в целости и сохранности откопать его в день, когда начнется восстание.

Однако время — великий целитель. Этого тогда он не принял во внимание. Когда он теперь вспоминал об этих надеждах, об этой грандиозной кровавой бане, о резне «пинки» и их хозяев, у него возникало такое чувство, будто бы он перечитывает пожелтевшие дневники школьника, перелистывает мальчишеские грезы: Фрэнк, Харасик Финк собирается стать палеонтологом и клянется жениться на Норме Праут. Норма Праут была первой девушкой класса, и он на самом деле поклялся жениться на ней. Теперь это далеко в прошлом. В первые же месяцы, тогда, в 1947 году, он встречался и разговаривал, наверное, не меньше чем с несколько тысячами японцев, а его желание творить насилие над любым из них, или над всеми сразу так никогда и не материализовалось. Теперь же оно было уже просто неуместным.

Но стоп. Был один, некий мистер Амуро, который скупил контроль над большим жилым районом в центре Сан-Франциско и который одно время был хозяином дома, где жил Фрэнк.

Это была паршивая овца, акула, никогда не делавшая ремонта, делившая комнаты на крохотные клетушки, взвинчивая квартплату.

Во время депрессии начала пятидесятых он надувал нищих, особенно нуждавшихся бывших военнослужащих. И ведь именно эти Торговые Представительства отрубили Амуро голову за спекуляции. И теперь такое нарушение жестокого, сурового, но справедливого японского гражданского кодекса просто немыслимо. Это заслуга неподкупных высших японских представителей, пришедших после падения Военного Кабинета.

Вспомнив о суровой, стоической честности Торговых Представительств, Фрэнк обрел уверенность. Даже от Уиндема-Матсона они отмахнутся, как от назойливой мухи. Будь он владельцем «Уиндем Матсон Корпорейшн», или кто угодно еще. Он, Фрэнк, по крайней мере, на это надеялся.

«Кажется я начинаю верить в эту муру насчет Сопротивления Тихоокеанского Содружества», — сказал он про себя. — «Оглядываясь в прошлое… тогда все это казалось очевидной фальшивкой, пустой пропагандой. А сейчас…»

Он поднялся с кровати и не твердыми шагами отправился в ванную. Пока он мылся и брился, радио вещало дневные новости.

— И пусть не смеются над этими попытками, — сказал радио, когда он включил горячую воду.

"Нет, мы и не думали смеяться, — с горечью решил Фрэнк. Он знал о каких таких попытках шла речь. Однако, в конце концов, в этом было даже что-то забавное, особенно в картине, где бесстрастные, хмурые немцы шагают по Марсу, по красному песку, на который еще не ступала нога человека…

— Цивилизация сопроцветания должна остановиться и рассмотреть, сочетаются ли наши поиски обеспечения сбалансированного равенства обязанностей и ответственности с вознаграждением… «Типичный жаргон правящей иерархии», — отметил Фрэнк.

— Мы прекрасно понимаем, что будущей ареной, где будут вершиться деяния людей, будь они нордической, японской, негроидной…

И все в том же духе. Тем не менее, факт оставался фактом: Тихий океан почти ничего не предпринимает в деле колонизации планет. Он занят — а скорее завяз — в Южной Америке. Пока немцы были поглощены суматохой запуска в космос огромных автоматических систем, японцы все еще выжигали джунгли во внутренних районах Бразилии и возводили восьмиэтажные дома из глины для бывших охотников за черепами. А к тому времени, когда японцы запустят свой первый космический корабль, немцы приберут к рукам всю Солнечную систему, как говорилось в старинных учебниках истории, немцев не было, когда остальная Европа накладывала последние штрихи на мозаику своих колониальных империй. "Однако, — размышлял Фрэнк, — на этот раз они не собираются становиться в хвост очереди, они научились.

Потом он подумал об Африке, об эксперименте, проведенном там наци. От этой мысли кровь застыла в жилах.

Эти гигантские опустошенные руины…

— Мы должны, — продолжало радио, — невзирая на свои личные симпатии и антипатии, признать нужды всех народов и их духовных…

Фрэнк выключил радио, потом, несколько успокоившись, снова включил его.

«Христа на виселицу, — подумал он. — Африка». За этот призрак умерщвленных племен, стертых с лица земли, чтобы освободить землю — для чего? Кто знает? Возможно, даже главные зодчие в Берлине не знают".

Компания роботов, строящихся и опутывающих колючей проволокой.

Строящих? Скорее перемалывающих. Чудовища из палеонтологического музея, призванных делать чаши из черепов врага. Дружная семейка, поставившая на конвейер вычерпывание мозгов — и только для того, чтобы съесть. А практическое использование человеческих костей. Как это экономно — думать не только о том, как пожрать людей, кои не пришлись по вкусу, но пожрать из их собственных черепов.

Лучшие в мире инженеры! Питекантроп в стерильно белом халате в какой-нибудь университетской лаборатории Берлина, размышляющий над тем, для чего можно приспособить черепа, кожу, уши, жир других людей. «Да, герр доктор. Новое применение больших пальцев ног: смотрите, можно приспособить сустав в качестве быстродействующего механизма для зажигалки. Теперь герр Крупп сможет производить их в количествах…»

Его ужаснула эта мысль: древний гигантский недочеловек — людоед — ныне процветает, вновь завладев миром. «Мы потратили миллионы лет, стараясь подальше убежать от него, — думал Фрэнк, — и теперь он вернулся, но не просто как соперник, а как повелитель».

— Мы не можем порицать, — говорил по радио голос маленькой желтой красавицы из Токио.

«Боже, — подумал Фрэнк, — а ведь мы их называли обезьянами, этих цивилизованных кривоногих малюток, которые не возводили газовых печей и не топили жир из женщин».

— И мы часто порицали в прошлом за эту ужасную растрату людей в фанатичном стремлении удалить основную массу индивидов из общества, поставив их вне закона.

Они, эти японцы настолько сильны в законах.

— …процитировать широко известного западного святого: «Что за выгода человеку, если он заполучит себе весь мир, но при этом потеряет свою душу?»

Радио замолчало. Фрэнк тоже прекратил завязывать галстук. Шло утреннее промывание мозгов.

"Мне нужно с ними примириться, — осознал он.

Занесут его в черный список или нет, если он покинет территорию, контролируемую японцами, и покажется на Юге, или в Европе, — в любом месте Рейха — это будет означать смерть.

«Мне нужно помириться со стариком Уиндемом-Матсоном». Усевшись на кровать и приткнув рядом чашку чуть теплого чая, Фрэнк достал экземпляр древнекитайского оракула.

Из кожаного футляра он извлек сорок девять черенков тысячелистника.

Некоторое время он размышлял, приводя в порядок мысли и продумывая вопросы.

Вслух он сказал:

— Как мне следует подойти к Уиндему-Матсону, чтобы на сходных условиях помириться с ним?

Он записал вопрос на обложке блокнота, а затем начал перебрасывать черенки из руки в руку, пока не получил первую строчку, начало. Восьмерка.

При этом была отсечена половина из шестидесяти четырех гексаграмм.

Он разделил черенки и получил вторую строчку. Вскоре, умело обращаясь с оракулом, он получил все шесть строк, гексаграмма лежала перед ним, и ему не нужно было проверять ее идентичность по таблице. Он прочитал в ней гексаграмму пятнадцать: скромность, низшие воспрянут, высшие падут вниз, могучие семьи покорятся. Ему не нужно было обращаться к тексту — он знал его наизусть. Хорошее предзнаменование. Оракул дает ему благоприятный совет.

Все же он был чуточку разочарован.

Было что— то бесполезное в гексаграмме пятнадцать, слишком благочестивое. Конечно, ему нужно быть скромным. Может быть правда, в этом и заключался смысл, ведь после случившегося у него не было власти над старым Уиндемом-Матсоном. Он не смог бы принудить его, чтобы тот взял его назад. Все, что он мог бы сделать -это принять указания гексаграммы пятнадцать видно наступил момент, когда нужно просить, надеяться и ждать.

Если бог даст, может, его и возьмет на прежнюю работу, а может быть, даже на что-нибудь получше.

Читать другие строчки было не нужно: это были статичные строки.

Значит все, перехода на другую гексаграмму не было.

Тогда следующий вопрос. Собравшись с мыслями, он произнес:

— увижу ли я снова Юлиану?

Это была его жена или, вернее, бывшая жена. Юлиана ушла год тому назад, и он не видел ее несколько месяцев. В сущности, он даже не знал, где она сейчас живет, наверное, уехала из Сан Франциско, возможно даже из Тихоокеанских Штатов.

Общие друзья или ничего не слышали о ней, или не хотели ему говорить.

Он углубился в манипуляции с черенками.

Сколько раз он спрашивал об Юлиане, задавая то один вопрос, то другой? Вот и гексаграмма, порождение слепой случайности положения черенков растения, была случайна, но тем не менее казалась связана тысячью незримых уз с мгновением, в котором он находился, в котором его жизнь была связана со всеми остальными жизнями и частицами вселенной. Сквозь рисунок переменчивых и неизменных строк всегда находила себе путь неодержимая необходимость, высвечивая положение в целом. Он, Юлиана, фабрика на Гоуч-стрит, Торговые Представительства, хозяйничающие здесь, исследование планет, миллиард кучек химических соединений в Африке, которые теперь уже не были даже трупами, стремления тысяч людей вокруг него в мелких курятниках Сан-Франциско, обезумевшие бестии в Берлине, с их хладнокровными лицами и маниакальными планами — все соединилось в одно мгновение, когда он бросал стебли тысячелистника, чтобы избрать точное, мудрое высказывание, соответствующее этому мгновению, в книге, корни которой уходят в тринадцатое столетие до нашей эры. В книге, созданной мудрецами Китая за пять тысяч лет, отразившей доведенную до совершенства космологию еще до того, как Европа научилась элементарной арифметике.

Гексаграмма. Сердце его упало. Сорок четыре. Лицом к лицу с ней. Ее отрезвляющий приговор:

«Девица сильная. Не следует жениться на такой девушке».

Он снова получил тот же ответ относительно Юлианы. «Значит, она не для меня, я знал это. Но ведь не об этом я спрашивал оракула. Зачем оракулу нужно было напоминать мне? Скверный жребий выпал мне встретить ее и влюбиться — и любить до сих пор». Юлиана — самая красивая из женщин, которых он знал. Черные, как смоль брови и волосы: следы испанской крови были видны даже в цвете губ. Упругая, неслышная походка: она носила туфли с ремешками, оставшиеся еще со старых классов.

По существу, вся ее одежда была какой-то поношенной, казалась старой и застиранной. И он и она были сломлены так давно, что, несмотря на свою внешность, она должна была носить бумажный свитер, старый жакет на молнии, коричневую твидовую юбку и коротенькие носки.

Он ненавидел это, и все из-за того, что эта одежда, как она сама говорила, делала ее похожей на женщину, играющую в теннис, или даже хуже собирающую грибы.

Но самое главное его с самого начала привлекала эксцентрическое выражение ее лица: безо всякой причины она приваживала незнакомых мужчин многозначительной улыбкой Моны Лизы, которая приводила их в замешательство — отвечать ей тем же, или нет? Сила ее обаяния была так велика, что в большинстве случаев, когда Юлиана проплывала мимо, с нею здоровались.

Сначала он думал, что причиной этого является плохое зрение, но потом подумал, что это приоткрывает глубоко скрытую при всех других обстоятельствах глупость. Эта ее манера, да еще походка, обычное выражение лица, будто она знает какую-то только ей известную тайну — все это очень досаждало Фрэнку. Но даже перед разрывом, когда они очень часто ссорились он никогда не видел в ней ничего другого, как только прямого, непосредственного изобретения самого бога, которое попало в его жизнь по причинам, о которых он никогда не узнает. Именно вследствие этого — какой-то религиозной интуицией, верой в нее — он никак не мог смириться с тем, что потерял ее.

Казалось, что сейчас она где-то совсем рядом, как будто он все еще с ней.

Это ощущение никогда не покидало его.

Особенно сильным оно было, когда он брал в руки Оракул. Сидя на кровати и готовясь выйти на улицу и начать свой день, Фрэнк Фринк размышлял над тем, спрашивает ли кто-нибудь еще совета у оракула в этом огромном городе Сан-Франциско? Все ли получают такое же мрачное предсказание, как и он?

Являются ли складывающиеся в этот момент обстоятельства столь же неблагоприятными, для них, как и для него?

Глава 2

Мистер Нобусуке Тагоми присел, чтобы испросить совета у пророческой пятой книги конфуцианской мудрости оракула, известного много столетий назад под названием «Я-Чинг» или «Книги перемен». В полдень у него возникли какие-то смутные предчувствия, связанные со встречей с мистером Чилданом, которая должна была состояться через два часа.

Несколько комнат, занимаемых Главным представительством в «Ниппон Тайм Билдинг», на двадцатом этаже на Тейлор-стрит, выходили окнами на залив. Через стеклянную стену можно было наблюдать, как суда, проходя под мостом «Золотые ворота», заходят в бухту. Как раз сейчас, возле острова Алькатраз был виден сухогруз, но мистер Тагоми не проявил к нему никакого интереса.

Он подошел к стене, отстегнул шнур и спустил бамбуковые шторы. В главном центральном кабинете стало темнее. Теперь ему не нужно было щуриться от яркого света и мысли становились более ясными.

Он решил, что, видимо, не в его силах угодить своему клиенту. С чем бы не пришел мистер Чилдан, на клиента это не произведет особого впечатления. «Приходится признаться в этом, — сказал он самому себе. — Но мы, по крайней мере, можем сделать так, чтобы не доставить клиенту огорчений. Мы можем сделать так, чтобы он не оскорбился дурным подарком».

Клиент скоро прибудет в аэропорт Сан-Франциско в новой немецкой высотной ракете типа Мессершмидт-ГЕ. Мистеру Тагоми еще ни разу не приходилось летать на таком аппарате. Когда он встретит мистера Бейнеса, он должен придать лицу невозмутимость, какой бы огромной не оказалась эта ракета.

Надо немного попрактиковаться. Он встал перед зеркалом, которое висело на стене кабинета, придал лицу холодный, слегка скучающий вид, и стал внимательно рассматривать свои черты, чтобы они не выдавали его волнения. «Да, они такие шумные, мистер Бейнес, сэр. Совершенно невозможно читать. Но зато весь полет из Стокгольма в Сан-Франциско длится всего сорок пять минут». Тут бы еще вставить словечко о неполадках в машинах немецкого производства. «Я полагаю, вы слышали сообщение радио о катастрофе над Мадагаскаром. должен признать, что тоже самое можно сказать и о старых поршневых самолетах».

Важно избегать разговора о политике, потому что ему ничего неизвестно о взглядах мистера Бейнеса на спорные проблемы современности. Но такой разговор может возникнуть. Мистер Бейнес, будучи шведом, должно бить занимает нейтральную позицию. Однако, он все-таки предпочел Люфтганзу своим авиакомпаниям. «Один щепетильный вопрос. Мистер Бейнес, сэр, говорят, что герр Борман очень сильно болен, что этой осенью на партийном съезде будет избран новый рейхсканцлер. Это слухи. Увы, так много секретности между Тихоокеанией и Рейхом».

Мистер Тагоми достал папку с выдержками из недавней речи мистера Бейнеса, опубликованной в «Нью-Йорк таймс», и стал критически изучать их, низко склонившись из-за не правильной коррекции его контактных линз. В речи говорилось о необходимости еще раз — в девяносто восьмой? — произвести разведку источников воды на Луне. «Мы еще можем разрешить эту надрывающую сердце проблему, — цитировался газетой мистер Бейнес. — Наша ближайшая соседка, и пока что совершенно бесполезная для нас, если сбросить со счетов военные цели». «Стоп, — подумал мистер Тагоми. — Это кажется ключ к мистеру Бейнесу. Так мог выразиться только военный».

Мистер Тагоми мысленно взял это на заметку.

Тронув кнопку интеркома, он сказал:

— Мисс Эфрикян, мне хотелось бы, чтобы вы занесли сюда диктофон, пожалуйста.

Наружная дверь скользнула в сторону и появилась мисс Эфрикян.

Прическа ее была со вкусом украшена голубыми цветами.

Еще бы немного сирени, — заметил мистер Тагоми.

Когда— то на родине, на острове Хоккайдо он был профессиональным цветоводом.

Мисс Эфрикян, высокая, темноволосая армянка любезно склонилась перед шефом.

— Ваш аппарат готов? — спросил мистер Тагоми.

— Да, мистер Тагоми.

Мисс Эфрикян села и приготовила к работе портативный диктофон на батарейках.

Мистер Тагоми начал:

— Я спросил у оракула: «Будет ли встреча с Чилданом полезна для меня?» и получил, к моему собственному страху, зловещую гексаграмму:

«Преимущество величия. Подпорка, удерживающая шатер, оседает. Слишком большой вес в центре, все неуравновешено».

Магнитофон крутился. Мистер Тагоми размышлял. Мисс Эфрикян выжидающе посмотрела на него и выключила запись.

— Пусть на минутку войдет мистер Рамсей, пожалуйста, — сказал мистер Тагоми.

Она поднялась, положила диктофон и застучала каблуками к выходу из кабинета.

Мистер Рамсей появился, держа под мышкой большую папку со счетами и накладными отправленных грузов.

Молодой, улыбающийся, с аккуратно завязанным галстуком-шнурком в стиле Среднего Запада, в клетчатой рубахе и голубых джинсах до пояса, столь ценимых у ревнителей моды, он бодро приветствовал японца:

— Добрый день, мистер Тагоми. Какой прекрасный день, сэр.

Мистер Тагоми ответно кивнул. Мистер Рамсей сейчас же встал по стойке смирно и тоже поклонился.

— Я консультировался у оракула, — сказал Тагоми.

Мисс Эфрикян снова уселась к своему диктофону.

— Вы понимаете, что мистер Бейнес, который, как вам известно, вскоре прибивает лично, придерживается нордической идеологии по отношению к так называемой культуре Востока. Я мог бы попытаться поразить его, чтобы он более проникся ее сутью, например, с помощью китайской живописи на Пергаменте или нашей керамикой периода Такуогавы, но это не наше дело — обращать его в нашу веру.

— Понимаю, — сказал мистер Рамсей.

Его лицо, типичное для представителя белой расы, сморщилось от мучительной сосредоточенности.

— Поэтому мы не дадим пищи его предрассудкам и подарим ему вместо этого какой-нибудь бесценный предмет американской культуры, произведение народа, близкого его народу и по духу и по крови.

— Да.

— Ваши предки, сэр, американцы. Хотя вы и не погнушались сделать цвет вашей кожи более темным.

Он внимательно посмотрел на мистера Рамсея.

— Это загар кварцевой лампы, — промямлил мистер Рамсей. — Только для того, чтобы запастись витамином Д.

Однако выражение униженности на его лице сразу выдало его попытку хоть чем-то быть похожим на новых хозяев.

— Уверяю вас, что я храню подлинную приверженность…

Мистер Рамсей запнулся, не находя нужного слова.

— Я еще не разорвал все связи с этнически-близким образом жизни…

Мистер Тагоми сказал мисс Эфрикян:

— Продолжайте, пожалуйста.

Диктофон снова зажужжал.

— Получив от оракула гексаграмму двадцать восемь, я потом еще получил строку девять на пятом месте, которая гласит: «Высокий тополь выбросил цветы. Более строгая женщина возьмет молодого мужа». Ни порицания, ни хвалы. Это ясно указывает на то, что в два часа мистер Чилдан не предложит нам ничего стоящего…

Мистер Тагоми сделал паузу.

— Давайте будем искренними. Я не могу положиться на свой собственный вкус в отношении произведений американского искусства. Вот почему…

Он помешкал, стараясь найти точное выражение.

— Вот почему вы, мистер Рамсей, являясь, как я сказал, уроженцем этих мест, будете необходимы. Наверное, вместе мы сделаем все лучшим образом.

Мистер Рамсей не отвечал. Несмотря на все попытки сохранить самообладание, все его черты выдавали боль, гнев, мучительную и безмолвную тщетную реакцию.

— Сейчас, — сказал мистер Тагоми, — мне нужно еще раз посоветоваться с оракулом. Из соображений благоразумия я не могу задать вопрос при вас, мистер Рамсей.

Другими словами его тон означал, что вам и всем вашим «пинки» не дано право участия в тех же важных делах; с которыми мы сталкиваемся.

— Однако, уместно сказать, что я получил в высшей степени вызывающий ответ. Он заставил меня очень долго размышлять над ним.

Оба, и мистер Рамсей, и мисс Эфрикян, внимательно следили за ходом его мыслей.

— Мой вопрос относительно мистера Бейнеса, благодаря таинственным деяниям Тао привел к гексаграмме сорок шесть, к весьма неплохому суждению, и к строчкам шесть в начале и девять на втором месте.

Его вопрос состоял в том, успешной ли будет его сделка с мистером Бейнесом, и строка девять на втором месте уверяла, что так оно и будет.

Она гласила:

«Если кто-то искренен, то он может ограничиться еще меньшим повышением. Его не осудят».

Очевидно, мистер Бейнес будет удовлетворен любым подарком от Главного Торгового Представительства, врученным ему мистером Тагоми.

Но мистер Тагоми, задавая вопрос, имел в виду нечто более глубокое, нечто, о чем он сам догадывался весьма смутно.

Как часто это случалось, оракул постиг более сокровенный, основной вопрос, и, отвечая на другой, высказанный вслух, заодно ответил и на этот, подсознательный.

— Насколько мы знаем, — сказал мистер Тагоми, — мистер Бейнес везет с собой подробный отчет о новых способах литься под давлением, разработанных в Швеции. Если нам удастся подписать контракт с его фирмой, мы безусловно сможем заменить многие металлы, которых нам не хватает, пластмассами.

В течение многих лет Тихоокеания пыталась добиться помощи рейха в области применения синтетических материалов, однако крупные немецкие химические картели, в частности ИГ Фарбениндастри, не разглашали своих секретов. В сущности, они добились мировой монополии пластмасс, особенно в части получения полиэстера. Такими мерами Рейх сохранял свое преимущество и над Тихоокеанией в мировой торговле и опережал Японию в области технологии по крайней мере лет на десять.

Межпланетные ракеты, стартовавшие из состояли главным образом из пластмасс, очень легких, жаростойких и настолько прочных, что выдерживали столкновение с метеоритами. У Тихоокеании не было ничего подобного, до сих пор применялись натуральные металлы, а также такие материалы, как дерево и, конечно, металлокерамика.

Мистер Тагоми съежился от благоговейного трепета при оной мысли: на промышленных ярмарках — достижения германских заводов, включая автомобили, сделанные полностью из синтетических материалов, автомобили, продаваемые по цене шестьсот долларов в валюте ТША.

Но его внутренний, подсознательный вопрос, который бы он никогда не разгласил перед этими «пинки», как мухи облепившими конторы Торговых Представительств, был связан с обратной стороной мистера Бейнеса, которая предполагалась в той шифровке из Токио. Прежде всего, содержание было зашифровано частотным ко дом, характерным для органов безопасности, а не торговых фирм, да шифр представлял собой метафору, содержащую поэтические намеки для того, чтобы сбыть с толку операторов рейха, прослушивавших иностранные передачи и могущих расшифровать любое прямое сообщение независимо от сложности используемого шифра.

Было ясно, что шифруя телеграмму, токийские власти имели в виду именно рейх, а не вроде бы враждовавшие между собой группировки на родных островах.

Ключевая фраза "Сними сливки с молока, что он будет есть относилась к «Цинафоре», к жуткой песне, в которой разъяснялась эта ключевая фраза:

"Вещи редко оказываются такими, какими кажутся. Снятая с молока пена часто принимается за сливки.

«Книга перемен», к которой обратился за советом мистер Тагоми, укрепила в нем эту точку зрения. Комментарий во втором томе к полученной гексаграмме гласил:

«Предполагается, что это сильный человек. В действительности, он не соответствуют своему окружению, так как он слишком резок и не обращает внимания на форму. Но если у него прямой характер, он встретит ответное…»

Интуиция просто подсказывала, что мистер Бейнес совсем не тот, кем кажется, что истинное целью его приезда в Сан-Франциско совсем не является подписание контракта о сотрудничестве в сфере применения пластмасс.

Следовательно, мистер Бейнес по сути — шпион.

Но жизненный опыт мистера Тагоми пока что не мог подсказать ему, какого рода шпионом он является, на кого он работает и ради чего.

* * *

В час сорок пополудни Роберт Чилдан со страшной неохотой запер двери «Американских художественных промыслов». Он подтащил к краю тротуара тяжелые сумки, подозвал педикэб и велел китаезе-рикше отвезти его к «Ниппон Таймз Билдинг».

Китаеза с изможденным видом сгорбился над сумками и, пыхтя, стал укладывать их за сидением пассажира.

Затем он помог самому мистеру Чилдану сесть на покрытое ковриком сиденье, включил счетчик на собственном седле и завертел ногами, набирая скорость, лавируя между автобусами и автомобилями.

Весь день ушел на то, чтобы найти подходящую вещь для мистера Тагоми.

Волнение и обида почти захлестнули его, когда он приближался к представительству, но вот — ура!

Он наконец нашел нужную вещь, его мастерство не подвело и на этот раз.

Мистер Тагоми должен смягчиться, а его клиент, кем бы он ни был, будет вне себя от радости.

"Я всегда доставляю удовольствие, — подумал Чилдан, — своим покупателям.

Ему удалось совершенно сверхъестественным путем добыть абсолютно новый экземпляр первого выпуска комикса «Шик-Блеск», изданного еще в тридцатых годах.

Это был изысканный образец так называемой Американы: одна из первых забавных книжонок, великолепная находка, за которой постоянно охотятся покупатели.

Конечно, у него были и другие вещи, которые он покажет первыми.

Он постепенно подведет покупателя к этой забавной книжке, которая теперь лежала скрытая от посторонних глаз, на самом дне кожаной сумки, завернутая в шелковистую бумагу.

Радио педикэба во всю наяривало популярные мелодии, соперничая в громкости с радиоприемниками других кэбов, автомобилей и автобусов, Чилдан почти не слышал его, он давно к нему привык. Не обращал он внимания и на огромные неоновые панно с рекламой, закрывавшие фасады по существу всех больших зданий. Такое же панно было и у него. Вечером на нем вспыхивало ярким пламенем, таким же как и всюду в городе, название его магазина. А каким же другим способом можно было заявить о себе?

Приходится быть реалистом.

Рев радио, шум уличного движения, мелькание рекламы и суета толпы фактически даже убаюкивали его. Все это в какой-то степени сглаживало внутреннюю тревогу. К тому же было приятно, когда тебе везет, было приятно ощущать, как напряжение мускула туры рикши превращается в монотонное колебание коляски. Это была своего рода убаюкивающая машина, пришло в голову Чилдана. Лучше, когда тянут тебя, чем ты сам бы тащил кого-то.

Хоть на короткое время, а ощущаешь свое более высокое положение.

Тут он заставил себя встрепенуться, почувствовав даже вину. Стыдно дремать, когда еще столько надо продумать и прикинуть в уме. Надлежащим ли образом он одет для визита в «Ниппон Таймз Билдинг»? Может ему станет дурно в скоростном лифте? Но на этот случай у него при себе были таблетки от головокружения, немецкие, лицензионные. Различные формы этикета… они ему известны. Порезче, бесцеремонно со швейцаром, лифтером, секретарем в приемной, курьерами, с любым членом обслуживающего персонала. Но перед любым японцем, конечно, как это было бы неприятно, раскланиваться сотни раз.

Только вот как вести себя с «пинки»?

Это была область весьма туманная.

Кланяться, но глядеть прямо сквозь них, как будто их не существует?

Все ли варианты учтены? А как быть с посетителями — иностранцами? В Торговый Представительствах можно часто встретить и немцев, и нейтралов.

Да, кроме того, можно увидеть и какого нибудь раба.

Немецкие суда или суда Американского юга почти всегда есть в порту Сан-Франциско, и черных иногда отпускают в краткосрочные увольнения.

Всегда группами, но не больше трех сразу. И задерживаться после полуночи они не имеют права. Даже по законам Тихоокеании они должны соблюдать комендантский час. Рабы заняты и на погрузке в порту. Эти живут постоянно на берегу в бараках под причалами, чуть выше уровня воды.

Они не бывают внутри Торговых Представительств, но вдруг начнут грузить какие-нибудь товары? Как тогда? Должен ли он нести, например, свои сумки в контору мистера Тагоми собственноручно? Конечно, нет. Нужно обязательно найти раба, даже если для этого придется стоять в ожидании час, даже если он пропустит час свидания. Малейшая возможность того, чтобы позволить какому-нибудь рабу увидеть, что он сам что-то несет, должна быть абсолютно исключена. Здесь нужно быть очень осторожным. Такого рода ошибки могут дорого стоить: он уже никогда не сможет занять хоть какое-то положение среди тех, кто может это заметить.

"Хотя в какой-то степени, — подумал Чилдан. — мне бы даже доставило удовольствие среди бела дня войти в «Ниппон Таймз Билдинг» со своими сумками в руках. Был бы великолепный жест. В сущности в этом нет ничего противозаконного: в тюрьму за это не посадят. Но зато я проявил бы свои искренние чувства, ту сторону настоящего мужчины, которая никогда не прорывается наружу в общественной жизни. Но… я мог бы так поступить, не будь там этих чертовых рабов, снующих вокруг, как тени. Я мог бы пережить, если бы это увидели те, кто стоит повыше меня, пережить их презрение, ведь они и так презирают меня, унижая ежедневно. Но чтобы увидели те, кто ниже, на себе ощутить их жалость? Вот вроде этого китаезы, который крутит педали впереди: что если бы он увидел, что я не нанял педикэб, а пытаясь идти пешком на деловую встречу?

В какой— то мере за создавшееся положение следовало бы упрекнуть немцев, за стремление откусить больше, чем они могут прожевать.

В конце концов, им едва удалось победить в войне, а они тут же принялись за завоевание солнечной системы, издав в то же время у себя дома приказы, согласно которым… Что ж, во всяком случае, идея сама по себе была хороша. И ведь они все-таки добились успеха с евреями, цыганами и разными учеными. Славян они отбросили назад на добрые две тысячи лет, на их прародину где-то в сердце Азии, пусть себе ездят верхом на яках и охотятся с луком и стрелами.

А эти огромные глянцевые журналы, которые печатаются в Мюнхене и циркулируют по всем библиотекам и газетным киоскам — каждый может воочию увидеть на цветных снимках во всю страницу, как голубоглазые, белокурые арийские поселенцы на новейшей индустриальной основе пашут, сеют, убирают урожай и так далее в этом бездонном резервуаре пшеницы, который представляет из себя Украина.

Эти ребята определенно выглядят счастливыми" а их фермы и домики очень чистенькими.

Уже больше не видно фотографий пьяных поляков, отупевших, уныло ссутулившихся перед своими покосившимися развалюхами, либо налетающих как саранча на гнилую репу среди деревенского базара. Все это уже достояние прошлого, так же, как и грязные, разбитые дороги, которые превращаются в сточные канавы, как только пойдет дождь, и в которых утопают примитивные деревенские телеги.

Зато Африка… Вот уж где они дали волю своему энтузиазму, и можно только восхищаться этим, хотя и не мешало бы осторожно предостеречь их, намекнуть, что с этим мол, можно было бы немного и подождать, ну хотя бы до тех пор, пока не завершится проект «Фармланд».

Вот здесь наци проявили свой гений, здесь проявился присущий им артистизм.

Средиземное море закупорено, высушено, превращено в обрабатываемые земли при помощи атомной энергии — вот это дерзость. Как были посрамлены различныескептики,среди,например,торговцев-насмешников Монтгомеристрит. Да ведь, по существу, и Африка была почти успешным предприятием, но при начинаниях такого рода почти всегда раздаются всякие злопыхательства. Ссылаются на широко известную брошюру Розенберга. Именно там впервые прозвучали слова: «Что же касается окончательного решения африканской проблемы, мы почти достигли своих целей. К несчастью, однако…»

Однако, для того, чтобы избавиться от аборигенов Америки понадобилось два столетия, а германцы в Африке почти добились того же за пятнадцать лет. Поэтому не следовало бы заниматься милосердием. Об этом Чилдан не раз спорил за обедом с коллегами. Им, вероятно, хотелось бы чуда, как будто наци могли переплавить весь мир по мановению волшебной палочки. Нет, их союзниками была наука, техника и этот сказочный талант упорного труда.

Немцы никогда не гнушались никакой работы. И уж если они за что-то брались, то брались как следует.

А потом все-таки полеты на Марс отвлекли мир от неприятностей в Африке. Так что он снова говорит своим коллегам — владельцам магазинов — у нас есть все, что недостает нам: благородная мечта, которая первыми привела их на Луну, а потом и на Марс, а разве это не древнейшее и сокровеннейшее стремление человечества, наша высочайшая мечта о величии?

А что же, с другой стороны, японцы? Я знаком с ними очень хорошо, и с ними торгую. Так вот: они — откроем же глаза — люди Востока, желтые люди.

Нам, белым, приходится кланяться перед ними только потому, что у них власть. Но мы смотрим на Германию, мы видим, что может быть совершено, когда управляют белые, и это совсем не то.

— Скоро «Ниппон Таймз Билдинг», сэр, — сказал китаец.

Он тяжело дышал после подъема на холм. Он замедлил ход.

Чилдан попытался представить себе клиента мистера Тагоми. Ясно, что это очень важная шишка. Тон мистера Тагоми, его чрезвычайное волнение при разговоре подтверждали этот факт. Образ одного из самых важных клиентов Чилдана, вернее, покупателя, всплыл у него перед глазами: образ человека, который очень помог Чилдану завоевать репутацию у высоких лиц, обитавших в районе залива.

Четыре года назад Чилдан не был продавцом редкостей и реликвий и не пользовался такой известностью, как сейчас. Он держал небольшую, весьма сомнительную лавчонку подержанных книг в Гири. В соседних магазинах продавали старую мебель, скобяные изделия. Тут же были второразрядные прачечные. Вряд ли это было достойное окружение. По вечерам случались ограбления и мародерство, несмотря на все усилия со стороны полицейского управления Сан-Франциско и японского Кемпейтай, поставленного над ним.

На витринах всех магазинов были металлические ставни, опускавшиеся после закрытия дверей магазинов, чтобы избежать взлома. В этот район как-то и забрел пожилой японец-отставник, бывший майор Ито Хумо.

Высокий, стройный, седовласый, с отменной выправкой и гордой походкой мистер Хумо первый намекнул Чилдану, какого рода торговлей он мог бы заняться.

— Я коллекционер, — объяснял мистер Хумо.

Он провел добрых полдня, роясь в грудах старых журналов на прилавке, одновременно излагая спокойным голосом, что для многих состоятельных, культурных японцев исторические предметы народного быта американцев вызывают такой же интерес, как и обычный антиквариат. Почему так случилось, майор и сам не знал. Сам он помешался на собирании американских медных пуговиц. Это было то же, что и коллекционирование монет или почтовых марок: никаких рациональных объяснений этому не было. И богатые коллекционеры, не скупясь, платили втридорога.

— Приведу вам пример, — сказал майор, — Вы знаете такие карточки — «ужасы войны»?

Хумо алчно взглянул на Чилдана. Напрягая память, Чилдан все-таки вспомнил. Карточки продавались во время его детства, вместе с надувными шарами, по цен ту за штуку. Их была целая серия, каждая карточка изображала какой-нибудь отдельный ужас войны.

— Один из самых моих близких друзей собирает «Ужасы войны», — продолжал майор, — Теперь ему не хватает всего одной карточки: "Гибель крейсера «Панай». Он предлагает весьма солидную сумму за эту карточку.

— Кувыркающиеся, карточки, — неожиданно сказал Чилдан.

— Что?

— Мы щелкали по ним, и они летели. На каждой карточке, как известно, есть лицо и рубашка.

Тогда ему было восемь лет.

— Каждый из нас обладал одной колодой. Мы становились попарно лицом друг к другу. Каждый бросал карточку так, чтобы она кувыркалась в воздухе.

Мальчик, чья карта падала лицом вверх, то есть той стороной, на которой отпечатана картинка, выигрывал обе карточки.

Чилдан с удовольствием вспомнил эти прекрасные дни, счастливые дни раннего детства.

Мистер Хумо задумчиво произнес:

— Я часто слышал рассуждения моего друга о карточках «Ужасы войны», но он никогда не говорил ничего похожего. У меня такое впечатление, что он и не знал, для чего использовались эти карточки на самом деле.

Через некоторое время друг майора появился в лавке, чтобы из первых рук получить историческую информацию, Этот человек, так же офицер императорской армии, был восхищен.

— А крышечки от бутылок! — без предупреждения воскликнул Чилдан.

Японец заморгал, не понимая, о чем идет речь.

— Мы когда-то собирали колпачки от молочных бутылок. В детстве.

Круглые крышечки с названием молочного магазина. В Соединенных Штатах были тысячи молочных магазинов, каждый печатал свою собственную крышечку.

Глаза офицера заблестели в предвкушении.

— И у вас остались какие-нибудь коллекции?

Естественно, что таковой у Чилдана не осталось, но, вероятно, еще можно было бы найти древние, давно забытые колпачки, напоминание о довоенных временах, когда молоко продавалось в стеклянных бутылках, а не в одноразовых картонных пакетах.

Вот так постепенно он втянулся в этот бизнес. За ним и другие стали открывать подобные магазины, пользуясь все возрастающим помешательством японцев на Американе, но Чилдан всегда старался быть впереди.

— Стоимость вашего проезда, — сказал китаец, прерывая его размышления, — один доллар.

Он выгрузил сумки и стал ждать.

Чилдан рассеянно уплатил. «Да, весьма возможно, что клиент мистера Тагоми напоминает мистера Хумо, по крайней мере, — подумал язвительно Чилдан, — с моей точки зрения».

Ему приходилось иметь дело с такими японцами… но он каждый раз испытывал трудности, когда нужно было отличить от одного другого. Среди них были невысокие коренастые, с борцовским сложением, были похожие на аптекарей, а некоторые молодые с его точки зрения, и вовсе не были похожи на японцев. Клиент мистера Тагоми скорее всего полный, представительный бизнесмен, курящий филиппинскую сигару.

Вдруг, уже стоя на тротуаре, среди своих сумок возле «Ниппон Таймз Билдинг», Чилдан с ужасом подумал: а если клиент вовсе не японец! Все, что он подобрал в своих сумках, было рассчитано на них, на их вкусы.

Нет, он непременно будет японцем: не зря же Тагоми сначала заказал вербовочный плакат времен Гражданской войны. Только японец может заинтересоваться таким хламом. Типичная для них мания на все обыденное, их бюрократическое восхищение документами, воззваниями, объявлениями. Он вспомнил одного, который посвящал весь досуг собиранию объявлений и газет до 1919 года, посвященным американским патентованным лекарствам.

Ладно, его ждут и другие проблемы, более насущные. В высокие двери «Ниппон Таймз Билдинг» входило множество хорошо одетых мужчин и женщин. Их голоса долетали до слуха Чилдана и он двинулся вперед. Быстрый взгляд вверх, на возвышающееся над ним здание, самое высокое в Сан-Франциско.

Стена из окон: сказочный замысел японских архитекторов — и окружающий ее сад из карликовых вечнозеленых кустарников, скалы, альпийская горка, песок, имитирующих русло высохшего ручья, струившегося мимо корней, между простыми плоскими камнями не правильной формы…

Он заметил свободного черного носильщика и тут же позвал его.

Черный на цыпочках, улыбаясь, бросился к нему.

— Двенадцатый этаж, — как можно грубее сказал Чилдан. — В контору В, да поживее.

Жестом он показал на сумки и небрежно направился ко входу, естественно, не оглядываясь.

Через мгновение он вместе с толпой ввалился в кабину одного из скоростных лифтов.

Вокруг были, в основном, японцы, их чистые лица сияли в ослепительном свете кабины. "Тут началось вызывавшее тошноту ускорение, частые щелчки проносившихся мимо дверных проемов. Он закрыл глаза, стараясь как можно тверже держаться на ногах, моля бога, чтобы этот полет побыстрее кончился.

Черномазый, конечно, забрал сумки в служебный лифт. То, что он окажется в этой же кабине, было за гранью воображения. По сути — Чилдан открыл на мгновение глаза — он был одним из немногих белых в кабине.

Когда лифт выпустил его на двенадцатом этаже, Чилдан уже мысленно раскланивался, подготавливая себя к встрече в кабинете мистера Тагоми.

Глава 3

Глядя вслед заходящему солнцу, Юлиана Фринк увидела сверкающую точку, описавшую широкую дугу и исчезнувшую на западе. «Один из ракетных кораблей наци, — сказала она себе. — Летит к побережью, полный важных шишек, а я здесь, внизу». Она помахала рукой, хотя корабль уже исчез из виду.

Со стороны Скалистых Гор надвигались тени. Голубые вершины погружались в тень. Параллельно горам пролетела стая перелетных птиц. То тут, то там мелькали автомобильные фары — вдоль дороги вытягивались двойные точки. Огни бензоколонки. Дома.

Вот уже несколько месяцев она живет здесь, в Канон-Сити, штат Колорадо, и работает инструктором дзю-до.

Рабочий день закончился и она готовилась принять душ. Она сегодня устала.

Все душевые были заняты занимающимися в гимнастическом зале Рэя, и поэтому ей пришлось немного постоять на улице, наслаждаясь прохладой и запахами горного воздуха, тишиной. Единственное, что она сейчас слышала, это слабый гул со стороны закусочной, которая стояла у обочины дороги чуть поодаль.

Возле нее торчали два огромных дизельных грузовика, и в полумраке можно било различить водителей, натягивающих на себя кожаные куртки перед тем, как войти в закусочную.

"Дизел, кажется, выбросился из окна своей отдельной каюты, — подумала она. — Наложил на себя руки, утонув во время путешествия через океан.

Возможно, и мне следует это же. Но здесь нет океана. Правда, всегда существует какой-нибудь способ. Как у Шекспира. Воткнуть острую шпильку прямо через кофту, и прощай, Фрэнк. Девушка, которой не нужно бояться бездомных бродяг в пустыне, которая прекрасно знает все душераздирающие возможности искалечить брызжущего слюной противника. Смерть, вместо того, чтобы всю жизнь через соломинку вдыхать выхлопные газы в этом городишке у оживленного шоссе".

Она переняла это у японцев. Это спокойное отношение к смерти, так же как и возможность зарабатывать на жизнь с помощью дзю-до. Как убивать и как умирать.

Янг и джин, свет и мрак восточной этики.

Но все это в прошлом. Здесь страна протестантская.

Хорошо сознавать, что эти ракеты наци проносятся над головой, а не садятся здесь, не находя ни малейшего интереса в Канон-Сити, Колорадо, а также в штатах Юта и Байоминг и в Восточной Части Невады, ни в одном из этих пустынных штатов, представляющих из себя огромное, пустынное пастбище. «Мы не представляем из себя ценности, — сказала она себе. — Мы имеем возможность тихо жить сами по себе, если нам захочется, если это имеет для нас какой-то смысл».

Послышался звук открываемой двери одной из душевых. Хрупкая, хорошо сложенная мисс Дэвис, уже одетая, с сумочкой под мышкой.

— О, вы ждали, миссис Фринк? Извините меня.

— Ничего, не беспокойтесь, — ответила Юлиана.

— Вы знаете, миссис Фринк, я стольким обязана дзю-до. Мне думается даже большим, чем дзен.

— Поджимайте губы способом дзен, — сказала Юлиана. — Теряйте в весе посредством безболезненных упражнений. Извините меня, миссис Дэвис. Я такая рассеянная. Я не хотела обидеть вас.

— Они очень навредили вам? — сказала мисс Дэвис.

— Кто?

— Япошки. Прежде, чем вы научились, как вам защищаться?

— Это было ужасно, — сказала Юлиана. — Вы ведь никогда не были на побережье, там, у них?

— Я никогда не выезжала из Колорадо.

Мисс Дэвис задумалась.

— Это могло произойти и здесь. Этот район они ведь тоже могли оккупировать.

— Но теперь-то уж поздно!

— Никогда неизвестно, что они собираются сделать, — сказала Юлиана.

Они так умело скрывают свои замыслы.

— Что они заставляли вас делать?

Мисс Дэвис, прижав сумку обеими руками к телу, придвинулась поближе, чтобы не упустить ни слова.

— Все, — ответила Юлиана.

— О, боже! Я бы боролась, — сказала мисс Дэвис.

Юлиана извинилась и вошла в освободившуюся кабину — приближался кто-то еще с полотенцем в руке.

Потом она сидела в закусочной «Вкусные жареные бифштексы Чарли», перечитывая в который раз меню. Автомат в углу играл какую-то мелодию в стиле «кантри»: банджо и чувствительно-сдавленные стоны. В воздухе стоял Тяжелый запах жареного сала. И все же в закусочной было тепло и уютно и это подняло ей настроение. Водители грузовиков у стойки, официантка, массивный повар-итальянец в белом пиджаке, отсчитывающий мелочь в кассе.

Завидев ее, Чарли подошел, чтобы лично принять заказ. Улыбаясь, он заговорил, растягивая слова:

— Миссис хо-о-оти-и-ите чаю?

— Кофе, — ответила Юлиана, терпеливо перенося юмор повара.

— Да, да, — сказал Чарли, склоняясь перед ее столиком.

— И сэндвич, с горячим бифштексом и соусом.

— Может козьи мозги, пожаренные на оливковом масле, и черепаховый суп?

Двое водителей повернулись на высоких стульях и тоже ухмыльнулись шутке и вдобавок получили удовольствие, заметив, какая она привлекательная. И хотя она не подняла глаз на шутника-повара, она чувствовала, что шоферы внимательно ее рассматривают.

Она знала, что многие месяцы занятий дзю-до пошли на пользу ее фигуре. Она знала, что находится в хорошей форме и может нравиться мужчинам.

«И все это благодаря мышцам плечевого пояса, — подумала она, перехватив их взгляды. — Такое же сложение у танцовщиц. И дело здесь не в размере бюста. Посылайте своих жен в гимнастический зал, и мы их переделаем. И у вас будет гораздо больше удовольствий в жизни».

— Держитесь от нее подальше.

Повар подмигнул шоферам.

— А не то она зашвырнет вас в ваши жестянки.

— Откуда вы едете? — спросила она у более молодого водителя.

— Из Миссури, — ответили оба.

— Вы из Соединенных Штатов, — удивилась она.

— Да, — сказал шофер постарше, — из Филадельфии. Там у меня трое ребятишек, старшему одиннадцать.

— Послушайте, — сказала Юлиана. — Там действительно легко найти хорошую работу?

Ответил водитель помоложе:

— Конечно. Если у вас подходящий цвет кожи.

У него самого было смуглое вытянутое лицо и курчавые черные волосы.

Выражение глаз стало застывшим и жестким.

— Он «воп», — сказал старший.

«Итальяшка», — подумала Юлиана. Так называли итальянцев презиравшие их коренные жители восточных штатов.

— А разве Италия, — сказала Юлиана, — не победила в войне?

Она улыбнулась молодому водителю, но ответной улыбки не последовало.

Вместо этого он еще яростнее сверкнул глазами и неожиданно отвернулся.

"Извини меня, — подумала она, но вслух ничего не сказала.

Я не могу спасти ни тебя, ни кого-нибудь другого, от того, что вы смуглые". Она вспомнила о Фрэнке. — «Интересно, жив ли он еще? Может сказал что-то невпопад, что-нибудь не так сделал… Нет, — подумала она. — В какой-то мере ему же нравятся японцы. Возможно, он чувствует себя похожим на них, они ведь такие некрасивые, как и он».

Она всегда говорила Фрэнку, что он противный. Крупные поры на лице, большой нос. У нее сомой была очень гладкая и красивая кожа, даже чересчур. «Неужели он там погиб без меня? Финк — это зяблик, мелкая пташечка. Говорят, что мелкие птицы живут не долго».

— Вы отправляетесь нынче же вечером? — спросила она у итальянца.

— Завтра.

— Если вы так несчастны в Соединенных Штатах, почему бы вам не переехать сюда навсегда? — спросила она. — Я уже давно живу на Среднем Западе, и здесь не так уж плохо. Раньше я жила на побережье, в Сан-Франциско. Вот там цвет кожи значил гораздо больше.

Сгорбившись у стойки, он бросил на нее долгий взгляд.

— Леди, провести хотя бы один день или одну ночь в такой дыре, как эта, уже само по себе несчастье. А жить здесь? Господи, если бы мне удалось найти какую-нибудь другую работу, а не торчать все время на дорогах и не обедать в таких забегаловках!

Заметив, что повар побагровел, он замолчал и принялся цедить кофе.

Водитель постарше заметил ему:

— Джо, ты — сноб.

— Вы могли бы жить в Денвере, — сказала Юлиана. — Там гораздо лучше.

«Знаю о вас, американцах с Востока, — подумала она. — Вам по душе великие времена и грандиозные начинания. Эти скалы для вас, как палки в колеса». Здесь ничего не изменилось с довоенных лет. Удалившиеся на покой старики, фермеры, а все ребята попроворнее, как перелетные птицы, устремляются на восток, в Нью-Йорк, всеми правдами и не правдами пересекая границу.

«Потому что, — подумала она, — именно там настоящие деньги, большие промышленные деньги, постоянный рост. Немецкие капиталовложения сделали многое, у них не ушло много лет на восстановление Соединенных Штатов».

— Приятель, — сердито прохрипел повар, — я отношусь к тем, кто любит евреев, некоторых из этих евреев-беженцев я видел. Они спасались из ваших Соединенных Штатов. И если там снова строительный бум и кучи свободных денег, то только потому, что их украли у этих евреев, когда им дали пинка под зад в Нью-Йорке, согласно тому чертовому Нюрнбергскому декрету наци. Я жил мальчишкой в Бостоне, и евреи мне были до лампочки, но я никогда не думал, что доживу до того дня, когда в США будут введены расистские законы наци, пусть мы и проиграли войну. Удивляюсь, что ты еще не в армии этих Соединенных Штатов и не готовишься напасть на какую-нибудь маленькую южноамериканскую республику, давая Германии предлог немного потеснить японцев назад к…

Оба водителя вскочили со своих мест, лица их побелели. Старший схватил со стойки бутылку с томатным соусом и, держа ее за горлышко, выставил перед собой.

Повар, не показывая водителю спины, попятился назад, пока пальцы его не нащупали одну из вилок, которой он переворачивал мясо на сковородке, и приготовился к обороне.

— Сейчас в Денвере строят огнестойкую взлетно-посадочную полосу, — сказала Юлиана, — так что скоро ракеты Люфтганзы смогут садиться и там.

Все трое молчали и не двигались. Остальные посетители закусочной замерли в тишине.

Наконец повар сказал:

— Как раз перед закатом над нами пролетела одна такая ракета.

— Это не в Денвер, — сказала Юлиана. — Она шла на запад, куда-то на побережье.

Постепенно обстановка разрядилась, и оба водителя снова уселись.

— Я всегда забываю о том, — пробормотал старший, — что все они здесь немного пожелтели.

— Ни один япошка не убивал евреев ни во время войны, ни после, — сказал повар. — Да и печей японцы не строили.

— Ну и очень плохо, что не строили, — сказал старший.

Он повернулся к своей еде.

«Пожелтели, — подумала Юлиана. — Да, по-моему, это верно. Отсюда нам нравятся и японцы».

— Где вы собираетесь остановиться на ночь? — спросила она. Она обратилась к более молодому водителю, Джо.

— Не знаю, — ответил он. — Я только вот вылез из кабины и пошел сюда.

Мне что— то не нравится весь этот штат. Наверное, лягу в грузовике.

— Мотель «Пчелка» не так уж плох, — сказал повар.

— О'кей, — отозвался молодой человек. — Возможно я там и остановлюсь, если не будут возражать против итальянца.

Он говорил с явным акцентом, хотя и старался скрыть это, Наблюдая за ним, Юлиана подумала, что причиной его ожесточения был идеализм.

«Он слишком много требует от жизни, все время в движении, нетерпеливый и всегда чем-то угнетенный. И я такая же. Я не смогла остаться на Западном Побережье и, может статься, не удержусь и здесь. А разве не такими были люди раньше? Но, — подумала она, — сейчас граница проходит не здесь, она на других планетах».

И тут она подумала: "А ведь и он, и я могли бы записаться на один из этих ракетных кораблей для колонистов. Но немцы не пустят его из-за цвета кожи, а меня из-за цвета волос. Эти бледные, тощие нордические эсэсовские ведьмы, которых воспитывают в замках Баварии. А парень — этот Джо какой-то — даже не может придать своему лицу надлежащее выражение. Ему следовало бы принять этот холодный, но в чем-то полный энтузиазма вид, будто он ни во что не верит и все же каким-то образом обладает абсолютной верой. Да, они именно такие. Они не идеалисты, подобно Джо или мне, они циники с абсолютной верой. Это какой-то дефект мозга, вроде лоботомии, этого увечья, которое используют немецкие психиатры в качестве заменителя психотерапии.

Она решила, что их затруднения начинаются с отношения к сексу: они где-то запутались в нем еще в тридцатые годы, и с тех пор все пошло наперекосяк. Гитлер начал со своей — кем она ему приходилась: сестрой, теткой, племянницей? А в его семье и до этого уже были близкородственные связи: его мать и отец были двоюродными братом и сестрой. Они все совершали кровосмешения, возвращаясь к первородному греху возжелания своих собственных матерей. Именно поэтому у них, у этих отборных эсэсовских бестий такие ангельские глупо-жеманные улыбки, такая белокуро-детская невинность. Они берегут себя для Мамули, или друг для друга.

А кто же для них эта Мамуля? Интересно.

Лидер, герр Борман, который, как предполагают, вот-вот умрет? Или тот, что…

Старый Адольф, который, должно быть, в каком-то санатории доживает свой век, пораженный сифилисом мозга, который ведет свое происхождение еще от дней его бедности, когда он бездельничал в Вене — длинное черное пальто, грязное белье, ночлежка.

Очевидно, это злобно-язвительная месть самого Господа, ну прямо как в стародавнем немом кино. Этот жуткий человек поражен внутренней грязью, задохнулся в собственных нечистотах. История наказывает людской порок.

Самым жутким из всего этого является то, что нынешняя Германская Империя есть продукт этого мозга. Сначала одна партия, затем одна нация, затем полмира. И сами наци поставили диагноз, определили эту болезнь.

Всему миру известно, что этот шарлатан гомеопат, который лечит Гитлера, раньше был специалистом-венерологом. Тем не менее, бессвязная болтовня лидера является святой, служит священным Писанием.

Взгляды, которые заразили цивилизацию, и которые, подобно семенам зла, слепые блондинки-наци спешат занести не только на всю Землю, но и на другие планеты, сеют повсюду скверну и заразу.

Вот вам награда за кровосмешение: безумие, слепота, смерть.

Брр! Она встрепенулась.

— Чарли, — позвала она повара. — Вы уже справились с моим заказом?

Она почувствовала себя совершенно одинокой.

Встав из— за стола, она подошла к стойке и уселась возле кассы.

Никто не обратил на это внимание, кроме молодого шофера итальянца. Он не сводил с нее своих черных глаз. «Джо, так его зовут. Джо — кто?» — ей стало интересно.

Сейчас, вблизи, он не казался ей таким уж молодым, как прежде. Его возраст было трудно определить: та напряженность, которая исходила от него, мешала вынести суждение.

Он то и дело проводил рукой по волосам, как бы зачесывая их назад огрубелыми кривыми пальцами. "В этом человеке что-то есть, — подумала она.

— От него исходит дыхание смерти". Это огорчало ее, но вместе с тем и влекло к нему. Водитель постарше наклонился к его уху и что-то прошептал.

Затем они оба внимательно посмотрели на нее, на этот раз таким взглядом, в котором был не только обычный интерес к красивой женщине.

— Мисс, — сказал старший.

Оба мужчины насторожились.

— Вы знаете, что это такое?

В руках у него появилась не слишком большая плоская белая коробка.

— Да, — сказала Юлиана, — нейлоновые чулки из синтетической ткани, которую делает только один огромный картель в Нью-Йорке, ИГ Фарбен. Очень дорогие и редкие.

— Вы угадали, но все-таки сама идея монополий не так уж плоха.

Старший из шоферов передал коробку своему компаньону, который подтолкнул ее локтем по прилавку в ее сторону.

— У вас есть автомобиль? — спросил итальянец.

Он допил кофе.

Из кухни появился Чарли. В руках у него дымилась тарелка с ужином для Юлианы.

— Вы могли бы отвезти меня куда-нибудь?

Неистовые, жгучие глаза продолжали изучать ее, и она забеспокоилась, хотя и чувствовала, что как бы прикована к своему месту.

— В этот мотель, или куда-нибудь, где я смог бы переночевать. Ну как?

— Ладно, — сказала она. — У меня есть автомобиль, старый «студебеккер».

Повар взглянул на нее, затем на молодого водителя грузовика и поставил тарелку перед ней на стойку.

* * *

Громкоговоритель в конце прохода объявил:

— Ахтунг, майне демен унд геррен.

Мистер Бейнес приподнялся в кресле и открыл глаза. Через окно справа он различил далеко внизу коричневую и зеленую сушу, а за ней голубой цвет Тихого океана. Он понял, что ракета начала свой медленный постепенный спуск.

Сначала по-немецки, затем по-японски и только после этого по-английски последовало из громкоговорителя разъяснение, что курить или вставать со своего мягкого сидения запрещалось.

Спуск займет всего восемь минут.

Затем включились тормозные двигатели, так внезапно и так громко, так неистово трясся корабль, что у большинства пассажиров перехватило дух.

Мистер Бейнес улыбнулся, а другой пассажир, сидевший через проход рядом, молодой человек с коротко подстриженными волосами, улыбнулся в ответ.

— Зи фюрхтен даск… — начал молодой человек.

Мистер Бейнес тотчас же сказал по-английски:

— Простите меня, я не говорю по-немецки.

Молодой человек вопросительно взглянул на него и на этот раз тоже самое сказал ему по-английски.

— Вы не говорите по-немецки? — удивился молодой человек по-английски с сильным акцентом.

— Я — швед, — сказал Бейнес.

— Вы сели в Темпельхофе.

— Да, я был в Германии по делу. Мой бизнес заставляет меня бывать во многих странах.

Было совершенно ясно, что этот молодой немец никак не мог поверить тому, что кто-то в современном мире, тот, кто занимается международными сделками и позволяет себе летать на новейших ракетах люфтганзы не может или не хочет говорить по-немецки. Он сказал Бейнесу:

— В какой отрасли вы работаете, майн герр?

— Пластмассы, полиэстеры, резина, полуфабрикаты для промышленного использования. Понимаете? Не для товаров широкого потребления.

— Швеция производит пластмассы?

В голосе немца звучало недоверие.

— Да, и очень хорошие. Если вы соблаговолите назвать свое имя, я отправлю вам по почте рекламные проспекты фирмы.

— Не беспокойтесь, это будет пустой тратой времени. Я художник, а не коммерсант. Возможно, вы видели мои работы. На континенте. Алекс Лотце.

— К сожалению, я почти незнаком с современным искусством, — сказал мистер Бейнес. — Мне нравятся старые, довоенные кубисты и абстракционисты.

Я люблю картины, в которых есть какой-то смысл, а не просто представление идеала.

Он отвернулся.

— Но ведь в этом задача искусства, — сказал Лотце. — Возвышать духовное начало в человеке на чувственным. Ваше абстрактное искусство представляло период духовного декадентства или духовного хаоса, обусловленного распадом общества, старой плутократии. Еврейские и капиталистические миллионеры, этот международный союз поддерживал декадентское искусство. Те времена прошли, искусство же должно развиваться, оно не может стоять на месте.

Бейнес вежливо кивнул, глядя в окно.

— Вы бывали в Тихоокеании прежде? — спросил Лотце.

— Неоднократно.

— А я нет. В Сан-Франциско выставка моих работ, устроенная ведомством доктора Геббельса при содействии японских властей. Культурный обмен с целью взаимопонимания и доброжелательства. Мы должны смягчить напряженность между Востоком и Западом. Не так ли? У нас должно быть больше общения, и искусство может помочь в этом.

Бейнес кивнул.

Внизу были видны огненное кольцо под ракетой, город Сан-Франциско и весь залив.

— А где можно хорошо поесть в Сан-Франциско? — снова заговорил Лотце.

— На мое имя заказан номер в Палас-Отеле, но, насколько я понимаю, хорошую еду можно найти и в таком международном районе, как Чайн-таун.

— Верно, — сказал Бейнес.

— В Сан-Франциско высокие цены? У меня на этот раз совсем немного денег. Министерство очень бережливо.

Лотце рассмеялся.

— Все зависит от того, по какому курсу вам удастся обменять деньги. я полагаю, у вас чеки Рейхсбанка. В этом случае я предлагаю вам обменять их в Банке Токио на Самсон-стрит.

— Данке зер, — сказал Лотце. — Я бы скорее всего поменял их прямо в гостинице.

Ракета уже почти коснулась земли. Уже были видны взлетное поле, ангары, автостоянки, автострада, ведущая в город, дома.

"Очень симпатичный вид, — подумал Бейнес. — Горы и вода, и несколько клочьев тумана, проплывающих на «золотыми воротами».

— А что это за огромное сооружение внизу? — спросил Лотце. — Оно только наполовину закончено, одна сторона совершенно открыта. Космопорт? Я думал, что у японцев нет космических кораблей.

— Это бейсбольный стадион «Золотой мак», — ответил Бейнес.

Он улыбнулся.

Лотце рассмеялся.

— Да, они ведь обожают бейсбол. Невероятно. Затеять строительство такого гигантского сооружения для такого пустого времяпровождения, ради праздной и бессмысленной траты времени на спорт…

Бейнес прервал его:

— Оно уже закончено. Это его окончательный вид. Стадион открыт с одной стороны. Новый стиль. Они очень гордятся им.

Лотце глядел вниз.

— У него такой вид, — произнес он, — будто его проектировал какой-то еврей.

Бейнес пристально посмотрел на него.

На какое— то мгновение ему показалось, что в этой немецкой голове есть какая-то неуравновешенность, психический сдвиг.

Неужели Лотце и вправду имел в виду сказанное, или это просто ничего не значащая фраза?

— Надеюсь, мы еще встретимся в Сан-Франциско? — сказал Лотце.

Ракета приземлилась.

— Мне будет очень не хватать соотечественника, с которым можно было бы поговорить.

— Я вам совсем не соотечественник, — сказал Бейнес.

— О, да, конечно. Но в расовом отношении мы очень близки. Да и во всех отношениях.

Лотце заерзал в Кресле, готовясь к тому, чтобы отстегнуться.

"Неужели у меня какие-то родственные связи с этим человеком? — удивился Бейнес. — Какое-то родство во всех отношениях? Значит, и у меня тоже такой же психический сдвиг? Мы живем в умственно неполноценном мире, у власти — безумцы. Как давно мы столкнулись с этим, осознали это? Сколько нас это понимают? Разумеется, Лотце не входит в это число. Пожалуй, если знаешь, что ты сумасшедший, то тогда ты еще не до конца сошел с ума. Или же к нам в конце концов возвращается рассудок, просыпаясь в нас. Скорее всего пока еще совсем немногие осознают это, отдельные личности там и здесь. Но массы, что они думают? Неужели они воображают, что живут в психически нормальном мире? Или у них все-таки есть какие-то смутные догадки, проблески истины? Но, — подумал он, — что же, собственно, обозначает это слово — безумие юридически? Что я имею в виду? Я его чувствую, вижу его, но что же это такое? Это то, что они делают, это то, чем они являются. Это их духовная слепота, полное отсутствие знаний о других, полная неосознанность того, что они причиняют другим, непонимание разрушения, причиной которого они стали и являются сейчас. Что, они игнорируют реальность? Да. И не только это. Посмотрим на их планы.

Завоевание космоса и планет, такое же как Африки, как Европы. Их точка зрения — она космическая. Их не интересует ни какой-то человек здесь, ни какой-то ребенок там. Только абстракции будоражат их: раса, земля, Фольк, Ланд, Блут, Эрде. Абстрактное для них реально, реальность невидима. Это их чувство пространства и времени. Они глядят сквозь настоящий момент, сквозь окружающую действительность в лежащую вне ее черную бездну неизменного. И это имеет самые роковые последствия для живущего. Так как совсем скоро оно перестанет существовать. Когда-то во всем космосе были одни лишь частички пыли, горячие пары водорода и ничего более, а скоро снова наступит такое же состояние. Мы — это только промежуток между двумя этими состояниями.

Космический процесс убыстряется, сокращая жизнь, превращая живую материю снова в гранит, в метан. Колесо его не остановить. Все остальное проходящее. И эти безумцы, они стараются соответствовать этому граниту, этой пыли, этому страстному стремлению мертвой материи. Они хотят помочь Природе. и я знаю, почему, — подумал он. — Они хотят быть движущейся силой, а не жертвами истории. Они отождествляют свое могущество со всемогуществом бога и верят в собственную богоподобность. И это главное их безумие. Они одержимы какой-то одной идеей, архитипичной идеей. Их эгоизм настолько разросся, что они уже не понимают, откуда они начали, что они вовсе не боги. Это не высокомерие, не гордыня, это раздувание своего "я" до его крайнего предела, когда уже нет разницы между теми, кто поклоняется, и теми, кому поклоняются. Не человек съел бога, это бог пожрал человека. Чего они не могут уразуметь — это беспомощности человека. я слаб, я мал. Вселенной нет до меня никакого дела. Она не замечает меня.

Я продолжаю вести незаметную жизнь. Но почему это плохо? Разве это не лучше? Кого боги замечают, тех они уничтожают. Будь невелик, и ты избежишь ревности сильных".

Отстегивая ремень, Бейнес сказал:

— Мистер Лотце, я этого еще никогда никому не говорил. Я — еврей.

Понимаете?

Лотце взглянул на него с жадностью.

— Вы бы об этом никогда бы не догадались, потому что внешне я нисколько не похож на еврея. Я изменил форму носа, уменьшил свои сальные железы, кожа моя осветлена химически, изменена форма черепа. Короче, по внешним признакам я не могу быть разоблачен. Я вхож в самые высшие сферы нацистского общества и часто бываю там. Никто до сих пор меня не разоблачил.

Он замолчал, как можно ближе придвинулся к Лотце и сказал так тихо, чтобы услышал только он:

— И там есть еще такие же, как я. Вы слышите? Мы не умерли. Мы все еще существуем и незаметно продолжаем жить.

Лотце был ошарашен.

— Служба безопасности…

— СД может просмотреть мое досье, — сказал Бейнес. — Вы можете донести на меня. Но у меня очень сильные связи. Некоторые мои друзья — арийцы, другие — такие же евреи, занимающие высокие посты в Берлине. На ваш донос не обратят внимания, а я через некоторое время сам донесу на вас, и благодаря этим же моим связям вы окажетесь под Защитной опекой.

Он улыбнулся, поклонился и зашагал по проходу подальше от Лотце вслед за другими пассажирами. Спустившись по трапу на холодное, продуваемое ветром взлетное поле, Бейнес на мгновение снова очутился рядом с Лотце.

— В сущности, — сказал Бейнес, шагая рядом с Лотце, — мне что-то очень не нравится ваша внешность, мистер Лотце, поэтому я не буду надолго откладывать и напишу донос немедленно.

Он быстро зашагал вперед, оставив Лотце далеко позади.

В дальнем конце взлетной площадки у входа в вестибюль пассажиров ожидала толпа встречающих. Родственники, друзья, многие из них приветственно махали руками, выглядывали из-за стоящих впереди, улыбались, внимательно вглядывались в лица, суетились. Несколько впереди остальных стоял коренастый японец средних лет, одетый в изысканное английское пальто, а рядом с ним стоял японец помоложе. На лацкане его пальто поблескивал значок Главного Торгового Представительства Империи.

«Это он, — понял Бейнес, — мистер Набусуке Тагоми Явился лично6 чтобы встретить меня».

Слегка подавшись вперед, японец протянул руку.

— Герр Бейнес, добрый вечер.

— Добрый вечер, мистер Тагоми, — ответил Бейнес.

Он так же протянул руку. Обменявшись рукопожатиями, они поклонились друг другу.

Молодой японец тоже поклонился, глядя на них с сияющей улыбкой.

— Немного прохладно, сэр, на этом открытом поле, — сказал мистер Тагоми. — В город мы полетим на вертолете Представительства. Не возражаете? Или, может быть, вам нужно еще уладить какие-нибудь дела здесь?

Он с волнением вглядывался в лицо Бейнеса.

— Мы можем отправиться прямо сейчас, — сказал Бейнес. — Я хочу только оформить номер в гостинице. Мой багаж…

— Об этом позаботится мистер Котомики, — сказал мистер Тагоми. — Он поедет вслед за нами. Видите ли, сэр, на этом вокзале мне всегда приходится дожидаться багажа целый час. Дольше, чем вы летели.

Мистер Котомики приятно улыбнулся.

— Хорошо, — сказал Бейнес.

— Сэр, а у меня для вас скромный дар.

— Простите?

— Чтобы у вас сложилось приятное впечатление.

Мистер Тагоми сунул руку в карман пальто и вынул оттуда небольшую коробку.

— Благодарю вас, — произнес Бейнес, принимая дар.

— Почти полдня специальные эксперты проверяли верность выбора, — продолжал мистер Тагоми. — Это настоящий раритет умирающей культуры бывших США, редчайшая и прекрасно сохранившаяся реликвия, несущая на себе отпечаток давно минувших безоблачных дней.

Мистер Бейнес открыл коробку. В ней лежали детские часы в виде головы Микки-Мауса на черной бархатной подушечке.

Что это — розыгрыш? Он поднял глаза и увидел взволнованное и серьезное лицо мистера Тагоми. Нет, это никак не могло быть шуткой.

— Большое спасибо, — сказал Бейнес. — Это действительно совершенно невероятно.

— Во всем мире сейчас найдется не более десятка настоящих часов Микки-Мауса выпуска 1938 года, — сказал мистер Тагоми.

Он испытывающе вглядывался в лицо Бейнеса, упиваясь произведенным впечатлением, постижением ценности дара.

— Ни один из известных коллекционеров не имеет подобного экземпляра, сэр.

Они вошли в здание вокзала и по лестнице вышли на вертолетную площадку.

Шедший за ними мистер Котомики сказал:

— Харусаме ни нуроцуцу яне но томари кана…

— Что такое? — переспросил мистер Бейнес у мистера Тагоми.

— Старинная поэма, сказал мистер Тагоми, — периода Токугавы.

— Идет весенний дождь, и на крыше мокнет маленький детский мячик, — перевел Котомики.

Глава 4

Наблюдая за тем, как его бывший наниматель вперевалку проковылял по коридору в основное производственное помещение «Уиндем-Матсон Корпорейшн»

Фрэнк Фринк подумал, что самым странным в Уиндем-Матсоне является то, что он совсем не похож на человека, владеющего фабрикой.

Он больше напоминал бездельника — завсегдатая злачных мест, какого-то пропойцу, которого отмыли в бане, дали новую одежду, побрили, постригли, накачали витаминами и послали в мир с пятью долларами, чтобы он начал новую жизнь. У старика было болезненная, заискивающая, нервная, даже вызывающая сочувствие манера держаться, как если бы он в каждом видел своего скрытого врага, более сильного, чем он сам, и перед ним он вынужден вилять хвостом и ублажать. Эта его манера как бы говорила: все собираются меня облапошить.

В действительности же Уиндем-Матсон был чрезвычайно могущественным.

Ему принадлежал контрольный пакет акций целого ряда предприятий, торговые фирмы, недвижимость, да еще и «Уиндем-Матсон Корпорейшн».

Проследовав за стариком, Фрэнк распахнул дверь в цех. Там грохотали станки, которые он ежедневно видел вокруг себя в течении многих лет, люди за станками, воздух, наполненный пылью, тусклое освещение, суета движений.

Вот сюда и вошел старик. Фринк ускорил шаги.

— Эй, мистер Уиндем-Матсон! — позвал он.

Старик остановился возле начальника цеха, человека с волосатыми руками по имени Эд Мак-Карти. Они одновременно посмотрели на Фринка, когда он подошел к ним.

Нервно облизнув губы, Уиндем-Матсон сказал:

— Очень жалко, Фрэнк, но я уже ничего не могу сделать, чтобы взять вас назад. Я уже нанял на ваше место человека, полагая, что вы не вернетесь. После всего того, что вы сказали.

Его маленькие черные глазки часто забегали из стороны в сторону.

Фринк знал, что уклончивость было его наследственной чертой.

У старика это было в крови.

— Я пришел за своим инструментом и ни за чем более, — сказал Фринк.

Его голос — он был рад это слышать — был твердым и даже резковатым.

— Ну, посмотрим, — промямлил Уиндем-Матсон.

У него не было четкой линии относительно статуса инструментов Фринка.

Он адресовался к Эдди Мак-Карти:

— Думаю, что это по вашему ведомству, Эд. Наверное вы сможете уладить здесь все, что касается Фрэнка. У меня другие заботы.

Он взглянул на карманные часы.

— Знаете, Эд, я переговорю с вами об этой накладной позже. Мне еще нужно кое-куда сбегать.

Он похлопал Эдди Мак-Карти по руке и поспешил прочь, не оглядываясь.

— Ты пришел, чтобы снова стать на работу? — спросил, помолчав, Мак-Карти.

— Да.

— Я горжусь тобой. Ты здорово вчера высказался.

— Я тоже страшно горжусь, — сказал Фрэнк. — Но — бог мой — я не могу так же хорошо работать где-то в другом месте.

Он чувствовал себя побитым и беспомощным.

— Ты ведь знаешь это.

Раньше они частенько обсуждали свои проблемы.

— Нет, не знаю, — сказал Мак-Карти. — Ты справишься с любой проблемой не хуже любого другого на побережье. Я видел, как выдал деталь, всего за пять минут, включая и чистовую полировку. Вот только сварка…

— А я никогда не говорил, что могу варить, — отозвался Фринк.

— А ты никогда не думал завести собственное дело?

Фринк, захваченный врасплох, застыл.

— Какое дело?

— Ювелирное.

— Да ну тебя, ради Христа!

— Заказы, оригинальные изделия, а продавать будут другие.

Мак— Карти отвел его в угол цеха подальше от шума.

— Тысячи за две ты смог бы снять небольшой подвал или гараж. Когда-то я рисовал эскизы женских сережек и кулонов. Помнишь ведь — настоящий модерн.

Взяв кусок наждачной бумаги, он стал рисовать, медленно и упрямо.

Заглянув ему через плечо, Фринк усидел эскиз браслета с орнаментом из расходившихся и переплетавшихся линий.

— А разве еще существует рынок ювелирных изделий? — спросил Фринк.

Все, что он когда-либо видел, было традиционными — даже старинные — изделиями прошлого.

— Кому нужны современные американские вещи? Их не существует вовсе, во всяком случае теперь, после войны.

— Сам создай рынок, — посоветовал сердито Мак-Карти.

— Ты хочешь сказать, что и продавать я буду сам?

— Пусти их в розничную продажу через магазин, вроде… как он называется? На Монтгомери-Стрит — большой шикарный магазин произведений искусства.

— Американские Художественные Промыслы, — сказал Фринк.

Он никогда не заходил в магазины столь дорогие и фешенебельные, как этот, так же, как и подавляющее большинство американцев. Только у японцев были такие деньги, чтобы делать покупки в подобных магазинах.

— Ты знаешь, что там продают? — спросил Мак-Карти. — И на чем наживают состояния? На тех чертовых серебряных пряжках для поясов из Нью-Мексико, которые делают индейцы. Всякий хлам, который производят для туристов. Это считается модным искусством.

Какое— то время Фринк разглядывал Мак-Карти, не решаясь открыть рот, а потом сказал:

— Я знаю, что они там продают. И ты тоже знаешь.

— Да, — сказал Мак-Карти.

Они оба знали, потому что они оба имели к этому делу самое прямое отношение, и довольно давно.

Официальное «Уиндем-Матсон Корпорейшн» занималась выпуском решеток из кованого железа для лестниц, балконов, каминов для декоративных украшений жилых зданий, все на базе массового производства, по стандартным чертежам.

Для каждого сорокаквартирного здания штамповалось одно и то же изделие сорок раз подряд. С виду «Уиндем-Матсон Корпорейшн» была металлургическим предприятием. Но вдобавок к этому она занималась еще и другими делами, и именно оттуда она извлекала настоящие прибыли.

Используя большое количество тщательное подобранных инструментов, материалов и оборудования, «Уиндем-Матсон Корпорейшн» непрерывным потоком выпускала подделки американских изделий довоенного производства. Эти подделки осторожно, со знанием дела подбрасывали на оптовый рынок произведений искусства, вливая в реку подлинных вещей, собираемых по всему континенту. И так же, как при коллекционировании почтовых марок и монет, никто не мог оценить фактический процент подделок, находившихся в обращении. И никто — в особенности торговцы, да и сами коллекционеры — не хотели этого делать.

Когда Фринк ушел с работы, на его верстаке лежал наполовину законченный револьвер фирмы «Кольт» времен фронтира (освоения западных территорий). Он сам сделал отливку в собственного же изготовления формах и теперь был занят ручной шлифовкой деталей. Рынок огнестрельного оружия времен Гражданской войны и фронтира был неограниченным: «Уиндем-Матсон Корпорейшн» могла продать все, что производил Фринк. Это и было их специальностью.

Медленно подойдя к своему верстаку, Фринк взял еще необработанный, покрытый заусеницами шомпол револьвера.

Еще дня три, и револьвер был бы закончен. «Да, — подумал он, — приличная работа». Эксперт, конечно, мог бы определить разницу, но коллекционеры японцы не были знатоками в точном значении этого слова, у них не было ни эталонов, ни методов проверки для того, чтобы судить о подлинности изделия.

Насколько ему было известно, им фактически и в голову не приходило хоть сколько-нибудь сомневаться в исторической подлинности предметов, или произведений народных ремесел, продаваемых на Западном побережье.

Возможно, когда-нибудь, такая мысль все-таки придет им в голову, и тогда пузырь лопнет, а вместе с ним лопнет и рынок подлинных изделий. В соответствии с законом Грехэма, подделки подрывают ценность подлинников. В этом, без сомнения, была причина отсутствия проверок: ведь, в конце концов, все оставались вполне довольны.

Фабрики и заводы, разбросанные по разным городам, выпускали продукцию и имели свою прибыль. Оптовики передавали вещи дальше, а хозяева магазинов выставляли их и рекламировали. Коллекционеры раскошеливались и, удовлетворенные, везли свои приобретения домой, чтобы произвести впечатление на любовниц, жен, коллег и друзей.

Так же, как с послевоенными грудами бумажных денег, все шло прекрасно, пока никто на задавал вопросов. Никому не причинялось никакого ущерба, пока не пришел день расплаты. Тогда расплатятся все. Но пока никто не разговаривал об этом, даже те кто зарабатывал на жизнь производством подделок. Все отказывались думать о том, что они делают, занимаясь только чисто техническими вопросами.

— Давно ты не пробовал сделать что-нибудь оригинальное? — спросил Мак-Карти.

Фринк пожал плечами.

— Много лет. Я могу скопировать все, что угодно, довольно аккуратно, но…

— Ты знаешь, о чем я думаю? Я думаю, что ты заразился у нацистов идеей о том, что евреи не способны творить, что они могут заниматься лишь имитацией и торговлей, посредничеством.

Он безжалостно уставился на Фрэнка.

— Может быть, так оно и есть, — сказал Фрэнк.

— А ты попробуй. Сначала сделай эскизы. Или сразу поработай с металлом. Поиграй, как дети играют.

— Нет, — сказал Фринк.

— Веры у тебя нет, — сказал Мак-Карти. — Ты ведь окончательно ее похоронил, верно? Веру в себя. Очень плохо. Потому, что я уверен, ты в состоянии сделать это.

Он отошел от верстака.

"Да, очень плохо, — подумал Фринк. — И тем не менее, это правда. Я не могу по принуждению обрести веру или энтузиазм одной лишь решимостью. Этот Мак-Карти, — подумал он, — чертовски хороший начальник цеха. Он обладает способностью пришпорить человека, заставить его выложить все свое умение, превзойти себя даже наперекор самому себе. Прирожденный руководитель.

Почти ведь вдохновил меня, пусть хоть на мгновение, но вот он отошел, и энергия ушла в песок. Жаль, что не захватил своего оракула. Можно было бы спросить у него совета, воспользоваться плодами его пятитысячелетней мудрости". И тогда он вспомнил, что экземпляр «Книга перемен» есть в комнате отдыха конторы корпорации Уиндема-Матсона. Он прошел через цех в контору, а оттуда в комнату отдыха.

Усевшись на стул из хромированных трубок с пластиковым сиденьем, он записал свой вопрос на обратной стороне конверта: «Следует ли мне заняться частным бизнесом в области прикладного творчества, как мне только что советовали?» После этого он стал бросать монеты.

В последней строке выпала семерка, замет он определил вторую и третью. Нижнее трехстишье, как он определил, было Чиен. Все выглядело неплохо, потому что Чиен означало творчество. Затем строка четвертая с переходом на восьмерку: Джин. И строка пятая также дала переход на восьмерку, тоже Джин.

«Боже, — подумал он взволнованно, — еще одна строчка Джин, и выйдет гексаграмма одиннадцать».

Так, спокойно. Очень благоприятный исход. Или…

Руки его задрожали, позвякивая монетами.

Строка Янг и, следовательно, гексаграмма двадцать шесть. Та Чу, Усмиренная Сила Величия. И та, и другая строки были благоприятными, третьего не было. Он бросил три монеты.

Джин, значит покой.

Открыв книгу, он прочел соответствующее разъяснение:

"Покой. Малое уходит.

Приближается нечто великое.

Большая удача. Успех".

«Значит, я должен поступить так, как сказал Мак-Карти. Завести свое маленькое дело».

Осталось только определить скользящую строку. Он перевернул страницу.

Какой там текст?

Он не мог вспомнить, но скорее всего благоприятный, потому что сама гексаграмма было очень удачной. Союз небес и земли — однако первая и последняя строки были за пределами шестиугольника.

Глаза его нашарили нужное место и тут же выхватили его: «Стена рушится назад в ров. Сейчас не нужна армия. Пусть твои повеления будут известны в твоем городе. Упрямство ведет к унижению».

Полное банкротство! Он вскричал от ужаса. Дальше следовал комментарий:

«Перемена, о которой упоминалось в центре гексаграммы, уже начала осуществляться. Стена города погружается назад в ров, из которого она была воздвигнута, близится час гибели».

Эта была, без всякого сомнения, одна из самых страшных строк в книге, содержащей более трех тысяч строк. А вот суждение гексаграммы, тем не менее, было хорошим.

Так чему же ему следовать? Почему такая огромная разница? Такого с ним еще не случалось. В одном пророчестве смешались и большая удача, и гибель. Что за сверхъестественная судьба?" Я, должно быть, нажал одновременно на две кнопки", — решил он.

Черт, но ведь случиться должно или одно, или другое. А вместе? Разве может одновременно выпасть и большая удача, и гибель?

Или… может быть, ты…

Ювелирный бизнес завершится полным успехом, суждение относится именно к нему. А вот строка, чертова скользящая строка. Она относится к чему-то более глубокому, она указывает на какую-то катастрофу в будущем, возможно, и не связанную с ювелирным делом.

"Но тем не менее, мне уготована какая-то зловещая судьба. Война! — подумал он. — Третья мировая! Два миллиарда будут убиты, наша цивилизация будет стерта с лица Земли. Водородные бомбы градом падут на нас. Ну и ну!

— подумал он. — Что же происходит? Неужели я буду как-то причастен к ее возникновению? Или другой какой-то бедолага, которого я даже не знаю? Или мы все будем виноваты в этом? Во всем виноваты эти физики с их теорией синхронности, по которой каждая частица неразрывно связана со всеми остальными: любой случайный шаг может нарушить равновесие вселенной. И все это превращает жизнь в забавную шутку, над которой некому будет посмеяться. я открываю книгу и читаю отчет о будущих событиях, которые сам бог затеял по рассеянности и о которых хотел бы забыть. А кто я есть?

Стоит ли меня принимать во внимание? Мне нужно забрать свои инструменты и электрооборудование у Мак-Карти, открыть мастерскую и заняться своим пустячным бизнесом, не обращая никакого внимания на эту последнюю жуткую строку, работать, творить по своему собственному разумению до самого конца, стараться изо всех сил, пока не рухнут стены на всех нас, на все человечество. Вот о чем поведал мне оракул. Злой рок скоро уничтожит нас всех, так или иначе, но пока что у меня есть чем заняться. Я должен воспользоваться своим разумом, своими руками. Суждение относилось только лично ко мне, а последняя строка — ко всем нам. Слишком уж ничтожен я сам по себе, могу только прочесть то, что написано, поднять взор к небу и склонить голову, а затем упорно трудиться, как если бы я ничего не знал из того, что ждет меня впереди. Оракул не ожидает от меня ничего иного, не ждет, что я начну бегать туда-сюда по улицам и вопить что есть мочи, привлекая внимание прохожих. А может ли кто-нибудь из нас изменить ситуацию. Все мы вместе или кто-то по-настоящему великий, или кто-то по-настоящему счастливый сможет оказаться в нужном месте. Совершенно случайно, в результате слепой удачи. И вся наша жизнь, вся наша планета висят на тонком волоске этой случайности".

Закрыв книгу, он пошел из комнаты отдыха и вышел в цех. Увидя Мак-Карти, он помахал ему рукой, чтобы тот отошел в сторону, и они могли бы продолжить разговор.

— Чем больше я думаю об этом, — сказал Фринк, — тем больше мне нравится твоя идея.

— Прекрасно, — сказал Мак-Карти. — Теперь послушай. Тебе нужно сделать вот что. Ты должен достать деньги у Уиндема-Матсона.

Он подмигнул Фринку.

— Я придумал, каким образом. Я собираюсь тоже бросить эту работу и присоединиться к тебе. Ты видел мои эскизы? Разве они плохи? Ведь хорошие же, я знаю.

— Конечно, — сказал Фринк, несколько смутившись.

— Давай встретимся вечером после работы, — сказал Мак-Карти, — у меня дома. Приходи часов в семь, пообедаешь со мной и с Джоанной, если только вытерпишь мою ребятню.

— О'кей, — заключил Фринк.

Мак— Карти хлопнул его по плечу и отошел.

«Я проделал большой путь, — сказал Фринк самому себе, — за эти десять минут».

Страха и тревоги уже не было, был только азарт.

«Все произошло так быстро», — подумал он, подойдя к своему верстаку и собирая инструменты. Наверное, такие перемены так и происходят. Появляется благоприятная возможность…

«Всю жизнь я ждал этого. Когда оракул говорит: „Что-то должно быть достигнуто“, он именно это и имеет в виду. Время поистине великое. Какое сейчас время? Именно в этот момент? Оракул говорит, что надвигается „Усмиренная Сила Величия“. Джин становится Янгом. Все движется. Строка скользит и появляется новое мгновение. Я так спешил, что не заметил этого, возможно, ошибся, выхватив взглядом не то место. Держу пари, что именно поэтому я и наткнулся на эту жуткую строку, и благоприятная гексаграмма стала зловещей. Какой же я осел!»

Однако, не смотря на свое возбуждение и оптимизм, он не мог просто взять и выбросить из головы эту строку.

"И все же, — подумал он с усмешкой, — придется постараться. Вдруг до вечера удастся забыть о ней, будто и ничего не случилось. Да я почти уверен, потому что это совместное с Эдом предприятие, действительно, может вылиться в нечто крупное. Я уверен, что у него безошибочный нюх. Да и я еще не сказал последнего слова. Сейчас я ничего из себя не представляю, но если я смогу провернуть всю эту затею, то, может быть, мне удастся вернуть Юлиану. Я знаю, что ей нужно, она заслуживает человека, представляющего из себя кое-что, имеющего вес в обществе, а не какого-то там чокнутого.

Когда— то в прежние времена, мужчины были мужчинами. Тогда, до войны, а сейчас… Не удивительно, что она скитается с одного места на другое, от одного мужчины к другому, ищет что-то и даже осознает, кто она есть и каковы ее биологические потребности. Но я-то знаю, и эта затея Мак-Карти -что бы там ни было — поможет мне ради нее добиться успеха".

* * *

Роберт Чилдан закрыл магазин «Американские Художественные Промыслы» на обед. Обычно он переходил улицу и ел в кафе напротив. И всегда он уходил не больше, чем на полчаса, а сегодня и того меньше — на двадцать минут. Воспоминания о тяжких испытаниях, перенесенных им при встрече с мистером Тагоми и персоналом Торгового Представительства, совершенно испортили ему аппетит.

Возвратившись в магазин, он твердо сказал себе: пора менять тактику, и, не отзываясь на телефонные вызовы, все дела устраивать в магазине.

На визит Такоми ушло около двух часов, это очень много. Уже почти два — открываться снова слишком поздно. За целых полдня он продал всего одну вещь — эти часы с Микки-Маусом — довольно дорогой предмет, но…

От открыл дверь магазина, подпер ее и вошел в подсобку повесить пальто.

Когда он вновь появился, то обнаружил в магазине покупателя. Белого.

«Ну и ну, — подумал он. — Сюрприз».

— Добрый день, сэр, — сказал Чилдан. Он слегка поклонился. Вероятно, какой-нибудь пинки. Худой, довольно смуглый, хорошо, по моде одетый, а держится скованно, и лицо поблескивало от пота.

— Добрый день, — пробормотал посетитель.

Он двигался по магазину, осматривая витрины.

Затем он неожиданно подошел к прилавку, сунул руку в пальто, достал небольшой кожаный футляр для визитных карточек и выложил разноцветную, изысканно отпечатанную карточку.

На карточке была эмблема Империи и воинские знаки отличия.

Военно— морской флот. Адмирал Харуша. Роберт Чилдан с волнением рассматривал ее.

— Корабль адмирала, — объяснил покупатель, — в настоящее время находится в заливе Сан-Франциско. Авианосец «Сиокаку».

— О, — отозвался Чилдан.

— Адмирал Харуша до сих пор еще не посещал Западного побережья, — продолжал объяснять покупатель. — У него масса пожеланий, и среди них — посетить ваш знаменитый магазин. На Родных Островах только и говорят об «Американских Художественных Промыслах».

Чилдан поклонился, не в силах дольше скрывать восторг.

— Однако, — продолжал мужчина, — из-за большого количества назначенных встреч адмирал не сможет нанести персональный визит в ваш уважаемый магазин. Поэтому он послал меня. Я — его поверенный.

— Адмирал — коллекционер? — спросил Чилдан.

Мысли его лихорадочно работали.

— Он — любитель искусств. Он истинный знаток, но не коллекционер. То, что он хочет, предназначено для подарков, а именно: он желает преподнести каждому офицеру своего корабля какой-нибудь ценный исторический предмет, что-либо из легкого стрелкового оружия времен легендарной американской Гражданской войны.

Мужчина на мгновение замолчал.

— Всего на корабле двенадцать офицеров.

«Двенадцать пистолетов времен Гражданской войны, — подумал про себя Чилдан. — Это будет почти десять тысяч долларов».

Он затрепетал.

— Насколько известно, — продолжил поверенный адмирала, — ваш магазин продает такие бесценные старинные предметы, сошедшие со страниц американской истории и, увы, слишком быстро исчезающие в бездне времени.

Подбирая слова самым тщательным образом — позволить себе упустить такой случай, совершить хотя бы одну малейшую оплошность он не мог — Чилдан сказал:

— Да, правда. Я располагаю наилучшим в Тихоокеанских Соединенных Штатах ассортиментом оружия времен гражданской войны. Я буду счастлив оказаться полезным адмиралу Харуша. Должен ли я собрать эту прекрасную коллекцию и привезти на борт «Сиокаку»? Может, к вечеру?

— Нет. Я произведу осмотр здесь.

Двенадцать. Чилдан стал подсчитывать в уме. У него сейчас не было двенадцати, у него было только три. Но он мог бы приобрести двенадцать, если ему повезет, в течение недели через различные каналы, например, посылка авиапочтой с Востока и связи среди местных оптовиков.

— Вы, сэр, — сказал Чилдан, — хорошо разбираетесь в таком оружии?

— Сносно, — сказал мужчина. — У меня есть небольшая коллекция ручного оружия, включая крохотный потайной пистолет, выполненный в виде костяшки домино. Приблизительно 1840 года.

— Прелестная вещица, — сказал Чилдан.

Он направился к запертому столу, чтобы достать несколько пистолетов для проверки их поверенным адмирала Харуша.

Когда он вернулся, то увидел, что покупатель выписывает чек.

Поверенный оторвался от своего занятия и сказал:

— Адмирал желает уплатить вперед. Задаток в размере пятнадцати тысяч долларов ТША.

Комната перед глазами Чилдана поплыла.

Однако, ему далось сохранить спокойствие, даже придать себе несколько скучающий вид.

— Как пожелаете. В этом нет необходимости — простая формальность.

Поставив кожаную, с фетровыми накладками коробку на прилавок, он сказал:

— Вот исключительный кольт сорок четвертого калибра выпуска 1860 года. — Он открыл коробку. — Черный порох и пули. Такие поставлялись в армию США. Парни в голубом носили это оружие при себе, например, во время второго похода на Юг.

Поверенный весьма продолжительное время изучал кольт-44. Затем, подняв глаза, холодно сказал:

— Сэр, это подделка.

— А? — непонимающе спросил Чилдан.

— Возраст этого образца не более шести месяцев. Сэр, представленный вами предмет — подделка. Я глубоко сожалею. Но смотрите. Вот это дерево рукоятки подвергнуто искусственному старению с помощью химикатов. Стыдно.

Он отложил револьвер.

Чилдан поднял его и безмолвно повертел в руках. Он не мог ничего придумать, ничего сказать. Наконец он вымолвил:

— Этого не может быть.

— Имитация подлинного исторического оружия. Ничего более. Я боюсь, сэр, что вас обманули. Наверное, какой-нибудь недобросовестный агент. Вы должны заявить об этом в полицию Сан-Франциско.

— Я весьма сожалею. Возможно у вас есть и другие подделки. Может быть, вы, сэр, владелец и продавец таких изделий, не в состоянии отличить фальшивки от подлинника?

Наступила пауза.

Протянув руку, посетитель поднял наполовину заполненный чек, положил его в карман, спрятал авторучку и поклонился.

— Очень жаль, сэр, но я определенно не могу, увы, вести дела с «Американскими Художественными Промыслами». Адмирал Харуша будет разочарован. Но войдите и вы в мое положение.

Чилдан не отрывал взгляда от пистолета.

— До свидания, сэр, — сказал мужчина. — Последуйте, пожалуйста, моему скромному совету, наймите какого-нибудь эксперта, чтобы он мог осматривать ваши приобретения. Ваша репутация… Я уверен, что вы понимаете.

— Сэр, если бы вы могли, пожалуйста… — промямлил Чилдан.

— Не волнуйтесь, сэр. Я никому не расскажу об этом. Я скажу адмиралу, что, к сожалению, ваш магазин сегодня закрыт.

Мужчина остановился у двери.

— Ведь мы оба, все-таки, белые.

Еще раз поклонившись, он ушел.

Оставшись один, Чилдан продолжал держать пистолет в руках.

«Этого не может быть, — подумал он. — Но это случилось. Господь всемогущий на небесах! Я уничтожен! Я потерял пятнадцать тысяч долларов! И мою репутацию, если это выплывет наружу. Если бы только этот человек, поверенный адмирала Харуша, оказался не болтлив! Я покончу с собой! Я потеряю этот магазин. Я не смогу продолжать, это факт. С другой стороны, может быть, этот человек заблуждается, может быть, он лжет. Он был подослан „Историческими предметами США“, чтобы меня убрать. Или „Первоклассными Произведениями Искусства“. В любом случае, кем-нибудь из конкурентов. Пистолет, без сомнения, подлинный. Как мне подтвердить это?»

— Чилдан стал рыться в памяти.

«Ага. Я отдам этот пистолет на проверку в Калифорнийский Университет в отдел экспертизы. Кого-нибудь там я должен знать или, во всяком случае, когда-то был знаком. Уже один раз такой вопрос всплывал. Подозрение на подделку старинного мушкета».

Торопясь, он дозвонился до одного из городских агентов по доставке и потребовал, чтобы ему немедленно прислали рассыльного.

Затем он завернул пистолет и написал записку в университетскую лабораторию с просьбой провести профессиональную оценку даты изготовления оружия и как можно скорее позвонить ему по телефону.

Прибыл рассыльный. Чилдан передал ему записку и пакет с адресом и велел ему нанять вертолет. Рассыльный ушел, а Чилдан принялся расхаживать взад и вперед по магазину.

Из Университета позвонили в три часа.

— Мистер Чилдан, вы хотели, чтобы этот пистолет был проверен и была определена его подлинность — состоял ли он на вооружении, этот Кольт сорок четвертого калибра образца 1860 года.

Наступила пауза, во время которой Чилдан в страхе сжимал в руке телефонную трубку.

— Вот протокол лаборатории. Это копия, выполненная посредством литья в пластмассовую форму, кроме рукоятки, отделанной древесиной ореха.

Серийные номера деталей подделаны. Корпус пистолета не подвергался цементации с целью упрочения. Как бурая так и синяя поверхности деталей затвора получены посредством современной быстродействующей технологии, весь пистолет подвергнут искусственному старению с тем, чтобы он производил впечатление долго бывшего в употреблении оружия.

— Человек, принесший его мне для оценки… — затараторил в трубку Чилдан.

— Скажите ему, что его надули, — произнес сотрудник лаборатории. — Хотя и весьма искусно. Работа очень хорошая, выполнена настоящим умельцем.

Только взгляните, у настоящего оружия детали со временем приобретают синеватый оттенок. Здесь же добились того же результата с помощью заворачивания в кусок кожи и последующего нагрева в атмосфере цианистых паров. Это очень сложный технологический процесс с точки зрения современной техники. Но он выполнен очень добротно и в хорошо оборудованной мастерской. Мы обнаружили частицы порошков, применяющихся при шлифовке и полировке, причем весьма необычных. Мы сейчас не можем еще доказать, но есть уверенность, что существует целая отрасль промышленности, выпускающая такие подделки. Она безусловно существует. Мы довольно часто сталкиваемся с подобными изделиями.

— Да нет, вряд ли, — сказал Чилдан. — Это только слухи. Я могу с полной уверенностью сказать, что здесь вы заблуждаетесь.

Он просто кричал в трубку, преисполненный благородного негодования.

— Мне-то уж с моей работой это было бы доподлинно известно. Как вы думаете, зачем я послал вам сегодня этот пистолет? Потому что мне сразу же показалось, что это подделка. У меня же многолетний опыт. А такие подделки очень редки, их можно расценивать просто как шутку, как чью-то неосторожную шалость.

Он замолчал, переводя дух.

— Спасибо вам за то, что вы подтвердили мои собственные опасения. За это пришлите счет на мое имя. Спасибо.

Затем тут же достал свои записки и стал выяснять происхождение пистолета.

Как он попал к нему? От кого?

Как выяснилось, пистолет пришел от одного из крупнейших оптовых поставщиков Сан-Франциско, компании Рея Келвина на улице Ван-Несс. Он тут же позвонил туда.

— Мне нужно поговорить с мистером Келвином, — сказал он.

Теперь уже его голос несколько окреп.

Вскоре послышалось сердитое, очень недовольное «Да»!

— Это Боб Чилдан. «Американские Художественные Промыслы».

Монтгомери-стрит. Рэй, у меня к вам одно очень тонкое, деликатное дело. Я хотел бы встретиться лично в любое время сегодня в твоей конторе или любом другом месте. Поверьте, вы должны внимательно отнестись к моей просьбе.

К своему удивлению, он обнаружил, что снова во всю орет в трубку.

— О'кей, — ответил Рэй Келвин.

— Никому не говорите, это строго между нами.

— В четыре?

— В четыре, — согласился Чилдан. — У вас в конторе. Пока.

Он с такой яростью хлопнул трубкой, что аппарат свалился с прилавка на пол. Опустившись на пол, он подобрал его и водрузил на прежнее место.

Оставалось еще полчаса до выхода. Он принялся вышагивать по магазину, чувствуя свою беспомощность. Что делать?

Идея! Он позвонил в редакцию газеты «Геральд» на Маркет-стрит.

— Скажите, пожалуйста, — сказал он, — находится ли в гавани авианосец «Сиокаку», и если находится, то давно ли? Я был бы признателен за эту информацию от вашей уважаемой газеты.

Мучительное ожидание, затем снова голос девушки.

— Согласно нашей справочной службе, — сказала она. — «Сиокаку» лежит на дне Филиппинского моря.

Она еле сдерживала смех.

— Он был потоплен американской подводной лодкой в 1945 году. У вас еще будут к нам вопросы, сэр?

Очевидно, там в редакции, высоко оценили сумасбродную выходку, которую с ним сыграли.

Он положил трубку. Авианосец «Сиокаку» не существует уже семнадцать лет, так же как и, вероятно, адмирал Харуша. Этот человек был мошенником, но тем не менее… он оказался прав, кольт сорок четвертого калибра был подделкой.

Чилдан никак не мог уловить смысла этой затеи.

Возможно, этот человек — какой-нибудь делец, которому захотелось завладеть рынком стрелкового оружия времен Гражданской Войны и, будучи компетентным в этой области, он распознал подделку, профессионал из профессионалов.

Только профессионал смог бы сделать это, тот, кто занимается этим бизнесом сам. Простой коллекционер ничего бы не заметил.

У Чилдана отлегло от сердца. Значит, немногие смогли бы обнаружить обман, скорее всего, вообще никто. И вряд ли он поделится с кем-то еще своей тайной.

Плюнуть на это дело?

Поразмыслив, он решил, что не стоит.

Нужно тщательно все проверить, а прежде всего вернуть потраченные деньги, потребовать от Рэя Келвина возмещения, и нужно договориться с лабораторией насчет оценки всего остального.

Однако, предположим, что многие из его товаров — не подлинники?

Тяжелое дело.

Значит, остается одно. Он помрачнел, охваченный отчаянием.

Нужно идти к Рэю Келвину, припереть его, настоять на том, чтобы тот проследил путь подделки до самого источника. Возможно, он так же невиновен, а может быть и нет. В любом случае, нужно сказать ему, что больше никаких подделок я покупать у него не буду.

«Он будет вынужден смириться с потерей денег», — решил Чилдан. — «Он, а не я. Если же он захочет, то я свяжусь с другими розничными торговцами, расскажу им обо всем и погублю его репутацию. С какой стати я должен один за все отдуваться? Пусть отвечают те, кто повинен в этом, пусть сами едят кашу, которую заварили». Но проделать это надо с особой секретностью, все должно быть чисто конфиденциально.

Глава 5

Телефонный звонок от Рэя Келвина озадачил Уиндема-Матсона. Он никак не мог понять, в чем дело, то ли из-за торопливой манеры говорить, свойственной Рэю Келвину, то ли из-за того, что когда звонил Келвин — а было это в половине двенадцатого вечера — Уиндем-Матсон развлекался с посетительницей в своем номере в отеле «Муромачи».

— Поймите, мой друг, — сказал Келвин, — мы отсылаем вам последнюю партию товаров, полученных от ваших людей. Я отослал бы всю ту дрянь, которую вы подсунули раньше, но мы уже оплатили ее полностью, кроме этой последней партии. Присланный вами счет датируется восемнадцатым мая.

Разумеется Уиндем-Матсон хотел знать причину.

— Вся партия состоит из паршивых подделок.

— Но вы же знали об этом.

Он был ошарашен.

— Я имею в виду то, Рэй, что вы всегда были осведомлены о положении дел.

Он окинул взглядом комнату: девушка куда-то исчезла, наверное, вышла в туалет.

— Я знал, что это подделки, — сказал Келвин. — Я говорю не об этом. Я имею в виду их вшивое качество. Меня на самом деле совсем не интересует, действительно ли каждый из присылаемых вами пистолетов применялся во время Гражданской войны. Все, что меня заботит, так это то, чтобы каждый предмет в вашем наборе, будь то Кольт сорок четвертого калибра или что-то подобное, соответствовало определенным стандартам. Вам известно, кто такой Роберт Чилдан?

— Да.

Он что— то смутно помнил, хотя в это мгновение и не мог с уверенностью сказать, кому точно принадлежит эта фамилия. Наверное, какой-то шишке.

— Он был сегодня у меня в конторе. Я звоню из конторы, а не из дома: мы еще до сих пор разбираемся. Так вот, он пришел и долго бушевал по этому поводу. Он прямо-таки взбесился, его трясло. Будто бы какой-то его солидный клиент, какой-то японский адмирал зашел сам или велел зайти своему поверенному. Чилдан говорит о заказе на двадцать тысяч, но это скорее всего преувеличение. Во всяком случае: произошло то — и тут у меня нет причин сомневаться — пришел японец, захотел совершить покупку, один лишь раз взглянул на экземпляр кольта сорок четвертого калибра, состряпанного вашими людьми, увидел, что это подделка, положил свои деньги в карман и удалился. Что вы скажете на это?

Уиндем— Матсон сразу не нашелся, что сказать, но про себя тут же отметил, что это Фринк, или Мак-Карти. Они что-то пообещали, и вот результат. Но представить себе, что же именно они совершили, он так и не смог. Он никак не мог уразуметь, в чем суть рассказанного Келвином.

Его охватил какой-то суеверный ужас.

Эти двое — как они сумели откопать экземпляр, сделанный еще в прошлом феврале? Он допускал, что они могут пойти в полицию или в редакцию газеты, или даже обратиться к марионеточному правительству этих «пинки» в Сакраменто, и, конечно, он сам породил все это. Жуть. Он не знал, что ответить Келвину, он что-то лепетал, одно и то же, несчетное число раз, и в конце концов ему удалось закруглить разговор и положить трубку.

Тут только он понял, что и Рита уже давно вышла из спальни и слышала почти весь их разговор. Она нетерпеливо ходила туда-сюда в черной шелковой комбинации с распущенными длинными волосами, свободно падавшими на обнаженные, слегка тронутые веснушками плечи.

— Позвони в полицию, — сказала она.

"Что ж, — подумал он, — вероятно, дешевле будет предложить им тысячи две, может чуть больше. Они возьмут, это, скорее всего, единственное, чего они добиваются. Мелкие людишки, вроде них, столь же мелко и мыслят. Для них это будет целым богатством. Они вложат его в свой новый бизнес, потратят и через месяц полностью прогорят.

— Нет, — ответил он.

— Почему нет? Вымогательство является преступлением.

Ей трудно было объяснить. Он привык платить людям, это было частью накладных расходов, чем-то вроде платы за услуги, оказываемые фирме. Если сумма было не очень велика. Но в чем-то она была права. Он погрузился в размышления.

"Я дам им эти две тысячи, однако, я еще и свяжусь с одним знакомым в Отделе Гражданства, одним инспектором полиции. Пусть они внимательно посмотрят досье на Фринка и Мак-Карти и попробуют обнаружить что-нибудь полезное. Так что если они вернутся и снова попытаются — сумею как следует прибрать их к рукам. Например, — подумал он, — кто-то говорил мне, что Фринк изменил фамилию и форму носа. Все, что мне нужно сделать6 это уведомить германское консульство в Сан-Франциско. Обычное дело. Консул потребует у японских властей его выдачи. Как только этого педераста переведут через демаркационную линию, его тут же отправят в душегубку или в один из тех лагерей в штате Нью-Йорк, которые, я думаю, еще сохранились.

А там есть печи".

— Меня удивляет, — сказала девушка, — что кто-то смог шантажировать человека вашего положения.

Она взглянула на него.

— Что ж, вот что я тебе скажу, — произнес он. — Весь этот проклятый бизнес, связанный с историей — абсолютная чушь. Эти японцы — дубины. И я это докажу.

Он встал, прошел в свой кабинет и сейчас же вышел с двумя зажигалками, положив их на кофейный столик.

— Взгляни. Они кажутся совершенно одинаковыми, правда? Так вот, одна из них настоящая реликвия.

Он улыбнулся.

— Возьми их. Пойдем дальше. На рынке коллекционеров стоимость одной из них, возможно, тысяч сорок или пятьдесят.

Девушка осторожно взяла в руки обе зажигалки и принялась их рассматривать.

— Неужели ты не видишь этого?

Он шутливо ее подзадоривал.

— Историчности.

— Что такое историчность?

— Это когда вещь отмечена печатью времени. Послушай. Одна из этих зажигалок была в кармане Франклина Д. Рузвельта, когда на него было совершено покушение, а другая — нет. Одна имеет историческое значение, и еще черт знает какое. Такое же, как и другие вещи, бывшие при нем. Другая не имеет никакого значения. Чувствуешь историчность одной из них?

Он продолжал подзадоривать.

— Ты не можешь сказать, какая из них обладает историчностью. Вокруг нее нет никакого ореола, или некоего духа ауры.

— Вот здорово, — сказала девушка.

Она вытаращила глаза.

— Это и в самом деле правда, что одна из них была у него в тот день?

— Конечно. и я знаю, какая именно. Теперь понимаешь суть того, что я говорю? Все это жуткое жульничество, они надувают сами себя. Я имею в виду то, что пусть какой-то пистолет был в какой-то известной битве, ну скажем, при Геттисберге, но он остался точно таким же, как будто его там не было, если только не знать об этом. А это — здесь!

Он постучал себя по лбу.

— Это в мозгу, а не в пистолете. Когда-то я сам был коллекционером.

Фактически из-за этого я и занялся этим бизнесом. Я собирал почтовые марки. Английских колоний.

Девушка стояла у окна, сложив на груди руки, и смотрела на огни центра Сан-Франциско.

— Мать и отец часто говорили, что мы бы не проиграли войну, если бы он был жив, — сказала она.

— О'кей, — продолжил Уиндем-Матсон. — теперь предположим, что в прошлом году канадское правительство, или кто-то там еще, неважно, находит матрицы, с которых делают старые марки, и хороший запас типографской краски…

— Я не верю, что какая-то из этих зажигалок принадлежала Франклину Рузвельту, — сказала девушка.

Уиндем— Матсон расхохотался.

— Так в этом-то как раз и весь смысл моих рассуждений! Я должен это тебе доказать с помощью каких-то допущений, бумаг, удостоверяющих подлинность. Поэтому-то все это и является надувательством, массовым самообманом. Ценность вещи доказывает бумага, а не сам предмет.

— Покажите мне эту бумагу.

— Пожалуйста.

Он вскочил и снова ушел в кабинет, где снял со стены взятый в рамку сертификат Смитсоновского института. Документ и зажигалка обошлись ему возможность доказывать, что он прав, говоря, что слово «подделка» по сути ничего не значит.

— Кольт сорок четвертого калибра есть кольт сорок четвертого калибра, — обратился он к девушке, выходя из кабинета. — Речь здесь идет о размере отверстия дула, о форме, об убийстве и меткости стрельбы, а не о том, когда он сделан. Речь идет о…

Она протянула руку. Он передал ей документ.

— Значит, вот эта подлинная, — сказала она наконец.

— Да, именно эта.

— Мне, пожалуй, пора уходить, — сказала девушка. — Мы еще встретимся с вами в другой раз.

Она положила на столик документ и зажигалку и пошла в спальню, где оставила одежду.

— Зачем? — вскричал он взволнованно. Он последовал за ней.

— Ты же знаешь, что сейчас мы в полной безопасности: жена вернется через несколько недель. Я же объяснял тебе ситуацию. У нее отслоение сетчатки.

— Не в этом дело.

— Тогда в чем же?

— Пожалуйста, вызови мне педикэб, — сказала Рита, — пока я оденусь.

— Я отвезу тебя, — сердито сказал он.

Она оделась и, пока он доставал из шкафа пальто, стала молча бродить по номеру.

Она задумалась, погрузилась в себя, даже казалась несколько угнетенной. Он понял, что прошлое вызывает у людей печаль. «Ну и черт с ним. Зачем это я решил привести именно этот пример? Но ведь она такая молоденькая — я думал, что ей вряд ли известно это имя».

Возле книжного шкафа она пригнулась.

— Вы читали это? — спросила она, вытаскивая книгу.

Прищурившись, он взглянул.

Мрачная обложка. Роман.

— Нет, — сказал он. — Это купила жена. Она много читает.

— Вам бы следовало прочесть эту книгу.

Все еще чувствуя разочарование, он взял книгу и посмотрел название.

«Саранча садится тучей».

— Это одна из тех, запрещенных в Бостоне книг? — спросил он.

— Она запрещена всюду в Соединенных Штатах и, конечно, в Европе.

Она подошла к двери и остановилась, ожидая его.

— Я слышал об этом Готорне Абендсене.

На самом деле он впервые столкнулся с этой фамилией. Единственное, что он знал об этой книге, это то, что сейчас она очень популярна. Еще одна причуда, еще один пункт массового помешательства. Но нагнулся и положил книгу на место.

— На беллетристику у меня нет времени. я слишком занят работой.

«Секретарши, — подумал он язвительно, — читают эту дрянь, лежа дома в постели перед тем, как уснуть. Это их возбуждает. Вместо того, чтобы заняться чем-нибудь настоящим, чего они боятся, а на самом деле страстно желают».

— Одна из этих любовных историй? — сказал он, сердито открыв дверь в кабинет.

— Нет, — сказала она. — О войне.

Пока они шли по коридору к лифту, она сказала:

— Он пишет тоже самое, что говорили мои родители.

— Кто? Этот Абендсен?

— Его теория вот в чем: если бы Джо Зангара не попал в него, то он бы вытянул Америку из депрессии и вооружил бы ее так, что…

Она замолчала, так как они подошли к лифту, где в ожидании стояли люди.

Позже, когда они ехали по ночному городу в «Мерседес-бенце»

Уиндема— Матсона, она продолжила рассказ.

— Согласно теории Абендсена, Рузвельт должен был быть ужасно сильным президентом, таким же сильным, как Линкольн. Он показал себя за тот год, когда был у власти, всеми своими действиями и делами. Книга, конечно, не документ. я имею в виду то, что она написана, как роман. Рузвельт не убит в Майами: он продолжает править страной и в 1936 году его переизбирают, так что он президент до 1940 года, когда война уже началась. Не понимаете?

Он все еще президент, когда Германия нападает на Англию, Францию и Польшу. и он все это видит. Он заставляет Америку стать сильной. Гарнер был на самом деле дрянным президентом. Во многом из того, что произошло, повинен именно он. А затем, в 1940 году, вместо избранного демократами Бриккера…

— Это согласно Абендсену, — прервал ее Уиндем-Матсон. Он взглянул на сидевшую рядом девушку.

«Боже, — подумал он, — прочтут какую-то книжонку и вот разглагольствуют!»

— Его гипотеза в том, что в 1940 году вместо сторонников невмешательства Бриккера президентом стал Рексфорд Тагвел.

Ее чистое хорошенькое лицо, освещенное уличными огнями, раскраснелось от волнения, глаза расширились, она говорила, во всю размахивая руками.

— Он стал активно продолжать антифашистскую линию Рузвельта, поэтому Германия побоялась прийти на помощь Японии в 1941 году. Она не выполнила условия договора. Понимаешь?

Повернувшись к нему, сильно вцепившись в плечо, она почти что крикнула ему в ухо:

— Поэтому Германия и Япония войны проиграли!

Он рассмеялся.

Глядя на него, пытаясь отыскать что-то в его глазах — он не мог понять, что, да к тому же ему приходилось следить за дорогой — она сказала:

Это совсем не смешно. Могло же получиться так, что Соединенные Штаты расколотили бы японцев и…

— Как? — прервал он ее.

— Он как раз все это и изложил.

Она на мгновение замолчала.

— В форме романа. Естественно, там масса замечательного, иначе люди бы не читали эту книгу. Там есть и герой — очень интересный поворот; существуют двое молодых людей, парень служит в американской армии, девушка… Президент Тагвелл оказывается очень ловким политиком. Он прекрасно понимает, что замышляют японцы, — продолжала она взволнованно. — Об этом можно спокойно говорить: японцы не препятствуют распространению этой книги в ТША. Я где-то прочла, что многие из них ее читали. Она популярна на Родных Островах и вызвала кучу толков и пересудов.

— Послушай, о что он говорит о Пирл-Харборе?

— Президент Тагвелл был настолько предусмотрителен, что велел всем кораблям выйти в море. Поэтому флот Соединенных Штатов не был уничтожен.

— Понятно.

— Поэтому никакого Пирл-Харбора и не было. Они напали, но все, чего добились — это утопили несколько мелких суденышек.

— Она называется «Саранча…» — как там?

— «Саранча садится тучей». Это цитата из библии.

— Значит, Япония потерпела поражение, потому что не было Пирл-Харбора. Но, послушай, — сказал Уиндем-Матсон, — никакие события, подобные тем, которые пригрезились этому парню, вроде города на Волге, смело названному Сталинградом, никакая оборона не смогла бы добиться большего, чем некоторой отсрочки окончательной развязки. Ничто не могло повлиять на нее. Слушай. Я встречался с Роммелем в Нью-Йорке, когда был там по делам в 1943 году.

Фактически он всего лишь раз, да и то издали, видел Военного Губернатора США на приеме в Белом Доме.

— Какой человек! Какое достоинство и выправка. я знаю, что говорю, — закончил он.

— Да, было ужасно, — сказала Рита, — когда на место Роммеля пришел этот мерзавец Ламмерс. Вот тогда-то и начались эти повальные убийства и эти концентрационные лагеря.

— Они существовали и тогда, когда губернатором был Роммель. Она махнула рукой.

— Но это скрывалось. Может быть эти бандиты и СС и тогда творили всякие беззакония, но он не был похож на остальных: он напоминал прежних прусских военных. Суровый…

— Я скажу тебе, кто на самом деле хорошо поработал в США, — сказал Уиндем-Матсон. — Кто больше всех сделал для возрождения экономики. Альберт Шпеер, а не Роммель и не организация Тодта. Шпеер был лучшим из тех, которых партия направила в Северную Америку. Это он добился, чтобы все эти заводы, тресты и корпорации — все-все — снова заработали, и притом эффективно. Мне хотелось бы, чтобы и у нас здесь было что-нибудь подобное — ведь сейчас в каждой отрасли экономики конкурируют не менее пяти фирм, и при этом несут ужасные убытки. Нет ничего более глупого, чем конкуренция в экономике.

— Не знаю, я не смогла бы жить в этих жутких трудовых лагерях, этих поселках, которые были понастроены на востоке. Одна моя подруга там жила.

Ее письма проверяла цензура, и поэтому она не могла рассказать обо всем, пока не переехала снова сюда. Она должна была подниматься в шесть тридцать утра под звуки духового оркестра.

— Ты бы к этому привыкла. У тебя было бы чистое белье, жилье, хорошая еда, отдых, медицинское обслуживание. Что еще нужно? Молочные реки?

Его большой немецкий автомобиль продолжал бесшумно прорезать холодный туман ночного Сан-Франциско.

* * *

Мистер Тагоми сидел на полу, поджав под себя ноги. В руках он держал пиалу с черным чаем, на которую сначала подул, а потом улыбнулся мистеру Бейнесу.

— У вас здесь прелестное место, — сказал Бейнес. — Здесь какое-то спокойствие, на Тихоокеанском побережье. Там у нас совсем не так.

Уточнять ему не захотелось.

— Бог говорит с человеком под знаком Пробуждения.

— Это цитата из Оракула. Реакция сознания на поспешные выводы.

«Вот он о чем», — подумал Бейнес рассеянно и улыбнулся про себя.

— Мы абсурдны, — сказал мистер Тагоми, — потому что живет по книге пятитысячелетней давности. Мы задаем ей вопросы, как будто она живая. Так же как и библия христиан. Многие книги по существу живые. И это совсем не метафора. Дух оживляет их. Правда?

Он заглянул в лицо мистера Бейнеса, ожидая реакции.

Тщательно подбирая слова, Бейнес ответил:

— Я слабо разбираюсь в вопросах религии. Она вне поля моей деятельности. Я предпочитаю обсуждать такие вопросы, в которых хоть немного разбираюсь.

На самом же деле у него не было полной уверенности, что ему понятно, о чем говорит мистер Тагоми. «Должно быть, я устал, — подумал мистер Бейнес. — Все, с чем я столкнулся, приобретает какой-то нереальный оттенок. Все будто валяют дурака. Что это за книга пятитысячелетней давности? Эти часы Микки-Мауса, сам мистер Тагоми, хрупкая чашка в руке мистера Тагоми…» Со стены на мистера Бейнеса уставилась огромная голова буйвола, грозная и уродливая.

— Что это за голова? — неожиданно спросил он.

— Это, — сказал мистер Тагоми, не что иное, как создание, которое поддерживало жизнь туземного населения в былые дни.

— Понятно.

— Может быть показать вам искусство забивания буйволов?

Мистер Тагоми поставил чашку на столик и поднялся. Здесь, дома, вечером, он был одет в шелковый халат, комнатные туфли и белый шарф.

— Вот я на железной лошадке.

Он слегка присел.

— На коленях у меня верный винчестер образца 1866 года из моей коллекции.

Он вопросительно взглянул на мистера Бейнеса.

— Вас, видимо, утомило путешествие, сэр?

— Боюсь, что да, — ответил Бейнес. — Все это как-то ошеломляет.

Заботы о делах…

«И другие», — подумал он. У него болела голова. Узнать бы, можно здесь, на Тихоокеанском побережье, достать хорошие анальгетики, выпускаемые ИГ Фарбен? Он привык глотать их, когда болел затылок.

— Все мы должны во что-нибудь верить, — сказал мистер Тагоми. — Нам не дано знать все ответы. И вперед мы тоже заглянуть не в силах. Остается только полагаться на себя.

Мистер Бейнес кивнул.

— У моей жены, возможно, что-нибудь найдется от головной боли, — сказал мистер Тагоми.

Он заметил, что поднял очки и трет лоб.

— Боль причиняют глазные мышцы. Извините меня.

Поклонившись, он вышел из комнаты.

«Что мне сейчас нужно — так это сон, — подумал мистер Бейнес. — Одна спокойная ночь. Или дело в том, что я не в состоянии смело смотреть в лицо возникшей ситуации, уклоняюсь от острых углов?»

Когда мистер Тагоми вернулся, неся стакан воды и что-то вроде пилюли, мистер Бейнес сказал:

— Мне действительно следует попрощаться и отправиться к себе в гостиницу, но вначале я хотел бы кое-что выяснить. Мы, конечно, можем поговорить о делах и завтра, если вас это устроит. Вам сказали о третьей стороне, которая должна присоединиться к нашим переговорам?

Лицо мистера Тагоми на мгновение выразило удивление. Затем удивление исчезло и лицо его вновь стало спокойным.

— Мне ничего об этом не сказали. Однако это, конечно, интересно.

— С Родных Островов.

— О, — вымолвил мистер Тагоми.

На сей раз на его лице никакого удивления не отразилось, самообладание его было абсолютным.

— Пожилой бизнесмен, удалившийся от дел, — сказал мистер Бейнес. — Он плывет морем. На сегодняшний день он, вероятно, уже недели две в пути. У него предубеждение против воздушных путешествий.

— Человек с причудами, — заметил мистер Тагоми.

Круг его интересов позволяет ему быть хорошо осведомленным о состоянии рынков на Родных Островах. Он сможет дать вам ценную информацию, а в Сан-Франциско он едет все равно для лечения. Все это не так уж важно, но придаст большую точность нашим переговорам.

— Да, — сказал мистер Тагоми. — Он поможет избежать ошибки, связанной с рынком родины. Я не был там больше двух лет.

— Вы хотели дать мне эту пилюлю?

Мистер Тагоми удивленно опустил глаза и увидел, что он до сих пор держит в руках пилюлю и стакан воды.

— Простите меня. Это очень сильное средство, называется заракаин и производится фармацевтической фирмой в провинции Китая.

Разжимая ладонь, он добавил:

— К нему не привыкаешь.

— Солидная реклама, — сказал мистер Бейнес.

Он приготовился взять пилюлю.

— Он появится, вероятно, непосредственно в вашем Торговом Представительстве. Я запишу его фамилию, чтобы ваши люди его не завернули.

Встречаться с ним я не встречался, но слышал, что он слегка глуховат и чудаковат. Хотелось бы быть уверенным, что он не разозлится.

Казалось, что мистер Тагоми понимает, о чем идет речь.

— Ему нравятся рододендроны. Счастье его будет полным, если вы сможете подсунуть кого-нибудь, кто смог бы поговорить с ним об этом в течении хотя бы получаса, пока мы будем договариваться о встрече. Да, фамилия. Сейчас я запишу.

Приняв пилюлю, он достал ручку и записал.

— Мистер Синиро Ятабе, — прочел мистер Тагоми на листке бумаги.

Он аккуратно вложил его в записную книжку.

— Еще один момент.

Мистер Тагоми медленно поднял чашку за край и изобразил на своем лице внимание.

— Несколько деликатный. Этот джентльмен в стесненном положении. У него почти ничего нет. Некоторые рискованные предприятия в конце его карьеры не привели к успеху. Понимаете?

— И теперь у него нет состояния, — продолжил мистер Тагоми, — возможно он вообще живет на пенсию.

— Вот именно. А пенсия чрезвычайно небогатая. Поэтому ему приходится время от времени ее чем-то подкреплять.

— В нарушение некоторых постановлений, — добавил мистер Тагоми, — правительства Метрополии и его раздутого бюрократического аппарата. я понял ситуацию. Пожилой джентльмен получает вознаграждение за консультацию, произведенную у нас, не сообщая об этом в свой пенсионный отдел. Следовательно, мы должны держать его посещение в тайне. Им известно только то, что оно проходит курс лечения.

— Вы искушены в делах житейских, — пробормотал Бейнес.

Он потер лоб. Пилюля подействовала, что ли? Его стало клонить ко сну.

— Будучи родом из Скандинавии, вы, несомненно, имеете тесный контакт с процветающей Европой. К слову; вы вылетели из Темпельхофа. Там тоже такое отношение? Вот вы нейтрал. Что вы об этом думаете?

— Я не понимаю, о каком отношении идет речь, — сказал мистер Бейнес.

— К старикам, больным, ущербным, умалишенным, лишним людям разного рода. «Какая польза от новорожденного ребенка?» — спросил один из известных англосаксонских философов. Я зафиксировал в памяти высказывание и много раз задумывался над ним. Сэр, от него нет никакой пользы. В общем смысле.

Мистер Бернес что-то пробормотал, что можно было бы расценить, как проявление уклончивой вежливости.

— Разве не правда, — сказал мистер Тагоми, — что ни один человек не должен быть орудием в руках другого?

Он подался вперед.

— Пожалуйста, выскажите свое нейтральное мнение уроженца Скандинавии.

— Не знаю, — произнес мистер Бейнес.

— Во время войны, — сказал мистер Тагоми, — я занимал небольшую должность в провинции Китая, в Шанхае. Там, в районе Гонкью было поселение евреев, интернированных императором и его правительством на неопределенный срок. Их жизнь поддерживалась международным Красным Крестом. Советник консульства нацистов в Шанхае требовал, чтобы мы вырезали евреев. Я запомнил ответ моего начальника. Вот он: «Это не соответствует арийским представлениям о человечности». Требование было отвергнуто, как варварское. Это произвело на меня большое впечатление.

— Понимаю, — пробормотал мистер Бейнес. Он спрашивал себя, куда этот человек пытается его загнать. Он насторожился: все его чувства обострились.

— Евреи, — сказал мистер Тагоми, — всегда трактовались нацистами, как азиаты, не принадлежащие к белой расе. Сэр, смысл этих утверждений никогда не терялся из виду высокопоставленных лиц в Японии, даже у членов военного кабинета. Я никогда не обсуждал этого вопроса с гражданами Рейха, с которыми встречался.

Мистер Бейнес прервал его:

— Что ж, я не немец, и поэтому вряд ли могу говорить за Германию.

Он встал и направился к двери.

— Завтра мы возобновим этот разговор. Извините меня, пожалуйста. Мне сейчас трудно соображать.

На самом деле мысли стали сейчас совершенно ясными. «Нужно убираться отсюда, — подумал он. — Этот человек слишком далеко меня затянул».

— Простите глупость фанатизма, — сказал мистер Тагоми.

Он тоже направился к двери.

— Философские затруднения ослепили меня так, что я перестал замечать, что происходит с ближним. Сюда.

Он позвал кого-то по-японски, и дверь отворилась. Появился молодой японец, слегка поклонился и воззрился на мистера Бейнеса.

"Мой водитель, — подумал мистер Бейнес. — Вероятно, мои донкихотские выходки в полете с этим… как его… Лотце… каким-то образом дошли до японцев через неизвестные мне связи. Жаль, что я разболтался с этим Лотце.

Да. Не запоздало ли мое раскаяние? Я вовсе не подхожу для этого, совсем напротив. Ничего общего".

Но потом он подумал, что швед, скорее всего, так бы и разговаривал с Лотце.

«Значит все правильно, ничего не случилось. Я что-то стал слишком осторожен, переношу способ жизни из другой обстановки в эту. Фактически здесь я могу очень вольно высказываться о многом, это факт. И я должен к этому привыкнуть».

И все же его воспитание и привычки восставали против этого. Кровь в венах, кости, все внутренности противились этому.

«Раскрой рот, — говорил он себе, — мели что-нибудь, что угодно, высказывай любое мнение. Ты должен, иначе нечего ждать от операции успеха».

И он сказал:

— Возможно ими движут какие-то подсознательные внутренние побуждения, вроде тех, о которых говорил Юнг.

Мистер Тагоми кивнул.

— Да, я читал Юнга. И я понимаю вас.

Они пожали друг другу руки.

— Завтра утром я позвоню, — сказал мистер Бейнес. — Спокойной ночи, сэр.

Он поклонился, мистер Тагоми тоже поклонился в ответ.

Молодой улыбающийся японец вышел первым и что-то сказал мистеру Бейнесу, но он не разобрал, что.

— Да? — переспросил Бейнес.

Он снял с вешалки пальто и вышел на крыльцо.

— Он обратился к вам по-шведски, сэр, — объяснил мистер Тагоми. — Он прослушал курс истории Тридцатилетней войны в Токийском университете и был очарован вашим великим героем Густавом-Адольфом.

Мистер Тагоми сочувственно улыбнулся.

— Однако совершенно ясно, что его попытки овладеть столь чуждым лингвистическим языком безнадежны. Без сомнения, он пользовался одним из курсов, записанных на пластинки: он студент, а такие курсы обучения очень популярны среди студентов, вследствие своей дешевизны.

Молодой японец, очевидно, не понял ничего по-английски, поклонился и улыбнулся.

— Понимаю, — пробормотал Бейнес. — Что ж, я желаю ему удачи. «У меня собственно лингвистические проблемы, — подумал он. — Совершенно очевидно».

Боже мой, студент — японец по пути в гостиницу, конечно же, попытается заговорить с ним по-шведски. Мистер же Бейнес едва понимал этот язык, и то только тогда, когда на нем говорили совершенно правильно, а не тогда, когда будет пытаться говорить молодой японец, проходивший курс обучения с помощью грампластинки.

"Но от меня он так никогда и не сможет ничего добиться, — подумал он.

— Хотя все время будет пытаться, так как это его единственный шанс: вероятно, он больше никогда не встретится со шведом".

Мистер Бейнес тяжко вздохнул. Какие же муки предстоят для них обоих!

Глава 6

Ранним утром, наслаждаясь прохладой и ярким солнечным светом, Юлиана ходила по продовольственным магазинам. Она не спеша прогуливалась по тротуару с двумя бумажными коричневыми пакетами, останавливаясь возле каждой витрины и изучая ее содержимое. Торопиться ей было некуда.

А в аптеке ей что-нибудь нужно? Она задумалась. Ее смена в зале дзю-до начинается после полудня, утром у нее масса свободного времени.

Устроившись на высоком стуле перед прилавком, она поставили сумку и принялась листать журналы.

В свежем «Лайфе» была статья, называвшаяся «Телевидение в Европе: взгляд в будущее». Она с интересом пробежала ее и увидела фотографию немецкой семьи, смотревшей прямо у себя дома телепередачу. В статье говорилось, что теперь изображение из Берлина передается уже в течение четырех часов ежедневно, а когда-нибудь телевизионные станции будут во всех крупных городах Европы. К 1970 году одна такая станция будет построена и в Нью-Йорке.

На одном из снимков были инженеры по электронной технике из Рейха в одной из лабораторий Нью-Йорка. Они помогали местному персоналу разрешить возникающие перед ними проблемы. Было очень легко отличить немцев от остальных. У них был присущий только им здоровый, чистый, уверенный энергичный вид.

Американцы же выглядели как обыкновенные люди. Эти могли быть кем угодно.

Было видно как один из немецких специалистов на что-то указывает, и американцы сосредоточенно пытаются вникнуть, что же именно он имеет в виду. "Похоже, что и зрение у них получше, чем у нас, — решила она, — да и питание получше, чем у нас за последние двадцать лет. Нам когда-то говорили, что они могут видеть такие вещи, которые никто другой видеть не может. Может витамин "А"? Интересно все же — сидеть дома и видеть весть мир на экране маленькой серой трубки. Если эти наци могут летать туда-сюда между Землей и Марсом, почему бы им не завести у себя телевидение? Думаю, что мне бы больше нравилось смотреть на эти смешные представления, видеть как на самом деле выглядит Боб Хоуп и Дюран, чем бродить по безжизненному Марсу. Может быть, в этом и вся загвоздка", — подумала она.

Она поставила журнал обратно на стеллаж.

У наци совершенно отсутствует чувство юмора, так зачем же им обзаводиться телевидением? Как-никак, а они поубивали почти всех знаменитых комиков. Правда все они были евреями. По сути они, как она себе это представляла, уничтожили почти всю индустрию развлечений. Интересно, как это еще Хоупу сходит с рук то, что он говорит. Разумеется, он работает в Канаде, а там чуть посвободнее. Но ведь Хоуп действительно говорит слишком смело о некоторых вещах. Вроде этой шутки о Геринге, в которой Геринг покупает Рим и велит перевезти его в свою берлогу в горах и выстроить там заново, или же о том, что он возрождает христианство, чтобы его любимцы — львы — имели что-нибудь на…

— Вы хотите купить этот журнал, мисс?

Маленький высохший старичок, державший аптеку, подозрительно обратился и к ней.

Она виновато положила на место номер «Ридерс Дайджест», который начала перелистывать.

И снова Юлиана, прогуливаясь по тротуару со своими сумками, размышляя о том, что, возможно, Геринг будет новым фюрером, когда умрет Борман. Он чем-то отличался от остальных. Единственным, благодаря чему Борман выдвинулся на первый план, было раболепие, перед которым не устоял Гитлер, когда стало ясно, что он вот-вот начнет разлагаться, и только те, кто был его непосредственным окружением, понимали, когда именно это начнется.

Старый Геринг в это время был, как всегда, в своем дворце в горах.

Геринг должен был занять место Гитлера, потому что именно его люфтваффе уничтожило сначала английские локационные станции, а затем покончило с королевскими военно-воздушными силами. Гитлер вместо этого, скорее всего, приказал бы разбомбить Лондон, так же, как он разбомбил Роттердам.

Но, скорее всего, место достанется Геббельсу. Об этом говорят все.

Ток же, как и о том, что оно не должно достаться этому жуткому Гейдриху.

«Он бы перебил всех нас. Это же настоящий мясник. Кто мне нравится, — подумала она, — так это Бальдур фон Ширах. Он единственный выглядит в какой-то степени нормальным. Но у него нет ни малейшего шанса».

Свернув, она поднялась по ступенькам на крыльцо старого деревянного дома, где жила.

Когда она отперла дверь квартиры, то увидела Джо Чинаделла там, где она его оставила — лежащим на животе посередине кровати, свесив руки. Он все еще спал.

«Нет, — подумала она. — Он же не может оставаться здесь вечно. Его грузовик ушел. Он отпустил его? Очевидно».

Войдя в кухню, она свалила сумки с едой на стол рядом с тарелками от завтрака.

"Но хотел ли он отпустить его? — спросила она себя. Вот это ее интересовало.

Что за странный человек. Он тратил на нее столько энергии, не отпуская ее всю ночь, и все же это происходило так, будто его здесь и не было, будто он не осознавал, что делает. Мысли его были заняты чем-то другим.

Она принялась привычно перекладывать продукты в старый холодильник фирмы «Дженерал электрик», с дверцей наверху, потом взялась за стряпню.

«Может быть, он так часто этим занимается, что уже привык, — решила она, — это стало его второй натурой. Тело совершает движения так же автоматически, как мое, когда я сейчас кладу тарелки в раковину. Он мог бы делать это, если бы даже удалить три пятых его мозга, как лягушка на уровне биологии, на уровне голых рефлексов».

— Эй, — позвала она, — просыпайся.

Джо пошевелился в кровати и засопел.

— Ты слышал, что отмочил Боб Хоуп по радио позапрошлым вечером? Он рассказал одну смешную историю о том, как немецкий майор допрашивает каких-то марсиан. Марсиане не могут предъявить документы, удостоверяющие, что их предки были арийцами. Слышали? Поэтому немецкий майор шлет донесение в Берлин, что Марс населен евреями.

Войдя в комнату, где лежал на кровати Джо, она добавила:

— И что они ростом в полметра и имеют две головы. Ты знаешь как это может подать Боб Хоуп.

Джо открыл глаза и, молча, не мигая смотрел на нее. Подбородок его почернел от щетины, темные глаза наполнились болью.

Она тоже притихла.

— что с тобой? — наконец вымолвила она. — Ты боишься?

«Нет, — подумала она, — это Фрэнк боится, а этот — не знаю».

— Старый плут уехал, — сказал Джо, приподнявшись.

— Что же ты собираешься делать?

Она присела на край кровати, вытирая руки посудным полотенцем.

— Я перехвачу его на обратном пути. Он ничего никому не скажет. Он знает, что я сделал бы для него то же самое.

— С тобой уже было так раньше? — спросила она.

Джо не ответил. «Значит ты знал, что грузовик уходит, — сказала себе Юлиана. — Теперь я знаю это точно».

— А если он выберет другой маршрут? — спросила она.

— Он всегда ездит по шоссе номер пятьдесят и никогда по сороковому.

Там у него как-то вышла авария. Несколько лошадей вышли на дорогу, и он в них врезался. В Скалистых Горах.

Подобрав со стула одежду, он начал одеваться.

— Сколько тебе лет, Джо? — спросила она, когда он задумался, обнаженный.

— Тридцать четыре.

«Тогда, — подумала она, — ты должен был участвовать в войне». Она не видела явных физических дефектов: тело было стройным, ладным, длинноногим.

Джо, заметив, как она внимательно изучает его, нахмурился и отвернулся.

— Я что, не могу посмотреть? — спросила она.

Она на самом деле удивилась. Ну почему бы и не посмотреть? Всю ночь она была с ним, а теперь такая стеснительность.

— Мы что — тараканы? — спросила она. — Мы не можем выдержать зрелище друг друга на свету и потому должны забираться в щели?

Раздраженно засопев, он прямо в трусах и носках направился в ванную.

Он уже начал набирать горячую воду в чашку для бритья.

На руке она увидела татуировку, синюю букву "К".

— Что это? — спросила она. — Твоя жена? Конни? Корина?

Умываясь, Джо выговорил:

— Каир.

«Что это экзотическое имя?» — подумала она с завистью, а потом почувствовала, что краснеет.

— Я действительно глупая, — сказала она.

Тридцатилетний итальянец из занятой нацистами части мира… он участвовал в войне, все верно, но на стороне держав Оси. И он сражался под Каиром: татуировка была связующим звеном меж немцами и итальянцами, ветеранами этой компании — знаком победы над британо-австралийской армией, под командой генерала Готта, которой добился Роммель и его африканский корпус.

Она вышла из ванной, вернулась в комнату и начала застилать постель.

Руки не слушались ее.

Аккуратной стопкой на стуле лежало все имущество Джо: одежда, небольшой плоский чемодан, личные вещи. Среди них она заметила покрытую бархатом коробочку, похожую на футляр для очков.

Подняв ее, она открыла и заглянула внутрь.

«Ты действительно сражался за Каир, — думала она, глядя на Железный Крест Второй степени с надписью и датой 10 июня 1945 года, выгравированной на планке, к которой крепился крест. — Не все из них получили такую награду, только самые доблестные. Интересно, что же ты совершил такого, ведь тогда тебе было всего семнадцать лет?»

Джо повернулся как раз в то мгновение, когда она вынула орден из обитой бархатом коробочки. Она почувствовала его присутствие и виновато вскочила на ноги, но он, казалось, не сердился на нее.

— Я только посмотрела, — сказала Юлиана. — Прежде я никогда не видела такого ордена. Роммель лично приколол его к твоему мундиру?

— Его вручил мне генерал Вайерлейн. К тому времени Роммеля уже перевели в Англию, чтобы завершить ее разгром.

Голос его был спокоен, но рука непроизвольно потянулась ко лбу, и пальцы, как расческа, воткнулись в шевелюру, как бы расчесывая ее. Юлиана решила, что это хронический нервный шок.

— Расскажешь? — спросила Юлиана, когда он возвратился в ванную и продолжил бритье.

Однако, когда он побрился и принял горячий душ, Джо Чинаделла совсем мало рассказал ей, во всяком случае ничего, что было бы похоже на тот рассказ, который ей хотелось бы услышать.

Два его старших брата участвовали еще в Эфиопской кампании, в то время как он, тринадцатилетний, был в фашистской молодежной организации в Милане, его родном городе. Позже, братья служили в знаменитой артиллерийской батарее, в которой командовал майор Рикардо Парди, а когда началась вторая мировая война, Джо уже был в состоянии присоединиться к ним.

Они сражались под командованием Грациани. Их техника, особенно танки, была ужасной. Англичане подбивали их, даже старших офицеров, как кроликов.

Люки танков во время боя приходилось закрывать мешками с песком, чтобы они случайно не открылись.

Майор Парди подбирал выброшенные артиллерийские снаряды, чистил и смазывал их, а потом стрелял ими. Его батарея остановила отчаянное наступление генерала Повелла в 1943 году.

— А братья живы? — спросила Юлиана.

Братья были убиты в сорок четвертом, задушенные проволокой, которую употребляли английские десантники из специальной бригады, действовавшей за линией фронта, на территории, занятой державами оси. Они стали особенно фанатичными на последних этапах войны, когда стало ясно, что союзники уже не смогут победить.

— А как ты теперь относишься к британцам? — спросила Юлиана, запинаясь.

— Мне бы хотелось посмотреть, как с ними в Англии поступают так же, как они поступили в Африке.

Голос его отдавал железом.

— Но ведь это было восемнадцать лет назад, — сказала Юлиана. — Я знаю, что англичане творили особые жестокости, но…

— Говорят о зверствах, которые наци чинили над евреями, — сказал Джо.

— Англичане поступили еще хуже. Во все время битвы за Лондон.

Он помолчал.

— Эти огнеметы, струи горящего фосфора и нефти. Я видел потом кое-кого из немцев-десантников. Лодка за лодкой сгорали дотла, превращаясь в золу. Эти спрятанные под воду трубы — они прямо-таки поджигали море. А что они творили с гражданским населением во время массированные налетов бомбардировщиков, с помощью которых Черчилль рассчитывал спасти войну в самый последний момент! Эти ужасные налеты на Гамбург… Эссен…

— Давай не будем говорить об этом, — сказала Юлиана.

Она пошла на кухню и стала готовить ветчину. Она включила маленький белый радиоприемник фирмы Эмерсон в пластмассовом корпусе, который Фрэнк подарил ей в день рождения.

— Я сейчас приготовлю что-нибудь поесть.

Она вертела ручку настройки, пытаясь поймать легкую, приятную музыку.

— Подойди ко мне, — сказал Джо.

Он сидел на кровати в комнате, положив свой чемоданчик рядом. Открыв его, он извлек потрепанную, обернутую в газету книгу, на которой отпечатались следы множества читателей. Он улыбнулся Юлиане.

— Вот взгляни. Ты знаешь, что говорит этот человек?

Он показал книгу.

— Сядь.

Он взял ее за руку, притянул к себе и усадил рядом.

— Я хочу тебе почитать. Предположим, что они победили бы. Что бы тогда было? Можешь не задумываться: этот человек все за нас продумал.

Открыв книгу, Джо начал медленно переворачивать страницы.

— Ну хотя бы вот: «Британская Империя контролировала бы Европу, все Средиземноморье. Италии не было бы вообще, как и Германии. Бобби и эти смешные солдатики в высоких меховых шапках с королевством до самой Волги».

— А разве это было бы плохо? — спросила тихо Юлиана.

— Ты читала эту книгу?

— Нет, — призналась она, заглядывая на обложку под газетным листом.

Она слышала об этой книге, многие ее читали.

— Но Фрэнк — мой бывший муж — и я, мы часто говорили об этом, что было бы, если бы союзники выиграли войну.

Джо казалось не слушал ее. Он смотрел вниз, на экземпляр «Саранчи…»

— А здесь, — продолжал он, — ты можешь узнать, каким образом победила Англия, как она добила державы оси.

Она покачала головой, чувствуя растущее внутреннее напряжение в человеке, сидевшем рядом с ней. Подбородок его подрагивал, он беспрерывно облизывал губы, запуская пальцы в шевелюру. Когда он заговорил, колос его был хриплым.

— У него Италия предала интересы Оси, — сказал Джо. — Италия переметнулась к союзникам, присоединилась к англо-саксам и открыла то, что называется: «мягким подбрюшьем Европы». Но для писателя естественно так думать. Мы все знаем, что трусливая итальянская армия бежит каждый раз, едва завидит британцев. Дует вино. Умеет только гулять, а не драться. Этот парень…

Джо закрыл книгу и отогнул газету, чтобы взглянуть на обложку.

— Абендсен. Я не виню его. Он написал эту утопию, вообразил, каким был бы мир, если бы державы Оси потерпели поражение. А как же еще они могли бы проиграть? Только благодаря предательству Италии.

Он заскрежетал зубами.

— Дуче — он был клоуном, мы все это знали.

— Нужно перевернуть бекон.

Она ускользнула на кухню.

Идя за ней с книжкой в руке, Джо продолжал:

— И США тоже выступили после того, как поколотили япошек. А после войны США и Англия разделили мир между собой точно так же, как это теперь сделали Германия и Япония.

— Германия, Япония и Италия, — поправила Юлиана.

Он взглянул на нее.

— Ты пропустил Италию.

Она спокойно встретила его взгляд.

«Маленькая империя на Ближнем Востоке, опереточный Новый Рим», — подумала она.

Он с аппетитом стал есть поданный ему на деревянной дощечке бекон с яичницей, поджаренные ломтики хлеба, кофе и мармелад.

— А чем тебя кормили в Северной Африке? — спросила она.

Она уселась за стол.

— Дохлой ослятиной, — ответил он.

— Но ведь это противно.

Криво усмехнувшись, Джо сказал:

— Азимо Морте. Консервы из говядины с напечатанными на банке инициалами А.М. Немцы называли их «Альтер Манн». Старик.

Он вернулся к еде.

"Хотелось бы мне прочесть эту книгу, — подумала она, вытаскивая том из-под локтя Джо. — Долго ли он пробудет со мной? На книжке много жирных пятен, страницы порваны, всюду отпечатки пальцев. Водители грузовиков читали ее на долгих стоянках, — подумала она, — в закусочных, вечерами.

Держу пари, что он читает медленно. Могу поспорить, что он дотошно перечитывал ее несколько недель, если не месяцев…"

Наобум открыв книгу, она прочла:

«Теперь, в старости, он успокоенно взирал на свои владения, которых так жаждали, но не могли достичь древние: корабли из Крыма и Мадрида, и по всей империи одни и те же деньги, один язык, одно знамя. Старый великий Юнион Джек развивался от восхода до заката солнца. Наконец это свершилось, все, что касалось солнца, и все, что касалось флага».

Единственная книга, которую я таскаю с собой, — сказала Юлиана, — фактически даже не является книгой. Это оракул, «Книга перемен». Меня приучил к ней Фрэнк, и я всегда пользуюсь ею, когда нужно что-то решить. Я некогда не теряю ее из виду. Никогда.

Она открыла книжку.

— Хочешь взглянуть на Оракул, спросить у него совета?

— Нет, — ответил Джо.

Облокотившись о стол и упершись подбородком в кисти рук, она спросила:

— Ты может быть совсем переедешь сюда, или у тебя есть еще что-то, что тебя держит?

«Будут пересуды, сплетни, — думала она. — Ты поражаешь меня своей ненавистью к жизни, но в тебе что-то есть. Ты похож на маленькое животное, не слишком важное, но ловкое». Глядя на его резко очерченное, узкое, смуглое лицо, она подумала: "И как это я вообразила, что ты моложе меня?

Но и тут есть правда — ты инфантилен, ты все еще братишка, боготворящий своих старших братьев, майора Парди, генерала Роммеля, который все еще из всех сил бьется на тем, чтобы удрать из дому и добить этих Томми. Да и правда ли то, что они придушили твоих братьев проволочной петлей? Мы, конечно, слышали об этом, все эти россказни о зверствах, мы видели снимки, опубликованные после войны". Она содрогнулась. Но британские парашютисты давным-давно преданы суду и понесли наказание.

Радио прекратило трансляцию музыки: похоже на то, что будут последние известия и, судя по количеству помех — из Европы. Голос диктора захрипел и смолк.

Последовала длительная пауза, просто тишина. Затем раздался голос диктора из Денвера, такой четкий, что, казалось, он почти рядом. Юлиана протянула руку, чтобы приглушить звук, но Джо остановил ее.

— Известие о смерти канцлера Бормана, подтвержденное недавно, ошеломило и потрясло Германию, так же, как и вчерашнее сообщение о том…

Они вскочили на ноги.

— Все радиостанции Рейха отменили назначенные прежде передачи, и слушатели внимают торжественным мелодиям, исполняемым хором дивизии «Рейх»

— звуками партийного гимна «Хорст Вессель». Позже, в Дрездене, где работает партийный секретариат и руководство СС, а также национальной службы безопасности, сменившей гестапо…

— Реорганизация правительства по инициативе бывшего рейхсфюрера Гиммлера, Альберта Шпеера и других, была объявлена двухнедельная траурная национальная церемония, и уже, как сообщают, закрылись многие магазины и предприятия. До сих пор не поступало сведений об ожидаемой сессии Рейхстага, этого официального парламента Третьего Рейха, чье одобрение требуется для…

— Канцлером будет Гейдрих, — сказал Джо.

— А мне бы хотелось, чтобы им стал этот высокий блондин, этот Ширах, — сказала она. — Господи, наконец-то он умер. Как ты думаешь, у Шираха есть шансы?

— Нет, — кратко ответил Джо.

— А может быть там теперь начнется гражданская война, — предположила она. — Но эти парни, все эти старые ребята из партии — Геринг и Геббельс — они ведь уже старики.

Из радио неслось:

— …достигло его приюта в Альпах близ Бреннера…

— Это о толстяке Германе.

— …просто сказал, что он потрясен потерей не только солдата, патриота и преданного партийного вождя, но и, как он уже неоднократно заверял об этом, своего личного друга, которого, как все помнят, он поддерживал во времена безвластия, вскоре после окончания войны, когда выяснилось, что элементы, препятствующие восхождению герра Бормана к верховной власти…

Юлиана выключила радио.

— Они просто переливают из пустого в порожнее, — сказала Юлиана.

Зачем им этот словесный мусор? Эти мерзкие убийцы разглагольствуют так, будто они ничем не отличаются от обычных людей.

— Они такие же, как мы, — сказал Джо. — Из того, что они совершили, нет ничего такого, чего бы они не сделали, будь ты на их месте. Они спасли мир от коммунистов. Если бы не Германия, нами бы всеми сейчас правили красные, и всем нам было бы намного хуже.

— Ты говоришь, — сказала она, — точно, как радио.

— Я жил под властью Наци, — сказал Джо, — и я знаю, что это такое.

Это совсем не пустая болтовня, когда проживешь двенадцать — тринадцать лет — даже больше — пятнадцать лет! Я получил трудовую книжку от организации Тодта. Я работал в этой Организации с 1947 года сначала в северной Африке, а затем в США. Послушай…

Он ткнул в нее пальцем.

— У меня чисто итальянский талант к различным строительным специальностям. Доктор Тодт очень высоко ценил меня. Я не разгребал лопатой асфальт и не месил бетон для автотрасс: я помогал проектировать их, выполняя работу инженера. Однажды ко мне подошел доктор Тодт и проверил, как работает наша бригада. Он сказал мне: «У тебя хорошие руки».

Это было великим моментом в моей жизни, Юлиана. Гордость за свой труд! Они не просто и не только говорят слова. До них, до наци, все смотрели на физическую работу сверху вниз, и я не был исключением. Трудовой фронт положил конец такому отношению. Я впервые совсем иначе взглянул на свои руки.

Он говорил так быстро, что акцент вылезал гораздо сильнее. Ей даже было трудно разобрать, что он говорил.

— Мы жили тогда в лесистой местности, в северной части Нью-Йорка, жили, как братья распевали песни, строем шли на работу. В нас жил воинский дух, но направленный на восстановление, а не на разрушение. Это были самые лучшие дни — восстановление после войны — аккуратные, бесконечные ряды общественных зданий, квартал за кварталом совершенно новая часть Нью-Йорка и Балтимора. Теперь-то эта работа уже в прошлом. Крупные картели, такие как «Нью-Джерси Крупп и сыновья» завладели сценой. Но это не наци, это прежние европейские воротилы. Слышишь? Нацисты, подобные Роммелю или Тодту в миллион раз лучше, чем промышленники, такие, как Крупп, и банкиры, все эти пруссаки. Их всех следовало бы загнать в душегубки. Всех этих фраеров в жилетках.

«Но, — подумала Юлиана, — Теперь уже эти джентльмены в жилетках закрепились навечно, а вот твои кумиры, Роммель и доктор Тодт, они вышли на сцену сразу же после прекращения военных действий для того, чтобы расчистить развалины, построить автострады, запустить промышленность. Они даже позволили жить евреям, что было удивительно, но это была приманка, чтобы привлечь их к работе. Пока не наступил сорок девятый год… и тогда, гудбай, Тодт и Роммель, на заслуженный отдых. Разве я не знаю всего этого, разве я не слышала всего этого от Фрэнка? Ты ничего не можешь рассказать мне о жизни под властью наци: мой муж был и есть еврей. Я знаю, что доктор Тодт был скромнейшим и добрейшим из всех когда-либо живших людей. Мне известно, что все, что он хотел сделать, это обеспечить работой, честной, достойной уважения работой миллионы отчаявшихся американцев с потускневшим взором, мужчин и женщин, копошившихся после войны в развалинах. Я знаю, что он хотел увидеть приличное медицинское обслуживание, курорты, где можно было бы провести свой отпуск, и приличное жилище для всех, независимо от расы. Он был строитель, а не мыслитель, и в большинстве случаев ему удавалось создать то, что он хотел — он фактически добился этого. Но…»

Какая— то беспокоившая ее мысль, раньше бывшая где-то в глубине создания, теперь поднялась на поверхность.

— Джо, эта книга, «Саранча…», разве она не запрещена на Восточном Побережье?

Он кивнул.

— Так как же ты умудрился ее прочитать?

Что— то именно по этому поводу беспокоили ее.

— Они ведь до сих пор расстреливают людей за то, что они читают…

— Все зависит от социальной группы, от доброй армейской нарукавной повязки.

Значит, так оно и есть. Славяне, пуэрториканцы и всякие поляки были наиболее ограничены в том, что можно было читать, делать, слушать.

Положение англосаксов было намного лучше. Для их детей существовала даже система народного образования, они могли посещать библиотеки, музеи, концерты.

Но даже для них «Саранча…» была не просто редкой книгой, она была запрещена, и для всех в равной степени.

— Я читал в уборной, — сказал Джо, — и прятал под подушкой. Да я и читал ее потому, что она запрещена.

— Ты страшно смелый, — сказала она.

— Да? — отозвался он. — Ты, похоже, подтруниваешь надо мной.

— Нет.

Он чуть расслабился.

— Вам здесь, ребята, легко. У вас безопасная, бесцельная жизнь, вам нечего совершать, не о чем беспокоиться. Вы вдали от основного потока событий, вы — осколки былого, верно?

Он насмешливо посмотрел на нее.

— Ты сам убиваешь себя, — сказала она, — своим цинизмом. У тебя одного за другим забирали твоих идолов, и теперь у тебя нет ничего, чему бы ты мог посвятить свою любовь.

Она протянула ему вилку, он взял.

«Ешь, — подумала она, — а то и от биологических процессов откажись».

Пока Джо ел, он кивнул на книгу и сказал:

— Этот Абендсен живет где-то здесь, неподалеку, судя по надписи на обложке, в Майенне. Обозревает мир из такого безобидного места, что никому и в голову не придет. Прочти-ка о нем вслух.

Взяв книгу, она прочла заднюю сторону обложки.

— Он — демобилизованный солдат, служил сержантом в морской пехоте США во время Второй Мировой войны, ранен в Англии в бою с фашистским танком «тигр». Здесь говорится, что место, где он писал роман, он превратил по-существу в крепость, расставив повсюду винтовки.

Она отложила книгу и добавила:

— И хоть здесь об этом и не говорится, я слышала, как кто-то рассказывал, что он почти параноик: свой дом он окружил колючей проволокой под напряжением, а ведь это где-то в горах. Подобраться к нему трудно.

— Возможно, — сказал Джо, — он и прав, что стал жить так, написав эту книгу. Немецкие шишки от злости прыгали по потолку, прочтя ее.

— Он и прежде вел такую жизнь. Книга была написана там. Это место называется…

Она взглянула на обложку.

— «Высокий замок». Вот так ласково он его называет.

— Очевидно, им до него не добраться, — сказал Джо. — Он настороже и весьма предусмотрителен.

— Я уверена, — сказала Юлиана, — что для того, чтобы написать эту книгу, требовалось немало смелости. Если бы державы Оси проиграли войну, то мы могли бы говорить и писать все, что заблагорассудилось, как это было когда-то. Мы бы снова были единой страной, и у нас была бы справедливая законная система, единая для всех нас.

К ее удивлению, он согласно кивнул.

— Не понимаю я тебя, — сказала она. — Во что ты веришь? чего ты хочешь? То ты защищаешь этих чудовищ, этих уродов, истребляющих евреев, а потом вдруг…

Она в отчаянии вцепилась ему в уши.

От удивления и боли он заморгал, когда она, поднявшись на ноги, стала тащить его голову вверх, к своему лицу.

Тяжело дыша, они смотрели друг на друга, не в силах заговорить.

Первым нарушил молчание Джо.

— Дай мне доесть то, что ты мне приготовила.

— Ты не хочешь говорить? Ты не желаешь со мной разговаривать? Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю, ты это понимаешь, а продолжаешь жрать, притворяешься, что не имеешь ни малейшего понятия, о чем речь.

Она отпустила уши, выкрутив их до такой степени, что они стали пунцово-красными.

— Пустой разговор, — сказал Джо. — Он не имеет никакого смысла. Вроде того, что болтают по радио. Ты знаешь, как когда-то коричневорубашечники называли тех, кто плетет философские премудрости? Их называли яйцеголовыми из-за большого, выпуклого черепа, который так легко разбить в уличной драке.

— Если это относится и ко мне, — сказала Юлиана, — почему же ты не уходишь? Для чего ты остался вообще?

Его загадочная гримаса остудила ее пыл.

«А жаль, что я позволила ему пойти со мной, — подумала она. — Сейчас уже слишком поздно. Теперь мне не избавиться от него, слишком уж он сильный. Происходит что-то ужасное, исходящее от него, и я, пожалуй, ему помогаю в этом».

— Так в чем же дело?

Он протянул руку, ласково потрепал ее за подбородок, погладил шею, сунул пальцы под рубашку и нежно прижал ее плечи к своей груди.

— Настроение. Твои проблемы меня сковывают.

— Тебя когда-нибудь назовут европейским психоаналитиком.

Она кисло улыбнулась.

— Тебе что — хочется закончить жизнь в печи?

— А ты боишься мужчин?

— Не знаю.

— Могла бы предупредить ночью. Только потому что я…

Он запнулся, строя фразу.

— Потому что я специально позаботился о том, чтобы заметить твое желание.

— Потому что ты валялся в постели с очень многими девками, — выпалила Юлиана. — Вот что ты хочешь сказать.

— Но я знаю, что прав. Послушай, я никогда не причиню тебе вреда, Юлиана, даю тебе слово, клянусь памятью матери. Я буду особенно нежным к тебе, и если тебе захочется воспользоваться моим опытом, я готов буду тебе услужить. Все твои страхи пройдут. я смогу уничтожить твои тревоги и поднять настроение, хотя и ненадолго. А раньше тебе просто везло.

Она кивнула, несколько приободрившись.

Но холод и тоска все еще не отпускали ее, и до сих пор она не понимала, откуда она взялась.

* * *

Прежде чем начать трудовой день, мистер Набусуки Тагоми улучил момент, когда остался один. Он сидел в своем кабинете в «Ниппон Таймз Билдинг» и размышлял.

Когда он собирался отправиться в контору из дому, пришло сообщение Ито о мистере Бейнесе. У молодого аспиранта не было и тени сомнения, что мистер Бейнес не швед. По всей вероятности, мистер Бейнес — немец.

Но способности Ито к языкам германской группы никогда не производили впечатления ни на Торговое Представительство, ни на Токкоку, японскую тайную полицию.

"Может быть, этот дурак не разнюхал ничего стоящего, — подумал мистер Такоми. — Неуклюжий энтузиазм, совмещенный романтическими доктринами.

Излишняя подозрительность".

В любом случае, вскоре начнется совещание с мистером Бейнесом и пожилым человеком с родных Островов, и это произойдет независимо от национальности мистера Бейнеса. К тому же этот человек понравился мистеру Бейнесу. "Это предположительно и является главным талантом, — решил он, — людей, расположенных высоко, таких, как он сам. Сразу же распознать при встрече хорошего человека.

Интуиция по отношению к людям. Отбросить все церемонии и внешние проявления, проникнуть в самую суть". Мне он нравится, — сказал себе мистер Тагоми, — немец он или швед. Надеюсь, что заракаин помог ему от головной боли. Прежде всего нужно не забыть справиться об этом".

На столе зажужжал интерком.

— Нет, — сказал он резко в микрофон, — никаких обсуждений. Это момент постижения внутренне присущей истины.

Из крохотного динамика послышался голос мистера Рамсея:

— Сэр, только что сообщили из пресс-службы внизу. Рейхсканцлер мертв.

Мартин Борман.

Наступила тишина.

"Отменить все дела на сегодня, — подумал мистер Тагоми. Он поднялся из-за стола и начал быстро расхаживать по кабинету, сложив на груди руки.

— Будем разбираться. Сразу же нужно отправить официальное послание рейхсконсулу. Это мелочь: можно оставить подчиненным. Глубокая скорбь и тому подобное. Вся Япония вместе с немецким народом… Зачем? Нужно быть особенно внимательным, чтобы незамедлительно принимать сообщения из Токио".

Нажав кнопку интеркома, он сказал:

— Мистер Рамсей, удостоверьтесь в надежности связи с Токио. Скажите девушкам-телефонисткам, чтобы были начеку. Мы не должны потерять связь.

— Есть, сэр, — ответил мистер Рамсей.

— Я буду все время у себя. Отложите все дела. Отваживайте всех, кто звонит по обычным делам.

— Сэр?

— У меня должны быть свободными руки на случай, если понадобиться вдруг мое вмешательство.

— Да, сэр.

Через полчаса, в девять, пришла телефонограмма от самого высокопоставленного представителя Имперского правительства на Западном побережье, от посла Японии в ТША достопочтенного барона Л.Б.Калемакуле.

Министерство иностранных дел созывало чрезвычайную сессию в здании посольства на Зуттер-Стрит. И каждое из торговых представительств должно было послать самое ответственное лицо на эту сессию. В данном случае это означало, что посетить сессию должен мистер Тагоми лично.

Времени на переодевание не было. Мистер Тагоми поспешил к экспресс-лифту, спустился на первый этаж и через мгновение был уже в пути, сидя в лимузине представительства, черном «кадиллаке» выпуска 1940 года, который вел опытный шофер-китаец, одетый в специальную форму.

Возле здания посольства стояло не менее дюжины машин других сановников. Высокопоставленные знаменитости, со многими из которых он был знаком, некоторые были совершенно ему неизвестны, поднимались по широким ступенькам в здание посольства, заполняя его вестибюль. Шофер мистера Тагоми распахнул перед ним дверцу, и он быстро вышел из машины, сжимая в руке ручку портфеля, который был, конечно, пустым, потому что никаких бумаг приносить сюда было не нужно, но играл существенную роль, чтобы не сложилось впечатление, что мистер Тагоми просто наблюдатель. Большими спокойными шагами он поднялся по ступеням. Весь его вид говорил о значимости его в происходящем, хотя ему даже не удосужились сообщить, о чем будет идти речь.

Кругом собирались группками влиятельные лица, в вестибюле стоял размеренный ропот переговаривающихся сановников. Тагоми присоединился к группе знакомых ему людей, то и дело кивая и стараясь при это выглядеть — как и все остальные — очень торжественно.

Появился служащий посольства и проводил их в большой зал, где стояли кресла с откидными сидениями. Все вошли и молча расселись по местам.

Разговоры прекратились, было слышно только покашливание и сморкание.

Вышел джентльмен с небольшой пачкой бумаг и подошел к столу на небольшом возвышении. Полосатые брюки — представитель министерства иностранных дел.

Пронесся легкий шумок и все стихло.

— Господа, — произнес он зычным, командным голосом.

Все глаза устремились на него.

— Как вам известно, получено подтверждение, что рейхсканцлер умер.

Официальное заявление Берлина. Эта встреча, которая не затянется — вы скоро сможете вернуться в свои учреждения — имеет целью проинформировать вас о нашей оценке положения нескольких соперничающих фракций в политике Германии, которые к настоящему моменту могут выступить на авансцену и вступить в ничем не сдерживаемый спор за место, освобожденное герром Борманом. Коротко о самых значительных. Прежде всего Герман Геринг, «жирный боров», как его называют за его размеры, когда-то храбрый воздушный ас времен первой мировой войны, основатель гестапо. Он занимал пост, облаченный обширной властью в послевоенном правительстве Пруссии.

Одни из самых безжалостных первых нацистов, хотя в последствии чувственные излишества привели к возникновению ложной, вводящей в заблуждение картины этакого добродушного любителя вин и искусства. Наше правительство настоятельно рекомендует вам отбросить подобные представления. Не смотря на то, что как говорят, у этого человека нездоровые аппетиты, он больше всего похож на самопрославляющих древнеримских императоров, чья тяга к власти с возрастом не уменьшалась, а даже увеличивалась. без сомнения, точной была бы картина этого типа в тоге, окруженного любимыми львами, владельца гигантского замка, набитого награбленными трофеями и произведениями искусства. Тяжело груженные поезда с ценностями направлялись в его личные поместья в первую очередь, не пропуская даже в военное время поезда с военными грузами. Наша оценка: этот человек жаждет неограниченной власти и способен добиться ее. Из всех нацистов он больше всех потворствует своим слабостям и в этом отношении резко контрастирует с поздним Гиммлером, который жил в нужде на сравнительно невысокое жалование. Герр Геринг — представитель людей с извращенным складом ума, использующий власть как средство приобретения излишних благ и богатства. У него примитивный интеллект, даже вульгарный, но тем не менее, это весьма разумный человек, пожалуй, даже самый умный среди всех нацистских главарей. Предмет его вожделений — самовозвеличивание в стиле древнеримских императоров.

Следующий — герр Геббельс. В детстве он перенес полиомиелит, происходит из католической семьи, блестящий оратор, писатель, космополитический характер, изысканные манеры, очень активен с дамами, элегантен, образован, недюжинные способности, очень много работает: почти бешеное увлечение администрированием. Говорят, что он никогда не отдыхает.

Весьма уважаемая особа. Может быть очарователен, но, говорят, имеет неистовый характер, не имеющий равных среди других наци. Предположительная идеологическая ориентация — иезуитское средневековое мировоззрение, обостренное позднеромантическим немецким нигилизмом. Считается единственным настоящим интеллектуальным человеком фашистской партии. В молодости мечтал стать драматургом. Друзей немного. Не пользуется любовью подчиненных, но тем не менее в высшей степени отшлифованный продукт многих лучших элементов европейской культуры. В основе его честолюбия лежит не самовосхваление, а власть ради самой власти. Организаторские способности в классическом смысле прусского государства.

Герр Р. Гейдрих. Гораздо моложе всех вышеперечисленных, принимавших участие еще в перевороте 1932 года. Карьерист из элиты СС. Будучи подчиненными Гиммлера, возможно сыграл определенную роль еще в не до конца объясненной смерти Гиммлера в 1948 году. Официально устранил других соперников из полицейского аппарата, таких как Эйман, Шелленберг и так далее. Говорят, что многие члены национал-социалистической партии боятся этого человека. Ответственный за надзор над Вермахтом после прекращения военных действий и известной стычки между полицией и армией, что привело к реорганизации правительственного аппарата, когда власть партийного аппарата еще больше возросла. Повсюду поддерживал Мартина Бормана. Продукт исключительного воспитания, которое предшествовало так называемой замкнутой системе. Говорят, что в традиционном смысле лишен эмоциональности характера. Его побуждения составляют тайну. Вероятно, можно было бы сказать, что ему видится общество, в котором борьба между людьми сводится к последовательности игр. В некоторых технократических кругах находят, что ему присуща особая квазинаучная отрешенность. В идеологических дискуссиях участия не принимает. Вывод: является типичным для времени, последовавшим за веком просвещения, свободен от так называемых неизбежных иллюзий, как то: вера в бога и тому подобное.

Значение термина «так называемый реалистический склад ума» так и не смогло быть понятым нашими учеными-социологами в Токио, поэтому этот человек должен расцениваться знаком вопроса. Тем не менее, следует взять на заметку распад эмоциональности, присущий патологической шизофрении.

Бальдур фон Ширах, бывший руководитель гитлеровской молодежи.

Считается идеалистом. Привлекательная внешность. Особенно опытным или компетентным его не считают. Искренне предан целям нацистской партии. В заслугу ему вменяется осушение Средиземного моря и мелиорации огромных площадей с целью создания сельскохозяйственных угодий. Принял некоторые меры для смягчения ужасов политики расового искоренения на захваченной территории славянских народов в начале пятидесятых. Апеллировал непосредственно к населению Германии, чтобы остатки славян могли существовать в закрытых районах-резервациях как на территории метрополии, так и на окраинах, призывал к прекращению определенных форм убийства «из сострадания» и медицинских экспериментов, но потерпел неудачу. Доктор Зейсо-Инкварт, нынешний управляющий колониальными владениями Рейха, отвечающий за политику по отношению к окраинам. Наверное его больше чем других ненавидят на территории Рейха. Говорят, что он был инициатором большинства, если не всех, репрессивных мер по отношению к покоренным народам. Вместе с Розенбергом разрабатывал идеологическое обоснование таких всеобъемлющих и чудовищных акций, как попытки стерилизации всего русского населения после прекращения военных действий. От реализации этого проекта нет достоверных сведений, однако, он считается одним из нескольких особо ратовавших за уничтожение всей природы африканского континента, что создало бы условия для массового исчезновения негритянского населения.

Вероятно, по темпераменту он ближе всех к первому фюреру, Адольфу Гитлеру.

Представитель Министерства иностранных дел закончил сою сухую, неторопливую декламацию.

Мистер Тагоми подумал: «Похоже, я схожу с ума. Мне нужно как-то отсюда уйти, у меня начинается приступ. Тело больше не может вмещать все это, оно начинает отторгать чуждое ему — я умираю».

Он с трудом поднялся на ноги и начал протискиваться к выходу через стулья и людей. Он почти ничего не видел.

Скорее в туалет. Он побежал по проходу между рядами.

Несколько голов повернулись в его сторону. Его увидели. Какое унижение — обморок во время столь важно встречи.

Дайте пройти! Он выбежал в дверь, которую перед ним открыл служащий посольства.

И сейчас же улеглась паника. Окружающее перестало плыть перед его глазами, он снова стал различать предметы — твердый пол, стены.

Приступ головокружения. Функциональное расстройство среднего уха, вне всякого сомнения.

«Какое— то ограниченное, кратковременное расстройство», -подумал он.

Нужно прийти в себя, восстановить с внешним миром связь, вспомнить, как он устроен.

За что ухватиться? За религию? За…

Служащий посольства подхватил его за локоть и спросил:

— Сэр, вам помочь?

— Спасибо, мне уже лучше.

Лицо служащего было спокойным и внимательным, ни тени насмешки.

«Возможно, что они все будут смеяться надо мной, — подумал мистер Тагоми, — где-то в глубине души».

Это зло! Но это нечто настоящее, как бетон.

«Я не могу поверить в это. Я не могу выдержать этого. Разве то, что я сделал, грешно?» Прислушиваясь к шуму движения на Зуттер-Стрит, он подумал о кулуарных разговорах, о представителе МИДа, выступавшем перед элитой Сан-Франциско. Вся наша религия неверна. Но что же мне делать? — спросил он себя. Он прошел к главному входу в посольство. Какой-то служащий открыл дверь и мистер Тагоми спустился по ступенькам к стоянке автомобилей. Шофер его машины стоял вместе с несколькими другими шоферами.

"Это неотъемлемая часть нашего мира, проникшая в наши тела, даже в камни, на которых мы стоим. Все вокруг пропитано злом. Почему? Мы как слепые кроты роемся в земле, осязая ее своим рылом. Мы ничего не знаем. Я постиг это теперь, когда не знаю, куда же мне идти. Остается только вопить от страха, бежать без оглядки. От кого ждать сострадания? «Смейтесь надо мной, — подумал он. — Нет, нужно возвращаться в контору».

— «Ниппон Таймз Билдинг» — сказал он вслух шоферу. — Помедленнее.

Из окна машины он смотрел на город, автомобили, магазины, высокие здания, многие из них очень современны. Люди. и все эти мужчины и женщины спешат куда-то по своим глубоко личным делам.

Когда он добрался до своего кабинета, он поручил мистеру Рамсею связаться с другим торговым представительством, занимавшимся рудным ископаемыми, и попросить, чтобы их представитель на встрече в посольстве связался с мистером Тагоми, как только вернется.

Звонок раздался незадолго до полудня.

— Вы наверное заметил, — ответил глава представительства по импорту руды в Японию. — Вот только после инструктажа я не увидел вас и заинтересовался, что с вами произошло.

— Я высоко ценю вашу деликатность, — невыразительно произнес мистер Тагоми.

— Совсем нет. Я уверен, что все были настолько поглощены лекцией Министерства Иностранных Дел, что вряд ли были в состоянии отвлечься на что-либо другое. Что же касается того, что произошло после вашего ухода — вы присутствовали при изложении кратких характеристик претендентов на власть? Сначала говорилось об этом.

— Я дослушал до того момента, когда пошла речь о Зейсс-Инкварте.

После этого докладчик пространно говорил об экономическом положении Рейха. Правительство Родных Островов придерживается точки зрения, согласно которой замыслы Германии низвести население Европы и Средней Азии до положения рабов — плюс истребление всех интеллектуалов, буржуазных элементов, патриотической молодежи и многого другого — обернется экономической катастрофой. До сих пор нацистов спасали только внушительные достижения германской науки и промышленности. Чудесное оружие, так сказать…

— Да.

Мистер Тагоми сел в кресло за свой стол, держа трубку в руке.

— Так же как и их удивительные ракеты ФАУ-1 и ФАУ-2 и реактивные истребители военного времени.

— Все, что они делают, это всего лишь ловкость рук, — сказал эксперт по рудам. — Главным образом их экономика держится на использовании атомной энергии и на том, что внимание широких кругов общественности систематически отвлекается, ну хотя бы запуском ракет на Марс и Венеру.

Так сказал докладчик.

— Значение всех этих факторов сильно преувеличено нацистами, — заметил мистер Тагоми.

— Прогноз докладчика был очень мрачен. Он сказал, что возникло ощущение, будто большинство высокопоставленных нацистов отказывается открыто смотреть в лицо фактическому застою в экономике. Поступая так, они еще больше развивают эту тенденцию к еще более рискованным и грандиозным авантюрам, и меньшей предсказуемости, к меньшей стабильности экономики в целом. Сначала цикл фанатичного энтузиазма, затем страх, затем решения партии и жесты отчаяния, все опять идет по кругу. Все это, как он указал, ведет к тому, что власть могут захватить в крайней степени безответственные и безрассудные претенденты.

Мистер Тагоми кивнул невидимому собеседнику.

— Значит, мы должны предполагать скорее худшее, чем благоприятное. В этой нынешней схватке и трезвые и ответственные потерпят поражение.

— А кто же по его мнению является наихудшим? — спросил мистер Тагоми.

— Гейдрих. Доктор Зейсс-Инкварт. Герман Геринг. Однако об этом он высказался недостаточно подробно.

— Что еще?

— Он сказал, что мы должны крепить веру в императора и правительство в этот час более, чем всегда… Что мы должны с доверием взирать на своих руководителей.

— Была минута скорбного молчания?

— Да.

Мистер Тагоми поблагодарил собеседника и положил трубку.

Он пил чай, когда зажужжал интерком.

— Сэр, вы хотели отправить соболезнование германскому консулу, — раздался голос мисс Эфрикян. — Вы изволите продиктовать мне его сейчас?

Тут мистер Тагоми осознал, что совсем забыл об этом и попросил секретаршу в кабинет.

Она сейчас же вошла, обнадеживающе улыбаясь.

— Вам теперь лучше, сэр?

— Да. Инъекция витаминов помогла.

Она на несколько секунд задумалась.

— Напомните мне, как фамилия германского консула?

— Фрейер Гуго Рейсс.

— Майн герр, — начал мистер Тагоми. — До нас дошла ужасная весть о том, что ваш вождь, герр Мартин Борман, пал в борьбе со смертью. Слезы душат меня, когда я пишу эти строки. Когда я вспоминаю о героических деяниях, совершенных герром Борманом по обеспечению спасения народов Германии от врагов, как внутренних, так и внешних, а также о потрясающих душу твердых мерах, направленных против малодушных и предателей, желавших лишить человечество перспективы покорения космоса, куда устремились светловолосые, голубоглазые представители нордических рас в своей неуемной…

Он остановился, продолжать можно было до бесконечности, и он понял, что уже не сможет закончить предложение. Мисс Эфрикян выключила диктофон, вся преисполнившись ожидания.

— Сейчас великие времена, — сказал он ей.

— Мне записать это, сэр? Это войдет в послание?

В нерешительности она снова включила аппарат.

— Это я вам сказал, — произнес мистер Тагоми.

Она улыбнулась.

— Прокрути-ка то, что я сказал.

Завертелись бобины, затем он услышал свой голос, тонкий, металлический, исходящий из громкоговорителя диаметром в два дюйма.

— …совершенных… по спасению…

Как будто какое-то насекомое скреблось и билось внутри аппарата, подумал он.

— А вот и заключительная фраза, — сказал он, когда лента остановилась. — Решимости бороться и принести себя в жертву, а тем самым обеспечить такое место в истории, з которого никакая форма жизни не сможет их изгнать, что бы не случилось с миром.

Он замолчал.

— Все мы насекомые, — затем сказал он мисс Эфрикян. — Слепо рвемся к чему-то ужасному и божественному. Вы согласны?

Он поклонился. Мисс Эфрикян, не отрываясь от диктофона, слегка поклонилась в ответ.

— Отправьте это. Подпишите и тому подобное. Подработайте предложения по своему усмотрению, так, чтобы они приобрели хоть какой-нибудь смысл.

Когда она выходила из кабинета, он добавил:

— Или так, чтобы они ничего не значили вообще. Любой вариант, какой вы сами сочтете предпочтительным.

Открывая дверь кабинета, она с любопытством взглянула на него.

Когда она ушла, он принялся за обычные повседневные дела. Но почти тут же мистер Рамсей предупредил его по интеркому:

— Сэр, звонит мистер Бейнес.

«Хорошо, — подумал мистер Тагоми. — Теперь мы сможем начать важный разговор».

— Соедините меня с ним, — сказал он, поднимая трубку.

— Мистер Тагоми, — послышался голос мистера Бейнеса.

— Добрый день. Из-за смерти канцлера Бормана я был вынужден неожиданно покинуть свой кабинет утром. Тем не менее…

— Мистер Ятаба еще не связался с вами?

— Пока еще нет, — ответил мистер Тагоми.

— Вы предупредили свой персонал, чтобы они его не упустили? — спросил мистер Бейнес.

Он казался взволнованным.

— Да, — сказал мистер Тагоми. — Мои люди сейчас же проводят его прямо ко мне, как только он прибудет.

Он тут же сделал пометку на календаре, сказать об этом мистеру Рамсею. До сих пор у него не дошли до этого руки. Похоже, переговоры не начнутся, пока не прибудет пожилой джентльмен.

Это повергло его в уныние.

— Сэр, мне не терпится начать. Вы представите свои приспособления для прессования пластмасс? Хотя у нас такая неразбериха…

— Ситуация изменилась, — сказал мистер Бейнес. — Мы подождем мистера Ятабе. вы уверены в том, что он еще не прибыл? Я хочу, чтобы вы обещали мне, что известите о его прибытии немедленно, после того, как он созвонится с вами. Пожалуйста, постарайтесь, мистер Тагоми.

Голос мистера Бейнеса звучал напряженно и отрывисто.

— Я даю вам слово.

Теперь и он ощутил беспокойство.

Смерь Бормана — вот что обусловило изменение обстановки.

— А тем временем, — быстро проговорил он, — я бы с удовольствием отобедал в вашем обществе, ну хотя бы сегодня. Мне еще не удалось перекусить.

Импровизируя, он решил вернуться к делам.

— Хотя мы и подождем конкретных переговоров, возможно, мы могли бы поговорить об общих условиях, в частности о…

— Нет, — сказал мистер Бейнес.

Нет? — Мистер Тагоми недоумевал и еще сильнее сжал свою трубку.

— Я не совсем здоров сегодня, сэр, — сказал он. — Со мной случилось одно прискорбное происшествие. Я так надеялся поделиться с вами своими заботами.

— Извините, — сказал мистер Бейнес, — я позвоню вам позже.

Раздался сигнал отбоя. Мистер Тагоми быстро положил трубку.

«Я обидел его, — подумал мистер Тагоми. — Он, должно быть, догадался, что я забыл предупредить персонал об этом пожилом джентльмене. Но ведь это такая мелочь».

Он нахал кнопку и сказал:

— Мистер Рамсей, пожалуйста, зайдите ко мне.

«Я могу немедленно это поправить. Тут дело в чем-то более крупном, — решил он. — Его потрясла смерть Бормана. Пустяк — и тем не менее проявление моего небрежного, даже, можно сказать, наплевательского отношения», — мистер Тагоми почувствовал себя виноватым. — «Сегодня плохой день. Мне следовало бы проконсультироваться у оракула, выяснить, какой сейчас момент. Я слишком далеко отошел от Тао, по-видимому. Под действием какой из шестидесяти четырех гексаграмм, — поинтересовался он, — нахожусь я сейчас?» — Он открыл ящик стола, вытащил оттуда оба тома «Книги перемен» и положил их на стола, вытащил оттуда оба тома «Книги перемен» и положил их на стол. — «С какого же вопроса начать? Во мне столько вопросов, что не знаю, как же правильно построить их».

Когда мистер Рамсей вошел в кабинет, он уже получил гексаграмму.

— Смотрите, мистер Рамсей.

Он показал ему на открытую книгу.

Гексаграмма была сорок семь. Подавленность, изнеможение.

— В общем-то предзнаменование плохое, — сказал мистер Рамсей. — Какой был ваш вопрос, сэр? Если только я не обижаю вас, спрашивая об этом.

— Я справился относительно текущего момента, — ответил мистер Тагоми.

— Момента для всех нас. Переходящих строк нет. Статическая гексаграмма.

Он захлопнул книгу.

* * *

В три часа дня Фрэнк Фринк все еще дожидался со своим деловым партнером решения Уиндема-Матсона о деньгах и поэтому решил посоветоваться с Оракулом. "Как все это обернется? — спросил он и стал кидать монеты.

Выпала гексаграмма сорок семь с одной скользящей строкой. Девятой на пятнадцатом месте.

«У него отрезали нос и ноги. Он раздавлен человеком с красной повязкой на колене. Радость приходит легко. Она побуждает делать подношения и возлияния».

Довольно долго — не меньше получаса он изучал эти строчки и связанные с ними комментарии, пытаясь определить, что же это могло значить.

Гексаграмма и особенно скользящая строка очень беспокоили его. Наконец он с неохотой пришел к выводу, что особых денег ждать не приходится.

— Ты слишком полагаешься на эту штуковину, — заметил Мак-Карти.

В четыре часа появился рассыльный от Уиндема-Матсона и вручил Фринку и Мак-Карти конверт. Когда они вскрыли его, то внутри обнаружили подписанный чек на две тысячи долларов.

— Вот ты и оказался не прав, — сказал Мак-Карти.

«Оракул, должно быть, — подумал Фринк, — ссылается на какие-то дальнейшие последствия. В этом все дело. Позже, когда это случится, можно будет оглянуться назад, точно сказать, что имел в виду Оракул. А сейчас…»

— Мы можем открыть мастерскую, — сказал Мак-Карти.

— Сегодня? «Прямо сейчас…»

Он почувствовал, что теряет терпение.

— А почему бы и нет? Мы уже подготовили все необходимые письма с заказами. Все, что мы должны сделать, это отправить их по почте. И чем скорее, тем лучше. А оборудование, которое можно достать здесь, в Сан-Франциско, мы выберем сами.

Надев пиджак, Эд двинулся к двери комнаты Фринка.

Они уговорили домовладельца сдать им подвал под домом. Сейчас он использовался под склад. Вынеся картонные коробки, они смогут соорудить верстаки, подвести к ним электричество, установить светильники, начать монтаж электродвигателей и приводных ремней. У них уже были нарисованы эскизы, заполнены спецификации, перечни деталей, так что фактически они уже начали.

«Наше предприятие уже заработало», — понял Фрэнк Фринк. Затем они договорились о его названии.

«Ювелирные изделия фирмы ЭдФрэнк».

— Самое большое, что я смогу сегодня сделать, — сказал Фрэнк, — это купить доски для верстаков и, возможно, электрооборудование. Ну, конечно же, не сырье для изделий.

Затем они отправились на склад леса на южной окраине Сан-Франциско и через час уже запаслись нужными пиломатериалами.

— Что тебя тревожит? — спросил Мак-Карти, когда они вошли в магазин оборудования, продававший товары оптом.

— Деньги. У меня падает настроение. Когда мы оплатим все?

— Старый Уиндем-Матсон тоже не лыком шит, — сказал Мак-Карти.

"Мне это известно, — подумал Фринк. — Именно поэтому я и места себе не нахожу. Мы влезли в его владения. Мы уподобились ему. И что же? Приятна ли нам эта мысль?

— Не оглядывайся назад, — сказал Мак-Карти. — Смотри вперед. Думай о будущем деле.

"Я и смотрю вперед, — подумал Фринк. — Об этом говорит и гексаграмма.

Какие же подношения и возлияния я могу сделать?

И кому? С кем?

Глава 7

Красивая молодая японская чета, посетившая магазин Роберта Чилдана и носившая фамилию Казуора, связалась с ним по телефону к концу недели и пригласила его на обед.

Он очень ждал этого звонка, и поэтому приглашение посетить их квартиру вызвало у него восторг.

Он закрыл «Американские Художественные Промыслы» чуть раньше обычного и нанял педикэб, чтобы поехать в привилегированный район, где жили Казуора. Он хорошо знал этот район, белые там не жили.

Глядя из педикэба, катившего по извилистым улицам с разбитыми там и сям газонами и декоративными ивами, на современные многоквартирные дома, Чилдан восхищался изяществом архитектуры. Чугунные литые решетки балконов, высокие и в то же время современные колонны, мягкие пастельные тона, использование всевозможных орнаментов — все это представляло из себя произведение искусства. Он помнил те послевоенные годы, когда здесь не было ничего, кроме руин.

Игравшие на улицах японские дети наблюдали за ним безо всякого интереса и сразу же возвращались к своему футболу или бейсболу. Но реакция взрослых была иная.

Хорошо одетые молодые японцы, выходя из своих автомобилей и входят в парадные жилых домов, не без удивления следили за ним. Он живет здесь? Им было просто интересно. Это были молодые японцы бизнесмены, приехавшие домой из своих контор, даже Главы торговых представительств жили здесь. Он заметил на стоянке «кадиллаки». По мере того, как педикэб все ближе продвигался к месту назначения, он нервничал все больше и больше. поднимаясь по лестнице к квартире Казуора, он подумал: "Вот он я.

Приглашен, и не просто по делу, а гостем к обеду".

Он, конечно, особенно мучился с костюмом, но теперь, по крайней мере, он мог быть уверен, что его внешность соответствует обстоятельствам. «Да, соответствует, — подумал он. — Как я выгляжу? Никого это не введет в заблуждение. Я не принадлежу к ним, я здесь чужеродное тело, на этой самой земле, которую белые расчистили и где построили один из самых прекрасных городов. А теперь я посторонний в своей собственной стране».

По устланному ковром коридору он подошел к нужной двери и нажал кнопку звонка.

Дверь открылась. Перед ним стояла молодая миссис Казуора в шелковом кимоно и оби — ярком шелковом широком поясе. Ее длинные черные волосы были заколоты в сверкающий клубок ниже затылка. Она приветливо улыбнулась.

Позади нее, в гостиной, стоял муж, держа в руке бокал и кивая головой.

— Мистер Чилдан, заходите.

Чилдан поклонился и вошел.

Квартира была обставлена со вкусом, в высшей степени утонченном вкусом и одновременно несла на себе отпечаток аскетизма.

Совсем немного предметов обстановки: торшер, стол, книжный шкаф, литография на стене. Невероятное, непревзойденное, присущее только японцам чувство «ваби», такого не могло быть в европейских жилищах. Способности найти в самых обыденных предметах красоту не меньшую, чем в изысканных и замысловатых вещицах. И все благодаря определенному их расположению в пространстве.

— Выпьете? — спросил мистер Казуора. — Виски с содовой?

— Мистер Казуора… — начал Чилдан.

— Просто Пол, — сказал молодой японец.

Затем, указывая на жену, он сказал:

— Бетти. А вы…

— Роберт, — пробормотал Чилдан.

Усевшись на мягком ковре со стаканами в руках, они слушали запись «кото», японской тринадцатиструнной арфы. Пластинка была совсем недавно выпущена фирмой «Хиз мистерс войс» по японской и была очень популярной.

Чилдан обратил внимание на то, что вся музыкальная установка была куда-то спрятана, даже динамики.

Он не мог определить, откуда льются звуки.

— Не зная ваших вкусов, мы не стали искушать судьбу.

Бетти улыбнулась.

— На кухне в электропечи жарятся бифштексы. Гарниром будет печеный картофель в кисло-сладком соусе с луком. По принципу: никогда не прогадаешь, подавая гостю бифштекс в первую же встречу.

— Весьма польщен, — сказал Чилдан. — Я обожаю бифштексы.

Это и правда было так. Ему редко приходилось пробовать бифштексы.

Громадные скотоводческие фермы Среднего Запада давно уже не присылали мяса не западное побережье большими партиями, и он не мог вспомнить, когда в последний раз ел хороший бифштекс.

Теперь пришла его очередь одарить хозяев.

Из внутреннего кармана пиджака он извлек небольшую вещицу, завернутую в китайскую шелковую бумагу. Он осторожно положил ее на столик. Хозяева сразу же заметили это, и тогда он сказал:

— Подарок. Безделушка. Чтобы хоть как-то отблагодарить за покой и радость, которые я вкусил в вашем доме.

Он развернул бумагу и показал им подарок: кусочек слоновой кости, точеный китобоями Новой Англии более столетия назад, крохотное, украшенное орнаментом произведение искусства, называвшееся резьбой по слоновой кости.

Хозяева знали толк в резьбе, которой моряки занимались в свободное время.

Ни один предмет не был столь законченным выражением культуры старых США.

Наступила торжественная тишина.

— Спасибо, — сказал Пол.

Роберт Чилдан поклонился.

В душе его на мгновение разлился покой. Это подношение есть — по определению «Книги перемен» — своего рада возлияние.

Какая— то часть тревоги и подавленности, терзавших его перед этим, стала покидать его душу.

От Рэя Келвина он получил возмещение за кольт сорок четвертого калибра и вдобавок письменное заверение в том, что подобное не повторится.

Однако, это не уменьшило груза, лежавшего на сердце.

Только сейчас, в этом, не относящемся к бизнесу положении, у него подтаяло ощущение, что все в мире летит к черту.

«Ваби», окружавшее его, излучение гармонии — вот это что.

Соразмерность, равновесие. Они так близки к Тао, эти двое молодых японцев.

«Вот почему на меня так подействовало их появление: я еще тогда почувствовал присутствие в них Тао, собственными глазами увидел его отблеск».

Ему вдруг стало очень интересно, на что это похоже — по-настоящему постичь Тао? Тао — это то, что сначала свет, а потом тьма. Оно есть причина взаимодействия двух основных сил и таким образом обуславливает обновление. Благодаря этому сдерживается распад мира. Вселенная никогда не исчезает потому что, как только покажется, что мир окутывается мраком, что он и вправду берет верх над миром, тут же в самых глубинах тьмы зарождаются ростки света. Таков путь развития. Когда зерно падает, оно падает на землю, в почву. И там, глубоко внизу, невидимое взору, оно прорастает и дает начало новой жизни.

— Настоящий шедевр, — сказала Бетти.

Она присела на колени и предложила ему тарелку с маленькими ломтиками сыра.

Он с благодарностью взял два.

— Сегодняшний день весь заполнен известиями из-за рубежа.

Пол прихлебнул из бокала.

— Когда я ехал вечером с работы домой, передавали прямую трансляцию грандиозной церемонии национальных похорон в Мюнхене. Там было пятидесятитысячное шествие с флагами и тому подобное. Все время пели «Был у меня товарищ». Сейчас тело усопшего доступно для всех преданных членов партии.

— У доктора Геббельса такие прелестные дети, — продолжал Чилдан. — И все очень способные.

— Да, это верно, — согласились японцы. — Он, в отличные от других крупных высокопоставленных лиц Германии, примерный семьянин, — сказал Пол.

— Их нравы весьма сомнительны.

— Я бы не очень доверял слухам, — возразил Чилдан. — Вы вероятно имеете в виду Рема? Это древняя, давно позабытая история.

— Я скорее имел в виду Германа Геринга, — сказал Пол.

Он медленно потягивал виски разглагольствовал.

— Говорят, он подобно Рему, устраивает оргии, отличающиеся фантастическим разнообразием. От одного упоминания о них мороз пробирает по коже.

— Это все ложь, — отозвался Чилдан.

— Да ну его. Этот субъект не заслуживает того, чтобы о нем говорили, — тактично вмешалась Бетти, глядя на обоих мужчин.

Они допили стаканы, и она вышла наполнить их вновь.

— Политические дискуссии всем горячат головы, — заметил Пол. — А самое главное — ее не терять.

— Да, — согласился Чилдан. — Спокойствие и прядок. Только при таких условиях все вернется на свои места.

— Период после смерти вождя — период критический в тоталитарном обществе, — сказал Пол. — Отсутствие традиций и влияние среднего класса на общественную жизнь в сочетании с…

Он запнулся.

— А не лучше ли бросить разговоры о политике?

Он улыбнулся как простой студент.

Роберт Чилдан почувствовал, как краска заливает лицо, и склонился над новым стаканом, чтобы укрыться от глаз своих хозяев.

Такой ужасный разговор он затеял. Во все горло по-идиотски спорить о политике. Бестактность его не имела границ. И только врожденный такт хозяина дома позволил спасти вечер. "Мне еще нужно многому научиться, — подумал Чилдан. — Они такие воспитанные и вежливые, а я кто? Белый варвар.

Ведь правда?

Некоторое время он смаковал виски, стараясь придать лицу выражение удовлетворенности. «Нужно всегда следовать их примеру, — сказал он себе, — всегда соглашаться».

Тут он с ужасом подумал, что его уму приходится продираться теперь сквозь рогатки, поставленные алкоголем. Да еще усталостью и волнением.

«Нужно держаться, иначе меня больше никогда не пригласят, может и теперь уже поздно». Его охватило отчаяние.

Бетти, вернувшись из кухни, снова уселась на ковер. «Какая привлекательная, — снова подумалось Чилдану. — Такое нежное тело. У них прекрасные фигуры: никакого жира, никаких выпуклостей. Им не нужны ни грации, ни пояса». Свои чувства нужно скрывать любой ценой и тем не менее, порой он не мог сдержаться и то и дело украдкой поглядывал на нее.

Прелестный темный цвет кожи, волос, глаз. «В сравнении с ними, мы выпечены только наполовину. Нас вышвырнули из печи прежде, чем мы допеклись. Точно, как в древней легенде аборигенов о белых пришельцах. Как это близко к истине».

Нужно думать о чем-нибудь другом, найти какую-нибудь расхожую тему, все, что угодно. Висела неловкая пауза, делавшая его напряжение жгучим, невыносимым.

О чем же, черт побери, говорить? О чем-нибудь безопасном. Он скользнул взглядом по невысокому черному шкафу.

— У вас я смотрю там «Саранча садится тучей»? — сказал он. — Он многих слышал о нем, но большая занятость не позволила мне его прочесть.

Он поднялся и направился к шкафу, где стояла книга, тщательно выверяя каждое движение с выражением на лицах. Они, казалось, допускали такой поворот общения, и поэтому он продолжил:

— Детектив? Вы уж простите мне мое крайнее невежество.

Теперь он листал книгу.

— Вовсе даже не детектив, — отозвался Пол. — Просто весьма интересная форма утопии, возможная только в жанре фантастики.

— О, нет, — не согласилась Бетти. — Фантастика здесь не причем. Там, в фантастике, речь идет о будущем, где наука ушла далеко вперед по сравнению с нашим временем. А эта книга не укладывается в подробные рамки.

Тут дело происходит не в будущем.

— Но, — возразил Пол, — в ней идет речь об альтернативном настоящем.

Есть множество широко известных фантастических романов подобного рода.

Повернувшись к Роберту, он пояснил:

— Простите мне мою дотошность, но жена моя знает, что я долгие годы был страшным любителем научной фантастики. Она поглотила меня еще в раннем детстве, когда мне было еще лет двенадцать. Это было в самом начале войны.

— Понимаю, — вежливо сказал Чилдан.

— Хотите взять «Саранчу»?

Пол улыбнулся.

— Мы скоро ее дочитаем, самое большее через день или два. Так как моя контора в центре города, недалеко от вашего знаменитого магазина, я мог бы с радостью занести ее вам в обеденный перерыв.

Некоторое время он молчал, а затем продолжил, как показалось Чилдану, повинуясь какому-то знаку Бетти.

— Вы и я, Роберт, могли бы тогда вместе пообедать.

— Благодарю вас, — сказал Роберт.

Это было все, что ему удалось вымолвить.

Обед в одном из центральных модных ресторанов для бизнесменов. Он и этот изысканный современный высокопоставленный японец! Об этом он и мечтать не смел. Все поплыло у него перед глазами.

Однако он продолжал просматривать книгу и только кивнул.

— Да, — отозвался он наконец, — эта книга, вероятно, очень интересная. Мне бы очень хотелось прочесть ее. Я всегда стараюсь быть в курсе того, о чем так много спорят.

Но тут же новые сомнения стали одолевать его. Стоило ли ему именно так высказываться, признаваться, что его интерес к книге обусловлен модой на нее? Может это дурной тон? Он не знал, так ли это, но тем не менее, почувствовал, что так.

— Нельзя судить о книге только на том основании, что она бестселлер, — сказал он. — Это всем известно. Многие из бестселлеров — ужасный хлам.

Но, однако, эта книга…

Он в нерешительности замолчал.

— Вы правы, — сказала Бетти, — у большинства на самом деле скверный вкус.

— То же самое относится и к музыке, — поддержал Пол. — Сейчас мало кто интересуется, например, подлинным американским народным джазом. Вот вам, скажем, Роберт, нравятся Ванк Джонсон или Кид Ори и им подобные? У меня целая дискотека такой музыки: оригиналы пластинок фирмы «Дженет».

— К сожалению, я немного знаю о негритянской музыке.

По их виду он понял, что это признание не доставило им большого удовольствия.

— Я предпочитаю классику, Баха и Бетховена.

Конечно же, это произвело желанное впечатление. Но все же он ощущал некоторую натянутость. Неужели они предполагали, что он будет отрицать музыку великих европейских мастеров, не подвластную времени классику, ради нью-орлеанского джаза, родившегося в притонах и кабачках негритянских кварталов?

— Пожалуй, если я представлю вам что-нибудь из избранного этих нью-орлеанских королей ритма… — начал Пол.

Он собрался выйти из комнаты, но Бетти бросила на него предупреждающий взгляд, и он нерешительно пожал плечами.

— Обед уже почти готов, — сказала она.

Пол вернулся на свое место и сел, пробормотав, как показалось Роберту, несколько раздраженно:

— Джаз из Нью-Орлеана — это есть самая подлинная народная музыка. Ее корни на этом континенте. Все остальное пришло из Европы, например, эти старомодные струнные баллады на английский манер.

— Мы непрерывно спорим друг с другом.

Бетти улыбнулась Роберту.

— Я не разделяю его любви к старому джазу.

Все еще держа в руках экземпляр «Саранчи», Чилдан спросил:

— Какого рода альтернативное настоящее описывается в этом романе?

Бетти ответила не сразу.

— То, в котором Германия и Япония проиграли войну.

Повисла пауза.

Наконец Бетти грациозно поднялась и сказала:

— Пора обедать. Пожалуйста к столу, двое изголодавшихся джентльменов, утомленных делами и заботами.

На обеденном столе уже лежала большая белая скатерть, столовое серебро, фарфор, высокие грубые салфетки, в которых Роберт узнал старинные американские подгузники.

Приборы были также из безукоризненного американского серебра высшей пробы.

Чашки и блюдца темно голубого и желтого цветов были производства фирмы «Ройял Альберт». Это была очень редкая посуда, и Роберт не мог не залюбоваться ею, испытывая при этом профессиональное восхищение.

Тарелки же не были американскими. На вид это были японские тарелки, но он не стал бы этого утверждать. Это было вне поля его деятельности.

— Это фарфор Имари, — сказал Пол.

Он угадал мысли Роберта.

— Из Ариты. Он считается одним из лучших. Япония.

Они сели за стол.

— Кофе? — спросила Бетти у Роберта.

— Да, — ответил он. — Спасибо.

— После обеда, разумеется, — сказала она.

Она направилась к тележке с кушаниями.

Пища показалась Чилдану восхитительной.

Бетти великолепно готовила. Особенно ему понравился салат. Авокадо, сердцевина артишоков, цветная капуста… Слава богу, что его не потчуют японской пищей, смесью зелени и кусочков мяса: ею он был сыт по горло со времен окончания войны.

И морскими продуктами. Слава богу, его положение позволяет обходиться без креветок и всяких других моллюсков.

— Хотелось бы узнать, — сказал Роберт. — Каким по мнению автора, был бы мир, если бы Германия и Япония проиграли бы войну.

Некоторое время не отвечали ни Пол, ни Бетти.

— Разница была бы очень существенной, — отозвался Пол. — Лучше об этом прочесть самому. Если вы сейчас все узнаете, впечатление от книги будет испорчено.

— У меня по данному вопросу есть одно очень твердое убеждение, — сказал Роберт. — Я не раз обдумывал этот вариант и пришел к выводу, что в мире было бы все намного хуже.

Он слышал свой твердый, резкий теперь голос.

— Намного хуже.

Эти слова, казалось, удивили их, а может быть, тон, которым они были произнесены.

— Повсюду господствовал бы коммунизм, — продолжал Роберт.

Пол кивнул.

— Автор, мистер Готорн Абендсен, со всех сторон рассмотрел этот вопрос — беспрепятственное распространение Советской России. Но также как и в Первой Мировой войне, даже будучи на стороне победителей, отсталая, в основном крестьянская Россия, естественно, получает кукиш. Становится посмешищем в крупных размерах — вспомните ее войну с Японией, когда…

— Теперь же пришлось пострадать нам, оплачивая цену нынешней ситуации, — сказал Роберт. — Но мы сделали это по доброй воле, чтобы остановить нашествие славянского мира.

Бетти тихо сказала:

— Лично я не верю ни в какие исторические бредни о нашествии со стороны любых народов. Славян ли, китайцев или японцев.

Она безмятежно посмотрела на Роберта.

Было видно, что ее не занесло, что она абсолютно владеет собой, и что она просто намеревалась выразить свои чувства.

На щеках ее появился яркий румянец.

Какое— то время они молча ели.

"Снова я осрамился, — признался себе Чилдан. — Невозможно избежать этой темы, потому что она повсюду: в книге, которая случайно попадает в руки, в этих подгузниках — добыче завоевателей. Мародерство, учиненное по отношению к моему народу. Взгляни в лицо фактам. Пытаешься убедить себя в том, что эти японцы и ты похожи? Но погляди, даже когда ты прославляешь их победу, опускаешься до того, что радуешься поражению своего народа — все равно мы стоим на разной почве. То, что определенные слова значат для меня, имеет совершенно противоположное значение для них. У них другие мозги и другие души. Смотри, они пьют из английских фарфоровых чашек, пользуются американскими столовыми приборами, слушают негритянскую музыку. Это все на поверхности. Преимущества богатства и власти делают все это доступным для них, но это все как пить дать суррогат, наносное. Даже эта «Книга перемен», которой они почти что придушили нас — она китайская, позаимствованная у другого, ранее покоренного народа. Кого они думают одурачить? Самих себя? Воруют обычаи и справа и слева: одежду, еду, разговоры, походку. Ну хотя бы только взгляни, как и с каким смаком они пожирают печеный картофель со сметаной и сыром, это старинное американское блюдо, также ставшее их трофеем. Никого они не одурачат, вот что я вам скажу, а меня — меньше всего. Только белые расы наделены даром творчества, — размышлял он. — И тем не менее, я — чистокровный представитель этих рас — должен разбивать об пол лоб перед этими двумя. Только подумай, что было бы, если бы мы победили! Да мы бы стерли их с лица земли. Сегодня не было бы Японии, а США были бы единственной могучей процветающей державой на всем необъятном мире. Я должен обязательно прочесть эту книгу…

«Саранчу», — подумал он. — Это мой патриотический долг".

— Роберт, вы совсем не едите, — мягко заметила Бетти. — Разве еда плохо приготовлена?

Он сразу же зацепил полную вилку салата.

— Нет, — сказал он. — Это воистину самая превосходная еда, которую мне только приходилось есть за последние годы.

— Спасибо, — сказала она.

Она была явно польщена его словами.

— Я изо всех сил старалась приготовить настоящую… Например, я делала покупки только на крохотных американских базарчиках, удаленных от центральных улиц, где нам пытаются выдать итальянские или мексиканские продукты за американские.

"Да, вы довели нашу пищу до совершенства, — подумал Роберт Чилдан. — Общее мнение справедливо: у нас безграничные способности к подражанию.

Яблочный пирог, кока-кола, увлечение кинофильмами, Кленом Миллером… Вы могли бы склеить искусственную Америку из жести и рисовой бумаги, бумажную мамулю на кухню, бумажного Па, читающего газету, бумажного бэби у его ног.

Все, что угодно".

Пол молча наблюдал за Чилданом. Роберт, внезапно заметив это внимание, оборвал ход мыслей и сосредоточился на еде.

"Он что, и мысли умеет читать, видеть то, что я думаю на самом деле?

Пожалуй, внешне я ничем себя не выдал. Лицо соответствует ситуации. Нет, все в порядке".

— Роберт, — сказал Пол, — поскольку вы здесь родились и выросли, употребляете местные, трудно переводимые выражения, хорошо знакомы с культурой и обычаями своего народа, вы, возможно, окажите мне помощь в понимании одного явления, с которым я недавно столкнулся. Разъясните мне смысл некоторых фильмов двадцатых годов, которые мне довелось увидеть.

Роберт слегка поклонился.

— В этих фильмах главную роль играет ныне уже давно забытый актер, некто Чаплин. Это неловкий, жалкий человек, на которым издеваются все окружающие, и тем не менее его страдания, его нескончаемые несчастья вызывают у белой части публики какой-то совершенно неконтролируемый смех.

Я несколько раз пытался докопаться, что же может быть смешного в зрелище страданий хорошего, порядочного человека? В каких аспектах вашей культуры или религии таятся корни такого отношения? Может быть, только потому, что актер по национальности — еврей?

— Если бы Германия и Япония проиграли бы войну, — немедленно отозвался Роберт, — то сегодня миром правили бы евреи. С помощью Москвы и Уолл-Стрита.

Оба японца, и мужчина, и женщина, казалось, отпрянули. Они, казалось, поникли, стали холоднее, ушли в себя. Даже в комнате, казалось, стало прохладнее. Роберт Чилдан почувствовал одиночество. Он продолжал есть, но уже не вместе с ними.

Что он натворил?

Что именно они не правильно истолковали?

Глупая неспособность их уловить оттенки чужого языка, западного образа мышления? Ускользнувшее от них значение сказанного и вызванная тем самым обида?

«Какая трагедия, — подумал он, продолжая есть. И тем не менее, что с этим поделаешь?»

Прежняя ясность, та, что существовала несколько минут назад — должна быть восстановлена во что бы то ни стало.

Только теперь он понял, насколько глубоко различие между ним и ими.

Никогда прежде не чувствовал он себя так напряженно, потому что нелепая мечта оказалась такой неосуществимой. "А ведь я только ожидал от этой встречи, — вспомнил он. — Когда я поднимался по лестнице, мне кружил голову юношеский романтический дурман. Но нельзя игнорировать реальность: мы должны стать взрослыми. А здесь все наполнено этим дурманом. Эти люди и людьми-то в полном смысле этого слова не являются. Носят одежду как обезьяны, которые кривляются в цирке. Они умны, их можно выдрессировать, но это и все. Зачем же я стараюсь угодить им, если это так? Только потому, что победители они, а не мы?

В этот вечер проявился неприятный пунктик моего характера. И я ничего с ним не могу поделать. У меня, оказывается, патологическая наклонность к… ну, скажем, к безошибочному выбору наименьшего из зол. Как у коровы, завидевшей корм: мчусь напропалую, не подумав о результате.

"Чем я занимался всегда? Следил за внешними своими проявлениями, потому что так безопаснее, ведь после всего — они победители, они командуют. И дальше я буду поступать точно также, судя по всему. Потому что, зачем мне эти неприятности? Они смотрит американские фильмы и хотят, чтобы я их комментировал для них. Они надеются, что я, белый, могу дать им ответ, я попробую! Но не сейчас, хотя, если бы я видел эти фильмы, то несомненно смог бы.

— Когда-нибудь мне удастся посмотреть какой-нибудь из этих фильмов, с этим Чаплиным, — обратился он к Полу, — и тогда я смогу довести до вас значение происходящего как на экране, так и в зале.

Пол слегка поклонился.

— Сейчас же работы так много, — продолжал Роберт. — Позже, наверное… Я уверен, что вам не придется долго ждать.

«И все же и он, и Бетти выглядят разочарованно, — подумал он. — Они заслуживают этого. Смотреть американские фильмы и просить его пояснений — стыдно».

Он с еще большим наслаждением весь ушел в поглощение пищи.

Ничто больше не портило вечер. Когда он покидал квартиру Казуора, в десять часов, он все еще чувствовал ту уверенность, обретенную во время еды.

Он спускался по лестнице, не думая о том, что его могут встретить еще какие-нибудь японцы — жильцы этого дома, сновавшие туда-сюда, в основном в коммунальные душевые дома. Он вышел на темный тротуар и остановил проходивший мимо педикэб.

«Мне всегда хотелось, — размышлял он по дороге домой, — встретиться с некоторыми своими покупателями в неофициальной обстановке. И ведь не так уж и плохо. Этот опыт, возможно, будет мне хорошим подспорьем в бизнесе».

Встреча с людьми, которых боишься, имеет большое терапевтическое значение.

Раскусить их. Тогда исчезнет страх.

Размышляя таким образом, он не заметил, как оказался перед собственными дверьми. Расплатившись с возницей-китайцем, он поднялся по знакомой лестнице.

Здесь, в его передней, сидел мужчина, совершенно ему незнакомый.

Белый, в пальто, сидел на диванчике и читал газету.

Как только Чилдан появился на пороге и удивленно застыл там, он отложил газету, неторопливо поднялся и сунул руку во внутренний карман пальто. Оттуда он вытащил бумажник и открыл его.

— Кемпейтай.

Это был один из «пинки», служащий Сакраменто и его государственной полиции, учрежденной японскими оккупационными властями.

Чилдан похолодел.

— Вы — Роберт Чилдан?

— Да, сэр.

Сердце его бешено колотилось.

— Недавно, — сказал полицейский, — вас посетил один человек, белый, назвавшийся представителем одного из офицеров имперского флота.

Он сверился с бумагами в папке, вытащенной им из лежавшего на диване портфеля.

— Последующее расследование показало, что это совсем не так. Такого офицера не существует, как и такого корабля.

Он внимательно посмотрел на Чилдана.

— Да это так, — отозвался Чилдан.

— Нам сообщили, — продолжал полицейский, — о попытке шантажа, имевшей место в районе Залива. Этот парено, очевидно, приложил там руку. Не можете ли вы обрисовать его.

— Невысокий, довольно смуглый, — начал Чилдан.

— Похож на еврея?

— Да, — сказал Чилдан, — только теперь мне пришло в голову, а тогда я каким-то образом просмотрел это.

— Вот фото.

Человек из Кемпейтай протянул ему снимок.

— Это он.

Чилдан не чувствовал никаких сомнений. Его несколько ужаснула способность сыска, проявленная Кемпейтай.

— Как же вы нашли его? Я ведь не сообщал об этом, а позвонил своему оптовому торговцу, Рею Келвину, и сказал ему о…

Полицейский жестом приказал ему молчать.

— У меня тут есть для вас одна бумага, которую вы должны подписать, и это все. Вам не нужно будет присутствовать на суде, ваше участие в этом деле заканчивается этой предписываемой законом формальности.

Он протянул Чилдану лист бумаги и ручку.

— Здесь говорится о том, что этот человек посетил вас и что он попытался обмануть вас, выдавая себя за другого и так далее. Все это вы можете прочесть здесь.

Полицейский отвернул рукав и посмотрел на часы, пока Чилдан читал бумагу.

— По существу здесь все верно?

— По существу — да.

У Роберта Чилдана не было времени уделять этой бумаге должного внимания, да к тому же он был несколько сбит с толку всем, что произошло в этот день.

Но он знал, что этот человек выдавал себя за другого и что был тут какой-то шантаж, и, как сказал этот человек из Кемпейтай, парень этот — еврей. Чилдан взглянул на имя под фотографией.

Фрэнк Фринк, урожденный Фрэнк Финк. Да, конечно, еврей, любому ясно — да еще с такой фамилией.

Чилдан подписал бумагу.

— Спасибо, — сказал полицейский.

Он собрал свои вещи, нахлобучил шляпу, пожелал Чилдану спокойной ночи и вышел. Все дело заняло каких-нибудь несколько мгновений.

«Они найдут его, — подумал Чилдан, — где бы он ни скрывался».

Он испытывал большое облегчение. Замечательно, что они так быстро работают.

"Мы живем в обществе законности и порядка, где евреям не дано власти плести свои коварные интриги вокруг невинных людей, мы от этого защищены. и как это я не распознал в нем сразу еврея? Простак я, что ли? Очевидно я на хитрость и не способен, а это делает человека беспомощным. Не будь закона, я был бы всецело в их власти, этот еврей мог бы убедить меня в чем угодно. Это какая-то форма гипноза. Они могут все общество подчинить себе.

Завтра я пойду и куплю эту книгу. Интересно будет взглянуть, как автор представляет себе мир, где правят евреи и коммунисты, где Рейх лежит в развалинах, а Япония — просто провинция России.

Россия там, кажется, простирается от Атлантического океана до Тихого.

Интересно, описывает ли автор — как там его фамилия? — войну между Россией и США? Занятная книга. Странно, что никто не написал ее раньше".

Он подумал, что такие книги позволяют лучше понять, насколько нам сопутствует удача, даже несмотря на все тяготы… нам было бы гораздо хуже. Эта книга дает нам огромный моральный урок. Да, здесь у власти японцы, а мы побежденная нация, но мы должны смотреть вперед, должны строить, а из этого произрастают такие великие свершения, как колонизация планет.

«Последние известия!» — спохватился он.

Удобно усевшись, он включил радио.

«Может быть уже избрали нового рейхсканцлера? Мне лично этот Зейсс-Инкварт кажется больше динамичным. Он больше всего подходит для того, чтобы осуществлять смелые проекты. Я хотел бы быть там, — подумал он. — Возможно, когда-нибудь у меня будет достаточно денег, чтобы совершить путешествие в Европу и своими глазами увидеть все, что там свершается. Обидно пропустить такое, торчать здесь, на Западном побережье, где ничего не происходит. История проходит мимо».

Глава 8

В восемь часов утра Фрейер Гуго Рейсс, рейхсконсул в Сан-Франциско, вылез из своего «Мерседеса-220-Е» и взбежал по ступенькам консульства. За ним следовали два молодых служащих МИДа. Дверь была отперта кортежем Рейсса; и он вошел внутрь, поднятием руки приветствуя девушек-телефонисток, вице-консула герра Франка, а затем, в приемной кабинета, секретаря консула, герра Пфердхофа.

— Фрейер, — сказал Пфердхоф, — здесь вот радиограмма, только что полученная из Берлина, с грифом номер один.

Это означало, что послание было срочным.

— Спасибо, — сказал Рейсс.

Он снял пальто и передал его Пфердхофу.

— Десять минут назад звонил Краус фон Меер. Он просил, что-бы вы ему перезвонили.

— Спасибо, — сказал Рейсс.

Он сел за небольшой столик у окна кабинета, снял салфетку со своего завтрака, обнаружил на тарелке булочку, яичницу с колбасой, налил себе черного кофе из серебряного кофейника, затем развернул утреннюю газету.

Звонивший ему Краус фон Меер был шефом СД на территории ТША. Его штаб-квартира, конечно же, располагалась под какой-то фальшивой вывеской в здании аэровокзала. Взаимоотношения между Рейссом и Краусом фон Меером были довольно напряженными. Их сомнения преднамеренной политикой тузов из Берлина. У Рейсса была почетная должность в СС, чин майора, и это ставило его формально в подчиненное положение перед Краусом фон Меером. Эта должность была дарована ему несколько лет назад, и теперь он понял цель этого назначения.

Но тут он ничего не мог поделать. И все же это до сих пор его раздражало.

Газета, доставляемая Люфтганзой к семи утра, была «Франкфуртер Цайтунг».

Рейсс внимательно просмотрел первую страницу. Бальдур фон Ширах под домашним арестом, возможно, в данный момент уже мертв. Очень нехорошо.

Геринг на учебной базе Люфтганзы, окруженный опытными ветеранами войны, всецело преданными Борову. К нему не подступиться никаким топорникам СС и СД. А что там с доктором Геббельсом? Вероятнее всего, он в самом центре Берлина, как всегда, полагается на свой ум, свою способность проложить себе путь куда угодно с помощью уговоров. Если Гейдрих пошлет взвод солдат разделаться с ним, маленький доктор не только отговорит их, пожалуй, убедит их перейти на его сторону, сделает их служащими Министерства Пропаганды и Общественного Просвещения.

Он представил себе доктора Геббельса в этот момент в квартире какой-нибудь потрясенной киноактрисы, свысока взирающего на марширующие по улицам подразделения вермахта. Ничто не может устрашить этого карлика.

Геббельс будет улыбаться своей презрительной улыбкой, продолжая ласкать прелестную женскую грудь левой рукой, в то время как правой будет писать статью для…

Стук секретаря прервал ход его мыслей.

— Извините меня. Краус фон Меер снова на проводе.

Рейсс встал, подошел к письменному столу и взял трубку.

— Здесь Рейсс.

— Что-нибудь слышно об этом типе из Абвера? — раздался голос шефа местной СД, вещавший с явным баварским акцентом.

— Гм… — отозвался Рейсс.

Он в недоумении пытался сообразить, к кому относятся слова Крауса фон Меера.

— Насколько мне известно, в данный момент на Тихоокеанском побережье существуют три или четыре типа из Абвера.

— Я имею в виду того, который прибыл сюда на ракете Люфтганзы на прошлой неделе.

— А… — протянул Рейсс.

Прижав трубку к уху плечом, он вынул из кармана портсигар.

— Он сюда не заходил.

— Что он делает?

— Боже, откуда мне знать? Спросите у Канариса.

— Мне хочется, чтобы вы позвонили в Министерство иностранных дел и попросили их, чтобы они связались с Рейхсканцлером и его канцелярией, сказав бы любому, кто попадется, чтобы он прижал адмиралтейство, требуя от Абвера либо отозвать своих людей отсюда, либо дать им вразумительные пояснения о причинах пребывания их здесь.

— А вы сами не можете этого сделать?

— В нашем ведомстве сплошная неразбериха.

"Они совершенно потеряли из виду этого агента Абвера, — решил Рейсс.

— Им, местной организации СД, было кем-то из персонала Гейдриха поручено следить за ним, а они его упустили, и теперь хотят, чтобы я таскал для них из огня каштаны".

— Если он сюда заявится, — сказал консул, — я велю кому-нибудь задержать его. Вы можете на меня положиться.

Конечно, шансов на то, что этот тип посетит консульство, было мало. И оба это знали.

— Он, несомненно, скрывается под чужой фамилией, — упрямо продолжал Краус фон Меер. — Мы, естественно, не знаем ее. У него внешность аристократа. Около сорока лет. Капитан. Настоящая фамилия Рудольф Вегенер.

Происходит из старой монархической семьи Восточной Пруссии. Вероятно, является сторонником фон Папена.

Рейсс поудобнее расположился в кресле, продолжая в вполуха слушать монотонный голос фон Меера.

— Единственным средством, по-моему, с помощью которого можно придержать этих монархистов с кортиками — так урезать бюджет флота, чтобы они были не в состоянии позволить себе…

Наконец Рейссу удалось отвязаться от телефона. Когда он вернулся к завтраку, яичница уже совсем остыла. Кофе, однако, был еще горячим. Он выпил его и принялся за чтение газеты.

«Этому нет конца, — подумал он. — Люди из СД продолжают свою вахту и днем, и ночью, им ничего не стоит позвонить и в три часа ночи».

Секретарь Рейсса Пфердхоф просунул голову в дверь кабинета и, увидев, что телефон свободен, сказал:

— Только что был очень тревожный звонок из Сакраменто. Они объявили о том, что на улицах Сан-Франциско свободно разгуливает какой-то еврей.

Они оба, Рейсс и Пфердхоф, рассмеялись.

— Хорошо, — сказал Рейсс. — Скажите им, чтобы они успокоились и прислали нам соответствующие документы. Что-нибудь еще?

— Прочтите соболезнования.

— Много?

— Несколько. Я их оставлю на своем столике, если они вам понадобятся.

Я уже разослал ответы.

— Мне нужно приветствие для сегодняшней встречи, — сказал Рейсс. — В час дня. С теми бизнесменами.

— Я вам напомню, — сказал Пфердхоф.

Рейсс откинулся в кресле.

— Хотите пари?

— Только не по поводу медлительности партии. Если вы имеете в виду это…

— Это будет вещатель.

Немного помешкав, Пфердхоф сказал:

— Гейдрих уже достиг своего потолка. Таких людей не допустят к непосредственному контролю над партией, потому что все их боятся. Даже от одной этой мысли у партийных бонз будет обморок. Коалиция будет создана за те двадцать пять минут, которые понадобятся первому же автомобилю СС, чтобы проехать по Принц Альбертштрассе. В нее войдут все эти воротилы вроде Круппа и Тиссена…

Он умолк, так как к нему подошел с конвертом в руке один из шифровальщиков.

Рейсс протянул руку, и секретарь передал ему конверт.

Это была срочная радиошифровка из Берлина, теперь уже расшифрованная и отпечатанная.

Как только он закончил ее читать, он скомкал радиограмму, положил ее в большую керамическую пепельницу и поджег зажигалкой. Пфердхоф застыл в ожидании.

— Здесь говорится, что к нам прибывает инкогнито какой-то японский генерал, некто Тадеки. Пожалуйста, отправляйтесь в публичную библиотеку и возьмите один из официальных японских военных журналов, где есть его фотография. Постарайтесь, конечно, сделать это скрытно. Я думаю, что у нас есть какие-нибудь сведения о нем тут, в консульстве.

Он подошел к запертому сейфу, но затем, видимо, передумал.

— Добудьте любую информацию, какую только сумеете. Статистические данные. Они должны быть в библиотеке. Этот генерал Тадеки был начальником штаба несколько лет назад. Вы что-нибудь о нем помните?

— Весьма смутно, — сказал Пфердхоф. — В молодости — дуэлянт. Сейчас ему должно было бы быть около восьмидесяти. Мне кажется, он был сторонником какой-то отвергнутой программы по выводу Японии в космос.

— Здесь он потерпел неудачу, — вставил Рейсс.

— Не удивлюсь, если он едет сюда лечиться, — сказал Пфердхоф. — Здесь всегда полно старых японских вояк, пользующихся услугами госпиталя университета, где процветает германская хирургия, совершенно недоступная в Японии. Естественно, что это делается втихую. По причинам патриотизма. Так что, если Берлину нужно, чтобы мы не спускали с него глаз, нам понадобится кто-нибудь в госпитале Калифорнийского Университета.

Рейсс кивнул. А может быть старый генерал замешан в торговых спекуляциях, основная часть которых прокручивается в Сан-Франциско. Связи, оставшиеся у него тех теперь, когда он вышел в тираж. А вышел ли? Ведь в послании его называют «генерал», а не «генерал в отставке».

— Как только достанете фотографию, — сказал Рейсс, — раздайте копии вашим людям в аэропорту и в гавани. Он, возможно уже прибыл. Вы же знаете, сколько проходит времени, пока до нас что-нибудь дойдет.

Конечно же, если генерал уже здесь, Берлин будет недоволен консульством в ТША. консул должен был сам догадаться взять его — до того, как послан приказ из Берлина.

— Я проштампую дату на шифровке из Берлина, — угадал Пфердхоф, — так что если даже возникнет какой-нибудь вопрос, мы сможем точно указать, когда мы ее приняли, вплоть до минут.

— Спасибо, — ответил Рейсс.

Начальники в Берлине были непревзойденными мастерами перекладывать ответственность, а ему уже надоело быть козлом отпущения, слишком часто это случалось.

— Только для того, чтобы подстраховаться, — сказал он. — Думаю, что вам следовало бы ответить на это послание. Ну, скажем, так: «Ваши инструкции чрезвычайно запоздали. Это лицо уже объявилось на территории ТША. Возможность успешного перехвата на данной стадии маловероятна».

Велите кому-нибудь подредактировать это послание и направьте в Берлин.

Побольше там всякого тумана и благих намерений. Ну, не мне вас учить.

Пфердхоф кивнул.

— Я сейчас же отошлю это донесение и зарегистрирую точную дату и время отправления.

Он закрыл за собой дверь.

«Да, тут гляди в оба, — размышлял Рейсс, — а не то сразу же очутишься консулом в компании ниггеров на острове у берегов Южной Африки, а потом у тебя будет черная нянька в качестве любовницы, десять или одиннадцать крохотных негритят будут называть тебя папулей».

Вновь усевшись за столик для завтрака, он закурил египетскую сигарету «Саймен-Ариномер семьдесят», тщательно закрыв металлическую банку.

Похоже, что некоторое время его не будут беспокоить, и поэтому он вынул из портфеля книгу, которую сейчас читал, открыл ее на заложенном месте, устроился поудобнее и начал с того места, где вынужден был остановиться в прошлый раз.

«И были ли в действительности эти прогулки по улицам с тихими автомобилями, воскресная утренняя тишина Тиргартена, там в далеком прошлом? Совершенно иная жизнь. Мороженое, вкус которого он никак не мог вспомнить. Теперь им приходится рвать крапиву и радоваться, найдя ее».

— Боже, — закричал он. — Когда же это все прекратиться?

Огромные английские танки все шли и шли. Рухнуло еще одно здание, возможно, жилой дом или фабрика, или школа — сейчас уже нельзя было разобрать; руины валились, распадаясь на отдельные камни.

Ниже, среди обломков — еще одна горсть погребенных людей, которых ожидает молчаливая смерть. Смерть равно простерлась повсюду, над еще живыми, ранеными, мертвыми, лежавшими слоями и начинающимися разлагаться.

Смердящий, конвульсирующий труп Берлина, все еще поднятые орудийные башни с выбитыми глазницами, исчезающие безо всякого протеста также, как и это безымянное здание, некогда гордо воздвигнутое людьми.

Мальчик вдруг обнаружил, что руки его покрыты слоем чего-то серого: пепла, частью происхождения неорганического, частью сожженного и просеянного венца творения. «Теперь все перемешалось», — понял мальчик и стер с руки налет. Больше он об этом не думал, другие мысли овладели им, если только можно было мыслить среди всех этих криков и грохота снарядов.

Голод. Уже шесть дней он ничего не ел, кроме крапивы, и даже ее больше не осталось. Ведь пустырь превратился в одну огромную воронку. На другом конце воронки показались другие неясные, изможденные фигуры, постояли, как и он, и так же молча исчезли. Старушка с платочком на седой голове, в руке пустая корзинка. Однорукий мужчина с таким же пустым взглядом, как и его корзина. Девушка. Растаяли среди обрубков поваленных деревьев, где прятался Эрик.

А змея из танков все ползла и ползла.

— Она когда-нибудь кончится? — спросил мальчик, ни к кому не обращаясь. — И если да, то что же наступит после? Будут ли они набивать свои животы, эти…"

— Фрейер, — послышался голос Пфердхофа. — Извините, что я оторвал вас. Только одно слово.

Рейсс подскочил и закрыл книгу.

— Да, пожалуйста.

«Как этот человек умеет писать, — подумал он. — Абсолютно унес меня, совершенно. Падение Берлина перед англичанами так описано, как будто так оно и было на самом деле. Бррр…» — Он содрогнулся.

«Поразительную силу имеет литература даже такая дешевая беллетристика, и не удивительно, что эта книга запрещена на территории Рейха. Я бы и сам запретил ее. Напрасно я ее раскрыл. Но теперь уже поздно жалеть, нужно докончить».

— Несколько моряков с немецкого судна, — произнес секретарь, — просят встречи с вами…

— Да, да, — отозвался Рейсс.

Он вприпрыжку подбежал к двери и вышел в приемную.

Там его ждали трое моряков в плотных серых свитерах, все с густыми светлыми волосами, волевыми подбородками. Они немножко нервничали.

Рейсс поднял правую руку.

— Хайль Гитлер.

Он дружески улыбнулся.

— Хайль Гитлер, — нестройно ответили моряки.

Они начали показывать документы.

Как только он зарегистрировал их в книге посещений, он сразу поспешил обратно в кабинет.

Еще раз, в одиночестве он открыл свой экземпляр «Саранчи».

Глаза его случайно наткнулись на эпизод с Гитлером. Теперь он уже не мог оторваться. Он читал эпизод прямо с середины, чувствуя, как пылает затылок.

Как он понял, описывался суд над Гитлером. После войны, о боже, Гитлер в руках союзников. Так же как и Геббельс, Геринг и все остальные. В Мюнхене. Очевидно, Гитлер отвечал американскому обвинителю.

"Казалось, дрожащее тело дернулось, голова поднялась. С губ сорвалась непрестанно сочащаяся слюна, раздался полулай, полушепот:

— Германия, я здесь…

Те, кто смотрели и слушали, вздрогнули и теснее прижали наушники. Все эти напряженные в разной степени лица: русских, англичан, американцев, немцев. «Да, — подумал Карл. — Вот он снова стоит здесь. Они победили нас и даже больше, чем победили. Они раздели догола этого „сверхчеловека“, показав, кто он на самом деле. Только одно…»

— Фрейер.

Рейс увидел в кабинете секретаря.

— Я занят, — сказал он сердито.

Он захлопнул книгу.

— Я пытаюсь прочесть эту книгу, ради бога!

Но все было тщетно. Он знал это.

— Еще одна шифровка из Берлина, — сказал Пфердхоф. — Я заглянул в нее краем глаза, когда начали расшифровывать. Она имеет отношение к политической ситуации.

— Что же в ней говорится? — пробормотал Рейсс.

Он потер лоб большим и указательным пальцами.

— Доктор Геббельс неожиданно выступил по радио. С очень важной речью.

Секретарь еле сдерживал волнение.

— Предполагается, что мы получим текст его сообщения, и должны обязательно добиться, чтобы он появился здесь в печати…

— Да, да, — сказал Рейсс.

В то же мгновение, как только секретарь вышел, Рейсс снова открыл книгу.

«Взгляну еще разок, несмотря на свое решение». Он перевернул следующую страницу.

"В тишине Карл размышлял у покрытого знаменами гроба: «Он здесь лежит, и на самом деле его уже больше нет, нет вообще. И никакая демоническая сила уже не сможет его воскресить». Этот человек, или же все-таки «сверхчеловек» — за которым Карл шел так слепо, которого он боготворил даже на краю могилы. Адольф Гитлер ушел в мир иной, но Карл цеплялся за жизнь.

«Я не пойду вслед за ним, шептал разум Карла. — Я буду существовать дальше, живой и возрожденный. И мы все возродим заново. Мы должны».

Ох как далеко завела его слепая вера в вождя, притягательность фюрера.

В чем же она состояла теперь, когда поставлена последняя точка в этой невероятной летописи, в этом восхождении из полузаброшенного деревенского города в Австрии, через гнойную нищету Вены, от кошмаров в траншеях первой мировой войны, сквозь политические интриги и создание партии до канцлерства, до того, когда уже казалось близким мировое господство.

Карл знал, в чем. В блефе. Адольф Гитлер лгал им. Он вел их за собой пустословием.

"Но еще не поздно. Мы раскусили твой блеф, Адольф Гитлер. Мы теперь знаем, кем ты являешься на самом деле, и чем является партия нацистов, ужасная эра убийств и мегаломаниакальных фантазий, чем она была.

Повернувшись, Карл побрел прочь от гроба".

Рейсс закрыл книгу и некоторое время сидел, не в силах размышлять ни о чем другом.

Несмотря на все свои старания, он был расстроен. «Следовало посильнее нажать на япошек, — сказал он себе, — чтобы они запретили эту проклятую книгу. По-существу, с их стороны это акт умышленный, ведь они могли бы арестовать этого — как его — Абендсена. У них достаточно власти на Среднем Западе».

То, что его расстроило — это смерть Адольфа Гитлера, поражение и уничтожение Гитлера, нацистской партии и самой Германии, как это описывается в книге Абендсена.

Все это было каким-то помпезным, соответствовало духу старины больше, чем реалиям настоящего мира, где господствовала Германия.

Каким образом это могло произойти?

Рейсс задал себе такой вопрос. Только ли вследствие писательского дара этого человека?

"Только взгляни, как он играет на моих чувствах, — размышлял герр Рейсс, — совершенно не обращаясь к интеллекту. И за это он собирается получить плату, прежде всего деньгами. Очевидно, кто-то его надоумил, о чем писать. Они напишут, что угодно, стоит им узнать, что им заплатят, наговорят ворох лжи, а затем общественность абсолютно серьезно воспримет их вонючее варево, когда оно будет продано. Где напечатана эта книга? Герр Рейсс внимательно просмотрел книгу. Омаха, штат Небраска, последний аванпост американской плутократической типографской последний аванпост американской плутократической типографской индустрии,некогда расположенной в центре Нью-Йорка и поддерживаемой золотом евреев и коммунистов.

«Может быть, этот Абендсен — еврей? Они все еще существуют, стараясь нас отравить. Это еврейская книга». Он с яростью хлопнул по переплету «Саранчи». Настоящая фамилия, вероятно, Абенштейн.

Несомненно, этот аспект не ускользнул от СД.

"Мы обязательно должны послать кого-нибудь в эти Средне-Западные Штаты с визитом к герру Абенштейну. Интересно, получил ли Краус фон Меер инструкции на э тот счет? Скорее всего — нет, из-за всей этой неразберихи в Берлине. Все сейчас слишком заняты домашними делами. Но эта книга, — подумал Рейсс, — очень опасна. Если бы Абенштейна нашли в одно прекрасное утро висящим под потолком, это было бы отрезвляющим предупреждением любому, кто находится под влиянием этой книги. Последнее слово должно быть за нами. Написанный кровью постскриптум. Для этого нежен, разумеется, кто-нибудь из белых. Интересно, что сейчас делает Отто Скорцени?

Голос еще раз перечел все, что было написано на суперобложке книги.

Этот оборотень забаррикадировался высоко в замке. Дураков нет. Попав туда, можно и не вернуться назад.

Может все это ребячество? Ведь книга уже напечатана, сейчас уже поздно. И эта контролируемая японцами территория, эти желтые малютки поднимут ужасный шум.

И все следовало бы провернуть половчее, только бы как следует взяться.

И тут сразу, без всякого перехода он почувствовал, что него кружится от бешенства голова.

Фрейер Гуго Рейсс сделал пометку в своем еженедельнике обсудить этот вопрос с генералом СС Отто Скорцени, или еще лучше с полковником Олендорфом, который возглавлял эйнзатцгруппу Д.

«Я думал, что все это прошло, — сказал он себе. — Неужели это будет длиться вечно. Война закончилась много лет назад. Мы думали, что тогда все и кончилось. Но это фиаско в Африке, безумный Зейсс-Инкварт, воплощающий в жизнь проекты Розенберга. Этот герр Хоуп прав, — подумал он. — С этой своей шуткой о Марсе, населенном евреями, мы бы наверняка увидели их там, даже если у них было две головы, и стояли бы они на одной ноге. Но мне хватает обычных неотложных дел, — опомнился он. — У меня нет времени на эти безрассудные авантюры, эту посылку эйнзатцкоманды за Абенштейном. С меня достаточно приветствий немецких моряков и ответов на шифрованные телеграммы. Пусть уж кто-нибудь повыше возьмет на себя инициативу осуществления подобного проекта, это их дело. В любом случае, — решил он, — если бы даже я затеял это и оно привело бы к нежелательным результатам, можно только гадать, где бы я очутился: под Защитной Опекой где-нибудь в Восточном Генерал-губернаторстве, если не в камере, куда напустят газа Циклон-В».

Потянувшись, он тщательно вычеркнул пометку из еженедельника. Этого ему показалось недостаточно, и он сжег эту бумагу в керамической пепельнице.

Раздался стук и дверь в кабинет отворилась. Внутрь вошел секретарь с ворохом бумаг.

— Речь доктора Геббельса во всей своей полноте.

Пфердхоф разложил листы на столе.

— Вы должны ее прочесть. Очень хороша. Пожалуй, одна из лучших его речей.

Закурив еще одну сигарету «Саймон Артц» Гуго Рейсс начал читать речь доктора Геббельса.

Глава 9

После двух недель непрестанной работы фирма «ЭдФрэнк» наконец закончила первую партию своих товаров. Изделия лежали на двух листах фанеры, оклеенных черным бархатом, каждый из которых входил в квадратную плетеную корзину японского производства. Кроме того Эд Мак-Карти и Фрэнк Фринк сделали визитные карточки.

Для этого они использовали ластик из искусственной резины, на котором вырезали свои фамилии. Затем они сделали отпечаток красного цвета на бумаге для высококачественных рождественских открыток с помощью простого типографского пресса, найденного среди разного хлама. Эффект был потрясающим.

Они были профессионалами во всем, что бы ни делали. Самая тщательная проверка их ювелирных изделий, этикеток и упаковок не указывала ни на малейшее проявление любительского подхода. Фрэнк Фринк подумал, что иначе и быть не могло, ведь они всегда были профессионалами умельцами, если не в ювелирном деле, то в производстве разных поделок и высокосложных деталей во всяком случае.

На фанерных стендах было порядочное разнообразие вещей. Здесь были браслеты из меди, бронзы, латуни, даже из искусно обработанного железа.

Кулоны, подвески, в основном с медным орнаментом и небольшим количеством серебра. Серебряные серьги, заколки из меди и серебра. Серебро им обходилось далеко не дешево. Даже серебряный припой резко увеличивал себестоимость изделий.

Они купили несколько полудрагоценных камней для того, чтобы вставить в булавки, причудливые жемчужины, шпинели, нефриты, осколки огненного опала. А если дела пойдут в гору, то они попробуют изготовить что-нибудь из золота с небольшими бриллиантами.

Только золото могло обеспечить им нестоящую прибыль. Они уже начали поиски источника золотого лома, старинных предметов не имеющих художественной ценности, чтобы потом переплавить их. Это получилось бы намного дешевле, чем покупка обычного золота.

Но даже в этом случае требовались громадные расходы. Тем не менее, одна золотая могла принести доход больший, чем сорок латунных. Они могли бы назначить практически любую цену за оригинальную по форме и современную по исполнению золотую булавку, при условии, как подчеркнул Фрэнк, что их работу вообще будут покупать.

Пока они еще не делали попыток продавать свои изделия. Они разделались с тем, что, как им казалось, было главными техническими проблемами: у них был верстак с электродвигателями для привода различного оборудования, навивочный станок, набор шлифовальных и полировальных кругов. По существу, у них был полный комплект доводочных инструментов, начиная от жестких стальных щеток и кончая полировочными ремнями из различных материалов. И, конечно, у них был ацетиленовый сварочный аппарат с соответственными емкостями для карбида, шлангами, кислородными баллонами, горелками, темными очками и, разумеется, прекрасный набор ювелирных инструментов: щипцы из Германии и Франции, микрометры, алмазные сверла, ножовочные полотна, клещи, пинцеты, паяльники, тиски, фетровые круги, ножницы, небольшие молоточки, откованные вручную, всякого рода точное оборудование.

В качестве сырья они приобрели различные прутки, листы металла, проволоку, цепочки, заколки, замочки.

Уже была истрачена добрая половина из имевшихся у них двух тысяч долларов. На банковском счету фирмы «ЭдФрэнк» теперь было всего двести пятьдесят долларов, но зато они устроили мастерскую на законных основаниях.

Они даже приобрели лицензию на продажу на территории ТША. Оставалось только одно — реализация изделия.

Фрэнк подумал, что ни один розничный торговец, осматривая коллекцию ювелирных изделий, не будет столь скрупулезно осматривать их продукцию, как они сами. А вещи и в самом деле выглядели очень здорово, эти несколько отобранных вещичек, с каждой из которых были удалены заусеницы, неровности плохой сварки, пятна различного цвета, скруглены углы. Их собственный контроль качества был намного жестче, чем у платных оценщиков, работавших в различных металлообрабатывающих мастерских. Было достаточно ничтожного помутнения поверхности или царапины от металлической щетки для того, чтобы изделие вновь возвращалось на верстак. «М не можем себе позволить показывать грубую или неоконченную работу: одна оставшаяся незамеченной черная крапинка на серебряном ожерелье — и все наши труды пойдут прахом».

Магазин Роберта Чилдана значился первым в их списке. Но только Эд мог пойти туда: Чилдан безусловно хорошо запомнил Фрэнка.

— Фактически продавать придется в основном тебе, — сказал Эд.

Но он примирился с тем, что вести переговоры с Чилданом придется ему самому.

Он купил приличный костюм, новый галстук, белую рубаху — все для того, чтобы произвести хорошее впечатление. Тем не менее он испытывал неловкость.

— Я уверен, что у нас получится, — не переставал повторять он. — Но чем черт не шутит?

Большинство изделий были абстрактными: спирали из проволоки, петли.

Форма многих предметов в некоторой степени определялась свободным истечение тонкой струйки расплавленного металла, предоставленного самому себе. Некоторые вещи получились воздушными и имели оттенок утонченности, свойственной паутине. Другие, наоборот, были массивными, имели почти что первобытную тяжеловесность и примитивность. Здесь было поразительное разнообразие форм, особенно если учесть, что на бархатном панно было расположено в общем-то не так уж много предметов. «В принципе, — подумал Фрэнк, — один магазин мог бы купить все, что мы здесь выложили. Если нам не удастся продать все в одном магазине, мы заглянем в другие, но если дела пойдут хорошо, наши изделия будут пользоваться спросом, то нам придется выполнять заказы всю оставшуюся жизнь».

Вместе они загрузили бархатное панно в плетенную корзину. "Мы могли бы кое-то вернуть, продав металл, — подумал Фрэнк, — если случится худшее.

За металлом пойдут инструменты и оборудование. Будут, естественно, некоторые потери, но во всяком случае что-нибудь да получим".

Самый подходящий момент обратиться за советом к оракулу, спросить, что получится из этой первой попытки реализации продукции, но он чувствовал, что сейчас слишком нервничает. Оракул может дать плохой прогноз, а он не будет способным смело встретить его. В любом случае мосты были сожжены; изготовлены образцы, оборудование, мастерская — что бы не болтала по этому поводу «Книга перемен».

«Разве она может продавать за нас наши ювелирные изделия? Она не может принести нам удачу в прямом смысле этого слова».

— Я попытаюсь первым делом убедить Чилдана, — сказал Эд. — Хотя с таким же успехом мог бы начать и с кого-нибудь другого, а потом и ты попробуешь в паре других магазинов. Ты поедешь со мной, не так ли? В грузовичке. Я поставлю его за углом.

Когда они тащили плетенную корзину в кузов пикапа, Фринк подумал, что одному БОГУ ИЗВЕСТНО, является ли Эд, а в равной степени и он, хорошими продавцами.

Чилдану можно что-нибудь продать, но, похоже, что было не плохо сначала поставить ему магарыч, как принято говорить среди торгового люда.

"Будь здесь Юлиана, — подумал он, — она могла бы пойти туда и все сделать, не моргнув глазом. Она красивая, она может заговорить любого, и она, прежде всего, женщина. Ведь в конце-то концов, это женская бижутерия.

Она могла бы в магазине показать эти вещи на себе".

Закрыв глаза, он попытался представить себе, как бы она выглядела, одев тот или иной из браслетов, то или иное ожерелье, как различные предметы шли к ее черным волосам и бледно-матовой коже, меланхоличному изучающему взгляду… в сером свитере из джерси, чуть тесноватом, с серебром на обнаженной верхней части груди, которая поднималась бы и опускалась при каждом вздохе и выдохе.

Боже, он так ярко представил себе ее в своем воображении как раз в эту минуту, как она своими сильными тонкими пальцами поднимает каждый из сделанных им предметов, осматривает его, отбрасывает назад голову, подняв вещь повыше, чтобы взглянуть на нее получше. Она, с ее хорошим вкусом, могла бы даже подсказать ему, что он должен делать; находясь рядом, когда он работает.

Больше всего к лицу ей были серьги, яркие, свободно висящие, особенно из красной меди. Волосы, скрепленные сзади заколкой или коротко подстриженные, чтобы были видны шея и уши. «Мы могли бы использовать ее фотографии и для рекламы, и для показа своей продукции». Они уже как-то раз обсуждали с Эдом возможность подготовки продукции для того, чтобы можно было бы посылать проспекты продукции по почте в магазины в других районах мира.

Она выглядела бы потрясающе: у нее отличная, очень здоровая кожа, без пятнышек и морщинок, прекрасного цвета. «Согласилась бы она, если бы мне удалось ее разыскать? Неважно, чтобы она обо мне подумала. Наши личные взаимоотношения не должны иметь никакого значения, это должны быть чисто деловые отношения. Черт, зачем мне фотографировать ее самому? Мы бы наняли профессионала-фотографа. Это бы ей весьма польстило. Она всегда была чересчур тщеславна. Ей всегда нравилось, когда люди глядели на нее, восхищались ею, все, кто угодно. Я полагаю, таковы почти все женщины. Они всегда жаждут, чтобы на них обращали внимание, тут они как дети».

Он хорошо помнил, что Юлиана никогда не могла выдержать одиночества.

Она заставляла его всегда быть возле нее, делать ей комплименты. Маленькие дети ведут себя точно так же. Они чувствуют, что если их родители не следят за тем, что они делают, значит, то, что они делают, неважно.

Несомненно, она подцепила себе какого-нибудь парня, который сейчас любуется ею, говорит ей, какая она красивая, какие у нее ноги, гладкий, ровный живот…

— Что с тобой?

Эд смотрел на него.

— Ты нервничаешь?

— Нет, — ответил Фринк.

— Я не собираюсь стоять там как чурбан, — сказал Эд. — У меня есть пара неплохих мыслишек. Меня совсем не страшит это людное место и то, что я должен был надеть этот изысканный костюм. Признаюсь, я не люблю выражаться и чувствую себя не очень-то удобно, но все это не имеет никакого значения. Я все же пойду туда и наверняка продам свой товар этому простофиле.

— Дай-то бог, — сказал Фринк.

— Черт, вот если бы ты мог пойти туда, как в тот раз, — сказал Эд, — и представиться ему, как доверенное лицо японского адмирала, который ищет произведения современных американских ремесленников, я мог бы рассказать ему, что это на самом деле оригинальное творчество, ювелирные изделия ручной работы. Да, именно ручной работы. Да, я пойду туда, и не уйду от него, пока он не получит полного удовольствия за свои деньги. Ему следует купить это. Если он этого не сделает, он чокнутый. Я хорошенько все взвесил: ничего подобного нет в продаже ни в одном магазине. Боже, да стоит мне подумать о том, что он, может быть, взглянет на это и не купит — это приводит меня в такое бешенство, что я не знаю, что с собой поделать.

— Обязательно скажи ему, что это не гальваническое покрытие, — сказал Фринк, что медные изделия сделаны из настоящей цельной меди, так же, как латунные — из цельной латуни.

— Позволь мне самому выработать подходящую линию поведения, — сказал Эд. — У меня есть и в самом деле несколько хороший идей.

«Что я могу сделать, — подумал Фрэнк, — так это взять пору предметов — он возражать не будет — уложить в посылку и отослать их Юлиане, чтобы она знала, чем я сейчас занимаюсь. Почтовые чиновники проследят ее. Я вышлю по последнему адресу, известному мне. Интересно, что скажет она, открыв посылку? Нужно положить в нее записку с объяснением, что это сделал я сам, что я один из партнеров по новому бизнесу, связанному с изготовлением оригинальных ювелирных украшений. Я распалю ее воображение, сделаю пару таких намеков, которые заставят ее захотеть узнать больше, которые вызовут в ней и интерес. Я наговорю о драгоценностях и благородных металлах, расскажу о местах, куда мы посылаем свои вещи, о роскошных магазинах».

— Он, кажется, где-то здесь? — спросил Эд.

Он снизил скорость. Вокруг было оживленное уличное движение. Высокие дома загораживали небо.

— Наверное лучше поставить машину здесь.

— Через пять кварталов, — бросил Фринк.

— Дай мне сигаретку с марихуаной, — попросил Эд. — Она мне поможет.

Нужно немного успокоиться.

Фринк передал ему пачку «Небесной музыки». К этому сорту он пристрастился во время работы в корпорации Уиндема-Матсона.

"Уверен, что она живет с каким-нибудь парнем, — подумал он, — спит с ним, как будто она его жена. Я знаю Юлиану, иначе ей не выжить. Я знаю, что творится с нею, когда приходит ночь, когда становится холодно и темно, и все сидят по домам. Она порождена для уединенной жизни так же, как я.

Возможно, что этот парень и неплохой, какой-нибудь застенчивый студент, которого она заарканила: она очень подходящая женщина для какого-нибудь желторотого парня, у которого не хватает смелости в обращении с женщинами.

Она не грубая и не циничная. Она может дать ему немало хорошего. Я очень надеюсь, что она не с кем-нибудь постарше. Этого я не смог бы перенести. С каким-то опытным подлецом, у которого вечно из угла рта торчит зубочистка, и который помыкает ей как хочет.

Он почувствовал, что дышать стало тяжело. Представив себе какого-нибудь мясистого волосатого малого, крепко придавившего Юлиану, сделав жизнь ее жалкой и несчастной…

"Я уверен, что в конце концов она кончит тем, что убьет себя, — подумал он. — У нее это на роду написано. Если она не найдет себе какого-нибудь подходящего мужчину, а это означает, на самом деле, нежного, чувственного, доброго студента или аспиранта, который в состоянии оценить ее по достоинству. Я был для нее слишком груб. Однако, я не такой уж плохой. Есть чертовски много мужчин хуже меня. Я всегда мог представить себе, чего она хочет, о чем она думает, когда она чувствует себя одинокой, когда ей худо, когда она угнетена и подавлена. Я проводил много времени, заботясь о ней и суетясь вокруг нее. Но этого оказалось недостаточно. Она заслуживала большего, она заслуживала многого.

— Стоп, — сказал Эд.

Он нашел свободное место и дал задний ход, глядя через плечо.

— Послушай, — сказал Фринк, — могу ли я послать парочку вещей своей жене?

— Я и не знал, что ты женат.

Поглощенный парковкой машины, Эд ответил ему не задумываясь.

— Конечно, если только они не из серебра.

Эд выключил двигатель.

— Приехали, — сказал он.

Сделав несколько затяжек марихуаны, он погасил окурок о крыло автомобиля, уронив пепел на пол кабины.

— Пожелай мне удачи.

— Ни пуха, ни пера, — сказал Фрэнк Фринк.

— К черту. О, смотри, здесь одно из этих японских «вака», стихотворений на стороне пачки сигарет.

Эд прочел стихотворение вслух, перекрывая гул уличного движения:

"Услышав крик кукушки, Я посмотрел в направлении, Откуда пришел звук.

Что же я увидел?

Только бледную луну На зардевшемся небе".

Он вернул пачку Фринку, хлопнув его по спине, осклабился, открыл дверцу, подхватил плетеную корзину и сошел с подножки на тротуар.

— Я разрешаю тебе бросить в счетчик десятицентовик, — сказал он, отходя от машины.

Через мгновение он исчез среди прохожих.

«Юлиана, — подумал Фринк. — Может быть, она так же одинока, как и я?»

Он вылез из пикапа и бросил десятицентовик в прорезь счетчика на стоянке.

"Странно, — подумал он, — вся эта авантюра с ювелирным делом. А если ничего не получится? Если нас ждет неудача? Именно на это намекал Оракул.

Стенания, слезы, разбитые черепки. Человек должен смело встречать темные стороны своей жизни. На пути к могиле. Будь она здесь, все это не было бы так печально, было бы не так уж плохо. Я боюсь. А вдруг ничего не продаст, вдруг нас засмеют? Что тогда?

* * *

На простыне, постеленной прямо на полу гостиной своей квартиры, лицом повернувшись к Джо Чинаделла, лежала Юлиана Фринк. В комнате было тепло и полно послеполуденного солнца. Ее тело и тело мужчины в ее объятиях были влажными от испарины. Со лба Джо скатилась капля пота, на мгновение зацепилась за выступ подбородка, затем упала ему на горло.

— С тебя все еще капает, — проворчала она.

Он не отозвался. Дыхание его было спокойным, медленным, размеренным, как колыхание океана, подумал она. У нас внутри нет ничего, корме воды.

— Ну как на это раз? — спросила она.

Он пробормотал, что все было о'кей.

«Я тоже так думаю, — решила Юлиана, — и могу об этом сказать. Теперь нам обоим нужно подниматься, таща друг друга. А разве это плохо? Знак подсознательного неодобрения?»

Он шевельнулся.

— Ты встаешь?

Она крепко стиснула его обеими руками.

— Не надо. Еще.

— Тебе не нужно идти в зал?

«Я не собираюсь в зал, — сказала себе Юлиана. — Разве ты не понимаешь этого. Мы поедем куда-нибудь. Здесь больше оставаться нельзя. Это будет такое место, где мы еще не были. Самое время».

Она почувствовала, как он начинает отодвигаться, поднимаясь на колени, почувствовала, как ее руки соскользнули с его скользкой спины.

Потом она услышала, как он отошел, шлепая по полу босыми ногами в ванную.

Принимать свой душ, разумеется.

«Вот и все, — подумала она. — Как было хорошо». Она вздохнула.

— Я слышу, — раздался голос Джо из ванной, — ты стонешь. Всегда брошенная, да? Беспокойство, страх и подозрения от относительно меня и всего мира?

Он на секунду показался в дверях ванной. С него капала мыльная вода, но лицо его сияло.

— Ты бы хотела немного прокатиться?

Ее пульс участился.

— Куда?

— В какой-нибудь большой город. Как насчет Севера, в Денвер? Я вытащу тебя отсюда, куплю билеты в театр, хороший ресторан, такси, достанем тебе вечернее платье и все, что понадобится. О'кей?

Она вряд ли могла поверить ему, но хотела, старалась изо всех сил.

— Твой «студебеккер» потянет? — донесся голос Джо.

— Конечно, — ответила она.

— Мы оба раздобудем хорошую одежду, — сказал он, — и понаслаждаемся жизнью, может быть, в первый раз за всю нашу жизнь. Нужно поддержать тебя, чтобы ты не сломалась.

— Где мы возьмем деньги?

— У меня есть, — сказал Джо. — Посмотри в моем чемоданчике.

Он закрыл дверь ванной. Шум воды заглушил остальное.

Открыв гардероб, она вытащила его продавленный, засаленный саквояж. В одном углу она обнаружила конверт. В нем были банкноты Рейхсбанка крупного достоинства, которые имели хождение повсюду. «Значит, — дошло до нее, — мы можем уехать. Может быть, он все жен не водит меня за нос. Как бы я хотела забраться к нему в башку и увидеть, что там». Она пересчитала деньги.

Под конвертом она обнаружила огромную цилиндрическую авторучку. Во всяком случае ей показалось, что это авторучка, у нее был зажим. Но она была такая тяжелая. Она проворно вынула ее и открутила колпачок. Да, с золотым пером, но…

— Что это? — спросила она, когда Джо вновь вышел из ванной.

Он взял авторучку и возвратил ее на место в саквояж. С какой осторожностью он обращался с нею… Она заметила это, задумалась и растерялась.

— Опять страхи? — сказал Джо.

Он казался беззаботным. Такой беспечности она еще не видела у него с тех пор, как они повстречались. С восторженным возгласом он подхватил ее за талию и поднял высоко вверх, покачивая из стороны в сторону, затем низко опустил и пристально взглянул ей в лицо, обдавая своим теплым дыханием, и с такой силой стиснул ее, что она взмолилась.

— Нет, — отдышалась она. — Я просто очень тяжелая на подъем.

«Я все же немного боюсь тебя, — подумала она. — Так напугана, что даже не отваживаюсь сказать об этом».

— Вперед, в окно, — закричал Джо.

Он прошел через всю комнату, держа ее на руках.

— Вот сюда мы и выйдем.

— Пожалуйста, — сказала она.

— Шучу, — ответил он. — Слушай, мы совершим набег, вроде похода на Рим. Помнишь? Дуче вел их, моего дядю Карло, например. Теперь и у нас будет небольшой марш-бросок, пусть не такой важный, о котором умолчат учебники истории. Верно?

Наклонив голову, он поцеловал ее в губы так сильно, что зубы их стукнулись.

— Как здорово мы будем выглядеть в новой одежде. И ты объяснишь мне, что в таких случаях принято говорить и как держать себя. Да? Поучишь меня хорошим манерам. Да?

— Ты и так очень хорошо говоришь, даже лучше, чем я, — сказала Юлиана.

— Нет.

Он сразу же стал серьезным.

— Я говорю очень не правильно. У меня действительно очень сильный акцент макаронника. Разве ты не заметила этого, когда впервые встретила меня в кафе?

— Вроде, — сказала она. — Но это совсем не имело значения.

— Только женщина знает все светские условности, — добавил Джо.

Он перенес ее назад и с шумом уронил на диван.

— Без женщин мы бы только и обсуждали гоночные автомобили, лошадей и несли вслух всякую похабщину, как дикари.

"У тебя какое-то странное настроение, — подумала Юлиана, — беспокойное и грустное до тех пор, пока ты не решил куда-то двинуться.

После этого ты начинаешь прыгать, как ненормальный. А нужна ли я тебе? Ты можешь выбросить меня в канаву, оставить меня здесь, такое уже случалось прежде. И я могла бы вышвырнуть тебя, если бы мне нужно было куда-то уехать".

— Значит, это твоя плата? — спросила она, пока он одевался. — Ты долго собирал их? Здесь так много. Конечно, на Востоке денег куры не клюют. Я что-то не припоминаю, чтобы у других водителей, с которыми я разговаривала, были такие деньги.

— Ты считаешь меня водителем? — оборвал ее Джо. — Послушай, я езжу в этом рыдване не как водитель, а для охраны от бандитов, выгляжу как второй шофер, похрапывающий в кабине.

Плюхнувшись в кресло в углу комнаты, он откинулся назад, притворяясь спящим, челюсть его отвисла, тело расслабилось.

— Видишь?

Сначала она ничего не разобрала, но потом поняла, что в руке у него был нож с тонким, как у ножа для чистки картофеля, лезвием. Ну и ну!

Откуда это он вытащил его? Из рукава что ли? Или прямо из воздуха?

— Вот зачем меня наняли служащие фирмы «Фольксваген», благодаря послужному списку. Мы сумели защититься от Хазельдена с его коммандос. Он был их предводитель.

Его черные глаза заблестели. Он улыбнулся Юлиане.

— Догадайся, кто прихватил полковника, когда все кончилось? Когда мы поймали их на берегу Нила — его и еще четверых из его группы в пустыне, через несколько месяцев после окончания битвы за Каир. Как-то ночью они сделали на нас налет, чтобы добыть бензин. Я стоял на часах. Хазельден подкрался, весь вымазанный сажей — и лицо, и тело и даже руки. В этот раз у них не было проволоки, только гранаты и автоматы, очень шумное оружие.

Он пытался перебить мне гортань, но я его прикончил.

Смеясь, он одним прыжком перемахнул расстояние от кресла до Юлианы.

— Давай собираться. Скажи в зале, что ты берешь отпуск на несколько дней. Позвони туда.

Его рассказ вовсе не убедил ее. Возможно он никогда не был в Северной Африке, даже не сражался в войне на стороне Оси и вообще не воевал. Какие бандиты?

Это изумило ее. Насколько ей было известно, ни один грузовик, проезжавший Канон-Сити с Восточного Побережья, не имел вооруженного профессионала-наемника в охране. Возможно, он даже не жил в США, все врал с самого начала, плел для того, чтобы заманить ее, заинтересовать, придать себе налет романтичности.

«Может быть, он — сумасшедший, — подумала она. — Какая ирония… Я могла бы на самом деле сделать то, в чем столько раз уверяла других, что делала: использовать свое дзю-до для самозащиты, чтобы уберечь свою девственность? Свою жизнь. Но, скорее всего, он просто какой-то бедный итальянец из низов, всю жизнь месивший грязь, утешая себя им же самим выдуманной славой. Он Хочет устроить грандиозный кутеж, промотать все свои сбережения, прожить их и потом снова вернуться к своему нудному существованию. А для полноты счастья ему нужна девушка».

— Хорошо, — ответила она. — Я позвоню в зал.

Выходя в прихожую, она подумала: «Он купит мне дорогие платья и возьмет меня в какой-нибудь роскошный отель. Каждый мужчина жаждет иметь по-настоящему хорошо одетую женщину до того, как умрет, даже если ему самому придется покупать ей одежду. Этот кутеж, возможно, цель всей жизни Джо Чинаделла. Но он проницательный: как он прав в анализе моего поведения. У меня всегда был нервный страх перед всеми мужчинами. Фрэнк знал об этом тоже. Вот почему мы и порвали, вот почему меня охватило сейчас такое беспокойство, такое недоверие».

Когда она вернулась из телефона-автомата, то увидела, что Джо снова погрузился в «Саранчу», время от времени издавая нечленораздельные звуки и ничего вокруг не замечая.

— Ты же собирался дать мне почитать эту книгу.

— Может быть, пока я буду вести машину, — ответил Джо, не отрываясь от страницы.

— Ты сам собираешься вести? Но это же мая машина!

Он ничего не ответил, просто продолжил чтение.

* * *

Роберт Чилдан стоял возле кассового аппарата, когда, подняв глаза, увидел высокого тощего мужчину, вошедшего в магазин. На мужчине был немного вышедший из моды костюм, а в руках плетеная корзина. Мелкий торговец. Но тем не менее у него не было добродушной улыбки, совсем наоборот, на его жестком лице было печальное, даже угрюмое выражение. Он скорее напоминал водопроводчика или электрика.

Рассчитавшись с покупателями, Чилдан обратился к вошедшему мужчине:

— Вы от кого?

— Я представляю фирму «Ювелирные изделия ЭдФрэнк», — пробурчал человек.

Он поставил свою корзину на свою корзину на один из прилавков.

— Не слышал о ней, — прохаживаясь, заметил Чилдан.

Мужчина отстегнул крышку корзины и, делая массу лишних движений, открыл ее.

— Все ручной работы, каждый предмет уникален, выполнен по оригинальным эскизам. Медь, латунь, серебро. Даже вороненное железо.

Чилдан заглянул в корзину. Специфический блеск металла на черном бархате.

— Спасибо, это не по моей части.

— Эти предметы представляют американское художественное ремесло.

Современное.

Отрицательно мотнув головой, Чилдан вернулся к кассовому аппарату.

Некоторое время посетитель неуклюже возился со своим бархатным панно и корзиной. Было непонятно, то ли вытаскивает панно из корзины, то ли ставит его назад. Казалось, что он понятия не имеет о том, что делает. Чилдан наблюдал за ним, скрестив руки и размышляя о различных сиюминутных делах.

В два часа у него свидание, где он должен показать несколько старинных чашек. Затем в три должны принести еще одну партию изделий из лаборатории Калифорнийского университета, где проверялась их подлинность. В последнюю пару недель он не прекращал передавать различные изделия на проверку с того самого злополучного происшествия с кольтом сорок четвертого калибра.

— Все эти изделия произведены без напыления или гальваники, — сказал посетитель с плетеной корзиной.

Он извлек из нее ручной браслет.

— Цельная латунь.

Чилдан кивнул, не отвечая. Посетитель еще немного поторчит здесь, перетасовывая свои образцы, но в конце концов уйдет.

Зазвонил телефон. Чилдан взял трубку.

Один из его покупателей справлялся о старинном кресле-качалке, очень дорогом, которое Чилдан взялся для него починить. Работа еще не была закончена и Чилдану пришлось на ходу выдумывать какую-то убедительную историю. Глядя через витринное стекло на уличное движение, он успокаивал и заверял клиента, в конце концов покупатель, несколько умиротворенный, дал отбой.

«В этом не приходится сомневаться», — подумал он, вешая трубку. Вся эта заварушка с кольтом сорок четвертого калибра основательно выбила его из колеи. Он уже больше не взирал на свои товары с прежней гордостью. Даже крупица подобного знания долго не выходит из памяти, сродни впечатлениям раннего детства. "Что указывает, — размышлял Чилдан, — на глубокую связь с нашим прошлым: здесь была замешана не только история США, но и события нашей личной биографии. Как если бы возник вопрос о подлинности наших свидетельств о рождении или воспоминаниях о дедах. Может быть, я, например, не помню на сама деле Франклина Делано Рузвельта, синтезированный образ, явившийся следствием обрывков подслушанных разговоров, так или иначе дополнявших друг друга, миф, внушенный навязчиво сознанию, вплетенный в ткани мозга, подобно мифу о Гайавате, о Чиппендейле, или вроде того, что вот здесь обедал Авраам Линкольн, пользовался этими стаканами, старинными ложками, вилками, ножами. Этого нельзя увидеть, но факт остается.

У другого прилавка, все еще неуклюже копаясь в корзине с бархатным панно, коммивояжер произнес:

— Мы можем делать изделия по заказу как заблагорассудится клиенту, если кто-нибудь из ваших покупателей имеет свои собственные идеи.

Его голос был каким-то сдавленным. Он прочистил глотку, глядя то на Чилдана, то на какое-то изделие, которое держал в руках.

Он явно не знал, как уйти из магазина.

Чилдан улыбался, но ничего не говорил.

«Это не мое дело. Его — собраться и убираться отсюда. Пусть ковыряется, сколько угодно. Такая неуклюжесть. Ему не следовало быть коммивояжером. Мы все страдаем в этой жизни. Взгляните на меня. Целый день мне достается от таких япошек, как мистер Тагоми. Простым изменением гласных в мой фамилии он может всегда щелкнуть меня по носу, сделать мою жизнь ничтожной».

Затем ему в голову пришла идея.

«Этот парень, очевидно, неопытный. Надо присмотреться к нему. Может быть, я смогу взять что-нибудь из его побрякушек на комиссию. Стоит попытаться».

— Эй, — позвал Чилдан.

Торговец быстро поднял глаза.

Подойдя к нему со все еще скрещенными на груди руками, Чилдан сказал:

— Похоже, что вы уже здесь добрых полчаса. я ничего не обещаю, но вы могли бы выложить некоторые из своих товаров. Перестаньте мучиться с крышкой этой корзины.

Кивнув, мужчина расчистил себе место на одном из прилавков. На этот раз ему удалось без всяких препятствий открыть корзину и вынуть панно.

Чилдан знал, что он выложит все подряд, будет кропотливо расставлять свои товары в течение следующего часа, суетиться и перекладывать их с места на место, пока не будет удовлетворен раскладкой, надеясь, тайно молясь, наблюдая за Чилданом краем глаза, чтобы увидеть, проявит ли хозяин магазина хоть какой-нибудь интерес.

— Когда вы все это разложите, — сказал Чилдан. — Если я не будут слишком занят, то попытаюсь взглянуть, что здесь у вас есть.

Продавец стал лихорадочно работать, будто его ужалили. В магазин вошло несколько покупателей, и Чилдан приветствовал их. Теперь все его внимание было приковано к ним и их желаниям, и он забыл о коммивояжере, который продолжал корпеть над своими изделиями. Он уже понял создавшуюся ситуацию, и движения его стали более спокойными, он обрел уверенность.

Чилдан продал кружку для бритья, почти продал вязанный коврик и принял залог за афганский ковер. Время шло. Наконец, покупатели вышли.

Магазин опустел, в нем остались только он и продавец.

К этому времени он уже завершил раскладку своих товаров. Весь его набор ювелирных изделий был разложен на черном бархате на поверхности прилавка.

Роберт Чилдан лениво подошел к прилавку, закурил «Страну улыбок» и стал покачиваться взад и вперед на пятках, попыхивая сигареткой. Продавец стоял тихо, оба молчали.

Затем продавец быстро заговорил:

— Вот хороший экземпляр. Вы не найдете на нем ни малейшей царапины от металлической щетки. Все отполировано и не скоро потускнеет. Мы покрыли их таким лаком, что блеск будет сохраняться в течении многих лет. Это лучший из лаков, которые только можно изготовить.

Чилдан понимающе кивнул.

— Что мы здесь сделали, — продолжал торговец, — так это приспособили испытанные промышленные технологические приемы для производства ювелирных изделий. Насколько мне известно, прежде никому не удавалось совершить подобное. Здесь нет литья в формы, только металл к металлу, сварка и плазменная обработка.

Он остановился.

— С обратной стороны некоторых образцов применена пайка твердыми сплавами.

Чилдан взял два браслета, затем булавку, затем еще одну. Он подержал их какое-то время и отложил в сторону.

В глазах продавца засветилась надежда. Проверив ярлычок на ожерелье, Чилдан сказал:

— Это цена…

— Розничная. Вы платите только пятьдесят процентов от нее. Если вы сделаете покупку, ну, скажем, долларов на сто, то мы сделаем вам скидку еще на два процента.

Один за другим Чилдан отложил в сторону еще несколько штук. С каждым следующим экземпляром продавец становился все более оживленным, он говорил все быстрее и быстрее и в конце концов стал повторяться и даже говорить какие-то глупые, бессмысленные вещи, все вполголоса и очень монотонно. «Он на самом деле думает, что ему удастся что-то продать», — догадался Чилдан, но выражение его лица осталось бесстрастным. Он продолжал игру в отбор образцов.

— Это особенно хороший экземпляр, — бессвязно пробормотал продавец, когда Чилдан выудил большую подвеску и на этом остановился. — У вас на самом деле хороший вкус.

Глаза его быстро бегали по отобранным предметам. Он прикидывал в уме стоимость отобранных Чилданом предметов, окончательную стоимость партии.

— Наша политика, — сказал Чилдан, — в отношении неопробованных товаров состоит в принятии их на комиссию.

Торговец в течении нескольких секунд не мог понять, о чем он говорит.

Он молчал, стараясь постичь сказанное.

Чилдан ободряюще улыбнулся.

— На комиссию, — наконец как эхо отозвался торговец.

— Вы предпочитаете не оставлять? — спросил Чилдан.

Заикаясь, посетитель, наконец, произнес:

— Вы имеете в виду, что я оставляю это здесь, и вы производите оплату позже, когда…

— Вы получите две трети от вырученной суммы, когда вещи будут проданы. Таким образом вы заработаете гораздо больше. Вам, конечно, придется подождать, но…

Чилдан развел руками.

— Дело ваше. Я могу предоставить один из своих застекленных прилавков. Если дело пойдет, тогда, возможно, через месяц-другой, при следующем заказе, тогда мы, может быть, и договоримся о непосредственной покупке.

Чилдан понял, что человек провел в его магазине больше часа, выставляя свои товары, и сейчас он выложил абсолютно все. Все его панно находились в беспорядке, предметы были разбросаны по разным углам. Для того, чтобы привести все к виду, когда товары можно будет показать еще кому-нибудь, потребуется еще не меньше часа работы. Никто из них не нарушал воцарившуюся тишину.

— Те образцы, которые вы отложили в сторону, вы хотите оставить именно их? — спросил торговец тихо.

— Да. Я разрешаю оставить их все у меня.

Чилдан прошел через весь магазин в подсобку.

— Я выпишу квитанцию, так что вы будете знать, что вы оставили у меня.

Когда он вернулся со своей квитанцией, то добавил:

— Вы понимаете, что когда товары остаются на комиссионной основе, магазин не берет на себя ответственности в случае кражи или повреждения?

Он протянул торговцу на подпись небольшой бланк с отпечатанным на гектографе текстом. Магазину никогда не нужно будет полностью рассчитываться за отдельные предметы. При возвращении нераспроданной продукции, если каких-то вдруг будет недоставать, то будет считаться, что они украдены.

Так решил про себя Чилдан. В магазине всегда случаются кражи, особенно таких небольших вещей, как ювелирные изделия.

Не было такого варианта, чтобы Роберт Чилдан мог что-либо потерять на комиссии. Он не должен платить за ювелирные изделия этого человека. Ему не нужно делать какие-либо закупки инвентаря, необходимого для их продажи.

Если какое-то из них будет продано, он получит прибыль, а если нет — он просто вернет их все, или столько, сколько останется, торговцу в какой-нибудь туманный отдаленный срок.

Чилдан составил опись оставленных на комиссию вещей, подписал ее и копию передал торговцу.

— Вы можете позвонить мне, — сказал он, — через месяц и спросить, как идут дела.

Взяв с собой те ювелирные изделия, которые ему понравились, он вышел в подсобку, оставив торговца собирать оставшиеся товары.

«Не думаю, что он будет продолжать, — подумал он, — но определенно сказать трудно. Вот почему всегда не грех попробовать».

Когда он вновь появился, то увидел, что торговец уже готов к уходу.

Плетеная корзинка была у него в руке, а прилавок был свободен. Торговец подошел к нему, что-то протягивая.

— Да? — отозвался Чилдан.

Он собирался просмотреть корреспонденцию.

— Я хочу оставить на визитную карточку.

Продавец положил на стол Чилдана какой-то странный на вид квадратик красной и серой бумаги.

— «Ювелирные изделия фирмы ЭдФрэнк». Здесь есть наш адрес и номер телефона на случай, если вам захочется связаться с нами.

Чилдан поклонился, беззвучно улыбнулся и принялся за почту.

Когда он поднял голову, в магазине было пусто. Торговец ушел.

Бросив монету в пять центов в стенной автомат, Чилдан получил чашку горячего растворимого кофе и стал медленно пить его, размышляя.

Интересно, как эти изделия могут покупаться. Не очень-то похоже, что сильно. Никто не видел ничего подобного. Он осмотрел одну из булавок.

Очень оригинальная штучка. Работа явно отнюдь не любительская.

"Я поменяю ярлыки, поставлю гораздо большие цены и сделаю упор на то, что это ручная работа и на их уникальность и оригинальность исполнения.

Крохотная скульптура. Носите на себе произведения искусства. Дорогое произведение на вашем лацкане или запястье".

Была еще одна мысль, все больше увеличивавшая в мозгу Роберта Чилдана. С этими изделиями не будет проблемы подлинности, а ведь эта проблема может когда-нибудь стать причиной краха индустрии, производящей исторические американские артифакты. Не сегодня, так завтра — после, но когда — никто не знает.

«Лучше всего не ставить весь капитал на одну лошадь. Этот визит еврейского мошенника, возможно, предвестник грядущего краха рынка. Если я тихонько запасусь неисторическими, современными изделиями, не имеющими исторической ценности — реальной или воображаемой, то я, возможно, на корпус обойду конкурентов, и это мне обойдется задаром».

Откинувшись в кресле так, что оно уперлось в стену, он потягивал кофе и размышлял.

Момент изменяется. Нужно быть готовым измениться вместе с ним, либо каким-то другим образом выйти сухим из воды, приспособиться.

«Закон выживания, — подумал он. — Ищи, откуда ветер дует. Учись жить на потребу для, изучай запросы, всегда делай нужное в нужное время».

Неожиданно его осенило, он даже выпрямился в кресле. Одним махом — двух зайцев. Да… В возбуждении он вскочил.

"Лучше побрякушки заверну поизящнее, естественно, сняв ярлыки. булавку, подвеску или браслет. Все равно, что-нибудь поприличнее. Затем — раз нужно оставить магазин, закрою его в два часа, как обычно, и прогуляюсь-ка я до дому, где живут Казуора. Мистер Казуора, Пол, конечно, будет на работе, но миссис Казуора, Бетти, скорее всего окажется дома.

Сделаю ей подарок новое оригинальное произведение американского художественного творчества. Свои собственные комплименты — чтобы набить цену. Вот так и возникает новая мода. Разве это не прелестная вещица? В магазине целая подборка ей подобных. Потом нечаянно уронить вещицу и так далее. Вот, пожалуйста, это для вас, Бетти.

Он затрепетал. "Среди дня только она и я в квартире! Муж на работе.

Все к одному великолепный предлог. Воздуха!"

Взяв небольшую коробочку, прихватив оберточную бумагу и цветные ленточки, Роберт Чилдан прялся готовить подарок для миссис Казуора.

Смуглая, очаровательная женщина, такая изящная в своем шелковом восточном одеянии, на высоких каблуках. А может быть, сегодня голубая хлопчатобумажная пижама, вроде тех, которые носят кули, очень тонкая и удобная, такая свободная, не скрывающая ничего под собой.

А может все это слишком? Пол будет раздражен, разнюхает и ответит.

Может лучше притормозить: вручить подарок ему в его конторе, изложить ту же историю, но ему. Потом он пусть передаст подарок ей — подозрение может и не возникнуть. «А тогда-то, — подумал Чилдан, — я и позвоню ей по телефону через день-два. Надо же выяснить ее отношение к подарку. Еще воздуха!»

* * *

Когда Фрэнк Фринк увидел, как его компаньон идет по тротуару, он сразу понял, что радоваться нечему.

— Что стряслось? — спросил он.

Он забрал у Эда корзинку и закинул ее в кузов пикапа.

— Где ты торчал добрых полтора часа? Господи Исусе, ему что, нужно было так много времени, чтобы сказать «нет»?

— Он не сказал «нет», — проговорил Эд.

Он был совершенно измочален, когда забрался в кабину и сел.

— И что же тогда он сказал?

Фринк открыл корзину и увидел, что многого в ней уже не было, причем не было лучшего.

— Эй, он забрал порядочно. В чем же тогда дело?

— Он взял на комиссию.

— И ты ему разрешил?

Он не мог этому поверить.

— Мы же договорились…

— Сам не знаю, как это получилось.

— О боже, — простонал Фринк.

— Извините меня. Он так смотрел, будто собирался купить их.

Он набрал много вещей. Я и подумал, что он покупает…

Они долго молча сидели в кабине пикапа.

Глава 10

Две последние недели были ужасными для мистера Бейнеса. Ежедневно в полдень он звонил из своего номера в Торговое Представительство и справлялся, не появился, ли пожилой джентльмен. Ответом было неизменное «нет». Голос мистера Тагоми с каждым днем становился все суше и официальнее. Готовясь уже к шестнадцатому звонку, мистер Бейнес подумал, что рано или поздно ему скажут, что мистер Тагоми отсутствует. Он перестанет откликаться на звонки, и на этом все кончится.

Что же произошло? Где мистер Ятабе?

У него было только одно достойное объяснение. Смерть Мартина Бормана стала причиной немедленного оцепенения Токио.

Мистер Ятабе несомненно был в пути в Сан-Франциско, всего в одном или двух днях пути, когда до него дошли новые инструкции: вернуться на Родные Острова для дальнейших консультаций.

«Не везет, — подумал мистер Бейнес, — возможно даже фатально». Но он должен был оставаться на месте, в Сан-Франциско, и продолжать подготавливать встречу, ради которой он сделал сорокапятиминутный ракетный перелет из Берлина, а теперь уже больше двух недель сидит в отеле. «Мы живем в удивительное время. Можно отправиться в любое место, куда пожелаешь, даже на другую планету, и ради чего? Сидеть, день за днем теряя надежду, морально разлагаясь, предаваясь бесконечной скуке и чувствуя внутреннюю опустошенность, а тем временем другие заняты по горло. Они не сидят, сложа руки, безнадежно надеясь».

Мистер Бейнес развернул дневную «Ниппон Таймз» и перечитал заголовки.

Доктор Геббельс назначен рейхсканцлером.

Неожиданное разрешение проблемы руководства комитетом партии. Речь по радио звучит весьма внушительно. Толпы в Берлине кричат «Ура!»

Ожидается официальное заявление. Геринг, возможно, будет назначен шефом полиции вместо Гейдриха.

Он еще раз прочитал всю статью, потом снова отложил газету, поднял трубку и назвал номер Торгового Представительства.

— Это мистер Бейнес. Можно мистера Тагоми?

— Одну минуточку, сэр.

Очень дорогая минуточка.

— Мистер Тагоми слушает.

Мистер Бейнес глубоко вздохнул и произнес:

— Прошу прощения, но ситуация в равной степени угнетает вас обоих, сэр…

— Да, мистер Бейнес.

— Я очень признателен вам, сэр, за ваше участие. Когда-нибудь, уверен, вы поймете причины, побудившие меня отложить наше совещание, пока не прибудет пожилой…

— Весьма сожалею, но он еще не прибыл.

Мистер Бейнес закрыл глаза.

— Я думал, может быть, со вчерашнего дня…

— Боюсь, что нет, сэр.

В трубке раздался щелчок. Мистер Тагоми положил трубку на рычаг.

«Я должен что-то предпринять. Больше ждать невозможно».

Он получил совершенно четкие указания от своего начальства: ни при каких обстоятельствах не выходить на связь с абвером.

Он должен просто ждать, пока ему не удастся связаться с японцами, с их военным представительством. Он должен провести совещание с японцем, а затем вернуться в Берлин. Но никто не мог предугадать, что именно в этот момент умрет Борман. Следовательно…

План придется изменить. Указания заменить советами, выработанными им самим, в данном случае, поскольку спросить их было не у кого.

В ТША работало по меньшей мере десяток агентов Абвера, и некоторые из них — а возможно и все — были известны местной организации СД и ее полномочному старшему региональному руководителю Бруно Краусу фон Мееру.

Несколько лет назад он мимоходом встретил Бруно на партийном собрании. У этого человека уже тогда была определенная дурная репутация в партийных кругах, ибо именно он в 1943 году раскрыл британо-чешский заговор, имевший целью покушение на жизнь Рейнхарда Гейдриха, и, следовательно, можно было сказать, что он спас Вешателя от смерти.

В общем, Бруно Краус фон Меер в то время был уже растущим деятелем аппарата СД, а не просто полицейским бюрократом.

Больше того, он был довольно опасным человеком.

Была даже некоторая вероятность того, что несмотря на все меры предосторожности, принятые как со стороны Абвера в Германии, так и со стороны Токкоки в Японии, СД узнала об этом намечающейся встрече в Сан-Франциско в офисе Главного Торгового Представительства. Однако, здесь была все-таки территория, контролируемая японцами. СД не имела здесь реальной возможности воспрепятствовать встрече. Во всяком случае законно.

Было ясно, что подданный Германии — в данном случае он сам — будет арестован, как только ступит на территорию Рейха, но очень трудно было предпринять что-либо против японского подданного и против самой встречи.

По крайней мере, он надеялся, что это так.

Была ли вероятность, хотя маленькая, того, что СД удалось задержать пожилого японского джентльмена где-то в пути?

Путь из Токио в Сан-Франциско долог, особенно для столь престарелого и больного человека, который не может позволить себе воздушный перелет.

Что нужно сделать — Бейнес был в этом уверен — это выяснить у тех, кто стоит выше, находится ли мистер Ятабе до сих пор в пути. Им это известно. Если бы СД перехватило его, или отозвало бы правительство в Токио — они бы об этом узнали.

Однако ему пришло в голову, что если им удалось добраться до пожилого джентльмена, то они обязательно доберутся и до него.

И все же, несмотря ни на что, положение еще не было безнадежным. Одна мысль родилась в голове мистера Бейнеса, пока он день за днем один в номере ждал в отеле Абхирати.

Чем возвращаться в Берлин с пустыми руками, не лучше ли передать имевшиеся сведения мистеру Тагоми? По крайней мере в этом случае оставался шанс, пусть и весьма незначительный, что в конце концов соответствующие люди будут проинформированы. Но мистер Тагоми мог бы только выслушать, и в этом был недостаток этой идеи. В самом благоприятном случае он мог бы услышать, все хорошо запомнить и как можно быстрее совершить поездку на Родные Острова. А Мистер Ятабе на том уровне, где делают политику. Он может и слушать, и говорить.

Все же это было бы лучшем, чем ничего.

Времени оставалось все меньше. Начать все сначала, организовать осторожно, кропотливо, спустя несколько месяцев, еще раз эту тайную связь между некоей группировкой в Японии…

Это, конечно, очень удивит мистера Тагоми. Неожиданно обнаружить, какого рада знание обрушилось на его плечи, как далеко лежат они от дел, связанных с производством пластмасс.

Тут даже возможен нервный срыв.

«А вдруг он выболтает информацию какому-нибудь человеку из своего окружения, а может просто замкнется в себе, притворится, даже перед самим собой, что он ничего не слышал, просто откажется верить мне, встанет, поклонится и, извинившись, выйдет из комнаты, как только я начну?»

Неблагоразумно, он он именно так может воспринять откровение мистера Бейнеса. Он не из тех, кому положено слушать подобные вещи.

"Так легко, — подумал мистер Бейнес, — уйти — это самый простой, доступный для всех выход. Хотел бы я, чтобы у меня был такой способ уклониться от бремени ответственности. Но все-таки этот выход невозможен даже для мистера Тагоми. Мы не так уж и отличаемся друг от друга. Он может закрыть уши от того, что будет исходить от меня, исходить в форме слов, но позже, когда до него дойдет глубинный смысл сказанного… Или кому-нибудь другому, с кем я в конце концов переговорю…

Мистер Бейнес покинул свой номер, вошел в лифт и спустился в вестибюль. Снаружи, уже на тротуаре, он велел швейцару вызвать для него педикэб и вскоре уже ехал по Маркет-стрит, глядя на то, как энергично накручивает педали водитель-китаец.

— Здесь, — сказал он водителю, увидев вывеску, которую искал. — Встаньте у бордюра.

Педикэб остановился у пожарного гидранта. Мистер Бейнес расплатился с водителем и отпустил его. Казалось, никто за Бейнесом не следил. Он немного прошел по тротуару, а через мгновение с несколькими другими покупателями вошел в магазин «Фуга», самый большой супер-маркет, расположенный в центре города.

Повсюду толпились покупатели. Бесконечные ряды прилавков. Продавщицы, в основном белые, с небольшим вкраплением японцев в качестве заведующих секциями, ужасный шум.

После некоторого замешательства мистер Бейнес нашел отдел мужской одежды.

Он остановился перед стеллажом с мужскими брюками и начал осматривать их.

Вскоре к нему подошел приказчик, молодой белый, и приветствовал его.

— Я вернулся, — сказал мистер Бейнес, — за темно-коричневыми шерстяными широкими брюками, которые я присмотрел еще вчера.

Встретившись взглядом с приказчиком, он добавил:

— Вы не тот человек, с которым я говорил. Тот был повыше, с рыжими усами, довольно худой. На его пиджаке было имя «Дарри».

Приказчик ответил, что Дарри недавно ушел на обед, но скоро вернется.

— Я зайду в примерочную и примерю эту пару, — сказал мистер Бейнес, беря брюки со стеллажа.

— Пожалуйста, сэр.

Приказчик указал на свободную кабину, затем отошел, чтобы обслужить кого-то еще.

Мистер Бейнес вошел в примерочную и закрыл за собой дверь.

Сев на один из двух стульев, он принялся ждать.

Через несколько минут раздался стук.

Дверь примерочной отворилась, и вошел невысокий японец средних лет.

— Вы иностранец, сэр? — сказал он мистеру Бейнесу, — Я должен проверить вашу платежеспособность. Позвольте взглянуть на ваше удостоверение.

Он закрыл за собой дверь. Мистер Бейнес достал бумажник. Японец сел и начал проверять содержимое.

Наткнувшись на фотографию девушки, он приостановился.

— Очень хорошенькая.

— Моя дочь, Марта.

— У меня есть дочь, которую тоже зовут Мартой, — сказал японец. — Теперь она в Чикаго, учится игре на фортепиано.

— Моя дочь вот-вот выйдет замуж, — сказал мистер Бейнес. японец вернул бумажник и замер, выжидая.

— Я здесь уже две недели, — сказал мистер Бейнес. — Но мистер Ятабе до сих пор не появился. Я хочу узнать, находится ли он до сих пор в пути?

И если нет, то что я должен делать?

— Приходите завтра, во второй половине дня, — ответил японец.

Он встал. Встал и мистер Бейнес.

— До свидания.

— До свидания, — ответил мистер Бейнес.

Он вышел из примерочной, положил брюки назад на стеллаж и вышел из универмага «Фуга».

Идя по тротуару вместе с другими пешеходами, он думал, что на все ушло не так уж много времени. Сможет ли он получить необходимую информацию? Ведь нужно было связаться с Берлином, передать его запрос, произвести шифровку и дешифровку — каждый из этих шагов отнимал время.

«Жаль, что я раньше не встретился с этим агентом. я бы избавился от многих страхов и мук. Очевидно, это не было связано с особым риском, все как будто прошло очень гладко. По существу, на это ушло всего пять-шесть минут».

Теперь он чувствовал себя гораздо лучше.

Вскоре он уже рассматривал витрину с фотографиями, сделанными во время непристойных представлений в низкопробных притонах, грязные, обгаженные мухами, снимки совершенно голых белых женщин, чьи груди висели, как наполовину спустившиеся воздушные шары. Зрелище позабавило его, и он задержался у витрины. Мимо него по своим делам прохожие, не обращая никакого внимания.

Наконец— то он хоть что-то сделал.

Какое облегчение!

* * *

Юлиана читала, поудобнее опершись на дверцу автомобиля. Рядом с ней, выставив локоть из окна, Джо одной рукой, слегка касаясь баранки, вел машину. К его нижней губе прилипла сигарета. Он был хорошим водителем. И они уже покрыли большую часть расстояния между Канон-сити и Денвером.

Из приемника неслась слащавая народная музыка, вроде той, которую играют ансамбли аккордеонистов в пивных на открытом воздухе: бесконечные польки и шотландки — она никогда не умела отличить одни от других.

— Дешевка, — отметил Джо, когда музыка закончилась. — Послушай, я неплохо разбираюсь в музыке, могу сказать, кто был великим дирижером. — Ты, наверное, не помнишь его: Артуро Тосканини.

— Не помню, — машинально ответила она, не отрываясь от книги.

— Он был итальянцем. Но после войны не разрешили бы ему дирижировать из-за его политических симпатий. Теперь-то он уже умер. Не нравится мне этот фон Кароян — бессменный дирижер Нью-Йоркской филармонии. Мы были обязаны ходить на его концерты, наш рабочий поселок. А что я люблю, как всякий «воп» — догадайся!

Он посмотрел на нее.

— Понравилась книга?

— Захватывает.

— Мне нравятся Верди и Пуччини. Все, что у нас было в Нью-Йорке — это тяжеловесная, напыщенная музыка Вагнера и Орффа, и мы были обязаны каждую неделю ходить на эти пошлые драматические представления, устраиваемые нацистами в Медисон-Сквер-Гарден — с флагами, трубами, барабанами, пылающими факелами. История готических племен или другая воспитательная чушь, где-то бы можно было назвать это все «искусством», вместо того, чтобы говорить, монотонно прочитали. Ты бывала в Нью-Йорке до войны?

— Да, — отозвалась она, не отрываясь от книги.

— Правда, что там были шикарные театры? Я слышал, что были. Да и с кино теперь то же самое: вся кинопромышленность сосредоточилась в одном берлинском квартале. За те тринадцать лет, которые я провел в Нью-Йорке, не было не одной оперетты или пьесы, только эти…

— Не мешай мне читать, — сказала Юлиана.

— То же самое и с книжными издательствами, — сказал Джо невозмутима.

— Сейчас они все монополизированы с центром в Мюнхене. В Нью-Йорке книги теперь только обеспечивают одни гигантские печатные станки. Так, во всяком, случае говорят.

Заткнув уши пальцами, она сосредоточилась на лежавшей у нее на коленях книге, стараясь отключиться от его голоса.

Ей попался тот раздел «Саранчи», где описывалось легендарное телевидение, и оно очаровало ее, особенно те строки, где говорилось о дешевых небольших установках для отсталых народов Африки и Азии.

«Только предприимчивость янки и система массового производства — Детройт, Чикаго, Кливленд — какие волшебные названия! — могли совершить это чудо, посылку этого нескончаемого и почти до безумия бескорыстного потока дешевых однодолларовых (в китайских долларах) телевизионных приборов в каждую деревню, в любую глухомань Востока. И когда какой-нибудь изможденный юноша с беспокойным умом, умирая от голода, хватался за этот единственный шанс, который предоставляли ему щедрые американцы, и собирал из набора крохотный приемник с встроенным в него источником питания размером не больше куска туалетного мыла, то что же можно было узнать с его помощью? Сгрудившись перед экраном, молодежь деревни — а часто и люди постарше — видели слова. Инструкции. Прежде всего, как научиться читать, затем все остальное. Как выкопать более глубокий колодец, вспахать более глубокую борозду. Как очистить питьевую воду, исцелить своих больных. Над их головами витала американская искусственная волна, распространяя сигналы, разнося их повсюду, всем страждущим, всем жаждущим знания массам Востока…»

— Ты читаешь все подряд? — спросил Джо. — Или пропускаешь какие-то куски?

— Как это замечательно! Он заставил нас посылать пищу и образование всем азиатам, миллионам их, — сказала она.

— Благотворительность во всемирном масштабе.

— Да, Новый курс, провозглашенный Тагвелом, по подъему уровня жизни масс. Только послушай.

Она прочла вслух:

— «Чем был всегда Китай? Томящимся, цельным, испытывающим нужду во всем существом, глядевшим на запад. Его великий президент демократ Чан-Кайши, который провел китайский народ через военные годы, теперь, в дни мира, вел его к Декаде Перестройки. Но для Китая это не было восстановлением, так как в этой, почти сверхъестественно обширной плоской стране раньше ничего не возводилось, и она еще оставалась погруженной в свой древний сон. Восстающее ото сна существ, гигант, которому еще нужно было наконец-то обрести ясное сознание, пробудиться в современном мире с его реактивными самолетами и атомной энергией, его автострадами, заводами и лекарствами. И откуда же должен был раздаться тот удар грома, что разбудил бы гиганта? Чан-Кайши знал это еще во время войны с Японией. Он мог раздаться только из Соединенных Штатов. К 1950 году американские техники и инженеры, учителя, врачи, агрономы роем устремились в каждую провинцию, каждую деревню, подобно какому-то новому виду ожившего…»

— Ты знаешь, что он сделал, а? — прервал ее чтение Джо. — Он взял у нацизма все лучшее социалистическую часть, организацию Тодта и экономический прогресс, достигнутый при Шпеере, и все это подарил чему?

Новому курсу. И выкинул все то, что уродливо — деятельность СС, уничтожение низших рас, изоляцию других. Но это же утопия! Ты думаешь, если бы союзники победили, то Новый Курс оживил бы экономику и совершил бы все эти социальные сдвиги, поднял бы благосостояние? Ничего подобного! Он выдумал некую форму государственного синдиката, корпоративного государства, вроде того, к которому мы пришли при Дуче. Он утверждает: вы будете иметь только хорошее и ничего из…

— Дай почитать, — огрызнулась Юлиана.

«И эти рынки, неисчислимые миллионы китайцев, обеспечили на много лет работой заводы Детройта и Чикаго. Этот гигантский зев никогда не наполнится, этот народ и за сто лет не обеспечить нужным количеством грузовиков и кирпичей, стальных болванок и одежды, пишущий машинок и капель от насморка. Американский рабочий имел в 1960 году наивысший уровень жизни в мире и все потому, что Штаты изящно назывались „наиболее благоприятствующей страной“ при заключении торговых сделок со странами Востока. США больше не оккупировали Японию, а последняя никогда не оккупировала Китай, и тем не менее неоспоримым фактом было то, что Кантов, Токио и Шанхай покупали не британские товары, а американские. И в каждой новой сделке рабочий в Балтиморе, Лос-Анжелосе и Атланте видел увеличение своего благосостояния. Тем, кто делал долгосрочную политику. Людям в Белом Доме, обладающим широким кругозором, казалось, что они почти добились цели. Исследовательские ракеты должны были вот-вот устремиться в космические бездны, покидая Мир, который наконец-то увидел окончание своих вековых болезней: голода, болезней, войн, невежества. Эквивалентные меры социального и экономического развития, предпринятые Британской империей, принесли подобное же облегчение участи широких масс в Индии, Бирме, Африке, на Ближнем Востоке. Продукция заводов Руру и Манчестера, сталь Саара, нефть Баку — все слилось, и взаимодействовало в сложной, но действенной гармонии. Народы Европы наслаждались тем, что казалось…»

— Я полагаю, что именно они должны править миром, — сказала Юлиана.

Она оторвалась от книги.

— Они во всем были лучше всех. Британцы.

Джо ничего на это не ответил, не смотря на то, что она выжидающе посмотрела на него.

Она вновь взялась за книгу.

"… осуществлением мечты Наполеона: разумной однородности этически различных народов, отсутствие которой было причиной раздоров и пререканий по каждому пустяку со времен падения Рима. А также мечты Карла Великого:

Объединенного христианства, которое бы стало жить в мире не только между собой, но и остальным миром. И все же до сих пор оставалась одна ноющая рана. На Малайях жило много китайцев, в основном предпринимателей, и эта процветающая, работающая буржуазия видела в американском способе видения дел в Китае более справедливое общение с теми, кого британцы называли «туземцами». Бывшие под британским господством темнокожие расы не допускались даже в провинциальные клубы, отели, приличные рестораны. Как и прежде, они видели, что для них в трамваях отведены особые секции — и что хуже всего — что они ограничены в выборе места жительства в любом из городов. Эти «туземцы» по слухам, из газет знали, что в США проблемы цветных решены еще до 1950 года. Что белые и негры живут, работают и едят вместе даже на Глухом Юге. Вторая Мировая война покончила с дискриминацией…"

— А потом начались беспорядки? — спросила она у Джо.

Он кивнул, продолжая следить за дорогой.

— Ну расскажи же, что было дальше.

Она закрыла книгу.

— Мне все равно не успеть дочитать ее до конца, скоро мы будем в Денвере. Наверное, Америка и Англия затеют между собой войну, и в результате одна из них будет повелевать всем миром.

— Кое в чем эта книга не так уж и плоха, — отозвался Джо. — Он все продумал до мельчайших подробностей. США получили Тихий Океан, создав нечто вроде нашей сферы Со-Процветания Юго-Восточной Азии. Россию они с Англией поделили на сферы влияния. так продолжалось десять лет. А затем, естественно, между ними возникли трения.

— Почему же — естественно?

— Такова человеческая натура, — сказал Джо, — и природа государства.

Подозрительность, страх, жадность. Китайцы думают, что США подрывают господство Британии в Южной Азии, привлекая на свою сторону значительное китайское население, у которого под влиянием Чай Кайши — настроение проамериканское. Англия начинает организовывать то, что они называли «охраняемые районы опеки».

Он ухмыльнулся.

— Другими словами, концентрационные лагеря для тысяч китайцев, подозреваемых в измене. Их обвиняют в саботаже и пропаганде. Черчилль до того…

— Ты хочешь сказать, что он еще у власти? Разве его еще не убрали?

— Вот тут-то британская система и превзошла американскую, — сказал Джо. — Каждые восемь лет США дают пинка под зад своим руководителям, какими бы опытными они не были. Но Черчилль-то все еще у власти. У США после Тагвелла никогда не было руководителя, подобного ему. Одни ничтожества. И чем старше он, тем властолюбивее и жестче, этот Черчилль. В 1960 году он уже напоминает какого-то древнего властителя Центральной Азии. Никто не смеет ему перечить. Он у власти более двадцати лет.

— О, боже! — воскликнула она.

Она открыла книгу с конца, чтобы найти подтверждение тому, что он говорил.

— С чем я согласен, — продолжал Джо, — так это с тем, что Черчилль во время войны был единственным порядочным лидером Англии. Если бы его оставили у власти, дела Англии были бы гораздо лучше. Вот, что я скажу: государство не может быть лучше своего руководителя. Фюрер — принцип — принцип фюрерства, как говорила напи. Они правы. Даже этот американец должен согласиться с ними. Конечно, у него США после войны осуществили колоссальную экономическую экспансию, прибрав к рукам бездонный рынок сбыта в Азии, доставшейся им от японцев. Но этого оказалось недостаточно: таким путем трудно обрести идею. Не получили ее и британцы. В обеих странах правят богачи, плутократия. Если бы победили они, все их думы сводились бы к тому, чтобы увеличить побольше доходы для своей верхушки.

Он ошибся, этот Абендсен: не было бы никаких социальных реформ, не было бы планов повышения жизненного уровня масс. Англосаксонская плутократия не допустила бы этого.

Теперь он говорил как настоящий фашист.

Очевидно, Джо по ее лицу понял, о чем она думает. Он повернулся к ней, снизил скорость и, поглядывая то на нее, то на шедшие впереди машины, горячо проговорил:

— Послушай, я не из интеллектуалов. Фашизму нет в них надобности. Что требуется, так это дело, а теория выводится из действия. Единственно, что требует он нас наше корпоративное государство — это достижения социальных сил истории. Понимаешь? Это я говорю тебе. Я это точно знаю, Юлиана.

Тон его стал неистовым, даже молящим.

— Это старые, гнилые, руководимые золотом империи: Британская, Французская, Американская, хотя последняя — только незаконнорожденный ублюдок, а не империя в полном смысле. Все они в равной степени опираются на деньги. Души у них не было, а естественно, не было и будущего, роста не было. Да, наци — это банда головорезов, я с этим согласен. Ты же тоже думаешь? Верно же?

Она через силу улыбнулась: итальянские экзальтации засосали его — он вел машину, извергая из себя целую речь.

— Абендсену слишком важно, кто победит — США или Англия. Явная нелепость. Они не достойны победы. Они ничем ее не заслужили. Ты когда-нибудь читала что-нибудь из того, что писал Дуче? Это откровение.

Красивый мужчина. Красивые слова. Он объясняет подоплеку каждого явления.

На самом деле основным существом конфликта во время войны была борьба старого против нового. Деньги — вот почему нацисты ошибочно и некстати притянули сюда еврейский вопрос — против коллективного духа масс, названного фашистами «хемейштафт» — народность.

«Он сейчас — вылитый Муссолини», — подумала Юлиана.

— Зверства нацистов — это трагедия.

Джо на минуту замолк, обгоняя еле тащившийся грузовик.

— Но при всякой перемене проигравшему приходится туго. Тут нет ничего нового. Вспомни прежние революции, например, Французскую, вспомни тактику Кромвеля по отношению к Ирландии. В немецкой философии слишком много темперамента, да и театральности с избытком. Одни шествия чего стоят.

Настоящего фашиста никогда не увидишь разглагольствующим. Он всегда действует как я. Верно?

Она рассмеялась.

— Ты болтаешь со скоростью мили в минуту.

— Я тебе объясняю фашистскую теорию действия, вне себя вскричал он.

Она не смогла ответить: слишком уж забавно это было. Но человек, сидевший рядом, вовсе не считал это забавным.

Раскрасневшись, он сердито смотрел на нее.

Вены на его лбу вздулись, и его снова начало трясти. Он снова засунул пятерню за всклокоченную шевелюру и стал ею двигать взад и вперед, ничего не говоря, но глядя ей в глаза.

— Не обижайся на меня, — сказала она.

На какой— то миг ей показалось, что он хочет ее ударить: он уже занес руку, но тут же потянулся к приемнику и включил его.

Из динамика неслась оркестровая музыка, трещали помехи. Она попыталась снова еще раз сосредоточиться на книге.

— Ты права, — сказал Джо после долгой паузы.

— Насчет чего?

— Насчет дважды битой империи. С клоуном вместо вождя. Неудивительно, что мы ничего от этой войны не получили.

Она похлопала его по руке.

Юлиана, все это муть, — отозвался Джо. — Ничего нет истинного и определенного. Верно?

— Может быть и так, — отсутствующе произнесла она.

Она продолжала читать.

— Победила Британия.

Джо указал на книгу.

— Избавляю тебя от необходимости выискивать это место. США приходят в упадок, Британия все больше их теснит, продолжая экспансию, сохраняя инициативу. Так что можешь отложить книгу в сторону.

— Надеюсь тебя от необходимости выискивать это место. США приходят в упадок, Британия все больше их теснит, продолжая экспансию, сохраняя инициативу. Так что можешь отложить книгу в сторону.

— Надеюсь, в Денвере нам будет весело.

Она закрыла книгу.

— Тебе нужно расслабиться. Я хочу, чтобы ты отдохнул.

«Если тебе не удастся это, — подумала она, — ты развалишься на миллион частей, как лопнувшая пружина. А что тогда будет со мной? Как я вернусь назад? А может, уже сейчас оставить тебя? Очень хочется тех лучших времен, которые ты мне обещал. Я не хочу быть обманутой. Слишком часто меня обманывали прежде другие люди».

— Обязательно будет хорошо, — сказал Джо. — Послушай…

Он как— то странно, оценивающе взглянул на нее.

— Ты слишком увлеклась этой книгой. Вот интересно — представь себе человека, написавшего бестселлер, ну, автора, вроде этого Абендсена. Пишут ли люди ему письма? Могу поспорить, что многие пишут и хвалят книгу, может быть, даже посещают его.

Она тут же поняла.

— Джо, это же всего лишних полторы сотни километров.

Глаза ее засияли. Он улыбнулся ей, снова счастливый, не испытывая ни огорчений, ни волнений.

— Пожалуй, можно было бы, — сказала она. — Ты так хорошо водишь машину — тебе бы ничего не стоило доехать туда, правда?

— Ну, я сомневаюсь, что этот знаменитый человек так запросто пускал бы к себе посетителей. Их, наверное, пруд пруди.

— А почему бы не попытаться, Джо?

Она схватила его за плечо и возбужденно сдавила его.

— Худшее, что он может сделать — выгнать нас. Пожалуйста, Джо.

— Только когда сделаем покупки и прилично оденемся, — веско проговорил Джо, — все с иголочки. Это очень важно — произвести хорошее впечатление. И может быть мы даже найдем новый автомобиль, уже там, на Шайенне. Держу пари, нам удастся.

— Да, — подтвердила она. — И тебе нужно подстричься. И позволь, чтобы одежду тебе подобрала я, пожалуйста, Джо. Я, бывало, выбирала одежду для Фринка. Мужчина ведь никогда не может купить что-нибудь приличное для себя.

— На одежду у тебя неплохой вкус, — заметил Джо.

Он смотрел на расстилавшуюся перед ними дорогу.

— И вообще… Лучше всего, если ты сама позвонишь ему, именно ты свяжешься с ним.

— Я сделаю себе прическу, — сказала она.

— Хорошо.

— И даже не побоюсь подняться и нажать звонок.

Она осмелела.

— Я имею в виду, что живем-то мы только один раз. Зачем же нам трусить? Он такой — же человек, как и мы все. Может быть, ему будет даже приятно узнать, что кто-то только для того и заехал в такую даль, чтобы сказать ему, как понравилась его книга. Мы сможем получить его автограф на первой странице книге — обычно его оставляют именно там. Разве не так?

Только было бы лучше купить новый экземпляр: этот так обтрепался и засалился. Тут автограф не будет смотреться.

— Все что пожелаешь, — ответил Джо. — Я позволю тебе взять на себя все детали. Я уверен, что тебе они под силу. Хорошенькая девушка всегда добьется своего. Когда он увидит, какая ты сногсшибательная, он настежь распахнет дверь. Но послушай: давай без дураков!

— Что ты хочешь сказать?

— Скажешь, что мы женаты? Я не хочу, чтобы ты впуталась с ним в какую-нибудь историю. Ты понимаешь, о чем я говорю. Это было бы ужасно.

Это бы разбило нам всем жизнь — какая награда за его гостеприимство, какая ирония. Так что гляди в оба, Юлиана.

— Кстати, и поспоришь с ним, — сказала Юлиана, — насчет того, Италия ли стала причиной поражения, предав державы Оси, расскажешь ему то, что ты рассказывал мне.

Джо кивнул.

— Ну что ж, договорились. Мы обсудим все, что он написал.

Они быстро мчались на север.

* * *

Остывший взор, слабость в желудке и так далее. Тошнота и угнетенное половое чувство.

И все же — перед глазами ничего нет.

Чем может ответить его тело? Бегством?

Скрестив ноги, мистер Тагоми уселся прямо на полу своей гостиной и начал манипулировать с сорока девятью стебельками тысячелистника.

Вопросы были безотлагательны, и он с лихорадочной быстротой проделал все необходимое, чтобы получить перед собой все шесть строчек.

О ужас! Гексаграмма пятьдесят один!

Бог является под знаком грома и молнии.

Трубный глас — он непроизвольно прижал руки к ушам. Ха-ха! Хо-Хо!

Мощный взрыв, что бросает его в дрожь и заставляет закрыть глаза от страха. Рев тигра, нервная суетня всполошившихся ящериц — и вот сам бог является миру.

Что же это значит? Он оглядел комнату.

— Приближение — чего?

Он вскочил и неподвижно ждал, тяжело дыша.

Ничего. Колотится сердце. Дыхание и все физиологические процессы, включая даже непроизвольные, управляемые подсознанием, близки к критическому уровню: адреналин, сильное сердцебиение, учащенный пульс, нарушение функций желез, комок в горле, застывший взор, слабость в желудке и так далее. Тошнота и угнетенное половое чувство.

И все же — перед глазами ничего нет.

Чем может ответить его тело? Бегством?

Все готово к нему. Но куда бежать? И зачем?

На ум ничего не приходило. Значит, невозможно. Дилемма цивилизованного человека: тело готово к чему угодно, но угроза туманна, не обозначена.

Он вошел в ванную и начал намыливать подбородок, чтобы бриться.

Зазвонил телефон.

— Удар, — сказал он громко.

Он отложил бритву.

— Будь готов.

Он быстро перешел из ванной в спальню.

— Я готов.

От поднял трубку.

— Тагоми слушает.

Голос его сорвался, и ему пришлось прочистить горло.

Пауза, затем слабый, высохший, шуршащий, как старые опавшие листья, голос произнес:

— Сэр, это Синиро Ятабе. Я прибыл в Сан-Франциско.

— От имени Главного Торгового Представительства приветствую вас, — сказал мистер Тагоми. — Как я рад. Вы в добром здравии и в добром духе?

— Да, мистер Тагоми. Когда я смогу увидеть вас?

— Очень скоро. Через полчаса.

Мистер Тагоми взглянул на настенные часы, с трудом разбирая время.

— Третья сторона, мистер Бейнес. Я должен связаться с ним. Возможна задержка, но…

— Мы можем условиться: через два часа, сэр, — сказал мистер Ятабе.

— Хорошо, — сказал мистер Тагоми, поклонившись.

— В вашей конторе в «Ниппон Таймз Билдинг».

Мистер Тагоми поклонился вторично.

Щелк. Мистер Ятабе опустил трубку.

«Мистер Бейнес будет доволен, — подумал мистер Тагоми. — Он должен будет чувствовать то же, что кот, которому бросили кусок семги, например, отличный жирный хвост».

Мистер Тагоми нажал отпустил рычаг, а затем спешно набрал номер отеля Абхирати.

— Тягостное ожидание закончилось, — сказал он, услышав сонный голос мистера Бейнеса.

Сон как рукой сняло.

— Он здесь?

— В моей конторе, — сказал мистер Тагоми, — в десять часов двадцать минут. До свидания.

Он положил трубку и бросился в ванную заканчивать бритье. На завтрак не было времени, нужно будет велеть мистеру Рамсею что-нибудь сообразить, когда все будут в сборе. Все трое могут одновременно позволить себе удовольствие. Пока он брился, он думал о том, что именно заказать на завтрак.

* * *

Мистер Бейнес стоял в пижаме с трубкой в руке и нервно потирал лоб.

"Какой стыд, — подумал он, — сломаться и выйти на связь с этим агентом.

Если бы подождать всего день. Но, возможно, ничего плохого и не произошло.

Однако, сегодня нужно вернуться в магазин. Предположим, я не откажусь? Это может вызвать цепную реакцию, они подумают, что меня убили, или что-то в этом роде. Попытаются меня отыскать. Но все это уже не столь важно, потому что он здесь. Наконец-то. Ожидание кончилось".

Мистер Бейнес бросился в ванную и стал готовиться к бритью.

Он решил, что не стоит сомневаться в том, что мистер Тагоми узнает его, как только увидит.

«Теперь мы сможем отбросить это прикрытие: „Мистер Ятабе“. По существу, мы можем отбросить все прикрытия и все условности».

Побрившись, он тут же поспешил под душ.

«Наверное, уже поздно СД что-либо предпринимать, — подумал он, — даже если они разнюхали, поэтому мне, вероятно, может не беспокоиться. По крайней мере, будничные, мелкие заботы можно выкинуть из головы. Ничтожный страх за свою собственную шкуру. Что же касается всего остального — теперь придется беспокоиться всерьез».

Глава 11

Для Рейхсконсула в Сан-Франциско Фрейера Гуго Рейсса первое же дело этого дня было неожиданным и внушающим тревогу.

Войдя в приемную, он обнаружил, что там его уже ждет посетитель, крупный мужчина средних лет с тяжелой челюстью и следами оспы на лице, с недобрым хмурым лицом. Мужчина встал и отдал партийный салют, одновременно пробормотав:

— Хайль!

— Хайль! — ответил Рейсс.

Внутренне он застонал, хотя на лице его отразилась формальная деловая улыбка.

— Герр Краус фон Меер? Я удивлен. Войдете?

Он отпер дверь своего кабинета, удивляясь тому, куда запропастился его вицеконсул и кто позволил войти в приемную шефа СД. Однако, этот человек уже был здесь, и теперь с этим уже ничего не поделаешь.

Войдя вслед за ним, сунув руки в карманы своего темного драпового пальто, Краус фон Меер сказал:

— Послушайте, Фрейер, мы нашли парня из абвера. Это Рудольф Вегенер.

Он показался на одной старой явке абвера, которая у нас под колпаком.

Краус фон Меер захихикал, ослабившись и показывая при этом огромные золотые зубы.

— Мы проследили его до самой гостиницы.

— Прекрасно, — сказал Рейсс.

Он заметил на своем столе почту. Значит, Пфердхоф где-то поблизости.

Несомненно он оставил кабинет запертым, чтобы помешать шефу СД совать свой нос в их дела.

— Это очень важно, — сказал фон Меер. — Я известил Кальтенбруннера самым безотлагательным образом. Теперь в любую минуту вы можете получить известие из Берлина, если только эти «Унратфреззеры» («Дерьмоеды») там, дома, все не перепутают.

Он уселся за консульский стол, вытащил из кармана пачку сложенных бумаг и, шевеля губами, старательно развернул одну из них.

— Фамилия для прикрытия — Бейнес. Выдает себя за шведского промышленника или коммерсанта, или за кого-то еще, связанного с промышленностью. Сегодня утром в восемь десять он отозвался на телефонный звонок насчет официального свидания в десять двадцать в японской конторе.

Сейчас мы пытаемся проследить, откуда был сделан звонок. Возможно нам это удастся через полчаса сделать. Они мне перезвонят сюда.

— Понимаю, — сказал Рейсс.

— Теперь мы сможем подцепить этого молодца, — продолжал Краус фон Меер. — И если мы это сделаем, то, естественно, отошлем назад в Рейх на ближайшей ракете Люфтганзы. Однако японцы или Сакраменто могут запротестовать и попытаться помешать этому. Они адресуют протест вам, если решатся. Возможно, они даже окажут очень сильное давление и доставят в аэропорт целый грузовик агентов Токкоки.

— Вы не можете сделать так, чтобы они никого не обнаружили?

— Слишком поздно. Он же на пути на это свидание. Нам, возможно, придется брать его прямо на месте, ворваться, схватить и бежать.

— Мне это не нравится, — сказал Рейсс. — А вдруг у него свидание с каким-то чрезвычайно важным, высокопоставленным японцем? Как раз сейчас в Сан-Франциско, по-видимому, находится личный посланец Императора. На днях до меня дошел слух…

— Это не имеет значения, — перебил его фон Меер. — Подданный Германии должен подчиниться законам Рейха.

«А мы хорошо знаем, что представляют из себя законы Рейха», — подумал Рейсс.

— У меня наготове отделение коммандос, — продолжал Граус фон Меер. — Пятеро отличных ребят.

Он снова хихикнул.

— Выглядят как скрипачи. Чудные лица аскетов, грустные лица, такие, как, может быть, у студентов богословов. Когда они войдут, япошки сначала подумают, что это струнный квартет…

— Квинтет, — подсказал Рейсс.

— Да. Они подойдут прямо к двери, соответствующе одетые.

Он внимательно осмотрел консула.

— Почти так же, как вы.

«Спасибо», — подумал Рейсс.

— Прямо на виду у всех, не стесняясь, прямо к этому Вегенеру. Они окружат его, как-будто с ним совещаются. Мол, очень важное сообщение, — продолжал бубнить он, пока консул открывал свою почту. — Никакого насилия, просто: «Герр Вегенер, пройдемте с нами, пожалуйста. Вы же все понимаете».

И между спинными позвонками маленькое острие. Миг. И высшие нервные центры парализованы.

Рейсс кивнул.

— Вы слушаете?

— Да.

— И снова на улицу в автомобили. Назад ко мне в контору. Япошки, конечно, переполошатся, но будут вежливыми до последнего момента.

Краус фон Меер неуклюже отодвинулся от стола, пытаясь показать, как будут раскладываться японцы.

Это же так грубо — обманывать нас, герр фон Меер. Однако, ничего не поделаешь, гуд бай, герр Вегенер…

— Бейнес, — сказал Рейсс. — Разве не этой фамилией он пользуется на этих переговорах?

— Бейнес. Очень жаль, что вы покидаете нас. В другой раз мы возможно, еще о многом с вами переговорим.

На столе зазвонил телефон, и Краус фон Меер, перестал кривляться.

— Это наверное мне.

Он потянулся к трубке, но Рейсс его опередил.

— Это Рейсс.

— Консул, говорит «Ауслянд Ферншпрехамт» в Новой Шотландии, — проговорил незнакомый голос. — Вам трансатлантический вызов из Берлина, срочно.

— Хорошо, — отозвался Рейсс.

— Подождите минутку, консул.

Послышались слабые разряды, треск, потом другой голос, женский.

— Канцелярия.

— Да, это «Ауслянд Ферншпрехамт» в Новой Шотландии. Вызывается рейхсконсул Гуго Рейсс. Сейчас консул на проводе.

— Поддерживайте связь.

Последовала долгая пауза, во время которой Рейсс одной рукой продолжал перебирать почту. Краус фон Меер равнодушно наблюдал за ним.

— Герр консул, извините, что отнимаю у вас время, — раздался мужской голос.

Кровь застыла в жилах Рейсса. Баритон, тщательно отработанный, гладкий, переливающийся голос, знакомый Рейссу много лет доктор Геббельс.

— Это доктор Геббельс.

— Да, канцлер.

Следивший Краус фон Меер улыбнулся.

Челюсть его больше не отвисала.

— Только что меня попросил позвонить вам генерал Гейдрих. В Сан-Франциско сейчас находится какой-то агент абвера, его зовут Рудольф Вегенер. Вы должны всецело содействовать СД во всем, что она предпринимает по отношению к нему. На подробности в данный момент нет времени. Просто полностью предоставьте свою контору в их распоряжение. Заранее премного вам благодарен.

— Понимаю, герр канцлер, — сказал Рейсс.

— До свидания, консул.

Краус фон Меер пристально посмотрел на Рейсса, как только тот положил трубку.

— Я был прав?

Рейсс пожал плечами.

— О чем тут спорить?

— Подпишите ордер на принудительное возвращение этого Вегенера в Германию.

Вынув ручку, Рейсс подписал ордер, поставил на нем печать и протянул его шефу СД.

— Благодарю вас, — сказал фон Меер. — Теперь, как только японские власти позвонят вам и станут жаловаться…

— Если только станут.

Краус фон Меер взглянул на него.

— Станут. Они будут здесь — не пройдет и пятнадцати минут после того, как мы скребем этого Вегенера.

Он перестал паясничать, лицо его стало серьезным.

— Никакого струнного квинтета, — сказал Рейсс.

Фон Меер не обратил внимание на укол.

— Мы будем брать его вот-вот, так что будьте готовы. Можете сказать япошкам, что он гомосексуалист, фальшивомонетчик или что угодно в этом духе. Требуется вернуть его домой для предания суду как крупного уголовника. Не говорите им, что он политический. Вы же знаете, что они не принимают девяносто пяти процентов кодекса национал-социализма.

— Это я знаю, — сказал Рейсс. — И что делать, я тоже знаю. — И что делать, я тоже знаю. Он чувствовал растущее раздражение и возмущение от того, что его снова провели.

«Действуют через мою голову, — сказал он себе. — Как обычно. Меер связался с канцелярией, ублюдок».

Руки его тряслись. Не от звонка ли Геббельса? Ужас перед его всемогуществом? Или это чувство обиды от ущемленности его прав?

"Чертова полиция, — подумал он. — Они все сильнее и сильнее.

Уже заставили работать на себя Геббельса. Они заправляют там, в Рейхе. А что я могу сделать? И кто тут может что-нибудь сделать? Лучше будет помочь им. Не такое нынче время, чтобы перечить этому типу.

Вероятно, там в Берлине он может добиться чего угодно, даже увольнения любого неугодного ему человека".

— Я давно понял, — сказал он вслух, — что вы вовсе не преувеличили значение этого дела, герр полицайфюрер. — Полагаю даже, что безопасность Германии зависит от того, насколько оперативно вы разоблачите этого шпиона и предателя.

Ему самому вдруг стало страшно оттого, что он выбрал такие слова.

Однако, Краус фон Меер, казалось, был польщен.

— Благодарю вас, консул.

— Возможно, вы спасли нас всех.

— Ну мы его еще не взяли.

Фон Меер нахмурился.

— Давайте подождем. Думаю, что скоро позвонят.

— Японцев я беру на себя, — сказал Рейсс. — Вы же знаете, у меня богатый опыт. Их жалобы…

— Не сбивайте меня, — перебил Краус фон Меер. — Мне нужно подумать.

Очевидно, его обеспокоил звонок из канцелярии. Теперь он понял, что положение серьезно.

"А ведь, возможно, что этот молодчик уйдет, и это будет вам стоить вашей работы, — подумал консул Гуго Рейсс. — Моей работы, вашей работы — оба мы можем в любой момент очутиться на улице. Вряд ли у вас более безопасное положение, чем у меня. В самом деле, может быть, стоит вас слегка цапнуть за ног, чтобы поубавить спеси, герр полицайфюрер?

Что— нибудь этакое провернуть, что никогда нельзя будет вменить в вину.

Например, когда сюда придут жаловаться японцы, можно вскользь намекнуть на номер рейса Люфтганзы, которым уволокут отсюда этого парня, или, все отрицая, постепенно раздразнить их, ну, хотя бы тем, что самодовольно улыбаясь, дать понять, что Рейху на них наплевать, что маленьких желтеньких человечков не принимают всерьез. Их так легко уколоть. А если они достаточно разогреются, они могут довести свои жалобы непосредственно до самого Геббельса. Есть разного рода возможности. СД, в сущности, не может выдворить этого парня из ТША без моего активного сотрудничества.

Если бы мне только точно знать, куда нанести удар! Ненавижу тех, которые лезут через мою голову. Это ставит меня в чертовски неудобное положение. Я начинаю нервничать до бессонницы, а если я не смогу спать, то не смогу и делать свое дело. Оставим Германии самой исправлять свои проблемы. И вообще, мне было бы намного спокойнее, если бы этого неотесанного баварца вернули домой, к составлению отчетов в каком-нибудь вшивом отделении полиции".

Зазвенел телефон.

На этот раз Краус фон Меер был первым у аппарата, и Рейсс не смог ему помешать.

— Алло, — проговорил фон Меер в трубку.

Он принялся слушать.

«Уже?» — мелькнуло в голове Рейсса.

Но шеф СД протянул трубку ему.

— Это вас.

Втайне облегченно вздохнув, Рейсс взял трубку.

— Это какой-то школьный учитель, — пояснил Краус фон Меер, — допытывается, можете ли вы дать ему несколько австрийских театральных афиш для его класса.

* * *

Около одиннадцати утра Роберт Чилдан закрыл магазин и пешком направился в контору мистера Пола Казуора.

К счастью, Пол не был занят. Он вежливо поприветствовал Чилдана и предложил ему чаю.

— Я вас не задержу, — сказал Чилдан после того, как они оба принялись потягивать чай.

Кабинет Пола, хотя и был невелик, но отличался современной и простой обстановкой.

На стене всего дома одна, но превосходная литография: тигр работы Моккаи, шедевр конца тринадцатого столетия.

— Всегда счастлив видеть вас, Роберт, — сказал Пол тоном, содержавшим, как показалось Чилдану, некоторый оттенок равнодушия.

Возможно, это было просто его фантазией. Чилдан осторожно взглянул поверх чашки. Собеседник вроде бы казался добродушным и дружелюбным. И все же Чилдан ощутил некоторую перемену.

— Ваша жена, — сказал Чилдан, — вероятно разочарована моим безвкусным подарком. Я мог бы и обидеться. Однако, когда имеешь дело с чем-то новым и неопробированным, как я уже говорил, предлагал вам этот подарок, трудно сделать надлежащую окончательную оценку — во всяком случае, человеку, привыкшему думать только о делах. Думаю, что вы и Бетти вместе имеете больше прав на высказывание суждения, чем я.

— Она не была разочарована, Роберт, — сказал Пол. — Я не передавал ей той вещицы.

Опустив руку в ящик стола, он извлек маленькую белую коробочку.

— Она не покидала стен этого кабинета.

"Догадался, — подумал Чилдан. — Ну и ловкач. Он даже не сказал ей.

Вот так история. Теперь остается надеяться, что он не выйдет из себя и не обвинит меня в попытке соблазнить его жену. А он может стереть меня в порошок".

Сохраняя на лице хорошую мину, он продолжал потягивать чай.

— О, — мягко протянул он. — Интересно.

Пол открыл коробочку, вынул из нее заколку и начал ее осматривать, повернув на свету и повертел из стороны в сторону.

— Я нашел в себе смелость показать это кое-каким деловым людям, — сказал Пол, — разделяющим мои вкусы по отношению к американским историческим вещицам и реликвиям, имеющим общехудожественное эстетическое достоинство.

Он взглянул на Роберта Чилдана.

— Конечно, прежде никто из них ничего подобного не видел. Как вы объяснили мне, до настоящего времени такие вот современные изделия известны не были. Думаю также, что вы знаете, что являетесь единственным представителем этого направления.

— Да, знаю, — отозвался Чилдан.

— Хотите знать, как они отреагировали?

Чилдан поклонился.

— Они смеялись, — сказал Пол.

Чилдан Молчал.

— И я смеялся, — сказал Пол, — без вас, на другой день после того, как вы пришли и показали мне эту штуковину. Естественно, чтобы не расстроить вас, я скрыл свою реакцию. Вы несомненно помните, что я был более или менее равнодушен во внешних своих проявлениях.

Чилдан кивнул.

— Но тем не менее, — сказал Пол, — я уже несколько дней внимательно ее осматриваю и без всяких логических причин ощущаю определенную эмоциональную нежность. «Почему же?» — спрашиваю я себя. Ведь я даже не спроецировал на эту штуковину: как в германских психологических опытах, свое собственное естество. Я до сих пор не вижу никаких черт, никакой формы души. Но она каким-то образом имеет сопричастность к Тао. Понимаете?

Он кивнул Чилдану.

— Она уравновешена. Силы внутри этого предмета сбалансированы.

Равнодействующая придет ей покой. Поэтому можно сказать, что эта штука пребывает в мире со вселенной. Она была вовлечена в ней, но ей тут же удалось придти в состояние гомеостазиса с нею, независимого состояния, поддерживаемого только внутренними, без внешнего вмешательства, ресурсами.

Чилдан кивнул, изучая заколку, но Пол не обращал на него внимания, продолжал:

— У нее нет «Ваби», — сказал он, — и не могло быть, но…

Он тронул пальцами головку шпильки.

— Роберт, у этой штуковины есть «ВУ».

— Я верю вам, — сказал Чилдан.

Он пытался вспомнить, что же такое «Ву» — слово не японское, оно китайское.

Он вспомнил, что оно означает «мудрость» или «разумение», в любом случае, нечто в высшей степени значительное, хорошее.

— Руки ремесленника, — сказал Пол, — обладали «Ву» и сделали так, чтобы «Ву» передалось этому предмету. Но он закончен, совершенен, Роберт.

Размышляя над этим, мы сами приобретаем еще большее «Ву». Мы испытываем умиротворение, присущее, однако, не искусству, а священным предметам. Я припоминаю храм в Хиросиме, где можно рассматривать челюсть какого-то средневекового святого. Однако вот этот предмет — дело рук человека, а то была реликвия. Этот предмет живет в настоящем, в то время как тот — просто остался. В результате этих размышлений, занимавших меня со времени нашего последнего прихода, я определил ценность этой вещи, она заключается в отсутствии историчности. И я этим глубоко заинтересован, да вы и сами видите.

— Да, — отозвался Чилдан.

— Не иметь исторической ценности, не иметь художественных, эстетических достоинств, и тем не менее содержать оттенок некой неземной ценности — это какое-то чудо. И именно оттого, что эта безделушка такая жалкая, маленькая, вроде никчемная. Это, Роберт, только из-за «Ву». Потому что часто бывает, что «Ву» находится в самых на вид невзрачных предметах, о которых у христиан говорится: «Камни, отвергнутые мастером». Можно угадать «Ву» в таком хламе, как старая палка или ржавая жестянка из-под пива на обочине. Однако, в этих случаях «Ву» находится внутри самого смотрящего. Это религиозное переживание. Здесь же мастер вложил «Ву» в предмет, а не просто стал свидетелем «Ву», внутренне присущего этому предмету.

Он поднял глаза.

— Я достаточно излагаю свои мысли?

— Да, — ответил Чилдан.

Другими словами, это указывает на совершенно новый мир. И имя ему — не искусство, так как у него нет формы, и не религия. А что же? Я бесконечно долго размышлял над этой заколкой, но так и не смог ничего понять. У нас, очевидно, нет слова для определения такого вот предмета.

Так что вы правы, Роберт. Это действительно, подлинная новая вещь перед лицом вселенной.

«Подлинная, — подумал Чилдан. — Да, определенно, так оно и есть. Я ухватил его мысль. Что же касается остального…»

— Придя же в своих размышлениях к такому выводу, — продолжал Пол, — я тут же позвал сюда тех же своих знакомых. Я взял на себя, так же как и сейчас с вами, труд донести до них те же соображения. Я попросил, чтобы они выслушали меня до конца — столь велика была сила воздействия этой вещи на меня, что вынудила отбросить всякий такт по отношению к ним. чилдан понимал, что значит для такого человека, как Пол, навязывать свои идеи другим людям. Задача совершенно невероятная.

— Результат, — продолжал Пол, — был обнадеживающим. Они оказались в силах воспринять, подчиняясь моему давлению, мою точку зрения. Они постигли то, что я им обрисовал. Так что игра стоила свеч. Тогда я успокоился. Все, Роберт. Я выдохся.

Он уложил заколку обратно в коробочку.

— На этом моя миссия закончена. От дальнейшей ответственности я себя освобождаю.

Он подтолкнул коробочку Чилдану.

— Сэр, это ваше, — сказал Чилдан.

Он чувствовал неведомый ранее страх: ситуация не подходила ни под одну модель, которую ему когда-либо приходилось переживать.

Высокопоставленный японец, восхваляющий до небес полученный им подарок, а затем возвращающий его. Чилдан почувствовал, как у него затряслись колени.

У него не было ни малейшего представления, что делать. Он стоял, как дурак, лицо его вспыхнуло.

Спокойно, даже сурово, Пол сказал:

— Роберт, вы должны с большой смелостью смотреть в лицо действительности…

Побледнев, Чилдан произнес, запинаясь:

— Я смущен, тем, что…

Пол встал, глядя ему прямо в лицо.

— Мужайтесь. Это единственная ваша задача. Вы являетесь единственным поверенным этого предмета и других такого же рода. Вы, кроме того, являетесь профессионалом. На некоторое время уйдите в себя, замкнитесь, поразмыслите, возможно, даже испросите совета у «Книги перемен», затем еще раз внимательно проверьте свои витрины, свою систему торговли.

Чилдан широко разинул рот, не сводя с Пола глаз.

— И вы увидите, что вам следует сделать, — сказал Пол, — как, каким образом сделать эти предметы популярным у покупателей.

Чилдан застыл, как вкопанный. Этот человек уговаривал его, чтобы он взял на себя моральную ответственность за ювелирные изделия «ЭдФрэнка»!

Сумасшедшее японское наркотическое видение мира: ничего нет, только все заслоняющая духовная и деловая связь с побрякушками, имеющим какую-то ценность в глазах Пола Казуора. самое худшее было то, что Пол говорил определенно со знанием дела, с авторитетом истинного носителя японской культуры и традиций.

«Обязанность», — подумал он горько.

Она могла прицепиться к нему на всю оставшуюся жизнь, до самой могилы. Пол, к своему удовлетворению, сумел от нее избавиться. Но для Чилдана, к сожалению, это клеймо может стать несмываемым.

«Они выжили из ума, — сказал себе Чилдан. — Пример: именно из-за налагаемых на них обязательств перед будущим, вечностью они никогда не помогут вытащить человечество из помойной ямы. Как ждать от нации, которая, когда мы велели сделать копию английского эсминца, умудрилась воспроизвести заплаты на котлах так же, как и…»

Пол неотрывно следил за его лицом. К счастью, Чилдан давно уже выработал привычку автоматически подавлять любые проявления подлинных чувств. Он сделал невыразительное, спокойное лицо, полностью соответствующее возникшей ситуации. На лицо его легла как бы маска.

«Это ужасно, — понял Чилдан. — Катастрофа. Лучше бы Пол обвинил меня в том, что я пытался соблазнить его жену».

Бетти. Теперь уже не было никакой возможности, чтобы она увидела его подарок, что ей станет известно о его чувствах. «Ву» было несовместимо с чувственностью, сексуальностью. Оно было, как сказал Пол, важным и священным, как всякая реликвия.

— Каждому из этих людей я дал вашу визитную карточку, — сказал Пол.

— Простите? — переспросил Чилдан, поглощенный собственными мыслями.

— Ваши визитные карточки. Чтобы они могли придти к вам и посмотреть остальные вещи.

— Понимаю, — сказал Чилдан.

— И еще вот что, — добавил Пол. — Один из них желает обсудить с нами этот вопрос в своей конторе. Я написал его имя и адрес.

Пол протянул Чилдану сложенный лист бумаги.

— Он хочет, чтобы его коллеги по бизнесу тоже послушали. Он крупный импортер, осуществляет крупномасштабные операции на массовой основе, особенно в Южной Америке. Радио, фото, бинокли, диктофоны и тому подобное.

Чилдан взглянул на листок.

— Разумеется, он имеет дело с очень крупными партиями, — сказал Пол, — возможно с десятками тысяч единиц каждого товара.

Его компания контролирует различные предприятия, которые производят для него товары по низкой цене. Все они на востоке, где труд дешевле.

— Почему он… — начал Чилдан.

— Предметы, подобные этой заколке, могут быть освоены в массовом производстве. Как в металле, так и в пластмассах. Литье по моделям в любом потребном количестве.

Пол еще раз на секунду вынул заколку, а затем вернул ее в коробку и отдал Чилдану.

Немного помолчав, Чилдан спросил:

— А как же «Ву»? Оно разве останется в этих вещах?

Пол не ответил.

— Вы советуете мне с ним встретиться? — спросил Чилдан.

— Да.

— Почему?

— Амулеты.

Чилдан вопросительно посмотрел на Пола.

— Приносящие удачу амулеты. Чтобы их носили. Сравнительно бедные люди. Целый ряд амулетов, которыми можно было бы торговать по всей Латинской Америке и Востоку. Вы знаете, что в своем большинстве широкие массы все еще верят в магию и заклинания, в заговоры и в чары. Скажу вам, что это очень крупное дело.

Лицо Пола было неподвижно, голос лишен выразительности.

— Похоже, — медленно произнес Чилдан, — что это связано с большими доходами.

Пол кивнул.

— Это была ваша идея? — спросил Чилдан.

— Нет, — ответил Пол.

Наступило молчание.

«Ах вас наняли, — понял Чилдан. — Вы показали образец своему начальнику, знакомому этого импортера. Ваш начальник, или некое влиятельное вышестоящее лицо, кто-то имеющий над вами власть, кто-то богатый и значимый — связался с этим импортером. Вот почему вы вернули мне эту вещь. Вы не желаете быть в этом замешанным. Но нам же хорошо известно, как и мне самому, что я все-таки пойду по этому адресу и встречу этого человека. Я вынужден. Выбора у меня нет. Я продам ему лицензию на чертежи или буду в процентной доле. Какая-нибудь сделка между мной и им все равно возникнет. Через ваши руки. Исключительно. А теперь вы думаете, что я не буду вас останавливать, перебивать, спорить с вами, ибо это дурной тон».

— Так что у нас есть возможность, — сказал Пол, — стать чрезмерно богатым.

Взгляд его по-прежнему был непреклонно направлен куда-то за спину Чилдана.

— Эта идея несколько ошарашила меня своей эксцентричностью, — сказал Чилдан. — Делать амулеты на счастье из таких вещей — это не укладывается у меня в голове.

— Потому что весь ваш деловой опыт противоречит этому. Вы привыкли к предметам пикантности, которые доступны лишь посвященным. И я из этого же теста. и те лица, о которых я упомянул, те, которые в скором времени посетят ваш магазин.

— А что бы сделали вы, будь вы на моем месте? — подхватил Чилдан.

— Не надо недооценивать возможностей, таящихся в предложении этого почтенного импортера. Он очень прозорлив. Вы и я — мы не представляем себе, какое огромное число людей невежественно. Они могут радоваться штамповке — наслаждение, для нас недоступное. Мы должны быть уверены, что обладаем чем-то единственным в своем роде или, по крайней мере, чем-то редким, что есть у немногих, и, конечно же, чем-то истинно уникальным, подлинным, не копией и не дубликатом.

Он продолжал смотреть мимо Чилдана в пустоту.

— Что это — не что-нибудь, отливаемое в десятках тысяч экземпляров.

"Интересно, а не пришла ли ему невзначай мысль о том, что львиная доля исторических предметов в магазинах, вроде моего, не говоря уж о большинстве экземпляров в его собственной коллекции всего лишь имитация? В его словах можно проследить некоторый намек. Будто бы про себя он говорит не что-то совершенно отличное от того, что говорит вслух, двусмысленность, столь характерная для Оракула, качество, как говорят, восточного склада ума. А на самом деле он произносит вот что: «Кто вы такой, Роберт? Тот, кого Оракул называет „нижестоящим человеком“, или тот, кому предназначены все добрые советы Оракула? Нужно решать прямо здесь. Выбрать можно либо один путь, либо другой, но не оба. А момент выбора наступил сейчас».

Роберт Чилдан спросил себя: «Каким же путем пошел бы „вышестоящий человек“, по крайней мере, по разумению Пола Казуора? А то, что здесь передо мной — это ведь не тысячелетнее собрание божественных мудростей, это просто мнение одного смертного, одного молодого японского бизнесмена. и все же тут есть рациональное звено, „Ву“, как сказал бы Пол. „Ву“ создавшегося положения состоит в том, что как бы мало нам это не нравилось, реальность, а тут не может быть сомнений, отвечает образу и подобию мыслей этого импортера. И если у нас такой узкий взгляд, это плохо. Мы должны, как утверждает Оракул, приспосабливаться. И ведь потом оригиналы все еще могут продаваться в моем магазине придирчивым покупателям. Ну, например, таким, как друзья Пола».

— Вы колеблетесь, — заметил Пол. — В такой ситуации каждый, несомненно, предпочел бы побыть в одиночестве.

Он направился к двери кабинета.

— Я уже решил.

Глаза Пола блеснули.

Поклонившись, Чилдан сказал:

— Я последую вашему совету. Сейчас я ухожу, чтобы навестить импортера.

Он взял сложенный листок бумаги.

Странно, но ему показалось, что Пол остался недоволен. Он пробормотал что-то невнятное и вернулся к своему столу.

"Сдерживать свои эмоции они умеют до конца, — подумал Чилдан.

— Спасибо вам большое за помощь, — сказал он.

Он собрался уходить.

— Когда-нибудь я получу возможность отплатить вам те же и всегда буду об этом помнить.

Молодой японец все еще никак не реагировал. «Да уж, — подумал Чилдан, — правду говорят, что они непробиваемы».

Провожая гостя до двери, японец, казалось, был поглощен только проводами, и вдруг неожиданно выпалил:

— Американские ремесленники сделали это вручную, не так ли? Это плод их индивидуальности?

— Да, от предварительного эскиза до окончательной полировки.

— Сэр, а согласятся ли эти ремесленники? Я почему-то представил себе, что у них были совершенно другие планы, мечты касательно их товара.

— Я беру на себя смелость утверждать, что их можно переубедить, — сказал Чилдан.

Ему самому эта проблема казалась пустяком.

— Да, — сказал Пол, — полагаю, что можно.

Что— то в его голосе показалось для Роберта Чилдана неожиданным, что-то туманное было в его словах. Вдруг Чилдана осенило.

Он без сомнения расшифровал всю эту двусмысленность, будто с глаз спала пелена.

Конечно же то, что происходило на его глазах, было абсолютным и жестоким отрицанием американского таланта. Как это было цинично, а он, прости господи, заглотнул и крючок, и леску, и удочку.

«Японец заставил меня согласиться, шаг за шагом ведя меня по узкой тропинке к пропасти, куда свалили продукцию американских мастеров, якобы ни на что уже более не пригодную, как только служить моделью каких-то вшивых амулетов. Вот так они и правят нами: не жестокостью, а утонченным, искусным, бесконечным коварством. Господи! Мы — варвары в сравнении с ними, — понял Чилдан. — Мы не более, чем деревенские простофили, перед лицом их безжалостной логики. Пол ведь не говорил — и так и не сказал мне — что наше искусство не имеет никакой ценности, он заставил меня самого признать это. и какая в конце концов ирония в том, что ему досадно высказанное мною. Мягкий, цивилизованный жест, которым он выразил скорбь по высказанной мной самим же правде».

«Он сломал меня», — почти вслух подумал Чилдан. Но, к счастью, сдержался. Как и прежде, эта мысль осталась в глубине его мозга, обособленная и затаенная, предназначенная только для него одного. — «Он унизил меня и всю мою расу, а я совершенно беспомощен. У меня нет возможности отомстить ему за то. Мы побеждены, но побеждены, как и я, так тонко, так искусно, что едва ли способны постичь свое поражение. По сути, нам нужно подняться на гораздо более высокий уровень развития, чтобы понять, что это уже случилось. Какое еще нужно доказательство права японцев господствовать над другими народами?» Он почувствовал, что смеется, скорее всего, от такого вывода. «Да, — подумал он, — здорово, лучше любого анекдота. Его нужно запомнить, попозже посмаковать, даже рассказать его. Но кому? Вот вопрос. Анекдот слишком личный для того, чтобы кому-нибудь рассказать. В углу кабинета есть урна. Туда эту штуку, это захваченное „Ву“, ювелирную безделушку. Смог бы я это сделать? Смог бы вышвырнуть ее со всем этим прямо на глазах у Пола?»

Сжимая в кулаке коробку, он обнаружил, что даже не сможет выбросить ее. «Я не должен, — подумал он, — если хочу еще раз увидеться со своим приспешником-японцем. Черт бы их пробрал, я не в силах освободиться от их влияния, даже под властью минутного импульса. Моя непосредственность куда-то пропала». Пол внимательно смотрел на него, не требуя объяснений: было достаточно одного того, что он не уходил. "Он поймал мою совесть в капкан, протянул невидимую струну от этой штуковины в моем кулаке через руку прямо к моей душе. Наверное я слишком долго прожил рядом с ними.

Слишком поздно откалываться от них, возвращаться к жизни среди белых людей".

— Пол… — выдавил из себя Роберт Чилдан.

Голос его скрипнул, он это заметил, в нем не осталось твердости, уверенности, он не звучал.

— Да, Роберт.

— Пол, мне стыдно.

Комната завертелась перед его глазами.

— Почему же, Роберт?

Голос его был внимателен, но бесстрастный. Он исключал всякое сочувствие.

— Пол, одну минуту…

Он извлек заколку, она стала от пота скользкой.

— Я горжусь этой работой, а об этом хламе, об этих талисманах не может быть и речи. Я отказываюсь.

И снова было совершенно неясно, как же прореагировал не это молодой японец.

Он просто весь обратился в слух, выражая на лице только стремление понять Чилдана.

— И тем не менее я вам благодарен, — продолжал Чилдан.

Пол поклонился.

Роберт Чилдан ответил тем же.

— Люди, которые сделали это, — сказал Чилдан, — это гордые американские художники, и я с ними. Предложить нам выбросить свои творения на свалку для производства амулетов — это для нас оскорбление, за что вам придется извиниться.

Последовала невероятно долгая пауза.

Пол внимательно обозревал его, слегка подняв одну бровь и изогнув тонкие губы.

Улыбается?

— Я требую, — сказал Чилдан.

И все. Больше он был не в силах нести эту взваленную им самим на себя ношу. Оставалось просто ждать.

Но ничего не происходило.

«Пожалуйста, — взмолился он. — Помоги мне».

— Простите мое высокомерие, — сказал Пол.

Он протянул руку.

— Все в порядке, — ответил Роберт Чилдан.

Они пожали друг другу руки.

Спокойствие окутало душу Чилдана: «Я пережил это, и со мной ничего не случилось. Теперь все кончено. Слава богу: он еще существовал в нужный для меня момент. В другое время все могло получиться для меня иначе. Смогу ли я еще хоть раз отважиться на подобное? Скорее всего — нет».

Ему стало грустно. Миг — будто выплыл на поверхности и почувствовал себя свободным от тяжкого бремени.

«Жизнь коротка, — подумал он. — Искусство там, еще что-то, но не жизнь, существует долго, бесконечно извиваясь, как бетонная лента шоссе, плоская, белая, и ничто не может ее выпрямить, чтобы по ней не проезжало, хоть вдоль, хоть поперек. А вот я стою здесь, но дольше уже нельзя».

Повернувшись, он засунул продукцию фирмы «ЭдФрэнк» в карман пиджака.

Глава 12

— Мистер Тагоми, к вам мистер Ятабе, — сказал мистер Рамсей.

Он отошел в угол кабинета. Вперед вышел хрупкий пожилой джентльмен.

Протянув руку, мистер Тагоми сказал:

— Рад встретиться с вами лично, сэр.

Легкая сухая старческая ладонь скользнула в его руку. Рука было принята и тут же почтительно и осторожно отпущена.

«Надеюсь, — подумал Тагоми, — ничего не сломано». Он смотрел в лицо пожилого джентльмена и нашел его весьма приятным: твердый и ясных дух, никакого тумана в восприятии. Определенно, яркое проявление всех стойких древних традиций. Лучшее из качеств, которыми мог бы обладать старик. И тут же он обнаружил, что стоит лицом к лицу с генералом Тадеки, бывшим главой Имперского генерального Штаба.

— Генерал, — сказал он и отвесил низкий поклон.

— Где же третья сторона? — спросил генерал Тадеки.

— Сейчас прибудет, — ответил мистер Тагоми. — Он проинформирован лично мной в номере гостиницы.

В голове у него стоял грохот. Он сделал несколько шагов назад, согнулся и вряд ли был в состоянии снова разогнуться.

Генерал сел. Мистер Рамсей, все еще не ведая истинного значения старика, услужливо помог ему сесть, не выказывая особого почтения. Мистер Тагоми нерешительно сел в кресло лицом к генералу.

— Теряем время, — сказал генерал. — Очень жаль, но этого не избежать.

— Конечно.

Мистер Тагоми кивнул.

Прошло десять минут. Никто из них не заговаривал.

— Простите меня, сэр, — в конце концов обеспокоенно сказал мистер Рамсей. — Я пойду, если во мне нет необходимости.

Мистер Тагоми кивнул, и мистер Рамсей вышел.

— Чаю, генерал? — спросил мистер Тагоми.

— Нет, сэр.

— Сэр, — сказал мистер Тагоми, — я должен признаться, что мне страшно. Что-то жуткое мне чувствуется в этой встрече.

Генерал склонил голову.

— Мистер Бейнес, которого я принял, — продолжал мистер Тагоми, и которого приглашал к себе домой, заявил, что он швед. Однако, при ближайшем рассмотрении я убедился, что на самом деле это в некотором роде высокопоставленный немец. Я говорю об этом потому что…

— Продолжайте, пожалуйста.

— Спасибо, генерал. Его лихорадочное состояние, связанное с этой встречей, побуждает меня сделать вывод о том, что это связано с политическими сдвигами в Рейхе.

Мистер Тагоми не стал упоминать о другом факте: о том, что ему известно, как генерал не смог прибыть в заранее установленное время.

— Сэр, — отозвался генерал, — теперь не стоит строить догадки. Не та информация.

Серые его глаза отечески светились. В них не было никакой злобы.

Мистер Тагоми переварил упрек.

— Сэр, мое присутствие на этой встрече — простая формальность, чтобы сбить с толку нацистских ищеек?

— Естественно, — сказал генерал. — Мы заинтересованы в поддержании определенной легенды. Мистер Бейнес — представитель одной из стокгольмских фирм, чисто деловой человек. А я — Синиро Ятабе.

Мистер Тагоми подумал: «А я — мистер Тагоми. Такова моя участь».

— Несомненно, наци следят за всеми перемещениями мистера Бейнеса, — сказал генерал.

Он положил руки на колени, сидя совершенно прямо… как если бы, подумал мистер Тагоми, он принюхивался к далекому, едва уловимому запаху кухни.

— Но чтобы разоблачить его, они должны пользоваться законными методами. В этом и заключается подлинная цель: не введение и их в заблуждение, а соблюдение формальностей в том случае, если выявится, кто он такой на самом деле. Вы понимаете, что, например, для того, чтобы задержать мистера Бейнеса, им придется сделать больше, чем просто пристрелить его, что они могли бы сделать, если бы он приехал, ну, скажем безо всякого прикрытия.

— Понимаю, — сказал мистер Тагоми.

"Похоже на игру, — решил он, ибо склад мышления наци известен.

Значит, предполагается, что я буду полезен".

На столе зажужжал интерком. Раздался голос мистера Рамсея:

— Сэр, мистер Бейнес здесь. Пригласить его к вам?

— Да! — прокричал мистер Тагоми.

Дверь открылась, и вошел мистер Бейнес, изысканно одетый, отутюженный, весь с иголочки. Лицо решительное, сосредоточенное.

Генерал Тадеки встал и повернулся к нему. Мистер Тагоми тоже поднялся. Все трое раскланялись.

— Сэр, — обратился мистер Бейнес к генералу. — Я — капитан Рудольф Вегенер из Военно-Морской контрразведки Рейха. Вы должны понять, что я никого здесь не представляю, кроме самого себя лично и некоторых анонимных лиц, не представляю я также никакого ведомства или бюро правительства Рейха.

— Герр Вегенер, — ответил генерал, — я понимаю, что вы никоим образом не можете приписать себе представительство любого из подразделений правительства Рейха. я сам здесь являюсь неофициальной приватной стороной, которая благодаря прежнему положению в Императорской Армии, можно сказать, имеет доступ к тем кругам в Токио, которые хотели бы услышать все, что вы сочтете необходимым сообщить.

«Удивительный разговор, — подумал мистер Тагоми, — но отнюдь не неприятный, в нем даже есть что-то музыкальное, освещающая легкость».

Все сели.

— Без всяких предисловий, сказал мистер Бейнес, — мне хотелось бы проинформировать вас и тех, к кому вы имеете доступ, что в Рейхе в стадии развития имеется некая программа под названием «Левензани». Одуванчик.

— Да, — сказал генерал.

Он кивнул, будто уже знал об этом, однако мистер Тагоми подумал, что он с нетерпением ждет продолжения рассказа мистера Бейнеса.

— «Одуванчик» прежде всего включает в себя пограничное столкновение между Средне-Западными и Тихоокеанскими Штатами.

Генерал кивнул, чуть-чуть улыбнувшись.

— Войска США будут атакованы и перейдут в контрнаступление, перейдут границу и привлекая на себя регулярные войска США, расположенные поблизости. Войска США располагают подробными картами, где указано расположение войск Средне-Западной армии. Это шаг первый. Шаг второй включает в себя заявление Германии относительно этого конфликта. На помощь США будет послан отряд парашютистов-добровольцев. Однако все это — только маскировка.

— Да, — сказал генерал, поглощенный рассказом.

— Основной целью операции «Одуванчик», — продолжал мистер Бейнес, — является грандиозное атомное нападение на японские острова без какого-либо предварительного предупреждения.

Сказав это, он надолго замолчал.

— С целью уничтожения императорской семьи, сил самообороны, большей части императорского флота, гражданского населения, промышленности, естественных ресурсов, — продолжил генерал Тадеки, — после чего заморские владения будут поглощены Рейхом.

Мистер Бейнес молчал.

— Что еще? — спросил генерал.

Казалось, что мистер Бейнес потерял дар речи.

— Дата, сэр, — сказал генерал.

— Все может измениться, — ответил мистер Бейнес, — вследствие смерти Мартина Бормана. По крайней мере, я так предполагаю. У меня нет сейчас связи с Абвером.

Немного помедлив, генерал сказал:

— Продолжайте, герр Вегенер.

— Что мы рекомендуем, так это трезвый взгляд правительства Японии на ситуацию, создавшуюся в Рейхе. Я могу сообщить следующее. Определенные группировки в Берлине склоняются к осуществлению операции «одуванчик», некоторые не разделяют этих планов. Существовала надежда, что те, кто противится им, могли бы придти к власти после смерти канцлера Бормана.

— Но пока вы были здесь, — сказал генерал, — герр Борман умер, и политическая ситуация получила свое разрешение. Рейхсканцлером теперь доктор Геббельс. Переход власти в другие руки завершился.

Он сделал паузу.

— А как эта группировка рассматривает операцию «Одуванчик?»

— Доктор Геббельс, — сказал мистер Бейнес, выступает за претворение этой операции.

Незамеченный ими мистер Тагоми закрыл глаза.

— А кто же выступает против нее? — спросил генерал Тадеки.

До слуха мистера Тагоми дошел голос мистера Бейнеса:

— Генерал СС Гейдрих.

— Вы меня изумили.

Генерал, казалось, был застигнут врасплох.

— Я очень подозрительный человек. Скажите, это точная информация или точка зрения, которой придерживаетесь вы и ваши коллеги?

— Административное управление Востоком, — то есть территориями, ныне занимаемыми Японией — будет осуществляться Министерством Иностранных Дел, людьми Розенберга, работающими непосредственно подначалом рейхсканцелярии. Об этом были горячие споры на многих совещаниях руководства в прошлом году. У меня имеются фотокопии сделанных записей.

Полиция требовала власти, но была отвергнута. Ей поручили осуществление колонизации космоса, Марса, Луны, Венеры. Это и должно стать ее сферой деятельности. Как только произошло разделение сфер влияния, полиция приложила все свои силы к осуществлению космической программы и стала выступать против операции «Одуванчик».

— Соперники, — сказал генерал Тадеки. — Одна группировка против другой. Это устраивает Вождя. Именно поэтому его власть никем не оспаривалась.

— Верно, — сказал мистер Бейнес. — Вот почему я был сюда послан с просьбой о вашем вмешательстве. Возможность вмешаться все еще существует.

Положение до сих пор еще до конца не ясное. Пройдет еще ни один месяц, пока доктор Геббельс упрочит свою власть. Ему придется преодолеть сопротивление полиции, возможно даже убрать Гейдриха и других высших руководителей СС и СД. Как только это будет сделано…

— Мы, значит, должны сказать всемерную поддержку СД, — перебил его генерал Тадеки, — наиболее злокачественной части немецкого общества?

— Да, это так, — согласился Бейнес.

— Император, — сказал генерал, — ни за что не допустит такой политики. Он рассматривает отборные войска Рейха, как бы они не назывались и что бы они не носили, черную ли форму, мертвые ли головы, в качестве носителей зла.

«Зла, — подумал мистер Тагоми. — И все-таки это правда. И мы должны им помогать в борьбе за власть, чтобы спасти свои жизни? Не в этом ли парадокс возникшей на земном шаре ситуации? Я не могу смело встретить эту дилемму. Чтобы человек поступал в соответствии с такой моральной двусмысленностью. Здесь все пути ведут в тупик, все перепуталось, все представляет собой хаотическое нагромождение света и тьмы, тени и материи».

— Вермахт, — сказал мистер Бейнес, — военные являются единственными в Рейхе обладателями водородной бомбы. Когда ее использовали чернорубашечники, то делали это только под надзором армии. Рейхсканцелярия при Бормане никогда не допускала никакой передачи ядерных вооружений в руки полиции. Операция «Одуванчик» вся будет осуществляться ОКБ. Верховным Армейским Командованием.

— Это мне ясно, — сказал генерал Тадеки.

— То, что творят чернорубашечники, своей жестокостью превосходит действия вермахта. Но у них нет власти. Нам следует размышлять на основе реальной обстановки фактической власти, а не на основе этических норм.

— Да, мы должны быть реалистами, вслух сказал мистер Тагоми.

Оба и мистер Бейнес, и генерал Тадеки посмотрели на него.

Обращаясь к мистеру Бейнесу, генерал сказал:

— Что вы предлагаете конкретно? Следует ли нам установить связь с СД здесь, в тихоокеанских Штатах? Вступить в переговоры непосредственно с…

Не знаю, кто здесь является шефом СД. Какой-нибудь мерзавец, я думаю?

— Местная СД ничего не знает, — возразил Бейнес. — Здесь шефом Бруно Краус фон Меер, партийный бонза прежних времен. Айн альтпартайнгеноссе.

Дурак, каких мало. Никто в Берлине и не подумает о том, чтобы сказать ему хоть что-то, он просто выполняет текущие поручения.

— Что же вы предлагаете?

Голос генерала звучал уже сердито.

— Консул здесь, или посол Рейха в Токио?

«Эти переговоры завершатся провалом, — подумал мистер Тагоми, — вне зависимости от того, что стоит на карте. Мы не можем погрязнуть в чудовищном шизофреническом болоте междоусобных интриг нацистов. Наш разум просто не допустит этого. Он не сможет к этому приспособиться».

— Все должно быть сделано чисто, — сказал Бейнес. — Через цепь посредников, через кого-то близкого к Гейдриху, который находился бы вне Рейха, в нейтральной стране. Или кого-нибудь, кто часто курсирует из Токио в Берлин и обратно.

— У вас есть кто-нибудь на примете?

— Итальянский министр иностранных дел граф Чиано. Интеллигентный, заслуживающий доверия, очень смелый человек, всецело преданный идее международного взаимопонимания. Однако у него нет никаких контактов с аппаратом СД. Но он мог бы работать через кого-то в Германии, например, через таких промышленников, как Крупп, или генералов, как Шпейдель, или даже через лиц из флотской СС. Флотские эсэсовцы наименее фанатичны, они в наибольшей степени соответствуют основному направлению немецкого общества.

— А ваше учреждение, абвер — было бы, наверное, бесполезно подобраться к Гейдриху через вас?

— Чернорубашечники на каждом шагу оскорбляют нас. Они уже двадцать лет пытаются заполучить одобрение партии на ликвидацию нас вообще.

— Не подвергаете ли вы сейчас себя излишней опасности? — спросил генерал. — Насколько мне известно, здесь, на Тихоокеанском побережье, они весьма активны.

— Активны, но неумелы, — заметил мистер Бейнес. — Представитель же Министерства Иностранных Дел Рейсс весьма способен, но противится СД.

Он пожал плечами.

— Мне хотелось бы получить ваши фотокопии, — сказал генерал Тадеки, — чтобы передать их моему правительству. Любые материалы, которыми вы располагаете, имеющие отношение к этим спорам в Германии. И…

Он задумался.

— Доказательства объективного характера.

— Конечно, — сказал мистер Бейнес.

Он сунул руку в пиджак и вытащил плоский серебряный портсигар.

— В каждой сигарете вы найдете полный контейнер с микрофильмом.

Он передал портсигар генералу.

— А как же быть с самим портсигаром? — спросил генерал.

Он осмотрел вещь.

— Он выглядит слишком дорогим предметом, чтобы просто дарить его.

Он принялся старательно вынимать из него сигареты.

Улыбаясь, мистер Бейнес сказал:

— Портсигар тоже.

— Спасибо.

Также улыбаясь, генерал положил портсигар во внутренний карман пиджака.

На столе зажужжал интерком.

— Сэр, на нижней лестнице в вестибюле группа людей из СД. Они пытаются захватить здание. Охранники с ними дерутся.

Откуда— то издалека послышался звук сирены, снаружи, с улицы, далеко внизу под окном мистера Тагоми.

— Военная полиция уже спешит сюда, плюс Кемпейтай Сан-Франциско.

— Благодарю вас, мистер Рамсей, — сказал мистер Тагоми. — Вы поступили благородно, столь спокойно сообщив нам обо всем этом.

Мистер Бейнес и генерал Тадеки выслушали сообщение. Они застыли в решительных позах.

— Господа, — обратился к ним мистер Тагоми. — Мы несомненно перестреляем этих головорезов из СД прежде, чем они доберутся до нашего этажа.

Обратившись к мистеру Рамсею, он сказал:

— Отключите электропитание лифтов.

— Слушаюсь, мистер Тагоми.

Мистер Рамсей отключился.

— Мы подождем, — сказал мистер Тагоми. Он открыл один из ящиков стола и извлек из него ящичек красного дерева. Отперев его, он вытащил прекрасно сохранившийся кольт сорок четвертого калибра образца 1860 года, реликвию времен Гражданской войны США, бесценное сокровище для любого коллекционера. Внутри ящичка была коробка, из которой, он достал порох, пули и гильзы и стал заряжать револьвер. Мистер Бейнес и генерал Тадеки следили за его действиями, широко раскрыв глаза.

— Это моей личной коллекции, — пояснил мистер Тагоми. — Много времени потрачено зря в тщеславных попытках быстро подготовить это оружие к стрельбе. Конечно, в свободное от работы время. Признаюсь честно, что добился неплохих результатов в сравнении с другими энтузиастами: мы соревновались на время. Но до сих пор серьезное использование этого умения откладывалось за ненадобностью.

Держа револьвер по всем правилам, он направил его ствол в сторону двери и стал, сидя, ждать.

* * *

Фрэнк Фринк сидел за верстаком в подвале, поближе к шпинделю. Он держал наполовину завершенную серебряную серьгу возле вращающегося с шумом круга, на который была наклеена полоса из хлопчатобумажной ткани. Искры сыпались на его очки и почерневшие руки.

Серьга в форме спиральной раковины от трения стала горячей, но Фринк упорно еще сильнее прижимал ее к кругу.

— Зачем тебе, чтобы она так уж слишком сверкала? — вмешался Эд Мак-Карти. — Просто подравняй выступы, а впадины можешь оставить, как они есть.

Фрэнк Фринк буркнул:

Серебро покупают лучше, когда оно не очень сильно отполировано, — сказал Эд. — Серебряные вещи должны иметь такой вид, будто они старинные.

«Рынок сбыта», — подумал Фринк, вздыхая.

Они еще ничего не продали. Если не считать сдачи на комиссию в «Американские Художественные Промыслы», никто больше ничего у них не взял, хотя они и побывали в пяти магазина.

«Мы еще ничего не заработали, — сказал себе Фринк. — Делаем все больше вещей, а они просто скапливаются вокруг нас».

Застежка серьги зацепилась за колесо, и серьга выскочила из рук Фринка и полетела сначала на полировочный круг, а затем упала на пол. Он выключил мотор.

— Смотри, не теряй эти штуки, — сказал Мак-Карти, не отрываясь от паяльной лампы.

— Господи, она же не больше горошины, в руку не захватишь.

— И все-таки как-нибудь подцепи ее.

«Черт с нею», — подумал Фринк.

— В чем дело? — спросил Мак-Карти, видя, что он не пошевелился.

— Мы выбрасываем деньги на ветер, — сказал Фринк.

— Мы можем предать только то, что произведем.

— Пока что мы ничего не можем продать, — отозвался Фринк. — Произведенного или не произведенного.

— Пять магазинов — это капля в море.

— Но какова тенденция! — воскликнул Фринк. Пяти магазинов достаточно, чтобы ее выявить.

— Не обманывай себя.

— Я себя не обманываю, — сказал Фринк.

— Так что же ты имеешь в виду?

— А то, что самое время поискать, кому продать этот металлолом.

— Хорошо, — сказал Мак-Карти. — Значит высвободишь себя из игры?

— А куда деваться.

— Я буду продолжать один.

Мак— Карти снова поджег лампу.

— А как же мы поделим барахло?

— Не знаю. Что-нибудь придумаем.

— Выкупи мою долю, — сказал Фринк.

— Черта с два!

— Выплати мне шестьсот долларов, — подсчитал Фринк.

— Нет, бери половину чего угодно.

— Половину электродвигателя?

Оба на какое-то время замолчали.

— Еще три магазина, — сказал Мак-Карти, — а тогда поговорим.

Опустив на лицо щиток, он начал паять секцию из меди к браслету.

Фрэнк Фринк встал из-за стола. Он нашел серьгу, в форме раковины, валявшуюся на полу и поместил ее в коробку с недоделанными изделиями.

— Выйду покурить, — сказал он.

Он пошел к лестнице, ведущей из подвала. Секундой позже он стоял на тротуаре, держа между пальцами сигарету с марихуаной.

"Всему этому конец, — сказал он себе. — Чтобы понять это, мне не нужно оракул. Я знаю, какой сейчас момент. Чувствуется запах разложения. В сущности, даже трудно сказать, почему. Может быть логически, мы могли бы и продолжить. Магазин за магазином, другие города. Но — что-то здесь не так.

Все эти попытки и ухищрения не изменят сути дела. Хотелось бы знать, почему. Но я никогда не узнаю. Что же мне делать? Чем заняться взамен? Мы выбрали не тот момент, воспротивились Тао, двинулись против течения, не в том направлении. И теперь — конец, распад. «Джин» захватил нас. Свет показал нам свою задницу и куда-то исчез. Теперь остается только подчиняться.

Пока он стоял так под карнизом здания, часто затягиваясь марихуаной и тупо глядя на уличное движение, к нему подошел совершенно заурядный на вид человек средних лет.

— Мистер Фринк? Фрэнк Фринк?

— Совершенно верно, — ответил Фринк.

Человек достал сложенное удостоверение.

— Полиция Сан-Франциско. Я уполномочен арестовать вас.

Рука Фринка оказалась в его руке. Все произошло очень быстро.

— За что? — спросил Фринк.

— За обман мистера Чилдана из «Американских Художественных Промыслов».

Полицейский силой повел Фринка по тротуару. К ним присоединился еще один переодетый фараон, зашедший к Фринку с другой стороны.

Вдвоем они быстро затолкали Фринка в стоявший у тротуара ничем не примечательный автомобиль.

«Вот чего требует от нас время», — подумал Фринк, бухнувшись на заднее сидение между двумя шпиками. Дверь захлопнулась, автомобиль, за рулем которого сидел третий шпик, одетый по форме, влился в уличный поток.

«Мы вынуждены подчиняться этим сукиным детям».

— У вас есть адвокат? — спросил один из фараонов.

— Нет, — ответил Фринк.

— Вам дадут в участке список.

— Спасибо.

— Что вы сделали с деньгами? — спросил вновь один из шпионов.

Машина въехала в гараж полицейского участка на Керни-стрит.

— Я их истратил.

— Все?

Он не ответил.

Один из шпиков покачал головой и рассмеялся.

Выходя из машины, он спросил у Фринка:

— Ваша настоящая фамилия Финк?

Финк похолодел от ужаса.

— Финк, — повторил шпик. — Вы — обманщик.

Он показал большую папку.

— Вы беженец из Европы.

— Я родился в Нью-Йорке, — возразил Фрэнк.

— Вы смылись от наци, — сказал шпик. — И вам известно, что это значит.

Фрэнк Фринк вырвался и побежал через гараж. Три шпика загалдели, и у ворот он наткнулся на полицейский автомобиль, загородивший ему выход из гаража. Полицейские в автомобиле засмеялись, и один из них, вытащив пистолет, выскочил из машины и защелкнул наручники вокруг кисти Фринка.

Резко потянув его за руку — тонкий металл врезался в руку, казалось, до самой кости — фараон повел его назад по тому же пути, которым он перебегал гараж.

— Назад, в Германию, — сказал один из шпиков.

Он смерил его взглядом.

— Я — американец, — сказал Фрэнк Фринк.

— Ты — еврей, — ответил шпик.

Когда его вели наверх один из шпиков сказал:

— Его здесь пустят в расход?

— Нет, — ответил второй. — Мы подождем германского консула. Они хотят поступить с ним в соответствии с германскими законами.

Списка адвокатов, разумеется, не было.

* * *

Мистер Тагоми остался недвижим за своим столом в течение двадцати минут, направив дуло своего револьвера на дверь. Мистер Бейнес нервно шагал по кабинету, старый генерал, после некоторого раздумья поднял трубку и позвонил в японское посольство в Сан-Франциско. Однако, ему не удалось пробиться к барону Калемакуле: посол, как сказал ему чиновник посольства, была за пределами города.

Генерал Тадеки принялся договариваться об трансокеанском разговор с Токио.

— Я посовещаюсь с руководством военной Академии, — объяснил он мистеру Бейнесу. — Они свяжутся с имперскими военными подразделениями, расквартированными в ТША.

Внешне он остался совершенно невозмутимым.

"Значит, нас освободят через несколько часов, — сказал себе мистер Тагоми. — Может быть, японская морская пехота с одного из авианосцев, вооруженная автоматами и гранатометами.

Действовать по официальным каналам в высшей степени эффективно, если иметь в виду конечный результат, но при этом неизбежна прискорбная задержка времени. Внизу же мародеры-чернорубашечники заняты избиением секретарш и клерков.

Тем не менее, лично он не мог предпринять ничего большего.

— Интересно, стоит ли связываться с Германским консулом? — спросил мистер Бейнес.

Тотчас же перед мысленным взором мистера Тагоми возникла картина, как он вызывает мисс Эфрикян с ее неразлучным диктофоном и наговаривает срочный протест герру Гуго Рейссу.

— Я могу позвонить герру Рейссу, — предложил мистер Тагоми, — по другому телефону.

— Пожалуйста, — сказал мистер Бейнес.

Не выпуская из рук своего драгоценного кольта сорок четвертого калибра, предел мечтания каждого коллекционера, мистер Тагоми нажал кнопку на столе. Появился незарегистрированный телефон, специально установленный для тайных переговоров.

Он набрал номер германского консульства.

— Добрый день. Кто у телефона? — раздался резкий официальный голос, скорее всего какой-то пешки.

— Пожалуйста, его превосходительство герра Рейсса, — сказал мистер Тагоми. Срочно. Это мистер Тагоми, руководитель Главного Имперского Торгового Представительства.

Голос его звучал уверенно и жестко.

— Да, сэр. извольте подождать один момент.

Слишком затянувшийся момент. Из телефона не доносилось ни звука, даже не трещало.

Мистер Тагоми решил, что он просто стоит неподвижно с трубкой в руке, уклоняясь с типично нордической хитростью.

— От меня, естественно, отделываются, — сказал он ходившему мистеру Бейнесу и генералу Тадеки, ждавшему у другого телефона.

Наконец раздался голос дежурного на другом конце линии.

— Извините за то, что заставили вас ждать, мистер Тагоми.

— Ничего.

— Консул на совещании. Однако…

Мистер Тагоми опустил трубку.

— Пустая трата сил, если не сказать большего, — вымолвил он.

Он чувствовал себя неловко.

Кому же еще позвонить? В Токкоку уже позвонили, так же как и в портовую военную полицию. Второй раз звонить туда не нужно. Позвонить непосредственно в Берлин рейхсканцлеру Геббельсу? Или на военный аэродром с просьбой о высылке вертолетного десанта?

— Я позвоню шефу СД герру Краусу фон Мееру, — решил он вслух, — и начну горько жаловаться, а потом бранить его высокомерно и шумно.

Он набрал телефон, официально зарегистрированный в телефонной книге как телефон охраны военных отправлений аэровокзала Люфтганзы. Услышав ответный сигнал незанятого телефона, он сказал:

— Попробую подпустить истерики.

— Желаю удачи, — сказал генерал Тадеки.

Он улыбнулся.

— Кто это? — послышался голос с явно выраженным немецким акцентом. — Поживее.

Мистер Тагоми закричал изо всех сил:

— Я приказываю арестовать и отдать под суд вашу банду головорезов и дегенератов, этих обезумевших светловолосых бестий-берсеркеров, не поддающихся никакому описанию! Вы меня знаете, Фринк? Это Тагоми, советник Имперского правительства. Даю вам пять секунд, или я наплюю на все законы и велю морским пехотинцам забросать ваших людей фосфорными бомбами. Какой позор для цивилизации!

На другом конце провода стали что-то бессвязно лепетать. Мистер Тагоми подмигнул мистеру Бейнесу.

— Мы ничего не знаем.

Голос был как у студента, провалившегося на экзамене.

— Лжец! — загремел мистер Тагоми. — Значит, у нас нет выбора.

Он швырнул трубку.

— Несомненно, это просто жест, — сказал он, обращаясь к Бейнесу и Тадеки. — Но в любом случае, вреда от этого не будет. Всегда есть какая-то возможность вызвать нервозность даже у СД.

Генерал Тадеки начал что-то говорить по телефону, но в этот момент раздался чудовищный удар в дверь кабинета. Тадеки замолчал. В ту же секунду дверь распахнулась.

Два дюжих белокурых молодчика, оба вооруженные пистолетами с глушителями, бросились к мистеру Бейнесу.

— Дас ист эр, — сказал один из них.

Мистер Тагоми, упершись в стол, направил свой допотопный кольт сорок четвертого калибра, предмет вожделений многих коллекционеров, и нажал на спуск. Один из эсэсовцев упал на пол, другой мгновенно повернул свой пистолет в сторону мистера Тагоми и выстрелил в ответ. Мистер Тагоми не услышал выстрела, только увидел тонкий дымок из глушителя и услышал свист пролетевшей рядом пули. С затмевавшей все рекорды скоростью он оттягивал курок своего револьвера однократного действия и стрелял снова и снова.

Эсэсовцу разворотило челюсть. Куски кости, частицы плоти, осколки зубов разлетелись в разные стороны. Мистер Тагоми понял, что попал в рот.

Ужасно уязвимое место, особенно, если пуля на взлете.

В глазах лишившегося челюсти эсэсовца все еще теплилась какая-то искорка жизни. «Он все еще воспринимает меня», — подумал мистер Тагоми.

Затем глаза потускнели и эсэсовец рухнул на пол, выпустив из рук пистолет и издавая нечеловеческие захлебывающиеся звуки.

— Меня тошнит, — сказал мистер Тагоми.

Другие эсэсовцы не появлялись в открытую дверь.

— По-видимому, все кончено, — сказал генерал Тадеки, немного обождав.

Мистер Тагоми, занятый утомительной трехминутной операцией по перезарядке, приостановился и нажал кнопку интеркома.

— Вызовите скорую помощь, — распорядился он. — Здесь тяжело раненый бандит.

Ответа не было, только ровное гудение.

Наклонившись, мистер Бейнес подобрал оба принадлежащих немцам пистолета.

Один из них он протянул генералу, а другой оставил себе.

— Теперь мы и вовсе задавим их, — сказал мистер Тагоми.

Он снова уселся за стол, как и прежде, с кольтом сорок четвертого калибра в руке.

Сейчас в этом кабинете собрался весьма внушительный триумвират.

Из приемной послышался голос:

— Немецкие бандиты, сдавайтесь!

— О них уже позаботились, — отозвался мистер Тагоми. — Они валяются мертвыми или умирающими. Входите и удостоверьтесь.

Робко появилась группа служащих «Ниппон Таймз». У некоторых в руках было оружие против нарушителей: топоры, ружья, гранаты со слезоточивым газом.

— Весьма благопристойный повод, — сказал мистер Тагоми, — чтобы правительство ТША в Сакраменто могло без колебаний объявить войну Рейху.

Он оттянул затвор своего револьвера.

— И все же с этим покончено.

— Они будут отрицать свою причастность, — сказал мистер Бейнес. — Стандартная, отработанная техника, применявшаяся бессчетное число раз.

Он положил оснащенный глушителем пистолет на стол мистера Тагоми.

— Сделано в Японии.

Он вовсе не шутил. Это было правдой: великолепный японский спортивный пистолет.

Мистер Тагоми проверил его.

— И не немцы по национальности, — добавил мистер бейнес.

Он достал бумажник одного из белых, то есть, который был уже мертв.

— Гражданин ТША, проживает в Сан-Хосе. Ничто с СД его не связывает.

Фамилия Джек Сандерес.

Он отшвырнул бумажник.

— Просто бандитский налет, — сказал мистер Тагоми. — Мотив — наш запертый подвал, нисколько не связанный с политикой.

Трясясь, он встал на ноги.

В любом случае попытка убийства или похищения со стороны СД провалилась, по крайней мере, первая. Но совершенно ясно, что им известно, кем является мистер Бейнес, и та цель ради которой он сюда прибыл.

— Прогноз, — сказал мистер Тагоми, — весьма удручающий.

В этот момент он подумал о том, какая польза была бы сейчас от Оракула. Возможно, он смог бы защитить их, предупредить и прикрыть их своим советом.

Все еще в состоянии унять дрожь, он начал вытаскивать сорок девять стебельков тысячелистника. Он решил, что в целом положение неясное и ненормальное, человеческому мозгу его расшифровать не дано, только объединенный разум пяти тысяч лет способен на это. Немецкое тоталитарное общество напоминает какую-то ошибочную форму жизни, намного худшую, чем естественные формы. Худшую во всех отношениях, сплошное попурри бессмысленности.

Он подумал, что здесь местные агенты действуют как инструменты политики, полностью на соответствующей намерениям головы в Берлине. В чем смысл этого сложного существа? Чем в действительности является Германия?

Чем она была? Всецело похожая на разлагающуюся на части кошмарную пародию проблем, с которыми обычно сталкиваются в процессе существования.

Оракул может разобраться в этом. Даже в таком сверхъестественном отродье, как фашистская Германия, нет ничего непостижимого для «Книги Перемен».

Мистер Бейнес, видя, как отрешенно мистер Тагоми манипулирует с горстью стебельков, понял, насколько глубоко душевное потрясение этого человека. «Для него, — подумал мистер Бейнес, — это событие — то, что ему пришлось убить и искалечить этих двоих — не только ужасно, для него это непостижимо. Что бы мне сказать такого, что утешило бы его? Он стрелял ради меня, следовательно, на мне лежит моральная ответственность за эти две жизни, и я беру ее на себя. Так себе я это представляю».

Подойдя вплотную к Бейнесу, генерал Тадеки тихо произнес:

— Вы сейчас являетесь свидетелем отчаяния этого человека. Он, вы должны понять, несомненно, воспитан в буддистском духе. Даже если это не проявляется внешне, влияние буддизма налицо. Религия, в соответствии с которой никакую жизнь нельзя отнимать, все живое священно.

Мистер Бейнес склонил голову.

— Он восстановит свое равновесие, — продолжал генерал Тадеки, — со временем. Сейчас ему еще не за что зацепиться, откуда он мог бы обозреть свой поступок и постичь его. Эта книга поможет ему, потому что даст ему внешнюю шкалу отчета.

— Понимаю, — сказал мистер Бейнес.

"Другой системой эталонов, которая могла бы ему помочь, — подумал он, — была бы доктрина изначального, первородного греха. Интересно, слышал ли он о ней? Мы все обречены на то, чтобы совершать акты жестокости, насилия и даже злодейства. Это наша судьба, уготованная нам издревле. Наша кара.

Чтобы спасти одну жизнь, мистер Тагоми был вынужден отнять две.

Логический, уравновешенный разум не может постичь смысла в этом. Добряк вроде мистера Тагоми может сойти с ума от соприкосновения с такой реальностью. Тем не менее критическая, решающая точка находится не в настоящем и даже не в момент моей смерти или смерти этих двух эсэсовцев.

Она находится — гипотетически — в будущем. То, что случилось здесь, оправдано или неоправдано только с точки зрения того, что случится позже.

Сможем ли мы спасти жизнь миллионов, по сути, всю Японию? Но человек, который сейчас орудует стебельками растений, не в силах подумать об этом в данный момент. Настоящее, окружающая его действительность захлестнула его, из его разума не выходят мертвый и умирающий немцы на полу его кабинета.

Генерал Тадеки прав: только время может вернуть к реальности мистера Тагоми. Если же этого не случится, то он, вероятно, отступит в тень душевной болезни, отвратит навсегда свой взор от окружающей жизни, ошеломленный охватившей его безнадежностью. И фактически мы совсем и теми же трудностями. И поэтому, к несчастью, мы не можем оказать помощь мистеру Тагоми. Нам остается только ждать, надеясь, что в конце концов он найдет силы и сам воспрянет духом и не поддастся".

Глава 13

Магазины Денвера оказались современными и шикарными. Одежда, как показалось Юлиане, была потрясающе дорогой, но Джо, казалось, не обращал на это внимания. Он просто платил за все, что она отбирала, и они спешили в следующий магазин.

Ее главное приобретение — после многих примерок и длительного размышления — было куплено к концу дня: светло-голубое платье итальянского производства с короткими рукавами-буфами и чрезвычайно низким декольте.

Она увидела его на манекене в модном европейском магазине. Считалось, что это лучшая модель сезона, и обошлось оно Джо почти в двести долларов.

Теперь к нему ей были необходимы три пары туфель, чуть побольше нейлоновых чулок, несколько шляп и новая черная кожаная сумка ручной работы. кроме того выяснилось, что декольте итальянского платья требует нового бюстгальтера, который прикрывал бы только нижнюю половину груди.

Оглядев себя с головы до ног в зеркале, она почувствовала себя выставленной полуголой напоказ в витрине магазина и поняла, что нагибаться ей небезопасно. Но продавщица заверила ее, что этот полубюстгальтер прочно сидит на положенном ему месте, несмотря на отсутствие шлеек.

«Только соски и прикрывает, — подумала Юлиана, глядя на себя в уединении примерочной, — ни миллиметром выше. А обошелся недешево».

Продавщица объяснила, что он тоже импортный и тоже ручной работы.

Потом продавщица показала ей спортивную одежду, шорты, купальные костюмы и махровый пляжный костюм, но тут Джо забеспокоился, и они пошли дальше.

Когда Джо грузил пакеты и сумки в машину, она спросила:

— Правда, я буду выглядеть потрясающе?

— Да, — ответил он рассеянно, — особенно в этом голубом платье. Вот его и наденешь, когда мы пойдем туда, к Абендсену. Поняла?

Последнее слово он произнес отрывисто, так, будто это был приказ. Его тон удивил ее.

— У меня двенадцатый-четырнадцатый размер, — сказала она, когда они пошли в следующий магазинчик.

Продавщица любезно улыбнулась и проводила ее к стойке с платьями.

«Чего же мне еще? — подумала Юлиана. — Лучше, пока можно, взять побольше».

Глаза ее тут же разбежались: кофты, свитера, спортивные брюки, пальто.

— Джо, — сказала она, — мне нужно длинное пальто, он очень легкое.

Они сошлись на легкой синтетической шубке немецкого производства — более ноской, чем натуральная, и не такой дорогой, тем не менее, возникла легкая досада, и, чтобы утешиться, Юлиана принялась рассматривать ювелирные изделия. На прилавке лежала отчаянно скучная, заурядная дрянь, сделанная без малейшего намека на воображение или оригинальность.

— Мне нужны какие-то украшения, — объяснила она Джо. — Хотя бы серьги или заколки для этого голубого платья.

Она вела его по тротуару к ювелирному магазину.

— Да еще твой костюм, — вспомнила она виновато. — Надо же и тобой заняться.

Пока она рассматривала украшения, Джо зашел в парикмахерскую подстричься. Когда через полчаса он вышел оттуда, она была ошеломлена: он не только остриг волосы как можно короче, но еще и покрасил их. Она едва узнала его: теперь он был блондином. «Боже мой, — подумала она, глядя на него. — А это для чего?»

Пожав плечами, Джо сказал:

— Надоело мне быть макаронником.

Этим он ограничился в объяснениях. Теперь они пошли в магазин мужской одежды и начали делать покупки для него.

Первым был отлично сшитый костюм из нового синтетического материала фирмы «Дюпон», дакрона, затем новые носки, белье и пара стильных остроносых туфель. «Что еще? — подумала Юлиана. — Сорочки и галстуки».

Она вместе с приказчиком выбрала две белые сорочки с французскими манжетами, несколько английских галстуков и пару серебряных запонок. Все вместе заняло минут сорок.

Она удивилась, насколько это быстрее, чем процедура ее собственного одеяния.

Костюм еще нужно было подогнать, но Джо опять забеспокоился и торопливо оплатил счет банкнотами рейхсбанка, достав их из кармана. «Вот что нужно еще, — подумала она, — новый бумажник». Поэтому она с помощью продавца выбрала для него черный, крокодиловой кожи бумажник и на этом удовлетворилась. Они покинули магазин и вернулись к машине. Было уже четыре тридцать, и экипировка — по крайней мере, касательно Джо, — была завершена.

— Ты не хочешь, чтобы тебе чуть заузили пиджака в талии? — спросила она, когда они влились в общее движение.

— Нет. голос его, резкий и обезличенный, ее озадачил.

— Что-нибудь не так? Может, я слишком много купила?

«Конечно же, — сказала она про себя себе же в ответ, — я потратила многовато».

— я могла бы вернуть несколько юбок.

— Давай пообедаем, — сказал он.

— Боже мой! Ты знаешь, о чем я забыла? О ночных рубашках!

Он свирепо взглянул на нее.

— Ты что, не хочешь купить мне пару новых пижам? — спросила она. — Чтобы я всегда была свежей и…

— Нет.

Она покачала головой.

— И кончим на этом, лучше смотри, где нам лучше поесть.

Нетвердым голосом Юлиана предложила:

— Поедем сначала в гостиницу и снимем номер, чтобы переодеться, а потом уж поедим.

«Лучше, если это будет по-настоящему хорошая гостиница, — подумала она. — Иначе все будет зря. Пока еще не поздно. А уж в гостинице мы спросим, где в Денвере лучшее место, где можно поесть, — и как называется хороший ночной клуб, где можно было бы хоть раз за всю жизнь увидеть не какие-нибудь местные таланты, а крупных звезд из Европы, вроде Элеоноры Перез или Вилли Бека. Я знаю, что крупнейшие имена студии „Уфа“ заезжают в Денвер, я же слышала об этом в объявлениях по радио. И ни на что меньшее я не согласна».

Пока они искали гостиницу, Юлиана не переставала разглядывать своего партнера. Теперь, коротко остриженный, со светлыми волосами, в новом костюме он был совсем не похож на того Джо, каким был раньше.

«Больше ли он такой мне нравится? Трудно сказать. Я и сама, когда сделаю себе новую прическу, становлюсь совершенно другим человеком. Мы сделаны из ничего, или, скорее, из денег. Но я обязательно должна сделать прическу».

Большой роскошный отель они нашли в самом центре Денвера. У входа стоял швейцар в ливрее, взявший на себя заботу об устройстве машины на стоянке. Это было как раз то, что она хотела. Коридорный — фактически взрослый мужчина, хотя и одетый в идиотскую форму мальчика-рассыльного — быстро подскочил к ним и забрал все пакеты и багаж, оставив им только необходимость подняться по широкой, покрытой ковром лестнице, пройти под тентом через стеклянную дверь в раме красного дерева и попасть в вестибюль.

По всему вестибюлю были разбросаны киоски — цветочные, сувенирные, кондитерские, стол для телеграмм, окошко авиакассы. Суета гостей перед портье и лифтами, огромные растения в горшках, ковры под ногами, толстые и пушистые — во всем присутствовала роскошь отеля, важность его постояльцев, важность их деятельности. Неоновые указатели обозначали ресторан, коктейль-холл, небольшую закусочную. Юлиана с трудом переваривала все это, пока они пересекали вестибюль, идя к стойке дежурного администратора.

Здесь был даже книжный киоск.

Пока Джо заполнял бланк, она извинилась и поспешила к книжному киоску, посмотреть, есть ли там «Саранча». Да, она была здесь, внушительная кипа экземпляров с рекламной надписью на витрине, где говорилось, как она популярна, и конечно же о том, что она запрещена на всех подконтрольных Германии территориях. Ее приветствовала улыбающаяся женщина средних лет. Книга стоила почти четыре доллара, что показалось Юлиане ужасно дорого, но она все же заплатила за нее купюрой рейхсбанка из своей новой сумки, а затем вприпрыжку пустилась назад, к Джо.

Коридорный, подхватив багаж, пошел впереди них к лифту, который поднял их на третий этаж, где они прошли по тихому, теплому, покрытому коврами коридору в свой первоклассный, поражавший воображение номер.

Коридорный отпер дверь, занес внутрь вещи, подошел к окну и приоткрыл занавески. Джо дал ему чаевых и он отправился восвояси, прикрыв за собой дверь.

Все складывалось именно так, как хотела Юлиана.

— Сколько мы пробудем в Денвере? — спросила она Джо.

Джо стал разворачивать на кровати пакеты с покупками.

— Потом ведь нам в Шайенн?

Он не ответил: его совершенно захватило содержание саквояжа.

— День или два? — настаивала она.

Она сняла свою новую шубку.

— А может быть, стоит остаться здесь и на три дня, как ты думаешь?

Подняв голову, Джо ответил:

— Мы отправимся туда сегодня вечером.

Сначала она не поняла его, но когда осознала, то не могла поверить своим ушам. Она глядела на него во все глаза, а он ответил на этот взгляд насмешливой, почти зловещей ухмылкой. Лицо его приняло теперь настолько сосредоточенно-напряженное выражение, какого ей не приходилось видеть еще ни у одного мужчины за всю ее прошлую жизнь. Он не двигался, казалось, он был скован параличом на том месте, где оказался со своей новой, только что извлеченной из саквояжа одеждой в руках, наклонившись туловищем вперед.

— После того, как пообедаем, — добавил он.

Она лишилась дара речи. Ни одна мысль не шла ей на ум.

— Так что надевай то голубое платье, которое так дорого стоит, — продолжал он, — которое тебе так понравилось. Нет, правда, прекрасное платье. Согласна?

— Я собираюсь побриться и принять горячий душ.

В его голосе было что-то механическое, будто он говорил откуда-то издалека с помощью какого-то устройства. Повернувшись, он прошел в ванную, рывками передвигая негнущиеся ноги.

С большим трудом ей удалось вымолвить:

— Сегодня уже слишком поздно.

— Нет. Мы пообедаем где-то часам к шести, а до Шайенна можно добраться за два-два с половиной часа. Это будет только восемь тридцать, ну, допустим, самое позднее, девять. Мы можем отсюда позвонить Абендсену, предупредить его, что мы едем, и объяснить ситуацию. Это ведь произведет впечатление — междугородный разговор. Скажем, что летим на Западное побережье, в Денвере остановились только на одну ночь и что нас так увлекла эта книга, что мы решили заехать в Шайенн и вернуться обратно среди ночи, только ради того, чтобы…

— Зачем? — перебила Юлиана.

На глазах ее выступили слезы, она сжала руки в кулачки, засунув внутрь большие пальцы, как когда-то в детстве.

Она чувствовала, как дрожит у нее челюсть, и когда заговорила, голос ее был едва слышен.

— Я не хочу ехать к нему сегодня, не собираюсь. И вообще не хочу, даже завтра. Мне только хочется посмотреть здесь что-нибудь интересное. Ты же обещал мне.

Пока она говорила, снова родился страх и сдавил ей грудь, неожиданная слепая паника, так, что почти даже не покидала ее в самые яркие мгновения общения с ним. Она заполняла все ее естество и подчинило ее себе. Она чувствовала, как эта паника мелкой дрожью трясет ее лицо, как она выпирает повсюду так, что ее можно заметить без особого труда.

— Вот вернемся, устроим кутеж — все злачные места объедем.

Он говорил рассудительно, но тем не менее с непреклонной твердостью, как будто отвечал хорошо выученный урок.

— Нет, — ответила она.

— Надень голубое платье.

Он принялся рыться в пакетах, пока не нашел платье, бережно разложил его на кровати: казалось он не спешил.

— Ну? Как? Ты будешь в нем сногсшибательной. Слушай, купим бутылку дорогого шотландского виски и возьмем с собой.

«Фрэнк, — подумала она, — помоги мне. Я влипла во что-то, чего не понимаю».

— Шайенн гораздо дальше, чем ты думаешь, — ответила она. — Я смотрела по карте. Будет на самом деле поздно, когда мы доберемся туда, скорее всего часов одиннадцать. Если не все двенадцать.

— Надень платье, — сказал он, — или я тебя убью!

Закрыв глаза, она нервно захихикала.

«Моя тренировка, — подумала она. — Значит в конце концов все это было не зря. Ну что ж, посмотрим, успеет ли он убить меня до того, как я сдавлю нерв на его спине и искалечу его на всю жизнь? Но он ведь дрался с теми британскими коммандос, он уже прошел через все это много лет назад».

— Я знаю, что ты, вероятно, сможешь швырнуть меня хорошенько, — сказал Джо, — а может, и нет.

— Нет, на пол я тебя швырять не буду, я просто навсегда оставлю тебя калекой. Я сделаю это. Я жила на Западном побережье. Японцы научили меня этому еще в Сиэтле. Так что можешь сам ехать в Шайенн, если тебе так приспичило, а меня оставь в покое. И не пытайся меня принуждать. Я тебя боюсь и способна на что угодно.

Голос ее сломался.

— Я могу слишком резко обойтись с тобой при первой же попытке приблизиться.

— Ну заладила! Да надень же это чертово платье! К чему все это? Ты что, чокнулась? Плетешь невесть что! Убью, изувечу! Из-за чего? Только из-за того, что я хочу посадить тебя в автомобиль и прокатить по автостраде, чтобы повидать того малого, который написал книгу, которую ты…

Раздался стук в дверь.

Джо бросился к ней и открыл. Рассыльный в форме сказал:

— Гладильная служба, сэр. Вы справлялись у администратора, сэр.

— Да.

Джо шагнул к кровати, сгреб все белье, новые сорочки и отнес рассыльному.

— Вы сможете вернуть их через полчаса?

— В том случае, если только складки прогладятся, — сказал рассыльный.

Он внимательно их осмотрел.

— Не стирая. Да я уверен, что сможем, сэр.

Когда Джо закрыл за ним дверь, Юлиана спросила:

— Откуда тебе известно, что новую белую сорочку нельзя одевать, не погладив?

Он ничего не ответил, только пожал плечами.

— Я-то совсем забыла, — продолжала Юлиана. — Женщине следовало бы помнить, что когда вынимаешь их из целлофана, они все в морщинках и складках.

— Когда я был помоложе, я любил хорошо приодеться и погулять.

— А как же ты узнал, что в отеле есть гладильная служба? Я этого не знала. А ты в самом деле подстригся и покрасился? Я вдруг подумала, что твои волосы всегда были светлыми, и что ты носил парик. Разве нет?

Он снова пожал плечами.

— Ты, должно быть, эсэсовец, — продолжала она, — выдающий себя за шофера-итальянца, и никогда не дравшийся в Северной Африке, да? Тебе нужно было сюда приехать, чтобы убить Абендсена, разве не так? Я уверена, что именно так, хотя и признаюсь, что я ужасно глупая.

Она почувствовала себя выжитой и опустошенной.

Подождав, Джо сказал:

— В Северной Африке я действительно сражался. Ну, не в артиллерийской части под командой Парди, конечно. В дивизии «Бранденбург».

Затем он добавил:

— Я был немецким разведчиком, проникал в английские штабы. Не вижу тут ничего такого: в любом случае у нас было дел по горло. И я был под Каиром. Там я заслужил медаль и повышение по службе. (Чин капрала).

— Та авторучка — какое-то оружие?

Он не ответил.

— Бомба, — неожиданно поняла она, произнося это слово вслух. — Что-то вроде бомбы-ловушки, которая настраивается так, что взрывается, когда кто-то до нее дотрагивается.

— Нет, то, что ты видела, это двухваттный приемопередатчик, чтобы я мог поддерживать связь. На тот случай, если произойдут изменения в первоначальном плане, прежде всего в связи с нынешней политической ситуацией в Берлине.

— Ты свяжешься с ними в последний момент, перед тем, как это сделать?

Для уверенности?

Он кивнул.

— Ты не итальянец, ты немец.

— Швейцарец.

— Мой муж еврей, — сказала она.

— Мне безразлично, кто твой муж. Все, чего я хочу от тебя — это, чтобы ты надела платье и привела себя в порядок, чтобы мы могли пообедать.

Сделай что-нибудь с волосами, мне бы хотелось, чтобы ты сходила в парикмахерскую. Может, салон при отеле еще открыт. Ты могла бы сделать прическу, пока я жду сорочки принимаю душ.

— Каким же образом ты собираешься его убить?

— Пожалуйста, надень новое платье, Юлиана. я позвоню вниз и спрошу насчет парикмахерской.

Он направился к телефону.

— Зачем я тебе нужна?

Набирая номер, Джо сказал:

— У нас заведено дело на Абендсена и, похоже, что его влечет к определенному типу смуглых, чувственных девушек, особенно к девушкам ближневосточного или средиземноморского типа.

Пока он разговаривал с кем-то из персонала отеля, Юлиана подошла к кровати легла, закрыв глаза и прикрыв лицо руками.

— У них есть-таки парикмахерская, — сказал Джо.

Он положил трубку.

— Она может заняться тобой прямо сейчас. Спустись в салон. Он на втором этаже.

Он что— то сунул ей в руку. Открыв глаза, она увидела банкноты рейхсбанка.

— Что бы с ней расплатиться.

— Оставь меня в покое. Дай мне полежать здесь, пожалуйста.

Он бросил на нее взгляд, полный любопытства и огорчения.

— Сиэттл был бы похож на Сан-Франциско, — сказала она, — если бы в Сан-Франциско не произошел большой пожар. Настоящие старые деревянные дома и немного кирпичных, такие же, как и там, холмы. Японцы селились в нем еще задолго до войны. У них был целый деловой квартал, дома, магазины и все это было очень старым. Там есть порт. Маленький пожилой японец, который обучал меня — я пришла к нему с одним моряком с торгового судна и, пока жила в Сиэттле, брала у него уроки — Минору Ихоясу, он носил жилетку и галстук. Он был таким же круглым, как йо-йо. Давал уроки на верхнем этаже одной японской конторы, на его двери была старомодная медная табличка, а приемная напоминала кабинет дантиста. С журналами «Нейшнл Джиографик».

Наклонившись над нею, Джо взял ее за руки и посадил, поддерживая в таком положении.

— В чем дело? Ты ведешь себя как больная?

Он пытливо заглянул ей в лицо.

— Я умираю, — сказала она.

— Это просто приступ неуверенности. Она тебя все время преследует.

Сейчас найдем аптечку и дадим тебе успокоительного. Как насчет фенобарбитала? Да ты еще и голодная с утра. Все будет в порядке. Когда мы доберемся до Абендсена, тебе ничего не придется делать, только стой рядом со мной. Говорить буду я. Только улыбайся и все. Если почувствуешь, что он хочет уйти, заговори с ним, тогда он останется. Как только он тебя разглядит, я уверен, он нас впустит, особенно, если увидит это декольте на итальянском платье. Будь я на его месте, я непременно впустил бы тебя.

— Позволь мне пройти в ванную, — взмолилась Юлиана. — Меня мутит.

Пожалуйста.

Она стала вырываться из его рук.

— Мне очень нехорошо, пусти меня.

Он отпустил ее, и она бросилась в ванную, закрыв за собой дверь.

«Я могу это сделать», — подумала она.

Она щелкнула выключателем, свет ослепил ее.

Она скосила взгляд. «Я могу это найти». В аптечке, любезно предоставленной гостиницей, лежала пачка лезвий для безопасной бритвы, мыло, зубная паста. Она открыла начатую пачку: да, только одна сторона острая. Она открыла начатую пачку: да, только одна сторона острая. Она развернула новое, еще покрытое смазкой, иссиня-черное лезвие.

Из душа текла вода. Она вошла под струю — боже! — прямо в одежде. Все испорчено.

Платье прилипло к телу. Волосы распрямились.

Ужаснувшись, она споткнулась, едва не упала, пытаясь наощупь выйти из-под душа. Вода мелкими струйками текла по чулкам.

Она начала плакать.

Войдя в ванную, Джо обнаружил ее возле умывальника. Она сняла с себя промокший костюм и стояла обнаженная, одной рукой держась за раковину, склонившись над ней, как бы желая набраться сил.

— О, господи Иисусе, — воскликнула она.

Она сообразила, что он здесь.

— Не знаю даже, что делать. Костюм испорчен, это же шерсть.

Она повела рукой. Он взглянул по направлению жеста и увидел грубую промокшую одежду.

Очень спокойно — однако лицо его было перекошено — он сказал:

— Что же, тебе все равно не пришлось бы это надевать.

Белым мохнатым гостиничным полотенцем он вытер ее и повел из ванной назад в комнату.

— Надень на себя белье, надень что-нибудь. Я велю парикмахерше подняться прямо сюда. Она обязана, как говорится в проспекте отеля.

Он снова подошел к телефону и набрал номер.

— Какие пилюли ты мне предлагал? — спросила она, когда он закончил.

— Я и забыл. Сейчас позвоню и аптечный киоск. Нет, подожди, у меня что-то есть. Нембутал или какая-то другая дрянь.

Он бросился к своему саквояжу и стал рыться в нем.

Когда он протянул ей две желтые капсулы, она спросила:

— А они меня не доконают? — и неловко взяла их в руку.

— Что?

Лицо его нервно передергивалось.

«Сгниет мое лоно, — подумала она, — высохнет плоть».

— Я хочу спросить, не отупею ли я от них?

— Нет. Это сделано фирмой АГ Хемис, дома продается повсюду.

Когда мне не спится, я всегда пользуюсь этим. Сейчас я дам тебе воды.

Он поспешил в ванную.

«Лезвие, — подумала она, — я проглотила его, теперь оно режет мне плоть. Наказание за то, что я, будучи замужем за евреем, якшаюсь с гестаповским убийцей». Она снова ощутила на глазах слезы, которые сжигали ее сердце. «За все, что я совершила, полный крах».

— Дай пройти, — сказала она.

Она выпрямилась.

— Но ты же не одета!

Он отвел ее в комнату, усадил и тщетно принялся натягивать на нее трусики.

— Нужно, чтобы тебе привели в порядок голову, — сказал он жалобно. — Где же эта женщина?

Она медленно, с трудом выговорила:

— Из волос можно сделать швабру, которой можно отмывать пятна с голого тела. Как не беги от крючки, он всегда найдет тебя. Крючок господа Бога.

«Пилюли разъедают меня, — подумала она. — В них, наверное, скипидар или какая-нибудь кислота. Буду гнить заживо до конца моих дней».

Джо взглянул на нее и побледнел. «Должно быть, он читает мои мысли, — подумала она, — с помощью какой-то своей машины, которую я не смогла обнаружить».

— Эти пилюли, — сказала она. — От них какая-то слабость, голова кружится.

— Но ты же не приняла их.

Он указал на ее сжатый кулак, и она увидела, что капсулы все еще там.

— У тебя что-то с головой, — сказал он.

Тут же он стал каким-то тяжелым, медлительным, как некая инертная масса.

— Мы очень больна. Мы не можем ехать.

— Не нужно доктора, — сказала она. — Сейчас все будет в порядке.

Она попыталась улыбнуться, глядя на его лицо, чтобы по выражению его глаз понять, как ей это удалось. Отражение его мозга, схватившего ее сокровенные мысли.

— Я не могу взять тебя к Абендсену, — сказал он. — Во всяком случае, сейчас. Завтра, может быть, тебе будет лучше. Попробуем завтра. Мы должны.

— Можно мне опять в ванную?

Он кивнул, едва ее слушая. Она вернулась в ванную и снова закрыла за собой дверь.

Еще одно лезвие из аптечки она зажала в руке и снова вышла в комнату.

— Бай-бай, — сказала она.

Когда она открыла дверь в коридор, он взревел и кинулся к ней.

Вжик!

— Это ужасно, — сказала она. — Они режутся, мне следовало это знать.

«Преграда для тех, кто вырывает сумки. Разным ночным бродягам. Теперь я определенно могу с ними управиться. А этот куда запропастился? Хватает себя за шею, исполняя дикий танец…»

— Пропустил бы меня, — сказала она. — Не стой на дороге, если только не хочешь получить урок. К сожалению, только от женщины. Высоко подняв лезвие, она подошла к двери и открыла ее. Джо сидел на полу, в позе загорающего, прижав ладони к горлу.

— Гуд бай, — сказала она.

Она закрыла за собой дверь. Теплый, устланный ковром коридор.

Женщина в белом халате, что-то напевая под нос, катит тележку, опустив голову, от двери к двери, проверяя номера. Она оказывается прямо перед Юлианой. Теперь она подняла голову, и глаза ее вылезли из орбит, а челюсть отвалилась.

— Ну, конфетка… — говорит она, — ты просто пьяная, тебе парикмахер не поможет. А ну, вернись-ка в номер и надень что-нибудь, пока тебя не вышвырнули из этого отеля. Боже милосердный!

Она открыла перед Юлианой дверь.

— Вели своему приятелю, чтобы он привел тебя в чувство, а я скажу горничной, чтобы она принесла горячий кофе. Ну, скорее, прошу тебя, иди к себе.

Она затолкнула Юлиану в номер, захлопнула за ней дверь и покатила свою тележку прочь.

Юлиана наконец поняла, что это парикмахерша. Оглядев себя, она открыла, что на ней и вправду ничего нет. Женщина была права.

— Джо, — сказала она, — они меня не выпустят.

Она нашла кровать, нашла свой саквояж, открыла его и вывалила одежду.

Белье, затем кофта и юбка, пара туфель на низком каблуке.

— В таком виде уже можно, решила она.

Найдя гребень, она быстро причесала волосы. Затем уложила их.

— Представляю себе. Эта парикмахерша была права, когда чуть не свалилась с ног.

Она встала и пошла искать зеркало.

— Да, так лучше.

Зеркало было на дверце гардероба. Подойдя к нему, она внимательно оглядела себя, поворачиваясь из стороны в сторону на носках.

— Я так растерялась, — сказала она.

Она поискала взглядом Джо.

— Вряд ли я соображала, что делаю. Ты наверное что-то мне дал. Чтобы это ни было, вместо того, чтобы помочь мне, оно только меня доконало.

Продолжая сидеть на полу, схватившись за одну сторону шеи, Джо сказал:

— Послушай. Ну и хороша ты. Перерезала мне аорту, артерию на шее.

Хихикнув, она хлопнула себя рукой по губам.

— Боже, какой ты чудак. В смысле, ты умудряешься все говорить шиворот на выворот. Аорта у тебя в груди. А ты имеешь в виду сонную артерию.

— Если я встану, — сказал он, — я истеку кровью за две минуты. Пойми это. Так что окажи мне хоть какую-то помощь, пришли врача или вызови скорую. Ты понимаешь, о чем я говорю? Ты сделаешь это? Ну, конечно сделаешь. Договорились: ты позвонишь или сбегаешь за кем-нибудь.

Чуть поразмыслив, она произнесла:

— Хорошо, попробую.

— Приведи кого-нибудь ради моего спасения.

— Сходи сам.

— Да рана же не закрылась.

Кровь сочилась сквозь его пальцы — она это видела — и стекала вниз по запястью. На полу натекла лужа.

— Я боюсь двинуться.

Она надела свою новую шубу, закрыла новую кожаную сумку, подхватила свой саквояж и столько пакетов, принадлежащих ей, сколько могла унести.

Особо она постаралась унести большую коробку с аккуратно уложенным там голубым итальянским платьем. Открывая дверь в коридор, она обернулась к Джо.

— Может быть, я смогу сказать администратору. Там, внизу.

— Да, — с надеждой сказал он.

— Очень хорошо. Я скажу им. И не ищи меня в Канон-Сити, потому что я туда не собираюсь возвращаться. Ведь при мне почти все ассигнации рейхсбанка, так что я, несмотря ни на что, в выигрыше. Прощай.

Возле лифта ей помогли хорошо одетый пожилой бизнесмен и его жена: они взяли у нее пакеты и передали их внизу в вестибюле коридорному.

— Спасибо, — сказала им Юлиана.

Коридорный понес вещи через вестибюль на панель перед отелем, а она нашла служащего, который объяснил ей, как добраться до автомобиля. Вскоре она уже стояла в прохладном бетонном подземном гараже, ожидая, пока служащий выведет наружу ее «студебеккер». Она вынула из сумки горсть мелочи, дала служителю на чай и через мгновение уже поднималась по тускло освещенному пандусу на темную улицу, освещенную фарами ее и чужих автомобилей, отблесками неоновой рекламы.

Швейцар в ливрее лично уложил ее багаж и пакеты в багажник и улыбнулся ей так чистосердечно, что она дала ему прежде чем уехать, громадные чаевые. Никто не пытался ее остановить, и это даже удивило ее.

Никто даже бровью не повел.

Она решила, что они, наверное, думают, что заплатит Джо, а, может быть, уже заплатил, когда брал номер.

Ожидая зеленого света у светофора, стоя в ряду других машин, она вспомнила, что не сказала администратору, что Джо сидит на полу номера и нуждается в помощи врача, что он ждет и будет ждать до скончания века, или до тех пор, пока утром не появится уборщица. «Лучше мне вернуться, — подумала она, — или позвонить. Остановлюсь около телефона-автомата. Но ведь это так глупо, — подумала она тут же, продолжая выискивать место, где бы остановиться и позвонить. — Кто бы подумал такое всего лишь час назад, когда мы регистрировались, когда поднимались наверх. Мы уже собрались было идти обедать, мы, возможно, даже выбрались бы в ночной клуб».

Она снова заплакала. Слезы капали с кончика носа на кофту, но она продолжала ехать.

«Очень плохо, что я не посоветовалась с Оракулом, он-то знал бы все и предупредил бы меня. И почему я этого не сделала. В любое время я могла бы у него спросить в любом месте во время поездки или даже перед отъездом».

Она невольно застонала. Эти звуки — какое-то завывание, никогда прежде ею не издаваемое — ужаснули ее, но она не могла сдержаться, несмотря на то, что сцепила зубы. Жуткое монотонное пение, причитания вместе со стенаниями, исторгались через нос.

Она остановилась у обочины и долго сидела, не выключая мотора, вся дрожа, засунув руки в карманы пальто. «Господи, — говорила она себе, — как это все ужасно. Ну что ж, а иначе никак и не могло получиться». Она вышла из машины и вытащила из багажника свой саквояж, открыла его на заднем сиденье и принялась рыться в одежде и обуви, пока в руках не оказались два черных тома оракула.

Здесь, на заднем сидении машины с включенным мотором, она начала бросать три монеты Средне-Западных Штатов. Единственным источником света служила витрина крупного универмага. «Что я должна сделать?» — это был ее вопрос оракулу. — «Скажи мне, что мне делать, пожалуйста».

Гексаграмма сорок два с бегущей строкой, переходящей на гексаграмму сорок три. Прорыв. Она жадно набросилась на строчки гексаграммы, последовательно улавливая в своем сознании их скрытый смысл, постигая их значение. Гексаграмма точно описывала создавшееся положение — еще одно чудо.

Все, что произошло, здесь представало перед ее взором схематично, в виде наброска:

«Это содействует вопрошающему предпринять что-либо. Это способствует пересечь великие водные пространства».

«Значит, надо ехать дальше и совершить нечто такое, что важно для меня, ни в коем случае не останавливаясь здесь. А теперь строчки, сопутствующие гексаграмме». Она читала их, шевеля губами:

«Десять пар черепах не устоят перед ним. Непреклонное упорство приносит удачу. Король представляет его ногу».

Теперь шестая строка на третьей полосе. Когда она прочла ее, у нее закружилась голова.

«Несчастья ведут к обогащению. Не следует порицать за это, если ты искренен и стараешься идти прямо, а также никому не открываешься и только в тайном послании сообщаешь обо всем правителю».

Правитель — имеется в виду Абендсен.

Тайное послание — это новенький экземпляр его книги. Несчастья — Оракулу известно обо всем, что с ней произошло, о тех ужасах, которые она пережила, общаясь с Джо, как бы его не звали по-настоящему. Она прочла и шестую строку на четвертой полосе:

«Если будешь идти прямо и сообщать обо всем правителю, он выслушает тебя».

Она поняла, что должна туда отправиться, даже если Джо будет ее преследовать. С такой же жадностью она набросилась на последнюю бегущую строку, девятую строку.

"Он никому не позволит возвыситься. Кто-то даже ударит его.

Ему не удастся сохранить свое сердце в покое. Случиться беда".

Она подумала, что речь идет об убийце, о людях гестапо, о том, что Джо или кто-то такой же, как и он, все-таки доберется туда и убьет Абендсена.

Она быстро пробежала последнюю оставшуюся часть гексаграммы сорок три. Заключение.

«Абсолютно необходимо изложить суть дела перед троном короля. Во всеуслышание выложить всю правду. Несмотря на опасность нужно уведомить свой собственный город. Не следует больше уповать только на оружие. Нужно предпринимать решительные шаги».

Значит, нет смысла возвращаться в гостиницу и думать о судьбе Джо.

Это бесполезно, потому что, если не он, так будут посланы другие. Снова оракул еще более настойчиво говорит, что нужно ехать в Шайенн и предупредить Абендсена, не обращая внимания на опасность, с этим связанную. «Я обязана открыть ему правду».

Она закрыла книгу.

Снова усевшись за руль, она дала задний ход и влилась в поток автомобилей.

Она быстро сообразила, как выехать из центра Денвера на главное шоссе, ведущее на Север.

Она ехала так быстро, как только мог ее автомобиль. Мотор ревел и трясся так, что временами ей казалось, что руль вырывается из рук, а сиденье вырывается из-под нее. Содержимое отделения для перчаток непрерывно тарахтело.

«Спасибо доктору Тодту и его автотрассам», — говорила она себе, мчась сквозь тьму, озаряемую только светом ее фар и видя только разграничительные линии на шоссе.

К десяти часам вечера все еще не добралась до Шайенна из-за аварии колеса, и потому ей оставалось только свернуть со скоростной магистрали и начать поиски места для ночлега.

На дорожном знаке впереди было написано: «Грили. Пять миль». Медленно проезжая по главной улице Грили несколькими минутами позже, Юлиана решила, что завтра утром она поедет дальше. Она миновала несколько отелей с зажженными табло, говорившими, что есть свободные места, поэтому остановиться в одном из них не было проблемой. Она решила, что нужно сделать — так это позвонить Абендсену и сказать, что она приедет.

Припарковавшись, она устало выбралась из машины и наконец-то разогнула ноги.

Весь день с восьми утра она была в пути. Невдалеке виднелась открытая всю ночь аптека. Сунув руки в карманы пальто, она прошла к ней и вскоре уже была в закрытой телефонной будке и просила соединить ее со справочной в Шайенне.

Слава богу, их телефон был в телефонной книге. Она бросила монету в двадцать пять центов, и телефонистка набрала номер Абендсена.

— Алло, — отозвался вскоре энергичный женский голос, приятный голос молодой женщины, несомненно, примерно того же возраста, что и она сама.

— Миссис Абендсен? — спросила Юлиана. — Можно мне поговорить с мистером Абендсеном?

— Кто это, будьте любезны?

— Я прочла его книгу, — сказала Юлиана, — и весь день ехала в машине из Канон-Сити, штат Колорадо. Сейчас нахожусь в Грили. Мне казалось, что я попаду в ваш город еще сегодня вечером, но не удалось, и поэтому мне хотелось бы узнать, смогу ли я увидеть его завтра в любое удобное для него время.

После некоторой паузы миссис Абендсен ответила все тем же приятным голосом:

— Сейчас уже поздновато, мы довольно рано ложимся спать. У вас есть какая-нибудь особая причина, почему вы хотите встретиться с моим мужем?

Как раз сейчас у него особенно много работы.

— Я хотела бы с ним поговорить, — сказала Юлиана.

Ее совершенный голос звучал в ушах как-то безжизненно. Она глядела на стену кабинки, не в состоянии сказать ничего другого.

У нее ныло все тело, во рту было сухо и гадко. За стеклом будки аптекарь за стойкой с соками готовил молочный коктейль для четверых подростков. Ей страстно захотелось оказаться там. Она едва обращала внимание на то, что говорила миссис Абендсен. Ей ужасно захотелось чего-нибудь освежающего, холодного, и еще бы хорошо сэндвич с рубленым цыпленком.

— Готорн работает каждый день по-разному.

Миссис Абендсен говорила оживленно и отрывисто.

— Если вы приедете завтра, я ничего конкретного вам не смогу обещать, потому что он может быть занят целый день. Но если вы поймете это, прежде чем отправиться сюда…

— Да, — прервала ее Юлиана.

— Я уверена, что он будет рад поболтать с вами несколько минут, если удастся освободиться, — продолжала миссис Абендсен, — но, пожалуйста, не огорчайтесь, если по какой-либо причине он не сможет выкроить время, достаточное для разговора, а может быть, даже для встречи с вами.

— Мы прочли его книгу, и она очень мне понравилась, — сказала Юлиана.

— Она у меня с собой.

— Понимаю, — добродушно сказала миссис Абендсен.

— Мы остановились в Денвере и занялись покупками, а на это ушло слишком много времени.

«Нет, — подумала она, — теперь все изменилось, стало шиворот-навыворот».

— Послушайте, — сказала она. — О том, что мне надо ехать в Шайенн, сказал Оракул.

— Боже мой! — воскликнула миссис Абендсен, как будто ей было известно об Оракуле, но тем не менее, не принимая ситуацию всерьез.

— Я могу прочесть вам строчки.

Она внесла в кабину Оракул. Положив оба тома на полку под аппаратом, она стала лихорадочно перелистывать страницы.

— Минуточку, — сказала она.

Найдя нужную страницу, она прочла сначала заключение, а потом предшествовавшие ему строки в трубку. Когда она дошла до девятой строки в вершине гексаграммы, она услышала, как миссис Абендсен вскрикнула.

— Простите? — сказала Юлиана, останавливаясь.

— Простите? — сказала Юлиана, останавливаясь.

— Продолжайте, — ответила миссис Абендсен.

В голосе ее зазвучала тревога, как будто что-то резкое появилось в нем.

После того, как Юлиана прочла заключение гексаграммы сорок три, содержащее слово «опасность», наступило молчание.

Ни миссис Абендсен, ни Юлиана не были в состоянии нарушить его.

— Что ж, тогда мы завтра ждем встречи с вами, — в конце концов раздался голос в трубке. — Назовите, пожалуйста, свое имя.

— Юлиана Фринк, — ответила Юлиана. — Большое, огромное вам спасибо, миссис Абендсен.

В этот момент телефонистка весьма бесцеремонно объявила, что время разговора вышло, и поэтому Юлиана повесила трубку, подобрала сумку, тома Оракула, вышла из кабинки и направилась к стойке с соками. Она заказала сэндвич, кока-колу и села, покуривая сигарету и отдыхая, как вдруг с ужасом осознала, что ничего не было сказано об этом человеке из гестапо или СД или еще черт знает откуда, об этом Джо Чинаделла, оставленном ею в номере гостиницы в Денвере. "Как же я забыла! Он же совершенно выскочил у меня из головы. Как это могло случиться? Я, должно быть, чокнутая.

Наверное, я совсем рехнулась, тронулась или сошла с ума".

Какое— то время она рылась в сумке, стараясь найти мелочь для нового разговора.

«Нет, — решила она, уже поднявшись было со стула, я не могу звонить им снова ночью. Пусть так и будет. Сейчас уже чертовски поздно. Я так устала, да и они, наверное, спят уже».

Она съела сэндвич с рубленным цыпленком, запила его кока-колой и поехала в ближайший мотель, где сняла комнату и, дрожа, забралась в кровать.

Глава 14

«Ответа не существует, — подумал мистер Нобусуке Тагоми, — так же, как и понимания. Даже в Оракуле. И все же я должен продолжать жить изо дня в день, несмотря на это. Пойду и поищу что-нибудь маленькое. Буду жить незаметно, чего бы это мне не стоило, пока, как-нибудь позже не наступит…»

Несмотря ни на что, он попрощался с женой и вышел из дому. Но сегодня он не направился, как обычно, в «Ниппон Таймз Билдинг». Нужно было дать себе разрядку, сходить в парк у «Золотых Ворот» с его зверинцем и аквариумами, посетить такое место, где обитатели безмозглы, не способны к мышлению, а тем не менее наслаждаться жизнью.

«Время. Ехать туда на педикэбе очень долго, и у меня будет достаточно времени, чтобы постичь ситуацию. Если это так можно назвать. Но деревья и звери не имеют души. Мне нужно хвататься за какого-то человека. При этом можно превратиться в ребенка, хотя, наверное, именно это и хорошо. Я мог бы повернуть так, чтобы это было хорошо».

Водитель педикэба пыхтел вовсю вдоль по Керни-стрит, направляясь к центру Сан-Франциско. «Может быть, дальше проехать на фуникулере? — неожиданно подумал мистер Тагоми. — Ведь это счастье — прокатиться на самом чистом и плавном виде транспорта, который должен был исчезнуть еще в начале века, но почему-то до сих пор сохранился».

Он отпустил педикэб и пешком прошел по тротуару к ближайшей остановке.

"Возможно, — подумал он, — я уже больше никогда не смогу вернуться в «Ниппон Таймз Билдинг», пропитанный духом смерти. Карьера моя окончена, но в этом нет ничего дурного.

Совет Торговых Представительств найдет ему замену. Но сам-то Тагоми все еще ходит, существует, помнит каждую подробность. Значит, ничего он не достигнет уходом от дел.

"В любом случае операция «Одуванчик» сметает нас всех с лица Земли, независимо от того, чем мы занимаемся. Нас уничтожит наш враг, плечом к плечу с которым мы сражались на прошедшей войне. И чем же он нас отблагодарил за это? Еще тогда, наверное, нам следовало бы драться с ними, или сделать так, чтобы Германия проиграла войну, помочь ее противникам, Соединенным Штатам, Британии, России. Куда ни кинь, всюду безысходность.

Строки Оракула неопределенны и загадочны. Наверное, он покинул мир людей в печали, оставив им свою неподдающуюся разгадке мудрость. Мы достигли того момента, когда мы одиноки. Нам нечего ждать помощи, как в прежние времена.

Что ж, — подумал мистер Тагоми, — возможно, это то же неплохо. Может быть, это и к лучшему. Каждый должен сам попытаться отыскать свою дорогу".

На остановке Калифорния-Стрит он вошел в вагончик и доехал до самого конца линии.

Он даже выпрыгнул из вагончика и помог повернуть его на деревянном поворотном круге.

И это из всего, испытанного им во время прогулки по городу, имело наибольшее значение. Но скоро это чувство ослабело, он снова почувствовал себя на краю пропасти, почувствовал совершенно отчетливо, именно благодаря тому, что воспринимал теперь все окружающее иначе.

Разумеется, назад он поехал в вагончике, но теперь поездка превратилась в пустую формальность, как он обнаружил, наблюдая улицы, дома, экипажи, проносившиеся мимо него уже в противоположном направлении.

Возле Стоктона он поднялся, чтобы выйти из вагончика, однако на остановке, прежде чем он начал спускаться, его окликнул кондуктор.

— Ваш портфель, сэр.

— Спасибо.

Он забыл его в вагончике. Поднявшись, он забрал его и инстинктивно пригнулся, когда вагончик с лязгом тронулся дальше. Он подумал, что у этого портфеля очень ценное содержимое: драгоценный кольт сорок четвертого калибра, предел мечтаний любого коллекционера. Теперь он старался всегда держать его при себе на тот случай, если мстительные хулиганы из СД попытаются ему отплатить. От них можно ждать чего угодно. И все же мистер Тагоми понимал, что это новая привычка, несмотря на все случившееся, была признаком истерии, того нервного состояния, в котором он пребывал. или по улицам с портфелем в руке, он снова и снова убеждал себя, что не должен поддаваться панике — сначала принуждение, затем одержимость навязчивой идеей и наконец страх. Он не мог освободиться от него.

Он рождался в нем и овладевал им.

«Значит, я утерял свое восторженное отношение к своему хобби — коллекционированию? — спросил он себя. — Неужели все перевернулось из-за того, что я совершил? Вся моя страсть к собирательству уничтожена, а не только отношение к этому одному предмету. Главная опора моей жизни, сфера, увы, где я существовал с таким удовольствием».

Окликнув педикэб, он велел ехать на Монтгомери-стрит к магазину Роберта Чилдана.

«Надо выяснить все до конца. Есть еще эта единственная связь, соединяющая меня с любимым занятием. И эта же связь соединяет меня с произошедшим событием. Я, возможно, смог бы справиться с собой, если бы схитрил: например, выменял бы этот пистолет на еще более ценный исторический предмет. Этот пистолет для меня уже слишком предметен, его качества как реликвии полностью уничтожены недавним употреблением. Но ведь это мое личное ощущение, никто больше не будет испытывать аналогичного чувства к этому пистолету, ему не передастся мой персональный опыт. Он существует только в моей душе. Нужно освободить себя, — решил он, все более волнуясь. — Когда исчезнет пистолет, останется только легкий налет прошлого, потому что это не столько к моей душе, а по теории историчности, в равной мере и в этом пистолете. Надо разорвать уравнение, связывающее меня и в этом пистолете. Надо разорвать уравнение, связывающее меня с этим предметом. А вот и магазин. Сколько интересных приобретений сделал я здесь, — спокойно заметил он, как бы глядя на себя со стороны. — Это было и моим бизнесом, и моим увлечением».

Расплатившись с рикшей, он подхватил портфель и быстро вошел в магазин.

Мистер Чилдан, стоя у кассы, протирал тканью какой-то предмет.

— Мистер Тагоми.

— Чилдан поклонился.

— Мистер Чилдан.

Тагоми поклонился в ответ.

— Какая неожиданность, какая честь!

Чилдан отложил вещь и ткань и, обогнув прилавок, вышел навстречу гостю.

Обычный ритуал, приветствия, поклоны и так далее, в том же духе.

Однако мистер Тагоми почувствовал, что Чилдан сегодня какой-то не такой, как всегда, чуть более молчаливый, чем обычно. «Ну и хорошо, — решил он. — Обычно-то он такой шумный, назойливый, скачет туда-сюда. О может быть, это и не к добру».

Тагоми положил портфель на прилавок и открыл его.

— Мистер Чилдан, — сказал он, — мне бы хотелось обменять этот экземпляр, купленный у вас несколько лет назад. Насколько мне помниться, вы раньше не возражали против такой практики.

— Да, сэр, — отозвался Чилдан. — Все зависит, к примеру, от состояния, ну и от некоторых других факторов.

Он встревоженно и внимательно смотрел на мистера Тагоми.

— Этот кольт сорок четвертого калибра, — сказал мистер Тагоми.

Некоторое время оба молчали, глядя на револьвер, лежащий в открытом ящике красного дерева рядом с коробкой с частично израсходованными патронами.

Легкая тень пробежала по лицу мистера Чилдана. Мистер Тагоми понял.

Что ж, быть по сему.

— Вас это не интересует? — угадал он.

— Нет, сэр, — подтвердил мистер Чилдан твердым голосом.

— Не буду настаивать.

Силы, казалось, покинули мистера Тагоми. Придется отступить.

Он почувствовал, как возвращаются прежние страхи.

— Извините меня, мистер Тагоми.

Мистер Тагоми поклонился, положил на место револьвер и коробку с боеприпасами и закрыл портфель. «Мне придется сохранить эту вещь. Такова судьба».

— Вы кажется чем-то огорчены, — сказал мистер Чилдан.

— Вы заметили?

Его охватила паника. Неужели он приоткрыл кому-то свой внутренний мир? Он невольно вздрогнул. Определенно так.

— У нас есть особая причина, почему вы хотите обменять этот предмет?

— спросил мистер Чилдан.

— Нет, — сказал он.

Он в очередной раз прикрыл от постороннего взора свой личный мирок, что следовало бы сделать с самого начала.

Преодолевая нерешительность, мистер Чилдан произнес:

— Я очень сомневаюсь, что это было приобретено в моем магазине.

Что— то не припоминаю, чтобы этот экземпляр проходил через мои руки.

— Я уверен в этом, — сказал мистер Тагоми. — Однако это не имеет значения. Я понимаю вас и ничуть не обижаюсь.

— Сэр, — сказал Чилдан, — позвольте мне показать вам новые поступления. У вас есть несколько свободных минут?

Мистер Тагоми ощутил, как что-то старое и хорошо знакомое шевельнулось в нем.

— Что-нибудь особенное?

— Подойдите сюда, сэр.

Чилдан пересек магазин, мистер Тагоми последовал за ним.

В стеклянном закрытом прилавке на черном бархате лежали небольшие металлические узоры, в форме которых не сразу можно было разобраться.

Мистер Тагоми нагнулся, чтобы получше их рассмотреть, и какое-то странное чувство стало им овладевать.

— Я показываю это всем без исключения своим покупателям, — сказал Роберт Чилдан. — Сэр, вы знаете, что это такое?

— Похоже на ювелирные украшения, сказал мистер Тагоми.

Он заметил брошь.

— Это все, разумеется, американского производства, но, сэр, это не старинные изделия.

Мистер Тагоми вопросительно взглянул на него.

— Сэр, это все — новые образцы.

Бледное, отчасти маловыразительное лицо Роберта Чилдана загорелось страстью.

— Это новая жизнь моей страны, сэр. Начало в виде крохотный, едва пробивающихся семян красоты.

Выразив на лице заинтересованность, мистер Тагоми взял несколько вещиц, чтобы внимательно осмотреть их. Он решил, что в них было что-то новое, что оживило их. Закон Тао пробивался даже здесь. «Когда все окружено тьмой, первые проблески света неожиданно оживляют все вокруг, самые темные глубины. Мы все близки меж собой, каждому доводилось сталкиваться с чем-то на это похожим, точно так же, как я столкнулся здесь сейчас… и все же для меня это всего лишь металлолом. Я не могу восхищаться этим подобно Чилдану, к несчастью для нас обоих, но от этого никуда не уйти».

— Весьма милые вещицы, пробормотал он.

Он положил безделушки на место.

Мистер Чилдан вымолвил:

— Сэр, этого не понять так, сразу.

— Простите.

— Новая точка зрения вашей души.

— Вы прямо-таки обрели новую веру, — сказал мистер Тагоми. — Хотелось бы и мне так. Но, увы, не могу.

Он поклонился.

— В другой раз, может быть, — сказал он Чилдану.

Он проводил его к выходу. Мистер Тагоми заметил, что он даже не пошевелился, чтобы показать другие товары.

— Ваша новая вера весьма сомнительного вкуса, — сказал мистер Тагоми.

— Похоже, что вы пошли не совсем перспективным путем.

— Прошу прощения, — сказал мистер Чилдан.

Он не проявлял, однако, ни малейшего раболепия перед Тагоми.

— Но все-таки я прав. Я вижу совершенно ясно в этих предметах пока еще только созревающий зародыш будущего.

— Да будет так, — сказал мистер Тагоми. — Но ваш англо-саксонский фанатизм отнюдь не привлекает меня.

И тем не менее определенно возникла какая-то надежда. Своя собственная надежда в своей душе.

— До свидания.

Он поклонился.

— Я на днях еще загляну к вам. Возможно тогда мы сможем проверить, сбываются ли ваши пророчества.

Мистер Чилдан поклонился, ничего не ответив.

Захватив с собой портфель с кольтом сорок четвертого калибра, мистер Тагоми вышел из магазина. "Я покидаю это место с тем же, с чем и вошел, — размышлял он. — Поиски продолжаются. Поиски чего-то, что мне нужно, чтобы я был в состоянии возвратиться в этот мир. А что, если я куплю одну из этих странных, непонятных вещей, буду хранить ее, смотреть на нее вновь и вновь, размышлять, а впоследствии, благодаря ей, найду свой путь назад?

Сомнительно. Это годится для Чилдана, но не для меня. И все же, если кто-то — даже один — находит свой путь, значит есть выход. Даже если мне лично и не удастся его найти. Я ему завидую".

Повернувшись, мистер Тагоми зашагал назад к магазину. Там на пороге до сих пор стоял мистер Чилдан и смотрел на него.

— Сэр, — сказал мистер Тагоми, — я куплю-таки одну из этих вещиц, любую, которую вы сами выберете. Веры у меня нет, но сейчас я согласен ухватиться и за соломинку.

Он еще раз проследовал за мистером Чилданом к застекленному прилавку.

— Я, неверующий, буду носить его при себе, время на время на нее поглядывать, раз в день, например. Месяца через два, если я так и не увижу…

— В ы можете вернуть ее за полную цену, — сказал мистер Чилдан.

— Благодарю вас, — сказал мистер Тагоми.

Ему стало лучше. Он решил, что иногда нужно пробовать все подряд. И в этом нет ничего предосудительного, совсем наоборот, это признак мудрости, правильной оценки сложившейся ситуации.

— Это успокоит нас, — сказал мистер Чилдан.

Он вынул маленький серебряный треугольник, украшенный орнаментом из пустотелых капель, черный снизу, яркий и наполненный светом сверху.

— Спасибо, — сказал мистер Тагоми.

* * *

Мистер Тагоми добрался на педикэбе до Портсмут-сквер, небольшого открытого парка на склоне холма, который возвышался над Керни-стрит и полицейским участком.

Он устроился на скамейке под солнцем.

По мощенным дорожкам ходили голуби в поисках пищи. На других скамейках плохо одетые люди читали газеты и дремали.

Некоторые там и тут лежали прямо на траве, и казалось, спали.

Вынув из кармана картонную коробочку, украшенную названием магазина мистера Чилдана, мистер Тагоми сидел, держа ее обеими руками, как бы стараясь согреться ее теплом. Затем он открыл коробочку и извлек из нее новое свое приобретение, чтобы здесь, в этом маленьком саду для стариков, оставшись с ним наедине, внимательно осмотреть.

У него в руках была маленькая мудреная вещица из серебра. Подобно маленькому волшебному зеркальцу, она отражала полуденное солнце. Или — он вгляделся — и в ней содержалось нечто, скрытое от взора, что улавливало солнечные лучи.

Значит, что-то все-таки в ней есть — размеры, форма. Он продолжал почтительно ее рассматривать.

Принесет ли она ему мир, как предсказывал Роберт Чилдан? Прошло пять минут, десять. Он уже не мог сидеть просто так.

«Время. Увы, вот чего нам всегда не хватает. Что же такое у меня в руках? Пока еще не вышло все мое время. Прости меня, — подумал мистер Тагоми, обращаясь к безделушке, — мирские хлопоты всегда заставляют нас подниматься и что-то делать».

Огорченный, он принялся укладывать вещицу на ее прежнее место. Еще один последний, полный надежды взгляд. Он снова испытывающе посмотрел на покупку, вложив в этот взгляд все накопившееся в нем. "Как ребенок, — сказал он себе, — стараясь быть невинным и доверчивым, прижимает к уху случайно найденную на берегу моря раковину и слышит в ней морской гул.

Только здесь ухо заменило глаз. Войди в меня и научи, что делать, что все это означает и почему. Сгусток понимания событий в одной маленькой безделушке.

Слишком многого я хочу от нее и поэтому остаюсь ни с чем".

— Послушай, — смиренно обратился он к вещице. — Разве я прошу так уж многого?

«А что если я злобно встряхну ее, как старые, остановившиеся часы?»

Он так и сделал: вверх-вниз. Или как кости перед решающим броском. Чтобы разбудить спящее в ней божество. Никому не известное. Мистер Тагоми снова яростно потряс зажатую в кулаке вещицу и потом опять принялся смотреть на нее.

«Ты маленькая вещица, ты — пустышка, — подумал он. — Нужно ее обругать, испугать».

— Мое терпение кончается, — сказал он тупо.

«Ну и что дальше? Выбросить тебя в канаву? Подышать на тебя, потрясти, снова подышать? Принеси же мне выигрыш!»

Он рассмеялся. Какая бессмыслица — здесь, на самом солнцепеке. Какой спектакль для прохожих. Он тайком огляделся, но никто на него не смотрел.

Старики посапывали как и прежде. Он облегченно вздохнул.

«Ну, кажется, я уже все перепробовал, — решил он, — умолял, старался вникнуть, угрожал, философствовал, сопоставлял. Что еще можно сделать? А может быть, просто побыть здесь еще чуть-чуть? Может быть, все-таки что-нибудь случится? Когда я был ребенком и мысли мои были ребяческими, но теперь я вырос из детского восприятия мира. Тогда было проще. Теперь я должен искать ответы на свои вопросы другими способами. А значит, и мой подход к этой вещице должен быть другим, соответствующим моему теперешнему мироощущению. Поход должен быть научным. Следует логически осмыслить каждый аспект систематически, классическим экспериментальным методом Аристотеля».

Он приложил палец к правому уху, чтобы не слышать шума уличного движения и прочих отвлекающих звуков. Затем он плотно прижал серебряный треугольник, как раковину к левому уху.

Ничего. Никаких звуков. Даже гула океана, а на самом деле шума собственного кровообращения не слышно. Ничего.

Какое же тогда чувство может постичь скрытую в этой вещи тайну? От слуха, очевидно, пользы нет. Мистер Тагоми закрыл глаза и принялся ощупывать каждый миллиметр безделушки. Осязание дало тот же эффект: пальцы не смогли ему поведать ни о чем. Запах. Он поднес серебро поближе к носу и втянул запах.

Слабый металлический запах, но он нес в себе какое-то другое значение. Вкус?

Открыв рот, он вложил туда треугольник, попробовал его на зуб, словно это был пряник, но жевать не стал.

Никакого иного содержания, не присущего серебру — просто нечто горькое, твердое и холодное.

Он вновь держал ее на ладони.

Значит, снова возврат к зрению, к этому наивысшему из чувств в соответствии с греческой шкалой ценности. Он поворачивал серебряный треугольник из стороны в сторону, стараясь увидеть его во всех возможных ракурсах.

"Что же я вижу, — спросил он себя, — после всего этого упорного, терпеливого изучения? В чем ключ к истине? Ну уступи, выдай свою собственную тайну. Подобно морскому черту, вытащенному из глубины, которого поймали и приказывают рассказать обо всем, что находится там, внизу, глубоко в водяной бездне. Но черт ведь не притворяется, он безмолвно погибает от удушья, становится камнем или глиной, мертвым веществом, вновь возвращается в твердую субстанцию, обычную для неживого мира. Металл извлечен из земли, — подумал он, глядя на серебро, — снизу, из мест, спрятанных ниже всех других, из самых плотных слоев, из мира троллей и пещер, сырого, всегда мрачного мира тьмы, в ее безысходном, наиболее тоскливом виде, мира трупов, гниения, разложившихся останков, всего умершего, слой за слоем откладывающегося под нами и постепенно распадающегося на элементы, демонический мир неизменности, времени, которого не было. И все же здесь, на солнце, серебряный треугольник сверкает, отражает свет, огонь. Это вовсе не сырой или темный предмет, вовсе не отяжелевший, потерявший живое, а пульсирующий им. Он принадлежит к самой высшей сфере, сфере света, как и положено произведению искусства.

Да, это работа настоящего художника: взять кусок скалы из темной безмолвной земли, а превратить его в сверкающий небесный свет, и тем самым вернуть жизнь мертвому. Труп превращается в тело, полное жизни; прошлое отступает перед будущим. Так кто же ты: темный мертвый мрак или ослепительно живой свет?" Серебряная вещица на ладони плясала и ослепила глаза. Он прищурился, наблюдая теперь только за игрой ладони.

Какому пространству принадлежит эта вещь?

Уходящему ввысь, к небесам. А какому времени?

Изменчивому миру света. Да, эта вещь извергает свой дух — свет. И тем она приковала его внимание. Он не мог оторвать от него взора. Она как будто приворожила его к себе своей загадочностью, своей сверкающей поверхностью, и он уже был не в состоянии управиться с нею, не мог от нее избавиться по своей воле.

"А теперь скажи мне что-нибудь, теперь, когда ты заполучила меня в свои силки. Я хочу услышать твой голос, ослепи меня чистым белым светом, таким, какой мы ожидаем увидеть только в загробной жизни. Но мне не обязательно дожидаться смерти, распада моего мира, того времени, когда душа будет искать иного прибежища. и все эти устрашающие или доброжелательные божества — мы обойдемся без них так же, как и без тусклого дымного света, и пройдем мимо совокупляющихся пар, мимо всего, кроме этого света. Я готов без страха стать к нему лицом. Замечаешь, что я не отвожу глаз? Я ощущаю, как горячие ветры кармы гонят меня, и тем не менее я остаюсь здесь. Мое воспитание было правильным: я не должен морщиться от чистого белого света, потому что если я это сделаю, я еще раз войду в круговорот рождения и смерти, никогда не познаю свободы, никогда не получу отпущения. Покровы бремени жизни, покровы «майя» вновь ниспадут на меня, если я…

Свет исчез.

В его руках был всего лишь тусклый серебряный треугольник. Тень заслонила солнце.

Мистер Тагоми поднял голову.

Высокий полисмен в голубом мундире стоял, улыбаясь, рядом с его скамьей.

— Что? — ошеломленно спросил мистер Тагоми.

— Я просто наблюдал за вами, как вы орудуете с этой головоломкой.

Полисмен двинулся по дорожке.

— Головоломка? — эхом отозвался мистер Тагоми. — Это не головоломка.

— Разве это не одна из тех небольших проволочных головоломок, где нужно разнять составные части? У моего сына их целая куча. Некоторые из них очень трудные.

Полисмен пошел прочь.

«Все испорчено, — подумал мистер Тагоми. — Мой шанс погрузиться в нирвану исчез, уничтожен этим белым варваром, неандертальцем — янки. Этот недочеловек предположил, что я ломаю голову над детской пустой забавой».

Поднявшись со скамьи, он сделал несколько неуверенных шагов. «Нужно успокоиться. Ужасная, свойственная низшим классам шовинистическая расистская брань, совершенно меня недостойная».

В груди яростно столкнулись необъяснимые, не имеющие никакого оправдания страсти.

Он пошел через парк. «Нужно двигаться, — сказал он себе. — Очищение в движении».

Он вышел из парка. Тротуар Керни-стрит. Тяжелый гул уличного движения. Мистер Тагоми остановился около бордюра.

Педикэбов не было видно. Он пошел пешком по тротуару и слился с толпой. Никогда не найдешь педикэба, когда он особенно нужен.

Боже, что это? Он остановился, вытаращив глаза на чудовище, безобразное сооружение вдали. Как будто продолжение кошмарной американской горки, закрывающее все поле зрения. Огромное сооружение из металла и бетона, будто повисшее в воздухе.

Мистер Тагоми обратился к прохожему, худому мужчине в мятом костюме.

— Что это? — спросил он.

Он указал на загадочное сооружение.

Мужчина ухмыльнулся.

— Жуткое зрелище, не правда ли? Это путепровод в порту. Очень многие считают, что он испортил весь вид.

— Раньше я никогда не замечал его, — отозвался мистер Тагоми.

— Значит вам везло, — сказал мужчина.

Он пошел прочь.

«Безумный сон, — подумал мистер Тагоми. — Нужно проснуться. Куда сегодня запропастились педикэбы?» Он пошел быстрее. Все вокруг было каким-то тусклым, наполненным сизым дымом, вид имело мертвенный. Пахло чем-то горелым. Угрюмые серые здания, тротуар, какой-то особенно бешеный темп движения по тротуару. И до сих пор ни одного педикэба!

— Кэб! — крикнул он, все прибавляя шагу.

Безнадежно. Только автомобили и автобусы. Автомобили, похожие на жестокие огромные орудия разрушения, невиданных доселе форм. Он старался не глядеть на них и смотрел только перед собой. Это какое-то искажение зрения особо зловредного свойства, расстройство, вызвавшее нарушение чувства пространства. Горизонт впереди изгибался.

Будто какой-то жуткий астигматизм неожиданно поразил его.

Нужна передышка. Впереди грязная забегаловка, внутри одни белые, все поглощены ужином. Мистер Тагоми толкнул деревянную вращающуюся дверь.

Запах кофе, нелепый музыкальный ящик в углу, оглушительно ревущий.

Он поморщился и стал проталкиваться к стойке. Все места были заняты белыми.

Мистер Тагоми громко вскрикнул, давая понять о своем намерении.

Несколько белых оглянулись. Однако никто не покинул своего места, никто не уступил ему стула. Они просто продолжали свой ужин.

— Я настаиваю, — громко сказал мистер Тагоми первому же белому.

Он прямо— таки крикнул ему в ухо.

Мужчина отодвинул чашку и сказал:

— Полегче, япошка.

Мистер Тагоми посмотрел на остальных белых. Все они следили за ним враждебными глазами, и никто из них не шевельнулся.

"Загробное существование, — подумал мистер Тагоми. — Горячие ветры занесли меня неизвестно куда. Что это за видение, чего? Выдержат ли мои чувства все это? Да, «книга мертвых» подготовила нас к этому: после смерти перед нами промелькнут многие, и все они будут казаться враждебными нам.

Каждый будет противостоять этому в одиночку. Ужасный путь — и всегда через страдания, перерождение, будучи готовым воспринять какую-нибудь заблудшую, павшую душу. Страшная иллюзия".

Он отпрянул от стойки и выбежал из закусочной. Дверь пропищала за спиной, следующая ее створка подтолкнула его на тротуар. «Где я? Вне своего мира, своего пространства и времени. Серебряный треугольник сбил меня с толку. Я сорвался со своих швартовых, и меня ничто не удержит: вот конец всех мои попыток, урок мне навсегда. Зачем идти вразрез своему мироощущению? Для того, чтобы полностью заблудиться, потеряв все свои указательные столбы и остальные знаки, которыми можно было бы руководствоваться? Нужно прекратить это ужасное брожение среди теней, снова сосредоточиться и вернуться в свой мир».

Он ощупал карманы, но серебряного треугольника не обнаружил. Он исчез, остался на скамейке в парке вместе с портфелем. Катастрофа.

Согнувшись, он побежал по тротуару назад в парк. Дремавшие бездельники удивленно глядели ему в вслед, когда он бежал по дорожкам.

Вот та скамья, и портфель стоит возле нее.

Серебряного треугольника не было видно. Он стал искать вокруг. Да, вот он, упал в траву и лежит почти незаметно там, куда он его в ярости зашвырнул.

Он снова сел, стараясь восстановить дыхание — слишком уж он запыхался.

"Еще раз внимание к треугольнику, — сказал он себе немного отдышавшись. — Внимательно гляди на него, даже насильно, и считай, ну, хотя бы до десяти, но медленно и громко. Что за идиотские сны наяву!

Соперничество наиболее пагубных аспектов, присущих юности, но совсем нечистая непорочная невинность истинного детства. И не причем здесь мистер Чилдан или ремесленники. Надо винить только собственную жадность. Разве можно силой что-нибудь понять?"

Он медленно считал вслух, а затем вскочил на ноги.

— Проклятая глупость, — резко сказал он.

Туман рассеялся.

Он огляделся.

Муть уменьшилась, так ему, во всяком случае, показалось. Теперь он должным образом оценил язвительные слова святого Павла о том, что иногда мы видим мир в кривом зеркале. Это не просто метафора, а проницательный намек на оптические иллюзии.

Мы действительно все видим астигматически, в самом глубоком смысле этого слова: наши ощущения пространства и времени — порождение нашей собственной души, и иногда эти ощущения изменяют нам — ну, как расстройство среднего уха лишает нас равновесия, и это бывает даже тогда, когда просто каким-нибудь необычным образом наклонить голову — и чувство равновесия исчезает.

Он положил серебряную безделушку в карман пальто и некоторое время сидел с портфелем на коленях. "Что я должен сейчас сделать, — сказал он себе, — так это пойти и снова посмотреть на это отвратительное сооружение.

Как это назвал его прохожий? Портовой путепровод. Если его еще можно видеть".

Но он чувствовал, что ему страшно двинуться с места.

«И все же я не могу просто так сидеть здесь. На мне лежит бремя обязанностей, которые я должен выполнять. Как разрешить эту дилемму?»

Два маленьких мальчика-китайца с шумом бежали по дорожке. Стайка голубей захлопала крыльями и взлетела. Мальчики остановились.

— Эй, молодые люди, — позвал их мистер Тагоми.

Он стал рыться в кармане.

— Подойдите сюда.

Мальчики настороженно приблизились.

— Вот десять центов.

Мистер Тагоми бросил им монету, и мальчики стали, толкаясь, бороться за нее.

— Выйдите на Керни-стрит и посмотрите, есть ли там педикэбы. Потом вернитесь и скажите мне.

— А вы дадите нам еще одну монету, когда мы вернемся? — спросил один из мальчиков.

— Да, — ответил мистер Тагоми. Но мы должны сказать мне правду.

Мальчики пустились по дорожке.

«Мне могут посоветовать, — подумал мистер Тагоми, — подать в отставку и жить в уединении, может даже покончить с собой».

Он вцепился руками в портфель. Внутри все еще лежало оружие, так что с этим никаких затруднений не будет.

Мальчишки примчались назад.

— Шесть! — кричал один из них. — Я насчитал шесть.

— А я пять, — тяжело дышал второй.

— Вы уверены, что это педикэбы? — спросил мистер Тагоми. — Вы отчетливо видели, что водители крутят педали?

— Да, сэр, — вместе выпалили они.

Он дал каждому по десятицентовику.

Они поблагодарили его и убежали.

«Назад в контору и за работу», — подумал мистер Тагоми. Он встал и поудобнее взял портфель. Обязанности зовут. Еще один, заполненный текущими будничными делами день".

Он еще раз прошел по дорожке вниз вышел на тротуар Керни-стрит.

— Кэб! — громко позвал он.

Тотчас же из уличного потока отделился педикэб. Водитель остановился у бордюра, на его худом лице блестел пот, грудь тяжело вздымалась.

— Да, сэр.

— Отвезите меня в «Ниппон Таймз Билдинг», — велел мистер Тагоми.

Он поднялся на сиденье, водитель принялся ловко лавировать среди других кэбов и автомобилей.

* * *

До полудня оставалось совсем немного, когда мистер Тагоми добрался до «Ниппон Таймз Билдинг». Еще в вестибюле первого этажа он велел дежурной связать его с мистером Рамсеем наверху.

— Это Тагоми, — сказал он, услышав ответ мистера Рамсея.

— Доброе утро, сэр. Это большая радость для всех нас. Мы не видели вас утра, и со страхом позвонил вам домой в десять часов. Но ваша жена сказала, что вы ушли.

— Там наверху весь беспорядок полностью устранен?

— Никаких следов.

— Абсолютно никаких?

— Даю вам честное слово, сэр.

Удовлетворившись, мистер Тагоми положил трубку, направившись к лифту.

Уже наверху, войдя в свою контору, он позволил себе бегло осмотреть обстановку краем глаза. Действительно, как и утверждал мистер Рамсей, никаких следов не было. Ему стало легче. Никто бы не узнал о том, что здесь было, если бы сам не видел. Однако, теперь даже нейлоновый ковер на полу обладал историчностью.

В конторе его встретил мистер Рамсей.

— Ваша смелость — сегодняшняя тема для восхваления на страницах «Таймс», — начал он. — В статье описывается…

Однако, увидев выражение лица мистера Тагоми, он внезапно умолк.

— Что можно сказать о текущих делах? — спросил мистер Тагоми. — Где генерал Тадеки, то есть бывший мистер Ятабе?

— Тайно возвращается в Токио на самолете с копченой селедкой, совершающем челночные рейсы.

— А что насчет мистера Бейнеса?

— Я не знаю. За то время, что вы отсутствовали, он появился на короткое время, как-то даже украдкой, но ничего не сказал.

Мистер Рамсей в нерешительности замолчал.

— Возможно, он вернулся в Германию.

— Для него было бы куда лучше отправиться на Родные Острова, — сказал мистер Тагоми.

Он обращался главным образом к самому себе. «Во всяком случае, — подумал он, — сейчас важнее всего генерал, а это уж вне пределов моего поля зрения. Никакого отношения не имеет ни ко мне, ни к моей конторе: мною здесь воспользовались, но это, конечно, так и должно быть. я был их — как это называется? — прикрытием. Я — ширма, прикрывающая действительность. За мною, спрятанная от чужих жадных глаз протекает главная реальность. Странно. Иногда важно быть просто картонной ширмой, неотъемлемой частью создаваемой иллюзии. И по закону экономии, присущему природе, ничто не пропадает зря, даже то, что нереально. Сколько всего скрыто в процессе генезиса природы».

Появилась взволнованная мисс Эфрикян.

— Мистер Тагоми, меня послали с телефонной станции.

— Успокойтесь, мисс, — сказал мистер Тагоми.

«Ведь жизнь продолжается», — подумал он.

— Сэр, здесь германский консул. Он хочет с вами переговорить.

Она перевела взгляд с него на мистера Рамсея и вновь посмотрела на мистера Тагоми. Лицо было неестественно бледным.

— Мне сказали, что он был здесь в здании и раньше, но им было известно, что вы…

Мистер Тагоми знаком остановил ее.

— Мистер Рамсей, напомните, пожалуйста, фамилию консула.

— Фрейер Гуго Рейсс, сэр.

— Да, теперь я припоминаю.

«Что ж, — подумал он. — Очевидно мистер Чилдан в конце концов сделал мне одолжение, отклонив просьбу вернуть пистолет».

Взяв с собой портфель, он вышел из конторы и зашагал по коридору.

В коридоре стоял аскетически сложенный, хорошо одетый белый. Коротко подстриженные, выгоревшие соломенные волосы, блестящие черные кожаные туфли европейского производства, напряженная поза и изысканный портсигар слоновой кости. Несомненно, это был он.

— Герр Гуго Рейсс? — спросил мистер Тагоми.

Немец поклонился.

— Случилось так, — сказал мистер Тагоми, — что в прошлом вы и я поддерживали свои отношения по почт6, посредством телефона и тому подобного, но до сих пор ни разу не встретились лично.

— Это большая честь для меня, — сказал Гуго Рейсс.

Он сделал шаг навстречу.

— Даже несмотря на досадные недоразумения.

— Какие же, интересно? — осведомился мистер Тагоми.

Немец поднял бровь.

— Простите меня, — сказал мистер Тагоми. — Мне еще не совсем ясно, на какие недоразумения вы ссылаетесь. И как можно заключить заранее, объяснения ваши будут шиты белыми нитками.

— Ужасно, — сказал Гуго Рейсс.

Он покачал головой.

— Когда я впервые…

— Прежде, чем вы начнете свой молебен, позвольте сказать мне. Я лично застрелил двух ваших эсэсовцев, сказал мистер Тагоми.

— Полицейское управление Сан-Франциско вызвало меня, — сказал Гуго Рейсс.

Он окутывал обоих клубами противно пахнувшего дыма сигареты.

— За несколько часов мне удалось побывать и в участке на Керни-стрит, и в морге, а затем меня ознакомили с показаниями ваших людей, данными ими следователю полиции. Это был кромешный ужас с начала и до конца.

Мистер Тагоми не проронил ни слова.

— Однако, — продолжал герр Рейсс, — утверждения о том, что эти головорезы каким-то образом связаны с Рейхом, оказались необоснованными.

Мое собственное мнение заключается в том, что все это акция каких-то безумцев. Я уверен, что вы действовали абсолютно правильно, мистер Тагоми.

— Тагоми.

— Вот вам моя рука, — сказал консул.

Он протянул руку.

— Давайте пожмем друг другу руки в знак джентльменского соглашения не вспоминать больше об этом. Особенно в эти критические времена, когда любое глупое измышление может воспламенить умы толпы во вред интересам обоих наших народов.

— И все же бремя вины лежит на моей душе, — сказал мистер Тагоми. — Кровь, герр Рейсс, никогда нельзя смыть так легко, как чернила.

Консул, казалось, был в замешательстве.

— Я страстно жду прощения, — сказал мистер Тагоми, — хотя вы и не можете мне его дать, а возможно, и никто не может. я собираюсь почитать дневник знаменитого богослова из Массачусетса, преподобного Мэсера. Мне сказали, что он пишет о виновности, об адском огне и тому подобное.

Консул делал быстрые затяжки сигаретой, внимательно изучая мистера Тагоми.

— Позвольте мне довести до вашего сведения, — сказал мистер Тагоми, — что ваша страна опустится до еще большей подлости чем прежде. Вам известна гексаграмма «Бездна?» Говоря как частное лицо, а не как представитель японских официальных кругов, я заявляю: сердце останавливается от ужаса.

Нас ждет кровавая бойня, не имеющая аналогов. Но даже сейчас вы стремитесь к своим, не имеющим никакого значения эгоистическим целям и выгоде.

Например: добиться какого-либо преимущества над соперничающей группировкой, скажем, над СД, не так ли? Устроить холодный душ герру Бруно Краусу фон Мееру…

Дальше продолжать он не смог. Грудь его сдавило. «Как в детстве, — подумал он, — когда перехватывало дыхание, стоило мне рассердиться на свою старую воспитательницу».

— Я страдаю, — объяснил он герру Рейссу.

Тот уже выбросил свою сигарету.

— От болезни, развивающейся все эти долгие годы, но принявшей опасную форму с того самого дня, когда я услышал о шальных выходках наших безнадежно безумных вождей. В любом случае, шансов на излечение никаких. И для вас тоже, сэр. Говоря языком преподобного Мэсера, если я правильно помню — покайтесь!

Германский консул хрипло сказал:

— У вас хорошая память.

Он кивнул и дрожащими пальцами зажег новую сигарету.

Из конторы появился мистер Рамсей, неся пачку бланков и бумаг.

Обратившись к мистеру Тагоми, который молча пытался перевести дух, он сказал:

— Пока он еще здесь. Текущие дела, связанные с его функциями.

Мистер Тагоми машинально взял бумаги.

Форма двадцать-пятьдесят. Запрос из Рейха через представителя в ТША, консула Фрейера Гуго Рейсса, о высылке под стражей какого-то уголовника, ныне находящегося под опекой Управления полиции города Сан-Франциско, еврея по фамилии Фрэнк Финк, гражданина — согласно законам Рейха — Германии, разыскиваемого с июня 1960 года, для передачи под юрисдикцию рейха и так далее. Он пробежал взглядом бумагу.

— Вот ручка, сэр, — сказал мистер Рамсей, — и на сегодня наши дела с германским представительством закончены.

Он с неодобрением взглянул на консула, протягивая ручку мистеру Тагоми.

— Нет, — сказал мистер Тагоми.

Он вернул форму двадцать-пятьдесят мистеру Рамсею, затем снова выхватил ее и наложил внизу резолюцию:

«Освободить. Главное торговое Представительство, одновременно представляющее гражданскую власть Империи в Сан-Франциско. В соответствии с протоколом 1947 года. Тагоми».

Он вручил один экземпляр германскому консулу, а остальные копии, вместе с оригиналом отдал мистеру Рамсею.

— До свидания, герр Рейсс.

Он поклонился.

Германский консул также поклонился, едва удостоив взглядом врученный ему лист бумаги.

— Пожалуйста, в будущем все дела ведите посредством промежуточных инстанций, как то: почта, телефон, телеграф, — сказал мистер Тагоми, чтобы исключить уличные контакты.

— Вы возлагаете на меня ответственность за общие положения, находящиеся вне моей юрисдикции, — сказал консул.

— Дерьмо собачье, — сказал мистер Тагоми. — Вот что я имел в виду.

— Разве такими методами ведут дела цивилизованные люди? — сказал консул. — Вами руководят обида и месть, в то время как это должно быть просто формальностью, в которой нет места личным чувствам.

Он швырнул на пол сигарету, повернулся и зашагал прочь большими шагами.

— Подберите свою вонючую сигарету, — тихо сказал мистер Тагоми.

Но консул уже скрылся за углом.

— Я вел себя как ребенок, — сказал мистер Тагоми мистеру Рамсею. — Вы были свидетелем моей инфантильности.

Он нетвердой походкой направился в контору. Теперь он уже совсем не мог дышать.

Боль пронизала всю его левую руку, и одновременно с этим как будто огромная рука схватила его ребра и сдавила их.

— Ух, — произнес он.

Там, впереди, он увидел не ковер, покрывающий пол, а фейерверк из искр, красных, обжигающих рот.

«Помогите, пожалуйста, мистер Рамсей», — хотел сказать он, но не смог вымолвить ни звука. Он весь подался вперед и споткнулся. И ничего вокруг, за что можно было бы ухватиться.

Падая, он сжал в руке, засунутой в карман, серебряный треугольник, навязанный ему мистером Чилданом. «Он не спас меня, — подумал он. — И не помог мне. Все было впустую».

Тело его грохнулось на пол. Задыхаясь, он ткнулся носом в ковер, свалившись на четвереньки. Лопоча какую-то чушь, к нему устремился мистер Рамсей, плетя какую-то ерунду, чтобы самому не потерять голову.

— У меня небольшой сердечный приступ, — удалось выговорить мистеру Тагоми.

Теперь уже несколько человек оказалось рядом и перенесли его на диван.

— Спокойнее, сэр, — говорил ему один из них.

— Уведомите жену, пожалуйста, — сказал мистер Рамсей.

Скоро донесся шум скорой помощи, визг ее сирены на улице. И жуткая суматоха. Какие-то леди входили и выходили. Его накрыли одеялом почти до самой шеи, развязали галстук и расстегнули воротник.

— Теперь лучше, — сказал мистер Тагоми.

Ему было удобно лежать, и он даже не пытался пошевелиться. «Все равно моя карьера закончена, — решил он. — Генеральный консул, несомненно, поднимет крупный шум, будет жаловаться на неучтивость, вероятно даже на нанесенное ему оскорбление. Но в любом случае, что сделано, то сделано. Да и в более важном деле мое участие закончилось. я сделал все, что было в моих силах. Остальное — забота Токио и германских группировок. Но так или иначе, борьба будет проходить без меня. А я думал, что это всего-навсего пластмассы. Важный торговец прессформами. Оракул — то догадался, намекнул мне, а я…»

— Снимите с него рубашку, — раздался голос.

Скорее всего, местный врач. В высшей степени уверенный голос. Мистер Тагоми улыбнулся. Голос — это все.

А может быть, то, что сейчас с ним произошло, и есть ответ? Каким-то таинственным образом организм сам знает, что делать, что настало время бросить работу, хотя бы частично, временно. "Я должен на это согласиться.

Что сказал мне Оракул в последний раз? Тогда, когда я обратился к нему в кабинете, где лежали те двое мертвых или умирающих. Гексаграмма шестьдесят один. Внутренняя правда. Свиньи и рыбы наименее разумны из всех животных, их трудно убедить. Таков и я. Книга имела в виду меня. Никогда я не мог до конца понять происходящего: это естественно для подобных созданий. Или именно это и есть внутренняя правда — все то, что со мной произошло? Я подожду и увижу, в чем она состоит.

* * *

В этот же вечер, как раз после обеденного приема пищи к камере Фрэнка Финка подошел служащий полиции, отпер дверь и велел ему идти в дежурку и забрать свои пожитки.

Вскоре он стоял перед участком на тротуаре на Керни-стрит среди толпы прохожих, спешащих по своим делам, среди автобусов, сигналящих автомобилей, выкриков рикш. Было холодно. Длинные тени легли перед каждым зданием. Фрэнк Финк какое-то мгновение постоял, а затем стал машинально переходить улицу вместе с другими в зоне перехода.

Он подумал о том, что был арестован безо всякой существенной причины, без какой-либо цели и так же безо всякой причины отпущен.

Ему ничего не объяснили, просто отдали сверток с одеждой, бумажник, часы, очки, личные вещи и вернулись к своим делам. Пожилой пьяница вывел его на улицу.

«Чудо, — подумал он, — это чудо, что меня выпустили. В какой-то мере счастливая случайность. По всем правилам, я уже давно сидел бы на борту самолета, следующего в Германию, на пути к уничтожению».

Он все еще не мог поверить ни тому, что его арестовали, ни тому, что его отпустили. Все это казалось нереальным. Он брел мимо закрытых лавок, переступая через всякий мусор, разносимый ветром.

«Новая жизнь, — подумал он. — Как будто заново родился после того, как побывал в аду, а теперь очутился в другом аду. Кого же мне благодарить? Может быть помолиться? Хотел бы я все это понять, — сказал он себе, шагая вечерним тротуаром, забитым людьми, мимо неоновых реклам, хлопавших дверей баров на Грант-авеню. — Я хотел бы постичь это. Я должен».

Но он знал, что никогда этого не поймет.

«Просто радуйся, — подумал он, — и иди дальше».

Что— то в мозгу подсказало, что нужно возвращаться к Эду, что он должен разыскать эту мастерскую, спуститься в подвал, продолжить дело, работать руками и не думать, не поднимать головы и не пытаться что-либо понять, всецело отдаться работе и сделать уйму вещей.

Он быстро, квартал за кварталом пересек кутавшийся в сумерки город, изо всех сил, как можно быстрее стараясь вернуться к устойчивому, надежному месту, где он был до случившегося, и где все было понятно.

Добравшись, он увидел, что Эд Мак-Карти сидит за верстаком и обедает.

Два бутерброда, термос с чаем, банан, несколько штук печенья.

Фрэнк Финк встал на пороге, стараясь отдышаться.

Наконец, Эд услышал его дыхание и повернулся.

— Я было подумал, что ты погиб, — сказал он.

Он прожевал еду, проглотил прожеванное и откусил еще.

Возле верстака стоял включенным небольшой электрокалорифер. Фрэнк подошел к нему и склонился, согревая руки.

— Как я рад, что ты вернулся, — сказал Эд.

Он дважды хлопнул Фрэнка по спине и вернулся к бутербродам. Он не сказал больше ничего. Единственным звуками были гудение вентилятора калорифера и чавканье Эда.

Положив пальто на стул, Фрэнк набрал горсть наполовину завершенных серебряных сегментов и понес их к полировальному станку. Он насадил круг, войлочную шайбу на ось, включил мотор, смазал шерсть полировочным компаундом, надел защитные очки и, усевшись на высокий стул, начал снимать с сегментов, одного за другим, огненную чешую.

Глава 15

Капитан Рудольф Вегенер, теперь уже путешествующий под именем Конрад Гольп, оптовый поставщик медикаментов, смотрел в окно ракетного корабля Люфтганзы.

Впереди уже была Европа.

«Как быстро, — подумал он. — Мы сделаем посадку на аэродроме Темпельхоф примерно через семь минут. Интересно, чего же я добился?»

Он глядел на то, как быстро приближается земля.

«Теперь очередь за генералом Тадеки. Что он сможет предпринять на Родных Островах? Мы, по крайней мере, сообщили ему эту информацию. Мы сделали то, что могли. Однако, особых причин для оптимизма нет, — подумал он. — Вероятно, японцы ничего не смогут сделать для того, чтобы изменить курс германской внешней политики. В правительстве у власти Геббельс, и скорее всего, это правительство удержится. После того, как оно укрепит свое положение, оно снова вернется к идее „Одуванчика“. И еще одна важная часть планеты будет уничтожена вместе со всем населением ради сумасшедших идеалов фанатиков. В сущности можно предположить, что они, фашисты, уничтожат всю планету, оставят на ее поверхности лишь один стерильный пепел. Они на это способны: у них есть водородная бомба. Несомненно, в конце концов, они так и сделают. Их образ мышления ведет к этой „Гибели богов“. Возможно, что они даже жаждут этого, активно стремятся к этому фатальному светопреставлению, уничтожению всего на свете. Что же они оставят после себя, этот безумный третий Рейх? Будет ли он причиной конца всей жизни на земле, любого ее проявления, повсюду? И наша планета станет мертвой планетой от наших же собственных рук?»

Он не мог в это поверить.

"Даже если вся жизнь на нашей планете будет уничтожена, то должна же быть где-то еще другая жизнь, о которой мы просто ничего не знаем.

Невозможно, чтобы наш мир был единственным. Должны быть и другие миры, нами незамеченными, в д ругой области пространства, либо даже в другом измерении, и мы просто не в состоянии их постичь. Даже если я не смогу доказать этого, даже если это не логично, я верю в это", — сказал он себе.

Громкоговоритель объявил:

— Майнен дамен унд геррен, ахтунг, битте.

«Мы заходим на посадку, — сказал про себя капитан Вегенер, — я совершенно уверен в том, что меня встретят агенты СД. Вопрос только в том — какую из группировок они будут представлять? Поддерживающую Геббельса или Гейдриха? Допуская, что генерал СС Гейдрих еще живой. Пока я на борту этого корабля, его могли окружить и пристрелить. Все происходит так быстро во время переходного периода в тоталитарном обществе. В фашистской Германии быстро составляются пухлые списки лиц, перед которыми прежде большинство трепетало…»

Несколькими минутами позже, когда ракета приземлилась, он встал и двинулся к выходу, держа пальто в руке.

Перед ним и позади него были возбужденные быстрым перелетом пассажиры.

«Среди них, — размышлял он, — на этот раз нет молодого художника нациста, нет Лотца, который изводил меня своим мировоззрением, уместным только для кретинов».

Служащие, облаченные в авиаформу, как заметил Вегенер, такую же как и у самого рейхсмаршала, помогали всем пассажирам спуститься по наклонному трапу на поле аэродрома.

Там, у входа в здание аэровокзала, стояла небольшая группа чернорубашечников.

«За мной?»

Вегенер стал медленно отходить от ракеты.

На балконе здания аэровокзала поджидали встречающие мужчины и женщины, многие из них размахивали руками, что-то кричали, особенно детвора.

Отделившись от остальных, к нему подошел один из чернорубашечников, немигающий блондин с плоским лицом, со знаками различия морской СС, щелкнул каблуками своих сапог выше колена и отдал честь.

— Их битте, мих, цу энтсшульдиген. Зинд зи вихт капитан Рудольф Вегенер, фон дер Абвер?

— Извините, — ответил Вегенер. — Я — Конрад Гольп, представитель АГ Хемикалиен по сбыту медикаментов.

Он попытался пройти мимо.

Двое других чернорубашечников, той же марки, подошли к нему.

Теперь рядом с ним были все трое, так что, хотя он и продолжал все также идти в избранном направлении, он уже находился под их полным и действенным попечением.

У двоих эсэсовцев под плащами были спрятаны автоматы.

— Вы — Вегенер, — сказал один из них, когда они все прошли в здание.

Он ничего не ответил.

— У нас здесь автомобиль, — продолжил эсэсовец. — Нам велено встретить вашу ракету, связаться с вами и немедленно отвезти к генералу СС Гейдриху, который в настоящее время вместе с Зеппом Дитрихом находится в штабе одной из дивизий СС. В Особенности нас предупредили, чтобы мы не позволили вам подойти к каким-либо лицам из Вермахта или партийного руководства.

«Значит меня не пристрелят, — сказал себе Вегенер. — Гейдрих жив, находится в безопасном месте и пытается усилить свои позиции в борьбе против правительства Геббельса. Может быть, правительство Геббельса все-таки падет».

Его затолкнули в ожидавший их эсэсовский штабной лимузин фирмы «Даймлер».

"Отряда флотских эсэсовцев, неожиданно ночью сменивших охрану рейхсканцелярии вполне достаточно. Тотчас же все полицейские участки Берлина выплюнут вооруженных людей из СД во всех направлениях — прежде всего, чтобы захватить радиостанцию, отключить электропитание, закрыть Темпельхоф. Грохот тяжелых орудий во тьме на главных улицах. Но какое все это имеет значение. Даже если доктор Геббельс свергнут и операция «Одуванчик» отменена? Они все еще будут существовать эти чернорубашечники, нацистская партия, проекты, если не на востоке, то где-то в другом месте, на Марсе или на Венере. Не удивительно, что мистер Тагоми не смог этого вынести, — подумал он, — ужасной дилеммы нашей жизни. Что бы ни случилось, все будет злом, не имеющим равных. Для чего же тогда бороться? Зачем выбирать, если все альтернативы одинаковы? Очевидно, мы все-таки будем продолжать в том же духе, как и прежде, изо дня в день. В данный момент мы действуем против операции «Одуванчик». Потом, мы будем бороться за то6 чтобы одолеть полицию. Но мы не можем сделать все сразу, должна быть определенная последовательность, непрекращающийся процесс. Мы сможем воздействовать на исход, только делая выбор перед каждым очередным шагом.

Мы можем только надеяться, — подумал он, — и стараться изо всех сил.

Где— нибудь, в каком-нибудь другом мире, все совершенно иначе. Дело обстоит лучше: есть ясный выбор между добром и злом. А не эта туманная путаница, которая затрудняет возможность выбора, особенно, когда нет соответственного орудия, с помощью которого можно было бы отделить переплетенные между собой составляющие. У нас совсем не идеальный мир, который нам бы нравился, где легко было бы соблюдать моральные принципы, потому что было бы легко распознать нарушение их. Где каждый мир мог бы безо всяких усилий поступать правильно, так как мог бы легко обнаруживать очевидное".

«Даймлер» рванулся вперед.

Капитана Вегенера поместили на заднее сидение, где с каждой стороны были чернорубашечники, держа на коленях автоматы.

"Предположим, что даже сейчас это какая-то хитрость, — думал Вегенер, ощущая, как лимузин на высокой скорости проносится по берлинским улицам, — что меня везут не к генералу СС Гейдриху, находящемуся в штабе одной из дивизий, а везут меня в какую-нибудь их партийных тюрем, где меня изувечат и в конце концов убьют. Но я сделал выбор: я предпочел вернуться в Германию, избрал рискованный путь, связанный с тем, что меня могут схватить до того, как я доберусь до людей Абвера и окажусь под их защитой.

Смерть в любое мгновение — вот единственная дорога, открытая для нас в любой точке. И тем не менее, мы выбираем ее, несмотря на смертельную опасность, либо же мы сдаемся и отступаем на нее умышленно".

Он смотрел на проносившиеся мимо берлинские здания.

«Мой родной „фольк“, родной народ: мы и я, снова мы вместе».

Обратившись к троим эсэсовцам, он сказал:

— Как дела в Германии? Есть что-нибудь свеженькое в политической ситуации? Я не был здесь несколько недель, уехал еще до смерти Бормана.

Естественно, истерические толпы поддерживают маленького доктора, — ответил сидевший справа он него эсэсовец. — Именно толпа и вознесла его на пост канцлера. Однако, не очень-то похоже на то, что когда возобладают более трезвомыслящие, они захотят поддерживать ничтожество и демагога, который и держится-то только тем, что разжигает массы своим враньем и заклинаниями.

— Понимаю, — сказал Вегенер.

«Все продолжается, — подумал он, — междоусобица. Вероятно, именно в этом — семена будущего. Они в конце концов пожрут друг друга, оставив остальных здесь и там в этом мире, все еще в живых. Нас достаточно, что бы еще раз отстроиться, надеяться и жить своими немногочисленными, маленькими стремлениями».

* * *

В час дня Юлиана Фринк наконец добралась до Шайенна. в центре города, напротив огромного здания старого паровозного депо она остановилась у табачной лавки и купила две утренних газеты.

Остановив машину у бордюра, она принялась просматривать газеты, пока не нашла наконец-то, что искала:

«Отпуск заканчивается смертельным ранением».

Разыскивается для допроса относительно смертельной раны, нанесенной мужу в роскошном номере отеля «Президент Гарнер» в Денвере, миссис Джо Чинаделла из Канон-Сити, уехавшая по показаниям служащего отеля, немедленно после того, что, должно быть, послужило трагической развязкой супружеской ссоры. В номере были найдены лезвия бритвы, которыми, как на зло, снабжаются постояльцы отеля в виде дополнительно услуги. Ими-то, по всей видимости, и воспользовалась миссис Чинаделла, которую описывают как смуглую, стройную, хорошо одетую женщину в возрасте около тридцати лет, для того, чтобы перерезать горло своему мужу, чье тело было найдено Теодором Феррисом, служащим гостиницы, получасом раньше забравшим сорочки у Чинаделла и, как ему было велено, пришедшим, чтобы вернуть их владельцу выглаженными. Он стал первым свидетелем вызывающий ужас сцены. Как сообщает полиция, в номере отеля найдены следы борьбы, указывающие на то, что окончательным аргументом…"

«Значит он мертв», — подумала Юлиана.

Она сложила газету.

И не только это узнала она — у них не было ее настоящего имени, они не знали, кто она, и вообще ничего о ней.

Теперь уже не такая взволнованная, она поехала дальше, пока не нашла подходящую гостиницу. Здесь она получила номер и занесла туда багаж, вынув его из автомобиля.

«Теперь мне не нужно спешить, — сказала она себе. — Я могу даже подождать до вечера и только тогда пойти к Абендсену. В этом случае мне представиться возможность надеть мое новое платье. В нем просто не полагается показываться днем — такие платья надевают только в сумерки. И я могу спокойно закончить чтение книги».

Она расположилась поудобнее в номере, включила радио, принесла из буфета кофе, взобралась на тщательно застеленную кровать со своим новым, нечитанным, чистеньким экземпляром «Саранчи», купленным в книжном киоске отеля в Денвере.

Не выходя из номера, она дочитала книгу к четверти седьмого.

«Интересно, добрался ли до ее конца Джо? В ней так много такого, что он вряд ли понял, что хотел сказать Абендсен этой книгой? Ничего о своем выдуманном мире. Разве я единственная, кто понимает это? Держу пари, что я права: никто больше не понимает „Саранчу“ чем я — они только все воображают, что понимают по-настоящему».

Все еще слегка потрясенная, она уложила книгу в саквояж, надела пальто, вышла из мотеля, чтобы где-нибудь пообедать.

Воздух был очень чист, а вывести и рекламы Шайенна как-то по-особенному волновали ее.

Перед входом в один из баров ссорились две хорошенькие черноглазые проститутки-индианки.

Юлиана остановилась посмотреть.

Тучи автомобилей, огромных, сверкающих, проносились мимо нее по улицам, все окружающее дышало атмосферой праздности, ожидания чего-то, глядело в будущее куда охотнее, чем в прошлое, с его затхлостью и запустением, с его обносками и выброшенным старьем.

В дорогом французском ресторане — где служащий в белом кителе заводил на стоянке автомобили клиентов, и на каждом столе стояла зажженная свеча в большом бокале для вина, а масло подавалось не кубиками, а набитое в круглые белые фарфоровые масленки — она с нескрываемым наслаждением пообедала, а затем, имея еще массу свободного времени, медленно прогулялась к своему отелю.

Банкнот рейхсбанка у нее почти уже не осталось, но она не придала этому значения.

Это мало ее заботило.

«Он поведал нам о нашем собственном мире», — подумала она.

Она отперла дверь своего номера.

«Об этом самом мире, который сейчас вокруг нас».

В номере она снова включила радио.

«Он хочет, чтобы мы увидели его таким, каким он является на самом деле. Я вижу его, и с каждым мгновением многие другие начинают прозревать и видеть его».

Вынув из коробки голубое итальянское платье, она тщательно разложила его на кровати.

Оно ничуть не было испорчено.

Все, что нужно было сделать — это самое большее, хорошенько пройтись щеткой, чтобы убрать приставшие ворсинки.

Но когда она открыла другие пакеты, то обнаружила, что не привезла из Денвера ни одного из своих шикарных полубюстгальтеров.

— Ну и черт с ними, — сказал она.

Она погрузилась в кресло и закурила сигарету.

Может быть, она сможет надеть его с обычным лифчиком?

Она сбросила кофту и юбку и попробовала надеть платье.

Но бретельки от лифчика были видны, и к тому же торчали его верхние края, поэтому она отбросила эту мысль.

«А может быть, — подумала она, — пойти вообще без лифчика?»

Такого с ней не было уже много лет.

Это напомнило ей былые дни в старших классах школы, когда у нее были очень маленькие груди. Это даже очень беспокоило ее тогда.

Но потом, по мере взросления и занятий дзю-до, размер груди дошел у нее до тридцатого номера.

Тем не менее, она попробовала надеть платье без бюстгальтера, встав на стул в ванной, чтобы видеть себя в зеркале аптечки.

Платье сидело на ней потрясающе, но, боже милостивый, слишком рискованно было его так носить.

Стоило ей только пригнуться, чтобы вынуть сигарету или отважиться на то, чтобы выпить — и могла случиться беда.

Булавка!

Она могла бы надеть платье без лифчика, собрав переднюю часть булавкой.

Вывалив содержимое своей коробки с украшениями на кровать, она стала раскладывать броши и сувениры, которыми она владела долгие годы.

Некоторые подарил ей Фрэнк, некоторые — другие мужчины еще до замужества.

Среди них была и одна, которую купил ей Джо в Денвере.

Да, небольшая серебряная булавка в виде лошадиной головы, из Мексики.

Вполне подойдет.

Она нашла и нужное место, где следовало заколоть, так что в конце концов она все-таки сможет надеть это платье.

«Я сейчас рада чему угодно», — подумала она.

Произошло так много плохого, так мало осталось от прежних замечательных планов и надежд.

Она энергично расчесала волосы, так что они начали потрескивать и блестеть, и ей осталось только выбрать туфли и серьги.

Затем она надела пальто, взяла с собой новую кожаную сумочку ручной работы и вышла из номера.

Вместо того, чтобы самой ехать на своем старом «студебеккере», она попросила хозяина мотеля вызвать по телефону такси.

Пока она ждала в вестибюле мотеля, ей неожиданно пришла в голову мысль позвонить Фрэнку.

Почему ей это стукнуло в голову, она так и не могла понять, но идея застряла в голове.

А почему бы и нет?

Она могла бы и не платить за разговор.

Он был бы настолько рад и ошеломлен тем, что слышит ее, что сам с удовольствием заплатил бы.

Стоя у стойки администратора в вестибюле, она держала трубку, приложив ее к уху и с восторгом прислушиваясь, как телефонистки международных станций переговаривались между собой, стараясь установить для нее связь.

Она слышала, как далекая отсюда телефонистка из Сан-Франциско звонит в справочную относительно номера, затем много треска и щелчков в трубке и наконец долгие гудки.

Такси могло показаться в любой момент, но ему пришлось бы обождать, таксисты к этому привыкли.

— Ваш абонент не отвечает, — наконец сказала ей телефонистка в Шайенне. — Мы повторим вызов через некоторое время позже и…

— Не нужно.

Юлиана покачала головой.

Ведь это был всего лишь мимолетный каприз.

— Меня здесь не будет. Спасибо.

Она положила трубку — хозяин мотеля стоял неподалеку и следил за тем, чтобы по ошибке плата за разговор не была перечислена на его счет — и быстро вышла из мотеля на холодную, темную улицу, остановилась там и стала ждать.

К бордюру подрулил сверкающий новый автомобиль и остановился. Дверь кабины открылась, и водитель выскочил на тротуар, спеша к ней.

Через мгновение она уже упивалась роскошью заднего сиденья такси, направляясь через центр к дому Абендсена.

* * *

Во всех окнах дома Абендсена горел свет. Оттуда доносились музыка и голоса.

Это был одноэтажный оштукатуренный дом с довольно приличным садом из вьющихся роз и живой изгородью.

Идя по дорожке, она подумала: «А смогу ли я попасть туда?»

Неужели это и есть Высокий Замок? А какие слухи и сплетни?

Дом вполне обыкновенный, в хорошем состоянии, сад ухожен.

На длинной асфальтовой дорожке стоял даже детский трехколесный велосипед.

А может быть это совсем не тот Абендсен?

Она нашла адрес в телефонной книге Шайенна, и телефон совпадал с номером телефона, по которому она звонила вчера вечером из Грили.

Она взошла на крыльцо, огороженное литым ажурным узором железных решеток, и нажала кнопку звонка.

Через полуоткрытую дверь была видна гостиная, довольно много стоявших там людей, поднимавшиеся жалюзи на окнах, фортепиано, камин, книжные шкафы.

«Отличная обстановка», — подумала она.

Люди собрались на вечеринку?

Но одеты они были не для этого.

Взъерошенный мальчик лет тринадцати, одетый в тенниску и джинсы, широко распахнул дверь.

— Да?

— Это дом мистера Абендсена? — спросила она. — Он сейчас занят?

Обращаясь к кому-то в доме позади него мальчик крикнул:

— Мам, она хочет видеть папу.

Рядом с мальчиком возникла женщина с каштановыми волосами, лет тридцати пяти, с решительными, немигающими серыми глазами и улыбкой настолько уверенной и безжалостной, что Юлиана сразу же поняла, что перед ней Каролина Абендсен.

— Это я звонила вам вчера вечером, — сказала Юлиана.

— О, да, конечно.

Улыбка ее стала еще шире.

У нее были отличные белые ровные зубы. юлиана решила, что она ирландка.

Только ирландская кровь могла придать такую женственность этой челюсти.

— Позвольте взять вашу сумочку и шубу. Вам очень повезло: здесь у нас несколько друзей. Какое прелестное платье! Из дома моделей Керубини, не так ли?

Она провела Юлиану через гостиную в спальню, где сложила вещи Юлианы вместе с другими на кровати.

— Муж где-то здесь. Ищите высокого мужчину в очках, пьющего, как было принято в старину.

Из глаз ее полился вдруг полный понимания свет, губы изогнулись.

«Мы так хорошо понимаем друг друга, — поняла Юлиана. — Разве это не удивительно?»

— Я проделала долгий путь, — сказала она.

— Да, я понимаю. Сейчас я сама поищу его.

Каролина Абендсен снова провела ее в гостиную и подвела к группе мужчин.

— Дорогой, — позвала она, — подойди сюда. Это одна из твоих читательниц, которой не терпится сказать тебе несколько слов.

Одни из мужчин отделился от группы и подошел к Юлиане, держа в руке бокал.

Юлиана увидела чрезвычайно высокого мужчину с черными курчавыми волосами.

Кожа его была смуглой, а глаза казались пурпурными или коричневыми, еле отличавшимися по цвету от стекол очков, за которыми скрывались.

На нем был дорогой, сшитый на заказ костюм из натуральной ткани, скорее всего из английской шерсти.

Костюм, нигде не морщась, еще больше увеличивал ширину его дюжих плеч.

За всю свою жизнь она еще ни разу не видела такого костюма.

Она чувствовала, что не может не смотреть на него.

— Миссис Фринк, — сказала Каролина, — целый день ехала из Канон-Сити, Колорадо, только для того, чтобы поговорить с тобой о «Саранче».

— Я думала, что вы живете в крепости, — сказала Юлиана.

Пригнувшись, чтобы лучше разглядеть ее, Готорн Абендсен задумчиво улыбнулся.

— Да, мы жили в крепости, но вам приходилось подниматься к себе на лифте, и у меня возник навязчивый страх. Я был изрядно пьян, когда почувствовал этот страх, но, насколько я помню сам судя по рассказам других, я отказался ступить в него потому, что мне показалось, что трос лифта поднимает сам Иисус Христос, ну и всех нас заодно. И поэтому я решил не заходить в лифт.

Она ничего не поняла, но Каролина ей объяснила:

— Готорн говорил, насколько я его понимаю, что как только он в конце концов встретится с Христом, он сядет: стоять он не собирается. А в лифте сесть было не на что.

«Это из церковного гимна», — вспомнила Юлиана.

— Значит, вы бросили Высокий Замок и переехали назад в город, — сказала она.

— Я бы хотел налить вам чего-нибудь.

— Пожалуйста, — сказала она. — Только чего-нибудь нынешнего, не древнего.

Она уже мельком увидела буфет с несколькими бутылками виски, все высшего качества, рюмками, льдом, миксером, настойками, ликерами и апельсиновым соком.

Она шагнула к нему, Абендсен не сопровождал.

— Чистого «Хорнера» со льдом, — сказала она. — Мне всегда нравился этот сорт. Вы знакомы с оракулом?

— Нет, — сказал Готорн, готовя выпивку.

Она удивленно уточнила:

— С книгой перемен?

— Нет, — повторил он.

Он передал ей бокал.

— Не дразни ее, — сказала Каролина Абендсен.

— Я прочла вашу книгу, — сказала Юлиана. — В сущности, я дочитала ее сегодня вечером. Каким образом вы узнали обо всем этом другом мире, о котором вы написали?

Он ничего не сказал.

Он потер суставом пальца верхнюю губу, хмуро глядя куда-то за ее спиной.

— Вы пользовались Оракулом? — спросила она.

Готорн взглянул на Юлиану.

— Я не хочу, чтобы вы дурачились или отшучивались, — сказала Юлиана.

— Скажите мне прямо, не пытаясь изображать что-нибудь остроумное.

Покусывая губу, Готорн уставился на пол. Обняв себя руками, он покачивался на каблуках взад-вперед.

Остальные, собравшиеся в комнате, притихли.

Юлиана заметила, что и манеры их изменились.

Теперь они уже не казались такими беззаботными, после того, как она сказала эти слова, но она не постаралась ни смягчить их, ни взять назад.

Она не притворялась.

Это было слишком важно.

Она проделала такой длинный путь и так много сделала, что теперь могла требовать от него правду и только правду.

Он уже не был вежливым, не был радушным хозяином.

Юлиана заметила краем глаза, что и у Каролины было выражение едва сдерживаемого раздражения.

Она плотно сжала губы и больше не улыбалась.

— Вашей книге, — сказала Юлиана, — вы показали, что существует выход.

Разве вы не это имели в виду?

— Выход? — иронически повторил он.

— Вы очень много сделали для меня, — продолжала Юлиана. — Теперь я понимаю, что не нужно чего-либо бояться, жаждать тоже нечего, как и ненавидеть, и избегать, и преследовать.

Он взглянул ей в лицо, вертя в руках бокал, и, казалось, изучал ее.

— Мне кажется, что многое в этом мире стоит свеч.

— Я понимаю, то что происходит у вас в голове, — сказала Юлиана.

Для нее это было старое, привычное выражение лица мужчины, но здесь оно нисколько не смущало ее.

Она больше не видела себя такой, какой была прежде.

— В деле, заведенном на вас в гестапо, говорится, что вас привлекают женщины, подобные мне.

Абендсен не изменил выражения лица и сказал:

— Гестапо не существует с 1947 года.

— Тогда значит СД или чего-то в этом роде.

— Объясните, пожалуйста, — резко сказала Каролина.

— Обязательно, — ответила Юлиана. — Я до самого Денвера ехала с одним из них. Они со временем собираются показаться и здесь. Вам следует переехать в такое место, где они не смогут вас найти, а не держать дом открытым, как сейчас, позволяя всем, кому заблагорассудится, входить сюда — ну хотя бы так, как я. Следующий, кто сюда доберется — ведь не всегда найдется кто-то, вроде меня, чтобы остановить его — сможет…

— Вы сказали «следующий», — проговорил Абендсен после небольшой паузы. — А что же случилось с тем, кто ехал вместе с вами до Денвера?

Почему он здесь не показался?

— Я перерезала ему горло, — ответила она.

— Это уже что-то, — сказал Готорн. Чтобы такое сказала девушка, которую я никогда в жизни раньше не видел…

— Вы мне не верите?

Он кивнул.

— Конечно, верю.

Он улыбнулся ей насмешливо, очень слабо, даже нежно.

По— видимому, ему и в голову не пришло ей не поверить.

— Спасибо, — сказал он.

— Пожалуйста, спрячьтесь от них, — сказала она.

— Что ж, — ответил он, — как вам известно, мы уже пробовали. Вы могли прочесть об этом на обложке книги — все об арсенале и проволоке под напряжением. Вы велели напечатать это, чтобы создалось впечатление, что мы до сих пор предпринимаем все меры предосторожности.

Голос его звучал устало и сухо.

— Ты мог бы хоть носить при себе оружие, — сказала жена. — Я уверена, что когда-нибудь, кто-то, кого ты пригласишь и с кем ты будешь разговаривать, пристрелит тебя. Какой-нибудь фашистский профессионал отплатит тебе, а ты будешь все так же рассуждать на темы морали. Я это чувствую.

— Они доберутся, — сказал Готорн, — если захотят, независимо от того, будет ли проволока под напряжением и Высокий Замок или нет.

«Вот какой у вас фатализм, — подумала Юлиана, — такая покорность перед опасностью своего уничтожения. Вы об этом знаете точно так же, как знаете о мире из вашей книги».

Вслух же она сказала:

— Вашу книгу написал оракул. Не так ли?

— Вы хотите услышать правду? — спросил Готорн.

— Да, хочу и имею на это право, — ответила она, — за все то, что я сделала. Разве не так? Вы же знаете, что это так.

— Оракул, — сказал Абендсен, — спал мертвым сном все то время, пока я писал эту книгу, мертвым сном в углу кабинета.

В глазах его не было и следов веселости, напротив, лицо его еще больше вытянулось, стало еще более угрюмым, чем прежде.

— Скажи ей, вмешалась в разговор Каролина, что она права. Она имеет право на это, за то, что совершила ради тебя.

Обращаясь к Юлиане, она сказала:

— Тогда я скажу вам, миссис Фринк. Готорн сделал выбор возможностей один за другим, перебрал тысячи вариантов с помощью строчек. Исторический период. Темы, характеры, сюжет. Это отняло у него годы. Готорн даже спросил у Оракула, какого рода успех его ожидает. Оракул ответил, что будет очень большой успех: первый настоящий успех за всю его карьеру. Так что вы правы. Вы, должно быть, и сами воспользовались Оракулом для того, чтобы узнать это.

— Меня удивляет, зачем это Оракулу понадобилось написать роман, — сказала Юлиана. — Спрашивали ли вы у него об этом? И почету именно роман о том, что германцы и японцы проиграли войну? Почему именно эту историю, а не какую-нибудь иную. Что это — то, что он не может сказать непосредственно, как говорил всегда прежде? Или это должно быть что-то другое, как вы думаете?

Ни Готорн, ни Каролина не проронили ни слова, слушая ее тираду.

Наконец, Готорн сказал:

— Он и я давным-давно пришли к соглашению относительно своих прерогатив. Если я спрошу у него, почему он написал «Саранчу», я полажу с ним, возвратив ему свою долю. Вопрос подразумевает то, что я ничего не сделал, если не считать того, что печатал на машинке, а это будет с одной стороны неверно, а с другой — нескромно.

— Я сама спрошу у него, — сказала Каролина, — если ты не возражаешь.

— Разве это твой вопрос, чтобы спрашивать? — сказал Готорн, — Пусть уж лучше спросит она.

Обернувшись к Юлиане, он сказал:

— У вас какой-то сверхъестественный ум. Вы об этом знаете?

— Где ваш Оракул? — спросила Юлиана. — Мой остался в автомобиле в отеле. Я возьму ваш, если позволите, если же нет, то вернусь за своим.

Готорн вышел из гостиной и через несколько минут вернулся с двумя томами в черном переплете.

— Я не пользуюсь тысячелистником, — сказала Юлиана. — Мне не удается сохранить полную связку, я все время теряю стебельки.

Юлиана чела на кофейный столик в углу гостиной.

— Мне нужна бумага, чтобы записывать вопросы и карандаш.

Все подошли к ним поближе и образовали что-то вроде кольца вокруг нее и Абендсена, наблюдая за ними и прислушиваясь.

— Вы можете задавать вопросы вслух, — сказал Готорн. — У нас здесь нет друг от друга секретов.

— Оракул, — спросила Юлиана, — зачем ты написал «Саранча садится тучей?» О чем мы должны были узнать?

— У вас приводящий в замешательство, суеверный способ изложения своего вопроса, — сказал Готорн.

Он присел, чтобы лучше видеть, как падают монеты.

— Давайте, сказал он.

Он передал ей три старинные китайские монеты с отверстиями в центре.

— Обычно я пользуюсь этими монетами.

Она начала бросать монеты.

Чувствовала она себя спокойной и свободной.

Он записывал выпадающие строчки.

Когда она шесть раз бросила монеты, она взглянула на его записи и сказала:

— Вы знаете, какая получится гексаграмма? Не пользуясь картой.

— Да, ответил Готорн.

— Чанг Фе, — сказала Юлиана. — Внутренняя правда. Я знаю это, не заглядывая в карту, как и вы, и я знаю, что она означает.

Подняв голову, Готорн пристально посмотрел на нее.

У него было почти дикое выражение лица.

— Она означает, что все, о чем сказано в моей книге — правда?

— Да, — ответила она.

— Что Германия и Япония потерпели поражение? — спросил он.

— Да, — ответила она.

Тогда Готорн захлопнул оба тома и выпрямился.

Долгое время он молчал.

— Даже вы не сможете смело посмотреть в лицо правде, — сказала Юлиана.

Он какое— то время размышлял над ее словами. Взгляд его стал совершенно пустым, и Юлиана заметила это. Она поняла, что он смотрит внутрь, поглощен собой. Затем его взор снова прояснился, и он, хмыкнул, сказал:

— Я ни в чем не уверен.

— Верьте, — сказала Юлиана.

Он мотнул головой. — Не можете? — спросила она. — Вы уверены в этом?

— Хотите, чтобы я поставил автограф на вашем экземпляре?

Он встал.

Она тоже поднялась.

— Думаю, мне пора уходить, — сказала она. — Большое спасибо.

Извините, что я испортила вам вечер. С вашей стороны было так любезно принять меня.

Пройдя мимо него и Каролины, она направилась сквозь кордон из гостей к двери в спальню, где были ее шуба и сумочка.

Когда она надевала на себя шубу, рядом с ней оказался Готорн.

— Вы знаете, кто вы?

Он повернулся к Каролине, стоявшей рядом с ним.

— Это девушка просто какой-то демон, маленький дух из преисподней, который…

Он поднял руку и потер ею бровь, приподняв очки, чтобы сделать это.

— …который без устали рыщет по лику Земли.

Он водрузил очки на место.

— Она совершает инстинктивные поступки, просто выражая этим, что существует. У нее и в мыслях не было показаться здесь или причинить кому-то вред. Это просто так получилось у нее, как случается для вас погода. Я рад, что она пришла, и ничуть не жалею, что узнал об этом, об откровении, которое помогла ей постичь книга. Она не знала, что ей предстоит здесь сделать и что обнаружить. Я думаю, что всем нам в чем-то повезло. Так что не будем на нее сердиться. Ну как, о'кей?

— Она несет в себе чудовищный дух разрушения, — сказала Каролина.

— Такова реальность, — сказал Готорн.

Он протянул Юлиане руку.

— Спокойной ночи, — сказала она. — Слушайте свою жену, по крайней мере не расставайтесь с каким-нибудь оружием.

— Нет, — сказал он. — Я решил так давным-давно. Я не хочу, чтобы это меня беспокоило. Я могу положиться на Оракула и сейчас, и потом, если меня будут тревожить страхи, особенно ночью. Положение не так уж и скверно.

Он слегка улыбнулся.

— Фактически, меня беспокоит сейчас больше всего то, что пока мы здесь беседуем, я точно знаю, что все эти бездельники, которые околачивались возле нас и прислушивались к каждому нашему слову, вылакают все спиртное в доме.

Повернувшись, он большими шагами направился к буфету, чтобы бросить в свой бокал свежий кусочек льда.

— Куда же вы теперь собираетесь направиться? — спросила Каролина.

— Не знаю.

Эта проблема мало тревожила ее.

«Я должно быть очень похожа на него, — подумала Юлиана. — Не позволяю себе беспокоиться о некоторых вещах, какими бы серьезными они не казались».

— Возможно, я вернусь к своему мужу, Фрэнку. Я пыталась созвониться с ним сегодня вечером. Возможно, я попробую еще раз. В зависимости от настроения и самочувствия.

— Несмотря на то, что вы для нас сделали, либо то, что вы сказали, что сделали…

— Вы хотите, чтобы я больше никогда не появлялась в вашем доме? — сказала Юлиана.

— Если вы спасли жизнь Готорна, то это ужасно с моей стороны, но я настолько внутренне разбита, что не могу постичь того, что вы сказали, и что ответил Готорн.

— Как странно, — сказала Юлиана. — Я бы никогда не подумала, что правда может так сильно вас рассердить.

«Правда, — подумала она, — такая же ужасная, как смерть. Но откопать ее гораздо труднее. Мне повезло».

— Я думала, что вам будет также приятно, как мне. — Это недоразумение, не так ли? Она улыбнулась. После некоторого молчания миссис Абендсен тоже удалось улыбнуться.

— Что ж, в любом случае, спокойной ночи.

Миг — и Юлиана вышла на дорожку, прошла освещенные пятна окон гостиной и окунулась во мрак, лежавший перед домом на неосвещенном тротуаре.

Она шла, не оглядываясь на Абендсена, и искала взглядом какой-нибудь кэб или такси, что-нибудь движущееся, яркое и живое, на чем она могла бы вернуться в мотель.

Сдвиг времени по-марсиански

© Перевод М. Ланиной

Глава 1

Сквозь толщу фенобарбитуратной дремы до Сильвии Болен донесся чей-то зов. Резко прорвав напластования, в которых она утопала, зов мгновенно разрушил идеальное состояние несамости.

— Мам, — снова позвал сын с улицы.

Приподнявшись на кровати, она отпила из стакана воды, опустила босые ноги на пол и с трудом встала. На часах было девять тридцать. Отыскав халат, она двинулась к окну.

«Надо завязывать. Лучше сдаться на милость шизофрении, присоединившись ко всем остальным».

Сильвия подняла штору, и ее ослепил солнечный свет привычного красновато-пыльного оттенка. Она прикрыла глаза рукой.

— В чем дело, Дэвид?

— Мам, приехал объездчик канала!

Значит, сегодня среда. Она кивнула и, повернувшись, направилась неуверенным шагом на кухню, где ей удалось поставить на плиту добротный старый глиняный кофейник.

«Что я должна? Для объездчика все готово. Так или иначе. Дэвид проследит». Она включила воду и побрызгала себе на лицо. Вода была мутной и неприятной, и Сильвия закашлялась. «Надо спустить воду в баке. Вычистить, добавить хлорки, проверить, сколько засорилось фильтров; возможно, засорились все. Неужели объездчик не может?.. Нет, это не его дело».

— Я тебе нужна? — спросила Сильвия, открывая заднюю дверь. Вокруг вихрем закружился холодный воздух, забивая легкие мелким песком. Она отвернулась, прислушиваясь к ответу сына. Его воспитание требовало отказаться от помощи.

— Думаю, нет, — проворчал мальчик.

Позднее, сидя в халате за кухонным столом и попивая кофе с тостами и яблочным пюре, Сильвия наблюдала, как приближается объездчик в плоскодонке, которая не спеша тарахтела вверх по каналу, тем не менее появляясь всегда точно по расписанию. Стоял 1994 год, вторая неделя августа. Они уже ждали одиннадцать дней и теперь наконец получат свою порцию воды из большого канала, который пролегал вдоль цепочки домов.

Объездчик пришвартовался к воротам шлюза и, захватив папку с застежками, в которой хранились его записи и инструменты, спрыгнул на землю. На нем была серая форма, забрызганная грязью, и высокие сапоги, почти доверху покрытые коричневым илом. Немец, что ли? Но когда он повернул голову. Сильвия увидела плоское славянское лицо, а над козырьком фуражки — красную звезду. Теперь очередь русских; она уже сбилась со счета.

И, судя по всему, не она одна потеряла нить последовательных смен, осуществлявшихся руководством Объединенных Наций. На крыльце соседнего дома появилось все семейство Стайнеров, намеревающееся идти к объездчику: все шестеро — отец, тяжеловесная мамаша и четверо белокурых пухленьких и шумных девочек.

Именно им отключал воду объездчик.

— Bitte, mein Herr[1], — начал Норберт Стайнер, но, увидев красную звезду, прикусил язык.

Сильвия улыбнулась и про себя подумала: «Да, не повезло».

Через заднюю дверь в дом поспешно вошел Дэвид.

— Мам, ты знаешь? У Стайнеров вчера ночью протек бак, и они лишились половины своей воды! Так что теперь у них не хватит воды для сада, и мистер Стайнер говорит, что тот погибнет.

Сильвия кивнула, доедая последний кусочек тоста и закуривая сигарету.

— Ну разве это не ужасно, мама? — настаивал Дэвид.

— И Стайнеры хотят, чтобы объездчик перекрыл им воду попозже, — произнесла Сильвия.

— Мы не можем допустить, чтобы их сад погиб. Помнишь, когда у нас были неприятности со свеклой? Мистер Стайнер поделился с нами химикалиями, которые он привез из Дома, и все жуки передохли. А мы собирались поделиться с ними свеклой, да так и не поделились, забыли.

Верно. Она вздрогнула от внезапно нахлынувшего чувства вины; мы обещали… а они даже не напомнили, хотя сами наверняка не забыли об этом. И Дэвид всегда играет у них.

— Пожалуйста, выйди, поговори с объездчиком, — упрашивал Дэвид.

— Думаю, воду в конце месяца мы им дадим, — ответила Сильвия. — Мы же можем протянуть рукав в их сад. Но вот насчет утечки я не верю — им всегда не хватает своей доли.

— Знаю, — откликнулся Дэвид, опустив голову.

— Они не заслуживают больше, чем остальные, Дэвид. Все должны получать одинаковое количество.

— Они просто не умеют управляться с хозяйством, — заметил Дэвид. — Мистер Стайнер ничего не понимает в инструментах.

— Значит, сами виноваты.

Сильвия почувствовала раздражение и попыталась объяснить его тем, что еще не совсем проснулась. Нужен дексамин, иначе глаза у нее не раскроются до самого вечера, когда наступит время для очередного фенобарбитурата. Аптечка находилась в ванной, и, вынув бутылочку с маленькими зелеными таблетками в форме сердечка, она пересчитала их: осталось всего двадцать три штуки, вскоре придется сесть на огромный гусеничный автобус и пересечь пустыню, чтобы пополнить запасы в городе.

Над головой раздалось громкое гулкое бульканье — огромный жестяной бак на крыше начал заполняться. Объездчик закрывал ворота шлюза, мольбы Стайнеров были напрасны.

Ощущая себя все больше виноватой, Сильвия налила в стакан воды, чтобы запить утреннюю таблетку. «Если бы Джек чаще бывал дома; как без него одиноко, — подумала она. — До какой мелочности мы дошли — просто какое-то варварство. К чему все эти пререкания, нервозность, неусыпная тревога о каждой капле воды, которые пронизывают нашу жизнь? Неужели только это и ничего больше… Нам ведь столько обещали вначале».

Из соседнего дома внезапно громко завопило радио: танцевальная музыка, а потом реклама какой-то сельскохозяйственной техники.

«Глубина и угол вспашки, — разглагольствовал диктор, и его голос отзывался эхом в холодном, бодрящем утреннем воздухе, — саморегулировка и автоматический контроль обеспечат даже неопытному владельцу быстрое…»

Продолжение заглушила музыка — приемник настроили на другую волну.

Донеслась детская перебранка. И так целый день? Интересно, удастся ли ей вынести это? Да еще Джека не будет до конца недели — словно она и не замужем. Неужели ради этого она покинула Землю?.. Прижав руки к ушам, Сильвия попыталась заглушить вопли радио и крики детей.

«Надо вернуться в постель, нечего было и подниматься», — подумала она наконец, начав одеваться для дня, который предстояло прожить.

Джек Болен, сидя в кабинете своего шефа в Банчвуд-парке, беседовал по радиотелефону с отцом, который находился в Нью-Йорке. Связь, пролегавшая через систему спутников и покрывавшая миллионы миль безвоздушного пространства, как всегда не отличалась высоким качеством, но, как бы то ни было, за звонок платил Лео Болен.

— Что ты называешь горами Франклина Рузвельта? — громко спрашивал Джек. — Ты, наверно, ошибся, папа, — там ничего нет, это совершенно пустынная местность. Можешь справиться у любого агента по недвижимости.

— Нет, Джек, я узнавал, — донесся слабый голос отца. — Хочу приехать посмотреть и обсудить все с тобой. Как Сильвия и мальчик?

— Отлично. Но послушай, не ввязывайся в это — всем известно, что на Марсе земельные участки на продажу расположены вдали от работающей сети каналов. Запомни, функционирует только одна десятая их часть. Это же чистое надувательство.

Поразительно, каким образом отец с его многолетним опытом, особенно в инвестировании необработанных земель, легко попался на крючок. Неужели за эти годы так постарел! Джеку стало страшно. По письмам ни о чем нельзя было судить: отец диктовал их стенографисткам компании.

Или, может, время течет по-разному на Земле и на Марсе — он читал статью, посвященную этой гипотезе в каком-то психологическом журнале. И когда его отец появится здесь, он будет напоминать трясущиеся седовласые мощи. Неужели никак не отвертеться от этого визита?.. Хотя Дэвид будет рад деду, да и Сильвия его любит.

Тем временем слабый голос издалека сообщал Джеку Болену нью-йоркские новости, не представлявшие для него никакого интереса. Все это казалось Джеку совершенно нереальным. Десять лет назад в результате титанического усилия ему удалось вырваться с Земли, и он не желал ничего о ней слышать.

И все же связь с отцом сохранялась, а в ближайшем будущем она еще и укрепится в результате первого путешествия старика за пределы Земли; он всегда хотел слетать на другую планету, пока не поздно. Другими словами-до своей смерти. Лео был настроен решительно. Несмотря на усовершенствование крупных межпланетных кораблей, путешествие оставалось рискованным, но его это не волновало. Ничто не могло ему помешать, на самом деле он уже зарезервировал себе место.

— Господи, отец, это же замечательно, что ты готов к такому трудному пути! Надеюсь, ты справишься, — смирился Джек.

С противоположной стороны стола на него взирал шеф, мистер И, в руках сжимавший лист желтой бумаги со служебным запросом. Тощий длинный И в однобортном костюме и галстуке бабочкой… китайский стиль одежды прекрасно укоренился здесь, на чужой почве, смотрелся так же естественно, как если бы И вел дело в Кантоне.

И указал на листок бумаги, после чего молча изобразил, что в нем содержится: сначала он слегка подрожал, потом продемонстрировал, как переливает что-то из одной руки в другую, а затем утер лоб и расстегнул воротничок, будто изнемогая от жары. Потом поднял костлявое запястье и уставился на часы. Полетела холодильная установка на какой-то молочной ферме — понял Джек Болен. Причем дело срочное — если не поспешить, молоко испортится на дневной жаре.

— Ладно, пап, буду ждать от тебя сообщений. — Джек попрощался и повесил трубку. — Извините, что так долго, — сказал он шефу и взял у него листок.

— Пожилому человеку не стоило бы ехать сюда, — спокойно, но категорично заметил И.

— Ему хочется взглянуть, как мы тут живем, — ответил Джек.

— И чем он сможет помочь, если ваши дела окажутся не настолько хороши, как ему хотелось бы? — презрительно улыбнулся И. — Может, он предполагал, что вы тут разбогатеете? Так сообщи ему, что здесь нет алмазов. Их успели прикарманить Объединенные Нации. Что касается вызова по поводу холодильной установки, то согласно записям мы уже чинили ее два месяца назад, та же самая неисправность. Там что-то с источником питания или изоляцией. Время от времени двигатель начинает барахлить, пока не выскакивает предохранитель.

— Я посмотрю, что у них еще подключено к генератору, — ответил Джек.

«Работать на И нелегко», — думал он, поднимаясь на крышу, где стояли вертолеты компании. Все поставлено на рациональную основу. И выглядел и вел себя словно механизм. Шесть лет тому назад — ему тогда было двадцать два — он высчитал, что более доходно вести дело на Марсе, где крайне нуждались в ремонте и профилактике разнообразной техники, так как стоимость перевозки новых деталей с Земли была непомерно высока. Старый тостер, безрассудно выкидывавшийся на Земле, на Марсе подлежал починке. И была симпатична сама идея сохранения вещей. Будучи воспитан в пуританской атмосфере всеобщей бережливости Народного Китая, он не одобрял расточительства. А работая инженером в провинции Хэнань, приобрел необходимый опыт. Таким образом он спокойно и методично подошел к решению, которое большинству людей грозило катастрофическим эмоциональным стрессом. И готовился к расставанию с Землей, словно собирался нанести визит дантисту для вставления пары нержавеющих челюстей. Он рассчитал до последнего доллара сумму накладных расходов при открытии своего дела на Марсе. Предприятие выглядело не слишком прибыльным, зато требовало высокого профессионализма. За шесть лет, начиная с 1988 года, дело настолько разрослось, что в неотложных случаях обращались только к мастерам его компании — а что нельзя считать неотложным случаем в колонии, которая с трудом выращивает себе редиску и охлаждает мизерные надои молока?

Джек Болен захлопнул дверцу, завел мотор и начал подниматься над зданиями Банчвуд-парка в подернутое дымкой тусклое небо, отправляясь на свой первый вызов.

Вдалеке справа совершал посадку огромный корабль с Земли, опускаясь на широкий базальтовый круг посадочной площадки для пассажирского транспорта. Вскоре к кораблю поспешат автоматы с дистанционным управлением, которые продезинфицируют пассажиров, избавив их от всевозможных вирусов, бактерий, насекомых и приставших семян сорняков; пассажиры выйдут голенькими, словно новорожденные, и пройдут через химические ванны, где им предстоит плескаться в течение восьми часов всевозможных проверок. А когда будет обеспечена безопасность колонии, их выпустят на свободу, чтобы самостоятельно заботиться о собственной жизни. Возможно, некоторых даже отправят назад на Землю — тех, у кого в результате трудного путешествия проявятся генетические дефекты.

Джек подумал, что его отец терпеливо перенесет иммиграционную процедуру. «Так нужно, мальчик, — скажет он. — Так необходимо». Задумчивый старик с сигарой во рту… философ, все образование которого свелось к семи классам нью-йоркской общеобразовательной школы, да еще в самый тяжелый ее период. Каким-то образом отец всегда чувствовал, как надо себя вести, причем не в социальном плане, а в более глубоких, неизменных отношениях. «Он приспособится к этой жизни, — решил Джек. — Даже за короткое посещение он акклиматизируется лучше, чем мы с Сильвией. Почти как Дэвид…»

Они подружатся, дед и внук. Оба умные и практичные и в то же время неуемные романтики — чем еще объяснить неожиданное желание отца купить землю где-то в горах Франклина Рузвельта? Это была последняя вспышка надежды, вечно питавшей отца: земля, продающаяся почти за бесценок, не имеющая покупателей, на границе обитаемых областей Марса.

Внизу Джек заметил канал имени сенатора Тафта и выровнял вертолет по нему. Канал приведет его к молочной ферме Мак-Олифа с тысячами акров засохшей травы и когда-то призовым стадом джерсиек, теперь лишь отдаленно напоминавших своих предков. Таков был обитаемый Марс — паутина расходящихся и пересекающихся каналов, которые едва поддерживали жизнь, не более того. Канал сенатора Тафта, оказавшийся непосредственно под вертолетом, являл собой отвратительную зелень: здесь воду еще не отфильтровали и не пропустили сквозь шлюзы, она содержала в себе все вековые наносы — донный ил, песок и грязь, делавшие ее непригодной для питья. Одному Господу известно, какие щелочи поглощает здешнее население. Однако оно продолжало жить. Эта желто-коричневая мутная жижа не смогла погубить их. А к западу лежат земли, все еще ожидавшие, когда наука человечества явит им свое чудо.

Археологические экспедиции, прибывшие на Марс в начале 70-х, бойко рисовали этапы отступления старой цивилизации, которую должно было заменить человечество. Она так и не сумела как следует освоить пустыню. Вероятно, подобно земной цивилизации Тигра и Евфрата, аборигены жались к источникам орошения. Даже в пору своего расцвета старая марсианская культура занимала лишь пятую часть планеты, предоставив остальным землям пребывать в первозданном состоянии. Например, дом Джека Болена, находившийся невдалеке от слияния каналов Уильяма Батлера Йитса и Геродота, стоял почти на границе земель, которые культивировались в течение последних пяти тысяч лет. Болены считались недавно прибывшими, хотя одиннадцать лет назад никто не предполагал, что эмиграция так резко прекратится.

В радиопередатчике зазвучали шумы, которые внезапно прервал металлический голос И:

— Джек, у меня есть для тебя дополнительный вызов. Представитель Объединенных Наций сообщил о неполадках в общеобразовательной школе, а собственного мастера у них сейчас под рукой нет.

Джек взял микрофон.

— Простите, мистер И, мне кажется, я уже говорил вам — моя квалификация не распространяется на школьные приборы. Лучше попросите заняться этим Боба или Пита. («Я-то точно знаю, что говорил», — добавил он про себя.)

Но логика шефа оставалась непробиваемой:

— Это необходимо, и мы не можем отказываться, Джек. Мы никогда не отказывались от ремонтных работ. У тебя неправильное отношение к делу. Я вынужден настаивать, чтобы ты принял вызов. При первой возможности я пошлю к тебе в школу еще одного мастера. Спасибо, Джек. — И повесил трубку.

«И вам спасибо», — ядовито заметил Джек Болен про себя.

Теперь внизу показалось второе поселение — Льюистаун, столица союза водопроводчиков колонии. Организованный на планете одним из первых, союз объединял ремонтных рабочих. И не имел к нему никакого отношения. Если работа у И станет совсем уж невыносимой, Джек Болен всегда может перебраться в Льюистаун, вступить в союз и работать, получая даже еще большую зарплату. Однако ему не по душе были последние политические события в союзе водопроводчиков. Арни Котта избрали президентом местного отделения работников водного хозяйства только в результате очень своеобразной предвыборной кампании с явными нарушениями при голосовании. И установленный им режим не вызывал у Джека никакого желания становиться его подчиненным: то, что он видел, сильно напоминало тиранию раннего Средневековья с оттенком семейственности. Тем не менее с экономической точки зрения колония процветала. В ней осуществлялась передовая программа общественных работ, а налоговая политика позволяла собрать огромную сумму наличных средств. Колония была не только богата, но и могла обеспечить приличной работой всех своих обитателей. За исключением израильского поселения на севере, она являлась самой жизнеспособной на всей планете. Главным козырем израильтян были ударные сионистские бригады, которые расселялись в пустыни для осуществления всевозможных проектов — от выращивания апельсинов до очистки химических удобрений. Новый Израиль в одиночку поднял чуть ли не треть пустынных земель. Более того, это было единственное марсианское поселение, в любых количествах экспортирующее свою продукцию на Землю.

Столица водопроводчиков, Льюистаун, пропала из виду, внизу проплыл памятник Алджеру Хиссу — первому мученику Объединенных Наций, и снова началась пустыня. Джек откинулся на спинку кресла и закурил сигарету. Из-за настырных подгоняний он забыл взять термос с кофе, отсутствие которого теперь очень угнетало. Глаза у Джека слипались. «Им не заставить меня работать в школе, — заметил он про себя; впрочем, в этом замечании было больше злости, чем убеждения. — Брошу все». Но он знал, что не бросит. Он отправится в школу, повозится там около часа, делая вид, что занят починкой, а потом приедет Боб и все сделает. Репутация фирмы будет спасена, и все будут довольны, включая И.

Джеку доводилось несколько раз бывать в школе с сыном. Но это было совсем другое. Дэвид учился лучше всех в классе, занимаясь с самыми совершенными обучающими машинами. Он засиживался допоздна, выполняя почти всю университетскую программу, которой так гордились Объединенные Нации… Джек взглянул на часы-десять утра. Сейчас, как он помнил из своих посещений и рассказов Дэвида, тот занимается с Аристотелем, изучая основы философии, логики, грамматики, поэтики и архаической физики. Из всех обучающих машин Дэвид, похоже, больше всего получал от Аристотеля, что радовало — многие дети предпочитали более лихих преподавателей: сэра Фрэнсиса Дрейка (английская история и основы мужской вежливости) или Авраама Линкольна (история Соединенных Штатов, основы современного ведения войны и государства), а иногда и таких мрачных персонажей, как Юлий Цезарь и Уинстон Черчилль. Сам Джек родился слишком рано, чтобы воспользоваться преимуществами нынешней системы автоматического обучения, мальчиком ему приходилось сидеть в одном классе с шестьюдесятью ребятами, а в старших классах — и в тысячной аудитории, слушая преподавателя, выступавшего на телеэкране. Однако, если бы ему довелось попасть в современную школу, он быстро бы выбрал себе любимого учителя: при посещении школы с Дэвидом, в первый же родительский день, он увидел обучающую машину Томас Эдисон, и больше ему уже ничего не требовалось. Дэвид потратил почти целый час, пытаясь оттащить отца от машины.

Внизу, под вертолетом, пустыня уступала место прериям, поросшим редкой травой. Ограда из колючей проволоки отмечала владения Мак-Олифа и одновременно область, находящуюся под управлением Техаса. Отец Мак-Олифа был техасским нефтяным миллионером и финансировал полеты на Марс собственных кораблей; он обскакал даже союз водопроводчиков.

Джек вынул изо рта сигарету и начал опускаться, пытаясь отыскать в слепящих солнечных лучах здания фермы.

Небольшое стадо коров шарахнулось от шума вертолета и галопом бросилось врассыпную. Лучше бы Мак-Олиф — низкорослый мрачный ирландец — не заметил этого. Мак-Олиф не без оснований нервничал по поводу своих коров: ему казалось, что весь уклад марсианской жизни направлен против них, что все заставляет их худеть, болеть и уменьшать надои.

Джек включил передатчик и произнес в микрофон:

— Это мастер из компании И, Джек Болен, по вашему вызову. Прошу посадки.

Он подождал, пока с ранчо не донесся ответ:

— О'кей, Болен, площадка готова. Конечно, бессмысленно спрашивать, что вас так задержало, — сварливо добавил Мак-Олиф.

— Сейчас буду, — скорчив гримасу, откликнулся Джек. Он уже различал впереди здания, белевшие на фоне песка.

— У нас здесь пятнадцать тысяч галлонов молока, — продолжал Мак-Олиф. — Если вы в ближайшее время не почините этот чертов холодильник, все испортится.

— Мигом сделаем. — Джек зажал уши большими пальцами и скорчил рожу громкоговорителю.

Глава 2

Бывший водопроводчик, президент марсианского союза работников водоснабжения Арни Котт поднялся с постели в десять утра и сразу же по обыкновению направился в парилку.

— Привет, Гус.

— Привет, Арни.

Его все называли по имени, и правильно. Арни Котт кивнул Биллу, Эдди и Тому, когда они поздоровались с ним. Пар оседал у его ног, стекал по изразцам, и влага выводилась наружу. Эта мелочь доставляла ему удовольствие: обычные ванны конструировались таким образом, чтобы воспрепятствовать утечке воды. У него же вода вытекала в раскаленный песок и исчезала навсегда. Кто еще мог себе позволить такое? «Хотелось бы мне посмотреть, кто из этих богатых евреев в Новом Иерусалиме имеет такие парилки», — ухмылялся он про себя.

Встав под душ, Арни Котт обратился к приятелям:

— До меня дошел слушок, который нужно как можно скорее проверить. Знаете картель португальцев из Калифорнии, которые приобрели горный кряж Франклина Рузвельта и пытались там добывать железную руду, но содержание ее оказалось слишком невысоким по сравнению с затратами? Я слышал, они продали свои участки.

— Да, мы тоже слышали, — закивали присутствующие. — Интересно, сколько они на этом потеряли. Наверно, страшные деньги.

— Нет, — возразил Арни, — говорят, они нашли покупателя, готового с лихвой возместить все убытки, так что они останутся даже в прибыли. Хотел бы я знать, что за сумасшедший покупает эту землю! У меня ведь есть кое-какие права на добычу минералов. Узнайте, кто купил землю и что там замышляется.

— Да, хорошо бы выяснить. — Все снова покивали, только Фред, выйдя из-под душа, заметил:

— Я узнаю, Арни, — и добавил, не оборачиваясь: — Займусь этим прямо сейчас.

Арни старательно намылился и обратился к оставшимся:

— Должен же я защищать свои права на добычу минералов! Я не потерплю, чтобы сюда явился какой-нибудь бездельник с Земли и начал превращать эти горы, например, в национальный парк для пикников. Я говорю вам только то, что слышал. Мне известно, что около недели назад туда ездила группа коммунистических начальников из России и Венгрии — приглядывались. Вы думаете, проиграв в прошлом году, они сдались? Как бы не так! У них мозги, как у насекомых, и, как насекомые, они всегда возвращаются к одному и тому же. Красным не терпится устроить коммунизм на Марсе; они там на Земле спят и видят это. Не удивлюсь, если выяснится, что португальцы из Калифорнии продали землю коммунистам и в ближайшем будущем они переименуют горы Франклина Рузвельта в горы Иосифа Сталина.

Все понимающе рассмеялись.

— А теперь меня ждут дела, — заключил Арни Котт, смывая мыльную пену под яростными струями горячей воды. — Надеюсь, остальное вы раскопаете сами. Например, я тут ездил на восток, где у нас идет эксперимент с дынями. Похоже, нам удалось внедрить новоанглийский сорт и приспособить его к здешним условиям. Я-то знаю, как все любят кусочек мускусной дыни на завтрак.

— Верно, Арни — согласились все.

— Но в голове у меня не только дыни. На днях нас посетили представители Объединенных Наций с протестом против нашего отношения к черномазым. Или мне не следует так говорить: наверное, я должен называть их, как эти ребята из Объединенных Наций, — «остаточное местное население» или попросту — бликмены. Имелось в виду наше решение оплачивать труд занятых на шахтах бликменов ниже установленного уровня, я имею в виду — ниже минимальной ставки. Потому что даже эти ангелы из Объединенных Наций не могут всерьез рассчитывать, что мы станем платить им целую ставку. Как бы там ни было, перед нами стоит проблема: с одной стороны, мы не можем платить бликменам минимальную ставку, потому что они работают настолько плохо, что мы разоримся, а с другой — мы вынуждены использовать их в шахтах, потому что никто другой там дышать не может. Нам не по карману специальное оборудование в достаточных количествах. Кто-то Дома здорово наживается на кислородных баллонах, компрессорах и прочем. Это настоящий рэкет, и мы не дадим обвести себя вокруг пальца.

Все мрачно молчали.

— Ну так вот, нельзя позволить бюрократам из Объединенных Наций диктовать нам, как нам жить в нашем поселении, — продолжил Арни. — Мы начали здесь трудиться еще до того, как они вкопали свой флаг в песок; у нас уже были дома, а им еще и писать было некуда.

— Верно, Арни, — закивали ребята.

— И тем не менее беда в том, что эти фрукты из Объединенных Наций контролируют каналы, а нам тоже нужна вода: она нужна нам для транспортировки грузов, как источник энергии, нужна для питья и для такого вот купания. Я хочу сказать, что эти гады в любой момент могут перекрыть воду; так что мы у них в руках.

Он вышел из-под душа и прошлепал по теплым влажным изразцам за полотенцем, которое наготове держал служитель. От мыслей об Объединенных Нациях у Арни заболел живот, а с левой стороны заныла старая язва двенадцатиперстной кишки. «Лучше позавтракать», — подумал он.

Служитель помог ему облачиться в серые фланелевые брюки, футболку, ботинки из мягкой кожи и военно-морское кепи. Арни вышел из парилки, пересек коридор и вошел в свою столовую, где Гелио, повар из бликменов, уже приготовил завтрак. Не раздумывая он сел за стол, на котором ждали горячие лепешки, бекон, кофе, стакан апельсинового сока и воскресный номер нью-йоркской «Таймc» за предыдущую неделю.

— Доброе утро, мистер Котт, — выглянула из приемной секретарша в ответ на нажатие кнопки — он еще не видел эту девушку.

«Не слишком симпатичная», — решил Арни, бросив на нее оценивающий взгляд, и вернулся к газете. К тому же еще и называет его «мистер Котт».

Он отхлебнул сок и прочитал статью о гибели межпланетного корабля с тремя сотнями пассажиров на борту, принадлежавшего японскому коммерсанту и транспортировавшего велосипеды. Это рассмешило его. Велосипеды в космическом пространстве, и все погибли. Жаль, на планете с такой маленькой массой, как Марс, где нет никаких источников энергии, если не считать системы грязных каналов, и где даже керосин стоит целое состояние, велосипеды представляли бы существенную экономическую ценность. Можно было бы совершенно бесплатно путешествовать на сотни миль, даже через пустыню. Единственные, кто мог себе позволить турбинный транспорт, работающий на керосине, это жизненно важные службы: монтеры, команды технического обслуживания, ну и, конечно, официальные представители, такие как он сам. Разумеется, существовал и общественный транспорт — трассы гусеничных автобусов соединяли одно поселение с другим. Но автобусы ходили нерегулярно и зависели от доставки топлива с Земли. К тому же, что касается лично Арни, они вызывали у него приступы клаустрофобии — так медленно передвигались.

Чтение «Таймс» напомнило Арни Дом, и ему ненадолго показалось, что он снова на Земле, в Южной Пасадене: его семья подписывалась на «Тайме», и он вспомнил, как мальчиком носил газету из почтового ящика, висевшего на улице, усаженной абрикосовыми деревьями. Теплая пыльная улочка, вдоль которой стояли аккуратные одноэтажные домики с припаркованными машинами и еженедельно подстригавшимися газонами. Именно этих газонов ему и недоставало — с тачками удобрений, семенами, садовыми ножницами и сетчатой оградой для домашней птицы по ранней весне… и все лето напролет работающими обрызгивателями, насколько это допускалось законом. На Земле тоже недостаток воды. Как-то его дядю Пола даже оштрафовали за то, что тот мыл машину в день экономии воды.

Дальше в газете встретилась статья о приеме в Белом доме в честь миссис Лизнер, осуществившей восемь тысяч терапевтических абортов в качестве представителя агентства по контролю за рождаемостью и давшей тем самым пример всему женскому населению Америки. «Что-то вроде медсестры — решил Арни Котт. — Благородное занятие для женщин».

Он перевернул страницу.

Там крупным шрифтом на четверть страницы сияло приглашение эмигрировать на Марс, которое он сам помогал составлять. Арни откинулся на спинку кресла и сложил газету, испытывая истинную гордость, — на его взгляд, приглашение выглядело прекрасно. Оно, несомненно, должно привлечь людей, если у тех еще осталась доля здравого смысла и искренняя страсть к приключениям, как говорилось в газете.

В приложении перечислялись все профессии, требующиеся на Марсе. Список был довольно длинным, отсутствовали там разве что проктологи да специалисты по разведению канареек. Там указывалось также, насколько сложно получить работу на Земле лицу даже с магистерской степенью, в то время как на Марсе хватало высокооплачиваемых должностей и для бакалавров.

«Это должно пронять их», — подумал Арни. Он сам эмигрировал из-за своей бакалаврской степени. На Земле для него было все закрыто, поэтому он прилетел на Марс в качестве простого водопроводчика, а теперь, по прошествии нескольких лет, посмотрите, чего он достиг. На Земле водопроводчик-бакалавр мог рассчитывать только на уборку дохлой саранчи в Африке в составе американских рабочих бригад. Кстати, его брат Фил этим и занимался в настоящее время: он закончил Калифорнийский университет, но так и не смог найти работу лаборанта по анализу качества молока. Одновременно с ним университет выпустил еще сотню таких специалистов, и кому они нужны? На Земле для них работы не осталось. «Летите на Марс, — заключил про себя Арни. — Здесь мы найдем вам применение. Стоит лишь поглядеть на дохлых коров с молочных ферм за городом. Вот пусть и тестируют им молоко».

Но приложение хитро умалчивало, что на самом деле эмигрантам на Марс ничего не гарантировалось, даже возможность вернуться домой, так как полеты на Землю стоили гораздо дороже из-за неадекватных возможностей взлетных площадок. И уж конечно, никому ничего не гарантировалось с точки зрения занятости. А виноваты в этом крупные державы на Земле, такие как Китай, Соединенные Штаты, Россия и Западная Германия, которые, вместо того чтобы поддерживать планомерное развитие планет, занялись дальнейшими исследованиями.

Они тратили время, мозги и деньги на звездные проекты, например, на полет к Центавру уже потрачены миллиарды долларов и человеко-часов. Арни Котт не видел никакого смысла в этих звездных проектах. Кто захочет четыре года лететь в другую систему, где и планет-то, наверное, нет?

Но в то же время Арни боялся, как бы космическая политика крупных земных держав не изменилась. Что, если в одно прекрасное утро они проснутся и пересмотрят свое отношение к колониям на Марсе и Венере? Что, если они отдадут себе отчет в их слаборазвитости и решат что-нибудь предпринять? Другими словами, что будет с Арни Коттом, если великие державы образумятся? Тут есть над чем поразмыслить.

Впрочем, великие державы не проявляли признаков разумности. Они все еще были одержимы соперничеством и сейчас, к облегчению Арни, продолжали борьбу между собой на расстоянии двух световых лет от Марса.

Перелистывая газету, он наткнулся на небольшую заметку о женской организации в Берне, Швейцария, которая в очередной раз выражала беспокойство по поводу колонизации.

Колониальный Комитет Безопасности встревожен состоянием посадочных площадок на Марсе.

В петиции, адресованной Колониальному департаменту Объединенных Наций, дамы снова высказывали свою обеспокоенность тем, что посадочные площадки на Марсе, на которые прибывали корабли с Земли, слишком удалены от мест поселений и системы водоснабжения. Иногда пассажирам, включая женщин, детей и стариков, приходится преодолевать сотни миль по пустынной местности. Колониальный Комитет Безопасности просил Объединенные Нации издать постановление, обязывающее корабли совершать посадку лишь на космодромы, находящиеся в радиусе двадцати пяти миль от главного канала.

«Заботливые наши», — подумал Арни Котт, прочитав заметку. Вероятнее всего, никто из них никогда не покидал Землю: они узнали об этом из какого-нибудь письма, от какой-нибудь престарелой тети, живущей здесь на пенсию на бесплатных землях Объединенных Наций. Ну и конечно, их сведения черпались у постоянного члена организации, обитательницы Марса, некой миссис Энн Эстергази: она распространяла ксерокопии этого письма среди общественно активных дам в разных поселениях. Арни получал и читал ее информационный бюллетень «Заметки ревизора», название которого неизменно вызывало у него смех. Смешили его и вставки, состоявшие из одной-двух строк и публиковавшиеся между статьями:

Боритесь за высокое качество очистки питьевой воды! Общение с церковнослужителями гарантирует такую степень фильтрации, которой можно гордиться!

Суть некоторых статей «Заметок ревизора» Арни и вовсе не понимал — на таком странном жаргоне они были написаны. Однако совершенно очевидно, что этот бюллетень имел широкую аудиторию сторонниц, которые все серьезно принимали к сердцу и предпринимали требующиеся от них акции. Можно было не сомневаться, что в настоящее время они присоединились к жалобам Колониального Комитета Безопасности на опасную отдаленность посадочных площадок на Марсе от источников воды и человеческих поселений. Они выполняли свою роль в очередной великой битве, и на этот раз Арни Котт был вполне доволен, так как из двадцати с небольшим посадочных площадок на Марсе лишь одна располагалась в двадцати пяти милях от главного канала, и обслуживала она именно его поселение. Если каким-нибудь образом настойчивость Колониального Комитета увенчается успехом, все прибывающие с Земли пассажирские корабли станут совершать посадку у Арни Котта, и таможенные сборы будут поступать в его поселение.

То, что миссис Эстергази со своим бюллетенем и организацией на Земле боролась за экономически выгодное для Арни дело, было далеко не случайным. Энн Эстергази являлась бывшей женой Арни. Они и сейчас сохраняли дружеские отношения, совместно владея целым рядом предприятий, основанных или приобретенных ими за время брака. Они сотрудничали на самых разных уровнях, несмотря на то что в личных отношениях никогда не могли найти общего языка. Арни считал ее агрессивной, властной и мужеподобной. Высокая и худая, она ходила широкими шагами в туфлях на низком каблуке, носила твидовый пиджак, темные очки и огромную кожаную сумку на ремне. Однако она была умна, интеллигентна и обладала прирожденными организаторскими способностями. Так что в деловой сфере Арни прекрасно с ней ладил.

То, что Энн Эстергази была его женой и они до сих пор сохраняли финансовые связи, не предавалось широкой огласке. Когда ему требовалось связаться с ней, он не пользовался услугами своих стенографисток. Вместо этого он наговаривал сообщение на диктофон, хранившийся у него в столе, и отправлял кассету с пленкой со специальным посыльным. Посыльный доставлял кассету в художественный магазин, который принадлежал Энн в Израильском поселении, а ее ответ, если в нем была необходимость, оставлялся в офисе цементного завода, которым владел зять Арни — Эд Рокингхэм, муж его сестры.

Год назад, когда Эд выстроил дом для себя, Патриции и своих троих детей, он приобрел бесценное сокровище — собственный канал. Грубо нарушив закон, он вырыл канал для себя и теперь забирал воду из общественной сети. Даже Арни это привело в ярость. Но в то время иск не предъявили, и теперь канал, скромно названный в честь старшего сына Эда, катил свои воды на восемьдесят миль в открытую пустыню, так что Пат Рокингхэм могла позволить себе жить в прелестном уголке со своим газоном, бассейном и хорошо орошаемым цветником. В основном она выращивала большие кусты камелий, которые лишь ей удалось успешно культивировать на Марсе. Обрызгиватели вращались и поливали камелии целыми днями напролет, не давая им засохнуть и погибнуть.

Двенадцать огромных камелий, прямой вызов Арни Котту! У него были не слишком хорошие отношения с сестрой и Эдом. «И зачем они явились на Марс? — недоумевал он. — Чтобы тратить то, на что здесь идут неимоверные средства и усилия. Но для этого можно было оставаться и на Земле». Ему это представлялось абсурдным. Для Арни Марс был неизведанным местом, символизировавшим новый образ жизни. Вместе с другими поселенцами, и взрослыми и детьми, ему пришлось в процессе адаптации к новой жизни ежеминутно приспосабливаться к новым условиям, так что теперь они превратились в совершенно новых существ. И дети их, рожденные на Марсе, тоже были особенными, странными и в некоторых отношениях загадочными даже для собственных родителей. Двое его сыновей — его и Энн — сейчас жили в лагере, в пригороде Льюистауна. И когда он навещал их, ему не удавалось найти с ними общий язык: парни смотрели на отца пустыми глазами, словно ожидая, когда же наконец он уедет. Насколько мог судить Арни, мальчики были абсолютно лишены чувства юмора. И тем не менее они тонко чувствовали: могли бесконечно говорить о животных, растениях, пейзаже. У обоих были свои любимцы — марсианские существа, которые приводили Арни в ужас: огромные насекомые вроде богомолов, но размером с осла. Чертовы твари назывались боксерами, так как частенько становились на задние лапы и принимались колотить друг друга в ритуальной битве, которая порой заканчивалась смертью и пожиранием побежденного. Но Берт и Нед выдрессировали своих боксеров, чтобы те не слишком усердствовали и не съедали друг друга. И эти твари превратились в их друзей: дети на Марсе чувствовали себя одиноко, отчасти потому, что их было еще очень мало, а отчасти… Впрочем, Арни не знал почему. В огромных детских глазах прятался страх, словно им чего-то не хватало. Они становились замкнутыми, при каждом удобном случае уходили в пустыню. Назад в поселения они приносили совершенно бесполезные вещи — кости и остатки старой марсианской цивилизации. Совершая полеты на вертолете, Арни иногда видел сверху фигурки детей: они углублялись в пустыню и копались в песке, будто стремясь вскрыть поверхность Марса и уйти вглубь…

Арни открыл нижний ящик стола, достал маленький диктофон и нажал кнопку записи.

— Энн, нам надо встретиться и поговорить, — начал он. — В комитете слишком много женщин, и он неправильно действует. Например, в последнем приложении к «Таймc» меня встревожило…

Он умолк, так как лента в диктофоне со скрипом остановилась. Арни поковырялся в нем — пленка медленно двинулась и снова замерла.

«Я-то считал, что все отрегулировано, — раздраженно подумал Арни. — Неужели эти бездельники ничего не могут наладить? Неужели придется идти на черный рынок и покупать там новый за бешеные деньги?» Он даже вздрогнул от этой мысли.

Не слишком симпатичная секретарша, тихо сидевшая напротив в ожидании поручений, тут же откликнулась и достала карандаш и записную книжку.

— Обычно мне понятно, — принялся диктовать Арни, — как сложно содержать оборудование в рабочем состоянии при почти полном отсутствии запасных частей, учитывая местные климатические условия. И тем не менее я устал от постоянных просьб присылать компетентных мастеров для ремонта жизненно необходимых приборов, таких как, например, мой диктофон. Мне нужно, чтобы он работал, — вот и все. Так что если вы, ребята, не можете обеспечить его работу, я разгоню вас и лишу привилегий заниматься ремонтными работами в нашем поселении и в дальнейшем буду обращаться к сторонним компаниям. — Он кивнул, и девушка перестала писать.

— Отнести диктофон в мастерскую, мистер Котт?

— Нет, — прорычал Арни. — Занимайтесь своим делом.

Как только она вышла, он снова взял «Таймc» и принялся читать. Дома, на Земле, приобрести диктофон ничего не стоило; к тому же дома можно было… черт! Нет, вы только посмотрите, что они рекламируют: от старых римских монет до шуб, походного оборудования, бриллиантов, космических кораблей и яда против сорняков. Господи Иисусе!

Впрочем, сейчас ему требовалось срочно связаться со своей бывшей женой. «Может, просто заскочить к ней? — подумал Арни. — Неплохой повод, чтобы выбраться из офиса».

Взяв телефонную трубку, он распорядился, чтобы на крыше приготовили вертолет, затем покончил с остатками завтрака, торопливо вытер рот и направился к лифту.

— Привет, Арни, — поздоровался с ним симпатичный молодой пилот, выглянув из кабины.

— Привет, сынок, — откликнулся Арни.

Пилот помог ему забраться в специальное кожаное кресло, которое было выполнено по заказу Арни в местной мастерской, занимавшейся обивкой и драпировкой. Пилот занял место впереди, а Арни удобно откинулся на спинку и, положив ногу на ногу, распорядился:

— Поднимайся, а в воздухе я тебе скажу куда. И не волнуйся, я никуда не тороплюсь. Похоже, сегодня славный денек.

— Действительно хороший день, — откликнулся пилот, и лопасти вертолета начали вращаться. — Если не считать той дымки над грядой Франклина Рузвельта.

Не успели они взлететь, как в кабине включился радиопередатчик:

— Срочное сообщение. В открытой пустыне небольшая группа бликменов, умирающих от голода и жажды. Местонахождение по гирокомпасу — 4.65003. Всем воздухоплавательным приспособлениям к северу от Льюистауна немедленно направиться по указанным координатам и оказать помощь. Закон Объединенных Наций требует, чтобы откликнулись все коммерческие и частные корабли.

Сообщение было повторено еще раз холодным голосом диктора, говорившего с искусственного спутника Объединенных Наций где-то у них над головой.

Арни, чувствуя, что пилот меняет направление полета, заметил:

— Лети дальше, мальчик.

— Я вынужден им подчиниться, сэр, — возразил пилот. — Таков закон.

«О господи!» — с отвращением подумал Арни и отметил про себя, что парня надо уволить или по крайней мере отстранить от полетов, когда они вернутся.

Они летели над пустыней на приличной скорости, быстро приближаясь к месту, указанному в сообщении. «Черномазые бликмены, — думал про себя Арни. — И мы должны все бросать, чтобы вызволить этих несчастных идиотов, — не могут перейти свою собственную пустыню. А что они тут пять тысяч лет делали без нас?»

Джек Болен уже садился на ферму Мак-Олифа, когда до него донеслось срочное сообщение со спутника Объединенных Наций. Болен неоднократно слышал такие сообщения, и каждый раз они заставляли его вздрагивать.

«…группа бликменов в открытой пустыне… — бесстрастно сообщил передатчик, — погибают от голода и жажды. Всем летательным аппаратам к северу от Льюистауна…»

«Понял», — проговорил Джек Болен про себя, потом взял микрофон:

— Вертолет компании И поблизости с точкой 4.65003. Буду на месте через две-три минуты.

Он развернул вертолет к югу, прочь от фермы Мак-Олифа, ощутив несказанную радость при мысли о ярости Мак-Олифа, видящего, как он удаляется, и, вероятно, догадывающегося о причине. Меньше всего на свете бликмены были нужны крупным фермерам: обнищавшие кочевники, они то и дело являлись за пищей, водой, медицинской помощью, а то и просто по старинке просили милостыню. Казалось, ничто так не бесило преуспевающих фермеров, как то, что их использовали существа, землю которых они захватили.

Теперь откликнулся еще один вертолет.

— Мои координаты по гирокомпасу 4.78995,— говорил пилот. — Я на окраине Льюистауна. Скоро буду на месте. Имею на борту пищу и пятьдесят галлонов воды. — Сообщив принадлежность своего вертолета, он отключился.

Молочная ферма удалялась, а Джек Болен пристально всматривался в пустынную поверхность, пытаясь разглядеть группу бликменов. Вот они, точно. Пятеро, в тени небольшой каменистой горки. Не шевелятся. Может, уже умерли? Обнаруживший их спутник Объединенных Наций ничем бликменам помочь не мог. «А мы, которые можем им помочь, — какое нам дело?» — подумал Джек. Так или иначе, бликмены вымирали, а оставшиеся впадали все в большее отчаяние. Объединенные Нации защищали их. «Хоть какая-то защита», — подумал Джек.

Но что можно сделать с вымирающим народом? Эпоха коренного населения Марса закончилась задолго до того, как в 60-х годах в их небе появился первый советский корабль с телекамерами. Никто не пытался аборигенов уничтожить — в этом просто не было необходимости. И все же вначале они вызывали огромное любопытство. Открытие этого народа оправдывало миллиарды долларов, затраченных на посещение Марса. Настоящая внеземная цивилизация!..

Джек приземлился на ровный песок рядом с бликменами, выключил винт, открыл дверь и вышел.

Жаркое утреннее солнце тут же обрушилось на него, пока он шел к неподвижным бликменам. Они были живы: глаза у них были открыты и смотрели на него.

— Да хлынут дожди от меня на ваши бесценные особы, — произнес он классическое приветствие бликменов на их родном диалекте.

Подойдя ближе, Джек увидел, что группа состоит из двух морщинистых стариков, молодых мужчины и женщины, вероятно мужа и жены, и их ребенка. Очевидно, семья, пустившаяся пешком через пустыню в поисках воды и пищи; может, оазис, где они обитали, высох. Такие вынужденные переходы были типичны для бедственного состояния бликменов. Они лежали, не в силах двинуться дальше, иссохшие до такой степени, что напоминали груду овощной ботвы. В ближайшем будущем они, без сомнения, погибли бы, если бы их не заметил спутник Объединенных Наций.

Молодой бликмен медленно поднялся, преклонил колена и произнес слабым дрожащим голосом:

— Дожди, пролившиеся от твоего благословенного присутствия, мистер, придают нам силу и возвращают к жизни.

Джек Болен бросил свой термос молодому бликмену, тут же опустившемуся на колени. Тот отвинтил крышку и передал его неподвижно лежащим старикам. Старуха схватила термос и принялась пить.

Перемены в ней наступили мгновенно. Она на глазах возвращалась к жизни, с лица сходил грязно-серый оттенок смерти.

— Можно нам наполнить скорлупу? — спросил Джека молодой бликмен. На песке лежало несколько яиц пака — бледных пустых скорлупок. В этих сосудах бликмены переносили воду: уровень их технического развития был настолько низок, что у них не имелось даже глиняной посуды. «И тем не менее, — подумал Джек, — их предки создали великую систему каналов».

— Конечно. Сейчас прилетит еще один вертолет с водой. — Он вернулся к вертолету, взял свой ленч и передал его бликмену. — Еда, — объяснил он. Как будто они не знали. Старики уже вскочили на ноги и протягивали к нему руки.

За спиной Джека нарастал рев второго вертолета. Большая двухместная машина наконец опустилась, и вращение лопастей замедлилось.

— Я вам нужен? — крикнул пилот. — Если нет, полечу дальше.

— У меня не хватает для них воды, — ответил Джек.

— Ладно. — Пилот выключил пропеллер. Соскочив вниз, он вытащил большую пятигаллоновую канистру. — Пусть берут.

Вместе с пилотом Джек наблюдал, как бликмены наполняют свои скорлупы водой. Имущество их было скудным: колчан с отравленными стрелами, по звериной шкуре на каждого да ступки у женщин — единственная их ценность; женщина без ступки даже не считалась за женщину, в ступках бликмены готовили мясо и растирали зерна — все, что им удавалось добыть. Еще у них было несколько сигарет.

— Моему пассажиру не очень-то по душе такие распоряжения Объединенных Наций, — прошептал молодой пилот Джеку на ухо. — Он просто не понимает, что у них там наверху спутник, который регистрирует всех уклоняющихся от выполнения приказа. И штраф за это придется платить немалый.

Джек обернулся и посмотрел на вертолет. Внутри с самодовольным видом сидел плотный лысый мужчина. На хорошо упитанном лице было написано раздражение, и он не обращал никакого внимания на пятерых бликменов.

— Надо ладить с законом, — оправдывающимся тоном продолжил пилот. — Штраф-то наложат на меня!

Джек подошел к вертолету и обратился к лысому пассажиру:

— Вы разве не чувствуете удовлетворения, что спасли жизни пятерым людям?

— Вы хотели сказать — пятерым черномазым. — Лысый взглянул на него сверху вниз. — Я не называю это спасением людей. А вы?

— А я называю, — ответил Джек. — И буду называть впредь.

— Ну давай-давай. — Побагровев, лысый бросил взгляд на вертолет Джека и прочел название фирмы, которую тот представлял. — Посмотрим, к чему это тебя приведет.

— Человек, с которым вы разговариваете, — Арни, Арни Котт, — поспешно подойдя к Джеку, зашептал пилот. — Можем лететь дальше, Арни! — крикнул он.

Пилот исчез в кабине, и лопасти винта пришли в движение.

Вертолет поднялся в воздух, оставив Джека наедине с блик-менами. Они уже напились и теперь приступили к ленчу, который отдал им Джек. Пустая канистра валялась в стороне. Яичная скорлупа пака была наполнена доверху. Бликмены даже не взглянули на поднимавшийся вертолет. Впрочем, на Джека они тоже не обращали внимания, что-то бормоча между собой на своем диалекте.

— Куда вы направляетесь? — спросил Джек.

Молодой бликмен назвал оазис, находившийся далеко к югу.

— И вы надеетесь дойти до него? — поинтересовался Джек, указывая на стариков. — Они дойдут?

— Да, мистер, — ответил молодой бликмен. — Теперь, когда мы получили пищу и воду от вас и другого мистера, мы дойдем.

«Неужели им действительно это под силу? — подумал Джек. — Впрочем, они все равно не признаются, даже если сами понимают, что это невозможно. Расовая гордость».

— Мистер, — продолжил молодой бликмен, — мы хотим сделать вам подарок за то, что вы остановились. — И протянул что-то Джеку.

Пожитки их выглядели настолько бедными, что Джек был уверен — им нечего ему дать. Однако он протянул руку, и молодой бликмен вложил в нее маленький холодный предмет, что-то сморщенное и сухое, напоминавшее древесный корень.

— Это — водяная ведьма, — заметил бликмен. — Она принесет вам воду, источник жизни, мистер, в любое время, когда понадобится.

— А вам она помогла? — спросил Джек.

— Помогла, мистер, — хитро улыбнулся бликмен. — Она привела вас.

— А что же вы будете делать без нее? — поинтересовался Джек.

— У нас еще есть. Мы сами делаем водяных ведьм, мистер. — Бликмен кивнул на пожилую пару. — Они — не простые люди.

Рассмотрев водяную ведьму повнимательнее, Джек обнаружил у нее лицо и что-то отдаленно напоминающее конечности. Это была мумия какого-то живого существа: он разглядел скрюченные ножки, уши и… вздрогнул. Выражение лица чем-то напоминало человека, на нем застыла маска страдания, словно смерть застала существо, когда оно взывало о помощи.

— А как она действует? — спросил Джек.

— Раньше, когда человеку нужна была вода, он просто мочился на нее, и она оживала. Но теперь мы так не делаем; вы, мистеры, научили нас, что мочиться нехорошо. Так что теперь мы плюем на нее, и она откликается — открывает глаза, оглядывается, а потом открывает рот и призывает воду. Как призвала вас, мистер, и другого мистера, который сидел там и не вышел, большого мистера без волос на голове.

— Этот мистер — очень важный мистер, — заметил Джек. — Он глава поселения Союза водопроводчиков, ему принадлежит весь Льюистаун.

— Может быть, — откликнулся молодой бликмен. — Тогда мы не станем останавливаться в Льюистауне, потому что поняли: мы не понравились безволосому мистеру. Мы не дали ему водяную ведьму в благодарность за его воду, на самом деле он не хотел нам помочь: сердце его было не с ним, и руки его действовали не по доброй воле.

Джек попрощался с бликменами и вернулся в вертолет. Через мгновение он уже поднимался, а бликмены неторопливо махали ему снизу.

«Отдам водяную ведьму Дэвиду, — решил Джек. — Когда вернусь домой в конце недели. Пусть писает на нее или плюет, пусть делает с ней все, что угодно».

Глава 3

Норберт Стайнер считал себя достаточно независимым человеком, так как был сам себе начальником. В небольшом металлическом ангаре на окраинах Банчвуд-парка он производил диетическое питание, полностью изготовленное из земных растений и минералов без консервантов, химических препаратов и неорганических добавок. Фирма в Банчвуд-парке упаковывала продукцию в специальные ящики, коробки, бутылки и свертки, после чего Стайнер развозил их по Марсу, доставляя непосредственно покупателям.

Получаемая им прибыль была абсолютно честной, так как конкурентов у него не имелось: на Марсе он один занимался производством диетического питания.

Но, кроме этого, он занимался и побочным бизнесом, импортируя с Земли различные деликатесы для гурманов: трюфели, гусиный паштет, икру, суп из кенгуриных хвостов, датский голубой сыр, копченых кальмаров, перепелиные яйца, ром-бабы. Доставка всего этого на Марс была запрещена — Объединенные Нации добивались, чтобы колонии перешли на самообеспечение. Эксперты Объединенных Наций утверждали, что транспортировка пищи в космическом пространстве небезопасна из-за вредного проникающего облучения. Но Стайнер знал, что истинная причина запрета связана с опасениями за судьбу колоний в случае военного конфликта на Земле. Поставки продовольствия прекратятся, и, если колонии не смогут самостоятельно обеспечить себя, они просто погибнут от голода.

Восхищаясь их аргументацией, Стайнер совершенно не собирался прекращать свою деятельность. Несколько тайком вывезенных банок французских трюфелей не помешают фермерам производить молоко, разводить свиней, бычков и овец и бороться за то, чтобы их угодья приносили хоть какой-нибудь доход. Если в поселениях время от времени будут появляться стеклянные баночки икры по двадцать долларов за штуку, яблони, груши и абрикосовые деревья не прекратят выращивать, и это не повлияет на уход за ними и своевременную поливку.

Сейчас Стайнер находился на своем складе неподалеку от крохотной посадочной площадки в горах Франклина Рузвельта: он сам ее построил — при помощи бликменов. Стайнер инспектировал партию халвы, прибывшую накануне вечером на автоматическом корабле. Халва прекрасно расходилась, особенно в Новом Израиле, и сейчас, проверяя целость товара, Стайнер прикинул, что сможет запросить за каждую порцию не менее пяти долларов.

Арни Котт в Льюистауне покупал любые сладости, которые только мог предложить Стайнер, плюс сыры, всяческую консервированную рыбу, не говоря уже о канадском беконе и датской ветчине. Арни Котт вообще был его лучшим покупателем.

На незаконной посадочной площадке, где стоял прибывший накануне корабль, хлопотал техник Стайнера — сам Стайнер ничего не умел делать руками, — готовя его к обратному полету в Манилу. Небольшой — всего двадцать футов в высоту — корабль был сделан в Швейцарии и обладал достаточной надежностью.

В красноватом свете марсианского солнца вершины окружающих гор отбрасывали длинные тени, и Стайнер включил керосиновый обогреватель, чтобы согреть склад. Техник, заметив, что Стайнер выглядывает в окно, кивнул ему, давая знать, что ракету можно загружать. Стайнер временно оторвался от банок с халвой, взял ручки тележки и принялся проталкивать ее сквозь дверь наружу.

— Боюсь, потянет больше чем на сотню фунтов, — критически заметил техник при виде груженной коробками тележки.

— Нет, они очень легкие, — откликнулся Стайнер. В них была упакована высушенная трава, которая после обработки на Филиппинах очень напоминала гашиш. Ее смешивали с обычным вирджинским табаком и продавали в Соединенных Штатах за баснословные деньги. Сам Стайнер никогда не пробовал этой смеси — для него физическое и нравственное здоровье были одним целым, он верил в диетическое питание, никогда не пил и не курил.

Ракету загрузили и запечатали, после чего Отто включил часовой механизм автопилота. Через несколько дней Хосе Пескуито разгрузит корабль в Маниле и, ознакомившись со вложенным заказом, начнет собирать товары для обратного путешествия.

— Возьмешь меня с собой обратно? — спросил Отто.

— Сначала я лечу в Новый Израиль, — ответил Стайнер.

— Годится. У меня куча времени.

Некогда Отто Цитте имел свое дело на черном рынке: он занимался исключительно электронным оборудованием, хрупкими миниатюрными деталями, которые контрабандой перевозили с Земли. А еще раньше пытался импортировать такие дефицитные на черном рынке товары, как пишущие машинки, камеры, магнитофоны, меха и виски, но был изгнан конкурентами. Торговлю этими необходимыми предметами и оптовую продажу их в колонии захватили крупные профессиональные воротилы черного рынка, которые обладали не только огромными капиталами, но и собственной системой транспортировки. Да и все равно душа Отто не лежала к этому делу. Он хотел заниматься ремонтом, для этого и приехал на Марс, не зная еще, что все ремонтное дело монополизировано двумя-тремя фирмами, такими как компания И, на которую работал сосед Стайнера Джек Болен. Отто прошел профессиональное тестирование, но результаты его оказались недостаточно высокими. Поэтому по прошествии года он начал работать на Стайнера, заодно занимаясь своими операциями по импорту. Положение достаточно унизительное, но все же оно освобождало от необходимости заниматься физическим трудом в рабочих бригадах колонии, под палящим солнцем возделывавших пустыню.

— Лично я не переношу этих израильтян, хотя и приходится все время иметь с ними дело — заметил Стайнер по дороге к складу. — Вся их жизнь в этих бараках какая-то неестественная, и все время они сажают сады, апельсины, лимоны. У них перед нами огромные преимущества: они и на Земле жили почти так же, как мы здесь, — та же пустыня и никаких источников энергии.

— Верно, — откликнулся Отто. — Но чего у них не отнимешь, так это умения работать. Они не лентяи.

— И еще они — лицемеры по части еды. Обрати внимание, сколько банок свинины они у меня покупают! Никто из них не соблюдает своих законов!

— Если тебе не нравится, что они покупают у тебя копченых кальмаров, не продавай, — заметил Отто.

— Это их должно волновать, а не меня, — отрезал Стайнер.

Он ехал в Новый Израиль по другой причине, о которой Отто даже не догадывался. У Стайнера там жил сын — в особом лагере для тех, кто назывался «аномальными детьми». Этот термин относился к любому ребенку, который физически или психологически настолько отклонялся от нормы, что не мог получать образование в Общественной Школе. Сын Стайнера страдал аутизмом, и уже три года с ним в лагере работал воспитатель, пытаясь привить мальчику навыки общечеловеческой культуры. Рождение аутичного ребенка было особым позором, так как психологи считали, что это состояние вызывалось генетическим дефектом родителей и чаще всего связано с их шизоидным темпераментом. Манфред Стайнер за десять лет своей жизни ни разу не произнес ни слова. Он бегал на цыпочках, избегая людей, словно те были опасными острыми предметами. С физической точки зрения он являлся абсолютно здоровым крупным светловолосым ребенком, и первый год после рождения Стайнеры не могли на него нарадоваться. Однако сейчас даже воспитательница в Бен-Гурионе мало что обещала, а уж тамошние воспитатели всегда были оптимистами — это входит в их профессию.

— Возможно, мне придется провести в Новом Израиле целый день, — заметил Стайнер, загружая в вертолет банки с халвой. — Надо объехать все их чертовы кибуцы, на это уйдет не один час.

— Почему ты не хочешь взять меня с собой? — вспылил Отто.

Стайнер опустил голову и зашаркал ногой.

— Ты не понял, — с виноватым видом откликнулся он. — Я бы очень хотел, чтобы ты составил мне компанию, но… — На мгновение он даже подумал, не сказать ли Отто правду. — Я подброшу тебя к автобусному кольцу и высажу тебя там, ладно? — На него навалилась усталость.

Когда он приедет в Бен-Гурион, Манфред будет все в том же состоянии, будет бродить в одиночестве, избегая взглядов, больше похожий на настороженного, подозрительного звереныша, чем на ребенка… Какой смысл в этом визите? И все же он поедет.

Про себя Стайнер во всем винил жену: когда Манфред был совсем маленьким, она почти не разговаривала с ним и не проявляла к нему никаких чувств. По профессии она была химиком, обладала высокоразвитым интеллектом и деловыми способностями, совершенно бесполезными для материнства. Она кормила и купала ребенка с таким видом, словно малыш был лабораторным животным, какой-нибудь белой крысой. Она содержала его в чистоте и заботилась о его питании, но никогда не пела ему, не смеялась вместе с ним, никогда не обращалась к нему на простом человеческом языке. Ничего удивительного, что он стал аутичным. Стайнер мрачнел, размышляя об этом. Вот расплата за женитьбу на женщине с магистерской степенью. Ему вспоминался мальчик Боленов, живших по соседству, как он кричит и играет; стоит лишь взглянуть на Сильвию Болен — она-то прирожденная мать, энергичная, симпатичная женщина и главное — живая. Конечно, она властна и эгоистична… у нее хорошо развито чувство собственности. И все же он восхищался ею. Она не была сентиментальной, в ней чувствовалась сила. Например, случай с протечкой в баке, из-за которой они потеряли двухнедельный запас воды! Вспоминая об этом, Стайнер уныло улыбнулся. Сильвия Болен не поверила им даже на мгновение.

— Ладно, высади меня на автобусной остановке, — прервал его размышления Отто.

— Хорошо, — с облегчением ответил Стайнер. — И тебе не придется терпеть всех этих израильтян.

— Я ничего против них не имею, — взглянул на него Отто, — я тебе уже говорил, Норберт.

Они залезли в вертолет, Стайнер сел за пульт управления и завел мотор. Он не стал отвечать Отто.

Посадив вертолет к северу от Нового Израиля, Стайнер вдруг испытал резкий стыд за то, что плохо отзывался об израильтянах. Весь его пафос был рассчитан лишь на то, чтобы отговорить Отто ехать с ним, и тем не менее в этом было что-то дурное — это противоречило его искренним чувствам. «А все из-за того, что мне стыдно — понял он. — Стыдно за своего дефективного сына в Бен-Гурионе… Какое сильное чувство, этот стыд, он может заставить человека признаться в чем угодно».

Если бы не израильтяне, кто бы заботился о его сыне? На Марсе это было единственное учреждение для аномальных детей в отличие от Земли, где количество их исчислялось десятками, да мало ли что еще было на Земле. И стоило пребывание Манфреда в лагере так дешево, что плата эта была чистой формальностью.

Пока Стайнер припарковывал вертолет и выходил из него, он ощущал, как стыд растет в нем, так что он уже начал опасаться, сможет ли вообще заговорить с израильтянином. Ему казалось, они прочтут его мысли и, не дай бог, услышат недавно сказанные им слова.

Однако израильский обслуживающий персонал летного поля любезно поздоровался со Стайнером, и его чувство вины начало затихать; похоже, они ничего не поняли. Взяв свои тяжелые чемоданы, он потащил их через поле к посадочной площадке, где стоял гусеничный автобус, доставлявший пассажиров в центральный деловой район.

Стайнер уже залез в автобус и начал устраиваться поудобнее, как вспомнил, что не купил сыну никакого подарка. Мисс Милх, воспитательница, просила его всегда привозить с собой подарок, что-нибудь, что могло долго храниться и напоминать Манфреду об отце. «Надо купить игрушку или игру», — решил Стайнер. И тут вспомнил, что одна из родительниц, посещавшая своего ребенка в Бен-Гурионе, — хозяйка подарочного магазина в Новом Израиле, миссис Эстергази. Можно зайти к ней. Миссис Эстергази видела Манфреда и вообще разбиралась в аномальных детях. Она сообразит, что выбрать, и не будет задавать бестактных вопросов типа «сколько лет вашему мальчику?».

Он вышел из автобуса на ближайшей к магазину остановке и зашагал по тротуару, наслаждаясь видом маленьких ухоженных магазинчиков и офисов. Во многих отношениях Новый Израиль напоминал ему Дом, он гораздо больше походил на настоящий город, нежели Банчвуд-парк или Льюистаун. Вокруг спешили прохожие, и Стайнеру нравилась деловая атмосфера Нового Израиля.

На нужном ему магазине висела современная вывеска, и, если не считать марсианских растений на подоконнике, его вполне можно было принять за лавочку на окраинах Берлина.

Когда он вошел, миссис Эстергази, стоявшая за прилавком, расплылась в улыбке, словно узнав посетителя. Симпатичная респектабельная дама сорока с небольшим лет, с темными волосами, неизменно безупречно одетая, интеллигентная и свежо выглядевшая. Всем было известно, что миссис Эстергази принимает активное участие в политических и общественных делах; она издавала бюллетень и то и дело вступала в какие-нибудь комитеты.

То, что у нее ребенок в Бен-Гурионе, было тайной. Ребенку исполнилось всего три года, и его неизлечимые физические недостатки были вызваны гамма-облучением, которому он подвергся еще в период внутриутробного развития. Однажды Стайнеру довелось его увидеть; в Бен-Гурионе ему довелось увидеть вообще немало страшных патологий. При первой встрече ребенок Эстергази поразил Стайнера — маленький, сморщенный, с огромными, как у лемура, глазами. Между пальцами располагались перепонки, словно он был создан для жизни в подводном мире. И еще Стайнер не мог отделаться от ощущения, что у малыша на редкость обострены все чувства — он рассматривал незнакомца так пристально, словно мог докопаться до самых глубин его сознания, неведомых даже самому Стайнеру… А выведав все тайны, дитя успокоилось и стало воспринимать Стайнера уже на основе почерпнутых сведений.

Ребенок, как заключил Стайнер, был марсианином, то есть был рожден на Марсе миссис Эстергази от мужчины, который не являлся ее мужем, так как она давно уже была разведена. Об этом он узнал от нее самой — она рассказывала спокойно, без всяких сожалений. С мужем ей пришлось расстаться несколько лет назад. Так что ребенок в Бен-Гурионе был рожден не в законном браке, но миссис Эстергази, как и большинство современных женщин, не считала это позором. И Стайнер разделял ее мнение.

— Какой у вас прекрасный магазинчик, миссис Эстергази, — заметил он, опуская тяжелые чемоданы.

— Спасибо. — Она вышла из-за прилавка и направилась к нему. — Чем могу быть полезна, мистер Стайнер? Хотите продать мне йогурт или пшеничные колосья молочной спелости? — Ее темные глаза блеснули.

— Мне нужен подарок Манфреду, — ответил Стайнер.

Лицо ее тут же смягчилось, и на нем появилось сочувственное выражение.

— Понимаю. Так-так-так… — Она направилась к одной из полок. — Я недавно заезжала в Бен-Гурион, видела вашего сына.

Он не проявляет никакого интереса к музыке? Часто аутичным детям нравится музыка.

— Он любит рисовать. Он все время рисует.

Она взяла в руки маленький деревянный инструмент, похожий на флейту.

— Это сделано здесь, и, кстати, очень хорошо сделано.

— Да. Я возьму.

— Мисс Милх использует музыку как один из методов установления контакта с аутичными детьми. — Миссис Эстергази повернулась, чтобы упаковать флейту. — Особенно танцы. — Что-то ее тревожило, и наконец она решилась: — Мистер Стайнер, вы знаете, что я постоянно в курсе политических событий Дома И я… ходит слух, что Объединенные Нации собираются… — Она побледнела и понизила голос. — Мне очень не хочется огорчать вас, мистер Стайнер, но если это правда, а похоже, тут есть доля истины…

— Говорите. — Но он уже пожалел, что зашел. Да, он знал, что миссис Эстергази имела отношение ко всем важным событиям, и уже этого было достаточно, чтобы почувствовать неловкость.

— В Объединенных Нациях сейчас обсуждаются меры по отношению к аномальным детям, — закончила миссис Эстергази дрожащим голосом. — Они планируют закрыть Бен-Гурион.

На мгновение он онемел.

— Зачем?..

— Они боятся… ну, не хотят, чтобы на колониальных планетах появлялось то, что они называют «дефективной расой». Они намерены сохранить расу чистой. Понимаете? Я понимаю, и все же… не могу с этим согласиться. Возможно, потому, что там находится мой собственный ребенок. Нет, я не могу с этим согласиться. Дома аномальные дети их не волнуют, потому что они не возлагают на них таких надежд, как на нас. Вы же понимаете смысл их псевдозаботы о нас… Вспомните, что вы ощущали перед тем, как эмигрировать сюда со своей семьей? Там, на Земле, существование аномальных детей на Марсе воспринимается как один из признаков того, что одна из сложнейших земных проблем перенесена в будущее, потому что мы для них являемся воплощением будущего и…

— Вы уверены относительно этого законопроекта? — перебил ее Стайнер.

— Да. — Она смотрела на него спокойно, подняв голову. — Если они закроют Бен-Гурион, это будет ужасно, тогда… — Она не договорила, но он прочел в ее взгляде то, что невозможно было выразить словами. Аномальные дети, его сын и ее ребенок будут убиты каким-нибудь научным безболезненным способом. Разве не это она хотела сказать?

— Продолжайте.

— Дети будут усыплены.

— То есть убиты, — чувствуя нарастающее негодование, уточнил Стайнер.

— Боже, как вы можете так говорить, словно вам это безразлично? — в ужасе уставилась на него миссис Эстергази.

— Господи, если в этом есть хоть доля правды… — начал он с горечью. Впрочем, на самом деле он не верил ей. Может, потому, что не хотел верить? Потому что это было слишком ужасно? Нет, потому что он не доверял ее подозрениям, ее чувству реальности. До нее просто дошли истерически искаженные слухи. Возможно, и существовал какой-нибудь законопроект, косвенно имеющий отношение к Бен-Гуриону и содержащимся там детям. Они — и аномальные дети, и их родители — всегда находились под определенной угрозой. В частности, предписывалась обязательная стерилизация и родителей, и их потомства в тех случаях, когда доказано существенное нарушение функции половых органов, особенно в результате превышающего норму гамма-облучения.

— Кто авторы этого проекта в Объединенных Нациях? — спросил Стайнер.

— Считается, что проект принадлежит перу шести членов комитета здравоохранения и соцобеспечения Метрополии. Вот их имена. — Она принялась писать. — Мы бы хотели, чтобы вы написали этим людям и попросили бы кого-нибудь из своих знакомых…

Стайнер едва слушал ее. Заплатив за флейту, он поблагодарил, взял сложенный листок бумаги и вышел из магазина.

Черт побери, и зачем он только зашел сюда! Неужели ей доставляет удовольствие рассказывать эти сказки? Неужели вокруг не хватает неприятностей, чтобы еще усугублять их бабьими россказнями! Да как она при этом еще может заниматься общественными делами?

И в то же время что-то еле слышно подсказывало ему: «Она может оказаться права. Такую возможность исключать нельзя». В смятении и страхе, вцепившись в ручки тяжелых чемоданов. Стайнер спешил к Бен-Гуриону и своему сыну, почти не обращая внимания на новые магазинчики.

Войдя в огромный солярий со стеклянным куполом, он сразу увидел молодую светловолосую мисс Милх в рабочем комбинезоне и сандалиях, заляпанных глиной и краской. Брови у нее были беспокойно нахмурены. Тряхнув головой и откинув с лица волосы, она подошла к Стайнеру.

— Привет, мистер Стайнер. Ну и денек у нас сегодня! Двое новеньких, и один из них — сущее наказание.

— Мисс Милх, — начал Стайнер, — я только что разговаривал с миссис Эстергази у нее в магазине…

— Она рассказала вам о предполагающемся законопроекте? — У мисс Милх был усталый вид. — Да, он существует. Энн получает с Земли самые подробные сведения, хотя, как ей это удается, я не знаю. Постарайтесь не проявлять при Манфреде своего волнения, если, конечно, возможно, он и так не в себе из-за этих новичков.

Она направилась из солярия по коридору к игровой комнате, где обычно проводил время его сын, но Стайнер, догнав, остановил ее.

— Что мы можем сделать относительно законопроекта? — Он поставил чемоданы на пол, и в руках у него остался лишь бумажный пакет, в который миссис Эстергази положила флейту.

— Не думаю, чтобы от нас что-нибудь зависело, — откликнулась мисс Милх. Не спеша она подошла к двери и открыла ее. Шум детских голосов оглушил их. — Естественно, руководство Нового Израиля и самого Израиля на Земле вместе с правительствами еще нескольких стран яростно возражают. Но все держится в тайне, как и само содержание законопроекта, все делается исподтишка, чтобы не вызывать паники. Вопрос слишком щекотливый. И истинное общественное мнение по этому вопросу никому не известно. — Ее усталый срывающийся голос затих, словно больше она не могла говорить. Однако потом мисс Милх будто воспрянула. — Я думаю, самое худшее, что они могут сделать, если закроют Бен-Гурион, так это отправить аномальных детей на Землю; надеюсь, они не дойдут до того, чтобы уничтожать их. — Она ласково похлопала его по плечу.

— В лагеря на Землю, — поспешно повторил за ней Стайнер.

— Пошли, найдем Манфреда, хорошо? По-моему, он знает, что вы должны сегодня приехать: он стоял у окна, хотя, конечно, он часто это делает.

— А вдруг они правы? — к собственному удивлению, неожиданно вырвалось у Стайнера. — К чему нужны дети, не умеющие разговаривать и жить среди людей?

Мисс Милх ничего не сказала и лишь взглянула на него.

— Он никогда не сможет найти работу — продолжал Стайнер. — Будет вечной обузой для общества, точно так же как и сейчас. Разве это не правда?

— Аутичные дети до сих пор ставят нас в тупик — ответила мисс Милх — тем, что они из себя представляют, каким образом такими становятся и как вдруг неожиданно, без всяких видимых причин начинают ускоренно интеллектуально развиваться по прошествии многих лет безуспешных попыток добиться от них реакции.

— Боюсь, в здравом рассудке я бы не стал выступать против этого законопроекта, — возразил Стайнер. — После того как первое потрясение миновало. Это целесообразно. Я считаю это целесообразным. — Голос у него дрогнул.

— Ну что ж, хорошо, что вы не сказали это Энн Эстергази, потому что она не оставила бы вас в покое: она бы убеждала вас до тех пор, пока вы не согласились бы с ее точкой зрения. — Воспитательница открыла дверь, ведшую в большую игровую комнату. — Манфред там, в углу.

«Кто бы мог сказать, глядя на него…» — подумал Стайнер, увидев своего сына. Большая голова красивой формы, вьющиеся волосы, приятные черты лица… Мальчик сидел, согнувшись над каким-то предметом, который держал в руках. По-настоящему симпатичный парень с огромными глазами, в которых мелькала то насмешка, то возбужденное веселье. И какая потрясающая координация движений! Как он бегал на цыпочках, словно танцуя под звуки какой-то неслышимой музыки, звучащей у него внутри.

«По сравнению с ним мы неуклюжи, — думал Стайнер. — Тяжеловесны. Ползаем, как улитки, а он танцует и прыгает, словно неподвластен силе притяжения. Может, он состоит из каких-нибудь других, новых атомов?»

— Привет, Манфред, — обратился Стайнер к сыну.

Мальчик не поднял головы и не проявил к нему никакого интереса, продолжая заниматься со своим предметом.

«Я напишу авторам законопроекта, что у меня содержится ребенок в этом лагере, — подумал Стайнер. — И что я согласен с ними».

Эта мысль испугала его. Она означала убийство Манфреда.

«Эти известия спровоцировали вспышку моей ненависти к нему. Я понимаю, почему обсуждения ведут в тайне, — могу поручиться, такую ненависть испытывают многие. Неосознанно».

— Не будет тебе флейты, Манфред — проговорил Стайнер. — Почему я должен дарить ее тебе? Тебя хоть на йоту она интересует? Нисколько. — Мальчик не проявлял никаких признаков того, что слышит отца. — Ничто, — добавил Стайнер. — Пустота.

Сзади подошел высокий и стройный доктор Глоб в белом халате. Стайнер вздрогнул, внезапно ощутив его присутствие.

— Появилась новая теория аутизма, — проговорил доктор Глоб. — Из Швейцарии. Я хотел обсудить ее с вами, так как она дает нам возможность использовать новые подходы к вашему сыну.

— Сомневаюсь, — ответил Стайнер.

Глоб продолжал, будто не слыша:

— Она предполагает, что у аутичного индивида нарушено чувство времени и внешние события представляются ему в таком ускоренном темпе, что он не может поспеть за ними, то есть правильно воспринять. Точно так же, как если бы мы смотрели телевизионную программу, где предметы мелькают с такой скоростью, что практически становятся невидимыми, а осмысленная речь превращается в бормотание — понимаете? Полная мешанина. Так вот, новая теория предлагает поместить аутичного ребенка в закрытую комнату и прокручивать ему события на экране в замедленном темпе. И звук, и видеоряд должны быть замедлены до такой степени, что ни вы, ни я даже не сможем различить какого-то движения или вычленить человеческую речь.

— Потрясающе, — устало заметил Стайнер. — В психотерапии все время появляется что-нибудь новенькое, не правда ли?

— Да, — кивнул доктор Глоб. — Особенно из Швейцарии. Швейцарцы обладают удивительной способностью проникать в мировосприятие людей с больной психикой, замкнутых индивидуумов, отрезанных от обычных средств коммуникации, понимаете?

— Понимаю, — ответил Стайнер.

Не переставая кивать, Глоб двинулся дальше и снова остановился, на этот раз рядом с женщиной, которая рассматривала иллюстрированную книжку с маленькой девочкой.

«Последняя надежда перед потопом, — подумал Стайнер. — Интересно, доктор Глоб знает, что руководство Земли собирается закрыть Бен-Гурион? Или добрый доктор продолжает трудиться в идиотическом неведении… счастливый от своих планов».

Стайнер двинулся за Глобом и дождался, пока в его беседе с матерью девочки не наступила пауза:

— Доктор, я бы хотел продолжить обсуждение с вами этой новой теории.

— Да-да-да, — откликнулся Глоб, извинившись перед женщиной. Он отвел Стайнера в сторону, где они могли побеседовать с глазу на глаз. — Эта концепция движения времени способна открыть путь к душам, стоящим перед неразрешимой проблемой общения с миром, где все происходит с такой неимоверной скоростью, что…

— Предположим, ваша теория верна, — перебил его Стайнер. — Как вы сможете помочь такому индивиду? Вы что, намереваетесь всю жизнь продержать его в закрытой комнате, показывая замедленное кино? По-моему, доктор, вы все здесь играете в какие-то игры. Вы не отдаете себе отчета в реальности. Все вы такие благородные здесь, в Бен-Гурионе, без страха и упрека. Однако внешний мир не таков. Бен-Гурион — убежище великодушных идеалистов, но не надо обманывать себя. И не надо обманывать пациентов, простите за прямоту. Эта закрытая комната с замедленным кино — символ всего вашего мировоззрения.

Доктор Глоб слушал, кивая, и на лице его появлялось напряженное выражение.

— Нам обещали оборудование, — заметил он, когда Стайнер закончил. — Из «Вестингауза», с Земли. Контакт с окружающими в обществе достигается прежде всего за счет звука. В «Вестингаузе» разработали для нас звукозаписывающий аппарат, который воспринимает информацию, направленную к психонеустойчивому пациенту — например, к вашему Манфреду. Сообщение записывается на магнитную ленту, тут же воспроизводится в замедленном виде, потом самостирается, и записывается следующая информация. А в результате — непрерывный контакт с внешним миром в собственном временном ритме пациента. А потом мы надеемся получить и видеомагнитофон, который будет постоянно демонстрировать замедленную версию реальности, синхронизированную с аудиоинформацией. Да, нужно признать, не решена проблема осязания. Но я не могу согласиться с вами, что все это слишком идеалистично для претворения в жизнь. Вспомните широко распространенную химиотерапию, которая начала использоваться не так давно. Вам известно, что стимулянты ускоряют внутренний ход времени у больных, и те начинают активно воспринимать раздражители, поступающие из окружающей среды. А когда действие лекарства заканчивается и восстанавливается нарушенный обмен веществ, реактивность больных снижается. Так что на этом примере нам удалось многое узнать: мы выяснили, что в основе психозов лежат химические нарушения, а не нарушения психики. Шестьдесят лет ошибочных представлений были сметены одним экспериментом с амиталом натрия…

— Пустые мечты, — перебил его Стайнер. — Вам никогда не удастся установить контакт с моим сыном.

Он повернулся и зашагал прочь от доктора Глоба.

Выйдя из Бен-Гуриона, он сел на автобус и отправился в шикарный ресторан «Рыжая лиса», который всегда закупал у него большие партии товара. Закончив дела с владельцем, Стайнер остановился в баре выпить пива.

Вот такая идиотическая болтовня доктора Глоба и повинна в том, что они оказались на Марсе. На планете, где стакан пива стоит в два раза дороже, чем стакан виски, потому что в нем содержится больше воды.

Владелец «Рыжей лисы» — толстенький лысый очкарик — тоже устроился рядом со Стайнером:

— Что у тебя такой мрачный вид, Норб?

— Собираются закрыть Бен-Гурион, — ответил Стайнер.

— Ну и хорошо. Зачем нам эти ублюдки на Марсе — они служат плохой рекламой.

— В некотором отношении я согласен с тобой.

— Это как те дети, родившиеся в шестидесятые с тюленьими плавниками из-за того, что их родители пользовались немецким лекарством. Надо было всех их уничтожить. Когда вокруг масса здоровых нормальных детей, зачем тратить время на таких выродков? Если бы у тебя был ребенок с лишней парой рук или вообще без рук, ну ненормальный, неужели ты захотел бы, чтобы он жил с тобой?

— Нет, — откликнулся Стайнер. Он не стал говорить, что брат его жены на Земле был ластоногим: он родился без рук, но научился пользоваться превосходными протезами, сделанными для него канадской фирмой, которая специализировалась в этой области.

Он ничего не сказал толстому человечку, он пил пиво и смотрел на ряд бутылок перед собой. Ему не нравился этот человек, и он никогда не рассказывал ему о Манфреде. В нем глубоко укоренились предрассудки, и этим он не сильно отличался от других. Так что Стайнер не мог его в чем-либо обвинять, он просто ощутил усталость, и ему не хотелось продолжать обсуждение этой темы.

— Это было только начало, — продолжил владелец ресторана. — Я имею в виду младенцев шестидесятых. А теперь они, наверное, и в Бен-Гурионе — не знаю, я там никогда не был, и ноги моей там не будет.

— Ну как они могут быть в Бен-Гурионе? — возразил Стайнер. — Они не относятся к аномалиям; аномалия — это то, что существует в единственном числе.

— Да, я понимаю, — согласился его собеседник. — И все же, если бы их вовремя уничтожили, у нас не было бы таких мест, как Бен-Гурион. Потому что, на мой взгляд, между теми монстрами шестидесятых и всеми уродами, рожденными как бы от воздействия радиации, существует прямая связь, ведь все зависит от мутации генов, верно? Так что думаю, здесь нацисты были правы. Они еще в тридцатых поняли необходимость вырвать с корнем генетически низшие нации, они знали…

— У меня сын… — начал Стайнер и тут же оборвал себя. Он понял, что проболтался. Толстяк смотрел на него круглыми глазами. — У меня там сын, — наконец продолжил Стайнер, — и значит он для меня ничуть не меньше, чем твой для тебя. Я знаю, что со временем он снова вернется в общество.

— Позволь, я поставлю тебе выпивку, Норберт, — пробормотал толстяк, — чтобы загладить свои слова, то есть я хочу сказать, что очень виноват.

— Если закроют Бен-Гурион, это будет страшное несчастье для всех, у кого там дети. Я не перенесу.

— Понимаю тебя. Я понимаю, что ты чувствуешь.

— Если ты понимаешь, что я чувствую, значит, ты умнее меня, — заметил Стайнер, — потому что я ничего не могу понять. — Он поставил пустой стакан и слез с табуретки. — Я больше не хочу пить. Прости, мне пора. — И он поднял свои тяжелые чемоданы.

— Ты так давно бываешь здесь, и мы столько раз говорили об этом лагере, и все это время ты скрывал, что у тебя там сын… Ты был не прав. — Теперь толстяка охватило раздражение.

— Почему не прав?

— Черт, да если б я знал, я не стал бы говорить такого! Ты безответственный человек, Норберт, ты мог сказать мне, но умышленно промолчал. Мне это не нравится. — Лицо его покраснело от негодования.

Стайнер вышел из бара.

— Сегодня не мой день — проговорил он вслух. «Со всеми поругался, придется в следующий приезд просить прощения… если следующий приезд вообще будет. Да нет, конечно, я приеду сюда — от этого зависят мои дела. Да и в Бен-Гурион нужно зайти — другого выхода нет».

И вдруг его осенило: проще всего покончить с собой. Эта мысль всплыла в голове в совершенно законченном виде, словно всегда там была, всегда являлась составной его частью. И легко выполнимо — разбить вертолет. «Как я устал быть Норбертом Стайнером. Я не хочу быть Норбертом Стайнером, не хочу быть дельцом черного рынка и никем другим не хочу быть. Какой смысл продолжать жить? Я ничего не умею делать руками — ни починить, ни сделать ничего не могу, не умею думать, я — простой торговец. Я устал от насмешек жены из-за того, что не могу наладить наш водопровод, я устал от Отто, которого пришлось нанять потому, что я беспомощен даже в собственном бизнесе».

«Да и зачем ждать возвращения в вертолет?» — подумал он. Навстречу ехал огромный автобус с потускневшими от песка боками — он только что пересек пустыню и въезжал со своими пассажирами в Новый Израиль. Стайнер поставил чемоданы и бросился наперерез автобусу по проезжей части.

Автобус загудел, заскрежетали тормоза. Транспорт начал останавливаться, а Стайнер несся вперед, закрыв глаза и опустив голову. И лишь в последний момент, когда из-за оглушительного рева невыносимо заломило уши, он открыл глаза: перед ним мелькнул водитель автобуса, изумленно смотревший на него, затем рулевое колесо и номер на фуражке водителя. А потом…

В солярий Бен-Гуриона до мисс Милх донеслись звуки сирен, и она замерла, оборвав на середине танец Сахарной Головы из балета Чайковского «Щелкунчик», который играла детям на рояле.

— Пожар! — закричал один из мальчуганов, подбегая к окну. За ним бросились остальные.

— Нет, мисс Милх, это «скорая помощь», — заметил другой, стоя у окна.

Мисс Милх продолжила игру, и дети под звуки музыки вернулись на свои места.

Манфред стоял в стороне, не обращая внимания на музыку, опустив голову; выражение его лица было задумчивым. Когда вой сирен стал особенно громким, он на мгновение поднял голову. Мисс Милх, заметив это, замерла в изумлении и поспешно произнесла про себя молитву. Мальчик слышал! Она с вдохновением доиграла Чайковского несколько громче, чем обычно. Врачи правы — именно через звук возможен контакт с мальчиком.

Манфред медленно подошел к окну и выглянул наружу: он скользил взглядом по зданиям и улицам, лежащим внизу, пытаясь отыскать источник звука.

«Не так уж все безнадежно, — подумала мисс Милх. — Поскорей бы сообщить его отцу. Значит, мы никогда не должны терять надежду».

И она снова заиграла громко и радостно.

Глава 4

Когда полицейский вертолет опустился перед домом Стайнеров, Дэвид Болен строил дамбу из сырой земли на краю огорода под жарким марсианским солнцем. Мальчик сразу понял: что-то случилось.

Из вертолета вышел полицейский в синей форме и блестящей каске и направился по дорожке к дверям дома Стайнеров. Навстречу ему выбежали две маленькие дочки Стайнеров, и он поздоровался с ними, потом обратился к миссис Стайнер и исчез в доме, закрыв за собой дверь.

Дэвид вскочил на ноги, перепрыгнул канаву, миновал грядки, где миссис Стайнер безуспешно пыталась выращивать анютины глазки, и за углом дома неожиданно наткнулся на одну из дочек Стайнеров: абсолютно бледная, она стояла неподвижно, теребя стебелек травинки. Вид у нее был такой, словно ее вот-вот стошнит.

— Эй, что случилось? — спросил Дэвид. — Зачем к твоей маме приехал полицейский?

Девочка бросила на него испуганный взгляд и убежала.

«Похоже, я знаю, в чем дело, — подумал Дэвид. — Мистер Стайнер арестован за что-то противозаконное. — Он стал подпрыгивать от возбуждения. — Интересно, что он сделал». Потом повернулся, бросился обратно, еще раз перепрыгнул канаву и наконец распахнул дверь своего дома.

— Мам! — позвал он, перебегая из комнаты в комнату. — Эй, помнишь, вы с папой говорили, что мистер Стайнер нарушает закон, ну, в смысле своих дел? Так знаешь, что случилось?

Но матери нигде не было. «Наверно, ушла в гости», — подумал мальчик. Например, к миссис Хинесси, которая жила к северу по каналу. Его мать часто ходила в гости — пила кофе с соседками и обменивалась сплетнями. «На этот раз они пропускают действительно кое-что стоящее», — решил про себя Дэвид и, подбежав к окну, выглянул наружу, чтобы самому что-нибудь не пропустить.

Полицейский с миссис Стайнер уже вышли на улицу и медленно направлялись к вертолету. Миссис Стайнер прижимала к лицу большой носовой платок, а полицейский обнимал ее за плечи, словно был ее родственником или еще кем-нибудь из близких. В полном изумлении Дэвид смотрел, как они залезают в вертолет. Девочки Стайнеров со странным выражением на лицах стояли в стороне. Полицейский отошел от вертолета и обратился к ним, потом снова двинулся к вертолету и тут заметил Дэвида. Знаками он попросил Дэвида выйти на улицу. Мигая от яркого солнца, мальчик вышел из дома и несмело приблизился к полицейскому, который стоял в своем сверкающем шлеме, в нарукавной повязке и револьвером на боку.

— Как тебя зовут, сынок? — с акцентом спросил полицейский.

— Дэвид Болен. — Колени у Дэвида дрожали.

— Мама или папа дома, Дэвид?

— Нет, я один.

— Когда придут твои родители, попроси их присмотреть за девочками Стайнеров, пока не вернется миссис Стайнер. — Полицейский включил мотор, и лопасти винта начали вращаться. — Не забудешь, Дэвид? Ты все понял?

— Да, сэр, — откликнулся Дэвид, замечая, что повязка у полицейского синего цвета, — это означало, что он швед. Дэвид разбирался во всех опознавательных знаках, которые носили разные службы Объединенных Наций.

«Интересно, какую скорость может развить полицейский вертолет, — начал прикидывать он. — Похоже на специальную скоростную службу… хорошо бы полетать на таком». Дэвид больше не боялся полицейского и готов был поговорить с ним еще, но вертолет уже оторвался от земли, и вихрь воздуха, поднявший песчаную пыль, заставил Дэвида отвернуться и закрыться рукой.

Четверо девочек стояли молча, сбившись в кучку. Старшая плакала — слезы беззвучно сбегали по ее щекам. Младшая, которой было всего три года, робко улыбалась Дэвиду.

— Хотите помочь мне строить дамбу? — окликнул их Дэвид. — Пошли! Полицейский сказал, что можно.

Подумав, младшая девочка тронулась за ним, ее примеру последовали остальные.

— А что сделал ваш папа? — спросил Дэвид старшую. Она была старше его, ей было уже двенадцать. — Полицейский сказал, что ты можешь не скрывать, — добавил он для убедительности.

Но девочка ответила ему лишь безразличным взглядом.

— Я никому не стану рассказывать. Честное слово.

Сильвия Болен услышала дневные новости по радио, загорая на увитом плющом патио Джун Хинесси, где они потягивали с ней холодный чай и сонно беседовали.

— Послушай, это не ваш сосед? — приподнявшись, поинтересовалась Джун.

— Тс-с-с, — оборвала ее Сильвия, прислушиваясь к диктору. Но, кроме краткой информации, ничего не последовало: Норберт Стайнер, торговец диетическим питанием, покончил жизнь самоубийством на улице Нового Израиля, бросившись под автобус. «Да, тот самый Стайнер, наш сосед», — поняла Сильвия.

— Как ужасно, — садясь и застегивая бретельки своего купальника в горошек, заметила Джун. — Я видела его всего пару раз, но…

— Отвратительный тип, — откликнулась Сильвия. — Ничего удивительного, что он сделал это. — И все же она чувствовала, как ее охватывает ужас. Невозможно поверить!.. — С четырьмя детьми — он оставил ее одну с четырьмя детьми. Разве это не ужасно? Что теперь с ними будет? Они же совершенно беспомощны.

— Я слышала, он вел дела на черном рынке, — заметила Джун. — Ты знала? Может, его вынудили.

— Пойду, пожалуй, домой, наверное, миссис Стайнер требуется помощь, — сказала Сильвия. — Может, надо присмотреть за детьми.

«Неужели в этом виновата я? — спрашивала она себя. — Неужели он сделал это из-за того, что я отказалась дать им сегодня утром воды? Очень может быть, ведь он еще не уехал на работу и был дома. Так что, возможно, виноваты мы, наше отношение к ним… разве кто-нибудь из нас относился к ним по-настоящему хорошо? Но они всегда так противно скулили, всегда просили помочь, попрошайничали, брали в долг… как можно было их уважать?»

Войдя в дом, Сильвия переоделась в спальне, натянув брюки и футболку. Джун Хинесси последовала за ней.

— Да, ты права, — согласилась Джун, — мы все должны им помочь. Интересно, останутся они здесь или вернутся на Землю. Я бы вернулась. Я и сейчас готова вернуться, здесь так скучно.

Взяв сумку и сигареты, Сильвия попрощалась с Джун и поспешила вдоль канала к своему дому.

Задыхаясь, она примчалась как раз в тот момент, когда на горизонте исчезал полицейский вертолет. «Это они поставили ее в известность». На заднем дворе Дэвид играл с четырьмя девочками.

— Они забрали миссис Стайнер с собой? — крикнула она ему.

Мальчик тут же вскочил на ноги и в возбуждении подбежал к ней.

— Мама, она улетела. А я приглядываю за девочками.

«Этого-то я и боялась», — подумала Сильвия.

Девочки медленно и вяло копались в мокрой жиже, никто из них не поднял глаз и не поздоровался с ней. Они казались пришибленными — несомненно, это было следствием шока, который вызвало известие о смерти их отца. Только младшая проявляла какую-то оживленность, но она, вероятно, и не могла понять, что произошло. «Смерть этого человека уже затронула окружающих, — подумала Сильвия, — и холодок ее распространяется. — Она почувствовала его и в собственном сердце. — А ведь мне он даже не нравился».

Вид четырех девочек поверг ее в дрожь. «Неужели я должна заниматься этими вялыми, толстыми, недоразвитыми детьми?.. Не хочу!» — сметая в сторону все доводы, рвался ответ. Ее охватила паника, так как было очевидно, что выбора нет; уже сейчас они играли на ее участке, в ее саду — они уже были у нее.

— Миссис Болен, можно мы возьмем еще немного воды для нашей дамбы? — с надеждой спросила младшая.

«Вода, все время вода, — подумала Сильвия. — Все время попрошайничают, словно иначе не могут». Она не ответила и вместо этого обратилась к сыну:

— Пойдем в дом, я хочу поговорить с тобой.

Они вместе вошли в дом.

— Дэвид, по радио сообщили, что их отец погиб. Именно поэтому сюда прилетела полиция и забрала миссис Болен. Нам придется немного помочь. — Сильвия тщетно попыталась улыбнуться. — Как бы плохо мы ни относились к Стайнерам…

— Я хорошо к ним отношусь, мама — перебил Дэвид. — А почему он погиб? Сердечный приступ? На него напали дикие бликмены?

— Неважно, как это произошло. Сейчас нужно подумать, что мы можем сделать для этих девочек. — В голове было абсолютно пусто, ни единой мысли. Ясно одно: она не хочет видеть этих девочек рядом. — Так что мы должны сделать?

— Организовать им ленч? Они сказали мне, что еще не ели: их мама как раз собиралась готовить.

Сильвия вышла из дома.

— Я собираюсь приготовить ленч, девочки, для тех, кто захочет. У вас дома. — Она немного подождала и направилась к дому Стайнеров. Когда она оглянулась, за ней шла лишь младшая.

— Нет, спасибо, — ответила старшая, давясь слезами.

— Вам всем хорошо бы перекусить, — заметила Сильвия, но в душе ощутила облегчение. — Пойдем, — обратилась она к младшей. — Как тебя зовут?

— Бетти, — робко ответила девочка. — Можно мне бутерброд с яйцом? И какао?

— Посмотрим, что там есть, — откликнулась Сильвия.

Пока девочка ела бутерброд, запивая его какао, Сильвия воспользовалась возможностью осмотреть дом. В спальне она наткнулась на предмет, очень ее заинтересовавший. Это была фотография мальчика с темными волосами и огромными блестящими глазами. Сильвия подумала, что он похож на какое-то фантастическое существо из другого мира, божественного, но и более страшного, чем наш.

Принеся фотографию на кухню, она спросила маленькую Бетти, кто этот мальчик.

— Мой брат Манфред, — с набитым ртом ответила Бетти и тут же принялась хихикать. Долетавшие среди этого хихиканья до Сильвии слова дали ей понять, что девочкам не разрешалось рассказывать кому-либо о своем брате.

— А почему он не живет с вами? — мучимая любопытством, поинтересовалась Сильвия.

— Он в лагере, — ответила Бетти. — Потому что не умеет разговаривать.

— Ай-ай-ай, — откликнулась Сильвия и подумала: «Конечно, в лагере, в Новом Израиле. Неудивительно, что девочкам запрещено говорить о нем: он — аномальный ребенок». Это опечалило ее. Трагедия в доме Стайнеров — а она даже не догадывалась. И именно в Новом Израиле мистер Стайнер покончил жизнь самоубийством. Наверняка он ездил к своему сыну.

«Значит, это не имеет никакого отношения к нам», — решила Сильвия, возвращаясь в спальню, чтобы поставить фотографию на место. Стайнера вынудили к самоубийству личные причины. Она почувствовала облегчение.

«Странно, — пришло ей в голову, — что когда слышишь о самоубийстве, первая реакция — чувство вины. Если бы я поступила не так, а этак… я бы могла предотвратить это. Я виновата». Но в данном случае все не так, совсем не так: она была совершенно чужой для Стайнеров, не имела никакого отношения к их реальной жизни и только вообразила в невротическом приступе свою вину.

— Так ты никогда не видела своего брата? — спросила она Бетти.

— Кажется, видела в прошлом году, — с сомнением проговорила та. — Он играл в пятнашки с другими большими мальчиками.

В кухню молча вошли три другие девочки и остановились около стола.

— Мы передумали, мы тоже хотим есть, — наконец вырвалось у старшей.

— Хорошо, — откликнулась Сильвия. — Поможете мне почистить яйца. И позовите Дэвида, я покормлю его вместе с вами… Ведь правда, вместе есть веселее?

Они молча кивнули.

Идя по главной улице Нового Израиля, Арни Котт увидел впереди толпу и сбившиеся к обочине машины и, прежде чем повернуть к магазину Энн Эстергази, остановился. «Что-то произошло. Ограбление? Уличная драка?»

Впрочем, выяснять времени нет. Он двинулся дальше и вскоре вошел в магазинчик, принадлежащий его бывшей жене.

— Есть кто-нибудь?! — весело крикнул Арни, засунув руки в карманы.

В магазине было пусто. «Наверное, пошла посмотреть на происшествие. Ну и бизнесмен — даже не закрыла магазин».

Не прошло и минуты, как в магазин, задыхаясь, вбежала Энн.

— Арни! — изумленно промолвила она. — О господи, ты знаешь, что случилось? Я только что разговаривала с ним, только что, не прошло и часа. И вот он мертв. — Слезы подступили к ее глазам.

Энн рухнула в кресло, достала бумажную салфетку и высморкалась.

— Просто ужасно, — проговорила она сдавленным голосом. — И это не несчастный случай, он умышленно…

— Так вот в чем дело, — проговорил Арни, жалея теперь, что не посмотрел. — И кто это?

— Ты не знаешь. У него сын в лагере, там мы и познакомились. — Она вытерла слезы. — Ну, чем я могу тебе помочь? Я рада тебя видеть.

— Мой чертов диктофон сломался, — ответил Арни. — Приличного мастера ведь не найти. Вот и пришлось приехать самому. Позавтракаем вместе? Закрой ненадолго магазин.

— Конечно, — рассеянно ответила она. — Сейчас, только вымою лицо. У меня такое ощущение, что это случилось со мной. Я видела его, Арни. Автобус прямо переехал его — он не мог остановиться… Да, хорошо бы поесть — я хочу уйти отсюда. — И она поспешила в ванную, прикрыв за собой дверь.

Вскоре оба уже шли по тротуару.

— Почему люди кончают жизнь самоубийством? — спрашивала Энн. — Такое ощущение, что я могла бы помешать ему. Утром я продала ему флейту для его мальчика — она лежала рядом на обочине, — он так и не подарил ее. Может, случившееся имеет какое-то отношение к флейте? К флейте или…

— Ну хватит, — оборвал ее Арни. — Ты здесь ни при чем. Если человек собирается покончить жизнь самоубийством, его ничто не остановит. И заставить человека сделать это ничто не может — это его судьба, рок. Готовность совершить самоубийство зреет долгие годы, а потом ни с того ни с сего — бабах, понимаешь? — Он обнял ее и похлопал по плечу.

Энн кивнула.

— Я хочу только сказать, что ведь у нас тоже ребенок в Бен-Гурионе, но нас это не сломило, — продолжил Арни. — Это ведь еще не конец света, правда? Мы продолжаем жить. Куда ты хочешь пойти завтракать? Как насчет «Рыжей лисы» напротив? Хорошее место? Я бы не отказался от жареных креветок, но, черт, я уже год нигде их не видел. Если не будет решена проблема с транспортировкой, сюда никто не поедет.

— Только не «Рыжая лиса», — запротестовала Энн. — Терпеть не могу ее владельца. Давай попробуем зайти вон туда: этот ресторан только что открылся, и я еще не была в нем. Я слышала, его хвалили.

Пока они сидели в ожидании заказа, Арни продолжал развивать свою точку зрения.

— Когда узнаешь о самоубийстве, по крайней мере в одном можешь быть точно уверен: человек, его совершивший, знал, что не является полезным членом общества. В этом-то и заключается истинная причина — в осознании, что ты никому не нужен. Если я в чем и уверен, так именно в этом. Закон природы — она избавляется от ненужных членов их собственными руками. Так что когда я слышу о самоубийстве, меня это нисколько не смущает. Ты не поверишь, сколько так называемых естественных смертей здесь, на Марсе, на самом деле являются самоубийствами. Суровость окружающей среды отсеивает неприспособленных.

Энн Эстергази кивнула, но настроение у нее не улучшилось.

— Этот парень, — продолжила она. — Стайнер…

— Стайнер! — уставился на нее Арни. — Норберт Стайнер, делец черного рынка?

— Он продавал диетические продукты.

— Так вот это кто! — Арни был поражен. — О нет, только не Стайнер.

Господи, все свои товары он получал от Стайнера — он полностью зависел от этого человека.

К столу подошел официант.

— Это ужасно, — промолвил Арни. — Действительно ужасно. Что я буду делать?

Все его вечеринки, все уютные обеды на две персоны, которые он устраивал для себя и какой-нибудь девушки, например Марти, а особенно Дорин… Нет, для одного дня это слишком: сначала диктофон, а теперь еще и Стайнер!

— А ты не думаешь, что это имеет отношение к тому, что он был немцем? — спросила Энн. — Немцы стали такими подавленными после этой чумы, вызванной их лекарствами, после детей, рождавшихся с ластами. Я разговаривала с одним из них, так он прямо сказал, что они считают это божьим наказанием за годы нацизма. И это был не религиозный человек, а бизнесмен здесь, на Марсе.

— Чертов тупица Стайнер! — взорвался Арни. — Кретин!

— Ешь, Арни. — Энн развернула свою салфетку. — Суп выглядит очень аппетитно.

— Я не могу есть. Не желаю есть эти помои. — Он оттолкнул тарелку.

— Ты все еще ведешь себя как большой ребенок, — заметила Энн. — Все так же капризничаешь. — Она говорила мягко и сочувственно.

— Черт побери, да я иногда ощущаю на своих плечах тяжесть всей планеты, а ты называешь меня ребенком! — Он уставился на нее с нескрываемой яростью.

— Я не знала, что Норберт Стайнер был дельцом черного рынка, — заметила Энн.

— Естественно. Откуда тебе знать, тебе и всем твоим женским комитетам? Что ты вообще знаешь об окружающем мире? Для этого-то я и приехал — я прочитал твое последнее приложение к «Таймc», и меня воротит от него. Прекрати печатать подобную чушь — интеллигентных людей от нее тошнит, она годится только для таких идиоток, как ты.

— Пожалуйста, ешь. И успокойся, — ответила Энн.

— Я собираюсь назначить своего человека, который будет проверять материал, который ты распространяешь. Профессионала.

— Неужели? — спокойно откликнулась она.

— Перед нами стоит настоящая проблема — с Земли перестали приезжать профессионалы, в которых мы действительно нуждаемся. Мы гнием — и все это понимают. Мы распадаемся на части.

— Кто-нибудь займет место мистера Стайнера, — улыбнулась Энн, — есть же на черном рынке другие дельцы.

— Ты сознательно пытаешься представить меня жадным и мелочным, в то время как на самом деле я — один из самых ответственных участников колонизационного процесса на Марсе, потому-то наш брак и распался — ты специально принижала меня из ревности и соперничества. Не знаю, зачем я сюда приехал, с тобой невозможно разумно разговаривать, тебе обязательно надо во всем переходить на личности!

— Ты слышал о законопроекте Объединенных Наций, предполагающем закрытие Бен-Гуриона? — невозмутимо спросила Энн.

— Нет.

— И тебя не волнует, что Бен-Гурион могут закрыть?

— Черт, мы в силах обеспечить Сэму индивидуальный уход.

— А как насчет остальных детей?

— Не уходи от темы. Послушай, придется тебе смириться с тем, что ты называешь мужским засильем, и давать редактировать свою писанину моим людям. Честное слово, от тебя больше вреда, чем помощи, — мне очень неприятно говорить тебе такое, но это правда. Враг не напакостит больше, чем ты своим дружеским расположением. Ты — дилетантка! Как большинство женщин. И абсолютно безответственная.

Арни кипел от гнева, но на лице Энн ничего не отражалось — все, что он говорил, не производило на нее никакого впечатления.

— А ты не можешь надавить на кого-нибудь, чтобы Бен-Гурион не закрывали? — спросила она. — Может, мы с тобой заключим сделку. Мне надо, чтобы лагерь сохранился.

— Соглашение, — свирепо поправил Арни.

— Да.

— Хочешь, скажу тебе откровенно?

Энн спокойно кивнула.

— Меня этот лагерь раздражал с самого начала, как только евреи его открыли.

— Да благословит тебя Господь, честный и откровенный Арни Котт, спаситель человечества.

— Он оповещает весь мир, что у нас тут на Марсе есть свои полудурки, и если вы предпримете космическое путешествие на Марс, очень может быть, ваши половые органы претерпят такие изменения, что вы родите урода, по сравнению с которым немецкие ластоногие покажутся милейшими созданиями.

— Ты такой же, как хозяин «Рыжей лисы».

— Я просто трезвый реалист. Мы здесь боремся за существование: мы должны заставить людей эмигрировать с Земли, иначе мы пропадем, Энн. И ты сама это знаешь. Если бы у нас не было Бен-Гуриона, мы могли бы аргументировать преимущества жизни на Марсе, показав, что ядерные испытания и зараженность атмосферы на Земле являются единственными причинами рождения аномальных детей. Но Бен-Гурион портит все.

— Не Бен-Гурион, а факт рождения таких детей.

— Если бы не Бен-Гурион…

— И ты бы рекламировал заведомую ложь, убеждал бы людей, что здесь они в большей безопасности?

— Естественно, — кивнул Арни.

— Это аморально.

— Нет. Это ты ведешь себя аморально вместе со всеми твоими женщинами. Настаивая на сохранении Бен-Гуриона, вы…

— Не будем спорить, нам никогда не договориться. Давай поедим, а потом возвращайся в Льюистаун. У меня больше нет сил.

Они завершили трапезу в гробовой тишине.

Доктор Мильтон Глоб, член общества психиатров Бен-Гуриона, на ставке Межпланетного Союза водителей, выполнив свои обязанности по лагерю, вернулся в офис, где и сидел теперь в полном одиночестве, держа в руках счет за крышу, починенную месяц назад. Он приостановил работы, так как возникла необходимость в железных сетках для защиты от скапливающегося песка, однако строительный инспектор поселения вынудил его продолжить их. Так что пришлось снова обратиться к кровельщикам, заранее зная, что счет не оплатить. Но выхода не оставалось. Он разорен. Хуже, чем в этом месяце, дела еще не шли никогда.

Если бы только его жена Джин меньше тратила!.. Но это все равно не решение вопроса, выход только в увеличении количества пациентов. Межпланетный Союз водителей ежемесячно выплачивал ему зарплату, но за каждого пациента Мильтон дополнительно получал пятьдесят долларов — это называлось прогрессивной заработной платой. В действительности в ней заключалась разница между долгом и платежеспособностью. Никто бы не мог сводить концы с концами на зарплату психиатра, имея жену и ребенка, а Союз водителей славился своей особенной скупостью.

И все же Глоб продолжал жить в поселении водителей. Это был спокойный город, очень напоминающий земные. Новый Израиль, как и другие национальные поселения, был слишком взбудораженным, взрывоопасным.

К тому же доктор Глоб уже жил однажды в национальной колонии, принадлежащей Объединенной Арабской Республике. Место славилось своей пышной растительностью, которую импортировали с Земли. Но постоянная враждебность поселенцев к обитателям соседних колоний сначала раздражала его, а затем начала и возмущать. Мужчины круглосуточно размышляли о нанесенных им обидах. Самые симпатичные люди предпочитали избегать обсуждения определенных тем. А по ночам эта враждебность приобретала практическое воплощение: национальные колонии жили ночной жизнью.

«Да ну их к черту», — отмахнулся Глоб. Они даром тратят свою жизнь, перенеся с Земли старые распри и забыв высшую цель колонизации. Например, в сегодняшней утренней газете он прочел о потасовке на улицах поселения электрорабочих; в сообщении говорилось, что виновны в ней жители соседней итальянской колонии, поскольку у нескольких нападавших были длинные напомаженные усы, распространенные среди обитателей этого поселения…

Стук в дверь прервал ход его размышлений.

— Да, — откликнулся Глоб, убирая в ящик стола счет за починку крыши.

— Ты готов принять члена союза Перди? — официальным тоном спросила его жена, открывая дверь.

— Пусть войдет. Хотя подожди пару минут, я хочу прочитать его историю болезни.

— Ты завтракал? — спросила Джин.

— Конечно. Как все.

— У тебя усталый вид.

«Это плохо», — подумал Глоб. Он вышел из кабинета в ванную, где тщательно попудрил лицо модной тонировочной пудрой. Это улучшило его внешний вид, но не состояние духа. Необходимость использовать пудру диктовалась тем, что правящие круги Союза водителей принадлежали к испанской и пуэрториканской национальной группе, и им могло не понравиться, что нанятый ими человек имеет более светлую кожу. Естественно, это не афишировалось, обычно служащим в поселении указывали, что «марсианский климат вызывает неприглядное посветление кожи и потерю ею естественного оттенка».

Пора было принять пациента.

— Добрый день, уважаемый Перди.

— Здравствуйте, доктор.

— Из вашей истории болезни я выяснил, что вы — пекарь.

— Да, верно.

Пауза.

— В связи с чем вы хотели со мной проконсультироваться?

— Я еще никогда не был у психиатра, — пробормотал Перди, глядя в пол и комкая в руках фуражку.

— Да, я чувствую.

— Эта вечеринка, которую устраивает мой зять… Я не большой любитель вечеринок.

— А вы должны на ней присутствовать? — Глоб спокойно завел часы на столе, и они начали отсчитывать отведенные Перди полчаса.

— Он ее устраивает вроде как для меня. Хочет, чтобы я взял своего племянника в ученики; парню надо в союз, — монотонно бубнил Перди. — Я всю ночь пролежал без сна, прикидывая, как бы мне вывернуться. Вы же понимаете, они мои родственники, я не могу им прямо отказать. И пойти я к ним не могу — у меня нет на это сил. Потому-то я и обратился к вам.

— Понимаю, — откликнулся Глоб. — Ну а теперь расскажите мне все подробно, где и когда проводится вечеринка, как зовут участников, чтобы я мог по-настоящему помочь вам, отправившись туда.

Перди с облегчением принялся копаться в кармане куртки, пока не извлек аккуратно отпечатанный документ.

— Я вам очень благодарен, доктор, что вы готовы заменить меня. Вы, психиатры, и правда снимаете тяжесть с плеч. Я не шучу, я ведь действительно потерял всякий сон из-за этого. — И он с благоговением уставился на человека, сидящего напротив него, обученного манерам социального поведения, способного маневрировать на извилистом и узком пути межличностных отношений, на котором потерпели поражение столь многие члены союза.

— Можете больше не беспокоиться, — добавил Глоб.

«Ибо, в конце концов, что такое шизоидный радикал? — добавил он про себя. — А именно он повинен в вашем состоянии. Я сниму с вас социальную нагрузку, и вы еще несколько месяцев сможете пребывать в своем хроническом состоянии слабой приспособляемости. Пока на ваши ограниченные способности не обрушится очередная тяжелая социальная необходимость…»

После ухода уважаемого Перди доктор Глоб погрузился в размышления о практической форме, которую обрела психотерапия здесь, на Марсе. Вместо того чтобы лечить пациента от его фобий, врач становился своего рода адвокатом, замещая его на…

В кабинет заглянула Джин:

— Милт, тебе звонят из Нового Израиля. Босли Тувим.

«О господи, — подумал Глоб. — Что-то случилось».

Тувим был президентом Нового Израиля. Глоб поспешно снял трубку:

— Доктор Глоб слушает.

— Доктор, это Тувим, — послышался суровый властный голос. — У нас здесь мертвец, насколько я понимаю, ваш пациент. Не будете ли вы столь любезны заняться им? Речь идет о Норберте Стайнере, западногерманском…

— Он не был моим пациентом, сэр, — вставил доктор Глоб. — Однако его сын, страдающий аутизмом, находится в Бен-Гурионе. А как это случилось? Господи, я разговаривал с ним сегодня утром… Вы уверены, что это тот самый Стайнер? Если это он, у меня есть на него папка, то есть на всю семью, учитывая природу недуга мальчика. При детском аутизме, прежде чем начать терапию, мы изучаем историю и особенности семьи. Да, я сейчас буду.

— Судя по всему, это самоубийство, — добавил Тувим.

— Не может быть — изумился доктор Глоб.

— Последние полчаса я обсуждал это с персоналом Бен-Гуриона, и мне сообщили, что, перед тем как покинуть лагерь. Стайнер имел продолжительную беседу с вами. На допросе наша полиция заинтересуется, проявлял ли Стайнер признаки подавленного состояния и что он говорил. Короче говоря, была ли у вас возможность предложить ему прохождение курса терапии. Как я уже понял, ничего в его поведении не насторожило вас, не дало оснований догадываться о его намерениях.

— Совершенно верно, — подтвердил Глоб.

— Тогда я на вашем месте не стал бы тревожиться, — заметил Тувим. — Просто будьте готовы изложить его клиническую историю… и выдвинуть предположение относительно того, что могло побудить несчастного к совершению самоубийства. Понимаете?

— Спасибо, мистер Тувим, — слабо откликнулся Глоб. — Возможно, он был огорчен из-за своего сына, но я рассказал ему о новом методе лечения, на который мы возлагаем большие надежды. Правда, Стайнер отнесся к нему довольно критически и оборвал разговор, его реакция совершенно не соответствовала моим ожиданиям. Но чтобы покончить жизнь самоубийством!..

«А если я потеряю работу в Бен-Гурионе? — спрашивал себя доктор. — Нет, это немыслимо». Посещение лагеря раз в неделю существенно поддерживало его бюджет, хотя и не обеспечивало финансового благосостояния. Чеки из Бен-Гуриона, по крайней мере, придавали некоторую реалистичность его целям.

«Неужели этот идиот Стайнер не понимал, как повлияет его смерть на окружающих? Он просто хотел отомстить нам. Отплатить — но за что? За то, что мы пытались вылечить его ребенка?

Все это очень серьезно. Самоубийство, последовавшее сразу вслед за беседой с врачом. Слава богу, что мистер Тувим предупредил меня. Но газеты все равно поднимут шум, и жаждущие закрытия Бен-Гуриона только выиграют от этого».

Закончив с починкой холодильной установки на ферме Мак-Олифа, Джек Болен вернулся в вертолет, убрал ящик с инструментами под сиденье и связался с мистером И.

— Школа, — сообщил И. — Отправляйся немедленно, у меня до сих пор никого нет, чтобы послать туда.

— О'кей, мистер И. — Смирившись, Джек завел мотор.

— Тебе звонила жена.

— Да? — Джек удивился — его начальник плохо относился к звонкам жен своих сотрудников, и Сильвия это знала. Может, что-нибудь случилось с Дэвидом… — Она что-нибудь просила передать?

— Миссис Болен просила девушку у нас на коммутаторе сообщить тебе, что ваш сосед, мистер Стайнер, покончил жизнь самоубийством. Миссис Болен передала, что сейчас занимается детьми Стайнера. Она также спрашивала, не можешь ли ты прилететь сегодня домой, но я сказал, что, к сожалению, мы не сумеем обойтись без тебя. Ты должен доработать до конца недели, Джек.

«Стайнер мертв, — повторил Джек про себя. — Бедный беспомощный дурак. Ну что ж, может, оно и к лучшему».

— Спасибо, мистер И, — сказал он в микрофон.

«Его смерть окажет сильное влияние на всех нас, — думал Джек, поднимаясь с пастбища, покрытого редкой травой. Это интуитивное ощущение было резким и отчетливым. — Я и десятком слов не обмолвился со Стайнером, и тем не менее в его смерти есть что-то очень важное. Смерть сама по себе имеет огромное значение. Трансформация, столь же загадочная, как и сама жизнь, абсолютно необъяснимая для нас».

Он развернул вертолет в сторону штаба Объединенных Наций, направляясь к великому и уникальному автоматическому организму, которым являлась Общественная Школа — место, которого он боялся больше всего на свете.

Глава 5

И почему его так нервировала Общественная Школа? Сверху он различил белое на темном фоне здание в форме утиного яйца, которое словно кто-то обронил в спешке — настолько оно не гармонировало с окрестностями.

Посадив вертолет на асфальтированную площадку перед входом, Джек заметил, что кончики пальцев у него побелели и потеряли чувствительность; этот хорошо известный ему симптом означал, что он испытывает сильное напряжение. А вот Дэвида школа нисколько не смущала — мальчик посещал ее три раза в неделю вместе с другими ребятами, имевшими такой же уровень успеваемости. Вероятно, это отношение определялось какими-то личными качествами: возможно, Джек настолько хорошо знал технику, что не мог участвовать в этой игре. На него школьные машины одновременно производили впечатление и одушевленных существ, и безжизненных механизмов.

Джек вошел в здание школы и устроился в приемной, поставив рядом ящик с инструментами. Взяв с полки журнал «Мото-Мир», он уловил своим профессиональным слухом легкий щелчок: школа отметила выбранный им журнал и время, проведенное им в кресле. Она анализировала его.

Дверь открылась, и в приемную вошла женщина средних лет в твидовом костюме.

— Наверное, вы мастер от мистера И.

— Да. — Джек встал.

— Как я вам рада. — И она пригласила его следовать за ней. — Мы столько возились с этим преподавателем, а он ни с места.

Пройдя по коридору, женщина распахнула дверь.

— Сердитый Привратник, — указала она.

Джек узнал его, вспомнив описание Дэвида.

— Сломался совершенно неожиданно, видите? Прямо в середине цикла — шел по улице, кричал и как раз собирался поднять кулак.

— А специалист-электронщик не знает…

— Специалист-электронщик — это я, — жизнерадостно улыбнулась женщина, и глаза ее блеснули за стальной оправой очков.

— Ах да, — с досадой проговорил Джек.

— Мы подумали, может, дело в этом. — И женщина, вернее ходячий школьный механизм, протянула ему сложенный лист бумаги.

Развернув его, Джек обнаружил массу электронных схем.

— Это представитель власти, не так ли? — поинтересовался он. — Учит детей уважать собственность. Очень правильный тип.

— Да, — откликнулась женщина.

Вручную он вернул Сердитого Привратника к началу цикла и запустил его. Некоторое время Привратник просто щелкал, потом покраснел и, подняв руку, завопил: «Эй, мальчики, уйдите оттуда, слышите меня?» Глядя, как дрожат от негодования его покрытые щетиной щеки, как открывается и закрывается рот, Джек Болен подумал, что он может оказывать сильное влияние на ребенка. Лично у него робот вызывал только неприязнь. И тем не менее это создание было образцовой обучающей машиной, оно делало доброе дело вместе с двумя десятками других автоматов, расположенных в коридорах школы, словно киоски в увеселительном парке. За углом виднелся еще один обучающий автомат, вокруг которого почтительно застыли несколько ребятишек, внимая его разглагольствованиям.

— …И тогда я подумал, — вещал автомат приветливым дружелюбным голосом, — господи, и какие мы можем сделать из этого выводы? Кто-нибудь из вас знает, ребята? Салли?

— Ну, наверное, мы можем сделать вывод, — начала девочка, — что в каждом человеке есть что-то хорошее, как бы плохо он себя ни вел.

— А ты что думаешь, Виктор? — запинаясь, спросила машина. — Давайте послушаем Виктора Планка.

— Я думаю то же самое, что Салли, — неуверенно произнес мальчик. — Большинство людей в сущности хорошие, если только как следует присмотреться. Правильно, мистер Добрый Тюремщик?

Дэвид часто рассказывал об этой обучающей машине, к которой он испытывал особую симпатию. Доставая инструменты. Джек прислушивался к беседе. Добрый Тюремщик был пожилым седовласым джентльменом с незначительным местным акцентом, возможно канзасским… Он был добр и не мешал ребятам высказывать свои мнения — ничего от грубоватой авторитарности Сердитого Привратника. Что-то среднее между Сократом и Эйзенхауэром, насколько мог судить Джек.

— Смешные существа — овцы, — продолжал автоматический наставник. — Взгляните, как они себя ведут, когда через ограду им кидают что-нибудь съедобное, вроде пшеницы. Пищу чуют за милю. — Добрый Тюремщик откашлялся. — Они очень умные, когда дело касается их. Наверно, это и поможет нам понять, что такое истинный ум: это не количество прочитанных толстых книжек и не знание длинных слов, это — способность определить, что нам пойдет на пользу. Поэтому быть умным очень полезно.

Встав на колени, Джек начал отвинчивать спину Сердитого Привратника. Женщина стояла рядом, наблюдая за ним.

Как он знал, автомат работал в соответствии с программой, но на любом этапе его поведение могло изменяться в зависимости от поведения аудитории. Слова детей соотносились с записью, подгонялись, классифицировались, и только затем следовал ответ. Возможность неожиданного ответа исключалась, так как обучающая машина воспринимала лишь ограниченное число вариантов. И тем не менее автомат производил убедительное впечатление живого и подвижного существа — истинный триумф инженерного искусства.

Его преимущество по сравнению с человеком заключалось в способности индивидуально общаться с каждым ребенком. Он не просто учил, но и воспитывал. Обучающий автомат может одновременно иметь дело с тысячью учеников и тем не менее отличать одного от другого: в зависимости от индивидуальности ребенка ответы его слегка видоизменялись, и каждый раз он представлял собой чуть-чуть иное существо. Почти бесконечно сложное, хотя и действующее механически. Обучающие автоматы подтверждали факт, хорошо известный Джеку Болену: понятие «искусственный» обладало поразительной глубиной.

И тем не менее его раздражали эти автоматы. Потому что вся деятельность Общественной Школы противоречила природе Джека: вместо того чтобы обучать, сообщать ученикам новые сведения, она загоняла их в жесткие рамки шаблона. Школа соединяла детей с унаследованной культурой и внедряла ее в их сознание. Она подгоняла детей под эту культуру: цель заключалась в ее увековечивании, и, если индивидуальные особенности ученика могли увести его в сторону, они целенаправленно вытравлялись.

Весь процесс обучения представлялся Джеку сражением между сложным механизмом школы и душами детей, причем выигрышные карты были на руках у школы. Неадекватно реагирующий ребенок признавался аутичным, то есть констатировалось, что в нем преобладает субъективный фактор, мешающий восприятию реальности. И такой ребенок изгонялся из школы в другое заведение, на самом деле действующее по такому же принципу, где его должны были реабилитировать, — в Бен-Гурион. Ребенка отказывались учить и начинали относиться к нему как к больному.

«Аутизм, — размышлял Джек, отвинчивая спину Сердитого Привратника, — превратился в удобную теорию для руководства Марса. Она заменила более старый термин „психопат“, который, в свою очередь, вытеснил понятие „морального урода“». В Бен-Гурионе педагогами работали люди, но они выполняли скорее врачебные, чем воспитательные обязанности.

С первого же дня учебы Дэвида в школе Джек готовился к неприятным известиям о том, что мальчик не попадает в шкалу успеваемости, по которой обучающие автоматы классифицировали своих учеников. Однако Дэвид охотно занимался и даже достиг высоких результатов. Большинство учителей ему нравилось, и он с энтузиазмом рассказывал о них дома. Парень прекрасно ладил даже с самыми строгими, и сейчас уже видно, что у него не будет никаких проблем — он не страдал аутизмом и мог не бояться Бен-Гуриона. Но это не делало Джека счастливее. Ничто, как заметила Сильвия, не приносило ему радости. На Марсе перед ребенком открывались лишь две возможности: Общественная Школа или Бен-Гурион; Джеку не внушало доверия ни то ни другое. А почему — он и сам не знал.

Возможно, проблема заключалась в самом состоянии аутизма-детской форме шизофрении, которой страдало большинство людей. Шизофрения была самым распространенным заболеванием, которое рано или поздно затрагивало любую семью. Она попросту означала, что человек не в состоянии выполнять обязанности, возлагаемые на него обществом. Шизофреник выпадал, а вернее, никогда и не принимал участия в реальности, предполагающей межличностные отношения и существование в данной культуре с данными ценностями. Это была не биологическая жизнь, а жизнь, которой требовалось учиться, черпая понемногу от окружающих — родителей, учителей, высокопоставленных лиц… от всех, с кем ребенок вступал в контакт в период становления личности.

Таким образом, Общественная Школа имела полное право отторгать ребенка, не поддававшегося обучению. Потому что то, чему его учили, включало не просто факты или основы преуспевания и полезной карьеры. Речь шла о более серьезных вещах. Ребенку внушали, что определенные компоненты окружающей его культуры должны быть сохранены любой ценой. Его личные ценности включались в объективный ход развития человечества, таким образом он становился частью переданной ему традиции. В течение своей жизни ему следовало сохранять и даже совершенствовать ее. «При внимательном рассмотрении выясняется, что истинный аутизм — это апатия к каким бы то ни было общественным устремлениям, — решил Джек, — это частная жизнь, предполагающая, что любые ценности создаются самим человеком, и тот не является лишь простым вместилищем унаследованных традиций». Потому-то Джек Болен и отказывался считать Общественную Школу с ее обучающими автоматами единственным арбитром, определяющим, что имеет ценность, а что нет. Общественные ценности находились в непрестанном движении, а школа стремилась законсервировать их, разложить по полочкам, навечно закрепив на своих местах. Общественная Школа — настоящий источник неврозов. Она отрицает все новое, неожиданное, создает нездоровый мир испуганно-покорного невротика.

Как-то раз, года два назад, Джек изложил свою теорию жене. Сильвия выслушала его достаточно внимательно, а потом заметила: «Ты не видишь главного, Джек. Попробуй понять. На свете существуют гораздо более страшные вещи, чем невроз. — Она говорила тихо и уверенно, и он прислушался к ее словам. — Мы только сейчас начали это понимать. Ты знаешь, о чем идет речь. Ты уже прошел через это».

И он кивнул, понимая, что она имеет в виду. Джек сам пережил нарушение психики в двадцать с небольшим лет — широко распространенное и довольно обычное явление. Но, надо признать, это было страшно. По сравнению с тем состоянием прямолинейная, жесткая, принудительная система Общественной Школы представлялась якорем, благодарно уцепившись за который человек мог вернуться к человечеству и воспринимаемой сообща действительности. Так что он был вынужден признать, что невроз является искусственным порождением, сознательно создаваемым больным индивидуумом или обществом в состоянии кризиса. Это изобретение вызывалось необходимостью.

— Не надо бороться с неврозом, — добавила Сильвия, и Джек понял ее. Невроз был сознательной остановкой на каком-то отрезке жизненного пути. Потому что дальше лежала…

Что было дальше, прекрасно знал любой шизофреник. «И бывший шизофреник», — добавил про себя Джек, вспоминая собственный опыт.

Сидевшие напротив мужчины смотрели на него очень странно. Что он такое сказал?

— Каррингтону никогда не стать таким руководителем ФБР, каким был Герберт Гувер. Я в этом уверен. Могу доказать. — В голове у него мутилось, и он отхлебнул пива. Все тело налилось тяжестью, проще было смотреть вниз, чем вверх… Он принялся рассматривать упаковку спичек на кофейном столике.

— Ты хотел сказать, не Герберт Гувер, а Эдгар… — заметил Лу Ноттинг.

«Да, я действительно сказал Герберт, — в растерянности подумал Джек; пока они не обратили на это внимания, ему казалось, что все в порядке. — Что со мной? Такое ощущение, что я полусплю». А ведь накануне он лег в десять вечера и проспал почти двенадцать часов.

— Простите, конечно, я имел в виду… — начал Джек и тут же ощутил, с каким трудом ворочается язык, — Эдгара Гувера, — старательно договорил он.

Но голос его звучал искаженно и растянуто, словно запись, пущенная не на той скорости. Теперь он уже и вовсе не мог поднять голову — засыпал на месте, прямо в гостиной Ноттинга, хотя глаза у него были открыты, более того, ему даже не удалось их закрыть, когда он попытался это сделать. Все его внимание сосредоточилось на спичечном коробке.

Пока Лу Ноттинг и Фред Кларк обсуждали такие отвлеченные темы, как ущемление свобод и демократические процессы. Джек продолжал смотреть не мигая… Он отчетливо различал слова, но не вслушивался в суть беседы. Не было никакого желания включаться в разговор, хотя он и знал, что оба собеседника не правы. Пусть себе спорят — так было проще. Все происходило само собой, и он не хотел мешать этому.

— Джек сегодня как будто не с нами, — заметил Кларк.

Вздрогнув, Болен понял, что их внимание переключилось на него: теперь надо что-то говорить или делать.

— Да нет, я здесь, — произнес он; это стоило ему неимоверных усилий, словно он всплывал на поверхность со дна моря. — Продолжайте, я слушаю.

— Господи, да ты как неживой, — возразил Ноттинг. — Ступай домой и выспись, ради бога!

— Тебе не удастся добраться до Марса в таком состоянии. Джек, — заметила Филис, жена Лу, входя в гостиную. Она включила проигрыватель и поставила какую-то модную джазовую группу — виброфоны, ударники… или это электронные инструменты?

Светловолосая развязная Филис уселась на кушетку рядом с Джеком и принялась его рассматривать.

— Джек, ты на нас не обиделся? Ты такой замкнутый!

— Просто он не в настроении, — ответил Ноттинг. — Когда мы служили в армии, с ним такое регулярно случалось, особенно по субботним вечерам. Насупится, молчит и все думает о чем-то. О чем ты сейчас думаешь. Джек?

Вопрос показался ему странным: он ни о чем не думал, в голове была полная пустота. Спичечный коробок все еще владел его вниманием. Тем не менее требовалось дать им отчет о своих размышлениях — они этого ждали, и он смирился.

— О Марсе. О том, сколько мне потребуется времени, чтобы привыкнуть. У разных людей по-разному. — Подавленный зевок распирал грудь, уходя обратно в легкие. Рот у него полуоткрылся, и Джек с трудом сомкнул челюсти.

— Пожалуй, пойду завалюсь в койку. — Собрав все оставшиеся силы, он поднялся.

— В девять часов? — удивился Фред Кларк.

Позже, идя домой по темным прохладным улицам Окленда. Джек почувствовал себя лучше. Он даже не мог понять, что с ним приключилось у Ноттинга. Может, духота.

Но все было не так просто.

В голове крутился Марс. Джек оборвал все связи, особенно на работе, продал свой «плимут», известил хозяина квартиры. А ведь он целый год боролся за ее получение! Огромное здание, частично уходящее под землю, вмещавшее тысячи квартир, собственный супермаркет, прачечные, детский центр, больницу и целый ряд магазинов в аркаде под цокольным этажом, принадлежало некоммерческому кооперативу Западного побережья. На последнем этаже располагалась радиостанция, транслировавшая классическую музыку по заявкам жителей, а в центре — театр и концертный зал. Это был новейший проект многоквартирного кооперативного дома — и внезапно он от всего отказался.

Уже известив руководство об уходе, Джек как-то бродил по аркаде своего кооперативного монстра и набрел на доску с объявлениями. Автоматически остановившись, он принялся их читать. Мимо бежали дети, направляясь на площадку за домом. Одно большое отпечатанное объявление привлекло его внимание:

«Способствуйте распространению кооперативного движения в недавно колонизированных районах. В ответ на начавшуюся разработку богатых минералами областей Марса в Сакраменто организован эмиграционный кооперативный совет. Записывайтесь!»

Объявление мало чем отличалось от других таких же, и все же — почему бы и нет? Много молодежи уже отправилось туда. И что ему делать на Земле? Он отказался от квартиры, но пока еще оставался членом кооператива и продолжал владеть своей долей акций.

Позднее, когда Джек уже записался и начал обходить врачей и фотографироваться, последовательность событий перемешалась в голове: ему казалось, что сперва пришло решение отправиться на Марс, после чего он уже уволился и отказался от квартиры. Это представлялось более разумным, и именно в таком виде он рассказывал это друзьям. Но на самом деле все было не так. А как? Почти два месяца Джек бродил в растерянности и отчаянии, не думая ни о чем, кроме того, что четырнадцатого ноября двести членов кооператива отправятся на Марс и все переменится. Временами смятение покидало его, и картина виделась невероятно отчетливо. Когда-то он умел выстраивать порядок вещей в пространстве и во времени; теперь же по неизвестным причинам временные и пространственные координаты сместились, и он не мог сориентироваться.

Прежнее существование потеряло смысл. Четырнадцать месяцев он жил, движимый одной великой целью: получить квартиру в новом кооперативном доме, а когда получил ее, то оказался перед пустотой. Он слушал сюиты Баха, исполнявшиеся по его заявкам, покупал продукты в супермаркете, рылся на полках книжного магазина… «Но для чего? — спрашивал он себя. — Кто я?» На службе его продуктивность тоже снизилась. Это было первым признаком, и во многих отношениях самым зловещим: заметив его, Джек впервые испугался.

Началось все со странного инцидента, который он так и не смог объяснить для себя до конца. Вероятно, отчасти этот случай был чистой галлюцинацией. Но в какой именно части? Все происходило как во сне, и в какой-то момент его захлестнула паника — захотелось убежать, исчезнуть любой ценой.

Джек работал в электронной фирме в Редвуд-Сити, к югу от Сан-Франциско, управлял системой, осуществлявшей контроль качества на сборочном конвейере. В его обязанности входило следить, чтобы прибор ни по одному параметру не отклонялся от стандартного допуска. В один прекрасный день Джека неожиданно пригласили в кабинет заведующего кадрами. Он не знал, чем это было вызвано, и, поднимаясь на лифте, вдруг начал страшно волноваться. Позднее он вспомнил, что волнение было каким-то необычным.

— Входите, мистер Болен, — пригласил его в кабинет заведующий — опрятный мужчина с курчавыми седыми волосами. — Я вас долго не задержу. — Он внимательно рассматривал Джека. — Мистер Болен, почему вы не тратите получаемую вами заработную плату?

Тишина.

— Разве? — откликнулся Джек. Сердце колотилось у него в груди с такой силой, что все тело сотрясала дрожь. Ноги не держали, словно он смертельно устал. «Мне кажется, что трачу», — проговорил он про себя.

— Вы вполне в состоянии купить себе новый костюм, — продолжил заведующий, — и вам надо подстричься. Конечно, это ваше личное дело.

Джек в замешательстве провел рукой по волосам: надо подстричься? Разве он не стригся только что, на прошлой неделе? Хотя, возможно, с тех пор прошло больше времени.

— Спасибо. Хорошо, я так и сделаю. Как вы сказали.

Тут-то и началась галлюцинация, если это была она. Он увидел заведующего кадрами в новом свете. Тот был мертв.

Через человеческую оболочку проступал его скелет. Кости соединялись между собой тончайшей медной проволокой. Внутренние органы — почки, сердце, легкие — засохли и были заменены искусственными из пластика и нержавеющей стали. Все они прекрасно функционировали, однако настоящая жизнь в них отсутствовала. Голос заведующего воспроизводился с пленки через усилитель.

Возможно, когда-то в прошлом он и был живым, но теперь все было кончено — дюйм за дюймом осуществлялась незаметная подмена органов, пока она не охватила весь организм, чтобы вводить в заблуждение окружающих. «На самом деле, чтобы ввести в заблуждение меня», — решил Джек Болен. Никакого заведующего кадрами не было, он стоял один в кабинете. Никто к нему не обращался, а когда он отвечал, его никто не слышал.

Джек не знал, что делать, пытаясь не слишком глазеть на человекоподобный механизм, сидевший перед ним. Он старался спокойно и естественно продолжать разговор о своей работе и даже о своих личных трудностях. Механизм зондировал его, пытаясь чего-то добиться. Естественно, Джек пытался отвечать как можно лаконичнее. Но, даже устремив взгляд на ковер, он не мог не видеть все трубки, клапаны и прочие рабочие части, двигавшиеся внутри «заведующего», — он не мог заставить себя не смотреть.

Единственное, чего ему хотелось, — уйти как можно скорее. Он покрылся крупными каплями пота, его била дрожь, сердце стучало все громче и громче.

— Болен, вы нездоровы? — осведомился механизм.

— Да, — ответил он. — Я могу идти? — Он повернулся и направился к двери.

— Минуточку, — послышался механический голос за его спиной.

И тут Джека охватила паника; распахнув дверь, он выскочил в коридор.

Час спустя он обнаружил, что идет по незнакомой улице в Берлингейме. Он не помнил, что с ним произошло за этот час и как он оказался здесь. Ноги болели, так что, судя по всему, он добрался сюда пешком.

Голова была почти ясной. «Я — шизофреник, — сообщил себе Джек. — Симптомы всем известны: кататоническое возбуждение с параноидальной окраской — врачи объясняли нам это еще в школе. Я — один из них. Это-то и пытался выяснить заведующий кадрами. Я нуждаюсь в медицинской помощи».

Джек извлек из Сердитого Привратника источник питания и положил его на пол.

— Вы очень искусны — заметила женщина.

Джек поднял глаза на женскую фигуру и подумал: «Неудивительно, что это место так выводит меня из себя. Сразу вспоминаются обстоятельства, при которых произошел мой первый нервный срыв. Мог ли я тогда предвидеть будущее?»

В ту пору таких школ не существовало. А если они и были, то он не знал и не видел их.

— Спасибо, — ответил Джек.

После эпизода с заведующим кадрами корпорации «Корона» больше всего его мучило одно: а что, если это была не галлюцинация? Что, если так называемый заведующий кадрами был автоматом, таким же механизмом, как эти обучающие машины?

Если так, то он не страдал никаким психозом.

Он снова и снова возвращался к мысли о том, что это могло быть просто видением, проникновением в абсолютную реальность, когда внешняя оболочка снята. Мысль была настолько необычной, что никак не согласовывалась с его привычными представлениями, в результате этого-то и возникло психическое нарушение.

Вскрыв проводку Сердитого Привратника, Джек принялся профессионально ощупывать ее своими длинными пальцами, пока не обнаружил то, о чем догадывался, — сорванную пломбу.

— Кажется, нашел, — сообщил он школьному мастеру. «Слава богу, не старая печатная плата, иначе пришлось бы заменять весь блок. И починить его было бы невозможно».

— Насколько я понимаю, основная проблема при создании обучающих автоматов — это проблема надежности, — заметила дама. — Пока нам везло — никаких существенных поломок не случалось. Однако я думаю, что профилактический осмотр не помешает. Пожалуйста, посмотрите еще одного учителя. Признаков поломки в нем пока не наблюдается, но он имеет исключительно важное значение для работы всей школы. — Она вежливо умолкла, видя, как Джек пытается пропихнуть тонкое сопло паяльника через переплетения проводков. — Я бы хотела, чтобы вы осмотрели Доброго Папу.

— Доброго Папу — повторил Джек. «Интересно, нет ли у них тут Ласковой Мамы — едко подумал он. — Сладкие мамочкины домашние байки для вскармливания малышей». Он почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота.

— Вы знакомы с этим учителем?

Он не был знаком — Дэвид ничего о нем не рассказывал.

Издали доносились детские голоса, обсуждавшие жизнь с Добрым Тюремщиком; все время, пока Джек лежал на спине, держа над годовой паяльник, и ковырялся во внутренностях Сердитого Привратника, они продолжали беседовать.

— Именно, — невозмутимо и спокойно излагал Добрый Тюремщик. — Енот. Удивительный парень, старый енот Джимми. Мне не раз доводилось встречаться с ним. Между прочим, этот приятель довольно большой, с мощными, длинными, очень проворными лапами.

— Я однажды видел енота, — возбужденно пропищал какой-то ребенок. — Я видел его, он был совсем рядом!

«Видел енота на Марсе?!» — подумал Джек.

— Нет, Дон, боюсь, ты ошибаешься, — захихикал Добрый Тюремщик. — Здесь нет енотов. Чтобы увидеть этих замечательных зверюшек, надо проделать длинный путь обратно на старушку Землю. Но вот почему я вспомнил о нем, мальчики и девочки. Вам всем известно, как старый енот Джимми берет пищу, тащит украдкой к воде и начинает ее полоскать. И как мы смеялись, когда старина взял кусочек сахара, и тот растворился в воде, так что зверек остался с пустыми лапами. Так вот, мы вспомнили сейчас Джимми-енота потому…

— Кажется, все, — заметил Джек, убирая паяльник. — Помочь поставить на место кожух?

— Вы торопитесь?

— Мне не нравится эта штука, которая там разглагольствует, — ответил Джек. Автомат так раздражал его, что он едва мог работать.

Роликовая дверь в коридор закрылась, и голоса затихли.

— Так лучше? — осведомилась сопровождающая.

— Спасибо. — Но руки у него все еще дрожали. Школьный мастер видела это — Джек чувствовал ее внимательный взгляд. «Интересно, а из чего она сделана?» — внезапно пришло ему в голову.

Комната, в которой содержался Добрый Папа, была декорирована под гостиную с камином, диваном, кофейным столиком и занавешенным окном, нарисованным на стене. Сам Добрый Папа восседал в кресле с газетой в руках. Когда Джек Болен со школьным мастером вошли в комнату, на диване сидело несколько ребятишек: они внимательно слушали разглагольствования автомата и даже не обратили внимания на вошедших.

Дама отпустила детей и сама тоже направилась к выходу.

— Я не очень хорошо понимаю, чего вы от меня хотите, — остановил ее Джек.

— Пропустите его через полный цикл. Похоже, он либо частично повторяет отдельные участки цикла, либо застревает: как бы то ни было, время цикла увеличивается. Он должен возвращаться к исходному положению в течение трех часов.

Дверь открылась, и мастер ушла. Джек остался наедине с Добрым Папой, не испытывая от этого никакого восторга.

— Привет, Добрый Папа, — без всякого энтузиазма поздоровался он. Установив ящик с инструментами, Джек принялся отвинчивать заднюю панель.

— Как тебя зовут, молодой человек? — добродушно отозвался Папа.

— Меня зовут Джек Болен, и я такой же добрый папа, как ты, Добрый Папа, — заметил Джек, отвинтив панель и положив ее перед собой. — Моему сыну десять лет, Добрый Папа. Так что не надо называть меня молодым человеком, ладно? — Его снова сотрясала дрожь, а по лбу катился пот.

— Понимаю, — откликнулся Добрый Папа.

— Что ты понимаешь? — Джек с удивлением заметил, что чуть ли не кричит. — Знаешь, начинай лучше свой чертов цикл, ладно? Если тебе так проще, можешь считать меня маленьким мальчиком.

«Надо побыстрее заканчивать со всем этим и убираться отсюда, причем как можно спокойнее. — Он ощущал, как его переполняют странные чувства. — Работы часа на три».

— Крошка Джекки, похоже, у тебя сегодня тяжело на сердце. Я угадал? — начал Добрый Папа.

— И сегодня, и каждый день. — Джек щелкнул выключателем фонарика и посветил внутрь. Пока механизм действовал нормально, в соответствии с программой.

— Вдруг я тебе чем-нибудь помогу, — предложил Добрый Папа. — Часто становится легче, когда тебя выслушает более опытный человек, готовый разделить твои беды и вроде как облегчить их.

— Ладно, — согласился Джек, присаживаясь на корточки. — Я буду тебе подыгрывать — мне все равно здесь торчать три часа.

Хочешь, чтобы я начал с самого начала? С инцидента, происшедшего еще на Земле, когда я работал в «Короне»?

— Начинай с чего хочешь, — великодушно согласился Добрый Папа.

— Знаешь ли ты, что такое шизофрения, Добрый Папа?

— Думаю, что очень хорошо знаю, Джекки, — откликнулся Добрый Папа.

— Это самая таинственная болезнь во всей медицине, вот что это такое. И проявляется она в каждом шестом человеке, это очень много людей.

— Да, безусловно.

— Так вот, когда-то у меня было то, что называется реактивным полиморфным шизофреническим приступом, — сообщил Джек, наблюдая за движениями механизма. — И это было круто, Добрый Папа.

— Верю-верю.

— Теперь я понял твое назначение. Я знаю, для чего ты создан, Добрый Папа. Мы далеко от Дома. За миллионы миль. Наши связи с земной цивилизацией еле ощутимы. И многие испытывают ужасный страх, Добрый Папа, потому что с каждым годом эти связи становятся все тоньше и тоньше. И вот школа решила организовать для детей, рожденных здесь, земную обстановку. Например, камин. У нас на Марсе нет каминов; мы обогреваемся маленькими атомными печками. А это нарисованное стеклянное окно — песчаные бури давно бы сделали его непрозрачным! Да вокруг тебя вообще нет ни одной вещи, которой мы бы в действительности пользовались здесь. Ты знаешь, что такое бликмен, Добрый Папа?

— Не стал бы утверждать однозначно, Джекки. А что такое бликмен?

— Бликмены — коренная марсианская раса. Ты хоть знаешь, что ты на Марсе, а?

Добрый Папа кивнул.

— Шизофрения, — продолжал Джек, — одна из сложнейших проблем человеческой цивилизации. Короче говоря, Добрый Папа, я эмигрировал на Марс из-за этого приступа шизофрении, который пережил в возрасте двадцати двух лет. Я был разбит вдребезги. Из-за сложных городских условий мне пришлось уехать и перебраться в более примитивную среду, предоставляющую большую свободу. Обстоятельства так на меня давили, что оставалось только два выхода — эмигрировать или сойти с ума. Этот кооперативный дом! Ты можешь себе представить здание, этаж за этажом уходящее под землю и возносящееся вверх, как небоскреб, с таким количеством людей, что им необходим специальный супермаркет? Я сходил с ума, стоя в очередях. И все стоящие в очереди — в книжном магазине или супермаркете — жили в одном доме, представляешь, Добрый Папа? Целое общество, живущее в одном доме. А сегодня даже этот дом кажется маленьким по сравнению с теми, что строятся. Ну, что скажешь?

— Боже мой, — покачал головой Добрый Папа.

— Так вот что я думаю, — продолжил Джек. — Я считаю, что Общественная Школа вместе с вами, автоматами, готовит новое поколение шизофреников. Вы расщепляете психику детей, потому что учите их ориентироваться в среде, которой не существует. Ее даже на Земле уже нет. Она устарела. Спроси Доброго Тюремщика, и он тебе скажет, что настоящая интеллигентность должна быть практичной — или это не интеллигентность. Я слышал, как он говорил, что она должна быть средством адаптации. Ну что, Добрый Папа?

— Да, Джекки, должна.

— Вы должны учить, как нам…

— Да, Джекки, должна быть, — перебил его Добрый Папа. — И тут при свете фонарика Джек увидел, как соскользнула зубчатая передача, и фаза программы повторилась.

— Вот я тебя и поймал, — заметил Джек. — У тебя стерся один зубец в передаче, Добрый Папа.

— Да, Джекки, должно быть.

— Ты прав, все рано или поздно снашивается, ничто не вечно. Перемены — единственная постоянная жизни. Правильно, Добрый Папа?

— Да, Джекки, должно быть.

Отключив автомат от источника питания, Джек начал разбирать цепь, подбираясь к износившейся передаче.

— Вам снова повезло, — заметила школьный мастер, когда полчаса спустя Джек вышел из комнаты, утирая рукавом пот.

— Да. — Он был абсолютно изможден. Часы показывали четыре; скоро рабочий день закончится.

Школьный мастер проводила его до стоянки.

— Я очень довольна тем, как любезно вы откликнулись на наши просьбы. Я позвоню мистеру И и поблагодарю его.

Джек кивнул и залез в вертолет — сил не оставалось даже на прощание. Вскоре он уже поднимался — утиное яйцо школы внизу уменьшалось и уменьшалось. Ее удушающая атмосфера рассеялась, и он снова задышал полной грудью.

Включив передатчик, Джек сообщил:

— Мистер И, говорит Джек. Со школой покончено. Что дальше?

После паузы деловой голос И сообщил:

— Джек, нам звонил мистер Арни Котт из Льюистауна, просил починить диктофон, представляющий для него огромную ценность. Поскольку все остальные заняты, я посылаю тебя.

Глава 6

Арни Котту принадлежал единственный на Марсе клавесин. Впрочем, инструмент был расстроен, а на Марсе, как ни крути, настройщиков клавесинов не было.

Вот уже месяц, как он пытался обучить этому делу своего ручного бликмена. Бликмены обладали замечательным музыкальным слухом, и конкретно этот, кажется, понимал, чего от него добивается Арни. Гелиогабалу был предоставлен перевод инструкции по настройке инструмента на бликменский диалект, и Арни ожидал результатов со дня на день. Но пока на клавесине играть было невозможно.

Вернувшись в Льюистаун после посещения Энн Эстергази. Арни Котт пребывал в мрачном расположении духа. Смерть Норберта Стайнера уже сама по себе была ударом ниже пояса, и Арни чувствовал, что ему придется предпринять решительные шаги, дабы как-то компенсировать его исчезновение. Часы показывали три. И что он получил в результате своей поездки в Новый Израиль? Только неприятности. Энн, как всегда, убедить ни в чем не удалось: она намерена продолжать свои любительские кампании и акции, ее совершенно не волновала перспектива стать посмешищем для всего Марса.

— Черт побери, Гелиогабал, или ты настроишь этот проклятый инструмент сейчас же, или я вышвырну тебя из Льюистауна! — в ярости обрушился Арни на бликмена. — Можешь убираться в пустыню и жрать свеклу и коренья вместе с остальными тебе подобными.

Бликмен, сидевший на полу, мигнул, бросил на Арни внимательный взгляд и снова вернулся к инструкции.

— Здесь ничего невозможно починить, — проворчал Арни.

«Весь Марс — один большой Шалтай-Болтай. Все ржавеет и превращается в бесполезный хлам», — думал Арни. Иногда ему казалось, что он возглавляет огромную свалку.

Снова он вспомнил вертолет компании И, с которым повстречался в пустыне, и нахала, который им управлял. «Независимые гады, — отметил про себя Арни. — Надо бы посшибать с них спесь. Знают себе цену! Чувствуют свое значение в экономике планеты — и это прямо на лицах у них написано: „Никому не станем кланяться“, ну и так далее». С хмурым видом Арни мерял шагами приемную своего дома в Льюистауне, который держал помимо квартиры в здании союза.

«Нет, только подумать, чтобы кто-нибудь со мной так разговаривал! — размышлял Арни. — Наверное, чертовски хороший мастер, если так уверен в себе».

«Я раздобуду этого парня, чего бы это мне ни стоило. Еще никому не удавалось улизнуть от меня».

Однако из двух этих соображений первое постепенно начало брать верх, так как Арни был практичным человеком и знал, что прежде всего надо делать дело. Нормы поведения — вопрос второй. «У нас здесь не средневековое общество, — напомнил себе Арни. — И если парень профессионал, он может говорить мне все, что угодно. Единственное, что меня волнует, это результат».

Именно поэтому он набрал номер компании И в Банчвуд-парке, и через мгновение мистер И собственной персоной был на проводе.

— Послушайте, у меня забарахлил диктофон, и если ваши ребята его починят, я мог бы пользоваться вашими услугами на основе временного контракта, улавливаете?

Сомнений не было — И улавливал. Он прекрасно все понимал.

— Посылаю нашего лучшего мастера, сэр. Прямо сейчас. И будьте уверены: в любой час дня и ночи мы гарантируем полное удовлетворение ваших потребностей.

— Мне нужен совершенно конкретный человек. — Арни описал мастера, которого встретил в пустыне.

— Молодой, стройный, темноволосый, — повторил И. — Очки и немного нервная манера поведения. Джек Болен. Наш лучший мастер.

— Хочу сообщить вам, — продолжил Арни, — что этот Болен общался со мной в такой манере, в какой я никому не разрешаю с собой разговаривать. Но, поразмыслив, я решил, что он был прав, и при встрече собираюсь сообщить ему это. — Хотя в действительности Арни не мог уже и припомнить их беседу. — Похоже, у Болена неплохая голова, — продолжил он. — Сегодня он сможет быть у меня?

Без колебаний мистер И пообещал, что мастер будет в пять.

— Очень благодарен — откликнулся Арни. — И передайте ему, что Арни не держит зла. Само собой, он меня разозлил, но что было, то быльем поросло. Скажите ему… — Арни замялся. — Передайте Болену, что относительно меня он может не беспокоиться. — Арни повесил трубку и откинулся с чувством выполненного долга.

Так что в конечном итоге день оказался не таким уж потерянным. К тому же он получил интересные сведения от Энн, пока был в Новом Израиле. Он коснулся слухов о готовящихся переменах в горах Франка Рузвельта, и, как всегда, оказалось, что Энн известны кое-какие сведения с Земли. Передавались они, конечно же, из уст в уста, тем не менее должны были содержать долю истины. Объединенные Нации планировали очередную акцию, они собирались осесть в районе гор Рузвельта в ближайшие недели и объявить их общественной собственностью, не принадлежащей никому конкретно. И это было вполне вероятно. Но зачем Объединенным Нациям потребовались огромные площади бесполезной земли? Тут версия Энн становилась запутанной. По слухам, доходившим из Женевы, на Марсе собирались разбить огромный супернациональный парк, что-то вроде садов Эдема для привлечения эмигрантов с Земли. По другой версии, технические работники Объединенных Наций намеревались предпринять решительное наступление на нехватку энергоресурсов и начать строительство уникальной как по размерам, так и по возможностям атомной энергостанции. Система водоснабжения расширится. При соответствующих энергоресурсах наконец станет возможным перевод на Марс отраслей тяжелой промышленности, что чрезвычайно выгодно, учитывая обилие свободной земли, меньшую силу тяжести и низкие налоги.

Третий вариант: Объединенные Нации намерены разместить в горах военную базу, чтобы расстроить аналогичные планы Советов и Соединенных Штатов.

Какой бы из этих слухов ни оказался верным, одно было очевидно: покупка земли в горной цепи Франклина Рузвельта может дать в ближайшем будущем крупный доход. Сейчас земля продавалась по всей гряде участками от полуакра до нескольких тысяч акров и по баснословно низким ценам. Как только до спекулянтов дойдут вести о намерениях Объединенных Наций, все переменится… наверняка они уже начали действовать. Чтобы застолбить участок на Марсе, владельцу нужно прилетать на Марс, с Земли это сделать невозможно — таков закон. Если сведения Энн соответствовали действительности, дельцы начнут прибывать с минуты на минуту. Так что скоро здесь станет так же, как в первый год колонизации, когда они шныряли повсюду.

Усевшись за расстроенный клавесин, Арни раскрыл сборник сонат Скарлатти и принялся исполнять свою любимую, которую разбирал уже несколько месяцев. Это была энергичная, решительная музыка, и он с удовольствием ударял по клавишам, не обращая внимания на фальшивые звуки. Гелиогабал, отодвинувшись в сторону, вновь углубился в инструкцию — исполнение Арни резало ему слух.

— У меня есть долгоиграющая пластинка с этой записью, — заметил Арни, не прерывая исполнения. — Она такая старая и такая ценная, что я боюсь даже ставить ее.

— Что такое долгоиграющая пластинка? — спросил бликмен.

— Ты все равно не поймешь. В исполнении Глена Гульда. Ей уже сорок лет, она принадлежала моей семье. Уж кто-кто, а этот парень умел исполнять сонаты!

Раздосадованный собственным исполнением, Арни бросил играть. «Я никогда ничего не добьюсь, даже если инструмент приведут в идеальное состояние, каким он был на Земле до транспортировки сюда».

Арни снова вернулся мыслями к золотой жиле, открывавшейся в горах Рузвельта. «Располагая союзным фондом, я могу приобрести эту землю в любой момент, — размышлял он. — Но где именно? Гряда большая, нельзя купить ее целиком. Кто знает эти горы? Вероятно, их знал Стайнер, потому что, насколько я понимаю, его база располагается, вернее располагалась, где-то там. По этим местам ходят старатели. Да еще бликмены там живут».

— Гелио, ты знаешь горы Франклина Рузвельта?

— Я знаю их, мистер, — откликнулся бликмен. — Я опасаюсь их. Они пустые, холодные, и там никто не живет.

— А правда, что у вас, бликменов, есть скала оракула, к которому вы обращаетесь, когда хотите узнать будущее?

— Да, мистер. Нецивилизованные бликмены делают так. Но это глупый предрассудок. Скала называется Грязная Башка.

— А сам ты никогда к ней не обращался?

— Нет, мистер.

— А если потребуется, сможешь ее найти?

— Да, мистер.

— Если ты задашь от меня вопрос вашей проклятой Грязной Башке, я дам тебе доллар, — пообещал Арни.

— Спасибо, мистер, но я не могу.

— Почему, Гелио?

— Я выкажу свое невежество, если ввяжусь в это шарлатанство.

— О господи, — возмутился Арни, — ну вроде как играя, неужели ты не можешь это сделать? Ради шутки.

Бликмен ничего не ответил, однако на лице его была написана обида, и он предпочел сделать вид, что снова углубился в чтение инструкции.

— Вы, ребята, сглупили, отказавшись от своей местной религии, — продолжил Арни. — Лишний раз доказали, насколько вы слабы. Я бы не стал так поступать. Расскажи мне, где искать Грязную Башку, и я сам задам ей свой вопрос. Я отлично знаю, что ваша религия учит вас предсказывать будущее, ну и что особенного? У нас Дома тоже есть экстрасенсы, некоторые из них обладают даром предвидения и умеют читать будущее. Естественно, нам приходится сажать их за решетку вместе с другими ненормальными, потому что это признак шизофрении, если тебе известно, что это такое.

— Да, мистер, — ответил Гелиогабал. — Я знаю шизофрению, это дикарь, обитающий в человеке.

— Верно, это возвращение к примитивному мышлению. Так что из того, что вы умеете читать будущее? В наших оздоровительных психлагерях Дома содержатся сотни предсказателей… — Тут Арни осенило: может, здесь, на Марсе, в Бен-Гурионе тоже есть парочка таких?

«К чертям тогда Грязную Башку, — решил Арни. — Лучше я заскочу в Бен-Гурион, пока его не закрыли, и добуду себе психа с даром предвидения. Вытащу его из лагеря и устрою на работу здесь, в Льюистауне».

Арни подошел к телефону и набрал номер управляющего союза Эдварда Гоггинса.

— Эдди, — начал он, — отправляйся в психиатрическую клинику и вытряси из врачей истории болезней полудурков с даром предвидения, я имею в виду симптомы. И спроси, нет ли таких в Бен-Гурионе, чтобы мы могли им воспользоваться.

— О’кей, Арни. Сделаю.

— Кто считается лучшим психиатром на Марсе, Эдди?

— Черт, Арни, надо выяснить. У водителей есть приличный — Мильтон Глоб. Я потому знаю, что мой деверь — водитель и консультировался у Глоба в прошлом году.

— Надеюсь, этот Глоб хорошо знает Бен-Гурион.

— Конечно, Арни: он работает там раз в неделю, они все там работают по очереди. Евреи очень прилично платят — денег у них много. Знаешь ведь, они получают «капусту» с Земли, из Израиля.

— Свяжись с этим Глобом, и пусть он как можно скорее найдет мне шизофреника с даром предвидения. Можешь включить его в платежную ведомость, но только если будет необходимость — психиатры обычно сами не свои до денег, им так редко доводится их видеть. Все понятно, Эдди?

— Да, Арни. — Управляющий повесил трубку.

— Ты когда-нибудь был у психоаналитика, Гелио? — почувствовав прилив энергии, поинтересовался Арни.

— Нет, мистер. Психоанализ — тщеславная глупость.

— Отчего же?

— Врачи никогда не задаются вопросом, что они хотят сделать с больным. Потому что они этого не знают, мистер.

— Я не понял тебя, Гелио.

— Смысл жизни неизвестен, а потому и пути ее скрыты от глаз живых существ. Кто, например, может утверждать, что шизофреники не правы? Они предпринимают отважное путешествие, мистер. Они отворачиваются от простых вещей, которые можно пощупать и которым можно найти практическое применение, они обращаются вглубь, к смыслу. А там-то и находится бездна — черная как ночь. Кто знает, вернутся ли они оттуда? А если вернутся, то какими станут, узрев смысл? Я восхищаюсь ими.

— Господи Иисусе, — усмехнулся Арни, — ты, полуобразованный болван… могу поспорить, если человеческая цивилизация исчезнет с Марса, ты уже через десять секунд будешь со своими дикарями поклоняться идолам и тому подобное. Зачем ты делаешь вид, что хочешь походить на нас? Зачем ты читаешь это руководство?

— Человеческая цивилизация никогда не покинет Марс, мистер, — ответил Гелиогабал, — потому-то я и изучаю эту книгу.

— Ты бы лучше настроил мой проклятый клавесин по этой книге, а не то вернешься в пустыню, останется человеческая цивилизация на Марсе или нет.

— Да, сэр, — ответил ручной бликмен.

После того как Отто Цитте потерял карточку своего союза и лишился законного права на работу, его жизнь превратилась в сплошной кошмар. С карточкой он был бы сейчас первоклассным мастером. Он держал в тайне, что когда-то она у него была, а он умудрился ее потерять: об этом не знал никто, даже Норб Стайнер. По каким-то причинам, которые Отто не мог объяснить и самому себе, он предпочитал, чтобы окружающие считали, что он просто не прошел аттестационные тесты. Возможно, легче считать себя неудачником. Попасть в ремонтное дело было практически невозможно, а быть выгнанным из него…

Он сам во всем виноват. Три года назад он был членом Союза с хорошей репутацией и гарантированной работой, иными словами, уважаемым добропорядочным гражданином. Перед ним открывались широкие возможности: он был молод, у него имелись подружка и собственный вертолет. На последний он имел лицензию, первую, как выяснилось позднее, делил с соперником. Что могло ему помешать? Ничто, кроме собственной глупости.

Отто нарушил постановление союза, которое являлось основным законом. Постановление было дурацким — на его взгляд, — и тем не менее… «Аз воздам» было записано в марсианском отделении Внеземного союза ремонтников. Как он их ненавидел: ненависть к ним пронизывала всю его жизнь, и ему это даже нравилось — он хотел ненавидеть. Ему необходимо было ненавидеть всю эту огромную монолитную структуру.

Он был пойман на том, что чинил за бесплатно.

На самом деле даже не за бесплатно, потому что надеялся извлечь выгоду. Просто это был новый вид обслуживания клиентов. Да и не такой уж новый, если разобраться. На самом деле это был самый старый способ — бартер. Но на его годовом доходе это никак не отражалось, так что союз не мог получить свою долю. Отто осуществлял свои сделки с домохозяйками, одинокими женщинами, жившими вдали от дорог, чьи мужья появлялись дома лишь на выходные, проводя пять дней в неделю в городе. Симпатичный, стройный, с зачесанными назад длинными черными волосами, он проводил время то с одной, то с другой. И один из разгневанных мужей, обнаружив это, вместо того чтобы пристрелить его на месте, отправился в Совет по найму и вручил иск: ремонт без соответствующей оплаты.

Отто был вынужден признать это.

И теперь работал на Норба Стайнера, что вынуждало его жить в пустынных горах Франклина Рузвельта, неделями не видя людей. А ведь пострадал он именно из-за своей страсти к личным интимным связям, и что теперь? «Даже бликмены не согласились бы влачить такое существование и быть отрезанными от всех, как я, — размышлял Отто, сидя на складе в ожидании прибытия следующей ракеты. — Вот если бы пошли мои собственные дела на черном рынке!..» Тогда бы он каждый день крутился по планете, как Норб Стайнер, заглядывая то к одному, то к другому покупателю. Неужели и тут он свалял бы дурака, выбрав товары, которые не смогли бы заинтересовать крупных воротил? Нет, все было правильно, просто торговля его шла не слишком удачно.

Крупных рэкетиров Отто ненавидел так же, как и крупные союзы. Он вообще ненавидел все крупное: гигантомания уничтожила американскую систему свободного предпринимательства, разорила мелких бизнесменов. Возможно, он был последним мелким бизнесменом во всей Солнечной системе. В этом на самом деле и заключалось его преступление: вместо того чтобы болтать об американском образе жизни, он попытался реализовать его на деле.

— Чтоб они провалились, — выругался Отто, сидя на корзине среди ящиков, коробок и картонок. За окном виднелись пустынные горы, покрытые редким засыхающим кустарником.

И где сейчас Норб Стайнер? Можно не сомневаться — прячется в баре, или ресторане, или в веселенькой гостиной какой-нибудь дамы — предлагает товары, вручает банки с копченым лососем, а взамен…

— Чтоб они все провалились, — пробормотал Отто и, встав, принялся мерять склад шагами. — Пусть получают то, чего хотят. Стадо животных.

Эти молодые еврейки… у которых сейчас Стайнер, — жаркие, черноглазые, круглобедрые, полногрудые, загоревшие от работы в полях в одних шортах и обтягивающих рубашках, под которыми видны полные груди, не стесненные бюстгальтерами, видны соски, облегаемые влажной тканью…

«Потому-то он и не хотел брать меня с собой», — решил Отто.

Единственные женщины здесь в горах — иссохшие черные аборигенки, которых и за женщин-то считать нельзя. Его не убеждали антропологи, утверждавшие, что бликмены принадлежат к тому же роду гомо сапиенс, что и человек, и что, вероятно, обе планеты миллион лет тому назад были колонизированы одной и той же межпланетной расой. Эти жабы — люди? Лечь с одной из них в постель? Да лучше собственноручно себя кастрировать!

И в это самое мгновение Отто увидел, как по северному склону спускается группа бликменов, осторожно ступая босыми ногами по неровной каменистой поверхности. «Идут сюда», — заметил Отто. Как всегда.

Он открыл дверь сарая и стал ждать. Четыре мужика, двое из них пожилые, одна старуха, несколько тощих ребятишек с луками, ступками и яичной скорлупой пака.

Остановившись, они молча оглядели его, потом вперед вышел один из мужчин и произнес:

— Да хлынут дожди от меня на твою бесценную особу.

— И вам того же, — откликнулся Отто, прислоняясь к сараю и ощущая безнадежную скуку. — Чего вы хотите?

Бликмен протянул листик бумаги, и Отто, взяв его в руки, увидел, что это наклейка от черепахового супа. Бликмены съели суп и сохранили этикетку именно для этой цели: они не могли объяснить, чего хотели, потому что не знали, как это называется.

— О'кей. Сколько? — Отто принялся показывать на пальцах. При пяти они закивали. Пять банок. — А что у вас есть? — не шелохнувшись, осведомился Отто.

Из группы выступила молодая женщина и указала на ту часть своего тела, которая так долго занимала все мысли Отто.

— О боже, — в отчаянии вымолвил Отто. — Нет. Уходите. Проваливайте. Хватит, с меня довольно. — Он повернулся к ним спиной, зашел в сарай и с такой силой захлопнул за собой дверь, что содрогнулись стены. Упав на упаковочную корзину, он сжал голову руками.

— Я схожу с ума, — проговорил Отто, сжав зубы. Язык во рту так распух, что еле ворочался, грудь болела. И, к собственному изумлению, он начал плакать. «Господи, я действительно схожу с ума, я сломался». Слезы катились по щекам. Он даже не мог вспомнить, когда плакал в последний раз. «Что это?» — недоумевал он. Его тело сотрясалось от рыданий, а он будто был зрителем.

Но слезы принесли облегчение. Носовым платком Отто утер глаза, лицо и выругался, увидев свои руки, сведенные судорогой и ставшие похожими на птичьи лапы.

Бликмены все еще стояли за окном — возможно, наблюдая. Лица их были совершенно безучастны, и в то же время Отто был почти уверен, что они видели его и так же удивлены, как и он сам. «Действительно, загадочная история. Полностью с вами согласен».

Бликмены собрались в кучку и принялись совещаться, потом один из них отделился от группы и подошел к сараю. Раздался стук. Подойдя к порогу и открыв дверь, Отто увидел молодого бликмена, который что-то протягивал ему.

— Тогда это — произнес бликмен.

Отто взял предмет в руки, но никак не мог понять, что это такое. Он состоял из стеклянных и металлических частей с нанесенной на них калибровкой. Потом Отто сообразил, что это геодезический прибор. Сбоку на нем было выгравировано: «Собственность ООН».

— Мне это не нужно, — раздраженно буркнул Отто, вертя предмет в руках. Наверняка украли. Он вернул прибор, и юноша, стоически приняв его, вернулся к группе. Отто закрыл дверь.

На этот раз они тронулись прочь: он смотрел из окна, как они медленно удаляются в сторону гор. «А все-таки интересно, что делали геодезисты ООН в здешних горах?»

Чтобы немножко взбодриться, он открыл банку копченых лягушачьих ножек и принялся сосредоточенно их поглощать, не получая никакого удовольствия от деликатеса.

— Не посылайте меня туда, мистер И, — произнес Джек Болен в микрофон, — я уже виделся сегодня с Коттом и обидел его. — Снова навалилась усталость.

«Я действительно оскорбил его. Как все складывается: сегодня я впервые повстречал Арни, и он тут же звонит в нашу компанию и вызывает мастера. Очень характерно для той игры, в которую я играю с могущественными, но неодушевленными силами природы».

— Мистер Котт рассказал мне о вашей встрече в пустыне, — ответил мистер И. — Более того, его решение позвонить нам было вызвано как раз вашей встречей.

— Что вы говорите! — поразился Джек.

— Не знаю, что у вас там было, Джек, но можешь не волноваться. Отправляйся в Льюистаун. Если задержишься после пяти, получишь полуторную оплату. И мистер Котт, известный своей щедростью, настолько сгорает от нетерпения увидеть свой диктофон работающим, что обещал плотно накормить тебя.

— Ладно, — откликнулся Джек, которому уже надоело сопротивляться. В конце концов, он не знал, что творится в голове у Арни Котта.

Вскоре он уже опускался на крышу зала Союза водопроводчиков в Льюистауне.

Выглянувшая прислуга с подозрением оглядела его.

— Мастер из компании И, — сообщил Джек. — По вызову Арни Котта.

— О'кей, сынок, — ответил ему смотритель и проводил к лифту.

Джек нашел Арни в красиво меблированной гостиной, выглядевшей совсем как на Земле. Арни говорил по телефону и при виде Джека кивнул, чтобы тот заходил. Следующим кивком он указал на стол, где стоял портативный диктофон. Джек подошел к столу, снял с диктофона крышку и перевернул его. Арни Котт продолжал беседовать.

— Конечно, я понимаю, что дар этот ненадежен. Я прекрасно понимаю, почему никому еще не удалось использовать его, — ну и что? Я должен сдаться, сделать вид, что его не существует, из-за того, что люди благодаря своей проклятой тупости не пользовались им пятьдесят лет? Нет, я все равно хочу попытаться. — Длинная пауза. — Хорошо, доктор. Спасибо.

Арни повесил трубку и повернулся к Джеку:

— Ты когда-нибудь был в Бен-Гурионе?

— Нет, — откликнулся Джек, сосредоточенно рассматривавший диктофон.

Арни подошел к нему и остановился рядом. Джек ощущал на себе пристальный взгляд Арни. Работать под таким присмотром было неприятно. Впрочем, приходилось не замечать. «Еще один школьный мастер», — заметил он про себя. А потом ему пришло в голову: а не начнется ли у него сейчас приступ? Правда, с тех пор уже много воды утекло, но мощная нависшая фигура, сверлящая его взглядом, вызывала у Джека те же чувства, что и тогда, во время беседы с заведующим кадрами «Короны».

— Я сейчас разговаривал с Глобом, — сообщил Котт. — Психиатром. Слышал когда-нибудь о нем?

— Нет, — откликнулся Джек.

— Неужели вся твоя жизнь заключается только в ковырянии в различных механизмах?

Джек поднял голову и посмотрел Арни в глаза.

— У меня жена и сын. Вот моя жизнь. А то, чем я занимаюсь сейчас, просто зарабатывание средств к их существованию. — Джек говорил спокойно, и, кажется, Арни не воспринял это как обиду — он даже улыбнулся.

— Что-нибудь выпьешь?

— Кофе, если у вас есть.

— У меня есть натуральный кофе с Земли. Черный?

— Черный.

— Да, ты похож на кофемана. Как думаешь, сможешь починить диктофон прямо здесь или заберешь с собой?

— Здесь.

— Потрясающе — просиял Арни. — Я действительно без него как без рук.

— А где кофе?

Арни покорно вышел в соседнюю комнату и вскоре вернулся с керамической кофейной кружкой, которую поставил на стол рядом с Джеком.

— Послушай, Болен. Сейчас ко мне должен прийти один человек. Девушка. Тебе это не помешает работать?

Джек поднял глаза, решив, что Арни над ним издевается. Но тот был абсолютно серьезен: он внимательно смотрел то на Джека, то на частично разобранный механизм, наблюдая за тем, как продвигается починка. «Ему действительно это важно, — подумал Джек. — Странно, как люди привязываются к своей собственности, словно она является продолжением их тел. От такого человека, как Арни Котт, можно было бы ожидать, что он вышвырнет этот диктофон и купит себе новый».

В дверь постучали, и Арни бросился открывать.

— О, привет, — донесся до Джека его голос. — Заходи. Мне тут чинят мою машину.

— Тебе ее никогда не починят, Арни, — послышался женский голос.

Арни напряженно засмеялся.

— Познакомься с моим новым мастером. Джек Болен. Болен, это Дорин Андертон, наш казначей.

— Привет, — откликнулся Джек. Краем глаза, не отрываясь от работы, он заметил, что у нее рыжие волосы, удивительно светлая кожа и огромные прекрасные глаза. «И все получают зарплату, — едко подумал он. — Потрясающий мир. Неплохо ты здесь устроился, Арни».

— Он очень занят? — спросила женщина.

— Да, — откликнулся Арни, — эти ремонтники сами не свои до работы. Я имею в виду, из чужих фирм, не наших, конечно. Наши — банда лентяев, которые бьют баклуши за чужой счет. Но я с ними разделаюсь, Дор. Этот Болен — настоящий волшебник. Диктофон заработает с минуты на минуту, да, Джек?

— Да, — откликнулся Джек.

— Ты не здороваешься со мной, Джек? — спросила женщина.

Отложив диктофон, Джек повернулся и спокойно оглядел ее. Она стояла с невозмутимым, понимающим видом, а в глазах сквозила едва заметная насмешка, которая тревожила и не давала отвести от нее взгляда.

— Привет — повторил Джек.

— Я видела на крыше твой вертолет — заметила женщина.

— Не мешай ему работать — сварливо промолвил Арни. — Давай мне свой плащ.

Встав сзади, он помог ей раздеться. На женщине был темный шерстяной костюм, судя по всему, с Земли, и следовательно, неимоверно дорогой. «Могу поспорить, он сильно ударил по пенсионному фонду союза», — подумал Джек.

Рассматривая женщину, Джек заметил, что она являет собой подтверждение старинной мудрости. Прекрасные глаза, волосы, кожа делали ее привлекательной, но истинную красоту придавал ей безупречный нос: волевой, прямой, организующий вокруг себя все черты лица. «Потому-то женщины Средиземноморья, будь то испанки, еврейки, турчанки или итальянки, смотрятся лучше ирландок или англичанок, — подумал Джек, — их носы совершенны от природы». У его собственной жены. Сильвии, был веселенький курносый ирландский носик. Она, по общему признанию, была хороша собой. Но ее красота существенно отличалась от красоты этой женщины.

На вид Дорин было тридцать с небольшим, и тем не менее от нее веяло свежестью. Такие свежие краски Джек встречал только у старшеклассниц, приближающихся к брачному возрасту, но ему доводилось замечать их и в пятидесятилетних женщинах. Дорин останется привлекательной и через двадцать лет. Наверное, Арни правильно делал, вкладывая в нее доверенные ему деньги, — она не износится никогда. Уже сейчас в ее чертах присутствовала зрелость — свойство, редкое среди женщин.

— Мы собираемся пойти выпить, — сообщил ему Арни. — Если ты успеешь починить мою машину…

— Уже готово. — Джек обнаружил порвавшийся пассик и заменил его на новый из своего ящика.

— Отлично сработано! — Арни просиял, как счастливый ребенок. — Тогда пошли с нами. У меня встреча с Мильтоном Глобом, знаменитым психиатром, — объяснил он девушке, — наверное, ты слышала о нем. Я только что разговаривал с ним по телефону, и, по-моему, он — отличный парень. Могу поспорить, — Арни звонко шлепнул Джека по плечу, — когда ты приземлялся, ты и представить себе не мог, что будешь выпивать с известнейшим в Солнечной системе психоаналитиком, а?

«Идти или не идти? — подумал Джек. — А почему, собственно говоря, нет?»

— Хорошо, Арни, — согласился он.

— Доктор Глоб собирается подыскать мне шизофреника, — продолжал Арни. — Я нуждаюсь в его профессиональной помощи. — И он рассмеялся, считая свое высказывание невероятно смешным; глаза у него блестели.

— Правда? — переспросил Джек. — Ну что ж, я — шизофреник.

Арни оборвал смех.

— Без шуток. Я бы никогда не подумал… то есть я хочу сказать, ты выглядишь совершенно нормально.

— Сейчас со мной все в порядке. Меня вылечили, — добавил Джек, заканчивая собирать диктофон.

— От шизофрении еще никого не удалось излечить, — заметила Дорин совершенно бесстрастным тоном, словно констатировала факт.

— Удавалось, если это реактивная шизофрения, — ответил Джек.

Арни смотрел на него с возрастающим интересом, даже с некоторым подозрением.

— Ты просто дурачишь меня. Хочешь втереться ко мне в доверие.

Джек пожал плечами, чувствуя, что краснеет, и предпочел вернуться к работе.

— Не обижайся. Послушай, ты не шутишь? — допытывался Арни. — Джек, скажи мне, а ты случайно не обладаешь способностью предвидения?

— Нет, — помолчав, откликнулся Джек.

— Ты уверен? — недоверчиво спросил Арни.

— Уверен. — Теперь он уже жалел, что согласился пойти вместе с ними. Пристальное внимание вызывало у него ощущение беззащитности. Арни прямо-таки нависал над ним. Джек почувствовал, что ему становится трудно дышать, и отодвинулся к краю стола, чтобы быть подальше от шефа водопроводчиков.

— В чем дело? — резко отреагировал Арни.

— Ни в чем. — Джек продолжал заниматься своим делом, не глядя ни на Арни, ни на женщину. Но те неотрывно продолжали следить за ним, и он заметил, что руки у него начинают дрожать.

— Джек, давай я тебе расскажу, как добился своего положения, — наконец промолвил Арни. — Только благодаря одной способности — умению правильно судить о людях. Я могу распознать, какие они на самом деле, не обращая внимания на то, что они говорят или делают. Так вот, я тебе не верю. Я убежден, что ты врешь и скрываешь свой дар предвидения. Правда ведь? Впрочем, можешь не отвечать. — Арни повернулся к женщине: — Пошли. Я хочу выпить. — И он пригласил Джека следовать за ними.

Оставив свои инструменты, Джек неохотно повиновался.

Глава 7

«Неужто ко мне пришла удача?» — спрашивал себя Мильтон Глоб, направляясь к Льюистауну на встречу с Арни Коттом. Он даже представить себе не мог, что в его жизни произойдет такая решительная перемена.

Правда, не совсем ясно, что Арни требуется. Звонок был таким неожиданным и Арни так быстро говорил, что доктор остался в полном недоумении. Вроде бы речь шла о парапсихологических способностях душевнобольных. Ну что ж, он мог рассказать Арни почти все, что известно на эту тему. Однако Глоб чувствовал: за этим интересом скрывается что-то еще.

Обычно интерес к шизофрении свидетельствовал о собственной предрасположенности субъекта к заболеванию. Хотя первым симптомом нарастающего шизофренического процесса была неспособность больного принимать пищу на людях. Арни же усиленно настаивал на встрече не у себя дома и не в офисе, а в известном ресторане и баре «Ивы». Может, это попытка противодействия начавшемуся процессу? Испытывая неожиданную напряженность в публичных местах, особенно в ситуациях, связанных с приемом пищи, Арни пытается восстановить покидающую его норму…

Глоб размышлял об этом, ведя вертолет, но мало-помалу мысли его вернулись к собственным проблемам.

Арни Котт контролировал фонд союза, насчитывающий несколько миллионов долларов, и был выдающейся личностью, признанной во всем колониальном мире, хотя и совершенно неизвестной Дома. По сути, феодальный барон. «Если бы Котт взял меня в штат, — фантазировал Глоб, — я бы смог оплатить все накопившиеся долги, все кредитные чеки, сумма которых словно и не уменьшается. И тогда мы бы зажили, уже не влезая в долги, существуя на собственные средства… и довольно большие».

К тому же Арни был шведом или датчанином, что-то вроде этого, так что Глобу не пришлось бы каждый раз гримировать лицо перед приемом пациента. Плюс Арни известен своей простотой в отношениях; Милт и Арни — вот как это будет, улыбнулся про себя Глоб.

Главное, что необходимо соблюсти на первом свидании, это не перечить Арни, подыгрывать ему и не разочаровывать, даже если его идеи абсолютно ошибочны. Чертовски глупо пытаться переубедить его! И зачем?

«Я понял тебя, Арни, — приступил к репетиции доктор Глоб, подлетая все ближе к Льюистауну. — Да, это хорошая мысль».

Он принимал участие в таком количестве разнообразных мероприятий, замещая своих пациентов, представляя интересы этих робких, замкнутых шизоидных типов, которые съеживались при малейшем внешнем воздействии, что можно не сомневаться — все будет проще простого. А если шизоидный процесс у Арни уже пошел вовсю, то он станет жизненно необходимым ему.

«Прекрасно», — заметил Глоб и увеличил скорость вертолета до максимума.

«Ивы» были обнесены рвом с холодной прозрачной водой, фонтаны разбрызгивали струи, а все одноэтажное стеклянное строение ресторана окружали огромные багряные, желтые и ржаво-красные бугенвиллеи. Спустившись по черной стальной лестнице с крыши, Глоб сразу же увидел компанию: Арни Котт сидел в обществе какой-то рыжей красотки и запредельного вида мужчины в монтерском комбинезоне и холщовой рубашке.

«Поистине бесклассовое общество», — подумал Глоб.

Он перешел через ров по горбатому мостику, миновал бар, задержался у небольшого джазового оркестра, который что-то задумчиво наигрывал, и наконец поздоровался с Арни.

— Привет, Арни!

— Привет, док. — Арни поднялся, чтобы представить его присутствующим. — Это доктор Глоб, Дор. Дорин Андертон. А это мой мастер Джек Болен, настоящий кудесник. Джек, это самый знаменитый из всех ныне живущих психиатров Милт Глоб.

Все покивали и пожали друг другу руки.

— Ну уж прямо-таки самый знаменитый, — пробормотал Глоб, пока все усаживались. — Ведущими в нашей области до сих пор являются экзистенциальные психиатры из Швейцарии. — Но каким бы преувеличением ни был комплимент Арни, он испытывал глубокую благодарность. Глоб ощущал, как его лицо прямо-таки заливается краской от удовольствия. — Простите, что так долго добирался — пришлось заскочить в Новый Израиль. Бо… Босли Тувим нуждался в моем совете по неотложному делу.

— Хороший парень, этот Бос — заметил Арни. Он закурил сигарету — настоящую земную «Адмирал Оптимо». — Но давайте вернемся к нашему делу. Постой, я закажу тебе выпить. — И, вопросительно глядя на Глоба, он принялся махать официантке.

— Скотч, если есть, — сказал Глоб.

— «Катти Сарк», сэр, — ответила официантка.

— О, замечательно. Без льда, пожалуйста.

— Ладно, — нетерпеливо промолвил Арни. — Послушайте, доктор, вы раздобыли для меня имена продвинутых шизиков или нет?

— М-м-м, — начал Глоб, но тут же вспомнил свой недавний визит в Новый Израиль. — Манфред Стайнер.

— Имеет какое-нибудь отношение к Норберту Стайнеру?

— Его сын. В Бен-Гурионе… Полагаю, сообщая вам это, я не нарушаю врачебную тайну. Полностью аутичный ребенок, с самого рождения. Мать — холодная, интеллектуальная шизоидная личность, занимавшаяся воспитанием по учебнику. Отец…

— Отец мертв, — оборвал его Арни.

— Совершенно верно. К прискорбию. Хороший парень, но страдал депрессиями. Покончил с собой. Типичный порыв для стадии подавленного состояния.

— По телефону ты сказал, что у тебя есть теория про выпадание шизофреников из обычного времени, — продолжил Арни.

— Да, суть заключается в том, что у них нарушено внутреннее чувство времени. — Доктор Глоб заметил, что его слушают все трое, и с воодушевлением принялся развивать любимую тему: — Мы еще не получили исчерпывающего экспериментального подтверждения, однако за этим дело не станет.

И без какого бы то ни было колебания или смущения он изложил теорию швейцарцев, присвоив авторство себе.

— Очень интересно, — не скрывая впечатления от рассказа доктора, откликнулся Арни и повернулся к Джеку Болену: —Можно создать такую камеру?

— Конечно, — пробормотал Джек.

— И датчики, — добавил доктор Глоб, — чтобы пациент мог покинуть камеру и ориентироваться в реальном мире. Зрительные, слуховые…

— Запросто, — повторил Болен.

— А как насчет такого… — нетерпеливо подхватил Арни, — способен ли шизофреник двигаться так быстро во времени по сравнению с нами, что фактически окажется в нашем будущем? Не объясняет ли как раз это феномен предвидения? — Его светлые глаза возбужденно блестели.

Глоб пожал плечами, изображая согласие.

— Вот оно, Джек! — повернувшись к Болену, пробормотал Арни. — Черт побери, во мне погиб гениальный психиатр. Замедлить его восприятие — черта с два! Я говорю — ускорить! Пусть опережает время, если ему так нравится. Только пусть делится своей информацией с нами, а, Болен?

— Вот здесь-то и лежит камень преткновения, — заметил Глоб. — При аутизме способность к межличностным контактам кардинально нарушена.

— Понимаю, — согласился Арни, но это его явно не смущало. — Я достаточно хорошо это понимаю, чтобы найти выход из положения. Разве этот парень, Карл Юнг, — разве ему не удалось давным-давно расшифровать язык шизофреников?

— Да, — ответил Глоб, — несколько десятилетий назад Юнгу удалось разгадать индивидуальную лексику шизофреников. Но при детском аутизме, которым страдает Манфред, отсутствует вообще какой бы то ни было язык, по крайней мере в вербальном смысле. Возможно, мальчик переполнен личными индивидуальными переживаниями, но они не выражаются в словах.

— Черт, — выругался Арни.

Женщина бросила на него укоризненный взгляд.

— Серьезная проблема, — объяснил ей Арни. — Надо как-то заставить этих несчастных аутичных детишек общаться с нами и рассказывать нам о том, что им известно, не правда ли, док?

— Да, — откликнулся Глоб.

— Теперь этот Манфред — сирота, — продолжил Арни.

— Ну, у него еще есть мать, — заметил Глоб.

— Но они не настолько беспокоились о своем ребенке, чтобы забрать его домой, — возбужденно отмахнулся Арни, — предпочли сплавить мальчонку в лагерь. Черт, я вытащу его оттуда и возьму сюда. А ты, Джек, сконструируешь прибор, который нам поможет понимать его, улавливаешь?

— Не знаю, что и сказать, — подумав, рассмеялся Джек.

— Уверен, ты справишься. Черт, да тебе это будет раз плюнуть, учитывая, что ты сам шизофреник.

— Ах вот как? — заинтересованно повернулся к Болену доктор Глоб. Автоматически он уже отметил про себя его напряженный позвоночник, ригидность мускулатуры, не говоря уже об общем астеническом телосложении. — Похоже, вы гигантскими шагами движетесь к выздоровлению.

Болен поднял голову, и взгляды их встретились.

— Я совершенно здоров. И уже давно. — На его лице застыло неестественное выражение.

«От этого еще никому не удавалось окончательно выздороветь», — заметил про себя Глоб, хотя вслух ничего подобного не сказал. Вместо этого он предпочел вернуться к основной теме:

— Возможно, Арни прав, и вы сумеете вступить в эмпатическую связь с аутичным ребенком. Здесь-то и заключена основная сложность, так как аутичные субъекты не осуществляют наших ролевых функций и воспринимают мир иначе, чем мы. А поскольку мы тоже не можем их понять, нас разделяет бездна.

— Построй мост через эту бездну, Джек! — воскликнул Арни и хлопнул Болена по спине. — Вот твоя работа, я включаю тебя в свой штат.

Глоба переполнила зависть. Чтобы скрыть ее, он опустил голову и уставился в стакан. Однако женщина уже обратила внимание на его переживания и улыбнулась ему. Впрочем, доктор не ответил ей.

Глядя на доктора Глоба, сидевшего напротив, Джек Болен ощутил, как постепенно видоизменяется его восприятие и рассеивается внимание — как раз то, чего он больше всего боялся. Именно с этого все началось в кабинете заведующего кадрами в «Короне», и с тех пор это ощущение не покидало его, грозя проявиться в любую минуту.

Сейчас он видел психиатра в абсолютном приближении к реальности: не как человека из кожи и плоти, а как механизм, собранный из проводов и переключателей. Плоть таяла и обретала прозрачность, за ней проступали механические устройства. Пытаясь скрыть свое состояние, Джек сжал стакан, продолжая прислушиваться к разговору и время от времени кивать. Ни Глоб, ни Арни ничего не замечали.

Зато женщина обратила внимание.

— Вам нехорошо? — перегнувшись через стол, тихо спросила она Джека.

Он покачал головой, пытаясь дать ей понять, что с ним все в порядке.

— Давайте оставим их, — шепотом продолжила женщина. — Мне они тоже надоели… Мы с Джеком оставим вас наедине, — громко сообщила она Арни. — Идемте.

Она дотронулась до плеча мастера и встала. Он почувствовал прикосновение ее легких сильных пальцев и тоже поднялся.

— Не исчезайте надолго — заметил Арни и вернулся к беседе с Глобом.

— Спасибо — поблагодарил Джек женщину, когда они шли по проходу между столами к выходу.

— Вы обратили внимание, какая его охватила зависть, когда Арни сказал, что берет вас на работу? — спросила Дорин.

— Нет. Вы имеете в виду Глоба?.. Со мной такое бывает, — извиняющимся тоном продолжил Джек. — Что-то с глазами — наверное, астигматизм. В результате напряжения.

— Хотите посидеть в баре? — предложила Дорин. — Или выйдем на улицу?

— На улицу, — ответил Джек.

Они остановились на мосту. В воде, смутно мерцая, скользили рыбы, казавшиеся полуреальными существами, — здесь, на Марсе, они были настоящим раритетом. Они казались чудом, и Джек с Дорин, ощущая это, не могли оторвать от них глаз. Оба чувствовали, что думают об одном и том же, и знали, что не обязательно говорить об этом вслух.

— Как хорошо здесь, — наконец промолвила Дорин.

— Да.

— В разное время, так или иначе, все были знакомы с каким-нибудь шизофреником, — заметила Дорин, — если, конечно, сами не болели. У меня страдал шизофренией младший брат, еще там, Дома.

— Со мной все будет хорошо, — откликнулся Джек. — Со мной уже все в порядке.

— Нет, — покачала головой Дорин.

— Нет, — согласился он, — но что я могу поделать? Вы же сами сказали: шизофреник навсегда останется шизофреником. — Он замолчал, устремив взгляд на бледную, плавно передвигавшуюся рыбу.

— Арни о вас очень высокого мнения, — заметила Дорин. — Он действительно обладает способностью правильно судить о людях. И уже понял, что Глоб отчаянно жаждет продаться и пролезть в штат. Кажется, психиатрией теперь прилично не заработаешь, в отличие от старых времен. Слишком многие ею занимаются. У нас в поселении двадцать психиатров, а толку никакого. А ваше состояние… не явилось препятствием, когда вы получали разрешение на эмиграцию?

— Пожалуйста, мне бы не хотелось говорить об этом, — ответил Джек.

— Давайте погуляем — предложила Дорин.

Они шли по улицам мимо магазинов, большинство из которых было закрыто в этот день.

— А что вы вдруг увидели, когда смотрели на доктора Глоба там, за столом? — спросила женщина.

— Ничего, — ответил Джек.

— Вы и об этом предпочитаете не говорить?

— Пожалуй.

— Думаете, если скажете мне, положение может ухудшиться?

— Скорее, не положение, а то, что внутри меня.

— Откуда вы знаете, что причина внутри? Может, дело в вашем зрении, искажающем действительность?.. Я всегда изо всех сил пыталась понять то, что видел и слышал мой брат Клей. Он не мог сам это выразить. Я чувствовала, что он живет в совершенно ином мире. Клей покончил жизнь самоубийством, так же как Стайнер. — Она остановилась у газетного стенда и принялась читать заметку на первой странице о Норберте Стайнере. — Экзистенциальные психиатры считают, что не надо им мешать сводить счеты с жизнью, мол, для них это единственный выход… когда видения становятся непереносимо ужасными.

Джек промолчал.

— Это действительно так страшно? — спросила Дорин.

— Нет. Просто приводит в замешательство, — попытался объяснить Джек. — Они никак не согласуются с тем, что ты до сих пор видел и знал, поэтому продолжать привычное существование оказывается невозможным.

— И вам часто приходится делать вид, что все в порядке, ну, изображать? Как актеру? — Он не ответил, и она продолжила: — Как вы пытались это сделать сегодня.

— Я бы с радостью согласился дурачить окружающих, — кивнул Джек. — Чего бы я только не отдал, чтобы научиться прикидываться. Но тут-то и происходит настоящий распад личности, до этого мгновения все идет как по маслу — врачи ошибаются, утверждая, что расщепляется сознание. Я бы вполне мог сохранять его целостность, но тогда мне пришлось бы наклониться к доктору Глобу и сказать ему… — Он внезапно замолчал.

— Что сказать? — спросила Дорин.

Джек сделал глубокий вдох.

— Ну, я бы сказал: док, я вижу вас в перспективе вечности, и вы — мертвы. В этом заключается суть болезненного восприятия. Оно не нужно мне, я не желаю его.

Женщина взяла его за руку.

— Я никому не говорил об этом раньше — продолжил Джек, — даже Сильвии, своей жене, и сыну Дэвиду. Я каждый день наблюдаю за ним, слежу — не проявляется ли это и в нем. Такие вещи легко передаются по наследству, как у Стайнеров. Я не знал, что у них сын в Бен-Гурионе, пока Глоб не сказал об этом. А ведь мы уже много лет как соседи. Стайнер никогда и словом не обмолвился.

— Нас ждут назад к обеду, — сказала Дорин. — Вы не возражаете? Знаете, если хотите, вы можете отказаться работать на Арни и остаться у мистера И. У вас прекрасный вертолет. Оттого, что Арни решил вас купить, вы не обязаны все бросать.

— Создать прибор для коммуникации аутичного ребенка с нашим миром — очень увлекательная задача, — пожал плечами Джек. — Думаю, в задумке Арни есть глубокий смысл. Я мог бы стать посредником и принести пользу.

«И на самом деле не важно, зачем Арни нужен сын Стайнера, — подумал Джек. — Возможно, он движим чисто эгоистическими мотивами, рассчитывает на значительный доход в звонкой монете. Но меня это совершенно не волнует. К тому же не обязательно порывать с мистером И. И может просто сдать меня Союзу водопроводчиков в аренду: мне будет платить мистер И, а тот, в свою очередь, будет получать деньги от Арни. И все будут счастливы. Уж конечно, возиться с нарушенным сознанием ребенка гораздо интереснее, чем копаться в холодильниках и диктофонах. Если мальчика мучают какие-нибудь известные мне галлюцинации…»

Джек был знаком с временной теорией, которую Глоб выдал за собственное изобретение. Он читал о ней в «Научной Америке»; естественно, он читал о шизофрении вообще все, что удавалось достать. Он знал, что теорию разработали швейцарцы и Глоб не имеет к ней никакого отношения. «Странная теория. Но что-то в ней есть».

— Давай вернемся в «Ивы», — сказал Джек. Он был страшно голоден, а трапеза обещала быть обильной.

— Ты смелый человек, Джек Болен, — ответила Дорин.

— Почему? — поинтересовался он.

— Потому что возвращаешься туда, где плохо себя чувствуешь, к людям, которые вызвали у тебя, как ты выразился, видение вечности. Я бы на твоем месте сбежала.

— Но в этом-то и заключается самое главное: все задумано, чтобы человек сбежал. Для того и существуют видения, чтобы уничтожить взаимоотношения с другими людьми, чтобы изолировать тебя. И если им удается добиться своего, твоя жизнь среди людей закончена. Именно это и имеют в виду, когда говорят, что шизофрения не диагноз, а прогноз; она не описывает то, чем человек страдает, она только предсказывает, что будет дальше.

«Но со мной такого не произойдет. Я не превращусь в немого Манфреда Стайнера, запертого в психиатрическом заведении. У меня есть жена, сын, друзья, я буду работать и сохраню их. Да и любовные связи, если таковые возникнут, — добавил про себя Джек, взглянув на женщину, державшую его за руку, — я буду стараться продолжать».

Он сунул руки в карманы и нащупал что-то твердое и холодное. Удивившись, он извлек наружу нечто похожее на сморщенный засохший древесный корешок.

— Господи, что это такое? — спросила Дорин.

Это была водяная ведьма, которую подарили ему бликмены утром в пустыне. Он совершенно забыл о ней.

— Амулет на счастье, — объяснил Джек.

— Какой уродливый!

— Да, — согласился он, — но добрый. А мы, шизофреники, как раз страдаем из-за враждебности окружающих, мы притягиваем к себе их бессознательную неприязнь.

— Я знаю. Телепатический фактор. С Клеем тоже так было — все хуже и хуже, пока… — Дорин бросила на него взгляд. — С параноидальным исходом.

— Это самое неприятное в нашем состоянии — постоянное осознание подавленных, загнанных вглубь садизма и агрессии в окружающих нас людях, даже незнакомых. Мы впитываем это в ресторанах… — он вспомнил о Глобе, — в автобусах, театрах, ощущаем в толпе.

— Вы не знаете, чего хочет Арни от этого мальчика Стайнера? — спросила Дорин.

— Ну, теория предвидения…

— Но что Арни хочет узнать о будущем? Не знаете? И вам даже не придет в голову попытаться это выяснить.

Действительно. Он не был любопытен.

— Вы удовлетворены своей технической задачей, — медленно проговорила она, изучающе глядя на него, — созданием необходимой аппаратуры. Это плохо, Джек Болен, это — нехороший признак.

— Да, — кивнул он, — это особенность шизоидов — удовлетворяться чисто техническими проблемами.

— И вы не спросите Арни?

Он почувствовал неловкость.

— Не мое дело. Работа интересная, и мне нравится Арни, нравится больше, чем мистер И. Я не любопытен. Таков уж я уродился.

— А я думаю, вы боитесь. Только не могу понять почему — вы смелый человек, но где-то глубоко внутри чего-то страшно боитесь.

— Возможно, — с грустью ответил Джек.

И они вместе направились обратно к «Ивам».

Вечером, когда все разошлись, включая Дорин Андертон. Арни Котт сидел один в своей гостиной в самом прекрасном расположении духа. Ну и денек выдался!

Он приобрел прекрасного мастера, который уже починил его бесценный диктофон, а в дальнейшем создаст электронное устройство, которое будет расшифровывать провидческие сведения, полученные от аутичного ребенка.

Он выдоил необходимую информацию из психиатра и тут же избавился от него.

Так что в целом день выдался исключительный. Не удалось разрешить только две проблемы: клавесин до сих пор не настроен, и… что же еще? Вылетело из головы. Арни попытался вспомнить, сидя перед телевизором и глядя на бои, транслировавшиеся из Прекрасной Америки — американской колонии на Марсе.

Наконец память прояснилась. Смерть Норба Стайнера. Он лишился источника контрабандных продуктов.

— И это устрою, — вслух произнес Арни.

Он выключил телевизор, взял диктофон и произнес текст, адресованный Скотту Темплу, с которым он сотрудничал в бесчисленном количестве важных деловых предприятий. Темпл был двоюродным братом Эда Рокингхэма и твердым орешком: ему удалось договориться с ООН и получить контроль над большей частью медицинских поставок на Марс со всеми преимуществами, вытекающими из этой монополии.

Пленка диктофона быстро вращалась.

— Скотт! — начал Арни. — Привет. Ты знал беднягу Норба Стайнера? Жаль, что он умер. Кажется, он был психически сам знаешь кто. Как и все мы. — Арни раскатисто рассмеялся. — В общем, у нас теперь небольшая проблемка, я имею в виду — с поставками. Так? Послушай, Скотт, старина, я бы хотел обсудить это с тобой. Я буду дома. Понимаешь? Заскочи завтра или послезавтра, чтобы мы могли точно обо всем договориться. Думаю, старый механизм Стайнера мы использовать не будем. Начнем все заново: сделаем себе посадочную площадочку подальше от людей, добудем ракеты и что там еще надо. И полетят к нам копченые устрицы, как и положено.

Арни выключил диктофон и задумался: нет, он все сказал, такой человек, как Скотт Темпл, не нуждался в длинных объяснениях — сделка была заключена.

— О'кей, Скотт, — добавил он. — Жду тебя.

Арни вынул кассету. Потом ему пришло в голову прослушать ее, чтобы убедиться в правильной передаче текста. Какая будет неприятность, если код не сработал!

Но нет, все было в порядке и в наилучшем виде: семантические блоки были вставлены в пародию на современную электронную музыку, напоминавшую кошачий концерт. Слушая вой, посвистывание, урчание и шипение, Арни хохотал, пока по щекам у него не потекли слезы; пришлось идти в ванную и смочить лицо холодной водой, чтобы успокоиться.

Вернувшись в комнату, он положил кассету в коробку и аккуратно надписал: «Песня Духа Ветра. Кантата Карла Уильяма Диттершанда».

Этот Диттершанд был сейчас кумиром интеллектуалов там, на Земле, но Арни терпеть не мог так называемую электронную музыку; его вкусы твердо остановились на Брамсе. Арни очень веселило, что закодированное послание Скотту с предложением противозаконного импорта продуктов озаглавлено как кантата Диттершанда. Набрав номер одного из членов союза, он распорядился, чтобы кассету отправили на север в Новую Британнику — английскую колонию на Марсе.

Таким образом, завершив к половине девятого все дела. Арни вернулся к телевизору, чтобы досмотреть финальные бои. Закурив еще одну сигару, он откинулся на спинку кресла, блаженно выпустил дым и расслабился.

«Как бы я хотел, чтобы все дни были похожи на этот. Тогда можно было бы жить вечно». Такие дни не увеличивали его возраст, а, наоборот, молодили. Он снова чувствовал, что ему еще нет и сорока.

«Ну и ну, чтобы я орудовал на черном рынке! И во имя чего? Пары банок ежевичного желе, маринованных угрей и тому подобного». Но это тоже важно, а особенно для него. «Я никому не позволю лишить меня лакомств, — мрачно подумал он. — И если Стайнер возомнил, будто, покончив с собой, причинит мне…»

— Давай! — закричал он чернокожему парню, которого сбили с ног на экране телевизора. — Вставай, педераст! И вмажь ему как следует!

Негр поднялся, словно услышав его, и Арни захихикал от острого чувства удовольствия.

Джек Болен курил у окна в маленьком гостиничном номере в Банчвуд-парке, где он обычно ночевал в течение недели.

То, чего он боялся все эти годы, снова вернулось. Теперь это уже было не болезненное предчувствие, а реальность. «Боже, — в отчаянии думал он, — они правы: от этого не вылечиваешься никогда». Посещение школы спровоцировало приступ, а в «Ивах» болезнь проявилась и подмяла под себя с такой же силой, будто ему снова было двадцать и он работал на Земле в корпорации «Корона».

И еще он чувствовал, что смерть Норберта Стайнера каким-то образом имеет к этому отношение. Смерть затрагивает всех окружающих, заставляет их совершать неожиданные поступки: она словно включает цепную реакцию эмоций и действий, которая все расширяется, захватывая все большее количество людей.

«Надо позвонить Сильвии и узнать, как там фрау Стайнер и девочки».

Но он тут же отказался от этой мысли. «Все равно я ничем не могу помочь, я круглосуточно должен находиться здесь, чтобы мистер И мог в любой момент меня вызвать». А теперь он еще мог потребоваться и Арни Котту.

Впрочем, за последнее была компенсация, прекрасная, нежная и вдохновляющая — в его бумажнике лежали адрес и номер телефона Дорин Андертон.

Может, позвонить ей? Подумать только — найти человека, к тому же женщину, с которой можно свободно разговаривать, которая понимает его положение, искренне желает выслушать и не испытывает при этом страха.

Это очень обнадеживало.

С женой он ни за что не стал бы обсуждать свою болезнь. В нескольких случаях, когда он пытался ей что-то объяснить, она просто вся сжималась от ужаса. Подобно остальным, Сильвия впадала в панику при одной мысли о том, что в ее жизнь может войти шизофрения. Сама она боролась с ней при помощи современных магических средств — лекарственных препаратов, словно фенобарбитурат мог остановить самый зловещий и разрушительный процесс, когда-либо известный человечеству. Один бог знает, сколько таблеток за последние десять лет проглотил сам Джек, — наверное, их хватило бы, чтобы вымостить дорогу от гостиницы до дома, а возможно, и обратно.

После некоторых размышлений он решил не звонить Дорин. Лучше оставить это на потом, когда положение станет нестерпимо тяжелым. Сейчас он был довольно спокоен. А в будущем могут возникнуть случаи, когда без Дорин Андертон ему не обойтись.

Конечно, следует вести себя осторожно — Дорин, очевидно, любовница Арни. Но, кажется, она понимала, что делает, и уж наверняка она знала Арни. Конечно, Дорин учитывала это, когда, выходя из ресторана, дала ему свой адрес и номер телефона.

«Я верю ей», — промолвил Джек про себя, а для субъекта с шизоидным радикалом это было кое-что.

Джек Болен погасил сигарету, достал пижаму и собрался спать.

Он уже залезал под одеяло, когда зазвонил телефон.

«Служебный вызов», — подумал он, машинально вскакивая.

Но это был не вызов.

— Джек? — тихо произнес женский голос.

— Да.

— Это Дорин. Я просто хотела узнать, все ли у тебя в порядке.

— Все прекрасно, — ответил он, садясь на кровати.

— Ты не хочешь прилететь сейчас? Ко мне?

— М-м-м, — колеблясь, промычал он.

— Мы бы послушали пластинки, поговорили. Арни дал мне массу редких стереофонических записей из своего собрания… некоторые, конечно, поцарапаны, но есть просто замечательные. Знаешь, он ведь настоящий коллекционер, у него самая большая коллекция Баха на всем Марсе. И ты видел его клавесин.

Так вот что стояло у Арни в гостиной.

— А это не опасно? — спросил Джек.

— Нет. Об Арни можешь не волноваться, он не собственник, если ты понимаешь, о чем я.

— Хорошо. Сейчас буду, — откликнулся Джек и только тут понял, что не может лететь из-за возможных вызовов. Разве что переключить их на ее номер телефона…

— Никаких проблем — ответила Дорин, когда он объяснил ей. — Я позвоню Арни и скажу ему.

— Но… — Джек онемел.

— Джек, ты просто не в своем уме, если считаешь, что у нас есть другой выход. Арни известно все, что происходит в поселении. Положись на меня, дорогой. Если будут какие-нибудь вызовы, пока ты в дороге, я запишу их, хотя сомневаюсь, чтобы они были. Арни совершенно не заинтересован, чтобы ты чинил людям тостеры, ты ему нужен для его собственных нужд — создать прибор для общения с этим мальчиком.

— Хорошо, — откликнулся Джек. — Сейчас буду. До свидания. — И он повесил трубку.

Не прошло и двух минут, как его вертолет уже летел по ночному марсианскому небу к Льюистауну, к возлюбленной Арни Котта.

Глава 8

Дэвид Болен знал, что у его деда Лео тьма денег и он не скупится их тратить. Например, не успели они выйти из здания космического вокзала, а дед в своем строгом костюме с жилеткой и золотыми запонками — именно по нему-то мальчик и отличил его среди пассажиров, спускавшихся по пандусу, — остановился у цветочного прилавка и купил Сильвии букет крупных синих земных цветов. Он хотел и Дэвиду что-нибудь подарить, но игрушек в продаже не было, только конфеты, которые дедушка Лео и взял — целую двухфунтовую коробку.

Под мышкой дед сжимал белую картонку, перевязанную белым шнурком, которую он отказался сдать в багаж. Выйдя из здания вокзала и устроившись в отцовском вертолете, Лео раскрыл картонку. Она была заполнена мацой, пикулями и тонкими ломтями солонины, обернутыми в пластикат, общим весом фунта в три.

— Господи, — восхищенно воскликнул Джек. — Прямо из Нью-Йорка. Здесь, в колониях, нет ничего подобного!

— Я знаю, Джек, — откликнулся Лео. — Один еврей посоветовал, где достать это, и мне так понравилось, что я понял: тебе тоже понравится, у нас ведь одинаковые вкусы. — И он рассмеялся от радости, видя, какое всем доставил удовольствие. — Я тебе сделаю бутерброд, когда доберемся до дому. Сразу же, не откладывая.

Вертолет взмыл над ракетодромом и поплыл над темной пустыней.

— Как у вас тут с погодой? — поинтересовался Лео.

— Часто штормит — ответил Джек. — Неделю назад чуть целиком не занесло песком. Пришлось брать в аренду электронасос, чтобы откопаться.

— Плохо — покачал головой Лео. — Надо возвести бетонную стену, о которой ты писал в письмах.

— Придется выложить целое состояние, — заметила Сильвия. — Здесь не так, как на Земле.

— Я знаю, но вы же должны защищать свою собственность: ваш дом и земля — это большая ценность, у вас ведь поблизости вода, не забывайте.

— Пожалуй, забудешь! — воскликнула Сильвия. — Боже милосердный, да без этой канавы мы бы вымерли.

— Канал не стал шире в этом году? — поинтересовался Лео.

— Такой же, — ответил Джек.

— Его углубили, — вмешался Дэвид. — Я смотрел: приехали люди из ООН с большой машиной, которая отсасывала песок со дна, и вода стала гораздо чище. Так что папа даже отключил систему фильтров. Поэтому теперь, когда объездчик открывает нам шлюз, мы накачиваем столько воды, что папа позволил мне засадить еще один огород. У меня там растет пшеница, и кабачок, и несколько морковок, только кто-то пожрал всю свеклу. А вчера вечером мы ели кукурузу с моего огорода. А чтобы маленькие зверьки не могли туда проникнуть, мы построили забор. Как их зовут, папа?

— Песчаные крысы, Лео, — подсказал Джек. — Как только у Дэвида начал поспевать урожай, они — раз! — тут как тут. Вот такого размера. — Он показал руками. — В общем-то, вполне безобидные, если не считать, что за десять минут могут съесть столько, сколько весят сами. Старые переселенцы предупреждали нас, но надо же было самим убедиться.

— Это хорошо, что вы выращиваете собственные овощи, — заметил Лео. — Я помню, ты писал мне о своем огороде, Дэвид, — завтра обязательно взгляну на него. Сегодня уже слишком устал: путешествие было длинным, несмотря даже на эти новые корабли, как они называются? Быстрее света? Ерунда! Пока взлетит, пока сядет, и та же тряска… Рядом со мной сидела женщина, так она решила, что мы горим, и перепугалась — а все из-за жары, даже кондиционеры не помогают. Не понимаю, почему они допускают, чтобы корабли перегревались, неужели не хватает мощности на охлаждение? Хотя по сравнению с тем, что было — помните, когда вы эмигрировали, перелет занимал два месяца, — большой прогресс!

— Лео, я надеюсь, ты взял с собой кислородную маску. Наши очень старые и барахлят, — сменил тему Джек.

— Конечно, в коричневом чемодане. Не волнуйся обо мне, я теперь принимаю другие сердечные средства, значительно эффективнее. Все меняется к лучшему на Земле. Да, она перенаселена. Но все больше и больше людей собираются эмигрировать сюда, поверь моему слову. Смог так сгустился, что мы еле дышим.

— Знаешь, дед, наш сосед, мистер Стайнер, покончил жизнь самоубийством, — снова вступил Дэвид. — Теперь его сын Манфред вернулся домой из лагеря для аномальных детей, и папа создает для него прибор, чтобы он мог разговаривать с нами.

— Что ты говоришь! — добродушно откликнулся Лео. — Это очень интересно, Дэвид. — Он расцвел в улыбке. — А сколько лет мальчику?

— Десять, — ответил Дэвид, — хотя он еще совсем не может разговаривать. Но папа ему поможет своим прибором. А знаешь, на кого папа сейчас работает? На мистера Котта — президента Союза водопроводчиков, он очень большой и важный человек.

— Кажется, я о нем слышал, — откликнулся Лео, подмигнув Джеку.

— Отец, ты все еще собираешься покупать землю в горах Франклина Рузвельта? — спросил Джек.

— Конечно. Можешь не сомневаться, Джек. Естественно, я прилетел, чтобы повидать всех вас, но если бы не дело, я бы не смог впустую потратить столько времени.

— Я надеялся, ты передумаешь.

— Джек, тебе нечего беспокоиться, я знаю, что делаю. Я занимаюсь земельными инвестициями уже много лет. Послушай, ты свозишь меня туда, чтобы я смог все посмотреть собственными глазами? У меня есть куча карт, но я бы хотел взглянуть сам.

— Вас ждет серьезное разочарование, — заметила Сильвия. — Заброшенная, безводная местность, практически лишенная жизни.

— Давайте не станем сейчас спорить, — улыбнулся Лео Дэвиду, слегка толкнув его локтем. — Как приятно видеть здорового и веселого молодого человека вдали от зараженного воздуха, которым мы дышим Дома.

— Ну, на Марсе есть свои недостатки, — возразила Сильвия. — Поживите здесь при плохой погоде и без воды, и вы поймете.

— Это я знаю — серьезно откликнулся Лео. — Чтобы жить здесь, нужны недюжинные силы. И тем не менее здесь здоровая атмосфера, не забывайте.

Внизу уже сияли огни Банчвуд-парка. Джек развернул вертолет к северу по направлению к дому.

Ведя вертолет, Джек Болен взглянул на отца и поразился тому, как мало он постарел, каким бодрым и крепким выглядел для человека, приближающегося к восьмидесяти. И до сих пор целиком отдается делам, получая от них удовольствия ничуть не меньше, чем раньше!

Все же, хотя Лео не показывал вида, было заметно, что путешествие сильно утомило его. Впрочем, они почти долетели. Гирокомпас показывал 7.08054, значит, через несколько минут они окажутся дома.

Сойдя на землю, Лео тут же бросился выполнять свое обещание: устроившись на кухне, начал весело готовить им бутерброды с мацой и кошерной солониной. Вскоре все уже сидели в гостиной, уплетая их за обе щеки и ощущая покой и умиротворенность.

— Вы не можете себе представить, как мы изголодались по такой еде, — наконец промолвила Сильвия. — Даже на черном рынке… — Украдкой она бросила взгляд на Джека.

— На черном рынке иногда можно достать деликатесы, — продолжил Джек, — хотя в последнее время это становится все труднее. Лично мы им не пользуемся. И не по каким-то моральным причинам, просто очень дорого.

Они поговорили еще некоторое время, обсудив поездку Лео и положение на Земле, после чего в половине одиннадцатого Дэвид был отправлен спать. В одиннадцать Сильвия извинилась и сказала, что тоже, пожалуй, ляжет. Лео и Джек остались в гостиной одни.

— Может, выйдем на улицу, взглянем на огород мальчика? — предложил Лео. — У тебя есть фонарь?

Отыскав аварийный фонарь, Джек вышел из дома в ночную прохладу.

— Как у тебя сейчас с Сильвией? — тихо спросил Лео, когда они остановились у грядки с кукурузой.

— Прекрасно, — ответил Джек, застигнутый врасплох этим вопросом.

— А мне показалось, что между вами какая-то холодность, — заметил Лео. — Это действительно будет ужасно, Джек, если вы расстанетесь. Она — прекрасная женщина, одна на миллион.

— Я знаю — неловко ответил Джек.

— Дома, когда ты был еще молод, ты достаточно погулял. Теперь-то, полагаю, ты остепенился.

— Да, — откликнулся Джек, — и мне кажется, ты просто выдумываешь.

— У тебя замкнутый вид, Джек, — продолжил отец. — Надеюсь, тебя не беспокоят старые болячки — ты знаешь, о чем я. Я говорю о…

— Я знаю, о чем ты говоришь.

— Когда я был молодым, таких психических заболеваний, как сейчас, не было, — безжалостно продолжал Лео. — Это — знамение времени, результат перенаселения. Я вспоминаю, что еще задолго до того, как ты заболел, еще лет с семнадцати ты был холоден в отношениях с людьми, не испытывал к ним никакого интереса. Был задумчив. Мне кажется, сейчас ты тоже в таком состоянии.

Джек не мигая уставился на отца: с родителями всегда так, они просто не способны противостоять искушению, не впасть в старое амплуа Всезнающих и Вездесущих. Для Лео Джек был не взрослым человеком с женой и сыном, а все таким же ребенком.

— Послушай, Лео, на Марсе еще очень мало людей, пока планета скудно заселена. Естественно, люди здесь общаются меньше, они более замкнуты по сравнению с тем, что делается Дома, где, по твоим собственным словам, идет тусовка с утра до вечера.

— Гм-м, верно, — кивнул Лео. — Тем более ты должен радоваться при виде соплеменника.

— Если ты имеешь в виду себя, то я очень рад тебя видеть.

— Конечно, Джек, конечно, — ответил Лео. — Наверное, я просто устал. Но ты так мало рассказываешь о своей жизни, словно постоянно чем-то озабочен.

— Работой, — откликнулся Джек. — Я все время думаю о Манфреде, об этом аутичном ребенке.

Но, как и в былые времена, отец прекрасно разгадывал его отговорки истинным родительским инстинктом.

— Ну-ну. Я знаю, чем занята твоя голова, и мне известна твоя работа: она делается руками, а я говорю о твоих мыслях, обращенных внутрь. Здесь, на Марсе, существует психотерапия? Только не говори мне «нет».

— Я и не собираюсь говорить «нет», я хочу сказать только одно — тебя это не касается.

Отец словно отпрянул в темноте.

— Хорошо, мальчик — пробормотал он. — Прости, что вмешиваюсь.

Оба замолчали, ощутив неловкость.

— Черт, давай не будем ссориться, папа. Пошли домой, выпьем чего-нибудь и ляжем. Сильвия приготовила для тебя мягкую постель, так что ты сможешь хорошо отдохнуть.

— Сильвия очень внимательна, — с легкой обидой на сына промолвил Лео. — Джек, я все время беспокоюсь о тебе, — продолжил он уже более спокойно. — Может, я старомоден и ничего не понимаю, но это психическое заболевание… похоже, им сегодня страдают все. Оно стало таким же распространенным, как грипп или полиомиелит в старые годы; в мои времена так все болели корью. А теперь ты… Я как-то слышал по телевизору, что шизофренией страдает каждый третий. Не понимаю, Джек, почему надо отворачиваться от жизни, когда в ней столько всего, ради чего стоит жить?

Перед тобой лежит целая планета. Завтра, например, мы полетим в горы Франклина Рузвельта, и ты мне все покажешь, а потом я пойду и оформлю документы — я собираюсь купить эту землю. И ты купи, слышишь? Я одолжу тебе денег. — Он улыбнулся, обнажив стальные зубы.

— Это не мое дело. Хотя спасибо, — ответил Джек.

— Я выберу тебе участок, — предложил Лео.

— Нет. Меня это не интересует.

— Ты… тебе нравится твоя работа, Джек? Ну, создать машину, чтобы разговаривать с ребенком? Похоже, это достойное занятие. Я горжусь тобой. И Дэвид, прекрасный парень, он тоже гордится тобой.

— Я знаю, — ответил Джек.

— У Дэвида ведь не проявляются никакие симптомы шизо?..

— Нет.

— Не знаю, где ты ее подцепил. Уж точно не от меня — я люблю людей.

— Я тоже.

«Интересно, — подумал Джек, — что бы сказал отец, если бы ему стало известно о Дорин. Вероятно, его бы это огорчило; он принадлежит к поколению со строгими правилами — родился в 1924-м — давным-давно. Теперь мир совсем другой. Удивительно, как отец приспособился к новому миру, просто чудо какое-то. Лео, родившийся в период бума сразу после Первой мировой войны, стоит здесь, на краю марсианской пустыни…»

И все же он ничего не поймет о Дорин и почему Джеку так важно любой ценой сохранить эти отношения.

— Как ее зовут? — спросил Лео.

— Ч-что? — заикаясь, переспросил Джек.

— Я немножко телепат — бесцветным голосом произнес Лео. — Ты согласен?

— Вероятно — помолчав, ответил Джек.

— Сильвия знает?

— Нет.

— Я сразу понял, потому что ты стараешься не смотреть мне в глаза.

— Чушь! — раздраженно оборвал его Джек.

— Замужем? У нее есть дети, у женщины, с которой ты путаешься?

— Почему бы тебе не использовать свои телепатические способности? — изо всех сил сдерживаясь, ответил Джек.

— Я просто не хочу, чтобы это ранило Сильвию, — произнес Лео.

— Она тут ни при чем.

— Не очень приятно проделать огромный путь, чтобы узнать такие новости, — сказал Лео. — Ну что ж… — вздохнул он. — Как бы там ни было, у меня есть свои дела. Завтра утром встанем пораньше и отправимся.

— Не суди слишком строго, папа, — попросил Джек.

— Хорошо, — согласился Лео. — Я знаю, теперь другие времена. Ты думаешь, что таким образом поддерживаешь себя, да? Может, оно и так. Может, это способ сохранить здравый смысл. Я не хочу сказать, что ты сумасшедший…

— Просто слегка тронутый, — с горечью уточнил Джек. «Господи, и это мой родной отец, — подумал он. — Какая пытка! Какая жуткая трагедия».

— Я знаю, с тобой все будет в порядке, — продолжил Лео. — Я вижу, ты борешься, а не просто заводишь шашни. Я слышу по твоему голосу, что тебе нехорошо. То же самое, что у тебя было, только с возрастом сил становится меньше и переносить это тяжелее, верно? Да, я понимаю. Эта планета очень пустынна. Странно, что вы все, эмигранты, вообще не посходили с ума. Так что я понимаю: вы должны ценить любовь, как бы она ни выражалась. Тебе пригодится и то, что есть у меня, — эта моя земля; возможно, для тебя тем же самым сможет стать твоя машина, которую ты делаешь для бедного немого ребенка. Я хотел бы посмотреть на него.

— Ты его увидишь, — пообещал Джек, — возможно, завтра.

Они еще постояли немного и направились обратно к дому.

— Сильвия все еще принимает наркотики?

— Наркотики? — Джек рассмеялся. — Фенобарбитурат. Да, принимает.

— Какая она славная девочка, — заметил Лео. — Плохо, что у нее такое нервное напряжение. А она ведь еще помогает несчастной вдове по соседству, как ты говорил.

В гостиной Лео сел в кресло, откинулся на спинку и вздохнул, устроившись поудобнее, чтобы продолжить разговор. Было видно, что ему есть что сказать и молчать он не намерен.

Приняв, как всегда перед сном, сто миллиграммов барбитурата, Сильвия спала. Со двора до нее смутно долетали голоса мужа и свекра; в какой-то момент реплики вдруг стали резкими, и она, встревожившись, села.

«Неужели ссорятся? Дай бог, чтобы нет; надеюсь, прилет Лео ничего не разрушит».

Голоса снова затихли, и она расслабилась.

«Без всяких сомнений, он — замечательный старик. Очень похож на Джека, разве что более решительный».

В последнее время, с тех пор как ее муж начал работать на Арни, он сильно изменился. Дело ему действительно было поручено жуткое. Молчаливый аутичный мальчик пугал Сильвию, и одновременно ей было его жаль. Но жизнь и так достаточно сложна. Мальчик то и дело вбегал и выбегал из дома на цыпочках с таким взглядом, словно видел невидимое и различал не слышимые окружающими звуки. Если бы время можно было обратить вспять и каким-нибудь образом вернуть Норберта Стайнера к жизни! Если бы только…

И в ее затуманенном сознании, как при яркой вспышке, возник продавец-неудачник, отправляющийся с утра со своими чемоданами объезжать покупателей: йогурт и ром с черной патокой.

Может, он до сих пор где-то жив? Может, Манфред, затерявшийся в искаженном времени, как говорит Джек, видит его?.. Впрочем, скорее всего они правы, и он видит будущее, то, что лежит впереди. Они получат то, что им надо. Но почему Джек? Джек, зачем тебе это надо? Родство между тобой и этим больным ребенком, да? О-о-о…

Мысли ее покрыла тьма.

А что потом? Буду ли я тебе снова нужна?

Не может быть родства между здоровым и больным. Ты другой — это-то и мучает меня. И Лео это знает, и я это знаю. А ты? Ты любишь меня?

Она спала.

Высоко в небе кружили хищные птицы. У фундамента здания валялись их экскременты. Он поднял несколько комков — те шевелились и набухали в его руках, и он знал, что внутри них — живое. Осторожно он понес их в пустой коридор здания. Комок раскрылся и вывалился из рук, его волосатый бок треснул. Кокон лежал на боку, и щель в нем так расширилась, что можно было различить скрывавшееся внутри существо.

Какая гадость! Там лежал червь, свернувшийся кольцом, с влажными белесыми складками, настоящий глист. Если бы только птицы увидели его и сожрали!..

Он бросился вниз по лестнице: при каждом шаге ступеньки прогибались, а кое-где доски и вовсе отсутствовали. Сквозь деревянное решето ступеней он посмотрел вниз в угрюмый стылый пролет и увидел, что тот полон древесины, до такой степени сгнившей, что она превратилась в мокрую труху. Гадость.

Взмахнув руками, он взмыл к парящим птицам и полетел, одновременно чувствуя, что падает. Они клевали его голову.

Потом внезапно он оказался на мосту, перекинувшемся через морскую гладь. У самых его ног скользили акулы с острыми плавниками. Одну из них ему удалось поймать на леску, и, появившись из воды с разверстой пастью, она начала приближаться, чтобы проглотить его. Он отступил назад, но мост прогнулся, и вода захлестнула его.

Теперь пошел еще отвратительный дождь. Всюду, куда ни посмотри, была одна гадость. С противоположного конца моста к нему приближалась группа людей. Они не любили его. Когда они приблизились, он увидел в их руках связку акульих зубов. Он был императором. Они водрузили ожерелье из зубов ему на голову, и он попытался поблагодарить их. Но они опустили ожерелье ему на шею и начали душить его. Они затянули петлю, и врезавшиеся в шею зубы срезали голову прочь.

Он опять сидел в темном сыром подвале на гниющей древесной трухе, прислушиваясь к вездесущему хлюпанью воды. В этом мире правила гадость, и у него не было права голоса; акульи зубы навсегда лишили его голоса.

— Я — Манфред, — промолвил он.

— Говорю тебе, когда нам удастся установить с ним контакт, будет потрясающе! — разглагольствовал Арни, возлежа рядом с Дорин на широкой кровати. — Я имею в виду контакт с тем, что происходит у него внутри; тогда мы узнаем будущее, а где, как не в будущем, все и происходит?

Дорин Андертон что-то невнятно пробормотала.

— Не засыпай. — Арни наклонился, чтобы прикурить следующую сигарету. — Представляешь, сегодня с Земли прибыл крупный торговец недвижимостью. У нас есть на космодроме свой парень, и он узнал его, хотя, естественно, тот зарегистрировался под вымышленным именем. Впрочем, торговец сошел с транспортера и улизнул от нашего парня. Я же предсказывал, что они появятся! Как только мы услышим маленького Стайнера, никаких секретов не останется. Понятно? — Арни потряс спящую Дорин. — Если ты будешь спать, я тебя сейчас скину пинком под зад с кровати… и можешь пешком отправляться к себе домой.

Дорин застонала, перевернулась и села. В матовом свете спальни ее тело будто светилось. Она откинула с глаз волосы и зевнула. Бретелька ночной рубашки соскользнула с плеча, и Арни восхищенно замер, увидев высокую упругую грудь с ровно посередине расположенным соском.

«Черт, вот это девка! — подумал Арни. — Действительно стоящая. И она неплохо поработала, удержав Болена, не дав ему ускользнуть, как это водится с тупоумными шизофрениками. Их же нельзя удержать на приколе — совершенно безответственные люди, витают в облаках. Взять хотя бы Болена — ученый идиот, идиот, который умеет делать вещи, так что придется нам смириться с его идиотизмом и дожидаться результата его трудов. Этих ребят невозможно заставить; вот я и не заставляю».

Арни взялся за одеяло и откинул его в сторону, с улыбкой глядя, как Дорин натягивает рубашку на свои обнаженные колени.

— От чего ты могла устать? Ты же ничего не делала, только лежала. Разве нет? Разве лежать так уж тяжело?

— Все, — пристально взглянув на Арни, ответила Дорин.

— Ты что, шутишь? — возмутился он. — Мы же только начали. А ну снимай рубашку! — И, ухватившись за оборку, одним рывком сдернул ее с Дорин и положил на стул рядом с кроватью.

— Я хочу спать. — Дорин закрыла глаза. — Так что не обессудь.

— А я и не возражаю — рассмеялся Арни. — Ты же здесь, не так ли? Спишь ты или бодрствуешь, тело твое на месте, а мне только того и надо.

— О-о-о.

— Прошу прощения. — И он поцеловал ее в губы. — Не хотел сделать тебе больно.

Голова ее откинулась назад — она действительно собиралась спать. Арни почувствовал себя обиженным. Хотя какого черта — она никогда не проявляла особого энтузиазма.

— Когда закончишь, надень на меня рубашку, — пробормотала Дорин.

— Но я еще не закончил.

«Я могу еще час, а то и два, — подумал Арни. — Так меня тоже вполне устраивает, даже нравится. Спящая женщина хоть не разговаривает. Хуже нет, когда они начинают болтать, — это все портит. Или еще стонут». Он терпеть не мог этих стонов.

«Поскорее бы получить результаты от Болена, — думал Арни. — Я знаю, что нас ждут потрясающие новости, когда мальчишка заговорит. Замкнутый мир аутичного ребенка: подумать только, какие он может таить в себе сокровища! Наверное, как в сказке — сплошная красота, чистота и истинная невинность».

Дорин застонала в полудреме.

Глава 9

Джек вложил в руку Лео Болена большое зеленое семечко. Лео внимательно рассмотрел его и протянул обратно.

— Что ты видел? — спросил Джек.

— Семя, конечно.

— С ним что-нибудь произошло?

Лео задумался, но ничего не мог припомнить.

— Нет.

— А теперь смотри. — Джек уселся за кинопроектор.

Он погасил свет, проектор зажужжал, и на экране появилось изображение. Это было то же семечко, но уже посаженное в землю. На глазах у Лео оно треснуло, из него проклюнулись два росточка: один начал проталкиваться вверх, другой разделился на тончайшие волосинки и ощупью пополз вниз. Семечко перевернулось, из верхнего ростка появились многочисленные ответвления.

Лео смотрел, затаив дыхание.

— Послушай, Джек, это ваше марсианское растение? Ты только посмотри, как оно растет! Господи, как сумасшедшее!

— Это обыкновенная фасоль, — ответил Джек. — Точно такая же, как я тебе только что давал. Просто ты все видишь в ускоренном виде: пять дней спрессованы в несколько секунд. Благодаря этому можно наблюдать процессы, происходящие в прорастающем семени; они идут так медленно, что мы их обычно не замечаем.

— Послушай, Джек, это действительно здорово, — воскликнул Лео. — Значит, мальчик воспринимает время с такой же скоростью, как мы сейчас видели на экране. Понимаю. А то движение, которое воспринимаем мы, кажется ему ускоренным до такой степени, что он его вообще не замечает. Зато верно видит такие замедленные процессы, как прорастание семени: может выйти во двор, сесть и смотреть, и пять дней покажутся ему все равно что десять минут для нас.

— В этом-то и заключается вся идея, — подтвердил Джек и пустился в объяснения, каким образом будет действовать камера. Однако они были настолько перенасыщены техническими терминами, что постепенно в Лео нарастало раздражение. На часах было одиннадцать утра, а Джек все еще не проявлял никакого намерения лететь к горам Франклина Рузвельта — настолько он был поглощен своей теорией.

— Очень интересно, — пробормотал Лео.

— Мы берем пленку, записанную со скоростью пятнадцать дюймов в секунду, и прокручиваем ее для Манфреда со скоростью три и три четверти дюйма в секунду. Например, слово «дерево». Мы включаем изображение дерева, под которым записано само слово, и держим его минут пятнадцать — двадцать. Потом записываем то, что говорит Манфред, на скорость три и три четверти дюйма в секунду, а прослушиваем на скорости пятнадцать.

— Послушай, Джек, нам пора отправляться, — заметил Лео.

— О господи, это же моя работа! — возмущенно жестикулируя, воскликнул Джек. — Я думал, ты хочешь познакомиться с ним — Манфред сейчас будет здесь. Его присылают…

— Послушай, сын, — перебил Лео, — я пролетел миллионы миль, чтобы взглянуть на этот участок. Мы отправимся туда или нет?

— Давай подождем мальчика и возьмем его с собой, — примирительно ответил Джек.

— Ладно — согласился Лео. Он изо всех сил хотел избежать стычек с сыном и готов был на любые компромиссы, лежащие в рамках человеческих возможностей.

— Господи, ты впервые в жизни оказался на другой планете. Я думал, тебе будет интересно пройтись, взглянуть на канал… — Джек показал рукой направо. — Ты даже не посмотрел на него, а люди веками жаждали их увидеть, спорили о самом их существовании!

Лео пристыженно кивнул.

— Хорошо, покажи мне. — И двинулся вслед за Джеком из мастерской на красноватый солнечный свет.

— Прохладно, — заметил Лео, принюхиваясь. — А ходить здесь легко, не правда ли? Я еще вчера вечером почувствовал, словно вешу фунтов пятьдесят-шестьдесят, не больше. Это из-за небольших размеров Марса, да? Наверное, оказывает благоприятное воздействие на сердечников, если не считать, конечно, разреженности воздуха. Вчера вечером я решил, что из-за солонины…

— Лео, помолчи и посмотри вокруг, ладно? — попросил Джек.

Лео огляделся. Перед ним лежала ровная пустыня, а на горизонте маячили голые горы. Прямо у ног пролегала глубокая канава с грязно-коричневой водой; какая-то растительность, напоминающая мох, покрывала берега. Больше вокруг ничего не было, если не считать чуть подалее домов Джека и Стайнера. За домом Джека виднелся еще огород, но Лео уже видел его накануне.

— Ну как? — спросил Джек.

— Очень впечатляюще, — по необходимости вынужден был согласиться Лео. — У вас здесь прекрасные места, выглядят вполне современно. Если бы еще немного растительности в пейзаже, я бы вообще сказал, что лучше быть не может.

— Миллионы лет люди мечтали оказаться здесь и увидеть все это, — косо взглянув на Лео, заметил Джек.

— Я знаю, сын, и страшно горжусь тем, что сделано тут тобой, тобой и этой замечательной женщиной. — Лео кивнул в сторону дома. — Теперь мы можем отправляться? Ты сам зайдешь за мальчиком или пошлешь за ним Дэвида? Похоже, Дэвид уже пошел к нему — что-то я его не вижу.

— Дэвид в школе. Его забрали, когда ты еще спал.

— Я могу сам сходить за мальчиком, Манфредом или как его там, если не возражаешь, — предложил Лео.

— Пошли вместе — согласился Джек.

Они прошли вдоль канавы, пересекли песчаную пустошь, на которой кое-где росли папоротникообразные растения, и подошли к соседнему дому. Из дома доносились девчоночьи голоса. Лео без колебаний поднялся на крыльцо и нажал кнопку звонка.

Дверь открылась, на пороге возникла высокая светловолосая женщина с уставшими страдальческими глазами.

— Доброе утро, — поздоровался Лео. — Я — отец Джека Болена, а вы, наверное, хозяйка дома. Не возражаете, если мы возьмем с собой вашего мальчика, а потом привезем его обратно целым и невредимым?

Женщина перевела взгляд на Джека, подошедшего к крыльцу, потом повернулась и, не говоря ни слова, ушла в глубь дома. Когда она вернулась, с ней был мальчик.

«Так вот он, этот маленький шизик, — подумал Лео. — Симпатичный, ни за что бы не догадался».

— Мы собираемся на прогулку, молодой человек, — обратился к нему Лео. — Ты как? — Вспомнив, что говорил Джек о восприятии времени, он повторил вопрос очень медленно и растягивая слова.

Мальчик проскользнул мимо него, сбежал по лестнице и, бросившись к каналу, исчез за домом Боленов.

— Миссис Стайнер, разрешите представить вам моего отца, — промолвил Джек.

Женщина с рассеянным видом протянула руку. «Кажется, с ней тоже не все в порядке», — заметил Лео про себя. Однако пожал ей руку.

— Рад познакомиться, — вежливо промолвил он. — Примите мои соболезнования в связи со смертью мужа — ужасная неприятность и такая неожиданная, как гром среди ясного неба. У меня был приятель в Детройте, так он как-то на выходных сделал то же самое: попрощался, вышел из магазина, и только его и видели.

— Приятно было познакомиться, мистер Болен, — наконец ответила миссис Стайнер.

— Пойдем за Манфредом, — заметил Джек. — Мы вернемся к вечеру.

Лео с Джеком двинулись прочь, а она так и осталась стоять на крыльце, глядя им вслед.

— Довольно странная особа, — пробормотал Лео, но Джек ничего не ответил.

Они нашли мальчика в огороде Дэвида и, забрав его с собой, залезли в вертолет компании И.

Вскоре они уже летели над пустыней, направляясь к северной гряде гор. Лео разложил на коленях огромную карту, которую привез с собой, и начал делать на ней пометки.

— Я так понял, мы можем безбоязненно разговаривать, — заметил он Джеку, кивнув в сторону мальчика. — Он не… ну ты понимаешь.

— Если он нас поймет, это будет… — сухо откликнулся Джек.

— Ладно, ладно, — закивал Лео. — Я просто хотел уточнить.

Тем не менее он не стал отмечать на карте место, которое должно было отойти под участок ООН, и обозначал лишь маршрут их полета, сверяясь по гирокомпасу, вмонтированному в пульт управления.

— До тебя не доходили никакие слухи, сынок? — спросил он. — О намерениях ООН в горах Франклина Рузвельта?

— Что-то о создании парка или электростанции? — откликнулся Джек.

— Хочешь узнать, что там будет на самом деле?

— Конечно.

Лео залез во внутренний карман пиджака и достал оттуда конверт. Вынув из него фотографию, он передал ее Джеку.

— Тебе это ничего не напоминает?

Взглянув на фотографию, Джек увидел, что на ней изображено длинное узкое здание.

— Вот их-то и собирается строить ООН, — пояснил Лео. — Многоквартирные дома. Целые улицы, милю за милей, с торговыми центрами, супермаркетами, скобяными лавками, аптеками, прачечными и мороженицами. И все при помощи автоматизированных самопрограммирующихся роботов.

— Похоже на тот кооперативный дом, в котором я жил на Земле, — заметил Джек.

— Точно. Здесь ООН поддерживает кооперативное движение. Как известно, эти горы были когда-то плодородной областью, изобилующей водой. Гидротехники ООН убеждены, что им удастся поднять воду на поверхность из-под горного плато. Нигде на Марсе вода не залегает так близко под горными породами, как там. Инженеры Объединенных Наций считают, что именно там берет свое начало вся сеть каналов.

— Кооперативы на Марсе, — странно изменившимся голосом промолвил Джек.

— Это будут прекрасные современные строения — продолжил Лео. — Планы у них очень обширные. ООН бесплатно перевезет сюда людей, обеспечивая им проезд прямо к новым домам, и цена квартир будет низкой. Как ты можешь догадаться, под это дело пустят немалый участок, и, насколько я слышал, строительство намерены закончить в течение десяти-пятнадцати лет.

Джек ничего не ответил.

— Массовая эмиграция, — продолжил Лео. — Вот к чему они стремятся.

— Догадываюсь, — откликнулся Джек.

— Ассигнования выделены гигантские. Одно кооперативное движение вкладывает почти миллиард долларов. У них денег куры не клюют — одна из богатейших организаций на Земле, их капиталы больше, чем у любой страховой или банковской компании. При таких вкладах нет ни малейшего шанса, что дело может прогореть. ООН вела с ними переговоры по этому поводу в течение шести лет, — добавил Лео.

— Какие перемены это принесет Марсу, — наконец вымолвил Джек. — Уже одно то, что в этих горах появится вода…

— И то, что они станут густонаселенными, — напомнил Лео.

— Трудно даже поверить, — откликнулся Джек.

— Да, я понимаю, мальчик, но можешь не сомневаться — это станет известно в течение ближайших недель. Я узнал месяц назад и уговорил знакомых инвесторов вложить капитал… Я представляю здесь их интересы. Одному мне просто не хватило бы денег.

— То есть твоя задача заключается в том, чтобы опередить ООН. Ты собираешься задешево купить землю, а потом продать втридорога.

— Мы собираемся купить ряд крупных участков, — продолжал объяснять Лео, — и тут же поделить их. Разрезать на полосы, скажем, сто футов на восемьдесят. Таким образом земля попадет в собственность довольно большому числу лиц: женам, кузинам, подчиненным и друзьям членов моей группы.

— Твоего синдиката, — уточнил Джек.

— Да, так это называется, — довольно улыбнулся Лео. — Синдикат.

— И ты не считаешь, что делаешь что-то дурное? — хриплым голосом спросил Джек.

— В каком смысле дурное? Я не понял тебя.

— О господи! Да это же очевидно, — воскликнул Джек.

— Только не мне. Объясни.

— Ты обкрадываешь все население Земли — ведь именно им придется выкладывать деньги. Ты в целях наживы увеличиваешь стоимость проекта.

— Но, Джек, спекуляция недвижимостью именно это и предполагает, — в недоумении сказал Лео. — А ты как думал? Так было испокон веку: покупаешь никому не нужную землю задешево, потому что по тем или иным причинам убежден: со временем цена ее возрастет. Руководствуешься исключительно интуицией. Любой биржевой делец, получив какие-то сведения, пытается вложить свои деньги в выгодный проект — именно это сейчас и происходит. Могу поспорить, через пару дней здесь появится уйма таких дельцов. А заставит их приехать ваш закон о необходимости физического присутствия для совершения сделки на Марсе — они еще не готовы в мгновение ока явиться сюда. Ну что ж, значит, они опоздают. Потому что к вечеру я надеюсь внести деньги за эту землю. — И он указал на темнеющие горы. — Где-то там. У меня масса карт, так что найти это место не составит труда. Участок расположен в широком каньоне, называемом Генри Уоллес. В соответствии с законом я должен застолбить участок, который намереваюсь купить, и оставить на видном месте хорошо идентифицируемый маркер. У меня он с собой — стальной колышек с выгравированным на нем моим именем. Мы сядем в каньоне, и ты поможешь вбить его в землю. Это чистая формальность и не займет больше нескольких минут. — Лео улыбнулся сыну.

«Он сумасшедший», — думал Джек, глядя на отца. Но Лео спокойно улыбался, и Джек знал, что на самом деле он вполне нормален, и его слова соответствовали истине: спекулянты недвижимостью действительно поступали именно так, так они вели свои дела, и грандиозный проект ООН вполне подходил для этого. Такой хитрый и опытный бизнесмен, как его отец, не мог ошибиться. Лео Болен и его люди не действовали на основе слухов. У них имелись связи на самом высоком уровне. Или в кооперативе, или в ООН, — где-то произошла утечка информации, и Лео бросил все силы, чтобы воспользоваться своим преимуществом.

— Для развития Марса это грандиозные новости, — промолвил Джек, все еще с трудом веря услышанному.

— Давно бы так, — ответил Лео. — Это следовало делать с самого начала. Но они надеялись на вложения частного капитала, полагали, что за них это сделают другие.

— Изменится жизнь всех обитателей Марса — продолжил Джек. — Нарушится баланс власти, возникнет абсолютно новый правящий класс; как только здесь появится ООН в союзе с кооперативами, Арни Котт, Босли Тувим и все их профсоюзные и национальные поселения потеряют всякое значение.

«Бедный Арни, — подумал Джек. — Он этого не переживет. Время, прогресс, цивилизация… его обгонят, оставив позади наедине с парилкой — крохотным символом изобилия».

— Только знаешь, Джек, ты особо не распространяйся, — попросил Лео, — эти сведения строго конфиденциальны. Нужно остерегаться конкурентов, потому-то и необходима регистрация права собственности. Я имею в виду, что, когда мы внесем свой взнос, остальные спекулянты, особенно местные, тут же пронюхают, в чем дело…

— Понимаю, — откликнулся Джек, — для того-то вам и нужна эта компания, дающая видимое преимущество перед местными инвесторами.

«Да, в этой игре много хитростей, — заметил про себя Джек, — неудивительно, что Лео так осторожен».

— Мы нашли здесь такую компанию, вроде бы надежную. Но когда дело касается таких сумм, поручиться никогда нельзя.

Внезапно их прервал хриплый стон Манфреда Стайнера.

Джек и Лео, вздрогнув, одновременно повернулись к нему. Они совсем позабыли о мальчике: он сидел в глубине кабины и, прижавшись к окну, смотрел вниз, время от времени возбужденно на что-то показывая.

Далеко внизу Джек различил группу бликменов, двигавшихся по горной тропе.

— Верно, — обратился Джек к мальчику, — там люди, наверное, охотятся.

Ему пришло в голову, что Манфред, вероятно, никогда не видел бликменов. «Интересно, как бы он отреагировал, если бы случайно столкнулся с ними?» — подумал Джек. И как легко это было бы сейчас устроить, просто приземлиться перед этой группой.

— Кто это? — спросил Лео, бросая взгляд вниз. — Марсиане?

— Да, они, — откликнулся Джек.

— Черт возьми, — рассмеялся Лео. — Выглядят совсем как негритянские аборигены, какие-нибудь африканские бушмены!

— Они очень близки к ним, — пояснил Джек.

Возбуждение Манфреда достигло предела: глаза его блестели, он пересаживался от иллюминатора к иллюминатору, бросая взгляды вниз и что-то бормоча.

«А что бы вышло, если бы Манфред пожил некоторое время в семье бликменов? — подумал Джек. — Они движутся медленнее нас, и жизнь у них не такая сложная и беспорядочная. Возможно, их чувство времени близко восприятию Манфреда… Наверное, мы, земляне, тоже представляемся им безумцами, которые суетятся с невероятной скоростью, впустую тратя огромную энергию».

Но это не вернет Манфреда в его собственную культуру. Более того, это может настолько отдалить его от людей, что он вообще никогда не вернется к ним.

И, подумав об этом, Джек решил, что приземляться не стоит.

— И что, эти типы где-нибудь работают? — поинтересовался Лео. — Ну, марсиане?

— Говорят, некоторых удалось приручить, — ответил Джек. — Но большинство продолжает влачить то же существование, охотясь и собирая плоды. Они даже не достигли стадии оседлого земледелия.

Джек посадил вертолет в каньоне Генри Уоллеса, и все трое вышли на каменистую запекшуюся поверхность. Манфред получил бумагу и карандаши, а Джек с Лео отправились искать подходящее место для столбика.

Место было выбрано в ложбине, куда Джек и вколотил опознавательный знак. Лео, раздраженно хмурясь, нетерпеливо обходил окрестности, осматривая груды камней и редкую растительность. Похоже, эта безлюдная местность не доставляла ему никакого удовольствия; впрочем, он ничего не говорил и, когда Джек обратил его внимание, вежливо рассмотрел окаменевшие ископаемые.

Они сфотографировали столб и близлежащую местность, после чего, покончив с делами, вернулись к вертолету. Манфред сидел на земле и сосредоточенно рисовал. Полное безлюдье ничуть не тревожило его. Поглощенный своим занятием, он и на них не обратил никакого внимания. Время от времени мальчик смотрел по сторонам, но взгляд его не останавливался на Лео и Джеке и, ничего не отражая, скользил мимо.

«Что он рисует?» — заинтересовался Джек и обошел мальчика со спины, чтобы взглянуть.

Манфред, то и дело поднимая голову и оглядывая окрестности невидящим взглядом, изображал длинное плоское здание.

— Ты только взгляни, папа, — выговорил Джек, пытаясь говорить как можно спокойнее и сдержаннее.

Пристроившись за спиной Манфреда, они оба впились в лист бумаги, на котором все более отчетливо проступали силуэты зданий.

«Ошибки быть не может — решил Джек. — Мальчик рисует дома, которые здесь построят. Он изображает пейзаж будущего, невидимый нам».

— Интересно, не видел ли он фотографию, которую я тебе показывал? — спросил Лео. — Тип здания такой же, как на рисунке.

— Возможно, — откликнулся Джек. Хоть какое-то более или менее правдоподобное объяснение: мальчик подслушал их разговор, взглянул на фотографию, и это его вдохновило. Но на фотографии здания были сняты сверху, а рисунок показывал их в совершенно иной перспективе — Манфред изобразил их так, как они были бы видны с земли. «Как раз оттуда, где мы стоим сейчас», — отметил про себя Джек.

— Не удивлюсь, если эта ваша временная теория окажется верной, — заметил Лео и взглянул на часы. — Кстати о времени, я бы сказал…

— Да, — задумчиво согласился Джек, — пора обратно.

На рисунке Манфреда он заметил и еще кое-что. Интересно, обратил ли на это внимание отец? Огромные многоквартирные строения зловеще расползались во все стороны прямо у них на глазах. Пока они смотрели, на рисунке появились завершающие детали, от которых у Лео глаза полезли на лоб, он засопел и испуганно взглянул на сына.

Строения выглядели старыми и обветшавшими. Фундаменты прорезали огромные трещины, тянувшиеся вверх. Окна были разбиты. А вокруг все заросло высокими сорняками. На рисунке были изображены руины, от которых веяло отчаянием и непоколебимой вечной безысходностью.

— Джек, он рисует трущобы! — воскликнул Лео.

И действительно, это были разлагающиеся трущобы. Здания, простоявшие не одно десятилетие, миновавшие пору своего расцвета и пришедшие в запустение.

— Гадл, — произнес Манфред, указывая на только что нарисованную им трещину. Рука его заскользила по сорнякам, разбитым окнам, и снова из него вырвалось то же слово: — Гада.

Он поднял глаза и уставился на испуганно улыбающихся мужчин.

— Что это значит, Манфред? — спросил Джек.

Ответа не последовало, мальчик вернулся к своему рисунку. И по мере того, как он рисовал, здания у них на глазах становились все старее и старее, количество руин увеличивалось с каждым мгновением.

— Пошли — хрипло произнес Лео.

Джек забрал у мальчика бумагу и карандаши и поднял его на ноги. Все трое снова залезли в вертолет.

— Взгляни-ка, Джек, — произнес Лео, внимательно рассматривая рисунок. — Что это здесь написано над входом?

Кривыми буквами Манфред вывел: AM-WEB.

— Наверное, название здания, — предположил Лео.

— Да, — узнав сокращение, ответил Джек, — это начальные буквы кооперативного лозунга «Alle Menshen werden Briider» — «Все люди станут братьями».

Манфред снова взял карандаши. Под пристальным наблюдением мужчин он рисовал теперь что-то на самом верху. Темных птиц. Огромных, сумрачных и зловещих.

В одном из разбитых окон Манфред изобразил чье-то лицо с разинутым в ужасе ртом. Кто-то безнадежно выглядывал из здания, словно из ловушки.

— М-да, — проговорил Лео. — Интересно. Ну и зачем ему это понадобилось? — с мрачной брезгливостью поинтересовался он. — Не сказал бы, что картина жизнеутверждающая; почему бы не нарисовать их новыми, чистыми, с играющими вокруг детьми и домашними животными, с довольными людьми?

— Вероятно, он рисует то, что видит, — ответил Джек.

— Ну если он видит такое, значит, он болен, — возразил Лео. — На свете существует столько ярких прекрасных вещей, почему же ему больше нравится видеть это?

— Возможно, у него нет выбора, — предположил Джек. — Гадл, — вспомнил он, — может, это означает время? Ту силу, которая выражает для него разрушение, тлен, упадок и, наконец, смерть? Силу, действующую везде и во всем во Вселенной.

И больше он ничего не видит?

«Если так, то неудивительно, что он страдает аутизмом, — подумал Джек, — неудивительно, что он не может общаться с нами. Такое выборочное восприятие лишает его полноты ощущения времени. Потому что время приносит и новое, оно содержит в себе процессы созревания и роста. А Манфред, вероятно, не воспринимает этот аспект времени.

Может, его болезнь вызвана именно подобным видением? Или он видит это из-за того, что болен? Наверное, бессмысленный вопрос — по крайней мере вопрос, лишенный ответа. Таково видение реальности Манфредом, и с нашей точки зрения он безнадежно болен; он не воспринимает реальность, известную нам. И видит он самую ужасную ее часть, самый отвратительный аспект действительности.

А еще говорят, что душевная болезнь является бегством!» — вспомнил Джек и вздрогнул. Ничего себе бегство — в сужающуюся, сжимающуюся жизнь, постепенно превращающуюся в мрачную гробницу, куда ничто не проникает и где ничего не происходит — иными словами, в пространство тотальной смерти.

«Бедный несчастный ребенок. И как у него хватает сил жить изо дня в день в такой действительности?»

Джек мрачно вернулся к управлению вертолетом. Лео смотрел в иллюминатор, разглядывая пустыню. Манфред с испуганным, напряженным выражением лица продолжал рисовать.

«Гадл-гадл», — звучало вокруг. Он зажал уши, но звуки поползли в него через нос. Он рассмотрел это место: здесь он состарился. Его выбросили прочь; гадло, наваленное кучами, закрывало его до пояса, гадло пронизывало воздух.

— Как тебя зовут?

— Манфред Стайнер.

— Возраст?

— Восемьдесят три.

— Вакцинирован против ветряной оспы?

— Да.

— Страдаешь венерическими заболеваниями?

— Легкий триппер, и все.

— Лечение в венерическом отделении.

— Сэр, мои зубы. Они в мешке вместе с глазами.

— Ах, твои глаза, да. Отдайте ему глаза и зубы, перед тем как везти в отделение. А как насчет ушей, Стайнер?

— Они при мне, сэр. Спасибо, сэр.

Его руки примотали бинтами к перекладинам кровати, потому что он пытался вытащить катетер. Он лежал лицом к окну и смотрел сквозь грязное треснувшее стекло.

За окном виднелся жук на длинных ножках. Жук что-то ел, потом что-то обрушилось на него и раздавило, и он так и застрял раздавленный, впившись зубами в то, что намеревался съесть. Потом его мертвые зубы вытекли изо рта и поползли в разные стороны.

Он лежал там сто двадцать три года, пока наконец его искусственная печень не отказала, тогда он лишился сознания и умер. К этому времени ему уже ампутировали руки и ноги до самых тазовых костей, потому что они начали разлагаться.

Все равно он ими не пользовался. А лишившись рук, он уже не пытался выдернуть катетер, и им это нравилось.

«Я долго пробыл здесь. Может, вы мне принесете транзистор, чтобы я поймал утреннюю программу дружища Фреда; я люблю слушать музыку, они часто исполняют старые популярные песни.

У меня от чего-то аллергия. Может, от этих желтых цветов? Зачем им разрешают так высоко расти?»

Два дня он лежал на полу в большой луже, а потом хозяйка вызвала грузовик, чтобы перевезти его сюда. Он храпел всю дорогу и проснулся от собственного храпа. Когда его попытались напоить грейпфрутовым соком, он мог пользоваться только одной рукой, другая так и осталась навсегда неподвижной. Как бы ему хотелось снова вернуться к своим кожаным ремням: делать их было интересно, и они занимали большую часть времени. Иногда он продавал их людям, приезжавшим на выходные.

— Ты знаешь, кто я, Манфред?

— Нет.

— Я — Арни Котт. Почему ты никогда не смеешься, не улыбаешься, Манфред? Неужели тебе не хочется побегать, поиграть?

Гадло стекало из обоих глаз мистера Котта.

— Вероятно, нет, Арни, но дело сейчас не в этом.

— Что ты видишь, Манфред? Впусти нас в свой мир. Все эти люди, они будут там жить, да, Манфред? Ты видишь там множество людей?

Он закрыл лицо руками, и гадло прекратилось.

— Я не понимаю, почему этот ребенок никогда не смеется.

Гадл, гадл.

Глава 10

Внутри оболочки мистера Котта скрывались мертвые кости, влажные и блестящие. Череп разевал свою пасть и поглощал овощи, превращавшиеся внутри в гниль. Он видел, как внутри мистера Котта кишмя кишела гадкая жизнь. А внешняя оболочка тем временем изрекала:

— Люблю Моцарта. Я поставлю эту запись. — На коробке было написано: «Сороковая симфония соль минор. Ор. 550». Мистер Котт повертел ручки усилителя. — Дирижирует Бруно Вальтер, — сообщил он своим гостям. — Большой раритет эпохи золотого века звукозаписи.

Из динамиков вырвались отвратительные крики и скрежет, словно трупы сотрясались в конвульсиях. Мистер Котт выключил пленку.

— Прошу прощения — пробормотал он. Это было старое закодированное послание не то от Рокингхэма, не то от Скотта Темпла, ненароком попавшее в фонотеку.

— Ничего себе — заметила Дорин Андертон, потягивая свой напиток. — Так можно и напугать, Арни. Твое чувство юмора…

— Случайная ошибка — раздраженно огрызнулся Арни, роясь в поисках нужной записи. «А ну его к черту!» — наконец отчаялся он. — Послушай, Джек, мне очень жаль, что я заставил тебя приехать сейчас, когда у тебя в гостях отец, но я спешу. Покажи, чего ты добился со Стайнером, хорошо? — От нетерпения он даже начал заикаться.

Но Джек Болен не слышал его — он что-то говорил Дорин, сидя рядом с ней на диване.

— У нас кончилось спиртное, — сообщил Джек, опуская на столик свой стакан.

— Ради бога, Джек, я хочу знать, чего ты добился! — воскликнул Арни. — Ты мне можешь что-нибудь показать? Вы так и собираетесь сидеть там вдвоем и шептаться? Меня это не устраивает. — Неуверенными шагами он двинулся на кухню, где, сидя на высокой табуретке, Гелиогабал с тупым видом читал журнал. — Налей мне стакан теплой воды с содой. Что-то мне нехорошо, — попросил Арни.

— Сейчас, мистер. — Гелиогабал закрыл журнал и слез с табуретки. — Я все слышал. Почему вы их не гоните? Они нехорошие, совсем нехорошие, мистер. — Из шкафчика над раковиной он достал пакетик с бикарбонатом соды и положил в стакан чайную ложку.

— Меня не интересует твое мнение, — отрезал Арни.

На кухню вошла Дорин с осунувшимся и уставшим лицом.

— Пожалуй, я пойду домой, Арни. Я не могу долго выносить Манфреда: он все время движется, мелькает, ни секунды не посидит спокойно. Это невыносимо. — Подойдя к Арни, она поцеловала его в ухо. — Спокойной ночи, милый.

— Я как-то читал о ребенке, который думал, что он — машина, — ответил Арни. — Он был уверен: для того, чтобы заставить его работать, его следует включить в сеть. Я хочу сказать, что надо уметь общаться с такими типами. Не уходи. Останься ради меня. Не знаю почему, но Манфред ведет себя гораздо спокойнее в присутствии женщин. У меня такое чувство, что Болен ничего не сделал. Сейчас пойду и скажу ему это прямо в лицо. Спасибо. — Арни выпил.

— Джек Болен сделал очень много, несмотря на невероятные сложности — откликнулась Дорин. — И я не желаю слушать о нем гадости. По-моему, я пьяна. — Она улыбнулась, слегка покачиваясь.

— А кто трезв? — Арни обнял ее за талию. — Я так надрался, что меня даже тошнит. О'кей, этот ребенок и меня достал. Представляешь, включил старую шифровку, совсем с ума сошел. — Поставив стакан, он принялся расстегивать ее блузку. — Отвернись, Гелио. Читай свою книгу.

Бликмен отвернулся. Прижимая Дорин к себе, Арни до конца расстегнул блузку и приступил к юбке.

— Я знаю, эти разбойники с Земли обогнали меня — прибывают каждый день толпами. Мой человек на космодроме уже сбился со счета. Пошли в постель.

Он поцеловал ее в плечо, опускаясь губами все ниже и ниже, пока она резко не подняла голову Арни руками.

В гостиной его классный мастер, нанятый у мистера И, тем временем крутил магнитофон, неловко пытаясь поставить новую кассету, а в результате уронил пустой стакан.

«А что, если меня действительно опередят?» — спрашивал себя Арни Котт, прижимаясь к Дорин и медленно топчась по кухне. «Что, если мне ничего не удастся? — Он начал клонить Дорин к полу, не прекращая при этом думать. — Неужели для меня не найдется места? Я ведь люблю эту планету».

Джек Болен включил магнитофон, раздалась музыка.

Дорин больно ущипнула Арни, и тот отпустил ее. Выйдя из кухни, он вернулся в гостиную и убавил звук.

— Давай займемся делами, Джек.

— Ладно, — согласился Болен.

Из кухни появилась Дорин, застегивая блузку, и сделала широкий круг, чтобы обойти Манфреда, стоявшего на четвереньках и занимавшегося наклейкой вырезок из журналов на лист бумаги. Ковер вокруг мальчика покрывали белые капли клея.

— Ты знаешь, кто я, Манфред? — подойдя и склонившись к нему, спросил Арни.

Мальчик не ответил, ничем не показав, что слышал вопрос.

— Я — Арни Котт, — продолжил Арни. — Почему ты никогда не смеешься, не улыбаешься, Манфред? Неужели тебе не хочется побегать, поиграть? — Этот ребенок тревожил его и вызывал сочувствие.

— Вероятно, нет, Арни, впрочем, нас интересует другое, — слабым, неуверенным голосом ответил Джек Болен. Взгляд его помутился, стакан в руке дрожал.

Но Арни продолжал:

— Что ты видишь, Манфред? Впусти нас в свой мир.

Ответом ему было молчание. Мальчик был полностью поглощен своим занятием: он создавал коллаж — неровная зеленая полоска, из которой перпендикулярно вздымался темно-серый обрывок.

— Что это означает? — спросил Арни.

— Одно место, — ответил Джек. — Здание. Я захватил его с собой.

Он вышел и тут же вернулся с конвертом, из которого достал большой помятый рисунок Манфреда. Арни взял его в руки и принялся рассматривать.

— Вот, — пояснил Джек. — Вы хотели, чтобы я установил контакт с мальчиком; что ж, мне это удалось. — Язык плохо его слушался, он с трудом выговаривал слова.

Арни, впрочем, не волновала степень опьянения мастера. Он привык к тому, что его гости напивались в стельку: крепкие напитки были редкостью на Марсе, и когда люди получали к ним доступ в доме Арни, они поступали так же, как Джек Болен. Имело значение лишь задание, которое он дал Джеку.

— Что это? — рассмотрев рисунок, спросил Арни. — Что ты еще можешь мне дать?

— Больше ничего.

— А что по поводу замедляющей камеры?

— Ничего.

— Может ли мальчик читать будущее?

— Несомненно, — ответил Джек. — И рисунок является тому доказательством, если только он не слышал наш разговор. А ты как думаешь, слышал? — хриплым голосом спросил он Дорин. — Ах да, тебя там не было. Я был с отцом. Вряд ли он слышал. Послушай, Арни. Вообще не предполагалось, чтобы ты это видел, но, я думаю, все уже на мази. Эту картинку вообще никто не должен был видеть: так будет выглядеть это место через сто лет, когда все превратится в руины.

— Какого черта, что это такое? — воскликнул Арни. — Я не могу разобраться в рисунке безмозглого ребенка, объясни его мне!

— Это AM-WEB, — пояснил Джек. — Большой, большой жилой район. С тысячами жителей. Самый большой на Марсе. Только на картинке он изображен в период разрушения.

Арни молчал, совершенно сбитый с толку.

— Может, тебя это не интересует, — предположил Джек.

— Естественно, интересует! — вспылил Арни. — Ты что-нибудь понимаешь? — обратился он к Дорин, стоявшей в стороне с задумчивым видом.

— Нет, дорогой, — откликнулась она.

— Джек, я просил тебя приехать, чтобы ты отчитался, — терпеливо начал Арни. — И единственное, что ты мне привозишь, — идиотский рисунок. Где расположен этот жилой район?

— В горах Франклина Рузвельта, — ответил Джек.

Арни почувствовал, как у него замедляется пульс.

— Ах вот как, — с трудом совладав с собой, вымолвил он. — Понимаю.

— Я так и думал, — ухмыльнулся Джек. — Тебя ведь это интересует, не так ли? Я знаю, Арни, ты считаешь меня шизофреником, и Дорин считает меня шизофреником, и мой отец… Но на самом деле я думаю о ваших желаниях. Я могу предоставить тебе кучу сведений о проекте ООН в горах Франклина Рузвельта. Что ты еще хочешь знать о нем? Там будет не электростанция и не парк. Совместный проект ООН и кооперативного движения. Там возведут многоквартирные здания с пекарнями и супермаркетами — прямо в центре каньона Генри Уоллеса.

— Ты все это узнал от ребенка?

— Нет, от своего отца, — ответил Джек.

Арни замер, не спуская с него глаз.

— Твой отец спекулирует землей?

— Да, — ответил Джек.

— Он только что прибыл с Земли?

— Да.

— Господи Иисусе, — повернулся Арни к Дорин. — Господи Иисусе, это его отец. Он уже закупил.

— Да, — подтвердил Джек.

— И ничего не осталось?

Джек покачал головой.

— О Господи Иисусе, — повторил Арни. — И он работает у меня. Никогда еще со мной такого не бывало!

— Но до настоящего момента я не знал, Арни, что тебя интересует именно это, — промолвил Джек.

— Да, верно. Я не сказал ему, сам виноват. И так это будет выглядеть… — Арни машинально взял в руки рисунок.

— Вероятно. Со временем, — заметил Джек.

— Ты все знал, но сообщил нам слишком поздно, — повернувшись к Манфреду, сказал Арни.

— Слишком поздно — как эхо откликнулся Джек. — Прости. Арни. — Он выглядел абсолютно подавленным. — Надо было тебе раньше все объяснить.

— Я не виню тебя — сказал Арни. — Мы останемся друзьями, Болен. Просто не повезло. Ты был со мной честен, я знаю. Черт побери, действительно плохо. Он уже оформил бумаги, твой отец?

— Он представляет группу инвесторов, — хрипло ответил Джек.

— Естественно. С неограниченным капиталом. Да и что я мог сделать? Состязаться с ними? Я — один. — Арни наклонился к Манфреду: — Все эти люди… — он показал на рисунок, — они будут жить здесь, да? Так, Манфред? Ты видишь здесь толпы людей? — Он непроизвольно повысил голос.

— Пожалуйста, Арни, — подошла к нему Дорин. — Успокойся. Ты слишком расстроен.

— Я не понимаю, почему этот ребенок никогда не смеется, — подняв голову, низким голосом произнес Арни.

— Гадл-гадл, — неожиданно вымолвил Манфред.

— Да, — с горечью согласился Арни. — Это верно. Хорошо разговариваешь, малыш. Гадл-гадл. Я вижу, тебе удалось установить с ним контакт, — заметил он Джеку.

Джек ничего не ответил. Он помрачнел, испытывая неловкость.

— Но для того, чтобы заставить его разговаривать с нами, потребуется еще много времени, — продолжил Арни. — Не правда ли? Жаль, что придется прервать наш эксперимент. Я не намерен продолжать его.

— Да, теперь нет никаких причин, — бесцветным голосом подтвердил Джек.

— Да. Значит, так. Конец твоей работы.

— Но ты ведь можешь использовать его для… — вмешалась Дорин.

— Да, конечно, мне все равно нужен опытный мастер для всяких мелочей, как этот диктофон, например. У меня тысяча механизмов, которые ломаются каждый божий день. Я имел в виду это конкретное задание. А ребенка отправь обратно в Бен-Гурион… AM-WEB. Да, кооперативным зданиям часто дают такие смешные названия. Значит, кооперативы приходят на Марс! Эти кооперативы — серьезная компания. Они много дадут за землю, у них бабки есть. Передай от меня своему отцу, что он настоящий бизнесмен.

— Пожмем руки, Арни? — спросил Джек.

— Конечно, Джек. — Арни протянул руку, и они обменялись долгим крепким рукопожатием, глядя друг другу в глаза. — Надеюсь, мы будем часто видеться, Джек. Наши отношения с тобой не заканчиваются; все только начинается.

Он отпустил руку Джека, вернулся на кухню и остановился там, погрузившись в глубокие размышления.

— Очень неприятные известия? — входя на кухню, участливо спросила Дорин. Она подошла к Арни и обняла его.

— Очень. Давненько так не было. Но со мной все будет в порядке, я не боюсь кооперативов. Льюистаун и Союз водопроводчиков пришли сюда первыми, они здесь и останутся. Если бы я раньше начал весь этот проект со Стайнером, все было бы иначе, и, уж конечно, Джек ни в чем не виноват. — Но в глубине души он ощущал иное: «Ты работал против меня, Джек. Все это время. Ты был на стороне отца. С самого начала, с самого первого дня, когда я нанял тебя».

Арни вернулся в гостиную. Джек мрачно стоял у магнитофона, играя с кнопками.

— Не переживай, — бросил ему Арни.

— Спасибо, Арни, — ответил Джек. — У меня такое чувство, как будто я обманул тебя.

— Нет, Джек, ты не обманывал меня, — заверил его Арни. — Потому что еще никому не удавалось меня обмануть.

Манфред Стайнер, не обращая на них внимания, продолжал клеить вырезки на полу.

Направляясь с отцом к дому, Джек размышлял — показывать Арни рисунок или нет, взять его в Льюистаун или нет. «Рисунок — какая-то ерунда… К этому моменту я должен был достичь гораздо большего».

Он знал, что в любом случае вечером ему предстоит встретиться с Арни.

— Очень пустынная местность, — заметил отец, кивнув на раскинувшуюся внизу пустыню. — Потрясающе, сколько вам, ребята, удалось тут сделать; вам есть чем гордиться. — Но говорил он рассеянно, все его внимание было занято картами.

Джек включил радиопередатчик и вызвал Арни в Льюистауне.

— Прости, папа, мне надо поговорить с шефом.

Попискивание и шуршание радиопередатчика отвлекло Манфреда от его занятия, и он поднял голову, внимательно прислушиваясь.

— Я возьму тебя с собой — пояснил Джек мальчику.

Наконец Арни откликнулся:

— Привет, Джек-бодро зазвучал его голос. — Я пытался связаться с тобой. Ты можешь…

— Я буду у вас сегодня вечером — перебил его Джек.

— А пораньше?

— Боюсь, раньше вечера не удастся, — ответил Джек. — Тут… — Он заколебался. — Раньше вечера я все равно ничего не смогу показать. («Как только я окажусь у него, он все из меня выудит про этот совместный проект, — подумал Джек. — Надо дождаться, пока отец не зарегистрирует свое право собственности, а тогда это уже не будет иметь значения»).

— Ладно, до вечера, — согласился Арни. — Жду с нетерпением, Джек. Чувствую, ты приедешь не с пустыми руками, я очень надеюсь на тебя.

Джек поблагодарил его, попрощался и выключил связь.

— Похоже, твой шеф настоящий джентльмен, — заметил Лео, когда они закончили разговор. — И он, несомненно, считается с тобой. Человек с твоими способностями бесценен в любой организации.

Джек ничего не ответил — на него уже навалилось чувство вины.

— Нарисуй мне картинку, — попросил он Манфреда, — как у меня сегодня сложится вечер с мистером Коттом.

Он забрал у мальчика рисунок, над которым тот трудился, и дал ему чистый лист.

— Хорошо, Манфред? Ты же можешь увидеть, что будет сегодня вечером. Ты, я и мистер Котт в его доме.

Мальчик взял синий карандаш и принялся рисовать. Джек, управляя вертолетом, искоса посматривал на него.

Манфред рисовал очень осторожно. Сначала Джек ничего не мог разобрать; когда же контуры проступили, у него перехватило дыхание. На бумаге были изображены двое мужчин, один ударял другого в глаз.

Манфред зашелся в заливистом нервном смехе и прижал к себе рисунок.

Похолодев, Джек вернулся к управлению. Он чувствовал, как его покрывает липкий пот тревоги. «Вот, значит, как оно? — безмолвно вопрошал он себя. — Драка между мной и Арни? И ты будешь присутствовать при этом…»

— Джек, подбрось меня в нашу подставную компанию, — попросил Лео. — Высади меня там. Мне нужно оформить документы. Мы можем отправиться туда сразу, не заезжая домой? Должен признаться, я немножко нервничаю. Уверен, местные дельцы наблюдают за нами, так что лучше перестраховаться.

— Я могу только повторить: то, что ты делаешь, аморально, — ответил Джек.

— Предоставь мне самому разбираться. Это мой бизнес. Джек. И я не намерен что-либо в нем менять.

— Барышник.

— Я не буду с тобой спорить, — сказал отец. — Это не твоего ума дело. Если ты не хочешь помочь мне, после того как я преодолел миллион миль, прилетев сюда с Земли, я могу воспользоваться общественным транспортом. — Он говорил спокойно, но его лицо покрылось краской.

— Я отвезу тебя, — бросил Джек.

— Не выношу, когда меня поучают.

Джек молча развернул вертолет к югу и направился к зданиям ООН, расположенным в Роще Мира.

Манфред продолжал рисовать: один из дерущихся, тот, кого ударили в глаз, теперь лежал на земле мертвым. Джек видел, как фигура на рисунке начала обмякать и вытянулась.

«Интересно, это я или Арни. Когда-нибудь — возможно, очень скоро — я узнаю это».

Под оболочкой мистера Котта скрывались помертвевшие кости, влажные и блестящие. Весь мистер Котт был мешком с костями, грязными, но все еще влажно-блестящими. Его череп поедал овощи, тут же превращавшиеся в гниль.

Джек Болен тоже был мешком с дохлятиной, в котором кишмя кишела гадость. Но внешняя оболочка, раскрашенная и благоухающая, продолжала всех дурачить. Он видел, как она склоняется над мисс Андертон, сочась вожделением, как из нее изливается мокрая липкая сущность и мертворожденные слова вываливаются из челюстей.

— Люблю Моцарта, — произносит мистер Котт. — Сейчас я поставлю эту запись. — Он вертит ручку громкости. — Дирижирует Бруно Вальтер. Большой раритет эпохи золотого века звукозаписи.

Ужасные крики и визги раздаются из динамиков, напоминающие конвульсии мертвецов. Арни выключает запись.

— Прошу прощения, — бормочет он.

Джек Болен моргает от неожиданности, принюхиваясь к женскому телу, расположившемуся рядом с ним. Над верхней губой женщины, резко очерченной губной помадой, поблескивает пот. Джеку хочется укусить эти губы, ему хочется крови. Большие пальцы его рук тянутся к ее подмышкам, ему хочется взять ее грудь, почувствовать ее своей собственностью, с которой можно делать все, что угодно. Вот он уже прикоснулся к ней, и ему это нравится.

— Ничего себе, — замечает женщина. — Так можно и напугать, Арни. Твое чувство юмора…

— Случайная ошибка, — отвечает Арни и роется в поисках нужной записи.

Джек Болен протягивает руку и прикасается к коленям женщины. У нее под юбкой нет нижнего белья. Он гладит ее ноги, она поднимает их и вся поворачивается к нему, прижавшись к нему коленями, и застывает, как животное в ожидании. «Я не могу дождаться, когда мы сможем отсюда уйти и остаться наедине, — думает Джек. — Господи, как я хочу ощущать твое тело без всякой этой одежды». Он сжимает ее обнаженную коленку, и она, не переставая улыбаться, вскрикивает от боли.

— Послушай, Джек, мне очень жаль… — оборачивается к ним Арни Котт, но Джек не слышит его. Сидящая рядом женщина что-то говорит ему.

— Скорей, — говорит она, — я тоже не могу больше ждать.

Дыхание с отрывистым шипением вырывается из ее рта, словно из продырявленного воздушного шарика, она не мигая смотрит на него огромными глазами. Ни он, ни она не слышали Арни. В комнате стоит полная тишина.

«Арни что-то сказал?»-Джек протягивает руку за своим стаканом. Тот пуст.

— У нас кончилось спиртное, — замечает Джек, ставя его обратно на кофейный столик.

— Ради бога, Джек, я хочу знать, чего ты добился, — произносит Арни. — Ты мне можешь что-нибудь показать?

Продолжая говорить, он выходит на кухню, и голос его становится глуше. Женщина рядом с Джеком неотрывно на него смотрит, рот ее обмяк, словно он так крепко прижимает ее к себе, что ей трудно дышать. «Надо уйти отсюда и быть самими собой», — думает Джек. Потом, оглянувшись, замечает, что они одни; Арни вышел из комнаты и не может их видеть. Его голос доносится из кухни, где он разговаривает со своим ручным бликменом. Значит, они наедине.

— Не здесь, — прерывисто говорит Дорин. Но все ее тело дрожит, и она не сопротивляется, когда он обнимает ее за талию; она готова ко всему, потому что тоже хочет его. У нее тоже нет сил сдерживаться. — Да, — произносит она. — Только быстро. — Она впивается ногтями в его плечи, глаза у нее закрыты, она стонет и вздрагивает. — Сбоку, — шепчет она, — юбка на пуговицах.

Склонившись над ней, он видит, как распадается ее томная, почти перезревшая красота. Зубы покрываются желтыми трещинами и раскалываются, десны зеленеют и становятся иссохшими, словно дубленая кожа, а когда она закашлялась, в лицо полетели целые пригоршни праха. «Гадло обогнало меня», — осознает он. Он не успел. Он отпускает ее, и она откидывается назад с резким треском рассыпающихся костей.

Глаза у нее заволакиваются дымкой и становятся мутными, а из одного высовывается волосатое щупальце мохнатого насекомого, пытающегося выбраться наружу. Его крохотные глазки краснеют в пустой глазнице незрячего глаза и снова скрываются в глубине. Насекомое начинает возиться внутри, и глаз женщины вспучивается. На мгновение оно снова высовывается из ее зрачка и озирается, не в силах понять, что происходит вокруг, — оно еще не научилось пользоваться разлагающимся механизмом, внутри которого обитает.

Груди ее, как перезревшие дождевики, выбросили клубы спор в его лицо и тут же осели и сморщились, сея гнилостный запах времени, запах Гадло, давно уже поселившегося в ней и сейчас пробирающегося на поверхность.

Мертвый рот подергивался, пока из глубины, с самого дна трубочки, шедшей через ее горло, не просипело: «Ты не успел». После чего голова полностью отвалилась, оставив вместо себя белый заостренный конец выступающего позвоночника.

Джек отпустил ее, и она осела грудой плоских, почти прозрачных колец, словно высохшая змеиная кожа; он посмотрел на них и стряхнул с себя. И тут же, к собственному изумлению, услышал, как из кухни доносится ее голос.

— Пожалуй, я пойду домой, Арни. Я не могу долго выносить Манфреда: он все время движется, мелькает, ни секунды не посидит спокойно. — Обернувшись, Джек увидел, что она стоит там, совсем рядом с Арни, и целует его в ухо. — Спокойной ночи, милый.

— Я как-то читал о ребенке, который думал, что он — машина, — произнес Арни, и тут дверь захлопнулась — больше Джек не слышал и не видел их.

«Я действительно пьян, — решил он, потерев лоб. — Что со мной? Сознание расщепляется…»

Он закрыл глаза, пытаясь собраться с силами. На ковре, рядом с диваном, Манфред Стайнер вырезал из журнала картинку, чему-то улыбаясь. Бумага шуршала, и этот звук еще больше отвлекал Джека, мешая ему сосредоточиться.

Из кухни доносилось тяжелое дыхание и натужные стоны. Что они там делают? Втроем, она, Арни и его ручной бликмен… Стоны стали реже и наконец совсем затихли. Опять наступила полная тишина.

«Как я хочу домой, — с отчаянием подумал Джек. — Как хочу выбраться отсюда!» Его тошнило, он был так слаб, что не мог подняться, и так и остался сидеть на диване.

«Гадл-гадл-гадл, — звучало у него в голове, — я — гадл-гадл-гадл».

«Прекрати», — скомандовал он.

«Гадл-гадл-гадл-гадл», — ответило ему.

Со стен осыпалась пыль. Стены комнаты трещали от ветхости, разлагаясь у него на глазах. «Гадл-гадл-гадл», — звучала комната. «Гадло здесь, он гадл-гадл тебя, и ты станешь гадостью».

Неуверенно поднявшись на ноги, Джек с трудом добрался до магнитофона Арни, достал кассету и после нескольких неудачных попыток все-таки умудрился ее поставить.

Дверь на кухню с шумом раскрылась, и кто-то вперился в него взглядом.

«Надо удирать отсюда, — повторил про себя Джек. — Надо сопротивляться, надо вырваться, иначе мне конец. Оно пожирает меня».

Он судорожно рванул регулятор звука, и музыка, взвыв, оглушила его, затопила комнату, обрушившись на стены, мебель — всех и вся.

Дверь на кухню сорвалась с петель и упала плашмя. Что-то поспешно выбежало из кухни, встревоженное ревом. Оно пробралось мимо него и дотянулось до ручки громкости — звук отхлынул.

И ему стало лучше. Слава тебе господи, он в своем уме.

Высадив отца у офиса подставной компании, Джек Болен вместе с Манфредом отправился в Льюистаун к Дорин Андертон.

— Что с тобой, Джек? — открыв дверь и глянув на него, спросила она.

Джек с Манфредом вошли внутрь.

— Сегодня вечером случится несчастье — ответил Джек.

— Ты уверен? — Она расположилась напротив него. — А ты обязательно должен быть? Хотя, кажется, обязательно. Может, ты ошибаешься?

— Манфред рассказал мне, — ответил Джек. — Он видел.

— Не бойся, — нежно промолвила Дорин.

— Но я уже боюсь, — заметил он.

— А что будет такого плохого?

— Не знаю. Этого Манфред не может мне рассказать.

— Но… — Она взмахнула рукой. — Тебе же удалось установить с ним контакт, это же замечательно. Именно этого Арни и хотел.

— Надеюсь, ты будешь у него, — продолжил Джек.

— Да, буду. Хотя от меня мало что зависит. Что для него значит мое мнение? Но я уверена, Арни будет доволен; думаю, ты тревожишься без всяких причин.

— Это конец, — произнес Джек, — между мной и Арни. Я знаю, что это произойдет сегодня вечером, но не знаю почему. — Он почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. — Более того, мне кажется, что Манфреду не просто известно будущее, он в каком-то смысле сам его организует, он способен заставить его реализоваться в наихудшем виде, потому что это представляется ему естественным — именно так он воспринимает действительность. Выходит, когда мы находимся рядом с ним, мы погружаемся в пучину его реальности. Она захлестывает нас, подменяя наш привычный взгляд на вещи, и последовательность событий, усвоенная нами, каким-то образом нарушается и замещается другими событиями. Для меня совершенно не свойственно такое отношение к будущему; со мной раньше никогда такого не было.

Он умолк.

— Ты проводишь с ним слишком много времени. Ты и так склонен… — Дорин замялась, — к нестабильности. Это у вас общее. Предполагалось, что ты вернешь его в наш мир, научишь соразделять реальность нашего общества… а вместо этого он затянул тебя в свой? Я не верю во все эти предвидения — по-моему, это была ошибка с самого начала. Лучше тебе все бросить и расстаться с мальчиком. — Она взглянула на Манфреда; тот стоял у окна, высунувшись на улицу. — Если ты больше ничего не можешь с ним сделать.

— Слишком поздно, — ответил Джек.

— Ты не психотерапевт и не врач, — продолжила Дорин. — Это обязанность Мильтона Глоба изо дня в день иметь дело с аутичными и шизоидными личностями, а ты… ты всего лишь мастер, впутанный в это по безумному капризу Арни. Ты случайно оказался рядом, чиня диктофон, и тебя вовлекли. Джек, нельзя быть таким податливым. Ты позволяешь случаю управлять своей жизнью… И эта пассивность, боже праведный, неужели ты не понимаешь, о чем она говорит?

— Думаю, понимаю, — помолчав, ответил он.

— Ну, скажи.

— Шизоидная личность склонна к пассивности — мне это известно.

— Будь решительнее. Откажись от продолжения. Позвони Арни и скажи, что ты просто не в состоянии справиться с Манфредом. Его нужно отправить обратно в Бен-Гурион, где им займется доктор Глоб. Пусть там сами создадут замедляющую камеру. Они ведь уже приступили к этому, не так ли?

— Им никогда ее не сделать. Они надеются на импорт оборудования с Земли, а ты понимаешь, что это значит.

— Ты тоже никогда не сделаешь, потому что еще раньше ты окончательно свихнешься. Я тоже умею предсказывать будущее. И знаешь, что я в нем вижу? Что тебе предстоит перенести куда как более серьезный коллапс, чем случались до сих пор. Я предвижу, Джек, полное разрушение твоей психики, если ты будешь продолжать. Тебя уже преследуют шизоидная тревога, паника, разве не так? Не так?

Джек кивнул.

— Я видела, как это было с моим братом, — продолжала Дорин, — эту панику — а раз увидев, ее невозможно забыть. Когда действительность сжимается вокруг, сжимается восприятие пространства и времени, причины и следствия… разве не это с тобой сейчас происходит? По твоим словам получается, что ты никак не можешь повлиять на исход вашей сегодняшней встречи с Арни — а ведь это полный личностный распад, потеря зрелости и ответственности; это совсем на тебя не похоже. — Грудь Дорин высоко вздымалась от глубокого дыхания. — Я позвоню Арни и скажу, что ты отказываешься, пусть ищет кого-нибудь другого для возни с Манфредом. Я скажу, что у тебя ничего не получилось и что продолжать бессмысленно. Я уже наблюдала у Арни эти задвиги: он носится с ними несколько дней или недель, а потом полностью забывает. Точно так же он может и об этом забыть.

— Об этом он не забудет, — возразил Джек.

— Ты хоть попробуй!

— Нет. Я должен встретиться с ним сегодня вечером и сообщить о результатах. Я обещал ему — я должен.

— Чертов идиот! — воскликнула Дорин.

— Знаю — откликнулся Джек. — Только не из-за того, о чем ты думаешь. Я идиот потому, что взялся за дело, не подумав о последствиях. Я… — Он умолк. — А может, ты и права. Я просто не гожусь для работы с Манфредом.

— Но ты ведь продолжаешь с ним работать. Что ты собираешься показать сегодня Арни? Покажи мне это сейчас.

Джек достал конверт и вынул из него рисунок Манфреда. Дорин долго рассматривала его, после чего вернула обратно.

— Дурной, болезненный рисунок, — почти неслышно промолвила она. — Я знаю, что это такое. Это гробница мира, да? Вот что он нарисовал. Мир после смерти. Вот что он видит, а благодаря ему и ты начинаешь видеть. Ты хочешь показать это Арни? Ты потерял всякое чувство реальности: неужели ты думаешь, что Арни понравился бы этот распад? Сожги рисунок.

— Ну, не так уж он плох, — глубоко встревоженный ее реакцией, ответил Джек.

— Нет, он очень дурен. И то, что ты не видишь этого, — паршивый признак. Ведь сначала он тебе тоже показался страшным?

Джек был вынужден кивнуть.

— Значит, я права.

— Мне надо лететь. Увидимся вечером. — Джек подошел к окну и похлопал Манфреда по плечу. — Нам пора. Вечером увидимся с этой дамой и мистером Коттом.

— До свидания, Джек, — промолвила Дорин, проводив его до двери. В ее больших темных глазах таилось отчаяние. — Что бы я ни сказала, я не смогу удержать тебя. Ты изменился. Еще несколько дней назад ты был гораздо живее… Ты чувствуешь это?

— Нет, я этого не чувствую, — ответил он, впрочем, ничуть не удивившись; на самом деле он чувствовал, как налились тяжестью конечности, как сжимает сердце. — Увидимся вечером. — Джек склонился и поцеловал ее в полные сладкие губы.

Она осталась стоять в дверях, молча глядя им вслед.

В оставшееся до вечера время Джек Болен решил заскочить в Общественную Школу, чтобы забрать сына. Именно там, в том месте, которого он боялся больше всего на свете, он и проверит, права ли Дорин; там-то он и узнает, потерял ли способность отличать действительность от проекций собственного подсознания. Общественная Школа станет для него пробным камнем, и, когда Джек разворачивал вертолет компании И в ее направлении, что-то глубоко внутри говорило ему, что он в состоянии вынести повторный визит туда.

К тому же его мучило желание посмотреть, как отреагирует на новую обстановку и искусственные обучающие машины Манфред. Его давно преследовало чувство, что Манфред, столкнувшись с автоматическими учителями, проявит сильную реакцию, возможно, схожую с его собственной, а может, и противоположную. Так или иначе, Манфред не останется безучастным.

«Хотя разве уже не поздно? — тут же мелькнула робкая мысль. — Разве все уже не кончено и Арни не отменил своего распоряжения? Разве я уже не виделся с ним сегодня? Который сейчас час? — в ужасе думал Джек. — Я потерял чувство времени».

— Мы летим в Общественную Школу, — промямлил он Манфреду. — Как тебе это нравится? Посмотришь школу, где учится Дэвид.

Глаза Манфреда вспыхнули пониманием, словно он говорил: «Да, я хочу туда, полетели».

— Договорились, — откликнулся Джек, с трудом справляясь с управлением. У него было такое чувство, будто он лежит на дне неподвижного океана, не в силах двинуться и способный лишь на то, чтобы дышать. Что с ним?

Он не знал.

Глава 11

Под оболочкой мистера Котта скрывались помертвевшие кости, влажные и блестящие. Весь мистер Котт был мешком с костями, грязными, но все еще влажно-блестящими. Его череп поедал овощи, тут же превращавшиеся в гниль. Джек Болен тоже был мешком с дохлятиной, в котором кишмя кишела гадость. Но внешняя оболочка, раскрашенная и благоухающая, продолжала всех дурачить. Он видел, как она склоняется над мисс Андертон, сочась вожделением, как из нее изливается ее мокрая липкая сущность и мертворожденные слова вываливаются из челюстей. Некоторые из них заползали в складки ее одежды, впивались в ее кожу и пролезали внутрь.

— Люблю Моцарта, — произнес мистер Котт. — Сейчас я поставлю эту запись.

Все тело мисс Андертон чешется от липнущей одежды, приставших волос, праха и помета мертворожденных слов. Она чешется, разрывая в клочья одежду, потом хватает обрывки в зубы и проглатывает их.

— Дирижирует Бруно Вальтер, — замечает мистер Котт, вертя ручки усилителя. — Большой раритет эпохи золотого века звукозаписи.

Ужасные крики и визги заполняют помещение, и она понимает, что исходят они из нее. Ее сотрясают судороги — вся скопившаяся в ней мертвечина вздыбилась и поползла, стремясь вырваться на свет. Господи, как ее остановить? Она выступала из пор и струилась на пол, просачиваясь в щели между досками.

— Прошу прощения, — пробормотал Арни Котт.

— Ничего себе, так можно и напугать, Арни. — Поднявшись с дивана, она оттолкнула большую, темную, дурно пахнущую массу, облепившую ее. — Твое чувство юмора…

Он оборачивается и видит, как она срывает с себя последний лоскут одежды. Он откладывает кассету и приближается к ней, протягивая руки.

— Сделай это, — просит она, и оба опускаются на пол. Он быстро сдирает с себя одежду. Слившись в объятиях, они укатываются в темноту под плиту и замирают там в пыли и выделениях собственных тел, тяжело дыша. — Еще, — требует она и впивается ногтями в его тело.

— Случайная ошибка, — замечает он, вдавливая ее в пол и тяжело дыша ей в лицо.

Из-за плиты появляются чьи-то глаза, кто-то наблюдает за ними. Оно забросило клей, ножницы и журналы для того, чтобы злорадно упиваться каждым их телодвижением.

— Прочь, — задыхаясь, произносит она. Но оно не уходит. — Еще, — просит она, и оно заливается смехом. Чем тяжелее обрушивается на нее сокрушительный груз, тем громче становится смех.

— Гадлай меня еще, — повторяет она. — Гадлай, гадлай, гадлай меня, влей в меня свое гадло, мне нравится твое гадло. Не останавливайся. Гадл-гадл-гадл-гадл-гадл!

Джек Болен снижался над посадочной площадкой школы, поглядывая на Манфреда и пытаясь угадать, о чем тот думает. Погруженный в себя, Манфред Стайнер невидящим взглядом смотрел вниз, и черты его лица были искажены в такой отвратительной гримасе, что Джек тут же отвернулся.

«Какое мне дело до этого ребенка? Дорин права: выше головы не прыгнешь, а в результате постоянного присутствия Манфреда начали просыпаться шизоидные аспекты моей собственной личности».

И все же он не знал, как ему вырваться, почему-то у него было ощущение, что уже слишком поздно, словно время свернулось и навеки сковало его с этим несчастным немым существом, которое снова и снова ворошило и всматривалось в порожденный им мир.

Каким-то образом он впитал в себя мировоззрение Манфреда, и теперь оно исподволь разлагало его психику.

«Надо дождаться вечера, надо как-то дотянуть до встречи с Арни Коттом. Потом я смогу все бросить и вернуться в собственный мир, в собственное пространство и больше никогда не видеть Манфреда Стайнера. Арни, ради бога, спаси меня», — повторял он.

— Вот мы и прибыли. — Вертолет замер, коснувшись поверхности крыши, лопасти остановились.

Манфред тут же с нетерпением бросился к дверце.

«Значит, тебе хочется здесь осмотреться, — отметил про себя Джек. — Интересно, почему?» Он подошел к дверце и открыл ее; Манфред, не мешкая, выпрыгнул на крышу и побежал к уходящему вниз скату, словно знал дорогу наизусть.

Когда Джек вылез из вертолета, мальчик уже исчез из виду. Джек поспешил за ним к спуску и окунулся в школьную атмосферу.

«Дорин Андертон и Арни Котт, — говорил себе Джек, — два самых близких мне человека, которые значат для меня больше всего, благодаря которым я сохраняю связь с самой жизнью — и именно в эти отношения сумел внедриться Манфред: он разрушил самые важные для меня связи. Что же осталось? Оторванный от них, я автоматически потерял и все остальное — своего сына, жену, отца, мистера И. Я знаю, что меня ждет, если я шаг за шагом буду отступать перед этим ребенком. Теперь я понимаю, что такое психоз: полное отчуждение от объектов внешнего мира, особенно от значимых — от тепла живых людей. А что приходит взамен? Постоянная сосредоточенность на собственном сумеречном состоянии, на возникающих внутри флуктуациях, влияющих только на внутренний мир. Так расщепляются два мира, внешний и внутренний, теряя взаимосвязь. Они просто расходятся в разные стороны. И я стою на пороге отчуждения. Возможно, всегда стоял, возможно, что-то таилось во мне с самого начала. Но мальчик значительно продвинул меня вперед. Вернее, благодаря ему я проделал большой путь».

Мощная зацикленная энергия Манфреда, стирая все вокруг себя, проникает во внешний мир и поражает его. Таким ребенок был с самого начала, являя собой высшую точку развития шизоидного процесса.

— Манфред, подожди, — позвал Джек, медленно спускаясь за мальчиком в недра здания Общественной Школы.

Сильвия Болен, потягивая кофе, сидела на кухне Джун Хинесси и делилась с ней своими проблемами.

— А самое ужасное, — рассказывала она про Эрну Стайнер и ее детей, — как ни закрывай глаза, они вульгарны. Жаль, что приходится об этом говорить, но в последнее время мне так часто пришлось с ними общаться, что скрывать правду я просто не могу: я каждый день наталкиваюсь на их дурное воспитание.

Джун Хинесси в белых шортах и открытом лифчике шлепала босиком то туда, то сюда, поливая из стеклянного кувшина комнатные растения.

— И мальчик у них действительно странный. Он хуже всех, не правда ли?

— И он все время у нас, дни напролет, — передернув плечами, сообщила Сильвия. — Ты же знаешь, Джек занимается с ним, пытаясь вернуть в общество. Что до меня, так я бы таких уродов просто уничтожала; в конечном итоге, позволять им жить даже негуманно, ложное милосердие и по отношению к ним, и по отношению к нам. Мальчик будет нуждаться в уходе всю свою жизнь, он никогда не сможет покинуть лечебное заведение..

— Я хочу рассказать тебе, что сделал недавно Тони, — возвращаясь на кухню с пустым кувшином, перебила подруга. Тони был ее нынешним любовником, их связь длилась уже полгода, и Джун держала всех соседок, а особенно Сильвию, в курсе событий. — Мы обедали вместе в Женеве, во французском ресторане, ели улиток. Улиток подают прямо в ракушках, выковыриваешь их оттуда огромными вилками чуть ли не в фут длиной. Естественно, большинство продуктов там с черного рынка. Во всех таких ресторанах деликатесы исключительно с черного рынка. Я этого не знала, пока Тони не сводил меня туда.

— Улитки, — с отвращением вымолвила Сильвия, тут же начав размышлять, какие великолепные блюда заказала бы она, будь у нее любовник, приглашающий в рестораны.

Интересно, что чувствуешь, заводя любовную связь? Дело, конечно, непростое, но стоящее, если удается все скрыть от мужа. Вся сложность в Дэвиде. Впрочем, и Джек сейчас в основном работал дома, да еще свекор. К тому же она никогда не смогла бы принимать его, любовника, у себя дома из-за Эрны Стайнер — толстая мешковатая фрау тут же сообразит, в чем дело, и из истинно прусского чувства долга поставит об этом в известность Джека. С другой стороны, разве риск не являлся обязательной составной частью такой связи? Разве он не добавляет особой… прелести, что ли?

— А что сделает твой муж, если узнает? — спросила Сильвия. — Разрежет тебя на мелкие кусочки? Джек бы не преминул.

— У Майка у самого было несколько любовных интрижек. Конечно, он рассердится и может на недельку отправиться к одной из своих подружек, бросив меня с детьми. Но он переживет.

«Интересно, а были ли у Джека романы? — вдруг подумала Сильвия. — Маловероятно. Интересно, а что я буду делать, если выяснится, что были? Сможет ли это разрушить наш брак? Да. Я тут же обращусь к адвокату. Или не обращусь? — тут же усомнилась она. — Заранее ничего нельзя сказать…»

— Как ты ладишь со своим свекром? — спросила Джун.

— Неплохо. Он с Джеком и Манфредом отправился сегодня куда-то по делам. На самом деле я не так уж много провожу времени с Лео, он ведь приехал не отдыхать. Джун, а сколько у тебя было романов?

— Шесть, — ответила Джун Хинесси.

— Вот это да. А у меня ни одного.

— Некоторые женщины просто не созданы для них.

Сильвия восприняла это чуть ли не как личное оскорбление, намек на анатомическое несовершенство.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Психологически не приспособлены, — поспешила заверить ее Джун. — Для того чтобы сочинить и изо дня в день поддерживать некую версию, женщина должна обладать определенными качествами. Мне доставляет удовольствие, когда я выдумываю, что сказать Майку. Ты другая. У тебя простое и конкретное мышление: обман и вымысел не твой конек. К тому же у тебя прекрасный муж. — Она подчеркнула авторитетность собственного суждения, подняв брови.

— Джека целыми неделями не бывает дома, — ответила Сильвия. — Так что мне бы не помешал роман. Сейчас это, конечно, стало гораздо сложнее. — Она лихорадочно мечтала о чем-нибудь важном, неожиданном, увлекательном, что могло бы заполнить длинные пустые дни; ей до смерти наскучило сидеть на чужих кухнях, часами поглощая кофе. Неудивительно, что столь многие женщины пускались в любовные авантюры. Выбора не оставалось: или авантюры, или сумасшествие.

— Ты не можешь судить, если весь твой чувственный опыт ограничивается отношениями с мужем, — продолжила Джун Хинесси. — Ты так или иначе зависишь от него. А когда ты спишь с другими мужчинами, ты можешь более объективно судить о его недостатках. И если тебе кажется, что он должен что-то изменить в себе, ты можешь более решительно настаивать на этом. И себя ты сможешь лучше понять, имея дело с другими мужчинами, что-то исправить в себе, чтобы доставлять мужу большее удовольствие. По-моему, здесь никто ничего не теряет.

В таком виде супружеская измена действительно представлялась как полезное и здоровое занятие для всех заинтересованных лиц. В выигрыше оставались даже мужья.

Продолжая размышлять об этом и попивать кофе, Сильвия выглянула из окна и, к собственному изумлению, увидела приземляющийся вертолет.

— Кто это? — спросила она Джун.

— Понятия не имею, — тоже выглянув из окна, ответила та.

Вертолет замер около дома, дверца раскрылась, и из него вышел темноволосый симпатичный мужчина в яркой нейлоновой рубашке, галстуке, узких брюках и модных европейских туфлях из мягкой кожи. За ним появился бликмен, нагруженный двумя тяжелыми чемоданами.

Сильвия Болен почувствовала, как заколотилось ее сердце. Именно так она представляла себе любовника Джун Тони.

— Господи, кто это? Торговец? — В дверь постучали, и Джун бросилась открывать. Сильвия поставила чашку и последовала за ней.

— Кажется, я не совсем одета, — замешкавшись у дверей, заметила Джун, нервно ощупывая свои шорты. — Поговори с ним, а я пока сбегаю в спальню и переоденусь. Я не ожидала сегодня никаких визитов: знаешь, надо быть осторожными — мы здесь одни, мужей нет… — И она бросилась в спальню.

Сильвия открыла дверь.

— Добрый день, — произнес мужчина, обнажая в улыбке зубы идеальной белизны. — Вы хозяйка? — Он говорил с легким акцентом.

— Допустим, — робко и настороженно ответила Сильвия и окинула себя взглядом, проверяя, достаточно ли скромно она сама одета, чтобы стоять здесь и беседовать с незнакомым мужчиной.

— Хочу вам предложить прекрасный набор диетических продуктов, с которыми вы, возможно, уже знакомы, — промолвил мужчина. Он смотрел ей прямо в глаза, и тем не менее Сильвия не могла отделаться от ощущения, что он дюйм за дюймом изучающе разглядывает все ее тело. Она чувствовала себя все более неловко, однако возмутиться ей не приходило в голову: его манеры были обаятельны — в них сквозила скромность и в то же время неожиданный напор.

— Диетические продукты, — пробормотала она. — Ну, я…

Мужчина кивнул, и вышедший из-за его спины бликмен поставил один из чемоданов и раскрыл его. Корзинки, бутылки, коробки… все это ее очень заинтересовало.

— Рафинированное арахисовое масло, бескалорийные диетические сладости, чтобы ваша фигурка сохраняла стройность. Пшеничные побеги, дрожжи, витамин Е — витамин жизни… Но конечно, для такой молодой женщины он еще необязателен. — Речь незнакомца плавно струилась. Сильвия заметила, что склонилась над чемоданом так близко от него, что они почти касались плечами, и, испугавшись, отпрянула.

В дверях появилась Джун в юбке и шерстяном свитере. Увидев их, она тут же отступила и закрыла за собой дверь, так что продавец ее не заметил.

— Еще могу предложить широкий ассортимент деликатесов. Если мисс интересуется… — Он поднял кувшин, и у нее перехватило дыхание — это была икра.

— Боже милостивый, — как заколдованная, промолвила Сильвия. — Где вы это достали?

— Дорого, но стоит того. — Торговец сверлил ее своими темными глазами. — Не так ли? Воспоминания о днях, проведенных Дома: теплое пламя свечей, танцевальная музыка… дни любви в кругу приятных для слуха и зрения вещей. — Он широко улыбнулся.

«Черный рынок», — догадалась она.

— Понимаете, я живу не здесь, — произнесла Сильвия и почувствовала, как сердце заколотилось у нее в горле. — Я живу в миле отсюда по каналу. — Она указала рукой. — И… меня все это очень интересует.

Его улыбка озаряла ее безграничным сиянием.

— Вы здесь впервые? — заикаясь, спросила Сильвия. — Я раньше вас не видела. Как вас зовут?

— Отто Цитте. — Он вручил ей карточку, но она едва взглянула на нее, не в силах отвести взгляда от его лица. — Я давно занимаюсь делами, однако лишь недавно… в результате несчастного случая… дело было полностью реорганизовано, так что теперь я имею возможность непосредственно общаться с новыми покупателями.

— Вы еще заедете?

— Да, загляну попозже… и мы на досуге сможем рассмотреть весь мой прекрасный ассортимент импортных товаров. Всего хорошего. — Торговец выпрямился с кошачьей грацией.

— Привет, — настороженно произнесла Джун Хинесси, снова появляясь в дверях.

— Моя визитная карточка. — Отто Цитте протянул и ей рельефный белый квадратик. Дамы принялись внимательно изучать карточки.

Отто Цитте улыбнулся всезнающей белоснежной улыбкой и дал знак бликмену раскрыть второй чемодан.

Доктор Глоб сидел в своем кабинете в Бен-Гурионе, когда до него донесся резкий властный голос, явно женский. Потом он услышал извиняющиеся интонации сестры и догадался, что первый голос принадлежал Энн Эстергази, которая пришла навестить своего сына Сэма.

Он раскрыл папку на букву «Э» и нашел дело Эстергази Самуэля.

Мальчик был рожден вне брака через год с небольшим после того, как миссис Эстергази развелась с Арни Коттом, и поступил в лагерь под ее именем. Однако вне всяких сомнений он являлся сыном Арни Котта: все врачи безоговорочно признавали их кровное родство.

Вероятно, несмотря на развод, Арни и Энн Эстергази продолжали общаться, и достаточно близко, чтобы произвести на свет ребенка. Значит, их отношения были не просто деловыми.

Глоб задумался, каким образом можно использовать эти сведения. Есть ли у Арни враги? Ему по крайней мере об этом ничего не известно: Арни все любили, все, за исключением его, Мильтона Глоба. Похоже, он был единственным человеком на Марсе, пострадавшим от рук Арни, и эта мысль не добавила ему радости.

«Он поступил со мной бесцеремонно и антигуманно», — в миллионный раз повторил себе Глоб. И чем следует на это ответить? Он, конечно, может надеяться на другие компрометирующие мелочи. Какой, впрочем, от них толк?

Доктор Глоб еще раз перелистал папку. Странный мальчик, этот Самуэль Эстергази, уникальный случай в практике. Он напоминал какого-то доисторического человека, разновидность, отсеянную в процессе эволюции и обитавшую изначально в водной стихии. В голову сразу приходила теория, выдвинутая некоторыми антропологами, о том, что человек произошел от водных обезьян, обитавших на отмелях и в прибрежной полосе.

Интеллектуальный коэффициент Сэма равнялся всего лишь семидесяти трем.

И вдруг Глобу пришла мысль, что Сэм скорее относится к умственно отсталым, нежели аномальным детям. А Бен-Гурион не рассчитан для содержания умственно отсталых, и его директор Сьюзен Хейнес уже отослала обратно несколько малолетних пациентов, страдавших псевдоаутизмом и впоследствии оказавшихся обыкновенными имбецилами. Конечно, отбор все еще был затруднен из-за диагностических сложностей. Но в случае с Эстергази присутствовали и физические дефекты…

«Вот оно, — решил Глоб. — У меня есть все основания отослать этого ребенка домой. И пусть им занимается Общественная Школа, подлаживаясь под его уровень. Только с физиологической точки зрения он может быть назван „аномальным“, а в нашу задачу не входит забота об инвалидах».

«Но почему я это делаю? — спрашивал он себя. — Хочу отомстить Арни Котту за его жестокое обращение со мной? Нет, вряд ли; я не отношусь к мстительному типу людей — к ним относятся анально-экспульсивные особи и орально-кусающие». А Глоб давно уже отнес себя к генитальному разряду, предающемуся зрелому половому соперничеству.

С другой стороны, размолвка с Арни Коттом заставила его рыться в деле ребенка Эстергази… так что между этими событиями прослеживается хоть и небольшая, но связь, причинно-следственная связь.

Он вернулся к документам и вновь недоуменно нахмурился: что за странные отношения, в которых спустя несколько лет после развода сохранялась сексуальная связь! Зачем тогда было разводиться? Не столкновение ли честолюбий тому причиной? Энн Эстергази, несомненно, относится к властному типу женщин с доминирующими мужскими признаками. Юнг называл таких «духовно-одержимыми». Для успешных отношений с женщиной подобного типа необходимо сразу же захватить инициативу в свои руки и не отпускать ее. Одно из двух — или властвовать над ней, или быстро потерпеть поражение.

Глоб отложил папку и направился по коридору к игровой комнате. Посетительница играла в кости со своим сыном. Он подошел к ним и остановился, наблюдая за игрой, пока миссис Эстергази сама не подняла голову.

— Здравствуйте, доктор Глоб, — весело поприветствовала его она.

— Здравствуйте. Когда закончите, не заглянете ли ко мне в кабинет?

Приятно было видеть, как самонадеянное, уверенное выражение лица этой женщины исчезло, уступив место тревоге.

— Конечно, доктор Глоб.

Через двадцать минут она уже сидела напротив него.

— Миссис Эстергази, когда ваш мальчик впервые появился в Бен-Гурионе, у нас имелось много сомнений относительно природы его состояния. Сначала мы считали, что оно вызвано психическими нарушениями, возможно, травматическим неврозом или…

— Доктор, вы хотите сообщить мне, что, поскольку Сэм обнаруживает лишь интеллектуальную дефективность, вы собираетесь исключить его, верно? — решительно спросила женщина.

— Ну и физическую неполноценность, — добавил Глоб.

— Это не ваше дело.

Покорно соглашаясь, он взмахнул руками.

— Когда я должна его забрать? — Она побледнела, руки, вцепившиеся в сумочку, дрожали.

— Ну, дня через три-четыре, можно через неделю.

Прижав руку к лицу, миссис Эстергази невидящим взглядом уставилась на ковер, покрывающий пол кабинета. Время шло.

— Возможно, вам известно, доктор, — начала она дрожащим голосом, — что уже в течение некоторого времени я провожу кампанию против законопроекта ООН, предполагающего закрытие Бен-Гуриона. — Постепенно ее голос обретал силу и уверенность. — Если вы вынудите меня забрать Сэма, я прекращу свою деятельность в данной области, и можете не сомневаться: законопроект будет одобрен. Более того, я поставлю в известность Сьюзен Хейнес, почему я отказываюсь вам помогать.

Холодная волна ужаса захлестнула Мильтона Глоба. Он буквально оцепенел.

— Вы поняли, доктор? — осведомилась миссис Эстергази.

Ему удалось кивнуть.

— Доктор, я давно занимаюсь политикой, — вставая, продолжила Энн. — Арни Котт считает, что все это на самодеятельном уровне, но он ошибается. Уж поверьте мне, в некоторых сферах политики я достаточно проницательна.

— Да, я чувствую — ответил Глоб. Он тоже поднялся и проводил ее до двери.

— И пожалуйста, больше никогда не возвращайтесь к этому разговору о Сэме. Для меня он слишком болезнен. Мне гораздо легче считать его аномальным. — Миссис Эстергази посмотрела доктору прямо в глаза. — Считать сына умственно отсталым выше моих сил. — И, повернувшись, она легкой походкой зашагала прочь.

«Не слишком-то хорошо получилось, — заметил про себя доктор Глоб, трясущимися руками закрывая дверь. — Совершенно очевидно, она страдает садистскими наклонностями — мощные всплески неприязни в сочетании с направленной вовне агрессией».

Он снова сел за стол, закурил сигарету и задумчиво затянулся, пытаясь вернуть себе уверенность.

Когда Джек Болен вышел в коридор, Манфреда и след простыл. Мимо пробежали несколько ребятишек, вероятно, спеша к своим учителям. Джек двинулся вслед за ними, недоумевая, куда делся Манфред, да еще с такой скоростью. Что-то тут не так.

Впереди он заметил группу детей, стоявших вокруг высокого седовласого джентльмена с кустистыми бровями, в котором Джек признал Марка Твена. Манфреда среди них не было.

Когда Джек уже миновал их, Марк Твен вдруг прервал свой монолог, обращенный к слушателям и, затянувшись сигарой, поинтересовался:

— Дружище, я ничем не могу быть вам полезен?

— Я ищу маленького мальчика, который прилетел со мной, — остановившись, ответил Джек.

— Я знаю всех здешних мальчуганов, — ответила обучающая машина Марк Твен. — Как его зовут?

— Манфред Стайнер. — И он описал мальчика внимательно слушающему автомату.

— Гм-м, — ответила машина, когда он умолк, и еще раз затянулась сигарой. — Полагаю, вы найдете его с римским императором Тиберием. По крайней мере так мне сообщает руководство, которому поручено попечение над этим заведением, я имею в виду школьного мастера.

Тиберий. Джеку и в голову не приходило, что в школе представлены такие фигуры — развратные и безумные персонажи истории. Вероятно, Марк Твен догадался, о чем он думал, по выражению его лица.

— Здесь, в школе, вы встретите, сэр, не только образцы для подражания, но и примеры того, чего нужно избегать с наивысшим тщанием. Путешествуя по этим залам, вы встретите много разбойников, пиратов и негодяев, честно излагающих свои поучительные истории для просвещения юношества. — Марк Твен выпустил кольца дыма и подмигнул Джеку. Джек смущенно поспешил дальше.

Следующий раз он остановился у Иммануила Канта, чтобы справиться о направлении. Рядом с великим философом стояло несколько подростков.

— Тиберия вы найдете вон там, — ответила машина с сильным акцентом и с полной уверенностью указала дальше.

Джек последовал совету и через мгновение увидел хрупкую фигуру. Казалось, римский император стоял задумавшись, но как только Джек приблизился к нему, он повернулся и промолвил:

— Мальчик, которого вы ищете, пошел дальше. Ведь это ваш мальчик, не так ли? На редкость симпатичный юноша. — Тиберий умолк, вновь погрузившись в свои размышления. Джек знал, что на самом деле он подключается сейчас к школьному мастеру, который, задействовав все автоматы, пытается определить местонахождение Манфреда.

— В данную минуту он ни с кем не беседует, — сообщил Тиберий.

Джек двинулся дальше. Мимо промелькнула женская фигура среднего возраста, одарив его улыбкой: рядом с ней не было детей, и он не смог догадаться, кто это.

— Ваш мальчик с Филиппом Вторым Испанским, — проинформировала она и указала направо по коридору, добавив странным тоном: — Будьте добры, поспешите; мы будем вам крайне признательны, если вы выдворите его из школы, и чем быстрее, тем лучше. Спасибо большое.

Машина умолкла, и Джек поспешил в указанном направлении.

Как только он свернул, перед ним выросла бородатая аскетичная фигура Филиппа Второго. Манфреда рядом не было, но его неуловимый дух все еще витал здесь.

— Он только что отбыл, любезный сэр, — произнес автомат таким же обеспокоенным тоном, как и предшествовавший. — Найдите и выдворите его, чем заслужите всеобщую признательность.

Джек бегом бросился по коридору, чувствуя, как его подгоняет леденящий ужас.

— …всеобщую признательность — проводила его чья-то сидящая фигура в белой тоге, когда он проносился мимо.

— …как можно скорее, — подхватил другой седовласый мужчина в сером смокинге ту же литанию.

Джек повернул за угол и увидел Манфреда.

Он сидел на полу, прислонившись к стене и опустив на грудь голову.

— Почему ты убежал? — наклонившись к нему, спросил Джек.

Мальчик молчал. Он прикоснулся к его плечу; тот никак не отреагировал.

— С тобой все в порядке? — спросил Джек.

Манфред шевельнулся, поднялся на ноги и повернулся лицом к Джеку.

— В чем дело?

Манфред молчал, на лице мальчика отражались противоречивые чувства, не находящие выхода; он смотрел на Джека и словно не видел его, полностью погруженный в себя и не умеющий прорваться в окружающий мир.

— Что случилось? — повторил Джек. Но он и сам понимал, что ему никогда не удастся это выяснить: стоящее перед ним существо не умело выражать свои мысли. Между ними могла существовать лишь тишина, полное отсутствие понимания, бездна, которую никогда ничем не заполнить.

Мальчик отвернулся и снова сел на пол.

— Оставайся здесь, — сказал Джек. — Я попрошу их найти мне Дэвида.

Он устало поплелся прочь; Манфред даже не пошевелился. Дойдя до ближайшей обучающей машины, Джек попросил:

— Мне нужен Дэвид Болен, пожалуйста. Я — его отец. Я заберу его домой.

Машина являла собой Томаса Эдисона. Пожилой джентльмен вздрогнул, устремил на него взор и приложил руку к уху. Джек повторил свою просьбу.

— Гадл-гадл, — закивал автомат.

Глаза у Джека полезли на лоб. Он обернулся, но Манфред все так же сидел на полу, привалившись к стене.

— Гадл-гадл, — снова сообщил Томас Эдисон, открыв рот, и умолк.

«Это я? — в панике спрашивал себя Джек. — Это финальный психический срыв? Или…»

Но альтернативы он так и не нашел.

Дальше по коридору был виден еще один обучающий автомат, обращавшийся к группе детей: его металлический гулкий голос разносился по всему коридору.

— Гадл-гадл — сообщал он детям.

Джек закрыл глаза. С удивительной отчетливостью он понял, что его восприятие, его психика не обманывают его, что все происходит на самом деле.

Манфред Стайнер проник в структуру Общественной Школы, разрушив ее потаенный механизм.

Глава 12

Когда Мильтону Глобу поступил срочный вызов, он все еще сидел за столом в своем кабинете, размышляя над поведением Энн Эстергази. Звонила школьный мастер из Общественной Школы ООН.

— Доктор, простите за беспокойство, — зашелестел ее бесцветный голос, — но мы нуждаемся в вашей помощи. По нашей территории бродит гражданин мужского пола с ярко выраженным психическим расстройством. Мы бы хотели, чтобы вы выдворили его.

— Конечно, — пробормотал доктор Глоб. — Сейчас буду.

Вскоре он уже летел над пустыней по направлению к школе.

Школьный мастер, ожидавшая на посадочной площадке, поспешно повела его через здание к перекрытому отсеку коридора.

— Мы решили, что лучше оградить детей, — объяснила она, нажимая кнопку в стене и открывая выдвижную дверь.

В коридоре стоял человек, лицо которого показалось Глобу знакомым. И тут, совершенно непроизвольно, он почувствовал глубокое удовлетворение. Значит, шизофрения все-таки достала Джека Болена. Взгляд Болена блуждал, на лице застыло изумленное выражение — совершенно очевидно, что он находится в состоянии кататонического ступора, возможно, перемежавшегося повышенным возбуждением. Вид у него был абсолютно изможденный. Рядом стояло еще одно существо, также знакомое доктору Глобу, — Манфред Стайнер.

«Да, ваши отношения не принесли блага ни одному из вас», — заметил про себя Глоб.

С помощью школьного мастера он погрузил обоих в свой вертолет и, взмыв в воздух, направил машину к Бен-Гуриону.

— Давайте я вам расскажу, что случилось, — промолвил Болен. Он сидел согнувшись, сжав кулаки.

— Пожалуйста — откликнулся Глоб, наконец взяв себя в руки.

— Я прилетел в школу, чтобы забрать сына — начал Джек срывающимся голосом. — И взял с собой Манфреда. — Он повернулся и взглянул на мальчика, который еще не вышел из своей каталепсии и совершенно неподвижно, как изваяние, лежал на полу. — Манфред убежал от меня. А потом… связь между мной и школой нарушилась. Единственное, что я воспринимал…

— Folie a deux, — пробормотал Глоб. — Безумие на двоих.

— Вместо школы я начал слышать его, — договорил Болен. — Я слышал, как обучающие автоматы произносят его слова.

— Манфред обладает очень мощным личностным началом, — заметил Глоб. — Пребывание с ним в течение длительного времени истощает. Я думаю, вам лучше оставить этот проект. Мне кажется, вы слишком рискуете.

— Я должен увидеться сегодня с Арни, — прерывистым хриплым шепотом ответил Джек.

— А что будет с вами?

Болен не ответил.

— На данной стадии я еще могу вам помочь, — продолжил Глоб. — Затем… трудно сказать.

— Там, в этой проклятой школе, я совершенно растерялся, — произнес Болен. — Просто не знал, что делать. И все время искал, с кем бы поговорить, кто не был бы похож на него. — Он показал на Манфреда.

— Общаться со школой — это огромная проблема для шизофреника, — ответил Глоб. — Всякий шизофреник, как и вы, общается с людьми на уровне подсознания. А обучающие автоматы, естественно, не обладают им, у них все на поверхности. Поскольку шизофреник привык игнорировать внешнюю данность, он продолжает доискиваться подтекста и наталкивается на пустоту.

— Я не мог понять, что они говорят, — согласился Болен, — это была такая же бессмыслица, какую произносит Манфред.

— Вам еще повезло, что вы вышли из этого состояния, — заметил доктор Глоб.

— Я знаю.

— Ну так что вы будете делать дальше, Болен? Отдыхать и поправляться? Или снова вступите в опасный контакт с ребенком, который настолько нестабилен, что…

— У меня нет выбора, — ответил Джек.

— Это верно. У вас нет выбора, вы должны оставить его в покое.

— Но кое-что я понял — сказал Джек. — Я понял, как высоки ставки в этой игре лично для меня. Теперь я знаю, что такое быть отрезанным от мира, как Манфред. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы избежать этого. Теперь я не сдамся. — Дрожащими руками он вынул из кармана сигарету и закурил.

— Ваш прогноз неблагоприятен, — заявил Глоб.

Джек Болен кивнул.

— Сейчас наступила ремиссия, несомненно вызванная тем, что вы покинули школьную среду. Хотите начистоту? Я не поручусь, что она продлится долго, — может, еще десять минут, а может, час; может, вам удастся дотянуть до вечера, когда начнется еще более сильный приступ. Ведь особенно тяжелы для вас ночные часы, не так ли?

— Да, — кивнул Болен.

— Есть два варианта. Я могу забрать Манфреда обратно в Бен-Гурион и представлять сегодня вечером ваши интересы у Арни, как ваш официальный психиатр. Я регулярно этим занимаюсь, это мой бизнес. Оплачивайте счет, и я подброшу вас домой.

— Возможно, я воспользуюсь этим позднее, — ответил Болен. — Вы сможете представлять меня, если мне станет хуже. Но сегодня я с Манфредом должен быть у Арни Котта.

Доктор Глоб пожал плечами. «Невосприимчивость к рациональным предложениям, — отметил он про себя. — Признак аутизма. Джека Болена невозможно убедить: он уже слишком отъединен от окружающего мира, чтобы слышать и понимать. Язык превратился для него в пустой ритуал, лишенный какого бы то ни было смысла».

— Мой сын Дэвид, — внезапно вспомнил Болен. — Мне надо вернуться в школу и забрать Дэвида. И вертолет компании И, он тоже там остался. — Взгляд его стал более осмысленным.

— Не надо возвращаться туда, — попытался убедить Глоб.

— Отвезите меня обратно.

— Тогда хотя бы не возвращайтесь в школу; оставайтесь на площадке. Я распоряжусь, чтобы вам прислали сына, а вы, пока он выходит, подождете в вертолете. Это по крайней мере будет менее опасно. Я вместо вас переговорю со школьным мастером. — Доктор Глоб внезапно почувствовал прилив симпатии к этому человеку, к тому, с каким упорством он настаивал на своем.

— Спасибо, — ответил Болен. — Вы очень любезны. — Джек улыбнулся, и доктор тоже ответил ему улыбкой.

— Где Джек Болен? — жалобно спросил Арни Котг. На часах было шесть вечера. Арни сидел в одиночестве в своей гостиной, попивая слегка переслащенный коктейль, который приготовил ему Гелио.

Сейчас ручной бликмен возился на кухне с обедом, используя при этом исключительно товары с черного рынка — из нового источника, открытого Арни. При мысли о том, что их теперь доставляют к нему по оптовым ценам, он ощутил прилив радости. Насколько это лучше старого положения вещей, когда весь доход поступал в карман Норберту Стайнеру! Арни потягивал коктейль и поджидал гостей. Из динамиков в углу лилась музыка, заполняя комнату и убаюкивая уважаемого члена Союза водопроводчиков.

Он пребывал почти в полудреме, когда его разбудил резкий звонок телефона.

— Арни? Это Скотт.

— Да, — недовольно откликнулся Арни — он предпочитал общаться через свою хитрую шифровальную машину. — Послушай, у меня тут важное дело сегодня вечером, и если ты…

— У меня тоже важное, — перебил его Скотт. — Кто-то встал нам поперек дороги.

— Что? Ты имеешь в виду с продуктами? — До Арни наконец дошло, что имел в виду Скотт Темпл.

— Да, — откликнулся Скотт. — И у него все на мази. Своя посадочная площадка, свои ракеты, торговые маршруты — наверное, он унаследовал все после Стай…

— Можешь не продолжать, — прервал Арни. — Лети сюда сейчас же.

— Будет сделано. — И Скотт повесил трубку.

«Ну и как вам это понравится, — огорчился Арни. — Только я начал вставать на ноги, как появляется какой-то негодяй! И главное — я ведь даже не собирался впутываться в черный рынок, почему этот парень сразу не сообщил мне, что хочет подхватить дело Стайнера? А теперь поздно: я уже взялся, и никто не заставит меня бросить его».

Через полчаса в дверях появился возбужденный Скотт: ворвавшись в гостиную, он принялся мерять ее огромными шагами, поедая закуски и тараторя на ходу.

— Этот парень — настоящий профи, в деле не новичок — уже облазил весь Марс, включая самые отдаленные дома, где хозяйки покупают в лучшем случае по одной баночке; всюду успел сунуть свой нос. Учитывая, что мы только начинаем, боюсь, он не оставит нам ни малейшей лазейки. Если говорить начистоту, парень перекрывает нам весь кислород.

— Понимаю, — откликнулся Арни, потирая лысину.

— Надо что-то делать.

— А ты знаешь, где у него база?

— Нет, но, вероятно, где-то в горах Франклина Рузвельта — там была площадка у Норба Стайнера. Надо поискать там. — И Скотт сделал пометку в записной книжке.

— Найди его площадку и сообщи мне. А я отправлю туда полицейский корабль из Льюистауна.

— Тогда он поймет, кто на него точит зуб.

— Верно. Пусть знает, что ему придется бороться не с обычными конкурентами, а с самим Арни Коттом. А я позабочусь, чтобы полиция сбросила на его площадку тактическую бомбу. Пусть негодяй сообразит, что мы искренне недовольны его деятельностью. Подумать только, прийти и мешать мне, когда я даже не хотел ввязываться в это дело! И без него-то несладко!

Скотт кончил записывать: «И без него-то несладко!»

— Ты все узнаешь, а я прослежу, чтобы им занялись, — подытожил Арни. — Сам он нам не нужен, только оборудование — зачем впутываться в неприятности с ООН. Уверен, это образумит его. Как ты думаешь, он один? Не какая-нибудь большая компания с Земли?

— Как я понял из рассказов, он определенно один.

— Вот и хорошо. — Арни распрощался со Скоттом и снова остался в одиночестве в гостиной, только на кухне колдовал бликмен.

— Как наша рыбная похлебка с чесноком? — крикнул Арни.

— Отлично, мистер, — откликнулся Гелиогабал. — Могу я спросить, кого вы собираетесь кормить сегодня? — Он трудился у плиты, расположив вокруг несколько видов рыбы, травы и различные специи.

— У меня будут Джек Болен, Дорин Андертон и один аутичный ребенок, с которым работает Джек по совету доктора Глоба… сын Норба Стайнера, — ответил Арни.

— Все подлые типы, — пробормотал Гелиогабал.

«Как и ты», — ответил ему про себя Арни.

— Лучше как следует занимайся едой, — раздраженно добавил он, закрыл дверь на кухню и вернулся в гостиную. «Это ты, чернокожий мошенник, втянул меня во все это, — подумал он, — ты со своим пророческим камнем натолкнул меня на эту мысль. И лучше бы она сработала, потому что я все поставил на эту карту. К тому же…»

Дверной звонок заглушил звуки музыки.

Открыв дверь, Арни увидел Дорин: нежно улыбаясь, она вошла в гостиную. На ней были туфли на высоких каблуках, плечи окутывал мех.

— Привет. Чем это так вкусно пахнет?

— Да какая-то несчастная рыба. — Арни снял с гостьи накидку, обнажив гладкие, загорелые, чуть веснушчатые плечи. — Нет-нет-нет, — тут же запротестовал он, — это совершенно не подходит, у нас сегодня вечером дела. Входи и надень приличную блузку. — Он подтолкнул ее к спальне. — А с этим подожди до следующего раза.

«Какая потрясающая, первоклассная баба мне досталась», — думал Арни, стоя в дверях и глядя, как она переодевается. Она разложила свое декольтированное платье на кровати. «Это я ей подарил», — вспомнил Арни. Вспомнил он и манекенщицу, которая демонстрировала платье в магазине, но Дорин выглядела в нем гораздо лучше — эти огненно-рыжие волосы, ниспадавшие по шее, словно всполохи пожара…

— Арни, — повернулась она к нему, застегивая блузку, — будь сегодня помягче с Джеком Боленом.

— Какого черта, ты о чем? Единственное, что мне нужно от старины Джека, это результаты — он и так провозился, время кончилось.

— Полегче, Арни, — повторила Дорин. — Или я никогда не прощу тебе этого.

Ворча, он вышел в гостиную и направился к буфету, чтобы сделать ей коктейль.

— Что будешь пить? У меня есть бутылка десятилетнего ирландского виски, очень неплохого.

— Хорошо, — ответила Дорин, появляясь из спальни. Она села на диван и расправила юбку на коленях.

— Ты, как всегда, что бы ни надела, прекрасно выглядишь, — оценил Арни.

— Спасибо.

— Послушай, все, чем вы занимаетесь с Боленом, делается с моего ведома, как тебе известно. И все это лишь видимость, верно? В глубине души ты принадлежишь мне.

— Что ты имеешь в виду — «в глубине души»? — лукаво поинтересовалась Дорин, не спуская с него глаз, пока он не рассмеялся. — Конечно, я твоя, Арни. Здесь, в Льюистауне, все принадлежит тебе до последнего кирпича и соломинки. Каждый раз, когда я включаю воду на кухне, я думаю о тебе.

— Почему обо мне?

— Потому что ты — тотемное божество утекающей воды. — Она улыбнулась. — Шучу, я просто вспоминаю твою парилку с уходящей навсегда водой.

— Да, помнишь, как мы с тобой пошли туда поздно ночью, — я открыл ее своим ключом, и мы, как пара шалунов, включили горячие краны, пока все не заполнилось густым паром. А потом разделись — ну и пьяны же мы были — и начали бегать и прятаться друг от друга в этом пару… — Он усмехнулся. — А потом я поймал тебя на скамье массажистки, и там-то уж мы развлеклись на славу.

— В очень первобытном духе, — припоминая, откликнулась Дорин.

— В ту ночь я чувствовал себя девятнадцатилетним, — заметил Арни. — Я вообще чувствую себя очень молодым для своего возраста, во мне осталось много сил, если ты понимаешь, что я имею в виду. — Он прошелся по комнате. — Господи, да когда же придет Болен?

Зазвонил телефон.

— Мистер, — закричал Гелиогабал из кухни. — Я не могу подойти, вынужден вас просить ответить самостоятельно.

— Это звонит Болен сказать, что ему ничего не удалось… — заметил Арни и, прочистив горло, снял трубку.

— Арни, — послышался в ней мужской голос. — Простите, что беспокою вас, это доктор Глоб.

— Привет, док, — с облегчением ответил Арни и пояснил Дорин: — Это не Болен.

— Арни, я знаю, вы сегодня встречаетесь с Джеком Боленом, — начал Глоб. — Он еще не у вас?

— Нет.

Глоб замешкался.

— Арни, мне довелось сегодня провести некоторое время с Джеком, и хотя…

— В чем дело? У него что, был приступ? — Арни интуитивно чувствовал, что так и есть; потому-то доктор и звонил. — Ладно, он в цейтноте, его поджимает время, понимаю. Но оно всех нас поджимает. Придется разочаровать вас, если вы намерены придумывать за него отговорки, как за ребенка, прогулявшего школу. Я не смогу его извинить. Болен знал, за что брался. Если он сегодня не представит мне результатов, я устрою так, что до конца жизни ему и сгоревшего тостера никто не доверит здесь на Марсе.

— Именно такие, как вы, с вашими бессердечными понуканиями, и порождают шизофреников, — помолчав, заметил Глоб.

— Ну и что? У меня есть свои требования, он должен им соответствовать, вот и все. Требования высокие — я знаю.

— Но и у него есть высокие требования.

— Не такие высокие, как мои, — возразил Арни. — Что-нибудь еще хотите сказать, док?

— Нет, — ответил Глоб. — Разве что… — Его голос дрогнул. — Нет, ничего. Спасибо, что уделили мне время.

— Спасибо и вам за звонок, — откликнулся Арни и повесил трубку. — Безмозглый болван — боится сказать, что думает на самом деле. — Он брезгливо отошел от аппарата. — Боится даже защитить то, во что верит. Ничего, кроме презрения, Глоб у меня не вызывает. Зачем было звонить, если не хватает мужества?

— Странно, что он вообще позвонил, — заметила Дорин. — Что высунулся. Что он сказал о Джеке? — Ее глаза потемнели от тревоги. Она встала и, подойдя к Арни, взяла его за руку.

— А-а, просто он сегодня виделся с Боленом; кажется, у того был какой-то припадок — ну знаешь, его болезни.

— Он прилетит?

— Господи, понятия не имею! Почему все нужно так усложнять? Врачи звонят, ты лапаешь меня, как побитая собака. — Он негодующе расцепил на своей руке ее пальцы и оттолкнул Дорин. — И еще этот черномазый на кухне! Он что, ведьмовское зелье готовит? Сидит там часами!

— Послушай, Арни, — тихо, но твердо произнесла Дорин. — Если ты начнешь жать на Джека слишком сильно и причинишь ему боль, я больше никогда не лягу с тобой в постель. Имей в виду.

— Господи, все его защищают, неудивительно, что он болеет.

— Он хороший человек.

— Лучше бы он был хорошим техником, лучше бы он раскрыл передо мной сознание этого ребенка, чтобы я смог читать по нему, как по дорожной карте.

Дорин встряхнула головой, взяла свой коктейль и отошла от Арни.

— Ладно. Я не могу тебе приказывать. Найдется еще десяток женщин, которые в постели будут ничуть не хуже меня. Кто я такая, чтобы указывать Арни Котту?

— Черт, Дор, ты же знаешь, ты неповторима, другой такой не найти. — Арни неловко тронулся за ней. — Твоя спина такая гладкая… — Он погладил ее шею. — Отпад, даже по земным меркам.

Раздался звонок в дверь.

— Это он. — Арни бросился к выходу.

На пороге стоял Джек Болен. Вид у него был изможденный. Рядом пританцовывал на цыпочках мальчик, взгляд которого перебегал с одного предмета на другой, ни на чем подолгу не задерживаясь. Как только дверь раскрылась, он тут же проскользнул в гостиную и скрылся из виду.

— Заходи, — смущенно промолвил Арни.

— Спасибо, Арни, — ответил Джек. Арни закрыл дверь, и оба принялись озираться в поисках Манфреда.

— Он пошел на кухню, — пояснила Дорин.

Арни открыл дверь на кухню и увидел Манфреда, который стоял, уставившись на Гелиогабала.

— В чем дело? — поинтересовался Арни. — Ты никогда раньше не видел бликмена?

Мальчик ничего не ответил.

— Что ты готовишь на десерт, Гелио? — спросил Арни.

— Фруктовый пирог, — ответил Гелиогабал. — И сладкий крем в карамельном соусе. Из кулинарной книги мадам Ромбо.

— Познакомься, Манфред, это — Гелиогабал, — сказал Арни.

Дорин и Джек, стоя в дверях, наблюдали за сценой. Арни тоже заметил, что бликмен произвел на мальчика неотразимое впечатление. Словно завороженный, Манфред следил за каждым его движением. С хирургической осторожностью Гелиогабал залил фруктовую начинку в готовые формочки, после чего аккуратно перенес их в морозилку.

— Привет, — робко промолвил Манфред.

— Вот это да! Он произнес настоящее слово! — воскликнул Арни.

— Я должен попросить всех вас покинуть кухню, — раздраженно заявил Гелиогабал. — Присутствие посторонних нервирует меня, я не могу работать. — Он уставился на людей, переводя взгляд с одного на другого, пока не вынудил их выйти. Захлопнувшаяся дверь скрыла Гелиогабала из виду.

— Немного чудаковат, — извинился Арни. — Но готовит изумительно.

— Я впервые слышу, чтобы Манфред заговорил, — наклонился Джек к Дорин и потрясенный отошел к окну, не обращая внимания на остальных.

— Что будешь пить? — обратился к нему Арни.

— Бурбон с водой.

— Сейчас смешаю — согласился Арни. — Не могу надоедать Гелио с такими пустяками — рассмеялся он. Джек остался безучастным к его веселью.

Наконец все трое уселись. Манфред получил старые журналы и растянулся с ними на ковре, полностью игнорируя присутствующих.

— Подождите, пока он подаст свою стряпню, — промолвил Арни.

— Пахнет замечательно, — ответила Дорин.

— Все с черного рынка.

Сидящие на диване Джек и Дорин согласно кивнули.

— Сегодня у нас особенный вечер, — произнес Арни.

Они снова кивнули.

— За взаимопонимание, — провозгласил Арни, поднимая стакан. — Без которого мы были бы ничем.

— Я выпью за это, — мрачно откликнулся Джек. Однако в стакане у него уже было пусто, и он в растерянности замолчал.

— Сейчас налью, — вскочил Арни, забирая стакан.

Подойдя к буфету и смешивая для Джека виски, он заметил, что Манфреду уже наскучили журналы, мальчик снова встал и слоняется по комнате. «Может, ему понравится вырезать и наклеивать», — подумал Арни. И, вернув Джеку стакан, направился на кухню.

— Гелио, добудь мальчугану клей и ножницы и какой-нибудь лист бумаги, чтобы можно было наклеивать.

Гелио уже покончил с десертом и теперь восседал с номером «Лайф». Он неохотно поднялся и отправился искать необходимые предметы.

— Забавный мальчуган, не правда ли? — спросил Арни, когда Гелио вернулся. — Что ты думаешь о нем? Наши мнения совпадают?

— Все дети одинаковы, — уклонился Гелио и отправился обратно на кухню.

— Скоро будем есть, — объявил Арни. — Все попробовали датский сыр? Кто-нибудь еще чего-нибудь хочет?

Зазвонил телефон, и Дорин, сидевшая к нему ближе всех, сняла трубку.

— Тебя. Мужчина, — передавая трубку Арни, сообщила она.

Это снова был доктор Глоб.

— Мистер Котт, — высоким натянутым голосом произнес Глоб, — профессиональная честь обязывает меня защищать своих пациентов. Я тоже умею играть в ваши игры. Как известно, в Бен-Гурионе находится ваш внебрачный сын Сэм Эстергази…

Арни издал стон.

— Если вы дурно обойдетесь с Джеком Боленом — продолжил Глоб, — если вы начнете применять к нему свои жестокие, бесчеловечные, агрессивные методы, я исключу Сэма Эстергази из лагеря на основании того, что он является умственно отсталым. Усвоили?

— Господи Иисусе, — простонал Арни. — Завтра поговорим. Лягте вы в постель и усните. Примите таблетку. Только отстаньте от меня. — И он бросил трубку.

Кассета закончилась, музыка давно стихла, и Арни, подойдя к своей фонотеке, вытащил наугад какую-то коробку. «Ох уж этот доктор, — вертелось в голове. — Ну я до него доберусь. Только не сейчас. Сейчас нет времени. Верно, он это неспроста». Арни перевернул коробку и прочел: «В. А. Моцарт. Симфония 40 соль минор. Ор. 550».

— Люблю Моцарта, — сообщил Арни присутствующим. — Я поставлю эту запись. — Он вынул кассету из коробки и вставил ее в магнитофон, затем повертел ручки усилителя, пока не раздалось тихое шипение пленки, проходящей через головку. — Дирижирует Бруно Вальтер, — сообщил он своим гостям. — Большой раритет эпохи золотого века звукозаписи.

Из динамиков вырвались отвратительные крики и скрежет. «Словно мертвецы сотрясаются в судорогах», — с ужасом мелькнуло в голове Арни, и он бросился выключать.

Манфред Стайнер сидел на ковре, вырезая из журналов картинки и наклеивая их в новых сочетаниях, когда раздался шум. Он поднял голову и увидел, как Котт бросается к магнитофону. Однако двигался он так быстро, что был почти невидим: казалось, мужчина просто исчез из одной части комнаты и появился в другой. Мальчику стало страшно.

Звук тоже напугал его. Он кинул взгляд на диван, где сидел мистер Болен, но тот был так странно переплетен с Дорин Андертон, сидевшей рядом, что Манфред тревожно съежился. Как эти двое могут находиться так близко друг от друга? Манфреду показалось, что они слились воедино, и ему стало страшно. Он сделал вид, будто не видит их, устремив взгляд мимо, на безопасную голую стену.

Раздался резкий прерывистый голос мистера Котта, хотя смысла сказанного Манфред не понял. Потом заговорила Дорин Андертон, затем вступил и Джек Болен — и все они говорили, перебивая друг друга; возник такой хаос, что мальчик зажал уши руками. И тут же без всякого предупреждения мистер Котт пересек комнату и окончательно исчез.

Мальчик тщетно оглядывался по сторонам, его охватила дрожь — он не знал, что будет дальше. А потом, к собственному изумлению, увидел, как мистер Котт вновь возник — в помещении, где находилась пища, и начал беседовать с темнокожей фигурой.

Темная фигура с грациозным изяществом соскользнула с высокого табурета и пересекла комнату. Завороженный движениями, Манфред смотрел на него, не сводя глаз, и вдруг тот обернулся.

— Ты должен умереть, — произнес темнокожий, словно издалека. — Тогда ты возродишься. Понимаешь, дитя? Такого, как ты есть сейчас, ничего впереди не ждет. Что-то не сложилось, ты не умеешь ни видеть, ни слышать, ни чувствовать. И никто тебе не поможет. Понимаешь, дитя?

— Да, — ответил Манфред.

Темная фигура скользнула к раковине, налила в стакан воды, добавила какой-то порошок и вручила его мистеру Котту, который, не умолкая, выпил его. Как прекрасна была эта темная фигура! «Почему я не могу быть таким?» — подумал Манфред. Он никогда еще не видел таких красивых людей.

А затем его связь с этим призрачным человеком была нарушена: на кухню вбежала Дорин Андертон, что-то тараторя высоким голосом. Манфред снова заткнул уши, но заглушить шум ему не удалось. Тогда он решил сбежать, чтобы избавиться и от звуков, и от этих внезапных появлений и исчезновений.

Перед ним тянулась горная тропа. Над головой нависало тяжелое красное небо с едва различимыми мелкими точками: тысячи пятен приближались и увеличивались в размерах. Из них начали вываливаться и рассеиваться вокруг люди. А потом они принялись что-то чертить на земле, а сверху стали опускаться огромные предметы, похожие на улиток. Коснувшись колесами поверхности, те сразу же начинали копать.

Он увидел дыру, огромную как мир; земля исчезла, все стало черным и пустым… Люди прыгали в эту дыру и исчезали, пока никого не осталось. Он снова был один в безмолвном мире-дыре.

Подобравшись к краю, Манфред заглянул вниз. На самом дне копошилось какое-то скрюченное создание. Оно начало распрямляться, расширяться, обрело цвет и заполнило собой все пространство.

«Я в тебе снова», — подумал Манфред.

— Он здесь старожил, — произнес чей-то голос. — Он уже был здесь, когда мы прибыли. Он невероятно стар.

— Ему нравится здесь?

— Кто знает? Он не может ни ходить, ни кормить себя. Все документы погибли при пожаре. Ему ампутировали конечности и, естественно, извлекли большую часть внутренних органов. В основном он жалуется на аллергию.

«Нет, — подумал Манфред, — я этого не вынесу — в носу все горит. Я не могу дышать. И это начало жизни, которое обещал темный человек? Новый зачин, когда я буду иным и мне смогут помочь? Пожалуйста, помогите! Мне нужен кто-то, кто угодно! Я не могу дожидаться здесь вечность: скорее — или уже не приходите вовсе. Если вы не поспешите, я вырасту и превращусь в дыру, которая пожрет все».

Дыра под кооперативными зданиями застыла в ожидании тех, кто пройдет и прошел над ней, она жаждала стать всем и вся. И только Манфред Стайнер еще удерживал ее.

Джек Болен поставил пустой стакан, чувствуя, как тело распадается на мельчайшие частички.

— У нас кончилось спиртное, — пробормотал он своей соседке.

— Джек, помни, у тебя есть друзья, — быстро прошептала ему Дорин. — Я — твой друг, звонивший сюда доктор Глоб — твой друг. — Она тревожно заглянула ему в глаза. — С тобой все в порядке?

— Ради бога, Джек, я хочу знать, чего ты добился, — воскликнул Арни. — Ты можешь мне что-нибудь показать? — Он кинул на них ревнивый взгляд, и Дорин незаметно отодвинулась от Джека. — Вы так и собираетесь сидеть там вдвоем и шептаться? Меня это не устраивает. — Он повернулся и двинулся на кухню.

— Я люблю тебя, — прошептала Дорин, наклонившись к Джеку, ее губы почти касались его лица.

Он попытался улыбнуться.

— Спасибо, — ответил он, мечтая дать ей понять, как много она для него значит, и поцеловал ее. Ее губы были теплыми и мягкими от любви — они отдавали ему все, что могли, ничего не оставляя про запас.

— Я чувствую, как ты ускользаешь, уходишь все глубже и глубже внутрь себя, — со слезами на глазах промолвила Дорин.

— Нет, — откликнулся Джек. — Со мной все в порядке. — Но он знал, что это неправда.

— Гадл-гадл, — промолвила женщина.

Джек закрыл глаза. «Теперь мне не выбраться, — мелькнуло в голове. — Оно сомкнулось надо мной навсегда».

Когда он снова открыл глаза, то увидел, что Дорин встала и направляется на кухню. Через некоторое время оттуда донеслись голоса ее и Арни:

— Гадл-гадл-гадл.

— Ты меня слышишь? Ты меня понимаешь? — повернувшись к Манфреду, спросил Джек.

Манфред поднял на него глаза и улыбнулся.

— Поговори со мной. Помоги мне, — попросил Джек.

Ответа не было.

Джек поднялся и подошел к магнитофону. «Остался бы я живым, если бы послушался доктора Глоба? Если бы отказался лететь сюда и поручил ему представлять меня? Вероятно, нет. Как и предыдущий приступ, это все равно бы случилось. Процесс постепенно развивается и должен достичь своего логического завершения».

В следующий момент он увидел, что стоит на темном пустом тротуаре. Комната, люди — все исчезло, он был один.

С обеих сторон высились серые ровные здания. Уже АМ-WEB?.. В панике Джек начал озираться. Повсюду светились фонари — он был в городе, в котором наконец узнал Льюистаун.

— Постой, — окликнул его голос, женский голос.

Из парадного к нему спешила женщина в меховой накидке, высокие каблуки выстукивали по тротуару и отдавались эхом. Джек остановился.

— В конечном итоге все вышло не так уж плохо, — произнесла она, догоняя его и отдуваясь. — Слава тебе, господи, все позади. Ты был так напряжен — я ощущала это весь вечер. Арни ужасно расстроен сведениями о кооперативах. Они так богаты и могущественны, что он сразу начинает ощущать себя мелкой сошкой.

Женщина взяла его за руку, и они пошли куда глаза глядят.

— И еще он сказал, что оставит тебя на работе, — добавила она. — Я уверена, он так и сделает. Хотя и обиделся, видно было.

Джек пытался что-нибудь вспомнить, но ничего не получалось.

— Ответь мне, — взмолилась Дорин.

— Он был бы опасным врагом — помолчав, выдавил из себя Джек.

— Боюсь, ты прав. — Она заглянула ему в лицо. — Пойдем ко мне? Или ты хочешь еще куда-нибудь зайти и выпить?

— Давай просто погуляем, — предложил Джек.

— Ты все еще любишь меня?

— Конечно.

— Ты боишься Арни? Его мести? Он не понял тебя, когда ты говорил об отце; он считает, что ты каким-то образом… — Дорин помотала головой. — Джек, он с тобой поквитается, он считает, что ты виноват. У него такие допотопные взгляды.

— Да, — согласился Джек.

— Скажи что-нибудь, — снова попросила Дорин. — Ты как деревянный, как неживой. Разве все было так ужасно? Ведь нет же, правда?

— Я… я не боюсь его, — с усилием вымолвил Джек.

— Ты оставишь ради меня жену, Джек? Ты сказал, что любишь меня. Мы могли бы вернуться на Землю…

Они брели все дальше и дальше.

Глава 13

Отто Цитте казалось, что жизнь вновь распахнула для него свои горизонты: после смерти Норба Стайнера он, как в былые дни, ездил по Марсу, рекламировал, продавал, встречался и болтал с людьми.

И что самое главное, ему уже удалось познакомиться с несколькими симпатичными женщинами — одинокими домохозяйками, живущими далеко в пустыне и изнывающими по обществу… если можно так выразиться.

Он пока не навестил миссис Сильвию Болен, но точно знал, где расположен ее дом, и пометил его на своей карте.

Сегодня он планировал туда заглянуть.

По этому случаю Отто надел самое лучшее: английский однобортный облегающий пиджак из блестящей ткани, который не носил уже тысячу лет. Ботинки и рубашка, к сожалению, были местного производства. Зато галстук! Только что из Нью-Йорка — самых модных ярких цветов и с расщепленным концом. Он любовался им, держа в руках, и, надев, тоже не мог скрыть восхищения.

Его длинные темные волосы лоснились. Он ощущал себя счастливым и уверенным. «С такой женщиной, как Сильвия, я словно родился заново», — заметил про себя Отто, надевая сверху шерстяную куртку, беря чемоданы и выходя со склада — вперед, к цивилизации.

Вертолет дугой взмыл в воздух и взял курс на восток. Туманные горы исчезли в дымке позади, внизу лежала пустыня и канал Джорджа Вашингтона — основной ориентир. Следуя вдоль него, он достиг сети более мелких каналов и вскоре уже летел над пересечением каналов Геродота и Уильяма Батлера Йетса, неподалеку от которого жили Болены.

Вспоминая обеих женщин, Отто был вынужден признать, что привлекательностью обладали и Джун Хинесси, и Сильвия Болен, но Сильвия пришлась ему больше по вкусу: в ней чувствовалась дремлющая страстность, свойственная глубоко эмоциональным натурам. Джун выглядела слишком бойкой и развязной — такие только знай себе болтают. «Мне нужна женщина-слушательница», — решил про себя Отто.

Ему вспомнился прошлый скандал. «Интересно, какой у нее муж? Надо будет узнать. Многие из этих мужчин всерьез ведут жизнь пионеров, особенно те, что живут вдалеке от города, держат дома оружие, ну и все такое».

Однако дело стоило риска.

А на случай неприятностей у Отто Цитте имелся и собственный пистолет двадцать второго калибра — в потайном кармашке одного из чемоданов. Он и сейчас был там с полной обоймой.

«Не советую связываться со мной, — заметил про себя Отто. — А будете напрашиваться, так получите».

Вдохновившись этой мыслью, он пошел на снижение, бросил взгляд вниз — у дома Боленов вертолета не было — и приготовился к посадке.

Врожденная осторожность заставила его припарковать вертолет в миле от дома Боленов у истока служебного канала. Оттуда придется идти пешком, с чемоданами — выбора не было. По дороге стояло еще несколько домов, но он не остановился ни у одного из них, целенаправленно двигаясь вдоль канала.

Подойдя к своей цели, Отто Цитте замедлил шаг и перевел дыхание. Из соседнего дома вылетела группа ребятишек… «Родители дома», — отметил он про себя, оглядываясь по сторонам. Он подошел к дому Боленов с противоположной стороны, бесшумно ступая и все время держась так, чтобы дом заслонял его от соседей.

Наконец он поднялся на крыльцо и позвонил.

Красные шторы на окне гостиной раздвинулись, кто-то выглянул. На всякий случай Отто изобразил на лице официальную вежливую улыбку.

Дверь распахнулась, и на пороге возникла Сильвия Болен — волосы аккуратно уложены, на губах помада, свитер джерси, узкие розовые брюки, на ногах — сандалии. Краем глаза Отто заметил, что ногти у нее покрыты ярко-красным лаком. Совершенно очевидно — она готовилась к его приходу. Впрочем, сейчас она, естественно, приняла равнодушную, отстраненную позу и молча разглядывала его, не отпуская дверной ручки.

— Миссис Болен, — произнес он задушевным тоном и поклонился. — Возможность лицезреть вас снова — достойная награда за бесконечные просторы безлюдной пустыни. Вас не заинтересует наш особый суп из кенгуриных хвостов? Невероятно вкусно — продукт, недоступный на Марсе ни за какую цену. Я прибыл с ним именно к вам, заметив, что вы разбираетесь в деликатесах и в состоянии оценить их, невзирая на стоимость. — Произнося все это, он осторожно подталкивал чемоданы к открытой двери.

— Заходите, — слегка натянуто и неуверенно промолвила Сильвия и распахнула дверь.

Отто тут же прошел в дом и разложил свои чемоданы у низенького столика в гостиной. Взгляд его остановился на детском луке и колчане со стрелами.

— Ваш сын дома?

— Нет. — Сильвия, сложив руки, нервно ходила по комнате. — Он сегодня в школе. — Она попыталась улыбнуться. — А свекор уехал в город, его не будет до вечера.

«Что ж, понимаю», — отметил про себя Отто.

— Садитесь, пожалуйста, и я все как следует вам покажу. — Одним движением он пододвинул стул, и Сильвия опустилась на краешек, соединив колени и не опуская рук. «Напряжена… Хороший знак. Она понимает смысл происходящего: цель визита, отсутствие сына и то, что она предусмотрительно заперла входную дверь, да и шторы остались задернутыми».

— Может, кофе? — Сильвия вскочила и нырнула на кухню. Через мгновение она появилась с подносом, на котором дымился кофейник, стояли сахар, сливки и две фарфоровые чашки.

— Благодарю вас, — промурлыкал Отто. Пока ее не было, он успел пододвинуть второй стул.

Они сели пить кофе.

— И вам не страшно проводить здесь так много времени одной? В столь безлюдной местности?

— Да нет, похоже, я привыкла, — украдкой глядя на него, ответила Сильвия.

— А где вы жили на Земле?

— В Сент-Луисе.

— Да, здесь все совсем иначе. Новая, более свободная жизнь, в которой можно расслабиться и чувствовать себя самим собой, вы согласны? А старые нравы и обычаи устаревшего мира следует забыть. Вот… — Отто окинул взглядом гостиную со стереотипной обстановкой: он уже сотню раз видел такие стулья, ковры, безделушки в других, похожих на этот, домах. — Здесь перед нами открываются неожиданные, бьющие через край возможности, встречающиеся лишь раз на пути отважного человека.

— А что у вас есть еще, кроме кенгуриных супов?

— Ну, перепелиные яйца, — сосредоточенно нахмурился Отто, — очень хорошие. Натуральное коровье масло. Сметана. Копченые устрицы. Или вот — принесите, пожалуйста, обычные крекеры, а я на пробу намажу их маслом и икрой. — Он улыбнулся, и женщина ответила ему сияющей улыбкой.

Она вскочила и с возбужденным блеском в глазах, подпрыгивая, бросилась на кухню, как маленькая девочка. Через минуту, склонившись над столом, они уже намазывали черные маслянистые икринки на крекеры.

— Ничто не может сравниться с настоящей икрой, — вздохнула Сильвия. — Я ела ее только один раз в жизни в ресторане в Сан-Франциско.

— Обратите внимание, что у меня есть еще. — И он извлек из чемодана бутылку. — Зеленое венгерское из погребов Буэно-Висты в Калифорнии — старейших погребов этого штата!

Сильвия достала узкие бокалы на длинных ножках, хотя Отто и захватил с собой предусмотрительно стаканы.

— Боже! Как в сказке. — Сильвия полузакрыла глаза и откинулась на спинку дивана. — Я не верю, что это наяву.

— Но это наяву. — Отто отставил бокал и склонился над ней. Дыхание ее замедлилось, словно она заснула, но из-под опущенных ресниц Сильвия зорко следила за ним. Она знала, что происходит, и не шевельнулась, не ускользнула, пока он склонялся все ближе и ближе.

Продукты и вино, подсчитал Отто, обнимая ее, обошлись по меньшей мере в сотню долларов ООН. Но дело стоит того.

Старая история повторялась. Снова без всякой прибыли. И даже с убытком — прикидывал Отто, когда они перешли в спальню с задернутыми шторами, гостеприимно принявшую их в свой полумрак.

— Со мной еще никогда такого не было за всю мою жизнь-пробормотала Сильвия. — Я пьяна, да? О господи. — Лицо ее выражало удовольствие и покой.

— Я сошла с ума? — прошептала она после долгой паузы. — Наверное, я сошла с ума. Просто не могу поверить, наверное, это все наваждение. Так какая разница? Разве может быть дурным то, что делаешь во сне? — После этого она уже не произнесла ни слова.

Это-то ему и нравилось в ней, он не любил болтушек.

«Что есть безумие?» — размышлял Джек Болен. Для него оно заключалось в том, что он потерял Манфреда Стайнера, и даже не мог вспомнить когда и как. Он почти ничего не помнил из того, что случилось вчера у Арни, и только из рассказов Дорин по кусочкам сложил какую-то картинку. Полное безумие — конструировать картину собственной жизни по рассказам окружающих.

Провал в памяти свидетельствовал о более серьезных глубинных нарушениях психики. Произошло это после того, как он несколько раз проиграл про себя и прожил ожидающееся событие, истинное содержание которого и оказалось утерянным для него.

Снова и снова Джек представлял себе заранее вечер в гостиной Арни Котта, а когда тот наконец в самом деле начался, пропустил его. Фундаментальное нарушение восприятия пространства и времени, основа шизофрении, по мнению доктора Глоба.

Все, что происходило у Арни, существовало для Джека вне всякой последовательности. Восстановить события он не мог, да и ни к чему это было, ибо вчерашний вечер уже принадлежал прошлому. А нарушение восприятия прошлого свидетельствовало не о шизофрении, а о навязчивом неврозе. Основную же проблему представляло будущее.

Будущее Джека, по его личной оценке, состояло в основном из Арни Котта и инстинктивной жажды мести.

«Что мы можем против Арни? — спрашивал он себя. — Почти ничего».

Джек отошел от окна и медленно вернулся в спальню, где на широкой кровати все еще спала Дорин.

Пока он стоял, глядя на нее, она проснулась.

— Мне приснился странный сон, — сказала она с улыбкой. — Я дирижировала мессой Баха в си миноре, написанной на четыре четверти. Но когда я дошла до середины, кто-то забрал мою дирижерскую палочку, заявив, что она написана в другом размере. — Дорин нахмурилась. — Но она действительно на четыре четверти. И с чего бы мне дирижировать ею? Я даже не люблю эту мессу. У Арни есть запись, он слушает ее по вечерам. Джек вспомнил свои сны, которые снились ему в последнее время: странные блуждающие силуэты, здания с огромным количеством помещений, бесконечно кружащие хищные птицы над головой. И какая-то гадость в буфете: он не видел, а лишь чувствовал ее присутствие.

— Сны обычно связаны с будущим, — заметила Дорин. — Они отражают потенциал человека. Арни хотел организовать симфонический оркестр в Льюистауне — он уже обсуждал это с Босли Тувимом. Возможно, я стану его дирижером. — Она выскользнула из-под одеяла и встала — нагая, высокая, стройная.

— Дорин, — решительно сказал Джек, — я не помню вчерашний вечер. Что с Манфредом?

— Он остался с Арни. Потому что теперь ему надо вернуться в Бен-Гурион, и Арни его отвезет. Он постоянно ездит в Новый Израиль навещать своего сына, Сэма Эстергази. Арни сказал тебе, что и сегодня туда поедет. Джек… а у тебя раньше бывали случаи амнезии?

— Нет.

— Вероятно, тебя так потрясла ссора с Арни; я уже замечала, с ним очень тяжело иметь дело.

— Возможно, — откликнулся Джек.

— Как насчет завтрака? — Дорин выдвинула ящик комода и достала оттуда свежее белье и блузку. — Я сделаю яичницу с ветчиной — прекрасная консервированная датская ветчина. Из запасов Арни с черного рынка, — поколебавшись, добавила она. — Но действительно очень вкусно.

— Годится, — ответил Джек.

— Когда мы легли вчера, я несколько часов не спала — все думала, что предпримет Арни. Я имею в виду, что он сделает с нами. Полагаю, это будет касаться твоей работы, Джек; наверное, он нажмет на мистера И, чтобы тот уволил тебя. Ты должен подготовиться. Мы оба должны быть готовы. Ну и, естественно, он вышвырнет меня, это очевидно. Но меня это не волнует — у меня есть ты.

— Да, так. У тебя есть я, — машинально повторил Джек.

— Месть Арни Котта, — плещась в ванной, продолжала Дорин. — Но он же обыкновенный человек, так что нечего тут бояться. Лучше уж иметь дело с ним, чем с твоим Манфредом — я действительно не могу выносить этого ребенка. Вчерашний вечер был сплошным кошмаром, мне казалось, будто вся комната пронизана какими-то холодными мокрыми щупальцами, проникающими мне в мозг… чем-то злобным и грязным. И я знаю, где находился их источник. — Она помолчала. — В Манфреде. Это были его мысли.

Дорин вышла на кухню и занялась яичницей и кофе, Джек накрыл на стол. Они сели завтракать. Пища благоухала, и Джек почувствовал себя гораздо лучше: ее вид, вкус, запах вселяли радость в его душу, как и то, что напротив сидела Дорин с перехваченными сзади веселой ленточкой волосами.

— Твой сын похож на Манфреда? — спросила она.

— Черт, конечно, нет.

— Он похож на тебя или…

— На Сильвию. Он похож на свою мать.

— Она красивая, да?

— Да.

— Знаешь, Джек, я лежала сегодня ночью и думала… Мне пришло в голову… Может, Арни и не будет возвращать Манфреда в Бен-Гурион. Только что он с ним будет делать? Арни — страшный фантазер. Теперь, когда идея с покупкой земли рухнула, он запросто придумает какое-нибудь новое приложение способностям Манфреда. Знаешь — ты будешь смеяться, — вдруг ему удастся установить контакт с Манфредом через Гелиогабала? — Она умолкла и занялась завтраком.

— Может, ты и права. — Последнее замечание Дорин расстроило Джека. Оно выглядело вполне правдоподобным.

— Ты никогда не разговаривал с Гелио, — продолжила Дорин. — В жизни не встречала таких едких и циничных людей, как он. Он всех ненавидит, в нем есть что-то сардоническое. Он весь какой-то изломанный.

— Это я попросил Арни забрать мальчика? Или это была его идея?

— Арни предложил, но ты сначала отказался. А потом ты замкнулся и стал жутко безвольным. Было уже поздно, и мы все много выпили — ты помнишь?

Джек кивнул.

— Арни поил «Джеком Дэниелсом». По-моему, я одна выпила четверть бутылки. — Дорин горестно покачала головой. — Ни у кого на Марсе нет такого выбора спиртного, как у Арни; порой я очень не прочь выпить.

— В этом смысле я мало чем могу быть полезен — предупредил Джек.

— Я знаю. Ну ничего. Я и не надеюсь на это: я вообще ни на что не надеюсь. Все вчера произошло так быстро: только что мы были заодно — ты, я и Арни, и вдруг оказались по разные стороны баррикады, и стало понятно, что мы уже никогда не будем вместе. А жаль. — Она подняла руку и отерла сбегавшую по щеке слезинку. — Господи! Я плачу, — вырвалось у нее с неожиданной злостью.

— Если бы можно было вернуться и снова проиграть вчерашний вечер…

— Я бы ничего не стала менять. Я ни о чем не жалею. И тебе не советую.

— Спасибо. — Джек взял ее за руку. — Я постараюсь сделать все, что от меня зависит. Как говаривал мой приятель — я не ахти что, но другого нету.

Дорин печально улыбнулась, и они продолжили завтрак.

Энн Эстергази стояла за прилавком своего магазина, аккуратно заворачивая посылку. Она уже надписывала адрес, когда в дверь вошел высокий худой мужчина в больших очках. Энн с неприязнью узнала в нем доктора Глоба.

— Миссис Эстергази, если можно, я хотел бы поговорить с вами, — произнес Глоб. — Я очень сожалею о нашей ссоре: я вел себя не лучшим образом, прошу прощения.

— Что вам угодно, доктор? — холодно поинтересовалась она. — Я занята.

— Миссис Эстергази, — понизив голос, быстро начал Глоб, — разговор касается Арни Котта и его проекта с аномальным мальчиком из Бен-Гуриона. Я прошу использовать ваше влияние на мистера Котта. Зная вашу приверженность идеалам гуманизма, я прошу вас помешать ему, не дать совершить жестокую несправедливость по отношению к невинному интровертному шизофренику, занятому в проекте. Этот человек…

— Постойте, — перебила его Энн. — Я ничего не понимаю. — Она пригласила посетителя внутрь магазина, где их не могли услышать.

— Этот человек — Джек Болен, — продолжил доктор Глоб еще быстрее, — может навсегда остаться невменяемым в результате жажды мести, которую испытывает Котт, и я прошу вас, миссис Эстергази… — Далее последовал поток подобострастных молящих слов.

«О боже, — подумала она, — еще одна кампания, в которой я должна участвовать. Не хватит ли?»

Доктор Глоб все бормотал и бормотал, и постепенно наконец начала вырисовываться ситуация, которую он пытался описать. Ей было ясно, что Глоб затаил зло против Арни. Но дело было не только в этом. В характере доктора Глоба странно сочетались идеализм с детской ревностью.

— Да, это похоже на Арни, — прервала его Энн.

— Я думал обратиться в полицию, — продолжил Глоб, — или в ООН, но потом вспомнил о вас, и вот я здесь. — И он решительно посмотрел ей в глаза.

Тем же утром Арни Котт входил в офис компании И в Банчвуд-парке. Навстречу ему поднялся высокий, интеллигентного вида китаец и поинтересовался, что ему угодно.

— Я — мистер И, — представился он. Они пожали друг другу руки.

— Мне нужен этот парень, Болен, которого я нанял у вас.

— Да, конечно. Не правда ли, первоклассный мастер? — И рассматривал Арни с опаской.

— Мне он так нравится, что я хотел бы выкупить у вас его контракт, — продолжил Арни, доставая чековую книжку. — Называйте цену.

— Но мы не можем отдать вам мистера Болена! — возмущенно взмахнул руками И. — Нет, сэр, мы можем предоставить его вам лишь на время.

— Ваша цена, — повторил Арни и подумал: «Ах ты хитрый косоглазый!»

— Чтобы мы расстались с мистером Боленом!.. Нам никогда его не заменить!

Арни ждал.

— Надо просмотреть документы, — наконец заявил И. — Для того чтобы определить хотя бы приблизительную стоимость мистера Болена, потребуется не один час.

Арни ждал с чековой книжкой в руках.

Выкупив трудовой контракт Джека Болена, Арни Котт вернулся домой в Льюистаун. Он застал Гелио с Манфредом в гостиной — Гелио читал мальчику.

— Что это здесь творится? — осведомился Арни.

— Мальчик страдает затруднением речи, от которого я пытаюсь его избавить, — опустив книгу, ответил Гелио.

— Ни черта у тебя не выйдет. Пустая трата времени. — Арни снял куртку и протянул ее Гелио. Бликмен неохотно отложил книгу и, взяв одежду Арни, отправился в коридор повесить ее в шкаф.

Арни заметил, что Манфред искоса посматривает на него.

— Как дела, малыш? — дружелюбно осведомился он и похлопал мальчика по спине. — Послушай, ты хочешь вернуться в дурдом, в этот несчастный Бен-Гурион? Или предпочитаешь остаться со мной? Десять минут тебе на размышления.

«Что бы ты там ни решил, ты все равно останешься здесь, — добавил про себя Арни. — Со всеми своими плясками на цыпочках, молчанием и полным равнодушием к окружающему. И с даром предвидения, который, как я вчера убедился, хранится в твоей бестолковой голове».

— Он хочет остаться с вами, мистер, — сказал вернувшийся Гелио.

— Ничего удивительного, — довольно откликнулся Арни.

— Его мысли прозрачны для меня, как стекло, а мои — ему, — добавил Гелио. — Мы оба пленники в чужой земле, мистер.

Арни громко рассмеялся.

— Правда всегда кажется невеждам смешной, — обиделся Гелио.

— Хорошо, я — невежда, — согласился Арни. — Просто меня позабавило, что тебе нравится этот ребенок, вот и все. Я не хотел тебя обидеть. Так у вас двоих есть что-то общее? Неудивительно. — Он перевернул книгу, которую читал Гелио. — Паскаль, «Провинциальные письма». Господь Вседержитель, зачем? Какой в этом смысл?

— Ритм, — терпеливо пояснил Гелио. — Великая проза обладает каденцией, привлекающей и удерживающей блуждающее внимание мальчика.

— А почему оно блуждает?

— От страха.

— Чего он боится?

— Смерти.

— А, ну да, — помрачнев, согласился Арни. — Своей смерти? Или смерти вообще?

— Этот мальчик переживает собственную старость, которая наступит через много-много лет. Он лежит в доме престарелых — тому еще только предстоит быть построенным здесь, на Марсе, — в обители смерти и увядания, которую ненавидит всеми силами души. В этом будущем он проживает пустые бессмысленные годы, прикованный к постели, — скорее неодушевленный предмет, чем личность, в коем жизнь поддерживается лишь из-за предрассудков. И как только он пытается сосредоточиться на настоящем, его тут же сметает это ужасное видение.

— Расскажи мне о доме престарелых, — попросил Арни.

— Его скоро построят, — ответил Гелио. — Правда, не для этой цели, а как большой спальный квартал для эмигрантов на Марс.

— Да, в горах Франклина Рузвельта, — догадался Арни.

— Прибывшие люди обоснуются там и будут жить, изгнав диких бликменов из их последнего прибежища. Бликмены, в свою очередь, наложат проклятье на эту землю. Поселенцев с Земли станут преследовать неудачи, год за годом их дома будут разрушаться, и они вернутся на Землю еще быстрее, чем прибыли сюда. В конце концов дома станут использовать для престарелых, обнищавших, дряхлых и больных людей.

— А почему парень молчит? Объясни мне.

— Чтобы избавиться от страшного видения, он возвращается к более счастливым дням — времени, проведенному в утробе матери, где не было ни перемен, ни времени, ни страданий. Утробная жизнь. Он стремится туда, к единственному известному ему счастью. Он отказывается выходить из этого тупика, мистер.

— Понимаю, — недоверчиво кивнул Арни.

— Он страдает так же, как мы, как все люди. Только ему еще хуже, потому что он обладает предвидением, которого мы лишены. Страшно обладать таким знанием. Неудивительно, что он… почернел внутри.

— Да, он так же черен, как и ты, — подхватил Арни, — и не снаружи, а, как ты сказал, внутри. Как ты только его выносишь?

— Я могу вынести все, — ответил бликмен.

— Знаешь, что я думаю, — продолжил Арни. — Я думаю, Манфред не просто видит будущее, он его организует.

Глаза бликмена потемнели, абориген пожал плечами.

— Как ты думаешь? — настойчиво повторил Арни. — Послушай, Гелиогабал, черный мошенник, он тут играл вчера весь вечер. Он все предвидел и пытался помешать? Он пытался предотвратить это? Хотел остановить время?

— Возможно, — откликнулся Гелио.

— Это огромный талант! — воскликнул Арни. — Может, ему под силу вернуться в прошлое и изменить настоящее? Продолжай заниматься с ним, следи за ним. Послушай, Дорин Андертон не звонила, не заходила сегодня? Я хочу поговорить с ней.

— Нет.

— Ты думаешь, я рехнулся? Думаешь, я все сочиняю об этом ребенке?

— Вы движимы страстью, мистер, — отозвался бликмен. — Страсть может подтолкнуть человека к истине.

— Что за ерунда, — недовольно отрезал Арни. — Неужели ты не можешь ответить просто — да или нет? К чему эта твоя болтовня?

— Мистер, я скажу вам кое-что о мистере Болене, которому вы хотите причинить вред. Он очень храним…

— Раним, — поправил Арни.

— Спасибо. Он нежен и легко уязвим. С ним нетрудно разделаться. Но у него есть кем-то подаренный амулет. Амулет бликменов — водяная ведьма. Она спасет его.

— Посмотрим, — помолчав, ответил Арни.

— Да, поживем — увидим, какая сила хранится в этих древних предметах, — странно изменившимся голосом добавил Гелио.

— Весь этот хлам совершенно бесполезен, ты сам — лучшее тому доказательство! Лучше уж тебе быть здесь, готовить мне пищу, подметать пол и выполнять мои распоряжения, чем скитаться по марсианской пустыне. Ведь когда я тебя нашел, ты клянчил воду, как подыхающая тварь!

— М-м-м, возможно, — пробормотал бликмен.

— Не забывай об этом, — добавил Арни. — Иначе снова окажешься в пустыне с яйцами пака и стрелами, будешь брести неведомо куда.

«Я тебе делаю большое одолжение, что позволяю жить, как человеку», — договорил уже про себя Арни.

Днем Арни Котт получил послание от Скотта Темпла. Поставив кассету на дешифровальный аппарат, он уселся слушать.

— Арни, мы обнаружили посадочную площадку. Все верно — в горах Франклина Рузвельта. Того типа там не было, зато стояла только что прибывшая автоматическая ракета — по ней-то мы и определили место. В общем, у парня огромный склад всяких товаров. Продукты мы забрали, и сейчас они в нашем пакгаузе. Потом сбросили атомный заряд и все разнесли.

«Хорошо», — подумал Арни.

— А для того, чтобы он знал, с кем связался, оставили ему записку. Прикрепили ее к обломку ориентировочной вышки: «Арни Котгу не нравится, чем ты занимаешься». Ну как. Арни?

— Отлично — вслух ответил Арни, хотя на его вкус в этом и было что-то… как это называется? — банальное.

— Когда вернется, он найдет ее, — продолжал записанный голос. — И еще я подумал — это на твое усмотрение, — может, нам наведаться туда через пару дней, вдруг он займется ремонтом? Эти независимые предприниматели — хитрые ребята, как те, что в прошлом году пытались организовать собственную телефонную сеть. В общем, я полагаю, не мешает проследить. Кстати, он пользовался старым оборудованием Норба Стайнера — мы обнаружили документы с его именем. Так что ты был прав. Хорошо, что мы разобрались с этим парнем, он мог доставить нам немало хлопот.

Послание закончилось. Арни поставил кассету в свой диктофон, взял микрофон и начал отвечать.

— Скотт, ты все сделал правильно. Спасибо. Надеюсь, мы больше не услышим об этом парне, и я одобряю, что ты конфисковал его склад: мы найдем ему применение. Заглядывай как-нибудь вечерком, выпьем. — Он остановил и перемотал пленку.

Из кухни доносился приглушенный голос Гелиогабала, читавшего Манфреду. Арни почувствовал раздражение, а потом и злость на бликмена. «Зачем я связался с Джеком Боленом, если ты можешь читать мысли мальчика? Почему ты сразу не сказал мне об этом? Ты предал меня, — уже с настоящей ненавистью подумал он, — как и все остальные: Энн, Джек, Дорин… все».

— Ну что, есть результаты или нет? — заорал он, подходя к дверям кухни.

— Мистер, это дело требует времени и сил, — ответил Гелиогабал.

— Время! В нем-то вся загвоздка. Отошли его в прошлое, скажем, года на два, и пусть купит каньон Генри Уоллеса на мое имя. Можешь ты это сделать?

Бликмен не ответил: вопрос был слишком глупым, чтобы думать над ним. Арни, помрачнев, захлопнул дверь и вернулся в гостиную.

«Тогда заставь его послать меня в прошлое, — продолжал он беседовать сам с собой. — Эта способность путешествовать во времени — стоящая штука. Почему я не могу добиться желаемого? Что с ними со всеми творится? Специально хотят меня позлить? Но долго я терпеть не стану».

К часу дня из компании И не поступило еще ни одного вызова. Джек Болен, сидевший в ожидании перед телефоном у Дорин Андертон, понял: что-то случилось.

В половине второго он сам позвонил И.

— Я думал, мистер Котт поставил тебя в известность, Джек, — невозмутимо ответил И. — Ты больше не работаешь у меня. Ты принадлежишь ему. Спасибо за службу.

— Котт приобрел мой контракт? — с отчаянием спросил Джек.

— Именно так.

Джек повесил трубку.

— Что он сказал? — спросила Дорин, не спускавшая с него глаз.

— Я принадлежу Арни.

— И что он собирается делать?

— Не знаю. Наверное, надо позвонить ему и спросить. Похоже, сам он не собирается мне сообщать.

«Играет со мной, — подумал Джек. — Садистские игры».

— Незачем ему звонить, — возразила Дорин. — Он никогда ничего не говорит по телефону. Надо идти к нему. И я хочу пойти с тобой — пожалуйста, позволь мне.

— Ладно, — ответил Джек, направляясь за своей курткой. — Пошли.

Глава 14

Около двух часов дня Отто Цитте высунул голову из боковой двери дома Боленов и убедился, что вокруг никого нет. «Он может спокойно идти», — подумала Сильвия Болен, наблюдая за ним.

«Что я наделала? — спрашивала она себя, стоя посреди спальни и неловко застегивая блузку. — И я еще надеюсь сохранить это в тайне? Даже если его не видела миссис Стайнер, он, безусловно, сам все расскажет Джун Хинесси, а уж она разболтает по всему побережью канала Уильяма Батлера Йетса — она обожает сплетни. И Джеку все станет известно. Уже не говоря о том, что Лео может раньше приехать домой…»

Но теперь было слишком поздно. Дело сделано. Отто собирал чемоданы, готовясь идти.

«Лучше бы я умерла», — подумала Сильвия.

— До свидания, Сильвия, — торопливо проговорил Отто, направляясь к двери, — я позвоню тебе.

Она не ответила, сосредоточенно надевая туфли.

— Ты не хочешь попрощаться со мной? — спросил Отто, останавливаясь у двери.

— Нет. Убирайся отсюда — ответила она, метнув в него яростный взгляд. — И не вздумай вернуться — я ненавижу тебя.

— За что? — пожал он плечами.

— За то, что ты отвратительный человек! Я никогда в жизни не имела дел с таким отвратительным человеком. Наверное, я просто сошла с ума, это все из-за одиночества.

Похоже, он действительно обиделся и, залившись краской, остановился у дверей, переминаясь с ноги на ногу.

— Между прочим, идея принадлежала в равной степени и тебе, — наконец пробормотал Отто.

— Убирайся, — повторила она, поворачиваясь к нему спиной.

Наконец раздался звук открывающейся двери, потом хлопок — дверь закрылась, и он ушел.

«Больше никогда, никогда в жизни», — произнесла Сильвия и направилась в ванную за бутылочкой фенобарбитала: поспешно налила стакан воды, приняла сто пятьдесят миллиграммов и запила их одним большим глотком.

«Напрасно я так вела себя с ним, — неожиданно пронзило ее чувство стыда. — Это нечестно: он ни в чем не виноват, я сама во всем виновата. К чему винить его, если вся беда во мне? Не он, так кто-нибудь другой рано или поздно… Интересно, он еще вернется? Или я выгнала его навсегда?» Сильвия снова почувствовала себя одинокой и несчастной, обреченной на бесконечное блуждание в беспросветной мгле. «На самом деле он был очень мил. Мягок и предусмотрителен. Могло быть гораздо хуже».

Она вышла на кухню, уселась на стол, взяла телефон и набрала номер Джун Хинесси.

— Алле? — откликнулась Джун.

— Угадай, что со мной было, — начала Сильвия.

— Что?

— Постой, я закурю сигарету. — Сильвия закурила, достала пепельницу, поудобнее поставила кресло и приступила к рассказу, снабжая его бесконечными подробностями, некоторые из которых сочинялись тут же.

К ее удивлению, процесс повествования доставил ей такое же удовольствие, как и само происшествие.

А может, даже несколько большее.

Летя над пустыней к своей базе, Отто Цитте вспоминал свидание с миссис Болен и поздравлял себя с успехом: приступ раскаяния и обвинений, происшедший с Сильвией при расставании, он считал совершенно нормальным и пребывал в прекрасном расположении духа.

«Такую реакцию можно было ожидать», — утешал себя Отто.

Он с этим уже сталкивался. Конечно, пора привыкнуть к маленьким уловкам, столь свойственным женскому сознанию: рано или поздно наступал момент, когда им хотелось закрыть глаза на действительность, и они начинали обвинять всех, оказывавшихся рядом.

На самом деле Отто это мало заботило: ничто не могло отнять у него воспоминаний о счастливых мгновениях, которые они разделили.

Что теперь? Перекусить, отдохнуть, побриться, принять душ и переодеться… И еще останется время на коммивояжерскую поездку без всяких побочных намерений, только для чистого бизнеса.

Впереди виднелась рваная гряда горных вершин: скоро он будет на месте.

Ему показалось, что прямо впереди над горами поднимаются клубы отвратительного серого дыма.

Отто испуганно прибавил скорость. Сомнений нет — дым поднимался с его посадочной площадки. «Они обнаружили меня! — со сдерживаемым всхлипом догадался он. — Меня ждут люди ООН». Но ему ничего не оставалось, как добраться до места и все выяснить.

Внизу виднелись развалины посадочной площадки. Он бесцельно снова и снова кружил над дымящимися руинами, громко и не таясь рыдая. Впрочем, никаких признаков ООН не было видно — ни военных ракет, ни солдат.

Неужели взорвалась челночная ракета?

Отто поспешно посадил вертолет и бросился бегом по дымящейся почве к развалинам, которые еще недавно были его складом.

Достигнув ориентировочной вышки, он заметил, что к ней приколот обрывок картонки: «Арни Котту не нравится, чем ты занимаешься».

Он перечел записку несколько раз, но никак не мог уловить ее смысл. Арни Котт… он как раз собирался к нему отправиться… Арни был лучшим покупателем Норба. Что это значит? Неужели он успел чем-то обидеть Арни? А если нет, то чем еще можно объяснить его гнев? Чем он заслужил его?

«За что? — повторял Отто. — Что я тебе сделал? Зачем ты меня уничтожил?»

Еще надеясь, что что-то могло уцелеть среди руин, он пробрался к бывшему складу… Там не было ничего: склад был предварительно обобран — ни единой банки, коробки, бутылки. Лишь обломки самого здания, не более того. Те, кто сбросили бомбу, сначала все обчистили.

«Ты разбомбил меня, Арни Котт, и обокрал!» — думал Отто, бродя кругами, сжимая и разжимая кулаки и бросая ненавидящие взгляды в небо.

И все равно он не мог понять, зачем это потребовалось Арни.

«Должна же быть какая-то причина. И я найду ее, будь ты проклят, Арни Котт, я до нее докопаюсь. А когда докопаюсь, отомщу за все, что ты сделал».

Отто высморкался и, еле-еле шевеля ногами, направился обратно к вертолету, опустился на сиденье и уставился в пустоту.

Так он сидел довольно долго. Потом достал из одного чемодана пистолет и, положив его к себе на колени, снова погрузился в размышления об Арни Котте.

— Простите, что отвлекаю вас, мистер, — начал Гелиогабал, входя в гостиную. — Но если вы готовы, я могу объяснить, что вам надо делать.

— Валяй, — просияв, откликнулся Арни.

На лице Гелио появилось скорбно-надменное выражение.

— Вы должны взять Манфреда и пешком пересечь пустыню до гор Франклина Делано Рузвельта. Цель вашего паломничества — Грязная Башка, священная скала бликменов. У нее вы получите все ответы, когда доставите туда мальчика.

— А ты говорил мне, что это одно мошенничество, — погрозив пальцем Гелио, хитро заметил Арни. Он все время ощущал, что в религии бликменов что-то есть, а Гелио просто пытается обмануть его.

— В святилище скалы вы должны объединиться с ним. Дух скалы примет вашу коллективную душу и, если проявит к вам благосклонность, даст то, что вы у него просите. На самом деле все зависит от способностей мальчика, — добавил Гелио. — Сама по себе скала бессильна. Однако там, где она расположена, напряжение времени является наименьшим. Именно этим и пользуются бликмены уже много веков.

— Понимаю, — откликнулся Арни. — Что-то вроде разрыва во времени. И вы, ребята, проникаете через него в будущее.

Ну, меня-то сейчас больше интересует прошлое, не говоря о том, что все это, на мой взгляд, выглядит довольно сомнительно. Но я попытаюсь. Ты мне уже нарассказывал столько сказок об этой скале…

— Я говорю правду. Сама по себе Грязная Башка ничего не может. — Бликмен не мигая смотрел Арни в глаза.

— И ты думаешь, Манфред согласится помочь?

— Я рассказал ему о скале, и он очень хочет ее увидеть. Я сказал ему, что в этом месте человек способен убежать в прошлое. Он в восторге от этой идеи. Хотя… — Гелио помедлил, — вам придется заплатить мальчику за его помощь.

— Можешь предложить ему все, что угодно…

— Вы должны вычеркнуть перспективу AM-WEB из его жизни, мистер. Пообещайте, что отправите его обратно на Землю. Тогда, что бы с ним ни случилось, он навсегда утратит возможность лицезреть это отвратительное здание. Если вы сделаете это, он все свои душевные силы обратит вам на пользу.

— Согласен, — кивнул Арни.

— Не обманите мальчика.

— Черт, конечно нет. Я сейчас же начну переговоры с ООН — это не просто, но у меня есть адвокаты, которым такие дела по плечу, — заверил Арни.

— Хорошо, — кивнул Гелио. — Будет слишком подло, если вы обманете его ожидания. Если вы хотя бы на мгновение могли испытать ту ужасную тревогу относительно своего будущего, которую испытывает он…

— Да, звучит страшновато, — согласился Арни.

— Как было бы неприятно, если бы вам самому предстояло пережить это, — не спуская с него глаз, продолжал Гелио.

— Ладно, где Манфред?

— Гуляет по Льюистауну, осматривает достопримечательности.

— Черт, а это не опасно?

— Думаю, нет. Ему очень нравятся люди, магазины, оживленное движение — все это ново для него.

— Ты действительно помог мальчику, — заметил Арни.

В дверь позвонили, и Гелио пошел открывать. Арни выглянул в коридор и увидел Джека Болена и Дорин Андертон — оба с неестественными, застывшими выражениями лиц.

— О, привет, заходите, — деловито приветствовал их Арни, — я как раз собирался звонить тебе, Джек. У меня есть для тебя работа.

— Зачем вы выкупили мой контракт у мистера И? — спросил Джек.

— Затем, что ты мне нужен — ответил Арни. — Сейчас я все объясню. Я собираюсь отправиться в паломничество с Манфредом, и мне нужно, чтобы кто-нибудь кружил у нас над головой, а то вдруг мы еще потеряемся и умрем от жажды. Мы должны пересечь пустыню пешком, верно, Гелио?

— Да, мистер, — подтвердил Гелио.

— Выступаем прямо сейчас, — заявил Арни. — По моим подсчетам, до гор дней пять пути. Возьмем с собой переносной передатчик, чтобы сообщать, когда нам что-нибудь понадобится. По вечерам будешь приземляться и расставлять для нас палатку. Проверь набор медикаментов на борту на случай, если меня или Манфреда укусит какое-нибудь пустынное животное: я слышал, там полным-полно крыс и змей. — Он взглянул на часы. — Сейчас три, я собираюсь отправиться через час.

— А какова цель паломничества? — поинтересовалась Дорин.

— У меня там дела, — ответил Арни. — С пустынными бликменами. Личные дела. Ты полетишь? Если да, то лучше переоденься — надень сапоги, брюки. Кружить пять дней — это немало. Главное, удостоверьтесь, что достаточно воды.

Дорин и Джек переглянулись.

— Я не шучу, — продолжил Арни. — Так что давайте не будем тратить попусту время, ладно?

— Насколько я понимаю, у меня нет выбора, — заметил Джек Дорин. — Я вынужден выполнять его распоряжения.

— Истинная правда, дружок, — подтвердил Арни. — Так что начинай собираться. Портативную плиту, портативный движок, ванну, пищу, мыло, полотенца, какое-нибудь оружие. Ну, сам знаешь, что нам может понадобиться, ты ведь живешь на краю пустыни.

Джек неторопливо кивнул.

— А что у тебя за дела? — осведомилась Дорин. — И почему надо идти пешком? Если тебе хочется туда попасть, почему не лететь, как обычно?

— Потому что мне надо идти пешком, — огрызнулся Арни. — Но обратно я ведь смогу лететь, не правда ли? — повернулся он к Гелио.

— Да, мистер, — ответил тот. — Обратно вы можете добираться как угодно.

— Хорошо еще, что я в прекрасной физической форме, иначе все накрылось бы — заметил Арни. — Надеюсь, Манфред осилит дорогу.

— Он очень выносливый, мистер, — подтвердил Гелио.

— Вы берете с собой мальчика? — удивился Джек.

— Беру. А что, у тебя есть возражения?

Джек ничего не ответил, только еще больше помрачнел.

— Вы не имеете права заставлять его пять дней идти через пустыню, вы его погубите! — внезапно взорвался он.

— А каким-нибудь наземным транспортом ты не можешь воспользоваться? — спросила Дорин. — Например, почтовым гусеничным микроавтобусом? Скорость у него небольшая, так что все равно получится паломничество.

— Что скажешь? — обратился Арни к Гелио.

— Думаю, сгодится, — после некоторых размышлений согласился бликмен.

— Замечательно! — обрадовался Арни. — Сейчас позвоню кое-кому из знакомых и добуду автобус. Какую прекрасную идею ты подала, Дорин, очень тебе благодарен. Естественно, вам все равно нужно лететь над нами на случай какой-нибудь поломки.

Джек и Дорин кивнули.

— Возможно, когда я доберусь до места, вы узнаете о моих планах, — добавил Арни и подумал про себя: «На этот счет можете не сомневаться».

— Пока все это выглядит очень странно, — засомневалась Дорин, держа за руку Джека.

— Я тут ни при чем, — ухмыльнулся Арни. — Идея Гелио.

— Верно, — согласился Гелио. — Идея моя.

Но ни на Джека, ни на Дорин это не произвело никакого впечатления.

— Ты разговаривал сегодня с отцом? — спросил Арни Джека.

— Да.

— Оформил право собственности? Все в порядке?

— Говорит, что все оформлено по закону. Собирается возвращаться на Землю.

— Разумно, — заметил Арни. — Я восхищаюсь им. Прилетел, застолбил, оформил через подставных лиц и улетел. Неслабо.

— Что ты собираешься делать, Арни? Что ты задумал? — еле слышно спросил Джек.

— Просто священное паломничество с Манфредом, — пожал плечами Арни. — Ничего особенного.

Однако ухмылка продолжала играть у него на губах, он ничего не мог с этим поделать; впрочем, он и не пытался ее скрыть.

Почтовый автобус сокращал время паломничества до восьми часов, как подсчитал Арни. «Всего и делов-то — раз плюнуть», — успокаивал он себя, меряя шагами гостиную.

На улице у тротуара уже стоял гусеничный автобус, в котором сидели Гелио с Манфредом. Арни видел их через окно. Вынув из ящика письменного стола пистолет, он вложил его в кобуру, пришитую к внутренней стороне куртки, запер ящик и поспешил вниз.

— Вот и мы, — помахал он Манфреду. Гелио вышел из автобуса, и Арни уселся за пульт управления. Завел крохотный турбинный двигатель, и тот зажужжал, как шмель в бутылке.

— Приятный звук, — искренне заметил Арни. — Пока, Гелио. Если все сложится удачно, тебя ждет награда, запомни.

— Мне не нужны награды, — заявил Гелио. — Я всего лишь выполняю свой долг, мистер.

Арни отпустил тормоза и влился в полуденный поток машин. Над головой кружили Джек с Дорин — Арни даже не позаботился взглянуть вверх, настолько был уверен в их присутствии. Он еще раз помахал рукой Гелио, и того сразу скрыл из виду огромный гусеничный автобус.

— Ну, как тебе нравится? — спросил Арни мальчика, направляясь к границе города и начинающейся за ним пустыне. — Это тебе не хухры-мухры. Пятьдесят миль в час.

Манфред не ответил, но все его тело дрожало от возбуждения.

— Болваны, — произнес Арни, отвечая собственным мыслям.

Они почти выехали из Льюистауна, когда Арни заметил, что за ними, не отставая, следует машина. Внутри он разглядел две фигуры — мужскую и женскую, сначала приняв их за Джека и Дорин. Но, приглядевшись внимательнее, он увидел, что женщина — его бывшая жена Энн Эстергази, а мужчина — доктор Мильтон Глоб.

«Какого черта им надо? — взвился Арни. — Они что, не видят, что я занят, не понимают, что мне сейчас не до них?»

— Котт! — закричал Глоб. — Останавливайтесь, сворачивайте к обочине — нам надо поговорить! Вопрос жизни и смерти!

— Черта с два! — пробормотал Арни, прибавляя скорость и нащупывая левой рукой пистолет. — Мне не о чем с вами разговаривать. А что вы делаете здесь вдвоем? — Ему эта встреча совершенно не нравилась.

«Похоже, они спелись. Да, следовало ожидать…» Он включил передатчик и вызвал стюарда союза Эдди Гоггинса:

— Это Арни. Точка по гирокомпасу — 8.45702, прямо на окраине города. Быстренько ко мне — тут компания, о которой надо позаботиться. И поторопись — они меня нагоняют.

Для них действительно не составляло труда не только догнать микроавтобус Арни, но и обогнать его.

— Сейчас будем, Арни, — откликнулся Эдди Гоггинс. — Сейчас пошлю ребят на перехват, не волнуйся.

Машина доктора и Энн пошла на обгон и резко затормозила, встав поперек дороги. Арни пришлось последовать ее примеру. Из машины выскочил Глоб и, размахивая руками, бросился ему навстречу.

— Конец твоей карьере вранья и властвования! — кричал он.

«Боже милостивый, — подумал Арни. — Надо же — именно сейчас!»

— Чего тебе? — высунулся он из окна. — Давай быстро, я тороплюсь.

— Оставь Джека Болена, — задыхаясь, выпалил Глоб. — Я представляю его интересы, он нуждается в покое и отдыхе. Будешь иметь дело со мной.

Из машины вышла Энн Эстергази и тоже подошла к автобусу.

— Насколько я понимаю… — начала она.

— Ты ничего не понимаешь, — злобно оборвал ее Арни. — Дайте мне проехать, иначе я займусь вами обоими.

Над головами появился вертолет с маркировкой Союза водопроводчиков и начал опускаться. «Это Джек и Дорин», — догадался Арни. За ними на предельной скорости появился еще один вертолет — а это уже, вне всяких сомнений, Эдди с членами союза. Оба вертолета приготовились садиться.

— Арни, я чувствую, произойдет что-то непоправимое, если ты сейчас не остановишься, — предупредила Энн Эстергази.

— Со мной? — весело поинтересовался Арни.

— Да, Арни. Пожалуйста. Что бы ты ни собирался сделать, подумай сначала. На свете так много хорошего, неужели надо обязательно мстить?

— Отправляйся обратно в Новый Израиль и занимайся своим несчастным магазином. — Он заглушил мотор.

— Этот мальчик — Манфред Стайнер — с тобой? — спросила Энн. — Отдай его Мильтону, пусть он отвезет его обратно в Бен-Гурион; так будет лучше для всех: и для тебя, и для него.

Один из вертолетов уже опустился, и из него выпрыгнули три или четыре члена союза. Они бегом кинулись через улицу, и Глоб, заметив их, горестно ухватился за рукав Энн.

— Я вижу, — твердо ответила она. — Пожалуйста, Арни. Я всегда с тобой работала бок о бок… ради меня, ради Сэма… Я знаю, если ты не остановишься, мы больше никогда не будем вместе. Неужели ты сам не чувствуешь? Неужели для тебя это так важно, что ты готов все поставить на карту?

Арни молчал.

Эдди Гоггинс подбежал к автобусу, остальные окружили Энн Эстергази и доктора Глоба. Теперь опустился и второй вертолет, из него вылез Джек Болен.

— Можете сами спросить его, — произнес Арни. — Он здесь по доброй воле: он — взрослый человек и отдает отчет в своих поступках. Спросите его: по собственной воле он отправился в это паломничество?

Как только Энн и Глоб повернулись к Джеку, Арни дал задний ход и, рванувшись вперед, объехал их машину. Глоб кинулся к машине, но его тут же схватили за руки, и началась потасовка. Арни мчался вперед, оставляя позади людей и машины.

— Вот мы и снова едем, — обратился он к Манфреду.

Впереди улица постепенно превращалась в еле заметную ровную полоску, уходящую в пустыню и теряющуюся в направлении отдаленных гор. Автобус подскакивал на выбоинах, двигаясь почти на предельной скорости. Арни про себя улыбался. Лицо Манфреда тоже сияло от возбуждения.

«Никто не в состоянии остановить меня», — повторял Арни.

Звуки драки замерли за спиной, и теперь до его ушей доносилось лишь слабое жужжание мотора. Он умиротворенно откинулся на спинку кресла.

«Ну готовься, Грязная Башка», — сказал он про себя и тут же вспомнил про волшебный амулет Джека Болена, о котором ему рассказывал Гелио. Это воспоминание заставило его нахмуриться, но ненадолго. Он мчался вперед, не снижая скорости.

— Гадл-гадл! — возбужденно каркал рядом Манфред.

— Что это за гадл-гадл? — поинтересовался Арни, но не был удостоен ответа.

Впереди маячили горы Франклина Рузвельта. «Может, мне удастся выяснить, когда доберемся до них, — подумал Арни. — Хотел бы я знать, что это такое». По какой-то причине звуки, издаваемые мальчиком, эти лишенные всякого смысла слова, вселяли в него необъяснимую тревогу. Ему вдруг нестерпимо захотелось, чтобы рядом был Гелио.

— Гадл-гадл! — кричал Манфред, а автобус несся все дальше и дальше.

Глава 15

В сиянии раннего утра перед ними возвышался выступ из вулканического стекла, который и назывался Грязной Башкой. Ночь паломники провели в пустыне, в палатке с припаркованным поблизости вертолетом. Ни Джек Болен, ни Дорин Андертон не разговаривали с ними, и уже на рассвете вертолет поднялся в воздух. Арни с Манфредом плотно позавтракали, собрались и продолжили путешествие.

Теперь они уже достигли цели своего паломничества — священной скалы бликменов.

«Вот место, которое вылечит нас от всех наших болячек», — думал Арни. Он пустил Манфреда за пульт управления и углубился в карту, нарисованную для него Гелиогабалом. На ней была изображена тропа, шедшая вверх к скале. Там, с северной стороны, как говорил Гелио, расположена пещера, в которой обычно можно найти бликмена-священнослужителя. «Если он, конечно, не спит где-нибудь спьяну», — добавил про себя Арни. Знает он этих священнослужителей — все они по преимуществу старые пьяницы. Их презирали даже сами бликмены.

Арни остановил автобус в тени, у подножия первого же холма, и выключил двигатель.

— Отсюда пойдем пешком, — сказал он Манфреду. — Поклажи возьмем, сколько сможем, — естественно, пишу, воду, переносной передатчик, а если потребуется что-нибудь приготовить, вернемся сюда за плитой. Здесь недалеко, всего несколько миль.

Мальчик выскочил из автобуса, помог Арни выгрузить снаряжение, и вскоре они поднимались по каменистой тропе, уходящей в глубь горного кряжа.

Тревожно посматривая по сторонам, Манфред дрожал и ежился. «Может, он опять ощущает присутствие AM-WEB?» — подумал Арни. Каньон Генри Уоллеса сравнительно недалеко. На таком расстоянии мальчик вполне мог воспринимать эманации будущего здания. Даже сам Арни, кажется, чувствовал их.

Или это давала знать о себе скала бликменов?

Ему не нравился ее вид. «Нашли из чего делать святилище! Пустынная, таинственная местность… хотя, может, давным-давно она и была плодородной». По обеим сторонам тропы виднелись следы стоянок бликменов. Возможно, именно здесь марсиане и появились на свет — местность хоть и выглядела заброшенной, но явно сохранила следы былого обитания. Словно из века в век черно-серые существа хранили и обрабатывали ее. И чем она стала теперь? Прибежищем вымирающей расы. Памятником культуры, от которого скоро не останется и следа.

Обессилев от подъема с тяжелым грузом, Арни остановился. Манфред взбирался следом по крутому склону, продолжая время от времени бросать вокруг тревожные взгляды.

— Не бойся, — подбодрил его Арни. — Тут нет ничего страшного. «Может, способности мальчика уже соединились со свойствами скалы? — подумал он. — Может, скала осознает его присутствие? Способна ли она на это?»

Тропа стала более пологой и широкой. Все окутала сырая холодная тень, словно они входили в огромный склеп. Растительность, покрывавшая скалы, казалась мертвой, будто вобравшей в себя яд. Впереди на тропинке лежал полусгнивший труп мертвой птицы, который мог здесь находиться уже несколько недель — по его высохшему виду трудно было что-то сказать.

«Нет уж, не нравится мне здесь», — подумал Арни.

— Гадл-гадл, — склонившись над птицей, заговорил Манфред.

— Да, — пробормотал Арни, — шагай дальше.

И вскоре они подошли к подножию скалы.

Ветер шуршал травой и листьями, обнаженный, словно ободранный, кустарник торчал из почвы, как ископаемые скелеты. Поток воздуха вырывался из расселины Грязной Башки и приносил какой-то звериный запах. «Может, это запах священнослужителя», — предположил Арни и, ничуть не удивившись, заметил у дорожки пустую бутылку и остатки съестного, запутавшиеся в колючках.

— Есть здесь кто-нибудь?! — крикнул он.

Прошло довольно много времени, и наконец из пещеры появился старый бликмен, седой, как кокон паутины. Его будто вынес порыв ветра — покачиваясь, старик прислонился к стене пещеры и сделал неуверенный шаг навстречу гостям. Глаза у него опухли и слезились.

— Ну ты, старый пьяница, — тихо произнес Арни, потом достал листок, который дал ему Гелио, и поприветствовал его по-бликменски.

Священнослужитель механически прошамкал ответ беззубым ртом.

— Вот. — Арни протянул ему пачку сигарет. Священнослужитель, что-то бормоча, сделал еще шаг, взял пачку и запихал ее под свое одеяние.

— Нравится, да? — поинтересовался Арни. — Я так и думал.

По бумажке он прочел цель своего визита и попросил священнослужителя отвести их в пещеру и оставить там на час, чтобы они могли вызвать дух горы.

Не прекращая бормотать, священнослужитель подобрал подол своей одежды, повернулся и пошел прочь, свернув на боковую тропу.

Арни перевернул бумажку и приступил к выполнению инструкции, написанной ему Гелио.

1) Войти в пещеру.

Арни взял Манфреда за руку и осторожно ступил в темную расселину. Там он зажег фонарь и повел мальчика вглубь, пока стены пещеры не расступились и они не оказались в широком зале. В нос ударил затхлый запах, словно здесь не проветривали уже несколько веков. «Воняет, как из ящика с полусгнившими тряпками», — подумал Арни.

Он снова заглянул в инструкцию Гелио.

2) Разжечь костер.

Неровный круг камней окаймлял черное пепелище, в котором валялись остатки сучьев и костей. Похоже, старик готовил здесь себе пищу.

У Арни в сумке была растопка — он вывалил ее наземь и негнущимися пальцами начал обстругивать.

— Смотри не потеряйся здесь, малыш, — предупредил он Манфреда. «Интересно, удастся ли нам когда-нибудь отсюда выбраться?» — мелькнула у него мысль.

Впрочем, когда затрещал костер, они оба почувствовали себя лучше. В пещере потеплело, хотя и не стало суше: сырой запах не только не ослаб, но усилился, словно огонь выманивал его из всех закоулков.

Следующее указание удивило Арни. Впрочем, каким бы несуразным оно ему ни казалось, он дотошно выполнил и его.

3) Включить портативный передатчик на 574 кГц.

Арни достал маленький японский транзистор и включил его. На частоте 574 кГц не было ничего, кроме статических шумов. И тем не менее скала, кажется, откликалась на них, звук как будто разбудил ее, и она изменилась, осознав постороннее присутствие.

Следующее указание было таким же неожиданным.

4) Принять нембутал (мальчику не надо).

Открыв походный ящик, Арни проглотил нембутал, недоумевая: не для того ли это, чтобы затуманить его сознание и сделать более доверчивым? Или просто для того, чтобы приглушить его волнение?

Оставалась последняя инструкция:

5) Бросить в огонь пакет.

Гелио вручил Арни маленький пакетик, сделанный из страницы «Нью-Йорк таймc», со вложенной в него какой-то травой. Арни встал на колени у костра, аккуратно развернул пакетик и высыпал темную сухую труху в огонь. Его тут же окутал тошнотворный запах, и огонь погас. Повалил дым, заполняя все пространство. Арни услышал, как закашлялся Манфред. «Черт, если так пойдет дальше, мы здесь задохнемся», — испугался Арни.

Но дым почти мгновенно иссяк. Пещера потемнела и словно раздалась в стороны, а скала отступила вглубь. У Арни закружилась голова, земля поплыла из-под ног, он потерял чувство равновесия. Оставалось только ждать.

— Манфред, слушай меня, — начал он. — Как тебе объяснил Гелио, ты можешь больше не волноваться из-за AM-WEB. Понял? Ладно. Теперь давай вернемся в прошлое на три недели. Можешь ты это сделать? Постарайся.

Мальчик смотрел на него из мрака расширившимися от ужаса глазами.

— К тому времени, когда я еще не был знаком с Джеком Боленом, — продолжил Арни. — До того, как встретил его в пустыне, где умирали от жажды бликмены. Понял? — Он двинулся к мальчику…

И тут же плашмя упал лицом вниз.

«Нембутал. Надо поскорее подняться, пока я окончательно не вырубился». Ухватившись за что-то, он начал приподниматься. Вокруг затрепетал свет, он вытянул руки… и оказался в воде. По его телу, омывая лицо, струилась теплая вода: он вдохнул, захлебнулся и увидел вокруг шипящий пар — ноги нащупали на полу знакомые изразцы.

Он был в своей парилке.

Вокруг слышались голоса. «Верно, Арни» — донесся до него голос Эдди. Постепенно вокруг начали вырисовываться силуэты других мужчин.

Внизу живота заныла язва двенадцатиперстной кишки. На слабых непослушных ногах Арни вышел из-под душа и прошлепал по теплым влажным изразцам за полотенцем, которое держал наготове служитель.

«Я уже был здесь. Я уже делал все это, говорил то, что собираюсь сказать… Что за чушь! Это как-то называется… французским словом… Лучше позавтракать». Живот у него бурчал, и боль усиливалась.

— Эй, Том, — крикнул он служителю, — вытри меня как следует и помоги одеться. Я голоден, как волк; проклятая язва, никогда она еще так не болела.

— Хорошо, Арни, — подходя, ответил служитель и протянул огромное мягкое белое полотенце.

Служитель помог ему облачиться в серые фланелевые брюки, футболку, ботинки из мягкой кожи и военно-морское кепи. Арни вышел из парилки, пересек коридор и вошел в свою столовую, где Гелиогабал уже приготовил завтрак.

Не раздумывая, он сел за стол, на котором ждали горячие лепешки, бекон, кофе, стакан апельсинового сока и воскресный номер нью-йоркской «Таймс» за предыдущую неделю.

Дрожа от напряжения, Арни протянул руку за ледяным сладким соком из апельсинов Нового Израиля — стакан был скользким и гладким на ощупь. «Надо быть осторожным. Не спешить, успокоиться. Значит, все так и есть: я вернулся туда, где находился несколько недель назад. Манфред и скала бликменов сделали это. Ну и ну!» Он отхлебнул сока, наслаждаясь каждым глотком, пока не обнаружил, что стакан пуст.

«Я получил, чего хотел! — поздравил он себя. — Теперь надо быть очень осторожным, потому что кое-что я совершенно не хочу менять. Например, я совершенно не хочу отказываться от своего бизнеса с черным рынком, так что не надо мешать Норбу Стайнеру свести счеты с жизнью. То есть, конечно, все это очень прискорбно, но не надо ему препятствовать — пусть все остается так, как есть. То есть как будет», — поправил он себя.

«Главное, нужно сделать два дела. Во-первых, официально закрепить свое право на землю в районе каньона Генри Уоллеса, опередив на несколько недель отца Болена. Пусть старый спекулянт летит сюда с Земли. Глядь — а земля уже куплена. Поездка туда и обратно без всяких результатов. В худшем случае заработает сердечный приступ — похихикал Арни. — Не повезло».

А во-вторых, сам Джек Болен.

«Я с ним разделаюсь, с парнем, которого еще не встретил и который не знает меня, хотя я его уже знаю. Я теперь для Болена — его судьба».

— Доброе утро, мистер Котт. — Арни, раздраженный тем, что помешали его размышлениям, поднял глаза и увидел девушку, которая вошла в комнату и в ожидании замерла у его стола. «Новенькая секретарша, — сообразил он, — за утренними распоряжениями».

— Называй меня Арни, — пробормотал он. — Меня все так называют. Ты разве не знала? Ты что, здесь новенькая?

«Не слишком симпатичная, — подумал он и вернулся к газете. — С другой стороны, полненькая и фигурка хорошая. И под черным шелковым платьем, кажется, ничего нет, — рассматривая ее поверх газеты, решил Арни. — К тому же не замужем». На пальце отсутствовало обручальное кольцо.

— Подойди сюда, — обратился он к ней. — Ты боишься меня, потому что я знаменитый Арни Котт, которому принадлежит весь этот город?

Девушка бочком приблизилась, словно обтекая стол, и ответила хрипловатым голосом:

— Нет, Арни, я не боюсь тебя. — Ее открытый взгляд не свидетельствовал о невинности, напротив, он свидетельствовал о поразительном опыте. Казалось, она чувствовала каждый его каприз, каждое желание, особенно имеющие отношение к ней.

— Давно здесь работаешь?

— Нет, Арни. — Она подвинулась ближе и облокотилась на стол таким образом — он с трудом поверил своим глазам, — что одно ее колено дотянулось до его ноги.

С задумчивым видом секретарша принялась ритмично подталкивать его ногу, отчего Арни почувствовал себя неловко и слабо пробормотал:

— Эй!

— В чем дело? — улыбнулась девушка.

Никогда в жизни он не видел такой улыбки — одновременно холодной и полной страсти, как бы отштампованной машиной, придавшей нужное расположение губам, зубам, языку… И тем не менее ее чувственность волной нахлынула на Арни Котта. Она изливалась на него слащаво-сентиментальным жаром, не дававшим ему отвести от нее глаза. «Главное — этот вибрирующий язык — подумал он. — И кончик у него такой острый, словно заточенный: язык, который может порезать, которому доставляет удовольствие причинять боль чужой живой плоти и заставлять ее молить о милости. Особенно — заставлять молить. И зубы тоже — белые и острые…»

Арни вздрогнул.

— Я тебе не мешаю, Арни? — промурлыкала девушка. Дюйм за дюймом она так продвинулась к нему, что теперь почти вся прильнула к его телу.

«Боже мой, она невыносима», — подумал он.

— Послушай. — В горле у Арни пересохло, и он нервно сглотнул. — Оставь меня в покое и дай дочитать газету. — Схватив «Таймс», он попробовал пропихнуть ее между собой и девушкой. — Ступай!

Ее силуэт слегка качнулся.

— В чем дело, Арни? — зажурчал ее голос.

«Словно скрип металлических жерновов, словно автоматическая запись», — подумал он.

Арни ничего не ответил и принялся читать, вцепившись в газету.

Когда он оторвался от нее, девушка уже ушла. Он был один.

«Я такого не помню, — произнес про себя Арни. — Что это было за создание?»

Машинально он начал читать статью о потерпевшем в открытом космосе катастрофу японском корабле с партией велосипедов. Это рассмешило его, даже несмотря на гибель трехсот пассажиров: он представил себе тысячи велосипедов, которым навсегда суждено вращаться вокруг Солнца, — в этом было что-то невероятно забавное. Конечно, они не помешали бы на Марсе, где полностью отсутствуют источники энергии. При его малой гравитации можно было бы совершенно бесплатно путешествовать на сотни миль.

Дальше он наткнулся на статью о приеме в Белом доме, который был дан в честь… Арни прищурился. Слова начали сливаться, и он с трудом разбирал их смысл. Брак в наборе? О чем тут речь? Он поднес газету к глазам…

Гадл-гадл — было там написано. Полная бессмыслица — одни «гадл-гадл» друг за другом. Боже милостивый! Арни почувствовал отвращение, к горлу подкатила тошнота, язва жгла еще сильнее, чем до завтрака. Он весь напрягся от ярости — наихудшее состояние для язвенного больного, особенно во время приема пищи. «Черт бы побрал эти гадл-гадл! Это же слова Манфреда! Они исказили всю статью».

Он начал просматривать газету дальше, замечая, как все статьи превращаются в бессмыслицу после первых же строк. Раздражение охватывало его все сильнее, пока наконец он не отшвырнул газету.

«Вот что такое шизофреническая речь, — понял Арни. — Индивидуальный язык. Мне это совершенно не нравится! Если ему нравится, пусть сам так разговаривает! Он не имеет права замусоривать мою жизнь своей болтовней. Хотя ведь это он вернул меня сюда, так, может, он считает, что это дает ему право… Мальчик возомнил, что это его мир?»

Эта мысль совершенно не понравилась Арни-лучше бы она никогда не приходила ему в голову.

Он вышел из-за стола, подошел к окну и взглянул вниз на улицы Льюистауна. По ним сновали люди — и с какой скоростью! Машины мелькали туда и обратно, двигаясь неприятными рывками, словно вот-вот должны были столкнуться друг с другом. Здания, как бильярдные шары, твердые и таящие угрозу, топорщились острыми углами. Но как он ни пытался определить, что изменилось в этом мире — а в нем явно что-то изменилось, — понять ему не удавалось. Эту привычную картину он видел изо дня в день. И все же…

Все двигалось слишком быстро!.. Нет, не так все просто. Все излучало враждебность: предметы не просто сталкивались, они умышленно ударяли друг друга.

А потом Арни заметил нечто такое, от чего у него перехватило дыхание. Снующие по улице люди были лишены лиц — так, какие-то фрагменты или остатки… словно им не удалось сформироваться до конца.

«Ну нет, так дело не пойдет, — возмутился Арни, чувствуя, как в него вползает страх. — Что происходит? Что они мне подпихнули?»

Потрясенный, он вернулся к столу и снова сел, вцепившись в чашку с кофе, — надо было вернуться к обычной утренней жизни, надо было забыть об увиденном.

Кофе имел кисловато-горький незнакомый вкус, и после первого же глотка пришлось отставить чашку. «Наверное, мальчику все время кажется, что его пытаются отравить, — подумал Арни. — Неужели из-за его навязчивых галлюцинаций я должен ощущать, что питаюсь помоями? Господи, как ужасно!»

«Лучше всего покончить с делами как можно скорее и вернуться в настоящее», — решил он.

Арни открыл нижний ящик стола, достал из него маленький диктофон на батарейках и нажал кнопку записи.

— Скотт, сообщаю тебе чрезвычайно важные сведения. Необходимо срочно купить землю в горах Франклина Рузвельта, особенно в каньоне Генри Уоллеса, так как ООН намерена возвести там огромный жилой район. Переведи все фонды союза, естественно от моего имени, и убедись в оформлении купчей, потому что через две недели…

Он умолк, так как лента в диктофоне со скрипом остановилась. Арни поковырялся в механизме — пленка медленно двинулась и снова замерла.

«Я считал, что все отрегулировано, — раздраженно подумал Арни. — Разве Джек Болен не починил его?» Но тут же вспомнил, что все происходит до вызова Болена; конечно же, магнитофон еще не починен.

«Придется диктовать этому странному созданию, — понял Арни и протянул руку к кнопке на столе, но тут же ее отдернул. — Как, позволить ей вернуться?» Однако выбора не было, и он нажал кнопку.

Дверь тут же открылась, и в комнату вошла секретарша.

— Я знала, что понадоблюсь тебе, Арни. — Она торопливо направилась к нему.

— Послушай, — начальственным тоном произнес он, — не подходи ко мне слишком близко, я не переношу, когда люди подходят ко мне слишком близко.

Арни еще не кончил говорить, а уже понял, что его преследует классическая фобия шизофреника — боязнь, что окружающие слишком приблизятся к нему и оккупируют его пространство. «Боязнь близости» — так это называлось, ее вызывало постоянное ощущение всеобщей враждебности, свойственное шизофреникам. «Вот что это такое», — подумал Арни. И все равно близость девушки представлялась ему невыносимой. Он резко поднялся и отошел к окну.

— Как скажешь, Арни, — хищно проговорила она и снова начала подползать к нему, пока их тела опять не соприкоснулись. Он слышал звук ее дыхания, ощущал запах несвежего тела… и ему показалось, что он задыхается, что ему не хватает воздуха.

— Диктую, — сказал Арни, отходя в сторону. — Скотту Темплу, зашифровать, чтобы никто не смог прочитать.

«Никто», — отметил он про себя. Но он всегда боялся конкурентов, так что нечего валить на мальчика.

— Чрезвычайно важное дело. Действуй безотлагательно; речь идет о настоящем золотом дне. ООН готовится приобрести крупный участок в горах Франклина Рузвельта…

Он диктовал дальше, чувствуя, как с каждым моментом его все сильнее охватывает страх. «А что, если она там пишет одни гадл-гадл? Надо проверить. Надо подойти и заглянуть». Но одна мысль о том, что к ней надо приблизиться, повергла его в ужас.

— Послушайте, мисс, — оборвал он себя. — Дайте-ка мне ваш блокнот, я хочу взглянуть, что вы там пишете.

— Арни, ты ничего не разберешь, — ответила секретарша ленивым низким голосом.

— П-почему? — в ужасе спросил он.

— Это же стенография. — Она холодно улыбнулась, и он почти физически ощутил ее неприязнь.

— Хорошо, — согласился он, уступая.

Закончив диктовку, Арни распорядился зашифровать текст и тут же отослать Скотту.

— А что потом? — спросила она.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты сам знаешь, Арни. — Это было сказано таким тоном, что он даже содрогнулся от чисто физического отвращения.

— Потом ничего. Ступай и больше не возвращайся. — Проводив ее до порога, Арни захлопнул за ней дверь.

«Надо было самому связаться со Скоттом, ей нельзя доверять». Он уселся за стол и набрал номер телефона.

Длинные гудки следовали один за другим, но никто не снимал трубку. «В чем дело? — недоумевал Арни. — Неужели он предал меня? Переметнулся? Работает на других? И ему я не могу доверять, я никому не могу доверять…»

— Алло, говорит Скотт Темпл, — внезапно раздался голос, и Арни понял, что прошло всего лишь несколько секунд — все эти мысли о предательстве и крахе успели посетить его за считанные мгновения.

— Это Арни.

— Привет, Арни. В чем дело? По твоему голосу слышу, что ты что-то затеваешь. Давай рассказывай.

«У меня изменилось чувство времени, — понял Арни. — Мне казалось, что телефон звонил полчаса, а не прошло и пяти секунд».

— Арни, говори! Арни, ты здесь?! — кричал Скотт.

«Симптом шизофрении — коренное нарушение восприятия времени. Я страдаю от него, потому что от него страдает этот ребенок».

— Господи Иисусе! — воскликнул взбешенный Скотт.

— Послушай, Скотт. — Арни с трудом прорвался сквозь цепь своих размышлений. — У меня есть тайные сведения: надо действовать прямо сейчас, понимаешь? — И он подробно пересказал о намерениях ООН в горах Франклина Рузвельта. — Нужно как можно быстрее купить там все, что продается. Ты согласен?

— А сведения верные? — переспросил Скотт.

— Конечно! Конечно!

— От кого? Короче, Арни, я тебя очень люблю, но мне известны твои бредовые идеи — ты часто витаешь в облаках. Мне бы не хотелось остаться в дураках.

— Поверь мне на слово, — перебил его Арни.

— Не могу.

Арни не верил своим ушам.

— Мы с тобой сотрудничаем уже много лет, и ты никогда не требовал от меня официальных гарантий, — прохрипел он. — Что происходит, Скотт?

— Вот и меня интересует то же самое, — спокойно откликнулся Скотт. — Как человек с твоим опытом мог клюнуть на эту удочку? Ты же знаешь, что кряж Франклина Рузвельта — бесплодная земля. И я знаю, что ты это знаешь. Это всем известно. Так чего же ты добиваешься?

— Ты не доверяешь мне?

— А почему я должен тебе доверять? Докажи, что у тебя достоверные сведения из первоисточника, а не очередные слухи.

— Знаешь, парень, если бы я мог доказать это, я не нуждался бы в твоем доверии, — с трудом вымолвил Арни. — Ладно. Я займусь этим самостоятельно, и когда ты узнаешь, что упустил, можешь рвать волосы у себя на голове. — Он бросил трубку, дрожа от бешенства и отчаяния. Подумать только! Невообразимо! Скотт Темпл — единственный человек, с которым он мог обо всем договориться по телефону. Остальные были мошенниками, о них можно и не думать…

«Это — непонимание, — говорил он себе. — Но основано оно на фундаментальном, глубинном недоверии. Шизофреническом недоверии».

«Потеря способности к общению», — диагностировал Арни.

— Придется самому отправляться в Рощу Мира и оформлять покупку, — произнес он вслух.

И тут вспомнил, что сначала придется застолбить участок непосредственно на месте, и почувствовал, как все в нем противится этому. Лететь в ужасное место, где скоро возникнет здание…

Но выхода не было. Сначала заказать кол в одной из мастерских, потом сесть в вертолет и отправиться в каньон Генри Уоллеса.

Он представлял себе всю последовательность дел, и она казалась ему невыполнимо трудной. Как со всем этим управиться? Сначала нужно найти какого-нибудь слесаря, чтобы тот выгравировал его имя на колышке, — только на это может уйти несколько дней. Кто в Льюистауне быстро выполнит заказ? А как он может доверить такое дело незнакомому?

Наконец, словно сопротивляясь непреодолимому течению, Арни поднял телефонную трубку и сделал заказ в мастерской.

«Я так устал, что еле могу двигаться, — почувствовал он. — Почему? Что я сделал за сегодня? Тело словно раздавлено страхом. Если б я только мог отдохнуть… Если б только мог поспать».

Лишь к вечеру Арни получил металлический кол со своим именем и договорился о вертолете, который должен был отвезти его в горы Франклина Рузвельта.

— Привет, Арни, — поздоровался с ним симпатичный молодой пилот, выглянув из кабины.

— Привет, сынок, — откликнулся Арни.

Пилот помог ему забраться в специальное кожаное кресло, выполненное по заказу Арни в местной мастерской, а сам занял место впереди.

— Теперь поторапливайся, потому что я спешу: в каньон Генри Уоллеса, а оттуда — в Рощу Мира.

«И я знаю, что мы все равно не успеем, — добавил про себя Арни. — Просто потому, что мне не хватит времени».

Глава 16

Не успел вертолет с Арни Коттом на борту подняться в воздух, как в кабине включился радиопередатчик: «Срочное сообщение. В открытой пустыне небольшая группа бликменов, умирающих от голода и жажды. Местонахождение по гирокомпасу — 4.65003. Всем воздухоплавательным аппаратам к северу от Льюистауна немедленно направиться по указанным координатам и оказать помощь. Закон Объединенных Наций требует, чтобы откликнулись все коммерческие и частные корабли».

Сообщение было повторено еще раз холодным голосом диктора, говорившего с искусственного спутника ООН, который находился сейчас где-то у них над головой.

— Лети дальше, сынок — заметил Арни, чувствуя, что пилот меняет направление. Это была последняя капля. Теперь они никогда не доберутся до гор, не говоря уже о Роще Мира.

— Я вынужден подчиниться, сэр. Таков закон, — возразил пилот.

Они летели над пустыней на приличной скорости, быстро приближаясь к месту, указанному в сообщении. «Ах вы, черномазые, — думал про себя Арни. — И мы должны все бросать, чтобы вызволять этих несчастных идиотов. Хуже всего, что я теперь встречу Джека Болена. Этого уже не избежать. Я забыл об этом, а теперь уже слишком поздно».

Он похлопал себя по карману куртки — пистолет все еще там. Это несколько улучшило его настроение. И когда вертолет пошел на снижение, он сжал рукоятку оружия. «Придется разделаться с ним прямо на месте», — подумал Арни. Но, к собственному разочарованию, он увидел, что вертолет компании И уже стоит на песке, а сам Джек Болен занимается раздачей воды пятерым бликменам. «Черт бы его побрал!»

— Я вам нужен? — высунулся из вертолета пилот Арни. — Если нет, полечу дальше.

— У меня мало воды, — ответил Джек, отирая вспотевшее под жарким солнцем лицо носовым платком.

— Ладно, — откликнулся пилот и выключил винт.

— Попроси его подойти сюда, — распорядился Арни.

Соскочив вниз и вытащив большую пятигаллонную канистру, пилот направился к Джеку, и через мгновение тот уже шел к вертолету.

— Я вам нужен? — поинтересовался Джек, глядя вверх на кабину.

— Да, я хочу убить тебя, — ответил Арни и, достав пистолет, прицелился.

Бликмены, наполнявшие водой скорлупу пака, замерли. Молодой сухощавый, почти обнаженный под красным марсианским солнцем мужчина протянул руку к своему колчану, вынул из него отравленную стрелу и, одним движением вставив ее в лук, выстрелил. Арни Котт ничего не видел, он только почувствовал резкую боль и, опустив глаза, удивленно обнаружил, что у него из живота торчит стрела.

«Они читают мысли», — понял Арни. Он попытался вытащить стрелу, но та плотно засела в его внутренностях. И в следующий момент он понял, что умирает. Стрела была отравлена, и он чувствовал, как яд холодит конечности, тормозит кровообращение, поднимается все выше к мозгу.

— Почему ты хотел убить меня? — спросил Джек Болен. — Ты даже не знаешь меня.

— Не волнуйся, знаю — прохрипел Арни. — Ты починишь мой диктофон и отнимешь у меня Дорин, а твой отец украдет у меня все, что я имею, все самое дорогое — землю в горах Франка Рузвельта и все, что с ней связано. — Арни закрыл глаза.

— Ты сумасшедший, — произнес Джек.

— Нет, — откликнулся Арни. — Просто мне известно будущее.

— Давай я отвезу тебя к врачу, — предложил Джек и, впрыгнув в вертолет, отодвинул молодого пилота, чтобы внимательнее рассмотреть торчащую стрелу. — Если поторопиться, можно успеть принять противоядие. — Он включил двигатель, и винт медленно завращался, постепенно набирая скорость.

— Отвези меня в каньон Генри Уоллеса, — пробормотал Арни. — Чтобы я застолбил участок.

— Ты ведь Арни Котт, да? — внимательно глядя на него, спросил Джек. Отодвинув пилота в сторону, он сел за пульт управления, и вертолет взмыл в воздух. — Я отвезу тебя в Льюистаун: это ближе всего, и тебя там знают.

Арни молча откинулся назад и закрыл глаза. Все его планы были разрушены: он не застолбил участок, и ему ничего не удалось сделать с Джеком Боленом. Все кончено.

«И все эти бликмены!» — думал Арни, чувствуя, как Болен вытаскивает его на руках из вертолета. В глазах темнело от боли, но сквозь дымку он различал людей и дома — это был Льюистаун. «С самого начала во всем были виноваты бликмены — если бы не они, я бы никогда не повстречался с Джеком Боленом. Да будут они прокляты!»

«Почему я еще не умер?» — недоумевал Арни, чувствуя, как Болен пересекает с ним на руках посадочную площадку на больничной крыше и устремляется к спуску для неотложных больных. Прошло уже столько времени: яд наверняка проник повсюду. И тем не менее он до сих пор все ощущал, мыслил, понимал… «Наверное, я просто не могу умереть в прошлом, так и буду влачить существование, не в силах ни вернуться, ни скончаться».

И как это бликмен так быстро среагировал? Они обычно не стреляют в землян — это страшное преступление.

«Выходит, меня ждали, — мелькнула мысль. — Они старались спасти Болена, потому что он дал им воду и пищу. Могу поспорить, они-то и подарили ему водяную ведьму. Ну конечно. И уже тогда знали все, что случится.

Я бессилен в этом страшном шизофреническом прошлом Манфреда Стайнера. Верните меня в мой мир, пустите меня обратно в мое время; я хочу выбраться отсюда, не нужны мне никакие земли, не желаю я никакого зла Джеку Болену. Я хочу обратно в Грязную Башку, в пещеру с несчастным мальчиком. Пожалуйста, Манфред, сделай, как было», — думал Арни.

Его везли на каталке по темному коридору. Голоса. Открывающиеся двери, блеск металла — хирургические инструменты. Лица в масках, склоняющиеся над ним… его кладут на стол… «Манфред! Помоги мне! Меня хотят убить! Забери меня отсюда. Сейчас или никогда, потому что…»

Темная маска склоняется к нему все ближе, ближе, заслоняя собой все пространство.

«Нет! — кричит Арни. — Еще не все! Я не могу так погибнуть! Манфред, ради бога, пока еще не поздно, пока не поздно. Я должен снова увидеть нормальный мир, в котором нет места шизофреническим убийствам, отчуждению, звериной похоти и смерти. Помоги мне избавиться от смерти, верни обратно. Помоги, Манфред! Помоги мне…»

— Вставайте, мистер, ваше время истекло, — произнес над ним голос.

Арни открыл глаза.

— Еще сигарет, мистер. — Грязный священнослужитель в напоминавших паутину лохмотьях тряс его за плечо, безостановочно повторяя свою литанию: — Если хотите остаться, мистер, надо заплатить. — В поисках сигарет он принялся ощупывать куртку Арни.

Арни сел и огляделся. Манфреда в пещере не было.

— Отстань от меня, — оттолкнул он бликмена, поднимаясь на ноги. Он ощупал живот — стрелы в нем не было.

Неуверенными шагами Арни подошел к выходу из пещеры и выглянул наружу, на холодный полуденный свет марсианского солнца.

— Манфред!

Вокруг не было никаких следов мальчика. «Ну что ж, по крайней мере я вернулся в свою действительность, остальное не важно».

К тому же он избавился от ненависти к Джеку Болену. И потерял всякий интерес к приобретению земли в горах Франклина Рузвельта.

«Можешь и Дорин Андертон оставить себе, — заключил Арни, направляясь к тропе, по которой они пришли сюда. — Надо только сдержать слово, данное Манфреду, и поскорее отправить его на Землю. Возможно, эта перемена излечит мальчика, к тому же, вероятно, на Земле теперь хватает хороших психиатров, лучше здешних. Как бы там ни было, ему не будет грозить AM-WEB».

Спускаясь вниз и посматривая по сторонам в поисках Манфреда, он заметил вертолет, который кружил низко над землей. «Может, они видели, куда пошел мальчик», — подумал Арни. И Джек, и Дорин все это время должны были наблюдать за ними.

Арни остановился и замахал руками.

Вертолет начал осторожно снижаться, пока не опустился на тропу чуть впереди, там, где она расширялась перед входом в Грязную Башку. Дверца распахнулась, и из вертолета вышел мужчина.

— Я ищу мальчишку, — начал Арни и только тут понял, что это не Джек Болен. Это был совершенно незнакомый ему мужчина. Симпатичный, темноволосый, с горящими страстью глазами, он мчался к нему навстречу, размахивая чем-то поблескивавшим в солнечном свете.

— Ты — Арни Котт! — резким визгливым голосом закричал он.

— Да, и что из этого? — поинтересовался Арни.

— Ты уничтожил мою посадочную площадку! — заорал мужчина и, подняв оружие, выстрелил.

С первого выстрела он промахнулся. «Кто ты такой и почему стреляешь в меня?» — недоуменно подумал Арни, вытаскивая свой пистолет. Он выстрелил в бегущего человека, и тут до него дошло, кто это такой: несчастный мелкий делец черного рынка, пытавшийся встать у него на пути. «Тот самый, которого мы проучили», — вспомнил Арни.

Бежавший споткнулся, упал, перекатился через спину и снова выстрелил. Арни тоже промазал. На этот раз пуля просвистела так близко, что Арни показалось, будто она его задела. Он инстинктивно прижал руку к животу. «Нет, разбойник, ты меня не достал!» — удовлетворенно заметил он и еще раз прицелился, собираясь выстрелить.

Мир взлетел на воздух. Солнце упало с неба, и все погрузилось во тьму вместе с Арни Коттом.

Прошло довольно много времени, прежде чем лежавший мужчина шевельнулся. С расширенными от ужаса глазами он медленно поднялся и начал осторожно приближаться к Арни.

Перед собой на вытянутых руках он держал пистолет, не спуская Арни Котта с мушки.

Донесшийся сверху рокот мотора отвлек его и заставил посмотреть наверх. В небе скользнула тень, и тут же на дорожку между ним и Арни опустился второй вертолет. Его фюзеляж заслонил противников друг от друга, и мелкий делец черного рынка исчез из поля зрения Арни. Из вертолета выскочил Джек Болен и бегом бросился к Арни.

— Поймай этого парня, — прошептал Арни.

— Не могу. — Джек указал на поднимающийся вертолет: он качнулся над Грязной Башкой, рванул вперед, миновал вершину и скрылся из виду. — Забудь о нем. Ты серьезно ранен — надо подумать о себе.

— Не волнуйся, Джек. Послушай, — прошептал Арни, хватая Джека за рубашку и притягивая его к себе. — Я открою тебе тайну. Я кое-что понял. Это просто еще один из этих шизоидных миров. Вся эта чертова ненависть, похоть и смерть уже были со мной и не смогли меня убить. Тогда это была отравленная стрела; теперь — пуля. — Он закрыл глаза, пытаясь сохранить сознание. — Отыщи мальчика, он где-то здесь. Можешь спросить его, он тебе расскажет.

— Ты ошибаешься, Арни, — склонился над ним Джек.

— Как это ошибаюсь? — Арни уже с трудом различал Джека, все погрузилось в сумрак, и силуэт Джека стал призрачным и туманным.

«Ты меня не обманешь, — подумал Арни. — Я знаю, что я все еще в мире Манфреда, скоро я проснусь и все будет в порядке, я буду живым и невредимым, отыщу путь обратно в свой мир, где такое не может случиться».

— Он умирает? — спросила подошедшая Дорин Андертон.

Джек не ответил. Он пытался перекинуть Арни через плечо, чтобы дотащить до вертолета.

«Еще один из гадл-гадл-миров, — думал Арни, чувствуя, как Джек поднимает его на руки. — Так мне и надо. В следующий раз не буду таким дураком… Ты уже делал это, — пытался он объяснить Джеку. — Уже отвозил меня в больницу Льюистауна, чтобы извлечь стрелу. Неужели не помнишь?»

— Ни малейшего шанса на спасение, — произнес Джек, устроив Арни в вертолете и усаживаясь за пульт.

«Какая ерунда! — негодующе подумал Арни. — Что с тобой такое? Почему ты не стараешься? Старайся, черт бы тебя побрал!» Он попытался сказать это Джеку, но у него ничего не получилось, он ничего не мог сказать.

Вертолет начал подниматься, тяжело оседая под весом троих пассажиров.

Арни Котт умер по дороге к Льюистауну.

Джек передал управление Дорин и сел рядом с умершим. Арни умер, продолжая считать, что просто потерялся в темных лабиринтах сознания Манфреда. «Может, это и к лучшему, — подумал Джек. — Может, это хоть ненамного облегчило ему смерть».

Как ни странно, мысль о том, что Арни мертв, наполнила Джека невыносимой болью. Что-то в этом было нечестное, грубое. Арни не заслуживал смерти. То, что он делал, было дурно, но не настолько, чтобы его убивать.

— Что он тебе говорил? — спросила Дорин. На нее смерть Арни, кажется, не произвела никакого впечатления: она с деловым видом продолжала вести вертолет.

— Он считал, что это не на самом деле, — ответил Джек. — Думал, что запутался в какой-то шизофренической фантазии.

— Бедный Арни.

— Ты не знаешь того типа, который в него стрелял?

— За годы карьеры он завел немало врагов.

Оба замолчали.

— Надо поискать Манфреда, — заметила Дорин.

— Да, — согласился Джек. «Но я знаю, где теперь мальчик, — добавил он про себя, — нашел каких-нибудь диких бликменов в горах и присоединился к ним. Нисколько не сомневаюсь. Ну и что, все равно рано или поздно это должно было произойти». Его не волновала судьба Манфреда. Возможно, впервые тот обрел покой, приобщившись к естественной жизни бликменов и лишившись необходимости приспосабливаться к искаженному отражению чужих жизней.

— Может, Арни был прав? — спросила Дорин.

Сначала он не понял ее, а сообразив, что она имела в виду, решительно покачал головой:

— Нет.

— Тогда почему он был так уверен?

— Не знаю, — ответил Джек. «Но это как-то связано с Манфредом — так по крайней мере сказал Арни перед самой смертью».

— В каком-то смысле Арни был очень умен — заметила Дорин. — Если он так думал, значит, у него имелись очень веские причины.

— Он был умен, — согласился Джек, — но всегда верил в то, во что ему хотелось верить. — «И поступал только так, как ему хотелось поступать, — добавил Джек про себя. — Что и привело его к смерти, которую он сам для себя подготовил».

— Что теперь с нами будет? — промолвила Дорин. — Без него? Трудно даже представить себе мир без Арни… Ты меня понимаешь? Думаю, понимаешь. Жаль, мы сразу не сообразили, что будет, когда увидели приземлившийся вертолет… Если бы мы оказались там на несколько минут раньше… — Она замолчала. — Да что теперь говорить.

— Да, бессмысленно, — согласился Джек.

— Знаешь, что теперь с нами будет? — продолжила Дорин. — Нас с тобой разнесет в разные стороны. Может, не сразу, а через несколько месяцев, а может, даже и лет, но без него рано или поздно мы расстанемся.

Джек ничего не ответил. Возможно, она права. Он устал от попыток угадать будущее, ожидающее их впереди.

— Ты еще любишь меня? — спросила Дорин. — После всего, что с нами случилось?

Она повернулась к нему, чтобы видеть его лицо.

— Конечно, люблю, — ответил Джек.

— И я, — произнесла она тихим тусклым голосом. — И все же, боюсь, этого недостаточно. У тебя ведь жена и сын — а это очень много, если подумать. Так или иначе, мне с тобой было хорошо. Я никогда не стану жалеть об этом. Мы не виноваты в смерти Арни, так что не надо переживать. Он сам навлек ее на себя своими деяниями. И мы никогда не узнаем, чего он хотел на самом деле. Но я точно знаю, что он хотел причинить нам зло.

Джек кивнул.

Они молча продолжали лететь к Льюистауну, везя с собой мертвое тело Арни Котта, возвращая Арни домой, в его поселение, где он был и, возможно, навсегда останется председателем Союза водопроводчиков Четвертого планетарного отделения.

Манфред Стайнер поднимался по еле заметной тропинке все выше и выше в горы, пока перед ним не замаячила группа темнокожих призрачных людей. Они двигались со своими яйцами пака, наполненными водой, и колчанами отравленных стрел, женщины несли ступки. Все курили, двигаясь гуськом вперед.

При виде Манфреда они остановились.

Один из них — молодой мужчина — вежливо произнес:

— Дожди, проливающиеся от твоего бесценного присутствия, поддерживают и укрепляют нас, мистер.

Манфред не понял слов, но уловил их мысли: осторожные и нежные, без всякого присутствия ненависти. Они не хотели причинить ему боль, и это было радостно. Он забыл о своем страхе и принялся рассматривать звериные шкуры, которые несли бликмены. «Что это за звери?» — недоумевал мальчик.

Бликмены тоже рассматривали его с интересом — они постепенно приближались к нему, пока не обступили со всех сторон.

«В горах садятся чудовищные корабли, — думал один из бликменов, — людей на них нет, и они сами тут же берутся за работу. Не с них ли ты случайно?»

«Нет», — мысленно ответил Манфред так, чтобы его услышали.

Бликмены взмахнули руками, и над самым центром горного кряжа он увидел целый флот челночных кораблей ООН, зависших в воздухе. «Они прибыли с Земли, — понял Манфред. — Продолбят здесь землю и начнут возводить дома. Скоро лицо четвертой планеты покроют здания AM-WEB».

«Мы покидаем горы из-за них, — подумал один из более старых бликменов. — Теперь мы не сможем здесь жить. Мы давно предвидели это, и вот они пришли».

«Можно я пойду с вами?» — спросил про себя Манфред.

Бликмены в удивлении расступились и принялись совещаться. Они не знали, как отнестись к его просьбе, им никогда еще не доводилось слышать такое от эмигрантов.

— Мы идем в пустыню, — наконец сказал молодой мужчина. — Мы не знаем, сумеем ли выжить там. Ты уверен, что хочешь для себя такой жизни?

— Да, — ответил Манфред.

— Тогда пойдем, — решили бликмены.

И они продолжили свой путь. Несмотря на усталость, они шли широким шагом, и сначала Манфред подумал, что отстанет от них, но они соразмеряли свою скорость с его возможностями.

Перед ними лежала пустыня. Но никто не сожалел о принятом решении: возврат к прошлому был невозможен.

«Я не буду жить в AM-WEB, — повторял про себя Манфред, подстраиваясь под поступь бликменов. — Темные тени помогут мне сбежать».

Ему было хорошо, так хорошо ему еще никогда не было.

Одна из женщин робко предложила Манфреду сигарету, и он принял ее.

И чем дальше они шли, тем более значительные изменения ощущал в себе Манфред. Он становился другим.

Сильвия Болен в сумерках готовила обед для Дэвида, себя и своего тестя, когда внезапно заметила, что по берегу канала движется темная фигура. «Мужчина, — испуганно подумала она и бросилась к двери. — Господи, только бы не снова этот Отто или как его там».

— Это я, Сильвия, — послышался из темноты голос Джека.

— Эй, а почему ты без вертолета? — выскочил из дома Дэвид. — Ты приехал на автобусе? Могу поспорить, что на автобусе. А что случилось с твоим вертолетом, папа? Сломался в пустыне?

— Нет больше вертолета, — устало ответил Джек.

— Я слышала по радио, — промолвила Сильвия.

— Об Арни Котте? — Он кивнул. — Да, это правда.

Джек вошел в дом, снял куртку, и Сильвия повесила ее в шкаф.

— Ты очень расстроен? — спросила она.

— Я лишился работы, — ответил Джек. — Арни выкупил мой контракт. — Он посмотрел по сторонам. — А где Лео?

— Спит. Его не было почти целый день — бегал по делам. Я рада, что ты вернулся домой до его отъезда: он сказал, что завтра возвращается на Землю. Ты знаешь, что ООН начала приобретать землю в горах Франклина Рузвельта? Это тоже передали по радио.

— Не знал, — ответил Джек и, выйдя на кухню, сел за стол. — Как насчет чая?

— Наверное, это не мое дело, но насколько серьезно обстоит дело с твоей работой? — спросила Сильвия, готовя чай.

— Я могу заниматься любыми ремонтными работами. К тому же мистер И наверняка возьмет меня обратно. Наверняка он неохотно расстался с моим контрактом.

— Так что же ты так отчаиваешься? — успокоилась она и тут же вспомнила об Арни.

— Я вылез из автобуса за полторы мили отсюда и просто устал.

— Я и не ждала, что ты сегодня вернешься. — Нервы у нее были напряжены до предела. — У нас на обед только печень, бекон и тертая морковь с синтетическим маслом. Лео сказал, что ему хочется какого-нибудь пирога на сладкое, и мы с Дэвидом собирались приготовить его попозже: все-таки он улетает, и мы, возможно, больше никогда не увидимся.

— Пирог — это замечательно, — пробормотал Джек.

— Господи, да скажи же, что с тобой такое! — взорвалась Сильвия. — Я еще никогда не видела тебя в таком состоянии.

— Я просто думал о том, что Арни сказал перед самой смертью, — после долгой паузы откликнулся Джек. — Я был рядом. И Арни сказал, что находится не в реальном мире: что это всего лишь шизоидная фантазия, въевшаяся в его мозг. Мне никогда не приходило в голову, насколько похож наш мир на мир Манфреда, мне всегда казалось, что они во всем противоположны. Теперь же я чувствую, что все дело просто в степени.

— Ты не хочешь рассказать мне о смерти мистера Котта? По радио передали, что он погиб в результате аварии на пересеченной местности в горах Рузвельта.

— Это была не авария. Арни убил человек, которого тот обидел. Месть. Естественно, его сейчас разыскивает полиция. Арни умер, считая, что стал жертвой бессмысленной ненависти сумасшедшего, но, судя по всему, эта ненависть была вполне оправданной, без всяких элементов психоза.

«Такую ненависть ты бы начал испытывать ко мне, если бы знал, какую ужасную вещь я сегодня совершила», — подумала Сильвия, подавленная чувством вины.

— Джек, — начала она неловко, не зная, как выразить свою мысль, но чувствуя необходимость сделать это. — Ты считаешь, наш брак окончен?

— Почему ты спрашиваешь? — изумился Джек.

— Я просто хочу, чтобы ты сказал «нет».

— Нет, — сказал он, не спуская с нее глаз. Она чувствовала себя совершенно обнаженной, ей казалось, что каким-то образом ему известно все. — А у тебя есть какие-нибудь основания считать, что да? Зачем же мне тогда возвращаться домой? Если бы между нами не было никаких отношений, неужели я появился бы здесь сегодня, после того… — Джек умолк. — Я хочу чаю, — наконец пробормотал он.

— После чего? — спросила Сильвия.

— После смерти Арни, — ответил Джек.

— А куда бы ты отправился?

— У человека всегда существует альтернатива: дом или весь остальной мир со всеми населяющими его людьми.

— Какая она? — спросила Сильвия.

— Кто?

— Та женщина. Ты же сам только что сказал.

Он так долго молчал, что Сильвия решила — он вообще не ответит.

— У нее рыжие волосы — наконец произнес он. — Я чуть не остался с нею. Но я этого не сделал. Тебе достаточно?

— Но ведь я тоже могу выбирать — парировала Сильвия.

— Я не знал, — деревянным голосом откликнулся Джек. — Я не думал об этом. Ну что ж, хорошо, что ты сказала, это отрезвляет. Ты ведь не теоретически об этом говоришь, да? Ты говоришь о ком-то вполне конкретном?

— Да, — ответила Сильвия.

На кухню с криком вбежал Дэвид:

— Дедушка Лео проснулся! Я ему сказал, что ты дома, папа, и он так обрадовался, он хочет узнать, как у тебя дела.

— Все отлично, — ответил Джек.

— Джек, я хочу, чтобы мы остались вместе, — предложила Сильвия. — Если ты не против.

— Конечно, — согласился Джек. — Ты же видишь, я пришел. — И он улыбнулся ей так жалобно, что у нее чуть не разорвалось сердце. — Я проделал долгий путь — сначала на этом проклятом автобусе, потом пешком.

— И у тебя больше не будет… других альтернатив, да, Джек? Правда?

— Да, — решительно кивнул он.

Сильвия обошла стол и, нагнувшись, поцеловала его в лоб.

— Спасибо тебе. — Джек взял ее за руку. — Как хорошо.

Она почувствовала, как он изнурен: его усталость перетекала в нее.

— Тебе надо как следует поесть, — заявила она. — Я никогда не видела тебя таким… усталым.

Ей пришло в голову, что на него могла снова навалиться шизофрения, — тогда это многое объясняло. Но ей не хотелось мучить его, допытываясь истинных причин.

— Сегодня ляжем пораньше, ладно?

Джек вяло кивнул.

— Ты доволен, что вернулся? — спросила Сильвия. «Или уже жалеешь об этом?» — договорила она про себя.

— Доволен, — твердо, без тени сомнения ответил он.

— Тебе надо поговорить с Лео перед его отъездом… — начала она, и тут из соседнего дома раздался страшный крик, заставивший ее подскочить и броситься к Джеку.

— Рядом. У Стайнеров.

Джек кинулся к двери. У дверей дома Стайнеров он наткнулся на одну из девочек.

— Мой брат… — проговорила она.

Джек и Сильвия вбежали в дом, и Сильвия даже не поняла, что предстало ее взору. Зато Джек, кажется, что-то уловил, так как взял ее за руку, чтобы остановить.

Гостиная была полным-полна бликменов. А посреди различалось какое-то живое существо — старик, вернее, его обрубок от талии и выше. Нижняя часть тела представляла собой переплетение шлангов, насосов, счетчиков и прочих механизмов, которые непрерывно тикали и булькали. Они-то и поддерживали жизнь в дряхлом существе, заменяя отсутствующие в нем жизненно важные органы.

«О боже! — подумала Сильвия. — Кто это? Что это восседает здесь с улыбкой на иссохшем лице?»

— Джек Болен, — проскрежетало существо. Голос доносился из автоматического громкоговорителя, а не изо рта. — Я здесь, чтобы попрощаться со своей матерью. — Звук замер, словно в механизме что-то застопорилось. — И поблагодарить тебя.

— За что? Я ничего не сделал для тебя, — откликнулся Джек, продолжая держать Сильвию за руку.

— А я считаю, сделал. — Существо кивнуло бликменам, и они пододвинули его поближе к Джеку и повернули его лицо так, чтобы он мог видеть его. — На мой взгляд… — он умолк и через некоторое время продолжил уже более громким голосом: —Давным-давно, много лет назад, ты пытался общаться со мной. Я благодарен тебе за это.

— Это было совсем недавно, — перебил его Джек. — Ты забыл? Это было сегодня. А теперь твое детство в далеком прошлом для тебя.

— Что это? — спросила Сильвия.

— Это — Манфред.

Всплеснув руками, она закрыла глаза, она больше не могла это видеть.

— Тебе удалось избежать AM-WEB? — спросил Джек.

— Да, — с ликующей дрожью прошипел он. — Я со своими друзьями. — И он указал на окружающих его бликменов.

— Джек, — попросила Сильвия, — уведи меня отсюда, я больше не могу.

Она прижалась к нему, и он осторожно вывел ее из дома в вечернюю прохладу.

— Послушай, сын, что случилось? — Взволнованные и испуганные, их встретили Дэвид и Лео. — Почему так кричала эта женщина?

— Все в порядке, — ответил Джек. — Уже все в порядке. Она, наверное, выбежала из дома, — добавил он Сильвии. — Наверное, не поняла, в чем дело.

— Я тоже не понимаю и не хочу понимать, — трясясь крупной дрожью, ответила Сильвия. — И не пытайся объяснять мне. — Она поспешно направилась к плите, убавила газ и заглянула в кастрюли — не подгорело ли что.

— Не бойся, — погладил ее Джек.

Сильвия попыталась улыбнуться.

— Вероятно, больше это не повторится, — заметил Джек. — А если и повторится…

— Нет уж, спасибо, — перебила Сильвия. — Когда я его увидела, я сначала решила, что это его отец — Норберт Стайнер, потому так и перепугалась.

— Надо взять фонарь и поискать Эрну Стайнер, — заметил Джек. — Надо удостовериться, что с ней все в порядке.

— Да, — откликнулась Сильвия. — Идите с Лео, пока я тут заканчиваю. Я не могу уйти с кухни, иначе тут все сгорит.

Джек и Лео, взяв фонарь, вышли из дома. Дэвид остался с Сильвией, чтобы помочь накрыть на стол. «Что с тобой будет? — думала она, глядя на сына. — Когда ты достигнешь такого же возраста и половину твоего тела заменят механизмами… Неужели тебя тоже ждет такое?.. Лучше не заглядывать вперед. Слава богу, что мы не обладаем даром предвидения».

— Я тоже хочу с ними на улицу, — жалобно заскулил Дэвид. — Почему ты не рассказываешь мне, что так напугало миссис Стайнер?

— Может, как-нибудь потом расскажу.

«Только не сейчас, — добавила она про себя. — Слишком рано для всех нас».

Обед был готов, и Сильвия машинально вышла на крыльцо, чтобы позвать Джека и Лео, прекрасно понимая, что делает это напрасно: они не придут, они слишком заняты, у них слишком много дел сейчас. Но она все равно продолжала звать — это была ее обязанность.

В марсианском мраке ее муж и свекор искали Эрну Стайнер: то там, то здесь мелькал свет фонаря и доносились их голоса, спокойные, деловые, терпеливые.

Кланы Альфанской Луны

© Перевод М. Дронова

Глава 1

Перед тем как войти в зал Высшего совета, Габриэль Бэйнс послал вперед симулякра, чтобы удостовериться, нет ли засады. Искусно сконструированный робот, созданный изобретательным кланом манов, был полным подобием Бэйнса и мог выполнять множество функций. Однако Бэйнс использовал его только в качестве телохранителя, ибо безопасность была главной жизненной целью Бэйнса, заявкой на полноправную принадлежность к клану паров, которые обитали в поселении Адольф-вилл, неподалеку от Северного полюса луны.

Бэйнс, естественно, много раз выезжал из Адольфвилла, однако чувствовал себя в безопасности — или, скорее, в относительной безопасности — только здесь, за мощными стенами города паров. Этот факт неопровержимо доказывал, что притязание на членство в клане отнюдь не являлось изощренной уловкой, с помощью которой он получал доступ в самую укрепленную и способную выдержать долгую осаду городскую зону на луне. Бэйнс был предельно откровенен с собой... Будто кто-то сомневался в его искренности.

Взять, например, его недавний визит в ужасные лачуги гебского поселения. Он разыскивал сбежавшую бригаду рабочих; предполагалось, что гебы просочились обратно в Гандитаун. Сложность состояла в том, что все гебы — по крайней мере, с точки зрения Бэйнса — выглядели одинаково: сутулые и грязные, в пропахшей потом одежде, гебы не могли сосредоточиться ни на одном мало-мальски серьезном деле; они умели только хихикать и годились исключительно для черной физической работы. Однако для латания постоянно ветшающих укреплений

Адольфвилла — хищные маны не дремали — всегда требовалась рабочая сила, поскольку ни один пар не стал бы унижаться и пачкать руки физическим трудом.

Как бы там ни было, среди полуразвалившихся гебских хижин на Бэйнса накатывал ужас и преследовало постоянное ощущение опасности — ведь на этой помойке было совершенно негде укрыться. Однако гебов это не волновало — они существовали посреди собственных отбросов в состоянии полного душевного равновесия.

На сегодняшнее заседание Совета, который представлял все кланы и созывался дважды в году, гебы, конечно, тоже пришлют своего человека. Вероятнее всего, толстуху Сару Апостлс со всклокоченной и грязной шевелюрой. И ему, парскому делегату, придется терпеть ее присутствие, отворачиваясь и зажимая нос.

Но самым зловещим будет, безусловно, представитель манов. Как и всякий пар, Габриэль ненавидел манов лютой ненавистью. Их безрассудная агрессивность шокировала, а разум отказывался понимать жестокие и беспричинные выходки. Многие годы Бэйнс считал манов врагами, однако это не объясняло их поведения. Маны просто обожали насилие, все и все. Кроме того, они любили поиздеваться и постоянно запугивали остальные кланы, особенно паров.

Подобные мысли отнюдь не прибавляли Бэйнсу смелости в предстоящем диалоге с Говардом Строу, манским делегатом.

Наконец вернулся симулякр и с легким жужжанием, похожим на одышку астматика, доложил с неизменной улыбкой а-ля Бэйнс:

— Полный порядок, господин. Паралитических газов и электрическою напряжения большой мощности не обнаружено. Вода в графине не отравлена, радиация в норме, взрывные устройства отсутствуют. Моху порекомендовать вам войти.

— К тебе никто не приближался? — настороженно спросил Бэйнс.

— Там еще никого нет,— ответил биоробот.— Если не считать геба, который подметает пол.

Бэйнс осторожно приоткрыл дверь, предварительно толкнув ее в другую сторону, что было очень существенно. Геб с идиот-ски-счастливым, типично гебским выражением лица неторопливо и старательно водил шваброй по полу. Казалось, работа доставляет ему несказанное удовольствие. Вероятно, даже в течение многих месяцев она не надоела бы ему: гебов не утомляло однообразие, так как они не понимали, в чем, собственно, заключается разнообразие.

«Однако в такой простоте есть свои преимущества»,— подумал Бэйнс.

Одно время — правда, очень недолгое — ею впечатляли проповеди известного гебского святого Игнатия Ледебура, который кочевал из города в город, распространяя бесхитростную умиротворенность своей философии. И этот тоже определенно не опасен...

По крайней мере, гебы не старались изменить людей, как, например, мистики-шизы. Гебы добивались одного — покоя и умиротворенности. Они не желали знать никакой ответственности и забот и постепенно становились, как представлялось Бэйнсу, все более отрешенными, приближаясь к растительному существованию, которое, с точки зрения геба, являлось идеалом.

В который раз проверив свой лазерный пистолет — он действовал,— Бэйнс решился наконец войти. Осторожно, шаг за шагом, он прокрался в зал, опустился на стул, потом резко пересел на другой — первый стоял у окна, и там Бэйнс представлял бы собой отличную мишень для всякого, кто находился снаружи.

Чтобы как-то развлечься, дожидаясь остальных делегатов, Бэйнс решил немного подшутить над гебом.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Як-коб Симион,— ответил тот, взмахивая шваброй и все так же глупо улыбаясь: никакой геб не в состоянии догадаться, что его разыгрывают. А если и догадывается, то не подает виду. Полное безразличие ко всему на свете — таков их принцип.

— Тебе нравится твоя работа, Якоб? — спросил Бэйнс, закуривая сигарету.

— А как же,— промямлил геб и хихикнул.

— Ты постоянно этим занимаешься?

— Что? — Геб, казалось, не понял вопроса.

В это время дверь открылась, и появилась пухленькая симпатичная Аннет Голдинг, делегат от клана поли, с сумочкой под мышкой и румянцем на щеках. Ее зеленые глаза блестели, грудь вздымалась.

— Я думала, опоздала.

— Нет-нет.— Бэйнс встал и предложил девушке сесть. Профессионально оглядев ее, он не заметил никаких признаков оружия.

«Однако во рту у нее может быть резиновый карманчик с ядовитыми спорами в капсулах»,— отметил про себя пар, пересаживаясь на самый дальний стул за большим столом.

Дистанция... Весьма надежный фактор.

— Жарко,— проговорила Аннет, все еще тяжело дыша.— Я думала, что опаздываю, и бежала вверх по лестнице,— Она улыбнулась ему детской улыбкой, столь характерной для поли.

«Черт возьми, до чего привлекательная девица,— подумал Габриэль Бэйнс.— Ей бы только сбросить немного веса...»

— Аннет,— начал Бэйнс в который уже раз,— вы такая милая девушка и до сих пор не замужем. Вот если бы вы вышли за меня...

— Да, Гэйб,— улыбнулась Аннет.— Я тогда была бы под надежной защитой: лакмусовые бумажки в каждом углу, паутина охранной сигнализации, анализаторы, датчики...

— Когда вы наконец повзрослеете, дорогуша, — раздраженно прервал ее Бэйнс.

Он даже не знал, сколько ей лет,— как и все поли, она казалась ему вечным ребенком. Ведь поли не взрослели — они оставались детьми навсегда. Ведь что такое полизм, как не продление на всю жизнь безоблачного детства? Кроме того, дети всех кланов луны рождались поли и обучались в одной центральной школе как представители этого клана. Между ними не возникало различий до десятого или одиннадцатого года жизни. А некоторые, как Аннет, так никогда и не менялись.

Аннет открыла сумочку, достала пакетик с карамелью и принялась жадно поглощать конфеты.

— Я нервничаю, поэтому должна есть,— пояснила она. Потом протянула пакетик Бэйнсу, но тот отказался.

«Никогда не знаешь заранее, что у другого на уме...»

Бэйнсу на протяжении тридцати пяти лет удавалось сохранять свою жизнь в неприкосновенности и теперь совсем не хотелось потерять ее из-за подобного пустяка. Все должно быть просчитано, продумано наперед, если он хочет прожить еще столько же.

— Полагаю, от клана шизов в этом году снова будет Луис Манфретти,— сказала Аннет.— Я всегда наслаждаюсь его выступлениями: он рассказывает такие интересные вещи о своих видениях первобытного мира. О драконах земли и неба, о потустороннем мире, о чудовищах, которые сражаются под землей,— Она задумчиво пососала конфету.— Как вы думаете, Гэйб, эти видения реальны?

— Чушь собачья,— убежденно заявил Бэйнс.

— Почему же они тогда размышляют и говорят об этом так серьезно?

— Нужно только поверить в то, что говоришь, и все сразу встанет на свои места. Вот так-то.

Вдохнув носом воздух, он уловил некий неестественный аромат — нечто сладкое. Потом понял, что это запах волос Аннет, и успокоился.

— Какие у вас прекрасные духи,— заметил он, прикидываясь простодушным.— Как они называются?

— «Ночь страсти»,— ответила Аннет.— Я купила их здесь, у уличного торговца с Альфы-два. Обошлись мне в девяносто долларов, но пахнут прекрасно. Отдала всю месячную зарплату...

В ее зеленых глазах мелькнула печаль.

— Выходите за меня замуж...— снова начал Бэйнс, но осекся, заметив представителя клана депов.

Деп застыл в дверях; его неподвижный взгляд, лицо со впалыми щеками и отпечатком страдания сразу достали Бэйнса до самых печенок.

«Господи...— вздохнул Габриэль, таки не определив, какое чувство испытывает к этому парню: жалость или презрение.— А ведь они могли бы встряхнуться, ожить, будь в них хоть капля смелости...»

Однако смелость начисто отсутствовала в депском поселении Коттон-Мэтр, расположенном на юге. Его представитель всем своим видом олицетворял данный недостаток — торчал на пороге, погруженный в свой мрачный фатализм, и боялся войти, сделать хоть шаг, который казался ему роковым... Нав, например, в той же ситуации просто сосчитал бы до двадцати двойками, развернулся и убежал прочь.

— Входите, пожалуйста,— мягко, но убедительно предложила Аннет, указывая на стул.

— Будет ли польза от этой встречи? — вымолвил деп и медленно вошел, с усилием переставляя ноги.— Снова будем скандалить и рвать друг друга на части... Не вижу никакого смысла в таких сборищах.

Завершив свою небольшую речь, он все-таки сел, опустив голову на грудь и крепко сжав дрожащие пальцы.

— Я Аннет Голдинг, поли,— представилась Аннет,— а это Габриэль Бэйнс, пар. А вы ведь деп? Судя по тому, как вы уставились в пол.— Она засмеялась, но в ее смехе слышалась симпатия.

Деп ничего не ответил, даже не назвал своего имени. Бэйнс знал, что говорить с депами чрезвычайно сложно — они едва могли найти силы для беседы. Этот, вероятно, из страха опоздать тронулся в путь очень рано и перенапрягся.

«Очень характерно для них,— думал Бэйнс.— Депы бесполезны даже для самих себя, не говоря уже о других кланах. Почему они не вымирают? Не могут даже работать, в отличие от гебов, а просто лежат на земле и смотрят в небо невидящим, безнадежным взглядом».

Наклонившись к Бэйнсу, Аннет тихо произнесла:

— Подбодрите-ка его, Гэйб.

— Ну уж нет! — возмутился Бэйнс,— Какое мне до него дело? Сам докатился до такой жизни. А мог бы измениться, если б захотел. Сделал бы над собой усилие и поверил в хорошее. Но его участь ненамного хуже нашей. А может, даже лучше. Они ведь работают в час по чайной ложке... Мне бы очень хотелось делать в год столько, сколько средний деп.

Через высокую дверь в зал прошла тощая пожилая дама в длинном сером пальто. Это была Ингрид Хибблер из клана на-вов. Бубня себе под нос «счастливые числа», она обследовала зал, постукивая костяшками пальцев по спинкам стульев.

Бэйнс и Аннет ждали; геб перестал мести, поднял голову и хихикнул. Деп продолжал невидящими глазами смотреть в пол. Наконец госпожа Хибблер обнаружила стул, номер которого ее удовлетворил. Выдвинув его, она примостилась на краешке: руки сложены, пальцы в движении, будто ткут невидимое полотно, способное ее укрыть.

— На стоянке я наткнулась на Строу,— сообщила она и сосчитала несколько раз про себя.— Представителя манов. Ужасный человек, чуть не задавил меня. Пришлось...— Она замолчала.— Не обращайте внимания. Однако сложно отделаться от раздражения, которое вызывают маны.— Ингрид Хибблер передернула плечами.

— Если в этом году от шизов опять будет Манфретти, — сказала Аннет, не обращаясь ни к кому конкретно,— он, скорее всего, войдет сюда через окно, а не через дверь.— Аннет весело рассмеялась, взмахивающий шваброй геб присоединился к ней.— Итак, нам осталось дождаться представителя гебов.

— Я делег-гат от Гандитауна,— отрекомендовался геб Якоб Симион, не прекращая мести,— Я п-просто решил немного п-прибраться, пока ждал остальных.— Он бесхитростно улыбнулся.

Бэйнс вздохнул.

«Представитель гебов — уборщик. Конечно, они все такие. Если не внешне, то в глубине души».

Теперь отсутствовали только делегаты от шизов и манов.

«Небезызвестный Говард Строу, вероятно, появится, когда закончит шарить по стоянке в надежде уязвить еще кого-нибудь из прибывающих делегатов.— Бэйнс задумался.— Но пусть только попробует напугать меня».

Пистолет на боку Бэйнса не был игрушкой. Кроме того, у него еще оставался симулякр, который ждал сигнала за дверями зала.

— А зачем мы вообще собрались? — спросила госпожа Хибблер и начала быстро считать, закрыв глаза и перебирая пальцами.— Раз, два... Раз, два...

— Разнесся слух, что к нашей луне приближается странный корабль,— сказала Аннет.— Явно не торговец с Альфы-два, мы уверены в этом.

Она продолжала поглощать конфеты. Бэйнс с удивлением отметил, что пакет почти пуст. Он знал, что у Аннет нарушение в мозгу — нечто вроде синдрома обжорства. Когда она нервничала или волновалась, синдром проявлялся сильнее.

— Корабль, — пробормотал деп, неожиданно возвращаясь к жизни.— Возможно, он поможет нам выбраться из нашей дыры.

— Какой дыры? — спросила Ингрид Хибблер.

Деп дернулся и изрек:

— Сами знаете.— На это ушли остатки сил, и он снова погрузился в безмолвное оцепенение.

«Для депов все, что ни происходит,— катастрофа. Впрочем, любые перемены для них еще хуже.— Презрение Бэйнса к депу усилилось.— Но корабль — это уже серьезно... Ман Строу, вероятно, знает, в чем дело. На высотах Да Винчи у манов есть хитроумные приборы для наблюдения за космосом — возможно, весть пришла оттуда... Если, конечно, шизы не обнаружили корабль в своих видениях».

— Возможно, это ловушка,— произнес Бэйнс вслух.

Все присутствующие, включая мрачного депа, уставились на него — даже неутомимый геб перестал мести.

— Маны способны на все,— объяснил Бэйнс,— Они стараются ввести нас в заблуждение, чтобы потом добиться своего.

— Зачем? — пролепетала Ингрид Хибблер.

— Вы же знаете, как они ненавидят все остальные кланы! Это жестокие и невежественные люди, грязные пираты, которые хватаются за оружие всякий раз, когда слышат слово «культура»[2]. В этом весь смысл их жизни, как у древних готов или гуннов.

Бэйнс остановился, хотя и чувствовал, что не до конца выразил свою мысль. Говоря по правде, он и сам не знал, отчего маны столь агрессивны. Если только — согласно его теории — не из простого желания причинять боль ближнему.

«Нет,— думал он,— здесь кроется еще кое-что. Злоба и зависть — они завидуют нам, потому что мы культурнее. Хотя все кланы разные, у нас нет порядка, какого-либо единства, только смесь так называемых созидательных проектов, которые, скорее всего, так никогда и не воплотятся в жизнь...»

— Да, надо признать, господин Строу несколько невоспитан,— медленно проговорила Аннет.— Его даже можно назвать дерзким. Но зачем ему распускать слух о чужом корабле, если таковой не обнаружен? Вы не привели ни одной веской причины, Габриэль.

— Но я знаю,— упрямо продолжал Бэйнс,— что маны, и особенно Говард Строу, настроены против нас. Мы должны действовать, чтобы защитить себя от...— Он умолк, поскольку дверь открылась и в зал резкими шагами влетел сам Строу.

Рыжеволосый, высокий и мускулистый, он нагло усмехался. Появление вражеского корабля на их маленькой луне, казалось, ничуть не волновало его.

Оставалось дождаться шизского делегата, который, как обычно, мог опоздать на час. Вероятно, он блуждал в трансе, затерянный в своих облачных видениях субреальности, изначальных космических сил, лежащих в основе шихкой концепции Вселенной — постоянного видения так называемого временного подмира.

«Во всяком случае, уже можно устраиваться поудобнее,— решил Бэйнс,— насколько это возможно, конечно, в присутствии Строу, а также Ингрид Хибблер».

Бэйнс не горел желанием общаться с обоими. Вообще-то ему не было никакого дела и до всех остальных, за исключением, пожалуй, Аннет. Ведь у нее такая большая, волнующая грудь. А он опять не продвинулся с ней ни на шаг. Как обычно.

Но, по крайней мере, это не его вина. Все поли одинаковы: совершенно невозможно предугадать, какую линию поведения они изберут. У них начисто отсутствовала целеустремленность, диктуемая законами логики. Но все-таки поли не походили ни на погруженных в свои фантазии шизов, ни на опустившихся гебов. Жизнь била в них ключом, это и привлекало его в Аннет — свежесть восприятия, живость.

Действительно, рядом с ней он ощущал себя металлически жестким, заключенным в некий стальной каркас, вроде архаичного оружия давно прошедшей, бессмысленной войны. Ей было двадцать, ему — тридцать пять; возможно, именно здесь крылась разгадка. Однако Бэйнсу не хотелось так думать. Ему казалось — и он даже готов был поклясться в этом,— что Аннет заставляет его чувствовать себя подобным образом.

«Она сознательно старается вывести меня из равновесия».

И, как бы в ответ на эти мысли, Бэйнс вдруг ощутил свою холодную, целенаправленную ненависть пара к Аннет.

Взглянув на нее, Бэйнс обнаружил, что та, словно в забытьи, продолжает опустошать пакетик с карамелью.

Делегат Высшего совета от клана шизов Омар Даймонд неподвижно смотрел на расстилавшийся перед ним пейзаж и видел, одновременно на земле и в небе, двух драконов — белого и красного, дракона жизни и дракона смерти. Чудовища сплелись в жесткой схватке, равнина под ними полыхала, а небо над головой иссекли молнии. Угасающее, умирающее бледное солнце дарило миру последний проблеск надежды.

— Стойте! — приказал Омар, простирая руку к драконам.

Мужчина и молодая женщина с волнистой прической, шедшие мимо него по тротуару, недоуменно остановились.

— Что с ним? — спросила женщина.— Чем он занят?

— Это шиз,— пояснил мужчина, с интересом наблюдая за Омаром.— Затерялся в видениях, бедолага.

— Извечные враги вышли на последнюю битву,— провозгласил Омар Даймонд.— Силы жизни на грани поражения. Так кто из нас примет фатальное решение и принесет себя в жертву, дабы влить в них новые силы?

Мужчина, подмигнув жене, сказал:

— Знаешь, если задать этим парням вопрос, то иногда можно получить весьма любопытный ответ. Давай-ка спроси его о чем-нибудь. Только пусть это будет нечто глобальное, типа: «В чем смысл жизни?» — а не «Где ножницы, которые я потеряла неделю назад?»

Он подтолкнул жену вперед.

Тщательно подбирая слова, женщина обратилась к Омару:

— Извините, пожалуйста, но меня очень волнует вопрос: есть ли жизнь после смерти?

— Смерти не существует,— изрек Омар, уязвленный таким дремучим невежеством.— То, что вы называете «смертью», есть всего лишь стадия развития, при которой жизнь пребывает в спящей форме, ожидая следующего воплощения.

Он указал рукой вдаль.

— Видите? Дракона жизни невозможно умертвить: его кровь бежит красным потоком по лугу, рождая реинкарнации. Семя, упавшее в почву, непременно восстанет в своей первозданности,— Омар зашагал прочь, позабыв о собеседниках.

«Мне надо идти к шестиэтажному зданию,— напомнил себе Омар.— Они там, весь этот Совет. Варвар Лэвард Строу. Полоумная Ингрид Хибблер, одолеваемая числами. Аннет Голдинг, так называемое олицетворение жизненности, которая сует нос во все, чтобы стать живее. Габриэль Бэйнс, постоянно защищающий себя в мире, который ему ничем не угрожает. Простак со шваброй — вот он-то как раз ближе всех к Богу. И еще один, печальный, позабывший свое имя, который никогда не поднимает головы. Как же мне называть его? Наверное, Отто. Нет, назову его Дино. Дино Уоттерс. Мечтает о смерти, не ведая, что живет в ожидании несбыточного чуда, ведь даже смерть не в силах спасти его от самого себя».

Остановившись у стены шестиэтажного дома, самого высокого в парском поселении Адольфвилл, он взлетел и, зависнув у нужного окна, зацарапал по стеклу ногтем, пока ему не открыли.

— Аразве господин Манфретти не придет? — спросила Аннет.

— В этом году он недосягаем,— объяснил Омар.— Перейдя в другую реальность, он погрузился в сон, и его принудительно кормят через нос.

— Ах,— передернула плечиками Аннет.— Кататония.

— Ну так убейте его,— грубо посоветовал Строу,— и покончите с этим. Эти коты-шизы не просто бесполезны: они вскормлены исключительно ореолом Жанны д’Арк. Неудивительно, что ваше поселение столь бедно.

— Бедно материально,— согласился Омар,— но богато вечными ценностями.

Он держался подальше от Строу — ему не хотелось с ним препираться. Строу, несмотря на свою фамилию[3], был по натуре разрушителем. Ему нравилось разбивать и ломать; он был жесток не по необходимости, а по любви. Можно сказать, дьявол получил его душу даром.

Здесь также сидел и Габриэль Бэйнс. Бэйнс, как и все пары, также мог быть жестоким, но только ради собственной зашиты. Он так поглощен ею, что действительно стал очень плох. Но в отличие от Строу не следует судить его слишком строго.

Садясь на свое место, Омар провозгласил:

— Боже, благослови собрание. Пусть мы услышим новости жизнеутверждающего свойства, а не о деяниях дракона смерти.— Он повернулся к Строу.— Что нового, Говард?

— Вооруженный корабль,— промолвил Строу с широкой, плотоядно-мрачной ухмылкой, будто наслаждаясь всеобщей нервозностью.— Не торговец с Альфы-два, а пришелец из другой звездной системы. Мы использовали телепата, чтобы прочесть их мысли. Это не торговая миссия, а...— Строу остановился, намеренно не закончив фразу. Ему явно хотелось посмаковать тревогу собравшихся.

— Нам придется защищаться,— проговорил Бэйнс.

Ингрид Хибблер кивнула; то же сделала и Аннет, хотя и с определенной неохотой. Геб Якоб Симион перестал хихикать и насторожился.

— Мы организуем оборону здесь, в Адольфвилле,— продолжал Бэйнс.— Нам нужны ваши люди, Строу, с их техникой. Мы ждем от вас поддержки. Думаю, в это трудное время вы отбросите свои дурные привычки ради общего блага.

— «Ради общего блага!» — передразнил его Строу,— Вы имели в виду: ради вашего блага?

— Боже мой, Строу,— нервозно заговорила Аннет,— в вас сохранилось хоть какое-то чувство ответственности? Разве вы не осознаете возможные последствия этого вторжения? Подумайте, по крайней мере, о наших детях. Мы должны защитить если не себя, то хотя бы их.

Тем временем Омар Даймонд продолжал вершить тайную молитву:

«Пусть силы жизни восстанут и одержат победу на поле брани. Пусть белый дракон избежит красного потока псевдосмерти, пусть благодать снизойдет на сей маленький мир и отвратит от него нечестивцев».

И он вдруг вспомнил картину, виденную им во время пешего путешествия в Адольфвилл. Картина однозначно предвещала вражеское нашествие: ручей, через который он перешагивал, вдруг подернулся кроваво-красной пеленой. Теперь он знал — то было знамение. Война, смерть и, возможно, разрушение и гибель Семи кланов и их семи городов — шести, если не считать ту помойку, на которой жили гебы.

Деп Дино Уоттерс хрипло пробормотал:

— Мы обречены.

Все взглянули на него, даже неутомимый Якоб Симион. Типично депская позиция.

— Прости его, Господи,— прошептал Омар Даймонд.

И сразу же, где-то в невидимом пространстве, дух жизни услышал эти слова и отозвался, простив полуживое создание, Дино Уоттерса из поселения депов Котюн-Мэтр.

Глава 2

Едва окинув взглядом комнату — стены с потрескавшейся гранитной плиткой, встроенные лампы, которые, по всей видимости, не работали, потертые кафельные полы, о которых он знал только по видеолентам прошлого века,— Чак Ритгерсдорф сказал: «Сойдет». Он достал чековую книжку и вздрогнул, заметив камин с кованой чугунной решеткой. Да это же настоящий музей!

Однако владелица этого старинного помещения подозрительно нахмурилась, рассматривая удостоверение личности Чака.

— Судя по тому, что здесь сказано, вы женаты, господин Ритгерсдорф, и у вас есть дети. А сюда нельзя въезжать с женой и детьми. Как указано в правилах, комната сдается только имеющим работу, непьющим холостякам.

— Ах вот в чем дело...— устало проговорил Чак.

Толстая пожилая домовладелица в длинном венерианском платье и меховых шлепанцах отказывала ему. Сегодня у него уже имелся печальный опыт по этой части.

— Я развелся с женой. Она сама воспитывает детей. Мне нужна комната для себя одного.

— Но они будут вас навещать.— Подведенные пунцовые брови домовладелицы слегка приподнялись.

— Вы не знаете мою жену,— заметил Чак.

— Обязательно будут, знаю я эти новые федеральные законы о разводе. Не то что старый, добрый «государственный» развод. Вы были в суде? У вас есть документы?

— Нет еще,— признался Чак.

Он находился в самом начале долгого пути. Прошлую ночь провел в гостинице, а в понедельник... В понедельник завершилась шестилетняя война — совместная жизнь с Мэри.

Пристально посмотрев на Чака, домовладелица вернула ему удостоверение личности, взяла чек и вышла. Чак закрыл дверь, подошел к окну и посмотрел вниз на улицу, заполненную машинами, реактивными прыгунами, экранопланами и многочисленными пешеходами... Скоро ему понадобится помощь его адвоката Нейта Уилдера. Очень скоро.

Ирония заключалась в самом их разрыве. Ведь профессия жены Чака как раз и состояла в том, чтобы предотвращать разводы: Мэри была семейным психологом-консультантом. Она пользовалась большим авторитетом здесь, в калифорнийском городке Марин-Каунти, где находился ее офис. Одному богу было известно, сколько человеческих отношений, давших трещину, она вылечила. Однако по несправедливому капризу матушки-природы именно этот богатый опыт и профессиональный талант Мэри довели Чака Ритгерсдорфа до этой унылой комнатушки. Добившись столь впечатляющих успехов в своей работе, Мэри так и не сумела побороть возросшее с годами презрение к собственному мужу.

Тем не менее он признавал, что в своей деятельности и близко не подошел к успеху, которого добилась Мэри.

Его работа, которую он очень любил, заключалась в составлении речевых текстов для симулякров Центрального разведывательного управления. Человекоподобные роботы широко применялись ЦРУ в пропагандистских целях на территории коммунистических стран, кольцом окружавших Соединенные Штаты. Острие пропаганды направлялось на огромную массу взрослого населения с низким уровнем образованности. Чак глубоко верил в полезность своей работы, однако она не была ни высокооплачиваемой, ни престижной. Сочиненные им тексты теперь казались ему тенденциозными, инфантильными и фальшивыми, если не сказать хуже. Он был всего лишь литературной клячей, наемным писакой. Мэри постоянно пеняла ему на это.

Но Чак продолжал заниматься своим делом, отвергая другие предложения, которые делались ему не раз за время их шестилетней совместной жизни. Возможно, Чаку просто нравилось слышать, как человекоподобный робот вдохновенно произносит его собственные слова, а может быть, потому, что он ощущал значимость своей работы, ведь Соединенные Штаты держали круговую оборону против растлевающих коммунистических идей. Государство нуждалось в относительно низкооплачиваемых служащих для обыденной работы, лишенной героизма и привлекательности. Кто-то ведь должен был программировать электронных агентов, которые внедрялись по всему миру, чтобы агитировать, влиять, убеждать. Однако...

Кризис в их совместных отношениях начался три года назад. Один из клиентов Мэри, личность с невероятно сложными семейными проблемами — он содержал трех любовниц одновременно,— был известным телепродюсером. Джеральд Фелд выпускал весьма популярную в стране юмористическую передачу — «Шоу Банни Хентмэна»: ему принадлежала большая часть капитала этой комедийной программы. Как-то раз Мэри дала прочесть Фелду несколько текстов, которые Чак написал для роботов ЦРУ. Тексты заинтересовали продюсера, потому что содержали большую долю юмора. Дело в том, что монологи Чака никогда не напоминали обычную назидательно-возвышенную чушь. О них часто отзывались как о написанных живо и со вкусом. Джеральд Фелд попросил Мэри организовать ему встречу с Риттерсдорфом.

Теперь, стоя у окна маленькой унылой комнаты, куда он перевез всего одну смену белья, и неподвижно глядя вниз на улицу, Чак вспомнил, в какой неприятный разговор с Мэри вылился тот случай. Разговор получился отвратительным до тошноты, расширив трещину в их отношениях до размера пропасти.

Для Мэри вопрос был ясен как божий день: есть возможность получить хорошую работу — этой возможностью нужно воспользоваться во что бы то ни стало. Фелд хорошо платит, к тому же работа чрезвычайно престижна. Подумать только: каждую неделю по окончании «Шоу Банни Хентмэна» имя Чака как одного из авторов будет появляться на экранах телевизоров в каждом доме Соединенных Штатов и даже кое-где за границей, в большевистском мире. Мэри наконец сможет гордиться — ключевое слою их разговора — такой замечательной, творческой деятельностью своего мужа. А для Мэри творчество было тем волшебным сезамом, который отворял все двери в жизни. Работа в ЦРУ — программирование электронных идиотов для пропаганды среди невежественных азиатов, африканцев и латиноамериканцев — такоюй не являлась. Кроме того, в состоятельных и богемных кругах, где вращалась Мэри, работать в ЦРУ считалось дурным тоном.

— Ты все равно что дворник с лопатой! — восклицала она, все более распаляясь.— Он тоже делает весьма полезную работу. Ты надежно социально защищен, и тебе уже ничего не хочется. Но ведь тебе только тридцать три, а ты уже смирился. Отбросил всякое стремление стать личностью.

— Послушай,— без всякой надежды попытался возразить Чак.— Тычто, моя мама? Или всего лишь моя жена? Почемуты не хочешь принять меня таким, какой я есть? Профессиональное чутье психолога видит во мне некие задатки? Я обязан подниматься по служебной лестнице? Ты что, хочешь сделать из меня президента «ТЕРПЛАНА»?

Нет, кроме престижа и денег, здесь крылось еще что-то.

Без сомнения, Мэри хотела видеть его другим человеком. Она, которая лучше всех на свете знала своего мужа, стыдилась его.

Если бы он согласился писать для Банни Хентмэна, то стал бы другим — именно в этом заключалась ее логика.

Чак Ритгерсдорф ничего не мог противопоставить такой логике. И тем не менее упорно стоял на своем: он не хочет бросать работу, не хочет менять свою жизнь. Что-то в ею натуре было слишком инертно. К лучшему или нет — он не знал. Ведь у каждого, наверное, есть свое привычное бытие... И он не мог так легко от него отказаться.

На улице под окном приземлился белый шикарный «шевроле», новая сверкающая шестидверная модель. Чак рассеянно разглядывал машину, пока внезапно не узнал в ней — невероятно, но факт — свое собственное летающее колесо. Мэри! Быстро же она его нашла!

Итак, доктор Мэри Ритгерсдорф собралась нанести ему визит.

Чаку стало не по себе. Комплекс неполноценности, который так долго культивировала в нем жена, проснулся и разбередил душу. Надо же, не смог найти укромное местечко, чтобы Мэри оставила его в покое! Через несколько дней Нейт Уилдер организует ему легальную защиту, но сейчас, в данную минуту, он просто бессилен. Придется ее принять.

Догадаться, как Мэри выследила его, не составляло особого труда: недорогие приборы-обнаружители имелись в продаже. Мэри, скорее всего, обратилась в сыскное агентство и взяла напрокат детектор-шцейку, в которую ввели энцефалограмму мозга Чака. Ищейка отслеживала его в каждом месте, где он побывал с той самой минуты, когда ушел из дому. В наши дни разыскать кого-либо не являлось непосильной задачей.

«Итак, если женщина вознамерилась найти тебя, она это сделает. Надо, наверное, придумать какой-нибудь закон, препятствующий такому положению вещей; возможно, этот закон назовут когда-нибудь законом Ритгерсдорфа. Необходимо сделать так, чтобы пропорционально чьему-либо желанию убежать, скрыться приборы-обнаружители...»

Легкий стук гулко прозвучал по полой внутри двери комнаты.

Обреченно двигаясь к двери, Чакдумал: «Она, конечно, произнесет убедительную речь со множеством веских аргументов. У меня, естественно, аргументов нет, кроме уверенности, что мы больше не сможем жить вместе. Ее презрение ко мне однозначно отвергает все дальнейшие разговоры о совместном существовании».

Он открыл дверь. Мэри была в дорогом, самом лучшем своем шерстяном пальто; темные волосы собраны в аккуратный пучок, лицо без признаков косметики. Спокойная, уверенная в себе, образованная женщина-лидер.

— Послушай, Ритгерсдорф,—сказала Мэри.—Я так больше не могу. Я распорядилась, чтобы твои вещи перевезли в камеру хранения. А сейчас мне нужен чек — все деньги, какие есть у тебя в банке. Они необходимы мне для оплаты счетов.

Итак, он ошибся: ни о каком примирении речь не шла. Напротив, жена окончательно довершала разрыв. Чак не двигался, будто громом пораженный. Он тупо, не отрываясь, смотрел в лицо Мэри.

— Я говорила с Бобом Альфсоном, моим адвокатом,— продолжала Мэри,— Подала ему документы на раздел нашего дома.

— Что? — пробормотал Чак.— На раздел дома?

— Тебе останется только записать свою часть дома на меня.

— Но почему?

— Чтобы я могла выставить комнаты на продажу. Мне не нужен такой большой дом, а деньги пригодятся. Отправлю Дебби в школу-интернат на Восточном побережье, про который мы говорили.

Дебора была их старшей дочерью.

«Но ведь ей всего шесть,— машинально подумал Чак.— Рановато жить вдалеке от дома. Жаль».

— Позволь мне сначала поговорить с Нейтом Уиддером,— тихо попросил он.

— Чек мне нужен сейчас.

Мэри даже не попыталась войти, она просто стояла на пороге. Чак понял, что окончательно и бесповоротно проиграл. Он потерял все. Теперь она может вить из него веревки.

Он стал искать чековую книжку, Мэри наконец сделала несколько шагов внутрь комнаты. Отвращение к новому жилищу мужа оказалось выше всяких слов: она молчала. Чак не смог спокойно наблюдать за ее реакцией — сделал вид, что занят, выписывая чек.

— Между прочим,— заметила Мэри своим обычным тоном,— теперь, когда ты ушел, я смогу принять то предложение. Об участии в экспедиции.

— Какой экспедиции?

— Я как-то говорила тебе, что для межпланетной правительственной программы требуются психологи. Я прошла по конкурсу.— Она не стала обременять себя дальнейшими объяснениями.

— Да-да.— Чак смутно припоминал.— Это какая-то благотворительная программа.

Отголосок отгремевшей восемь лет назад земно-альфанской войны. Маленькая луна в звездной системе Альфа, заселенная землянами и забытая на два с лишним десятилетия по причине войны; гроздь таких малочисленных поселений была разбросана по Альфанской системе, состоящей из двадцати двух планет и дюжины лун.

Мэри взяла чек, сложила его пополам и положила в карман пальто.

— Тебе будут платить за эту работу? — спросил Чак.

— Нет,— отрешенно ответила Мэри.

Значит, она будет жить — а также содержать детей — на одно его скудное жалованье. Внезапно он понял: Мэри ждет приговора суда, который заставил бы его сделать то, из-за чего распалась их совместная шестилетняя жизнь. Благодаря своему огромному влиянию в городском суде Марин-Каунти она добьется такого решения, которое обяжет его оставить работу в ЦРУ и искать более высокооплачиваемую...

— Как... долго тебя не будет? — запинаясь, спросил он.

Чак понял, что Мэри Ритгерсдорф, видимо, постарается взять от жизни все, чего не могла взять — по крайней мере на словах — в его присутствии. Он слишком хорошо знал эту женщину.

— Около шести месяцев. Все зависит от обстоятельств. Не жди, что я и дальше буду общаться с тобой. На суде мои интересы будет представлять Альфсон, я там не появлюсь. Еще я начала дело об алиментах, так что от хлопот ты практически избавлен,— добавила она.

Инициатива — даже в этом! — ускользала у него из рук. Как всегда, он оказался слишком медлителен.

— Можешь забирать все,— резко проговорил он.

Ее взгляд говорил: «Но этого все равно мало. “Все” означает “ничего” — судя по твоим доходам».

— Я не могу дать больше того, что имею.

— Можешь,— сказала Мэри без улыбки.— Суд обязательно узнает то, что знаю о тебе я. Если связать тебя обязательствами, ты найдешь в себе силы нести нормальную ответственность за жену и детей.

— Но должен же я на что-то жить...— пробормотал он.

— Запомни: твоя первая забота — это мы.

Чак не смог ничего возразить, а просто машинально кивнул.

Когда Мэри ушла, унося с собой все его деньги, Ритгерсдорф заглянул в кладовку и обнаружил стопку старых газет. Усевшись на старинный диван — Дания, прошлый век,— он стал просматривать заголовки в поисках сообщений о проекте, в котором Мэри с таким энтузиазмом намеревалась участвовать.

«Решила посвятить себя благородной цели,— подумал он,— вместо того чтобы просто быть мужней женой...»

В газете недельной давности он наткнулся на более или менее исчерпывающую статью; прикурив сигарету, он начал внимательно читать.

Экспедиции потребуются психологи, сообщалось американской Службой здоровья и социального обеспечения, так как луна Альфа III М2 первоначально служила больничной зоной — психиатрическим лечебным центром д ля иммигрантов с Земли, чей разум не вынес нагрузки межзвездной колонизации. Последний земной корабль посетил луну четверть века назад. Альфанцы, за исключением торговцев, также не навещали Альфу III М2.

Известия с луны поступали только от этих альфанских дельцов. Судя по их сообщениям, за двадцать с лишним лет на луне сложилась своего рода цивилизация. Однако торговцы не могли объективно оценить ее, поскольку их знания об умственных болезнях людей недостаточны. Во всяком случае, на Альфе III М2 производились и продавались товары, существовала промышленность.

«Почему после стольких лет забвения земное правительство решило вмешаться?» — удивился Чак.

Он живо представил себе Мэри на этой далекой луне. Да, Мэри относилась именно к тому типу личностей, которые подбирались международным агентством «ТЕРПЛАН». Люди ее склада всегда добиваются успеха.

Снова подойдя к старинному двустворчатому окну, Чак Риттерсдорф посмотрел вниз. Постепенно, украдкой, в нем проснулось одно уже осознанное желание. Он чувствовал, что дальнейшая борьба бессмысленна и, что бы там ни говорили церковь и закон, самоубийство оставалось для него единственным выходом. Ответом на все вопросы.

Одна створка окна открывалась; отворив ее, он прислушался к жужжанию реактивного прыгуна, садившегося на крышу соседнего здания. Жужжание затихло. Подождав немного, он перекинул ногу через подоконник и завис над уличным потоком...

Внезапно в голове возник голос, но не его собственный, а чей-то чужой. Голос повторил: «Пожалуйста, скажите мне, как вас зовут. Независимо от того, намереваетесь вы прыгнуть или нет».

Обернувшись, Ритгерсдорф увидел ганимедянина — желтую липкую плесень, которая, очевидно, бесшумно просочилась под дверь комнаты и теперь медленно собирала себя в кучу небольших шаров, представлявших физическую форму ее существования.

— Я снимаю комнату напротив вашей,— объявила плесень.

— Среди землян обычно принято стучаться,— недовольно проворчал Чак.

— У меня нет конечностей, следовательно, мне нечем было постучаться. Во всяком случае, я хотел войти до того, как вы... удалитесь.

— Это мое личное дело, и оно вас не касается.

— «Никакой землянин не есть остров»[4],— худо-бедно процитировала липкая плесень.— Добро пожаловать в дом, которому мы, постояльцы, присвоили почетный титул Замок бездельников. Здесь есть кое-кто, с кем вам стоит познакомиться. На нашем этаже, например, живут несколько землян вроде вас, а также неземные существа различного облика, отдельные из которых, вероятно, могут вам не понравиться, но остальные, несомненно, заинтересуют. Я намеревался одолжить у вас чашку йогурта, но ввиду того, чем вы заняты, это желание теперь кажется мне бестактным.

— Я еще не въехал окончательно,— Ритгерсдорф перенес ногу обратно через подоконник и отошел от окна.

Он не был удивлен визитом мыслящей липкой плесени с Ганимеда, так как слышал, что размещение гостей из иных миров представляло на Земле большую проблему. Независимо от влиятельности и положения в собственном обществе, на Земле они были вынуждены ютиться в старых обветшалых домах с минимумом удобств, вроде этого.

— Если бы я мог носить с собой визитные карточки, — сказал ганимедянин,— то вручил бы вам одну. Я бизнесмен, занимаюсь импортом необработанных драгоценных камней и подержанных изделий из золота. Кроме того, я фанатичный филателист. У меня в комнате находится редчайшая американская серия про Колумба из четырех экземпляров — может быть, вы хотите...— Плесень замолчала.— Вижу, что нет. Во всяком случае, желание покончить с собой хотя бы на время покинуло ваш мозг. Это хорошо. Помимо коммерческой деятельности я занимаюсь также...

— Разве закон не требует от вас усмирять свою способность к телепатии во время пребывания на Земле? — спросил Чак.

— Да, но ситуация показалась мне исключительной. Вот что, господин Риттерсдорф: хорошо бы вам сменить работу... Я лично не могу нанять вас, так как не состою в руководстве какой-либо фирмы. Но у меня есть связи среди делового мира девяти лун, и я постараюсь...

— Спасибо,— грубо отрезал Чак.— Извините, но мне нужно побыть одному.— Ему уже наделали столько предложений о работе, что их, наверное, хватит на всю оставшуюся жизнь.

— Но в отличие от вашей жены у меня нет никаких скрытых мотивов.

Липкая плесень притекла поближе к Чаку.

— Как у большинства земных людей мужского пола, чувство самоуважения строится у вас в основном на способности зарабатывать деньги. В этой области, как я ощущаю, у вас развились весьма серьезные сомнения, а также чувство вины. Могу кое-что сделать для вас в этом плане... Но на это потребуется время. В настоящий момент я покидаю Землю и возвращаюсь на свою родную луну. Предположим, я дам вам пятьсот долларов — американских, естественно,— чтобы вы поехали со мной. Считайте, что даю вам в долг, если хотите.

— А что, интересно, я буду делать на Ганимеде? — раздраженно сказал Чак.— Чего вы привязались? Работа у меня есть, она мне подходит, и бросать ее я не собираюсь.

— Но подсознательно...

— Не надо пересказывать мне мое подсознание. Выйдите отсюда и оставьте меня в покое.— Риттерсдорф повернулся к липкой плесени спиной.

— Боюсь, что ваше намерение покончить счеты с жизнью вернется — возможно, даже очень скоро.

— Ну и пусть.

— Существует только один способ, который может вам помочь,— задумчиво излучила плесень,— И это отнюдь не мои жалкие потуги предложить вам работу.

— Какой же именно?

— Женщина, которая заменит вашу жену.

— Слушайте, это уж слишком.

— Погодите. Данное предложение имеет под собой не физическую и даже не умственную основу, оно чисто практическое. Вам нужна женщина, которая примет и полюбит вас таким, какой вы есть. В противном случае вы пропадете. Позвольте мне позаботиться об этом. Дайте мне два часа. А пока держите себя в руках. И никуда не уходите.

Ганимедянин медленно вытек обратно в коридор. Его мысли стали неясными: «Как импортер, покупатель и просто хороший бизнесмен, я завязал массу контактов с землянами многих профессий...» Затем все смолкло.

Дрожащими руками Риттерсдорф прикурил сигарету. Потом отошел подальше от окна, присел на древний диван и стал ждать.

Он не знал, как относиться к деликатному предложению ганимедянина: он был тронут и раздосадован одновременно и, кроме того, озадачен. Можно ли верить словам этого неземного существа? Разве липкая плесень в состоянии ему помочь? Это казалось маловероятным.

Прошел час.

В дверь постучали. Это не мог быть ганимедянин, поскольку ему нечем было стучать. Поднявшись на ноги, Чак подошел к двери и открыл ее.

На пороге стояла земная девушка.

Глава 3

Хотя перед отлетом ее ждала еще тысяча дел, относящихся к новой, неоплачиваемой работе в Службе здоровья и социального обеспечения, доктор Мэри Риттерсдорф все-таки выкроила время для одного личного дела. Она прилетела на реактивном такси в Нью-Йорк, на Пятую авеню, в офис Джеральда Фелда, продюсера «Шоу Банни Хентмэна». Неделю назад она передала ему подборку самых лучших, по ее мнению, текстов Чака. Пришло время выяснить, есть ли шансы у ее мужа (точнее, у бывшего мужа) получить работу.

Если Ритгерсдорф сам не в состоянии подыскать себе приличное место, то этим займется она. Это необходимо хотя бы потому, что весь следующий год ей и детям придется рассчитывать только на доходы Чака.

Выйдя из машины на крыше здания, Мэри опустилась на девяностый этаж, подошла к стеклянной двери и, подождав немного, вошла в приемную кабинета Джеральда Фелда.

За столиком сидела секретарша — привлекательная, ярко накрашенная блондинка в облегающем свитере ажурной вязки. Глядя на нее, Мэри внутренне возмутилась: разве можно женщине с такой полной грудью следовать моде только потому, что бюстгальтеры стали дурным тоном? В данном случае простая практичность требовала наличия бюстгальтера. А эти неестественно торчащие благодаря операции соски? Это уж слишком. Мэри раскраснелась от негодования.

— Слушаю вас.— Секретарша посмотрела на Мэри через витиеватый монокль. Когда ее взгляд встретился с холодными взглядом Мэри, соски у нее тотчас опустились, будто поникли от страха.

— Мне необходимо видеть господина Фелда. Я доктор Мэри Риттерсдорф, и у меня очень мало времени; я отбываю на лунную базу агентства «ТЕРПЛАН» в три часа дня нью-йоркского времени.

Мэри произнесла эту фразу сухим, требовательным тоном, которым — в силу профессии — владела довольно неплохо.

После серии формальностей Мэри наконец получила разрешение войти. Джерри Фелд сидел за столом, имитированным под дуб,— натуральный дуб отсутствовал на планете по крайней мере лет десять — и увлеченно просматривал видеоленту с рабочим материалом.

— Минуточку, доктор Риттерсдорф,— пробормотал он и указал на стул. Мэри села, положила ногу на ногу и закурила.

На экране Банни Хентмэн представлял германского магната прошлого века. В синем с отворотами костюме он стоял перед советом директоров и доказывал им, каким образом новый автономный плуг, производимый картелем, мог бы использоваться в военных целях. Четыре плуга, соединенных вместе, образуют не просто большой плуг, а установку для запуска реактивных снарядов. Банни изъяснялся с сильным немецким акцентом и представлял свой замысел как гениальное изобретение. Фелд периодически хмыкал.

— У меня не так много времени, господин Фелд,— произнесла Мэри, четко выговаривая слова.

Продюсер неохотно остановил видеозапись и повернулся к ней.

— Я показал Банни рукописи. Он проявил к ним определенный интерес. Понимаете, ваш муж пишет в несколько бесстрастном, я бы даже сказал, суховатом стиле, однако ситуацию передает весьма достоверно. Когда-то такое изложение...

— Я знаю,— прервала его Мэри.— Я выслушивала эти тексты много лет, он всегда проверял их на мне.— Она несколько раз нервно затянулась.— Скажите, сможет ли муж работать на Банни Хентмэна?

— Не могу сказать ничего определенного, пока господин Риттерсдорф сам не встретится с Хентмэном; одного вашего желания...

Дверь кабинета открылась, и вошел Банни Хентмэн.

Мэри впервые увидела знаменитого телевизионного комика не на экране, а в жизни, и ей стало интересно: сильно ли он отличается от своего телеобраза? Он выглядел чуть ниже ростом и намного старше, на затылке — солидная лысина. Действительно, в обычной обстановке Банни напоминал продавца вторсырья из Центральной Европы: помятый костюм, редеющие всклокоченные волосы, из угла рта торчит окурок сигары.

Но его глаза! В них светилась необыкновенная теплота, хотя и с оттенком настороженности.

Мэри встала, продолжая разглядывать знаменитого комика. На экране глубина его взгляда не была так заметна: в серых глазах отражался не только ум, а нечто большее... Что именно, она понять не могла. И кроме того...

Вокруг Банни Хентмэна, как ни странно, висела аура страдания. Его облик, лицо, фигура казались пропитаны им.

«Да,— решила Мэри,— вот что выражают его глаза — страдание. Именно. Память боли. Очень давней боли, которую он не забыл и никогда не забудет. Банни Хентмэн пришел в этот мир, чтобы страдать,— неудивительно, что он стал великим комиком. Комедия для него — борьба, желание забыться, отбросить нравственную боль... Наверное, именно здесь кроется причина его огромной популярности».

— Бан,— сказал Фелд,— это доктор Мэри Риттерсдорф; ее муж написал те самые тексты для роботов ЦРУ, которые я показывал тебе в прошлую среду.

Комик протянул руку. Мэри пожала ее и сказала:

— Господин Хентмэн...

— Прошу вас, называйте меня как-нибудь иначе,— сказал комик,— ведь это всего лишь мой сценический псевдоним. Мое настоящее имя — Лайонсблад Регаль. Мне пришлось изменить его: кто же выступает на сцене под именем Лайонсблад Регаль? Зовите меня Лайонсблад или просто Блад. Джерри зовет меня Лай-рег, с оттенком интимности,— добавил он, не выпуская руки Мэри.— Если что-то мне и нравится в женщинах, так это интимность.

— Лай-рег — это твой телеграфный код, ты опять путаешь, Бан,— заметил Джерри Фелд.

— Да-да,— Хентмэн отпустил руку Мэри.— Итак, фрау доктор Раттенфангер...

— Риттерсдорф,— поправила Мэри.

— Раттенфангер,— сказал Фелд,— это по-немецки «крысолов». Не делай больше таких ошибок, Бан.

— Прошу прощения,— Комик театрально расшаркался.— Послушайте, фрау доктор Риттерсдоф. Пожалуйста, называйте меня каким-нибудь приятным именем; я жажду поклонения прекрасных женщин, ведь во мне сидит маленький мальчик...

Хентмэн улыбнулся, но лицо — и особенно глаза — продолжало выражать боль и усталость.

— Я найму вашего мужа, если взамен получу возможность время от времени видеть вас... Да, если бы он только догадался о действительной причине согласия, о так называемом секретном протоколе, как говорят дипломаты...— Он повернулся к Джерри Фелду и добавил: — Ты-то знаешь, как эти секретные протоколы донимают меня впоследствии...

— Ритгерсдорф сейчас живет в старом доходном доме на Западном побережье. Я дам вам его адрес,— Мэри вынула бумагу и ручку и стала писать.— Сообщите, что он вам нужен; попросите его...

— Но он мне не нужен,— спокойно произнес Банни Хентмэн.

— Не могли бы вы все-таки увидеться с ним, господин Хентмэн? — осторожно проговорила Мэри.— У Чака неординарное дарование. Боюсь, если на него не повлиять...

Хентмэн задумчиво провел пальцем по подбородку.

— Вас тревожит его неумение пользоваться своим талантом, поэтому вы и просите за него.

— Да,— кивнула Мэри.

— Но это его талант. Ему решать.

— Моему мужу,— сказала Мэри,— надо помочь.

«Уж я-то знаю,— подумала она.— Понимать людей — моя профессия. Чак — зависимый инфантильный тип; его необходимо подталкивать и вести за собой, чтобы он вообще как-то продвигался. Иначе он просто сгниет в какой-нибудь ужасной, грязной дыре — вроде той, где живет сейчас. Или выбросится из окна. Это единственное, что может его спасти. Хотя он сам никогда не признается себе в этом».

Пристально глядя на нее, Хентмэн произнес:

— Могу я заключить с вами некий договор, госпожа Риттерсдорф?

— К-какой договор? — Мэри покосилась на Фелда; лицо продюсера оставалось бесстрастным, он будто отстранялся от разговора, по-страусиному пряча голову в песок.

— Я хочу иногда встречаться с вами,— сказал Хентмэн.— Не по делу, а просто так.

— Но я улетаю с Земли. У меня контракт с «ТЕРПЛАНОМ», и я буду работать в звездной системе Альфа много месяцев, если не лет.— Мэри охватила паника.

— Тогда никакой работы для вашего муженька.

— Когда вы улетаете, госпожа Ритгерсдорф? — подал голос Джерри Фелд.

— На днях,— сказала Мэри.— Через четыре дня. Мне надо собраться, пристроить детей в...

— Четыре дня,— задумчиво произнес Хентмэн, продолжая в упор разглядывать ее,— Вы ведь разошлись с мужем? Джерри сказал...

— Да,— ответила Мэри.— Чак уже переехал.

— Давайте поужинаем сегодня вечером. А пока я слетаю к господину Риттерсдорфу. Или пошлю кого-нибудь из своих людей. Мы назначим ему шестинедельный испытательный срок. Он станет писать для нас сценарии. Договорились?

— Я не против того, чтобы поужинать с вами,— сказала Мэри,— но...

— Ну вот и прекрасно! — сказал Хентмэн.— Только поужинать. В любом ресторане Соединенных Штатов, который вы предпочтете.

Возвратившись на Западное побережье на реактивном такси, Мэри на городском монорельсе добралась до пригорода Сан-Франциско, где находился филиал агентства «ТЕРПЛАН» организации, в которой она с таким желанием собиралась поработать без зарплаты.

Она очнулась от своих дум в лифте, рядом с хорошо одетым, коротко подстриженным молодым человеком. Это был работник агентства, которого звали, как она припомнила, Лоуренс Макрэй.

— Госпожа Ритгерсдорф, у нас тут собралась целая армия репортеров,— сказал Макрэй,— Они поджидают вас, чтобы кое-что разнюхать. Вбили себе в голову одну идею и постараются добиться от вас ее подтверждения. Будто наш лечебно-исследовательский проект — просто прикрытие притязаний Земли на возврат Альфы-три эм два. Что истинная цель нашей экспедиции — восстановление колонии, переброска новых поселенцев и объявление луны нашей территорией.

— Но она и так была нашей перед войной, — сказала Мэри.— Иначе как бы мы могли использовать ее в качестве лечебного центра?

— Совершенно верно,— согласился Макрэй. Они вышли из лифта и двинулись по коридору,— Но ни один земной корабль не посещал Альфу-три эм два в течение двадцати пяти лет, и это, выражаясь юридическим языком, аннулирует нашу юрисдикцию над ней. Пять лет назад луна заявила о своей независимости, но если мы высадимся и восстановим лечебный центр с докторами, медперсоналом и прочим, то, как они считают, сможем восстановить свои права, если альфанцы до сих пор нас не опередили. А этого, по нашим сведениям, пока не произошло. Скорее всего, альфанцы еще не оправились после войны. А может быть, просто махнули на эту луну рукой, решив, что природные условия там слишком чужды для них. Нам сюда.

Макрэй придержал для Мэри дверь, она прошла в зал и увидела человек пятнадцать репортеров с видеокамерами.

Сделав глубокий вдох, Мэри села за стол, уставленный микрофонами.

Макрэй произнес в микрофон:

— Дамы и господа, это доктор Мэри Ритгерсдорф, психолог из Марин-Каунти, специалист по семейным отношениям. Она, как вы знаете, согласилась принять участие в нашем проекте.

Один из репортеров сразу спросил:

— Доктор Ритгерсдорф, как называется проект? Психопатологический? — В зале послышались смешки.

Макрэй ответил:

— Мы присвоили проекту рабочее название операция «Пятьдесят минут».

— Куда вы денете живущих на луне психопатов, когда выловите их? Вышвырнете их вон?

Мэри, подумав, сказала:

— Могу сообщить следующее. Сначала мы займемся исследованиями, чтобы как-то оценить ситуацию. Нам известно, что многие пациенты лечебного центра выжили. У них есть дети. Насколько жизнеспособно их общество, судить трудно. Позволю себе предположить, что это общество, скорее всего, лишено будущего: психопаты просто, в самом примитивном смысле слова, существуют. Мы попытаемся провести корригирующую терапию. В тех случаях, конечно, когда это еще возможно будет сделать. Однако первая наша забота, конечно же, дети.

— Когда вы планируете прибыть на Альфу-три эм два, доктор? —  последовал новый вопрос. Заработало несколько видеокамер.

— Недели через две,— сказала Мэри.

— Доктор, вам будут платить за эту работу?

— Нет.

— Значит, вы убеждены, что она проводится на благо общества? Это достаточное основание для вас?

— Ммм,— неуверенно произнесла Мэри.— Это...

— Земля, таким образом, что-то выиграет от вмешательства в общество бывших пациентов психбольницы? — вкрадчиво добавил репортер.

Повернувшись к Макрэю, Мэри спросила:

— Как я должна отвечать?

Макрэй проговорил в микрофон:

— Вопрос вне компетенции доктора Ритгерсдорф, она опытный психолог, а не политик. Вопрос отклоняется.

Со стула поднялся тощий высокий репортер и хорошо поставленным голосом спросил:

— Не кажется ли «ТЕРПЛАНУ», что, может быть, лучше вообще оставить эту луну в покое? И обращаться с ее культурой, как и с любой другой, уважая обычаи и привычки поселенцев?

По залу прокатился одобрительный шум.

Мэри подняла руку, требуя тишины, и сказала:

— Мы еще практически ничего не знаем о них. Возможно, в дальнейшем...— Она задумалась,— Это ведь не субкультура. У них нет традиций. Это общество психически нездоровых индивидуумов и их потомства, которое стало самостоятельно развиваться всего двадцать пять лет назад... Поэтому не следует ставить их на одну ступеньку со, скажем, ганимедянами или ионцами. Какие ценности могут создать душевнобольные? И за такой короткий срок?

— Но вы же сами сказали,— продолжал настаивать репортер,— что на данный момент мы ничего о них не знаем. Единственное, чем мы располагаем...

Макрэй резко заговорил в микрофон:

— Если, паче чаяния, они создали какое-либо стабильное, жизнеспособное общество, мы, естественно, не тронем их. Но определить это могут только специалисты, такие как доктор Риттерсдорф, а не вы, я или американские читатели газет. А если говорить откровенно, то мы понимаем, что нет ничего более потенциально опасного, чем общество, в котором доминируют маниакальные личности: определяют жизненные ценности, контролируют средства информации. Практически все, что угодно, может вытекать отсюда: новый фанатичный религиозный культ, параноидно-националистическая концепция государства, варварская тяга к разрушению маниакального сорта — одни эти возможности уже оправдывают наше исследование на Альфе-три эм два. Данный проект необходим для защиты наших собственных интересов и ценностей.

В зале стало тихо — репортеры погрузились в размышления, оценивая слова Макрэя; Мэри молчаливо согласилась с ним.

Позднее, когда они покинули зал, Мэри спросила:

— Скажите, это и есть истинная цель экспедиции?

Внимательно посмотрев ей в глаза, Макрэй произнес:

— Вы имеете в виду, что мы посылаем экспедицию на Альфу-три эм два из-за того, что опасаемся последствий для нашего общества со стороны поселения сумасшедших? Давайте договоримся: для вашей работы такого объяснения вполне достаточно.

— Разве я не имею права знать все? — Мэри пристально посмотрела на молодого, коротко подстриженного представителя «ТЕРПЛАНА».— Мне что, полагается только...

— Вам полагается выполнять свою профессиональную задачу. Я же не указываю вам, как лечить больных: почему вы должны учить меня формировать общественное мнение?

Макрэй холодно посмотрел на нее.

— Сообщу вам, однако, об одной из целей операции «Пятьдесят минут», о которой вы, вероятно, не задумывались. Вполне возможно, что за двадцать пять лет общество душевнобольных пришло к некоторым технологическим идеям, которые мы могли бы использовать. Это касается в основном маньяков — наиболее активной части населения луны,— Он нажал кнопку лифта.— Они на редкость изобретательны. Как и все параноики.

— Не по этой ли причине Земля не послала туда корабль раньше? Хотелось посмотреть, во что разовьются их идеи?

Макрэй не ответил — улыбаясь, он ждал прихода лифта.

«Выглядит абсолютно уверенным в себе,— подумала Мэри.— А сказанное им сейчас, между прочим, является ошибкой, насколько позволяют судить современные знания о психопатах. Возможно, весьма серьезной ошибкой».

Почти час спустя, по дороге домой в Марин-Каунги, она вдруг поняла, в чем заключалось основное противоречие официального подхода к проблеме.

С одной стороны, Земля решила внедриться в культуру Альфы III М2 из-за боязни распространения «заразы», а с другой — собирается использовать некоторые идеи этой культуры для собственных нужд. Еще Фрейд сто пятьдесят лет назад показал, насколько ложной является такая двойная логика, ведь один подход отрицает другой. Правительство просто не сможет решить эти две задачи одновременно.

Психоаналитики давно доказали: обычно когда приводятся две взаимоисключающие причины какого-либо действия, то ни одна из них не является истинной; таковой становится третья, о которой человек — в данном случае официальное руководство — даже не подозревает.

Какова же в таком случае реальная причина?

Во всяком случае, проект, в который она с таким энтузиазмом окунулась, больше не казался ей чисто научным, благотворительным и свободным от закулисных мотивов.

И, как бы там ни было в действительности, интуиция четко подсказывала ей: скрытая цель проекта эгоистична и жестока.

Кроме того, у нее возникло еще одно подозрение.

Что она, вероятно, так никогда и не узнает о действительных мотивах создания проекта.

Мэри была так поглощена укладкой своих многочисленных свитеров в чемодан, что не сразу заметила, как кто-то вошел в дом. Она быстро обернулась и поднялась на ноги — в дверях стояли двое мужчин.

— Где господин Ритгерсдорф? — Тот, что постарше, показал черное удостоверение; Мэри поняла, что это коллеги Чака — сотрудники Сан-Францисского отделения ЦРУ.

— Он выехал отсюда,— холодно проговорила она.— Я дам вам его адрес.

— Мы получили сообщение от неопознанного осведомителя,— сказал старший.— Ваш муж доведен до отчаяния и собирается покончить с собой.

— Он постоянно собирается это сделать,— заметила Мэри, записывая на листке бумаги адрес убогого доходного дома, где поселился Чак.— Меня эго не очень тревожит — он хронически болен, но я еще ни разу не видела его мертвым.

Старший цэрэушник смотрел на нее с неприкрытой враждебностью.

— Я слышал, вы разводитесь с господином Риттерсдорфом.

— Это правда. Если у вас больше нет вопросов,— Мэри улыбнулась ему быстрой профессиональной улыбкой,— я могу продолжить сборы?

— Наше управление заботится о своих сотрудниках,— сказал цэрэушник,— Если ваш муж покончит с собой, начнется расследование, которое определит степень вашей причастности. А ввиду того, что ваша профессия — семейный психолог, эго может вызвать некоторое недоумение.

После небольшой паузы Мэри ответила:

— Да. Полагаю, вы правы.

— Считайте это неофициальным предупреждением, госпожа Риттерсдорф,— сказал молодой.— Не торопитесь давить на мужа. Вы меня хорошо поняли? — Его глаза были холодны и бесцветны.

Мэри поежилась и кивнула.

— Если он появится здесь,— сказал старший,— то пусть позвонит нам. Он уже третий день отсутствует на работе, и нам бы очень хотелось поговорить с ним.— После этих слов, не попрощавшись, мужчины ушли.

Мэри вздохнула с облегчением и продолжила сборы.

«Я не позволю ЦРУ указывать мне,— сказала она себе.— Я буду вести себя с собственным мужем как пожелаю и делать все, что захочу. Они не защитят тебя, Риттерсдорф!»

Она яростно продолжала запихивать вещи в чемодан.

«Ты еще пожалеешь о том, что натравил их. Так что готовься, мой сладкий».

Засмеявшись, она подумала:

«Бедный, напуганный осел. Решил, что неплохо бы подослать ко мне своих? Дрожи перед ними сам, я их не боюсь. Глупые, с заплывшими жиром мозгами легавые».

Продолжая собираться, она проигрывала в уме идею о том, что неплохо бы позвонить своему адвокату и рассказать ему о давлении, которое оказывает на нее ЦРУ.

«Нет,— решила она наконец,— не надо спешить. Подожду, пока дело о разводе не попадет к судье Бриззолару. Представлю это вторжение как улику: вот какая жизнь мне была уготована замужем за этим человеком. Постоянно под давлением людей из управления. А я-то еще помогала ему найти работу».

Мэри радостно затолкала последний свитер в чемодан, с трудом закрыла крышку и быстрым движением пальцев защелкнула замок.

«Бедный, у тебя просто не останется шансов, когда я притащу тебя в суд. Не успеешь и глазом моргнуть, как вынесут приговор. Будешь платить до конца дней своих, и любая попытка увильнуть тебе дорого обойдется».

Она начала складывать платья в большой сундук со встроенными вешалками.

«Это обойдется тебе, мой сладкий, гораздо дороже, чем ты будешь в состоянии отдать».

Глава 4

Стоящая в дверях девушка нерешительно произнесла:

— Здравствуйте. Меня зовут Джоанна Триест. Боже Бегущая Улитка сказал, вы только что въехали.

Ее взгляд блуждал: она рассматривала комнату Чака.

— Вы еще не перевезли вещи? Давайте я помогу вам. Я могу развесить занавески и протереть полки на кухне, если хотите.

— Спасибо. Но у меня все в порядке.— Чак был тронут тем, что липкая плесень прислала сюда эту девушку.

«Ей нет и двадцати»,— решил он.

Каштановые волосы заплетены в толстую косу, лицо бледное, почти белое. Высокая шея. Фигура стройная, совсем девичья, подчеркнутая облегающими джинсами. На ногах — дешевые туфли. Насколько он мог судить, она не носила бюстгальтера, как того требовала мода, однако соски не выделялись, а просвечивали двумя темными кругами под белой хлопчатобумажной рубашкой. Девушка, видимо, не захотела (или не могла себе позволить?) сделать широко распространенную операцию поднятия груди. Наверное, она из небогатой семьи. Возможно, студентка.

— Боже Бегущая Улитка — он с Ганимеда,— объяснила девушка,— Живет в комнате напротив.

Она слегка улыбнулась. Чак обратил внимание на ее красивые, очень ровные белые зубы. Почти идеальная голливудская улыбка.

— Да,— сказал он.— Он просочился ко мне под дверь около часа назад.— Помолчав, добавил: — Сказал, что пришлет кого-нибудь. Ему показалось...

— Вы действительно собирались убить себя?

Риттерсдорф пожал плечами:

— Ганимедянин так подумал.

— Да, я вижу... Это чувствуется даже сейчас.— Девушка прошла мимо него в комнату.— Я... вы, наверное, знаете. Пси.

— Какого рода пси? — Чак оставил дверь открытой и подошел к столу, на котором лежала пачка «Пэл-Мэла», взял сигарету и закурил.— Существует много разных пси: одни могут двигать горы, другие...

— Мои возможности невелики,— перебила Джоанна.— Но посмотрите сюда.— Она повернулась к нему и подняла отворот рубашки.— Видите значок? Я являюсь членом Американского пси-объединения. Понимаете, я могу заставить время течь в обратном направлении. В ограниченной области пространства, скажем, три на четыре метра — чуть поменьше вашей комнаты. И только на пять минут назад.

Улыбка опять озарила ее лицо, и Чак снова залюбовался. Ему трудно было оторвать взгляд от девушки, пока она улыбалась. Казалось, эта прекрасная улыбка может рассказать о ней много больше слов.

«Со временем та незаметная, скорее внутренняя, красота изменит ее внешность. К тридцати годам Джоанна станет ослепительной женщиной. Пока же это просто ребенок».

— Насколько полезна ваша способность? — спросил он.

— У нее ограниченное применение.— Джоанна уселась на круглый подлокотник старинного дивана, засунула руки в карманы своих облегающих джинсов и пояснила: — Я работаю в местном отделении полиции. Меня перебрасывают в места тяжелых транспортных аварий, и я — вы не поверите, но это так и есть — возвращаю время к моменту перед началом аварии. А если опаздываю, то есть проходит больше пяти минут, то так или иначе могу вернуть к жизни человека, который только что умер. Понимаете?

— Понимаю,— сказал Чак.

— Но я мало зарабатываю. И что хуже всего, приходится быть наготове целые сутки. Мне сообщают о месте происшествия, и я мчусь туда на сверхскоростном прыгуне. Видите?

Повернув голову, девушка указала пальцем на свое правое ухо. Риттерсдорф заметил в нем маленький цилиндр и догадался, что это мини-приемник.

— Он постоянно настроен на прием. Это значит, что я не могу отходить дальше нескольких секунд бега от своего прыгуна. Конечно, можно ходить в рестораны, театры и в гости, однако...

— Здорово,— сказал Чак.— Может быть, вы когда-нибудь спасете мне жизнь.

А про себя подумал: «Итак, если бы я выпрыгнул из окна, она смогла бы заставить меня жить. Прекрасная способность...»

— Я спасла уже очень многих.— Девушка протянула руку,— Можно мне тоже сигарету?

Чак подал ей пачку и щелкнул зажигалкой, ругая себя — как всегда — за нерасторопность.

— А чем вы занимаетесь? — спросила девушка.

С неохотой — не потому, что не любил рассказывать о себе, а из-за своего столь низкого положения в глазах общественного мнения — Чак обрисовал свою работу в ЦРУ. Джоанна внимательно слушала.

— Так вы помогаете нашему правительству удержаться у власти! — воскликнула она, восхищенно улыбаясь,— Это же замечательно!

Очарованный, он сказал:

— Спасибо.

— Но это так и есть! Подумать только — в этот самый момент тысячи роботов бродят по всему большевистскому миру, останавливают людей на улицах городов и в дремучих джунг-лях и произносят ваши слова...— Ее глаза сияли. — А я всего лишь помогаю местному отделению полиции...

— Есть такой закон,— сказал Чак,— который я называю третьим законом Риттерсдорфа о неадекватной отдаче. Он гласит: работа кажется тебе все менее и менее значимой пропорционально времени, в течение которого ты ею занимаешься.— Чак уже начал забывать ужасающе отчаянное состояние, в котором пребывал совсем недавно.

Джоанна прошлась по комнате.

— У вас еще много вещей? Или вы уже все перевезли? Я помогу вам украсить комнату. Боже Бегущая Улитка тоже поможет — насколько в его силах, конечно. Дальше по коридору живет расплавленное металлическое существо с Юпитера по имени Эдгар; сейчас оно в спячке, но как только проснется, то обязательно зайдет. А комнату налево от вас снимает мыслящая птица с Марса — вы знаете, такая, с разноцветным оперением... У нее нет рук, но она может двигать предметы с помощью телекинеза. Она тоже обязательно поможет, только сегодня она занята — высиживает потомство.

— Подумать только! — воскликнул Чак.— Какая интересная компания!

— Кроме того,— продолжала Джоанна,— этажом ниже живет ленивец с Каллисто. Он висит на трехногой лампе и спит. Такие лампы появились здесь... в шестидесятых годах прошлого века. С заходом солнца ленивец просыпается и идет за пищей. А ганимедянина вы уже видели.

Она энергично, хотя и несколько неумело затянулась сигаретой.

— Да, мне здесь нравится: можно встретить самые необычные формы жизни. До вас в этой комнате жил венерианский лишайник. Однажды я спасла ему жизнь, когда он высох... Вы ведь знаете, лишайникам постоянно нужна влага. Здешний климат слишком сухой для них. В конце концов лишайник подался на север, в Орегон, где постоянно идут дожди.

Обернувшись, девушка внезапно замолчала и внимательно посмотрела ему в лицо.

— Да, вы выглядите так, словно у вас большие неприятности.

— Да нет, ничего особенного. Все эти неприятности больше воображаемые. На них вполне можно наплевать.

«Неприятности...— подумал он.— Если быя думал головой, то никогда бы не втянулся в них. Мне просто не стоило жениться на Мэри».

— Как зовут вашу жену?

Вздрогнув, Чак ответил:

— Мэри.

— Пожалуйста, не убивайте себя из-за того, что расстались сней,— проговорила Джоанна.— За пару недель вы обязательно придете в норму. Сейчас вы чувствуете себя как половинка разделенного надвое живого существа. Биологическое разделение всегда ранит, я знаю... Протоплазма, которая иногда снимала здесь комнату, страдала всякий раз, когда разделялась, однако ей приходилось идти на это, чтобы расти.

— Да, рост, наверное, ранит...— Подойдя к старинному двустворчатому окну, Риттерсдорф еще раз взглянул вниз на летающие колеса, экранопланы, пешеходов. Он действительно был очень близок к смерти...

— Это не такая уж плохая комната, честное слово,— сказала девушка.— Мне приходилось жить в разных местах. Конечно, любой полицейский из нашего отделения знает Замок бездельников,— призналась она,— Здесь всегда много шума: воровство, драки; было даже одно убийство. Это не совсем спокойное место... Как вы, наверное, уже догадались.

— И однако...

— И однако мне кажется, вам лучше остаться здесь. По крайней мере, вы будете не один. Особенно по ночам, когда неземные существа оживляются,— вы скоро узнаете об этом сами. А Боже Бегущая Улитка очень хороший. С ним стоит подружиться. Он многим помогает. Ганимедяне обладают одной чертой характера, которую святой Павел называл «каритас»... Святой Павел учил, что каритас — величайшая из добродетелей. По-современному это значит сопереживание, сочувствие,— добавила она.

Внезапно дверь открылась. Чак обернулся и увидел двух своих старых знакомых, коллег из ЦРУ, — шефа Джека Элвуда и напарника по составлению речевых текстов Пита Петри. При виде Чака оба облегченно вздохнули.

— Черт побери! — воскликнул Элвуд,— мы уж думали, что опоздали. Мы разыскивали тебя, Чак.

Джоанна Триест обратилась к Элвуду:

— Я из местного отделения полиции. Пожалуйста, предъявите ваши удостоверения личности.— Ее голос был холоден как лед.

Элвуд и Петри небрежно махнули черными корочками ЦРУ и подошли к Чаку.

— Что, интересно, здесь делает полиция? — поинтересовался Элвуд.

— Это друг,— ответил Риттерсдорф.

Джек Элвуд пожал плечами. Очевидно, он не собирался вдаваться в подробности.

— Ты не мог найти себе жилище поприличней? — Элвуд оглядел комнату.— Здесь как-то странно пахнет.

— Это только на время.— Чаку стало неловко.

— Ты совсем испортился,— проговорил Петри.— На работе не появляешься... Нам кажется, тебе сейчас лучше поехать в управление и заняться делом. Для твоей же пользы. Нечего торчать здесь одному и думать черт знает о чем.

Он пристально посмотрел на Джоанну Триест, очевидно стараясь определить, не предотвратила ли та попытку самоубийства. Никто, однако, не стал просвещать его на сей счет.

— Так ты поедешь с нами? В управлении накопилась уйма дел, наверное, тебе придется просидеть там всю ночь.

— Спасибо вам,— поблагодарил Чак.— Но мне нужно перевезти вещи. И хотя бы немного прибраться.

Ему опять неимоверно захотелось остаться одному. Спрятаться, забиться в угол и ни о чем не думать.

— Я могу побыть с ним,— предложила Джоанна Триест.— По крайней мере, пока не получу очередной вызов. Меня обычно беспокоят около пяти вечера, когда интенсивность движения резко возрастает. А до тех пор...

— Послушайте!..— резко проговорил Чак.

Все трое вопросительно посмотрели на него.

— Если кто-то действительно хочет совершить самоубийство, то никому не удастся остановить его. Возможно, вы отсрочите дело. Может, какой-нибудь пси даже сумеет вернуть его к жизни. Но все равно через какое-то время он найдет способ выполнить свое намерение. Поэтому, ради Христа, оставьте меня наконец в покое,— Чак уже с трудом боролся с усталостью.—

У меня на самом деле уйма дел. В четыре я встречаюсь со своим адвокатом. Мне некогда с вами болтать.

Взглянув на часы, Элвуд сказал:

— Мы отвезем тебя к адвокату. Пошли.— Он махнул Петри рукой.

— Может, увидимся,— сказал Чак Джоанне.— Когда-нибудь.— Он слишком устал, чтобы соблюдать приличия,— Спасибо вам,— невнятно добавил он, даже точно не зная, за что благодарит девушку.

Выделяя каждое слово, Джоанна произнесла:

— Знайте, что Боже Бегущая Улитка находится в комнате напротив и слышит все, о чем вы думаете. Если вы снова задумаете что-то не то, он узнает и вмешается. Поэтому...

— Хорошо,— вздохнул Чак,— Я не буду делать этого здесь.

В сопровождении Элвуда и Петри он направился к двери.

Джоанна двинулась следом.

Выйдя в коридор, Чак заметил, что дверь в комнату липкой плесени открыта. Огромный желтый холм слегка заколыхался в знак приветствия.

— И вам спасибо,— с легкой иронией проговорил Чак, проходя мимо.

Они летели на колесе Элвуда в адвокатскую контору Нейта Уилдера, в Сан-Франциско, когда шеф сказал Чаку:

— Насчет этой операции «Пятьдесят минут»... Мы запросили разрешение включить своего человека в состав экспедиции. Стандартный запрос, его, естественно, удовлетворили,— Он задумчиво поглядел на Чака.— Думаю, придется использовать си-мулякра.

Чак рассеянно кивнул. В такого рода проектах, когда существовала серьезная опасность потерять агента, ЦРУ всегда применяло роботов. Управление имело небольшой оперативный бюджет и понапрасну не рисковало своими людьми.

— Симулякр уже готов,— продолжал Элвуд,— и находится у нас в офисе. Его изготовил филиал «Дженерал дайнэмикс» в Пало-Альто. Если хочешь, можешь взглянуть на него.

Он достал из кармана пиджака листок бумаги.

— Даниэль Мэйджбум, двадцать шесть лет, англосакс. Окончил Стэнфордский университет с дипломом магистра точных наук. Затем в течение года обучался в Сан-Хосе, после чего был принят на работу в ЦРУ. Это его легенда. Никто не будет знать, что этот участник экспедиции — робот... Только мы еще не решили, кого посадить за пульт управлять Дэном,— прибавил Элвуд.— Может, этим стоит заняться Джонстону?

— Он все завалит,— убежденно заявил Чак.

Любой биоробот мог до определенной степени действовать самостоятельно, однако в подобной экспедиции потребуется принимать слишком много решений. Предоставленный самому себе, Даниэль Мэйджбум быстро разоблачил бы себя. Поэтому в обычных ситуациях он будет двигаться и говорить сам, но когда придет время серьезных решений, оператор, сидящий в полной безопасности на первом этаже здания ЦРУ в Сан-Франциско, возьмет управление на себя.

Припарковав колесо на крыше здания адвокатской конторы Нейта Уилдера, Элвуд неожиданно предложил:

— А может, Чак, ты займешься управлением Мэйджбума? Ведь Джонстон действительно не лучшая кандидатура для этой работы.

Чак удивленно посмотрел на начальника:

— Почему я? Это же не мой профиль.

В ЦРУ имелась группа специалистов-операторов для дистанционного управления биороботами.

— Понимаешь, Чак, мы хотим сделать тебе подарок,— медленно проговорил Элвуд, наблюдая за оживленным вечерним движением летательных аппаратов, которые, подобно облаку, окутывали город.— Ты сможешь быть рядом с женой, если можно так выразиться.

Помолчав, Чак ответил:

— Я отказываюсь.

— Ты сможешь видеть ее.

— Зачем? — Чак чувствовал, как в нем закипает гнев. Его опять принуждали.

— Давай посмотрим правде в глаза,— мягко сказал Элвуд.— Психологи из управления прекрасно знают, что ты все еще любишь ее. А для работы с Дэном нам нужен постоянный оператор. На несколько недель Петри займется твоими текстами, а ты попробуй осмотрись, не понравится — вернешься к своей основной работе. Ты ведь столько лет составлял речевые тексты, что за пультом будешь как у себя дома, я уверен. Ты только представь: полетишь с Мэри на одном корабле, вместе с ней высадишься на Альфу III М2...

— Нет,— повторил Чак. Открыв дверцу машины, он сошел на посадочную площадку на крыше.— Скоро увидимся. Спасибо за доставку.

— Ты ведь знаешь,— сказал Элвуд,— я могу приказать тебе сесть за пульт. И прикажу, если почувствую, что это необходимо для тебя. Такое вполне может случиться. А пока я сделаю вот что: запрошу досье твоей жены из ФБР и выясню, что она за человек. В зависимости от этого...— он сделал неопределенный жест рукой,— я и приму окончательное решение.

— И каким же человеком должна быть моя жена, чтобы мне понадобилось шпионить за ней при помощи симулякра? — поинтересовался Чак.

— Женщиной, способной вернуть тебя к жизни,— ответил Элвуд и захлопнул дверцу аппарата.

Петри включил двигатель, и машина поднялась в темнеющее небо. Чак проводил ее взглядом.

«Вот типичная манера Центрального разведывательного управления,— саркастически отметил про себя Чак.— Что ж, за столько лет мне следовало бы привыкнуть к такому стилю работы».

Однако Элвуд был прав в одном: Чак действительно запрограммировал очень много симулякров, вкладывая в их уста тщательно выверенную, убедительнейшую риторику. И если он сядет за пульт, то не только сможет успешно руководить действиями Даниэля Мэйджбума — или как там он еще называется,— но и...

Чак на секунду задумался.

...Но и превратить симулякра в тонко настроенный инструмент, в человека, который будет способен развлекать, убеждать и даже развращать собеседника. Сам Чак Риттерсдорф не смог бы стать настолько красноречивым — он был мастером только в своем ремесле.

Кроме того... Даниэль Мэйджбум в руках Чака Риттерсдорфа мог бы достичь многого с Мэри Риттерсдорф... Никто не понимал этого лучше, чем его начальник. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Элвуд так настойчиво убеждал его заняться этой работой...

Чак почувствовал легкое возбуждение. Ведь подглядывать в замочную скважину, что ни говори, все-таки чрезвычайно интересно... Особенно если об этом никто не узнает.

«Да нет, серьезно,— убеждал себя Чак,— отсюда явно можно извлечь что-нибудь полезное для себя...»

Скорее всего, решение лежало где-то посередине: надо, чтобы Даниэлем Мэйджбумом управлял надежный человек. Кто-нибудь, кто будет действовать в его интересах.

«А в чем, собственно, состоят мои интересы?»

Чак машинально вошел в кабину лифта, погруженный в раздумья. Потому что новая мысль — совсем не та, которую подсказал ему Джек Элвуд,— внезапно проникла в его сознание.

«В таких необычных обстоятельствах... Агент-симулякр рядом с Мэри на удаленной луне другой звездной системы... Среди психически нездоровых индивидуумов разложившегося общества... И я буду управлять этим симулякром... В таких исключительных обстоятельствах может произойти все, что угодно...»

Это была не та идея, чтобы обсуждать ее с кем-либо; Чаку было даже трудно ясно сформулировать ее для себя. Однако она имела свои преимущества перед самоубийством, а ведь он был так близок к смерти...

«При таких обстоятельствах я без труда смогу организовать убийство Мэри. Посредством умной машинки, которую изготовила для ЦРУ фирма “Дженерал дайнэмикс”... У меня будет хороший шанс оправдаться в суде. Симулякр, которым управляют с такого дальнего расстояния, часто действует самостоятельно — его электронный мозг иногда берет верх над управляющим сигналом. Игра явно стоит свеч... В суде я заявлю, что робот действовал сам, представлю кучу технической документации, доказывающей, что симулякры сплошь и рядом вытворяют подобные вещи... В архиве ЦРУ полно таких случаев.

И пусть только следствие попробует потянуть этот воз — доказать, что это я выдал симу команду на убийство».

Чак подошел к двери адвокатской конторы Нейта Уилдера, продолжая мучительно соображать. Дверь автоматически открылась, и он вошел.

Неплохая, в сущности, идея; ее следовало всесторонне обдумать. Хотя бы с технической стороны.

Чак был сам себе противен, но мысль, раз появившись, уже не оставляла его. Подобно идее фикс, она прочно завладела всем его существом, и с ней было не так-то легко справиться. И все же...

Такое преступление никак нельзя назвать идеальным. На Чака Риттерсдорфа сразу же падет главное подозрение... Окружной прокурор или прокурор штата — или кто там занимается подобными делами — быстро догадается, кто стоит за этим... А также газетчики, среди которых встречаются самые дотошные умы Соединенных Штатов...

Однако подозревать и доказать — две совершенно разные вещи.

В какой-то мере ему поможет завеса высокой секретности, скрывающая деятельность Центрального разведывательного управления...

Землю и Альфанскую звездную систему разделяет более трех световых лет — огромная дистанция. Слишком большая, чтобы при обычных обстоятельствах совершить хорошо продуманное убийство. Кроме того, значительное смещение электромагнитного сигнала при входе и выходе из гиперпространства может вполне сносно рассматриваться как постоянно действующий фактор. Хороший адвокат сможет сделать чертовски громкое дело на одном этом моменте.

А Нейт Уилдер — как раз такой адвокат.

Глава 5

В тот же вечер, поужинав в ресторане «Голубая лисица», Чак позвонил домой своему шефу Джеку Элвуду.

— Хочу взглянуть на создание, которое вы назвали Даниэлем Мэйджбумом,— осторожно сказал он.

Лицо шефа на небольшом экране сморщилось в улыбку.

— Отлично. Ого легко сделать — возвращайся в свои шикарные апартаменты, и Дэн приедет к тебе. Сейчас он у меня: моет посуду на кухне. Так что же заставило тебя решиться?

— Да так, особой причины нет.— Чак повесил трубку.

Он вернулся к себе и стал ждать Дэна. Вечером, когда старинные лампы были включены, комната выглядела еще более удручающей.

Через некоторое время он услышал голос в коридоре — мужской голос, который спрашивал о нем. Затем в голове возникли мысли липкой плесени:

«Господин Риттерсдорф, здесь какой-то человек ищет вас. Пожалуйста, откройте дверь и примите его».

В коридоре стоял невысокий пожилой мужчина в вышедшем из моды костюме и с заметным животиком.

— Это вы Риттерсдорф? — произнес гость требовательным, сердитым тоном.— Ох, что за дыра! Здесь полно всяких странных тварей. Непонятно, что здесь делает землянин,— Он вытер красное потное лицо носовым платком.— Я Банни Хентмэн. Вы ведь писатель? Или это все мистификация?

— Да, я пишу речевые тексты для роботов,— сказал Чак.

«Конечно, это дело рук Мэри. Очередное предложение о работе. Чтобы выжать из меня побольше».

— Вы что, не узнали меня? — сердито проговорил Хентмэн.— Разве я не известен всему миру? Вы, наверное, не смотрите телевизор.— Он раздраженно запыхтел сигарой,— Итак, я здесь. Вы хотите работать на меня или нет? Послушайте, Риттерсдорф, я не привык валяться у кого-либо в ногах. Но пишете вы прекрасно — должен признать это. Где ваша комната? Или мы так и будем торчать в коридоре?

Заметив полуоткрытую дверь комнаты Чака, он без приглашения направился к ней, прошел внутрь и скрылся из виду. Быстро соображая, Риттерсдорф последовал за нежданным пришельцем.

«От него, очевидно, так просто не отделаться,— понял он.— Ну и пусть: устроим небольшую проверку для Дэна Мэйджбума».

— Понимаете,— сказал он телекомику, прикрыв за собой дверь,— я не очень-то стремлюсь получить это место.

— Знаю, знаю,— проговорил Хентмэн, кивая.— Вы патриот. Вам нравится делать роботов-разведчиков. Слушайте.— Он вытянул палец.— Я могу платить вам ВТРОЕ больше, чем они. Кроме того, вы получите полную свободу в выборе тем. Конечно, последнее слово всегда останется за мной в смысле использования и подачи материала...

Комик с ужасом оглядел комнату.

— Боже! Эта келья напоминает мое нищее детство в Бронксе. Вот это и есть настоящая бедность. Что случилось? Неужели жена обобрала вас до нитки через суд? — Его веки подрагивали, выражая сочувствие.— Да, знаю, такое может случиться. Сам трижды разводился, и каждый развод стоил мне бешеных денег. Закон на стороне женщины, ничего не поделаешь! А эта ваша жена... Привлекательная, однако...— Хентмэн неопределенно взмахнул рукой.— Не знаю. Она несколько холодновата — понимаете, что я имею в виду? Из тех, кто высчитывает все наперед. Не завидую вам, дружище. С такими женщинами нужно постоянно быть начеку, не то она подсунет тебе горькую пилюлю в самый неподходящий момент. С ними нельзя связываться надолго: лучше ограничиться простой интрижкой.

Он с жалостью посмотрел на Чака.

— Но, как я вижу, вы из тех, кто воспринимает женщин слишком серьезно. Бьется с открытым забралом, так сказать... Вот, батенька, что я вам скажу: эта женщина переедет через вас всеми четырьмя колесами и оставит плоским, как ослиная задница.

В дверь постучали, и в голове Чака снова возникли мысли Боже Бегущей Улитки:

«Еще один посетитель, господин Риттерсдорф. На этот раз помоложе».

— Извините,— сказал Чак Хентмэну и направился к двери.

Симпатичный молодой человек, одетый по последней моде — в новый костюм от «Братьев Хардинг»,— увидев Чака, сказал:

— Господин Риттерсдорф? Я Даниэль Мэйджбум. Господин Элвуд просил зайти к вам.

«Великолепная работа. Ни за что не признал бы в нем симулякра».— Чак был в восторге.

— Здравствуйте,— сказал он,— заходите. Познакомьтесь, Мэйджбум. Это знаменитый комик Банни Хентмэн. Вы должны знать — топ-топ, бум-бум — Хентмэна, который появляется на экране в костюме кролика с глазами-крестиками и большими хлопающими ушами.

— Очень, очень рад! — воскликнул Мэйджбум, протягивая руку; мужчины обменялись рукопожатием, оценивая друг друга.— Смотрел ваше шоу много раз и просто умирал со смеху.

— Здравствуйте,— пробормотал Хентмэн, сурово посмотрев на Чака.

— Дэн — наш новый сотрудник,— объяснил Чак.— Я первый раз встречаюсь с ним.— Потом добавил: — Мы будем вместе работать.

— Нет,— энергично возразил Хентмэн,— вы будете работать со мной, разве вы не поняли? Я принес готовый, уже составленный контракт. Мои юристы потрудились на славу.— Он полез в карман пиджака, сердито глядя на Чака.

— Я, наверное, не вовремя,— заметил Мэйджбум, осторожно отпрянув назад,— Могу зайти позже, господин Риттерсдорф. Чак, если позволите.

Хентмэн взглянул на Мэйджбума. Затем, пожав плечами, развернул контракт.

— Глядите, сколько я буду платить вам. Видите? — Он потыкал в бумагу пальцами с зажатой в них сигарой.— Разве ваша работа по изготовлению шпионов даст вам столько? Поймите же, заставлять Америку смеяться не менее патриотично — смех укрепляет наши моральные ценности и помогает победить красных. Наша работа ГОРАЗДО более патриотична, чем та, которой вы сейчас занимаетесь. Все эти роботы, эти холодные идиоты вызывают у меня содрогание.

— Совершенно согласен с вами,— неожиданно заговорил Даниэль Мэйджбум,— Однако, господин Хентмэн, есть ведь и другая сторона медали, если вы позволите мне вставить пару слов. Господин Риттерсдорф, то есть Чак, выполняет работу, которая под силу лишь немногим. Программирование симулякров — это поистине искусство, ведь неумело обученный робот похож на медведя — даже ребенку под силу отличить его от живого человека. А если программа написана мастерски...

Мэйджбум широко улыбнулся.

— Жаль, что вам не приходилось видеть симулякров Чака в деле. Просто потрясающее зрелище. Кроме того, у нас есть и другие высококлассные специалисты — например, господин Петри, который пишет тексты в некотором смысле даже лучше, чем Чак.

Чаку стало ясно, что Пит Петри явно приложил руку к программированию Даниэля Мэйджбума, и не смог сдержать улыбку.

— Может быть, я тоже найму этого парня — Петри,— мрачно проговорил Хентмэн,— если он так хорош.

— Естественно! Пит Петри подойдет для вас гораздо лучше,— не унимался Мэйджбум.— Догадываюсь, что именно вас привлекает в текстах Чака — юмор. Но позволю себе заметить: юмор у господина Риттерсдорфа все-таки не столь выразителен и последователен, как требуется для вашей программы. Сомневаюсь, что Чак найдет в себе силы перестроиться, если будет работать у вас. Однако когда речь идет о программировании роботов...

— Помолчите! — раздраженно проговорил Хентмэн. Затем обратился к Чаку: — Терпеть не могу, когда меня отвлекают от дела! Давайте-ка лучше пойдем куда-нибудь в более спокойное место и все обсудим.

В голове Чака опять сформировались слова липкой плесени:

«Та красивая девушка — хотя вы и отметили, что она не сделала операцию поднятия груди,— входит в здание. Она направляется к вам, господин Риттерсдорф; я уже сообщил ей, что вы дома».

Телекомик тоже, очевидно, уловил мысли ганимедянина, так как в отчаянии произнес:

— Черт возьми, здесь вообще можно поговорить спокойно или нет? Что это еще за наваждение?

— Госпожа Триест не помешает вашему разговору, господин Хентмэн,— выпалил Мэйджбум, и Чак посмотрел на симулякра, пораженный тем, что тот знал о существовании Джоанны. Потом догадался: «Он управляется дистанционно. Ясно, что это не программа. Петри руководит им из Сан-Франциско».

Дверь открылась. На пороге в нерешительности стояла Джоанна Триест в сером свитере и джинсовой юбке, но без чулок и в туфлях на высоких каблуках.

— Я отвлекаю вас, Чак? Господин Хентмэн! — Девушка зарделась от радости.— Я сотни раз видела вас на экране! Я считаю вас величайшим из живущих ныне комиков! Вы просто такой же великий, как Чарли Чаплин и остальные гении прошлого!

Ее глаза сверкали, она подошла к Хентмэну и встала рядом.

— Вы что, друг Банни Хентмэна? — с завистью спросила она у Чака.— Жалко, что вы не рассказывали мне об этом раньше.

— Мы пытаемся прийти к соглашению,— проворчал Хентмэн.— Итак, на чем мы остановились? — Он заходил взад и вперед по комнате, с него градом тек пот — Нет, я сдаюсь,— объявил он.— Я не могу нанять вас, вы слишком общительный человек. Писателям полагается быть замкнутыми аскетами, живущими в одиночестве.

Джоанна Триест оставила дверь открытой, и все увидели, как, колыхаясь, в комнату вползала липкая плесень.

«Господин Риттерсдорф,— раздались ее мысли,— мне настоятельно необходимо поговорить с вами наедине. Сейчас же. Не могли бы вы на минуточку зайти ко мне в комнату?»

Хентмэн повернулся спиной к остальным и прорычал что-то в негодовании, потом подошел к окну и уставился в него. Чак в недоумении последовал за липкой плесенью.

— Закройте дверь и подойдите поближе,— сказал ганиме-дянин,— Я не хочу, чтобы кто-нибудь подслушал то, что я буду говорить вам.

Чак приблизился.

— Этот странный господин, Даниэль Мэйджбум,— тихо начал вещать ганимедянин,— не человек, а искусственная конструкция. В нем отсутствует личность, кто-то управляет им издалека. Я решил, что хорошо бы предупредить вас об этом, потому что вы все-таки мой сосед.

— Спасибо, я об этом знаю,— сказал Чак.

Ему стало не по себе; он не хотел, чтобы ганимедянин залезал в его мысли из-за направления, которые те приобрели совсем недавно.

— Послушайте...— начал было Чак, но плесень опередила его.

— Я уже исследовал этот материал в вашем мозгу,— проинформировал его ганимедянин.— Ненависть по отношению к жене и позыв к ее убийству. У каждого время от времени возникают подобные импульсивные желания, и вообще-то я не должен обсуждать их с кем-либо. Но, как священник или врач, телепат обязан...

— Вот и не будем обсуждать,— буркнул Чак.

То, что Боже Бегущая Улитка знал о его намерениях, представляло их в совершенно ином свете. Теперь, возможно, ему придется отказаться от своего замысла... Ведь если только обвинителю удастся привести липкую плесень в суд...

— На Ганимеде, между прочим, месть считается священным обычаем,— объявила плесень.— Если не верите, то попросите своего адвоката Нейта Уилдера заглянуть в наше законодательство. Лично я также ни в коей мере не считаю ваше стремление предосудительным; во всяком случае, оно явно предпочтительней ваших прежних мыслей о самоубийстве, которые являются противоестественными для всего живого...

Чак двинулся прочь из комнаты.

— Погодите,— сказал ганимедянин.— У меня к вам еще одно дело. В обмен на мое молчание... окажите мне услугу.

Итак, его уже шантажировали. Чак не удивился: Боже Бегущая Улитка, во всяком случае, был весьма деловым созданием.

— Я настаиваю, господин Риттерсдорф, чтобы вы прямо сейчас приняли предложение Хентмэна.

— А как быть с моей работой в ЦРУ? — проворчал Чак.

— Вам не нужно увольняться оттуда — вы сможете работать в двух местах одновременно,— Мысли липкой плесени стали напоминать конфиденциальный шепот.— Выбудете... Как это? Подхалтуривать.

— «Подхалтуривать». Где вы нахватались таких слов?

— Я знаток земного общества,— гордо заявил ганимедянин.— Итак, днем вы будете работать в ЦРУ, а ночью писать сценарии для Банни Хентмэна. Для этого вам потребуются стимуляторы гексаамфетаминного класса, применение которых на Земле запрещено законом. Однако я обеспечу вас ими в необходимом количестве через свои многочисленные связи на других планетах. Таким образом, у вас вообще отпадет потребность в сне, так как обмен веществ в вашем мозгу будет осуществляться посредством...

— Шестнадцатичасовой рабочий день! Лучше уж сдавайте меня полиции.

— Ни в коем случае! — запротестовал ганимедянин.— Потому что так у вас ничего не выйдет: вам придется отказаться от своего замысла, зная, что ваши намерения будут заранее известны полиции. Таким образом, вам никогда не отделаться от этой, как у вас принято говорить, чертовой бабы.

Чак удивленно спросил:

— Почему это вы, интересно, считаете Мэри «чертовой бабой»?

А про себя подумал: «Что он вообще может знать о земных женщинах?»

— Из анализа ваших мыслей я знаю о тех постоянных садистских уколах по отношению к вашему самолюбию, которые госпожа Риттерсдорф практиковала на протяжении многих лет. По стандартам любой из цивилизаций их нельзя назвать иначе как дьявольскими. Из-за них вы теперь больны и не в состоянии трезво оценивать действительность. Я наблюдаю, например, как вы сопротивляетесь выгоднейшему предложению о работе, которое делает вам господин Хентмэн.

В дверь постучали, и в комнату заглянул Банни Хентмэн. Он выглядел очень сердитым.

— Мне надо идти, Риттерсдорф. Каков будет ваш ответ? Да или нет? И если вы будете работать со мной, то сделайте одолжение, не приводите с собой никаких студнеобразных неземных существ, приходите один.

Липкая плесень активно излучила:

— Господин Риттерсдорф принимает ваше любезное предложение, господин Хентмэн.

— Кто вы? — хрипло спросил Банни Хентмэн.— Его менеджер?

— Я коллега господина Риттерсдорфа,— заявил ганимедянин.

— О’кей,— сказал Хентмэн, протягивая Чаку контракт.— Здесь указано, что вы принимаетесь на восьминедельную работу с обязанностью каждую неделю выдавать по часовой пьесе и принимать участие во встречах с другими авторами. Ваше жалованье составит две тысячи долларов в неделю. О’кей?

Это было даже более чем «о’кей» — гораздо больше того, что он ожидал. Чак взял контракт и подписал его, ганимедянин наблюдал за процедурой.

— Я засвидетельствую вашу подпись,— сказала Джоанна Триест, она тоже вошла в комнату и встала рядом.

Джоан на расписалась в свидетельской графе на трех экземплярах, которые затем были возвращены Хентмэну. Тот засунул их было в карман пиджака, но, вспомнив, что один экземпляр должен остаться у Чака, снова вытащил контракт и вернул Чаку копию.

— Поздравляю,— сказал ганимедянин,— теперь это событие необходимо отметить.

— Я — пас,— сказал телекомик.— Мне надо бежать. Пока, Риттерсдорф. Буду поддерживать с вами связь. Установите видеофон в вашу гнилую келью. Или перебирайтесь в помещение получше.— Дверь комнаты Боже Бегущей Улитки закрылась за ним.

— Ничего, отпразднуем втроем,— сказал ганимедянин.— Я знаю бар, который обслуживает неземных существ. Выпивка за мой счет.

— Прекрасно.— Чаку не хотелось оставаться одному у себя в комнате и давать Мэри лишний шанс найти его.

Открыв дверь, они, ко всеобщему удивлению, обнаружили в коридоре Даниэля Мэйджбума.

— Простите,— сказал Чак.— Совсем о вас забыл.

— Мы идем в бар отмечать одно маленькое событие,— объяснил ганимедянин, вытекая из комнаты.— Вы тоже приглашены, несмотря на то что у вас нет мозга, а только оболочка, набитая микросхемами.

Джоанна удивленно посмотрела на Мэйджбума, затем на Чака. Чак объяснил:

— Мэйджбум — биоробот, принадлежащий ЦРУ. Его действиями управляют на расстоянии, из нашего отделения в Сан-Франциско.— Затем спросил у Мэйджбума: — Кто это? Петри?

Улыбаясь, Мэйджбум ответил:

— В данный момент, господин Риттерсдорф, я управляюсь собственной автономной системой. Господин Петри отключился, когда вы вышли из комнаты. Я ведь неплохо справляюсь сам,— Казалось, симулякр был очень доволен собой.— Теперь весь вечер я могу делать что захочу. Могу пойти с вами в бар, пить, закусывать и развлекаться совсем как несимулякр, а может, даже лучше.

«Итак, вот инструмент,— думал Чак, пока они шли к лифту,— при помощи которого я расквитаюсь с Мэри».

Уловив его мысли, ганимедянин заметил:

— Не забывайте, господин Риттерсдорф, что госпожа Триест работает в полиции.

Джоанна, услышав это, сказала:

— Да, это так.

Она уловила только мысли липкой плесени, но не Чака.

— А почему вы подумали это господину Риттерсдорфу? — через некоторое время спросила она ганимедянина.

— Я чувствую,— нашелся тот,— что из-за этого факта вы не будете поощрять проявлений любовной активности с его стороны.

Чак поперхнулся. Джоанна вспыхнула.

— Мне кажется,—сурово сказала девушка липкой плесени,— у вас должно быть достаточно своих дел. Способность к телепатии сделала вас, ганимедян, чересчур навязчивыми.

— Готов просить у вас прощения, госпожа Триест,— сказал Боже Бегущая Улитка,— если я превратно истолковал ваши желания. Извините меня.

Для Чака он добавил:

— Вероятно, все же госпожа Триест будет поощрять проявления вашей любовной активности.

— Ради бога,— взмолилась Джоанна,— думайте, пожалуйста, о своих делах! Давайте вообще оставим эту тему, хорошо? — Она слегка покраснела.

— Чрезвычайно сложно, однако,— угрюмо подумал ганимедянин, не обращаясь ни к кому в отдельности,— угодить земной девушке.— Остаток пути до бара он аккуратно избегал думать вообще о чем-либо.

Потом, когда они сидели за столиком в отдельном кабинете бара — липкая плесень возвышалась огромным желтым холмом над кожаным сиденьем,— Джоанна сказала:

— Как замечательно, Чак, что вы теперь будете писать для Банни Хентмэна,— вы станете знаменитым!

Боже Бегущая Улитка подумал:

— Господин Риттерсдорф, мне кажется, вам следует сохранить в тайне от вашей жены тот факт, что вы работаете в двух местах одновременно. Ведь она может потребовать с вас гораздо большую сумму при разводе и увеличения размера алиментов.

— Да, действительно...— согласился Чак.

Совет показался ему весьма ценным.

— Так как она определенно узнает, что вы приняли предложение господина Хентмэна, то вам и не нужно пытаться скрыть этот факт. Лучше умолчать о том, что вы продолжаете работать в ЦРУ. Попросите ваших коллег, в особенности вашего непосредственного начальника господина Элвуда, организовать для вас прикрытие.

Чак кивнул.

— В результате,— подчеркнул Боже Бегущая Улитка,— вы сможете, несмотря на отторжение имущества по суду и платежей по алиментам, иметь достаточно средств для безбедного существования. Вы еще не задумывались над этим?

Говоря по правде, Риттерсдорф еще не заглядывал так далеко вперед. Ганимедянин оказался гораздо предусмотрительнее его, и Чаку стало досадно.

— Видите, как тщательно я слежу за вашими интересами,— гордо заявил Боже Бегущая Улитка.— Не заставь я вас принять предложение господина Хентмэна...

— Мне кажется,— вмешалась Джоанна, в упор глядя на плесень,— что вы, ганимедяне, играете в нехорошие игры с мыслями землян, прикидываясь добренькими.

— Однако вы не учитываете тот факт,— самодовольно заметил ганимедянин,— что это именно я свел вас с господином Риттерсдорфом. И именно я предсказываю — хотя, должен признаться, я не прорицатель — высокую и успешную активность между вами в сексуальной сфере.

— Заткнитесь! — проговорила Джоанна с яростью.

После того как маленькое празднество в баре закончилось,

Чак попрощался с Боже Бегущей Улиткой, отделался от Даниэля Мэйджбума, затем вызвал такси и поехал провожать Джоанну Триест.

Они сидели рядом, и Джоанна сказала:

— Я так рада, что мы наконец-то сбежали от этого навязчивого телепата. У меня просто начинает болеть голова, когда все мои мысли мгновенно раскрываются... Хотя он действительно познакомил нас.— Внезапно она замолчала, склонив голову набок и внимательно прислушиваясь.

— Произошла авария,— сообщила она и сразу назвала водителю новый адрес.— Меня вызывают. Есть один смертельный случай.

Подъехав к месту аварии, они увидели разбитый реактивный прыгун, у которого во время приземления отказал двигатель, и он врезался в здание, разбросав во все стороны пассажиров. Под импровизированным одеялом из пальто и свитеров неподвижно лежал бледный пожилой мужчина. Полицейские никого к нему не подпускали, и Чак догадался, что это и есть жертва катастрофы.

Джоанна сразу же поспешила туда; Чак сопровождал ее и обнаружил, что полицейские позволяют ему пройти. Наготове стояла санитарная машина, ее работающий двигатель нетерпеливо взвизгивал, как бы желая поскорее доставить потерпевшего в больницу.

Нагнувшись, Джоанна осмотрела мертвеца.

— Три минуты назад...— пробормотала она не то для себя, не то для Чака.— Хорошо, смотрите, я сейчас перенесу его на пять минут назад.

Джоанна заглянула в бумажник мертвого человека, который протянул ей один из полицейских.

— Господин Эрик Беджамин Аккерс... — прошептала она и закрыла глаза.— Сдвиг времени повлияет только на него,— сообщила она Чаку.— По крайней мере, нужно постараться. Хотя никогда нельзя быть уверенной при таких...

Ее лицо напряглось, как бы концентрируя энергию.

— Отойдите-ка лучше в сторону,— сказала она Чаку.— Чтобы вас не задело.

Поднявшись с колен, он пошел вдоль оцепления, вдыхая холодный ночной воздух. Потом закурил и прислушался к монотонному бормотанию переговоров по рации, доносящемуся из полицейских машин. Уже собралась внушительных размеров толпа; движение по улице замедлилось, регулируемое полицией.

«С какой странной девушкой я связался,— думал Чак.— Сотрудник полиции и, кроме того, пси... Что бы она, интересно, сделала, если бы узнала о моих намерениях использовать симулякра Даниэля Мэйджбума для... Наверное, Боже Бегущая Улитка прав: ей нельзя рассказывать об этом».

— Идите сюда! — Джоанна махала ему рукой.

Чак поспешил назад.

Лежащий под импровизированным одеялом человек дышал: грудь его слегка вздымалась и опадала, а вокруг рта образовались маленькие пузырьки слюны.

— Вернула его на четыре минуты назад,— сообщила Джоанна.

— Он снова жив, но уже ПОСЛЕ аварии. Это максимум, что я смогла сделать.

Она кивнула медикам-симулякрам, которые приблизились и склонились над воскресшим, но раненым человеком.

Используя компактную рентгеновскую установку, старший симулякр осмотрел внутренние органы пострадавшего, определяя места наибольших повреждений. Затем обернулся к напарнику, роботы быстро обменялись информацией, и младший симулякр открыл дверцу у себя на боку и извлек оттуда картонную коробку, которую тут же вскрыл.

В коробке находилась искусственная селезенка — в свете фар полицейских машин Чаку удалось разобрать надпись на коробке. А роботы между тем начали оперировать: один сделал анестезирующий укол, другой своей специальной хирургической рукой начал резать кожную ткань раненого в районе брюшной полости.

— Пойдемте,— сказала Джоанна Чаку, который с интересом наблюдал за работой медицинских симулякров.— Нам здесь больше делать нечего.

Засунув руки в карманы пальто, маленькая и стройная, она вернулась к такси и села на заднее сиденье, дожидаясь Чака. Вид у нее был усталый.

Когда машина тронулась, Чак сказал:

— Я впервые наблюдал, как работают медицинские симулякры.

Он находился под впечатлением от увиденного — еще раз воочию убедился, какие огромные возможности присущи этим искусственным псевдолюдям, сконструированным и изготовленным фирмой «Дженерал дайнэмикс». Конечно, Чак много раз видел симулякров ЦРУ в работе, но здесь все было совсем по-иному. Здесь врагом была не просто группа людей с другой политической ориентацией — врагом была сама смерть.

А в его предстоящей работе с симулякром Мэйджбумом цель совершенно иная: смерть будет не врагом, а союзником.

Чаку стало ясно, что после всего увиденного он никогда не расскажет Джоанне Триест о своих планах. И в таком случае разумно ли продолжать встречаться с ней? Вынашивать план убийства и в то же время поддерживать знакомство с сотрудником полиции. Абсурд. Разве он враг самому себе?

И не является ли такое поистине странное сочетание видоизмененным позывом к самоубийству?

— Даю полдоллара, если расскажете, о чем вы сейчас думаете,— сказала Джоанна.

— Что? — Чак вздрогнул.

— Я не Боже Бегущая Улитка и не умею читать мысли. Вы сейчас такой серьезный; мне кажется, вас беспокоят семейные проблемы. Как бы мне улучшить ваше настроение? — Она задумалась.— Сделаем так: когда приедем, зайдем ко мне и...— Она залилась краской, очевидно вспомнив слова липкой плесени.— Мы только выпьем,— сдержанно добавила она.

— Согласен,— кивнул Чак, тоже припоминая предсказание ганимедянина.

— Послушайте,— сказала Джоанна.— То, что какой-то там ганимедский сплетник всюду сует свой нос из-за идиотской способности к телепатии и псевдодоброты, вовсе не означает...— Она замолчала, разволновавшись; глаза возбужденно сверкали,— Бог с ним. Знаете, мне кажется, он потенциально опасен. Ведь у ганимедян такие амбиции... Помните условия, на которых они вступили в земно-альфанскую войну? Они все такие — стремятся разнюхать побольше и предугадать последствия...— Джоанна наморщила лоб.— Наверное, вам следует подыскать себе другую квартиру, чтобы быть от него подальше.

«Уже немного поздно»,— спокойно подумал Чак.

Машина остановилась у дома Джоанны. Чак увидел современное здание, спроектированное просто и со вкусом, но, как и у большинства домов недавней постройки, значительная часть его находилась под поверхностью земли. Вместо того чтобы подниматься вверх, оно опускалось вглубь.

— Я живу на шестнадцатом подземном этаже,— предупредила Джоанна, когда они спускались в лифте,— Все равно что шахтер в забое... Наверное, это неприятно для тех, кто страдает клаустрофобией.

Минуту спустя она философски добавила, отпирая ключом дверь:

— С точки зрения безопасности жить на такой глубине очень даже неплохо. Представляете, если альфанцы снова нападут? Приятно осознавать, что между тобой и ядерным взрывом — пятнадцать уровней. Да и вообще, здесь как-то спокойнее.

Она открыла дверь. В прихожей мягким дымчатым светом зажглись лампы.

Внезапно по глазам ударила яркая вспышка. Чак, таращась ослепленными глазами, не сразу разглядел стоящего в прихожей человека с фотоаппаратом в руках. И сразу узнал его.

— Привет, Чак,— сказал Боб Альфсон.

— Кто это? — вскрикнула Джоанна.— Что он здесь делает?

Альфсон произнес:

— Не волнуйтесь, госпожа Триест. Я адвокат жены вашего любовника. Нам нужны улики для процесса о разводе, который, между прочим...— Он посмотрел на Чака.— Суд назначен на следующий понедельник на десять утра в зале судьи Бриззолара.— Адвокат улыбнулся.— По просьбе вашей жены мы перенесли заседание на более ранний срок. Ей необходимо закончить дело как можно скорее.

— Вон отсюда,— спокойно произнес Чак.

Направляясь к двери, Альфсон сказал:

— С большим удовольствием. Хочу все-таки сообщить одну интересную деталь: у меня в аппарате особая пленка. Уверен, она знакома вам, Риттерсдорф, по работе в ЦРУ. Страшно дорогая, но очень полезная вещь.— Он пояснил, обращаясь к обоим: — Я только что сделал снимок замедленного действия. Знаете, что это такое? На пленке отразится не то, что вы делали сейчас, а то, чем будете заниматься здесь в течение следующих тридцати минут. Мне кажется, судью Бриззолара это заинтересует.

— Мы ничем не будем заниматься здесь в следующие тридцать минут,— ледяным тоном произнес Чак,— потому что я ухожу.

Он отодвинул адвоката в сторону и зашагал к лифту.

«Мне нельзя оставаться здесь»,— думал он.

— А зря,— хмыкнул Альфсон.— Я надеялся, что на пленке запечатлеется кое-что интересное. А вам разве не все равно? Эго же просто техническое устройство, которое поможет госпоже Риттерсдорф добиться справедливого решения суда. Кроме того, должна состояться формальная презентация улики. А вы лишаете меня такого удовольствия!

Чак обернулся, ошарашенный.

— Но это же грязное вторжение в личную жизнь...

— Полноте, милейший господин Риттерсдорф, никакой тайны личной жизни не существует уже последние лет пятьдесят,— с улыбкой заметил Альфсон,— Вы же работаете в разведке, дорогой мой. Поэтому не пудрите мне мозги.

Он неторопливо пошел по коридору, миновал Чака и не спеша подошел к двери лифта.

— Да, если вам потребуется копия пленки...

— Нет,— отрезал Чак. Он пристально следил за адвокатом, пока тот не скрылся в кабине лифта.

— Послушайте, вы все равно можете зайти,— предложила Джоанна,— ведь мы ничем таким заниматься не собираемся...

Она придержала для Чака дверь, и тот нерешительно прошел в квартиру.

— Его действия, конечно, незаконны. Но, думаю, такое часто случается при бракоразводных процессах.

Девушка прошла на кухню и занялась приготовлением коктейлей, Чак слышал позвякивание кубиков льда в стаканах.

— Как насчет «Зеленого ягуара»? У меня есть целая бутылка...

— Что угодно,— мрачно произнес Чак.

Джоанна принесла коктейли, он машинально взял стакан.

«Хорошо же, любимая женушка,— мысленно повторял он.— Ты сама не оставляешь мне выбора...»

— Вы такой печальный,— сказала Джоанна.— Но это действительно ужасно. То, что сделал этот негодяй с фотоаппаратом. Все они лезут к нам в душу: сначала Боже Бегущая Улитка, потом...

— Не все еще потеряно,— произнес Чак.— Я знаю, как нам заняться любовью тайно — чтобы никто не узнал об этом.

- Как?

Чак Риттерсдорф не ответил, продолжая молча потягивать коктейль.

Глава 6

С высоких полок над головой Игнатия Ледебура ринулись вниз кошки: сначала три старые рыжие и одна пестрая бесхвостая, затем несколько полусиамских с усатыми пушистыми мордочками и, наконец, иссиня-черный молодой кот. Последней, тяжело колыхая большим животом, спрыгнула пятнистая кошка с приплодом в брюхе. На полу к кошкам присоединился пес, и вся компания, сгрудившись у ног Игнатия, сильно замедляла его продвижение к двери хижины.

На пороге лежали останки мертвой крысы: собака, крысолов терьер, поймала ее вчера вечером, а кошки съели то, что сочли нужным. Игнатий слышал их возню, когда засыпал. Ему было жалко крысу, которая, очевидно, прибежала подкормиться к куче отбросов, скопившихся у двери хижины. Крыса ведь тоже хотела жить, как и всякая Божья тварь. Однако пес не понимал этого — инстинкт убийства прочно сидел в его маленьком мозгу. Обвинять, таким образом, было некого. К тому же Игнатий боялся крыс — в отличие от своих земных собратьев у них были очень проворные лапы, которые, в сочетании с острыми когтями, представляли собой весьма грозное оружие. Они были очень сильны, эти крысы.

На глаза Игнатию попался давно вышедший из строя трактор, ржавевший во дворе уже несколько лет. В свое время Игнатий притащил его сюда, терзаемый смутной надеждой его починить. А пока пятнадцать (или их было шестнадцать?) детей Игнатия резвились в нем, переговариваясь друг с другом при помощи уцелевшего автоответчика машины.

Он не мог найти то, что искал: пустой пластиковый пакет из-под молока, чтобы разжечь огонь и приготовить завтрак. Эх, придется снова ломать доску. Игнатий подошел к большой куче древесного лома, лежавшей во дворе, и начал копаться в ней, стараясь выбрать доску, которая сломалась бы от удара ноги, если прислонить ее к стене хижины.

Игнатий замерз, стоя на холодном утреннем воздухе, и пожалел о том, что потерял свитер. Во время одной из своих долгих прогулок он прилег отдохнуть и подложил свитер под голову... Проснувшись, он пошел дальше, совершенно забыв про него. Ну и ладно... Черт с ним. Игнатий, конечно же, не мог вычислить, где оставил его; ему смутно припоминалось, что он шел тогда в направлении Адольфвилла. Свитер лежал, вероятно, где-нибудь в десяти днях пути, не меньше...

Из соседнего домика вышла женщина — когда-то она была его женой, но недолго: надоела ему, когда он нажил от нее двоих детей. Женщина закричала на большого белого козла, забравшегося в огород. Козел продолжал жевать, не реагируя на женщину, поката не подбежала и не пнула его ногой. Козел взбрыкнул и запрыгал прочь, свекольная ботва по-прежнему торчала у него из пасти. Вспугнутые козлом утки бросились врассыпную, крякая изо всех сил. Игнатий расхохотался. Утки на самом деле воспринимали жизнь слишком серьезно...

Переломив доску, Игнатий вернулся в хижину; кошки бежали следом, и Игнатию не удалось вовремя захлопнуть дверь — одна все же проскочила внутрь,— затем присел на корточки перед небольшой чугунной печуркой и стал разводить огонь.

На кухонном столе под грудой одеял спала его нынешняя жена Элси. Она обычно не вставала до тех пор, пока Игнатий не растопит печь и не приготовит кофе. Игнатий не обвинял ее за это: в такое холодное утро никому не хотелось подниматься. Да и весь Гандитаун просыпался поздно, за исключением, пожалуй, тех гебов, которые блуждали всю ночь.

Из-за отгороженной одеялом спальни появился голый ребенок, который, засунув в рот палец, стал молча наблюдать, как Игнатий разводит огонь.

Из-за одеяла доносилось бормотание старенького телевизора, изображение у которого давно не функционировало. Дети не видели, что происходило на экране, а только прислушивались к исходящим от него звукам.

«Надо бы наладить его»,— машинально подумал Игнатий, но особого желания делать это он не испытывал, поскольку резонно полагал, что до того, как заработал передатчик с высот Да Винчи, жизнь на луне была гораздо спокойнее.

Собравшись приготовить кофе, Игнатий обнаружил, что кофейник погнут, а ситечко, торчавшее недавно из носика, исчезло. Решив, что тратить время на поиски бессмысленно, Игнатий догадался просто заварить кофе в кипятке: налил воды в кастрюлю и поставил на газовую плитку. Когда вода закипела, он высыпал в кастрюлю полную горсть — сколько смогла захватить рука — молотого кофе. Густой кофейный аромат наполнил хижину. Игнатий с удовольствием вдыхал его.

Он не помнил, как долго стоял так, греясь и вдыхая аромат кофе, глядя на огонь и прислушиваясь к потрескиванию досок в печке, когда постепенно обнаружил, что ему начало являться видение.

Завороженный, он не двигался с места; в хижину тем временем проникла кошка, забралась в раковину и принялась жадно поглощать остатки пищи, скопившиеся в ней. Вид кошки и ее чавканье смешались с другими изображениями и звуками в голове Игнатия. Видение усиливалось.

— Хочу на завтрак пшенную кашу,— заявил голый ребенок.

Ледебур не отвечал, поскольку видение полностью завладело им и перенесло в другие края. Или, скорее, в край столь реальный, что ему не было места в осязаемом мире, он находился где-то за рамками пространственного восприятия: его не было ни здесь, ни там. А что касалось восприятия временного...

Казалось, этот край существовал всегда, но как раз из-за этого-то и не обладал определенностью. По всей вероятности, то, что видел, вообще не имело временных границ: никогда не начиналось и, вне зависимости от того, чем занимался Игнатий, никогда не завершалось, поскольку было слишком необъятным. Возможно, что видение Игнатия совершенно выпадало из привычного течения времени.

— Эй,— сонно пробормотала Элси.— Кофе готов?

— Подожди,— буркнул Игнатий.

— Я чувствую запах кофе, черт возьми. Где же он?

Элси с трудом переместилась в сидячее положение и откинула одеяла, обнажив голое тело со свисающими грудями.

— Мне плохо. Блевать тянет. А твои оглоеды опять, наверное, ванную заняли.

Она съехала со стола и сделала неуверенный шаг к двери ванной.

— Чего это ты так застыл? — подозрительно спросила она. — Опять задумался?

— Помолчи,— отмахнулся Игнатий.

— Что значит «помолчи»? Сам предложил мне жить здесь. Я не хотела уходить от Фрэнка!

Войдя в ванную, она яростно хлопнула дверью. Дверь снова открылась, Элси снова толкнула ее и придержала ногой.

Видение, однако, закончилось. Игнатий разочарованно обмяк, взял кастрюлю с кофе и подошел к столу. Скинув одеяла на пол, он взял две кружки, остававшиеся на столе со вчерашнего ужина, и наполнил их кофе из кастрюли. По поверхности напитка в кружках плавал плотный слой разваренной кофейной гущи.

Из ванной донесся голос Элси:

— Ты что, опять впал в этот твой так называемый транс? Как Господь Бог, наблюдаешь за потусторонним миром? — В ее тоне сквозило непреодолимое отвращение.— Итак, я не только должна жить с гебом, но и постоянно терпеть его бесконечные трансы, словно он шиз. Ты кто, геб или шиз? Да от тебя воняет как от геба. Приди же наконец в себя!

Она спустила воду в унитазе и вышла из ванной.

— Да еще всегда огрызаешься, какман. Терпеть не могу, когда ты огрызаешься.

Она увидела кружку с кофе на столе и отхлебнула из нее.

— Почему ты не процедил кофе? Опять ситечко потерял?

Теперь, когда видение ушло, Игнатий не мог вспомнить, на что оно было похоже. Так случалось со всеми видениями. Как они соотносятся с реальным миром? Игнатий всегда задавался этим вопросом.

— Я видел чудовище,— сказал он.— Оно наступило на Ган-дитаун своей гигантской лапой и раздавило его. Гацдитаун исчез, осталась только дыра.

Игнатий пригорюнился: ему было жалко Гандитаун. Он любил его больше всех остальных мест на луне. Потом вдруг Игнатию стало страшно, так страшно, как никогда раньше. Он ведь ничего не мог поделать! Чудовище нельзя остановить, оно придет и пожрет всех, даже могущественных манов со всеми их умными идеями и неиссякаемой энергией. Погибнут и пары, которые пытаются защитить себя от всего возможного и невозможного.

Кроме того, в видении присутствовало еще кое-что.

За чудовищем пряталась еще более злая сила.

Игнатию удалось разглядеть, как она накрывала их маленький мир бесформенным гнилым студнем, от прикосновения которого все обращалось в гниль: почва, цветы, деревья. Чашка этого студня могла погубить всю Вселенную; она принадлежала существу, которое явно замыслило недоброе. Существу, которое желало сотворить зло.

Значит, понял Игнатий, на этот мир надвигались две напасти: чудовище, готовое раздавить Гандитаун, и скрывающаяся за ним злая сила. Две напасти, однако, не действовали заодно: каждая шла своим, отдельным путем. Чудовище имело женский облик, злая сила — мужской. И... Игнатий закрыл глаза, вспомнив самую страшную часть видения. Эти двое собирались вступить в смертельную схватку между собой. Но это не была борьба доброго и злого начал, а слепая, бессмысленная междоусобица двух совершенно разложившихся сущностей, каждая из которых была так же порочна, как и другая.

Битва должна была начаться здесь и закончиться, вероятно, гибелью одного из начал. Сейчас они уже находятся на пути к этому миру, чтобы воспользоваться им как полем брани для своей бесконечной войны.

— Приготовь мне яичницу,— приказала Элси.

Игнатий неохотно порылся в захламленном шкафчике, висевшем рядом с раковиной, в поисках нераспечатанной картонной упаковки с яйцами.

— Вымой сковородку,— сказала Элси.— Я оставила ее вчера в раковине.

— Хорошо.

Он открыл холодную воду и начал тереть покрытую коркой поверхность сковородки скомканным куском газеты.

«Интересно,— думал он,— способен ли я повлиять на исход борьбы? Поможет ли привнесение доброты между этими двумя началами?»

Он мог бы сконцентрировать все свои способности и попытаться. Не только ради существования луны, Семи кланов, но и для пользы самих злых начал. Чтобы облегчить гнетущую их чудовищную ношу.

Это была многообещающая идея, и пока он тер сковородку, то продолжал молча оценивать ее. Не стоит говорить Элси, она просто пошлет его к черту. Она не подозревала о его способностях, поскольку он никогда не открывал их ей. Находясь в нужном настроении, он мог проходить сквозь стены, читать чужие мысли, лечить болезни, навлекать порчу на плохих людей и посевы, влиять на погоду — словом, почти все, что угодно, находясь в нужном настроении... Эти способности вытекали из его святости.

Даже подозрительные пары принимали его за святого.

Впрочем, как и все остальные на луне, включая вечно озабоченных, агрессивных манов,— когда те находили время отвлечься от своих забот и заметить его.

— Итак, если кто и способен спасти наш маленький мир от двух приближающихся темных существ, так это я,— проговорил Игнатий.— Таково мое предназначение.

— Не наш мир, а нашу луну,— проговорила Элси с ненавистью. Она стояла у печки, натягивая на себя одежду, которую сняла вчера вечером. Элси носила ее уже месяц, и Игнатий с радостью наблюдал, как она превращалась в настоящую гебшу — для этого не требовалось ничего более.

А быть гебом — хорошо. Потому что гебы нашли Путь Очищения, освободившись от всего наносного.

Открыв дверь хижины, Игнатий вышел на холодный утренний воздух.

— Куда собрался? — крикнула Элси ему вслед.

— На Совет,— сказал Игнатий.

Закрыв за собой дверь, он тронулся в путь, преследуемый котами, на поиски Омара Даймонда, своего духовного коллеги среди шизов.

С помощью своей сверхъестественной способности к теле-портации Игнатий Ледебур стал перемещаться по луне, материализуясь то здесь, то там, пока наконец не обнаружил Омара Даймонда, заседавшего в адольфвиллском зале Высшего совета вместе с представителями всех кланов. Игнатий завис на уровне шестого этажа высокого каменного здания, подлетел поближе к окну и стал барабанить по стеклу, пока те, кто находился внутри, не заметили его и не пошли открывать.

— Боже мой, Ледебур,— сказал манский делегат Говард Строу,— да от вас воняет, как от козла. Два геба в одном помещении — фу-у.

Он повернулся ко всем спиной, отошел в дальний угол зала и встал там, уставившись в пространство и пытаясь сдержать свой благородный манский гнев.

Делегат от паров Габриэль Бэйнс осведомился:

— Какова цель данного вторжения, скажите на милость? Мы же заседаем.

Игнатий Ледебур молча присоединился к Омару Даймонду, мысленно сообщив ему о необходимости их незамедлительной встречи наедине. Омар понял его, согласился, и сразу же, объединив свои телепортационные способности, они покинули зал заседаний; через мгновение они уже шли по травянистому лугу, на котором росли грибы. Некоторое время оба молчали, забавляясь сшибанием грибов.

Наконец Омар сказал:

— Мы уже обсуждали вторжение.

— Они собираются высадиться в Гандитауне,— кивнул Игнатий.— Я испытал видение — те, кто придет сюда, намереваются...

— Знаю, знаю,— раздраженно перебил Омар — Мы понимаем, что это загробные силы; я уже ознакомил делегатов с этим фактом. От загробных сил нельзя ждать ничего хорошего, ибо они тяжелы. Как плотские души, они зароются в почву, осядут в лоно нашей планеты и станут частью ее.

— Нашей луны,— сказал Игнатий и хихикнул.

— Да, луны.— Омар прикрыл глаза, продолжая все так же уверенно шагать по траве, будто видел, куда шел. Игнатий понял, что он впал в моментальный, сознательный транс. Все шизы были склонны к этому, и Игнатий ничего не сказал — он ждал.

Омар Даймонд остановился и пробормотал что-то неразборчивое. Игнатий вздохнул и уселся на траву. Омар застыл рядом, погруженный в транс. Не было слышно ни звука, кроме отдаленного шума деревьев, доносившегося с края луга.

Внезапно Омар произнес:

— Соедините свою энергию с моей, и мы сумеем рассмотреть захватчиков так ясно, что...

Его слова снова превратились в бессвязное бормотание. Игнатий — даже у святых терпение имеет границы — опять вздохнул.

— Вызовите Сару Апостлс,— снова заговорил Даймонд.— Втроем мы сможем отобразить такой реальный образ захватчиков, что они материализуются на наших глазах, и мы проследим за их высадкой.

Направив мысленную волну, Игнатий вошел в контакт с Сарой Апостлс, мирно дремавшей в своей хижине в Гандитауне. Он почувствовал, так она проснулась, заворочалась, заскрипев раскладушкой, потом стала зевать, охать и наконец с трудом поднялась на ноги.

Игнатий Ледебур и Омар Даймонд напряженно ждали, и вскоре перед ними возникла Сара, одетая в мужской пиджак, брюки и старые кроссовки.

— Прошлой ночью,— объявила Сара,— я видела сон. Какие-то существа вертятся поблизости. Они собираются заявить о себе.

Ее круглое лицо выражало озабоченность и несло на себе отпечаток страха, что придавало ему сморщенный, безобразный вид. Игнатию стало жалко ее. Сара, особенно в критических ситуациях, имела склонность поддаваться разрушительным эмоциям, ее чувства были слишком привязаны к собственному телу и его недугам.

— Садитесь,— сказал Игнатий.

— Мы должны заставить их появиться сейчас,— сказал Омар.— Здесь, в этом месте. Начнем.

Он склонил голову. Двое гебов последовали его примеру, и все трое пустили в ход свои многократно усиленные парапсихологические способности. Настроившись друг на друга, они работали в унисон; время текло незаметно — они полностью потеряли представление о нем,— пока наконец-то что они ждали не набухло поблизости гигантской почкой.

— Вот они,— произнес Игнатий и открыл глаза.

Сара и Даймонд тоже посмотрели на небо и увидели опускающийся на свой реактивный выхлоп чужой корабль. Они добились своего.

Изрыгая из хвоста пар, корабль приземлился в сотне метров от них. С точки зрения Игнатия, это был очень большой корабль — самый большой из всех, которые ему доводилось видеть. Он тоже чувствовал страх, но, как всегда, ему удавалось сдерживать его. Прошло уже много лет с тех пор, как он перестал обращать на свои страхи серьезное внимание.

Сара, однако, побелела как полотно, увидев, как корабль перестал дрожать, внизу корпуса открылся люк и захватчики приготовились исторгнуть себя из гигантского металлического чрева.

— Заставьте их приблизиться,— проговорил Омар Даймонд, снова плотно сжав веки.— Пусть они узнают о нашем существовании. Мы заставим их обратить на себя внимание и воздать нам почести.

Игнатий сразу присоединил к нему свою энергию, перепуганная Сара Апостлс помогала мужчинам в меру ослабленных сил.

Из люка корабля выдвинулся трап. Показались две фигуры, которые стали спускаться по трапу на землю.

Игнатий с надеждой в голосе спросил у Омара:

— Должны ли мы сотворить чудо?

Посмотрев ему в глаза, Даймонд с сомнением проговорил:

— Какое чудо? Обычно я не занимаюсь чудесами.

Сара сказала:

— Вместе с Игнатием мы можем сотворить чудо.— Потом обратилась к Игнатию: — Почему бы нам не поразить их призраком вселенского паука, прядущего паутину судьбы, которая ограничивает всю нашу жизнь?

— Согласен,— сказал Игнатий и стал концентрировать мысленную энергию для вызова паука.

Перед двумя фигурами, преграждая им путь, возникло сверкающее многообразие гигантских прядей — мгновенное творение неутомимого паука судьбы. Фигуры застыли на месте.

Одна из них проговорила что-то непроизносимое.

Сара расхохоталась.

— Если вы позволите им смешить вас,— сурово предупредил Омар Даймонд,— то мы потеряем над ними власть.

— Простите меня,— сказала Сара, не в силах подавить приступ смеха.

Но было уже слишком поздно: сверкающие остатки паутины растворились, а вместе с ними, к ужасу Игнатия, растворились также Омар Даймонд и Сара Апостлс — он понял, что остался один. Их триумвират распался из-за минутной слабости.

Игнатий обнаружил, что поле исчезло, а вместо травы он сидит на куче мусора рядом с собственной хижиной в центре Гандитауна.

Значит, захватчики восстановили контроль над своими действиями. Возобновили выполнение собственных планов.

Поднявшись на ноги, Игнатий направился к двум фигурам с корабля, которые стояли, неуверенно озираясь вокруг. Под ногами Игнатия возились и бегали коты; зацепившись за одного из них, он чуть было не распластался на земле. Ругаясь сквозь зубы, он оттолкнул кота и попытался восстановить равновесие, а заодно и достойное выражение лица перед захватчиками. Однако это оказалось непросто. Потому что позади него открылась дверь хижины и появилась Элси. Она умудрилась испортить даже этот последний рубеж обороны против захватчиков.

— Кто это такие? — заорала она.

Игнатий раздраженно ответил:

— Не знаю. Сам собираюсь выяснить.

— Скажи им, чтобы убирались отсюда к дьяволу,— проговорила Элси, уперев руки в бока.

Когда-то она несколько лет принадлежала к клану манов и все еще не растеряла заносчивой агрессивности, приобретенной на высотах Да Винчи. Не представляя себе, против кого выступает, она настроилась весьма серьезно...

«Возможно,— подумал Игнатий,— она даже будет сражаться открывашкой для консервов или сковородкой».

Такие мысли развеселили Игнатия, и он стал хохотать, а когда он начинал смеяться, его уже ничем нельзя было остановить. В таком состоянии Игнатий и предстал перед двумя захватчиками.

— Что вы находите таким смешным, скажите, пожалуйста? — поинтересовался один из них, женщина.

Игнатий, растирая слезы, проговорил:

— Вы что, не помните, как приземлились дважды? Не помните вселенского паука? Нет?

Ему было ужасно смешно: захватчики оказались абсолютно нечувствительны даже к объединенным парапсихологическим усилиям святого триумвирата. Для них этого как бы вовсе не происходило, захватчики даже не испытали галлюцинаций, хотя на это были потрачены все мыслимые усилия Игнатия Ледебура, Сары Апостлс и Омара Даймонда. Игнатий все смеялся и смеялся, тем временем к двум захватчикам присоединился третий, затем четвертый.

Один из мужчин-захватчиков, оглядевшись, вздохнул.

— Боже, что за мусорная свалка. Чистая помойка. Как вы считаете, неужели везде будет так?

— Но вы можете помочь нам,— сказал Игнатий. Ему удалось наконец овладеть собой. Указав на проржавевший корпус трактора, он попросил: — Может быть, вы будете столь любезны, что выделите механика для починки моего сельскохозяйственного оборудования? Если бы мне оказать некоторую помощь...

— Конечно, конечно,— сказал один из захватчиков,— Мы уж точно поможем очистить это место.— Он с отвращением наморщил нос, очевидно почувствовав или увидев что-то неприятное.

— Заходите в дом,— предложил Игнатий.— Я угощу вас кофе.

Он направился к двери хижины, после некоторой заминки трое мужчин и женщина неохотно последовали за ним.

— Должен извиниться за тесноту моего жилища,— сказал Игнатий.— И за некоторый беспорядок.

Он толкнул дверь, и на этот раз большей части котов удалось проскочить в хижину; нагнувшись, Игнатий стал хватать их одного за другим и выкидывать наружу. Четверо захватчиков неуверенно прошли внутрь и, озираясь, остановились. На их лицах не было заметно радости.

— Садитесь, раз пришли,— предложила Элси, стараясь соблюсти законы гостеприимства. Она налила в чайник воды и поставила его на плитку, чтобы вскипятить воду для кофе.— Освободите скамейку,— посоветовала она гостям.— Сбросьте куда-нибудь барахло. Можете на пол.

Четверо захватчиков неохотно, с заметным отвращением скинули грязную детскую одежонку на пол и уселись на скамью. На их лицах застыло неопределенное, отсутствующее выражение, и Игнатий поинтересовался почему.

Женщина, запинаясь, проговорила:

— Не могли бы вы... как-то очистить ваш дом? Я хочу сказать... Как вы можете жить в таком...— Она взмахнула рукой, не в силах продолжать.

Игнатий ощутил нечто вроде раскаяния. Но... Находилось так много разных более важных дел. А времени так не хватает... Ни он, ни Элси так, наверное, и не сумеют выбрать его, чтобы навести порядок. Конечно, нехорошо держать жилище в таком бардаке, однако... Игнатий пожал плечами. Возможно, когда-нибудь... А захватчики, вероятно, могут помочь. Может быть, у них есть симулякр-уборщик. У манов тоже были симулякры-уборщики, но они стоили слишком дорого. Вот если бы захватчики предоставили ему симулякра бесплатно...

Из-под шкафа выбралась крыса и побежала по полу. Женщина-захватчик, увидев ее страшные когти, в ужасе закрыла глаза и застонала.

Игнатий, занятый приготовлением кофе, хихикнул. Никто ведь не просил их приходить сюда: если им не нравится Гандитаун, они могут уйти.

Из-за одеяла вылезли несколько ребятишек и молча уставились на пришельцев. Те сидели неподвижно, напряженно ожидая, пока им приготовят кофе, и стараясь не замечать чистые, вопрошающие глаза детей.

В адольфвиллском зале заседаний Высшего совета гебский депутат Якоб Симион внезапно сообщил:

— Они приземлились. В Гандитауне. Сейчас они у Игнатия Ледебура.

Разъяренный Говард Строу выкрикнул:

— А мы здесь просиживаем стулья! Довольно болтать — нужно уничтожить их. У пришельцев не может быть здесь никаких дел — вы не согласны? — Он толкнул Габриэля Бэйнса в бок.

— Я согласен.— Бэйнс отодвинулся от майского делегата.— А откуда вы знаете? — спросил он у Якоба Симиона.

Геб издал легкий смешок.

— Разве вы не заметили кое-кого в зале? Не ощутили присутствия астральных тел? Сюда приходил Игнатий Ледебур и увел с собой Омара Даймонда. Вы забыли об этом, потому что этого на самом деле не было: захватчики сделали так, поделив три на один и два.

Безнадежно уставившись в пол, деп произнес:

— Значит, уже слишком поздно: они высадились.

Говард Строу издал короткий, лающий смешок.

— Они захватили только Гандитаун. Кому он нужен? Эту зловонную выгребную яму давно пора осушить — я был бы весьма признателен тому, кто сделает это.

Отпрянув, как от удара, Якоб Симион прошептал:

— Мы, гебы, по крайней мере не жестокие.— Он беспомощно заморгал, по щекам потекли слезы. Видя это, Говард Строу довольно усмехнулся и подтолкнул локтем Габриэля Бэйнса.

— Есть ли на высотах Да Винчи эффективное оружие? — спросил его Бэйнс.

Глубокая интуиция подсказывала ему, что отказ манов защищать Гандитаун не случаен: маны, скорее всего, и не собираются оказывать сопротивление, пока вторжение не затронуло их напрямую. Они не будут разбазаривать изобретения своих сверхактивных мозгов для общей пользы.

Таким образом, старые подозрения Габриэля Бэйнса относительно Строу подтверждались.

Нахмурившись, Аннет Голдинг с тревогой проговорила:

— Мы же не позволим спустить Гандитаун в канализацию.

— «Спустить в канализацию»,— повторил Строу.— Полностью одобряю! Конечно позволим. Послушайте: у нас есть оружие. Мы не расходовали его зря, поэтому в состоянии стереть в порошок любую армаду захватчиков. Мы покажем товар лицом — когда почувствуем в этом необходимость.

Он обвел глазами присутствующих, наслаждаясь своим превосходством, чувством хозяина: теперь все они зависели от него.

— Я знал, что вы поведете себя подобным образом! — с яростью произнес Бэйнс. Боже, как он ненавидел манов! Как они оказались ненадежны, заносчивы и эгоцентричны! Отказать в помощи своим собратьям в такую минуту!

Бэйнс сразу же пообещал себе: если когда-нибудь представится шанс расквитаться со Строу, то он не упустит его. Расквитается сполна.

«Точно,— подумал он.— Если представится возможность — рассчитаюсь со всей этой кучкой, со всем манским поселением. Ради одной такой надежды стоит жить. Сейчас маны получили преимущество, но это не может продолжаться долго. А действительно, может, стоит пойти к захватчикам и заключить с ними пакт в пользу Адольфвилла: мы и захватчики против высот Да Винчи?»

Чем больше он думал так, тем идея казалась ему все более привлекательной.

Аннет Голдинг, глядя на него, спросила:

— Гэйб, вы хотите сообщить нам что-то важное? У вас такой озабоченный вид...— Как и все поли, она обладала тонким чутьем, правильно уловив смену выражений на его лице.

Ради собственной пользы Бэйнс решил солгать:

— Мне кажется, нам следует пожертвовать Гандитауном. Нужно уступить его захватчикам, позволить им колонизировать этот район, построить там базу или еще что-нибудь. Это, наверное, неприятно звучит, однако...— Бэйнс пожал плечами. Что же им еще остается?

Раздавленный горем Якоб Симион проговорил, заикаясь:

— В-вы не хотите п-позаботитъся о нас просто п-по-тому, что мы... не такие чистые, как вы. Я возвращаюсь в Гандитаун, чтобы разделить участь м-моего клана: если ему суждено п-по-гибнуть, я погибну вместе с ним.

Он резко поднялся, оттолкнув стул, который с грохотом упал.

— Предатели,— добавил он и понуро заковылял к двери.

Остальные делегаты молча наблюдали за гебом, стараясь придать себе безразличный вид. Однако Габриэлю Бэйнсу почему-то стало грустно. Потому что он вдруг понял: судьба всех кланов одинакова. Все они когда-нибудь постепенно превратятся в гебов: сначала умные поли, потом шизы, пары и, наконец, агрессивные маны.

«И когда это случится со всеми, то нам уже некуда будет пойти,— думал Бэйнс,— А что станется с гебом без Гандитауна?»

Это был очень серьезный вопрос, который до смерти напугал Бэйнса.

Вслух он произнес:

— Подождите!

Затем, обращаясь ко всем делегатам — и особенно к надменному Говарду Строу,— сказал:

— Мы должны действовать сообща. Сегодня Гандитаун, завтра Деревня-Деревня, или пары, или шизы — захватчики перебьют всех поодиночке, пока не останутся только высоты Да Винчи.

Ненависть к Строу придавала его голосу хрипоту, Бэйнс сам не узнавал себя.

— Официально отдаю свой голос за то, чтобы собрать все силы в кулак и отбить Г андитаун. Мы должны начать сопротивление именно там.

«Прямо посреди отбросов, испражнений животных и ржавого железа»,— подумал он и содрогнулся.

После некоторой паузы Аннет произнесла:

— Я тоже голосую «за».

Произошло голосование. Только Говард Строу высказался против. Таким образом, предложение Бэйнса было принято.

— Строу,— отрывисто проговорила Аннет,— теперь вы обязаны использовать чудесное оружие, которым так хвалились. Раз вы, маны, столь воинственны, то вы и должны возглавить атаку на Гандитаун.— Для Бэйнса она добавила: — А вы, пары, организуете ее.— Теперь, когда все было решено, она казалась совершенно спокойной.

Ингрид Хибблер вкрадчиво заговорила, обращаясь к Строу:

— Позволю себе обратить ваше внимание на следующий факт: если война разразится в Гандитауне или вблизи него, она не должна затронуть другие поселения. Думали ли вы об этом?

— Представляю себе, что значит сражаться в Г андитауне,— пробормотал Строу — Идти по пояс в...— Он замолк. Потом повернулся к Якобу Симиону и Омару Даймонду: — Нужно собрать всех шизских и гебских святых, провидцев и парапсихологов. Много ли их в ваших поселениях и можно ли задействовать их?

— Думаю, да,— ответил Даймонд.

Симион кивнул.

— Помимо чудесного оружия с высот Да Винчи и талантов гебских и шизских святых,— сказала Аннет,— все остальные кланы тоже должны внести свой посильный вклад в сопротивление захватчикам.

Госпожа Хибблер сказала:

— Если бы удалось узнать имена пришельцев, мы смогли бы составить на них астрологические карты и отыскать их слабые места. А если бы у нас имелись точные даты их рождения...

— Я говорю о том,— прервала ее Аннет,— что оружие манов плюс организаторские способности паров в сочетании с пара-психологическим даром гебов и шизов окажутся гораздо более полезными.

— Спасибо вам,— сказал Якоб Симион,— зато, что не бросили Гандитаун.— Он с немой благодарностью уставился на Габриэля Бэйнса.

Впервые за много месяцев, а возможно и лет, Бэйнс почувствовал, как его настороженность тает; он ощутил легкий приступ эйфории, отдохновения. Он кому-то нравился. Пусть даже только гебу — для него и это значило слишком много.

Возникшее чувство напомнило ему детство. То беззаботное время, когда он еще не нашел парское решение.

Глава 7

Пробираясь по грязной, заваленной мусором центральной улице Гандитауна, доктор Мэри Риттерсдорф говорила:

— Никогда в жизни не видела чего-либо подобного. Типичный клинический случай помешательства. Все эти люди больны гебефренией и страшно, ужасно опустились.

Внутренний голос все настойчивее призывал ее убежать, скрыться, уехать отсюда навсегда. Вернуться на Землю к своей спокойной профессии семейного психолога и позабыть о том, что увидела здесь.

Теперь сама мысль о попытке лечения этих людей казалась ей абсурдной...

Ее передернуло. Даже усиленная лекарственная терапия и лечение электрошоком вряд ли помогут. Болезнь зашла слишком далеко — к полуживотному состоянию, откуда нет возврата.

Шедший рядом с ней молодой сотрудник ЦРУ Мэйджбум произнес:

— Значит, ваш диагноз — гебефрения? Я могу официально доложить об этом на Землю?

Он взял ее под руку и помог перебраться через остатки скелета какого-то большого животного; под ярким полуденным солнцем ребра торчали посреди дороги, словно побелевшие зубья гигантской бороны.

— Да, это очевидно,— ответила Мэри.— Вы обратили внимание на обглоданные куски мертвой крысы, которые лежали на пороге хижины? До сих пор не могу справиться с тошнотой. Сейчас на Земле в таких условиях давно никто не живет, даже в густонаселенных районах Китая и Индии. Мы как будто вернулись в каменный век, к питекантропам и неандертальцам. Только там не валялась повсюду ржавая техника...

— Мы можем немного выпить, когда вернемся на корабль,— предложил Мэйджбум.

— Нет, спиртное тут не поможет,— отказалась Мэри.— Знаете, что мне напоминает это место? Ту грязную комнату в старом доходном доме, куда мой муж переехал после развода.

Мэйджбум вздрогнул и посмотрел в сторону.

— Вы же знаете, я была замужем,— сказала Мэри,— Я рассказывала вам об этом.

Ее немного удивила реакция молодого человека на случайно возникшую у нее ассоциацию. Во время перелета она рассказывала ему о своих семейных неурядицах, обнаружив в Даниэле прилежного слушателя.

— Не могу согласиться с вашим сравнением,— сказал Мэйджбум.— Здешний упадок — признак группового психического заболевания, а ваш муж никогда не жил в таких условиях, ведь он нормальный человек,— Мэйджбум внимательно посмотрел ей в глаза.

Мэри остановилась и проговорила:

— А откуда вы знаете? Вы же с ним не знакомы. Чак давно болен. Это не вызывает сомнений: в его характере всегда присутствовали скрытые признаки гебефрении... Он постоянно пытался уйти как от социальной, так и от сексуальной ответственности. Я уже рассказывала о моих попытках подыскать ему приличную работу.

«Зачем это я? — подумала Мэри,— Мэйджбум ведь сам работает в ЦРУ и вряд ли поймет меня. Пожалуй, лучше вообще оставить эту тему. В таком удручающем месте не стоит предаваться воспоминаниям о неудавшейся семейной жизни».

По сторонам дороги стояли гебы — так они называли себя; это было, очевидно, сокращение от точного клинического термина «гебефрения», обозначавшего легкую, подростковую форму шизофрении,— и неподвижно глазели, бессмысленно скалясь. На их лицах даже не было заметно любопытства. Мэри увидела большого белого козла, бежавшего навстречу. Мэри и Мэйджбум отпрянули в сторону, так какие имели понятия, как обращаться с животными. Козел пробежал мимо.

«По крайней мере, эти люди абсолютно безобидны»,— подумала Мэри.

У гебефреников, независимо от стадии морального разложения, начисто отсутствовала агрессивность. Мэри следовало искать носителей более опасных синдромов упадка. Она думала, в частности, о личностях с маниакально-депрессивным психозом, которые, находясь в своей маниакальной фазе, имели по-истине неистребимую страсть к разрушениям.

Но существовала еще более зловещая категория больных, к встрече с которой готовила себя Мэри. Агрессивность маньяков ограничивалась отдельными импульсами, вспышками ярости, которые выражались, например, в оргиях по разбиванию окружающих предметов. Такие вспышки в конце концов проходили.

Однако истинная паранойя предполагала систематическую, постоянную враждебность, которая не только не снижалась с течением времени, а, напротив, становилась все более изощренной. Параноик обладал аналитическим, оценивающим складом ума; он находил тщательно обоснованную причину своих поступков, подгоняя их под определенную схему. Его враждебность могла выражаться не столь откровенно... Однако на значительном отрезке времени она принимала более настойчивые и глубокие формы. Поэтому для таких больных — прогрессирующих параноиков — полное излечение или даже проникновение в суть болезни было практически невозможно. Причем, подобно гебефреникам, параноики могли «приспосабливать» свои взгляды к окружающей действительности.

И в отличие от маниакально-депрессивных и гебефрени-ков — или даже простых кататонических шизофреников — параноики мыслили якобы рационально. Формальный образец их логических построений казался ненарушенным. Однако в глубине души параноик страдал от величайшего умственного расстройства, которое только может случиться с мыслящим существом. Параноик был неспособен к сопереживанию, не мог поставить себя на место другого человека. Окружающие для него как бы не существовали — он воспринимал их как объекты, которые затрагивали или не затрагивали его собственное благополучие. В течение десятилетий было принято считать, что параноик не способен любить. Но это был весьма поверхностный взгляд. На самом деле параноик испытывал любовь во всех ее проявлениях. Однако как раз здесь и крылся один нюанс.

Параноик воспринимал любовь как некую форму ненависти.

Для Даниэля Мэйджбума Мэри сказала:

— В соответствии с моей теорией люди с разными формами психических заболеваний должны функционировать в этом изолированном мире наподобие классов, напоминающих касты в Древней Индии. Гебефреники, например, должны считаться классом неприкасаемых, маньяки — одним из высших классов, классом военных.

— Как самураи в Японии,— заметил Мэйджбум.

— Да,— кивнула Мэри,— Параноики, или параноидальные шизофреники, должны действовать как класс политиков, то есть разрабатывать политическую идеологию и социальные программы, так как у них имеется глобальная концепция государственного устройства. Простые шизофреники...— Она задумалась.— Они, скорее всего, должны принадлежать к классу поэтов, хотя некоторые могут быть религиозными пророками — также как часть гебефреников. Гебы, однако, могут выделять из своей среды аскетических святых, в то время как шизофреники — религиозных догматиков. Что касается полиморфных психопатов, то они должны действовать как созидательная часть общества, генерируя новые идеи.— Она попыталась сообразить, какие еще категории больных могут существовать.— Еще могут встретиться личности с преобладанием навязчивых идей — психического расстройства, являющегося развитием мягкой формы невроза навязчивости, так называемого промежуточного расстройства мозга. Эти люди, вероятно, должны стать клерками, конторскими служащими, педантичными бюрократами из-за своей неспособности создавать нечто новое, оригинальное. Их консерватизм должен уравновешивать радикализм полиморфных психопатов и придавать обществу стабильность.

— Ваша схема кажется мне весьма любопытной,— заметил Мэйджбум.— Но в таком случае чем же она отличается от нашего нормального земного общества?

Некоторое время Мэри соображала. Вопрос был очень хорош.

— Затрудняетесь ответить? — спросил Мэйджбум.

— Почему же, пожалуйста. Лидерство в здешнем обществе, без сомнения, должно принадлежать параноикам, которые являются самыми развитыми индивидуальностями в смысле ума, инициативы и просто внутренних возможностей. Конечно, им приходится постоянно следить за тем, чтобы маньяки не совершили государственный переворот... Так вот, между этими двумя классами должна существовать постоянная напряженность. Однако вы понимаете, что при преобладании параноидальной идеологической установки главной эмоциональной темой в обществе должна стать ненависть. Эта ненависть на практике будет проявляться в двух направлениях: руководство будет провоцировать ненависть к каждому индивидууму, который не принадлежит к общепризнанному классу, и, соответственно, будет априори предполагать ответную ненависть с его стороны.

Таким образом, вся их так называемая внешняя политика будет строиться на том, чтобы обеспечить защиту от проявлений этой предполагаемой ненависти. Данная идеология требует поддержания в обществе напряженности, создания образа несуществующего врага, от которого необходимо защититься.

— Разве это так страшно?

— Страшно,— сказала Мэри,— потому что, независимо от конкретных проявлений такой политики, результат будет один: изоляция общества. Именно она станет конечным эффектом их групповой активности: постепенное отсекание связей с внешним миром, со всеми другими сообществами разумных существ.

— Так ли это плохо? Для обеспечения самодостаточности...

— Нет, это не самодостаточность,— убежденно заявила Мэри.— Понимаете, такой подход может привести к чему-то непредсказуемому, к чему-то такому, что нам и представить-то сложно... Помните старые опыты помещения людей в абсолютную изоляцию? Они проводились в середине двадцатого века, когда человечество готовилось к первым космическим полетам. Исследовалась способность человека переносить одиночество в течение многих дней и недель при все меньших количествах внешних воздействий... Помните о результатах, которые получались при помещении человека в камеру, где отсутствовали вообще все внешние воздействия?

— Конечно,— сказал Мэйджбум,— Теперь такие камеры называют «психушками». Результат полного отсутствия внешних воздействий — сильнейшие галлюцинации.

Мэри кивнула.

— Слуховые, визуальные, тактильные и обонятельные галлюцинации, которые приходят на смену отсутствующим внешним воздействиям. По своей интенсивности, живости и яркости они могут превосходить реальность, их действие на нервную систему может выразиться... например, в ощущении ужаса. Так, галлюцинации, вызываемые наркотиками, могут привести человека к такому состоянию ужаса, которого никакой контакт с реальным миром вызвать не способен.

— Почему?

— Потому что галлюцинации обладают абсолютным качеством. Генерируясь внутри рецепторной системы организма, они вызывают эффект ощущения, проистекающий не из внешней среды, а из собственной нервной системы человека. В таком состоянии человек не может отличить эти псевдоощущения от истинных, хотя и знает об этом. Выход из порочного круга невозможен.

— И как это будет проявляться здесь? — спросил Мэйджбум.— Можете сформулировать?

— Попытаюсь. Хотя подобные процессы очень сложны. Во-первых, я еще не знаю, насколько данное общество продвинулось по пути самоизоляции и какие идеи преобладают в нем. Мы скоро узнаем об этом по отношению к нам. Гебефреники, которых мы видим здесь...— она указала на лачуги, стоявшие по сторонам грязной дороги,— вообще никак не реагируют на наше появление. Но когда мы встретим первых параноиков или маньяков, то можно предположить следующее: несомненно, что галлюцинации и связанные с ними идеи должны составлять значительную часть их мировоззрения. Другими словами, мы должны допустить, что они частично галлюцинируют, сохраняя при этом некоторое ощущение объективной реальности. Наше присутствие должно усилить галлюцинаторные тенденции — нам придется столкнуться с этим и быть наготове. Галлюцинации, связанные с нами, скорее всего, примут такую форму: нас будут воспринимать как угрозу. Мы, наш корабль будут буквально рассматриваться — подчеркиваю, не интерпретироваться, а именно восприниматься — как покушение на их спокойную жизнь. Без сомнения, они увидят в нас авангард захватнической силы, которая намеревается лишить их общество самостоятельности.

— А разве это не так, скажите на милость? — спросил Даниэль Мэйджбум.— Мы же на самом деле собираемся отнять у них власть и вернуть в то положение, в котором они пребывали двадцать пять лет назад, то есть совершить принудительную госпитализацию — иными словами, захват.

Мэри, подумав, ответила:

— Здесь есть один важный момент, которого вы не учитываете. Он носит принципиальный характер. Мы попытаемся организовать лечение этих людей, чтобы помочь в действительности занять то положение, которое они сейчас занимают по воле случая. Если наша программа осуществится, они будут управлять собой как законные поселенцы этой луны. Конечно, этот процесс будет происходить постепенно: сначала излечатся отдельные люди, потом другие и так далее. Это не захват, даже если они и воображают, что дело обстоит именно так. Когда последний человек на Альфе-три эм два освободится от психоза, станет воспринимать реальность без каких-либо искажений...

— И вы допускаете возможность уговорить этих людей добровольно согласиться восстановить статус больных?

— Нет,— сказала Мэри.— Нам придется применить к ним силу; за исключением некоторых гебов, следует взять под стражу все взрослое население этой планеты.— Затем она исправилась: — Или, скорее, луны.

— Правильно,— сказал Мэйджбум.— Если бы вы не исправили «планету» на «луну», я бы имел основание заключить под стражу вас.

Доктор Мэри Риттерсдорф вздрогнула и посмотрела на него. Сотрудник ЦРУ явно не шутил: его красивое лицо было хмурым.

— Я просто оговорилась,— сказала она.

— Да, это оговорка,— согласился агент.— Однако весьма существенная. Характерная.

Мэйджбум холодно улыбнулся, что заставило ее смутиться. Почему этот цэрэушник так настроен против нее? Или она сама начала становиться немного параноидальной? Мэри ясно ощущала враждебность, исходящую от молодого человека, хотя он был едва знаком ей.

И эту враждебность она чувствовала во время всего перелета. Даже с самого начала: она ощутила ее в момент знакомства.

Чак Риттерсдорф переключил симулякра Мэйджбума на автономный режим, отключив гиперпространственный канал связи, и устало поднялся из-за пульта. Он встал, прикурил сигарету и почувствовал, как онемели ноги от долгого сидения. В Калифорнии было девять часов вечера.

На далекой луне Альфа III М2 биоробот продолжит заниматься своим делом, манера его поведения не изменится. Если случится что-либо непредвиденное, Пит Петри возьмет управление на себя.

А Чаку надо решать свои проблемы. Настало время для ночной работы — пора писать первый сценарий для телевизионного комика Банни Хентмэна, его второго работодателя.

Стимуляторами, отбивающими сон, он обеспечен — сегодня утром ганимедянин передал ему пакет. Теперь он сможет работать всю ночь.

Но сначала стоит подумать об ужине.

Чак зашел в кабину видеофона, установленную в просторном холле здания ЦРУ, и набрал номер квартиры Джоанны Триест.

— Привет,— сказала Джоанна, увидев его.— Слушай, мне звонил Хентмэн. Искал тебя. Сказал, что пытался дозвониться до тебя в ЦРУ, но там ответили, что таких у них нет.

— Тонкая политика,— сказал Чак.— Ладно. Позвоню ему. Но сначала, может быть, поужинаем вместе?

— Не уверена, что тебе вообще удастся сегодня поужинать,— ответила Джоанна,— Нашего комика осенила идея новой постановки. Он заявил: когда ты узнаешь тему, то просто упадешь.

Чак проговорил:

— Я это предчувствовал.— Он уже смирился с мыслью, что его отношения с Банни Хентмэном будут строиться в подобном стиле.

Отложив разговор об ужине, Чак набрал номер, которым снабдила его фирма Хентмэна.

— Риттерсдорф! — воскликнул Хентмэн, как только увидел его.— Где вы? Срочно прилетайте — я в своей флоридской квартире. Хватайте экспресс-ракету, я оплачу. У вас есть блестящая возможность проявить свой талант. А я смогу понять, насколько вы хороший автор.

Чаку оказалось непросто перейти от заваленного мусором поселения гебов на Альфе III М2 к энергичным проектам Банни Хентмэна. Возможно, во время полета он придет в себя. На ракете можно и перекусить, но это значит, что он не встретится сегодня с Джоанной. Итак, высокооплачиваемая «халтура» уже начала сказываться на его личной жизни.

— Расскажите вкратце, в чем состоит идея. Я обдумаю ее в воздухе.

Глаза комика коварно заблестели.

— Вы шутите? А если кто-нибудь подслушает? Вот что, Риттерсдорф. Дам вам только намек. Такая идея сидела у меня в голове, когда я нанимал вас, но...— Улыбка Хентмэна приобрела поддельно-ужасный оттенок.— Не хочу пугать вас, однако... вы у меня на крючке! — Он громко расхохотался.— Теперь — все! Вам придется сдаться на милость победителя!

— Расскажите мне, в чем заключается идея,— терпеливо повторил Чак.

Понизив голос до шепота, Хентмэн вплотную приблизил лицо к видеосканеру. Многократно увеличенный нос заполнил экран. Кроме носа была видна только часть подрагивающего от возбуждения правого глаза.

— Собираюсь ввести в свой сериал новый персонаж. Его зовут Джордж Флайб. Как только вы услышите, какова его профессия, то сразу поймете, почему я вас нанял. Так вот, Флайб — агент ЦРУ. Кроме того, он скрывается под маской семейного психолога для сбора стратегически важной информации.

Хентмэн выжидающе замолчал.

— Ну как? Что скажете?

После долгой паузы Чак произнес:

— Ничего ужаснее я не слышал за последние двадцать лет.— Идея абсолютно не понравилась ему.

— Вы не в своем уме. Уж я-то знаю: это будет популярнейший персонаж со времени «Фредди-Грузовика» Рэда Скелтона. Вы единственный, кто сможет правдиво изобразить мой замысел. У вас неоценимый опыт. Итак, летите скорее сюда, и мы начнем разрабатывать первую сцену с Джорджем Флайбом. Решено! Вы что, не считаете эту идею блестящей?

Чак сказал:

— А как насчет семейного психолога, который прячется под маской агента ЦРУ, чтобы собирать информацию для лечения своих пациентов?

— Вы издеваетесь надо мной?

— Нет, вы только представьте,— невозмутимо продолжал Чак,— симулякр ЦРУ...

— Вы разыгрываете меня.— Лицо Хентмэна сделалось красным — по крайней мере, на экране оно заметно потемнело.

— Никогда в жизни я не был столь серьезен.

— Хорошо, что вы там начали насчет симулякра?

— Понимаете, этот симулякр принадлежит ЦРУ,— терпеливо стал объяснять Чак.— Он пытается выступать в роли семейного психолога. Понимаете? В самые неподходящие моменты симулякр ломается.

— Разве симулякры ЦРУ ломаются?

— Еще как.

— Продолжайте,— сердито проговорил Хентмэн.

— Короче говоря, вся прелесть заключается вот в чем: что может знать симулякр о семейных проблемах человека? Однако он начинает консультировать разных людей. А раз начав, уже не может остановиться. Он даже учит механика из «Дженерал дай-нэмикс», который ремонтирует его, как тому следует обходиться с женой. Ну, что скажете?

Хентмэн потер подбородок и задумчиво кивнул.

— Ммм...

— Я даже знаю, почему симулякр будет вести себя подобным образом. Все началось с его создания. Первый эпизод будет на заводе «Дженерал дайнэмикс» с инженерами, которые...

— Понял! — взревел Хентмэн.— У одного из этих инженеров, назовем его Фрэнк Фупп, нелады с женой. Он идет к психологу, и тог дает ему напечатанный на машинке текст, где анализируется его проблема. Инженер приносит листки на работу, в лабораторию «Джи-ди», где стоит готовый к программированию симулякр...

— Отлично! — сказал Чак.

— Далее. Фупп вслух читает текст второму инженеру. Назовем его Фил Грук. Симулякр случайно программируется и воображает себя семейным психологом. Но ведь он принадлежит ЦРУ, и его направляют в агенты. Далее он появляется...— Хентмэн задумался.— Где он появляется, Риттерсдорф?

— За железным занавесом. Хотя бы в Красной Канаде.

— Правильно! В Красной Канаде, в Онтарио. И становится подпольным частным врачом, который нигде официально не работает. У них ведь нельзя не работать... Затем он садится в тюрьму за тунеядство, я правильно выражаюсь?

— Вроде так.

— Робот начинает консультировать тюремное начальство, а после освобождения заручается поддержкой местного секретаря обкома,— возбужденно продолжал Хентмэн,— и открывает подпольный кабинет для лечения партийных большевистских боссов. «Джордж Флайб. Специалист-психолог в области семейных отношений». И все высокопоставленные коммунисты начинают ходить к нему со своими семейными проблемами...

Хентмэн яростно запыхтел сигарой.

— Риттерсдорф, у вас чертовски светлая голова. И... эти два инженера из «Джи-ди»... засылаются в Красную Канаду в качестве агентов ЦРУ, чтобы найти робота и отремонтировать. Слушайте: вылетайте во Флориду ближайшим же рейсом; во время полета постарайтесь набросать несколько характерных диалогов. Чувствую, мы на верном пути. А главное, синхронно мыслим.

— Да, наверное,— согласился Чак.— Ждите, я вылетаю.

Записав адрес, он положил трубку и устало вышел из видеофонной кабины. Он чувствовал себя выжатым как лимон и никак не мог сообразить, хороша ли предложенная им идея сценария. Во всяком случае, Хентмэн вроде бы остался доволен. А больше его ничего не должно интересовать.

Он добрался на реактивном такси до сан-францисского космопорта и купил билет на экспресс-ракету до Флориды.

Здание, в котором находилась квартира Банни Хентмэна, было сверхкомфортабельным: все этажи располагались под поверхностью земли, а входы охранялись. Чак представился охраннику и через минуту уже спускался в лифте.

Он обнаружил, что апартаменты знаменитого телекомика занимают весь этаж. Хентмэн встретил его в марсианском шелковом халате, украшенном ручной вышивкой в форме серебряных пауков; изо рта у него торчала тампа — зеленая флоридская сигара.

Хентмэн нетерпеливо кивнул, приветствуя Чака, и провел в комнату, где сидели двое мужчин.

— Вот, Риттерсдорф, познакомьтесь с коллегами, моими авторами. Этот, высокий...— он указал сигарой на сидевшего слева, — Калвин Дак. А толстый лысый коротышка — мой главный автор Четверг Джонс.

Чак пожал авторам руки. Те держались весьма приветливо — видимо, конкуренция их не пугала.

Калвин Дак произнес:

— Присаживайтесь, Риттерсдорф. Устали с дороги? Что-нибудь выпьете?

— Нет, спасибо.— Чаку хотелось сохранить голову ясной для предстоящей беседы.

— Вы успели поесть? — спросил Хентмэн.

— Да.

— Итак, я изложил парням вашу задумку,— начал Хентмэн. — Она пришлась им по вкусу.

— Прекрасно,— проговорил Чак.

— Однако после горячего обсуждения они выдумали собственный вариант.

— Буду рад услышать,— сказал Чак.

Слегка откашлявшись, Четверг Джонс спросил:

— Господин Риттерсдорф, может ли биоробот совершить убийство?

— Не знаю.— По спине Чака пробежал легкий холодок.— Вы хотите сказать, может ли симулякр, действуя автономно...

— Я хочу выяснить: может ли человек, управляющий роботом на расстоянии, использовать его в качестве орудия убийства?

Чак повернулся к Хентмэну и сказал:

— Не вижу здесь юмора. Может, я чего-то недопонимаю...

— Погодите,— сказал Хентмэн.— Вспомните о старых добрых триллерах, где ужас сочетается с юмором. Например, ленту «Кот и канарейка» с Полетт Годдард и Робертом Хоупом. А известная пьеса «Мышьяк и старое кружево», не говоря уже о классических английских комедиях, где постоянно кого-то убивают? В прошлом была прорва таких комедий.

— Например, чудная пьеса «Добрые сердца и короны»,— вставил Четверг Джонс.

— Понимаю,— пробормотал Чак.

Он старался выглядеть спокойным, хотя страшно терзался от необъяснимых подозрений. Что это? Случайное совпадение? Могла ли подобная идея возникнуть одновременно с его собственной? Или... липкая плесень рассказала о его мыслях Банни Хентмэну. Если так, то почему фирма Хентмэна занимается этим? Какую, к черту, выгоду они могут извлечь из жизни или смерти Мэри Риттерсдорф?

— Думаю, парни набрели на блестящий вариант,— говорил Хентмэн.— ЦРУ вызывает у обывателя ужас... Понимаете, Чак, хотя вы и работаете в этой организации, но, вероятно, до конца не осознаете, какие страхи связаны со словом «разведка» у среднего гражданина. ЦРУ считается шпионской организацией, которая...

— Я знаю,— выдавил из себя Чак.

— Хорошо, значит, вы не будете арестовывать меня за насмешку над ней,— с деланой серьезностью проговорил Хентмэн, переглянувшись с Даком и Джонсом.

В разговор вмешался Дак:

— Знаете, Чак,— если позволите — мы свое дело знаем. Когда какой-нибудь среднестатистический Джо начинает думать о биороботах ЦРУ, он вздрагивает, словно от удара. Вы, наверное, не слишком задумывались над этим, когда представляли Банни свою идею. Итак, оператор, который управляет роботами

ЦРУ... назовем его...— Он повернулся к Джонсу: — Какое рабочее имя мы ему присвоили?

— Зигфрид Троц.

— Так вот, Зигги Троц, секретный агент... будет выглядеть примерно так: свободный шерстяной плащ из уранского крота, меховая венерианская шапка, надвинутая на глаза, и так далее. Он стоит под дождем, вглядываясь вдаль, на какой-нибудь мрачной луне... На одной из лун Юпитера. Знакомый образ, не правда ли?

— И тогда, Чак,— заговорил Джонс,— когда такой стереотипный образ нашего героя установится в голове зрителя, то... Понимаете мою мысль? Затем внезапно зритель открывает для себя что-то новое в Зигги Троце, что не укладывается в его привычное представление о коварном агенте ЦРУ.

Калвин Дак продолжил:

— Дело в том, что Зигги Троц — дурак. Он просто глупый шпион-марионетка, который не в состоянии сделать ничего как следует. А теперь о том, что он собирается сделать...

Калвин Дак подошел к Чаку и сел рядом с ним на диван.

— Он собирается совершить убийство. Теперь понимаете, в чем состоит наш замысел?

— Понимаю.— Чак старался говорить как можно меньше. Он совсем ушел в себя, смущение перемешалось в нем с подозрением — он не мог понять, что происходит.

Дак продолжал:

— Теперь: кого он собирается убить? — Он взглянул на Джонса и Хентмэна,— Мы долго спорили по этому поводу.

— Шантажиста,— сказал Хентмэн,— всесильного торговца наркотиками. Межпланетного мафиози, который живет на удаленной луне. Неземное существо ужасного облика.

Чак закрыл глаза и начал раскачиваться взад и вперед.

— Вам что-то не нравится, Чак? — поинтересовался Дак.

— Он соображает,— пояснил Хентмэн.— Разжевывает идею. Я угадал, Риттерсдорф?

— Д-да,— промычал Чак.

Теперь он был уверен, что Боже Бегущая Улитка продал его Хентмэну. Что-то гигантское, безжалостное и непонятное разворачивалось вокруг него; он чувствовал себя мошкой, которую накрывают огромным сачком. Его поймали. Выхода нет.

— Я не согласен,— сказал Дак,— Межпланетный марсианский мафиозо — это здорово. Однако...— Он развел руками,— Это страшно заезженный персонаж. Не стоит переключаться с одного стереотипа на другой. Мне кажется, Зигги Троцу будет лучше расправиться... со своей женой.

Калвин Дак медленно обвел взглядом присутствующих.

— Нет, вы только скажите мне: что здесь плохого? У Зигги сварливая жена, она его все время пилит — представляете картину? И беспощадный агент-убийца, непробиваемый тип, которого все боятся... Мы покажем, насколько он беспощадный, как помыкает людьми,— и вот он приходит домой, и жена начинает помыкать им! — Дак засмеялся.

— Неплохо, совсем неплохо,— согласился Хентмэн.— Но этого мало. Я думаю о том, как долго смогу эксплуатировать образ на экране; мне нужно что-то постоянно добавлять в сериал. Мне не нужна шутка на одну неделю.

— Думаю, что такой дубовый дятел из ЦРУ никогда не надоест зрителю,— промолвил Дак. Потом повернулся к Чаку и продолжил: — Итак, мы видим Зигги Троца на работе, в штабе Центрального разведывательного управления; вокруг него масса экранов, пультов и прочих штучек. И тут его осеняет идея.

Дак вскочил на ноги и заходил взад и вперед по комнате.

— Он может использовать эти приборы против жены! И тут появляется новенький симулякр.— Дак заговорил металлическим голосом, имитируя робота: — Хозяин, я готов. Что прикажешь?

Хентмэн, ухмыляясь, проговорил:

— Что скажете, Риттерсдорф?

Чак неохотно произнес:

— И... это единственная причина, по которой Зигги хочет убить жену? Только из-за того, что она заедает его?

— Нет! — выкрикнул Джонс, подпрыгивая.— Вы абсолютно правы: нам необходимо мотивировать это желание более серьезно. Например, ввести подругу. Зигги заводит девушку на стороне. Ослепительную, страшно сексуальную межпланетную шпионку — понимаете? А жена не дает ему развода.

Тут опять вмешался Дак:

— Или, может быть, жена узнает про подругу и...

— Стойте,— сказал Хентмэн.— Мы что, пишем комедию или дешевую мелодраму? История становится слишком банальной.

— Правильно,— согласился Четверг Джонс, кивая.— Будем придерживаться линии «жена-чудовище». Итак, Зигги видит робота...— Он замолчал, потому что кто-то вошел в комнату.

Это был альфанец — представитель могущественной цивилизации, которая всего несколько лет назад закончила изнурительную войну с землянами. Хитиновое существо напоминало жука, стоящего на задних лапках. Шевеля многочисленными конечностями, оно засеменило к Хентмэну и стало ощупывать его лицо длинными усиками — у альфанцев не было глаз,— затем удовлетворенно отпрянуло в сторону и, потянув носом воздух, повернуло плоскую голову к остальным.

— Я не помешал? — спросил альфанец резким и монотонным голосом, напоминающим звучание восточного музыкального инструмента. — Услышал ваш разговор и заинтересовался.

Хентмэн сказал Чаку:

— Риттерсдорф, познакомьтесь, это один из моих старейших и преданнейших друзей, РБХ-триста третий. Никому я не доверяю больше, чем ему.

Помолчав, он пояснил:

— Вы, наверно, не знаете, что альфанские имена — это буквенно-цифровые коды. Коротко и ясно: РБХ-триста третий. Звучит немного по-машинному, однако альфанцы весьма добросердечные ребята. У моего друга Триста третьего поистине золотое сердце.— Хентмэн издал сдавленный смешок.— Точнее, два золотых сердца — по одному с каждой стороны.

— Рад познакомиться,— проговорил Чак.

Альфанец засеменил к Чаку и начал водить усиками по его лицу. Ощущение было такое, будто по лицу ползают мухи.

— Г осподин Риттерсдорф,— заверещал альфанец.— Очень рад.

Затем, отведя усики в сторону, существо спросило:

— Кто еще находится в комнате, Банни? Я ощущаю присутствие других людей.

— Только Дак и Джонс, мои авторы,— Хентмэн обернулся к Чаку и пояснил: — РБХ-триста третий — крупнейший финансовый магнат и заправила во многих межпланетных коммерческих предприятиях. Понимаете, Чак, РБХ-триста третий владеет контрольным пакетом акций «Пабтранс инкорпорейтэд». Это что-нибудь говорит вам?

Некоторое время Чак соображал, но потом внезапно до него дошло. Компания «Пабтранс» финансировала телевизионное шоу Банни Хентмэна.

— Вы хотите сказать,— проговорил Чак,— что «Пабтранс» принадлежит...— Он хотел сказать «нашим врагам», но вовремя удержался. В конце концов, альфанцы были бывшими врагами. Они подписали с Землей мирный договор, и было принято считать, что вражда преодолена.

— Вы раньше не встречались с альфанцами? — спросил Хентмэн.— Вам нужно узнать их поближе: это замечательный народ. Глубоко чувствующий и понимающий юмор... «Пабтранс» финансирует меня, в частности, из-за того, что РБХ-триста третий персонально верит в мой талант. Он превратил меня из никому не известного комика, который выступал в ночных клубах перед случайными посетителями, во владельца собственной телепрограммы, весьма популярной во всем мире. «Пабтранс» помог нам встать на ноги, приложив много сил для создания нашего имиджа.

— Понимаю,— Чак чувствовал себя больным. Ситуация казалась ему неестественной.— Не обладают ли альфанцы телепатическими способностями? — осторожно спросил он, зная, что это не так, однако почему-то побаиваясь альфанца. У него было предчувствие, что этому жукоподобному существу известно про него абсолютно все.

— Нет, они не телепаты,— пояснил Банни,— Но поскольку у них нет глаз, то многое могут определить на слух.

Хентмэн внимательно посмотрел на Чака.

— Почему вас так тревожат телепаты? A-а, догадываюсь: во время войны мы, в отличие от альфанцев, были ограничены зрительным образом врага. Вы не столь молоды, чтобы не помнить этого. Должно быть, это атмосфера вашего детства.

Внезапно Калвин Дак сказал:

— Могу себе представить, что волнует господина Риттерсдорфа: мне приходилось испытывать подобное чувство. Чака наняли за его художественные идеи, а не за мысли. И ему не по душе, когда кто-то забирается к нему в голову. Мысли Чака принадлежат ему самому, пока он не доверит их бумаге. Если привести сюда, например, ганимедскую липкую плесень, то это будет чудовищное попрание нашей личной свободы. Мы превратимся в машины, из которых механически высасывают идеи...

— Пусть вас не тревожит присутствие нашего друга РБХ-триста третьего: он не может читать мысли,— заговорил Четверг Джонс. — Альфанцы способны лишь улавливать тончайшие нюансы голоса... Однако вы удивитесь, если узнаете, как много они в состоянии узнать о вас таким способом. Альфанцы — отличные психологи.

— Я сидел в соседней комнате,— произнес альфанец своим монотонным высоким голосом,— и читал журнал «Лайф». Потом невольно услышал ваш разговор о новом юмористическом персонаже Зигфриде Троце. Заинтересовавшись, я выключил звуковую журнальную кассету и вошел сюда. Вам не помешало мое появление?

— Нет-нет, нисколько,— заверил Банни альфанца.

— Ничто на свете не может развлечь меня больше, чем присутствие при творческом процессе талантливых авторов.— Монотонное звучание этого голоса-домбры все больше угнетало Чака.— Я раньше не видел вас за работой, господин Риттерсдорф, но хочу отметить, что вы, вероятно, можете многое добавить к разговору. Я ощущаю с вашей стороны некоторую антипатию — причем глубоко затаенную антипатию — к тому направлению, которое приняла беседа. Могу я поинтересоваться, что вы находите столь неприятным для себя в Зигфриде Троце и его желании расправиться со своей нелюбимой женой? Вы женаты, господин Риттерсдорф?

— Да,— ответил Чак.

— Возможно, такой поворот сюжета вызывает у вас ощущение вины,— так же монотонно продолжал альфанец.— Вероятно, в вашем мозгу присутствуют некие неосознанные враждебные позывы по отношению к жене.

— Вы ошибаетесь, дорогой РБХ,— вмешался Банни Хентмэн.— Чак разошелся с женой — они уже начали бракоразводный процесс. Во всяком случае, это личное дело господина Риттерсдорфа. Мы собрались здесь не для того, чтобы исследовать его психическое состояние. Вернемся к делу.

— Но все-таки хочу отметить, что реакция господина Риттерсдорфа на происходящее в этой комнате весьма неестественна,— настаивал альфанец.— И я хотел бы выяснить почему.

Он повернул свою плоскую безглазую голову в сторону Чака.

— Возможно, если мы будем чаще встречаться с вами, господин Риттерсдорф, я смогу помочь вам лучше разобраться в себе.

Задумчиво почесав нос, Хентмэн произнес:

— Может быть, РБХ уже знает ответ. Но просто не хочет говорить.— Потом посмотрел на Чака и сказал: — Повторяю: это его личное дело.

— Просто такой сюжет не кажется мне комедийным, — объяснил Чак.— В этом-то и состоят мои...— он чуть было не сказал «антипатии»,— мои сомнения.

— Ну а у меня никаких сомнений нет,— заключил Хентмэн.— Даю распоряжение в отдел реквизита изготовить полый макет симулякра — это будет дешевле и надежнее, чем приобретать настоящего. Теперь нам нужно подобрать кого-нибудь на роль жены Троца. То есть моей жены, поскольку Зигги буду играть я.

— Так как насчет подруги? — спросил Джонс.— Будем мы ее вводить или нет?

— Подруга сослужит нам хорошую службу, если мы сделаем ее большегрудой,— отозвался Дак.— Этакой телкой. Зрители будут довольны. А зануда-жена, наоборот, должна быть тощей и плоской. Придется искать артистку, которая не делала операцию поднятия груди.

— У вас есть кто-нибудь на примете на роль подруги? — спросил его Банни.

— Помните эту новенькую забияку? — сказал Дак.— Ну, к которой ездил ваш агент? Как же эту крошку зовут? Патти... Патти Вивер. Вот уж действительно грудастая телка. Ей, наверное, врачи по килограмму в каждую грудь накачали.

— Завтра же подпишу с ней контракт,— кивнул Хентмэн.

— Я ее знаю, подойдет отлично. Остается тощая селедка на роль жены. Не доверить ли нам Чаку сделать этот выбор?

Он заухал по-совиному.

Глава 8

Той же ночью Чак вернулся в Калифорнию, в свою убогую комнатушку. Устало пробираясь по плохо освещенному коридору, он обнаружил перед дверью ганимедскую липкую плесень. В три часа ночи — это уж слишком!

— Вас дожидаются двое людей,— проинформировал Боже Бегущая Улитка.— Мне показалось, что я должен предупредить вас.

— Спасибо,— сказал Чак и подумал: «С кем же, черт возьми, еще придется столкнуться сегодня?»

— Один из них ваш шеф Джек Элвуд, а второй — его начальник, господин Роджер Лондон. Они хотят расспросить вас о вашей второй работе.

— Но я никогда не скрывал ее от моих коллег,— удивился Чак. Ведь Мэйджбум, управляемый Петри, присутствовал при заключении контракта с Хентмэном. Чак почувствовал неладное.

— Все это так,— согласился ганимедянин,— однако они знают о вашем разговоре с госпожой Триест, а также о звонке к Хентмэну во Флориду. Поэтому они не только осведомлены о вашей «левой» работе, но знают и про идею сценария, которую...

Ясно. Чак открыл дверь — она не была заперта — и увидел двух своих начальников из управления.

— Почему так поздно? — спросил он.— Что случилось?

Чак повесил пальто в кладовку; в комнате было жарко — очевидно, его коллеги включили старинную несаморегулирующую-ся батарею.

— Это он? — спросил Лондон, высокий, сутуловатый, седеющий мужчина в годах; Чак несколько раз встречался с ним и считал его крепким орешком.— Это и есть Риттерсдорф?

— Да,— сказал Элвуд.— Слушай внимательно, Чак. Есть некоторые факты, касающиеся Банни Хентмэна, о которых ты не знаешь. Это секретные сведения. Теперь мы понимаем, почему ты подписал контракт,— ты не хотел, но был вынужден так поступить.

— Ну, и что дальше? — устало произнес Чак. Они не могли знать, какое давление оказал на него телепат-ганимедянин, живущий напротив.

— Мы в курсе твоей трудной ситуации: отторжение имущества и огромные платежи по алиментам — все это твоя бывшая жена способна отсудить у тебя. Мы знаем, что тебе нужны деньги, и все же...

Элвуд посмотрел на Лондона. Тот кивнул, и Элвуд раскрыл дипломат.

— Вот досье Хентмэна. Его настоящее имя Самуэль Литл. Во время войны был осужден за нарушение закона о торговле с нейтральными странами. А если выражаться яснее — Хентмэн занимался поставками стратегических товаров нашему врагу через третьи руки. В тюрьме, однако, пробыл всего лишь год, так как имел очень неплохую команду адвокатов. Мне продолжать?

— Сделайте одолжение,— сказал Чак.—Я же не могу расторгнуть контракт только на том основании...

— Хорошо,— Элвуд снова обменялся взглядом со своим начальником.— После войны Самуэль Литл, известный сейчас под именем Банни Хентмэна, проживал в Альфанской системе. Чем он там занимался — никому не известно: наша разведывательная сеть не распространяется на территорию, занимаемую альфанцами. Около шести лет назад Самуэль Литл возвратился на Землю, имея на своем счету кругленькую сумму в межпланетной валюте, и начал выступать в качестве комика в различных ночных увеселительных заведениях. Затем получил крупную финансовую поддержку от компании «Пабтранс»...

— Знаю,— прервал его Чак,— я видел альфанца, который владеет «Пабтрансом». Его зовут РБХ-триста третий.

— Вы видели его?! — воскликнул Лондон.

Оба начальника уставились на Чака.

— Что ты знаешь про РБХ-триста третьего? — заговорил Элвуд.— Ведь его семья во время войны стояла у руля всего военно-промышленного комплекса Альфанской системы. Сейчас его брат — член Альфанского кабинета министров. Иными словами, иметь дело с РБХ-триста третьим — значит напрямую общаться с альфанским правительством.

Он протянул Чаку досье.

— Читай.

Чак начал просматривать напечатанные мелким шрифтом страницы. Из того, что там говорилось, было нетрудно догадаться, что составлявшие досье работники Центрального разведывательного управления считали РБХ-303 неофициальным представителем альфанского правительства, а Хентмэна — албанским агентом. Поэтому оба находились под пристальным наблюдением ЦРУ.

— Хентмэн нанял тебя не из-за того, что ему потребовался новый автор,— сказал Элвуд.— У него их и так пятеро. Я скажу, в чем заключаются наши соображения по этому поводу. Дело в том, что здесь замешана твоя жена.

Чак не отвечал, продолжая внимательно просматривать досье.

— Понимаешь, Чак, альфанцы хотят восстановить свою юрисдикцию над луной Альфа-три эм два. А единственный легальный путь к этому — вынудить поселенцев-землян покинуть ее. В противном случае в действие вступает межпланетное соглашение номер две тысячи сорок: луна становится собственностью поселенцев, а так как эти поселенцы — земляне, то и луна станет собственностью Земли.

Альфанцы не в состоянии заставить поселенцев уйти, однако пристально наблюдают за ними. Альфанцы прекрасно знают, что это бывшие пациенты психиатрического госпиталя Гарри Салливэна, который был организован на луне перед войной. Поэтому естественно, что организация, которая может убрать поселенцев с Альфы-три эм два, должна быть земной: например, «ТЕРПЛАН» или американская Служба здоровья и социального обеспечения. Если такая организация даст рекомендацию об эвакуации бывших пациентов госпиталям, то таким образом луна освободится для альфанцев.

— Но никто ведь и не собирается эвакуировать поселенцев,— сказал Чак.

Ему казалось, что «ТЕРПЛАН» даже не рассматривал этот вопрос. У него в голове сидели только две возможности: либо поселенцев оставят в покое, либо на луне будет организован новый госпиталь.

— Может, ты и прав,— произнес Элвуд.— Но знают ли об этом альфанцы?

— Имейте в виду,— раздался хрипловатый, низкий баритон Лондона,— что альфанцы — большие игроки. Прошедшая война была для них крупной игрой, которую они проиграли. Других методов они не знают.

Чак кивнул — все это было похоже на правду. Однако главное оставалось неясным: каким образом он может повлиять на решения, принимаемые Мэри? Хентмэн знает, что они в разводе; к тому же Мэри сейчас на Альфе III М2, а он здесь, на Земле. Даже если бы он находился там, вместе с ней, она бы никогда не послушала его. Мэри всегда принимала решения самостоятельно.

Однако... если альфанцы знают, что именно он управляет симулякром Даниэлем Мэйджбумом...

В это невозможно поверить... Этого просто не может быть!

— У нас есть одна гипотеза на этот счет,— сказал Элвуд, пряча досье обратно в дипломат,— Мы думаем, что альфанцы знают...

— Не продолжайте,— остановил его Чак.— Если они знают о Мэйджбуме, значит, они проникли в ЦРУ.

— Я... не это имел в виду.— Элвуд несколько смутился.— Просто альфанцы могут знать — так же как знаем это мы — о твоих чувствах к бывшей жене, о переживаниях, связанных с ней. Они могут рассуждать следующим образом: раз дело обстоит так, то контакт между тобой и Мэри может в скором времени восстановиться. Даже если ты в данный момент и не очень к этому стремишься.

— И какую же пользу они собираются из этого извлечь?

— Здесь наш прогноз весьма безрадостен,— сказал Элвуд.— Хотя наши предположения строятся на информации, полученной из косвенных источников, из отдельных составляющих, собранных в разных местах... повторяю, мы можем ошибаться, однако похоже, что альфанцы будут пытаться спровоцировать тебя на убийство Мэри.

Чак не ответил, стараясь сохранить непроницаемое выражение лица. Прошло несколько секунд, Элвуд и Лондон пристально смотрели на него, пытаясь разгадать причину молчания.

— Мы будем с вами предельно откровенны, Риттерсдорф,— заговорил наконец Лондон.— У нас есть информатор в ближайшем окружении Хентмэна. Не важно, кто именно. Он сообщил нам об идее сценария, которую вы обсуждали с телекомиком и его авторами во Флориде: симулякр, принадлежащий ЦРУ, убивает женщину. Жену агента ЦРУ. Я не ошибся?

— Нет.— Чак пристально разглядывал пятно на стене.

— Такого рода сюжет призван внушить вам мысль об убийстве госпожи Риттерсдорф при помощи симулякра,— продолжал Лондон — Однако Хентмэн и его альфанские друзья не догадываются, конечно, что симулякр ЦРУ уже находится на Альфе-три эм два и что управляете им именно вы. Если бы они знали об этом...

Он замолчал, потом медленно, как бы отчасти для себя произнес:

— Тогда они бы не стали, вероятно, придумывать такой сложный сюжет, чтобы подкинуть вам эту мысль...

Лондон пристально посмотрел Чаку в глаза.

— Потому что вы, скорее всего, уже задумывались над этим.

После долгой паузы Элвуд произнес:

— Очень интересное предположение. Честно говоря, я еще сам не пришел к нему, но, может быть, будь у меня побольше свободного времени...— Потом сказал, обращаясь к Чаку: — Не следует ли тебе самому отказаться от управления Мэйджбумом? Чтобы показать нам, что не держишь ничего такого в голове?

Тщательно подбирая слова, Чак сказал:

— Нет, я не стану отказываться от управления Даниэлем Мэйджбумом.

Он понимал, что в противном случае он лишь усилит их подозрения, даст понять, что они на самом деле разузнали о его намерениях. Кроме того, он не собирался идти у них на поводу по очень простой причине: он действительно хотел убить Мэри.

— Если с госпожой Риттерсдорф что-нибудь случится,— сказал Лондон,— учтите, на вас падет огромное подозрение.

— Я это понимаю,— бесстрастно ответил Чак.

— Поэтому, сидя за пультом,— продолжал Лондон,— вам следует всячески оберегать госпожу Риттерсдорф от разного рода неожиданностей.

— Хотите знать мое откровенное мнение по этому поводу? — спросил Чак.

— Да, конечно,— сказал Лондон, Элвуд кивнул.

— Вся эта идея представляется мне абсурдной, притянутой за уши выдумкой, базирующейся на отдельных, ничем между собой не связанных фактах. Возможно, агент, о котором вы говорили, слишком долго занимался сочинением детективных историй для телевидения. Каким образом убийство Мэри может повлиять на судьбу душевнобольных поселенцев луны Альфа-три эм два? Если Мэри погибнет, вместо нее пришлют другого психолога, только и всего.

— Мне кажется, здесь мы имеем дело не с убийством, а с угрозой такового,— сказал Элвуд, обращаясь к своему начальнику.— Эта угроза будет висеть над головой доктора Риттерсдорф, чтобы склонить ее к сотрудничеству.— Затем добавил, обращаясь к Чаку: — Теперь ясно, что игра Хентмэна приносит свои плоды — ты действительно находишься во власти мыслей, навеянных телесценарием.

— И вы всерьез думаете, что я намереваюсь убить свою жену? — спросил Чак.

— Я думаю о странном совпадении: ты руководишь действиями симулякра ЦРУ, находящегося в непосредственной близости от госпожи Риттерсдорф, что в точности соответствует телесценарию Хентмэна. Какова же вероятность, что ты?..

— А не кажется ли вам, что вы меняете местами причину и следствие? — возразил Чак — Может, Хентмэну каким-то образом удалось узнать, что я уже управляю Мэйджбумом, и тогда он придумал свой сценарий. Вы понимаете, что это означает.

Вывод был очевиден. В ЦРУ, несмотря на их нежелание говорить об этом, работал человек Хентмэна. Или...

Существовал еще вариант: Боже Бегущая Улитка сообщил мысли Чака Хентмэну. Сначала ганимедянин путем шантажа заставил его согласиться работать у Хентмэна, теперь они, действуя заодно с альфанцами, вместе шантажируют его, чтобы выполнить некий план относительно Альфы III М2.

Чудесный план! Телесценарий, таким образом, не был предназначен для внушения ему мысли об убийстве — фирма Хентмэна УЖЕ знала, что такая мысль сидит у него в голове. Телесценарий призван дать ему понять: они знают. И если он не сделает того, что от него требуется, они сообщат об этом посредством телевидения всей Солнечной системе. Двадцать миллиардов зрителей узнают о его желании убить жену...

У него оставался один выход — накрепко связать себя с фирмой Хентмэна, делать то, что они захотят. Они ведь приперли его к стенке.

«Посмотри, чего они уже добились,— сказал он себе,— заставили забеспокоиться руководство ЦРУ Западного побережья. И, как сказал Лондон, если что-нибудь случится с Мэри...»

Однако он не собирался отступать от своего плана. Не просто поиграть в угрозу, как того хочет фирма Хентмэна, а пойти до конца и убить ее. Почему? Он и сам того не знал. Да, он не хочет жить с ней, не хочет ее больше видеть... Но почему он так желает ее смерти?

Только Мэри со своим богатым опытом психолога могла бы ответить на этот вопрос — она лучше, чем кто бы то ни было, знала особенности его характера.

Ироничность этой мысли доставила ему странное, никогда доселе не испытанное удовлетворение.

Кроме того, несмотря на присутствие двух проницательных сотрудников ЦРУ — не говоря уже о вездесущей липкой плесени, которая наверняка подслушивала из своей комнаты,— он совершенно не ощущал уныния. Он ясно осознавал, что балансирует на грани между двумя противостоящими силами: Центральным разведывательным управлением и мафией Хентмэна, каждая из которых состояла из опытных профессионалов,— и однако интуитивно чувствовал, что в конце концов добьется своего и оставит всех в дураках. Плесень, конечно же, слышит, о чем он думает. Пусть передает Хентмэну; теперь он ХОТЕЛ, чтобы Хентмэн знал об этом.

Как только звук шагов двух начальников из ЦРУ затих в конце коридора, под запертую дверь комнаты просочился ганимедянин. Материализовавшись на старинном зеленом паласе, покрывавшем пол, он подумал с оттенком благородного негодования:

— Уверяю вас, господин Риттерсдорф, что не имел и не имею каких-либо связей с господином Хентмэном; я впервые увидел его здесь, когда он пришел, чтобы заключить с вами контракт.

— Черти,— бросил Чак, приготовляя себе кофе. Был уже пятый час утра, однако ему не хотелось спать благодаря стимуляторам,— Вечно прислушиваются. Вам что, больше делать нечего?

Липкая плесень сказала:

— В одном я с вами согласен: господин Хентмэн, разрабатывая сценарий, должен был знать о ваших намерениях по отношению к жене. Такое совпадение не может быть случайным. Возможно, господин Риттерсдорф, здесь замешан еще один телепат.

Чак пристально посмотрел на ганимедянина.

— Это может быть один из ваших коллег по ЦРУ,— продолжала липкая плесень,— но нельзя не учитывать и другую возможность: ваши мысли были прочитаны в тот момент, когда вы присутствовали на луне Альфа-три эм два в образе Даниэля Мэйджбума. Наверное, кто-нибудь из психически нездоровых поселенцев обладает телепатическим даром. Теперь я считаю своим долгом помогать вам в меру своих возможностей, чтобы наглядно продемонстрировать вам свою добрую юлю. Я отчаянно жажду реабилитировать мое незапятнанное имя в ваших глазах и сделаю все от себя зависящее, чтобы обнаружить телепата — сообщника Хентмэна.

— Это может быть Джоанна Триест? — внезапно спросил Чак.

— Исключено. Я прекрасно знаю, о чем она думает; кроме того, она не обладает такими способностями. Она, как вы знаете, пси и может иметь дело только с временными промежутками.

Ганимедянин на некоторое время задумался.

— Знаете что, господин Риттерсдорф? Существует еще один способ разгадать ваши намерения — способность отдельных индивидуумов к предвидению... В вашем случае, например, она может быть усилена тем фактом, что когда-нибудь ваш план станет явью и будет предан гласности. Эту возможность также нельзя сбрасывать со счетов. Таким образом, нам не следует ограничиваться только телепатическим фактором в поисках утечки информации.

Чак должен был признать, что рассуждения липкой плесени не лишены логики.

— Более того,— продолжал ганимедянин, заметно пульсируя от возбуждения,— могут встречаться случаи ненамеренного проявления предсказательных способностей. Что, если кто-нибудь из вашего близкого окружения обладает этим талантом, даже не подозревая о нем? Например, кто-нибудь в фирме Хентмэна. Может быть, даже сам господин Хентмэн.

— Ммм...— задумчиво промычал Чак, наливая кофе в чашку.

— Ваше ближайшее будущее наполнено видимым насилием, желанием убийства женщины, которую вы одновременно боитесь и ненавидите. Эта всепоглощающая страсть могла активизировать скрытый предсказательный потенциал господина Хентмэна, который подсознательно вызвал «вдохновение» сочинить подобный сценарий... Способность к предсказанию часто функционирует подобным образом. Знаете, чем больше я думаю об этом, тем больше убеждаюсь, что дело обстояло именно так. А гипотеза ваших начальников абсолютно бессмысленна: Хентмэн и его альфанский коллега вовсе не намеревались «уличить» вас в каких-то замыслах, они просто делают то, что говорят,— пытаются сочинить телесериал с интригующим сюжетом.

— А как насчет предположения ЦРУ о том, что альфанцы хотят захватить луну Альфа-три эм два? — спросил Чак.

— Возможно, это и так,— задумчиво сказал ганимедянин.— Скорее всего, они продолжают надеяться... ведь луна находится в их звездной системе. И все же... Могу я говорить откровенно? Теория ваших коллег из ЦРУ не имеет под собой реальной почвы, она составлена из отдельных фактов путем сложной, выработанной годами привычки выдавать желаемое за действительное, в которой каждый может стать шпионом. Гораздо более простой взгляд на вещи может быть получен с помощью обычного здравого смысла, недостатком которого славились все разведывательные службы. Вы, наверное, и сами задумывались об этом, столько лет проработав в ЦРУ.

Чак пожал плечами.

— И не кажется ли вам,— продолжала плесень,— что ваше столь страстное желание разделаться с женой частично проистекает от долгих лет работы в атмосфере секретности и сложных логических построений, связанной с разведывательной службой?

— Однако вы должны согласиться с тем,— сказал Чак,— что я попал в крайне затруднительную ситуацию из-за того, что Хентмэн и его авторы остановились на сценарии, столь созвучном моим намерениям.

— Да, действительно. Но еще более удивительно то, что именно вы сейчас сядете сочинять диалоги для этого сценария.— Плесень слегка заколыхалась от смеха.— Вы, как никто другой, сможете сделать это с большой степенью достоверности. Хентмэн

будет просто поражен глубиной вашего проникновения в личность Зигфрида Троца.

— А откуда вы знаете имя персонажа? — Чак вдруг снова засомневался.

— Оно сидит в вашей голове.

— Значит, вы должны были также почувствовать, что в моей голове сидит желание, чтобы меня оставили в покое. — Чак не ощущал усталости — ему просто хотелось поскорее засесть за сценарий.

— Как вам будет угодно.

Ганимедянин вытек из комнаты, и Чак наконец остался один. Было очень тихо, иногда с улицы доносился шум пролетавшего экраноплана. Чак некоторое время стоял у окна, отхлебывая кофе из чашки, затем сел за стол и нажал на кнопку пишущей машинки. Чистый лист бумаги с легким шуршанием лег в исходное положение.

«Зигги Троц,— думал он с отвращением.— Что за идиотское имя! На какого же героя оно настраивает? На какого-то марионеточного клоуна... На клоуна со шпионским оттенком, который вынашивает план убийства собственной жены...»

С профессиональной тщательностью он начал обдумывать начальную сцену. Она, конечно, должна происходить в квартире Зигги... Например, Зигги сидит в кресле и читает газету. Тут появляется тощая жена и начинает ворчать на него...

«Так,— думал он,— здесь-то уж я покажу, на что способен».

Он начал печатать. Он писал, не отрываясь, несколько часов подряд, восхищаясь изумительным действием гексаамфе-таминных стимуляторов, не ощущая ни малейших признаков усталости. Работа давалась ему даже легче обычного, настолько ясной была его голова. В семь тридцать, когда в окно уже заглянул первый солнечный луч, он прошел на кухню и стал готовить завтрак.

«Итак, снова на работу. За пульт к Даниэлю Мэйджбуму».

Стоя у стола с куском поджаренного хлеба в руке, он принялся просматривать напечатанные страницы. Диалоги были написаны живо и естественно — недаром он столько лет занимался подобными вещами. Теперь он перешлет рукопись экспресс-почтой Хентмэну в Нью-Йорк, через час она окажется в руках у комика.

В двадцать минут девятого, когда он брился в ванной, раздался звонок видеофона. Первый звонок после того, как видео-фон был установлен.

Подойдя к аппарату, он включил его.

— Алло.

На миниатюрном экране возникло лицо девушки, ошеломляюще красивое, с ирландскими чертами. Чак моргнул.

— Господин Риттерсдорф? Я Патриция Вивер; как я только что узнала, Банни Хентмэн собирается дать мне роль в сериале, который вы пишете. Я хотела узнать, нельзя ли посмотреть рукопись? Я просто умираю от желания взглянуть на нее, вы не представляете, сколько лет я мечтала попасть в программу Банни.

— Хорошо, я вышлю вам копию. Но рукопись еще не закончена, и Банни не видел ее. Не знаю, что именно он оставит для окончательного варианта. Может быть, ничего.

— Банни такхорошо отзывался о вас,— пропела девушка,— я уверена, он оставит все. Пожалуйста, пришлите мне рукопись, я дам вам свой адрес. Кстати, я живу не так далеко от вас: вы в Северной Калифорнии, а я чуточку южнее, в Санта-Монике, недалеко от Лос-Анджелеса. Мы можем встретиться, если хотите. Почитаем вместе мою роль.

Ее роль.

«Боже,— подумал он,— я ведь не написал еще ни строчки для грудастой шпионки, подруги Зигги».

Он успел сделать только диалоги Зигги Троца со своей занудой женой. Оставался один выход: отпроситься из ЦРУ на полдня и сочинить сцену с подругой.

— Знаете что? — сказал он,— Я привезу вам рукопись. Сегодня вечером. Давайте адрес.

Чак принялся искать листок бумаги и ручку. К черту Мэйджбума — он еще никогда не встречал такой красотки. Теперь все остальное не имело значения, ведь перед ним вырисовывалась такая перспектива!

Записав адрес девушки, Чак дрожащей рукой повесил трубку и стал собирать разбросанные листы рукописи.

По пути в город Чак отправил конверт ракетной экспресс-почтой на адрес нью-йоркского офиса Хентмэна. Дело было сделано. Сидя за пультом, он сможет представить сцену с Патрицией Вивер; к обеду она сформируется у него в голове, и он отпечатает ее. В восемь вечера он с готовой рукописью полетит в Санта-Монику.

«Все складывается не так уж плохо,— решил он.— По крайней мере, начинаю выбираться из кошмара».

Доехав до здания ЦРУ на улице Сансом, Чак вошел в знакомые широкие стеклянные двери.

— Риттерсдорф! — окликнул его чей-то голос. Перед ним стоял Роджер Лондон. Строгое лицо шефа было хмурым, и он разглядывал Чака с явным неудовольствием.— Пройдемте в мой кабинет.

«Опять душеспасительная беседа?» — думал Чак, поднимаясь по ступенькам вслед за начальником.

— Господин Риттерсдорф,— сказал Лондон, как только закрыл дверь,— мы установили в вашей комнате спецаппаратуру и знаем, чем вы занимались после нашего ухода.

— А чем я занимался?

Чак был совершенно уверен, что за всю свою жизнь не сделал ничего такого, что могло бы заставить его коллег из ЦРУ применить против него самого столь известные ему средства... Может быть, в разговоре с липкой плесенью он сказал лишнее? Приборы, разумеется, не смогли засечь мысли ганимедянина. Однако Чаку смутно припоминалось, что он сказал что-то насчет затруднительной ситуации, в которой оказался из-за идеи сценария, пришедшей в голову Хентмэну, где человек убивает свою жену с помощью симулякра ЦРУ. Но это ведь ничего...

— Вы не спали всю ночь. Вы работали. А это нельзя сделать без возбуждающих наркотических препаратов, которые запрещены на Земле. Таким образом, вы поддерживаете контакты с неземными существами, которые снабжают вас подобными препаратами. В связи с этим...— Лондон в упор посмотрел на Чака.— Я временно отстраняю вас от работы. Из соображений государственной безопасности.

Ошеломленный, Чак произнес:

— Но работа в двух местах необходима мне...

— Любой сотрудник управления, если он настолько глуп, чтобы употреблять неземные стимулирующие вещества, не в состоянии нормально выполнять свою задачу здесь. Сегодня работой с Даниэлем Мэйджбумом займется бригада из двух человек: Питер Петри и другой сотрудник, с которым вы не знакомы, Томас Шнайдер.— На суровом лице Лондона появилась насмешливая улыбка.— А вы можете всецело посвятить себя писательскому труду... Если вас не выгонят и оттуда.

— Как это — выгонят? — Чак ничего не мог понять. Он же заключил с Хентмэном контракт...

Лондон произнес:

— Если наша теория верна, то вы станете не нужны Хентмэну, как только он узнает, что у вас больше нет доступа к симулякру Даниэлю Мэйджбуму. Поэтому, как мне кажется, через несколько часов...— Лондон взглянул на свои наручные часы.— Так... значит, ближе к вечеру вам придется столкнуться с тем неприятным фактом, что у вас не осталось никакой работы. Тогда, мне кажется, вы образумитесь и будете рады видеть в нас своих единственных работодателей.

Лондон открыл дверь кабинета, выпроваживая Чака.

— Да, кстати,— добавил он,— может, вы соблаговолите сообщить, кто снабжает вас незаконными стимуляторами?

— Я не принимаю стимуляторов,— произнес Чак, ощущая всю фальшивость своих слов. Его раскусили, и с этим уже ничего не поделаешь.

— Слушайте, почему вы не хотите пойти нам навстречу? — поинтересовался Лондон,— Бросьте работать на Хентмэна, назовите своего поставщика — и получите доступ к Мэйджбуму через пять минут, я сам организую это. По какой причине вы...

— Деньги,— сказал Чак.— Мне нужны деньги с обоих мест работы.

«Меня шантажировали»,— подумал он, но не стал говорить этого вслух.

— Ладно,— махнул рукой Лондон.— Идите. Надумаете бросить работу у Хентмэна — позвоните . Может, мы сумеем договориться на одном этом условии,— Он придержал для Чака дверь.

Очнувшись, Чак обнаружил, что спускается по широким ступеням главного входа здания ЦРУ. Случилось невероятное: он потерял работу, которой занимался столько лет.

И похоже, это было только начало. Теперь до Мэри не добраться. Черт с ней, с зарплатой — Хентмэн платит намного больше. Но без симулякра он не сможет выполнить свой план. Не стоило так долго откладывать. Мысль о том, что он в конце концов расквитается с Мэри, поддерживала его последнее время. Теперь впереди — вакуум. Пустота. Существование потеряло смысл.

Чак развернулся и, как во сне, заковылял обратно, вверх по ступеням. Охранник в форме преградил ему дорогу.

— Весьма сожалею, господин Риттерсдорф. Но у меня приказ не пропускать вас.

— Мне снова нужно увидеть господина Лондона, — проговорил Чак.— Всего на одну минуту.

Охранник снял с пояса рацию и переговорил по ней.

— Все в порядке. Можете пройти в кабинет господина Лондона.— Охранник отошел в сторону, и широкие стеклянные двери автоматически открылись.

Минуту спустя Чак снова оказался в отделанном деревянными панелями кабинете.

— Ну так что, решили? — спросил Лондон.

— Я просто хотел сказать вам одну вещь. Если Хентмэн не уволит меня, не будет ли это прямым доказательством того, что ваши подозрения безосновательны?

Чак подождал, давая возможность шефу обдумать сказанное. Лондон напряженно сдвинул брови, однако не отвечал.

— Если Хентмэн не уволит меня, то я официально обжалую факт отстранения меня от работы в Комиссии по делам государственных служащих и докажу...

— Вы уволены,— спокойно сказал Лондон.— По причине использования вами запрещенных возбуждающих препаратов. Если говорить откровенно, мы уже обнаружили их в вашей комнате. Это ГБ-сорок. С его помощью вы сможете преспокойно работать двадцать четыре часа в сутки. Поздравляю. Теперь, когда вам не нужно появляться здесь, вы все это время можете посвятить своей новой литературной работе. Желаю удачи.

Лондон сел за стол и начал изучать какой-то документ. Разговор был окончен.

— Но вы убедитесь, что ошиблись,— возбужденно сказал Чак,— когда узнаете, что Хентмэн не уволил меня. Я попросил бы вас пересмотреть свое мнение, если это случится. Прощайте.

Он вышел из кабинета, со стуком захлопнув за собой дверь.

«Да, прощайте,— думал он.— Быть может, навсегда».

Снова очутившись на залитом утренним солнцем тротуаре, Чак в нерешительности остановился, не обращая внимания на толкавших его многочисленных пешеходов.

«Что теперь? — спрашивал он себя.— Второй раз ломается жизнь. Сначала разрыв с Мэри, теперь вот это. Не слишком ли много за такой короткий срок? Что же у меня остается?»

Оставалась работа у Хентмэна. И только она.

Добравшись домой на беспилотном наземном такси, он лихорадочно, с отчаянной решимостью бросился к пишущей машинке и принялся сочинять сцену для Патриции Вивер. Забыв обо всем, он сузил свой мир до размеров клавиатуры и белого листа бумаги.

«Придумаю для нее сногсшибательную роль,— внушал он себе.— И может быть, получу кое-что взамен».

Около трех часов дня он закончил печатать, поднялся на ноги и потянулся, почувствовав усталость во всем теле. Однако голова была на удивление ясной.

«Значит, они установили в комнате аппаратуру,— вспомнил он вдруг.— Фиксируют каждое мое движение».

Специально для тех, кто будет прослушивать запись, он громко произнес:

— Эти выродки из управления шпионят за мной. Сволочи! Как я рад, что наконец-то вырвался из этого болота подозрительности...

Он замолчал, так как понял, насколько глупо себя ведет. Вы -ключ ив машинку, он прошел на кухню и начал готовить обед.

В четыре часа, припудренный, чисто выбритый и надушенный лучшим одеколоном, какой только могла произвести парфюмерная промышленность двадцать первого века, в новом марсианском костюме — черном с голубыми звездочками,— он вышел из дому с рукописью под мышкой и направился к стоянке реактивных такси, собираясь лететь в Санта-Монику к Патриции Вивер.

Зачем — он и сам не знал, однако был полон смутных надежд.

«А если у меня с ней ничего не выйдет? Что тогда?»

Он надеялся, что ему не придется отвечать на этот вопрос. Он уже и так потерял слишком много — привычный мир попал в некий безжалостный процесс усечения, словно туша под нож мясника. Система восприятия жизни нарушилась: по ночам он привык ощущать тело Мэри, а днем — дружески-деловой настрой работы в управлении. Теперь он оказался в пустоте. Нужно было немедленно заполнить ее чем-то — все его существо страстно желало этого.

Он сел в такси и сообщил водителю адрес Патриции, затем, устроившись поудобнее, стал просматривать отпечатанные страницы, внося незначительные исправления.

Час спустя, в начале шестого, машина снизилась над крышей старинного девятиэтажного дома, облицованного красной плиткой.

«Вот она, новая жизнь,— подумал Чак.— Начинаю дружить с хорошенькими пышногрудыми телекрасотками...»

Машина приземлилась. Чак дрожащими руками достал бумажник.

Глава 9

Патриция Вивер оказалась дома.

«Добрый знак»,— промелькнуло у него в голове.

Увидев его, она сказала:

— A-а, это уже автор с моей рукописью. Проходите. Не ждала вас так рано, вы же сказали...

— Я закончил раньше, чем предполагал.

Чак вошел, сразу обратив внимание на изысканную, по последней моде, обстановку квартиры. Мебель была в псевдоиндейском стиле, относящимся к периоду ацтеков доколумбовой эпохи. Такой стиль отражал последние археологические исследования, и мебель, конечно же, была изготовлена по индивидуальному заказу. На стенах висели «живые» картины, которые постоянно менялись, издавая легкий шум, напоминавший отдаленный гул океана. Или, скорее, жужжание эскалаторов в метро, решил Чак. Но этот звук не создавал ощущения уюта.

— Значит, вы принесли рукопись,— задумчиво проговорила Патриция.

На ней было модное парижское платье, что казалось странным в столь ранний час. Такие платья Чак видел только по телевизору или в журналах — конечно же, сотрудницы управления, с кем он привык ежедневно общаться, не носили таких. Платье было чрезвычайно сложным по конструкции: оно как бы состояло из гигантских лепестков неземного цветка, которые оставляли правую грудь девушки полностью открытой. Может быть, она ждет еще кого-нибудь? Банни Хентмэна, например?

— Я собиралась на коктейль,— объяснила Патриция,— Сейчас позвоню и отменю его.

Она направилась в соседнюю комнату, громко стуча длинными острыми каблуками по псевдогрязному синтетическому полу.

— Надеюсь, роль вам понравится,— сказал Чак ей вслед, неуверенно озираясь вокруг и чувствуя, что пришел не вовремя.

Атмосфера была чересчур изысканной для него: парижское платье, мебель ручной работы, движущиеся картины... Чак засмотрелся на одну из них, представлявшую быстро меняющиеся пейзажи неземных миров... Чак заметил, что изображения никогда не повторялись.

— Все в порядке, мне удалось застать его еще в студии.— Она не стала уточнять, кого именно, и Чак решил не спрашивать.— Может быть, выпьете что-нибудь?

Патриция направилась к «древнему» серванту, открыла дверцу бара и стала доставать разноцветные бутылки.

— Вот. Угощу вас венерианской настойкой. Если смешать ее с «Черным жуком»... У себя в Северной Калифорнии вы не найдете ничего подобного.

Она принялась смешивать напитки.

— Давайте я помогу вам,— проговорил Чак, подходя к девушке и ощущая себя серьезным и галантным кавалером.

— Нет, что вы.— Патриция протянула ему стакан,— Хотела узнать у вас одну вещь. Скажите, моя роль — большая?

— Как вам сказать... — Он постарался увеличить ее, насколько это было в его силах, однако... Роль все равно получилась незначительная. Ей была брошена только кость, а мясо — как и предполагалось — досталось Банни.

— Значит, снова одни эпизоды.— Патриция с озабоченнопрофессиональным видом уселась на кушетку, напоминавшую деревянную скамью; лепестки платья легли по сторонам, словно огромный распустившийся цветок.— Дайте я посмотрю...

Чак сел на стул напротив девушки и подал ей рукопись. Здесь была часть, которую он уже выслал Банни, а также последняя сцена с ее ролью, еще не виденная комиком. Возможно, он поступает не совсем правильно, показывая сценарий актрисе, когда тот еще не одобрен... Но Чак уже решился, и ему было все равно.

— А вот эта, другая героиня,— проговорила Патриция; у нее не заняло много времени, чтобы схватить суть,— жена Зигги. Зануда, которую он хочет убить. У нее роль гораздо больше моей: она появляется почти во всех эпизодах, а я только в одном, вот в этой сцене.— Она указала на страницу,— Когда Зигги сидит у себя на работе... в штабе ЦРУ и подруга приходит к нему...

Патриция была права. Он сделал все, что мог, но факт оставался фактом. Девушка была профессиональной актрисой, и ее было трудно обмануть.

— Я сделал все, что в моих силах, чтобы увеличить вашу роль,— честно признался Чак.

— Это одна из тех ужасных ролей, где женщине нужно просто присутствовать и выглядеть сексуальной,— сказала Патриция.— Я не хочу появляться в кадре в облегающем платье с открытой грудью только для того, чтобы служить орнаментом. Это работа статиста. Я актриса, я хочу играть.

Патриция протянула Чаку рукопись.

— Пожалуйста, господин Риттерсдорф, я вас очень прошу: напишите для меня нормальную роль. Банни ведь еще не видел этого. Пусть эго будет нашей маленькой тайной. Может, мы вместе придумаем что-нибудь. Как насчет сцены в ресторане? Зигги встречается со своей девушкой — Шэрон — в маленьком уединенном ресторанчике, в это время появляется жена... Зигги специально встречается с подругой здесь, чтобы скрыться от жены... Следует эмоциональная сцена, в которой Шэрон — то есть я — и проявляет свое актерское дарование.

— Ммм...— Чак медленно потягивал напиток: странную сладковатую смесь, напоминавшую мед.

«Из чего же она состоит?» — подумал он.

Патриция уже выпила свою порцию и опять подошла к бару, чтобы приготовить себе новую.

Он тоже поднялся и встал рядом; маленькое обнаженное плечо касалось его рукава, и он ощущал необычный аромат приготовляемого напитка. Одним из ингредиентов являлось содержимое толстой бутылки черного цвета с изображенным на ней жуком.

— Эта бутылка с Альфы-один,— объяснила Патриция.— Банни подарил ее мне, она досталась ему от знакомых альфанцев. Банни знаком со многими существами с разных планет. Разве вы не знаете, что он некоторое время жил в Альфанской системе? — Она взяла стакан, повернулась к Чаку и медленно и задумчиво пригубила напиток,— Мне бы хотелось побывать в другой звездной системе... Там человек, наверное, чувствует себя гигантом...

Поставив свой стакан, Чак положил руки на плечи Патриции; парижское платье хрустнуло.

— Я мог бы сделать вашу роль побольше,— произнес он.

— Да.— Патриция положила голову ему на грудь и вздохнула,— Она так много значит для меня.

Ее каштановые волосы щекотали ему нос. Чак взял у нее из рук стакан, отхлебнул из него и поставил на сервант.

Потом они оказались в спальне.

«Выпивка,— подумал он.— Я же смешал спиртное с незаконным стимулятором ГБ-сорок, который мне дал этот чертов Боже Бегущий Студень».

В спальне было почти совсем темно, однако он смог различить, оторвав голову от подушки, что Патриция Вивер сидит на краю кровати и расстегивает какие-то замысловатые крючки на платье. Наконец платье упало с ее плеч, она встала и осторожно повесила его в шкаф. Потом он заметил, что она делает что-то со своими грудями. Приглядевшись, он понял, что она массировала грудную клетку. Очевидно, парижское платье имело внутри нечто вроде корсета, от которого она теперь с облегчением освободилась. Обе груди были идеальной формы и казались синтетическими. Когда она двигалась, они совершенно не колебались — левая, также как и ранее виденная им правая, была как будто набита чем-то плотным.

Как только Патриция упала на широкую кровать, как камень на поверхность озера, раздался звонок видеофона.

— Черт побери...— вздрогнув, сказала Патриция. Она соскочила с кровати и стала искать халат, а найдя его, бросилась босиком из комнаты, на ходу затягивая пояс.— Я сейчас вернусь, милый,— произнесла она обыденным тоном,— лежи-лежи, не вставай.

Чак лежал и смотрел на потолок, наслаждаясь мягкостью постели и свежестью белья. Ему казалось, прошло очень много времени. Он чувствовал себя очень счастливым, не хотелось ни о чем думать.

Вдруг он заметил на пороге спальни Патрицию, распущенные волосы свободно ниспадают по плечам. Чак ждал, однако она не приближалась. Внезапно он понял, что девушка и не собирается этого делать. Чак резко сел на кровати, все его сладостное чувство мгновенно испарилось.

— Кто это звонил? — спросил он.

— Банни.

— Ну и?..

— Все отменяется.— Она направилась к шкафу и достала простую юбку и блузку. Потом подобрала лифчик и трусики и удалилась, намереваясь, очевидно, одеваться где-нибудь в другом месте.

— Что отменяется? — Чак спрыгнул с кровати и начал лихорадочно одеваться.

Патриция скрылась, где-то рядом хлопнула дверь. Она не отвечала — вероятно, даже не расслышала вопроса.

Когда он, уже одетый, завязывал шнурки на ботинках, девушка снова появилась, тоже полностью одетая. Подойдя к зеркалу, она стала расчесывать волосы. На ее лице не отражалось никаких эмоций — казалось, она находилась за много световых лет отсюда.

— Скажите, что случилось? — повторил Чак.— Что сказал Банни?

— Ну, сказал, что не собирается использовать вашу рукопись, и если я звонила вам или вы звонили мне...— Она впервые с момента звонка осмысленно посмотрела на Чака, словно только что заметила его присутствие.— Я не стала говорить, что вы у меня. Но он сказал, что если я буду говорить с вами... В общем, ваша идея сценария ему абсолютно не понравилась, и он больше не хочет тратить на нее время.

— Моя идея?

— Да, вся ваша рукопись. Он получил посланные вами страницы и нашел их ужасными.

Чак почувствовал, как у него запылали уши; в голове разлилась боль, лицо онемело.

— Дак и Джонс, его постоянные авторы, пишут сейчас совершенно новый сценарий,— заключила Патриция.

Подле долгой паузы Чак хрипло спросил:

— Должен ли я связаться с ним?..

— Он ничего не сказал.— Закончив расчесывать волосы, она снова исчезла.

Поднявшись, Чак последовал за ней. Она сидела в гостиной рядом с видеофоном и набирала номер.

— Кому вы звоните? — требовательно спросил Чак.

— Одному знакомому,— отрешенно ответила Патриция,— он отведет меня в ресторан поужинать.

Надтреснутым от досады голосом Чак произнес:

— Позвольте мне отвести вас в ресторан. Мне бы очень этого хотелось.

Девушка даже не стала затруднять себя ответом, она продолжала вызывать нужный ей номер.

Чак подошел к древней индейской скамье и стал собирать разбросанные листы рукописи и запихивать в конверт. Тем временем Патриция договаривалась об ужине, он слышал ее мягкий мелодичный голос.

— До встречи,— бросил Чак, надев пальто.

Девушка не поднимала глаз от экрана, поглощенная разговором. Чак вышел из квартиры, хлопнув дверью.

Направляясь по ковровой дорожке клифту, он дважды споткнулся.

«Черт,— подумал он,— проклятый напиток все еще действует. Может, мне все это привиделось... ГБ-сорок смешатся с этим... как его?.. “Черным тараканом”...»

Голова раскалывалась, на душе было мерзко. Он старался сосредоточиться только на одной мысли: поскорее выйти да улицу, выбраться из этой ужасной Санта-Моники и вернуться в Северную Калифорнию, в свою комнату...

Был ли прав Лондон? Мысли Чака путались; возможно, Хентмэну просто не понравилась рукопись. Однако если посмотреть на дело с другой стороны...

«Я должен позвонить Банни,— решил он наконец.— Срочно. Почему я не набрал номер прямо из квартиры Патриции Вивер?»

Чак обнаружил видеофонную кабину на первом этаже, недалеко от лифта; зайдя в нее, он стал набирать номер фирмы Хентмэна. Потом вдруг остановился и повесил трубку обратно на рычаг.

«Нужно ли мне знать? Смогу ли я выдержать второе увольнение?»

Прикрыв дверь кабины, он в нерешительности замер. Прошло несколько секунд.

«Надо подождать, успокоить нервы. Пока из меня не выйдет эта альфанская смесь».

Чак вышел из парадной на вечереющую улицу. Засунув руки в карманы пальто, он бесцельно побрел по тротуару. Однако волнение не спадало. Напротив, отчаяние с каждым шагом все больше овладевало им. Все вокруг него распадалось в прах, он падал в какую-то пропасть.

Чак не ощущал в себе сил, способных остановить это падение. Он мог только беспомощно ждать дальнейших проявлений скрытых процессов, слишком глобальных для понимания.

Он очнулся оттого, что автоматический женский голос повторял: «Пожалуйста, уплатите еще двадцать пять центов. Просьба не засовывать в аппарат купюры, пользуйтесь монетами».

Моргнув, он понял, что снова находится в видеофонной кабине. Но кому он звонит? Банни Хентмэну? Порывшись в карманах, он нашел четвертак и опустил его в прорезь под экраном. Экран сразу же очистился от помех, и на нем возник образ.

Это был явно не Банни Хентмэн: на него смотрело озабоченное лицо Джоанны Триест.

— Что случилось? — заговорила она.— Чак, ты выглядишь ужасно. Ты болен? Откуда ты звонишь?

— Из Санта-Моники,— проговорил он, предполагая, что все еще находится там. По крайней мере, он не помнил обратного перелета в Сан-Франциско. Да и времени прошло не так много... или ему казалось? Чак посмотрел на часы: девятый час.— Послушай... дело в том, что меня сегодня утром отстранили от работы в ЦРУ, а теперь...

— Я очень тебе сочувствую,— сказала Джоанна, плотно прижимая трубку к уху.

— Спасибо. А теперь, кажется, меня уволил и Банни Хентмэн. Но я не совсем уверен, потому что, откровенно говоря, просто боюсь ему звонить.

Некоторое время оба молчали, разглядывая друг друга. Потом Джоанна мягко сказала:

— Послушай, Чак, успокойся. Тебе нужно позвонить Хентмэну. Или, если хочешь, я позвоню сама. Скажу, что я твой секретарь или еще что-нибудь — не волнуйся, я найду что сказать. Дай мне номер твоей кабины. И не вздумай вешать нос — я уже достаточно хорошо знаю тебя. Если ты дашь волю отчаянию, снова замыслишь самоубийство, я не смогу помочь тебе — не успею.

— Спасибо тебе,— сказал Чак.— Рад слышать, что хоть кому-то я не безразличен.

— На тебя и так свалилось слишком много,— проговорила Джоанна в своей мягкой, интеллигентной манере.— Разрыв с женой, теперь...

— Позвони ему,— прервал Чак.— Вот номер.— Он поднес клочок бумаги к экрану, Джоанна переписала номер.

Повесив трубку, он остался в кабине и закурил. В голове начало проясняться, он задумался о том, что же делал последние два часа. Мышцы ног одеревенели и ныли от усталости — наверное, он куда-то шел. Бесцельно слонялся по улицам Санта-Моники без единой мысли в голове.

Нащупав в кармане упаковку с таблетками ГБ-40, он распечатал и проглотил одну.

«Может, полегчает»,— подумал он.

Однако прояснение в мозгу не улучшило настроения. Ощущение полного краха по-прежнему не покидало его.

«Липкая плесень — вот кто мне нужен».

Позвонив в справочную Марин-Каунти, Чак узнал номер комнатного видеофона Боже Бегущей Улитки в Замке бездельников, опустил новую монету и набрал номер. В трубке долго раздавались длинные гудки, экран оставался серым.

«АЛЛО».

На экране появились сначала буквы, потом за ними стал просматриваться расплывчатый желтый силуэт. Ганимедянин, естественно, не мог воспользоваться звуковой связью.

— Это Чак Риттерсдорф.

Теперь слова побежали по экрану, желтый силуэт слегка заколыхался:

«С ВАМИ ЧТО-ТО СЛУЧИЛОСЬ, ГОСПОДИН Риттерсдорф. Я НЕ МОГУ ЧИТАТЬ ВАШИ МЫСЛИ НА ТАКОМ РАССТОЯНИИ, ОДНАКО, СУДЯ ПО ИНТОНАЦИЯМ ВАШЕГО ГОЛОСА...»

— Вы можете повлиять на Хентмэна? — спросил Чак.

«Я УЖЕ ГОВОРИЛ ВАМ, ЧТО СОВЕРШЕННО НЕ ЗНАЮ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА».

Чак произнес:

— Похоже, он уволил меня. Может быть, вы постараетесь уговорить его взять меня обратно?..

«Я так больше не могу,— думал он,— Мне нужна хоть какая-то работа».

— Ведь именно вы заставили меня подписать с ним контракт — на вас лежит доля ответственности за произошедшее.

«ВАША РАБОТА В ЦРУ...»

— Окончена. Меня выгнали оттуда за связь с Хентмэном.— Помедлив, Чак грубо добавил: — А он знает слишком много неземных существ.

«ПОНИМАЮ,— снова побежала вереница слов.— ВАША НЕВРОТИЧНАЯ СЕКРЕТНАЯ СЛУЖБА НЕ ПРОСТИЛА ВАМ ЭТОГО. Я ДОЛЖЕН БЫЛ ЭТО ПРЕДВИДЕТЬ. А ТЕМ БОЛЕЕ ВЫ - МНОГОЛЕТНИЙ СОТРУДНИК ЭТОЙ СЛУЖБЫ».

— Послушайте,— сказал Чак,— сейчас не время искать правых и виноватых. Я не для того позвонил, чтобы обвинять вас. Мне нужна работа, любая работа.

«Я должен получить ее сегодня,— сказал он себе.— Не могу ждать ни одного дня».

«МНЕ НЕОБХОДИМО ПОДУМАТЬ,— проинформировал его ганимедянин,— ДАЙТЕ МНЕ...»

Чак с остервенением бросил трубку на рычаг.

Потом он снова стоял и курил в тесноте кабины, размышляя о том, что скажет Джоанна, когда позвонит.

«Если позвонит. Вдруг не захочет огорчать. Черт знает что! И это я, своими собственными руками...»

Аппарат заверещал.

— Джоанна? — закричал он в трубку.

На экране возник образ девушки.

— Послушай, Чак, я позвонила по твоему номеру. К аппарату подошел некий господин Фелд. Он выглядел очень взволнованным. Все, на что был способен Фелд,— это сказать, чтобы я смотрела сегодняшние газеты.

— Отлично.— Чак почувствовал, как у него похолодело внутри.— Спасибо. Постараюсь добыть какую-нибудь газету. Увидимся.— Отключив связь, он быстро вышел из будки и в тусклом свете уличных фонарей стал искать газетный автомат.

У большой светящейся витрины какого-то магазина он обнаружил то, что искал; через несколько секунд он уже разворачивал свежую вечернюю газету.

«Конечно же — на первой полосе. Хентмэна ведь знает вся страна».

ПОПЫТКА АРЕСТА БАННИ ХЕНТМЭНА

ЗАКОНЧИЛАСЬ НЕУДАЧЕЙ.

АГЕНТ НЕЗЕМНОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

ПОСЛЕ ПЕРЕСТРЕЛКИ СКРЫЛСЯ

Чак дважды перечитал заголовок, прежде чем уяснил его смысл. Итак, вот что случилось на самом деле: через разветвленную сеть сбора информации ЦРУ выяснило, что Банни Хентмэн уволил своего нового автора Чака Риттерсдорфа. Этот факт подтвердил версию ЦРУ о том, что Чак был нужен Хентмэну только из-за причастности к операции «Пятьдесят минут» на Альфе III М2. Таким образом, давние подозрения по поводу Хентмэна подтвердились, и ЦРУ немедленно отреагировало. Однако комику удалось скрыться. Вероятно, его вовремя предупредил свой человек из управления. Все было просто и вместе с тем страшно. Чак по инерции продолжал тупо смотреть на заголовок, руки, державшие газету, дрожали.

Значит, Хентмэн убежал. Несмотря на быстрые, отлаженные действия ЦРУ. Улетел на реактивном прыгуне из своего нью-йоркского офиса во время лазерной перестрелки с летающей группой захвата, как говорилось в статье. Где же он сейчас? Вероятно, на пути в Альфанскую систему. А где Чак Риттерсдорф? На пути в никуда. Перед ним расстилалась зияющая пустота без цели, друзей, смысла существования. Хентмэн, вероятно, позвонил Патриции Вивер и сообщил, что постановка отменяется, не позаботясь даже о...

Хентмэн позвонил Патриции вечером. После несостоявше-гося ареста... Значит, Патриция должна знать, откуда он звонил. Или, по крайней мере, может знать... Во всяком случае, здесь есть за что зацепиться.

Остановив наземное такси, Чак быстро вернулся к великолепному зданию, в котором жила актриса; расплатившись с водителем, он бросился к запертой входной двери и нажал на кнопку переговорного устройства.

— Кто там? — Ее голос был все так же холоден и безразличен.

— Это Риттерсдорф,— сказал Чак,— Я оставил несколько листов рукописи у вас в квартире.

— Я не видела никаких листов.— В голосе девушки чувствовалась подозрительность.

— Если вы впустите меня на минуту, я сразу же найду их. Я прекрасно помню, где они лежат. И сразу же уйду, не волнуйтесь.

— Хорошо.

Толстая металлическая дверь щелкнула и открылась. Чак поднялся на лифте и обнаружил, что дверь в квартиру Патриции также открыта. Девушка стояла в гостиной, сложив руки на груди, и молча смотрела в окно, на панораму ночного Лос-Анджелеса.

— Ваших идиотских листков нигде нет,— про говорила она.— Если вы хотите...

— Откуда вам звонил Банни Хентмэн? — жестко спросил Чак.

Она удивленно посмотрела на него, подняв брови.

— Не помню.

— Вы видели хоть одну вечернюю газету?

Она долго не реагировала, потом пожала плечами.

— Возможно.

— Банни звонил вам после того, как скрылся от ЦРУ. Вам это известно так же хорошо, как и мне.

— Ну и что? — Патриция откровенно игнорировала его, продолжая безучастно смотреть в окно. Однако Чак ощущал испуг, скрытый под маской безразличия. Она была еще слишком молода, чтобы умело прятать свои чувства.

Чак нащупал в кармане пиджака сохранившееся у него черное удостоверение сотрудника ЦРУ.

— Госпожа Вивер, вы арестованы.— Чак поднес удостоверение к ее лицу.— Как альфанская шпионка.

Девушка обернулась, вскрикнула и уставилась на него широко раскрытыми глазами. Чак заметил, как она дрожит; высокая грудь часто вздымалась под красным пуловером.

— Вы что, на самом деле работаете в ЦРУ? — произнесла она сдавленным шепотом,— Банни сказал, что вы сценарист с телевидения.

— Я был внедрен в фирму Хентмэна под видом сценариста. Пойдемте,— Чак взял Патрицию за руку.

— Куда вы меня тащите?! — Девушка в ужасе отдернула руку.

— В Лос-Анджелесское отделение ЦРУ. Вас надо допросить.

— Но почему?

— Вы знаете, где находится Банни Хентмэн.

Последовала долгая пауза.

— Но я не знаю этого,— Патриция попятилась,— Действительно не знаю. Когда он позвонил, я не знала, что его арестовывали или что там вообще произошло... Он ничего об этом не говорил. Только после вашего ухода, в ресторане, мне попалась газета...— Она осторожно двинулась по направлению к спальне.— Разрешите, я только возьму пальто и сумочку. К тому же мне надо немного подкрасить губы. Я говорю правду, поверьте, я на самом деле ничего не знаю.

Чак прошел за ней в спальню. Патриция открыла шкаф, сняла с вешалки пальто и надела его. Потом подошла к трюмо, выдвинула ящик и достала оттуда сумочку; раскрыв ее, она принялась искать помаду.

— Как вы думаете, меня надолго задержат? — спросила она, продолжая рыться в сумочке.

— Не знаю,—ответил Чак.—Наверное...

Он остановился, потому что увидел направленный на него лазерный пистолет, который Патриция внезапно выхватила из сумочки.

— Я не верю, что вы работаете в ЦРУ,— произнесла она.

— Однако это так и есть,— сказал Чак.

— Уходите. Я не знаю, что вам нужно, но Банни дал мне эту штуку и сказал, чтобы я пользовалась ею в случае необходимости.— Ствол заметно дрожал, однако продолжал указывать на Чака,— Пожалуйста, уходите,— просила девушка.— Выйдите из моей квартиры, или я выстрелю,— Она была перепугана до смерти.

Развернувшись, Чак вышел в коридор. Лифт был все еще здесь, и Чаку не пришлось ждать. Через минуту он уже был на улице.

Итак, он опять потерпел поражение. Хотя из этой затеи и так вряд ли что-нибудь вышло бы. «Я, в сущности, ничего не потерял,— стоически отметил он про себя,— кроме, может быть, собственного достоинства». Это была не такая уж большая потеря, и он успокоился.

Теперь ему больше ничего не оставалось делать, кроме как вернуться в Северную Калифорнию.

Через полчаса он был уже в воздухе. Реактивное такси несло его домой в Марин-Каунти, в Замок бездельников. Он даже немного повеселел: приключение в Санта-Монике прибавило ему оптимизма.

Открыв дверь, Чак увидел, что в комнате горит свет. Рядом со стереоприемником, из которого лилась ранняя симфония Гайдна, удобно расположившись в кресле, сидела Джоанна Триест. Увидев Чака, она вскочила.

— Слава богу! Я так волновалась за тебя. Ты видел газеты? Что с тобой теперь будет, Чак? Могут ли тебя тоже задержать как работника фирмы Хентмэна?

— Не знаю.

Чак закрыл за собой дверь. Он не думал, что ЦРУ его арестует, однако Джоанна была права: здесь было над чем поразмыслить. Чак прошел на кухню и некоторое время искал электрическую кофеварку. Потом до него дошло, что кофеварка вместе с остальными вещами осталась у Мэри.

В дверях появилась Джоанна.

— Чак, мне кажется, тебе лучше позвонить в ЦРУ. Поговори с кем-нибудь из своих бывших коллег. Например, с шефом. Хорошо?

— Джоанна,— произнес он с горечью,— ты так любишь подчиняться закону! Нельзя же все делать по инструкции.— Он не стал говорить о том, что в самую трудную минуту, когда все вокруг него рушилось, ему хотелось искать защиты у Хентмэна, а не в ЦРУ.

— Пожалуйста,— настаивала Джоанна,— это необходимо. Я советовалась с Боже Бегущей Улиткой, он чувствует то же самое. По радио сообщили, что некоторые сотрудники фирмы Хентмэна арестованы или находятся в розыске...

— Ради бога, оставь меня в покое.— Дрожащими руками Чак открыл банку растворимого кофе и положил в большую кружку три чайные ложки кофейного порошка.

— Если ты не свяжешься с ЦРУ, я не стану тебе помогать,— объявила Джоанна.— Мне действительно придется оставить тебя в покое.

— А что ты можешь для меня сделать? — произнес Чак,— Ты, наверное, впервые видишь перед собой человека, потерявшего работу в двух местах за один день.

— Что же ты в таком случае собираешься предпринять?

— Наверно, эмигрирую в Альфанскую систему.

«А именно на луну Альфа-три эм два,— подумал он.— Если бы удалось найти Хентмэна...»

— Значит, сообщение ЦРУ было верным,— блеснула глазами Джоанна.— Организация Хентмэна финансируется неземной разведкой!

— Послушай! — с отвращением воскликнул Чак,— Война закончилась восемь лет назад. Терпеть не могу эту идиотскую подозрительность рыцарей плаща и кинжала! Того, что я наслушался за все эти годы, хватит до конца моих дней. Я сыт по горло! Если я хочу эмигрировать — я сделаю это.

— Мне остается только арестовать тебя,— сказала Джоанна, однако в ее голосе не слышалось уверенности.— Смотри, ведь я вооружена.— Она подняла руку, и Чак увидел у нее под мышкой миниатюрную кобуру с торчащей отгуда рукояткой небольшого лазерного пистолета.— Но я не сделаю этого, потому что мне жалко тебя, Чак. Как ты умудрился так быстро поломать свою жизнь? Ведь Боже Бегущая Улитка так старался...

— Черт с ним.

— Он искренне хотел помочь, он понимал, как тебе трудно. Но он не знал, насколько ты безответственный человек. Теперь мне понятно, почему Мэри ушла от тебя.— Джоанна вздохнула.— Ты даже не пытаешься бороться с обстоятельствами, ты...

Она замолчала и удивленно посмотрела на дверь. Чак тоже услышал. Это были мысли липкой плесени, доносившиеся из комнаты напротив:

— Господин Риттерсдорф, по коридору в направлении вашей комнаты идет какой-то человек. Он вооружен и намеревается заставить вас пойти с ним. Не знаю, кто он и что именно ему нужно, потому что у него на голове специальная сетка для защиты от телепатов. Из этого я могу сделать вывод, что он либо военный, либо агент секретной разведки, или член какой-нибудь подпольной организации. В любом случае будьте наготове».

Чак быстро произнес:

— Дай мне твою лазерного пушку.

— Нет.— Джоанна вынула пистолет из кобуры и направила его на дверь. Лицо девушки было совершенно спокойным — она умела владеть собой.

— Господи,— произнес Чак,— тебя же убьют!

Он так ясно знал это, будто обладал даром предсказания; в одно мгновение он ухватился за дуло и дернул оружие на себя. Пистолет упал на пол, Джоанна бросилась к нему. Чак сделал то же самое. Они столкнулись, и девушка отлетела в сторону, ударившись о стену кухни. Чаку в падении удалось дотянуться до пистолета, он сжал его в руке...

Что-то обожгло ему руку, и он, выпустив пистолет, отдернул ее. Над ним прозвучал незнакомый мужской голос:

— Оставь пистолет в покое, Риттерсдорф. Иначе я убью ее.

Немолодой мужчина в поношенной серой куртке военного покроя и старинных высоких ботинках со шнуровкой закрыл входную дверь и вошел на кухню. Лазерный пистолет в его руке был направлен в сторону лежащей на полу Джоанны. Чаку бросился в глаза необычный, землистый оттенок лица незнакомца — очевидно, он долго жил в совершенно иных — скорее всего, неземных — природных условиях.

— Думаю, это посланец Хентмэна.— Джоанна медленно поднялась с пола.— Не сомневаюсь, он может сделать то, что сказал. Если бы ты не выхватил у меня пистолет...

— Тогда мы оба были бы уже мертвы,— перебил ее Чак.

Он обернулся и посмотрел на мужчину.

— Я пытался связаться с Хентмэном....

— Отлично.— Человек сделал жест рукой по направлению ко входной двери.— Пойдем, Риттерсдорф. Женщина может оставаться на месте — она мне не нужна. Не будем терять времени: нам предстоит долгий путь.

— Вы можете позвонить Патриции Вивер,— сказал Чак, первым выходя в коридор.

Незнакомец презрительно хмыкнул у него за спиной.

— Помолчи лучше, Риттерсдорф. У тебя и так слишком длинный язык.

— О чем это вы? — Чак остановился, ощущая леденящий душу страх.

— А о том, что ты вступил в нашу организацию как шпион Центрального разведывательного управления. Теперь мы знаем, почему ты так хотел писать для нас сценарии — чтобы раздобыть улики против Бана. Ну и как? Много улик насобирал? Ты видел альфанца — это что, преступление?

— Нет,— сказал Чак.

— За это они собираются засадить его до конца жизни,— продолжал незнакомец,— Черт возьми, они всегда знали, что Бан жил в Альфанской системе. Но война-то давно окончилась; что же, он не имеет права поддерживать экономические связи с Альфой? Он большой артист, его знает публика. Я скажу вам, почему ЦРУ решило арестовать его: Бан придумал сценарий, в котором симулякр ЦРУ кого-то убивает, и ЦРУ сразу засуетилось...

Впереди, преграждая им путь, возник огромный желтый холм. Это был ганимедянин, который вытек из своей комнаты.

— Дай-ка нам пройти, приятель,— проговорил человек с пистолетом.

— Извините,— возникли мысли Боже Бегущей Улитки,— но я менеджер господина Риттерсдорфа, и было бы непрактично с моей стороны позволить, чтобы его увели.

Тонкий красный луч прошел мимо Чака и уперся в середину желтого холма. Студнеобразная поверхность сморщилась и превратилась в черный дымящийся шар, который с шипением и треском стал разбрызгиваться во все стороны, выжигая и покрывая угольками деревянный паркет коридора.

— Вперед! — приказал незнакомец.

— Он мертв,— проговорил Чак. Ему было трудно поверить в это.

— Их там еще много осталось,— сказал человек с пистолетом,— На Ганимеде.— На его мясистом лице ничего не отражалось.— Когда зайдем в лифт, нажмешь самую верхнюю кнопку. Мой корабль на крыше, на посадочной площадке.

Чак повиновался, с трудом передвигая негнущиеся ноги.

Через минуту они вышли на крышу, в холодный и туманный ночной воздух.

— Назовите свое имя,— проговорил Чак.— Только имя.

— Зачем?

— Чтобы я смог найти вас. И отомстить за убийство моего друга.

— Хорошо.— Человек подтолкнул Чака к реактивному прыгуну с включенными огнями и работающим двигателем,— Меня зовут Альф Шериган.— Он уселся за пульт управления.

Чак медленно кивнул.

— Вам нравится мое имя? Вы находите его приятным на слух?

Чак не ответил, уставившись в лобовое стекло.

— Что-то ты замолчал,— заметил Шериган.— Это нехорошо, поскольку нам придется все-таки побыть вместе, пока мы не прилетим на луну, в Брэйх-Сити.— Он включил автоматический курсопрокладчик и дал газ.

Аппарат дернулся несколько раз, но не поднялся.

— Подожди здесь.— Альф Шериган взмахнул пистолетом в направлении Чака,— Не вздумай прикасаться к пульту.— Открыв нижний люк, он нервно высунул голову и стал вглядываться в темноту, пытаясь определить, что помешало машине взлететь.— Матерь Божья! Внешний трубопровод...

Он резко втянул голову назад в кабину, направил лазерный пистолет в люк и выстрелил. В то же мгновение из люка, параллельно его лучу, возник другой луч и уперся ему в грудь. Шериган выпустил оружие и задергался в конвульсиях на полу кабины, затем его тело изогнулось, а изо рта вырвался страшный хрип. Он замер с открытым ртом и выпученными глазами.

Подобрав пистолет, Чак высунулся и посмотрел наружу. На крыше стояла Джоанна Триест с другим — миниатюрным — лазерным пистолетом в руке. Очевидно, она воспользовалась аварийным лифтом с автономным приводом. Шериган допустил ошибку — он не предполагал, что Джоанна была хорошо вооруженным, тренированным сотрудником полиции, привыкшим к любым неожиданностям. Даже Чак не ожидал, что она способна действовать так быстро: догнать их на аварийном лифте, первым выстрелом перебить ведущий трубопровод машины, а вторым убить Шеригана.

— Ты собираешься вылезать или нет? — спросила Джоанна.— Я не задела тебя?

— Нет, все в порядке,— сказал Чак.

— Послушай,— девушка приблизилась к открытому люку и взглянула на бесформенную почерневшую массу, которая только что была Альфом Шериганом,— я могу вернуть его к жизни. Помнишь? Ты хочешь, чтобы я сделала это, Чак?

Он с минуту подумал, потом, вспомнив Боже Бегущую Улитку, отрицательно покачал головой.

— Как хочешь,— сказала Джоанна.— Хоть это не в моих правилах, пусть остается мертвецом. Я тебя понимаю...

— А как Боже Бе...

— Чак, я уже не могу помочь ему: слишком поздно. Прошло больше пяти минут. Мне пришлось выбирать: или остаться с ним, или выручить тебя.

— Лучше бы ты...

— Нет,— твердо сказала Джоанна.— Я поступила правильно, ты увидишь почему. У тебя есть увеличительное стекло?

Он вздрогнул:

— Нет, конечно нет.

— Посмотри в кабине: под пультом должно быть отделение для инструментов. Поищи там лупу, она обычно входит в набор для замены микросхем.

Чак молча повиновался и через некоторое время обнаружил в указанном месте лупу в пластмассовой цилиндрической оправе, какие обычно используют ювелиры.

— Теперь пойдем к нему,— сказала Джоанна.

Спустившись на этаж Чака, они склонились над кучкой золы, которая когда-то была их преданным другом, липкой плесенью с Ганимеда.

— Вставь лупу в глаз,— приказала Джоанна,— и тщательно осмотри пол. Особенно в районе ковра.

— Зачем?

— Мы должны собрать его споры.

Отшатнувшись, Чак произнес:

— Ты хочешь сказать, что, возможно, он успел...

— Ганимедяне выбрасывают споры непроизвольно, в тот момент, когда подвергаются атаке. Думаю, у него эта функция сработала мгновенно, в момент выстрела. Смотри внимательней, споры очень маленькие. Они такие коричневые и круглые, без лупы их не разглядишь. Давай, а я пока приготовлю питательную среду.

Она скрылась в комнате Чака; он постоял немного, потом опустился на колени и стал через лупу дюйм за дюймом тщательно осматривать ковер в поисках живых останков Боже Бегущей Улитки.

Когда Д жоанна вернулась, Чак раскрыл ладонь и показал ей семь крошечных шариков; в лупу было видно, что они имели гладкую и блестящую коричневую поверхность.

— Им нужна влажная почва,— объяснила Д жоанна, наблюдая за тем, как Чак осторожно перекладывал споры в найденную ею на кухне мензурку.— И время. Найди еще штук двадцать, наверняка они выживут не все.

Ему удалось отыскать на грязном, потертом ковре еще двадцать пять спор, которые также были помещены в мензурку. Затем Чак и Джоанна спустились на первый этаж и, обогнув здание, вышли во двор. Там они взяли немного чернозема и заполнили мензурку. Д жоанна заметила поливочный шланг и капнула в сосуд воды, после чего он был изолирован от доступа воздуха клейкой лентой.

— Атмосфера на Ганимеде плотная, теплая и насыщенная влагой,— объяснила Джоанна.— Это все, что можно сделать сейчас, чтобы создать для спор наиболее благоприятные условия. Боже Бегущая Улитка как-то говорил мне, что иногда ганимедянам удавалось даже успешно размножаться на Земле в открытой почве. Поэтому не будем терять надежды.

С осторожностью они перенесли мензурку в комнату Чака.

— И долго придется ждать? — спросил Чак.— Пока что-то прояснится?

— Точно не знаю, но слышала, что все зависит от фазы луны. В общем, примерно несколько дней, но это может произойти и через месяц. Чем полнее фаза, тем лучше. Так что будем ждать. Впрочем, можно узнать фазу луны в сегодняшней газете.— Она развернула газету на диване.

— А сохранится ли память в этих новых... — Он помедлил.— В новом поколении липкой плесени? Будет он или они помнить нас? И то, что произошло?

Джоанна, не отрываясь от газеты, проговорила:

— Это зависит от того, как быстро он выбросил споры...— Она закрыла газету.— Споры должны активизироваться через несколько дней.

— А что с ними будет, если я увезу их с Земли? И луна перестанет влиять на них?

— Они будут продолжать расти. Но, наверное, немного медленнее. Что ты задумал?

— Если организация Хентмэна послала за мной кого-то,— сказал Чак,— и с посланцем что-то случилось...

— Они пошлют другого,— согласилась Джоанна.— Это точно. Возможно, сразу же, как только узнают. И не исключено, что наш посетитель имел специальный сигнал «на мертвеца» и они узнали о его смерти в момент остановки сердца. Ты прав: тебе нужно как можно скорее покинуть Землю. Но каким образом? Для этого нужны средства, чья-то помощь... У тебя осталось что-нибудь на счете в банке?

— Нет, Мэри забрала все.— Чак опустился в кресло и прикурил сигарету.— У меня есть одна идея,— через некоторое время произнес он,— мне надо позвонить. Извини, но я бы не хотел, чтобы ты слышала этот разговор. Или ты по-прежнему боишься за меня?

— Нет, сейчас с тобой все в порядке. Ты только немного нервничаешь. Но это неудивительно в такой ситуации.— Она встала.— Звони, а я пойду займусь нашим гостем. Надо связаться с отделением полиции. В дверях она помедлила.— Чак, я рада, что помогла тебе. Скажи, а куда направлялся прыгун?

— Послушай, лучше бы тебе этого не знать. Для твоей же пользы.

Девушка задумчиво кивнула и закрыла за собой дверь. Он остался один.

Уже начав набирать номер кабинета Роджера Лондона, Чак передумал и решил позвонить своему бывшему шефу Джеку Эл-вуду.

«В такой поздний час он наверняка уже дома»,— думал Чак, вызывая квартиру шефа.

Элвуд действительно оказался в кругу семьи. Он был явно недоволен поздним звонком и стал еще более недовольным, увидев, кто это был.

— Я хочу заключить с вами одно соглашение,— произнес Чак.

— Соглашение? Мы знаем, что ты прямо или косвенно подсказал Хентмэну о готовящейся против него операции и ему удалось скрыться. Мы даже знаем, через кого ты работал. Через смазливую артисточку из Санта-Моники, которая является его последней любовницей.

Элвуд с экрана бросил на Чака хмурый взгляд.

Последняя фраза явилась для Чака новостью — он не догадался об этом, общаясь с Патрицией. Однако теперь это мало что значило.

— Дело заключается в следующем,— сказал он.— Я знаю, где находится Хентмэн.

— Это меня не удивляет. Меня поражает другое: почему ты хочешь рассказать нам об этом? Что, не прижился в счастливой хентмэновской семейке?

Чак покачал головой:

— Мафия Хентмэна уже присылала за мной человека. Его удалось остановить, но вскоре, вероятно, появятся новые. Рано или поздно они достанут меня.— Он не стал вдаваться в детали своего трудного положения — бывший шеф все равно остался бы при своем мнении.— Я скажу, где скрывается Хентмэн, в обмен на корабль. Мне нужен один из тех небольших военных межзвездных перехватчиков, которые имеются у ЦРУ. Вы получите неоценимую информацию в обмен на одно такое судно.— Помолчав, Чак добавил: — Кроме того, я обещаю вернуть вам корабль. Когда сумею.

— Кажется, ты действительно попал в серьезную переделку, приятель,— заметил Элвуд.

— Да.

— Что ж,— пожал плечами Элвуд,— я поверю тебе, почему нет? Скажи мне, где Хентмэн, и я в течение пяти часов предоставлю тебе корабль.

«Другими словами,— понял Чак,— они придержат судно до тех пор, пока не проверят мою информацию. Если Хентмэна не найдут, никакого корабля не будет, и я прожду напрасно».

Однако сложно было ожидать чего-либо другого от профессионалов разведки — таков был их метод. Жизнь являлась для них одной большой карточной игрой.

— Хентмэн на луне, в Брэйх-Сити,— отрешенно произнес Чак.

— Жди у себя дома,— быстро сказал Элвуд.— Судно будет около двух часов ночи. Если...— Он посмотрел Чаку в глаза.

Повесив трубку, Чак сел на диван. Потом заметил, что сигарета, которую он оставил на краю кофейного столика, догорела почти до фильтра, на полу лежал пепел. Чак затушил ее.

Итак, если корабль не появится, ему конец — другого варианта не оставалось. Джоанна может защитить его еще раз, может даже вернуть к жизни, если люди Хентмэна убьют его... Но если он останется на Земле, то рано или поздно его найдут и прикончат или, в лучшем случае, захватят: современные приборы обнаружения весьма эффективны. За достаточно большое время они обнаружат цель, если она будет находиться на планете. Луна, в отличие от Земли, имела «слепые» области, где обнаружение человека представляло проблему. А на отдаленных планетах и лунах это было практически невозможно.

И одной из таких областей была Альфанская система. Например, планета Альфа III и несколько ее лун, в особенности М2. Имея в своем распоряжении сверхсветовой перехватчик ЦРУ, он достигнет ее в считаные дни. Совсем как Мэри со своей экспедицией. Открыв дверь в коридор, Чак позвал Джоанну:

— Заходи, я уже позвонил.

— Ты покидаешь Землю? — Темные глаза девушки были широко раскрыты.

— Может быть.— Чак снова сел на диван и приготовился к долгому ожиданию.

Джоанна осторожно поставила на столик мензурку со спорами Боже Бегущей Улитки.

— Отдаю их тебе, потому что знаю: ты хочешь вырастить их сам. Он отдал за тебя жизнь, и ты чувствуешь себя ответственным. Теперь давай я расскажу, что нужно делать, когда споры станут активными.

Чак взял бумагу и карандаш и стал записывать.

Несколько часов спустя, когда люди из Третьего отделения полиции убрали с крыши мертвого человека и Джоанна покинула его, Чак понял, что проиграл. Альф Шериган оказался прав — теперь он действительно «заложил» Хентмэна ЦРУ. Но он поступил так только ради спасения собственной жизни. Для Хентмэна, однако, это вряд ли послужит оправданием: тот тоже хотел спасти свою жизнь.

Но дело было уже сделано.

Чак продолжал неподвижно сидеть на диване и ждать сигнала о прибытии корабля. Однако верил в него все меньше и меньше.

«Что тогда? Что, если корабля не будет? Тогда — новый посланец мафии... И моя жизнь станет измеряться не годами, а минутами...»

Ждать оставалось еще чертовски долго.

Глава 10

Слегка поклонившись, Габриэль Бэйнс объявил:

— Мы, делегаты Семи кланов, представляем Высший совет — верховную власть, которой обязаны подчиняться все в этом мире.— С холодным, застывшим выражением лица он выдвинул стул и жестом предложил земному психологу сесть.

Доктор Мэри Риттерсдорф приняла приглашение, вежливо улыбнувшись. Как показалось Бэйнсу, она выглядела немного уставшей. В ее улыбке не чувствовалось искренности. Остальные члены Совета начали поочередно представляться.

— Говард Строу. Ман.

— Як-коб Симион.— Симион не смог подавить своей идиотской улыбки,— От гебов, из Гандитауна, где вы обосновались.

— Аннет Голдинг, поли.— В глазах Аннет отражалась тревога, она сидела очень прямо, напряженно вглядываясь в женщину-психолога, наглым образом нарушившую их спокойную жизнь..

— Ингрид Хибблер. Один, два, три. Из клана навов.

«Что это означает? — подумала Мэри,— Ах да, конечно,— навязчивые».

— Омар Даймонд. Сейчас вы догадаетесь, к какому клану я принадлежу.— Он отрешенно посмотрел прямо перед собой, впадая в прострацию.

«Черт возьми,— подумал Габриэль Бэйнс,— нашел время для мистических занятий! Ведь нам сейчас, как никогда, нужно действовать согласованно. Или не действовать вовсе...»

Глухим, полным отчаяния голосом заговорил деп:

— Дино Уоттерс.— Деп попытался сказать что-то еще, потом оставил это занятие — вес безысходности и пессимизма был слишком тяжел для него. Он опять уставился в одну точку, механически-отрешенно почесывая лоб.

— А меня вы уже знаете, доктор Риттерсдорф,— Бэйнс зашуршал документом, который лежал перед ним на столе. Документ являлся плодом совместных усилий членов Совета, их манифестом.— Спасибо за то, что посетили нас! — начал он и откашлялся, так как голос от напряжения стал садиться.

— Спасибо, что разрешили мне сделать это,— произнесла доктор Риттерсдорф формальным и вместе с тем — как показалось Бэйнсу — отчетливо угрожающим тоном. Ее взгляд был непроницаем.

Бэйнс продолжил:

— Вы спрашиваете разрешения посетить другие, кроме Гандитауна, поселения. В особенности вам необходимо осмотреть высоты Да Винчи. Мы обсудили этот вопрос. И решили отклонить вашу просьбу.

— Я вижу,— кивнула доктор Риттерсдорф.

— Объясните ей почему,— произнес Говард Строу.

Его лицо перекосила безобразная гримаса, он ни на мгновение не отводил взгляд от земной женщины-психолога. Его не-

прикрытая ненависть к ней, как зараза, наполняла комнату и придавала атмосфере зловещий оттенок. Бэйнс, сам того не желая, чувствовал, что ненависть захватывает и его.

Подняв руку, доктор Риттерсдорф проговорила:

— Погодите. Вы еще успеете зачитать мне ваш документ.

Она медленно обвела присутствующих испытующим, профессиональным взглядом. Говард Строу ответил злобной гримасой; Якоб Симион кивнул и бессмысленно улыбнулся, позволив ее взгляду проследовать дальше. Аннет Голдинг, белая как полотно, нервно подняла голову, потом опустила глаза и принялась рассматривать свои ногти. Деп ничего не заметил — он смотрел себе под ноги. Шиз Омар Даймонд взглянул на доктора Риттерсдорф с суровым высокомерием, за которым, как заметил Бэйнс, скрывалось раздражение. Казалось, он в любую минуту опять может отключиться.

Что касалось самого Бэйнса, то он находил доктора Мэри Риттерсдорф физически привлекательной женщиной.

«Имеет ли значение тот факт,— невольно отметил он про себя,— что она прибыла сюда одна, без мужа?»

Она была, без сомнения, сексуальной особой. Ему казалось необъяснимой неуместностью, учитывая всю важность этой встречи, то, как подчеркнуто женственно она была одета: черный свитер и юбка, никаких чулок, на ногах — туфли золотистого цвета. Свитер, как заметил Бэйнс, был чересчур облегающим...

Понимала ли все это госпожа Риттерсдорф? Он не мог этого сказать и вскоре обнаружил, что его внимание полностью переключилось от того, что она говорила, на ее заметно выступающие груди. Груди у нее не выглядели большими, однако благодаря своей остроте заметно выделялись под облегающим свитером. Груди ему нравились.

«Интересно,— подумал Бэйнс,— может ли эта женщина, пребывающая в самом расцвете своих сексуальных возможностей,— ей, наверное, не более тридцати двух,— может ли она искать здесь чего-либо еще, помимо профессионального успеха?»

Мощный внутренний голос подсказывал ему: доктор Мэри Риттерсдорф озабочена не только своей профессиональной задачей — она также оживлена неким личностным началом. Хотя, скорее всего, и не осознавала этого. Ее тело было одержимо своей собственной задачей, которая, по всей видимости, временами вступала в противоречие с целями мозга. Сегодня утром, вставая с постели, доктор Риттерсдорф, вероятно, просто подумала о том, что ей хочется надеть этот черный свитер — и ничего более. Однако тело с хорошо развитым гинекологическим аппаратом внутри лучше знало, что ему нужно.

В ответ на эти мысли отреагировала соответствующая часть его собственного тела. Но это была уже сознательная реакция.

Бэйнс подумал: «А нельзя ли извлечь отсюда какую-либо выгоду для нашей общей, коллективной безопасности? Может, мне удастся сделать кое-что для общего блага?»

Думая так, он чувствовал, что начинает заботиться уже о коллективной защите, а не только о себе самом. В голове Бэйнса сразу же возникло множество планов помощи своим коллегам.

— Доктор Риттерсдорф,— мягко начал он,— перед тем как мы позволим вам посетить некоторые другие наши поселения, ваш корабль должна осмотреть делегация Высшего совета. Необходимо выяснить, имеется ли оружие на борту вашего судна. Все остальное нас совершенно не интересует.

— У нас нет оружия,— сказала доктор Риттерсдорф.

— Тем не менее,— настаивал Бэйнс,— я предлагаю, чтобы вы позволили мне и, вероятно, еще одному из присутствующих здесь делегатов сопровождать вас при возвращении на базу. У меня имеется документ,— он потряс манифестом,— который гласит, что ваш корабль обязан покинуть Гандитаун в течение сорока восьми земных часов. Если вы не согласитесь с нашим предложением...— Бэйнс посмотрел на Строу, тот кивнул.— В таком случае мы начнем против вас военные действия на основании того, что вы будете считаться вооруженными захватчиками.

Немного понизив свой приятный высокий голос, доктор Риттерсдорф сказала:

— Я понимаю вашу позицию. Ведь вы так долго жили в полной изоляции. Однако должна сказать вам следующее...— Теперь она обращалась непосредственно к Бэйнсу, пристально глядя на него своими прекрасными интеллигентными глазами.— Должна привлечь ваше внимание к одному немаловажному факту, который, боюсь, вы сочтете неприятным. Вы все — индивидуально и коллективно — психически больны.

В зале повисло долгое напряженное молчание.

— Черт побери,— произнес Говард Строу, не обращаясь ни к кому в отдельности,— мы уже много лет живем свободно. Без так называемого госпиталя, который на самом деле являлся концентрационным лагерем.— Он скривил губы.— В котором люди были рабами.

— Мне неприятно говорить вам это,— настаивала доктор Риттерсдорф,— однако вы не правы: здесь был вполне законный психиатрический центр, где лечили больных. Я попросила бы вас включить этот факт в свои планы, которые вы строите по отношению к нам. У меня нет причин лгать — я говорю чистую правду.

— Квид эст веритас? — пробормотал Бэйнс.

— Что вы сказали? — не расслышала доктор Риттерсдорф.

— Что есть истина? — перевел Бэйнс.— А не кажется ли вам, доктор, что за десять лет нам удалось подняться над нашими изначальными проблемами межличностной несовместимости и. ..— он сделал жест рукой,— приспособиться? Или какой термин вы больше предпочитаете?.. В любом случае мы стали способны к адекватным групповым взаимоотношениям, которые, например, вы можете наблюдать в этом зале. Если мы в состоянии выполнять совместную работу, то, вне всякого сомнения, не являемся больными. Лучшего теста, чем групповая работоспособность, просто не существует.— Бэйнс сел, чрезвычайно довольный собой.

Доктор Риттерсдорф заговорила, тщательно подбирая слова:

— Да, я, конечно, должна признать, что в данный момент вы объединились против общего врага... против нас. Однако я готова поспорить, что до нашего прибытия и после того, как мы улетим, вы опять превратитесь в кучку разрозненных индивидуумов, озабоченных взаимной враждой и недоверием, неспособных договориться между собой.— Она обезоруживающе улыбнулась Бэйнсу, однако тот не ответил, догадавшись, что это всего лишь уловка. Причем весьма неудачная, так как она сильно портила впечатление от столь проницательного заявления.

Потому что докторша, конечно же, была абсолютно права. Она попала в самую точку: кланы редко действовали заодно. Однако... она все-таки ошибалась.

Она допустила очевидную, хотя и незаметную на первый взгляд ошибку. Она предполагала как нечто само собой разумеющееся, что причина вражды и страха крылась в самом Совете, исходила от людей, его составляющих. Однако именно земляне первыми начали действовать угрожающе: прибытие их корабля явилось де-факто актом враждебности... Иначе была бы предпринята попытка получить разрешение. Земляне первыми продемонстрировали свое недоверие, а значит, несут ответственность за то, что отношения не складываются. Если бы они захотели, то могли бы без труда избежать этого.

— Доктор Риттерсдорф,— резко произнес он,— альфанские торговцы связываются с нами, когда хотят получить разрешение на посадку. Вы даже не попытались сделать этого. С ними у нас проблем не бывает: мы обмениваемся товарами на регулярной, постоянной основе.

Его тирада попала в цель — психолог молчала, не зная, что ответить. Присутствующие радостно зашумели, выражая недоверие пришельцам; Говард Строу пробормотал что-то злобное.

— Мы предположили,— проговорила наконец доктор Риттерсдорф,— что если бы начали добиваться такого разрешения, то получили бы отказ.

Улыбнувшись, Бэйнс спокойно сказал:

— Однако вы даже не предприняли такой попытки. Вы «предположили». А теперь, конечно, уже считаете...

— Скажите честно: разрешили бы вы нам приземлиться?

Ее жесткий, уверенный голос ударил Бэйнса, словно хлыстом, резко оборвав ход его рассуждений; он моргнул и невольно остановился.

— Нет, не разрешили бы,— заключила она,— Вы все прекрасно знаете об этом. Прошу вас, давайте пытаться мыслить реалистично.

— Если вы появитесь на высотах Да Винчи,— заявил Говард Строу,— мы убьем вас. Мы убьем вас, если вы не улетите. Любой новый корабль, который попытается приземлиться здесь, будет уничтожен. Это наш мир, и мы хотим сохранить его свободным, пока мы живы. Господин Бэйнс может обрисовать детали нашего прежнего тюремного режима, все они содержатся в манифесте, который он и я — с помощью остальных делегатов — подготовили для вас. Зачитайте манифест, господин Бэйнс.

— «Двадцать пять лет назад,— начал читать Габриэль Бэйнс,— на луне была создана колония...»

Доктор Риттерсдорф тяжело вздохнула.

— Наши знания ваших клинических состояний...

— «Критических состояний»? — взорвался Говард Строу.— Вы сказали «критических состояний»? — Его лицо раскраснелось от ярости, он даже привстал со стула.

— Я сказала «клинических состояний»,— терпеливо повторила доктор.— Наши знания говорят о том, что причина вашей воинственности находится в поселении манов; иными словами, в месте компактного проживания маниакально-депрессивных личностей. Через четыре часа мы покинем город гебефре-ников Гандитаун и высадимся на высотах Да Винчи. Если вы попытаетесь атаковать нас, мы вызовем земные военные корабли...— она помедлила,— которые находятся за полчаса лета отсюда.

В зале снова установилось долгое напряженное молчание.

Через некоторое время Аннет Голдинг едва слышно пробормотала:

— Все-таки зачитайте наш манифест, Габриэль.

Бэйнс возобновил чтение манифеста. Голос у него дрожал.

Аннет разрыдалась, ее горестные всхлипы были полны отчаяния:

— Теперь вы понимаете, что земляне уготовили нам? Они снова собираются сделать из нас пациентов психбольницы. Это конец!

Собравшись с духом, доктор Риттерсдорф возразила:

— Неправда, мы собираемся вас лечить. Уверяю, лечение поможет вам... ну, почувствовать себя более свободными. Стать полноправными членами общества. Вы ощутите вкус к жизни, избавитесь от напряжения и страхов...

— Да-да,— пробормотал Якоб Симион.— От страхов, что доктора с Земли снова придут сюда и загонят нас за колючую проволоку, словно диких животных.

«Через четыре часа,—думал Габриэль Бэйнс.— Совсем скоро».

Дрожащим голосом он продолжил чтение совместного манифеста.

Но теперь это занятие казалось ему пустой бравадой.

«Потому что уже ничто не спасет нас»,— понял он.

После того как встреча закончилась и доктор Риттерсдорф покинула зал заседаний, Бэйнс представил свой план коллегам.

— Вы что?..— высокомерно поинтересовался Строу, состроив такую гримасу, что его лицо стало пародией на само себя,— Вы хотите ее совратить? Боже мой, она, наверное, права: наше место в психбольнице! — Строу опустился на стул; постепенно его лицо вернулось в нормальное состояние, но чувство отвращения так сильно захлестнуло его, что он не смог больше ничего сказать, предоставив остальным делегатам выразить свое отношение к поступившему предложению.

— Вы слишком высокого мнения о себе,— проговорила Аннет Голдинг.

— Мне нужен какой-нибудь телепат,— сказал Бэйнс,— который помог бы выяснить, прав ли я.— Повернувшись к Якобу Симиону, он спросил: — А этот ваш святой, Игнатий Ледебур... Он обладает какими-нибудь телепатическими способностями? Он же, говорят, мастер на все руки: прорицает, проходит сквозь стены?..

— Насколько я знаю, он не телепат,— ответил Симион.— Но вы можете связаться с Сарой Апостлс,— Он радостно закивал Бэйнсу, подмигивая обоими глазами.

— Я позвоню в Гандитаун,— сказал Бэйнс, снимая трубку телефона.

Симион сказал:

— Телефонная связь в Гандитауне снова вышла из строя. Шесть дней назад. Вам придется поехать туда.

— Вам так и так надо ехать туда,— заговорил вдруг Дино Уоттерс, неимоверным усилием воли вырвав себя из цепких лап депрессии. Казалось, его одного по-настоящему заинтересовало предложение Бэйнса.— Именно там, в Гандитауне, все это происходит необычайно легко, там каждый имеет детей от каждого. Может быть, сейчас она как раз находится в нужном расположении духа.

С одобрительной ухмылкой Говард Строу произнес:

— Вам повезло, Гэйб, что она сейчас среди гебов — из-за этого она будет более покладистой с вами.

— Если для нас это единственный способ выжить,— жестко сказала госпожа Хибблер,— то мы обречены. Я заявляю это со всей ответственностью.

— Вселенная,— указал Омар Даймонд,— обладает бесчисленным количеством способов, при помощи которых она воплощает себя. Даже такой способ не может быть подвергнут порицанию.— Он серьезно кивнул.

Не говоря ни слова и даже не попрощавшись с Аннет, Бэйнс твердым шагом вышел из зала заседаний, спустился по широким каменным ступеням и покинул здание. На стоянке он сел в свой турбоавтомобиль и выехал на дорогу, ведущую в Гандитаун.

Тащась по ней с черепашьей скоростью в семьдесят пять миль в час, он надеялся прибыть на место раньше окончания четырехчасового ультиматума.

«Если только,— думал он,— ничего не упало на дорогу и не перегородило ее».

Доктор Риттерсдорф уже вернулась в Гандитаун на ракетном шаттле. Он проклинал архаичный способ перемещения, на который приходилось полагаться; однако такова была реальность мира, за который они боролись. Став подданными Земли, они бы снова получили современные средства передвижения... Но это не шло ни в какое сравнение с тем, что им пришлось бы потерять. Лучше путешествовать со скоростью семьдесят пять миль в час и быть свободными.

«Эх,— вздохнул он,— хороший лозунг...»

Однако такая скорость все же слегка раздражала Бэйнса. Учитывая важность его миссии... была ли она одобрена Советом или нет.

Четыре часа и двадцать минут спустя, усталый физически, но в бодром, даже приподнятом настроении, он достиг заваленных мусором пригородов Гандитауна. В воздухе стоял специфический аромат гебского поселения — он уловил сладковатый запах гниения, смешанный со стойким дымным привкусом бесчисленных очагов, в которых жгли мусор.

Во время путешествия в голову Бэйнса пришла новая идея, поэтому он повернул не к жилищу Сары Апостлс, а к хижине святого Игнатия Ледебура.

Ледебур копался в древнем, проржавевшем бензиновом генераторе, окруженный детьми и котами.

— Я знаю, зачем ты пришел.— Игнатий поднял руку, дабы отвратить Бэйнса от излишних объяснений.— Я видел на горизонте кровавые буквы некоторое время назад.

— Значит, ты знаешь, что мне нужно от тебя.

— Да,— кивнул Игнатий.— Я успешно применял это средство со многими женщинами.

Он положил молоток и направился к хижине, коты — но не дети — последовали за ним. То же сделал и Габриэль Бэйнс.

— Какие незначительные проблемы тебя волнуют,— осуждающе заметил Игнатий и хихикнул.

— Ты можешь узнать будущее? Скажи, добьюсь ли я успеха?

— Я не предсказатель. Пусть предсказывают другие, я же промолчу. Подожди минуту.

Ледебур остановился, осматривая хижину, полез под раковину и достал пол-литровую бутылку, наполненную темной субстанцией; отвинтил пробку, понюхал и покачал головой.

— Нет, не то.

Поставив бутылку на место, Ледебур открыл в полу крышку ледника и, порывшись в нем, вынул пластиковый пакет, который стал изучать, критически хмурясь.

Из спальни появилась нынешняя жена Ледебура — Бэйнс не знал ее имени,— которая взглянула заспанными глазами на мужчин и занялась своими делами. На ней было похожее на мешок платье и кроссовки без чулок, нечесаные волосы напоминали грязную паклю. Бэйнс отвел глаза, пытаясь скрыть отвращение.

— Послушай,— сказал Ледебур жене,— где емкость... ну, сама знаешь с чем? Со смесью, которую мы пьем, когда собираемся...— Он сделал жест руками.

— В ванной.— Женщина направилась к выходу.

Ледебур скрылся в ванной. Некоторое время был слышен звон посуды, потом он вернулся, держа в руке высокий стакан с красноватой жидкостью, которая плескалась от его движений.

— Вот.— Ледебур ухмыльнулся, обнажив два отсутствующих передних зуба.— Но тебе придется заставить ее принять это. Как ты собираешься это проделать?

В данный момент Бэйнс не мог ответить на этот вопрос.

— Посмотрим,— сказал он, протягивая руку за афродизиаком.

От хижины Ледебура Бэйнс поехал к единственному в Гандитауне магазину, представлявшему собой круглое деревянное строение с облупившейся краской. Все пространство вокруг было завалено пустой картонной тарой, обрывками упаковочной бумаги и кучами раздавленных жестяных банок. Альфанские торговцы избавлялись здесь от ненужного хлама.

В магазине Бэйнс купил бутылку алъфанского бренди; усевшись в машину, он отвинтил пробку и вылил за окно половину содержимого. Затем начал осторожно переливать из стакана в бутылку красноватый, со значительным слоем темного осадка афродизиак, который ему дал гебский святой. Две жидкости перемешались между собой; довольный, он закрыл бутылку, завел мотор и поехал.

«Сейчас не то время,— подумал он,— чтобы полагаться только на свой природный талант».

А как отметили отдельные члены Совета, он не очень-то выделялся в данной области. Но именно мастерство — если они хотели выжить — как раз и требовалось ему сегодня больше всего.

Бэйнс без труда разглядел земной корабль, который выделялся на фоне грязных хижин Гандитауна сверкающей металлической колонной, и сразу повернул автомобиль в нужном направлении.

За несколько сотен метров от корабля его остановил вооруженный часовой, одетый в хорошо знакомую со времен недавней войны серо-зеленую форму земной армии. Бэйнс заметил, что из двери ближайшей хижины на него смотрит ствол крупнокалиберного пулемета.

— Предъявите ваши документы,— Часовой испытующе поглядел ему в глаза.

Габриэль Бэйнс сказал:

— Передайте доктору Риттерсдорф, что прибыл полномочный представитель Высшего совета. Я привез наше последнее предложение, которое поможет избежать кровопролития.— Бэйнс сидел напрягшись и неподвижно смотрел прямо перед собой.

После коротких переговоров по рации часовой сказал:

— Можете пройти на корабль.

Появился другой землянин, также в военной форме и с оружием, который провел Бэйнса к трапу и объяснил, как найти нужную каюту. Бэйнс поднялся на корабль и осторожно двинулся по коридору, ища каюту под номером 32-Р. Замкнутое пространство действовало на него угнетающе, ему хотелось выйти наружу, на свежий воздух. Но было уже слишком поздно. Он увидел дверь с нужным номером и остановился, ощущая тяжесть бутылки, спрятанной под мышкой. Потом постучал.

Дверь открылась. Доктор Риттерсдорф была все еще в своем облегающем свитере, черной юбке и золотистых туфлях. Она неуверенно посмотрела на Бэйнса.

— Здравствуйте, господин...

— Бэйнс.

— A-а, из клана паров.— Затем как бы про себя добавила: — Параноидальная шизофрения.— Она слегка покраснела.— О, прошу прощения. Не бойтесь, вам здесь ничего не грозит. Заходите.

— Я пришел, чтобы поднять тост,— сказал Бэйнс.— Вы к нему не присоединитесь? — Он зашел в тесную каюту доктора.

— Тост... за что?

Бэйнс пожал плечами.

— Это должно быть очевидно.— Он позволил себе только совсем немного необходимого раздражения.

— Вы снимаете свои претензии? — Голос доктора был прони-кающе резок, она закрыла дверь и сделала шаг ему навстречу.

— Два стакана,— произнес он подчеркнуто отрешенно и вздохнул.— О’кей, доктор? — Он достал бутылку с альфанским бренди и чужеродной добавкой из бумажного пакета и начал отвинчивать пробку.

— Думаю, вы поступаете очень мудро, господин Бэйнс,— сказала доктор Риттерсдорф.— Весьма мудро.

Будучи самим воплощением поражения, Габриэль Бэйнс угрюмо наполнил стаканы до краев.

— Значит, мы можем высадиться на высотах Да Винчи? — Доктор Риттерсдорф подняла стакан и отпила из него.

— Да-да, конечно,— апатично согласился он, отхлебывая из своего стакана. Вкус был ужасен.

— Я проинформирую об этом секретного агента нашей миссии господина Мэйджбума. Поэтому никаких...— Она внезапно замолчала.

— Что с вами?

— Я только что почувствовала...— Доктор Риттерсдорф нахмурилась.— Какое-то странное волнение. Оно исходит откуда-то изнутри. Если быяне знала слишком хорошо...— Она смутилась.— Не обращайте внимания, господин... господин... Бэйнс...

И быстро отпила из своего стакана.

— Эго накатило на меня так внезапно. Думаю, я была взволнована — не могла же я...— Ее голос затих. Доктор подошла к стулу и села.— Вы что-то добавили в этот напиток.— Затем резко встала, стакан выпал у нее из рук; быстрыми шагами она направилась к расположенной у двери красной кнопке.

Когда она проходила мимо, Габриэль Бэйнс схватил доктора Мэри Риттерсдорф за талию. Полномочный представитель Высшего совета Альфы III М2 сделал свой выбор. К лучшему или нет, но план за выживание Семи кланов начал претворяться в жизнь.

Внезапно доктор Риттерсдорф укусила парского делегата за ухо. И чуть не оторвала мочку.

— Ой! — только и сумел выговорить Бэйнс.

Потом спросил:

— Что вы делаете?

А через некоторое время сказал:

— Вот сейчас смесь Ледебура подействовала по-настоящему.

Потом добавил:

— Послушайте, но есть же какие-то границы...

Шло время, и он произнес, задыхаясь:

— По крайней мере, должны быть.

Раздался стук в дверь. Слегка приподнявшись с пола, Мэри Риттерсдорф крикнула:

— Убирайтесь!

— Это Мэйджбум,— донесся из коридора приглушенный мужской голос.

Освободившись от Бэйнса, Мэри поднялась на ноги, бросилась к двери и рывком защелкнула замок. Затем со свирепым выражением лица нырнула — да, ему показалось, что она ныряет,— прямо на него. Бэйнс закрыл глаза и приготовился к столкновению.

«Приведет ли это, однако, к тому, чего мы добиваемся? В политическом отношении?»

Прижимая доктора к полу рядом с кучей смятой одежды, Бэйнс проговорил:

— Послушайте, госпожа Риттерсдорф...

— Мэри.

На этот раз она укусила его за верхнюю губу; ее зубы громко щелкнули, и Бэйнс вздрогнул от боли, непроизвольно закрыв глаза. Что явилось его кардинальной ошибкой. Ибо в то же мгновение она наклонила его, затем он почувствовал себя пригвожденным к полу — острые колени уперлись ему в бедра, она обхватила его голову двумя руками, зажав волосы между пальцами и с силой потянула вверх, будто стараясь сорвать с плеч. И одновременно с этим...

— На помощь! — попытался слабо позвать он.

Человек, находившийся по другую сторону двери, скорее всего, уже ушел, так как ответа не последовало.

С трудом повернув голову, Бэйнс разглядел красную кнопку, на которую хотела нажать Мэри Риттерсдорф — собиралась сделать это, но теперь, вне всякого сомнения, не сделает и через миллион лет,— и начал постепенно, сантиметр за сантиметром, перемещаться в нужном направлении.

Но его попытка была пресечена.

Отчаяние Бэйнса усиливалось тем, что он наконец понял: «Совет от всего этого не приобретет ни капли».

— Госпожа Риттерсдорф,— простонал он, когда ему удалось набрать побольше воздуха,— будьте благоразумны. Ради бога, давайте поговорим. Прошу вас.

Мэри укусила его за нос — он почувствовал страшную боль. Потом она засмеялась долгим, плотоядным смехом. Бэйнс похолодел.

«Я не выйду отсюда живым, — решил он после долгого пассажа, во время которого ни один из них не мог произнести ни слова.— Она закусает меня до смерти».

Он осознал наконец, что расшевелил мощнейшее либидо во Вселенной, необузданную женскую стихию, которая слишком долго находилась в скрытом, подавленном состоянии, а теперь разом выплеснулась наружу и пригвоздила его к ковру, не оставляя ни малейших шансов избежать незаслуженного возмездия.

«Если бы только кто-нибудь догадался выломать дверь... например, кто-нибудь из вооруженных охранников...»

— Разве ты не знаешь,— зашептала Мэри, прижимаясь к нему мокрой от пота щекой,— что ты прекраснейший мужчина на свете? — Она слегка отодвинулась и села на корточки.

Бэйнс незамедлительно воспользовался предоставленной ему возможностью и откатился в сторону, стараясь встать на ноги и дотянуться до заветной красной кнопки...

Она схватила его за ногу и резко дернула вниз; падая, он сильно ударился затылком о металлический ящик и застонал, погружаясь в темноту поражения и небытия, которое, в образе обнаженного тела Мэри Риттерсдорф, снова овладело им, издав короткий смешок. У него было такое ощущение, словно его распяли: сильные руки с длинными, как гвозди, ногтями впивались в запястья, острые колени вдавливали ноги в пол, перед глазами прыгали груди.

«Для нее абсолютно безразлично, в сознании я или нет»,— понял Бэйнс, когда наступила полная темнота.

В голове созрело последнее, окончательное решение. Как-нибудь, когда-нибудь он рассчитается за все это с гебским святым Игнатием Ледебуром...

— О, ты такой милый,— раздался над самым ухом оглушающий голос Мэри.— Мне просто хочется тебя съесть,— Она дрожала всем телом, словно горячий вулкан.

В тот момент, когда он отключался, у него было ужасное ощущение, что Мэри Риттерсдорф только начинает. Зелье Ледебура было здесь совершенно ни при чем — оно ведь не подействовало НА НЕГО в такой же степени...

«Да она просто бешеная...»

Через миллион лет он почувствовал, что его перестали мучить — дергающийся вулкан исчез, стало хорошо. Потом Бэйнс понял, что его куда-то несут, и снова потерял сознание.

«Наверное, я уже в раю: здесь так тихо, спокойно... нет никаких землян... свобода... свобода? Земной корабль!»

Бэйнс открыл глаза. Было темно. Он лежал на мокрой траве. Рядом росли кусты. Бэйнс огляделся: его окружала полная темень, и только сквозь ветви просвечивали отдаленные огоньки.

Бэйнс поежился. Где, черт возьми, его одежда? Неужели Мэри Риттерсдорф не удосужилась отдать ее? Ругаясь сквозь зубы, он начал шарить вокруг. Подвергать подобному унижению его, парского делегата Высшего совета...

Отчаявшись найти одежду, он вышел из кустов и понял, что находится на окраине Гандитауна. Но где земной корабль? В темноте не было видно никаких бортовых огней, указывающих на присутствие большого межзвездного судна.

«Улетели. Четырехчасовой ультиматум кончился, и они высадились на высотах Да Винчи».

Бэйнс увидел два прыгающих луча света, до него донеслось тарахтение двигателя. По ухабистой проселочной дороге приближалось какое-то древнее транспортное средство. Бэйнс двинулся навстречу и разглядел типично гебское средство передвижения — автомобиль с двигателем внутреннего сгорания. Он взмахнул рукой, останавливая машину.

— Что случилось, приятель? — сильно растягивая слова, спросил геб-водитель и хихикнул.

Бэйнс подошел к дверце автомобиля и сказал:

— Меня ограбили.

— Да? Какой ужас. И одежду забрали? Садись.— Геб начал колотить по задней двери, пока та с треском не открылась.— Я отвезу тебя к себе и дам какую-нибудь одежду.

Бэйнс мрачно произнес:

— Отвези-ка меня лучше к Ледебуру. Я хочу поговорить с ним.

«Но стоит ли обвинять гебского святого? Ведь я лежал, зарывшись в женщину, словно в могилу... Кто же мог предугадать, что она поведет себя подобным образом? Если бы зелье всегда так действовало на женщин, Ледебур перестал бы им пользоваться...»

— А кто это? — поинтересовался водитель-геб, трогая машину с места.

Населявшие Гандитаун гебы, вероятно, очень мало общались между собой, и Бэйнс понял, откуда Мэри почерпнула свои суждения о населении луны. Он собрался с мыслями и, как мог, объяснил водителю, где находилась хижина гебского святого.

— A-а,— догадался тот,— это мужик, у которого уйма кошек. Одну я однажды задавил.— Он снова хихикнул.

Бэйнс закрыл глаза и тяжело вздохнул.

Затянутые марлей окна хижины Игнатия Ледебура слабо светились в темноте. Водитель с грохотом распахнул дверцу, и Бэйнс выбрался наружу, с трудом переставляя гудящие ноги. Он все еще жестоко страдал от многочисленных укусов, которыми Мэри Риттерсдорф в приступе страсти покрыла его тело. Осторожно, шаг за шагом, Бэйнс начал пробираться через заваленный мусором двор, таращась в неверном свете автомобильных фар. Разогнав кошачью делегацию у двери хижины, он постучался.

Увидев его, Ледебур затрясся от смеха.

— Я вижу, ты неплохо провел время. Здорово она тебя обработала! Будто кусачками для ногтей... Заходи, заходи. Элси залечит твои боевые раны... И одежонку подберем.— Он отошел в дальний угол и стал перебирать барахло, похохатывая время от времени. Бэйнс стоял у плиты и грелся, игнорируя толпу чумазых ребятишек, которые пялились на него во все глаза.

Позднее, когда жена Ледебура обработала укусы дешевым одеколоном — большинство ранок приходилось на лицо и плечи — и хозяин отыскал рваную, но удивительно чистую одежду, Бэйнс сказал:

— Я понял: эта женщина принадлежит к орально-садистическому типу. Если бы я знал об этом раньше...

«Мэри Риттерсдорф больна не меньше любого обитателя нашей луны,— догадался он.— Может, даже в более серьезной степени. Но сама, естественно, не догадывается об этом».

— Земной корабль улетел,— заметил Ледебур.

— Знаю,— Бэйнс начал одеваться.

— Час назад меня посетило видение,— проговорил Ледебур.— Прилетел еще один земной корабль.

— Наверное, военный,— предположил Бэйнс,— для захвата высот Да Винчи. Да, почему бы им не сбросить на поселение манов водородную бомбу — в качестве психотерапии?

— Это маленький скоростной перехватчик,— сказал Ледебур.— Так он вырисовывается в моем психическом представлении, которое связано с первобытными силами. Он прожужжал в небе, словно пчела, и сел недалеко от поселения поли, Деревни-Деревни.

Бэйнс сразу же подумал об Аннет Голдинг. Все ли с ней в порядке?

— У тебя есть какое-нибудь средство передвижения? Мне нужно срочно вернуться в Адольфвилл.

«Черт! Где же моя собственная машина? Нужно искать ее... недалеко от того места, где стоял корабль землян. К дьяволу Адольфвилл! Поеду в Деревню-Деревню — надо убедиться, что Аннет жива, что ее не изнасиловали, не засадили в какую-нибудь клетку для лечения... Если только...»

— Я пойду,— сказал он Ледебуру.— Мне нельзя сидеть сложа руки. От меня многое зависит, ведь я пар.— В голове Бэйнса, несмотря на постигшую его неудачу, зрели тысячи новых идей. Он мог бы так и сойти в могилу, не переставая думать о том, как победить врага.

— Вам надо поесть,— посоветовала жена Ледебура.— Кажется, у нас осталось немного вареных почек — я хотела отдать их кошкам, но буду рада, если вы доедите их.

— Спасибо.— Бэйнс постарался не морщиться: гебы готовили отвратительно. Однако она была права — необходимо восстановить силы, если он не хочет свалиться замертво на дороге.

«Странно, что я вообще еще способен разговаривать,— подумал Бэйнс,— после таких мытарств...»

Поев и одолжив у Ледебура фонарик, Бэйнс поблагодарил хозяев за гостеприимство и тронулся в путь по темным захламленным улицам Гандитауна. К счастью, автомобиль стоял там, где он оставил его,— ни гебы, ни земляне не тронули его.

Бэйнс выехал из Гандитауна и направил машину на восток, по дороге на Деревню-Деревню. Опять он тащился со скоростью семьдесят пять миль в час по открытой, ничем не защищенной местности. Однако его уже не волновала мысль о собственной безопасности — он был обеспокоен новыми, более важными вещами. Высоты Да Винчи атакованы, быть может, уже пали. Что же остается? Стоит ли продолжать борьбу без энергичных манов? Что означает странное прибытие маленького земного перехватчика? Весьма неожиданное прибытие... Дает ли эта неожиданность хоть какую-то надежду? Ведь все известные ему факты не оставляют никаких шансов, практически они уже обречены...

Бэйнс не был ни шизом, ни гебом, однако у него тоже имелось свое видение вещей. Ему грезился спасительный шанс — один из возможных исходов. Хотя его первый план провалился, он верил в этот счастливый случай. Верил — и сам не знал почему.

Глава 11

По пути домой из Адольфвилла, с заседания Высшего совета, засвидетельствовавшего земной ультиматум и высадку врага на высотах Да Винчи, Аннет Голдинг начала подумывать о самоубийстве.

«Всем нам — даже манам — в конце концов придется покориться силе. Можно ли спорить с планетой, которая совсем недавно победила целую Альфанскую империю?»

Такие мысли вертелись в голове Аннет, пока она сосредоточенно рассматривала пластиковую ленту дороги на Деревню-Деревню, выхватываемую из темноты автомобильными фарами. Надежды не оставалось — она ощущала это подсознательно, почти физически.

«Когда все аргументы разбиваются о стену, я не буду спорить, лучше уйду,— думала она.— Никто меня не принуждает к этому, я сама так хочу».

Ей стадо жалко себя, на глаза навернулись слезы.

«Я — как Дино Уоттерс... Мне бы надо восхищаться мана-ми, ведь они борются. Почему во мне нет их жестокости, надменности, непробиваемости?.. Теоретически я могу стать какой угодно, я же поли... Однако...»

Внезапно Аннет заметила пламя реактивного выхлопа, хорошо видное на темном небе. Корабль опускался совсем рядом с Деревней-Деревней. Действительно, если она не будет никуда сворачивать, то приедет прямо к кораблю. Ее охватили два противоположных, характерных для поли чувства: страх заставил сжаться, а любопытство, усиленное возбуждением и нетерпением, приказало увеличить скорость.

Однако, когда Аннет оказалась совсем близко от корабля, страх все же победил — она сбросила скорость, свернула с дороги и выключила зажигание. Машина проехала немного по мягкой земле по инерции и остановилась; Аннет сидела в темноте, прислушиваясь к ночным звукам, не зная, что предпринять.

Чужой корабль смутно вырисовывался неподалеку, рядом с ним временами вспыхивал фонарик, кто-то двигался.

«Земные солдаты готовятся захватить Деревню-Деревню».

Однако голосов не было слышно, да и корабль не казался ей большим.

Аннет, конечно же, была вооружена. Каждому делегату Высшего совета полагалось иметь при себе оружие, хотя гебский представитель традиционно забывал об этом. Порывшись в отделении для перчаток, она выудила оттуда старинный, стреляющий пулями пистолет. Аннет никогда не пользовалась им, и теперь мысль, что она может кого-нибудь убить, казалась ей дикой. Однако выбора не было.

Осторожно, стараясь не шуметь, она выскользнула из машины и стала продираться сквозь кусты поближе к кораблю; внезапно свет фонарика вспыхнул совсем рядом. Аннет в ужасе отпрянула.

Какой-то человек, полностью поглощенный своей работой, рыл лопатой яму. Его наморщенный от напряжения лоб блестел от пота. Внезапно он бросил лопату и поспешил обратно к кораблю. Затем быстро вернулся с большой картонной коробкой и поставил ее рядом с ямой. Свет фонарика проник в коробку, и Аннет увидела пять влажных пульсирующих сфер, похожих на грейпфруты. Сферы были живые; она догадалась, что видит перед собой споры мыслящей липкой плесени с Ганиме-да,— Аннет помнила их по учебным видеолентам. Мужчина, конечно, спешил зарыть их во влажную почву: там они должны были с огромной скоростью вырасти. Аннет знала, что в данной стадии споры развивались очень активно, поэтому человек торопился не зря — споры могли погибнуть.

— Вы не успеете зарыть их вовремя,— сказала Аннет, удивившись собственной смелости. Одна сфера действительно уже потемнела и стала на глазах сжиматься и оседать.— Послушайте,— она приблизилась к человеку, который продолжал копать землю маленькой лопатой,— давайте я помогу вам увлажнить их — у вас есть вода? — Аннет нагнулась к коробке.— Они скоро погибнут.

Кажется, незнакомец тоже понимал это.

— На корабле. В большой цистерне,— бросил он.— Там есть кран, он помечен.— Мужчина вынул почерневшую сферу из коробки и осторожно опустил в яму, потом стал посыпать кусочками влажной почвы, которую предварительно раздавливал пальцами.

Аннет вошла на корабль, где обнаружила кран, затем нашла пустое пластмассовое ведро.

Опуская быстро теряющие форму сферы в ведро с водой, она философски сравнивала их с одуванчиками: те так же быстро созревали, вырастали, облетали. Они, вероятно, были счастливы. Им не приходилось слишком долго отстаивать свои права.

— Спасибо,— произнес мужчина, засыпая землей вторую, теперь уже влажную сферу.— Я не надеюсь, что мне удастся спасти всех. Споры выросли во время полета, и мне некуда было поместить их.— Разламывая куски чернозема, он быстро, но внимательно взглянул на нее. — Аннет Голдинг.

Сидевшая на корточках около коробки со сферами Аннет вздрогнула:

— Откуда вы знаете мое имя? Я никогда вас не видела.

— Мне приходилось бывать здесь,— загадочно ответил мужчина.

Первая спора уже, очевидно, начала расти: в свете своего фонарика Аннет увидела, что почва в том месте задрожала и вспучилась.

«Диаметр сферы резко увеличивается»,— поняла она.

Это было забавное зрелище, и Аннет рассмеялась.

— Простите меня, — сказала она.— Но все случилось так быстро. Они скоро будут больше нас... И смогут двигаться.

— Не совсем,— серьезно сказал мужчина.— А откуда вы знаете про них?

— Много лет я только и занималась самообразованием,— ответила Аннет. — Я тогда была совсем маленькой, и здесь еще существовал... для вас, я думаю, лучше назвать его госпиталем... Во всяком случае, я тогда просмотрела много лент по биологии и зоологии. Я помню, что ганимедская плесень, когда вырастает, становится настолько умной, что с ней можно общаться. Это правда?

— Более чем умной. — Человек взял из коробки очередную сферу, она мягко прогибалась и пульсировала в его ладонях, словно живое желе.

— Как удивительно! — воскликнула Аннет. Теперь она радовалась, что дала волю любопытству и вылезла из машины.— Вам это нравится? — Она продолжала наблюдать за быстрыми, но осторожными движениями своего нового знакомого.— Такая теплая ночь, чистый воздух и тихое хлюпанье, которое издают эти малыши,— как лягушата, правда? Какой вы молодец, что не даете им умереть! У вас очень добрая душа. Пожалуйста, скажите, как вас зовут?

Он быстро взглянул на нее.

— Зачем?

— Я хочу запомнить вас.

— Я тоже помню одно имя...— снова загадочно произнес мужчина.

Оставалось «посадить» последнюю сферу. Первая уже увеличилась настолько, что показалась из земли; она превратилась, как увидела Аннет, во множество сфер, сросшихся в единое целое.

— Однако,— продолжал странный человек,— побуждают меня к этому как раз противоположные чувства...— Он не договорил, но она уловила суть. — Меня зовут Чак Риттерсдорф, — добавил он.

— А вы не родственник доктора Риттерсдорф, женщины-психолога с первого земного корабля? Да, наверное, вы ее муж.— Тут же вспомнив Габриэля Бэйнса и его план, Аннет озорно рассмеялась, прикрыв рот рукой.— Ой, если бы вы только знали... Но этого я вам не могу рассказать.

«Тогда этому человеку придется запоминать и имя Габриэля Бэйнса,— подумала она. Ей было страшно интересно, удалось ли Гэйбу совратить докторшу и, таким образом, умерить ее пыл. Аннет чувствовала, что, независимо от результата, план Бэйнса вряд ли поможет изменить обстановку к лучшему.— Однако Гэйб, вероятно, получил — или получает прямо сейчас — массу удовольствий. Но теперь, когда сюда прибыл господин Риттерсдорф, всему этому, естественно, придет конец».

— А как вас звали,— спросила она,— когда вы были здесь раньше?

Чак Риттерсдорф взглянул на нее.

— Вы думаете, что я изменил свое...

— Вы были кем-то другим,— проговорила Аннет. Иначе просто и быть не могло — она бы помнила его. И смогла бы узнать.

Помолчав с минуту, Риттерсдорф сказал:

— Будем считать, что я прилетал на луну и видел вас, а потом вернулся на Землю; и вот я снова здесь,— Он посмотрел на нее с таким видом, будто она была в чем-то виновата.

Засыпав землей последнюю сферу, Риттерсдорф взял лопату, машинально прихватил картонную коробку и направился к кораблю. Аннет двинулась следом и спросила:

— А что, липкие плесени тоже хотят захватить нашу луну? — Ей показалось, что это, возможно, входило в коварные захватнические планы Земли. Но Риттерсдорф, казалось, преследовал только какую-то свою, личную цель. К тому же он прибыл совершенно один.

«Полная чушь. И как такая парская мысль могла прийти мне в голову?» — решила она.

— Вы их боитесь? — улыбнулся Риттерсдорф и скрылся внутри корабля.

Помедлив, Аннет последовала за ним. На полочке рядом с краном она заметила свой старинный пулевой пистолет — очевидно, она забыла его в спешке, когда набирала воду. Риттерсдорф с интересом повертел в руках диковинное оружие, потом со странной полуулыбкой посмотрел на Аннет:

— Ваш?

— Да...— смущенно пробормотала она и протянула руку, надеясь получить пистолет обратно. Однако Риттерсдорф не двигался.— Прошу вас, отдайте. Это мое личное оружие; я забыла его здесь, когда набирала воду, вы же знаете.

Он долго и пристально изучал ее лицо. Потом протянул ей пистолет.

— Спасибо,— Аннет ощутила приступ благодарности,— Никогда не забуду вашего поступка.

— Так вы собираетесь спасти свою луну при помощи этого? — Он снова улыбнулся.

«А он довольно симпатичный,— решила Аннет.— Когда улыбается и сбрасывает с себя угрюмую озабоченность. Даже морщины на лбу разглаживаются. У него такие чистые голубые глаза... Да ему не больше тридцати пяти! И улыбается он мило и по-доброму, хотя и в этот момент озабоченность не до конца сходит с его лица. Постоянная угрюмость делает его похожим на нашего Дино Уоттерса. Может быть, он тоже не совсем здоров. Жаль, если это так, ведь депрессия — самая ужасная из всех болезней».

— Не думаю, что нам удастся спасти луну,— вздохнула она.— Просто с ним спокойнее. Вы ведь знаете, что здесь происходит. Мы...

Какая-то бессвязная мысль вдруг зажила в ее мозгу своей собственной, отрывистой жизнью: «Господин Риттерсдорф...— Мысль потускнела, потом снова усилилась,— ...роший поступок. Я знаю, что Джоанна...»

Мысль опять исчезла.

— Господи! — закричала Аннет в ужасе,— Что же это такое?

— Это думает липкая плесень. Одна из них. Не знаю, какая именно.— Чак Риттерсдорф облегченно вздохнул, его глаза радостно заблестели, и он громко воскликнул: — Он помнит, помнит! Он вернулся! Да скажите же что-нибудь, госпожа Голдинг! Он схватил ее за руки, потряс, затем закружил в каком-то странном, радостном танце.— Не молчите, Аннет!

— Я рада,— произнесла наконец Аннет несколько смущенно,— видеть вас таким счастливым. Вам надо радоваться почаще. Я не понимаю, что произошло, однако...— Она высвободила руки.— Знаю, что вы заслужили эту радость.

За ее спиной что-то зашевелилось. Обернувшись, Аннет увидела, как внутрь корабля вползала желтая студенистая масса, перетекая через порог.

«Так вот как они выглядят,— поняла она.— Во взрослом состоянии».

Она попятилась, но не от страха, а от неожиданности; у нее перехватило дыхание. Казалось чудом, что существо развилось так быстро.

«Теперь,— вспомнила она,— плесень может оставаться такой неопределенно долго, пока не погибнет от холода, жары или засухи. А перед смертью выбросит споры, и цикл повторится».

Тем временем за первой особью показалась вторая, затем третья.

Изумленный Чак спросил:

— Кто же из вас Боже Бегущая Улитка?

В голове Аннет снова возникли чужие мысли:

— По обычаю, тот из нас, кто разовьется первым, формально принимает на себя инд ивидуальность родителя. Но в действительности между нами нет никакой разницы. В некотором смысле мы все Боже Бегущие Улитки и в то же время — никто из нас. Я, первый, унаследую его имя, остальные же вольны выбрать себе любое. У меня такое чувство, что мы сможем жить и успешно размножаться на этой луне — атмосфера, влажность и гравитация кажутся мне вполне благоприятными. Вы, господин Риттерсдорф, помогли нам расширить зону обитания, перенесли нас — дайте мне прикинуть — на три световых года от родной планеты. Спасибо вам.— Затем он — или, скорее, они — добавили: — Боюсь, однако, что ваш корабль сейчас будет атакован. Советую вам как можно скорее взлететь. Именно поэтому те из нас, кто успел вовремя развиться, и зашли внутрь.

— Атакован кем? — спросил Чак, нажимая кнопку закрытия входного люка. Усевшись за пульт, он начал готовить корабль к старту.

— Как нам удалось выяснить,— дошли до Аннет мысли трех липких плесеней,— здесь замешана группа местных жителей, которые в мыслях называют себя Майами. Очевидно, им только что удалось взорвать какой-то другой корабль, потому что...

— Боже,— хрипло произнес Чак,— это корабль Мэри.

— Да,— согласилась первая плесень, — я отчетливо слышу, как приближающиеся к нам маны поздравляют друг друга, они чрезвычайно горды тем, что разрушили корабль доктора Риттерсдорф. Однако экипаж корабля спасся, они скрываются где-то поблизости, и маны охотятся за ними.

— А что они думают о земных военных кораблях? — спросил Чак.

— Маны накрыли свое поселение каким-то защитным экраном, и потому в настоящий момент они в безопасности. Но в глубине души маны понимают, что долго не продержатся,— агрессивность в их характере длится только определенный период. Но сейчас они очень горды собой и в высшей степени счастливы, наблюдая, как экранированные линейные корабли с Земли беспомощно кружатся вокруг высот Да Винчи, не в силах ничего предпринять.

«Бедные маны,— подумала Аннет.— Радуются сиюминутным успехам, совершают кратковременные вылазки. Как будто у них есть хоть какой-то шанс...»

Однако разве она сама лучше? Она ведь так легко примирилась с поражением... Неудивительно, что все остальные кланы зависели от манов — они одни обладали смелостью и бесстрашием. Не являлась ли смелость тем единственным, истинным признаком жизненности, о которой она так много думала?

«Все остальные кланы были побеждены уже давно,— поняла Аннет,— Задолго до того, как появился первый землянин, доктор Мэри Риттерсдорф».

Приближаясь к Деревне-Деревне с черепашьей скоростью в семьдесят пять миль в час, Габриэль Бэйнс заметил в ночном небе крошечное, но яркое пламя ракетного выхлопа и понял, что опоздал; понял, даже не имея ясной картины происходящего. Небольшой провидческий талант подсказывал ему, что Аннет находилась внутри корабля или же люди с корабля причинили ей какой-то вред. В любом случае Аннет уже не было на луне, и Бэйнс в отчаянии сбросил скорость.

Да, ему уже нечего здесь делать. Нужно вернуться в Адольфвилл, чтобы разделить со своими товарищами по клану эти последние трагические дни.

Когда Бэйнс стал разворачивать машину, что-то прогрохотало мимо него по направлению к Деревне-Деревне. Это было ползущее по земле железное чудовище, изготовленное из закаленного металла, который только маны умели выплавлять из руды. Стальной зверь озарял равнину перед собой мощными прожекторами, на башне развевалось красно-черное знамя — боевой символ майского клана.

Вне всякого сомнения, он наблюдал начало наземной контратаки. Однако против кого именно маны разворачивали боевые действия? Очевидно, не против Деревни-Деревни...

«Скорее всего, они пытаются атаковать маленький земной корабль. Но они уже опоздали, так же как и я».

Бэйнс просигналил. Танк, сделав круг, остановился рядом с автомобилем; на башне открылся люк, и показался незнакомый Бэйнсу ман. Ман замахал рукой в знак приветствия, его лицо пылало возбуждением и энтузиазмом.

«С каким рвением он выполняет свой долг по защите луны! — подумал Бэйнс.— Но они ведь так долго к этому готовились».

Ситуация, казавшаяся Бэйнсу безнадежной, действовала на мана противоположным образом: он был рад случаю дать волю своей агрессивности и позерству. Бэйнс не был удивлен.

— Привет! — закричал ман из люка, широко улыбаясь.

Бэйнс как можно бодрее поприветствовал его и добавил:

— Корабль-то улетел. Вашим людям не удалось уничтожить его.

— Он от нас не уйдет,— Ман оставался таким же радостным,— Смотри внимательнее, приятель. За нашей ракетой.— Он указал вверх.

Через секунду над головой что-то вспыхнуло, посыпались сверкающие точки, и Габриэль Бэйнс понял, что земной корабль подбит. Ман оказался точен. Как всегда... Впрочем, это была характерная черта их клана.

Ужаснувшись — предчувствие подсказывало ему, что Аннет находится внутри корабля,— Бэйнс произнес: «Ах, кровожадные идиоты...» — повернул машину вправо, съехал с дороги и запрыгал по полю к упавшему кораблю. Манский танк тронулся следом, наполняя ночь лязгом и скрежетом.

Автомобиль Бэйнса первым приблизился к поврежденному кораблю. Тормозное аварийное устройство в виде гигантского газового облака, вырвавшегося из хвостовой части судна, позволило ему приземлиться более или менее мягко; сейчас корабль лежал, зарывшись носом в почву, и слегка дымился. Это напугало Бэйнса, ведь он хорошо знал, что может произойти, если ядерный реактор корабля взорвется.

Выпрыгнув из машины, Бэйнс бросился к люку. Не успел он, однако, приблизиться, как люк открылся, и из него, неуверенно озираясь, вылез землянин, за ним Аннет Голдинг, потом из отверстия показалась желтая однородная масса. Она медленно вытекла наружу и шлепнулась на землю, на мгновение сплющившись.

— Гэйб, не дайте манам убить этого человека — он очень хороший,— затараторила Аннет.— Он так по-доброму относится к ганимедским плесеням!

Со скрежетом к кораблю подкатил танк, люк открылся, и высунулся все тот же ман, однако на этот раз у него в руке был лазерный пистолет. Наставив его на землянина и Аннет, он с ухмылкой проговорил:

— Ага, попались!

Бэйнс знал: как только солдат насладится своей победой, он убьет их обоих — ненависть манов не имела границ.

— Послушайте! — крикнул Бэйнс, махая ману рукой.— Оставьте этих людей, эта женщина — из Деревни-Деревни, она наша.

— Наша? — эхом отозвался ман,— Если она из Деревни-Деревни, то она не наша.

— Вы что,— запротестовал Бэйнс,— так увлеклись атакой на землян, что забыли о священном братстве Семи кланов? Опустите пистолет — Он медленно двинулся к автомобилю, не спуская с мана глаз. Под сиденьем был спрятан его собственный пистолет. Если ему удастся незаметно достать его, он сможет за-шититьАннет,— Я доложу про вас Говарду Строу,— добавил он, открывая дверцу и залезая в машину.— Я его коллега, парский депутат Высшего совета.— Пальцы нащупали пистолет, он достал его и направил на мана, со щелчком сняв оружие с предохранителя.

Щелчок, ясно прозвучавший в спокойном ночном воздухе, заставил мана повернуться; теперь пистолет в его руке был направлен на Габриэля Бэйнса. Ни Бэйнс, ни ман не стреляли, а молча рассматривали друг друга — темнота, прорезаемая только светом фар, мешала каждому видеть, что хочет противник.

Внезапно в голове Бэйнса проскочила невесть откуда взявшаяся мысль: «Господин Риттерсдорф, ваша жена где-то поблизости. Я ощущаю деятельность ее головного мозга, поэтому посоветовал бы вам немедленно лечь на землю».

Землянин, а вместе с ним и Аннет сразу упали, вжавшись в почву; ман на танке вздрогнул и отвел пистолет в сторону, настороженно вглядываясь в ночь.

В то же мгновение темноту прочертил тонкий луч лазера; пройдя над головой землянина, он уперся в металлический корпус поврежденного корабля. Ман подпрыгнул, чуть было не скатившись с танка, и инстинктивно сжал пистолет в руке, однако не стрелял. Ни он, ни Бэйнс не понимали, что происходит. Кто в кого стрелял?

Бэйнс крикнул Аннет:

— Быстро в машину!

Он открыл дверцу, Аннет подняла голову и посмотрела на него, затем обернулась к лежавшему рядом землянину. Они обменялись взглядами, и, не говоря ни слова, оба бросились к автомобилю.

Тем временем ман начал стрелять, но не в землянина и Аннет, а куда-то в темноту, в ту сторону, откуда сверкнул луч лазера. Затем он скрылся в танке, захлопнув крышку люка; танк дернулся и заскрежетал вперед, куда только что стрелял ман. Затем из орудия вырвалась ракета, она полетела параллельно поверхности поля и вдруг неожиданно сдетонировала. Бэйнс, который пытался развернуть машину, и находившиеся на заднем сиденье Аннет с землянином почувствовали, как равнина взорвалась и подпрыгнула.

Бэйнс зажмурился, землянин выругался, Аннет в ужасе застонала.

— Разве можно применять подобные ракеты на таком близком расстоянии?! — донесся до Бэйнса откуда-то издалека голос землянина.

«Чертовы... МАНЫ!» — с яростью подумал Бэйнс, когда машина грохнулась о землю и начала перекатываться через крышу.

Он бился о панели безопасности под крышей, на полу, у приборного щитка — сработали все мыслимые системы защиты, которыми только мудрый пар был способен оснастить свой автомобиль, но этого было явно недостаточно. Машина продолжала кувыркаться, и Бэйнс сказал себе: «Как я ненавижу манов! Никогда больше не буду пытаться сотрудничать с ними».

Кто-то столкнулся с ним при очередном ударе и сказал: «Господи!» Это была Аннет Голдинг. Бэйнс схватил ее и прижал к себе. Все окна автомобиля давно выбило взрывной волной, и кусочки пластика врезались в тело; кроме того, Бэйнс ощущал запах гари — что-то воспламенилось, возможно даже его одежда. Внезапно множество расположенных в кабине сопел выплюнули из себя огромное количество пены — от повышения температуры сработала система пожаротушения; через мгновение Бэйнс уже барахтался в море белой пены, не в силах что-либо удержать, за что-либо ухватиться... Он снова потерял Аннет.

«Черт побери,— подумал Бэйнс,— эти защитные устройства стоили мне уйму сил и денег... Но они гораздо хуже, чем сам взрыв. Какая же отсюда следует мораль? — спрашивал он себя, пытаясь очистить лицо и глаза от осклизлого, жгучего вещества.— Меня как будто окунули в мыльный чан, чтобы потом сбрить все волосы с тела для какой-нибудь хирургической операции...»

— На помощь,— слабо позвал он.

Никто не ответил, все оставалось по-прежнему.

«Взорву этот танк к чертовой матери,— с яростью думал Габриэль Бэйнс, продолжая барахтаться, — теперь я займусь нашим настоящим врагом, этими высокомерными манами... Всегда знал, что они против нас».

«Вы ошибаетесь, господин Бэйнс,— возникла в его мозгу чья-то спокойная, ясная мысль.— Солдат, который выпустил ракету из танка, не хотел причинить вам вреда. Перед запуском он все тщательно рассчитал — во всяком случае, он так думает. Вам не следует искать злой умысел в случайной небрежности. Потому что в данную минуту он пытается вытащить вас из горящего автомобиля, а также спасти остальных».

«Если вы способны слышать мои мысли,— активно подумал Бэйнс,— то помогите мне».

«К сожалению, ничем не могу помочь вам, я всего лишь липкая плесень, и мне ни при каких обстоятельствах нельзя приближаться к огню. Высокая температура смертельно опасна для меня, что наглядно демонстрируют недавние события — двое моих собратьев уже погибли, пытаясь вам помочь. А я еще не окончательно созрел для того, чтобы выбрасывать споры.— Затем он задумчиво добавил: — Если б мог, я бы попытался спасти в первую очередь господина Риттерсдорфа — того человека, который находится в машине рядом с вами, землянина...»

Чья-то крепкая рука схватила Бэйнса за воротник, вытащила из машины и швырнула в сторону, подальше от огня. Маны всегда гордились своей большой физической силой — на этот раз она оказалась весьма кстати. Танкист снова бросился к пылающему автомобилю и таким же способом выудил из него Аннет.

«Спасите господина Риттерсдорфа!» — донесся до Бэйнса отчаянный призыв липкой плесени.

В третий раз, с присущим ему полным пренебрежением к собственной безопасности и сверхактивным темпераментом, ман скрылся в пламени. Через секунду он появился, волоча за собой землянина.

— Спасибо вам, — с благодарностью отозвалась плесень. — В обмен на ваш мужественный поступок я сообщу весьма полезную информацию: выпушенная вами ракета не задела доктора Риттерсдорф. Сейчас она вместе с симулякром ЦРУ, господином Мэйджбумом, скрывается где-то рядом в темноте. Они стараются улучить момент, чтобы снова стрелять в вас. Мне кажется, вам стоит поскорее вернуться в танк.

— Почему в меня? — раздраженно спросил ман.

— Ваш клан разрушил их корабль — я ощущаю ярко выраженную враждебность, которая витает между ними и вами. Поспешите!

Ман со всех ног бросился к танку.

Но добежать не успел — из темноты на мгновение сверкнул лазерный луч, и ман упал лицом вниз.

«Итак, она здесь,— с ужасом понял Бэйнс, прекратив стряхивать с себя пену.— Если она узнает меня, то захочет ли оставить в живых? Навряд ли... А может быть, ей придет в голову что-нибудь пострашнее?»

Рядом с ним зашевелился землянин, которого, по какой-то странной случайности, тоже звали Риттерсдорфом. Землянин с трудом поднялся на ноги и сказал:

— У вас был пистолет. Где он?

— Остался в машине. Наверное...

— Почему она охотится за нами? — простонала Аннет.

— Она знает, зачем я прилетел,— сказал Риттерсдорф.— Я хочу убить ее.— Он казался совершенно спокойным.— На рассвете один из нас будет мертв. Она или я.— Было ясно, что он давно так решил.

В небе раздался рев, и засиял ракетный выхлоп. Бэйнс понял, что неподалеку приземлялось какое-то большое межзвездное судно. В нем проснулась надежда.

«Может быть, теперь мы сумеем обезопасить себя от сумасшедшей докторши. Даже если это земной корабль. Совершенно ясно, что доктор Риттерсдорф действует без каких-либо официальных санкций, сообразуясь только со своей дикой, необузданной натурой».

Яркая вспышка озарила небо над головой, и ночь сразу сделалась белой; каждый предмет, вплоть до мельчайшего камня, стал резко очерченным, отбросив черную тень: поврежденный корабль, танк погибшего мана, сам распростертый на земле ман и пылающий автомобиль Бэйнса; была видна даже гигантская оплавленная воронка, которая образовалась после взрыва ракеты в сотне метров от них. И невдалеке справа, за деревьями, две человеческие фигуры. Мэри Риттерсдорф со своим непонятным спутником, о котором сообщила плесень. Теперь Бэйнс увидел и саму плесень — она нашла убежище за разбитым кораблем. В ярком пламени ракетного выхлопа пейзаж был похож на преисподнюю — Бэйнс чуть было не закричал от ужаса.

— Военный корабль с Земли? — пробормотала Аннет.

— Нет,— отозвался Риттерсдорф,— Видите на нем эмблему в виде кролика?

— Кролик! — Глаза Аннет расширились,— Разумная кроличья раса? Такое бывает?

— Нет, это не кто иной, как Банни Хентмэн,— зазвучали в голове Бэйнса мысли липкой плесени.— Он ищет вас, господин Риттерсдорф; он сразу же догадался — как вы мрачно предполагали,— что вы будете скрываться здесь, на Альфе-три эм два. Хентмэн покинул Брэйх-Сити вскоре после вашего отлета с Земли,— Затем плесень пояснила: — Естественно, все это я только что узнал из мыслей господина Хентмэна. Знать об этом раньше я не мог, так как пребывал всего лишь в стадии споры.

«Ничего не понимаю,— думал Бэйнс.— Кто такой, черт возьми, Банни Хентмэн? Кроличий бог?* И зачем он ищет Риттерсдорфа?»

Бэйнс даже, в сущности, не знал, кто был Риттерсдорф и кем он приходился доктору Мэри Риттерсдорф. Мужем? Братом? Все перемешалось в голове Бэйнса, ему захотелось очутиться в Адольфвилле, за мощными укреплениями, которые за долгие годы создал его клан на случай вот таких переделок.

«Мы обречены,— решил Бэйнс.— Все объединились против нас — маны, докторша, толстый корабль с кроличьим божеством на борту, земные военные корабли... Надеяться не на что».

Волна безнадежности захлестнула Бэйнса, к горлу подступил комок.

Нагнувшись к Аннет, которая все еще пыталась стряхнуть с себя пену, он произнес:

— Прощайте.

Аннет посмотрела не него большими темными глазами и спросила:

— Куда вы, Гэйб?

— Какое это, к дьяволу, имеет значение?

«Здесь, у горящего автомобиля,— думал он,— мы как на ладони, и нет никакой надежды. Того и гляди, докторша опять начнет стрелять, ведь она уже убила майского солдата».

Бэйнс тяжело поднялся на ноги и отряхнулся, словно мокрый пес.

— Я ухожу,— сообщил он Аннет, и ему сразу стало жалко ее. Им овладела печаль, ему даже на мгновение показалось, что собственная смерть не так уж важна, лишь бы она...— Мне бы очень хотелось что-нибудь сделать для вас, — участливо проговорил Бэйнс.— Но эта женщина просто безумна, я это знал с самого начала.

Аннет задумчиво кивнула:

— Значит, все прошло не так гладко, как вы предполагали...— Она осеклась и с опаской взглянула на Риттерсдорфа.

— «Гладко», говорите? — Бэйнс рассмеялся: забавнее фразы не придумаешь,— Когда-нибудь напомните мне об этом — я попытаюсь рассказать, что произошло.— Нагнувшись, он поцеловал девушку в мокрую щеку и снова почувствовал химический привкус пены, затем подтянул набрякшие водой брюки и заковылял прочь, подальше от освещенного места.

Он брел медленно, полузакрыв глаза, и напряженно ждал раскаленного прикосновения лазерного луча.

«Почему она не стреляет?»

Выстрел был неизбежен, как рок; он даже страстно желал, чтобы это случилось сейчас, поскорее.

«Принять смерть от рук этой женщины — какая ирония судьбы! Поистине заслуженная участь для пара...»

Кто-то преградил ему дорогу. Он раскрыл глаза и увидел три фигуры, показавшиеся ему знакомыми. Перед ним стояли Сара Апостлс, Омар Даймонд и Игнатий Ледебур — трое провидцев, или, как подумал Бэйнс, трое самых больших пройдох на луне. Какого черта им здесь нужно? Прилетели? Телепортировались? Вид святой троицы не вызвал у Бэйнса ничего, кроме раздражения,— их еще здесь не хватало!

— Зло борется со злом,— изрек Ледебур.— Но, несмотря ни на что, наши друзья должны быть защищены. Верь нам, Габриэль. Скоро твоя душа будет пребывать в покое и безопасности.— Он протянул Бэйнсу руку, на его лице отражалась благость.

— Со мной все нормально,— сказал Бэйнс.— Помогите лучше Аннет.— Он вдруг понял, что тяжкая парская ноша, которая постоянно давила на него,— забота о собственной безопасности — куда-то улетучилась. Впервые в жизни он по-настоящему беспокоился за кого-то другого.

— Ее тоже спасут,— уверила его Сара Апостлс,— те же силы.

В небе продолжал реветь и изрыгать пламя большой космический корабль с эмблемой кролика, он медленно опускался.

Глава 12

Лежавший за кустами рядом с Мэри молодой сотрудник ЦРУ Даниэль Мэйджбум воскликнул:

— Вы слышали, что сообщила липкая плесень? На корабле находится Банни Хентмэн, телекомик, которого наши люди уже дважды пытались арестовать.— Он возбужденно начал ощупывать воротник комбинезона в поисках микрофона от мини-передатчика, с помощью которого он поддерживал связь с ближайшим военным кораблем.

— Я слышала, что плесень, кроме того, называла вас не человеком, а симулякром,— заметила Мэри.

— Человеком, хреновеком,— в сердцах произнес Мэйджбум.— Какая разница? — Нащупав микрофон, он стал передавать сообщение, не смущаясь ее присутствием: — Банни Хентмэн наконец-то обнаружен!

«Хороший источник информации,— подумала Мэри,— нашептывания ганимедской слизи».

Доверчивость Центрального разведывательного управления поражала ее. Однако Хентмэн, скорее всего, действительно был на корабле — Мэри заметила знакомую миллионам телезрителей эмблему в виде кролика.

Ей вспомнился безобразный случай в нью-йоркском офисе Хентмэна, куда она пришла просить работу для Чака. Она никогда не забудет, как комик напрямую цинично предлагал ей лечь с ним в постель...

«Секретный протокол — кажется, он так это называл... Подлец!» — с отвращением вспомнила она, наблюдая за посадкой шарообразного, похожего на футбольный мяч космического корабля.

— Я получил приказ, — внезапно проговорил Мэйджбум,— идти к кораблю и арестовать Хентмэна.

Мэри изумилась и не успела даже произнести ни слова, как молодой агент вскочил на ноги и спортивной трусцой побежал к приземлившемуся межзвездному судну.

«Стоит ли мне отпускать его? — спрашивала она себя.— А почему бы и нет, в конце концов?»

Мэри опустила лазерный пистолет. Она ничего не имела против Мэйджбума, человека или симулякра. Его деятельность казалась ей такой же бессмысленной и бесполезной, как и занятия других сотрудников ЦРУ, включая бывшего мужа.

«Чак».

Внимание Мэри снова переключилось на некогда близкого ей человека, который скрывался рядом с горящим автомобилем вместе с Аннет Голдинг.

«Долгий же путь ты проделал, дорогой муженек, чтобы отомстить мне,— подумала Мэри.— Но хватит ли у тебя силенок? Ты, как я вижу, уже нашел себе новую женщину — поздравляю! Мне страшно интересно, как ты будешь наслаждаться любовью с полиморфной шизофреничкой».

Она прицелилась и нажала на спуск.

Яркая вспышка на мгновение ослепила ее, затем стало совсем темно. Она не вполне понимала, что произошло. Почему исчезло сияние в небе? Мэри не сразу сообразила, что корабль приземлился, заглушив двигатели, и теперь не в интересах Хентмэна было выдавать свое местонахождение прожекторами.

У Мэри не было уверенности в том, что ей удалось поразить Чака.

«А пошел он...— раздраженно подумала она,— Сволочь».

Постепенно ее начал охватывать страх.

«А если он убьет меня? Он же прилетел именно за этим!»

То, что так долго и настойчиво подсказывало ей профессиональное чутье, наконец предстало перед ней с ужасающей ясностью.

«Его присутствие здесь, на Альфе-три эм два, ничего другого и не может означать... Теперь мне ясно, почему этот симулякр, Даниэль Мэйджбум, так странно вел себя во время полета и в первые дни после прибытия. Им управлял Чак! Почему он тогда же не исполнил своего намерения? Чего он ждал? Во всяком случае, сейчас Мэйджбума опасаться нечего, он явно действует в обычной дурацкой манере Центрального разведывательного управления.

Надо бежать отсюда,— решила наконец Мэри.— Но куда? Линейные корабли не могут сесть, их экранировали эти психи иманьяки... Мэйджбум ушел, и у меня теперь даже нет связи...»

Ей вдруг очень захотелось очутиться на Земле, у себя дома в Марин-Каунти.

«Каким кошмаром обернулся “благородный” проект “ТЕРПЛАНА”! Мы все просто обезумели здесь... Откуда весь этот ужас? Почему мы с Чаком охотимся друг за другом, словно дикие звери? Мне казалось, что нам удалось нормально расстаться... Разве суд не поставил на этом точку?»

Мэри задумалась.

«Зря я все-таки попросила своего адвоката Боба Альфсона заснять Чака с той девицей, Джоанной Триест. Поэтому он и решил убить меня... Но снимки уже существуют, я предъявляла их в суде как вещественное доказательство. Теперь они уже в архиве, и любой желающий может удовлетворить свое нездоровое любопытство — поднять дело и насладиться постельными сценами... Что сделано, то сделано; слишком поздно, той дорогой...»

Ощущение безысходности снова завладело ею: она одна, только она, во всем виновата...

«Чак, я не могу так больше, я хочу сдаться, разорвать этот порочный круг, выбраться отсюда! Не лучше ли нам попытаться снова стать... друзьями?»

Она знала, что надеяться не на что.

Тем временем на горизонте появилось какое-то странное свечение. Мэри не могла отвести от него взгляда, пораженная его величиной. Это не были всполохи лазерной битвы, свечение не напоминало также какое-либо атмосферное явление. Казалось, она видит некую живую, светящуюся субстанцию. Свечение разгоралось, звезды в той части неба потускнели и стали едва различимыми. Когда наконец свечение приняло форму гигантской огненной ящерицы, Мэри начала понимать его природу.

«Да ведь это не что иное, как шизофреническая проекция так называемых видений первобытного мира, которые иногда испытывают прогрессирующие шизофреники и гебефреники. Но неужели за годы изоляции здесь, на Альфе-три эм два, этим людям удалось зайти столь далеко и сделать свои видения реальными для посторонних? — думала она.— Может ли шизофреник — или, скорее, группа шизофреников — так скоординировать свое психическое восприятие с пси- или предсказательной способностью? Идея на грани сверхъестественной,— нервно решила Мэри, надеясь, что разгадка крылась в чем-то другом. Потому что подобная комбинация вполне могла завершиться летальным исходом,— Однако неизвестно, что произошло с больными за четверть века полной бесконтрольности...»

Ей сразу пришел на ум Игнатий Ледебур — гебефреник, которого она видела в Гандитауне. Возможно, его не зря называют святым... Она вдруг почувствовала, помимо отвращения к немытому святому, нечто весьма схожее с уважением — подобные способности действительно могли поразить кого угодно. Как и почему это происходит? Мэри не могла ответить на этот вопрос, и оттого ее уважение к гебскому святому усилилось.

Тем временем огненная ящерица, которая определенно не являлась плодом ее воображения, увеличилась в размерах, вытянула шею и раскрыла пасть, исторгнув из себя напоминающий комету огненный шар. Освещая небо, шар стал медленно подниматься, будто влекомый восходящими потоками воздуха. Мэри облегченно вздохнула: по крайней мере, шар не опускался. Зрелище настолько захватило ее, что она позабыла обо всем остальном. Картина в чем-то напоминала ее собственные сны, которые иногда тревожили ее по ночам. Мэри старалась не вспоминать об этих снах, не говоря уже о том, чтобы обсуждать их с кем-либо. Даже с коллегами-психиатрами. Боже упаси.

Огненный шар замер в вышине и начал расползаться на отдельные сверкающие потоки. Затем огненные полосы стали медленно опускаться и, к изумлению Мэри, превратились в гигантские буквы, будто выведенные в небе чьей-то мощной рукой. Буквы сложились в слова, и Мэри ужаснулась, так как слова обращались непосредственно к ней. Огненная надпись гласила:

ДОКТОР РИТТЕРСДОРФ!

ПРЕКРАТИТЕ КРОВОПРОЛИТИЕ,

И МЫ ПОЗВОЛИМ ВАМ ПОКИНУТЬ НАС

Ниже помещалась подпись из букв меньших размеров:

СВЯТОЙ ТРИУМВИРАТ

«Да они все с ума посходили,— раздраженно подумала Мэри, с трудом сдерживая истерический смех.— Я не хочу никакого кровопролития, это Чак вознамерился убить меня. Зачем они обращаются ко мне? При чем здесь я? Если уж они такие провидцы, то почему не могут понять столь очевидных вещей? Но... я все-таки стреляла в Чака, а перед этим убила майского солдата. Возможно, мои намерения не кажутся им столь безобидными...»

Между тем в небе засияли новые слова:

ПРОСИМ ВАС ОТВЕТИТЬ

«Боже! — Мэри охватило отчаяние,— Но каким же образом? Я еще не настолько сдвинулась, чтобы писать в небе огненные буквы! Я не триумвират святых психов! Ужас, бред какой-то. Даже если бы я и сумела как-то ответить, это означало бы, что я виновна, что несу какую-то ответственность за злобу и ненависть, которая сложилась между мной и Чаком. Но я же здесь совершенно ни при чем, он сам во всем виноват».

Вблизи засверкали всполохи лазерной перестрелки — очевидно, симулякр Дэн Мэйджбум пошел в атаку на корабль Хентмэна.

«Сможет ли он хоть чего-то добиться? — отрешенно подумала Мэри.— Навряд ли».

Она слишком хорошо знала манеру ЦРУ, но все же мысленно пожелала Дэну удачи.

Затем Мэри некоторое время тупо соображала: способен ли святой триумвират повлиять также и на Дэна Мэйджбума? Дэн явно может пригодиться в дальнейшем, ведь он в одиночку борется с целым кораблем. Какая нечеловеческая настойчивость! Он, вероятно, и в самом деле симулякр, но, во всяком случае, его нельзя обвинить в трусости.

«А все остальные? — подумала она,— Куда мы годимся?

Чак, его новая подруга, липкая плесень, я сама и даже манский солдат, который бросился искать спасения за броней танка,— все мы боимся, дрожим за свою шкуру. Нами руководит простой животный инстинкт самосохранения, ничего более. Один только Дэн, пусть даже и симулякр, способен к активным действиям. Даже если задача абсолютно безнадежная — в одиночку захватить корабль».

В небе засверкали новые гигантские буквы. И, слава богу, на этот раз они не обращались непосредственно к ней — она избежала унижения именоваться главной причиной зла.

СМЕНИТЕ ГНЕВ НА МИЛОСТЬ

И ВОЗЛЮБИТЕ ДРУГ ДРУГА

«Хорошо,— подумала Мэри Риттерсдорф,— я начну первая: итак, я люблю своего бывшего мужа Чака, который прилетел сюда, чтобы убить меня. Но что это даст?»

Сверкание красноватых лазерных лучей около корабля Хентмэна усилилось настолько, что у Мэри зарябило в глазах. Очевидно, робот все же не последовал мудрому совету и продолжал храбро сражаться. Первый раз в жизни Мэри искренне восхищалась кем-то.

Откуда-то из темноты зазвучали мысли липкой плесени:

— Я только что услышал крайне неправильную трактовку недавних событий, господин Риттерсдорф. Из мыслей, исходящих с корабля, я сделал вывод, что Хентмэн и его окружение — в особенности несколько альфанцев — считают, что вы находитесь в центре заговора, направленного против них.— Плесень затихла на минуту, затем добавила: — Они спускают шаттл.

— Зачем? — спросил Чак, ощутив гулкие удары собственного сердца.

— При свете ракетного выхлопа в момент посадки они сделали несколько снимков, на которых обнаружилось ваше присутствие. Шаттл скоро появится, вас захватят — это неизбежно.

Поднявшись на ноги, Чак сказал Аннет Голдинг:

— Попытаюсь уйти. А вы оставайтесь здесь. Вас они не тронут.

Он побежал прочь, не разбирая дороги,— в темноту, подальше от освещенного места. Ноги вязли в мягкой пашне, он задыхался. Внезапно за его спиной что-то засверкало. Обернувшись, Чак открыл странный феномен: красноватые вспышки лазерных лучей около приземлившегося корабля слились в одно целое, образовав светящуюся полосу. Какой-то человек — или группа людей — пошел в решительную атаку на межзвездное судно, как только у того открылся люк.

«Кто же это такой? — удивился Чак.— Мэри? Не похоже. Люди одного из здешних кланов? Маны? Не слишком ли много они на себя берут? Экранировали большие военные корабли, а теперь охотятся за всеми остальными? Но почему только ручным оружием? Ракеты кончились? Это больше напоминает манеру ЦРУ... Мэйджбум,— догадался он.— Симулякр получил приказ арестовать Хентмэна. И, будучи машиной, взялся за дело не раздумывая».

Внезапно новые, странные мысли пришли ему на ум, и Чак невольно замедлил бег.

«Что же получается? — задумался он.— Маны воюют против землян, Мэйджбум, представитель ЦРУ, атакует корабль Хентмэна, а моя бывшая супруга пытается убить меня. Хентмэн — мой враг. Что отсюда вытекает, если рассуждать логически? Этот сложный расклад явно нужно упростить... Итак, если маны воюют с землянами, а Хентмэн делает то же самое, значит, они союзники. Ладно. Но Хентмэн является моим врагом, выходит я... не кто иной, как враг землян и в то же время их союзник...

Мэри воюет со мной, а я воюю с Хентмэном, следовательно, Мэри союзник Хентмэна и, значит, враг землян. Но она как раз-таки возглавляет операцию добросердечных земных психологов по наведению здесь порядка, то есть она земной представитель. Выходит, Мэри одновременно враг и союзник землян... Нет, никакого разумного вывода не получается — в этой борьбе слишком много участников, которые преследуют свои собственные цели».

Чак споткнулся и чуть не свалился в грязь, после чего его мысли потекли в нужном направлении — он начал осмысливать собственное непростое положение. Итак, если он спасается от Хентмэна, союзника альфанцев и врага землян, значит, как ни крути, он все-таки союзник землян, даже если и не вполне осознает это. Теперь, если не принимать во внимание действия Мэри — которые, вне всякого сомнения, не санкционированы Землей,— ситуация несколько проясняется. Да, именно так. Нужно искать убежища на земном военном корабле.

«Однако кланы сейчас как раз воюют против земных кораблей,— вдруг вспомнил он,— и если я, рассуждая логически, друг землян, значит, я против кланов, против Аннет Голдинг?»

В этот момент Чак заметил под ногами собственную тень. В небе что-то светилось.

Еще один корабль?

Чак обернулся и увидел гигантские огненные буквы — обращение к доктору Мэри Риттерсдорф.

ПРЕКРАТИТЕ КРОВОПРОЛИТИЕ,— провозглашалось в небе,- И МЫ ПОЗВОЛИМ ВАМ ПОКИНУТЬ НАС.

«Не что иное, как идиотский призыв сумасшедших психов. Скорее всего, этих опустившихся, из Гандитауна. Мэри, естественно, пошлет их подальше... Итак, кланы считают ее своим главным врагом. А я, значит, тоже враг кланов. Так за кого же я?»

Чака охватило тупое безразличие. Он снова бросился бежать. Древний лозунг «Враг моего врага — мой друг» здесь ни к черту не годился.

Над головой что-то зажужжало, и раздался усиленный динамиком голос:

— Риттерсдорф, остановись! Иначе будешь мертв.

Над полем висел ракетный шаттл. Липкая плесень оказалась права — они таки обнаружили его.

Чак остановился, тяжело дыша. Шаттл снизился до высоты трех метров, из него со стуком опустилась складная лестница, и голос произнес:

— Поднимайся, Риттерсдорф. Не вздумай валять дурака. Быстрее!

В темноте, озаряемой только горящими буквами, металлическая лестница блестела, словно путь в рай.

Чак нехотя ухватился за нее и с тяжелым сердцем, приготовившись к самому худшему, стал подниматься. Через минуту он вступил в тесную рубку шаттла, где его встретили двое возбужденных землян с лазерными пистолетами в руках.

«Вот они, платные друзья Банни»,— подумал Чак.

Одним из «друзей» был не кто иной, как Джерри Фелд.

Шаттл на полной скорости помчался обратно к кораблю.

— Мы спасли вас от смерти, Риттерсдорф,— заметил Фелд.— Ваша бывшая жена наверняка продырявила бы вас. Мы видели, как она стреляла в вашу сторону.

— Ну и?..— резко спросил Чак.

— Все к лучшему, мой дорогой. Не дурите — Бан хочет поговорить с вами. Не раздражайте его понапрасну, ему и так досталось.

Шаттл достиг корабля, на шарообразной поверхности раскрылся проем, шаттл медленно влетел в него и под воздействием собственного веса скатился по наклонной трубе внутрь межзвездного судна.

Чак выбрался из тесной кабины и увидел Хентмэна, который с озабоченным видом прикладывал большой носовой платок к красному, покрытому испариной лбу.

— Какой-то псих атакует нас,— недовольно произнес комик. Судно заметно вибрировало.— Чувствуете? Судя по тому, что он затеял, у него явно не все дома: он пользуется только ручным оружием,— Хентмэн взял Чака под руку.— Пойдемте со мной,

Риттерсдорф. Мне нужно серьезно поговорить с вами. В последнее время мы слегка перестали понимать друг друга.

Комик направился по узкому коридору, Чак молча последовал за ним. Никто не подталкивал его в спину пистолетом, но Чак все равно чувствовал себя пленником.

Впереди коридор пересекла обнаженная по пояс девушка — на ней были только шорты,— которая задумчиво курила сигарету. Ее облик показался Чаку знакомым. Когда девушка скрылась в проеме двери, Чак вспомнил.

«Патриция Вивер! Хентмэн оказался весьма прозорлив — успел-таки прихватить с Земли одну из своих многочисленных любовниц».

— Сюда.— Комик открыл дверь и пропустил Чака в небольшую, почти пустую каюту. Заперев дверь изнутри, Хентмэн молча заходил взад и вперед, погруженный в собственные мысли.

Прошла минута, другая. Корабль продолжал содрогаться. Свет в каюте резко потускнел, затем снова пришел в норму. Комик взглянул на потолок, постоял с минуту, потом возобновил свой молчаливый променад.

— Риттерсдорф,— наконец проговорил он,— у меня нет выбора, я вынужден...

В дверь постучали.

— Да! — крикнул Хентмэн и открыл задвижку.— А, это ты...

На пороге стояла Патриция Вивер в накинутой на плечи рубашке.

— Я хотела извиниться перед господином Риттерсдорфом за...

— Отстань,— сказал Хентмэн и захлопнул дверь у нее перед носом. Потом внимательно посмотрел на Чака и проговорил: — Мне придется эмигрировать в Альфанскую империю.— На лбу комика снова выступили большие капли пота, но Хентмэн не обращал на них внимания.— Что вы на это скажете, Риттерсдорф? Считаете, что я совершаю предательство? Но моя блестящая телевизионная карьера похоронена этим чертовым ЦРУ... На Земле мне больше делать нечего. Если бы я смог...

— Груди у нее — что надо,— заметил Чак.

— У кого? У Патти? Да, конечно.— Хентмэн кивнул.— Сейчас искусственное увеличение груди — повальное увлечение молодых девушек, особенно в Голливуде. Жаль, что не удалось использовать ее грудь в новом сериале,— он пошел прахом, как и все остальное... Да, еле ноги унес из Брэйх-Сити. Хорошо, что меня вовремя предупредили.

Хентмэн взглянул на Чака с немым укором.

— Альфанцы примут меня к себе только в том случае, если я помогу им вернуть Альфу-три эм два.— Хентмэн вопросительно посмотрел на Чака. Теперь он выглядел подавленным и усталым, словно с похмелья.— Что вы скажете по этому поводу? А, Риттерсдорф?

Чак молчал.

— Это и весь ваш комментарий?

— Если вы думаете, что я все еще смогу как-то повлиять на Мэри и заставить ее сообщить на Землю...

— Нет,— покачал головой Хентмэн.— Это исключено. Мы наблюдали, как вы охотились друг за другом, словно истинные обитатели этой луны.— Он немного оживился.— Вы убили моего шурина Шеригана, теперь горите желанием прикончить свою жену... Что за жизнь вы ведете, скажите на милость? Никогда не видел ничего подобного. И в довершение всего вы раскрыли мое местонахождение ЦРУ... Не ожидал от вас такого, мой дорогой.

— Спиритус Санктус покинул нас,— сказал Чак.

— Что? Какой статус? — Хентмэн наморщил нос.

— Здесь идет война. Это многое объясняет,— Чак вздохнул. Ему было трудно найти общий язык даже с самим собой, не то что с Хентмэном.

— Слушайте, а что за пышнотелая девица лежала рядом с вами? — спросил комик.— В тот момент, когда ваша бывшая половина стреляла в вас? Она ведь из здешних?

Хентмэн бросил на Чака проницательный взгляд.

— Да. — Чаку стала надоедать игривая манера Хентмэна изъясняться.

— А через нее нельзя связаться с местной властью? С Верховным советом или как там его?

— Можно.

— Вот именно это мы и должны сделать,— заявил комик,— невзирая ни на какой этот ваш статус. Совет должен собраться и выслушать ваше предложение.— Хентмэн стал очень серьезным,— Скажите им, чтобы они попросили альфанцев защитить их от землян. Они должны разрешить альфанцам высадиться и оккупировать луну. Тогда Альфа-три эм два станет альфанской территорией на законном основании, согласно этому чертовому протоколу. Я не очень помню его содержание, но это не важно. Авзамен...— Немигающие глаза комика с вызовом смотрели на Чака.— А взамен альфанцы гарантируют кланам соблюдение всех гражданских прав. Никакой госпитализации. Никакого принудительного лечения. Вы не будете считаться недоумками, вы станете полноправными поселенцами луны: владеть землей, производить товары, заниматься коммерцией — чем угодно.

— Не надо говорить «вы»,— сказал Чак.— Я не член местного клана.

— Как вы считаете, Риттерсдорф, они должны согласиться?

— Я... не берусь судить за них.

— Но вы должны разбираться в ситуации. Вы же были здесь раньше в образе симулякра, наш человек из ЦРУ подробно докладывал о каждом вашем шаге.

Итак, он оказался прав: в ЦРУ действительно работал человек Хентмэна. Удивляться, однако, было особенно нечему — даже с точки зрения симметрии у осведомителя в команде Хентмэна должен был существовать «коллега» в ЦРУ.

— Не смотрите на меня так, Риттерсдорф. В моем штабе кто-то тоже ведь работает на ЦРУ, не забывайте об этом. Но я, черт возьми, никак не могу выяснить, кто именно. Иногда мне кажется, что это Джерри Фелд, иногда — что Дак. Ладно. Во всяком случае, когда наш человек в ЦРУ сообщил, что вас отстранили от работы, мы не стали больше тратить на вас время — нас интересовало лишь то, что вы управляли симулякром, находящимся здесь, на Альфе-три эм два.

— А ЦРУ через своего агента в вашей организации...

— Да, в ЦРУ пронюхали, что я вас выгнал, и сразу пришли за мной, как вы знаете из газет. Но я-то уже знал, что мышеловка должна захлопнуться,— и мне удалось уйти. Осведомитель из моего штаба, естественно, был в курсе того, что я покинул Землю, но он не мог догадаться, где именно я скрывался. Об этом знали только Шериган и Фелд... Может быть, я так никогда и не узнаю, кто из моих работает на ЦРУ,— философски добавил Хентмэн,— Хотя теперь это уже не имеет значения. Я сохранял в тайне все мои дела с альфанцами, потому что с самого начала опасался, что мне подкинут стукача.— Он покачал головой.— Не жизнь, а сплошной бардак!

— Так кто же в ЦРУ работает на вас? — спросил Чак.

— Джек Элвуд,— Хентмэн обескураживающе широко улыбнулся, заметив реакцию Чана.— А как вы думаете, мой дорогой, почему Элвуд вот так, запросто, предоставил вам новенький межзвездный перехватчик? Я велел ему сделать это. Вы мне нужны здесь, Риттерсдорф. Вспомните, как Элвуд уговаривал вас заняться управлением Мэйджбума? Это была моя стратегия. С самого начала, мойдорогой. Вот так-то. Ну ладно, расскажите, что вы знаете об этих кланах и чего они вообще хотят?

Чак задумчиво посмотрел на комика.

«Теперь мне ясно, откуда Хентмэн и его авторы взяли свой телесценарий. Они ведь все прекрасно знали. А Элвуд был козырной картой в их колоде... Однако здесь есть одна странность. Да, Элвуд сообщил Хентмэну о существовании Мэйджбума, о том, кто им будет управлять и чем будет заниматься симулякр. Но Элвуд не мог знать остального».

— Да, получается, что я вроде как был здесь раньше,— сказал Чак,— Но я видел только поселение гебов, по которому нельзя судить об остальных. Гебы занимают одну из низших ступеней здешней иерархии. Мне не приходилось общаться ни с парами, ни с манами, которые здесь всем заправляют.

Чак вспомнил прекрасный анализ общественного устройства Альфы III М2, высказанный Мэри в разговоре с Мэйджбумом. Ее предположение о кастовой, или клановой, системе оказалось абсолютно верным.

— Ну так что, поможете мне? — Хентмэн пристально поглядел на Чака.— Они должны принять такое выгодное предложение, я уверен. На их месте я не стал бы раздумывать. Иначе их ждет принудительная госпитализация. Вы должны ясно дать им понять это. А я скажу вам, что вы сможете из всего этого извлечь лично для себя.

— Весьма интересно услышать,— произнес Чак,— Давайте-ка поподробнее.

— Элвуд может сделать так, что вас возьмут обратно в ЦРУ.

Чак молчал.

— Боже,— подчеркнуто жалобно пробормотал комик.— Даже не затрудняет себя ответом. Хорошо. Вы видели Патти? Вам нравится ее грудь? Мы попросим ее быть с вами поласковее. Ну? — Глаз комика нервно дернулся.

— Не стоит утруждать девушку,— спокойно проговорил Чак. Дело принимало неприятный оборот.

— Так.— Хентмэн вздохнул.— Послушайте, Риттерсдорф, если мы договоримся, я могу гарантировать вам кое-что посерьезнее.— Он сделал паузу.— Например, взять на себя ваши заботы по убийству Мэри Риттерсдорф. Мы сделаем это быстро и безболезненно. Вы ведь мечтаете расправиться с ней.

Чак посмотрел в вопрошающие глаза комика и произнес:

— А с чего вы взяли, что я хочу ее смерти?

— Мы видели, с какой яростью вы стреляли друг в друга.

— Я только защищался.

— Да-да, конечно,— с наигранной серьезностью закивал комик.

— Ничто из того, что вы видели здесь, на Альфе-три эм два, не могло внушить вам мысль о том, что я хочу убить жену. Вы должны были знать об этом раньше. Элвуд не мог предоставить вам эту информацию, он ничего не знал. Поэтому не надо затруднять себя и придумывать всякую чушь...

— Хорошо,— резко сказал Хентмэн.— Элвуд рассказал нам только о симулякре, только о вас и Мэйджбуме. Это и попало в сценарий. Но давайте не будем вдаваться в то, откуда я взял остальное.

— Я не буду выступать в Совете,— сказал Чак.

Хентмэн нахмурился.

— Какое это теперь имеет значение? Я знаю, вот и все. Мы просто сочинили такой сценарий, кое-что усилив для выразительности, особенно после того, как она сказала...— Хентмэн осекся.

— Джоанна Триест,— проговорил Чак.

«Которая работала в паре с липкой плесенью. Теперь мне все ясно. Сейчас, однако, это уже не столь важно».

— Давайте не будем уходить в сторону,— нервно проговорил Хентмэн.— Так вы хотите, чтобы мы убили вашу бывшую жену или нет? Решайте.

— Нет,— Чак отрицательно покачал головой. Он уже не сомневался — он знал, что не хочет смерти Мэри. Хотя стоит ему сейчас только пошевелить пальцем...

У Хентмэна снова непроизвольно дернулся правый глаз.

— Вы хотите сделать это собственноручно?

— Нет,— повторил Чак, потом добавил: — Я помню, как Шериган на моих глазах убил ганимедянина, и не хочу, чтобы теперь на месте Боже Бегущей Улитки оказалась Мэри.

Почему он пожалел ее? Ему было сложно разобраться в собственных чувствах, однако воспоминание об убийстве Боже Бегущей Улитки на самом деле подействовало на него удручающе. Мэри не заслужила подобной участи.

Хентмэн достал носовой платок и стал вытирать пот со лба.

— Ужас что творится! Риттерсдорф, не кажется ли вам, что вы со своими семейными проблемами расстраиваете планы двух космических империй — земной и альфанской? Нет? Тогда я пас. Вообще-то я рад, что не нужно убивать госпожу Риттерсдорф, но, с другой стороны, я просто не в состоянии заинтересовать вас чем-нибудь столь же существенным, поймите.

— Да, наверное, так оно и есть,— согласился Чак.

«Должно быть, я все еще люблю ее,— подумал он,— Женщину, которая может вот так, запросто, застрелить майского солдата... Однако, с ее точки зрения, она защищала свою жизнь. Можно ли обвинять ее за это?»

Снова раздался стук в дверь.

— Господин Хентмэн!

Банни Хентмэн отпер дверь, и в каюту проскользнул Фелд.

— Господин Хентмэн, до нас дошли телепатические излучения ганимедской плесени. Она находится вблизи корабля и добивается, чтобы ее впустили...— Фелд взглянул на Чака.— Она хочет быть вместе с Рштерсдорфом, чтобы, как она выразилась, «разделить его участь».— Фелд улыбнулся.— Плесень очень тревожится за вас, Риттерсдорф.

— Впустите эту чертову слизь,— приказал Хентмэн.

Когда Фелд ушел, комик задумчиво произнес:

— Скажу вам честно, мой дорогой: не представляю, что с вами будет. Вы умудрились так запутать свою жизнь, что сам черт не разберет. Развелись, потом потеряли работу, примчались сюда с определенной целью, потом отказались от нее... Что вы за человек, скажите на милость?

— Мне кажется, Спиритус Санктус возвращается к нам,— сказал Чак.

— О чем это вы?

— О Святом Духе,— сказал Чак — Он есть в каждом человеке, но его не всегда легко распознать.

Да, он действительно чуть было не решил участь Мэри.

А ведь стоило сказать лишь слово...

— А не попробовать ли вам, дружище, заполнить душевный вакуум чем-нибудь более благородным? Например, спасением бедных больных обитателей Альфы-три эм два от ужасов принудительной госпитализации? А потом вы сможете вернуться в ЦРУ. Понимаете, у меня на борту сейчас находятся двое высших альфанских военных чинов. Они готовы в считаные часы вызвать сюда альфанские силы и добиться законной передачи луны под альфанскую юрисдикцию. Конечно, поблизости много земных военных кораблей, но это еще раз говорит о том, с какой тщательностью необходимо действовать. От вас требуется только одно: получить согласие Высшего совета луны на альфанскую поддержку. Вы, как бывший сотрудник секретной службы, проделаете это с блеском.

— У меня возникает странное чувство, когда я думаю о том, что придется провести остаток жизни на луне, населенной одними психопатами...

— А как, скажите на милость, вы жили раньше? Ваши отношения с женой кроме как психопатичными не назовешь. Все образуется, не переживайте. Найдете себе подружку для постели. Мы прекрасно разглядели, когда приземлялись, с кем вы там прятались. Ничего девочка.

— Аннет Голдинг,— сказал Чак,— полиморфная шизофреничка.

— Даже если и так, разве она не сгодится?

Чак ответил не сразу.

— Возможно.

Он не был психиатром, но Аннет не казалась ему очень уж больной. По крайней мере, она выглядела гораздо более здоровой, чем Мэри. Но Мэри он знал намного лучше. И все же...

Снова раздался стук в дверь, и появился Джерри Фелд.

— Г осподин Хентмэн, нам удалось установить, кто нас атакует. Это симулякр, принадлежащий ЦРУ, по имени Даниэль Мэйджбум. Нам рассказала об этом ганимедская плесень в знак благодарности за то, что мы впустили ее. Бан, у меня есть одна идея.

— У меня,— сказал Хентмэн,— есть точно такая же идея. Впрочем, если у тебя идея другого плана, то мне не до нее.— Он повернулся к Чаку.— Мы свяжемся с Элвудом, который сейчас в здании ЦРУ в Сан-Франциско, и прикажем ему немедленно убрать оператора от Мэйджбума. Кто бы там ни сидел за пультом, пусть даже Петри.— Очевидно, комик был хорошо осведомлен о деятельности и составе персонала Сан-Францисского отделения ЦРУ.— Затем, Риттерсдорф, вы возьмете управление на себя. Отсюда, с нашего пульта. И сделаете так, чтобы он прекратил огонь. На это вы способны?

— Почему я? — спросил Чак.

Лицо комика опять непроизвольно дернулось:

— П-потому, что скоро он своим чертовым лучом доберется до реактора и мы взлетим на воздух.

Фелд указал на Чака пальцем и заявил:

— Вы тоже погибнете. Вы и ваш заплесневелый друг.

— Но если я уговорю Совет воспользоваться альфанской защитой, это может привести к новой большой войне между Землей и Альфой.

— Да нет же, черт возьми! — рявкнул Хентмэн. — Земле наплевать на эту идиотскую луну, операция «Пятьдесят минут» была организована в чисто исследовательских, медицинских целях. В ней нет никаких далеко идущих скрытых намерений. Уж поверьте мне на слово, дорогой мой,— у меня есть кое-какие связи в правительстве. Если бы Земля по-настоящему претендовала на луну, сюда бы давным-давно прислали кучу экспедиций.

— Он говорит правду,— подтвердил Фелд.— Наш человек из «ТЕРПЛАНА» недавно сообщил то же самое.

— Да, пожалуй, вы правы,— наконец согласился Чак.

Хентмэн и Фелд одновременно облегченно вздохнули.

— Ладно, я соберу делегатов в Адольфвилле,— сказал Чак,— и выскажу им ваше предложение. Но сделаю это по-своему.

— Что это означает? — Хентмэн снова насторожился.

— Не умею произносить речи, я не политик, — Чак сделал паузу.— Зато знаю, как заставить симулякра произносить речи не хуже любого сенатора. Это моя работа. Поэтому пошлю в Адольфвилл Мэйджбума, а сам буду управлять им отсюда, с пульта.

«Что-то не хочется самому туда соваться,— думал Чак,— Линейные корабли могут в любой момент вскрыть манский экран, как консервную банку, и первым же ударом накрыть зал заседаний Высшего совета. К тому же подобное предложение, высказанное землянином от лица альфанского правительства, будет расценено не иначе как предательство. В какую нехорошую игру я ввязался...— с ужасом понял он.— Однако Хентмэн прав в одном: нельзя допустить, чтобы этих людей лечили насильно».

«Вы приняли весьма мудрое решение, господин Риттерсдорф,— зазвучали мысли липкой плесени.— Сначала позволили оставить в живых вашу жену, теперь снова поступаете столь же гуманно. Даже если случится непоправимое, альфанцы всегда придут нам на помощь. Не знаю, что предпримут земляне, но уверен в одном: при альфанцах мы сможем выжить».

Услышав это, Хентмэн улыбнулся и протянул Чаку ладонь:

— Ну что, Риттерсдорф, по рукам?

Рукопожатие состоялось. К лучшему или нет, но акт предательства по отношению к родной планете свершился.

Глава 13

Огромный танк, скрежеща гусеницами и сверкая прожекторами, сбросил скорость, приближаясь к Габриэлю Бэйнсу и Аннет Голдинг, и, выпустив клуб черного дыма, остановился. Люк на башне открылся, и высунулась голова майского танкиста в шлеме.

В окружающей темноте не было заметно сверкания лазерных лучей.

«Возможно,— с надеждой подумал Бэйнс,— доктор Риттерсдорф вняла страстному призыву святого триумвирата, начертанному в небе огромными буквами. Во всяком случае, покой действительно воцарился, как и обещал Игнатий Ледебур».

Резко поднявшись на ноги, Бэйнс потянул Аннет к танку. Манский танкист помог им забраться внутрь и задраил люк. Все трое, обливаясь потом, с трудом разместились в тесной кабине.

«Наконец-то мы в безопасности,— подумал Габриэль Бэйнс. Но он не чувствовал радости.— Исходя из общего хода событий, мы достигли не столь уж многого. Однако внутри танка все же как-то спокойнее».

Бэйнс обнял Аннет за плечи.

Ман спросил:

— Вы Голдинг и Бэйнс? Члены Высшего совета?

— Да,— кивнула Аннет.

— Говард Строу приказал разыскать вас,— объяснил ман, манипулируя рычагами управления и трогая танк с места.— Мне поручено доставить вас в Адольфвилл; Совет собирается на новое заседание, и Строу настаивает на вашем присутствии.

«Итак, нам удалось спастись только потому,— подумал Бэйнс,— что понадобились Говарду Строу для кворума. Теперь сумасшедшая Мэри не сумеет прикончить нас утром, когда тьма рассеется. Какая ирония! Однако она демонстрирует важность связей между кланами. Эти связи в буквальном смысле спасают от смерти. Всех, даже грязных гебов».

Когда они достигли Адольфвилла, манский танкист подвез их прямо к центральному каменному зданию. Габриэль и Аннет молча поднялись по знакомым широким ступеням. После долгих часов, проведенных под обстрелом, в мокрой одежде на открытом ночном поле, у обоих не было желания обмениваться банальными фразами.

«Сейчас бы нам не заседать, а вздремнуть часиков шесть,— устало подумал Бэйнс.— Сколько можно решать одно и то же! Разве маны уже не сделали все возможное, чтобы отбить земных захватчиков? Стоит ли мечтать о большем?»

Перед дверями зала Бэйнс помедлил.

— Подождите, сперва войдет мой симулякр,— сказал он Аннет. Достав из кармана ключ, он отпер дверь ниши в стене, где хранил полагающегося ему по закону симулякра-двойника.

Ничего нельзя предугадать заранее. Было бы непозволительной роскошью лишиться жизни в такой момент — после того, как ему удалось уйти от ненормальной госпожи Риттерсдорф.

— Вечно вы, пары, перестраховываетесь,— устало проговорила Аннет.

Симулякр зажужжал, возвращаясь к жизни, и произнес металлическим голосом:

— Доброе утро, господин. Рад видеть вас, госпожа Голдинг.

Вежливо поклонившись, робот направился по коридору в сторону двери, внимательно осматриваясь по сторонам.

— Разве недавние события вас так ничему и не научили? — спросила Аннет, пока они ждали возвращения симулякра.

— Чему именно?

— Идеальной защиты не существует, поймите. Всего предусмотреть невозможно. Быть живым — автоматически означает подвергаться множеству опасностей. Жизнь — это противостояние, что вполне естественно.

— Все это так,— согласился Бэйнс,— однако осторожность никогда не помешает. С опасностью нужно бороться всеми доступными средствами. Защита — часть жизни, и каждое живое существо самим фактом своего существования участвует в этой борьбе.

Симулякр вернулся и привычно доложил:

— Полный порядок, господин. Ядовитых газов и электрического напряжения большой мощности не обнаружено. Вода в графине не отравлена, нет также бойниц для лазерных винтовок и спрятанных адских машин. Могу порекомендовать вам войти,— Робот замолчал, выполнив свою задачу, но потом, к удивлению Бэйнса, неожиданно добавил: — Все-таки хочу привлечь ваше внимание к одному несколько необычному факту: в зале заседаний находится еще один симулякр, не похожий на меня, который мне очень, очень не нравится.

— Кто это? — в изумлении воскликнул Бэйнс.

Только озабоченный самозащитой пар мог позволить себе тратить деньги на такую дорогую вещь, как симулякр, а он, конечно же, был здесь единственным парским делегатом.

— Чужой симулякр будет выступать в Совете,— пояснил робот,— именно из-за него и собрались делегаты.

Приоткрыв дверь, Бэйнс заглянул в зал. Делегаты уже сидели на местах. И... о ужас! Перед ними стоял соратник Мэри Риттерсдорф, агент ЦРУ Даниэль Мэйджбум, который, если верить липкой плесени, был вместе с госпожой Риттерсдорф, когда та стреляла в своего мужа, убила майского танкиста и едва не прикончила его самого заодно с Аннет Голдинг. Что Мэйджбуму здесь нужно? Впервые затраты Бэйнса на дорогого симулякра оказались не напрасны. Приготовившись к самому худшему, Бэйнс медленно вошел в зал и занял свое место.

«Скорее всего, сейчас доктор Мэри Риттерсдорф перестреляет нас всех из какого-нибудь потайного места»,— подумал он.

— Позвольте мне объясниться,— проговорил Мэйджбум, как только Бэйнс и Аннет занял и свои места.— Я Чак Риттерсдорф. Я управляю этим симулякром с межзвездного судна Банни Хентмэна, которое находится поблизости от вас, на поверхности Альфы-три эм два. Вы могли заметить корабль, на нем эмблема в виде кролика.

— Значит,— удовлетворенно произнес Говард Строу,— вы больше не являетесь придатком земной секретной службы, ЦРУ.

— Правильно,— согласился Мэйджбум,— нам удалось на время перекрыть гиперпространственную связь с Землей, и поэтому постараюсь говорить кратко. Наше предложение, как нам кажется, отвечает чаяниям всего населения Альфы-три эм два, всех Семи кланов. Вы можете официально, как представители высшей власти, попросить альфанцев высадиться и принять луну под свою юрисдикцию. Альфанское правительство гарантирует полную свободу, с вами не будут обращаться как с пациентами психбольницы, вы станете законными поселенцами. Официальный запрос можно передать на борт корабля Банни Хентмэна, так как два полномочных представителя Альфанской империи находятся...»

Симулякр дернул головой и замолчал.

— С ним что-то случилось,— сказал Говард Строу, вставая с места.

Внезапно Мэйджбум произнес:

— Врз-з-з — зи мус кадракс и вигрум нид-д-д.— Потом взмахнул руками, уронил голову на грудь и заявил: — Иб сарт гом-м-м-м кунт!

Строу уставился на него круглыми от удивления глазами, затем повернулся к Бэйнсу и сказал:

— ЦРУ восстановило контроль над ним, перекрыв связь с кораблем Хентмэна.— Он похлопал себя по бокам, вынул из кобуры лазерный пистолет и, прикрыв один глаз, прицелился.

— Все, что я только что сказал,— объявил симулякр Даниэль Мэйджбум слегка изменившимся, более взволнованным и низким голосом,— должно расцениваться не иначе как гнусные измышления и ловко расставленная западня. Вы совершите самоубийственный поступок, если попросите так называемой защиты у Альфанской империи, поскольку, во-первых...

Первым же выстрелом Говард Строу вывел робота из строя, поразив лучом его электронный мозг; Мэйджбум зашатался и с грохотом рухнул на пол. В зале воцарилось молчание. Симулякр не шевелился.

Строу засунул пистолет обратно в кобуру и, сверкая глазами, уселся на место.

— Сообщение Риттерсдорфа перекрыто ЦРУ из Сан-Франциско,— повторил он, хотя сейчас уже до каждого делегата, даже до геба Якоба Симиона, дошел смысл происходящего.— Однако мы услышали предложение Риттерсдорфа, а это самое главное.— Строу обвел взглядом присутствующих,— Надо действовать как можно быстрее. Давайте голосовать.

— Я голосую за то, чтобы принять предложение Риттерсдорфа,— проговорил Габриэль Бэйнс, думая про себя о том, что, если бы не решительные действия Строу, симулякр, снова попав под управление с Земли, мог взорваться и похоронить их всех.

— Я согласна,— нервно проговорила Аннет.

Когда подсчет голосов был произведен, выяснилось, что только Дино Уоттерс, этот ничтожный деп, проголосовал против.

— Вы что, не согласны? — удивленно спросил его Бэйнс.

Хриплым, полным отчаяния голосом деп ответил:

— Я думаю, дело абсолютно безнадежное. Земные корабли совсем рядом. Манский экран долго не продержится. Или же мы не сможем связаться с кораблем Хентмэна. Что-нибудь обязательно сорвется, и земляне уничтожат нас.— Потом добавил: — Кроме того, у меня страшные боли в желудке с тех самых пор, когда мы собрались в первый раз. Думаю, у меня рак.

Говард Строу нажал на кнопку звонка, и появился слуга с портативным радиопередатчиком.

— Я свяжусь с кораблем Хентмэна,— объявил Строу, щелкнув тумблером передатчика.

После бесплодных попыток связаться с остатками своей мафии на Земле Банни Хентмэн поднял голову и с изменившимся лицом сказал Чаку Риттерсдорфу:

— Произошло следующее. Этот ваш приятель Лондон, шеф Сан-Францисского отделения ЦРУ и начальник Элвуда, наконец понял, что случилось,— он лично контролировал действия Мэйджбума. Скорее всего, Лондон уже что-то подозревал, хотя бы после того, как мне удалось скрыться.

— Элвуд мертв? — спросил Чак.

— Нет, сейчас он в сан-францисской тюрьме ЦРУ. А Петри снова сел за пульт.— Хентмэн поднялся, отключив канал связи с Землей,— Но, главное, они не успели вовремя восстановить контроль над Мэйджбумом.

— Вы оптимист,— заметил Чак.

— Слушайте,— энергично сказал Хентмэн,— Да, эти люди в Адольфвилле могут быть действительно клинически больны, однако они не дураки, особенно если дело касается их безопасности. Они слышали наше предложение и, готов поклясться, сейчас голосуют за него. Скоро они свяжутся с нами по радио,— он посмотрел на часы,— скажем, минут через пятнадцать,— Затем обернулся к Фелду: — Приведи-ка сюда наших альфанских друзей, чтобы они сразу вызвали свои линейные корабли.

Фелд выбежал из каюты. Хентмэн устало посмотрел ему вслед, вздохнул и опустился на стул.

Закурив длинную зеленую флоридскую сигару, комик откинулся на спинку стула и уставился на Чака.

В молчании прошло несколько минут.

— Нужны ли альфанцам телекомики? — поинтересовался Чак.

Хентмэн усмехнулся.

— Не более чем составители речевых текстов для роботов.

Через десять минут раздался радиовызов из Адольфвилла.

— Отлично,— произнес Хентмэн и кивнул, выслушав сообщение Говарда Строу. Потом посмотрел на Чака: — Где альфанцы? Нужно действовать, теперь или никогда.

— Представитель империи здесь.— Это был РБХ-303, он быстро просеменил в каюту вместе с Джерри Фелдом и своим аль-фанским коллегой,— Уверьте их еще раз, что они не будут считаться инвалидами, а законными поселенцами. Мы хотим особо выделить эту часть, ведь политика Альфанской империи всегда строилась исключительно на...

— Не тратьте время попусту,— оборвал его Хентмэн.— Вызывайте свои военные корабли. Пусть войска высаживаются.

Он передал микрофон альфанцу, устало поднялся и встал рядом с Чаком.

— Да уж,— прошептал он.— В такую минуту неплохо бы вспомнить все аспекты альфанской политики за последние десять лет.— Он покачал головой. Сигара, торчавшая у него изо рта, потухла. Заметив это, Хентмэн неторопливо раскурил ее.— Думаю, сейчас нам предстоит рассеять все наши сомнения.

— Какие сомнения? — спросил Чак.

— Нужны ли Альфанской империи телевизионные комики и составители текстов.

Хентмэн отошел в сторону и стал рассеянно вслушиваться в переговоры, которые вел РБХ-303 по корабельной рации. Комик молча попыхивал сигарой.

«Никто не смог бы догадаться сейчас по его лицу,— подумал Чак,— что в эту минуту наши судьбы в буквальном смысле зависят от успеха этих переговоров».

К Чаку подошел возбужденный Джерри Фелд и спросил, чтобы как-то снять напряжение:

— Интересно, а где сейчас находится фрау доктор?

— Наверное, бродит где-то под нами,— произнес Чак.

Корабль Хентмэна находился на орбите с апогеем в триста километров, и невозможно было узнать, кроме как по радио, о событиях, происходящих на поверхности луны.

— А она не может что-нибудь выкинуть? — спросил Фелд — Я имею в виду, как-то помешать нам? Ей, наверное, этого очень хочется.

— Моя бывшая жена,— сказал Чак,— вероятно, очень напугана. Она одна на враждебной луне и отчаянно ждет прибытия земного военного флота, который, скорее всего, вообще не появится. Но она, конечно, об этом не знает.— Чак чувствовал по отношению к жене тупое безразличие с оттенком жалости.

— Вам жалко ее? — спросил Фелд.

— Я не хочу, чтобы судьба снова заставила нас стрелять в друг друга. У меня такое чувство, что когда-нибудь, может через много лет, мы снова встретимся и найдем общий язык...

— Все в порядке,— объявил Хентмэн.— Добро получено.— Лицо комика сияло.— От нас больше ничего не требуется. Я имею в виду, от землян, находящихся на этом корабле. Мы свое дело сделали. Теперь мы законные граждане Альфанской империи и скоро получим номерные знаки вместо имен, но на это мне абсолютно наплевать.

— Когда-нибудь, когда все уляжется, я смогу спокойно оценить произошедшее между нами,— продолжал Чак, обращаясь к Фелду,— я смогу понять, как можно было бы предотвратить весь этот ужас — когда Мэри и я лежали в грязи, стараясь достать друг друга лучом лазера.

«Да, в темноте ночи совершенно чужой планеты,— размышлял он про себя.— Эта луна действительно чужая для нас обоих, хотя мне, вероятно, придется провести здесь остаток жизни. А может быть, и Мэри тоже»,— машинально подумал он.

Потом сказал, обращаясь к Хентмэну:

— Поздравляю.

— Спасибо,— отозвался комик,— Поздравляю, Джерри.

— Спасибо,— сказал Фелд.— Примите и вы мои поздравления, дорогие новоиспеченные альфанские собратья.

— Послушайте,— сказал Чак Хентмэну,— нельзя ли попросить вас об одолжении?

— О чем угодно, мой дорогой.

— Дайте мне шаттл. Я хочу спуститься на поверхность.

— Зачем? Здесь гораздо спокойнее.

— Хочу взглянуть на свою жену,— сказал Чак.

Брови Хентмэна поползли вверх.

— Вы что, серьезно?.. Да, это написано на вашем лице. Эх вы, бедняга! Ладно, может, вам удастся уговорить ее остаться вместе с вами на Альфе-три эм два. Если, конечно, кланы не будут возражать. И альфанские власти тоже...

— Дай ему шаттл, Бан,— вмешался Фелд.— Посмотри, он даже слушать тебя не хочет, извелся весь.

— Хорошо,— кивнул Хентмэн,— Я дам вам шаттл. Летите и делайте все, что угодно. Я умываю руки. Надеюсь, конечно, что вы вернетесь, если же нет...— Он пожал плечами.— В конце концов, это не мое дело.

— Не забудьте забрать своего липкого друга,— добавил Фелд.

Полчаса спустя Чак посадил шаттл на лужайке рядом с тополиной рощей и некоторое время молча стоял, вдыхая чистый воздух и прислушиваясь к шуму листвы. Вокруг не было ни души. В этом маленьком мире все шло своим чередом: Высший совет проголосовал, манский клан продолжал поддерживать силовой защитный экран, кое-кто в страхе ожидал развязки, но большинство жителей, как, например, гебы в Гандитауне, продолжали заниматься своими обычными делами.

— Скажите, сошел ли я с ума? — спросил Чак у Боже Бегущей Улитки, который переместился на несколько метров в сторону, на более влажное место.— Я, наверное, поступаю очень нелогично, совершая такой нелепый поступок?

— Сумасшествие,— отозвалась липкая плесень,— строго выражаясь, всего лишь общепринятый термин. Я думаю, что вы просто круглый дурак, ведь Мэри Риттерсдорф, скорее всего, совершит какое-нибудь жестокое действие по отношению к вам, как только увидит. Но, вероятно, вы сами этого хотите. Вы устали. Борьба затянулась. К тому же те запрещенные стимуляторы, которые дал вам мой отец, не принесли пользы — они только прибавили вам страданий.— Затем он добавил: — Может быть, вам следует идти в Коттон-Мэтр.

— Что это такое? — Даже само название не очень-то понравилось Чаку.

— Это поселение депов. Вы можете остаться с ними, погрузившись в мрачную кому,— Ганимедянин произнес эти слова с ужасающим спокойствием.

— Спасибо за совет,— невесело усмехнулся Чак.

— Вашей жены поблизости нет,— продолжала плесень,— По крайней мере, я не ощущаю ее мыслей. Полетим в другое место.

— Хорошо.— Чак направился к шаттлу.

Когда липкая плесень втекла в кабину, она подумала:

— Есть еще одна возможность, которую вы не должны выпускать из виду. Может быть, Мэри уже мертва.

— Мертва! — Чак уставился на ганимедянина, отдернув руку от пульта управления,— Почему?

— Как вы заметили в разговоре с господином Хентмэном, на этой луне идет война. Естественно, есть и убитые, но их, к счастью, не так много. Но потенциальная возможность насильственной смерти все же очень велика. Последнее, что мы знали о Мэри Риттерсдорф,— это обращение к ней трех мистиков, так называемого святого триумвирата, посредством ужасной шизофренической проекции в виде огненных букв в небе. Думаю, нам надо лететь в Г андитаун, где живет главный из трех святых Игнатий Ледебур, и попробовать разыскать ее — как бы эго лучше сказать — среди всего этого хлама, многочисленных котов, жен и детей.

— Но разве Ледебур...

— Психоз есть психоз,— заключила липкая плесень,— и неизвестно, что следует ожидать от такого провидца.

— Правильно,— согласился Чак и кивнул.

Через некоторое время шаттл уже мчался по направлению к Гандитауну.

— Послушайте, господин Риттерсдорф,— сказала липкая плесень.— Я думаю вот о чем. В некотором отношении для вас было бы куда безопаснее, если бы она...

— Это мое дело,— отрезал Чак.

— Извините,— несколько мрачно излучила липкая плесень, стараясь по возможности скрыть эту мрачность.

Весь дальнейший путь до Гандитауна прошел в молчании.

Когда Игнатий вытряс из кастрюли в таз кучу слежавшихся вареных макарон перед мордами двух черных овец, он поднял голову вверх и посмотрел на ракетный шаттл, который садился на дорогу рядом с его хижиной. Закончив кормить овец, он лениво побрел к хижине с кастрюлей в руке. Его провожали коты всех мастей, с надеждой глядя в сторону кастрюли.

Зайдя в хижину, Ледебур швырнул кастрюлю в раковину, заваленную тарелками с остатками присохшей пищи, потом остановился на минуту и окинул взглядом женщину, которая спала под грудой грязных одеял на деревянных досках, служивших то кроватью, то обеденным столом. Затем нагнулся, подобрал с пола кота и снова вышел во двор. Прибытие космического шаттла, конечно же, не явилось для него сюрпризом, так как он уже испытал видение, связанное с ним. Он нисколько не был встревожен, однако почему-то почувствовал, что настроение у него портится.

Из шаттла показались две фигуры: одна из них человеческая, другая студенистая и желтая. Фигуры двигались ему навстречу, с трудом пробираясь через заваленный мусором двор.

— Вы, наверное, будете рады узнать,— проговорил Ледебур вместо приветствия,— что альфанские военные корабли уже готовятся к высадке в нашем маленьком мире.— Игнатий улыбнулся, однако человек, который пристально смотрел ему в лицо, не стал улыбаться в ответ. Желтому пузырю, конечно, улыбаться было просто нечем.— Поэтому ваша миссия,— продолжал Ледебур, слегка смутившись,— принесла весомые плоды.

Игнатию не нравилось исходящая от человека враждебность, которую он ощущал с помощью своего парапсихологического таланта. Гнев витал вокруг головы человека в виде зловещего красного нимба.

— Где Мэри Риттерсдорф? — спросил Чак.— Где моя жена? Знаете? — Он повернулся к ганимедской плесени, которая колыхалась возле него. — Он знает?

Липкая плесень излучила мысленную волну:

— Да, господин Риттерсдорф.

— A-а, вы ищете свою жену,— закивал Игнатий.— Да, она натворила много неприятного: убила одного мана и даже...

— Если не скажешь, где моя жена,— сказал Чак Игнатию,— я дух из тебя выбью.— Он сделал шаг навстречу гебскому святому.

Возбужденно поглаживая кота, которого он держал в руках, Ледебур сказал примирительно:

— Зайдем лучше ко мне. Я угощу вас чаем.

Затем Ледебур отключился. Очнувшись, он обнаружил, что лежит на земле,— в ушах звенело, в висках пульсировала кровь. Святой с трудом сел, пытаясь сообразить, что произошло.

— Господин Риттерсдорф ударил вас,— объяснила плесень,— скользящий удар пришелся чуть повыше скулы.

— Достаточно,— хрипло проговорил Ледебур.

Почувствовав вкус крови во рту, он сплюнул, потом стал тереть скулу. К несчастью, парапсихологический талант здесь оказался бессилен.

— Она там, в хижине.

Перешагнув через святого, Чак Риттерсдорф подошел к двери, рывком распахнул ее и скрылся внутри. Ледебуру наконец удалось подняться на ноги, некоторое время он стоял, неуверенно озираясь, затем неохотно последовал за Чаком.

На пороге Ледебур остановился; коты, почувствовав свободу, запрыгали мимо него внутрь хижины, отчаянно мяуча. Липкая плесень предусмотрительно осталась дожидаться развязки во дворе.

Риттерсдорф склонился над спящей женщиной и потряс ее за плечо.

— Мэри, проснись! — Он схватил голую руку женщины, свисавшую со стола, и сильно дернул.— Одевайся и пойдем отсюда. Шевелись!

Женщина, лежавшая в кровати святого Игнатия Ледебура, которая заменила ему жену Элси, нехотя открыла глаза и сощурилась, стараясь разглядеть лицо Чака. Затем моргнула, приходя в себя. Она резко села, схватила одеяло и обернула вокруг себя, прикрывая маленькие упругие груди.

— Чак,— проговорила Мэри Риттерсдорф, зевая,— я пришла сюда сама, по доброй воле. И не надо...

Чак вновь схватил Мэри за руку и рывком сдернул со стола. Грязные одеяла отлетели в сторону, по полу запрыгала металлическая кружка, разбрызгивая вокруг остатки кофе. Две задремавшие под столом кошки с визгом бросились прочь из хижины, огибая стоящего на пороге Игнатия.

Обнаженная Мэри Риттерсдорф спокойно посмотрела на мужа.

— Не нужно указывать мне, что делать,— проговорила она и стала собирать разбросанные детали своего туалета: подняла с полу измятую блузку, затем сосредоточенно, не теряя самообладания, начала искать лифчик и трусики. По выражению ее лица нельзя было предположить, что за ней наблюдают двое мужчин.

— Луна уже под контролем альфанцев,— сказал Чак.— Маны скоро снимут защитный экран и впустят их. Соглашение было достигнуто, пока ты спала в кровати этого...— Чак посмотрел на святого.— Этого индивидуума.

— И ты, конечно, с ними заодно,— жестко сказала Мэри, застегивая блузку.— Да, конечно,— задумчиво повторила она,— альфанцы захватят луну, и ты будешь жить здесь под их защитой,— Закончив одеваться, Мэри стала медленно и аккуратно расчесывать волосы.

— Если ты останешься на Альфе-три эм два,— начал Чак,— и не вернешься на Землю...

— Я остаюсь здесь,— перебила его Мэри.— Я уже все продумала.— Она указала на Игнатия.— Не с ним, конечно; я пришла сюда только на некоторое время. Он об этом знает. Не собираюсь жить в Гандитауне — это место не для меня.

— Где же тогда?

— Наверно, на высотах Да Винчи,— проговорила Мэри.

— Почему? — Чак удивленно уставился на жену.

— Не знаю. Хотя я еще не была там, но маны мне нравятся. Я даже восхищаюсь тем танкистом, которого подстрелила. Он ведь бежал к танку, зная, что умрет. Никогда не встречала более смелых людей.

— Маны не пустят тебя к себе,— заметил Чак.

Мэри тряхнула головой:

— Пустят, я уверена.

Чак вопросительно взглянул на Игнатия.

— Ваша жена права,— согласился тот.— Она им понравится.

«Мы оба потеряли ее,— понял Игнатий.— Никакой мужчина не в состоянии удержать эту женщину возле себя. Такова ее натура».

Он развернулся и со скорбным выражением лица вышел из хижины, чуть не наткнувшись на ожидавшую во дворе липкую плесень.

— Думаю, господин Риттерсдорф понял всю тщетность своих намерений,— глубокомысленно заметил ганимедянин.

— Да, наверное,— кивнул Ледебур без особого энтузиазма.

Из хижины появился Чак, он был бледен и хмур. Молча миновав Ледебура, он быстро зашагал к шаттлу.

— Пошли,— бросил он на ходу ганимедянину.

Плесень поспешила за Чаком, насколько позволяли ее физические возможности. Подождав, пока она втечет в кабину, Чак быстро поднял аппарат в воздух навстречу восходящему солнцу.

Игнатий постоял немного, провожая шаттл глазами, затем вернулся в хижину. Мэри копалась в буфете в поисках пиши.

Мужчина и женщина сообща приготовили себе еду.

— Маны вообще-то очень жестокие люди,— осторожно заметил Ледебур.

Мэри презрительно расхохоталась.

— Ну и что из того? — издевательски проговорила она.

Игнатий не знал, что ответить. Вся его святость и парапсихологический дар не могли помочь ему. Он был бессилен понять, чего хочет эта женщина.

После долгого молчания Чак спросил у липкой плесени:

— Можно ли на этом шаттле вернуться обратно в Солнечную систему, на Землю?

— Нет,— подумал в ответ Боже Бегущая Улитка.

— Ладно,— сказал Чак,— Летим к ближайшему земному кораблю. Хватит. Возвращаюсь на Землю, отсижу срок, который мне назначат, а потом женюсь на Джоанне Триест.

— Должен заметить, господин Риттерсдорф: вам, скорее всего, назначат смертную казнь или пожизненное заключение,— сказал ганимедянин.— Поэтому вам вряд ли удастся жениться на госпоже Триест.

— Что же мне делать?

— Вам нужно обрести уверенность в себе. А для этого...— Плесень смущенно замолчала, не решаясь высказать свою мысль до конца.

— Ну? Продолжайте,— В данной ситуации Чаку не следовало пренебрегать никаким, даже самым абсурдным советом.

— Вы... ну, как бы вам объяснить... Короче говоря, вам нужно попросить жену всесторонне обследовать вас. Провести полный набор психологических тестов.

После некоторой паузы Чак с трудом выговорил:

— Чтобы выяснить, для какого из здешних поселений я подойду лучше всего?

— Да.— Ганимедянин облегченно вздохнул.— Именно в этом состоит моя идея. Поймите меня правильно: я не хочу назвать вас ненормальным. Тесты необходимы для того, чтобы определить некие незначительные отклонения, так сказать, склонности вашего характера, направленность на определенный стереотип...

— А что, если тестирование не выявит никаких скрытых неврозов, психозов, направленностей характера, психопатических тенденций, ничего? Что тогда? — Чак весьма жестко оценивал себя. В такую минуту он не мог заниматься самообманом; кроме того, предчувствие подсказывало ему, что результат обследования будет именно таким. Он не подходил ни для одного из поселений Альфы III М2. Ой чужак на этой луне. Вероятность найти здесь себе подобных ничтожна.

— Понимаете, ваше стойкое желание расправиться с женой вполне может являться симптомом скрытой душевной болезни,— Липкая плесень старалась говорить как можно убедительнее, но в ее тоне не чувствовалось уверенности,— Поэтому я считаю, что попытаться стоит.

— Наверное, мне придется основать еще одно поселение,— вздохнул Чак.

— Состоящее из одного человека?

— На луне должны быть нормальные люди. Те, кому удалось выбраться из лабиринта своей болезни. Не говоря уже о детях, которые не успели развить в себе болезненные комплексы. Так называемые поли, полиморфные шизофреники,— они, по сути, вполне нормальны, хотя считается, что они просто не успели проявить ту или иную степень умственной отсталости. Что в корне неверно,— Чак высказал то, о чем задумывался раньше, когда осознал, что ему придется провести на луне остаток жизни.— Узнав о новом поселении, эти люди сами придут ко мне.

— Представляю себе ту жалкую лачугу, затерянную где-нибудь в лесу, в которой вы будете жить,— глубокомысленно заметила плесень,— и вас, прячущегося у лесной дороги и выслеживающего проходящих по ней путников. Особенно детей.— Плесень заколыхалась от смеха.— Простите меня. Нельзя относиться так легкомысленно к серьезным вещам.

Чак не ответил, он резко потянул рычаг управления на себя, набирая высоту.

— Так вы согласны пройти тестирование? — спросила плесень, слегка сплющиваясь под воздействием перегрузки,— Перед тем как начнете жить в своем новом поселении?

— Ладно,— Чаку надоела навязчивость ганимедского друга — задавать последний вопрос не было необходимости.

— А ваша взаимная неприязнь не помешает госпоже Риттерсдорф провести тестирование беспристрастно?

— Да нет, не думаю.— Чак знал, что тестирование было для Мэри делом привычным.

— Я берусь лично уговорить ее на эту процедуру,— убежденно заявила плесень,— Вам не следует ссориться друг с другом понапрасну, пока результаты не будут получены.

— Большое спасибо,— подчеркнуто вежливо отозвался Чак.

Липкая плесень, не заметив иронии, задумчиво продолжала:

— Я думаю еще об одном. Хотя, конечно, это дело потребует дополнительных усилий с вашей стороны. Но оно того стоит, поскольку со временем может принести весомые плоды.— Ганимедянин на минуту затих, потом подумал: — Может быть, вам удастся убедить Мэри провести тестирование своей собственной психики.

«Зачем? — подумал Чак.— Странная идея».

Его мысли вернулись к бывшей супруге. Он не мог понять, в чем заключается смысл последнего предложения ганимедянина. Встреча с Мэри в хижине гебского святого не явилась для Чака большой неожиданностью, он не открыт каких-либо новых граней в характере жены. Если Мэри выявит в себе при помощи тестов какие-либо серьезные отклонения, в чем он был совершенно уверен, то просто останется такой до конца дней своих. Он ведь сам приложил руку к тому, чтобы больные жители луны не получили лечения, попав под альфанскую защиту. Если даже она и убедится, что страдает маниакально-депрессивным психозом, то что это даст? Что подразумевал ганимедянин под «весомыми плодами»?

Липкая плесень, уловив его мысленный поток, сразу же пустилась в объяснения:

— Предположим, госпожа Риттерсдорф выявит в своем характере признаки маниакального психоза. Она сразу станет оценивать себя как бы со стороны, поймет, что у нее есть много общего с Говардом Строу, с жестокими манскими танкистами...

— И вы всерьез верите, что это поможет ей сделаться мягче? Отнимет у нее непробиваемую уверенность в себе?

«Разве ганимедянин способен разобраться в тонкостях человеческой натуры? И в особенности такой сложной натуры, как Мэри? Не стоит даже говорить об этом, ведь маньяки и параноики никогда не занимаются самокопанием, ни на йоту не сомневаются в собственной правоте и непогрешимости. Как известно, их эмоциональная структура покоится на чувстве определенности, уверенности в себе...

Вообще-то было бы, конечно, неплохо, если бы дело обстояло так просто,— продолжал размышлять Чак.— Психический больной узнает результаты своего тестирования, начинает оценивать себя со стороны остатками больных мозгов и вылечивается. Чушь собачья! Человеку с больной ногой в тонкостях объясняют причину заболевания, и нога сразу проходит...

На Мэри тестирование должно возыметь как раз обратный эффект: она получит со стороны манов моральную поддержку, обретет, так сказать, социальный статус, поселившись среди себе подобных на высотах Да Винчи. И скорее всего, с блеском проявит себя в постели Говарда Строу... Чтобы потом заменить его на посту майского делегата Высшего совета. Да, среди манов Мэри должна занять высокое положение — будет помыкать ими при помощи своих профессиональных знаний».

— Тем не менее я все-таки постараюсь уговорить госпожу Риттерсдорф протестировать себя,— продолжала настаивать липкая плесень,— Это должно пойти ей на пользу. «Познай себя» — разве не таков был девиз землян со времен столь почитаемой греческой Античности? Уверен, если вы, гуманоидная раса, не обладающая телепатическими способностями, по-настоящему познаете особенности своей психики, свою индивидуальность, то обретете могучий инструмент, при помощи которого сможете постепенно преобразовывать себя до тех пор, пока...

— Пока что?

Ганимедянин не ответил. Подойдя к самому главному, он не стал досказывать свою мысль.

— Давайте подождем результатов,— сказал Чак.— Тогда все и узнаем.

«Узнаем, кто прав»,— подумал он.

Ему хотелось, чтобы прав оказался ганимедянин.

Поздно вечером на высотах Да Винчи договоренность была достигнута. После долгих переговоров Боже Бегущей Улитке удалось убедить Мэри Риттерсдорф провести полный комплекс психологических тестов для себя и бывшего мужа.

Все четверо находились в замысловато изукрашенном спиралевидном доме майского делегата Говарда Строу, сам Строу с высокопарным отчуждением наблюдал за происходящим из дальнего угла комнаты. Процесс тестирования забавлял его; устроившись в удобном кресле, он быстро набрасывал пастельными мелками серию портретов Мэри. Живопись являлась одним из его многочисленных артистических талантов, и он не прекращал заниматься ею даже сейчас, когда альфанские корабли один за другим садились на поверхность луны.

Мэри, пристально вглядываясь в распечатки, разложенные на изящном полированном столике ручной работы, задумчиво произнесла:

— Очень неприятный для меня итог. Но, должна признаться, сама идея весьма плодотворна: познать себя с помощью стандартного набора психологических тестов. Я на самом деле удивлена полученными результатами. Наверное, мне следовало бы периодически проверять свое состояние подобным образом...

Она встала и подошла к окну, тонкая, стройная и гибкая, в белом облегающем свитере и блестящих венерианских лосинах. Затем вынула из пачки сигарету и дрожащими руками прикурила.

— У тебя нет психических отклонений, дорогой.— Она нервно затянулась, затем холодно улыбнулась и добавила: — Поздравляю.

— А что у тебя? — хрипло спросил Чак.

— Оказывается, ничего общего с манами. У меня как раз противоположное — ярко выраженная депрессия возбужденного типа. Говоря здешним языком, я депша,— Мэри продолжала улыбаться, однако было заметно, каких усилий ей это стоило.

Помолчав, Мэри добавила:

— Дело в том, что я постоянно давила на тебя, заставляла поменять работу, так как страдала навязчивой идеей, что жизнь складывается отвратительно. Я изводила тебя в попытках что-либо предпринять, мне казалось, что иначе все станет совсем плохо.— Она смяла недокуренную сигарету о пепельницу, тут же прикурила новую и спросила Говарда Строу: — Что ты на это скажешь?

— Мне все равно,— заявил тот с присущей ему жесткостью и отсутствием жалости к кому бы то ни было.— Так или иначе, ты не останешься с нами. Поедешь в Коттон-Мэтр к счастливому парню Дино Уоттерсу и ему подобным.— Он издал презрительный смешок.— Ребята там исключительно веселые и жизнерадостные. Можешь побыть здесь еще несколько дней, но потом ты должна уехать. Раз ты не манша,— Затем, несколько поубавив свой убийственный тон, Строу добавил: — Если бы ты могла предугадать то, что случилось сегодня, когда изъявила желание принять участие в экспедиции, организованной «ТЕРПЛАНОМ», в этой так называемой операции «Пятьдесят минут», ты бы трижды подумала.

Он в упор уставился на Мэри.

Мэри молча пожала плечами. Затем внезапно расплакалась.

— Господи, я не хочу жить с этими депрессивными идиотами,— причитала она, всхлипывая.— Я хочу домой, на Землю. Мне ведь не обязательно здесь оставаться и искать тихое местечко, как тебе,— пробормотала она, обернувшись к мужу.

Липкая плесень подумала, обращаясь к Чаку:

— Теперь, когда известны результаты тестирования, что вы намерены делать, господин Риттерсдорф?

— Пойду искать место для нового поселения. Назову его Джефферсонбургом. Коттон-Мэтр был деп, Леонардо да Винчи — ман, Адольф Гитлер — пар, Ганди — геб. А Томас Джефферсон...— Чак задумался.— Был вполне нормален. Значит... норм. Итак, Джефферсонбург будет поселением нормов. Сначала в нем будет жить только один человек, но ему уготовано великое будущее.

«По крайней мере, проблема выборов делегата в Высший совет решится автоматически»,— машинально подумал он.

— Вы просто круглый дурак,— пренебрежительно произнес Говард Строу.— Никто не захочет жить в вашем поселении. Вам придется провести остаток жизни в одиночестве. Хотя через пару месяцев свихнетесь и вполне подойдете для любого другого поселения. Кроме нашего, разумеется.

— Возможно.— Чак надеялся на лучшее, он еще раз подумал об Аннет Голдинг.

«Не такая уж она больная, эта так называемая полиморфная шизофреничка. Рассуждает вполне логично... Хотя, может, чересчур рационально».

Кроме того, Аннет нравилась Чаку. Он чувствовал, что найдет с ней общий язык. А раз существует Аннет, то на луне должны найтись ей подобные. Не сразу, конечно. Со временем... Он подождет. А пока займется обустройством нового поселения. Ведь у него сложились неплохие отношения с парским делегатом Габриэлем Бэйнсом. Через него можно наладить связь с другими кланами. Исключая, естественно, манов и этих вонючих индивидуумов — гебов вроде святого Игнатия Ледебура, у которого полностью отсутствует какая-либо ответственность в отношениях с противоположным полом.

— Мне плохо,— дрожащим голосом проговорила Мэри,— Чак, ты будешь навещать меня в Котгон-Мэтр? Я не вынесу долго одна среди депов...

— Ты же сказала...

— Мне нельзя возвращаться на Землю, раз я больна. Если уж обычное тестирование выявило глубокую депрессию, то об этом не может быть и речи.

— Конечно, дорогая,— сказал Чак,— буду рад навестить тебя.— Он подумал, что первое время, скорее всего, ему придется часто бывать в других поселениях. Хотя бы для того, чтобы застраховаться от пророчества, которое высказал Строу.

— Когда я буду размножаться в следующий раз,— излучила липкая плесень,— нас станет много; некоторые, вероятно, захотят жить вместе с вами в Джефферсонбурге. На этот раз мы будем держаться подальше от горящих автомобилей.

— Отлично,— сказал Чак.— Приглашаю всех поселиться у меня. Буду очень рад.

Говард Строу цинично расхохотался. Никто, однако, не обратил на него внимания. Строу пожал плечами и возобновил свои наброски.

В небе продолжали реветь двигатели альфанских военных кораблей, опускающихся на поверхность луны. Высадка альфанских сил вступила в завершающую фазу.

Чак Риттерсдорф встал и вышел из дома на крьшьцо. Ночное небо озарялось сверкающими ракетными выхлопами. Чак закурил, вглядываясь и прислушиваясь. Рев стихал, но в небе появлялись все новые светящиеся точки.

За спиной Чака открылась дверь: его жена, точнее, бывшая жена вышла и, прикрыв за собой дверь, встала рядом. Некоторое время оба молчали, погруженные в собственные мысли.

— Чак,— наконец сказала Мэри,— нам необходимо сделать одно важное дело... ты, наверное, еще не задумывался об этом... Но раз мы остаемся здесь, нам нужно каким-то образом привезти с Земли детей.

— Конечно,— кивнул Чак. Он уже размышлял об этом. Но стоит ли это делать? Зачем везти сюда детей, особенно Дебби, и так уже долго подвергавшихся невротичному воздействию характера матери. Дебора такая восприимчивая, она, безусловно, со временем примет одну из линий поведения сумасшедшего большинства.

Выбросив сигарету, Чак обнял жену за талию, притянул к себе и поцеловал в лоб, наслаждаясь запахом ее волос.

— Хорошо, давай попробуем... Наши дети будут обучаться в здешней школе. Может быть, они станут образцом для остальных детей... Сделаем так, как ты хочешь.

— Ладно,— отрешенно отозвалась Мэри.— Чак, ты действительно думаешь, что у нас с тобой есть шанс выработать новую стратегию личных отношений? Я имею в виду, что нам необходимо научиться переносить друг друга... Или опять придется перестреливаться?

— Не знаю,— честно признался Чак.

— Солги, пожалуйста. Скажи, что мы сможем найти общий язык.

— Сможем.

— Ты действительно так думаешь? Или лжешь?

— Я...

— Скажи, что не лжешь,— более настойчиво попросила Мэри.

— Я говорю правду,— произнес Чак.— Конечно сможем. Мы еще молоды и совсем не такие непробиваемые, как пары или маны. Верно?

— Верно.— Помолчав, Мэри сказала: — Ты совершенно уверен, что предпочитаешь эту девушку, Аннет Голдинг? Ане меня? Отвечай честно.

— Я предпочитаю тебя.— И на этот раз он не лгал.

— А что ты думаешь насчет девицы, с которой вас заснял Альфсон? Джоанна... как там ее? Ты же занимался с ней любовью.

— Все же я предпочитаю тебя.

— А почему, скажи мне? Я же больна и все такое...

— Не знаю.— Чак на самом деле не находил объяснения, да и не хотел искать.

— Желаю тебе удачи в новом поселении,— сказала Мэри.— Где будет жить один человек и десяток липких плесеней.— Она рассмеялась.— Приятное общество. Да, я уверена, что нам надо привезти наших детей на Альфу-три эм два. Я всегда считала, что... ты знаешь. Что совершенно не похожа на своих пациентов. Они больные — я здоровая. Теперь же...

Мэри затихла.

— Без разницы,— закончил Чак мысль бывшей жены.

— Скажи, а у тебя не возникало подобного ощущения? Что ты совсем не такой, как я? Нет? Во всяком случае, тестирование показало, что ты абсолютно здоров, а я больна...

— Все зависит от точки зрения,— сказал Чак.

Сначала он испытывал позыв к самоубийству, который вылился в желание отомстить жене (убить ее). Но в конце концов стандартный, проверенный на практике метод тестирования выдал для него положительный результат, в то время как у Мэри обнаружилось прямо противоположное... Какая тонкая грань! Мэри, он сам, а также любой обитатель Альфы III М2, включая заносчивого майского депутата Говарда Строу, балансировали на грани между нормой и сумасшествием — что является, в принципе, вполне естественным состоянием человека разумного.

Надежда существует всегда, возможно даже, прости господи, для гебов. Хотя, конечно, для обитателей Гандитауна она очень невелика.

«А какова для землян надежда не помешаться? — подумалось ему.— Для тех, кто только что эмигрировал сюда, на луну Альфа-три эм два?»

— Я решила, — хрипло объявила Мэри,— что я тебя люблю.

— Молодец,— довольный, согласился он.

В голове Чака, резко прервав его хмурую задумчивость, возникли мысли липкой плесени:

— Извините, но как раз в эту минуту взаимных признаний и откровений я настаиваю, чтобы ваша жена выложила всю правду о своих отношениях с Банни Хентмэном.— Помолчав, плесень несколько поубавила требовательный тон: — Может, я выразился не совсем точно, однако факт остается фактом... Ей так не терпелось пристроить вас на высокооплачиваемую работу... Однако подозрение в предательстве пало на моего отца.

— Я сама расскажу,— вмешалась Мэри.

— Давайте,— согласился ганимедянин.— Я умолкаю. Но оставляю за собой право вмешаться снова, если вы упустите что-либо существенное.

Глубоко вздохнув, Мэри произнесла:

— Чак, у меня была очень короткая интрижка с Хентмэном. Перед отлетом с Земли. Вот, пожалуй, и все.

— Нет, не все,— вставил ганимедянин.

— Вас интересуют подробности?! — воскликнула Мэри.— Я должна рассказывать, когда и где именно мы...

— Нет, не это. Важен другой аспект ваших взаимоотношений с господином Хентмэном.

— Хорошо,— задумчиво кивнула Мэри,— За эти четыре дня перед отлетом,— начала она, обращаясь к Чаку,— я рассказала Банни о своем предложении, которое основывалось на профессиональном опыте решения семейных проблем, а также на знании твоего характера, дорогой. Я выразила предположение, что, если тебе не удастся покончить с собой, ты попытаешься меня убить,— Помолчав немного, она прибавила: — Не знаю, зачем я рассказала ему об этом. Испугалась, наверное. Но мне очень хотелось поделиться с кем-то. Я ведь была с ним совсем недолго, понимаешь?

Значит, Джоанна была тут совершенно ни при чем.

«Не нужно плохо думать о людях. Вот так сразу, не разобравшись»,— решил Чак.

Он не обвинял Мэри за ее поступок. Странно, что она вообще не пошла в полицию... Очевидно, что она говорила правду, когда сказала, что любит его. Она не стала добивать его во время глубочайшего кризиса.

— Может быть, здесь, на этой луне, у нас будут еще дети,— сказала Мэри.— Будем размножаться, словно липкие плесени... Пока нас не станет целый легион.— Она мягко рассмеялась и прижалась к нему в темноте, чего не делала, казалось, миллион лет.

На темном небе продолжали появляться все новые светящиеся точки; Чак и Мэри молчали, обдумывая способы, как сделать побольше детей.

— Ты любишь меня? — прошептала Мэри, приблизив губы к его уху.

— Да.— Чак постарался ответить как можно серьезнее, поверить в то, что сказал.— Ой! — невольно вырвалось у него. Потому что Мэри без предупреждения укусила его за мочку уха.

«На этот счет есть какая-то примета»,— подумал Чак.

Однако плохая или хорошая, он никак не мог вспомнить.

Стигматы Палмера Элдрича

© Перевод К. Плешкова.

Глава 1

Проснувшись с необычайно сильной головной болью, Барни Майерсон обнаружил, что находится в незнакомой спальне в незнакомом доме. Рядом, натянув одеяло на обнаженные плечи, легко дыша, спала незнакомая девушка с белыми, как хлопок, волосами.

«На работу я наверняка опоздаю»,— подумал Барни.

Он выбрался из постели и, пошатываясь, встал, не открывая глаз и с трудом сдерживая тошноту. Он был уверен, что до работы ему ехать по крайней мере несколько часов, а может быть, он вообще находился не в Соединенных Штатах, однако наверняка на Земле. Сила тяжести, из-за которой он с трудом держался на ногах, была привычной и нормальной.

А в соседней комнате возле диванчика стоял знакомый чемоданчик его психиатра, доктора Смайла.

Барни прошлепал босиком в гостиную и, сев рядом с чемоданчиком, открыл его, щелкнул переключателями и включил доктора Смайла. Датчики ожили, и послышалось тихое жужжание.

— Где я? — спросил Барни.— И как далеко отсюда до Нью-Йорка?

Это было важнее всего. Он взглянул на часы, висевшие на стене кухни: 7.30. Не так уж и поздно.

Устройство, которое было переносным терминалом доктора Смайла, связанным по радио с компьютером в подвале дома Барни — Нью-Йорк, Реноун, 33,— металлическим голосом произнесло:

— А, это вы, мистер Байерсон.

— Майерсон,— поправил Барни, дрожащими пальцами приглаживая волосы.— Что ты помнишь о прошлой ночи?

С чувством глубокого отвращения он заметил стоявшие на буфете в кухне полупустые бутылки с бурбоном и содовой, лимоны, тоник и формочки для льда.

— Кто эта девушка?

— Эта девушка в постели — мисс Рондинелла Фьюгейт,— сообщил доктор Смайл.— Она просила, чтобы вы называли ее Рони.

Эти слова вызвали у него смутные воспоминания, каким-то непонятным образом связанные с его работой.

— Послушай,— сказал он чемоданчику, но тут девушка в спальне зашевелилась. Барни быстро закрыл доктора Смайла и поднялся, чувствуя себя смешно и неловко в одних трусах.

— Ты уже встал? — сонно спросила девушка. Она выбралась из-под одеяла и села, глядя на него.— Который час, и поставил ли ты воду для кофе?

«Довольно красивая,— отметил про себя Барни,— глаза большие, привлекательные».

Он прошагал на кухню и включил плиту. Хлопнула дверь — девушка пошла в ванную. Послышался шум воды. Рони принимала душ.

Вернувшись в гостиную, он снова включил доктора Смайла.

— Какое она имеет отношение к «Наборам П.П.»? — спросил он.

— Мисс Фьюгейт — ваша новая помощница. Она приехала вчера из Народного Китая, где работала для «Наборов П. П.» в качестве консультанта-прогностика по этому региону. Однако мисс Фьюгейт хотя и талантлива, но очень неопытна, и мистер Булеро решил, что небольшая практика в качестве вашей ассистентки... Я бы сказал, в качестве вашей подопечной, но это могло бы быть неправильно понято, учитывая...

— Великолепно,— сказал Барни.

Он прошел в спальню, нашел свою одежду, которую наверняка сам же бросил на пол, и начал медленно одеваться. Он все еще ужасно себя чувствовал и с трудом сдерживал тошноту.

— Все правильно,— сказал он доктору Смайлу, возвращаясь в гостиную и застегивая рубашку.— Я помню, мне в пятницу говорили о мисс Фьюгейт. Несмотря на свой талант, она допускает серьезные ошибки — например, с тем экспонатом с выставки о Гражданской войне в США... Представь себе, она думала, что он будет иметь оглушительный успех в Народном Китае.— Он рассмеялся.

Дверь в ванную чуть приоткрылась. Сквозь щель он увидел розовую, чистую Рони, вытирающуюся полотенцем.

— Ты меня звал, дорогой?

— Нет,— ответил Барни.— Я разговаривал со своим доктором.

— У каждого бывают ошибки,— немного неуверенно сказал доктор Смайл.

— Как это получилось, что мы с ней...— сказал Барни, делая жест рукой в сторону спальни.— Вот так, сразу?

— Химия,— сказал доктор Смайл.

— Давай яснее.

— Ну, вы оба ясновидцы. Вы предвидели, что в конце концов это произойдет, что вы почувствуете друг к другу сексуальное влечение. И вы решили — после нескольких рюмок,— что ждать не имеет смысла. Жизнь коротка, искусство...

Чемоданчик замолчал, так как Рони Фьюгейт появилась из ванной и, обнаженная, прошла мимо Барни, направляясь в спальню. Барни отметил, что у нее стройное тело и фигура в самом деле прекрасная, а ее маленькие острые груди заканчиваются сосками размером не больше чем пара розовых горошинок.

«Скорее, пара розовых жемчужин»,— мысленно поправил он себя.

— Я хотела тебя ночью спросить,— сказала Рони Фьюгейт,— почему ты консультируешься с психиатром? Ты постоянно носишь этот чемоданчик с собой. Ты поставил его на пол, только когда... И он был у тебя включен вплоть до...

Она подняла брови и испытующе посмотрела на него.

— Однако тогда я его выключил,— подчеркнул Барни.

— Как ты считаешь, я красивая?

Стоя на цыпочках, она выпрямилась, вытянула руки над головой и, к его удивлению, начала делать серию упражнений, подпрыгивая на месте и покачивая грудью.

— Ну конечно,— ошеломленно пробормотал он.

— Я бы весила тонну,— выдохнула Рони Фьюгейт,— если бы не делала каждое утро эту гимнастику, разработанную отделом вооружений ООН. Иди и налей кофе в чашки, хорошо, дорогой?

— Ты в самом деле моя новая ассистентка в «Наборах П. П.»? — спросил Барни.

— Да, конечно. Ты что, не помнишь? Ну да, я думаю, ты такой же, как большинство выдающихся ясновидцев. Ты так хорошо видишь будущее, что с трудом вспоминаешь прошлое. А собственно, что ты помнишь о прошлой ночи?

Она сделала паузу в своих упражнениях, тяжело дыша.

— О,— сказал Барни,— наверное, все.

— Послушай. Ты таскаешь с собой психиатра только из-за того, что ты получил повестку. Правильно?

Поколебавшись, он кивнул. Это он помнил. Знакомый голубовато-зеленый продолговатый конверт пришел неделю назад. В следующую среду в военном госпитале ООН в Бронксе будут проверять, здоров ли он психически.

— Помогло? Он...— она показала на чемоданчик,— сделал тебя достаточно больным?

Повернувшись к портативному доктору Смайлу, Барни спросил:

— Сделал?

Чемоданчик ответил:

— К сожалению, вы все еще вполне пригодны, мистер Майерсон. Вы можете выдержать стресс в десять Фрейдов. Мне очень жаль. Однако у нас в запасе еще есть несколько дней. Мы только начали.

Войдя в спальню, Рони Фьюгейт взяла белье и начала одеваться.

— Подумать только,— вздохнула она.— Если вас призовут, мистер Майерсон, и отправят в колонию... может оказаться, что я займу ваше место.

Она улыбнулась, приоткрыв великолепные, ровные зубы.

Это была мрачная перспектива. И способность к ясновидению немногим ему помогла. Причина и следствие находились в идеальном равновесии, и сказать что-либо об окончательном результате было невозможно.

— Ты не справишься,— сказал он.— Ты не смогла справиться даже в Китае, а это было относительно несложно с точки зрения анализа распределения вероятностей.

Однако когда-нибудь ей это удастся — Барни мог без труда это предвидеть. Она была молода и одарена выдающимся талантом. Единственное, что ей требовалось, чтобы с ним сравниться,— а он был лучшим в своей профессии,— это несколько лет практики. По мере того как он осознавал ситуацию, в которой оказался, он все яснее отдавал себе в этом отчет. Было весьма вероятно, что его призовут, а если даже и нет, то Рони Фьюгейт может отобрать хорошее, удобное место, до которого он добирался ступенька за ступенькой долгие тринадцать лет.

Довольно специфическое решение проблемы: отправиться с ней в постель. Интересно, как он до этого додумался?

Наклонившись, он тихо сказал доктору Смайлу:

— Я хочу, чтобы ты объяснил мне, с чего, черт возьми, я решил...

— Я могу ответить! — крикнула из спальни Рони Фьюгейт. Она только что надела довольно обтягивающий бледно-зеленый свитер и поправляла его перед зеркалом туалетного столика.— Ты сказал мне это ночью, после пятого бурбона с содовой. Ты сказал...— Она не договорила, в глазах ее заблестели веселые искорки.— Это было не слишком изящно. Ты сказал: «Если нельзя их победить, надо их полюбить». Только вот мне жаль это говорить, но ты употребил несколько другой глагол.

— Гм,— пробормотал Барни и пошел на кухню налить себе кофе.

Во всяком случае, он находился недалеко от Нью-Йорка; раз мисс Фьюгейт работала в «Наборах П. П.», она не могла жить далеко от фирмы. Значит, они могут поехать вместе. Прекрасно. Интересно, похвалил бы их шеф, Лео Булеро, если бы об этом знал? Занимает ли фирма какую-то официальную позицию в отношении сотрудников, которые спят друг с другом? Почти по любому другому вопросу у нее имелась своя точка зрения... Хотя он не мог понять, как человек, проводящий всю жизнь на пляжах курортов Антарктики или в немецких клиниках э-терапии, в состоянии был разработать правила, охватывающие все сферы.

«Когда-нибудь,— сказал он себе,— я буду жить, как Лео Булеро, вместо того чтобы торчать в Нью-Йорке на восьмидесятиградусной жаре...»

Внезапно он ощутил легкую дрожь под ногами, пол затрясся. Это включилась система охлаждения. Начался новый день.

За окнами кухни из-за домов выглянуло горячее, недружелюбное солнце. Барни зажмурил глаза. День снова обещал быть очень жарким. Запросто дойдет до двадцати по Вагнеру. Чтобы это предвидеть, не надо быть ясновидцем.

В доме с высоким до убожества номером 492 на окраине города Мэрилин-Монро, штат Нью-Джерси, Ричард Хнатг с равнодушным видом завтракал, одновременно с еще более равнодушным видом просматривая утреннюю газету с информацией службы погоды за вчерашний день.

Основной ледник, Олд-Скинтоп, за последние двадцать четыре часа отступил на 4,62 грабля. А температура в Нью-Йорке в полдень была на 1,46 вагнера выше, чем два дня назад. Кроме того, влажность воздуха, вызванная испарением океана, возросла на 16 селкирков. Таким образом, стало еще более жарко и сыро; естественный процесс неумолимо шел к своему концу — вот только к какому? Хнатг отложил газету и взял почту, доставленную до рассвета... прошло немало времени с той поры, как почтальоны перестали ходить днем.

Первый счет, попавшийся ему на глаза, был обычным вымогательством за охлаждение квартиры; Хнатг задолжал администрации дома номер 492 ровно десять с половиной скинов за прошлый месяц, что означало надбавку в три четверти скина по отношению к плате за апрель.

«Когда-нибудь,— подумал он,— станет так жарко, что дом просто расплавится и ничто его не спасет».

Он помнил тот день, когда его коллекция записей превратилась в бесформенную массу. Это было, кажется, в 2004 году — из-за временной аварии системы охлаждения дома. Теперь у него были железо-оксидные ленты, которые не плавились. Тогда же одновременно погибли все попугайчики и венерианские канарейки, которые жили в доме, а черепаха соседа сварилась в собственном панцире. Конечно, это случилось днем, и все — по крайней мере все мужчины — были на работе. Их жены сидели скорчившись на самом нижнем подземном этаже и думали (он помнил, как ему рассказывала об этом Эмили) о том, что в конце концов настал этот ужасный миг. Не через сто лет, но именно сейчас. Они думали, что прогнозы Калифорнийского технологического института не оправдались, но это, конечно, было не так; просто оказался поврежден энергетический кабель нью-йоркской коммунальной службы. Роботы быстро приехали и починили его.

В гостиной сидела его жена в голубом халатике, терпеливо покрывая глазурью какой-то предмет из необожженной керамики. Глаза ее блестели... она ловко орудовала кисточкой, высунув кончик языка, и Хнатт был уверен, что вещь получится хорошая. Вид работающей Эмили напомнил ему о стоявшей перед ним сегодня задаче, которая была не из приятных.

— Может, стоило бы еще немного подождать, прежде чем с ним связываться? — проворчал он.

Не глядя на него, Эмили сказала:

— Мы никогда не сможем представить ему лучшей коллекции, чем сейчас.

— А что, если он скажет «нет»?

— Будем пытаться дальше. А чего ты ожидал — что мы откажемся лишь из-за того, что мой бывший муж не может или не хочет предсказать, каким успехом эти новые изделия будут пользоваться на рынке?

— Ты его знаешь, а я нет,— ответил Ричард Хнатг.— Надо полагать, он не собирается мстить? Вряд ли он чем-то недоволен.

А собственно, чем мог быть недоволен бывший супруг Эмили? Никто его не обидел. Если уж на то пошло, то скорее было наоборот, по крайней мере так следовало из слов Эмили.

Это было странно — постоянно слышать о Барни Майер-соне, но не быть с ним знакомым и никогда с ним не встречаться. Теперь этому придет конец, поскольку сегодня в девять у него назначена встреча с Майерсоном в «Наборах П. П.». Конечно, все будет зависеть от Майерсона. Он может бросить один лишь взгляд на набор керамики и вежливо поблагодарить. Нет, он может сказать: «“Наборы П.П.” это не интересует. Прошу верить моим способностям к предвидению, моему таланту прогнозирования моды и моему опыту...» И Ричард Хнатт уйдет с коллекцией вазочек под мышкой, не зная, куда податься.

Выглянув в окно, он с неудовольствием увидел, что уже стало слишком жарко, чтобы человек мог это вынести. Движущиеся тротуары внезапно опустели — все искали убежища под крышей. Было восемь тридцать, и пора было идти. Он встал и направился в прихожую, чтобы достать из шкафа шлем и обязательный охлаждающий аппарат. Закон требовал, чтобы каждый надевал его, отправляясь на работу, и носил на спине до самого заката.

— До свидания,— кивнул он жене, остановившись в дверях.

— До свидания, и желаю успеха.

Она продолжала столь же тщательно работать, покрывая керамику глазурью, и Ричард понял, в каком напряженном состоянии она сейчас находится; она не могла позволить себе ни минуты перерыва. Он открыл дверь и вышел в холл, чувствуя свежий ветерок от охлаждающего аппарата, пыхтящего у него за спиной.

— Да,— крикнула Эмили, когда он закрывал дверь; она подняла голову и откинула с глаз длинные темные волосы,— позвони мне сразу же, как выйдешь от Барни, как только узнаешь результат!

— Ладно,— ответил он и закрыл за собой дверь.

Внизу, в банке, он открыл сейф и, достав свой ящичек, вынул из него коробку с образцами керамики, которые он собирался показать Майерсону.

Вскоре он был уже внутри термоизолированного вагона, по пути к центру Нью-Йорка и фирме «Наборы П.П.» — большому зданию из грязно-белого синтетического цемента, где родились Подружка Пэт и весь ее миниатюрный мир.

«Кукла, — размышлял Хнатт,— которая подчинила себе человека, покоряющего планеты Солнечной системы. Подружка Пэт, навязчивая идея колонистов».

Что еще можно было сказать о жизни в колониях, об этих несчастных, которых в соответствии с законом ООН о выборочном призыве на службу вышвырнули с Земли и вынудили начать новую, чуждую жизнь на Марсе, Венере, Ганимеде или где-то еще, куда бюрократам из ООН пришло в голову их отправить... Некоторым, может быть, даже удавалось выжить.

«А мы думаем, что у нас тут плохо»,— сказал он сам себе.

Человек в соседнем кресле, мужчина средних лет в сером шлеме, безрукавке и ярко-красных шортах, популярных среди бизнесменов, заметил:

— Опять будет жарко.

— Да.

— Что у вас в этой коробке? Жратва на пикник для стада марсианских колонистов?

— Керамика,— ответил Хнатт.

— Могу поспорить, что вы ее обжигаете, просто выставляя в полдень за дверь,— захихикал бизнесмен, потом достал утреннюю газету и стал ее просматривать.— Сообщают, что на Плутоне разбился корабль, летевший из-за границ Солнечной системы,— сказал он.— Туда отправлена поисковая группа. Как вы думаете, это проксы? Терпеть не могу этих тварей из других систем.

— Более вероятно, что это один из наших собственных кораблей,— сказал Хнатт.

— Вы видели когда-нибудь этих, с Проксимы?

— Только снимки.

— Жуть,—заметил бизнесмен.—Если найдут этот разбитый корабль на Плутоне и окажется, что это проксы, то, я надеюсь, их сожгут лазером дотла. В конце концов, закон запрещает им прилетать в нашу систему.

— Верно.

— Можно посмотреть вашу керамику? Я занимаюсь галстуками. Живые галстуки Вернера, как будто ручной работы, всех цветов Титана... Вот, один из них на мне, видите? На самом деле это примитивная форма жизни, которую мы привозим и разводим здесь, на Земле. Как мы заставляем их размножаться — это секрет нашей фирмы. Знаете, как состав кока-колы.

Хнатт сказал:

— По той же самой причине я не могу показать вам эту керамику, как бы мне этого ни хотелось. Это новые образцы. Я везу их к прогностику-ясновидцу в «Наборы П. П.». Если он захочет их миниатюризироватъ для наборов «Подружка Пэт», то все в порядке. Достаточно будет переслать информацию рекламному агенту П. П.— как там его зовут?..— на орбите Марса. И так далее.

— Галстуки Вернера — часть наборов «Подружка Пэт»,— сказал бизнесмен.— У ее парня, Уолта, их целый шкаф.— Он просто сиял.— Когда фирма «Наборы П. П.» решила миниатюризировать наши галстуки...

— Вы вели переговоры с Барни Майерсоном?

— Я с ним не разговаривал, этим занимался наш местный торговый агент. Говорят, что Майерсон тяжелый человек. Он может действовать под влиянием импульса, но если примет решение, то никогда его не меняет.

— У него бывают ошибки? Бывает так, что он отказывается от того, что впоследствии входит в моду?

— Наверняка. Может, он и ясновидец, но он всего лишь человек. Я вам скажу кое-что — может быть, это вам поможет. Он очень подозрителен в отношении женщин. Его брак распался несколько лет назад, и он никогда не мог с этим примириться. Видите ли, его жена была беременна два раза, и правление его дома, кажется номер тридцать три, проголосовало на собрании за выселение его и жены в связи с нарушением установленных администрацией правил. Ну, вы же знаете номер тридцать три; знаете, как трудно попасть в дом со столь низким номером. Так что, вместо того чтобы сдать свою квартиру, он предпочел развестись с женой, и она уехала, забрав с собой ребенка. Позже он, видимо, решил, что сделал ошибку, и пожалел об этом. Естественно, в этой ошибке он винил себя. Впрочем, это вполне понятно: господи, чего бы мы ни отдали, только бы жить в доме тридцать три или даже тридцать четыре! Он больше не женился; может быть, он неохристианин. Во всяком случае, когда пойдете продавать ему свою керамику, будьте крайне осторожны во всем, что касается женщин. Не говорите: «Это понравится женщинам» — или что-то в этом роде. Большинство розничных сделок...

— Спасибо за совет,— сказал Хнатг, вставая. Взяв коробку с керамикой, он направился к выходу.

Он вздохнул. Это могло быть непросто, может быть, даже безнадежно; он не в состоянии был противостоять обстоятельствам, которые имели место задолго до его знакомства с Эмили и ее вазочками. Ничего не поделаешь.

К счастью, ему удалось поймать такси; пока оно везло его через забитый машинами центр, он прочитал утреннюю газету, а в особенности сообщение о корабле, который, как полагали, вернулся с Проксимы лишь затем, чтобы разбиться в морозной пустыне Плутона. Ну и ну! Уже высказывались предположения, что это может быть хорошо известный межпланетный промышленник Палмер Эддрич, который десять лет тому назад отправился в систему Проксимы по приглашению гуманоидного Совета Проксимы,— они хотели, чтобы он модернизировал их автофабрики по земному образцу. С тех пор об Элдриче никто не слышал — до сегодняшнего дня.

Подумав, он решил, что, вероятно, для Земли было бы лучше, если бы Элдрич не вернулся. Палмер Элдрич был неистовым, выдающимся одиночкой. Он совершал чудеса в области автоматизации производства на колонизированных макетах, но, как обычно, зашел слишком далеко, слишком многое запланировал. Товары лежали кучами в самых невероятных местах, где не было колонистов, которые могли бы ими воспользоваться. Они превращались в горы мусора, по мере того как погода неумолимо их разрушала, кусочек за кусочком. Особенно снежные бури, если поверить, что такое где-то бывает... что есть еще места, где по-настоящему холодно. Можно сказать, даже слишком холодно.

— Мы на месте, ваша милость,— сообщил автомат, останавливая машину перед большим зданием, основная часть которого скрывалась под землей.

Фирма «Наборы П. П.».

Сотрудники входили в здание через ряд термоизолированных туннелей.

Он заплатил за такси, выскочил из него и пробежал через открытое пространство к туннелю, держа коробку обеими руками. Лучи солнца на мгновение коснулись его, и Хнатт почувствовал — или представил себе, что чувствует,— как потрескивает его кожа.

«Изжаришься как гусь»,— подумал он, невредимым добравшись до туннеля.

Вскоре он был под землей. Секретарша провела его в кабинет Майерсона. Прохладные и полутемные комнаты приглашали отдохнуть, но он лишь крепче сжал коробку с образцами, напрягся и, хотя и не был неохристианином, мысленно произнес молитву.

— Мистер Майерсон,— обратилась к сидевшему за столом мужчине секретарша, которая была выше Хнатга ростом и выглядела весьма впечатляюще в декольтированном платье и туфлях на высоких каблуках.— Эго мистер Хнатт. Мистер Хнатт, это мистер Майерсон.

Позади Майерсона стояла девушка в бледно-зеленом свитере. Волосы ее были совершенно белыми. Они были чересчур белыми, а свитер чересчур тесным.

— Это мисс Фьюгейт, мистер Хнатт. Ассистентка мистера Майерсона. Мисс Фьюгейт, это мистер Ричард Хнатт.

Сидевший за столом Барни Майерсон продолжал изучать какой-то документ, делая вид, что не замечает присутствия клиента, и Ричард Хнатг молча ждал, испытывая самые разные чувства. Он ощущал, как в нем нарастает ярость, подбираясь к горлу и сжимая грудь. Однако вместе с тем он чувствовал и страх, а кроме того, превосходящее этот страх растущее любопытство. Значит, это и есть прежний муж Эмили, который — если верить торговцу живыми галстуками — все еще глубоко сожалел, что решил расторгнуть брак. Майерсон оказался довольно коренастым мужчиной чуть моложе сорока, с необычно длинными и волнистыми волосами, которые в данный момент были не в моде. Он сидел со скучающим видом, но враждебности в нем не чувствовалось. Однако, может быть, он еще не...

— Посмотрим ваши вазочки,— вдруг сказал Майерсон.

Поставив коробку на стол, Ричард Хнатг открыл ее, один за другим достал образцы и отступил на шаг назад.

После некоторой паузы Барни Майерсон сказал:

— Нет.

— Нет? — переспросил Хнатт.— Что — нет?

— Не пойдет,— заявил Майерсон, взял документ и продолжил прерванное чтение.

— Вы хотите сказать, что вы так просто решили?..— сказал Хнатт, еще не веря, что все кончено.

— Именно так,— подтвердил Майерсон.

Керамика его больше не интересовала, как буд то Хнатга и его вазочек здесь уже не было.

— Извините, мистер Майерсон,— вдруг сказала мисс Фьюгейт.

— В чем дело? — взглянув на нее, спросил Барни Майерсон.

— Еще раз прошу прощения, мистер Майерсон,— ответила мисс Фьюгейт. Она взяла одну из вазочек и взвесила ее в руках, поглаживая глазурованную поверхность.— У меня, однако, создалось совсем другое впечатление. Я чувствую, что эта керамика пойдет.

Хнатт посмотрел сначала на нее, потом на него.

— Дайте-ка,— Майерсон показал на темно-серый вазон, и Хнатт немедленно подал ему образец. Майерсон подержал его в руках и, нахмурившись, сказал: — Нет. Мне все же не кажется, что этот товар будет иметь успех. По-моему, вы ошибаетесь, мисс Фьюгейт.— Он поставил вазу на место,— Но, поскольку у нас с мисс Фьюгейт расхождения во взглядах,— сказал он, задумчиво почесывая затылок,— оставьте мне эти образцы на несколько дней. Я уделю им еще немного внимания.

Было, однако, очевидно, что подобных намерений у него нет.

Мисс Фьюгейт протянула руку и, взяв маленькую вазочку странной формы, почти с нежностью прижала ее к груди.

— Особенно это. Я ощущаю очень мощное излучение. Это будет иметь самый большой успех.

— Ты с ума сошла, Рони,— тихо сказал Барни Майерсон. Теперь он, кажется, действительно разозлился, даже покраснел,— Я вам сообщу,— обратился он к Хнатту,— когда приму окончательное решение. Однако я не вижу причин менять свое мнение, так что на многое не рассчитывайте. Собственно говоря, можете их даже здесь не оставлять.

Он бросил суровый взгляд на свою ассистентку.

Глава 2

В десять часов того же утра в кабинете Лео Булеро, председателя правления фирмы «Наборы П. П.», раздался звонок видеофона. Звонили из Трехпланетной службы охраны порядка, частного полицейского агентства. Несколько минут спустя он узнал о катастрофе корабля, возвращавшегося с Проксимы.

Несмотря на чрезвычайную важность этих новостей, он слушал невнимательно, так как мысли его были заняты совсем другим.

Все это было мелочью по сравнению с тем, что военный корабль отдела контроля наркотиков ООН перехватил весь груз кэн-ди в окрестностях северного полюса Марса, несмотря на то что фирма «Наборы П. П.» ежегодно платила ООН огромную дань за неприкосновенность; груз стоимостью около миллиона скинов был перехвачен по пути с тщательно охраняемых плантаций на Венере. Видимо, взятки недошли до соответствующих людей на соответствующих уровнях сложной иерархии ООН.

Однако сделать в такой ситуации ничего было нельзя. ООН представляла собой монолит, над которым никто не имел никакой власти.

Он без труда понял намерения отдела наркотиков. Они хотят, чтобы «Наборы П. П.» начали судебную тяжбу, требуя возвращения груза. Таким образом выяснилось бы, что незаконный наркотик кэн-ди, употребляемый многими колонистами, выращивается, перерабатывается и распространяется при содействии фирмы «Наборы П. П.». Так что, несмотря на высокую цену груза, лучше было им пожертвовать, чем подвергать себя риску.

— Газеты были правы,— говорил с экрана Феликс Блау, шеф полицейского агентства.— Это Палмер Элдрич, и, похоже, он жив, хотя и тяжело ранен. Мы выяснили, что линейный корабль ООН перевезет его в госпиталь на одной из баз, местонахождение которой, естественно, не сообщается.

— Гм,— пробормотал Булеро, кивнув.

— Однако, что касается того, что Элдрич обнаружил в системе Проксимы...

— Этого вы никогда не узнаете,— сказал Лео.— Элдрич ни слова не скажет, и на этом все закончится.

— Мы выяснили,— продолжал Блау,— один интересный факт. На борту корабля Элдрича была — и есть до сих пор — заботливо сохраняемая культура лишайника, очень похожего на тот с Титана, из которого получают кэн-ди. Я думал, что в связи с...— Блау тактично замолчал.

— Есть какая-нибудь возможность уничтожить эту культуру лишайника? — машинально спросил Лео.

— К сожалению, люди Элдрича уже добрались до остатков корабля. Не сомневаюсь, что они будут сопротивляться всяческим попыткам подобного рода.

Блау, казалось, был полон сочувствия.

— Можно, конечно, попытаться... Силой эту проблему не решить, но, может быть, удастся их подкупить.

— Попробуйте,— сказал Лео, хотя был согласен, что это, без всякого сомнения, лишь бесполезная трата времени и сил.— Разве на них не распространяется распоряжение ООН, касающееся запрета на ввоз инопланетных форм жизни?

Было бы весьма неплохо, если бы удалось убедить силы ООН в том, что остатки корабля Элдрича необходимо уничтожить. Он записал для памяти в блокноте: позвонить юристам, составить запрос в ООН по поводу ввоза лишайников.

— Поговорим позже,— бросил он Блау и отключился.

«Может быть, направлю запрос сам»,— подумал он.

Нажав на кнопку интеркома, Лео сказал секретарше:

— Соедини меня с ООН в Нью-Йорке, с кем-нибудь из руководства. Лучше всего с самим секретарем Хепберн-Гилбертом.

Наконец его соединили с искусным индийским политиком, который в прошлом году стал Генеральным секретарем ООН.

— А, мистер Булеро,— хитро улыбнулся Хепберн-Гилберт.— Вы хотите направить запрос по поводу ареста груза кэн-ди, который...

— Я ничего не знаю ни о каком грузе кэн-ди,— ответил Лео.— Я совсем по другому делу. Вы отдаете себе отчет в том, что вытворяет Палмер Элдрич? Он привез в нашу систему лишайники с Проксимы. Из-за этого может начаться эпидемия типа той, что была у нас в девяносто восьмом.

— Мы отдаем себе в этом отчет. Однако люди Элдрича утверждают, что это лишайник из Солнечной системы, который мистер Элдрич взял с собой на Проксиму и теперь везет обратно... Как они говорят, это его источник протеина.— Индиец блеснул белозубой улыбкой: подобное объяснение его явно забавляло.

— И вы этому поверили?

— Нет, конечно,— Улыбка Хепберн-Гилберта стала еще шире.— А почему, собственно, вы этим интересуетесь, мистер Булеро? Неужели вас так заботит судьба этих... лишайников?

— Я гражданин Солнечной системы и руководствуюсь заботой об интересах общества. И я требую, чтобы вы предприняли соответствующие шаги.

— Мы их предприняли,— сказал Хепберн-Гилберт.— Мы проводим расследование... Мы поручили его мистеру Ларку — вы ведь его знаете?

Разговор достиг мертвой точки, и Лео Булеро в конце концов отключился, чувствуя отвращение ко всем политикам. Они всегда были готовы к решительным действиям, но если дело касалось Палмера Элдрича...

«Ах, мистер Булеро,— передразнил он недавнего собеседника,— это, понимаете ли, совсем другое дело».

Да, Ларка он знал. Нед Ларк был шефом отдела наркотиков ООН и ответственным за перехват последнего транспорта кэн-ди. Это была неплохая проделка со стороны Генерального секретаря — включить Ларка в аферу с Элдричем. Можно сказать, ООН требовала услуги за услугу: пока Лео Булеро будет пытаться вернуть груз кэн-ди, они не предпримут ничего против Элдрича. Он это чувствовал, но, естественно, доказать ничего не мог. В конце концов, Хепберн-Гилберт, этот темнокожий хитрец и недоразвитый политик, прямо этого не говорил.

«Вот так и кончаются все переговоры с ООН,— думал Лео.— Афро-азиатская политика. Болото. Везде сидят и всем руководят иностранцы».

Он с яростью взглянул на пустой экран.

Пока он раздумывал, что делать дальше, звякнул интерком, и его секретарша мисс Глисон сказала:

— Мистер Булеро, в приемной мистер Майерсон. Он хотел бы перекинуться с вами парой слов.

— Пусть войдет.— Он обрадовался, что хотя бы на минуту сможет забыть о своих проблемах.

Несколько мгновений спустя эксперт-прогностик в области моды с хмурым видом вошел в кабинет и молча сел напротив Лео.

— Что с тобой, Майерсон? — спросил Булеро.— Ну говори, я ведь для этого здесь и нахожусь. Можешь поплакать у меня на плече.— Он старался, чтобы голос его звучал холодно.

— Дело касается моей ассистентки, мисс Фьюгейт.

— Да, я слышал, что ты с ней спишь.

— Не в этом дело.

— Ах вот как! — иронически заметил Лео.— Ну, это мелочь.

— Я только хотел сказать, что пришел сюда по другой причине. У нас только что было серьезное недоразумение. Мне принесли образцы...

— Ты что-то отклонил,— перебил его Лео,— а она с этим не согласилась.

— Да.

— Ах вы, ясновидцы!

«Заслуживает внимания. Может быть, существуют альтернативные варианты будущего».

— И ты хочешь, чтобы я приказал ей в будущем во всем с тобой соглашаться?

— Она моя ассистентка,— сказал Барни Майерсон.— И поэтому она должна делать то, что я ей скажу.

— Ну а то, что она с тобой спит,— это разве не явный шаг в этом направлении? — рассмеялся Лео.— Однако в присутствии продавца она должна поддерживать твое мнение, а если у нее будут какие-то замечания, то она должна сказать тебе об этом позже, с глазу на глаз.

— Я даже на это не соглашусь.— Барни нахмурился еще больше.

— Ты знаешь, что я прошел курс э-терапии и практически сам стал ясновидцем. Это был продавец вазочек? Керамики?

Барни неохотно кивнул.

— Это творения твоей бывшей жены,— сказал Лео и задумался. Ее керамика хорошо расходилась, он видел объявления в газетах. Она продавалась в одном из лучших художественных салонов в Нью-Орлеане, а также здесь, на Восточном побережье, и в Сан-Франциско.— Как они, пойдут, Барни? — Он внимательно посмотрел на своего ясновидца.— Мисс Фьюгейт была права?

— Никуда они не пойдут, и это святая правда,— бесцветным голосом сказал Барни. Слишком бесцветным, подумал Лео, чересчур лишенным чувств.— Я так вижу,— упрямо добавил Майерсон.

— Ну ладно,— кивнул Лео,— Принимаю твое объяснение. Однако, если эго вазочки станут сенсацией, а у нас не будет миниатюр для колонистов...— Он задумался.— Может оказаться, что твоя подруга по постели займет твое место! — пригрозил он.

Вставая, Барни сказал:

— Так вы проинструктируете мисс Фьюгейт, как она должна себя вести и какую позицию занимать?

Лео расхохотался. Барни покраснел и пробормотал:

— Может, я неудачно выразился...

— Ладно, Барни, я погрожу ей пальцем. Она молодая, переживет. Аты стареешь. Ты должен заботиться о собственном достоинстве и не можешь позволить, чтобы кто-то тебе противоречил.

Лео тоже встал, подошел к Барни и похлопал его по спине.

— Послушай, что я тебе скажу. Перестань себя изводить. Забудь о своей бывшей жене. Ладно?

— Уже забыл.

— Есть ведь и другие женщины, — сказал Лео, думая о Скотти Синклер, своей нынешней любовнице. Скотт, хрупкая блондинка с большим бюстом, сейчас ждала, пока Лео не устроит себе недельный отпуск — на вилле, которая находилась на спутнике в пятистах милях от Земли.— Их бесконечно много в отличие от первых почтовых марок США или шкурок трюфелей, которые мы используем в качестве валюты.

Внезапно ему пришло в голову, что можно было бы уступить Барни одну из своих брошенных, но все еще вполне пригодных любовниц.

— Вот что я тебе скажу...— начал он, но Барни тут же резким жестом остановил его.— Нет? — удивился Лео.

— Нет. У меня сейчас есть Рони Фьюгейт. Одной для нормального человека хватит.— Барни сурово взглянул на шефа.

— Согласен. Я тоже за один раз могу встречаться только с одной. Неужели ты думал, что у меня гарем в «Домике Винни-Пуха»?

— Когда я был там в последний раз,— сказал Барни,— то есть на вашем дне рождения в январе...

— Ну да. Это совсем другое дело. То, что происходит во время приемов, не стоит принимать во внимание.

Он проводил Майерсона до дверей кабинета.

— Знаешь что, Майерсон, я слышал о тебе сплетню, которая мне не понравилась. Кто-то видел, как ты тащил один из этих переносных терминалов психиатрического компьютера... ты получил повестку?

Наступила тишина. Наконец Барни кивнул.

— И ты не собирался ничего нам об этом говорить,— заметил Лео — И когда же мы должны были об этом узнать? В тот день, когда ты окажешься на борту корабля, летящего на Марс?

— Как-нибудь выкручусь.

— Ну конечно, так же как и все. Именно таким образом ООН удалось заселить четыре планеты, шесть спутников...

— Я не пройду психологических тестов,— заявил Барни.— Мои способности к ясновидению ясно мне об этом говорят. Я не могу перенести столько Фрейдов стресса, чтобы их удовлетворить. Вот посмотрите...— Он вытянул руки. Они ощутимо дрожали,— Вспомните мою реакцию на безвредное замечание мисс Фьюгейт. Вспомните, как я себя вел, когда Хнатг принес вазочки Эмили. Вспомните...

— Ладно,— прервал его Лео, но он все еще был обеспокоен.

Обычно повестки вручали за девяносто дней до срока, а мисс

Фьюгейт наверняка еще не сможет занять место Барни. Конечно, можно перевести из Парижа Мака Ронстона, но даже Ронстон со своим пятнадцатилетним опытом не заменит Барни Майерсона. Талант не приходит со временем, талант дан человеку от рождения.

«Кажется, ООН в самом деле до меня добирается»,— подумал Лео.

Его интересовало, является ли повестка Барни, пришедшая именно в этот момент, обычным стечением обстоятельств, или же это очередная попытка прощупать его слабые места. Если так, то им это удалось. И он не мог оказать никакого влияния на ООН, чтобы освободить Барни от призыва.

«А все только из-за того, что я снабжаю колонистов кэн-ди»,— подумал он.

Ведь кто-то же должен это делать, это им необходимо. Иначе зачем им наборы Подружки Пэт? А кроме того, это было одно из самых доходных дел в Солнечной системе. Речь шла о многих миллионах скинов.

ООН об этом тоже знала.

В двенадцать тридцать по нью-йоркскому времени Лео Булеро обедал в компании новой девушки, только что поступившей на работу. Сидя напротив него в уютном зальчике ресторана «Пурпурная лиса», Пия Юргенс с хирургической точностью орудовала вилкой и ножом, откусывая небольшие кусочки крепкими ровными зубами. Она была рыжеволосая, а он любил рыжих: они обычно оказывались либо до отвращения уродливыми, либо почти нечеловечески прекрасными. Мисс Юргенс принадлежала к последним. Теперь, если только найдется какой-нибудь повод, чтобы пригласить ее в «Домик Винни-Пуха»... если, конечно, Скотти не будет возражать. А это было как раз не слишком вероятно. Скотти была очень своевольна, что для женщин является весьма опасной чертой.

«Жаль, что не удалось подсунуть Скотти Барни Майерсо-ну»,— подумал Лео.

Это решило бы сразу две проблемы: сняло бы психологический стресс у Барни, а его самого освободило бы от...

«Чушь! — подумал он,— Барни ведь и должен быть психически неустойчив, иначе он давно бы уже был на Марсе. Для этого он и взял напрокат этот говорящий чемоданчик. Похоже, я совершенно не понимаю современный мир. Живу в прошлом, в двадцатом веке, когда задача психоаналитиков заключалась в том, чтобы снимать у людей стресс».

— Вы всегда молчите, мистер Булеро? — спросила мисс Юргенс.

— Нет.

«Интересно, удалось бы мне как-то помочь Барни? — размышлял он.— Помочь ему... как это говорится, стать менее устойчивым?»

Однако это было не так просто, как казалось. Он ощущал это подсознательно, благодаря увеличенным лобным долям. Нельзя же здоровых людей делать больными по приказу.

А может быть, все-таки?..

Он извинился, подозвал робота-официанта и велел принести видеотелефон.

Через пару минут он соединился с мисс Глисон, своей секретаршей.

— Слушай, как только я вернусь, я хотел бы встретиться с мисс Рондинеллой Фьюгейт, сотрудницей Майерсона. А сам Майерсон не должен об этом знать. Поняла?

— Да, сэр,— ответила, записывая, мисс Глисон.

— Я все слышала,— заявила Пия Юргенс, когда он закончил разговор.— Знаете, я могла бы рассказать об этом мистеру Май-ерсону. Я его вижу почти каждый день в...

Лео рассмеялся. Его позабавила мысль о том, что Пия Юргенс может отказаться от прекрасного будущего, которое перед ней открывается.

— Послушай,— сказал он, похлопав ее по руке.— Не бойся, это не имеет ничего общего с интимными делами. Доедай свой крокет из ганимедской лягушки, и поедем обратно.

— Я хотела только сказать,— холодно произнесла мисс Юргенс,— что мне показалась несколько странной подобная откровенность в присутствии кого-то, кого вы практически не знаете,— Она взглянула на него, и ее пышный соблазнительный бюст выдвинулся вперед еще дальше, как будто от обиды.

— Значит, мне нужно познакомиться с тобой поближе,— сказал Лео, с аппетитом глядя на нее.— Ты жевала когда-нибудь кэн-ди? — задал он риторический вопрос,— Ты должна обязательно попробовать, хотя он и вызывает привыкание. Переживания необыкновенные.

Конечно, у него в «Домике Винни-Пуха» был запас наркотика самого лучшего качества. Он часто оказывался весьма кстати, когда приходили гости; иначе то, чем они занимались, могло показаться скучным.

— Я спрашиваю потому, что, как мне кажется, у тебя живое воображение, а реакция на кэн-ди зависит прежде всего от твоих творческих способностей.

— Я бы с удовольствием попробовала,— сказала мисс Юргенс. Она огляделась вокруг, понизила голос и наклонилась к нему: — Только ведь это незаконно.

— В самом деле? — Он вытаращил глаза.

— Вы же сами хорошо знаете.— В голосе девушки чувствовалось раздражение.

— Послушай,— сказал Лео,— я могу достать для тебя немного.

Он, конечно, будет жевать вместе с ней; таким образом мысли принимающих наркотик соединяются, образуя новый, единый разум... Такое, по крайней мере, было впечатление. Несколько совместных приемов кэн-ди, и он будет знать о Пие

Юргенс все, что требуется. В ней было нечто — кроме, естественно, физических достоинств,— что притягивало его. Он с нетерпением ждал момента близости.

— Мы не будем пользоваться набором.

Что за ирония судьбы — он, создатель и производитель микромира Подружки Пэт, предпочитал употреблять кэн-ди просто так. Что мог дать землянину набор, представлявший собой в миниатюре условия, имевшиеся в любом городе на Земле? Для колонистов в продуваемых ураганами пустынях Ганимеда, ютящихся в убогих бараках, защищающих их от града метановых кристаллов, наборы Подружки Пэт были чем-то совершенно иным — возвращением в мир, который они вынуждены были покинуть. Однако он, Лео Булеро, чертовски устал от этого мира, в котором родился и в котором продолжал жить. Даже «Домик Винни-Пуха» со всеми своими более или менее изощренными развлечениями не заполнял пустоты. И все же...

— Этот кэн-ди,— сказал он мисс Юргенс,— великолепная штука, и ничего удивительного, что он запрещен. Это как религия. Да, кэн-ди — религия колонистов.— Он засмеялся.— Берешь кусочек, пожуешь минут пятнадцать, и... нет убогого барака. Нет замерзшего метана. У тебя есть повод, чтобы жить. Разве это не стоит риска и цены?

«Только какова его ценность для нас?» — мысленно спросил он сам себя и ощутил легкую грусть.

Изготовляя наборы Подружки Пэт и разводя лишайник — сырье для производства кэн-ди, он делал сносной жизнь миллиона с лишним колонистов, принудительно высланных с Земли. Но что он с этого имел?

«Всю жизнь я посвятил другим,— подумал он,— а теперь начинаю трепыхаться, поскольку мне этого не хватает».

На спутнике его ждала Скотти; как обычно, предстояло решать сложные проблемы, связанные как с легальным его бизнесом, так и с нелегальным... Но неужели в жизни не должно быть ничего больше?

Он не знал. Никто не знал, поскольку все, так же как Барни Майерсон, в разных вариантах воспроизводили одну и ту же схему. Барни со своей Рондинеллой Фьюгейт — ухудшенное подобие Лео Булеро и мисс Юргенс. Куда бы он ни посмотрел, везде было одно и то же. Наверняка даже Нед Ларк, шеф отдела наркотиков, жил подобным образом, так же как и Хепберн-Гилберт, у которого, кажется, была бледная высокая начинающая кинозвезда из Швеции, с грудями величиной с шар для игры в кегли и такими же твердыми. Даже Палмер Элдрич. Нет, вдруг понял он. Не Палмер Элдрич, тот нашел себе что-то другое. Десять лет он находился в системе Проксимы, по крайней мере летел туда и обратно. Что он там нашел? Неужели это стоило подобных усилий, стоило катастрофы на Плутоне?

— Видела газеты? — спросил он мисс Юргенс.— Читала о корабле на Плутоне? Такие, как Элдрич, попадаются один на миллиард. Другого такого, как он, нет.

— Читала,— сказала мисс Юргенс,— что он фактически чокнутый.

— Наверняка. Десять лет жизни, столько мучений — и ради чего?

— Можете быть уверены, что эти десять лет для него окупились с лихвой,— ответила мисс Юргенс.— Может, он и сумасшедший, но хитрый. Свое дело он знает. Не настолько уж он чокнутый.

— Я бы хотел с ним встретиться,— сказал Лео Булеро,— Поговорить с ним хотя бы минуту.

Мысленно он уже решил, что сделает это. Он пойдет в госпиталь, где лежит Палмер Элдрич, и проникнет в его палату силой или подкупом, чтобы узнать, что же тот нашел.

— Когда-то я думала,— говорила мисс Юргенс,— что когда корабли впервые покинут нашу систему и полетят к звездам... Помните, когда это было? Я думала, что мы узнаем...— Она на мгновение замолчала.— Это так глупо, но я была еще ребенком, когда Арнольдсон впервые полетел к Проксиме и вернулся обратно. Я имею в виду, что была еще ребенком, когда он вернулся. Я действительно думала, что так далеко он найдет...— она отвернулась, избегая взгляда Булеро,— что он найдет Бога.

«Я тоже так думал,— подумал Лео.— А я ведь был уже взрослым. Мне было уже за тридцать. Я несколько раз говорил об этом Барни. И лучше мне верить в это и дальше, даже сейчас — после этого десятилетнего полета Палмера Элдрича».

После обеда, вернувшись в свой кабинет в «Наборах П. П.», он впервые увидел Рондинеллу Фьюгейт. Она уже ждала его.

«А она ничего»,— подумал Лео, закрывая дверь кабинета.

Симпатичная фигура и красивые сияющие глаза. Казалось, она волнуется: она сидела закинув ногу на ногу, оглаживала юбку и искоса поглядывала на него, пока он усаживался за стол напротив нее.

«Совсем молоденькая,— подумал Лео.— Девчонка, которая осмеливается противоречить своему начальнику, поскольку считает, что тот не прав. Трогательно...»

— Вы знаете, зачем я вас вызвал? — спросил он.

— Догадываюсь, что вы сердитесь из-за того, что я не поддержала мистера Майерсона. Но я в самом деле видела будущее этой керамики. Что же еще я могла сделать? — умоляюще спросила она, привстав с кресла.

— Я вам верю,— сказал Лео,— Однако мистер Майерсон очень раздражителен. Поскольку вы с ним живете, вы должны знать, что он везде таскает с собой переносного психиатра.

Открыв ящик стола, он достал коробку «Куэста рейс», лучшего сорта сигар, и предложил одну мисс Фьюгейт, которая, поблагодарив, взяла ее. Лео дал ей прикурить, закурил сам и удобно устроился в кресле.

— Вы знаете, кто такой Палмер Элдрич?

— Да.

— Вы можете воспользоваться своими способностями к ясновидению для чего-то другого, кроме прогнозирования моды? Через месяц или два в газетах уже будут сообщать о местоположении госпиталя, в котором находится Палмер Элдрич. Я хочу, чтобы вы взглянули на эти газеты и сказали мне, где этот человек находится в данный момент. Я знаю, что вы можете это сделать.

«Лучше, чтобы ты смогла,— подумал он,— если хочешь здесь работать и дальше».

Он ждал, дымя сигарой, глядя на девушку и думая с некоторой завистью о том, что если она и в постели также хороша, как выглядит...

Мисс Фьюгейт, запинаясь, сказала:

— Я вижу, но очень слабо, мистер Булеро.

— Ничего страшного, послушаем.— Он взял ручку.

Ее рассказ занял несколько минут, но в конце концов он записал в блокноте: Госпиталь ветеранов имени Джеймса Риддла, база III на Ганимеде. Принадлежит, естественно, ООН. Он этого ожидал. Дело было, однако, не безнадежным; может быть, ему все же удастся туда попасть.

— Он там под чужим именем,— добавила мисс Фьюгейт, бледная и обессиленная. Она закурила сигару, которая за это время погасла, и, выпрямившись в кресле, снова скрестила свои изящные ноги,— Газеты сообщают, что мистер Элдрич был зарегистрирован под именем...— Она замолчала и крепко зажмурилась,— О черт! — вздохнула она.— Никак не получается. Один слог. Френт. Брент. Нет, думаю, скорее Трент. Да, Элдон Трент.

Она с облегчением улыбнулась. Ее большие глаза лучились детской, наивной радостью.

— Они действительно хорошо постарались, чтобы его спрятать. Газеты сообщают, что его допрашивают. Значит, он должен быть в сознании.— Внезапно она нахмурилась.— Подождите. Вижу заголовок... я в своей квартире, одна. Сейчас раннее утро, и я читаю первую полосу. О боже!

— Что пишут? — спросил Лео. Он чувствовал, что девушка потрясена.

— В заголовках говорится, что Палмер Элдрич мертв,— прошептала мисс Фьюгейт. Она заморгала, огляделась вокруг и посмотрела на Лео с испугом и неуверенностью, почти ощутимо замыкаясь в себе. Она отодвинулась от него и вжалась в спинку кресла, нервно сплетая пальцы.— И в этом обвиняют вас, мистер Булеро. В самом деле. Так написано в заголовке.

— Вы хотите сказать, что я его убью?

Она кивнула.

— Однако... это не столь определенно. Я видела это только в одном из вариантов будущего... понимаете? Я хочу сказать, что мы, ясновидцы, видим...— Она сделала неуверенный жест.

— Я знаю.

Он хорошо знал ясновидцев: Барни Майерсон работал в «Наборах П. П.» тринадцать лет, а некоторые еще дольше.

— Это может случиться,— хрипло сказал он.

«Почему?» — задавал он себе вопрос. Сейчас трудно сказать. Может быть, когда он доберется до Элдрича, поговорит с ним... А все указывает на то, что это ему удастся.

Мисс Фьюгейт добавила:

— Думаю, что в свете возможных событий вы не должны контактировать с мистером Эддричем. Вы согласны с этим, мистер Булеро? Я хочу сказать, что риск существует, и притом значительный. Думаю, около сорока.

— Сорока чего?

— Процентов. Почти один к двум.

Уже полностью овладев собой, она смотрела на него, дымя сигарой. Ее глаза, черные и проницательные, не мигая, глядели на него. В них крылось любопытство.

Он встал с кресла и подошел к двери.

— Спасибо, мисс Фьюгейт. Я вам очень благодарен за помощь.

Он остановился у двери, давая понять, что ждет, когда девушка выйдет.

Однако мисс Фьюгейт не двигалась с места. Он столкнулся с тем же особенным упрямством, которое обеспокоило Барни Майерсона.

— Мистер Булеро,— спокойно сказала она,— думаю, что, собственно, я должна пойти с этим в полицию ООН. Мы, ясновидцы...

Он закрыл дверь.

— Вы, ясновидцы,— прервал он ее,— слишком интересуетесь жизнью других людей.

Однако он знал, что он у нее в руках, и теперь размышлял, что делать.

— Мистера Майерсона могут призвать,— говорила мисс Фьюгейт.— Вы, конечно, об этом знаете. Вы собираетесь воспользоваться своим влиянием, чтобы его от этого спасти?

— Я собираюсь в связи с этим кое-что предпринять,— честно ответил он.

— Мистер Булеро,— тихо, но твердо сказала она,— давайте договоримся. Пусть его призовут, а я стану вашим консультантом по прогнозам моды в Нью-Йорке,— Она выжидающе замерла.

Лео Булеро молчал.

— Что вы на это скажете? — спросила она.

Она явно не привыкла к подобным переговорам, но намеревалась добиться своего, насколько это было возможно. В конце концов, подумал он, каждый, даже самый опытный, должен с чего-то начинать. Может быть, он как раз был свидетелем возможного начала крупной карьеры.

Внезапно он кое-что вспомнил. Он вспомнил, почему ее перевели из Пекина в Нью-Йорк и сделали ассистенткой Майерсона. Ее предсказания бывали неудачными. В сущности, некоторые из них — слишком многие — оказывались ошибочными.

Может быть, и картина будущих заголовков, говорящих о том, что его обвиняют в убийстве Палмера Элдрича,— предположим, что она говорила правду и действительно их видела,— была л ишь очередной ошибкой, ложным предсказанием, так же как и те, из-за которых она оказалась в Нью-Йорке.

— Дайте мне время подумать,— предложил он.— Пару дней.

— До завтрашнего утра,— твердо сказала мисс Фьюгейт.

Лео рассмеялся:

— Теперь я понимаю, почему Барни был так раздражен.

И Барни, благодаря своим способностям к ясновидению, должен был предчувствовать, пусть хотя бы туманно, что мисс Фьюгейт подставит ему ножку, угрожая его положению.

— Послушайте, вы любовница Майерсона,— сказал Лео, подходя к ней.— Может быть, вам хотелось бы чего-то другого? Я мог бы отдать в ваше распоряжение целый спутник.

«Естественно, если допустить, что удастся выкинуть оттуда Скотти»,— подумал он.

— Нет, спасибо,— покачала головой мисс Фьюгейт.

— Почему? — удивился Лео.— Ваша карьера...

— Я люблю Майерсона,— ответила она.— И меня не особенно интересуют шаро...— Она прикусила язык.— Люди, которые прошли курс в этих клиниках.

Лео снова открыл дверь.

— Завтра утром я вам сообщу.

Он смотрел, как она идет по коридору и через холл, и думал: «У меня есть время, чтобы добраться до Ганимед а и Палмера Элдрича. Тогда я буду знать больше. Я узнаю, ложны твои предсказания или нет».

Закрыв дверь за девушкой, он быстро подошел к столу и, нажав кнопку видеотелефона с выходом в город, сказал телефонистке:

— Соедините меня с Госпиталем ветеранов имени Джеймса Риддла, третья база на Ганимеде. Я хочу говорить с мистером Элдоном Трентом, пациентом госпиталя. Личный разговор.— Он назвал свою фамилию и номер и отключился, потом снова нажал кнопку и набрал номер космодрома имени Кеннеди.

Он зарезервировал место на корабль-экспресс, вылетавший в тот же вечер из Нью-Йорка на Ганимед, и, шагая по комнате, стал ждать соединения с Госпиталем ветеранов.

Шароголовый, подумал он. Так она хотела назвать своего работодателя.

Через десять минут его соединили.

— Мне очень жаль, мистер Булеро,— извинялась телефонистка.— Мистер Трент не отвечает на звонки. Распоряжение врача.

Значит, Рондинелла Фьюгейт была права: Элдон Трент существует, находится в Госпитале ветеранов, и, вероятнее всего, это и есть Палмер Элдрич. Наверняка стоило туда отправиться.

«Хорошенькое дело,— со злостью думал он,— есть шанс, что я встречусь с Палмером Элдричем, поссорюсь с ним, бог знает из-за чего, и в конце концов окажусь виновником его смерти. Смерти человека, которого в данный момент я даже не знаю. К тому же сухим из воды мне выйти не удастся. Вот так перспектива...»

Однако любопытство его росло. Никогда еще в ходе самых разнообразных операций ему не приходилось убивать. Если между ним и Палмером Элдричем должно было что-то произойти, это «что-то» обещало быть весьма необычным. Лететь на Ганимед определенно стоило, тем более что Рондинелла Фьюгейт сказала лишь о том, что его будут обвинять в убийстве, и не сказала ни слова о приговоре.

Осудить человека с его положением, даже при вмешательстве ООН, будет не так-то просто.

Он решил дать им этот шанс.

Глава 3

В баре недалеко от «Наборов П. П.» Ричард Хнатт маленькими глотками пил коктейль. Коробка с образцами стояла перед ним на столе. Он знал , что с вазочками Эмили было все в порядке: ее керамика всегда хорошо продавалась. Проблема заключалась в ее бывшем муже и его возможностях.

И Барни Майерсон ими воспользовался.

«Нужно позвонить Эмили и сказать ей»,— подумал он и начал вставать, но кто-то преградил ему путь.

Странный толстячок на тонких ножках.

— Кто вы? — спросил Хнатг.

Тот закачался перед ним на своих ножках, одновременно копаясь в кармане, как будто успокаивая зуд, вызванный присутствием какою-то микроорганизма, паразитические склонности которого прошли испытание временем. Однако то, что он в конце концов вытащил, оказалось визитной карточкой.

— Мы интересуемся керамикой, мистер Хатг... Натт... Не знаю, как это произносится.

— Ихольц,— вслух прочитал Хнатг. На визитке не было ничего, кроме фамилии, никаких других сведений, даже номера видеотелефона,— Но у меня с собой только образцы. Я дам вам адреса магазинов, где продается моя керамика. Эти же...

— ...Предназначены для миниатюризации,— сказал забавный тип, кивая головой,— Именно это нам и нужно. Мы собираемся миниатюризировать вашу керамику, мистер Хнатт. Мы убеждены, что мистер Майерсон ошибается,— эти вазочки войдут в моду, и очень скоро.

Хнатт вытаращил глаза:

— Вы хотите миниатюризировать, но вы не из «Наборов П. П.»?

Никто другой миниатюризацией не занимался. Все знали, что монополия принадлежит «Наборам П. П.».

Усевшись за стол рядом с коробкой с образцами, мистер Ихольц достал бумажник и начал отсчитывать скины.

— Сначала большого ажиотажа не будет. Но потом...— Он протянул Хнатту пачку коричневых сморщенных шкурок трюфелей, которые служили валютой в Солнечной системе. Только они содержали единственную аминокислоту, которую не мог воспроизвести Дупликатор — открытая на Билтонге форма жизни, которую многие земные заводы использовали вместо автоматических сборочных линий.

— Мне придется согласовать этот вопрос с женой,— сказал Хнатт.

— Разве вы не представляете свою фирму?

— Н-ну... да.

Хнатг взял пачку скинов.

— Теперь договор.— Ихольц достал документ, разложил его на столе и протянул ручку,— Это дает нам исключительные права.

Наклонившись над бумагой, Ричард Хнатт заметил название фирмы, которую представлял Ихольц. «Чуинг-зет мануфакчурерс», Бостон. Он никогда о ней не слышал. Чуинг-зет... это было похоже на какой-то другой продукт, но он не мог вспомнить какой. Он вспомнил это, лишь когда уже подписал контракт и Ихольц вручил ему копию.

Нелегальный галлюциноген кэн-ди, повсеместно употребляемый в колониях вместе с наборами Подружки Пэт!

Интуитивно он уже предчувствовал грядущие неприятности. Однако отказываться было поздно. Ихольц взял коробку с образцами; ее содержимое теперь принадлежало фирме «Чуинг-зет мануфакчурерс» из Бостона.

— Как... как мне с вами связаться? — спросил Хнатг, когда Ихольц встал из-за столика.

— Вам незачем с нами связываться. Если вы нам понадобитесь, мы позвоним сами,— улыбнулся Ихольц.

Как, черт побери, сказать об этом Эмили? Хнатг пересчитал скины, прочитал договор и постепенно осознал, сколько заплатил ему Ихольц: хватило бы на пятидневный отдых в Антарктике, в одном из больших холодных курортных городов, где полно богатых землян, где наверняка проводят лето Лео Булеро и ему подобные; а лето теперь продолжалось круглый год.

А может быть, и еще лучше: эта сумма давала ему и Эмили доступ в одно из наиболее привилегированных заведений на планете — если бы им этого хотелось. Они могли полететь в Германию и пройти курс э-терапии в одной из клиник доктора Вилли Денкмаля.

«Ого!» — подумал Хнатт.

Он заперся в будке видеотелефона и позвонил Эмили.

— Собирайвещи. Мы едем в Мюнхен. В...— Он выбрал первое пришедшее ему в голову название. Объявление этой клиники онвидел в одном из дорогих парижских журналов — В Айхенвальд,— сказал он.— Доктор Денкмаль...

— Барни взял вазочки,— обрадовалась Эмили.

— Нет. Но теперь есть еще одна фирма, которая занимается миниатюризацией.

Хнатт был возбужден и взволнован...

— Барни дал отрицательный прогноз. Ну и что? Заключить договор с этой новой фирмой оказалось еще и лучше. У них, похоже, куча денег. Увидимся через полчаса, я зарезервирую места на экспресс до Мюнхена. Только подумай: э-терапия для нас обоих.

— Если уж на то пошло,— тихо ответила Эмили,— то я вовсе не уверена, что хочу эволюционировать.

— Наверняка хочешь,— удивленно ответил он.— Ведь это может спасти нам жизнь, а если не нам, то нашим детям... нашим будущим детям. И даже если мы пробудем там недолго и эволюционируем лишь чуть-чуть, только представь себе, какие откроются перед нами возможности. Нас везде будут рады видеть. Ты знаешь кого-нибудь, кто прошел курс э-терапии? Ты же все время читаешь в газетах обо всех этих... людях из высшего общества, но...

— Я не хочу, чтобы у меня были волосы по всему телу,— сказала Эмили,— И я не хочу, чтобы мне увеличивали голову. Нет. В клинику в Айхенвальд я не поеду.— Голос ее звучал твердо и решительно, лицо было спокойным.

— Значит, я поеду один,— сказал Хнатт.

Так будет еще лучше. Ведь это он заключал договора с покупателями. И он мог бы пробыть в клинике вдвое дольше, эволюционировать вдвое больше, предполагая, естественно, что курс пройдет нормально. В отношении некоторых людей терапия не давала результатов, но это не вина доктора Денкмаля — не все в одинаковой степени были наделены способностью к эволюции. Он был глубоко убежден, что для него лично все сложится великолепно, он станет вровень с крупными шишками, а некоторых даже превзойдет, если иметь в виду то, что Эмили в силу предрассудков не вполне справедливо назвала «волосами».

— А мне что делать, если ты поедешь? Горшки лепить?

— Именно,— ответил он.

Наверняка заказы начнут поступать быстро и в большом количестве, иначе фирма «Чуинг-зет мануфакчурерс» из Бостона не заинтересовалась бы миниатюризацией. Видимо, на нее работали свои ясновидцы, также как и на «Наборы П. П.». Однако он тут же вспомнил, о чем говорил Ихольц: вначале большой известности не будет. Это означало, понял Хнатт, что новая фирма не имела сети рекламных агентов, кружившихся вокруг колонизированных спутников и планет. В отличие от «Наборов П. П.» у них не было Аллена и Шарлотты Фейн, которые могли бы распространить эти новости.

Чтобы вывести на орбиту спутники с рекламными агентами, требуется немало времени. Это естественно.

И все же он беспокоился. В какой-то момент он оказался близок к панике, подумав: неужели это нелегальная фирма? Может быть, чуинг-зет, так же как и кэн-ди,— запрещенное средство? Может быть, он ввязался во что-то опасное?

— Чуинг-зет,— вслух сказал он Эмили,— Ты что-нибудь о них слышала?

— Нет.

Он достал контракт и еще раз прочитал его.

«Вот так история,— подумал он.— Если бы только этот чертов Майерсон сказал “да”...»

В десять утра знакомый жуткий рев сирены разбудил Сэма Ригана. Он мысленно обругал круживший в небе корабль ООН, зная, что они делают это специально. Экипаж корабля, зависшего над бараком, хотел убедиться в том, что колонисты — а не местное зверье — получат доставленные им посылки.

«Получим, получим»,— бормотал себе под нос Сэм Риган, застегивая молнию комбинезона с подогревом.

Он натянул на ноги высокие сапоги и полусонно потащился к двери.

— Слишком рано прилетели,— ворчал Тод Моррис.— И я готов поспорить, что там только железки, сахар и сало — ничего интересного, вроде, скажем так, конфеток.

Норм Шайн навалился плечом на дверь и нажал. Они зажмурились, когда их захлестнул поток яркого, холодного света.

В вышине, на фоне черного неба, блестел корабль ООН, как будто подвешенный на невидимой нити. Хороший пилот, оценил Тод, и, видимо, неплохо знает район Файнберг-Кресчент. Тод помахал кораблю рукой, и снова взревела сирена, заставив его зажать уши.

Из нижней части корабля появился контейнер, автоматически выдвинул стабилизаторы и по спирали полетел вниз.

— Дерьмо,— с отвращением сказал Сэм Риган,— Это железки. Им парашют не требуется.

Он отвернулся, потеряв всякий интерес к происходящему.

«Как здесь отвратительно,— подумал он, окидывая взглядом поверхность Марса.— Убожество. Зачем мы сюда прилетели? Пришлось, нас заставили».

Контейнер ООН приземлился. Стенки от удара потрескались, и трое колонистов заметили канистры, заполненные чем-то напоминавшим фунтов пятьсот соли. Сэм Риган еще больше упал духом.

— Эй,— сказал Шайн, подходя к контейнеру и заглядывая внутрь,— кажется, я вижу кое-что, что может нам пригодиться.

— Эти коробочки выглядят так, как будто там внутри радиоприемники,— заметил Тод,— Транзисторные.— Он задумчиво подошел к Шайну.— Может быть, нам удастся их использовать для чего-нибудь в наших наборах.

— В моем уже есть радио,— сказал Шайн.

— Ну, из этих деталей можно было бы собрать электронную самоходную косилку для газонов,— заявил Тод,— Этого у тебя, кажется, нет.

Он довольно хорошо знал набор Подружки Пэт Шайна. Обе пары, он со своей женой и Шайн со своей, составляли идеальную компанию.

— Я следующий в очереди на радио! — крикнул Сэм Риган.— Мне пригодится.

В его наборе не хватало механизма для открывания дверей гаража, который был у Шайна и Тода. В этом он существенно отстал от них. Естественно, все это можно купить, но он был совершенно на мели. Весь свой заработок он истратил на то, что считал более необходимым. Он купил у торговца довольно большое количество кэн-ди и хорошо его спрятал, закопав под койкой, стоявшей на самом нижнем уровне их совместного жилища.

Он сам был верующим; он верил в чудо переселения душ, в этот почти священный момент, когда миниатюрные наборы начинали не просто напоминать Землю, но становились ею. Тогда он и другие, объединенные и перенесенные в этот миниатюрный мир благодаря кэн-ди, отправлялись в другое пространство и время. Многие колонисты еще не стали верующими, для них наборы были лишь символами мира, к которому они уже не принадлежали. Однако постепенно, один за другим, уверуют и они.

Даже сейчас, ранним утром, он не мог дождаться возвращения вниз и того момента, когда он откусит кусочек кэн-ди из тайника, чтобы, разжевав его, присоединиться к товарищам в той торжественной церемонии, которая еще им оставалась.

Он повернулся к Тоду и Шайну:

— Кто-нибудь из вас хочет переместиться?

Так они называли участие в сеансе.

— Я возвращаюсь вниз,— сказал он.— Немного кэн-ди нам сейчас не помешает. Я поделюсь с вами своим.

— Так рано? — спросил Норм Шайн,— Мы же только что встали. Впрочем, нам все равно нечего делать.

Он угрюмо пнул большой полуавтоматический экскаватор, который уже много дней стоял перед входом в барак. Ни у кого не было сил выйти на поверхность и заняться начатой месяц назад расчисткой территории.

— Однако я думаю,— буркнул он,— что нам следует быть наверху и работать в огородах.

— Ну и огород здесь у тебя,— засмеялся Сэм Риган,— И что ты тут такое выращиваешь? Знаешь, как это называется?

Норм Шайн, сунув руки в карманы комбинезона, прошагал по рыхлой, песчаной почве, поросшей скупой растительностью, к своему не слишком ухоженному огороду. Он остановился и тщательно оглядел грядки в надежде, что проросло больше специально подготовленных семян, но не нашел ни одного нового ростка.

— Брюссельская капуста,— ободряюще сказал Тод.— Хотя она и мутировала, я узнаю эти листья.

Норм отломил лист и начал жевать, однако быстро выплюнул. Лист был горький и весь в песке.

Из барака появилась Хелен Моррис, дрожа на холодном ветру.

— У нас с Фрэн вопрос,— обратилась она к мужчинам.— На Земле психоаналитики брали пятьдесят долларов за час или только за сорок пять минут? Мы хотим,— объяснила она,— добавить аналитика к нашему набору и хотим соблюсти все в точности. Это настоящий, сделанный на Земле и доставленный сюда экземпляр. Помните тот корабль Булеро, который прилетал на прошлой неделе...

— Помним,— кисло ответил Норм Шайн.

Цены, которые запросил продавец, они помнили тоже. А Аллен и Шарлотта Фейны не перестают болтать о разных частях наборов, разжигая у них аппетит.

— Спроси у Фейнов,— предложил жене Тод.— Свяжись с ними по радио, когда они снова будут над нами пролетать,— Он взглянул на часы.— Спутник прилетит через час. У них там есть все данные о товарах. Хотя, честно говоря, эти данные должны прилагаться к тому, что покупаешь.

Этот вопрос его беспокоил, поскольку именно его скины — его и Хелен — пошли на оплату маленькой фигурки психоаналитика, а также диванчика, столика, коврика и полочки с весьма качественно миниатюризированными книгами.

— Ты ведь ходил к психоаналитику там, на Земле,— обратилась Хелен к Норму Шайну.— Сколько он брал?

— Ну, в основном я ходил на групповую терапию,— ответил Норм — В Клинике психогигиены в Беркли брали столько, сколько ты был в состоянии заплатить. А Подружка Пэт и ее парень ходят, естественно, к частному психоаналитику.

Он шел по выделенному ему огороду, между рядами потрепанных листьев, каждый из которых был чем-нибудь заражен или наполовину съеден местными микроскопическими вредителями. Если ему удастся найти хотя бы одно нетронутое растеньице, одно здоровое... Ему бы этого хватило, чтобы вернуть себе присутствие духа. Инсектициды с Земли никуда не годились, местные вредители буйствовали в свое удовольствие. Они ждали десять тысяч лет, пока кто-то не появится и не попытается здесь что-то выращивать.

— Полить бы надо,— заметил Тод.

— Надо,— согласился Норм Шайн.

Он угрюмо направился в сторону гидросистемы барака Чикен-Покс, подключенной к уже частично засыпанным ирригационным каналам, обслуживавшим все огороды барака. Он сообразил, что, перед тем как поливать растения, нужно очистить каналы от песка. Если они быстро не приведут в действие большой экскаватор класса А, им не удастся полить огороды, даже если они этого захотят. Однако заниматься этим ему не хотелось. Тем не менее он не мог, как Сэм Риган, просто повернуться и спуститься обратно вниз, чтобы развлекаться со своим набором, собирать или монтировать новые детали, вносить поправки или же, как только что предлагал Сэм, принять дозу старательно спрятанного кэн-ди и начать перемещаться. Он прекрасно понимал, какая лежит на нем ответственность.

— Попроси мою жену, чтобы она пришла сюда,— сказал он Хелен. Фрэн будет показывать направление, когда он сядет за руль экскаватора: у нее хороший глазомер.

— Я ей скажу,— вызвался Сэм Риган, направляясь вниз.— Кто идет со мной?

За ним никто не последовал; Тод и Хелен Моррис пошли взглянуть на свой огород, а Норм Шайн был занят тем, что стаскивал защитный чехол с экскаватора и подготавливал его к запуску.

Сэм Риган обнаружил Фрэн сидящей на корточках над набором Подружки Пэт, который Моррисы и Шайны составили вместе.

Занятая своим делом, она сказала, не поднимая головы:

— Подружка Пэт поехала в центр на новом «форде», припарковалась, бросила десять центов в счетчик, сделала покупки, а теперь она в приемной психоаналитика и читает «Форчун». Вот только сколько она должна заплатить за визит? — Она бросила на него взгляд, пригладила длинные темные волосы и улыбнулась.

Фрэн была, несомненно, самой красивой и самой талантливой в бараке. Он мысленно отметил это, и отнюдь не впервые.

— Как ты можешь забавляться этим набором и не жевать...— сказал он и огляделся вокруг. Похоже было, что они одни. Он наклонился и прошептал: — Пойдем пожуем вместе немного первоклассного кэн-ди. Как раньше. Хорошо?

С бьющимся сердцем он ждал ее ответа. Вспоминая о том, как в последний раз они, соединившись друг с другом, перенеслись в мир Подружки Пэт, он почувствовал возбуждение.

— Хелен Моррис вернется...

— Нет, они возятся с экскаватором там, наверху. Раньше чем через час они не вернутся.

Он взял Фрэн за руку и потянул за собой.

— То, что мы получаем в обычной коричневой обертке,— говорил он, ведя ее в коридор,— нужно быстро использовать. Его нельзя долго хранить, иначе оно стареет и теряет силу.

«А за эту силу мы дорого платим,— мрачно размышлял он.— Слишком дорого, чтобы расходовать ее впустую».

Хотя некоторые — не из этого барака — утверждали, что сила, дающая возможность переместиться, происходит вовсе не от кэн-ди, а связана с точностью сборки набора. Он считал, что это чушь, но многие склонялись именно к такому мнению.

Когда они торопливо входили в комнату Сэма, Фрэн сказала:

— Я приму кэн-ди вместе с тобой, но когда мы будем уже там, на Земле, мы не будем больше ничем таким заниматься... ну, ты знаешь. То, что мы будем Уолтом и Пэт, не дает нам права...— Она предостерегающе нахмурилась, упрекая его за поведение в прошлый раз и за намерения, о которых она не просила.

— Значит, ты признаешь, что мы на самом деле переносимся на Землю?

На эту тему они спорили уже много раз. Фрэн склонялась к мысли, что перемещение только мнимое, что вокруг — колонисты называли это игрой случая — лишь воображаемые обстоятельства и предметы.

— Я считаю...— медленно сказала Фрэн, высвобождая пальцы из его руки и останавливаясь перед дверью комнаты,— не имеет значения, что это — игра воображения, вызванная наркотиком иллюзия или действительный перенос на Землю наших воспоминаний...— Она замолчала и снова строго посмотрела на него,— Думаю, мы должны вести себя прилично, чтобы не нарушать чистоты нашего общения.— Глядя, как Сэм осторожно отодвигает от стены железную койку и опускает длинный крюк в открывшееся отверстие, она добавила: — Это должно стать нашим очищением, освобождением от бренной телесной оболочки и переходом в бессмертное тело, по крайней мере на некоторое время — или навсегда, если верить, как некоторые, что это происходит вне времени и пространства, что это вечно. Ты так не думаешь, Сэм? Знаю, что не думаешь.— Она вздохнула.

— Духовное начало,— поморщился Сэм, вытаскивая пакет кэн-ди из дыры в полу.— Отрицание действительности, которое дает... что? Ничего.

— Я не могу доказать,— сказала Фрэн, подходя ближе и глядя, как он открывает пачку,— что воздержание приносит какую-либо пользу. Однако я знаю одно, то, чего ни ты, ни другие сенсуалисты среди нас не в состоянии понять: когда мы принимаем кэн-ди и покидаем наши тела, мы умираем. А умирая, мы сбрасываем бремя...— Она заколебалась.

— Ну, говори же,— подбадривал ее Сэм, открывая пакет и отрезая ножом полоску твердой коричневой субстанции, напоминающей по структуре растительные волокна.

— ...греха,— прошептала Фрэн.

Сэм Риган расхохотался:

— Ну ладно. По крайней мере, у тебя ортодоксальные взгляды.

Большинство колонистов согласилось бы с Фрэн.

— Однако,— продолжал он, снова пряча пакетик в безопасном месте,— кэн-ди жуют не для этого. Я не хочу ничего терять... Скорее, я хочу кое-что приобрести.

Он закрыл дверь, после чего быстро достал свой набор Подружки Пэт, разложил его на полу и лихорадочно расставил все предметы по своим местам.

— То, на что мы обычно не имеем права,— добавил он, как будто Фрэн этого не знала.

Ее муж, или его жена, или оба, или другие обитатели барака могли появиться в тот момент, когда Фрэн и он будут в состоянии перемещения. Они увидят их тела, сидящие на допустимом расстоянии друг от друга. Никто, даже самый большой пуританин, не обнаружит в этом ничего плохого. Об этом узнали уже давно: сожительство невозможно доказать — эксперты ООН на Марсе и в других колониях не раз пытались сделать это, но безрезультатно. В состоянии перемещения можно совершить убийство, любое преступление, а с точки зрения закона это будет лишь несбывшимся желанием, иллюзией.

Этот крайне интересный факт давно уже был для него поводом, чтобы принимать кэн-ди. Для него жизнь на Марсе имела и свои приятные стороны.

— Думаю,— сказала Фрэн,— ты искушаешь меня, ты склоняешь меня к плохим поступкам.

Она грустно села, а ее глаза, большие и темные, сосредоточились в центре набора, около огромного гардероба Подружки Пэт. Не говоря ни слова, она начала рассеянно играть миниатюрной шубкой из соболя.

Он протянул ей половину полоски кэн-ди, после чего бросил оставшуюся часть в рот и начал с наслаждением жевать.

Фрэн тоже начала жевать, все еще с грустным видом.

Он был Уолтом. У него был спортивный корабль марки «Ягуар ХХВ», на котором можно было выжать пятнадцать тысяч миль в час. У него были итальянские рубашки и английские ботинки. Открыв глаза, он увидел стоящий напротив кровати телевизор, который автоматически включился, настроенный на утреннее шоу великого комедиантатора Джима Брискина. Брискин как раз появился на экране в огненно-рыжем парике. Уолт сел, нажал кнопку, превращавшую кровать в огромное кресло, и откинулся поудобнее, чтобы немного посмотреть программу.

— Я стою здесь, на углу Ван Несс и Маркет в центре Сан-Франциско,— приятным голосом говорил Брискин.— Мы сейчас станем свидетелями открытия великолепного нового дома имени сэра Фрэнсиса Дрейка, первого дома, который полностью находится под землей. Рядом со мной стоит очаровательная исполнительница баллад, которая даст зданию имя и...

Уолт выключил телевизор, встал, босиком подошел к окну, раздвинул занавески и посмотрел на теплую, сверкающую улицу Сан-Франциско, на холмы и белые дома. Было субботнее утро, и ему не нужно было идти на работу, в «Ампекс корпорейшн» в Пало-Альто. Он с удовольствием подумал, что сегодня у него свидание с его девушкой, Пэт Кристенсен, которая жила в новом доме на Потреро-Хилл.

Суббота была всегда.

В ванной он сполоснул лицо водой, потом выдавил крем из тюбика и начал бриться. Глядя в зеркало на знакомое лицо, он заметил прикрепленную там записку, написанную его собственным почерком:

ЭТО ИЛЛЮЗИЯ. ТЫ — СЭМ РИГАН, КОЛОНИСТ

С МАРСА. РАСПОРЯДИСЬ СВОИМ ВРЕМЕНЕМ

КАК СЛЕДУЕТ. ПРИЯТЕЛЬ! НЕМЕДЛЕННО

ПОЗВОНИ ПЭТ!

Бумажка была подписана: «Сэм Риган».

Иллюзия, подумал он. Как это? Он попытался вспомнить: Сэм Риган и Марс, жуткий барак колонистов... Да, он смутно вспоминал что-то такое, но воспоминания были далекими, полустертыми и не слишком убедительными. Он пожал плечами и продолжил прерванное бритье, слегка удивленный и озадаченный. Ладно, допустим, в бумажке написана правда; может быть, он и помнил тот мир, ту угрюмую псевдожизнь эмигранта поневоле, изгнанного из естественной среды. И что с того? Зачем ему уничтожать то, что он имеет? Он сорвал записку, скомкал ее и бросил в мусоропровод.

Закончив бриться, он сразу же позвонил Пэт.

— Послушай,— холодно и коротко сказала она. Ее светлые волосы блестели, она как раз их сушила.— Я не хочу тебя видеть, Уолт. Потому что я знаю, что тебе нужно, а мне вовсе этого не хочется. Понимаешь?

Ее серо-голубые глаза холодно смотрели на него.

— Гм,— кашлянул он, пытаясь придумать какой-нибудь ответ,— Ведь сегодня великолепный день — пойдем куда-нибудь. Может быть, в парк Золотые Ворота?

— Будет слишком жарко.

— Нет,— поспешно запротестовал он.— Утром должно быть прохладно. Ну, мы могли бы погулять по пляжу и поплескаться в воде. Хорошо?

Она явно колебалась.

— Однако, судя по нашему недавнему разговору...

— Не было никакого разговора. Я не видел тебя целую неделю, с прошлой субботы.— Он старался, чтобы его голос звучал твердо и убедительно.— Я заеду за тобой через полчаса. Надень купальник, знаешь, тот желтый — испанский, с бюстгальтером.

— О,— презрительно ответила она,— он уже совсем вышел из моды. У меня есть новый, шведский, ты его еще не видел. Я надену его, если можно такие носить. Девушка в магазине не была в этом уверена.

— Договорились,— сказал он и отключился.

Через полчаса его «ягуар» опустился на посадочной площадке на крыше ее дома.

Пэт была одета в свитер и брюки, купальник, как она объяснила, был под ними. Неся корзинку с едой, она пошла вместе с ним к кораблю. Живая и прекрасная, она шла впереди него, забавно семеня ногами в маленьких сандалиях. Похоже, что все же будет прекрасный день, теперь, когда первоначальная тревога прошла... слава богу.

— Подожди, увидишь мой купальник! — крикнула она, вскакивая в стоящий корабль и ставя корзинку на пол.— Он в самом деле очень смелый. Его почти нет, требуются некоторые усилия, чтобы поверить в его существование.

Когда он сел, она прижалась к нему.

— Я думала о том нашем разговоре... позволь мне закончить,— Она положила пальцы ему на губы, требуя молчания.— Я знаю, что разговор был, Уолт. Но в некотором смысле ты прав. Мы должны максимально использовать наши возможности. У нас мало времени, лишь столько, чтобы... по крайней мере, мне так кажется.

Она слабо улыбнулась.

— Так что лети так быстро, как только можешь. Я хочу увидеть океан.

Вскоре они оказались на стоянке у окраины пляжа.

— Будет все жарче,— рассудительно сказала Пэт.— С каждым днем. Правда? Пока в конце концов это станет невыносимо.— Она стянула свитер и, приподнявшись в кресле, ухитрилась снять джинсы.— Однако мы до этого не доживем. Пройдет еще лет пятьдесят, прежде чем станет невозможно в полдень выйти из дома. Когда, как говорится, собаку будет на улицу не выгнать. Сейчас еще не так плохо.

Она открыла дверцу и вышла наружу, одетая в купальный костюм. Она действительно была права: оставалось верить ей на слово, что он на ней надет. Костюм полностью отвечал желаниям их обоих.

Они шли рядом по мокрому, слежавшемуся песку, разглядывая медуз, ракушки и камешки, выброшенные волнами на берег.

— Какой сейчас год? — остановившись, вдруг спросила Пэт.

Чистые и длинные пряди ее распущенных волос развевались на ветру, как золотой пух.

— Ну, кажется...— начал он, но никак не мог вспомнить.— Черт возьми!

— Ладно, неважно.

Она взяла его под руку, и они не спеша пошли дальше.

— Смотри, там, за теми скалами, уютное местечко! — крикнула она и ускорила шаг. Ее длинные изящные ноги сражались с ветром, песком и знакомой тяжестью старого, давно утраченного мира.— Я... как ее зовут?.. Фрэн? — вдруг спросила она.— Или я Патриция Кристенсен? — Она пригладила волосы обеими руками.— У меня светлые волосы, значит, я Пэт. Подружка Пэт.

Она скрылась за скалами. Он быстро пошел следом.

— Когда-то я была Фрэн,— бросила она через плечо,— но сейчас это не имеет значения. Раньше я могла быть кем угодно: Фрэн, Хелен или Мэри. Сейчас это не имеет значения, правда?

— Нет,— не согласился он, догоняя ее. Тяжело дыша, он сказал: — Это важно, что ты была Фрэн. Это существенно.

— Существенно.

Она бросилась на песок и легла, опершись на локоть и чертя на песке кусочком черного камня длинные глубокие борозды. Потом она отбросила камень и села, глядя на океан.

— Однако все здесь... из мира Пэт.

Она положила руки на свои груди и медленно подняла их вверх с выражением легкого удивления на лице.

— Они,— сказала она,— принадлежат Пэт. Мои меньше, я помню.

Он молча сел рядом.

— Мы здесь, — наконец сказала она, — чтобы делать то, чего мы не можем делать в бараке. Там, где мы оставили наши убогие тела. Пока будут в порядке наши наборы, все это...— Она замолчала и махнула рукой в сторону океана, потом снова коснулась груди, казалось, не веря своим глазам.— Это тело не может постареть, правда? Мы стали бессмертными.

Она легла лицом вверх на теплый песок и закрыла глаза, заслонив лицо рукой.

— А поскольку мы здесь и можем заниматься тем, чего нельзя делать в бараке, в соответствии с твоей теорией мы должны именно этим и заниматься. Мы должны воспользоваться предоставленной нам возможностью.

Он наклонился и поцеловал ее в губы.

Внезапно он услышал прозвучавший в мозгу чей-то голос:

— Ведь я могу делать это в любой момент.

Он почувствовал присутствие в своем теле кого-то чужого. Он отодвинулся от девушки и сел.

— В конце концов,— сказал Норм Шайн,— я ее муж,— и рассмеялся.

— Кто тебе позволил пользоваться моим набором? — подумал со злостью Сэм Риган.— Убирайся из моей комнаты. И могу поспорить, что ты пользуешься моим кэн-ди.

— Ты сам мне его предложил,— ответил обитатель его тела.— Я решил воспользоваться приглашением.

— Я тоже здесь,— подумал Тод Моррис.— И если хочешь знать мое мнение...

— Никто тебя об этом не спрашивает,— рассердился Норм Шайн.— Тебя вообще никто сюда не приглашал. Почему бы тебе не продолжить ковыряться в своем убогом огороде, где ты должен сейчас быть?

— Я с Сэмом,— холодно думал Тод Моррис.— Только здесь я могу делать это.

Сила его воли соединилась с волей Сэма. Уолт снова склонился над лежащей девушкой и снова поцеловал ее в губы, на этот раз с большим чувством.

Не открывая глаз, Пэт тихо сказала:

— Это я, Хелен. Я тоже здесь,— потом добавила: — И Мэри тоже. Однако мы не брали твоего кэн-ди. У нас есть свой.

Она обняла его: три обитательницы тела Подружки Пэт объединились в едином порыве. Удивленный Сэм Риган разорвал контакт с Тодом Моррисом, подчинился воле Норма Шайна, и Уолт оставил в покое Подружку Пэт.

Волны океана омывали их, лежащих на песке,— два тела, содержавшие в себе личности шести человек. Шесть в двух, подумал Сэм Риган. Снова та же самая загадка: как это получается? Все тот же старый вопрос.

«Однако меня волнует лишь то,— думал он,— пользовались ли они моим кэн-ди. А я готов побиться о заклад, что это так. Меня не волнует, что они говорят. Я им не верю».

Встав, Подружка Пэт сказала:

— Ну, я вижу, что могу пойти искупаться. Ничего не происходит.

Она вошла в воду и с плеском начала удаляться от смотревших на нее обитателей второго тела.

— Упустили такую возможность,— со злостью подумал Тод Моррис.

— Это я виноват,— признался Сэм. Совместными усилиями им с Тодом удалось встать. Они прошли несколько шагов вслед девушке и, оказавшись по щиколотку в воде, остановились.

Сэм Риган уже ощущал, что действие наркотика заканчивается. Он чувствовал слабость, страх и отвращение, которыми это сопровождалось.

«Так чертовски быстро,— подумал он.— Все кончено; снова в барак, в нору, в которой мы извиваемся и ползаем, как черви, боящиеся дневного света. Бледные, промокшие и отвратительные».

Его передернуло.

Он снова увидел свою комнату, металлическую койку, умывальник, стол, кухонную плиту... и разбросанные, как кучи тряпья, пустые тела лежащих без сознания товарищей: Тода и Хелен Моррис, Норма Шайна и своей жены Мэри. Они смотрели на него пустыми глазами. Он с отвращением отвернулся.

На полу между ними стоял набор. Сэм увидел обе куклы, Пэт и Уолта, на берегу океана, возле припаркованного «ягуара». На Подружке Пэт, естественно, был почти невидимый шведский купальник, а рядом с лежащими стояла маленькая корзинка с провизией.

Около набора он заметил коричневую бумагу из-под кэн-ди. Они израсходовали все. Он даже видел тонкие струйки блестящего коричневого сиропа, стекавшие из уголков бессмысленно приоткрытых ртов.

Фрэн Шайн пошевелилась, открыла глаза и застонала. Она посмотрела на него и тяжело вздохнула.

— Они до нас добрались,— сказал он.

— Мы слишком долго тянули.

Она встала, зашаталась и чуть не упала. В то же мгновение он был рядом с ней, поймал ее и поддержал.

— Ты был прав. Надо было сделать это сразу, если нам хотелось. Однако...

Она позволила ему на мгновение обнять ее.

— Я люблю длинные вступления. Прогулки по пляжу, демонстрацию купальника, которого почти нет...— Она улыбнулась.

— Могу поспорить, что еще несколько минут они будут без сознания,— сказал Сэм.

— Да, ты прав,— ответила Фрэн, широко открывая глаза. Она выскользнула из его объятий, подскочила к двери, быстро открыла ее и исчезла в коридоре.— В нашей комнате! — крикнула она ему.— Поторопись!

Обрадованный, он поспешил за ней. Это казалось очень забавным, его разбирал смех. Фрэн бежала перед ним по трапу наверх, на свой уровень барака. Он догнал ее и, когда они добежали до ее комнаты, подхватил на руки. Они вместе ввалились внутрь и со смехом покатились по металлическому полу к противоположной стене.

«И все-таки мы победили»,— подумал он, ловко расстегивая ее бюстгальтер и молнию на юбке и снимая туфли без шнурков, похожие на тапочки. Все сразу. Его пальцы блуждали везде, и Фрэн вздохнула. На этот раз не от усталости.

— Я лучше закрою дверь.

Он встал, быстро подошел к двери и закрыл ее на задвижку. Тем временем Фрэн быстро разделась.

— Иди сюда,— торопила она его.— Не стой так.

Она поспешно бросила одежду на пол и придавила ее сверху туфлями.

Он лег рядом с ней, а ее ловкие холодные руки начали его ласкать. В черных глазах разгорался огонь, и прикосновение ее пальцев давало ни с чем не сравнимое наслаждение.

И это именно здесь, в этой жуткой дыре на Марсе! Однако обычно им удавалось делать это старым, единственно возможным способом — благодаря наркотику, который тайно доставляли торговцы. Им дал эту возможность кэн-ди. Они продолжали в нем нуждаться. Они не были свободны.

«И не могли быть,— подумал он, когда колени Фрэн сжали его обнаженные бедра.— Совсем наоборот. Нам бы даже не помешало еще немного»,— думал он, в то время как его рука опускалась по ее плоскому, дрожащему животу.

Глава 4

В приемной Госпиталя ветеранов имени Джеймса Риддла, на базе III на Ганимеде, Лео Булеро приподнял дорогую, ручной работы шляпу перед девушкой в накрахмаленном белом халате и сказал:

— Я приехал повидаться с одним из пациентов, мистером Элдоном Трентом.

— Весьма сожалею, сэр...— начала девушка, но он бесцеремонно перебил ее:

— Скажи ему, что здесь Лео Булеро. Понимаешь? Лео Булеро.

Возле ее руки он заметил регистрационный журнал, а в нем номер палаты Элдрича. Когда девушка отвернулась, он двинулся в глубь коридора.

«Черт побери,— подумал он.— Я преодолел миллионы миль и намерен увидеть его, кем бы он ни был».

У дверей палаты его остановил солдат ООН, вооруженный автоматом; молоденький солдатике чистыми, холодными, как у той девушки, глазами, глазами, которые однозначно говорили «нет» — даже ему.

— Ладно,— пробормотал Лео.— Я все понимаю. Но если бы тот, кто там лежит, знал, что я здесь, он приказал бы меня впустить.

Позади него раздался резкий женский голос, при звуке которого Лео вздрогнул.

— Как вы узнали, что мой отец здесь, мистер Булеро?

Он обернулся и увидел коренастую женщину лет тридцати пяти, которая пристально разглядывала его.

«Это Зоя Элдрич,— подумал он.— Ошибиться невозможно. Я довольно часто видел ее в газетах, в светской хронике».

Появился представитель ООН.

— Мисс Элдрич, если вы хотите, мы можем удалить мистера Булеро из здания. Это зависит от вас.

Он мило улыбнулся Лео, и тот сразу же его узнал. Это был шеф юридического отдела ООН, начальник Неда Ларка, Фрэнк Сантина. Черноглазый энергичный Сангина бросил взгляд на Зою Элдрич, ожидая ответа.

— Нет,— решила наконец Зоя Элдрич,— По крайней мере не сейчас. Не раньше чем я выясню, откуда он узнал, что папа находится здесь. Он не должен был этого знать. Верно, мистер Булеро?

— Наверняка он воспользовался услугами одного из своих ясновидцев,— буркнул Сантина.— Так, Булеро?

Лео неохотно кивнул.

— Видите ли, мисс Элдрич,— объяснил Сантина,— такой человек, как Булеро, может купить все, что пожелает, талант любого рода.— Он показал на двух вооруженных охранников перед дверью Палмера Элдрича — Вот почему эти двое стоят здесь днем и ночью. Мы ждали тебя, Булеро.

— Может, все-таки есть какая-то возможность поговорить с Элдричем по делу? — спросил Лео.— Для этого я прилетел сюда. Я не требую ничего незаконного. Думаю, вы все свихнулись или пытаетесь что-то скрыть. Может, у вас совесть нечиста?

Он смерил их взглядом, но не заметил какой-либо реакции.

— Там в самом деле Палмер Элдрич? — спросил он.— Готов поспорить, что нет.

Он снова не получил никакого ответа. Никто из них не попадался на удочку.

— Я устал,— наконец сказал он.— Я долго добирался сюда. К черту все, я хочу поесть, а потом найти какой-нибудь номер в отеле, поспать часов десять и забыть об этом.

Он повернулся и ушел.

Ни Сантина, ни мисс Элдрич не пытались его остановить. Разочарованный, он шел дальше, чувствуя все возрастающее отвращение.

Видимо, придется добираться до Палмера Элдрича через какого-нибудь посредника.

«Может быть,— подумал он,— Феликс Блау и его частные детективы сумели бы сюда проникнуть. Стоит попробовать».

Он был настолько подавлен, что все казалось ему лишенным смысла. Почему бы не сделать так, как он сказал: поесть, а потом немного отдохнуть, забыть на время о Палмере Элдриче?

«К черту их всех,— подумал он, выходя из госпиталя и идя по тротуару в поисках такси — Дочка,— думал он — Крепкая баба, а с этой короткой стрижкой и без макияжа выглядит как лесбиянка. Тьфу!»

Он нашел такси и вскоре уже летел, погруженный в размышления.

В конце концов с помощью видеотелефона в такси он связался с Землей, с Феликсом Блау.

— Рад тебя видеть,— сказал Феликс Блау, сообразив, с кем говорит.— В Бостоне при странных обстоятельствах появилась некая организация, которая, похоже, с неба свалилась...

— Чем они занимаются?

— Они хотят что-то выбросить на рынок. Они уже запустили в действие всю рекламную машину, в том числе три рекламных спутника вроде твоих. Один на орбите Марса, другой на орбите Ио, а третий летает вокруг Титана. По слухам, они собираются выйти на рынок с товаром повседневного спроса, составляющим конкуренцию твоему набору Подружки Пэт. У них это называется Конни-Куколка.—Он усмехнулся.— Ловко?

— А что с... ну, ты знаешь. С приложением? — спросил Лео.

— Нет информации. Если допустить, что какое-то приложение есть, они будут распространять его помимо легальных торговых каналов. Набор без... приложения имеет какой-нибудь смысл?

— Нет.

— Значит, вот тебе ответ на твой вопрос.

— Я позвонил тебе,— он сменил тему,— чтобы узнать, не можешь ли ты устроить мне беседу с Палмером Элдричем. Я обнаружил его здесь, на Ганимеде, на третьей базе.

— Помнишь мое сообщение о том, что Элдрич привез лишайник, похожий на тот, который используется для производства кэн-ди? А может быть, эта фирма в Бостоне принадлежит Элдричу? Хотя, кажется, прошло слишком мало времени. Однако он мог дать радиограмму дочери с десятилетним опережением.

— Теперь я уже обязательно должен с ним встретиться,— сказал Лео.

— Полагаю, речь идет о Госпитале ветеранов. Мы подозревали, что он может быть там. Кстати, ты слышал когда-нибудь о человеке по имени Ричард Хнатт?

— Нет.

— Представитель этой новой фирмы в Бостоне встретился с ним и заключил какой-то договор. Этот представитель, Ихольц...

— Что за галиматья,— перебил Лео.— А я даже не могу добраться до Элдрича. Сантина караулит у дверей вместе с этой розовой дочкой Палмера.

Он пришел к выводу, что через преграду в лице этих двоих не пробиться никому.

Он сообщил Блау адрес отеля на базе III, где он оставил багаж, а потом закончил разговор.

«Готов поспорить, что этот конкурент — Палмер Элдрич,— подумал он.— Такова уж моя судьба. Приходится заниматься именно тем делом, которым решил заняться вернувшийся с Проксимы Элдрич. Почему я не делаю систем наведения для ракет, соперничая лишь с “Дженерал электрик” и “Дженерал дайнэмикс”?»

Теперь он уже всерьез задумался о том, что за лишайник привез с собой Элдрич. Наверняка улучшенную разновидность сырья для кэн-ди. Более дешевую в производстве, дающую возможность более мощного и более длительного перемещения. О господи!

Ему пришла в голову странная мысль. Недавно в Объединенной Арабской Республике возникла новая организация обученных наемных убийц. Они наверняка смогли бы найти возможность убрать Палмера Элдрича. Раз уж он, Лео Булеро, решил...

Однако оставалось еще предсказание Рондинеллы Фьюгейт, что в будущем его обвинят в убийстве Палмера Элдрича.

Видимо, он найдет какой-то способ обойти препятствия.

У него с собой было оружие — настолько маленькое, настолько незаметное, что даже самый тщательный обыск не мог бы его обнаружить. Когда-то очень давно один хирург в Вашингтоне вшил ему в язык самонаводящуюся отравленную стрелочку, сделанную по советскому образцу,— но значительно усовершенствованную, поскольку, выполнив свою задачу, она самоуничто-жалась, не оставляя следов в теле жертвы. Яд был тоже необычный: он не влиял на работу сердца или артериальное давление, но представлял собой вирус, который проникал в кровь жертвы и там размножался, вызывая смерть в течение сорока восьми часов. Это был канцерогенный вирус, обнаруженный на одном из спутников Урана и до сих пор не исследованный. Это стоило ему целого состояния. Теперь достаточно было остановиться в шаге от того, кого он собирался убить, и надавить рукой на основание языка, одновременно высунув его в направлении жертвы. Если он встретится с Элдричем...

И лучше бы так и произошло, осознал он, прежде чем эта новая корпорация в Бостоне начнет производство. Прежде чем она будет в состоянии функционировать без Палмера Элдрича. Его, как сорняк, нужно было выдернуть своевременно либо не выдергивать вообще.

Добравшись до своего номера в отеле, он заказал разговор с «Наборами П. П.», чтобы узнать, не поступили ли какие-то важные сообщения.

— Да,— сказала мисс Глисон, увидев его на экране.— С вами срочно хочет говорить мисс Импэйшенс Уайт — если я правильно поняла. Вот ее номер. Это на Марсе,— На экране появилась записная книжка.

Сначала Лео не мог вспомнить ни одной женщины по фамилии Уайт. Потом вспомнил и испугался. Зачем она звонила?

— Спасибо,— пробормотал он и сразу же отключился. Господи, если юридический отдел ООН подслушивал этот разговор. Действовавшая на Марсе Импи Уайт была одним из самых крупных торговцев кэн-ди.

Преодолевая внутреннее сопротивление, он набрал номер.

На экране видеотелефона появилась Импи Уайт, женщина с тонкими чертами лица и острым взглядом, по-своему красивая. Лео представлял себе более живописную фигуру, однако она и так выглядела достаточно воинственно.

— Мистер Булеро, я хочу вам сказать...

— Что, нет других способов? Других каналов?

Коннер Фриман, руководитель операции на Венере, всегда мог с ним связаться. Мисс Уайт должна была передавать информацию через Фримана, своего шефа.

— Мистер Булеро, сегодня утром я была в одном из бараков на юге с партией товара. Колонисты не хотели ничего покупать. Они утверждали, что потратили все скины на новый продукт. Примерно такой же, как... тот, который мы продаем. Чуинг-зет. И... — Она продолжала говорить, но Лео Булеро уже отключил связь.

Он сидел молча, потрясенный.

«Нельзя падать духом,— подумал он.— В конце концов, я прошел курс эволюционной терапии. Значит, так: это тот новый продукт бостонской фирмы. По всей видимости, его делают из лишайника Элдрича. Он лежит себе на больничной койке в миле отсюда и наверняка отдает распоряжения через Зою, а я ничего не могу с этим поделать. Машина запущена и работает. Уже поздно. Даже эта стрелочка в языке,— с горечью подумал он,— ничем не поможет».

Однако он знал, что придумает что-нибудь. Как обычно.

Это еще не конец для «Наборов П. П.».

Только что, в самом деле, мог он сделать? Он понятия не имел, и это отнюдь не уменьшало его беспокойство.

«Ну приходи же, идея,— молил он.— На что у меня искусственно развитые мозги? Боже, помоги мне победить врагов, этих выродков. Может быть, если бы я воспользовался услугами моих ясновидцев Рони Фьюгейт и Барни... Может быть, они до чего-нибудь додумались бы. Особенно этот старый пройдоха Барни. Пока что я его вообще нигде не использовал».

Он снова заказал разговор с «Наборами П. П.» на Земле. На этот раз он попросил соединить его с отделом Барни Майерсона.

Внезапно он вспомнил проблемы Барни с призывом, его попытки сделать себя неспособным переносить стресс, чтобы не окончить свои дни в бараке на Марсе.

«Я помогу ему,— угрюмо подумал Булеро.— Для него опасность призыва уже миновала».

Когда Булеро позвонил с Ганимеда, Барни Майерсон сидел один в своем кабинете. Разговор был недолгим. Когда он закончился, Барни взглянул на часы и удивился. Пять минут. Ему казалось, что разговор продолжался целую жизнь.

Он встал и, нажав на кнопку интеркома, сказал:

— Прошу пока никого ко мне не впускать. Даже... и в особенности мисс Фьюгейт.

Он подошел к окну и стал смотреть на жаркую, залитую солнцем пустую улицу.

Лео свалил всю проблему на его голову. Барни впервые видел своего шефа в отчаянии.

«Представьте себе,— думал Барни,— Лео Булеро сбит с толку — впервые столкнулся с конкуренцией».

Лео просто не привык к этому. Существование этой новой фирмы из Бостона полностью его дезориентировало. Он был беспомощен, как ребенок.

В конце концов Лео оправится от шока, но пока...

«Что я могу с этого иметь? — спрашивал сам себя Барни Майерсон и не мог найти немедленного ответа,— Я могу помочь Лео... Но что, собственно, Лео может сделать для меня? Этот вопрос куда более существенный».

Собственно, иначе он и не мог думать. Его приучил к этому сам Лео за долгие годы работы. Как работодатель, Лео не мог желать ничего другого.

Какое-то время Барни сидел, погруженный в размышления, а потом, как и просил Лео, обратил свой мысленный взор в будущее. Он попытался еще раз заглянуть в ситуацию, связанную с его призывом. Ему хотелось знать, как решится эта проблема.

Однако этот факт был слишком незначительным, чтобы попасть в средства массовой информации. Бесполезно было искать в заголовках газет, в сводках новостей... Но в отношении Лео все было совершенно иначе. Он видел многочисленные статьи в газетах, касающиеся Лео и Палмера Элдрича. Конечно, все это было туманно, и различные версии смешивались в хаотический клубок. Лео встретится с Палмером Элдричем. Лео не встретится. Или вот... Лео организовал убийство Палмера Элдрича. Господи, что это значит?

Это означало — как он обнаружил, изучив информацию внимательнее,— именно то, о чем он думал. А если Лео Булеро будет арестован и осужден, это могло бы означать конец «Наборов П. П.» как источника заработка. А также конец карьеры, ради которой он уже пожертвовал всем, своим супружеством и женщиной, которую — до сих пор! — любил.

Видимо, предупредить Лео было бы для него полезно, даже необходимо. Даже такую информацию он мог бы обратить в свою пользу.

Он позвонил Лео:

— У меня есть информация.

— Отлично,— обрадовался Лео. На его румяном, удлиненном лице отразилось облегчение.— Говори, Барни.

— Скоро произойдет нечто, что вы можете использовать,— сказал Майерсон.— Вам удастся встретиться с Элдричем. Не там, в госпитале, а где-то в другом месте. По его собственному требованию его заберут с Ганимеда.— Он осторожно продолжал, стараясь не выдать всего, что узнал: — Начнутся недоразумения между ним и ООН. Сейчас, когда он не может передвигаться, он пользуется ее защитой. Однако когда он почувствует себя лучше...

— Подробности,— немедленно потребовал Лео, весь обращаясь в слух.

— Я хотел бы кое-что взамен.

— За что? — Лео нахмурился.

— За то, что я сообщу вам точную дату и место, где вам удастся встретиться с Палмером Элдричем,— сказал Барни.

— А чего ты хочешь? — рявкнул Лео.

Он смотрел на Барни с плохо скрываемым испугом. Э-тера-пия не помогала избавиться от опасений.

— Четверть процента ваших доходов. От « Наборов П.П.»... за исключением доходов из других источников.

То есть сети плантаций на Венере, где получали кэн-ди.

— Боже милостивый! — прошептал Лео.

— Это не все.

— Что еще? Ведь ты будешь богачом!

— Еще я хочу, чтобы вы провели реорганизацию в отделе прогнозов моды. Каждый останется на своем месте, выполняя те же функции, что и раньше, но с одним исключением. Все их решения буду контролировать я, и мой голос будет решающим. Таким образом, я уже не буду представлять один регион. Можете отдать Нью-Йорк Рони, если только...

— Жажда власти,— хрипло сказал Лео.

Барни пожал плечами. Кого волнует, как это называется? Это была кульминация его карьеры. Только это было сейчас важно. И все должны это понять, включая Лео. Он — прежде всего.

— Ладно,— сказал Лео, кивая головой.— Можешь командовать другими консультантами, меня это не волнует. Теперь скажи мне, как, когда и где...

— Вы можете встретиться с Палмером Элдричем через три дня. Один из его кораблей, без опознавательных знаков, отвезет Элдрича послезавтра с Ганимеда в его владения на Луне. Там он будет лечиться дальше, но на территории, не принадлежащей ООН. Фрэнку Сантине там нечего будет делать, так что можете о нем забыть. Двадцать третьего числа Элдрич примет репортеров и сообщит им свою версию того, что произошло с ним во время его путешествия. Он будет в хорошем настроении — по крайней мере, так напишут в газетах. Невредимый, довольный возвращением и постепенно выздоравливающий... Он расскажет им длинную историю о...

— Скажи только, как мне туда попасть. У него ведь будет собственная охрана.

— «Наборы П. П.»,— ответил Барни,— четыре раза в год издают свой собственный профессиональный журнал «Миниатюризатор». У него настолько маленький тираж, что вы, наверное, о нем даже не помните.

— Ты хочешь сказать, что я должен отправиться туда в качестве репортера нашего журнала? — вытаращил глаза Лео.— И на этом основании я смогу проникнуть в его владения? — Он недовольно поморщился.— К черту! Я не должен был соглашаться на твои условия, чтобы получить столь бесполезную информацию. Об этом написали бы в газетах через день или два... Ведь если там будут репортеры, то такая информация должна появиться.

Барни пожал плечами, не утруждая себя ответом.

— Похоже, ты меня перехитрил,— сказал Лео.— Кажется, я был чересчур нетерпелив. Ну что ж,— философски добавил он,— может быть, скажешь мне, о чем он собирается рассказать репортерам? Что он нашел в системе Проксимы? Упомянет ли он о лишайниках, которые привез?

— Упомянет. Он скажет, что это безвредная форма жизни, проверенная отделом наркотиков ООН, которая заменит...— он задумался,— некоторые опасные, вызывающие привыкание препараты, употребляемые повсеместно. И...

— И...— угрюмо закончил Лео,— объявит о создании фирмы, которая будет заниматься изготовлением этого ненаркотического продукта.

— Да,— сказал Барни.— Под названием «чуинг-зет». Лозунг фирмы: «Новое поколение выбирает чуинг-зет!»

— Боже мой!..

— Они обо всем договорились значительно раньше, по радио. Посредником была его дочь, а поддержку оказали Сантина и Ларк из ООН. Даже сам Хепберн-Гилберт. Таким образом они хотят покончить с торговлей кэн-ди.

Наступила тишина.

— Ладно,— наконец сказал Лео.— Стыдно, что ты не предвидел этого несколько лет назад, но... черт с ним, ты всего лишь простой сотрудник, и такого поручения тебе не давали.

Барни пожал плечами.

Булеро, удрученный, отключился.

«Такие дела,— подумал Барни.— Я нарушил первую заповедь делающего карьеру: никогда не говори начальнику того, чего он не хочет услышать. Интересно, каковы будут последствия?»

Снова зазвонил видеотелефон. На экране опять появилось расплывчатое изображение лица Лео.

— Послушай, Барни. Мне только что пришло кое-что в голову. Тебя это вряд ли обрадует, так что приготовься.

— Я готов,— ответил Барни.

— Я забыл, а должен был помнить, что разговаривал недавно с мисс Фьюгейт и она знает... о некоторых событиях в будущем, касающихся меня и Палмера Элдрича. Событиях, о которых — если бы она почувствовала угрозу, а с твоей стороны она наверняка может ее почувствовать — она могла бы рассказать и доставить нам много хлопот. Честно говоря, я начинаю подозревать, что все мои консультанты могли получить эту информацию, и идея сделать тебя руководителем всех ясновидцев...

— Эти «события»,— перебил его Барни,— касаются обвинения вас в убийстве Палмера Элдрича.

Лео кашлянул, вздохнул и угрюмо взглянул на него. Наконец, поколебавшись, он кивнул.

— Я не могу позволить вам отказаться от договора, который мы только что заключили,— сказал Барни.— Вы дали определенные обещания, и я полагаю, что...

— Однако,— в отчаянии сказал Лео,— эта глупая девчонка... Не знаешь, чего от нее ждать, она готова кинуться в полицию ООН. Она приперла меня к стене, Барни!

— Я тоже,— спокойно сказал Майерсон.

— Да, но тебя я знаю много лет.— Лео, казалось, быстро приходил в себя. Он оценивал ситуацию своим, как он часто и с удовольствием подчеркивал, «эволюционировавшим разумом второго поколения».— Мы коллеги. Ты не сделал бы того, на что способна она. Во всяком случае, я согласен на твое процентное участие в прибыли фирмы. Договорились? — Он беспокойно, но решительно посмотрел на Барни: — Заключим договор?

— Мы его уже заключили.

— Я же тебе говорю, черт побери, что я забыл...

— Если вы не согласитесь,— сказал Барни,— я уволюсь. И пойду куда-нибудь в другое место.

Он слишком много лет ждал и не мог упустить такую возможность.

— Да? — недоверчиво спросил Лео.— Понимаю, ты собираешься не просто пойти в полицию ООН. Ты намерен... перейти к Палмеру Элдричу!

Барни ничего не ответил.

— Предатель,— сказал Лео.— Вот что происходит с людьми, которые любой ценой пытаются удержаться на плаву. Послушай, я вовсе не уверен, что Палмер возьмет тебя к себе. Вероятно, у него уже есть своя группа консультантов. А если он уже знает, что я...— Он замолчал.— Да, рискну; думаю, что ты страдаешь излишним тщеславием. Как это называли древние греки? Хуб-рис? Сатанинское тщеславие, заходящее чересчур далеко. Так что иди, Барни. Делай что хочешь. Меня это не волнует. Желаю успеха, приятель. Напиши, как идут дела, а в следующий раз, прежде чем начнешь кого-нибудь шантажировать...

Барни прервал связь. Экран потемнел.

«Такой же серый,— подумал Майерсон,— как мои мысли и весь мир, как вся действительность».

Он встал и, сунув руки в карманы, начал ходить по комнате.

Он пришел к выводу, что лучше всего в данный момент будет связаться с Рони Фьюгейт, поскольку именно ее боится Лео Булеро, и не без причин. Есть миллиарды вещей, которые она умеет делать, а он нет. И Лео об этом знает. Снова усевшись в кресло, он вызвал по интеркому Рони Фьюгейт, которая появилась через несколько минут.

— Привет,— весело сказала она. На ней было разноцветное платье из Пекина с большим вырезом на груди.— В чем дело? Я пыталась с тобой связаться минуту назад, но...

— Ты, похоже, никогда...— заметил он,— никогда полностью не одета. Закрой дверь.

Она закрыла дверь.

— Однако,— добавил он,— я должен признать, что прошлой ночью в постели ты была очень хороша.

— Спасибо.

Ее юное лицо лучилось радостью.

— Ты в самом деле уверена, что твой шеф убьет Палмера Элд-рича? Или у тебя есть какие-то сомнения?

Она сглотнула слюну, наклонила голову и пробормотала:

— Ты просто искришься талантом.

Она села и положила ногу на ногу. Он заметил, что на ней нет чулок.

— Конечно, у меня есть сомнения. Прежде всего, со стороны мистера Булеро это было бы полнейшим идиотизмом, поскольку это означало бы конец его карьеры. Газеты не сообщают... и не сообщат о мотивах, поэтому я не знаю, что случится. Это должно быть нечто очень серьезное и ужасное, правда?

— Конец его карьеры,— сказал Барни,— а также твоей и моей.

— Нет,— сказала Рони.— Не думаю, мой дорогой. Давай поразмышляем. Мистер Палмер Элдрич намерен захватить рынок миниатюрных комплектов. Разве не правдоподобный мотив? И разве это ничего нам не говорит о будущей экономической реальности? Даже если мистер Элдрич погибнет, может оказаться, что его организация...

— Значит, переходим к Элдричу? Вот так просто?

Сосредоточенно нахмурившись, Рони задумчиво сказала:

— Я не совсем это имела в виду. Однако нам следует быть осторожными, чтобы не проиграть вместе с мистером Булеро. Мы не хотим вместе с ним пойти ко дну... У меня впереди еще годы работы, и то же самое — в несколько меньшей степени — касается тебя.

— Спасибо,— кисло сказал Барни.

— Сейчас нам надо все хорошо спланировать. А если ясновидец не в состоянии планировать, то...

— Я передал Лео информацию, которая приведет к его встрече с Элдричем. Тебе не пришло в голову, что они вдвоем могут создать синдикат? — Он внимательно смотрел на нее.

— Нет... Ничего такого я не вижу. На эту тему нет никаких сообщений.

— Господи,— поморщившись, сказал он,— ведь об этом в газетах не сообщат.

— О! Кажется, ты прав,— смущенно сказала она.

— А если бы это произошло,— сказал он,— то уход от Лео и переход к Элдричу ничего бы нам не дал. Он принял бы нас обратно, диктуя свои условия. С тем же успехом мы могли бы полностью переквалифицироваться.

Для него это было очевидно, и по выражению лица Рони Фьюгейт он видел, что для нее тоже.

— Если мы пойдем к Палмеру Элдричу...

— «Если»? Мы должны это сделать.

— Нет, не должны,— сказал Барни,— Мы можем держаться за то, что у нас есть.

«Мы можем остаться у Лео Булеро, независимо от того, пойдет ли он на дно, выберется или даже вообще исчезнет»,— подумал он.

— Я скажу тебе, что мы еще можем сделать. Мы пойдем ко всем остальным прогностикам, работающим в «Наборах П. П.», и организуем наш собственный синдикат.

Это была идея, которую Барни хотел реализовать уже много лет.

— Это было бы нечто вроде гильдии, обладающей монополией. Тогда мы могли бы диктовать условия как Лео, так и Элдричу.

— Только у Элдрича, скорее всего, уже есть свои собственные консультанты,— улыбнулась Рони,— Ты не слишком хорошо представляешь, что делать, правда, Барни? Понимаю. Как жаль. Столько лет работы,— Она грустно покачала головой.

— Теперь я понимаю,— сказал он,— почему Лео не хотел тебя беспокоить.

— Потому что я говорю правду в глаза? — Она подняла брови,— Да, видимо, так,— добавила она.— Все боятся правды. Например, ты. Ты не хочешь посмотреть правде в глаза и признать, что ты сказал «нет» тому несчастному продавцу керамики только затем, чтобы досадить женщине, которая...

— Заткнись! — яростно сказал Барни.

— Знаешь, где сейчас наверняка этот продавец вазочек? У Палмера Элдрича. Ты оказал ему — и своей бывшей жене — услугу. А если бы ты сказал «да», ты полностью подчинил бы его разоряющейся фирме, лишая их обоих шансов на...— Она замолчала.— То, что я говорю, тебе, кажется, неприятно.

Он махнул рукой и сказал:

— Это не имеет ничего общего с тем, из-за чего я тебя вызвал.

— Верно.— Она кивнула.— Ты вызвал меня, чтобы мы вместе придумали, как предать Лео Булеро.

— Послушай...— смущенно начал он.

— Ведь эго правда. Ты не можешь справиться сам, тебе нужна я. Я не сказала «нет». Успокойся. Однако мне кажется, сейчас не слишком подходящее время и место для подобных дискуссий. Подождем, пока не вернемся домой. Ладно? — Она одарила его лучезарной, необычно теплой улыбкой.

— Ладно,— согласился он. Она была права.

— Было бы очень печально,— сказала она,— если бы нас тут подслушивали. Может быть, мистер Булеро получит пленку с записью всего нашего разговора.

Улыбка ее не погасла, а даже стала еще шире. Барни был ошеломлен. Он вдруг понял, что эта девушка не боится никого и ничего на свете.

Он хотел бы чувствовать себя так же. Дело в том, что его беспокоил один серьезный вопрос, о котором он не говорил ни с Лео, ни с ней, хотя вопрос этот, несомненно, мучил Булеро... и должен был мучить Рони, если девушка действительно была столь рассудительна, как это казалось.

Нужно было еще выяснить, является ли то, что вернулось из системы Проксимы,— этот человек или существо, потерпевшее катастрофу на Плутоне,— в действительности Палмером Элдричем.

Глава 5

Поправив свои финансовые дела с помощью фирмы «Чуинг-зет», Ричард Хнатг связался с одной из клиник доктора Вилли Денкмаля в Германии. Он выбрал главную, в Мюнхене, и заказал места для себя и Эмили.

«Я стану наравне с великими мира сего»,— думал он, ожидая вместе с женой в фешенебельной приемной клиники, украшенной шкурами гноффов.

Доктор Денкмаль, по своему обыкновению, хотел провести вступительную беседу лично, хотя, естественно, сами операции выполнял его персонал.

— Я волнуюсь,— прошептала Эмили. У нее на коленях лежал журнал, но читать она была не в состоянии.— Это так... неестественно.

— Черт побери,— энергично сказал Хнатг,— вовсе нет, это лишь ускорение естественного процесса эволюции, который идет и сам собой, но столь медленно, что мы не в состоянии этого заметить. Посмотри, например, на наших пещерных предков: полностью покрытые волосами, без подбородков, с крайне слабо развитыми лобными долями мозга. У них были большие сросшиеся коренные зубы, чтобы пережевывать сырые зерна.

— Хорошо,— кивнув, сказала Эмили.

— Чем дальше мы от них уйдем, тем лучше. В конце концов им пришлось эволюционировать, чтобы пережить эпоху оледенения, мы вынуждены эволюционировать, чтобы пережить эпоху огня. Поэтому нам необходим этот хитиновый покров, этот гребень и измененный метаболизм, позволяющий спать днем, улучшающий дыхание и...

Из кабинета появился доктор Денкмаль, маленький кругленький человечек с белыми волосами и усами, как у Альберта Швейцера. Рядом с ним шел еще один человек, и Ричард Хнатт впервые увидел вблизи эффект э-терапии. Это выглядело совсем не так, как на фотографиях в светской хронике. Вовсе не так.

Голова мужчины напомнила Хнатту фотографию, которую он видел в учебнике: под ней была подпись «гидроцефалия». Тот же высокий лоб, расширенный над линией бровей, куполообразный и кажущийся очень хрупким. Он сразу же понял, почему высокопоставленных особ, прошедших курс э-терапии, в обиходе называли «шароголовыми». Выгладит так, подумал он, как будто вот-вот лопнет. И этот массивный... гребень. Вместо волос — темный, более плотный слой хитиновой оболочки. Шароголовые? Скорее орехоголовые.

— Мистер Хнатт,— сказал доктор Денкмаль Ричарду, останавливаясь.— И фрау Хнатг тоже. Я сейчас вами займусь.

Он повернулся к стоявшему рядом мужчине.

— Это чистая случайность, мистер Булеро, что нам удалось поставить вас на сегодня вне очереди. Во всяком случае, вы ничего не потеряли, а скорее приобрели.

Однако Булеро его не слушал. Он смотрел на Ричарда Хнатга.

— Где-то я уже слышал вашу фамилию. Ах да! О вас говорил Феликс Блау.— Его глаза вдруг потемнели.— Вы недавно подписали договор с бостонской фирмой...— Удлиненное лицо, как будто вечно отраженное в кривом зеркале, чуть нахмурилось,— «Чуингзет мануфакчурерс»?

— Н-не ваше дело,— заикаясь, сказал Хнатт.— Ваши консультанты отвергли наши изделия.

Лео Булеро смерил его взглядом, после чего, пожав плечами, повернулся к доктору Денкмалю:

— Увидимся через две недели.

— Две? Но...— Денкмаль сделал протестующий жест.

— Я не смогу быть здесь на будущей неделе, меня не будет на Земле.

Булеро еще раз бросил пристальный взгляд на Ричарда и Эмили Хнатт, после чего вышел.

Глядя ему вслед, доктор Денкмаль сказал:

— Этот человек сильно эволюционировал. Как физически, так и духовно. Добро пожаловать в Айхенвальц,— сказал он Хиаттам и улыбнулся.

— Спасибо,— нервно ответила Эмили,— Это... больно?

— Наша терапия? — засмеялся доктор Денкмаль,— Ни в коей мере, хотя вначале это может вызвать шок — в переносном смысле . Когда вы почувствуете, как разрастается ваша мозговая кора. Вам придет в голову множество новых волнующих идей, в особенности из области религии. О, если бы только Лютер и Эразм Роттердамский жили сегодня, их сомнения можно было бы столь легко разрешить благодаря э-терапии. Оба увидели бы истину, zum Beispiel[5], что касается перевоплощения... ну, вы знаете, Blutund...[6] — Он замолчал и откашлялся,— По-английски это кровь и облатка во время мессы. Примерно так, как у употребляющих кэн-ди. Вы заметили это сходство? Ну идемте, начнем.— Он хлопнул Ричарда Хнатта по спине и повел их в свой кабинет, бросая на Эмили недвусмысленные, с точки зрения Хнатта, взгляды.

Они оказались в огромной лаборатории, полной разных приборов. Там стояли два стола, будто заимствованные из фильма о Франкенштейне, оборудованные зажимами для рук и ног. Увидев их, Эмили охнула и отступила на шаг назад.

— Вам нечего бояться, фрау Хнатг. Это как электрошок, вызывает определенную мышечную реакцию, рефлекс, понимаете? — Денкмаль захихикал,— Теперь вам придется... э-э... снять одежду. Каждый из вас, конечно, отдельно. Потом вы наденете халаты и auskommen...[7] понимаете? С вами пойдет медсестра. Мы уже получили ваши медицинские карты из Норд-Америки, мы все о вас знаем. Вы оба — совершенно здоровые, добропорядочные граждане Норд-Америки.

Он провел Ричарда Хнатга в боковое помещение, отгороженное занавеской, оставил его там и вернулся к Эмили. Ричард слышал, как доктор Денкмаль разговаривает с Эмили успокаивающим, но одновременно повелительным тоном. У него это получалось мастерски, и Хнатт ощутил сначала зависть и подозрительность, а потом грусть. Он не совсем так это себе представлял, ожидая чего-то несколько более возвышенного.

Однако Лео Булеро вышел из этого же кабинета, что доказывало беспочвенность его сомнений. Лео Булеро всегда получал самое лучшее.

Приободрившись, он начал раздеваться.

Где-то рядом послышался стон Эмили.

Он быстро оделся и вышел из комнатки, всерьез беспокоясь за жену. Однако он увидел доктора Денкмаля, который сидел за столом и читал карту Эмили. Жена уже ушла с медсестрой, так что все было в порядке.

«Черт побери,— подумал он,— кажется, я в самом деле чересчур подозрителен».

Вернувшись в комнату, он снова разделся, обнаружив, что у него трясутся руки.

Потом он лежал привязанный к одному из двух столов; ко второму была привязана Эмили, которая тоже, казалось, быта испугана. Она побледнела и не издавала ни звука.

— Вашижелезы,— пояснил доктор Денкмаль, довольно потирая руки и бесцеремонно разглядывая Эмили,— будут возбуждены, особенно железа Креси, стимулирующая процесс эволюции, nicht Wahr?[8] Да вы об этом знаете, каждый ребенок это знает, поскольку то, что мы здесь открыта, изучают в школе. Вы сегодня почувствуете не потерю ногтей на руках и ногах, рост хитиновой оболочки или увеличение черепа, но — могу поспорить, что вы этого не знали! — лишь незначительное, но очень, очень существенное изменение в лобных долях... вы станете умнее.— Он снова захихикал.

Ричард Хнатт чувствовал себя отвратительно. Как связанное животное, он ждал своей участи.

«Хороший способ делать карьеру»,— уныло подумал он и закрыл глаза.

Радом с ним появился техник, блондин нордического вида, лишенный, казалось, каких-либо проблесков разума.

— Включаем успокаивающую Musik,— сказал доктор Денкмаль, нажимая кнопку. Со всех сторон полились звуки какой-то популярной итальянской оперы, Пуччини или Верди, в тошнотворной аранжировке; Хнатг понятия не имел, какой именно.— Теперь послушайте меня, repp Хнатг.— Денкмаль склонился над ним и серьезно сказал: — Я хочу, чтобы вы поняли. Времени от времени терапия... как это сказать?.. не выдается.

— Не удается, — хрипло сказал Хнатг. Он этого ожидал.

— Однако, как правило, все проходит успешно. В случае неудачи, герр Хнатт, боюсь, что, вместо того чтобы развиваться, железа Креси... э-э... регрессирует. Я правильно сказал?

— Да,— пробормотал Хнатт.— И насколько велик может быть регресс?

— Не намного. Однако бывает неприятно. Конечно, мы сразу это заметим и прекратим терапию. Это обычно останавливает регресс. Однако... не всегда. Иногда однажды возбужденная железа Креси...— Он сделал неопределенный жест.— Процесс продолжается. Я должен вам это сказать, и теперь вы имеете полное право отказаться. Так как?

— Рискну,— сказал Ричард Хнатг.— Я так считаю. Ведь все так делают. Ладно, начинайте.

Он повернул голову и увидел Эмили, еще больше побледневшую. Она едва заметно кивнула. Глаза ее остекленели.

«Вполне возможно,— пессимистически подумал он,— что эволюционирует только один из нас — наверняка Эмили,— а я деградирую до уровня синантропа. Назад к сросшимся коренным зубам, маленькому мозгу, кривым ногам и людоедским наклонностям. С такой внешностью мне будет чертовски трудно продавать керамику».

Доктор Денкмаль повернул выключатель, весело насвистывая в такт музыке.

Хиатты начали курс э-терапии.

Ему казалось, что он теряет вес, ничего больше. Потом голова у него разболелась так, будто по ней колотили молотом. Вслед за болью сразу же пришло осознание того, что они пошли на огромный риск и он не должен был подвергать ему Эмили. Она этого не хотела — а если она деградирует и утратит свой талант? Для них обоих все бы рухнуло. Его карьера зависела от того, останется ли Эмили одним из лучших модельеров керамики на планете.

— Стоп,— громко сказал он, но звук, казалось, не выходил из его горла; он ничего не слышал, хотя его голосовой аппарат, похоже, функционировал. Он чувствовал, как слова возникают у него в гортани. Внезапно он понял. Он эволюционировал. Действовало! Эти ощущения были связаны с изменением метаболизма. Если с Эмили все в порядке, то и вообще все в порядке.

Он понял также, что доктор Вилли Денкмаль был лишь маленьким жалким шарлатаном, существовавшим за счет желания простых смертных обладать чем-то большим, нежели то, на что они имели право, желания чересчур приземленного и убогого. К черту дела, торговые контакты. Что они могли значить в сравнении с возможностями эволюции человеческого мозга и достижения новых границ познания? Например...

Внизу простирался мир мертвых, не изменяющийся мир причин и следствий. Посредине располагалось человечество, но в любой момент человек мог рухнуть, пойти ко дну, в лежавшие ниже адские глубины. Или же он мог вознестись в третий, эфирный мир. Человек, обитающий в среднем слое, в любой момент мог утонуть, погрузиться в ад, однако у него были шансы достичь вершин. В каждый момент времени мог существовать свой вариант действительности. Ад и рай, не после смерти, но сейчас! Депрессия, любое психическое заболевание означало — утонуть. А второе... как его достичь?

Через связь с кем-либо, не физическую, но духовную. Например, видел ли он когда-нибудь в вазочках Эмили нечто большее чем товар, пользующийся спросом? Нет. А он должен был видеть в них художественный замысел, душу, которую она в них вкладывала.

И этот договор с «Чуинг-зет мануфакчурерс»... он осознал, что подписал его без согласия жены. Какая безнравственность! Он втянул ее в дела фирмы, которую она, может быть, не желает видеть в качестве производителей ее керамики... Неизвестно, какие у них наборы. Они могут оказаться ниже всяких стандартов. Однако теперь уже поздно: дорога в ад вымощена благими намерениями. Он мог связаться и с нелегальным производителем перемещающего наркотика. Это объясняло бы название чуинг-зет... похожее на кэн-ди. Однако тот факт, что они не скрывали названия своего продукта, заставлял предполагать, что они не делали ничего незаконного.

Внезапно, в каком-то едином озарении, он все понял: кто-то открыл перемещающее средство, которое удовлетворило отдел наркотиков ООН. Они дали согласие на его выход на рынок. И таким образом, впервые перемещающее средство будет доступно на тщательно охраняемой Земле, а не только в далеких колониях, где не было полиции.

А это означало, что наборы чуинг-зет — в отличие от Подружки Пэт — будут продаваться на Земле вместе с наркотиком. И по мере того как с течением лет погода будет ухудшаться, а родная планета — становиться непригодной для жизни, наборы будут продаваться все лучше. Рынок, контролируемый Лео Булеро, был до смешного мал по сравнению с тем, которым в будущем завладеет фирма из Бостона.

Значит, он все-таки подписал хороший контракт. И ничего удивительного, что «Чуинг-зет мануфакчурерс» так хорошо ему заплатили. Это была крупная фирма, и планы у нее были крупные. Судя по всему, у них были и неограниченные финансовые ресурсы.

Где они их взяли? Не на Земле — это он тоже интуитивно понимал. Наверняка не без помощи Палмера Элдрича, который вернулся в Солнечную систему, заключив экономическое соглашение с проксами. Это они поставляют чуинг-зет. Таким образом, ради того, чтобы уничтожить Лео Булеро, ООН позволила инопланетной расе действовать в Солнечной системе.

Это решение было ошибочным, может быть, даже роковым.

Следующее, что он почувствовал, было легкое похлопывание по щеке. Над ним склонился доктор Денкмаль.

— Ну как? Много мыслей, касающихся глубоких проблем?

— Д-да,— сказал Хнатт и с трудом сел. Он уже не был привязан.

— Значит, нам нечего опасаться, — сказал Денкмаль и широко улыбнулся, топорща седые усы, словно антенны,— Теперь поговорим с фрау Хнатг.

Ассистентка уже отстегивала ремни. Эмили неуверенно села и зевнула. Доктор Денкмаль явно забеспокоился.

— Как вы себя чувствуете, фрау? — спросил он.

— Прекрасно,— пробормотала Эмили.— У меня была масса идей насчет вазочек. Одна за другой.— Она бросила смущенный взгляд на доктора, а потом на мужа.— Это что-нибудь означает?

— Вот бумага,— сказал доктор Денкмаль, протягивая блокнот.— Карандаш. Зафиксируйте ваши идеи, фрау.

Дрожащей рукой Эмили сделала наброски вазочек. Похоже, что ей трудно держать карандаш, заметил Хнатт. Однако это, наверное, пройдет.

— Прекрасно,— сказал доктор Денкмаль, когда она закончила, и показал набросок Ричарду.— Высокоорганизованная активность мозговой коры. Великолепно.

Нарисованные вазочки были наверняка хороши, может быть, даже великолепны. Но Хнатт чувствовал: что-то не так. Что-то с этими набросками. Однако, лишь когда они вышли из клиники и в ожидании экспресса стояли под термозащитным козырьком перед зданием, он понял, в чем дело.

Идеи были хороши — но Эмили их уже использовала. Много лет назад, когда она спроектировала свои первые вазочки на профессиональном уровне, она показывала ему наброски, а потом сами вазочки — еще до того, как они поженились. Неужели она этого не помнила? Очевидно, нет.

Он думал о том, почему она этого не помнит и что это означает. Эта мысль беспокоила его все больше.

Собственно, беспокойство его росло по мере прохождения им первого сеанса э-терапии. Сначала он беспокоился за человечество и всю Солнечную систему, а теперь за свою жену. Может быть, это лишь симптом того, что Денкмаль называет «высокоорганизованной активностью мозговой коры», подумал он. Стимулирование метаболизма мозга.

А может быть, и нет?..

Прибыв на Луну, Лео Булеро предъявил свое удостоверение журналиста бюллетеня «Наборов П. П.» и оказался среди репортеров, ехавших в вездеходе по пыльной поверхности Луны к владениям Палмера Элдрича.

— Ваши документы! — рявкнул вооруженный охранник, не носивший, однако, мундира ООН, когда Лео собирался выйти на площадку перед зданием.

Лео застрял в проходе. За его спиной нетерпеливо толкались настоящие репортеры, требуя, чтобы он дал им пройти.

— Мистер Булеро,— спокойно сказал охранник, возвращая ему удостоверение,— мистер Элдрич ждет вас. Прошу следовать за мной.

Его тут же сменил другой охранник, который начал проверять документы журналистов.

Обеспокоенный, Булеро двинулся следом за первым охранником по герметичному и приятно подогретому коридору в сторону владений Палмера Элдрича.

Внезапно перед ним вырос очередной охранник в форме и поднял руку, направив на Лео что-то маленькое и блестящее.

— Эй, — слабо запротестовал Лео, остановившись как вкопанный. Он повернулся, опустил голову и сделал несколько неуверенных шагов в обратном направлении.

Поток какого-то неизвестного излучения ударил ему в спину; Лео рухнул как подкошенный, пытаясь смягчить удар вытянутыми руками.

Придя в себя, он обнаружил, что — полный абсурд! — привязан к стулу, стоящему в пустой комнате. В голове у него шумело. Тупо оглядевшись вокруг, он увидел только маленький столик, на котором стояло какое-то электронное устройство.

— Выпустите меня отсюда,— сказал Лео.

— Здравствуйте, мистер Булеро,— немедленно отозвалось устройство,— Я — Палмер Элдрич. Насколько я понял, вы хотели меня видеть.

— Это жестоко,— сказал Булеро.— Меня оглушили и связали.

— Курите, пожалуйста.

Электронное устройство протянуло ему зажим, в котором торчала длинная зеленая сигара. На конце сигары вспыхнул огонек, и щупальце вытянулось в его сторону.

— Я вез с Проксимы десять ящиков таких сигар, но после катастрофы уцелел только один. Это не табак, это значительно лучше табака. Ну, в чем дело, Лео? Чего ты хочешь?

— Ты здесь, в этой коробочке, Элдрич? — спросил Булеро.— Или ты где-то в другом месте и она только передает твои слова?

— Угощайся,— сказал голос из стоявшего на столике металлического ящичка, все еще протягивавшего зажим с зажженной сигарой. Потом щупальце втянулось, сигара погасла и бесследно исчезла внутри,— Может быть, ты хочешь посмотреть цветные диапозитивы о моем пребывании в системе Проксимы?

— Ты, наверное, шутишь.

— Нет,— ответил Палмер Элдрич.— Ты бы получил некоторое представление о том, на что я там наткнулся. Это очень хорошие трехмерные снимки.

— Нет, спасибо.

— Мы нашли эту стрелочку, вшитую в твой язык,— сказал Элдрич,— и удалили ее. Однако мы подозреваем, что ты можешь скрывать еще кое-что.

— Вы прилагаете слишком много усилий,— сказал Лео,— Больше, чем я заслуживаю.

— За эти четыре года на Проксиме я многому научился. Шесть лет полета, четыре там. Проксы собираются напасть на Землю.

— Издеваешься,— сказал Лео.

— Я понимаю твою реакцию,— сказал Элдрич,— ООН, а в особенности Хепберн-Гилберт, тоже реагировала так же. Однако это правда. Конечно, напасть не в прямом смысле, но неким более изощренным способом, которого я не могу понять, хотя долго жил среди них. Насколько я знаю, это как-то связано с потеплением климата Земли. А может быть, еще хуже.

— Давай поговорим о том лишайнике, который ты привез с собой.

— Я получил его нелегально, проксы об этом не знали. Они используют его во время религиозных оргий, так же как наши индейцы использовали мескалин и пейотль. Ты из-за этого хотел меня видеть?

— Именно. Ты встал у меня на пути. Я знаю, что ты уже организовал конкурирующую фирму. Что за чушь, будто проксы собираются напасть на Солнечную систему; это ты угрожаешь мне своими действиями. Ты не можешь найти себе какое-нибудь другое поле деятельности, кроме наборов?

Комната закружилась у него перед глазами. Его захлестнул поток ослепительно белого света, и Лео зажмурился.

«Господи,— подумал он.— Я и так не верю в этих проксов, он просто пытается отвлечь наше внимание от своих подлинных намерений. По-моему, это его стратегия».

Он открыл глаза и обнаружил, что сидит на траве. Рядом какая-то девочка забавлялась йо-йо.

— Эта игрушка,— сказал Лео Булеро,— пользуется популярностью в системе Проксимы.

Он обнаружил, что руки и ноги его свободны, неуверенно встал и пошевелил ими.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Моника,— ответила девочка.

— Проксы,— сказал Лео,— по крайней мере гуманоиды, носят парики и искусственные челюсти.

Он схватил за прядь пушистых светлых волос и потянул.

— Ай! — вскрикнула девочка.— Ты нехороший.

Он отпустил ее. Она отступила на шаг, не переставая играть с йо-йо и недоверчиво поглядывая на него.

— Извини,— пробормотал он. Эти светлые волосы были настоящими. Может быть, он находился не в системе Проксимы. Во всяком случае, где бы он ни находился, Палмер Элдрич пытался ему что-то сказать.— Вы собираетесь напасть на Землю? спросил Лео у девочки.— Я хочу сказать, что на это не похоже.

«Могли Элдрич ошибаться? — думал он.— Неправильно понять проксов?»

В конце концов, насколько он знал, Палмер Элдрич не эволюционировал и не обладал мощным, высокоразвитым мозгом — результатом э-терапии.

— Мое йо-йо,— сказала девочка,— волшебное. Я могу сделать все, что захочешь. Чего бы ты хотел? Скажи, ты мне нравишься.

— Отведи меня к своему вождю,— сказал он.— Это старый анекдот, ты не поймешь. Ему сто лет.

Он огляделся вокруг и не заметил никаких следов человеческого присутствия, только травянистую равнину.

«Слишком холодно для Земли,— подумал он.— Голубое небо над головой. Хороший воздух. Плотный».

— Тебе меня не жаль? — спросил он.— Сейчас Палмер Элдрич врывается на мой рынок, а когда ему это удастся, я буду разорен. Мне придется заключить с ним какой-то договор.— «Похоже, однако,— угрюмо подумал он,— что убить его мне не удастся».— Вот только я не могу придумать никаких условий, на которые он мог бы согласиться. Кажется, в его руках все карты. Смотри, например, как он меня сюда закинул. Я даже не знаю, где я.

Впрочем, это и так не имело значения. Где бы он ни находился, это место наверняка контролировалось Элдричем.

— Карты,— сказала девочка.— У меня есть колода карт в чемоданчике.

Никакого чемоданчика он не видел.

— Где?

Присев, девочка в нескольких местах коснулась травы. Трава бесшумно раздвинулась, девочка сунула в образовавшееся отверстие руку и вытащила чемоданчик.

— Я его здесь прячу,— объяснила она,— от спонсоров.

— Что это значит: «спонсоры»?

— Ну, чтобы здесь быть, надо иметь спонсора. У каждого из нас он есть. Я думаю, что они платят за все, пока мы не выздоровеем. Тогда мы сможем вернуться домой — если у нас есть дом.

Она села возле чемоданчика и открыла его — вернее, попыталась открыть. Замок не поддавался.

— Черт! — сказала она.— Это не тот. Это доктор Смайл.

— Психиатр? — с внезапным интересом спросил Лео.— Из одного из тех больших домов? Он работает? Включи его.

Девочка послушно включила психиатра.

— Привет, Моника,— металлическим голосом произнес чемоданчик.— Приветствую вас, мистер Булеро,— Он неправильно произнес его фамилию — с ударением на последнем слоге.— Что вы гут делаете, сэр? Вы уже слишком старый, чтобы тут быть. Ха-ха! Или вы, может быть, деградировали в результате неудачной так называемой э-терапии... фр-грр!..— механизм некоторое время шумел,— ...в Мюнхене? — закончил чемоданчик.

— Я чувствую себя прекрасно,— заверил его Лео.— Слушай, Смайл, ты знаешь кого-нибудь, кто мог бы меня отсюда вытащить? Назови какое-нибудь имя. Я не могу здесь больше оставаться, понимаешь?

— Мистер Байерсон,— сказал доктор Смайл.— Честно говоря, я нахожусь как раз у него, в его кабинете, естественно, в виде переносного терминала.

— Я не знаю никого по фамилии Байерсон,— сказал Лео.— Что это за место? Похоже, это какой-то лагерь для больных детей или сирот или что-то в этом роде. Я подозревал, что я нахожусь в системе Проксимы, но, поскольку ты здесь, я где-то в другом месте. Байерсон! — вдруг сообразил он.— Черт возьми, ты имеешь в виду Майерсона. Из «Наборов П. П.».

— Да, верно,— сказал доктор Смайл.

— Свяжись с ним,— сказал Лео,— Скажи ему, чтобы он немедленно поговорил с Феликсом Блау из Трехпланетного полицейского агентства, или как оно там называется. Пусть Блау этим займется и выяснит, где я, собственно, нахожусь, после чего пришлет сюда корабль. Запомнил?

— Ладно,— сказал доктор Смайл.— Сейчас обращусь к мистеру Майерсону. Он как раз беседует с мисс Фьюгейт, своей ассистенткой, которая также является его любовницей, и сегодня на ней... гм. Сейчас они как раз говорят о вас. Однако, естественно, я не могу вам сказать, что именно. Меня связывает профессиональная тайна, как вы понимаете. На ней надето...

— Ну хорошо, кого это интересует? — раздраженно оборвал его Лео.

— Прошу меня извинить, — сказал чемоданчик. — Я должен на минуту отключиться.

Казалось, он был обижен. Наступила тишина.

— У меня для тебя плохие новости,— сказала девочка.

— Какие?

— Я пошутила. Это на самом деле не доктор Смайл. Он только притворяется, чтобы мы не чувствовали себя одинокими. Он работает, но не связан ни с кем и ни с чем. Это называется «внутренний контур».

Он знал, что это означало: устройство было автономным. Но откуда оно могло знать о Барни и о мисс Фьюгейт, о подробностях их личной жизни? Даже знать, что на ней надето? Девочка, видимо, говорила неправду.

— Кто ты? — резко спросил он.— Моника... а дальше? Я хочу знать твою фамилию.

Ему казалось, что он ее знает.

— Я вернулся,— вдруг сообщил чемоданчик.— Ну, мистер Булеро...— Он снова неправильно произнес фамилию,— Я обсудил вашу проблему с мистером Майерсоном, который свяжется с Феликсом Блау, так, как вы просили. Мистеру Майерсону кажется, что он вспоминает какую-то статью из прессы ООН насчет лагеря, очень похожего на этот, где-то в окрестностях Сатурна, для умственно отсталых детей. Может быть...

— Черт побери,— сказал Лео,— эта девочка вовсе не умственно отсталая. Если уж на то пошло, то скорее чересчур развитая.

Полная бессмыслица. Единственной осмысленной вещью во всем этом было то, что Палмер Элдрич что-то хотел от него, и дело было не только в том, чтобы убрать Лео с дороги. Он хотел подчинить его себе.

На горизонте появилось что-то огромное и серое, с ревом мчавшееся к ним. У чудовища были отвратительные топорщащиеся усы.

— Это крыса,— спокойно сказала девочка.

— Такая большая? — спросил Лео. Ни на одной из планет Солнечной системы, ни на одном из спутников не существовало столь огромных диких животных.— Что ей от нас надо? — спросил он, удивляясь, почему девочка не боится.

— О,— ответила девочка,— думаю, она хочет нас убить.

— И эго тебя не пугает? — услышал он свой голос, срывающийся на крик.— Значит, ты хочешь умереть именно таким образом и именно сейчас? Хочешь, чтобы тебя сожрала крыса величиной...— Одной рукой он схватил девочку, а другой — чемоданчик с доктором Смайлом и попытался бежать.

Крыса настигла их, пронеслась над ними и умчалась; серая тень быстро исчезла вдали.

— Она тебя напугала,— неприятно захихикала девочка.— Я знала, что она нас не увидит. Они нас не видят. Они не подозревают о нашем присутствии.

— Ах вот как?

Теперь он уже знал, где находится. Феликс Блау его не найдет. Никто его не найдет, даже если бы искали целую вечность.

Элдрич сделал ему инъекцию перемещающего наркотика, наверняка чуинг-зет. Это был несуществующий мир, аналогичный «Земле», на которую переносились колонисты, употребляя его собственный продукт, кэн-ди.

А крыса — в отличие от всего остального — была настоящая. Не так, как они: он и девочка тоже не были реальными. По крайней мере не здесь. Их пустые, неподвижные тела лежали где-то, как старые мешки, временно лишенные духовного содержимого. Их тела, несомненно, остались где-то в лунных владениях Палмера Элдрича.

— Ты Зоя,— сказал он.— Такая, какой ты хочешь быть, маленькая девочка лет восьми. Правильно? С длинными, светлыми волосами.

И даже, сообразил он, с другим именем.

— Здесь нет никого по имени Зоя,— хмуро сказала девочка.

— Никого, кроме тебя. Твой отец — Палмер Элдрич.

Девочка с большой неохотой кивнула.

— Это место принадлежит тебе? — спросил он.— Ты часто сюда приходишь?

— Это мое место,— сказала девочка.— Никто сюда не приходит без моего разрешения.

— Почему же ты позволила мне прийти сюда?

Он знал, что она его ненавидит. С самого начала.

— Потому что,— ответила она,— мы считаем, что тебе, может быть, удастся помешать проксам сделать то, что они собираются сделать.

— Опять то же самое,— сказал он, просто не веря ей.— Твой отец...

— Мой отец,— перебила его девочка,— пытается нас спасти. Он не хотел привозить сюда чуинг-зет, но ему приказали. Чуинг-зет — это фактор, благодаря которому они овладеют нами. Понимаешь?

— Каким образом?

— Ведь они контролируют эти места — такие, как это, куда ты отправляешься, приняв дозу чуинг-зет.

— Что-то не похоже, что тобой овладели какие-то инопланетные существа. Ведь ты мне все это рассказываешь.

— Скоро овладеют,— сказала девочка.— Так же, как они овладели моим отцом. Он вернулся таким с Проксимы, там он принимал это несколько лет. Для него уже слишком поздно, и он хорошо об этом знает.

— Докажи,— сказал Лео.— Докажи хотя бы один факт. Дай мне что-нибудь, на что я мог бы опереться.

Чемоданчик, который он все еще держал в руке, сказал:

— Моника говорит правду, мистер Булеро.

— Откуда ты знаешь? — сердито спросил Лео.

— Ведь я,— ответил чемоданчик,— я тоже нахожусь под влиянием проксов, поэтому я...

— Поэтому ты ничего не сделал,— перебил его Лео, ставя чемоданчик на землю.— Черт бы побрал этот чуинг-зет,— сказал он обоим, девочке и чемоданчику.— Все перемешалось. Не могу понять, что происходит. Ты не Зоя, ты даже не знаешь, кто это. Аты... ты не доктор Смайл, и ты не разговаривал с Барни, а он не советовался с Рони Фьюгейт. Все это — наркотические галлюцинации. Это возвращаются ко мне мои страхи, связанные с Палмером Элдричем, вся эта чушь о том, что он находится под влиянием проксов, и ты тоже. Где это видано, чтобы чемоданчиком овладел инопланетный разум?

Возмущенный, он пошел прочь.

«Я знаю, что происходит,— подумал он.— Таким образом Палмер пытается овладеть моим разумом. Это разновидность того, что когда-то называлось “промыванием мозгов”. Ему удалось меня напугать».

Он шел дальше, размеренно шагая и не оглядываясь.

Это была почти роковая ошибка. Что-то — он краем глаза заметил неясные очертания — попыталось укусить его за ногу. Он отскочил, избежав укуса, но это «нечто» тут же извернулось и вновь избрало его своей жертвой.

— Крысы тебя не видят,— закричала девочка,— но глюки видят! Лучше беги!

Не приглядываясь внимательнее — он видел уже достаточно,— Лео побежал.

...В том, что он видел, он не мог винить чуинг-зет, поскольку это была не галлюцинация и не что-то созданное Палмером Элдричем, чтобы его напугать. Глюк — чем бы он ни был — наверняка родился не на Земле и даже не в мыслях землянина.

Девочка побежала за ним, оставив чемоданчик.

— А как же я? — беспокойно спросил доктор Смайл.

Ему никто не ответил.

Феликс Блау говорил с экрана видеотелефона:

— Я занялся материалом, который вы мне дали, мистер Майерсон. Из него ясно следует, что ваш работодатель, мистер Булеро, который является также и моим клиентом, в настоящее время находится на маленьком искусственном спутнике Земли, регистрационный номер «Сигма четырнадцать-бэ». Судя по реестру, он принадлежит производителю ракетного топлива из Сент-Джорджа, штат Юта,— Он заглянул в лежавшие перед ним бумаги.— «Робард летан сэйлс». Летан — это фирменное название их...

— Понятно,— перебил его Барни Майерсон.— Свяжитесь с ними. Господи, каким образом Лео там оказался?

— Есть еще одна информация, которая может иметь значение. Фирма «Робард летан сэйлс» была зарегистрирована четыре года назад в тот же день, что и «Чуинг-зет мануфакчурерс» из Бостона. Мне кажется, что это нечто большее чем обычное совпадение.

— А как вытащить Лео со спутника?

— Вы могли бы обратиться в суд, требуя...

— Это займет слишком много времени,— сказал Барни.

У него было глубокое, неприятное чувство, что он лично несет ответственность за все происшедшее. Очевидно, Палмер Элдрич созвал пресс-конференцию лишь затем, чтобы заманить Лео в свои владения, а он, ясновидец Барни Майерсон, человек, который может предвидеть будущее, оказался обведенным вокруг пальца, сыграв предназначенную ему Элдричем роль.

— Я могу предоставить в ваше распоряжение около ста человек из разных подразделений моего агентства. Вам надо набрать еще пятьдесят в «Наборах П. П.». Тогда вы могли бы попытаться захватить спутник.

— И найти там труп.

— Верно.— Блау недовольно надул губы.— Ну, вы могли бы пойти к Хепберн-Гилберту и попросить помощи ООН. Или попробовать связаться — что в еще большей степени стало бы им поперек горла — с Палмером Элдричем или тем, кто скрывается под его именем, и прийти к согласию. Посмотреть, не удастся ли выкупить Лео.

Барни отключился и почти сразу же набрал номер межпланетного коммутатора, сказав:

— Дайте мне Палмера Элдрича на Луне. Срочно. Поторопитесь, девушка.

Пока он ждал соединения, с другого конца комнаты послышался голос Рони Фьюгейт:

— Кажется, у нас не будет времени, чтобы перейти к Элдричу.

— Похоже на то.

Как ловко было все продумано. Элдрич позволил противнику сделать за него всю работу.

«И мы тоже,— подумал Барни,— Рони и я. Нас он наверняка тоже провел точно так же. Фактически Элдрич мог действительно рассчитывать на то, что мы полетим на спутник. Это объясняет, почему Лео снабдили чемоданчиком с доктором Смайлом».

— Я думаю о том,— сказала Рони, играя замочком молнии на блузке,— хотели ли бы мы работать на столь умного человека, если это вообще человек. Мне все больше кажется, что это не Палмер, но один из них. Думаю, что нам придется с этим согласиться. Следующее, чего мы можем ожидать,— это чуинг-зет, наводняющий рынок. С санкции ООН,— с горечью сказала она.— А Лео, который, по крайней мере, является одним из нас и хочет лишь заработать пару скинов, будет мертв или разорен...— Она с яростью уставилась в пространство.

— Это патриотизм,— сказал Барни.

— Инстинкт самосохранения. Я не хочу проснуться одним прекрасным утром, сосредоточенно жуя эту дрянь, делая то, что делают, когда жуют это вместо кэн-ди. Перемещаясь... не в страну Подружки Пэт, это уж точно.

Видеотелефонистка сказала:

— На линии мисс Зоя Элдрич, сэр. Вы будете с ней говорить?

— Да,— покорно ответил он.

На экране появилась элегантно одетая женщина с пронзительным взглядом и сбитыми в тяжелый ком волосами.

— Да?

— Говорит Майерсон из «Наборов П. П.». Что мы должны сделать, чтобы получить назад Булеро? — спросил он, но не дождался ответа.— Вы ведь знаете, о чем я говорю?

Помолчав, Зоя сказала:

— Мистер Булеро прибыл к нам и заболел. Он лежит в нашем госпитале. Когда он почувствует себя лучше...

— Я могу прислать врача фирмы, чтобы он его осмотрел?

— Конечно,— Зоя Элдрич даже не моргнула глазом.

— Почему же вы нам не сообщили?

— Это случилось недавно. Мой отец как раз собирался звонить. Похоже, что ничего серьезного, обычная реакция на изменение силы тяжести. Это довольно часто бывает с пожилыми людьми, которые сюда приезжают. Мы не поддерживаем здесь гравитацию, близкую к земной,— так, как это делает мистер Булеро на своем спутнике «Домик Винни-Пуха». Так что, как видите, все объясняется очень просто.— Она слегка улыбнулась.— Вы получите его назад самое позднее сегодня вечером. Неужели вы подозревали что-то другое?

— Подозреваю,— сказал Барни,— что Лео уже не на Луне. Думаю, что он на спутнике Земли под названием «Сигма четырнадцать-бэ», который принадлежит одной из ваших фирм в Сент-Джордже. А то, что мы найдем в вашем госпитале, будет не Лео Булеро.

Рони вытаращила глаза.

— Милости просим. Можете прилететь и убедиться сами,— бесстрастно сказала Зоя.— Насколько нам известно, это Лео Булеро. Тот самый, который прилетел сюда вместе с репортерами из газет.

— Я полечу туда,— сказал Барни. Он знал, что совершает ошибку. Ему говорило об этом его чувство ясновидения.

На другом конце комнаты Рони Фьюгейт вскочила на ноги, она тоже это предвидела. Выключив видеотелефон, он повернулся к ней и сказал:

— Сотрудник «Наборов П.П.» совершает самоубийство. Или что-то в этом роде. Завтрашние газеты.

— В точности там написано...

— Меня не волнует, что там написано в точности.

Однако он знал, что это будет солнечный удар. Тело мужчины, найденное на тротуаре. Смерть вследствие чрезмерной дозы солнечного излучения. Где-то в центре Нью-Йорка. Там, где оставят его люди из организации Элдрича.

Это он мог предвидеть, не прибегая к помощи своих способностей к ясновидению. Впрочем, он вовсе не собирался на них полагаться.

Больше всего его взволновал снимок на первой полосе, крупный план его сожженного солнцем тела.

Он остановился в дверях кабинета.

— Тебе нельзя туда лететь,— сказала Рони.

— Да.

Увидев этот снимок, Барни понял, что Лео придется позаботиться о себе самому. Он вернулся за стол и снова сел.

— Единственная проблема в том,— сказала Рони,— что, если он вернется, тебе трудно будет ему объяснить, почему ты ничего не сделал.

— Знаю.

Однако это была не единственная проблема; собственно говоря, эта проблема была наименее существенной.

Поскольку Лео, скорее всего, не вернется.

Глава 6

Глюк вцепился ему в лодыжку и пытался сосать, вонзив в кожу маленькие трубочки-хоботки. Лео Булеро вскрикнул — и вдруг перед ним неожиданно возник Палмер Элдрич.

— Ты ошибался,— сказал он.— Я не нашел Бога в системе Проксимы. Но я нашел кое-что получше.

Он ткнул глюка тростью. Тот неохотно втянул хоботки и, свернувшись, отцепился от Лео. Подгоняемое Элдричем, существо упало в траву и скрылось.

— Бог,— сказал Элдрич,— обещает вечную жизнь. Я могу сделать нечто лучшее: я могу ее дать.

— Каким образом?

Дрожа и чувствуя слабость, Лео опустился на траву и сел, тяжело дыша.

— Благодаря лишайнику, который мы продаем под названием чуинг-зет,— ответил Элдрич,— Он лишь отчасти напоминает твой продукт, Лео. Кэн-ди устарел — что он дает людям? Несколько мгновений бегства от действительности, ничего, кроме фантазий. Кому это нужно? Кому это будет нужно, когда от меня можно будет получить нечто подлинное? Ты сам это сейчас ощущаешь,— добавил он.

— Я так и предполагал,— сказал Лео.— И если ты думаешь, что люди будут платить за такие переживания...— Он показал на глюка, который все еще таился неподалеку, следя как за ним, так и за Элдричем.— Ты потерял не только тело, но и разум.

— Это особый случай. Я хотел тебе доказать, что все это правда. А для этой цели ничто так хорошо не годится, как боль и страх. Глюки доказали тебе, вне всяких сомнений, что эго — не галлюцинация. Они могли тебя даже убить. И если бы ты здесь погиб, то умер бы на самом деле. Не так, как после кэн-ди.— Все это явно забавляло Элдрича.— Когда я открыл этот лишайник в системе Проксимы, я не мог поверить в свое счастье. Лео, я уже прожил в системе Проксимы сто лет, принимая его под руководством их медиков. Я принимал его внутрь, внутривенно, в виде свечей... Я сжигал его и вдыхал дым, делал из него водный раствор и нюхал его пар. Я принимал его всевозможными способами, и со мной ничего не случилось. На проксов он действует слабо, нет никакого сравнения с тем, что он вытворяет с нами. Для них это стимулятор более слабый, чем их лучший табак. Хочешь услышать больше?

— Не особенно.

Элдрич сел рядом, положил свою искусственную руку на колени и задумчиво покачивал тростью, внимательно поглядывая на глюка, который еще не ушел.

— Когда мы вернемся в прежние тела... Заметь, что я употребляю слово «прежние», чего не сделал бы в случае кэн-ди. Я говорю это не без причины, поскольку, когда ты вернешься, ты обнаружишь, что время остановилось. Мы могли бы оставаться здесь в течение пятидесяти лет, и все было бы точно так же. Мы оказались бы в моем имении на Луне и не нашли бы никаких изменений, а наблюдающие за нами люди не заметили бы у нас потери сознания, которая наступает после приема кэн-ди, какого-либо транса или апатии. Ну, может быть, дрожание век, длящееся доли секунды. И все.

— Чем определяется время пребывания здесь? — спросил Лео.

— Нашим желанием. Не величиной дозы. Мы можем вернуться в любой момент. Таким образом, количество наркотика остается...

— Это неправда. Я уже давно хочу выбраться отсюда.

— Но это не ты,— сказал Элдрич,— создал эту... среду. Это сделал я, и она принадлежит мне. Я создал глюков, этот ландшафт...— Он сделал жест тростью,— Все, что ты здесь видишь, включая твое тело.

— Мое тело?

Лео пригляделся к себе. Это, несомненно, было его старое, знакомое тело, известное ему до самых интимных подробностей. Его, не Элдрича.

— Я пожелал, чтобы ты появился здесь точно таким же, какой ты есть в своей Вселенной,— объяснил Элдрич.— Видишь ли, именно это убедило Хепберн-Гилберта, который, естественно, буддист. Переселение души в любое тело, какое ты себе выберешь или какое будет тебе выбрано — как в данном случае.

— Так вот почему ООН проглотила эту наживку,— сказал Лео.

Это объясняло очень многое.

— С помощью чуинг-зет человек может проживать жизнь за жизнью, быть насекомым, учителем физики, ястребом, простейшим, моллюском, уличной девкой из Парижа тысяча девятьсот четвертого года или...

— Глюком,— сказал Лео.— Кто здесь из нас глюк?

— Я же тебе сказал: я создал его из части самого себя. Ты тоже мог бы что-нибудь создать. Ну давай — передай фрагмент собственного «я». Он сам примет материальную форму. То, что ты ему даешь,— это логос. Запомнил?

— Запомнил,— ответил Лео.

Он сосредоточился, и вскоре неподалеку материализовалась сложная конструкция из проволок и решеток.

— Что это, черт побери? — спросил Элдрич.

— Ловушка для глюков.

Элдрич откинул голову назад и рассмеялся:

— Очень хорошо. Только, пожалуйста, не делай ловушек для Палмера Элдрича. Я еще не все тебе сказал.

Вместе с Лео он смотрел, как глюк, подозрительно принюхиваясь, приближается к ловушке. Глюк вошел внутрь, и ловушка с громким треском захлопнулась. Глюк был схвачен и уничтожен. Короткое шипение, маленькое облачко дыма, и он исчез.

Воздух перед Лео задрожал, и в сиянии появилась книга в черном переплете, которую он взял в руки, перелистал и с удовлетворением положил на колени.

— Что это? — спросил Элдрич.

— Библия короля Якова. Я думаю, что она может меня защитить.

— Не здесь,— сказал Элдрич.— Это мое королевство.

Он сделал жест рукой, и Библия исчезла.

— Однако ты можешь владеть своим собственным королевством и заполнить его библиями. Каждый это сможет. Как только мы развернем свое дело. Мы будем, конечно, делать наборы, но это будет позже, когда мы начнем нашу деятельность на Земле . Впрочем, это и так лишь формальность, ритуал, облегчающий перемещение. Кэн-ди и чуинг-зет будут поступать на рынок на равных условиях и свободно конкурировать друг с другом. Мы не будем говорить, что чуинг-зет обладает какими-то свойствами, которых не имеет кэн-ди. Мы не хотим отпугнуть людей, мы не хотим также затрагивать чьих-либо религиозных чувств. Впрочем, попробовав несколько раз, они убедятся в двух вещах: в отсутствии течения времени и, что, может быть, еще более существенно, в том, что это не галлюцинация, что они действительно переносятся в другую Вселенную.

— Многие испытывают это и после кэн-ди,— заметил Лео.— Они действительно верят, что переносятся на Землю.

— Фанатики,— с отвращением сказал Элдрич,— Это обычная иллюзия, поскольку не существует ни Подружки Пэт, ни Уолтера Эссекса, а их воображаемый мир ограничивается артефактами, из которых состоит набор. Они не могут пользоваться машиной для мытья посуды, если ее миниатюрная копия не была предварительно установлена в модели кухни. А человек, который не участвует в сеансе, а только наблюдает, видит, что обе куклы никуда не перемещаются. Никто в них не перевоплощается. Можно доказать...

— Однако тебе не так-то просто будет переубедить этих людей,— сказал Лео.— Они останутся верны кэн-ди. Собственно говоря, нет никого, кто был бы недоволен наборами Подружки Пэт. Зачем им отказываться...

— Я объясню,— ответил Элдрич.— Каким бы чудесным ни было перевоплощение в Подружку Пэт и Уолта, в конце концов приходится возвращаться в барак. Ты представляешь себе это, Лео? Как-нибудь попробуй. Проснись в бараке на Ганимеде после двадцати — тридцати минут свободы. Этих ощущений ты никогда не забудешь.

— Гм...

— И есть еще кое-что — ты знаешь что. Когда этот короткий промежуток свободы кончается и колонист возвращается, он не в состоянии вести нормальную повседневную жизнь. Он полностью деморализован. Но если бы вместо кэн-ди он принял...— Он замолчал.

Лео не слушал, он был занят сотворением чего-то нового. В воздухе перед ним появилась лестница, ведущая к светящемуся облаку. Конец лестницы скрывался в сиянии.

— Куда она ведет? — сердито спросил Элдрич.

— В Нью-Йорк,— ответил Лео.— Я вернусь по ней в «Наборы П. П.».— Он встал и подошел к лестнице.— У меня такое впечатление, Элдрич, что с этим чуинг-зет что-то не в порядке. И мы вовремя этого не обнаружим.

Он начал подниматься по лестнице и вдруг вспомнил девочку Монику. Он подумал о том, будет ли ей хорошо здесь, в мире Палмера Элдрича.

— А что с девочкой? — Он остановился. Внизу виднелась маленькая фигурка Элдрича, все еще сидевшего на траве с тростью в руке.— Глюки ее не схватили?

— Этой маленькой девочкой был я,— ответил Элдрич.— Именно эго я и пытаюсь тебе объяснить. Именно поэтому я утверждаю, что чуинг-зет означает настоящее перевоплощение, триумф над смертью.

Лео заморгал и сказал:

— Так вот почему она показалась мне знакомой...— Он замолчал и еще раз взглянул вниз.

Элдрич исчез. Вместо него на траве сидела маленькая Моника, держа в руке чемоданчик доктора Смайла. Теперь все было ясно.

Он говорил — она говорила, они говорили — правду.

Лео снова медленно спустился по лестнице на траву.

— Я рада, что вы не уходите, мистер Булеро,— сказала Моника.— Очень приятно поговорить с человеком столь умным и столь эволюционировавшим, как вы.— Она похлопала по стоявшему рядом с ней чемоданчику.— Я вернулась и забрала его. Он до смерти боялся глюков. Я вижу, вы придумали кое-что, чтобы с ними расправиться.— Она кивнула в сторону его ловушки для глюков, ожидавшей новую жертву.— Это очень изобретательно. Мне это не пришло в голову. Я просто убегала со всех ног. Инстинктивная паническая реакция.

— Ты Палмер, правда? — спросил, поколебавшись, Лео.— Я имею в виду — там, внутри.

— Возьмем, к примеру, средневековую доктрину формы и содержания,— мягко сказала Моника.— По форме я ребенок, но по содержанию, так же как в случае облатки и вина...

— Ладно,— сказал Лео,— Ты Элдрич, я тебе верю. Но тем не менее это место мне не нравится. Эти глюки...

— Не обвиняй в этом чуинг-зет,— сказала девочка.— Это моя вина. Это творение моего разума, а не лишайника. Разве каждая Вселенная должна быть красивой? Мне нравятся глюки, в них есть что-то притягательное.

— Допустим, что я хотел бы создать свою собственную Вселенную,— сказал Лео.— Может быть, и во мне кроется какое-то зло, какая-то черта моей личности, о которой я ничего не знаю. В результате я сотворил бы нечто еще более отвратительное, чем ты.

С наборами Подружки Пэт дело, по крайней мере, ограничивалось тем, что было помещено в них заранее, как это отметил сам Элдрич. И поэтому они были более безопасны.

— Чем бы оно ни было, его можно было бы ликвидировать,— безразличным тоном сказала девочка,— если бы ты обнаружил, что это тебя не устраивает. А если устроит...— она пожала плечами,— тогда можешь оставить. Почему бы и нет? Кому это мешает? Ты один в своей...— Она внезапно замолчала, закрыв рот рукой.

— Один,— сказал Лео,— Ты хочешь сказать, что каждый переносится в свою Вселенную? Значит, это не так, как с наборами, когда каждый из группы принимающих кэн-ди переносится в мир набора; мужчины становятся Уолтом, женщины — Подружкой Пэт. Однако это означает, что тебя здесь нет.

«Или,— подумал он,— что меня здесь нет. Однако в таком случае...»

Девочка внимательно смотрела на него, пытаясь оценить его реакцию.

— Мы не принимали чуинг-зет,— спокойно сказал Лео,— Все это результат гипноза. Полностью воображаемая псевдообстановка. Мы и шагу не сделали из исходной точки. Мы так и находимся в твоих владениях на Луне. Чуинг-зет не создает никакого нового мира, и ты это хорошо знаешь. Он не вызывает никакого настоящего перевоплощения. Это одна сплошная галлюцинация.

Девочка молчала, не отрывая взгляда от Лео. Она смотрела на него не мигая, холодными темными глазами.

— Ну продолжай, Палмер,— сказал Лео.— Как на самом деле действует чуинг-зет?

— Я тебе говорил,— хриплым голосом ответила девочка.

— Это в еще меньшей степени реально, чем мир Подружки Пэт после приема нового наркотика. И остается еще открытым вопрос, что лучше — подлинность переживаний или сложность галлюцинаций. Думаю, что, бесспорно, первое.

— Это не галлюцинация,— сказала девочка.— И лучше поверь в это, в противном случае ты не выберешься из этого мира живым.

— В вымышленном мире невозможно умереть,— сказал Лео.— Также как нельзя второй раз родиться. Я возвращаюсь в «Наборы П. П.».— Он снова начал подниматься по лестнице.

— Ну что ж, иди,— отозвалась девочка за его спиной.— Меня это совершенно не волнует. Подожди немного и увидишь, чем все это кончится.

Лео поднялся по лестнице и прошел через светящееся облако.

Его захлестнул поток ослепительного, горячего солнечного света, он отскочил с улицы в тень ближайшего подъезда.

Его заметило реактивное такси и спустилось с крыши близлежащего небоскреба.

— Едем, сэр? — спросил автомат.— Лучше быть в помещении. Уже почти полдень.

С трудом ловя воздух, почти задыхаясь, Лео сказал:

— Да, спасибо. Отвези меня в «Наборы П. П.».

Он с трудом забрался в такси и сразу же вытянулся в кресле, наслаждаясь прохладой, которую обеспечивала термозащита машины.

Вскоре такси приземлилось на посадочной площадке главного здания его фирмы.

Войдя в приемную, он сказал мисс Глисон:

— Немедленно свяжитесь с Майерсоном и выясните, почему он ничего не сделал, чтобы спасти меня.

— Спасти вас? — испуганно спросила мисс Глисон.— Что случилось, мистер Булеро?

Она пошла следом за ним в кабинет.

— Где вы были и каким образом...

— Вызовите ко мне Майерсона.

Он с облегчением сел за свой стол. К черту Палмера Элдрича, подумал он и полез в ящик за любимой английской трубкой и полуфунтовой банкой голландского табака.

Он разжигал трубку, когда открылась дверь и появился Барни Майерсон, выглядевший усталым и слегка обалдевшим.

— Ну? — спросил Лео, энергично раскуривая трубку.

— Я...— начал Барни и повернулся к мисс Фьюгейт, которая вошла следом. Он сделал неопределенный жест, снова повернулся к Лео и сказал: — Во всяком случае, вы вернулись.

— Конечно, вернулся. Я построил себе лестницу. Ты не хочешь мне рассказать, почему ты и пальцем не пошевелил? Думаю, что не хочешь. Однако, как я понимаю, обошлось без твоей помощи. Теперь я уже кое-что знаю об этом новом продукте, чуинг-зет. Он определенно хуже, чем кэн-ди. Могу это заявить с чистой совестью. Без всяких сомнений можно сказать, что он вызывает галлюцинации. Теперь к делу. Элдричу удалось убедить ООН в том, что чуинг-зет вызывает настоящее перевоплощение, что соответствует религиозным убеждениям большей половины членов Генеральной Ассамблеи, в том числе этого индийского вонючки Хепберн-Гилберта. Это обман, поскольку чуинг-зет подобным действием не обладает. Однако худшее свойство чуинг-зет — это его солипсизм. Принимая кэн-ди, ты делишься своими переживаниями с другими...— Он замолчал, а потом раздраженно спросил: — В чем дело, мисс Фьюгейт? На что вы так уставились?

— Извините, мистер Булеро,— пробормотала Рони Фьюгейт,— но у вас под столом какое-то существо.

Лео наклонился и заглянул под стол.

Из щели между основанием стола и полом вылезло нечто и посмотрело на него немигающими зелеными глазами.

— Убирайся отсюда! — рявкнул Лео и сказал Барни: — Найди какую-нибудь линейку или щетку, чтобы его прогнать.

Барни вышел из кабинета.

— Черт с ним, мисс Фьюгейт,— сказал Лео, затягиваясь.— Я даже думать не хочу, что это может быть и что это означает.

Поскольку это могло означать, что Элдрич — в лице маленькой Моники — был прав, говоря: «Меня это совершенно не волнует. Подожди немного и увидишь, чем все это кончится».

Существо выползло из-под стола и побежало к двери. Там оно пролезло в щель по дверью и исчезло.

Оно было еще хуже, чем глюк. Лео хватило всего лишь одного взгляда, чтобы понять это.

— Ну вот и все,— сказал он.— Мне очень жаль, мисс Фьюгейт, но вы можете возвращаться к себе. Нет никакого смысла дискутировать о том, какие действия следует предпринять в связи с неизбежным появлением чуинг-зет на рынке. Ведь, в сущности, я ни с кем не разговариваю, просто сижу тут и болтаю сам с собой.

Он был подавлен. Он был полностью во власти Элдрича, который только что продемонстрировал ему реальную или, по крайней мере, видимую ценность чуинг-зет. Сам Лео принял галлюцинацию за действительность. Только кошмарное насекомое, созданное — намеренно — Палмером Элдричем, открыло ему истину.

«Если бы не это,— подумал Лео,— я мог бы застрять здесь навсегда. Провести всю жизнь, как сказал Эддрич, в этой эрзац-Вселенной. Боже мой,— подумал он,— Палмер меня победил».

— Мисс Фьюгейт,— сказал Лео,— не стойте здесь, пожалуйста. Возвращайтесь в свой кабинет.

Он встал, подошел к холодильнику и налил себе минеральной воды в бумажный стаканчик. Нереальное тело пьет нереальную воду, подумал он. На глазах нереальной сотрудницы.

— Мисс Фьюгейт,— спросил он,— вы в самом деле любовница Майерсона?

— Да, мистер Булеро,— кивнула мисс Фьюгейт.— Я вам уже говорила.

— И не хотите быть моей,— покачал головой Лео.— Поскольку я слишком старый и слишком эволюционировал. Вы знаете... а впрочем, не знаете,— что в этой Вселенной у меня есть кое-какие возможности. Я мог бы сменить свое тело, стать молодым.

«Или,— подумал он,— сделать тебя старой. Как бы тебе это понравилось?»

Он выпил воду и швырнул стаканчик в мусоропровод. Не глядя на мисс Фьюгейт, он подумал: «Вы в моем возрасте, мисс Фьюгейт. Даже старше. Ну да, вам сейчас около девяноста двух лет. По крайней мере, в этом мире. Ты здесь постарела... время побежало для тебя быстрее, поскольку ты мне отказала, а я не люблю, когда мне отказывают. Тебе даже больше, чем сто лет,— продолжал думать Лео,— и ты старая, сморщенная, худая, беззубая и слепая. Ты чудовище».

За его спиной послышался тихий, хриплый стон. Дрожащий, писклявый голосок, будто крик перепуганной птицы:

— О, мистер Булеро...

«Я передумал,— подумал Лео.— Ты такая же, как прежде, я все возвращаю обратно, ладно?»

Он обернулся и увидел Рони Фьюгейт, вернее, нечто стоящее там, где он только что видел ее. Худая, морщинистая, едва держащаяся на ногах фигура... он увидел лицо, ввалившиеся щеки и глаза, напоминавшие два сгустка белой слизи, из которых сочились клейкие, тягучие слезы,— глаза, которые пытались умолять, но не могли, поскольку не в состоянии были его увидеть.

— Ты такая же, какая была,— хрипло сказал Лео и зажмурился.— Скажи мне, когда все будет в порядке.

Шаги. Мужские. Барни возвращается в кабинет.

— Боже мой,— сказал Барни, останавливаясь.

— Она еще не такая, как раньше? — спросил Лео, не открывая глаз.

— Она? Где Рони? Что это?

Лео открыл глаза. Это была не Рони Фьюгейт, даже не ее столетнее подобие. Это была лужа какой-то непонятной жидкости, которая жила своей собственной жизнью, и в ней плавали какие-то серые, острые обломки.

Густая, тягучая слизь медленно вытянулась, потом задрожала и сжалась. Куски твердого серого вещества в ее середине соединились, образовав шарообразную выпуклость со спутанными зелеными прядями волос на макушке. Обрисовались неясные очертания глазниц — пустых. Возникал череп чего-то, чему лишь предстояло стать живым существом. Подсознательное желание Лео, чтобы девушка испытала самые жуткие стороны процесса эволюции, вызвало к жизни это чудовище.

Челюсти, клацнув, открылись и закрылись, как будто ими управляли невидимые веревочки. Плавая по поверхности лужи, череп проквакал:

— Видите ли, мистер Булеро, она так долго не прожила. Вы об этом не подумали.

Голос принадлежал явно не Рони Фьюгейт, а Монике — хотя он и плохо его помнил; голос доносился как будто из-за толстой стены.

— Вы заставили ее преодолеть столетний рубеж, а она доживет только до семидесяти. Так что она была мертва уже тридцать лет, но вы приказали ей жить. Вы этого хотели. А что еще хуже...— беззубые челюсти клацнули, а лишенные глаз глазницы неподвижно смотрели на него,— она эволюционировала не при жизни, а в земле.

Череп замолчал, после чего медленно развалился, его куски снова плавали по поверхности лужи.

Некоторое время спустя Барни сказал:

— Забери нас отсюда, Лео.

— Эй, Палмер! — сказал Лео. Он не владел своим голосом, его трясло от страха.— Эй, слышишь? Я сдаюсь, действительно сдаюсь.

Ковер в кабинете сгнил под его ногами, превратившись в кашу, после чего выпустил живые, зеленые ростки. Лео обнаружил, что это трава. Стены и потолок рухнули и рассыпались в пыль — дождь бесшумно осыпающегося пепла. Над головой Лео появилось голубое спокойное небо.

Сидя на траве с тростью в руке и чемоданчиком — доктором Смайлом — рядом с ней, Моника сказала:

— Может быть, вы хотели, чтобы мистер Майерсон остался? Я решила, что нет. Я позволила ему уйти вместе с остальными, которых вы создали. Все в порядке? — Она улыбнулась.

— В порядке,— сдавленно сказал он.

Оглядываясь вокруг, он видел теперь только зеленую равнину. Даже пыль, из которой еще недавно состояли «Наборы П. П.», здание фирмы и ее персонал, исчезла, оставив лишь тонкий слой на его руках и пиджаке; он задумчиво стряхнул ее.

— Из праха ты возник, человек,— сказала Моника,— и в прах...

— Понятно! — громко сказал он.— Я все понимаю, можешь не разжевывать. Значит, все это было нереально — ну и что? Ты доказал свое, Элдрич, пусть будет так; ты можешь здесь сделать все, что хочешь, а я — ничто, я только фантом.

Он почувствовал глубокую ненависть к Палмеру Элдричу.

«Если только мне когда-нибудь удастся отсюда выбраться,— подумал он,— если мне удастся сбежать, ты, выродок...»

— Ну-ну,— сказала девочка, в глазах ее плясали искорки.— Вы не будете здесь больше употреблять такие слова, действительно не будете, потому что я вам не позволю. Я даже не скажу, что я сделаю, если вы не перестанете, но вы меня знаете, мистер Булеро. Правда?

— Правда,—ответил Лео.

Он отошел на несколько шагов, достал платок и вытер пот со лба, шеи и углубления чуть пониже адамова яблока, которое всегда так трудно было выбрить.

«Господи,— подумал он,— помоги мне. Поможешь? Если ты это сделаешь, если тебе удастся добраться до этого мира, я сделаю все, что ты пожелаешь. Я не просто напуган, я болен. Это убьет мое тело, даже если это только фантом тела, творение эктоплазмы».

Он согнулся пополам, и его вырвало на траву. Это продолжалось долго — ему казалось, что долго,— а потом он почувствовал себя лучше. Ему удалось повернуться и медленно подойти к девочке, сидевшей рядом с чемоданчиком.

— Условия,— бесстрастно сказала девочка.— Мы разработаем подробную систему взаимоотношений между твоей фирмой и моей. Мы нуждаемся в твоей прекрасной сети спутников, в транспортной системе, состоящей из современных межпланетных кораблей, в твоих многочисленных плантациях на Венере; нам нужно все, Булеро. Мы будем разводить лишайники там, где ты сейчас выращиваешь кэн-ди, перевозить их на тех же кораблях, продавать колонистам с помощью тех же опытных торговцев, услугами которых пользуешься ты, рекламировать их с помощью таких профессионалов, как Аллен и Шарлотта Фейн. Кэн-ди и чуинг-зет не будут конкурировать друг с другом, поскольку будет лишь один продукт — чуинг-зет. Скоро ты объявишь, что оставляешь дело. Ты понял меня, Лео?

— Наверняка,— сказал Лео.— Я не глухой.

— Ты сделаешь это?

— Ладно,— сказал Лео. И бросился на девочку.

Он схватил ее за горло и сжал. Она смотрела ему прямо в лицо, надув губы, но не говоря ни слова, не пытаясь вырываться, царапаться или сопротивляться. Он душил ее так долго, что ему показалось, будто его руки приросли к ее шее навсегда, словно кривые корни какого-то старого, больного, но все еще живого растения.

Когда он отпустил ее, она была мертва. Ее тело наклонилось вперед, потом изогнулось и упало на бок, вытянувшись на траве. Никакой крови. Даже никаких следов борьбы, кроме темно-красных пятен на шее.

Он встал, думая: «Неужели я это сделал? Действительно ли он — она или оно, что бы это ни было,— мертво?»

Однако вымышленный мир продолжал существовать. Лео надеялся, что он исчезнет вместе с его — Элдрича — смертью.

Озадаченный, он стоял, не двигаясь с места, принюхиваясь и прислушиваясь к далекому шуму ветра. Ничего не изменилось, кроме того, что девочка умерла. Почему? Где была ошибка в его рассуждениях? Невероятно, но он ошибся.

Он наклонился и включил доктора Смайла.

— Объясни, в чем дело,— потребовал он.

— Здесь вы его убили, мистер Булеро,— послушно объяснил металлический голос Смайла.— Но на Луне...

— Ладно,— грубо перебил его Лео.— Скажи, как мне отсюда выбраться. Как мне вернуться на Луну и...— Он пожал плечами.— Ты знаешь, что я имею в виду. Как мне вернуться к действительности?

— В данный момент,— объяснил доктор Смайл.— Палмер Элдрич, весьма обеспокоенный и рассерженный, вводит вам в вену препарат, снимающий действие ранее введенного чуинг-зет. Вы скоро вернетесь.

Потом добавил:

— Естественно, понятие «скоро» относится к течению времени в вашем мире. Что касается этого мира,— захихикал он,— то здесь это может продолжаться достаточно долго.

— Как долго?

— О, это могут быть годы,— сказал доктор Смайл.— Однако вполне возможно, что и нет. Дни? Месяцы? Ощущение времени субъективно, так что посмотрим, как это ощутите вы.

Присев рядом с телом девочки, Лео устало вздохнул, опустил голову, коснувшись подбородком груди, и приготовился долго ждать.

— Я составлю вам компанию,— сказал доктор Смайл,— если мне это удастся. Однако боюсь, что без оживляющего присутствия мистера Элдрича...— Лео почувствовал, что металлический голос слабеет и говорит все медленнее.— Ничто не сохранит этого мира,— тихо сказал чемоданчик,— кроме мистера Элдрича. Так что боюсь, что...— Голос умолк.

Наступила тишина. Стих даже шум ветра.

«Как долго?» — спрашивал себя Лео.

Потом он подумал о том, не удастся ли что-нибудь сделать, как раньше.

Вдохновенно жестикулируя и размахивая руками, словно дирижер, он попытался сотворить в воздухе реактивное такси.

Наконец появились нечеткие очертания машины, но они оставались нематериальными — бесцветными, почти прозрачными. Лео встал, подошел ближе и еще раз попытался изо всех сил. В какое-то мгновение, казалось, такси начало приобретать цвет и реальную форму. Внезапно все кончилось, и оно развалилось на куски, будто пустая хитиновая скорлупа. Бесформенные, в лучшем случае двумерные обломки разлетелись во все стороны. Лео повернулся и угрюмо пошел прочь.

«Ну и дрянь»,— с отвращением подумал он.

Он шел все дальше, без всякой цели. В какой-то момент он заметил в траве какое-то мертвое существо. Он осторожно подошел ближе.

«Вот,— подумал он,— окончательное доказательство того, что я сделал».

Он пнул носком ботинка мертвого глюка. Ботинок прошел его насквозь, и Лео с отвращением отдернул ногу.

Он пошел дальше, сунув руки глубоко в карманы и закрыв глаза. Желание, сначала неясное, теперь оформилось окончательно.

«Я доберусь до него в настоящем мире,— подумал он.— Не только здесь, но и там, где об этом будет написано в газетах. Не ради себя, не ради того, чтобы спасти “Наборы П. П.” и торговлю кэн-ди, но...»

Он знал, ради чего. Ради всего человечества. Поскольку Палмер Элдрич — пришелец, захватчик и мы все так кончим, в мире мертвых предметов, которые являются не чем иным, как случайно выбранными фрагментами целого. Вот оно, «перевоплощение», обещанное Хепберн-Гилберту.

Какое-то время он бродил вокруг, постепенно возвращаясь к чемоданчику, который был доктором Смайлом.

Кто-то склонился над чемоданчиком. Человек или почти человек.

Увидев Лео, существо резко выпрямилось. Захваченное врасплох, оно уставилось на него, блеснув лысиной, потом подпрыгнуло и бросилось прочь.

Проке.

Глядя вслед убегающему существу, Лео подумал, что кусочки головоломки наконец сложились вместе. Палмер Элдрич населил свой мир такими созданиями. Он все еще был с ними сильно связан, даже теперь, по возвращении в родную систему. То, что появилось сейчас, позволило заглянуть в самые глубокие уголки души Элдрича, который мог и не отдавать себе отчета в том, что населил воображаемый мир проксами, присутствие которых могло оказаться неожиданностью и для него.

Разве что это действительно была система Проксимы.

Может быть, стоило пойти следом за тем проксом.

Лео так и сделал. Он шел, казалось, много часов, но никого не заметил: травянистая равнина была пуста до самого горизонта. Наконец он увидел впереди какой-то предмет. Он поспешил к нему и вдруг оказался перед стоящим кораблем. Лео остановился, удивленно разглядывая его. Это наверняка был не земной корабль, но это не был и корабль проксов.

Он просто не принадлежал ни к одной из двух систем.

Точно так же и два лежащих рядом с ним существа не были ни землянами, ни проксами; он никогда таких прежде не видел. Высокие, худые, с тонкими конечностями и гротескными яйцевидными головами, которые даже с этого расстояния казались удивительно хрупкими. Высокоразвитая раса, оценил Лео, однако родственная землянам,— они были больше похожи на них, чем на проксов.

Он подошел к ним, подняв руку в приветственном жесте.

Одно из двух существ повернулось в его сторону. Заметив его, оно разинуло рот и толкнуло локтем товарища. Оба вытаращили глаза. Наконец первый сказал:

— Боже мой, Алек, это одна из древних форм. Ну, знаешь, недочеловек.

— Да,— согласился второй.

— Подождите,— сказал Лео.— Вы говорите на земном языке, на английском двадцать первого века,— значит, вы должны были уже раньше видеть землянина.

— Землянина? — удивился тот, кого назвали Алеком.— Это мы земляне. А ты кто, черт побери? Ошибка природы, вымершая много веков назад, вот кто. Ну, может быть, не много веков, но все равно очень давно.

— Вероятно, где-то здесь сохранилась какая-то популяция этих созданий,— заметил первый и спросил Лео: — Сколько здесь еще таких, как ты? Ну, иди сюда, приятель, мы ничего тебе не сделаем. У вас есть какие-нибудь женщины? Вы можете размножаться? — Потом сказал второму: — Это только так кажется, что прошли столетия. Надо просто помнить, что мы эволюционировали со скоростью сто тысяч лет за год. Если бы не Денкмаль, эти примитивные люди все еще...

— Денкмаль,— пробормотал Лео.

Значит, таков был конечный результат э-терапии. Его отделяли от них всего лишь десятилетия, однако, так же как и им, ему казалось, что между ними лежит пропасть в миллион лет. Он знал, что это лишь иллюзия, он сам мог выглядеть так же, пройдя курс терапии. Только у этих не было хитиновой оболочки, которая была одним из основных признаков эволюционировавших людей.

— Я бываю в его клинике,— сказал он.— Раз в неделю. В Мюнхене. Я эволюционирую, терапия проходит нормально.

Он подошел ближе и внимательно пригляделся к ним.

— А где хитиновая оболочка? — спросил он.— Чтобы защищаться от солнца?

— А, этот период мнимого потепления уже закончился,— сказал Алек.— Это была вина проксов, сотрудничавших с Ренегатом. Ну, ты знаешь. А может быть, и не знаешь.

— С Палмером Элдричем,— сказал Лео.

— Да,— кивнул Алек.— Однако мы до него добрались. Именно здесь, на этом спутнике. Теперь здесь святое место... Не для нас, а для проксов. Они тайком приходят сюда, чтобы поклониться. Видел кого-нибудь из них? У нас приказ задерживать каждого, кто нам попадется. Эта территория принадлежит ООН.

— Это спутник какой планеты? — спросил Лео.

Оба эволюционировавших землянина улыбнулись.

— Земли,— сказал Алек.— Это искусственный спутник. Он построен много лет назад и называется «Сигма четырнадцать-бэ». Неужели в твое время его не существовало? Должен был уже быть. Он действительно очень старый.

— Кажется, был,— сказал Булеро.— Значит, вы можете забрать меня на Землю?

— Конечно.— Оба землянина кивнули.— Собственно говоря, мы стартуем через полчаса. Мы возьмем тебя с собой — тебя и остальных из твоего племени. Только скажи, где вы живете.

— Я здесь один,— раздраженно сказал Лео,— и в любом случае я не из какого-то племени. Я вовсе не из доисторических времен.

Он думал о том, каким образом он оказался здесь, в будущем. А может быть, это тоже была галлюцинация, созданная мастером иллюзий Палмером Элдричем? Почему он должен был считать этих двоих более реальными, чем маленькая Моника, глюки или синтетические «Наборы П. П.», которые он посетил — посетил и видел, как здание рассыпалось в пыль? Это Палмер Элдрич придумывал будущее, это были творения его блестящей творческой мысли, в то время как он, Лео, ждал в его владениях на Луне, пока пройдет эффект внутривенной инъекции чуинг-зет. И ничего больше.

Собственно говоря, даже стоя там, он различал нечеткую линию горизонта за кораблем, который был чуть прозрачным, но вполне материальным. А эти двое эволюционировавших землян... Их очертания были слегка искажены; это напоминало ему период, когда он страдал астигматизмом, пока ему не пересадили вполне здоровые глаза. Эти двое казались здесь чужими. Он протянул руку первому землянину.

— Я хотел бы пожать тебе руку,— сказал он.

Землянин Алек тоже протянул руку и улыбнулся. Рука Лео прошла сквозь руку Алека, как через воздух.

— Эй,— сказал Алек, нахмурившись и резко отдергивая руку,— В чем дело? Этот тип не настоящий,— сказал он своему товарищу,— чего и следовало ожидать. Он... как это называется? Которые жуют этот дьявольский наркотик, открытый Элдричем в системе Проксимы. Ах да: жевун. Он призрак.— Он со злостью посмотрел на Лео.

— В самом деле? — слабым голосом сказал Лео, понимая, что Алек прав. Тело Лео Булеро осталось на Луне, здесь его не было.

Но кто в таком случае создал этих двоих эволюционировавших землян? Может быть, это были не творения мысли Элдрича: может быть, они были настоящими? Тем временем Алек внимательно разглядывал его.

— Знаешь что? — сказал он своему товарищу.— Этот жевун кажется мне знакомым. Я уверен, что видел его фотографию в газетах. Как тебя зовут, жевун? — обратился он к Лео, глядя на него еще более грозно и пристально.

— Лео Булеро.

Оба землянина подскочили от удивления.

— Эй! — крикнул Алек,— Ничего удивительного, что он показался мне знакомым. Это тот тип, который убил Палмера Элдрича! Ты герой, приятель,— сказал он Лео.— Могу поспорить, что ты ничего об этом не знаешь, поскольку ты только жевун. И ты вернулся сюда, на это историческое место, где...

— Он не вернулся,— перебил его товарищ.— Он из прошлого.

— Но он еще может вернуться,— сказал Алек.— Это его второе появление вне его собственного времени. Он вернулся... подожди, дай мне сказать, хорошо? — Он повернулся к Лео: — Ты вернулся сюда, на это место, потому что оно связано со смертью Палмера Элдрича.— Он повернулся и побежал к кораблю,— Я сообщу репортерам,— крикнул он,— может быть, они тебя сфотографируют! Дух с «Сигмы четырнадцать-бэ»! Теперь сюда действительно хлынут туристы. Подожди,— оживленно жестикулировал он, — может быть, дух Элдрича, его жевун, тоже здесь появится. Чтобы отомстить.

Эта последняя мысль его явно не обрадовала.

— Он уже вернулся,— сказал Лео.

Алек остановился, потом медленно подошел к нему.

— В самом деле? — Он беспокойно оглядывался по сторонам,— Где он? Где-то недалеко?

— Он мертв,— ответил Лео.— Я убил его. Задушил.

Он ничего не чувствовал, кроме страшной усталости. Как можно радоваться чьей-то смерти, особенно смерти ребенка?

— Они, должно быть, повторяют это целую вечность,— прошептал Алек, оглядываясь на него с восхищением и ужасом, и покачал своей большой яйцевидной головой.

— Я ничего не повторял,— сказал Лео.— Я сделал это впервые.

И подумал: «В действительности этого не было. Мне еще предстоит это сделать».

— Ты хочешь сказать,— начал Алек,— что...

— Мне еще предстоит это сделать,— сквозь зубы сказал Лео.— Однако один из моих консультантов-ясновидцев утверждает, что это произойдет уже скоро. Вероятно.

Это вовсе не было неизбежным, и он никогда об этом не забывал. Элдрич об этом тоже знал, что полностью объясняло все его усилия. Таким способом Элдрич препятствовал — или по крайней мере надеялся, что препятствует,— собственной смерти.

— Идем со мной,— сказал Алек,— я покажу тебе памятник в честь этого события.

Лео неохотно пошел за землянами.

— Проксы,— бросил через плечо Алек,— постоянно пытаются... ну, ты знаешь. Обесчистить его.

— Обесчестить,— поправил его товарищ.

— Да,— кивнул Алек.— Вот он.

Он остановился.

Перед ними возвышалась внушительного вида имитация гранитной колонны. На уровне глаз к ней была прикреплена медная табличка. Зная, что совершает ошибку, Лео прочитал надпись:

НЕДАЛЕКО ОТ ЭТОГО МЕСТА В 2016 ГОДУ

ВРАГ СОЛНЕЧНОЙ СИСТЕМЫ ПАЛМЕР ЭЛДРИЧ

БЫЛ УБИТ В ЧЕСТНОМ БОЮ

ГЕРОЕМ НАШИХ ДЕВЯТИ ПЛАНЕТ

ЛЕО БУЛЕРО С ЗЕМЛИ

— Ого! — воскликнул Лео. Он прочитал еще раз. И еще.— Интересно,— вполголоса сказал он,— видел ли это Палмер?

— Если он жевун,— сказал Алек,— то наверняка да. Чуинг-зет вызывает эффект, который сам Эддрич назвал «временным эхом». Вот почему ты здесь, в точке, отстоящей на годы от момента твоей смерти. Мне кажется, что ты уже умер. Лео Булеро уже умер? — спросил он своего товарища.

— Конечно, черт возьми,— ответил тот.— Уже несколько десятилетий назад.

— Кажется, я читал...— начал Алек и замолчал, глядя на что-то за спиной Лео. Он толкнул локтем товарища. Лео тоже обернулся.

К ним приближался худой, неопрятного вида белый пес.

— Твой? — спросил Алек.

— Нет.

— Он выглядит как пес-жевун,— сказал Алек.— Смотри, он чуть просвечивает.

Все трое смотрели на пса, который подошел к ним и направился к памятнику.

Алек поднял камень и швырнул в пса. Камень пролетел сквозь него и упал на траву. Это был действительно пес-жевун.

На глазах всех троих пес остановился перед памятником, казалось, какое-то время разглядывал медную табличку, а потом...

— Осквернитель! — заорал Алек, покраснев от ярости. Он побежал к псу, размахивая руками и пытаясь пнуть его ногой, потом потянулся к лазерному пистолету у пояса, но никак не мог расстегнуть кобуру.

— Это Палмер Элдрич,— сказал Лео.

Элдрич демонстрировал свое презрение к памятнику и отсутствие страха за свое будущее. Такого памятника никогда не будет. Пес не спеша удалился, провожаемый яростными проклятиями обоих эволюционировавших землян.

— Ты уверен, что это не твой пес? — подозрительно спросил Алек.— Насколько я знаю, ты здесь единственный жевун.— Он смерил его взглядом.

Лео пытался ответить, объяснить им, что произошло. Было важно, чтобы они это поняли. Внезапно, без всякого предупреждения, оба исчезли; травянистая равнина, памятник, удаляющийся пес — все перестало существовать, как будто кто-то выключил устройство, которое их создало и поддерживало их жизнь. Он видел только пустое белое пространство, светящуюся бездну, будто из голографического проектора вынули пластинку.

«Это свет,— подумал он,— который вызывает явление, именуемое нами действительностью».

Вдруг он обнаружил, что сидит в пустой комнате у Палмера Элдрича на Луне, напротив стола и стоявшего на нем электронного устройства. Это устройство или аппарат — чем бы оно ни было — сказало:

— Да, я видел памятник. Он существует в сорока пяти процентах вариантов будущего. Это меньше одного шанса из двух, так что меня это не слишком волнует. Угощайся.— Устройство еще раз протянуло ему зажим с сигарой.

— Нет,— сказал Лео.

— Я собираюсь тебя отпустить,— сказало устройство,— на какое-то время, скажем на двадцать четыре часа. Можешь вернуться в свой кабинетик в своей убогой фирме на Земле, а когда ты там окажешься, я хочу, чтобы ты хорошо подумал. Ты уже познал силу чуинг-зет. Ты понимаешь, что твой допотопный продукт кэн-ди не может с ним конкурировать. Более того...

— Дерьмо,— сказал Лео.— Кэн-ди во много раз лучше.

— Ну подумай,— убеждал электронный прибор.

— Хорошо,— сказал Лео.

Он с трудом встал. В самом ли деле он побывал на искусственном спутнике Земли под названием «Сигма 14-Б»? Это была задача для Феликса Блау, этим займутся эксперты. Сейчас об этом не было смысла беспокоиться, сейчас его волновали другие проблемы. Ему все еще не удалось освободиться из рук Палмера Элдрича.

Он мог освободиться лишь тогда — если вообще мог,— когда Элдрич захочет его отпустить. Такова была реальность, хотя согласиться с ней было необычайно трудно.

— Я хотел бы обратить твое внимание на тот факт,— сказало устройство,— что я проявил к тебе милость, Лео. Я мог бы, скажем так, поставить точку в той фразе, которая включает в себя твою довольно короткую жизнь. И я могу сделать это в любой момент. В связи с этим я надеюсь, что ты очень серьезно отнесешься к моему предложению, и настаиваю на этом.

— Я уже сказал, что подумаю,— ответил Лео.

Ему было немного не по себе, как будто он выпил слишком много кофе; хотелось как можно скорее уйти. Он открыл дверь и оказался в коридоре. Когда он начал закрывать за собой дверь, электронная игрушка сказала:

— Если ты не примешь моего предложения, Лео, я не буду ждать. Я убью тебя. Мне придется это сделать, чтобы спасти себя. Понял?

— Понял,— ответил Лео и закрыл за собой дверь.

«И я тоже,— подумал он.— Должен тебя убить... Почему мы оба не можем выражаться иносказательно, например так, как говорят о животных: усыпить?

И мне придется это сделать для того, чтобы спасти не только себя, но и все человечество, и в этом мое оправдание. Я должен это сделать хотя бы ради тех двоих эволюционировавших солдат, которых я встретил у памятника. Чтобы им было что охранять».

Он медленно шел по коридору. В другом его конце стояла группа репортеров. Значит, они еще не улетели, даже еще не взяли интервью — времени прошло немного. Так что в этом отношении Палмер был прав.

Присоединившись к репортерам, Лео расслабился и почувствовал себя значительно лучше. Может быть, теперь ему удастся уйти. Может быть, Палмер Элдрич в самом деле собирается его отпустить. Он будет жить и снова дышать, видеть и пить в настоящем мире.

Однако где-то в глубине подсознания он знал, что это не так. Элдрич никогда бы его не отпустил, сначала один из них должен был погибнуть.

Лео надеялся, что это будет не он. Однако, несмотря на памятник, у него было жуткое предчувствие, что он может проиграть.

Глава 7

Дверь в кабинет Барни Майерсона распахнулась, и на пороге появился Лео Булеро, сгорбленный от усталости и покрытый дорожной пылью.

— Ты не пытался мне помочь.

— Да, не пытался,— не сразу ответил Барни. Не было смысла объяснять почему — не из-за того, что Лео не в состоянии был понять или поверить, но из-за самой причины. Ее было просто недостаточно.

— Ты уволен, Майерсон,— сказал Лео.

— Ну что ж, хорошо.

«По крайней мере, я жив,— подумал Барни.— А если бы я полетел за Лео, я был бы уже мертв».

Негнущимися пальцами он начал собирать со стола свои вещи и бросать их в пустую коробку из-под образцов.

— Где мисс Фьюгейт? — спросил Лео.— Она займет твое место.

Он подошел ближе к Барни и испытующе взглянул на него:

— Почему ты не прилетел и не освободил меня? Назови, черт возьми, хоть какую-нибудь причину, Барни.

— Я заглянул в будущее. Это мне слишком дорого бы стоило. Это стоило бы мне жизни.

— Но ведь тебе незачем было лететь самому. У нас большая фирма. Ты мог набрать несколько человек, послать их, а сам мог остаться здесь.

Это было действительно так. А он о такой возможности даже не подумал.

— Значит,— продолжал Лео,— ты, видимо, хотел, чтобы со мной что-то случилось. Другого объяснения я не вижу. Может быть, ты сделал это подсознательно.

— Наверное, да,— согласился Барни.

Ведь он действительно не отдавал себе в этом отчета. Как бы то ни было, Лео был прав: разве иначе он не взял бы на себя ответственность, не позаботился бы о том, чтобы — как предлагал Блау — отправить на Луну отряд вооруженных сотрудников «Наборов П. П.»? Теперь это казалось таким простым и таким очевидным.

— Это было что-то страшное — то, что я пережил у Палмера Элдрича,— сказал Лео.— Это какой-то злой волшебник. Он проделывал со мной такое, что ни тебе, ни мне и не снилось. Например, он превратился в маленькую девочку, показал мне будущее — хотя, может быть, и неумышленно,— создал целую Вселенную вместе со страшным зверем под названием глюк, иллюзорным Нью-Йорком, тобой и Рони. Ну и дрянь! — Он потряс головой.— Куда ты собираешься пойти?

— Есть только одно место, куда я могу отправиться.

— Куда? — выжидающе посмотрел на него Лео.

— Только одному человеку может теперь пригодиться мой дар ясновидения.

— Значит, ты мой враг!

— Да. Можешь так считать.

Он готов был согласиться с мнением Лео, с тем, как тот отнесся к его бездействию.

— До тебя я тоже доберусь,— сказалЛео,— Вместе с этим чокнутым волшебником, так называемым Палмером Элдричем.

— Почему «так называемым»? — Барни быстро взглянул на него, перестав собирать вещи.

— Потому что я все больше убежден, что он — не человек. Я ни разу не видел его собственными глазами, кроме тех минут, когда я был под действием чуинг-зет, а все остальное время он общался со мной с помощью электронного устройства.

— Интересно,— сказал Барни.

— Правда? А ты настолько продажен, что собираешься пойти и устроиться в его фирму. Несмотря на то что он может оказаться паршивым проксом или чем-то еще хуже, какой-нибудь чертовщиной, которая проникла на его корабль, когда он летел на Проксиму или обратно, сожрала его и заняла его место. Если бы ты видел этих глюков...

— Так не вынуждай меня к этому! — крикнул Барни,— Не выбрасывай меня на улицу.

— Не могу. После того как ты провалил свой экзамен на лояльность, не могу,— Лео отвел взгляд и судорожно сглотнул.— Мне бы очень хотелось не думать о тебе столь плохо, но...— Он бессильно сжал кулаки.— Это было отвратительно. Ему удалось меня сломить. А потом я наткнулся на двоих эволюционировавших землян, и это мне помогло. Пока не появился Элдрич в облике пса, который помочился на памятник.— Лео скривился.— Должен сказать, что он весьма убедительно выразил свое к нему отношение. Трудно было не ощутить его презрения.— Как бы про себя, он добавил: — Он верит, что выиграет, что ему нечего бояться, даже после того, как он видел надпись на памятнике.

— Пожелай мне счастья,— сказал Барни.

Он протянул руку. Они обменялись коротким, ритуальным рукопожатием, и Барни вышел из кабинета в приемную, а потом в коридор. Он чувствовал себя опустошенным, набитым каким-то лишенным вкуса и запаха материалом вроде соломы. Ничего больше.

Пока он стоял в ожидании лифта, его догнала Рони Фьюгейт, запыхавшаяся, с озабоченным выражением на лице.

— Барни... он тебя выгнал?

Барни кивнул.

— О, дорогой,— сказала она,— И что теперь?

— Теперь,— ответил он,— я перехожу на сторону противника. Хорошо это или плохо, но выбирать не из чего.

— Но как мы сможем дальше жить вместе, если я буду работать у Лео, а ты...

— Понятия не имею,— сказал Барни. Подошел лифт, и он вошел внутрь,— Пока,— сказал он и нажал кнопку; двери закрылись, отгородив его от Рони.

«Увидимся в том месте, которое неохристиане называют адом,— подумал он.— Вряд ли раньше. Разве что здесь уже ад, что весьма правдоподобно».

Спустившись вниз, он вышел из здания «Наборов П. П.» и встал под термозащитным козырьком, ища взглядом такси. Когда такси появилось и он направился к нему, кто-то окликнул его по имени. Это была Рони.

— Подожди, Барни.

— Ты с ума сошла,— сказал он.— Возвращайся. Не бросай свою многообещающую карьеру ради того, что от меня осталось.

— Мы собирались работать вместе, помнишь? — сказала Рони.— Чтобы, как я тогда выразилась, предать Лео. Почему мы не можем сотрудничать и дальше?

— Все изменилось. Из-за моего болезненного нежелания — или неспособности, или называй как хочешь,— отправиться на Луну и оказать ему помощь.

Он чувствовал безразличие к собственной персоне, будущее которой рисовалось отнюдь не в радужном свете.

— Боже мой, ведь ты на самом деле не хочешь остаться со мной,— сказал он девушке.— Когда-нибудь ты можешь угодить в переплет, тебе может потребоваться моя помощь, а я наверняка сделаю в точности то же самое, что я сделал в отношении Лео. Позволю тебе утонуть, не пошевелив и пальцем.

— Ведь речь шла о твоей...

— Об этом всегда идет речь,— заметил он,— когда что-то делаешь. Это название комедии, а мы в ней актеры.

Это его не оправдывало, по крайней мере в собственных глазах. Он сел в такси, машинально назвал адрес и откинулся в кресле, пока машина поднималась в раскаленное добела небо. Далеко внизу под термозащитным козырьком стояла Рони, глядя из-под руки вслед удаляющемуся такси. Она явно надеялась, что он передумает и вернется.

Однако он этого не сделал.

«Требуется определенная смелость,— думал он,— чтобы посмотреть себе в глаза и сказать: я ни на что не годен. Я совершил зло и совершу его снова. Это не случайность, таково мое истинное “я”».

Наконец такси начало снижаться. Он полез в карман за бумажником и с удивлением обнаружил, что это не его дом. В панике он пытался сообразить, где находится. Внезапно он понял. Это был дом 492. Он назвал адрес Эмили.

Вот так! Назад в прошлое. Туда, где вещи имели смысл.

«Когда я делал карьеру,— подумал он,— когда я знал, чего хочу, знал даже в глубине души, что я готов отдать, от чего отказаться, чем пожертвовать... и ради чего. А теперь...»

Теперь он пожертвовал своей карьерой, чтобы — как он считал — спасти жизнь. Также как когда-то он пожертвовал Эмили, чтобы спасти свою жизнь,— это было так просто. Не было ничего проще. Это был не идеализм и не долг, вытекающий из пуританских, кальвинистских убеждений. Это был лишь инстинкт, как у самого примитивного червяка.

«Господи! — подумал он.— Я сделал это: сначала я бросил Эмили, а теперь Лео. Что я за человек? А следующей — и я был достаточно честен, чтобы об этом сказать,— была бы Рони. Неизбежно.

Может быть,— подумал он,— Эмили сумеет мне помочь. Может быть, поэтому я здесь. Она всегда прекрасно разбиралась в таких делах, она видела меня насквозь в тумане самооправданий, которыми я себя окружил, чтобы не замечать мрачной действительности. Что, естественно, лишь склоняло меня к тому, чтобы от нее избавиться. Честно говоря, для такого, как я, уже это само по себе было достаточным поводом. Однако, может быть, сейчас я буду в состоянии это вынести».

Минуту спустя он уже звонил у дверей Эмили.

«Если она сочтет, что я должен присоединиться к Палмеру Элдричу, я так и сделаю,— подумал он — А если нет, то нет. Однако она и ее муж работают на Элдрича. Как они могли бы, сохраняя лояльность к нему, отговорить меня от этого? Значит, это уже решено. И может быть, я прекрасно об этом знал».

Дверь открылась. Эмили удивленно посмотрела на него широко открытыми глазами. На ней был синий халат, запачканный засохшей и мокрой глиной.

— Привет,— сказал он.— Лео меня уволил.

Он подождал, но она ничего не ответила.

— Можно войти? — спросил он.

— Да.

Она впустила его в квартиру. Посреди комнаты, как и прежде, стоял огромный гончарный круг.

— Я как раз лепила. Рада тебя видеть, Барни. Если хочешь чашечку кофе, тебе придется...

— Я пришел к тебе за советом,— сказал Барни,— Однако теперь я понял, что это ни к чему.

Он подошел к окну, поставил свою набитую коробку и выглянул наружу.

— Тебе не помешает, если я снова займусь делом? У меня была хорошая идея, по крайней мере, она казалась мне хорошей,— Эмили потерла лоб, а потом закрыла руками глаза.— Сейчас я уже не уверена... и я так устала. Я думаю о том, не связано ли это с э-терапией.

— Эволюционная терапия? Ты прошла ее?

Он повернулся и внимательно посмотрел на Эмили. Изменилась ли она физически?

Ему казалось — хотя, наверное, просто оттого, что он так долго ее не видел,— что черты ее лица стали грубее.

Это возраст, подумал он. Однако...

— И как идут дела? — спросил он.

— Ну, пока у меня был только один сеанс. Однако, ты знаешь, я так плохо соображаю. Не могу собраться с мыслями, все идеи перепутались.

— Думаю, лучше будет, если ты откажешься от этой терапии. Даже если это предел мечтаний, даже если это делает каждый, кто хоть что-то из себя представляет.

— Может быть, ты и прав. Но они так довольны. Ричард и доктор Денкмаль.

Она знакомым движением опустила голову.

— Они бы знали, если бы что-то было не в порядке, правда?

— Этого никто не знает. Это слишком мало исследованная область. Кончай с этим. Ты всегда позволяла, чтобы тобой командовали.

Он сказал это повелительным тоном, как и несчетное множество раз за те годы, что они провели вместе,— как правило, это давало неплохой результат, хотя и не всегда.

На этот раз не удалось. Он видел угрюмое выражение ее глаз и сжатые зубы.

— Я думаю, что это зависит только от меня,— с достоинством сказала она.— И я намерена продолжать.

Он пожал плечами и начал ходить по квартире. Он не мог повлиять на Эмили, но его это и не волновало. Однако так ли это? Действительно ли это его не волновало? Он мысленно представил себе деградирующую Эмили... которая пытается лепить свои горшки, заниматься творчеством. Это было смешно... и жутко.

— Послушай,— грубо сказал он,— если бы этот тип действительно тебя любил...

— Я же тебе сказала,— ответила Эмили.— Это мое решение.

Она вернулась к гончарному кругу. На нем возникала большая высокая ваза. Барни подошел поближе. Красивая, решил он. И как будто... знакомая. Не делала ли она когда-то чего-то подобного? Однако он ничего не сказал — только стоял и смотрел.

— Что ты собираешься делать? — спросила Эмили,— Где ты будешь работать?

Казалось, что она ему сочувствует. Он вспомнил, как недавно не дал ей продать свои вазочки «Наборам П. П.». Она могла быть настроена к нему враждебно, но — что было для нее типично — это было не так. А она наверняка знала, что это он отклонил предложение Хнатга.

— Моя судьба уже, наверное, решена,— сказал он.— Я получил повестку.

— Это ужасно. Ты — на Марсе! Не могу себе этого представить.

— Там я могу жевать кэн-ди,— сказал он.— Только...

«Вместо набора Подружки Пэт,— подумал он,— может быть, я заведу себе набор Эмили. И буду проводить время в фантазиях вместе с тобой. Буду вести жизнь, от которой добровольно, по глупости, отказался. Единственный по-настоящему удачный период моей жизни, когда я был по-настоящему счастлив. Однако, естественно, я об этом не знал, поскольку сравнивать было не с чем... а теперь есть с чем».

— Есть ли хоть какая-нибудь надежда на то,— спросил он,— что ты захочешь полететь со мной?

Она недоверчиво посмотрела на него, он ответил ей таким же взглядом. Оба были ошеломлены подобной возможностью.

— Я говорю серьезно,— сказал он.

— Когда это тебе пришло в голову?

— Неважно,— ответил он.— Важно лишь то, что я чувствую.

— Важно и то, что чувствую я,— тихо сказала Эмили.— А я очень счастлива с Ричардом. Мы прекрасно понимаем друг друга.

Ее лицо ничего не выражало; несомненно, она действительно так думала. Он был проклят, обречен, сброшен в пропасть, которую сам выкопал. И он это заслужил. Они оба эго знали, им даже не нужно было ничего говорить.

— Я, пожалуй, пойду,— сказал Барни.

Эмили его не удерживала. Она чуть кивнула.

— Я очень хотел бы надеяться,— сказал он,— что ты не деградируешь. Однако, кажется, это действительно так. Я вижу эго, например, по твоему лицу. Посмотри в зеркало.

С этими словами он вышел, дверь за ним сама закрылась. Он тут же пожалел о своих словах, хотя это могло оказаться полезным... могло ей помочь. Поскольку это действительно было так.

«А этого я ей не желаю,— думал он.— Никто этого никому не желает. Даже этот осел, ее муж, которого она предпочитает мне... по причинам, которых я не в состоянии понять, разве что супружество с ним она рассматривает как свое предназначение. Она обречена на жизнь с Ричардом Хнатгом, обречена на то, чтобы никогда уже не быть моей женой; время вспять не повернешь.

Впрочем, это возможно, если жуешь кэн-ди,— подумал он,— Или этот новый продукт, чуинг-зет. Все колонисты это делают. Его нельзя достать на Земле, но он есть на Марсе или на Ганимеде, на каждой из земных колоний.

На крайний случай остается еще и это...

А может быть, это уже крайний случай. Потому что...»

Поразмыслив, он понял, что не может пойти к Палмеру Элдричу — после того, что тот сделал или пытался сделать с Лео. Он сообразил это, стоя перед зданием в ожидании такси. Воздух, казалось, колыхался от жары, и Барни подумал: достаточно сделать несколько шагов. Нашел бы кто-нибудь его, прежде чем он бы умер? Вряд ли. Это было бы весьма неплохое решение...

«Итак, конец всяческим надеждам на работу. Лео был бы очень рад, если бы от меня избавились. Он был бы наверняка доволен.

Так, забавы ради,— решил он,— позвоню Элдричу и спрошу, не возьмет ли он меня к себе».

Он нашел видеотелефонную будку и заказал разговор с имением Элдрича на Луне.

— Это Барни Майерсон,— представился он.— Бывший консультант-прогностик Лео Булеро. Собственно, я был заместителем директора «Наборов П. П.».

Менеджер Элдрича, наморщив лоб, спросил:

— Да? Чего вы хотите?

— Я ищу у вас работу.

— Нам не нужны прогностики. Весьма сожалею...

— Я могу поговорить с мистером Элдричем?

— Мистер Элдрич уже высказал свое мнение по этому поводу.

Барни повесил трубку и вышел из будки.

Его это вовсе не удивило.

«Если бы они сказали: прилетайте на Луну, поговорим,— полетел бы я? Да,— понял он.— Полетел бы, но в какой-то момент отказался бы, уже убедившись, что они берут меня на работу».

Вернувшись в будку, он набрал номер своей призывной комиссии.

— Говорит Барни Майерсон,— сказал он и назвал свой личный код,— Я недавно получил повестку и хотел бы ускорить формальности. Я хочу улететь как можно скорее.

— Медицинскую комиссию нужно пройти обязательно,— проинформировал его чиновник ООН.— Прежде всего психиатрическую. Однако, если вы хотите, вы можете прийти в любое время, даже сейчас, и пройти ее.

— Отлично,— сказал он.— Так я и сделаю.

— А поскольку вы являетесь добровольно, мистер Майерсон, вы можете выбрать себе...

— Меня устраивает любая планета или спутник,— сказал Барни.

Он повесил трубку, нашел такси и назвал адрес призывной комиссии возле его дома.

Когда такси с тихим жужжанием летело к центру Нью-Йорка, снизу подлетело другое и пристроилось впереди, плавно покачивая стабилизаторами.

— Они пытаются связаться с нами,— сообщил автомат-водитель,— Хотите ответить?

— Нет,— ответил Барни.— Давай быстрее.

Внезапно он передумал.

— Можешь их спросить, кто они?

— Попробую.

Какое-то время в кабине было тихо, потом автомат сказал:

— Они говорят, что у них информация для вас от Палмера Элдрича. Он хочет сказать вам, что примет вас и чтобы вы,..

— Повтори еще раз,— сказал Барни.

— Мистер Палмер Элдрич, которого они представляют, примет вас на работу, как вы хотели. Хотя, как правило...

— Я хочу с ними поговорить,— сказал Барни.

К его рту придвинулся микрофон.

— Кто там? — спросил Барни.

Ответил незнакомый голос:

— Говорит Ихольц. Из фирмы «Чуинг-зет мануфакчурерс», Бостон. Мы не могли бы приземлиться и где-нибудь обсудить вопрос о приеме вас на работу в нашу фирму?

— Я сейчас направляюсь в призывную комиссию. Добровольно.

— Вы еще ничего не подписали?

— Нет.

— Хорошо. Значит, еще не поздно.

— Но на Марсе я смогу жевать кэн-ди,— сказал Барни.

— Зачем вам это, ради бога?

— Чтобы быть снова с Эмили.

— Кто это — Эмили?

— Моя бывшая жена. Я расстался с ней, когда она забеременела. Теперь я понимаю, что это были единственные счастливые дни в моей жизни. Честно говоря, я люблю ее сейчас больше, чем когда-либо. Вместо того чтобы со временем слабеть, это чувство только углубилось.

— Послушайте,— сказал Ихольц.— Мы можем дать вам столько чуинг-зет, сколько вам потребуется, а это еще лучше. Благодаря ему вы сможете жить вечно в идеальном союзе со своей бывшей женой. Нет проблем.

— А может быть, я не хочу работать на Палмера Элдрича.

— Ведь вы сами хотели!

— Я начал сомневаться,— сказал Барни.— Серьезно сомневаться. Вот что я вам скажу: не звоните мне — я сам вам позвоню. Если меня не призовут.

Он отодвинул микрофон.

— Пожалуйста,— сказал он автомату.— Спасибо.

— Это очень патриотично — явиться добровольно,— сказало такси.

— Занимайся своим делом,— сказал Барни.

— Думаю, что вы поступаете правильно,— сказало такси.

— Если бы я только полетел на «Сигму четырнадцать-бэ» спасать Лео,— сказал Барни.— Или на Луну? Я уже не помню, где эго было. Все кажется каким-то сном. Во всяком случае, если бы я полетел, сейчас я работал бы у него и все было бы в порядке.

— Мы все совершаем ошибки,— сочувственно сказало такси.

— Но некоторые из нас,— пробормотал Барни,— совершают роковые ошибки.

«Сначала в отношении тех, кого мы любим, наших жен и детей, а потом — наших работодателей»,— подумал он.

Такси с тихим гудением летело дальше.

«А в конце,— думал Барни,— мы совершаем последнюю ошибку. Ту, которая касается нашей жизни, подытоживает ее. Пойти работать к Элдричу или отравиться на Марс. И что бы мы ни выбрали, мы знаем лишь одно: это был неправильный выбор».

Час спустя он прошел медицинскую комиссию, был признан годным и подвергнут психиатрическим тестам — их проводило нечто, очень напоминавшее доктора Смайла.

Тоже с положительным результатом.

Как в трансе, он принес присягу («Клянусь, что буду считать Землю своей матерью и признавать ее ведущую роль...»), после чего, вручив ему пачку выдержанных в радостном тоне информационных брошюрок, его отправили домой собирать вещи. У него было двадцать четыре часа до отлета... туда, куда ему предстояло лететь. Пока этого ему еще не сообщили. Предписание о месте назначения, вероятно, начиналось со слов: «Мене, мене, текел». По крайней мере, должно было, если учитывать возможные варианты.

«Все позади,— размышлял он, испытывая разные эмоции: удовлетворение, облегчение, испуг и тоску, вызванную пронзительным ощущением катастрофы.— Во всяком случае,— думал он, возвращаясь домой,— это лучше, чем выйти с непокрытой головой на солнце».

А так ли это?

По крайней мере, это медленнее. Чтобы умереть таким способом, потребуется больше времени, может быть даже пятьдесят лет, и это устраивало его больше. Почему — он не знал.

«Впрочем, я всегда могу это ускорить,— подумал он.— В колониях наверняка для этого будет не меньше возможностей, чем здесь, может быть, даже больше».

Когда он собирал свои вещи, в последний раз укрывшись в своей любимой квартире, на которую он с таким трудом зарабатывал, зазвонил видеотелефон.

— Мистер Байерсон...— Девушка, какая-то второстепенная сотрудница какого-то второстепенного отдела сектора внеземных колоний ООН. Она улыбалась.

— Майерсон.

— Ах да! Я звоню, чтобы сообщить вам место вашего назначения, и — вам повезло, мистер Майерсон! — это плодородный район Марса, известный под названием Файнберг-Кресчент. Я уверена, что вам там понравится. Ну, всего хорошего, сэр, и желаю успеха!

Она продолжала улыбаться, пока он не выключил изображение. Это была улыбка человека, который никуда не летит.

— Желаю успеха и тебе,—сказал он.

Файнберг-Кресчент. Он кое-что о нем слышал. Действительно, это был относительно плодородный район. Во всяком случае, у колонистов были там огороды; в отличие от некоторых других мест это не были пустыни замерзшего метана, над которыми в течение месяцев бушевали жестокие бури. У него наверняка будет возможность иногда выходить из барака наружу.

В углу комнаты стоял чемоданчик с доктором Смайлом. Барни включил его и сказал:

— Доктор, вам трудно будет в это поверить, но в ваших услугах я больше не нуждаюсь. Всего хорошего, и желаю успеха, как сказала девушка, которая никуда не летит. Я согласился добровольно,— пояснил он.

— Бгррр,— заскрежетал доктор Смайл, скрипя у себя в подвале шестеренками.— Ведь с вашим характером... это просто невозможно. Какова была причина, мистер Майерсон?

— Желание смерти,— сказал он и выключил психиатра.

Молча продолжая собирать вещи, он думал: «Боже мой! А ведь так недавно у нас с Рони были такие грандиозные планы! Мы собирались по-крупному продать Лео и перейти к Элдричу. Что же случилось? Я тебе скажу, что случилось,— ответил он сам себе.— Лео начал действовать первым. И теперь Рони занимает мое место. Именно этого она и хотела».

Чем больше он об этом думал, тем больше злился, не видя никакого выхода. Сделать ничего было нельзя, по крайней мере в этом мире. Может быть, когда он примет кэн-ди или чуинг-зет, может быть, тогда он окажется во Вселенной, где...

В дверь постучали.

— Привет,— сказал Лео.— Можно войти?

Он прошел в комнату, вытирая платком свой огромный лоб.

— Жарко. В газете я прочитал, что стало теплее еще на шесть десятых...

— Если ты пришел, чтобы предложить мне вернуться на работу,— сказал Барни, отрываясь от сборов,— то ты опоздал, поскольку я добровольно поступил на службу. Завтра я улетаю на Файнберг-Кресчент.

Если Лео решил с ним помириться, то это настоящая ирония судьбы. Полный оборот колеса фортуны.

— Я не собираюсь предлагать тебе вернуться на работу. И я знаю, что ты поступил на службу. У меня есть информаторы в отделе мобилизации, а кроме того, мне сообщил об этом доктор Смайл. Я платил ему — о чем ты, естественно, не знал,— чтобы он информировал меня о твоих успехах в снижении устойчивости к стрессам.

— Так чего же ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты поступил на работу к Феликсу Блау,— сказал Лео.— Мы уже все продумали.

— Остаток своей жизни,— тихо сказал Барни,— я проведу в Файнберг-Кресчент. Не понимаешь?

— Успокойся. Я пытаюсь найти какой-то выход из этого положения, и для тебя тоже. Мы оба поступили слишком необдуманно: я — когда уволил тебя, а ты — когда отдался этим вампирам из призывной комиссии. Думаю, Барни, что я знаю способ, как заманить в ловушку Палмера Элдрича. Я поговорил с Блау, и ему нравится эта идея. Ты будешь изображать... а вернее, жить как колонист,— поправился Лео.— Ты станешь одним из них. На днях, вероятно на будущей неделе, Элдрич начнет продавать чуинг-зет в твоем районе. Может быть, предложат и тебе. По крайней мере, мы надеемся. Мы на это рассчитываем.

Барни встал:

— И надо полагать, я должен с радостью ухватиться за это предложение.

— Совершенно верно.

— Почему?

— Ты подашь жалобу в ООН. Наши юристы напишут ее за тебя. Ты заявишь, что эта проклятая, отвратительная, паршивая дрянь высокотоксична и обладает побочным действием, неважно каким. Мы организуем показательный процесс, потребуем от ООН, чтобы она запретила производство чуинг-зет как вредного и опасного для здоровья... Мы не допустим его распространения на Земле. Это великолепно, что ты оставил работу в «Наборах П. П.» и поступил на службу. Ты выбрал самый удачный момент.

Барни покачал головой.

— Что это значит? — спросил Лео.

— Я не согласен.

— Почему?

Барни пожал плечами. Собственно, он не знал почему.

— После того, как я тебя подвел...

— Ты впал в панику. Ты не знал, что делать; это была не твоя работа. Мне нужно было приказать Смайлу связаться с шефом полиции нашей фирмы, Джоном Зельцером. Ладно, все ошибаются. Дело прошлое.

— Нет,— ответил Барни.

«После того, что я узнал о себе,— подумал он,— я не могу об этом забыть. Эти приступы самокритики сильнее всего действуют на сердце. Последствия необратимы».

— Не упрямься, ради бога. Это уже патология. У тебя впереди вся жизнь, даже если ты проведешь ее в Файнберг-Кресчент. Я думаю, что тебя и так бы призвали. Согласен? — Лео раздраженно ходил кругами по комнате.— Черт побери. Ладно, можешь мне не помогать. Пусть Элдрич и его проксы делают что хотят, пусть завоевывают Солнечную систему или, еще хуже, всю Вселенную, начиная с нас.

Он остановился и с яростью посмотрел на Барни.

— Дай мне... дай мне подумать.

— Подожди, пока не примешь чуинг-зет. Сам увидишь. Это отравит нас всех, наш разум и тело, приведет к полному хаосу.— Тяжело дыша от возмущения, Лео вдруг закашлялся.— Слишком много сигар,— слабо сказал он.— Господи...— Он посмотрел на Барни,— Ты знаешь, что этот тип дал мне двадцать четыре часа? Я должен подчиниться, или...— Он щелкнул пальцами.

— Я не смогу так быстро оказаться на Марсе,— сказал Барни,— Не говоря уже о том, что не смогу так быстро освоиться там настолько, чтобы покупать чуинг-зет у торговца.

— Я знаю,— твердо сказал Лео,— Однако ему не удастся так быстро меня уничтожить. Это займет недели, может быть, даже месяцы. А к этому времени у нас будет некто, кто докажет в суде, что чуинг-зет вреден для здоровья. Я знаю, что это кажется невозможным, но...

— Свяжись со мной, когда я буду уже на Марсе,— сказал Барни.— В своем бараке.

— Я сделаю это! Сделаю! — крикнул Лео, а потом вполголоса добавил: — И у тебя будет оправдание.

— Не понял?

— Ничего особенного, Барни.

— Все-таки объясни.

Лео пожал плечами:

— Черт возьми, я знаю, во что ты вляпался. Рони получила твое место. Ты был прав. И я следил за тобой, я знаю, что ты сразу же помчался к своей бывшей жене. Ты все еще ее любишь, а она не хочет с тобой лететь. Я знаю тебя лучше, чем ты сам. Я хорошо знаю, почему ты не появился, чтобы вытащить меня, когда я оказался в плену у Палмера. Ты всю жизнь стремился ктому, чтобы занять мое место, а теперь, когда все рухнуло, тебе придется начинать все заново. Жаль, но ты сам виноват. Ты просчитался. Как видишь, я не собираюсь уходить и никогда не собирался. Ты хороший работник, но только как консультант-прогностик, а не как начальник. На это тебя не хватит. Вспомни, как ты отклонил вазочки Ричарда Хнатга. Этим ты себя выдал, Барни. Мне очень жаль.

— Ладно,— помолчав, сказал Барни.— Может быть, ты прав.

— Ну вот, ты многое о себе узнал. И можешь начать все сначала, в Файнберг-Кресчент.— Лео похлопал его по спине.— Можешь стать начальником своего барака, творить, производить, или чем там еще занимаются в бараках. И ты будешь разведчиком Феликса Блау. Это очень важное дело.

— Я мог перейти к Элдричу,— сказал Барни.

— Да, но ты этого не сделал. Кого волнует, что ты мог сделать?

— Ты думаешь, я правильно поступил, согласившись добровольно?

— Парень, а что ты еще мог сделать? — тихо сказал Лео.

На этот вопрос не было ответа. И оба об этом знали.

— Когда у тебя появится желание пожалеть о своей судьбе,— сказал Лео,— вспомни об одном: Палмер Элдрич хочет меня убить... Я в значительно худшем положении, чем ты.

— Догадываюсь.

Это была правда, и Барни понял еще кое-что. Как только он подаст жалобу на Палмера Элдрича, он окажется в том же положении, что и Лео.

Подобная возможность его вовсе не радовала.

Ночью он уже был на борту транспортного корабля ООН, летящего на Марс. В кресле рядом с ним сидела симпатичная, испуганная, но отчаянно пытавшаяся сохранить спокойствие брюнетка с настолько правильными чертами лица, что она напоминала манекенщицу из журнала мод. Как только корабль вышел на орбиту, она сразу же представилась ему — изо всех сил пытаясь снять напряжение, она разговаривала с кем угодно и о чем угодно. Ее звали Энн Хоуторн. Она могла избежать призыва, как она сказала с легкой тоской, но не сделала этого. Она верила, что это ее патриотический долг.

— А как вы могли этого избежать? — с любопытством спросил Барни.

— Шумы в сердце,— сказала Энн.— И еще аритмия и судорожная тахикардия.

— А как насчет сужения предсердий и желудочков, тахикардии предсердий, фибрилляции и ночных судорог? — спросил Барни, который в свое время безрезультатно искал у себя эти симптомы.

— Я могла предъявить документы из больниц, заверенные врачами и страховой компанией.— Она смерила его взглядом и с интересом добавила: — Похоже, что вы могли отвертеться, мистер Пайерсон.

— Майерсон. Я явился добровольно, мисс Хоуторн.

«Я не мог отвертеться, по крайней мере надолго»,— подумал он.

— Люди в колониях очень религиозны. Во всяком случае, я так слышала. Какой вы веры, мистер Майерсон?

— Гм,— пробормотал он, сбитый с толку.

— Думаю, что вы должны это решить, прежде чем мы там окажемся. Они спрашивают об этом и ожидают, что мы будем участвовать в обрядах. Главным образом речь идет об этом наркотике... ну, вы знаете, кэн-ди. Благодаря ему многие обратились к какой-либо из признанных религий... Хотя большинство колонистов испытывают от самого наркотика достаточный религиозный экстаз. У меня родственники на Марсе. Они мне пишут, так что я об этом знаю. Я лечу в Файнберг-Кресчент, а вы?

«Я по течению»,— подумал Барни.

— Туда же,— вслух сказал он.

— Может быть, мы окажемся в одном и том же бараке,— сказала Энн Хоуторн с задумчивым выражением на красивом лице — Я принадлежу к реформаторской ветви Новоамериканской церкви, неохристианской церкви Соединенных Штатов и Канады. Наши традиции уходят далеко в прошлое: в трехсотом году у наших прадедов были епископы, которые входили в состав синода во Франции. Мы откололись от других церквей не гак поздно, как принято думать. Так что, как видите, у нас апостольское происхождение.

Она улыбнулась ему серьезной и дружелюбной улыбкой.

— Я верю вам,— сказал Барни.— В самом деле. Что бы это ни значило.

— В Файнберг-Кресчент есть Новоамериканская миссионерская церковь, а значит, есть викарий, священник. Я надеюсь, что смогу причащаться по крайней мере раз в месяц. И исповедоваться два раза в год, как положено, как я это делала на Земле. Наша церковь признает многие таинства... вы приняли какое-либо из двух великих таинств, мистер Майерсон?

— Гм...— задумался Барни.

— Христос велел, чтобы мы соблюдали два таинства,— терпеливо объясняла Энн Хоуторн.— Крещение водой и Святое Причастие, в память о нем... а начало этому положила Тайная вечеря.

— О, вы имеете в виду хлеб и вино.

— Вы знаете, что кэн-ди перемещает — как они это называют — принимающего наркотик в иной мир. Естественно, в светском понимании этого слова, поскольку это временный и лишь физический мир. Хлеб и вино...

— Мне очень жаль, мисс Хоуторн,— сказал Барни,— но я не верю в это дело с телом и кровью. Для меня все это звучит чересчур мистически.

Слишком многое здесь основано на недоказанных предпосылках, подумал он. Однако она была права. Религия, благодаря кэн-ди, приобрела многих сторонников на колонизированных спутниках и планетах, и наверняка ему предстояло с этим столкнуться, как и сказала Энн.

— Вы собираетесь попробовать кэн-ди? — спросила она.

— Наверняка.

— Вы верите в это,— сказала Энн.— И все же вы знаете, что Земля, на которую вы переноситесь, не настоящая.

— Я не хочу спорить,— сказал он,— но впечатление такое, что она настоящая. Этого мне достаточно.

— Точно так же реальны сны.

— Но это сильнее, чем сны,— сказал он.— Это более четко. И помогает...— Он чуть не сказал «соединяться».— Помогает общаться с другими, кто тоже принимает наркотик. Так что это не может быть только иллюзией. Сны индивидуальны, поэтому мы считаем их иллюзией. Однако Подружка Пэт...

— Хотела бы я знать, что обо всем этом думают люди, которые производят наборы Подружки Пэт,— задумчиво сказала Энн.

— Я могу вам сказать. Для них это только бизнес. Вероятно, точно такой же, как производство вина и облаток для...

— Если вы собираетесь попробовать кэн-ди, — перебила его Энн,— и видите в этом надежду на новую жизнь, то, может быть, мне удастся уговорить вас принять крещение и причастие в Новоамериканской церкви? Чтобы вы смогли увидеть, заслуживает ли ваша вера таких испытаний? А может быть, вы выберете Первую реформаторскую христианскую церковь Европы, которая, конечно, тоже признает два великих таинства. Если вы один раз примете Святое Причастие...

— Не могу,— сказал он.

«Я верю в кэн-ди,— подумал он,— и — если потребуется — в чуинг-зет. Ты можешь верить в нечто, насчитывающее двадцать один век. Я же предпочитаю что-нибудь новенькое. Вот так».

— Откровенно говоря,— сказала Энн,— я намерена попытаться склонить как можно больше колонистов, употребляющих кэн-ди, к нашим традиционным христианским обрядам. Вот главная причина, почему я не представила комиссии бумаги, которые освободили бы меня от службы.

Она слегка улыбнулась ему, и он невольно ощутил приятное тепло.

— Это нехорошо? Скажу честно: я думаю, что употребление кэн-ди для этих людей — стремление вернуться к тому, что мы, Новоамериканская церковь...

— Думаю,— мягко сказал Барни,— что вам следует оставить их в покое.

«И меня тоже,— подумал он.— У меня и без того проблем хватает. Только религиозного фанатизма еще и недоставало».

Однако девушка не выглядела так, как он представлял себе религиозную фанатичку, и говорила иначе. Барни был удивлен. Где она набралась столь твердых убеждений? Он мог представить себе, что они распространены в колониях, но она приобрела их на Земле.

Таким образом, существование кэн-ди, опыт групповых перемещений не могли объяснить этого в полной мере.

«Может быть,— подумал он,— может быть, это постепенное превращение Земли в адскую сожженную пустыню, превращение, которое каждый из них мог предвидеть,— черт побери, даже пережить! — было тому причиной. Оно пробудило надежду на новую жизнь в других условиях.

Я,— думал он,— личность, которой я был, Барни Майерсон с Земли, который работал в “Наборах П. П.” и жил в приличном доме с невероятно низким номером тридцать три... Эта личность мертва, для нее все кончено, как будто ее стерли губкой с доски.

Нравится мне это или нет, но я снова родился».

— Жизнь колониста на Марсе,— сказал он,— не будет такой, как жизнь на Земле. Может быть, когда я уже буду там...

Барни замолчал. Он хотел сказать: «Может быть, тогда меня больше заинтересуют догматы твоей церкви». Однако пока он не мог этого высказать, даже в качестве предположения. Он внутренне сопротивлялся тому, что было чуждо его нынешним убеждениям. И все-таки...

— Продолжайте,— сказала Энн Хоуторн,— Закончите свою мысль.

— Мы поговорим об этом,— сказал Барни,— когда я уже немного поживу в бараке на чужой планете. Когда я начну новую жизнь — если это можно назвать жизнью — в качестве колониста.

В голосе его звучала горечь.

— Хорошо,— спокойно сказала Энн.— Я буду рада.

Потом они молча сидели рядом. Барни читал газету, а Энн Хоуторн, фанатичка и будущий миссионер на Марсе, читала книгу. Барни бросил взгляд на обложку и обнаружил, что это работа Эрика Ледерманна о жизни в колониях, «Странник без дороги». Одному богу было известно, где ей удалось ее достать. Книга была запрещена ООН, и раздобыть ее было невероятно трудно. И читать ее здесь, на борту корабля ООН, было проявлением необычайной смелости. Барни начал испытывать к девушке определенное уважение.

Поглядывая на нее, он обнаружил, что она весьма привлекательна, хотя и несколько худа, без косметики, а ее густые темные волосы почти полностью скрывались под круглой белой шапочкой. Он пришел к выводу, что она выглядит так, как будто собралась в долгое путешествие, которое должно закончиться в церкви. Во всяком случае, ему понравилась ее манера речи, ее сочувственный, приятный голос. Может быть, они еще встретятся на Марсе?

Он почувствовал, что хочет этого. Честно говоря — было ли в этом что-то нехорошее? — он даже надеялся, что когда-нибудь они вместе будут участвовать в церемонии приема кэн-ди.

«Да,— подумал он,— это нехорошо, поскольку я знаю, чего хочу, знаю, что означало бы для меня — переместиться вместе с ней».

Тем не менее он надеялся, что так оно и будет.

Глава 8

Протянув руку, Норм Шайн дружески сказал:

— Привет, Майерсон. Мне поручено официально приветствовать вас от имени нашего барака. Добро пожаловать... гм... на Марс.

— Меня зовут Фрэн Шайн,— сказала его жена, тоже обмениваясь рукопожатием с Барни.— У нас тут весьма приличный, прочный барак. Надеюсь, он не покажется вам чересчур ужасным,— и добавила как бы про себя: — Не хуже и не лучше других.

Она улыбнулась, но Майерсон не ответил ей тем же: он выглядел мрачным, уставшим и подавленным, как большинство колонистов, начинавших жизнь, которая, как они знали, была трудна и по существу бессмысленна.

— Не ждите, что мы начнем тут все расхваливать,— сообщила она. — Это работа ООН. Мы здесь только жертвы, так же как и вы. Только в отличие от вас мы уже прожили здесь какое-то время.

— Не изображай все в столь мрачных тонах,— предостерегающе сказал Норм.

— Но ведь это действительно так,— запротестовала Фрэн.— Мистер Майерсон видит все своими глазами и ни в какие сказочки не поверит. Правда, мистер Майерсон?

— Может быть, некоторые иллюзии мне бы сейчас не помешали,— сказал Барни, присаживаясь на металлическую скамейку у входа в барак. Пескоход, который привез его, тем временем выгружал его вещи, он безразлично смотрел на него.

— Извините,— сказала Фрэн.

— Можно закурить? — Барни достал пачку земных сигарет.

Шайны с вожделением уставились на нее, и он с чувством вины предложил им по сигарете.

— Вы прибыли в непростое время,— пояснил Норм Шайн.— У нас как раз шли дебаты.— Он посмотрел на остальных,— Поскольку вы уже житель барака, я не вижу причин, почему бы и вам не принять в них участие, в конце концов, вас это тоже касается.

— Может быть, он...— начал Тод Моррис,— ну, ты знаешь. Проболтается.

— Мы можем потребовать, чтобы он поклялся хранить тайну, — сказал Сэм Риган, а его жена Мэри кивнула.— Наша дискуссия, мистер Гейерсон...

— Майерсон,— поправил Барни.

— .. .касается наркотика кэн-ди, нашего старого, проверенного перемещающего средства, и его качеств в сравнении с новым, еще не опробованным средством — чуинг-зет. Мы обсуждаем, отказаться ли от кэн-ди раз и навсегда...

— Подожди, пока мы не спустимся вниз,— сказал Норм Шайн, нахмурившись.

Присев на скамейку рядом с Барни Майерсоном, Тод Моррис сказал:

— Кэн-ди пришел капут, его слишком трудно достать, он слишком дорого стоит, и я лично устал от Подружки Пэт: она слишком искусственна, слишком поверхностна и материалистатична... о, извините, это наше слово, которое означает...— Он пытался найти подходящее объяснение.— Ну, эти апартаменты, автомобили, солнечные ванны на пляже, сверхмодная одежда... какое-то время нам это доставляло удовольствие, но этого как-то нематериалистатически мало. Вы понимаете, Майерсон?

— Майерсон об этом пока понятия не имеет,— сказал Норм Шайн.— Он еще всего этого не наелся. Может быть, он захочет через это пройти.

— Также как и мы,— согласилась Фрэн.— Во всяком случае, мы еще не голосовали, мы еще не решили, что мы будем теперь покупать и употреблять. Думаю, что мы должны дать мистеру Майерсону возможность попробовать и то и другое. А может быть, вы уже пробовали, мистер Майерсон?

— Пробовал,— сказал Барни,— но очень давно. Слишком давно, чтобы хорошо об этом помнить.

Наркотик ему дал Лео, пообещав дать больше, сколько захочется. Однако Барни отказался — ему не понравилось.

— Боюсь, что мы встречаем вас не слишком приветливо,— сказал Норм Шайн,— впутывая вас в наши споры. Однако у нас кончились запасы кэн-ди, и нам нужно либо возобновить их, либо перейти на чуинг-зет. Естественно, Импи Уайт, которая снабжает нас кэн-ди, убеждает нас, чтобы мы снова воспользовались ее услугами... до вечера мы должны что-то решить. То, что мы решим, касается всех нас... всей нашей жизни.

— Так что можете быть довольны, что не прилетели завтра,— сказала Фрэн.— После голосования.

Она ободряюще улыбнулась ему, стараясь, чтобы он почувствовал себя как дома; они ничего не могли предложить ему, кроме взаимной привязанности, дружеских отношений, которые теперь распространялись и на него.

«Ну и местечко,— думал Барни Майерсон.— На всю жизнь...»

Это казалось невозможным, но эго была правда. Уставы ООН не предусматривали возможности увольнения со службы. И с этим фактом непросто было смириться. Люди здесь составляли коллектив, к которому он должен был принадлежать... и он знал, что могло быть и хуже. Две женщины были весьма привлекательны, и ему казалось, что они проявляли к нему, так сказать, интерес; он ощущал всю сложность взаимоотношений, которые сложились в перенаселенном, тесном бараке. Однако...

— Выбраться отсюда,— тихо сказала Мэри, присаживаясь на скамейку рядом с Тодом Моррисом,— можно только благодаря одному или другому наркотику. Других возможностей, как видите,— она положила руку ему на плечо, первый физический контакт,— просто нет. Мы просто поубивали бы друг друга с тоски.

— Да,— сказал он.— Понимаю.

Однако он знал об этом уже задолго до того, как оказался на Марсе; как каждый землянин, он достаточно много слышал о жизни в колониях, о борьбе с искушением сразу же покончить с этим.

Ничего удивительного, что все искали любой возможности уклониться от призыва, как и он сам когда-то. Это была борьба за жизнь.

— Вечером,— сказала Мэри Риган,— мы получим один из этих двух наркотиков, Импи будет здесь около семи часов по времени Файнберг-Кресчент. До этого времени мы должны принять решение.

— Думаю, что мы можем уже голосовать,— сказал Норм Шайн.— Я вижу, что мистер Майерсон, хотя он только что приехал, уже готов. Я прав, мистер Майерсон?

— Да,— ответил Барни.

Пескоход заканчивал выгружать его вещи; они были свалены в беспорядке, и их уже начало заносить песком; если их быстро не унести вниз, они вскоре исчезнут под слоем пыли. Черт побери, подумал он, может быть, это и хорошо. Связи с прошлым...

Другие жители барака пришли ему на помощь, передавая друг другу чемоданы и складывая их на транспортер, который спускал багаж вниз. Даже если Барни не был заинтересован в сохранении своих вещей, в этом были заинтересованы они; опыта у них было значительно больше.

— Вам придется научиться жить здесь одним днем,— сочувственно сказал Сэм Риган.— Никогда ничего не планируйте. Самое большее — до обеда или до вечера; небольшие промежутки времени, небольшие обязанности, небольшие развлечения. Бегство от действительности.

Отбросив сигарету, Барни взялся за ручку самого тяжелого чемодана.

— Спасибо.

Это был ценный совет.

— Извините,— вежливо сказал Сэм Риган и поднял окурок, чтобы выкурить его до конца.

Собравшись в комнате, достаточно большой, чтобы поместить всех обитатели барака вместе с Барни Майерсоном, готовились к голосованию. По файнберг-кресчентскому времени было шесть часов. Совместный — в соответствии с обычаем — ужин только что закончился, машина мыла и сушила посуду. Барни казалось, что всем уже нечем заняться; на него давил груз свободного времени.

Пересчитав голоса, Норм Шайн объявил:

— Четверо за чуинг-зет, трое за кэн-ди. Итак, решено. Хорошо, кто возьмет на себя задачу передать эту информацию Импи Уайт? — Он оглядел собравшихся,— Она будет недовольна, мы должны быть к этому готовы.

— Я передам,— сказал Барни.

Три супружеские пары изумленно уставились на него.

— Ведь ты ее даже не знаешь,— запротестовала Фрэн Шайн.

— Я скажу, что это моя вина,— сказал Барни,— что это я проголосовал в пользу чуинг-зет.

Он знал, что ему разрешат: задача была неблагодарная.

Полчаса спустя он ждал в темноте у входа в барак, куря сигарету и вслушиваясь в таинственные звуки марсианской ночи.

Вдали по небу пролетел какой-то светящийся объект, на момент заслонив звезды. Мгновение спустя он услышал шум тормозных двигателей.

«Уже скоро»,— подумал он.

Он стоял, сложив руки на груди, пытаясь расслабиться и мысленно повторяя то, что собирался сказать.

Наконец перед ним появилась коренастая женщина, одетая в тяжелый комбинезон.

— Шайн? Моррис? Значит, Риган? — Она, прищурившись, разглядывала его, пользуясь инфракрасным фонарем.— Я тебя не знаю!

Она остановилась на безопасном расстоянии.

— У меня лазерный пистолет,— предупредила она, целясь в Барни,— Говори, что тебе надо.

— Отойдем подальше, чтобы нас не слышали в бараке,— сказал Барни.

Импэйшенс Уайт пошла за ним, продолжая держать его под дулом пистолета. Она взяла у него идентификационную карточку и прочитала ее с помощью фонаря.

— Ты работал у Булеро,— сказала она, внимательно разглядывая его.— Ну?

— Ну,— сказал он,— жители барака Чикен-Покс переходят на чуинг-зет.

— Почему?

— Просто прими это к сведению и больше здесь не торгуй. Ты можешь согласовать этот вопрос с Лео в «Наборах П. П.». Или с Коннером Фриманом на Венере.

— Я так и сделаю,— сказала Импэйшенс.— Чуинг-зет — это дерьмо, он вызывает привыкание, токсичен, а что хуже всего, вызывает жуткие галлюцинации не о Земле, а...— Она пошевелила рукой с пистолетом,— Гротескные, извращенные кошмары, доводящие до безумия. Объясни, почему вы так решили.

Он ничего не сказал, только пожал плечами. Однако его заинтересовала и позабавила ее преданность кэн-ди. Он подумал, что ее фанатизм в корне отличается от фанатизма той девушки-миссионера на борту корабля Земля — Марс. Видимо, характер убеждений не оказывает влияния на их глубину, он никогда раньше не отдавал себе в этом отчета.

— Увидимся завтра в это же время,— решила Импи Уайт.— Если ты говоришь правду — прекрасно. Но если нет...

— А если нет, то что? — медленно, со значением спросил он.— Заставишь нас потреблять твой продукт? В конце концов, он запрещен, мы можем попросить защиты у ООН.

— Ты здесь новичок,— грозно нахмурилась она.— ООН прекрасно отдает себе отчет в размерах торговли кэн-ди в этом регионе, я регулярно плачу им, чтобы они мне не мешали. А что касается чуинг-зет...— Она снова сделала жест пистолетом,— Если ООН собирается их защищать и они перехватят наш рынок...

— Тогда ты перейдешь к ним,— сказал Барни.

Она не ответила, повернулась и ушла. Ее невысокая фигура почти сразу же растворилась в марсианской ночи. Барни остался там, где стоял; потом он вернулся в барак, ориентируясь по огромному силуэту стоявшей неподалеку похожей на трактор машины, которой явно давно не пользовались.

— Ну? — спросил Норм Шайн, который, к его удивлению, ждал у входа.— Я пришел посмотреть, сколько дырок она проделала в вашем черепе.

— Она отнеслась к этому философски.

— Импи Уайт? — засмеялся Норм Шайн.— Она проворачивает дела на миллионы скинов. «Философски», мать ее... Что на самом деле произошло?

— Она вернется, когда получит инструкции сверху.— сказал Барни и начал спускаться вниз.

— Да, это звучит разумно, она только мелкая рыбешка. Лео Булеро, на Земле...

— Знаю,— перебил его Барни. Он не видел причин скрывать свое прежнее занятие, он и так был хорошо известен, так что колонисты рано или поздно все равно бы об этом узнали.— Я был его консультантом-прогностикой в Нью-Йорке.

— И вы голосовали за переход на чуинг-зет? — недоверчиво спросил Норм Шайн.— Вы что, поссорились с Булеро?

— Когда-нибудь я вам расскажу.

Он дошел до конца трапа и вошел в помещение, где его ждали остальные.

— По крайней мере, она не поджарила вас своим лазерным пистолетиком, которым постоянно размахивает,— с облегчением сказала Фрэн Шайн.— Видимо, вы произвели на нее хорошее впечатление.

— Мы избавились от нее? — спросил Тод Моррис.

— Узнаем завтра вечером,— сказал Барни.

— Мы считаем, что вы очень смелый,— сказала Мэри Риган.— Вы будете хорошим приобретением для нашего барака, мистер Майерсон. Я хотела сказать — Барни. Образно выражаясь, ты будешь живительным ветерком в нашей затхлой атмосфере.

— Ну-ну,— засмеялась Хелен Моррис,— не слишком ли мы стремимся произвести впечатление на нашего нового гражданина?

— Я вовсе не собираюсь производить на него впечатление,— покраснев, сказала Мэри Риган.

— Ну, значит, польстить ему,— мягко сказала Фрэн Шайн.

— Ты тоже,— со злостью сказала Мэри.— Ты первая набросилась на него, как только он здесь появился; во всяком случае, тебе этого очень хотелось, и ты бы так и сделала, если бы нас здесь не было. Особенно если бы здесь не было твоего мужа.

Чтобы сменить тему разговора, Норм Шайн сказал:

— Жаль, что мы не можем сегодня переместиться, воспользовавшись в последний раз набором старой доброй Подружки Пэт. Барни это могло бы понравиться. По крайней мере, он знал бы, против чего голосовал.

Он окинул их многозначительным взглядом, внимательно вглядываясь в каждого.

— Ну, давайте... наверняка у кого-нибудь из вас есть немного припрятанного кэн-ди, где-нибудь в щели в стене или под резервуаром с водой. Ну, проявите щедрость для нового гражданина, покажите ему, что...

— Ладно! — взорвалась Хелен Моррис, покраснев от злости.— У меня есть немного, хватит на три четверти часа. Однако это все, что у меня есть. А если чуинг-зет не начнут сразу продавать в нашем районе?

— Принеси свой кэн-ди,— сказал Норм и бросил ей вслед: — И не волнуйся: чуинг-зет продавать будут. Сегодня, когда я забирал мешок соли из последней посылки ООН, я встретил торговца. Он дал мне эту карточку.— Он показал карточку.— Достаточно будет в полвосьмого вечера выпустить обычную стронциевую ракету, и сюда сразу же прилетят со спутника...

— Со спутника! — раздались изумленные голоса.

— Значит,— возбужденно сказала Фрэн,— у них должна быть санкция ООН. Может быть, у них уже есть наборы и их представители рекламируют их со спутника?

— Не знаю,— признался Норм.— Я хочу сказать, что пока что царит всеобщее замешательство. Подождем, пока пыль осядет.

— Здесь, на Марсе,— глухо сказал Сэм Риган,— пыль никогда не оседает.

Они сидели полукругом. Перед ними стоял набор Подружки Пэт, полностью собранный, как бы приглашая. Все чувствовали, как он притягивает их, и Норм Шайн подумал, что это особый случай, поскольку они никогда больше не будут этого делать... если только не воспользуются набором Подружки Пэт, приняв чуинг-зет. Он думал о том, каков был бы результат. Интересно...

У него было странное чувство, что результат оказался бы несколько иным.

И мог бы им не понравиться.

— Понимаешь,— сказал Сэм Риган новому члену их сообщества Барни Майерсону,— мы собираемся во время перемещения слушать и смотреть новый книжный аниматор Пэг — ну, знаешь, то устройство, недавно привезенное с Земли... Ты наверняка знаком с этим лучше, чем мы, Барни, так что, может быть, сумеешь нам объяснить, как им пользоваться?

Барни послушно начал:

— Вставляешь книгу, например «Моби Дика», в приемный карман. Потом устанавливаешь промежуток времени — длинный или короткий. Потом версия — смешная, или такая же, как в книге, или грустная. Затем устанавливаешь указатель на имя великого художника, в стиле которого хочешь оживить книгу. Дали, Бэкон, Пикассо... среднего класса аниматор обладает возможностями от комикса до нескольких известных художников; ты выбираешь их, когда покупаешь устройство. Можно расширять возможности аниматора и в дальнейшем.

— Невероятно,— сказал Норм Шайн, горя энтузиазмом.— Значит, можно устроить себе развлечение на целый вечер, например грустную версию «Ярмарки тщеславия» в стиле Джека Райта. Ух!

Мечтательно вздохнув, Фрэн сказала:

— Твоя душа все еще хранит память о Земле, где ты жил еще так недавно, Барни. Ты все еще живешь этими воспоминаниями.

— Черт возьми, мы все почувствуем то же самое,— сказал Норм Шайн,— когда переместимся.

Он нетерпеливо потянулся к скудной порции кэн-ди.

— Начинаем,— сказал он и, взяв свой кусочек, начал его энергично жевать.— Книгой, которую я собираюсь оживить в виде полнометражной смешной рисованной версии в стиле Де Кирико, будет...— он задумался,— гм... «Наедине с собой» Марка Аврелия.

— Очень мудро,— отрезала Хелен Моррис.— Я собиралась предложить «Исповедь» святого Августина в стиле Лихтенштейна... естественно, в смешной версии.

— Я говорю серьезно! Представь себе: сюрреалистический пейзаж, покинутые разрушенные здания с дорическими колоннами, лежащими на земле, пустые черепа...

— Давайте лучше начнем жевать,— посоветовала Фрэн, беря свой кусочек,— чтобы все переместились одновременно.

Барни взял свою порцию.

«Все, конец,— подумал он,— в этом бараке жуют кэн-ди в последний раз, а что потом? Если Лео прав, то потом будет нечто намного худшее, просто несравнимо худшее, чем кэн-ди. Конечно, Лео скорее лицо заинтересованное. Но он прошел курс э-терапии. И он умный.

Миниатюрные предметы, которые я когда-то утвердил,— понял Барни.— Сейчас я окажусь в мире, состоящем из продукции “Наборов П. П.”, и уменьшусь до их размеров. И в отличие от остальных колонистов я смогу сравнить свои впечатления с тем, что только что оставил позади. А скоро,— понял он,— мне придется проделать то же и с чуинг-зет».

— Ты обнаружишь, что это удивительное ощущение,— сказал ему Норм Шайн,— оказаться в чужом теле вместе с еще троими; мы все должны договориться, что мы собираемся делать, во всяком случае, решить большинством голосов, иначе тело даже не пошевелится.

— Это бывает,— сказал Тод Моррис.— Честно говоря, довольно часто.

Один за другим остальные начали жевать свои порции кэн-ди, Барни Майерсон — последним и с некоторой неохотой.

«А, к черту»,— вдруг подумал он и, отойдя в угол, выплюнул непрожеванный кэн-ди в раковину.

Остальные, сидя вокруг набора Подружки Пэт, уже впали в транс, и никто не обращал на него внимания. Он вдруг оказался один. На какое-то время барак принадлежал ему.

Он бродил по комнате, вслушиваясь в тишину.

«Я просто не в состоянии этого сделать,— понял он.— Я не могу принять эту дрянь, как они. По крайней мере пока».

Внезапно раздался звонок.

Кто-то стоял перед входом в барак, спрашивая разрешения войти; решение оставалось за Барни. Он двинулся наверх, надеясь, что поступает правильно, что это не одна из периодических проверок ООН; в этом случае он не в силах был бы помешать им обнаружить, в каком состоянии находятся остальные обитатели барака, и застичь на месте преступления употребляющих кэн-ди.

У входа, с фонарем в руке, стояла молодая женщина в толстом теплоизолирующем комбинезоне, к которому она явно не привыкла. У нее был крайне смущенный вид.

— Привет, мистер Майерсон,— сказала она.— Вы меня помните? Я выследила вас, потому что я просто чувствую себя ужасно одиноко. Можно войти?

Это была Энн Хоуторн. Он удивленно посмотрел на нее.

— Или вы заняты? Я могу зайти в другой раз.

Она повернулась, собираясь уходить.

— Я вижу,— сказал он,— что Марс поверг тебя в шок.

— Я знаю, что это грех,— ответила Энн,— но я действительно уже его ненавижу. Я знаю, что должна научиться терпеливо переносить невзгоды и так далее, но...— Она окинула лучом фонаря песок вокруг барака и дрожащим, отчаянным голосом сказала: — Сейчас я хочу только одного: найти какой-нибудь способ вернуться обратно на Землю, я не хочу никого обращать в свою веру и не хочу ничего изменять. Я просто хочу выбраться отсюда,— и угрюмо добавила: — Однако я знаю, что это невозможно. Поэтому я просто решила зайти к вам в гости. Понимаете?

Взяв ее за руку, он помог ей спуститься по трапу вниз, в комнату, которую ему выделили.

— Где остальные? — Она огляделась вокруг.

— Отсутствуют.

— Ушли? — Она приоткрыла дверь и увидела лежащих вокруг набора.— Ах вот как Авы к ним не присоединились.— Она закрыла дверь и растерянно наморщила лоб.— Вы меня удивляете. Я себя чувствую так, что охотно приняла бы немного кэн-ди. А вы так хорошо это переносите по сравнению со мной. Я такая... неприспособленная.

— Может быть, у меня более определенная цель, чем у вас,— сказал Барни.

— У меня тоже вполне определенные цели.— Энн сняла неудобный комбинезон и села, пока он готовил кофе для обоих,— В моем бараке — это в миле к северу отсюда — люди тоже отсутствуют, точно таким же образом. Вы знали, что я так близко? Вы искали бы меня?

— Наверняка.

Он нашел пластиковые, отвратительно разрисованные чашки и блюдца, поставил их на складной столик и придвинул стулья, тоже складные.

— Может быть,— сказал он,— власть Бога не простирается до Марса. Может быть, когда мы покинули Землю...

— Чепуха,— резко сказала Энн, приподнимаясь со стула.

— Я думал, мне удастся вас таким образом разозлить.

— Конечно. Он есть везде. Даже здесь.

Она бросила взгляд на его частично распакованные вещи, на чемоданы и запечатанные коробки.

— Вы не слишком много с собой взяли. Большая часть моего багажа еще в пути, он прилетит на автоматическом грузовике.

Она подошла к стопке книг и начала изучать заглавия.

— «О подражании Христу»,— с удивлением прочитала она.— Вы читаете Фому Кемпийского? Это великая и прекрасная книга.

— Я купил ее,— ответил он,— но так и не прочитал.

— А вы пробовали? Могу поспорить, что нет.

Она открыла книгу на первой попавшейся странице и начала читать:

— «Знай, что даже самое малое дарованное Им велико; а самое худшее принимай как особенный дар и знак любви Его». Это могло бы относиться к нашей жизни здесь, на Марсе, правда? Эта убогая жизнь, замкнутая в этих... бараках. Хорошее название. Почему, бога ради...— Она повернулась, умоляюще глядя на него.— Почему не может быть какого-то определенного срока, после которого можно вернуться домой?

— Колония, по определению,— ответил Барни,— должна быть чем-то постоянным. Представьте себе остров Роанок.

— Да,— кивнула Энн.— Я об этом думала. Я бы хотела, чтобы Марс был одним большим островом Роанок и все могли вернуться домой.

— Чтобы поджариться на медленном огне.

— Мы можем эволюционировать, как это делают богачи; можно было бы проделать это в массовом масштабе.

Она решительно отложила книгу.

— Но я не хочу этого, этой хитиновой скорлупы и всего остального. Есть ли какой-нибудь выход? Знаете, неохристиане верят, что они путешественники в чужой стране. Странники. Теперь мы действительно странники, Земля перестает быть нашей естественной средой обитания, а этот мир наверняка никогда ею не станет. Мы остались без родины! — Она посмотрела на него, ее ноздри расширились.— У нас нет дома!

— Ну,— неуверенно сказал он,— всегда остаются кэн-ди и чуинг-зет.

— У вас есть немного?

— Нет.

Она кивнула:

— Значит, вернемся к Фоме Кемпийскому.

Однако она не взяла книгу и стояла опустив голову, погруженная в мрачные мысли.

— Я знаю, что будет дальше, мистер Майерсон... Барни. Мне не удастся никого обратить в неохристианство, вместо этого они обратят меня в веру в кэн-ди и чуинг-зет и тому подобное, что будет здесь в моде, лишь бы оно давало возможность бегства от действительности. Как секс. Здесь, на Марсе, очень свободные взаимоотношения, знаешь? Все спят со всеми. Я попробую даже это, собственно говоря, я готова на эго уже сейчас... Я просто не могу всего этого вынести. Ты видел, как выглядят здешние окрестности?

— Да.

Однако это не произвело на него столь удручающего впечатления, даже вид запущенных огородов, заброшенного оборудования и больших куч гниющих отбросов. Из учебных фильмов он знал, что окраинные районы всегда так выглядят, даже на Земле; до недавнего времени Аляска выглядела так же, а Антарктида, за исключением курортов, выглядит так до сих пор.

— Эти колонисты в той комнате, со своим набором,— сказала Энн Хоуторн,— Аесли бы мы забрали у них сейчас Подружку Пэт и разбили ее на кусочки? Что бы с ними стало?

— Продолжали бы смотреть свой сон.

После погружения в сон необходимости в наборе уже не было.

— Почему тебе вдруг этого захотелось?

Он был удивлен: в этой идее был явный привкус садизма, а до сих пор девушка казалась неспособной на жестокие поступки.

— Склонность к разрушению,— сказала Энн.— У меня есть желание уничтожить их идолов — Подружку Пэт и Уолта. Мне хочется это сделать, потому что...— Она на мгновение замолчала.— Я им завидую. С моей стороны это не религиозная страсть, а просто обычная, низменная жестокость. Я знаю. Если я не могу к ним присоединиться...

— Можешь. И присоединишься. И я тоже. Однако не сразу.

Он подал ей чашку кофе, она задумчиво взяла ее. Без тяжелого комбинезона она казалась необычно худой. Барни заметил, что они с ней одного роста, на каблуках она могла быть даже выше. У нее был странный нос. Слегка округлый, он тем не менее не выглядел смешно, но как-то наводил на мысли о Земле, об англосаксонских и норманнских крестьянах, обрабатывающих свои маленькие поля.

Ничего удивительного, что ей так не понравилось на Марсе, ее предки, несомненно, любили старушку Землю, ее вкус и запах, а больше всего — память о минувшем, о созданиях, которые населяли ее и умерли, чтобы обратиться — не в прах, но в плодородную почву. Ну что ж, может быть, ей удастся возделать здесь огород, может быть, ей удастся собрать урожай там, где другим колонистам это не удалось. Странно, что она была столь подавлена. Или вновь прибывшие всегда вели себя так? Он как-то не испытывал сожаления. Может быть, где-то в глубине души он был убежден, что ему удастся вернуться на Землю. В таком случае это он был душевно болен, а не Энн.

— У меня есть немного кэн-ди, Барни,— вдруг сказала Энн. Она полезла в карман парусиновых рабочих брюк и достала маленький пакетик.— Я купила это недавно в своем бараке. Флэкс Блэк Спит, так он называется. Колонист, который мне это продал, знал, что в сравнении с чуинг-зет оно не представляет ценности, поэтому взял недорого. Я пробовала им воспользоваться... даже положила в рот. Но в конце концов, так же как и ты, не смогла. Разве убогая действительность не лучше самой интересной иллюзии? А может быть, это и есть иллюзия, Барни? Я ничего не знаю о философии, объясни мне это, потому что все, что я знаю, основывается на моих религиозных убеждениях, а это не помогает мне понять их. Эти наркотики.

Она развернула пакетик, пальцы ее дрожали.

— Я не могу больше, Барни.

— Подожди,— сказал он, отставляя чашку и направляясь к ней. Однако было уже поздно: она уже приняла кэн-ди.— Мне ничего не оставила? — весело спросил он.— Ты пропустишь самое интересное: у тебя не будет компании во время перемещения.

Взяв ее за руку, он вывел Энн из комнаты и поспешно провел по коридору в помещение, где лежали остальные; усаживая ее возле набора, он сочувственно сказал:

— Так у тебя будут общие с ними переживания, а насколько я знаю, это очень помогает.

— Спасибо,— сонно сказала она.

Она закрыла глаза, и тело ее постепенно обмякло.

Барни понял, что она уже стала Подружкой Пэт — в мире без проблем.

Он наклонился и поцеловал ее в губы.

— Я все еще в сознании,— пробормотала она.

— Ты все равно не будешь этого помнить,— сказал он.

— О нет, буду,— слабым голосом сказала Энн Хоуторн. Потом он почувствовал, как она отдаляется.

Он остался один с семью телами и сразу же вернулся в свою комнату, где дымились две чашки кофе.

«Я мог бы влюбиться в эту девушку,— подумал он.— Не так, как в Рони Фьюгейт или даже как в Эмили, но совсем иначе. Иначе? Лучше? Или это просто от отчаяния? Так же как сейчас Энн приняла кэн-ди, проглотила его единым духом, поскольку для нее не осталось ничего иного, кроме тьмы. Это — или бездна. И не на день или неделю — на века. Так что придется мне полюбить эту девушку».

Он сидел один среди не до конца распакованных вещей, пил кофе и размышлял, пока наконец в соседней комнате не послышались стоны и шорохи. Его товарищи по бараку приходили в себя. Он поставил чашку и пошел к ним.

— Почему ты отказался, Майерсон? — спросил Норм Шайн, потирая лоб и морщась.— Боже, как у меня болит голова!

Внезапно он заметил Энн Хоуторн; все еще без сознания, она лежала опершись спиной о стену и опустив голову на грудь.

— Кто это?

— Она присоединилась к нам под конец,— сказала Фрэн, неуверенно поднимаясь с пола.— Это приятельница Майерсона, они познакомились во время полета. Она очень мила, только у нее пунктик на почве религии, сами увидите.

Она смерила Энн критическим взглядом:

— Вполне симпатичная. Мне очень было интересно, как она выглядит. Я представляла себе ее несколько более... гм... серьезной.

Подходя к Барни, Сэм Риган сказал:

— Уговори ее, чтобы она жила с тобой, Майерсон; мы охотно проголосуем за то, чтобы принять ее в наш барак. У нас много места, а тебе нужна — скажем так — жена.

Сэм тоже посмотрел на Энн.

— Да-а,— сказал он.— Красивая. Длинные черные волосы. Мне такие нравятся.

— О да,— ехидно сказала Мэри Риган.

— Да, ну и что? — Сэм Риган сердито взглянул на нее.

— Я сделал ей предложение,— сказал Барни.

Все с любопытством посмотрели на него.

— Странно,— сказала Хелен Моррис,— когда мы только что были все вместе, она нам ничего об этом не сказала, и, судя по тому, что мы знаем, вы встретились только...

Фрэн Шайн, перебив ее, сказала Барни:

— Ты же не хочешь жить с чокнутой неохристианкой? У нас есть печальный опыт: в прошлом году мы выставили отсюда одну такую пару. Здесь, на Марсе, они могут доставить множество хлопот. Помни, что у нас были общие мысли... она рьяно исповедует какую-то религию, со всеми обрядами и ритуалами, устаревшими идеями, она в это действительно верит.

— Я знаю,— процедил Барни.

— Это правда, Майерсон, я тебе говорю,— спокойно сказал Тод Моррис.— Мы живем здесь слишком близко друг к другу, чтобы еще ввозить какой бы то ни было фанатизм с Земли. Это случалось в других бараках, мы знаем, что говорим. Мы должны руководствоваться принципом «живи и дай жить другим», без абсолютистских догматов и убеждений — барак для этого слишком мал.

Он закурил и посмотрел на Энн:

— Странно, что такая красивая девушка исповедует такие взгляды. Ну что ж, это может случиться с каждым.

Он был, казалось, озадачен.

— Она была довольна? — спросил Барни у Хелен Моррис.

— Да, до некоторой степени. Конечно, сначала она расстроилась... в первый раз это естественно; она не знала, как совместно пользоваться телом. Однако она очень хотела научиться. Теперь все осталось ей одной, так что наверняка ей легче. Она еще наберется опыта.

Наклонившись, Барни Майерсон поднял куклу, Подружку Пэт в желтых шортах, майке в бело-красную полоску и сандалиях. Сейчас это Энн Хоуторн, подумал он. В некотором смысле, которого никто не понимает. Однако он мог уничтожить эту куклу, раздавить ее, а Энн — в своем воображаемом мире — никак бы не пострадала.

— Я хотел бы на ней жениться,— вдруг сказал он вслух.

— На ком? — спросил Тод.— На Подружке Пэт или на этой новенькой?

— Похоже, он имеет в виду Подружку Пэт,— язвительно сказал Норм Шайн.

— Наверняка нет,— отрезала Хелен,— И я думаю, что это хорошо: у нас было бы четыре пары вместо трех и одного одинокого, холостого мужчины.

— Здесь можно напиться? — спросил Барни.

— Конечно,— сказал Норм,— У нас есть что пить; правда, это только эрзац-джин, но зато сорокаградусный, тебе наверняка хватит.

— Дайте мне немного,— сказал Барни, доставая бумажник.

— Это бесплатно. Корабли ООН сбрасывают его нам цистернами.

Норм подошел к закрытому шкафчику, достал ключ и открыл его.

— Скажи нам, Майерсон,— спросил Сэм Риган,— почему ты хочешь напиться? Из-за нас? Из-за барака? Из-за Марса?

— Нет.

Дело было не в этом, дело было в Энн и распаде ее личности, в том, что она сразу же приняла кэн-ди, не в силах примириться с тем, что она сдалась. Это было предзнаменование, которое относилось и к нему,— он видел на ее месте самого себя.

Если ему удастся ей помочь, может быть, ему удастся помочь и себе. А если нет...

У него было предчувствие, что если нет, то для обоих будет все кончено. Марс, как для него, так и для Энн, будет означать смерть. И наверняка скорую.

Глава 9

Вернувшись из мира Подружки Пэт к действительности, Энн Хоуторн была молчалива и подавлена. Это был плохой признак: Барни догадывался, что у нее те же предчувствия, что и у него. Однако она ничего не говорила, она просто пошла в его комнату за своим комбинезоном.

— Мне нужно возвращаться в Флэкс Блэк Спит,— объяснила она.— Спасибо, что позволили мне воспользоваться вашим набором,— сказала она колонистам, которые стояли вокруг, глядя, как она одевается.— Извини, Барни,— сказала она, опустив голову.— Это было некрасиво — оставить тебя одного, так, как это сделала я.

Он проводил ее до ее барака; они шли по песчаной равнине сквозь черноту ночи, не говоря ни слова и внимательно осматриваясь по сторонам, опасаясь местного хищника, о котором им рассказали,— похожего на шакала марсианского зверя, обладающего телепатическими способностями. Однако они ничего не заметили.

— Ну и как? — наконец спросил он.

— Ты имеешь в виду — каково ощущать себя бесстыжей кукольной блондинкой со всеми ее проклятыми тряпками, парнем, автомобилем и...— Она вздрогнула.— Ужасно. Нет, не то. Просто... бессмысленно. Ничего я там не нашла. Как будто я снова стала подростком.

— Да-а,— пробормотал он. Вот тебе и Подружка Пэт.

— Барни,— тихо сказала она,— я должна найти что-нибудь другое, и быстро. Ты мог бы мне помочь? Ты мне кажешься умным, зрелым и опытным. Перемещение мне не поможет... Чуинг-зет будет не лучше, во мне что-то сопротивляется, я не буду его принимать... понимаешь? Да, ты понимаешь, я знаю. Черт возьми, ты ведь даже и в рот этого бы не взял, значит, ты должен меня понять.— Она крепко стиснула его руку и прижалась к нему

в темноте.— Я еще кое-что знаю, Барни. Они тоже сыты этим по горло, единственное, чем они занимались, когда они... мы были куклами,— постоянно ссорились. Даже на мгновение это не доставляло им никакого удовольствия.

— О господи,— сказал он.

Светя вокруг фонарем, Энн сказала:

— Это ужасно, я бы предпочла, чтобы было иначе. Мне было больше жаль их, чем...— Она оборвала фразу и некоторое время шла молча, потом вдруг сказала: — Я изменилась, Барни. Я это чувствую. Я хочу здесь присесть — где бы мы ни были. Ты и я, одни в темноте. Апотом — ты знаешь, что потом... Мне не нужно объяснять, правда?

— Нет,— признался он.— Однако дело в том, что потом ты об этом пожалеешь. И я тоже, из-за тебя.

— Может быть, я буду молиться,— сказала Энн.— Это тоже нелегко, надо знать как. Ты молишься не за себя, но за других, мы называем это заступничеством. А тот, кому ты молишься,— это не Бог, который на небесах, где-то там, наверху... это Святой Дух, это нечто совсем другое, это Ангел-Заступник. Ты читал когда-нибудь святого Павла?

— Что?

— Новый Завет. Например, его Послания к коринфянам или римлянам... ну, ты знаешь. Павел говорит, что наш враг — смерть, это наш последний враг, поэтому, я думаю, и самый главный. Как говорит Павел, все мы отравлены, не только наши души, но и наши тела; они должны умереть, чтобы мы могли вновь возродиться в новых телах — нематериальных, неуничтожимых. Понимаешь? Ты знаешь, когда я была недавно Подружкой Пэт... у меня было странное ощущение, что... глупо об этом говорить или в это верить, но...

— Но,— закончил за нее Барни,— тебе показалось, что ты уже предчувствовала, что так будет; ты уже знала, какое это может быть ощущение,— ты сама мне об этом говорила на корабле.

«Многие,— подумал он,— тоже это прекрасно понимали».

— Да,— согласилась Энн,— но я не отдавала себе отчета в том, что...— Она повернулась к нему, в темноте он едва мог различить ее лицо.— Перемещение — это лишь намек, который мы можем получить по эту сторону смерти. Значит, это лишь искушение. Если бы не эта ужасная кукла, эта Подружка Пэт...

— Чуинг-зет,— напомнил Барни.

— Именно об этом я и думаю. Если бы это было так, как говорит святой Павел — что смертный приобретает таким образом бессмертную сущность... Я не смогла бы удержаться, Барни, я должна была бы жевать чуинг-зет. Я не моту ждать до конца жизни... это может означать пятьдесят лет на Марсе, полвека! — Она задрожала.— Зачем мне ждать, если я могу получить это сейчас?

— Последний человек, с которым я разговаривал на Земле,— сказал Барни,— и который принимал чуинг-зет, сказал, что это было самое страшное, что ему пришлось пережить.

Это ее удивило.

— То есть как?

— Он оказался во власти кого-то или чего-то, что он счел воплощением зла, и это его потрясло. Ему повезло, что он сумел выбраться оттуда,— и он знал это.

— Барни,— сказала она,— почему ты оказался на Марсе? Не говори только, что тебя призвали; вполне можно было пойти к психиатру и...

— Я на Марсе,— сказал он,— потому что я совершил ошибку.

«По твоей терминологии,— подумал он,— эго называлось бы грехом. По моей тоже»,— решил он.

— Кто-то пострадал из-за тебя? — спросила Энн.

Он пожал плечами.

— И теперь ты здесь на всю жизнь,— сказала она.— Барни, ты не мог бы достать мне чуинг-зет?

— Нет проблем,— ответил он. Он был уверен, что вскоре встретит кого-нибудь из торговцев Элдрича. Положив руку ей на плечо, он сказал: — Ты столь же легко можешь получить его и сама.

Она прижалась к нему, а он обнял ее, она не сопротивлялась, даже с облегчением вздохнула.

— Барни, я хочу тебе кое-что показать. Листовку, которую дал мне один человек в моем бараке; он сказал, что недавно им сбросили их целую пачку. Те самые, из фирмы «Чуинг-зет».

Она полезла в недра своего комбинезона, некоторое время искала, и наконец он увидел в свете фонаря сложенную бумажку.

— Прочитай. Ты поймешь, почему я столько говорю о чуинг-зет... и почему для меня это такая проблема.

Поднеся бумагу к свету, он прочитал первую строчку. Крупные черные буквы сообщали:

БОГ ОБЕЩАЕТ ВЕЧНУЮ ЖИЗНЬ.

МЫ МОЖЕМ ЕЕ ПРЕДОСТАВИТЬ

— Видишь? — сказала Энн.

— Вижу.— Он даже не стал утруждать себя чтением остального, снова сложил бумажку и отдал ей. У него было тяжело на сердце.— Неплохой лозунг.

— Это правда.

— Это, конечно, не назовешь большой ложью,— сказал Барни,— но это лишь заменитель большой правды.

Он думал — что хуже? Трудно сказать. Лучше всего, если бы Палмер Элдрич упал замертво по причине богохульства, крикливо заявленного в листовке, но на это явно было трудно рассчитывать.

«Зло, воплощенное в каком-то пришельце из системы Проксимы, который предлагает то, о чем мы молились две тысячи лет,— думал он.— А собственно, почему мы ощущаем, что это зло? Трудно сказать, но это так. Поскольку это может означать пожизненную связь с Элдричем, какую испытал Лео; с этих пор Элдрич постоянно будет с нами, будет проникать в нашу жизнь. А Он, Который хранил нас в прошлом, будет лишь бездеятельно созерцать это.

Всякий раз, когда мы переместимся,— думал он,— мы встретим не Бога, но Палмера Элдрича».

— А если чуинг-зет не оправдает твоих ожиданий...— вслух начал он.

— Не говори так.

— Если не оправдает твоих ожиданий Палмер Элдрич, то, может быть... — Он замолчал. Они приближались к бараку Флэкс Блэк Спит, среди марсианской ночи слабо светился фонарь над входом.— Ты уже дома.

Ему не хотелось отпускать ее; держа руку на ее плече, он прижал девушку к себе, думая о том, что сказал о ней своим товарищам по бараку.

— Давай вернемся вместе,— сказал он,— в Чикен-Покс. Там мы сможем законно пожениться.

Она недоверчиво посмотрела на него и рассмеялась.

— Это означает «нет»? — безжизненным голосом спросил он.

— Что это такое,— спросила она,— этот Чикен-Покс? А, понимаю, это кодовое название вашего барака. Извини, Барни, я не хотела тебя обидеть. Однако ответ, естественно, будет «нет».

Она отодвинулась от него и открыла внешнюю дверь, которая вела во входной тамбур барака. Внезапно она положила фонарь и подошла к нему, протянув руки.

— Полюби меня,— сказала она.

— Не здесь. Слишком близко от входа,— испугался Барни.

— Где хочешь. Забери меня куда хочешь,— говорила она, обнимая его за шею.— Прямо сейчас. Не теряй времени.

Он не стал терять времени.

Взяв ее на руки, он отнес ее подальше от барака.

— О боже,— сказала она, когда он положил ее на песок; потом она тихо застонала, может быть, от холода — ведь теперь их тела не были защищены комбинезонами.

«Один из законов термодинамики,— думал он.— Теплообмен, молекулы, которые переходят от меня к ней и обратно, как это называется... энтропия?»

— Ох,— сказала она в темноте.

— Больно?

— Нет. Извини. Пожалуйста.

Холод сковывал его спину, казалось, его излучало черное небо. Барни, как мог, старался не замечать его, но постоянно думал об одеяле, о толстом шерстяном одеяле... странно — думать об этом в такой момент. Он мечтал о мягком, теплом одеяле — вместо холодного, разреженного воздуха, из-за которого он тяжело дышал, как будто уже кончал.

— Ты что... умираешь? — спросила Энн.

— Мне просто тяжело дышать. Воздух.

— Бедный, бедный... О боже! Я забыла, как тебя зовут.

— Очень приятно, черт побери.

— Барни!

Он крепко прижал ее к себе.

— Нет! Не останавливайся!

Она напряглась. Зубы ее стучали.

— Я и не собирался,— сказал он.

— О-о-ох!

Он рассмеялся.

— Прошу тебя, не смейся надо мной.

— Это не со зла.

Наступила долгая тишина.

— Уф, — наконец сказала Энн.

Она вскочила, как будто под действием некоей силы. У него возникла ассоциация с нервной системой лягушки, возбуждаемой электрическими импульсами. Жертва обстоятельств, не пытающаяся сопротивляться. Его высокая, бледная, обнаженная собственность. Вполне реальная. Давно к этому готовая.

— Все в порядке?

— Да,— сказала она.— Да, Барни. Вне всякого сомнения. Да!

Позже, когда он одиноко брел в свой барак, он подумал: «Может быть, я делаю то, что должен был делать Элдрич. Я ломаю ее, деморализую... как будто ее уже нет. Как будто всех нас уже нет».

Что-то преградило ему путь.

Барни остановился, нащупывая в кармане оружие, которое ему выдали: кроме грозного шакала-телепата здесь можно было — особенно ночью — встретить и других ядовитых и прожорливых тварей. Он осторожно включил фонарь, ожидая увидеть нечто жуткое и многоногое, наверняка со студенистым телом. Вместо этого он увидел стоящий корабль, маленький, легкий и быстрый. Дюзы все еще дымились, значит, корабль сел недавно и, видимо, садился с выключенными двигателями, поскольку никакого шума Барни не слышал.

Изнутри выбрался человек, включил фонарь, заметил Барни Майерсона и, откашлявшись, сказал:

— Меня зовут Аллен Фейн. Я везде вас ищу. Лео хочет поддерживать с вами связь через меня. Я буду передавать вам зашифрованную информацию во время моих передач, вот вам кодовая книжка,— Он протянул Барни небольшой томик.— Вы знаете, кто я?

— Рекламный агент,— ответил Барни. Ночная встреча посреди марсианской пустыни с человеком со спутника «Наборов П. П.» казалась ему нереальной.— Спасибо,— сказал он, беря книгу.— И что мне делать — записывать, что вы будете говорить, а потом расшифровывать где-нибудь в углу?

— У вас будет в комнате собственный телевизор, нам удалось это устроить на том основании, что, как новичок на Марсе, вы нуждаетесь...

— Ладно,— кивнул Барни.

— Значит, у вас уже есть девушка,— сказал Фейн.— Прошу извинить, что воспользовался инфракрасным освещением...

— Не извиняю.

— Вы убедитесь, что в таких делах на Марсе трудно сохран ить тайну. Это как бы маленький городок, и все колонисты жаждут новостей, особенно скандальных. Я это знаю... в этом заключается моя работа, постоянно передавать... естественно, о многом я не могу говорить. Кто эта девушка?

— Не знаю,— саркастически сказал Барни.— Было темно, я не разглядел.

Он начал обходить корабль, намереваясь уйти.

— Подождите. Вы должны знать еще кое-что. В этом районе уже работает торговец чуинг-зет, и, по нашим расчетам, завтра утром он может появиться в вашем бараке. Будьте к этому готовы. Позаботьтесь о том, чтобы купить товар в присутствии свидетелей; они должны видеть, как вы совершаете сделку, а также засвидетельствовать, что вы приняли именно этот наркотик. Вы поняли? — спросил Фейн и добавил: — И попробуйте вытянуть из торговца, чтобы он гарантировал вам безвредность препарата, естественно на словах. Постарайтесь, чтобы он навязал вам свою продукцию, ни о чем не просите. Хорошо?

— А что я с этого буду иметь? — спросил Барни.

— Не понял?

— Лео не потрудился объяснить...

— Я скажу вам что,— тихо произнес Фейн.— Мы заберем вас с Марса. Это и будет нашей платой.

Помолчав, Барни сказал:

— В самом деле?

— Естественно, это будет сделано нелегально. Только ООН может законным образом вернуть вас на Землю, а этого не будет. Мы просто однажды ночью заберем вас и отвезем в «Домик Винни-Пуха».

— И мне придется остаться там навсегда.

— Пока хирурги Лео не изменят вашу внешность, отпечатки пальцев, энцефалограмму и прочие индивидуальные черты; тогда вы снова объявитесь, вероятно, в своей бывшей фирме «Наборы П. П.». Насколько я знаю, вы были их человеком в Нью-Йорке. Года через два, два с половиной вы снова будете там. Так что не теряйте надежды.

— А может быть, мне этого не хочется,— сказал Барни.

— Что? Наверняка хочется. Каждый колонист желает...

— Я подумаю,— сказал Барни,— и дам вам знать. Однако, может быть, мне захочется чего-нибудь другого.

Он думал об Энн. Вернуться на Землю и снова карабкаться в гору, может быть, даже вместе с Рони Фьюгейт... в глубине сознания он чувствовал, что эта перспектива вовсе не столь привлекательна, как этого можно было бы ожидать. Марс, а также близость с Энн Хоуторн изменили его еще в большей степени. Он думал о том, что оказало на него большее влияние.

«И то и другое,— подумал он.— А кроме того, меня, собственно, не призывали, я явился добровольно. И я никогда не должен об этом забывать».

— Мне известны некоторые обстоятельства, Майерсон,— сказал Фейн.— Вы сделали это, чтобы искупить вину.

— И вы тоже? — удивленно сказал Барни. Казалось, склонность к религиозности здесь была весьма распространена.

— Может быть, это вам и не нравится,— сказал Фейн,— но эго самое подходящее слою. Послушайте, Майерсон: прежде чем мы заберем вас в «Домик Винни-Пуха», вы успеете искупить свою вину в достаточной степени. Вы еще кое о чем не знаете. Взгляните.— Он не спеша достал из кармана маленькую пластиковую ампулу.

— Что это? — похолодев, спросил Барни.

— Ваша болезнь,— ответил Фейн — Лео убежден — поскольку так говорят юристы,— что одних ваших показаний в суде о том, что препарат повредил вашему здоровью, будет недостаточно. Они захотят вас обследовать.

— Я хочу точно знать, что это.

— Эпилепсия, Майерсон. Кью-мутация, вызывающая симптомы, происхождения которых никто не в состоянии определить; идут споры о том, связано ли это с нарушением психики или же с органическими повреждениями мозга, которые не обнаруживаются на энцефалограммах.

— А какие проявления?

— Припадки,— сказал Фейн и, помолчав, добавил: — Мне очень жаль.

— Понятно,— пробормотал Барни.— И как долго это продлится?

— Мы можем дать вам противоядие после суда, но не раньше. Самое большее год. Теперь вам должно быть понятно, что я имел в виду, когда говорил, что вы сверх всякой меры искупите свою вину за то, что не помогли в свое время Лео. Заявив, что эта болезнь является побочным эффектом употребления чуинг-зет, мы сможем...

— Конечно,— сказал Барни.— Эпилепсия — это все еще одно из страшных слов. Как когда-то рак. Люди испытывают перед ней иррациональный страх, поскольку знают, что могут заболеть в любой момент, без предупреждения.

— Особенно этой последней кыо-мутацией. Черт возьми, еще даже не существует теории, объясняющей ее возникновение. Важно то, что кью-мутация не вызывает органических изменений в мозгу, что означает, что мы сможем вас вылечить. Возьмите, вот ампула. Это токсин с действием, подобным метразо-лу; подобным, но в отличие от метразола он вызывает периодические припадки и характерное искажение энцефалограммы в перерывах между ними — пока он не будет нейтрализован, как я вам уже говорил.

— Анализ крови этого не обнаружит?

— Он обнаружит присутствие какого-то токсина, а именно это нам и нужно. Поскольку мы представим документы — результаты вашего медицинского и психиатрического обследования, которое вы недавно прошли на призывной комиссии... и соответственно докажем, что, когда вы прибыли на Марс, вы не страдали эпилепсией. И таким образом, Лео — с вашей помощью — сможет утверждать, что присутствие токсина в крови является побочным эффектом употребления чуинг-зет.

— И даже если я проиграю в суде...

— То и в этом случае продажа чуинг-зет будет сильно ограничена. Несмотря ни на что, большинство колонистов мучает страх, что перемещающие наркотики могут при длительном употреблении оказаться вредными для здоровья. Токсин в этой ампуле,— добавил Фейн,— достаточно редкий. Лео раздобыл его по известным ему каналам, думаю, что на Ио. Один врач...

— Вилли Денкмаль,— перебил его Барни.

Фейн пожал плечами:

— Может быть. Во всяком случае, токсин в ваших руках; примите его сразу же, как только попробуете чуинг-зет. Постарайтесь, чтобы первый припадок случился в присутствии других колонистов, не где-нибудь в пустыне во время мелиорации или полевых работ. Как только припадок пройдет, хватайтесь за видеофон и вызывайте медицинскую помощь ООН. Пусть вас обследуют независимые врачи, не требуйте своего личного доктора.

— Может, было бы неплохо,— сказал Барни,— если бы врачи ООН могли сделать мне энцефалограмму во время припадка.

— Обязательно. Поэтому сразу же попытайтесь попасть в госпиталь ООН, их только три на весь Марс. Вам это удастся, поскольку у вас будут веские причины...— Фейн поколебался.— Честно говоря, действие токсина приведет к тому, что ваши припадки будут сопровождаться стремлением к разрушению, направленному как против других, так и против вас. С технической точки зрения это будут приступы истерии разной степени агрессивности, заканчивающиеся частичной или полной потерей сознания. С самого начала будет известно, что с вами, поскольку, как мне говорили, наступит типичная тоническая стадия, с сильными судорогами мышц, а после нее кпоническая стадия — ритмичные судороги, перемежающиеся расслаблением. После этого, естественно, наступает кома.

— Иначе говоря,— сказал Барни,— классическая судорожная форма эпилепсии.

— Это вас пугает?

— Не знаю, какое это имеет значение. Я кое-что должен Лео, он знает об этом, и вы тоже. Я все еще не согласен со словом «искупление», но, кажется, оно все же подходит.

Он думал о том, как его искусственно вызванная болезнь повлияет на отношения с Энн. Наверняка все будет кончено. Так что он действительно жертвовал многим ради Лео Булеро. Однако и Лео делал многое ради него: он забирал его с Марса.

— Мы считаем вполне вероятным,— сказал Фейн,— что вас попытаются убить, как только вы потребуете адвоката. Фактически они...

— Я хотел бы сейчас вернуться в барак,— сказал Барни.— Хорошо?

— Прекрасно. Привыкайте к местным условиям. Однако позвольте мне дать вам совет в отношении той девушки. В соответствии с законом Добермана — помните, он был первым, кто женился и развелся на Марсе,— интимные отношения на этой проклятой планете ухудшаются прямо пропорционально эмоциональной привязанности друг к другу. Даю вам самое большее две недели, и не потому, что вы заболеете, а потому, что таков средний срок. А ООН это поддерживает, поскольку — откровенно говоря — это означает большее количество детей, а значит, и больше колонистов. Улавливаете?

— ООН,— ответил Барни,— может не поддержать мою связь с ней, поскольку она основывается на несколько иных принципах, чем вы думаете.

— Нет,— холодно сказал Фейн.— Вам может так казаться, но я наблюдаю за всей планетой и днем и ночью. Я просто констатирую факт, а не критикую. Честно говоря, я вам симпатизирую.

— Спасибо,— сказал Барни и пошел в сторону барака, освещая себе путь фонарем. Висевший на шее маленький сигнализатор, который писком предупреждал его, когда он приближался — и, что важнее, когда он не приближался — к своему бараку, запищал громче. Звук этот напоминал кваканье лягушек в пруду.

«Я приму яд,— думал Барни.— И пойду в суд, и подам на этих выродков. Сделаю это ради Лео. Потому что я в долгу перед ним. Однако я не вернусь на Землю, или мне удастся это здесь, или не удастся вообще. Надеюсь, вместе с Энн Хоуторн, а если нет, то мне одному или с кем-нибудь другим — буду жить по этому закону Добермана, как предсказывает Фейн. Во всяком случае, “земля обетованная” находится здесь, на этой нищей планете.

Завтра утром,— решил он,— я начну очищать от многовековых наслоений песка участок под мой первый огород. Это будет моим первым шагом».

Глава 10

На следующий день Норм Шайн и Тод Моррис все утро учили его управлять бульдозером, пескоходом и экскаватором. Машины уже разваливались, но каждую из них, как старого коня, можно было заставить сделать еще одно усилие. Однако результаты были неутешительны: машинами чересчур долго не пользовались.

К полудню Барни уже окончательно выдохся. Поэтому он устроил себе перерыв и, отдыхая в тени огромного ржавого трактора, съел завтрак и запил его тепловатым чаем из термоса, который любезно принесла ему Фрэн Шайн.

Внизу, в бараке, остальные колонисты занимались тем, чем привыкли заниматься в это время; его это не интересовало.

Всюду вокруг он видел заброшенные, запущенные огороды; он думал о том, не забудет ли он скоро и о своем. Может быть, каждый новый колонист из последних сил пытается начать точно так же, пока его не охватывает уныние и бессилие. Но так ли все безнадежно? Вовсе нет.

«Весь вопрос в том, как к этому относиться,— решил он,— А мы... все сотрудники “Наборов П. П.” — охотно давали им выход легкий и безболезненный. А теперь появился Палмер Элдрич, чтобы положить этому конец. Мы сами проложили ему дорогу, и я в том числе,— и что теперь? Есть ли у меня возможность, как это назвал Фейн, искупить свою вину?»

Подошла Хелен Моррис.

— Как дела? — весело спросила она, присаживаясь рядом с ним, и открыла толстый каталог семян с большим символом ООН на обложке,— Смотри, что они доставляют бесплатно: все семена, какие здесь могут прорасти, включая репу.

Сидя рядом с Барни, она листала каталог.

— Однако здесь обитает маленький, похожий на мышь зверек — землеройка, который по ночам выходит на поверхность. Он все съедает. Тебе придется поставить самоходные ловушки.

— Ладно,— сказал Барни.

— Это впечатляющее зрелище, когда такая ловушка несется по пустыне, преследуя марсианскую мышь. Боже, ну и мчатся же они. Как ловушка, так и мышь. Для развлечения можно делать ставки. Я обычно ставлю на ловушку. Я просто восхищаюсь ими.

— Думаю, что я тоже поставлю на ловушку.

«Я испытываю большое уважение к ловушкам,— подумал он.— Иначе говоря, к ситуациям без выхода. Неважно, что написано на дверях».

— ООН также бесплатно предоставит тебе двух роботов. На срок не больше шести месяцев. Так что лучше спланируй заранее, как ты их будешь использовать. Лучше всего с их помощью прокладывать оросительные каналы. Наши уже довольно плохие. Иногда такой канал должен быть длиной миль в двести, даже больше. Ты можешь также договориться...

— Ни с кем я договариваться не буду,— перебил Барни.

— Но это действительно выгодно: найти кого-нибудь из живущих в ближайшем бараке, кто начал копать свой оросительный канал и забросил работу; купи у него то, что он успел сделать, и продолжай. Эта твоя девушка из Флэкс Блэк Спит переедет сюда и будет жить с тобой? — с любопытством спросила она.

Он не ответил, он смотрел в черное марсианское небо, даже в полдень усеянное звездами. Над ними пролетал корабль. Неужели торговец чуинг-зет? Значит, наступил момент, когда ему придется пожертвовать собой, чтобы спасти монополию Лео, разросшуюся межпланетную империю, которой он уже ничем не был обязан.

«Удивительно,— думал он,— сколь сильно может быть стремление к самоуничтожению!»

Напряженно вглядываясь в небо, Хелен Моррис объявила:

— К нам гости! Это не корабль ООН.— Она сразу же направилась к бараку.— Пойду скажу им.

Он сунул руку в левый карман, дотронулся до спрятанной там ампулы и подумал: «Смогу ли я это сделать?»

Это казалось невозможным, ничто в его прошлой жизни не могло бы объяснить подобного поступка.

«Может быть,— подумал он,— это от отчаяния, после утраты всего, что я имел».

Однако он не считал это причиной, причина была в чем-то другом.

Пока корабль садился на песчаной равнине неподалеку, Барни думал: «Может, таким образом я хочу продемонстрировать Энн правду о чуинг-зет. Даже если с этой целью нам придется прибегнуть к обману. Ведь если я приму яд,— думал он,— она не примет чуинг-зет».

Он интуитивно предчувствовал это. Этого было достаточно.

Из корабля вышел Палмер Элдрич.

Его узнал бы каждый: со времени катастрофы корабля на Плутоне газеты помещали одну его фотографию за другой. Естественно, снимки были десятилетней давности, но Элдрич мало изменился. Седой и костлявый, ростом в шесть футов с лишним, он ходил необычно быстро, размахивая руками. Лицо его было изможденным и морщинистым, как бы полностью лишенным жировой прослойки; как будто, думал Барни, в своей неудержимой алчности Элдрич сам пожрал энергетические ресурсы своего тела. У него были огромные стальные зубы, которые вставил ему перед отлетом на Проксиму чешский стоматолог. Эти зубы составляли единое целое с его челюстями и должны были служить ему до смерти. Правая рука у него была искусственной, настоящую он потерял двадцать лет назад во время охоты на Каллисто. Нынешняя была, конечно, лучше, поскольку позволяла пользоваться различными сменными кистями. Сейчас пятипалую, как у всех людей, конечность Элдрича, если бы не металлический блеск, можно было бы принять за настоящую.

У него не было и глаз. По крайней мере, в обычном значении этого слова. Ему сделали протезы — за цену, которую только он мог и хотел заплатить; их изготовили бразильские окулисты, перед самым его отлетом на Проксиму. Работа была великолепная. Протезы, подогнанные к глазницам, не имели зрачков и были неподвижны. Панорамный обзор обеспечивали два широкоугольных объектива, находившиеся за узкой горизонтальной щелью. Элдрич потерял глаза не из-за несчастного случая, в Чикаго неизвестные личности плеснули ему в лицо кислотой, по столь же неизвестным причинам... по крайней мере, неизвестным широкой публике. Элдрич наверняка знал из-за чего. Однако он ничего не сказал, никуда не жаловался; вместо этого он направился прямо к своим бразильским окулистам. Горизонтальная щель искусственных глаз, казалось, доставляла ему удовольствие; почти сразу же после операции он появился на торжествах по случаю открытия нового оперного театра в штате Юта и без смущения вращался в кругу себе подобных. Даже сейчас, десять лет спустя, такие операции были редкостью, и Барни впервые видел широкоугольные люксвидовые глаза системы Дженсена; они, а также искусственная рука с возможностью использования разнообразных конечностей произвели на него большее впечатление, чем он ожидал... или это было что-то другое?

— Мистер Майерсон,— сказал Палмер Элдрич и улыбнулся, в холодном, слабом свете марсианского солнца блеснули стальные зубы. Он протянул руку, и Барни машинально протянул свою.

«Твой голос,— подумал Барни.— Он идет откуда-то из другого места, не из...»

Он заморгал. Фигура Элдрича была бестелесной, прозрачной. Это была какого-то рода искусственно вызванная иллюзия. Барни внезапно осознал всю иронию происходящего: этот человек и так уже был в значительной степени искусственным, а теперь он лишился и остатков своего тела.

«Неужели именно это вернулось на Землю с Проксимы?» — думал Барни.

Если так, то Хепберн-Гилберт был введен в заблуждение — это не был человек. Ни в одном из значений этого слова.

— Я все еще внутри корабля,— сказал Палмер Элдрич, голос доносился из встроенного в корпус громкоговорителя.— Обычная осторожность в связи с тем, что ты сотрудник Лео Булеро.

Призрачная рука коснулась Барни, он почувствовал, как его охватывает пронизывающий холод — чисто психологическая реакция, поскольку не было ничего, что могло бы вызвать подобное ощущение.

— Бывший сотрудник,— уточнил Барни.

За его спиной из барака появились остальные: Шайны, Моррисы и Риганы; они приближались, как испуганные дети, с опаской глядя на знаменитого гостя.

— В чем дело? — пробормотал Норм Шайн.— Это призрак, мне это не нравится.

Останавливаясь радом с Барни, он добавил:

— Мы живем в пустыне, Майерсон, мы постоянно наблюдаем миражи — корабли, людей и другие формы жизни. Это именно один из таких случаев: ни этого типа, ни корабля здесь нет.

— Они наверняка в шестистах милях отсюда,— сказал Тод Моррис.— Это фата-моргана. Ты к этому привыкнешь.

— Ведь вы меня слышите,— загремел громкоговоритель голосом Палмера Элдрича.— Я действительно здесь, и у меня к вам дело. Кто главный в вашем бараке?

— Я,— сказал Норм Шайн.

— Вот моя визитная карточка,— сказал Палмер Элдрич, протягивая руку с небольшим белым прямоугольником, и Норм Шайн машинально попытался взять его. Карточка пролетела мимо его пальцев и упала на песок. Элдрич улыбнулся холодной, мимолетной улыбкой и предложил: — Взгляни на нее.

Норм наклонился и изучил карточку.

— Именно,— сказал Элдрич.— Я прибыл сюда, чтобы подписать договор с вашей группой. Речь идет о доставке...

— Избавь нас от речей о доставке того, что Бог лишь обещает,— сказал Шайн,— Скажи только сколько.

— Около одной десятой стоимости продукции конкурента. И это намного эффективнее, вам даже не потребуются наборы.

Элдрич, казалось, обращался исключительно к Барни, однако из-за искусственных глаз невозможно было определить, на кого направлен его взгляд.

— Как вам нравится здесь, на Марсе, мистер Майерсон?

— Очень весело,— ответил Барни.

— Прошлой ночью,— сказал Элдрич,— когда Аллен Фейн прилетал сюда со своего дурацкого спутника, чтобы с вами встретиться... о чем вы разговаривали?

— О деле,— ответил Барни.

Он думал быстро, но не слишком, из громкоговорителя уже раздался следующий вопрос:

— Значит, вы все еще работаете на Лео. Фактически ваше прибытие сюда было организовано специально, незадолго до начала распространения чуинг-зет. Почему? У вас есть какая-то идея, как помешать этому? В вашем багаже не было никаких пропагандистских материалов, никаких листовок и другой печати, кроме обычных книг. Может быть, вы должны были распространять слухи? Устная пропаганда. Чуинг-зет... что, мистер Майерсон? Вреден при постоянном употреблении?

— Не знаю. Будет возможность — попробую. Тогда увижу.

— Мы все ждем этой возможности,— сказала Фрэн Шайн, она держала в руке пачку скинов, готовая немедленно заплатить.— Вы можете сразу продать нам немного или надо еще подождать?

— Я могу сразу продать вам первую порцию,— сказал Элдрич.

Люк корабля с треском распахнулся. Из него выскочила маленькая самоходная тележка и двинулась в сторону колонистов. Она остановилась в ярде от них, и из нее выпала коробка, завернутая в знакомую коричневую упаковочную бумагу.

Коробка лежала у их ног, и Норм Шайн наклонился и поднял ее. Это не было галлюцинацией. Норм осторожно развернул бумагу.

— Чуинг-зет,— выдохнула Мэри Риган.— О, как много! Сколько это стоит, мистер Элдрич?

— За все,— ответил Элдрич,— пять скинов.

Автомат выдвинул маленький ящичек, по размеру как раз такой, чтобы в нем поместились скины.

После короткого спора колонисты пришли к согласию; пять скинов были положены в ящичек, который тут же снова закрылся. Автомат развернулся и молниеносно исчез внутри корабля. Палмер Элдрич, огромный, седой и бестелесный, остался.

«Похоже, это его забавляет»,— решил Барни.

Элдрича не волновали тайные планы Лео Булеро, он просто радовался.

Полный мрачных мыслей, Барни двинулся в направлении крошечного островка очищенного грунта, где когда-нибудь он начнет возделывать свой огород. Повернувшись спиной к Элдричу и колонистам, он включил автоматический экскаватор, который, шипя и ворча, с трудом начал поглощать песок. Майерсон подумал о том, как долго еще проработает машина. И каким образом здесь, на Марсе, можно достать запасные части. Может быть, их вообще не существовало, колонисты просто оставляли машины ржаветь.

Позади послышался голос Палмера Элдрича:

— Теперь, мистер Майерсон, можете жевать до конца жизни.

Барни невольно оглянулся. Эго был не призрак, Элдрич действительно вышел из корабля.

— Это верно,— ответил Майерсон.— И ничто не могло бы доставить мне большего удовольствия.

Он пытался починить ковш экскаватора.

— Где здесь, на Марсе, ремонтируют технику? — спросил он Элдрича.— ООН занимается этим?

— Откуда я знаю? — сказал Элдрич.

Кусок ковша отвалился, оставшись в руке Барни, который крепко его сжал, оценивая его вес. Кусок металла, напоминавший монтировку, был тяжелый, и Барни подумал: «Я мог бы этим его убить. Прямо здесь и сейчас. Будет ли это хорошим выходом из положения? Никакого токсина, вызывающего симптомы эпилепсии, никаких судебных процессов...»

Однако ему пришлось бы за это заплатить. Он пережил бы Элдрича всего лишь на несколько часов.

Или, может быть, все-таки стоило бы?..

Он повернулся, и тогда... События понеслись с такой скоростью, что он даже не мог бы с точностью сказать, что произошло в действительности. Из стоявшего корабля ударил луч лазера, и Барни ощутил внезапный толчок, когда луч попал в кусок металла, который он держал в руке. В тот же самый момент Палмер Элдрич ловким, танцующим движением отскочил назад, взлетая вверх при слабом марсианском тяготении, и — Барни не поверил собственным глазам — всплыл как воздушный шар, скаля стальные зубы и размахивая искусственной рукой. Потом, как будто его тянули на невидимом тросе, он по волнообразной траектории полетел к кораблю и исчез внутри. Люк захлопнулся, и Элдрич был в безопасности.

— Почему он это сделал? — снедаемый любопытством, спросил Норм Шайн.— Что там произошло, боже мой?

Барни не ответил, он выронил из дрожащих рук остатки металлической палки; коснувшись земли, они рассыпались в пыль.

— Майерсон с Элдричем поссорились,— сказал Тод Моррис.— Похоже, они что-то не поделили.

— Во всяком случае,— сказал Норм,— у нас есть чуинг-зет. Майерсон, в будущем лучше держись от Элдрича подальше, говорить с ним буду я. Если бы я знал, что из-за того, что ты работаешь у Булеро...

— Уже не работаю,— прервал его Барни и вернулся к сломанному экскаватору. Первая попытка убить Палмера Элдрича оказалась неудачной. Будет ли у него еще когда-нибудь такая возможность?

И была ли у него такая возможность сейчас?

Он пришел к выводу, что ответ на оба эти вопроса будет один — «нет».

В тот же день, ближе к вечеру, колонисты из Чикен-Покс собрались, чтобы вместе принять наркотик. В торжественной обстановке, при напряженном молчании присутствующих, порции чуинг-зет были поделены между всеми.

— Тьфу,— скривившись, сказала Фрэн Шайн — Отвратительный вкус.

— Подумаешь, вкус,— нетерпеливо бросил Норм, кладя в рот свою порцию,— Кажется, ты права,— добавил он,— вкус как у протухших грибов.— Он стоически проглотил слюну и продолжал жевать.— Гэк,— сказал он мгновение спустя, и его вырвало.

— Без набора...— начала Хелен Моррис.— Где мы окажемся? Просто где-нибудь? Я боюсь,— быстро говорила она.— Мы будем все вместе? Ты уверен, Норм?

— Кого это волнует? — сказал Сэм Риган, пережевывая свою порцию.

— Смотрите на меня,— сказал Барни Майерсон.

Они с любопытством повернулись к нему, что-то в его голосе заставляло их подчиняться.

— Я кладу чуинг-зет в рот,— сказал Барни.— Вы видите, как я делаю это? — Он начал жевать.— Теперь я жую.

Сердце его громко стучало.

«Боже,— подумал он.— Удастся ли мне выйти из этой истории невредимым?»

— Да, мы видим,— сказал Тод Моррис, кивнув.— Ну и что? Собираешься лопнуть, или взмыть в воздух, как Элдрич, или еще что-нибудь?

Он тоже начал жевать свою порцию. Все уже жевали, все семеро, увидел Барни. Он закрыл глаза.

Открыв их, он увидел склонившуюся над ним жену.

— Я еще раз спрашиваю,— сказала она,— ты хочешь второй «Манхэттен» или нет? Если хочешь, то мне нужно приготовить еще льда.

— Эмили,— неуверенно сказал он.

— Да, мой дорогой,— язвительно сказала она.— Каждый раз, когда ты так произносишь мое имя, я знаю, что ты собираешься прочитать мне очередную лекцию. Что на этот раз?

Она уселась на диван напротив него и разгладила юбку — яркую, в бело-голубую полоску, которую он купил ей на Рождество.

— Я готова,— заявила она.

— Никаких лекций, обещаю,— сказал он.

«Неужели я в самом деле такой? — подумал он.— Постоянно произношу тирады?!»

Пошатываясь, он встал с дивана и схватился за стоявший рядом торшер, чтобы не упасть.

— Ну и накачался же ты,— заметила Эмили, смерив его взглядом.

Накачался. Этого слова он не слышат со студенческих времен, оно давно уже вышло из моды, но Эмили, естественно, продолжала его употреблять.

— Сейчас,— сказал он так отчетливо, как только мог,— говорят «надрался». Запомнила? Надрался.

Он неуверенно подошел к кухонному шкафу, где они держали алкоголь.

— Надрался,— повторила Эмили и вздохнула. У нее был грустный вид, он заметил это и спросил, что случилось.— Барни,— начала она,— не пей столько, хорошо? Называй это как хочешь, накачался или надрался, это одно и то же. Думаю, что это я виновата: ты столько пьешь, потому что я тебе не подхожу.

Она слегка потерла кулаком правый глаз — знакомый жест, выражающий беспокойство.

— Дело не в том, что ты мне не подходишь,— сказал он.— Просто у меня высокие требования.

«Меня научили много требовать от других,— подумал он.— Требовать, чтобы они были столь же уважаемы и уравновешенны, как я, а не руководствовались исключительно эмоциями, без всякого самоконтроля.

Ведь она художник,— сообразил он.— Вернее, так называемый художник. Это больше соответствует истине. Жизнь художника без таланта».

Он начал смешивать очередную порцию, на этот раз бурбон с содовой, без льда; он лил виски прямо из бутылки в шейкер, а не в бокал.

— Когда ты начинаешь наливать себе подобным образом,— сказала Эмили,— я знаю, что ты злишься, и сейчас начнется. Ненавижу это.

— Ну так и иди отсюда,— ответил он.

— Черт бы тебя побрал,— бросила Эмили.— Я не хочу никуда идти! Ты не мог бы просто...— она сделала беспомощный жест рукой,— быть более милосердным, относиться ко мне с большим пониманием? Научиться не обращать внимания на мои...— голос ее сорвался, она чуть слышно добавила: — Мои неудачи.

— Ведь я не могу их не замечать,— ответил он,— как бы мне этого ни хотелось. Ты думаешь, мне хочется жить с кем-то, кто не в состоянии ничего довести до конца? Например... А, к черту все это.

Какой во всем этом смысл? Эмили все равно не изменится, она была просто обычной неудачницей. Ее представление о хорошо проведенном дне ограничивалось гончарным кругом, жирными, напоминающими экскременты красками и руками по локоть в липкой серой глине. А тем временем...

Время уходило. И весь мир, включая сотрудников мистера Булеро, а в особенности его консультантов-прогностиков, все больше отдалялся от Барни Майерсона.

«Я никогда не стану консультантом в Нью-Йорке,— думал он.— Так и буду торчать здесь, где ничего, абсолютно ничего нового не появляется. Если бы удалось место прогностика моды в Нью-Йорке... Моя жизнь имела бы какой-то смысл,— осознал Барни.— Я был бы счастлив, поскольку занимался бы работой, при которой мог бы полностью применить свои способности. Чего, черт возьми, я еще мог бы желать? Ничего, это все, о чем я прошу».

— Я ухожу,— сказал он Эмили и, поставив бокал, направился к шкафу и снял плащ с вешалки.

— Ты вернешься, прежде чем я лягу спать?

Со скорбным видом она проводила его до дверей квартиры в доме номер 11139584 — считая от центра Нью-Йорка,— где они жили уже два года.

— Посмотрим,— сказал он и открыл дверь.

В коридоре кто-то стоял: высокий, седой человек с выступающими стальными зубами, неподвижными глазами без зрачков и сверкающей искусственной рукой, торчащей из правого рукава пиджака.

— Привет, Майерсон,— сказал человек и улыбнулся, блеснули стальные зубы.

— Это Палмер Элдрич,— сказал Барни, повернувшись к Эмили.— Ты видела его фотографии в газетах, это тот самый знаменитый промышленник.

Естественно, он сразу узнал Элдрича.

— Вы хотели меня видеть? — неуверенно спросил он; все это было как-то странно, как будто это когда-то уже происходило, но несколько иначе.

— Я хотел бы немного побеседовать с вашим мужем,— сказал Элдрич Эмили необычно мягким голосом.

Он поманил его рукой, и Барни вышел в коридор. Дверь за его спиной закрылась. У Элдрича был мрачный вид, он уже не улыбался, а когда он заговорил, его голос уже не был мягким.

— Майерсон, вы плохо распоряжаетесь своим временем. Вы ничего не делаете, просто повторяете прошлое. Зачем же мне продавать вам чуинг-зет? Вы извращенец; я еще никогда ни с чем подобным не встречался. Я даю вам еще десять минут, а потом отправлю вас обратно в Чикен-Покс, на прежнее место. Так что решайте, чего вы, черт побери, хотите и понимаете ли вы вообще что-нибудь.

— Что такое чуинг-зет, черт побери? — спросил Барни.

Палмер Элдрич поднял искусственную руку и толкнул его со страшной силой. Барни начал падать.

— Эй,— слабо сказал он, пытаясь сопротивляться страшному давлению,— Что...

Внезапно он оказался лежащим на спине. В голове у него шумело и звенело, он с трудом открыл глаза, пытаясь сфокусировать взгляд на окружающей обстановке. Постепенно приходя в себя, он обнаружил, что на нем пижама, но чужая — у него никогда такой не было. Неужели он оказался в чужой квартире и на нем чужая пижама? Какого-то мужчины...

Он в панике посмотрел на кровать. Рядом в постели...

Рядом, натянув одеяло на обнаженные плечи, спала незнакомая девушка. Из ее рта доносилось легкое дыхание, волосы ее были белыми, как хлопок.

— Я опаздываю,— сказал он.

Голос его был хриплым и почти неузнаваемым.

— Нет-нет,— пробормотала девушка, не открывая глаз.— Не волнуйся. Мы доедем отсюда до работы за...— она зевнула и открыла глаза,— пятнадцать минут.

Она улыбнулась Барни, его замешательство ее развеселило.

— Ты всегда это говоришь, каждое утро. Иди приготовь кофе. Я хочу выпить кофе.

— Ну конечно,— сказал он и выбрался из постели.

— Братец Кролик,— шутливо сказала девушка.— Ты такой испуганный. Ты боишься за меня, за свою работу... и постоянно торопишься.

— Боже мой,— сказал он.— Я отказался от всего.

— От всего?

— От Эмили.

Он посмотрел на девушку, Рони... или как ее там?.. и на ее спальню.

— А теперь у меня ничего нет,— сказал он.

— Ну и прекрасно,— саркастически сказала Рони.— Может быть, теперь я скажу тебе что-нибудь приятное, чтобы и ты почувствовал себя хорошо.

— И я сделал это именно сейчас,— сказал Барни,— а не год или два назад. Незадолго до того, как пришел Палмер Элдрич.

— Как Палмер Элдрич мог куда-то «прийти»? Он лежит на больничной койке где-то возле Юпитера или Сатурна, ООН отправила Элдрича туда, когда его вытащили из-под обломков его корабля.— Она говорила с презрением, но в голосе ее чувствовалось любопытство.

— Палмер Элдрич только что явился ко мне,— упрямо сказал Барни.

«Я должен вернуться к Эмили»,— подумал он.

Барни выскользнул из постели, наклонился и, подняв свои вещи, пошатываясь, пошел в ванную. Он запер за собой дверь, после чего поспешно побрился и оделся. Выходя из ванной, он сказал девушке, которая все еще лежала в постели:

— Я должен идти. Не сердись на меня, я должен это сделать.

Чуть позже, не позавтракав, он спустился вниз и встал под термозащитным козырьком, оглядываясь в поисках такси.

Такси — красивая, сверкающая новая модель — почти молниеносно доставило его к дому Эмили; он машинально заплатил, вошел внутрь и через несколько секунд уже ехал наверх. Ему казалось, что время остановилось, что все замерло, ожидая его; он был единственны м движущимся объектом в мире неподвижных предметов.

Он остановился у ее дверей и позвонил.

Дверь открылась. За ней стоял мужчина.

— Да?

Мужчина был темноволосый, достаточно представительный, у него были густые брови и старательно причесанные, слегка вьющиеся волосы, в руке он держал утреннюю газету. В глубине квартиры Барни заметил стол с неубранной после завтрака посудой.

— Вы... вы Ричард Хнатг,— сказал Барни.

— Да,— ответил тот, внимательно разглядывая Майерсона.— Мы знакомы?

Появилась Эмили, одетая в серый свитер и запятнанные джинсы.

— Боже мой. Эго Барни,— сказала она Хнатгу.— Мой бывший муж. Заходи.

Она широко открыла дверь, и Барни вошел внутрь. Эмили явно была рада его визиту.

— Очень приятно познакомиться,— безразличным тоном сказал Хнатт.

Он протянул было руку, но внезапно передумал.

— Кофе?

— Спасибо,— ответил Барни, усаживаясь на свободный стул.— Послушай,— сказал он Эмили, он не мог ждать, он должен был сказать это сейчас, даже в присутствии Хнатга,— я совершил ошибку, разведясь с тобой. Я хотел бы снова на тебе жениться. На прежних условиях.

Эмили довольно улыбнулась, так же как и когда-то, и, не ответив, пошла за чашкой и блюдцем для него. Его интересовало, ответит ли она вообще; ей было бы легче просто ответить улыбкой, поскольку она от природы была ленива.

«Боже мой»,— подумал он и уставился в пустоту.

Хнатт сел напротив него и сказал:

— Мы муж и жена. Вы, может быть, думали, что мы просто живем вместе?

Лицо его помрачнело, но он, казалось, сохранял самообладание.

— Муж и жена могут развестись,— сказал Барни не Хнатту, но Эмили.— Выйдешь за меня замуж?

Он встал и сделал несколько неуверенных шагов по направлению к ней, она повернулась и спокойно подала ему чашку и блюдце.

— О нет,— сказала она, продолжая улыбаться и сочувственно глядя на него.

Она понимала его чувства, понимала, что это был не просто порыв с его стороны. Однако ответ оставался отрицательным, и он знал, что таким он останется всегда, не потому, что она так решила,— для нее просто не существовало действительности, к которой он принадлежал.

«Когда-то я вычеркнул ее,— думал он,— вычеркнул из жизни, прекрасно зная, что делаю; и вот результат, а теперь я, как говорится, вижу, что хлеб, брошенный в воду, возвращается вместе с этой водой, чтобы меня задушить; пропитанный водой хлеб, который застрянет у меня в горле, не давая возможности ни проглотить его, ни выплюнуть. Это именно то, чего я заслужил,— сказал он сам себе.— Это я создал эту ситуацию».

Вернувшись к столу, он снова сел на стул, тупо глядя на ее руки, пока она наливала ему кофе в чашку.

«Когда-то они принадлежали моей жене,— думал он.— И я от них отказался. Мания самоуничтожения, я желал собственной смерти. Эго единственное удовлетворительное объяснение. Неужели я был так глуп? Нет, глупость не объясняет столь чудовищного, столь...»

— Как дела, Барни? — спросила Эмили.

— О, превосходно, черт побери.— Голос его дрожал.

— Я слышала, ты живешь с очень симпатичной рыженькой малышкой,— сказала Эмили. Она села на свое место и снова принялась за еду.

— Это уже в прошлом,— сказал Барни.— Все забыто.

— Тогда с кем? — как бы между прочим спросила она.

«Она разговаривает со мной, как будто я ее старый приятель или сосед по дому,— подумал Барни,— Чудовищно! Как она могла. .. как она могла считать меня кем-то чужим? Этого не может быть. Она притворяется, пытается что-то скрыть».

Вслух он сказал:

— Ты боишься, что если снова свяжешься со мной, то... я снова оттолкну тебя. Обжегшись на молоке, дуешь на воду. Я этого не сделаю, я бы никогда больше этого не сделал.

— Мне очень жаль, что ты так это переживаешь, Барни,— сказала Эмили тем же безразличным тоном.— Ты не консультируешься с психоаналитиком? Кто-то мне говорил, что тебя видели, когда ты тащил переносного психиатра?

— Доктора Смайла,— сказал он, вспоминая, что, вероятно, оставил его в квартире Рони Фьюгейт.— Мне нужна помощь,— сказал он Эмили.— Есть ли какая-нибудь возможность...

Барни замолчал.

«Можно ли изменить прошлое? — подумал он.— По-видимому, нет. Причина и следствие действуют только в одну сторону, а изменения всегда необратимы. Одним словом — что было, то было, и можно спокойно отсюда уходить».

Он встал.

— Кажется, я плохо соображаю,— сказал он ей и Ричарду Хнатту.— Простите меня, я еще не совсем проснулся... я сегодня неважно себя чувствую, с тех пор как встал.

— Почему бы вам не выпить ваш кофе? — предложил Хнатг.— А может, вам налить чего-нибудь покрепче?

Мрачное выражение исчезло с его лица; как и Эмили, он был уже спокоен и безразличен ко всему.

— Не понимаю,— сказал Барни.— Мне велел прийти сюда Палмер Элдрич.

Действительно велел? Наверняка что-то такое было.

— Я думал, это поможет,— беспомощно сказал он.

Хнатт и Эмили посмотрели друг на друга.

— Элдрич в больнице, где-то...— начала Эмили.

— Что-то пошло не так,— сказал Барни.— Элдрич перестал владеть ситуацией. Лучше я его поищу, он мне все объяснит.

Он почувствовал, как его захлестывает сбивающая с ног, тяжелая как ртуть волна паники, она подкатила к его горлу.

— До свидания,— сдавленно пробормотал он и двинулся к спасительной двери.

— Подождите,— послышался за спиной голос Хнатта.

Барни обернулся. Эмили сидела за столом с приклеенной улыбкой и пила кофе, по другую сторону сидел Хнатт, глядя прямо на Барни. У Хнатта была одна искусственная рука, в которой он держал вилку, а когда он подносил к губам кусок яйца, Барни увидел большие, выступающие стальные зубы. Хнатг был седым, изможденным и смотрел мертвыми глазами, которые были намного больше, чем до этого; казалось, что он заполнял всю комнату своим присутствием. Однако это был все еще Хнатг.

«Не понимаю,— сказал Барни и остановился в дверях, не выходя из квартиры и не возвращаясь; он делал то, что пред ложил ему Хнатт,— ждал.— Не похож ли он на Палмера Элдрича?» — спрашивал он сам себя.

На снимках... да, у него была искусственная рука, стальные зубы и глаза системы Дженсена, но это был не Элдрич.

— Должен вам сказать,— перешел к делу Хнатг,— что Эмили любит вас намного сильнее, чем можно судить по ее словам. Я это знаю, потому что она мне об этом говорила. Много раз.— Он бросил взгляд на Эмили.— У тебя сильно развито чувство долга. Ты считаешь, что должна подавить в себе чувства, которые ты испытываешь к Барни; впрочем, ты делаешь это постоянно. Однако забудь о долге. На этом нельзя построить супружеские отношения, они требуют большей непосредственности. Даже если ты считаешь, что не можешь...— Он сделал неясный жест.— Ну, скажем, оттолкнуть меня... Тем не менее ты должна честно проанализировать свои чувства и не прикрываться щитом самопожертвования. Именно так ты поступила с Барни, ты позволила ему оставить тебя, поскольку думала, что твой долг — не мешать ему делать карьеру. Ты и теперь ведешь себя так же,— закончил он,— и совершаешь ту же ошибку. Не обманывай себя.

И тут — совершенно неожиданно — он улыбнулся Барни, оскалив стальные зубы и подмигнув одним неподвижным глазом, как сигнальной лампочкой.

Теперь это был Палмер Элдрич. Полностью.

Однако Эмили, казалось, этого не замечала, улыбка исчезла с ее лица. Она была сконфужена, раздражена, и возмущение ее росло.

— Ты меня чертовски раздражаешь,— сказала она мужу,— Я сказала, что чувствую, и я не собираюсь притворяться. И я не люблю, когда кто-то мне говорит, что я притворяюсь.

Человек, сидевший напротив, сказал:

— У тебя только одна жизнь. Если ты хочешь прожить ее с Барни вместо меня...

— Не хочу.— Она бросила на него испепеляющий взгляд.

— Я пошел,— сказать Барни, открывая дверь. Надежды не было.

— Подожди — Палмер Элдрич встал и пошел следом.—Я спущусь с тобой вниз.

Они вдвоем пошли по коридору к лестнице.

— Не отказывайся,— сказал Элдрич.— Помни: ты только первый раз принял чуинг-зет. У тебя еще будет время. С какой-то попытки у тебя получится.

— Что это такое — чуинг-зет? — спросил Барни.

Где-то рядом девичий голос повторял:

— Барни Майерсон. Проснись.

Его потрясли за плечо, он заморгал, щурясь на свету. Рядом с ним на коленях стояла Энн Хоуторн, держа его за руку.

— Ну и как? Я вошла сюда и не могла никого найти, потом я наткнулась на вас — вы сидели в кружок, полностью отключившись. Что бы было, если бы я была инспектором ООН?

— Ты меня разбудила,— сказал он Энн, осознавая то, что она сделала; он ощущал огромное разочарование и сожаление. Однако время перемещения пока что миновало, и надо было с этим примириться. Несмотря на это, он испытывал наркотический голод, непреодолимое желание вернуться туда как можно быстрее. Все остальное было несущественно, даже склонившаяся над ним девушка и неподвижные товарищи по бараку, лежавшие полукругом на полу.

— Было так хорошо? — понимающе спросила Энн и коснулась рукой кармана.— В нашем бараке тоже был торговец, я купила. Это человек со странными зубами и глазами, седой, крупный мужчина.

— Элдрич. Или его призрак.

У него болели все суставы — как будто он долго сидел в неудобной позе, хотя, посмотрев на часы, он обнаружил, что прошло лишь несколько секунд — самое большее минута.

— Элдрич — везде,— сказал он Энн.— Дай мне свой чуинг-зет.

— Нет.

Он пожал плечами, скрывая разочарование, жгучую, физическую боль утраты. Ну что ж, Палмер Элдрич вернется, наверняка он знаком с действием своего продукта. Может быть, еще сегодня.

— Расскажи,— попросила Энн.

— Это иллюзорный мир,— сказал Барни,— в котором Элдрич занимает ключевую позицию божества. Он дает тебе шанс совершить то, чего в действительности ты никогда не сможешь, — воссоздать прошлое и сделать его таким, каким оно должно быть. Однако даже для него это не просто. Это требует времени,— Он замолчал, потирая болевший лоб.

— Ты хочешь сказать, что он... что ты не можешь просто щелкнуть пальцами и получить то, что хочешь? Так, как это происходит во сне?

— Это вовсе не похоже на сон.

«Это значительно хуже,— подумал он.— Скорее это напоминает ад. Такой, каким и должен быть ад: вечный и неизменный».

Однако Элдрич считал, что со временем удастся его изменить, хотя это потребует большого терпения и труда.

— Если ты туда вернешься...— начала Энн.

— Если? — Он недоверчиво посмотрел на нее. — Я должен вернуться. На этот раз мне ничего не удалось сделать.

«Может быть, мне придется возвращаться туда сотни раз»,— подумал он.

— Послушай! Ради бога, дай мне ту порцию чуинг-зет, которую ты купила. Я знаю, что мне удастся ее убедить. На моей стороне Элдрич, который старается как может. Она сейчас возмущена, я застал ее врасплох своим предложением, но...

Он замолчал, глядя на Энн Хоуторн.

«Что-то тут не то,— подумал он.— Ведь...»

У Энн одна рука была искусственная, пальцы из пластика и металла находились в нескольких дюймах от его лица, так что он ясно их видел. А взглянув ей в лицо, он увидел пустоту, глубокую, как космическая бездна, из которой явился Элдрич. Мертвые глаза, полные вакуума, парящего за границами известной Вселенной.

— Получишь позже,— спокойно сказала Энн.— Одного сеанса в день тебе хватит.— Она улыбнулась,— Иначе у тебя быстро кончатся скины, ты не сможешь купить чуинг-зет, а что ты тогда будешь делать, черт возьми?

На ее лице сверкнули прекрасные стальные зубы.

Остальные колонисты пробуждались со стоном, с трудом приходя в себя; они садились, бормоча что-то под нос и беспомощно озираясь вокруг. Энн куда-то ушла. Барни удалось без посторонней помощи подняться на ноги.

«Кофе,— подумал он.— Наверняка она пошла сварить кофе».

— Хо-хо! — сказал Норм Шайн.

— Где вы были? — спросил Тод Моррис. Он встал, шатаясь, и помог подняться своей жене Хелен,— Я вернулся в то время, когда я был подростком, в гимназии, когда у меня было первое удачное свидание... ну, понимаете, первое, закончившееся успехом,— Он беспокойно взглянул на Хелен.

— Это намного лучше, чем кэн-ди,— сказала Мэри Риган.— Во много раз лучше. О, я могла бы рассказать вам, что я делала...— Она захихикала,— Но лучше не буду.

Лицо ее было красным и возбужденным.

Оказавшись в своей комнате, Барни Майерсон запер дверь и достал из кармана ампулу с токсином, которую дал ему Фейн. Он держал ее в руке и думал: «Пришло время. Однако... действительно ли я вернулся? Видел ли я лишь призрачный образ Элдрича, наложенный на образ Энн? А может быть, это было настоящее видение, предчувствие кроющейся за всем этим реальности, не только его собственной, но и коллективной реальности остальных колонистов?»

Если так, то не следовало сейчас глотать яд. Так подсказывал ему инстинкт.

Тем не менее он открыл ампулу.

Из открытой ампулы послышался тихий, слабый голос:

— Ты под наблюдением, Майерсон. И если ты планируешь какую-то хитрость, нам придется вмешаться. Ты будешь сурово наказан. Нам очень жаль.

Дрожащими руками он снова закрыл ампулу. Она была пуста!

— Что это? — спросила Энн, стоя в дверях кухни; на ней был передник, который она где-то нашла.— Что это? — повторила она, глядя на ампулу в его руке.

— Бегство,— сказал он,— От этого.

— А от чего именно? — Она уже выглядела нормально, все у нее было на месте.— Ты, похоже, тяжело болен, Барни. Это что, последствия чуинг-зет?

— Похмелье.

«Неужели Палмер Элдрич там, внутри?» — думал он, разглядывая закрытую ампулу и вертя ее в руке.

— Можно как-нибудь связаться со спутником Фейна?

— Думаю, что да. Наверное, достаточно заказать видеоразговор или...

— Иди и попроси Норма Шайна, чтобы он заказал разговор для меня,— сказал Барни.

Энн послушно вышла, дверь тихо захлопнулась.

Барни быстро достал шифровальную книжку из тайника под плитой. Сообщение должно быть зашифровано.

Все страницы книжки были пусты.

«Значит, не буду шифровать, и все,— подумал он.— Сделаю что смогу, хотя этого может оказаться недостаточно».

Дверь распахнулась. Вошла Энн и сказала:

— Мистер Шайн заказывает для тебя разговор. Он говорит, что у него все время кто-то что-то заказывает.

Он пошел следом за ней по коридору в маленькую комнатку, где за передатчиком сидел Норм; когда вошел Барни, он обернулся и сказал:

— Я поймал Шарлотту — подойдет?

— Аллена,— отрезал Барни.

— Ладно.

Наконец Норм сказал:

— Ну, я поймал этого старого баклажана. Говори.

Он протянул микрофон Барни. На маленьком экране появилось веселое лицо Аллена Фейна.

— Наш новенький хочет с вами поговорить,— пояснил Норм, на секунду забирая микрофон у Барни.— Барни, вот половина команды, которая поддерживает нашу жизнь и здравый рассудок здесь, на Марсе.— Апро себя пробормотал: — Господи, как у меня болит голова. Извините.

Он поднялся с кресла и скрылся в глубине коридора.

— Мистер Фейн,— осторожно сказал Барни,— я только что разговаривал с мистером Палмером Элдричем. Он упоминал о нашей с вами беседе. Он знал о ней, так что я не вижу смысла...

— О какой беседе? — холодно сказал Аллен Фейн.

Какое-то время Барни не в силах был вымолвить ни слова.

— Видимо, они следили за нами с инфракрасной камерой,— наконец сказал он.— Наверное, с какого-нибудь спутника. Однако мне кажется, что содержание нашего разговора не...

— Вы что, чокнутый? — сказал Фейн,— Я вас не знаю, я никогда с вами не разговаривал. Ну что, заказываете что-нибудь или нет?

Лицо его казалось безразличным и отсутствующим, было не похоже, что он притворяется.

— И вы не знаете, кто я? — недоверчиво спросил Барни.

Фейн прервал связь, и маленький экран погас, показывая

лишь пустоту, бездну. Барни выключил передатчик. Он ничего не чувствовал. Апатия. Он прошел мимо Энн в коридор, там он остановился, достал пачку — последнюю? — земных сигарет и закурил.

«Элдрич делает со мной то же самое, что делал с Лео Булеро на Луне, или “Сигме четырнадцать-бэ”, или где бы то ни было,— подумал он. — И в конце концов все мы будем у него в руках. Просто так. Он изолирует нас. Общий мир исчезнет. По крайней мере для меня, с меня он начал.

Ая,— подумал он,— должен бороться с помощью пустой ампулы, которая могла когда-то содержать — или не содержать — редкий, ценный токсин, нарушающий деятельность мозга, и которая теперь содержит только Палмера Элдрича, и то не всего. Только его голос».

Спичка обжигала ему пальцы. Он не обращал на это внимания.

Глава 11

Заглянув в свои заметки, Феликс Блау сказал:

— Пятнадцать часов назад, с санкции ООН, корабль, принадлежащий фирме по производству чуинг-зет, совершил посадку на Марсе и распространил первую партию среди колонистов в районе Файнберг-Кресчент.

Лео Булеро наклонился к экрану, сложил руки на груди и спросил:

— Колонистов из Чикен-Покс тоже?

Феликс кивнул.

— К этому времени,— сказал Лео,— он должен уже проглотить эту действующую на мозг дрянь и сообщить нам об этом через спутник.

— Я это прекрасно понимаю.

— Уильям Кларк все еще наготове?

Кларк был главным юристом, представляющем интересы «Наборов П. П.» на Марсе.

— Да,— ответил Блау,— но Майерсон с ним тоже не контактировал, он вообще не контактировал ни с кем.

Он отодвинул в сторону свои записи.

— Это все — все, что я могу в данный момент сказать.

— Может быть, он умер,— сказал Лео. Он был мрачен и подавлен.— Может быть, у него были настолько сильные судороги, что...

— Мы бы об этом услышали, поскольку на всем Марсе всего три госпиталя, и одному из них наверняка бы об этом сообщили.

— Где Палмер Элдрич?

— Моей организации не удалось этого выяснить,— сказал Феликс.— Он покинул Луну и исчез. Мы его просто потеряли.

— Я дал бы руку на отсечение,— сказал Лео,— чтобы узнать, что сейчас происходит в том бараке — Чикен-Покс,— где находится Барни.

— Можешь полететь на Марс.

— О нет,— немедленно ответил Лео.— Я не покину «Наборов П. П.» после того, что я пережил на Луне. Ты не мог бы направить туда кого-нибудь из своей организации, кто мог бы предоставить информацию из первых рук?

— У нас есть там девушка, Энн Хоуторн, но от нее тоже нет никаких вестей. Может быть, я сам полечу на Марс. Если ты не хочешь.

— Не хочу,— повторил Лео.

— Это будет тебе дорого стоить,— сказал Феликс.

— Конечно,— ответил Лео.— Я заплачу. Однако тогда у нас, по крайней мере, появятся какие-то шансы, сейчас же у нас вообще нет ничего конкретного.— «И для нас все кончено»,— подумал он и добавил: — Представь только счет.

— Ты понимаешь, сколько бы тебе это стоило, если бы я погиб, если бы они добрались до меня там, на Марсе? Моя организация...

— Прошу тебя,— сказал Лео,— я не хочу об этом говорить; что, Марс — это большое кладбище, где Элдрич копает могилы? Элдрич, наверное, скушал Барни Майерсона. Ладно, лети, свяжись со мной, когда будешь в Чикен-Покс.

Он прервал связь.

Сидевшая неподалеку Рони Фьюгейт, консультант-прогностик по Нью-Йорку, внимательно прислушивалась к разговору.

«Она впитывает все как губка»,— подумал Лео.

— Ну как, наслушалась? — едко спросил он.

— Вы поступаете с ним так же, как он поступил с вами,— сказала Рони.

— Кто? Что?

— Барни побоялся отправиться вам на помощь, когда вы исчезли на Луне. Теперь вы...

— Это просто было бы неразумно. Да,— сказал он,— меня, черт возьми, так напугал Палмер, что я боюсь высунуть нос из этого здания; естественно, у меня нет никакого желания лететь на Марс, и ты совершенно права.

— Вот только,— мягко сказала Рони,— вас-то никто с работы не выгонит. Так, как вы выгнали Барни.

— Я сам готов себя наказать. Мысленно. По всей строгости.

— Однако не в такой степени, чтобы полететь на Марс.

— Ладно! — Он в ярости включил видеофон и снова набрал номер Феликса Блау.— Блау, все отменяется. Я лечу сам. Хотя это безумие.

— Честно говоря,— сказал Блау,— по-моему, ты делаешь в точности то, что хочет Эддрич. Вечная проблема — как отличить смелость от...

— Сила Элдрича основана на этом наркотике,— перебил его Лео.— Пока ему не удастся мне его ввести, все будет в порядке. Я возьму с собой пару охранников из фирмы, которые проследят, чтобы мне не сделали укол, как в прошлый раз. Эй, Блау! Летишь со мной, ладно? — Он повернулся к Рони: — Теперь хорошо?

— Да,— кивнула она.

— Видишь? Она говорит, что все в порядке. Так что полетишь со мной на Марс и будешь держать меня за руку, хорошо?

— Ну конечно, Лео,— сказал Феликс Блау,— А если ты упадешь в обморок, я буду хлестать тебя по щекам, пока ты не придешь в себя. Встретимся у тебя в офисе через...— он посмотрел на часы,— два часа. Обсудим детали. Подготовь быстроходный корабль. И я возьму с собой пару человек, которым я доверяю.

— Ну вот, — сказал Лео Рони, разъединяясь — Смотри, во что я из-за тебя ввязался. Ты заняла место Барни, а если я не вернусь с Марса, наверняка займешь и мое.

Он со злостью смотрел на нее.

«Женщины могут сделать с мужчиной все, что угодно,— думал он.— Мать, жена, даже сотрудница, они мнут нас в руках, как незастывшие кусочки термопластика».

— Вы действительно думаете, что я сказала так именно поэтому, мистер Булеро?

Он смерил ее тяжелым пристальным взглядом:

— Да. Поскольку ты страдаешь избытком тщеславия. Я действительно так считаю.

— Вы ошибаетесь.

— А если я не вернусь с Марса, ты полетишь за мной?

Он подождал, но она не ответила; он заметил неуверенность на ее лице и рассмеялся.

— Ясно, что нет,— сказал он.

— Мне нужно идти к себе,— деревянным голосом сказала Рони.— Я должна посмотреть новые обеденные сервизы. Новые образцы из Кейптауна.

Она встала и вышла; глядя ей вслед, он думал: «Она настоящая. Не такая, как Палмер Элдрич. Если я вернусь, придется найти какой-нибудь способ потихоньку от нее избавиться. Я не люблю, когда мной манипулируют.

Палмер Элдрич,— вдруг подумал он,— появился в образе маленькой девочки, ребенка — не говоря уже о псе, которым он стал позже. Может быть, это не Рони Фьюгейт; может быть, это Элдрич».

От этой мысли он похолодел.

«То, что здесь происходит,— думал он,— это не вторжение на Землю проксов, существ из иной системы. Нас не атакуют стаи гуманоидных чудовищ. Нет. Это Палмер Элдрич, который присутствует всюду, разрастаясь, как обезумевший сорняк. Существует ли какая-то критическая точка этого процесса, по достижении которой Элдрич лопнет, как мыльный пузырь? Все эти явления Элдрича на Земле, на Луне и на Марсе; Палмер, раздувающийся и лопающийся: пук! пук! ПУК! Как там писал Шекспир... сунь обычную булавку в щель доспехов — и прощай, король.

Только,— думал он,— что в данном случае может послужить в качестве булавки? И есть ли какая-нибудь щель, в которую можно было бы ее воткнуть? Не знаю, Феликс и Барни тоже не знают. Могу поспорить, что они понятия не имеют, как справиться с Палмером. Похитить Зою, его перезревшую, уродливую дочку? Элдрича это мало бы волновало. Разве что Палмер — это еще и Зоя; может быть, Зоя не существует как самостоятельная личность. Именно так мы кончим, если не придумаем способа, как его уничтожить,— понял Лео.— Оболочки, подобия людей, населяющие три планеты и шесть спутников. Человеческая протоплазма, растекающаяся, размножающаяся и делящаяся, а все из-за этого внеземного наркотика, этого страшного, отвратительного чуинг-зет».

Он еще раз набрал номер спутника Аллена Фейна. Наконец на экране появилось лицо рекламного агента, слегка бледное и растерянное.

— Да, мистер Булеро?

— Вы уверены, что Майерсон не пытался связаться с вами? Он получил шифровальную книжку.

— Получил, но от него все еще нет никаких вестей. Мы подслушиваем все переговоры с Чикен-Покс. Мы видели, как корабль Элдрича приземлился около барака — несколько часов назад,— и заметили, что Элдрич вышел из него и пошел к колонистам, и, хотя наши телекамеры этого не зарегистрировали, я уверен, что сделка состоялась. И Барни Майерсон был среди тех, кто вышел встречать Элдрича.

— Кажется, я знаю, что произошло. Ладно, спасибо, Эл.

Он отключился. Стало понятно, что Барни оказался под воздействием чуинг-зет. Это произошло в тот самый момент, когда он взял в рот наркотик, это был конец, так же как и для Лео на Луне.

«Наша хитрость требовала,— думал Лео,— чтобы Барни принял чуинг-зет и таким образом мы сыграли на руку этой сволочи Элдричу; когда Барни принял наркотик, все было кончено. Ведь Элдрич каким-то образом контролирует все иллюзорные миры, порожденные употреблением чуинг-зет; я знаю — знаю! — что этот вонючка существует в каждом из них.

Фантастический мир, вызванный к жизни чуинг-зет,— думал Лео,— существует в голове Палмера Элдрича. В чем я лично убедился.

Проблема в том,— думал он,— что, когда ты окажешься в одном из них, ты не можешь от него полностью освободиться, он остается с тобой, даже когда тебе кажется, что ты свободен. Это дверь в одну сторону, и, насколько я понимаю, мне еще не удалось через нее вернуться».

Однако это казалось невозможным.

«А тем не менее,— думал он,— это доказывает, как сильно я боюсь,— что отметила Рони Фьюгейт. Я боюсь настолько — и признаю это,— что готов оставить там Барни, так же как он оставил меня. А Барни воспользовался своими способностями к предвидению, так что он все уже знал, видел все так, как я сейчас — уже после всего. Он заранее знал то, что я должен был испытать. Ничего удивительного, что он не оправдал моих надежд.

Кто будет принесен в жертву? — спрашивал себя Лео,— Я, Барни, Феликс Блау... кого из нас сожрет Палмер? Ведь мы для него действительно не более чем добыча. Он чудовищный хищник, прилетевший из системы Проксимы, огромная пасть, готовая нас всех пожрать.

Но Палмера нельзя назвать каннибалом. Ведь я знаю, что это не человек. Под маской Палмера Элдрича скрывается нечто иное».

Он понятия не имел, что бы это могло быть. Многое могло случиться в бескрайних просторах космоса между Проксимой и Солнцем как по пути туда, так и обратно. Может быть, думал он, это произошло, когда Палмер летел туда; может быть, все эти долгие годы он питался проксами и, вылизав тарелку, вернулся к нам. Уфф. Лео вздрогнул.

«Ну что ж,— подумал он,— еще два часа независимой жизни плюс время, которое занимает полет на Марс. Может быть, мне осталось жить десять часов, а потом... я буду проглочен. А этот страшный наркотик распространяется на всем Марсе, стоит только представить себе эти толпы, обреченные на иллюзорные миры Палмера Элдрича, опутанные сетями, которые на них набрасывают. Как называют это буддисты из ООН с Хепберн-Гилбертом во главе? Майя. Пелена иллюзий. Дерьмо,— с отвращением подумал он и протянул руку, чтобы включить интерком и потребовать быстроходный корабль.— И хорошего пилота,— вспомнил он, в последнее время слишком многие автоматические посадки закончились катастрофой.— Я вовсе не намерен разбиться в лепешку о поверхность Марса — особенно там».

— Кто у нас лучший межпланетный пилот? — спросил он у мисс Глисон.

— Дон Дэвис,— сразу же ответила мисс Глисон.— Он вписал великолепную страницу в историю наших полетов с... ну, вы знаете. Полетов с Венеры.

Она предпочитала не упоминать вслух кэн-ди — интерком могли прослушивать.

Десять минут спустя все вопросы, связанные с полетом, были решены.

Лео Булеро откинулся на спинку кресла и закурил большую зеленую гаванскую сигару, из тех, что хранились — наверняка многие годы — в резервуарах с жидким гелием... Он откусил кончик, сигара оказалась сухой и хрупкой. Она хрустела у него на зубах, и Лео был разочарован. Она выглядела так хорошо сохранившейся в своем гробу.

«Ну что ж, никогда нельзя быть ни в чем уверенным,— подумал он.— Пока не попробуешь».

Дверь кабинета открылась. Вошла мисс Глисон с документами на полет.

Рука, в которой она держала бумаги, была искусственной, он заметил металлический блеск и быстро поднял голову, чтобы взглянуть ей в лицо, увидеть остальное. Зубы неандертальца, подумал он, так выглядят эти мощные стальные клыки. Деградация, на двести тысяч лет назад, отвратительное зрелище. А эти глаза, люксвидовые, или видилюксовые, или как их там, без зрачков, только щели. Производство лаборатории Дженсена, Чикаго.

— Черт бы тебя побрал, Элдрич,— сказал он.

— Я твой пилот,— сказал Палмер Элдрич из тела мисс Глисон,— и я же собирался встретить тебя, когда ты сядешь на Марсе. Однако для одного раза этого слишком много.

— Дай мне эти бумаги,— сказал Лео, протягивая руку.

Элдрич удивленно сказал:

— Ты все еще собираешься лететь на Марс?

Казалось, он был застигнут врасплох.

— Да,— сказал Лео, невозмутимо ожидая, когда ему отдадут бумаги.

«Стоит один раз принять чуинг-зет, и ты конченый человек. По крайней мере, так бы сказала эта фанатичка-миссионерша Энн Хоуторн. Это как грех,— думал Барни Майерсон,— и рабство в наказание. Это подобно грехопадению Адама и Евы. И искушение почти такое же.

Однако чего тут не хватает, так это способа, каким мы могли бы освободиться. Неужели для того, чтобы его найти, нам придется лететь на Проксиму? Даже там мы можем его не найти. Может быть, его нет во всей Вселенной».

Энн Хоуторн появилась в дверях радиорубки.

— Все в порядке?

— Само собой,— ответил Барни.— Знаешь, мы сами во все это вляпались. Никто не заставлял нас жевать чуинг-зет.— Он бросил окурок на пол и придавил его каблуком.— А свою порцию ты мне не отдашь,— сказал он.

Однако он знал, что это не Энн не хочет отдать ему наркотик. Это Палмер Элдрич, который действует через нее, за ее спиной.

«Даже в этом случае наркотик можно у нее отобрать»,— сообразил Барни.

— Стой,— сказала она. Вернее, оно.

— Эй! — крикнул Норм Шайн, вскакивая из-за передатчика.— Что ты делаешь, Майерсон? Отпусти ее...

Сильная, искусственная рука оттолкнула его, металлические пальцы впились ему в шею, ловко и быстро нащупывая наиболее чувствительную точку. Однако порция наркотика уже была в руках Барни.

— Не делай этого, Барни,— спокойно сказала Энн.— Ты только что принял первую дозу. Пожалуйста.

Он молча направился к двери в свою комнату.

— Ты можешь сделать одну вещь для меня? — крикнула она вслед.— Раздели эту порцию на две части, позволь мне принять ее вместе с тобой. Мы будем вместе.

— Зачем?

— Может быть, мое присутствие тебе поможет.

— Я сам справлюсь.

«Если только мне удастся добраться до Эмили до развода, до того, как появится Ричард Хнатт... Это единственный выход,— думал он.— Надо пытаться! Раз за разом. Пока не удастся».

Он закрыл дверь.

Поглощая чуинг-зет, он думал о Лео Булеро: «Ты выбрался. Может быть, потому, что Палмер Элдрич был слабее тебя. Или нет? Или Элдрич просто ослабил веревку, позволяя тебе самому на ней повеситься? Ты мог прилететь сюда и удержать меня, теперь уже нет возврата. Даже Элдрич меня предупреждал устами Энн Хоуторн, даже для него это было чересчур, а теперь? Неужели я зашел так далеко, что оказался вне пределов его власти? Там, где нет Палмера Элдрича, где нет вообще ничего.

И конечно,— думал он,— пути назад для меня нет».

У него заболела голова, и он невольно зажмурился. Он чувствовал себя так, будто его мозг, живой и испуганный, перемещался во времени.

«Измененный метаболизм,— понял Барни.— Шок. Прости меня,— сказал он своему телу,— Ладно?»

— Помогите,— сказал он вслух.

— Поможем, как же,— прохрипел мужской голос.— Что я должен делать, держать тебя за руку? Открой глаза или убирайся отсюда. Время, проведенное на Марсе, окончательно тебя угробило. Я уже сыт этим по горло. Ну?

— Заткнись,— сказал Барни.— Я болен, я слишком далеко зашел. Ты хочешь сказать, что можешь на меня только наорать?

Он открыл глаза и увидел Лео Булеро, который сидел за своим большим, заваленным бумагами столом.

— Послушай,— сказал Барни.— Я принимаю чуинг-зет. Я не могу удержаться. Если ты не сможешь мне помочь, для меня будет все кончено.

На ватных ногах он подошел к ближайшему креслу и без сил опустился в него.

Дымя сигарой и задумчиво разглядывая его, Лео сказал:

— Ты все еще принимаешь чуинг-зет? — Он нахмурился.— Ведь два года назад...

— Он был запрещен?

— Да. Запрещен. Боже мой. Не знаю, имеет ли смысл с тобой разговаривать. Кто ты? Какой-то фантом из прошлого?

— Ты слышал, что я сказал: я сказал, что принимаю чуинг-зет.

Барни сжал кулаки.

— Хорошо, хорошо.— Лео резко выдохнул густое облако серого дыма.— Не возбуждайся. Черт возьми, я тоже видел будущее, и это отнюдь меня не убило. Кроме того, ты же ясновидец и должен был к этому привыкнуть. Во всяком случае...— Он откинулся в кресле, устроился поудобнее и закинул ногу на ногу.— Я видел памятник, знаешь? Угадай кому. Мне.

Он бросил взгляд на Барни и пожал плечами.

— Я ничего здесь не ищу,— сказал Барни,— в этом времени, кроме одного. Я хочу вернуть мою жену. Я хочу Эмили.

В нем росло отчаяние и горечь, от которой перехватывало дыхание.

— Эмили,— кивнул Лео Булеро и сказал в интерком: — Мисс Глисон, пусть никто нам не мешает.

Он снова внимательно посмотрел на Барни.

— Этот тип, Хнатг... Как его звали? Его загребла полиция ООН вместе со всей организацией Элдрича. Видишь ли, Хнатг подписал контракт с одним из агентов Элдрича. Ну что ж, ему предоставили выбор: тюремное заключение или эмиграция. Я согласен, это не вполне честно, но не обвиняй меня в этом. Он эмигрировал.

— А что с ней?

— С этим ее гончарным бизнесом? Как, черт побери, она могла бы лепить свои горшки в бараке посреди марсианской пустыни? Естественно, она бросила этого придурка. Так что, как видишь...

— Ты в самом деле Лео Булеро? — спросил Барни.— Или Палмер Элдрич? А весь разговор для того, чтобы я почувствовал себя еще хуже...

Подняв брови, Лео Булеро сказал:

— Палмера Элдрича нет в живых.

— Ведь это не реальность, это галлюцинация, вызванная наркотиком.

— Какая, к черту, нереальность? — испепелил его взглядом Лео.— А я, по-твоему, кто? Послушай,— он со злостью направил палец на Барни,— во мне нет ничего нереального, это ты сам — чертова галлюцинация, как ты сам сказал, из прошлого. Ты все понимаешь совершенно наоборот. Слышишь? — Он изо всех сил ударил кулаком по столу.— Вот звук, который издает реальность. И я говорю тебе, что твоя бывшая жена развелась с Хиаттом, я знаю об этом, потому что она продает нам свои вазочки, которые мы миниатюризируем. Собственно говоря, она в прошлый четверг была у Рони Фьюгейт.

Он со злостью курил сигару, все еще недоброжелательно глядя на Барни.

— Значит, мне только остается ее найти,— сказал тот.

Это было так просто.

— О да,—согласился Лео.— Вот только еще одно. Что ты собираешься сделать с Рони Фьюгейт? Ты живешь с ней в мире, который ты, кажется, считаешь нереальным.

— Два года? — изумленно сказал Барни.

— А Эмили об этом знает, поскольку с тех пор, как она начала продавать свои изделия, она подружилась с Рони, они все друг другу рассказывают. Взгляни на это с точки зрения Эмили. Если она позволит тебе вернуться, Рони наверняка перестанет принимать ее вазочки для миниатюризации. Это рискованное дело, и я уверен, что Эмили на это не пойдет. Мы даем Рони полную свободу действий, так же как в свое время тебе.

— Эмили никогда не поставила бы свою карьеру впереди личной жизни.

— Это сделал ты. Может быть, она у тебя научилась. Во всяком случае, даже без этого Хнатта зачем Эмили возвращаться к тебе? Она пользуется большим успехом, ее знает вся планета, и она зарабатывает кучу скинов... Хочешь знать правду? Она получает каждого мужчину, кого захочет. В любой момент. Эмили ты не нужен, посмотри фактам в лицо, Барни. А чего тебе недостает с Рони? Откровенно говоря, я не имел бы ничего против этого...

— Я думаю, что ты Палмер Элдрич,— сказал Барни.

— Я? — постучал себя пальцем по груди Лео.— Барни, я убил Элдрича, именно поэтому мне поставили этот чертов памятник.

Он говорил тихо и спокойно, но лицо его покраснело.

— У меня что, стальные зубы? Искусственная рука? — Он поднял вверх обе руки.— Ну? А мои глаза...

Барни направился к двери.

— Куда ты идешь? — спросил Лео.

— Я знаю,— сказал Барни, открывая дверь,— что если я поговорю с Эмили хотя бы несколько минут...

— Нет, не поговоришь,— сказал Лео и решительно покачал головой.

Стоя в коридоре в ожидании лифта, Барни думал: «Может быть, это в самом деле был Лео. И может быть, он говорил правду.

Так что мне ничего не удастся без Палмера Элдрича.

Энн была права: надо было ей отдать полпорции, а потом мы могли бы попробовать вместе. Энн, Палмер... это все одно и то же, это все он, создатель. Вот кто он и что он такое,— понял Барни.— Властелин миров. Мы их просто населяем, и он тоже может в них жить, если пожелает. Он может поставить все события с ног на голову, внезапно объявиться, заставить действие идти так, как ему хочется. Он может даже стать любым из нас. Всеми нами, если он этого пожелает. Бессмертный, вне времени и всех вместе взятых осколков других измерений... он может даже существовать в мире, в котором он мертв.

Палмер Элдрич полетел на Проксиму человеком, а вернулся богом».

Стоя в ожидании лифта, Барни Майерсон сказал вслух:

— Палмер Элдрич, помоги мне. Верни мне жену.

Он огляделся вокруг: не было никого, кто мог бы его услышать.

Подошел лифт. Двери открылись. Внутри молча ждали четверо мужчин и две женщины.

Каждый из них был Палмером Элдричем. И мужчины, и женщины: искусственная рука, стальные зубы... исхудавшее, пустое, серое лицо с дженсеновскими глазами.

Почти в один голос, как будто соревнуясь, кто заговорит первым, вся шестерка сказала:

— Тебе не удастся вернуться отсюда в свой собственный мир, Майерсон; на этот раз ты зашел слишком далеко, принял слишком большую дозу. Я предупреждал тебя, когда ты отбирал у меня порцию в бараке Чикен-Покс.

— Ты не можешь мне помочь? — спросил Барни,— Я должен вернуть ее.

— Ты ничего не понимаешь,— сказали все Палмеры Элдри-чи, одновременно качая головами; это был тот же самый жест, который только что сделал Лео, то же самое решительное «нет».— Тебе ведь уже сказали: поскольку это твое будущее, ты в нем уже существуешь. Значит, здесь нет места для тебя. Это логично. Кому я должен вернуть Эмили? Тебе? Или подлинному Барни Майерсону, который до этой поры жил своей жизнью? И не думай, что он не пытался вернуть Эмили. Ты не думаешь — а похоже, что не думаешь,— что он пытался что-то предпринять, когда Хнатгы развелись? Тогда я сделал для него все, что мог; это было несколько месяцев назад, сразу после того, как Ричард Хнатт был выслан на Марс. Он отбивался и протестовал. Я лично не виню Хнатта, это было грязное дело, которое, естественно, сфабриковал Лео. Кроме того, посмотри на себя.

Шестерка Палмеров Элдричей презрительно махнула руками.

— Ты, как сказал Лео, галлюцинация, ты для меня прозрачен, в буквальном смысле этого слова. Я скажу тебе, кто ты, пользуясь более точной терминологией. Ты призрак,— холодно, без эмоций, заявили шестеро Элдричей.

Барни с яростью смотрел на них, а они отвечали ему спокойным взглядом.

— Попробуй построить свою жизнь на этой предпосылке,— продолжали Элдричи,— Итак, ты получил то, что обещает святой Павел, о чем болтала Энн Хоуторн; ты больше не пленник бренной телесной оболочки — ты обрел эфирную оболочку. Как тебе это нравится, Майерсон?

Они говорили насмешливо, но на их лицах видно было сочувствие, оно явно просматривалось в жутких щелях электронных глаз каждого из них.

— Ты не можешь умереть, ты не ешь, не пьешь и не дышишь воздухом... если захочешь, сможешь проходить сквозь стены, сквозь любой материальный объект. Со временем ты этому научишься. Видимо, у святого Павла на пути в Дамаск было видение, связанное с этим явлением. И на этом дело не кончается. Как видишь,— добавили Элдричи,— я несколько склоняюсь к точке зрения ранних и новых христиан, которую представляет Энн. Это очень многое объясняет.

— А как насчет тебя, Элдрич? — сказал Барни.— Ты мертв, тебя два года назад убил Лео.

«И я знаю,— думал он,— что ты страдаешь так же, как и я; где-то когда-то это должно было случиться и с тобой. Ты принял слишком большую дозу чуинг-зет и теперь не в состоянии вернуться в свое время и в свой мир».

— Этот памятник,— ответила шестерка Элдричей тихо, как шумящий среди далеких холмов ветер,— это полное недоразумение. Один из моих кораблей участвовал в сражении с кораблем Лео недалеко от Венеры, я был, или говорят, что я был, на борту моего корабля, Лео летел на своем. Мы вместе с Хепберн-Гилбертом проводили конференцию на Венере, а на обратном пути Лео воспользовался случаем и напал на нас. Поэтому и был сооружен памятник — отчасти благодаря сильному политическому давлению, которое оказывал Лео, используя свое экономическое положение. Таким образом мне удалось войти в историю.

По коридору прошли двое: хорошо одетый молодой человек, похожий на начальника, и девушка, вероятно его секретарша. Они с любопытством посмотрели на Барни и шестерых в лифте.

Они перестали быть Палмером Элдричем, перемена произошла на глазах смотревшего на них Барни. Внезапно они снова стали шестью обычными женщинами и мужчинами. Совершенно разными.

Барни отошел от лифта. Какое-то время он ходил по коридору, потом спустился по лестнице вниз, где висело информационное табло «Наборов П. П.». Он нашел на нем свою фамилию и номер комнаты. Ирония, и даже чересчур большая, заключалась в том, что он теперь занимал пост, которого не так давно пытался добиться от Лео: он фигурировал в перечне как главный инспектор прогнозирования моды, явно превосходя рангом всех консультантов. Значит, если бы он только подождал...

Несомненно, Лео сумел вытащить его с Марса. Спасти его из мира бараков. А из этого следовало очень многое.

Запланированный судебный процесс — или что-то в этом роде — закончился успешно. Вернее, закончится. Очень скоро.

Туман галлюцинаций, создаваемых Палмером Элдричем, ловцом человеческих душ, оказывал свое действие, но ненадолго. Так что если бы он перестал принимать чуинг-зет после первой дозы...

Может быть, порция наркотика оказалась у Энн Хоуторн вполне умышленно. Именно это склонило его вновь принять чуинг-зет вскоре после первого сеанса. Если так, то ее протесты были фальшивыми, она хотела, чтобы он отобрал у нее порцию и, как крыса в лабиринте, двинулся в сторону источника света. Все это время им манипулировал Палмер Элдрич.

И пути назад не было.

Если верить Элдричу, говорившему устами Лео. Устами всей его компании. Вот ключевое слово: «если».

Он поднялся на лифте на этаж, где находился его кабинет.

Когда он открыл дверь, сидевший за столом человек поднял голову и сказал:

— Закрой дверь. У нас мало времени.

Мужчина, которым был он сам, встал, Барни внимательно взглянул на него, потом задумчиво закрыл дверь, как ему было сказано.

— Спасибо,— холодно сказало его будущее «я».— И перестань волноваться по поводу возвращения в свое время, ты вернешься. Большинство из того, что делал — или, если хочешь так считать, делает — Элдрич, это поверхностные изменения, он заставляет вещи казаться такими, как ему хочется, но это не означает, что они такими становятся. Соображаешь?

— Гм... верю тебе на слово.

— Я прекрасно понимаю,— говорило его будущее «я»,— что сейчас мне легко это говорить; Элдрич все еще время от времени появляется, иногда даже публично, но я знаю, и каждый, даже тот, кто не читает газет, знает, что это только галлюцинация, установлено вне всяких сомнений, что его могила находится на «Сигме четырнадцать-бэ». Для тебя все обстоит иначе. Для тебя Палмер Элдрич может войти сюда в любой момент, то, что для тебя было бы реальностью, для меня будет галлюцинацией — и точно также будет после твоего возвращения на Марс. Ты встретишь живого, настоящего Палмера Элдрича, и я в самом деле тебе не завидую.

— Скажи только, как мне вернуться,— попросил Барни.

— Эмили тебя уже больше не интересует?

— Я боюсь,— сказал он и ощутил на себе свой собственный понимающий взгляд.— Ладно,— не выдержал он,— так что же мне делать: притворяться, что я не боюсь, чтобы произвести на тебя впечатление? Ты и так все знаешь.

— Превосходство Элдрича над всеми и каждым, кто попробовал чуинг-зет, основано на том, что возврат к действительности происходит крайне медленно и постепенно; он проходит через ряд последовательных стадий, каждая из которых содержит все меньше иллюзий и все больше элементов реальности. Иногда этот процесс занимает годы. Вот почему ООН в конце концов запретила производство чуинг-зет и выступила против Элдрича; Хепберн-Гилберт сначала санкционировал этот наркотик, поскольку действительно верил, что это средство помогает тому, кто его употребляет, перенестись в конкретную реальность, а тем временем каждому, кто принимал чуинг-зет или видел, как его принимают, стало совершенно ясно, что он действует в точности...

— Значит, я никогда не приходил в себя после первой дозы.

— Совершенно верно, ты так полностью и не вернулся к действительности. А мог бы вернуться, если бы сделал перерыв в двадцать четыре часа. Галлюцинации Элдрича, изменяющие реальность, в конце концов бы прошли, ты был бы свободен. Однако Элдрич подсунул тебе вторую, более сильную дозу; он знал, что тебя выслали на Марс, чтобы ты боролся с ним, хотя понятия не имел, каким образом. Он боялся тебя.

Это казалось странным и неправдоподобным. Элдрич, при всех его возможностях... ведь Элдрич видел памятник в будущем, знал, что когда-то каким-то образом его в конце концов убьют.

Дверь кабинета внезапно открылась.

Вошла Рони Фьюгейт и, увидев их обоих, ничего не сказала, только открыла рот и вытаращила глаза. Наконец она пробормотала:

— Это призрак — думаю, тот, который стоит, ближе ко мне.

Она неуверенно вошла внутрь и закрыла за собой дверь.

— Совершенно верно,— сказал Барни из будущего, пристально глядя на нее.— Можешь проверить, потрогай его.

Она так и сделала, Барни Майерсон увидел, как ее рука погружается в его тело и исчезает.

— Я уже видела призраки,— уже спокойнее сказала она, убирая руку.— Но твоего я еще не видела никогда, дорогой. Каждый, кто принимал эту дрянь, рано или поздно стал призраком, но в последнее время их все меньше. Когда-то, примерно год назад, их везде было полно. Даже Хепберн-Гилберт в конце концов увидел свой призрак, он это заслужил,— добавила она.

— Ты, конечно, понимаешь,— сказал будущий Барни Рони —  что он находится под сильным влиянием Элдрича, несмотря на то что для нас этот человек мертв. Элдрич может в любой момент начать воздействовать на его восприятие, а тогда у него не будет иного выхода, кроме как соответственно прореагировать.

— Что мы можем для тебя сделать? — спросила Рони, обращаясь к Барни.

— Он хочет вернуться на Марс,— сказал будущий Барни,— Они придумали чудовищный план, как уничтожить Элдрича в судебном порядке, что связано с применением вызывающего эпилепсию препарата с Ио, KB-семь. А может быть, ты этого не помнишь?

— Ведь эго дело так и не попало в суд,— сказала Рони.— Элдрич с ними договорился. Они отозвали свою жалобу.

— Мы можем доставить тебя на Марс,— сказал Барни его двойник из будущего,— на корабле «Наборов П. П.». Однако это ничего не даст, поскольку Элдрич не только полетит следом и будет сопровождать тебя, но и встретит тебя по прибытии на место — это его любимое развлечение. Не забывай, что призрак может быть всюду, он не ограничен временем или пространством. Именно это делает его призраком, а также отсутствие метаболизма, по крайней мере в нашем понимании этого слова. Однако, как это ни странно, на него действует гравитация. В последнее время появилось много работ, касающихся этого явления, однако пока известно немногое,— и многозначительно закончил: — Особенно в отношении того, как избавиться от призрака, как заставить его вернуться в свое пространство и время.

— Вы хотите от меня как можно скорее избавиться? — похолодев, спросил Барни.

— Совершенно верно,— спокойно ответил его двойник из будущего.— Так же как и ты хочешь как можно скорее вернуться, ты уже знаешь, что совершил ошибку, и...— Он бросил взгляд на Рони и сразу же замолчал. Он не собирался касаться темы Эмили в ее присутствии.

— Проводились какие-то эксперименты с электрошоком с использованием слабого тока и высокого напряжения,— сказала Рони.— И с магнитным полем. В Колумбийском университете...

— До сих пор,— перебил ее будущий Барни,— лучшие результаты были получены в Калифорнийском технологическом, на физическом факультете. Призрак облучают потоком бета-частиц, которые разрушают базовую структуру...

— Ладно,— отрезал Барни.— Я оставлю вас в покое. Я поеду туда и посмотрю, что удастся сделать.

Он чувствовал себя окончательно сломленным, его бросили в нужде все, даже он сам.

«Это уже предел всему,— думал он с бессильной слепой яростью,— Господи!»

— Странно,— сказала Рони.

— Что странно? — спросило его будущее «я», откидываясь на спинку кресла и глядя на Рони со сложенными на груди руками.

— То, что ты сказал о Калтехе,— ответила Рони,— Насколько я знаю, они там никогда не занимались призраками. Попроси, чтобы он показал тебе обе руки,— тихо сказала она Барни.

— Покажи руки,— сказал Барни. Однако он уже видел медленные перемены, происходившие в его собеседнике, особенно в форме его челюсти; он без труда узнал знакомую угловатость,— Перестань,— хрипло сказал Барни, у него кружилась голова.

Его будущее «я» насмешливо сказало:

— Бог помогает тому, кто сам себе помогает. Ты что, действительно думаешь, тебе что-то даст, если ты будешь здесь болтаться, пытаясь выдумать кого-нибудь, кто бы тебе посочувствовал? Черт побери, мне тебя жаль, я говорил тебе, чтобы ты не принимал вторую порцию. Я бы тебя вытащил, если бы знал как, а я знаю об этом наркотике больше, чем кто-либо из ныне живущих.

— Что с ним будет? — спросила Рони будущего Барни, который уже не был будущим Барни; метаморфоза закончилась, и в кресле, чуть покачиваясь, уже удобно сидел Палмер Элдрич, высокий и седой, как будто чьим-то великодушным жестом сформированный из некоей таинственной массы.— Боже милостивый, неужели он останется здесь навсегда?

— Хороший вопрос,— сказал Палмер Элдрич.— Я сам бы хотел это знать как в его интересах, так и в своих. Помните, что я погружен во все это значительно глубже, чем он.— Обращаясь к Барни, он сказал: — Кажется, ты понял — не так ли? — что тебе вовсе необязательно принимать свою обычную форму, ты можешь быть камнем или деревом, реактивным самолетом или куском термозащитной обшивки. Я был всем этим и многим другим. Если ты станешь чем-то неодушевленным — например, куском дерева,— ты не будешь осознавать течения времени. Это довольно интересный выход из положения для того, кто хочет избежать призрачного существования. Я этого не хочу,— тихо говорил он.— Поскольку для меня возвращение в мое время и пространство означает смерть от руки Лео. И поэтому я могу жить только в таком состоянии. Однако в твоем случае... Он сделал неясный жест и слабо улыбнулся.— Стань камнем, Май-ерсон. Подожди, хоть я и не знаю, сколько это займет времени, пока действие наркотика пройдет. Десять лет, сто. Миллион лет. Или стань окаменевшей костью в музейной витрине.

Он доброжелательно смотрел на Барни.

Помолчав, Рони сказала:

— Может быть, он прав, Барни.

Барни подошел к столу, поднял стеклянное пресс-папье, потом положил его на место.

— Мы не можем до него дотронуться,— сказала Рони,— но он...

— Способность к манипулированию материальными предметами,— сказал Палмер Элдрич,— доказывает, что призраки присутствуют в данной реальности, что это не только иллюзия. Вспомните полтергейсты... Они могли швырять предметы по всему дому, хотя и были нематериальны...

На одной из стен кабинета блестела табличка: премия, которую Эмили получила три года назад — считая по его времени на выставке керамики. Она висела здесь — он все еще хранил ее.

— Я хочу стать этой табличкой,— решил Барни.

Она была сделана из твердого дерева, вероятно махагониевого, и бронзы, она просуществует многие годы, а кроме того, он знал, что его будущее «я» никогда ее не выбросит. Он подошел к табличке, думая о том, как перестать быть человеком и стать предметом из бронзы и дерева, висящим на стене кабинета.

— Ты хочешь, чтобы я тебе помог, Майерсон? — спросил Палмер Элдрич.

— Да,— ответил он.

Какая-то сила подхватила его, он раскинул руки, чтобы сохранить равновесие, и вдруг оказалось, что он летит, падает в бездонный, сужающийся туннель. Он чувствовал, как стены сжимаются вокруг него, и знал, что совершил ошибку. Палмер Элдрич еще раз перехитрил его, продемонстрировал власть, которая была у него над каждым, кто принимал чуинг-зет; он сделал нечто, и Барни даже не знал, что именно, но наверняка не то, о чем тот говорил и что обещал.

— Будь ты проклят, Элдрич,— сказал Барни, не слыша своего голоса, ничего не слыша; он падал и падал, полностью лишенный веса, не будучи уже даже призраком. Гравитация перестала на него действовать, видимо, тоже исчезла.

«Оставь мне что-нибудь,— подумал он.— Прошу тебя».

Он осознал, что это молитва, которой уже никто не выслушает. Палмер Элдрич уже давно сделал то, что хотел, и теперь было уже поздно, всегда было поздно.

«Значит, я должен довести дело до суда,— подумал Барни.— Я найду какой-нибудь способ вернуться на Марс, проглочу яд, проведу остаток своих дней в судебных заседаниях — и выиграю. Не ради Лео и “Наборов П. П.”, но ради себя самого».

Внезапно он услышал смех. Это был смех Палмера Элдрича, но он раздавался из... его собственного рта.

Взглянув на свои руки, он увидел сначала левую, бледно-розовую, покрытую кожей с мелкими, почти невидимыми волосками, а потом правую, блестящую, идеально подогнанную искусственную руку, которая была намного лучше настоящей, потерянной много лет назад.

Теперь он знал, что с ним случилось. Произошла чудовищная — по крайней мере, с его точки зрения — перемена, и, может быть, все, что до сих пор произошло, должно было закончиться именно таким образом.

«Это меня убьет Лео Булеро,— понял Барни.— Это обо мне будет говорить та надпись на памятнике.

Теперь я — Палмер Элдрич.

В таком случае,— подумал он, в то время как мир вокруг него начал приобретать конкретные черты,— интересно, как у него идут дела с Эмили.

Надеюсь, что очень плохо».

Глава 12

Широко раскинув руки, он простирался от системы Проксимы Центавра до самой Земли, и он не был человеком, он вернулся не человеком. И он обладал огромной властью. Он мог победить смерть.

Однако он не был счастлив. По одной простой причине: он был одинок. Он пытался избежать этого, прилагая огромные усилия, чтобы увлечь за собой других. Одним из них был Барни Майерсон.

— Майерсон,— дружелюбно сказал он,— что ты, черт побери, теряешь? Ну подумай сам: для тебя все кончено. У тебя нет женщины, которую ты любишь, и ты жалеешь о том, что было. Ты знаешь, что избрал неверный жизненный путь и никто тебя к этому не принуждал. И это нельзя исправить. Даже если ты проживешь миллион лет, ты не вернешь того, что потерял — добровольно. Ты понимаешь меня?

Молчание.

— И ты забываешь об одном,— продолжал он.— Она деградировала в результате этой убогой эволюционной терапии, которой занимается этот немецкий доктор из бывших нацистов. Конеч но, она оказалась достаточно умна, а вернее, ее муж оказался достаточно умным, чтобы заставить ее отказаться от этой терапии, так что она продолжает делать свои вазочки, которые все же продаются; она не успела сильно деградировать. Однако... она не понравилась бы тебе такая, какая она сейчас. Ну, ты знаешь: чуть мельче, чуть глупее. Даже если бы ты вновь вернул ее, было бы не так, как раньше, было бы иначе.

Он снова подождал. На этот раз он услышал ответ.

— Ну и ладно!

— Куда ты хотел бы отправиться? — продолжал он.— На Марс? Ладно, значит, на Землю.

— Нет,— ответил Барни Майерсон.— Я эмигрировал добровольно. Я уже сыт по горло, для меня все кончено.

— Ну хорошо. Не на Землю. Посмотрим. Гм...— Он задумался,— На Проксиму,— сказал он.— Ты никогда не видел систему Проксимы и проксов. Я — мост, знаешь? Между двумя системами. В любой момент они могут попасть в Солнечную систему — через меня. Но я их не пускаю. Хотя им все больше не терпится.— Он захихикал: — Они выстраиваются в очереди. Как дети за билетами в кино на субботний утренник.

— Преврати меня в камень.

— Зачем?

— Чтобы я ничего не чувствовал,— ответил Барни Майерсон.— Больше я ничего не хочу.

— Ты не хочешь быть вместе со мной частью одного-единого организма?

Нет ответа.

— Ты помог бы мне реализовать мои планы. А у меня их много, и они обширны — планы Лео по сравнению с ними ничто.

«Конечно,— думал он,— Лео скоро меня убьет. Скоро — в тех категориях, в которых измеряется время вне моих миров».

— Я познакомлю тебя с одним из своих планов — из числа не самых важных. Может быть, это тебя заинтересует.

— Сомневаюсь,— сказал Барни.

— Я собираюсь стать планетой.

Барни рассмеялся.

— Ты считаешь, что это смешно? — Его охватила злость.

— Я думаю, что ты чокнутый. Неважно, человек ты или существо из межзвездной бездны, но ты сошел с ума.

— Я еще не объяснил,— с достоинством ответил он,— что я под этим понимаю. Я хотел сказать, что намерен стать всеми жителями планеты. Ты знаешь, о какой планете я говорю.

— О Земле.

— Нет, черт побери. О Марсе.

— Почему именно Марс?

— Потому что он...— Элдрич пытался найти подходящие слова.— Он новый. Не цивилизованный. Он полон возможностей. Я собираюсь быть каждым из колонистов, которые туда прилетят. Я поведу их к цивилизации, я буду их цивилизацией.

Молчание.

— Ну давай. Скажи что-нибудь.

— Как это так получается,— сказал Барни,— что ты можешь стать всем, даже целой планетой, а я не могу стать даже табличкой на стене моего кабинета в «Наборах П. П.»?

— Гм,— пробормотал он, сбитый с толку,— Ну хорошо, хорошо, ты можешь быть этой табличкой, какое мне, черт возьми, до этого дело? Становись чем хочешь — ты принял наркотик и имеешь на это право. Это, естественно, иллюзия. Такова правда. Я открываю тебе самый большой секрет: все это галлюцинации. Лишь из-за некоторых пророческих черт эти видения кажутся реальностью, подобно снам. Я перемещался в миллионы этих так называемых миров и вернулся из них, я познакомился со всеми. И знаешь, что они собой представляют? Ничего! Это то же самое, что и электрический импульс, с помощью которого лабораторная крыса раз за разом раздражает определенные участки своего мозга. Это отвратительно.

— Понятно,— сказал Барни Майерсон.

— И, зная об этом, ты хочешь закончить свои дни в одном из них?

— Именно так,— подумав, ответил Барни.

— Хорошо! Я сделаю тебя камнем и положу на берегу моря, можешь лежать так миллион лет и слушать шум волн. Надо полагать, ты будешь доволен.

«Идиот,— со злостью думал он.— Камень! Господи!»

— Это промывание мозгов? — вдруг спросил Барни,— Для этого тебя прислали сюда проксы?

— Никто меня не присылал. Я появился здесь по собственной воле. Это лучше, чем жить в пустоте среди далеких звезд.— Он захихикал.— Ты наверняка не страдаешь избытком серого вещества — и хочешь быть камнем. Послушай, Майерсон, ведь на самом деле ты вовсе не хочешь стать камнем. Ты хочешь умереть.

— Умереть?

— Хочешь сказать, что ты об этом не знал? — недоверчиво спросил он.— Перестань!

— Нет. Я не знал.

— Это очень просто, Майерсон, я перенесу тебя в мир, где ты будешь гниющим трупом пса, которого переехала машина; подумай, какое это будет для тебя облегчение. Ты будешь мной, ты — это я, и Лео Булеро тебя убьет. Это и будет этот дохлый пес, Майерсон, это и будет труп в канаве.

«А я буду жить,— подумал он,— Вот мой дар для тебя, и помни, что “gift” — по-английски “дар” — по-немецки означает “яд”. Через несколько месяцев я позволю тебе умереть вместо меня, и будет установлен тот памятник на “Сигме четырнадцать-бэ”, но я буду продолжать жить в твоем теле. Когда ты вернешься с Марса, чтобы снова приступить к работе в “Наборах П.П.”, ты будешь мной. Таким образом я избегну своей участи.

Это так просто».

— Ладно, Майерсон,— закончил он, утомленный разговором,— Вперед и с песней, как говорится. Можешь считать, что я тебя оставил в покое, мы больше не единый организм. Наши пути разойдутся, так как ты этого хотел. Ты находишься на корабле Коннера Фримана, стартующем с Венеры, а я — снова в Чикен-Покс, у меня там небольшой огород, и в любой момент я могу пофлиртовать с Энн Хоуторн. Лично меня такая жизнь вполне устраивает. Надеюсь, что тебе понравится и твоя.

В следующее мгновение он оказался на Марсе.

Он стоял в кухне своей квартирки в Чикен-Покс и жарил на сковородке местные грибы... в воздухе чувствовался запах масла и приправ, а из комнаты доносились звуки симфонии Гайдна из портативного магнитофона.

«Все спокойно,— удовлетворенно подумал он.— Именно это мне и нужно, немного покоя и тишины. Все же я привык к этому там, в межзвездной пустоте».

Он зевнул, потянулся и сказал:

— Удалось.

Сидевшая в комнате Энн Хоуторн оторвалась от газеты с последними новостями информационного агентства ООН и спросила:

— Что удалось, Барни?

— Положить приправы в самый раз,— радостно сказал он.

«Я — Палмер Элдрич, и я здесь, а не там. Я переживу нападение Лео и буду здесь наслаждаться жизнью, на что Барни не был способен.

Посмотрим, как ему это понравится, когда орудия корабля Лео разнесут его корабль на атомы. Тогда он пожалеет о своем выборе».

Барни Майерсон зажмурился от падавшего сверху света. Мгновение спустя он понял, что находится на корабле: помещение выглядело как спальня, совмещенная с гостиной, но он заметил, что вся мебель была тщательно привинчена к попу. Кроме того, сила тяжести была совершенно иной; создаваемая искусственно, она мало походила на земную.

Неподалеку он заметил иллюминатор, который, правда, был ненамного больше ячейки пчелиных сот, но за ним видна была пустота, простиравшаяся за толстым пластиком. Он подошел и посмотрел. Большую часть обзора занимало ослепительное Солнце, и он потянулся к переключателю, чтобы включить черный фильтр. При этом он взглянул на свою руку. На свой искусственный, металлический, прекрасно работающий протез.

Он сразу же вышел из каюты и направился по коридору к закрытым дверям рубки управления; он постучал стальными пальцами, и тяжелая перегородка отодвинулась в сторону.

— Да, мистер Элдрич? — спросил молодой пилот, уважительно кланяясь.

— Пошли радиограмму,— сказал он.

Пилот достал ручку и поднес ее к блокноту, закрепленному на краю пульта.

— Кому, сэр?

— Мистеру Лео Булеро.

— Лео... Булеро,— быстро записал пилот.— Это надо передать на Землю, сэр? Если так, то...

— Нет. Он где-то здесь, на своем корабле. Передай ему...— Он замолчал и задумался.

— Вы хотите с ним поговорить, сэр?

— Я не хочу, чтобы он меня убил,— ответил он.— Именно эго я собираюсь ему сказать. Тебя это тоже касается. И всех, кто кроме нас находится на борту этой огромной тихоходной жестянки.

«Эго безнадежно,— подумал он,— Кто-то из организации Феликса Блау, предусмотрительно оказавшийся на Венере, видел меня на борту этого корабля; Лео знает, что я здесь. Это конец».

— Вы хотите сказать, что конкуренты готовы на все? — побледнев, удивленно спросил пилот.

Появилась Зоя Элдрич, его дочь, в тирольской юбке и туфлях на меху.

— Что происходит?

— Поблизости находится Лео,— ответил он,— У него вооруженный корабль и поддержка ООН, мы попали в ловушку. Не надо было лететь на Венеру. Хепберн-Гилберт наверняка об этом знал. Попробуй связаться с Лео,— сказал он пилоту.— Я возвращаюсь в каюту.

«Я все равно ничем не могу помочь»,— подумал он и направился к выходу.

— Черт побери,— выругался пилот,— поговорите же с ним! Ведь это вы ему нужны.

Он встал с кресла, демонстративно покидая свое место.

Барни Майерсон сел и, тихо вздохнув, включил передатчик, настроил его на частоту экстренной связи, взял микрофон и сказал:

— Лео, выродок ты этакий. Ты до меня добрался, ты заманил меня сюда, и теперь я у тебя в руках. У тебя и у твоего проклятого флота, который ждал меня с тех пор, как я вернулся с Проксимы. Ты опередил меня уже на старте.

Он был теперь больше зол, чем испуган.

— На этом корабле нет никаких средств защиты. Ты будешь стрелять в безоружных. Это транспортный корабль.

Он замолчал, пытаясь что-нибудь придумать. Может быть, сказать, что он — Барни Майерсон и что Элдрича никогда не захватить и не убить, поскольку он постоянно будет перемещаться из одного бытия в другое? И что Лео в действительности убьет человека, которого знает и любит?

— Скажи что-нибудь,— поторопила Зоя.

— Лео,— сказал он в микрофон,— позволь мне вернуться на Проксиму. Прошу тебя.

Он ждал, прислушиваясь к трескам в динамике.

— Хорошо,— наконец сказал он.— Я отказываюсь от своих слов. Я никогда больше не покину Солнечную систему, и тебе не удастся меня убить, даже с помощью Хепберн-Гилберта или кого-нибудь еще из ООН. Ну как? — сказал он Зое.— Как тебе это нравится? С меня хватит.

Он с треском опустил микрофон.

Первый выстрел лазерного орудия почти расколол корабль пополам.

Барни Майерсон лежал на полу рубки, прислушиваясь к свисту уходящего воздуха и грохоту закрывающихся перегородок.

«Я получил что хотел,— подумал он.— По крайней мере, чего я хотел, по мнению Палмера Элдрича. Смерти».

Истребитель Лео Булеро не спеша занимал позицию, готовясь ко второму, решающему выстрелу. На экране перед креслом пилота он видел пламя его дюз. Корабль был действительно близко.

Он лежал, готовясь к смерти.

Внезапно он оказался в своей комнате на Марсе, а навстречу ему шел Лео Булеро.

Энн Хоуторн встала с кресла и с интересом сказала:

— Значит, это вы — Лео Булеро. У меня много вопросов, в основном насчет вашего продукта кэн-ди...

— Я не произвожу кэн-ди,— сказал Лео.— Я категорически отрицаю подобные слухи. Я не занимаюсь никакими нелегальными делами. Послушай, Барни, ты уже принял это... ну, ты знаешь,— хрипло прошептал он, наклонившись к Майерсону.— Да или нет?

— Я выйду на минутку,— понимающе сказала Энн.

— Не надо,— буркнул Лео и посмотрел на Феликса Блау, который кивнул.— Я знаю, что ты работаешь на Феликса,— сказал он ей и со злостью ткнул Барни в бок.— Не думаю, чтобы он это принял,— сказал он как бы про себя.— Я обыщу его.

Он начал шарить в карманах Майерсона, а потом залез ему под рубашку.

— Есть.— Он вытащил ампулу с токсином. — Нетронутая,— с отвращением сказал он Феликсу Блау, открыв пробку и заглянув внутрь.— Вот почему Фейн не получил от него никаких сообщений. Он струсил.

— Я не струсил,— сказал Барни. («Я был далеко отсюда,— думал он.— Не знаете?») — Это из-за чуинг-зет,— пробормотал он. — Я был очень далеко.

— Да, ты был без сознания около двух минут,— презрительно сказал Лео,— Мы пришли сюда сразу же после того, как ты заперся; какой-то тип — Норм или как его там — открыл нам универсальным ключом; кажется, это он главный в этом бараке.

— Вы должны помнить,— сказала Энн,— что субъективное течение времени после приема чуинг-зет не совпадает с реальным, для него могли пройти часы или дни.

Она сочувственно посмотрела на Барни.

— Правда?

— Я умер,— сказал Барни и сел. Его тошнило.— Ты убил меня.

Наступила многозначительная тишина.

— Ты обо мне говоришь? — наконец спросил Феликс Блау.

— Нет,— ответил Барни.

Это не имело значения. По крайней мере, пока он снова не примет наркотик. Когда он сделает это, наступит конец, Палмер Элдрич выживет, одержит победу. И именно это было невыносимо, не его собственная смерть — которая когда-нибудь все равно должна была наступить,— но тот факт, что Палмер Элдрич станет бессмертным.

«Смерть,— подумал он,— где твоя победа над... этим?»

— Я чувствую себя оскорбленным,— заявил Феликс Блау.— Что это должно означать? Тебя кто-то убьет, Майерсон? Черт побери, мы вытащили тебя с того света. А путешествие сюда было трудным и, по моему мнению, рискованным для мистера Булеро, моего клиента; это район, где орудует Элдрич.

Он подозрительно огляделся вокруг.

— Пусть он примет этот токсин,— сказал он Лео,— и возвращаемся на Землю, прежде чем не случилось нечто ужасное. А я чувствую, что это может случиться.

Он направился к двери.

— Примешь, Барни? — спросил Лео.

— Нет,— ответил он.

— Почему?

— Жизнь слишком много для меня значит.

«Я решил, что с искуплением вины пора кончать»,— подумал он.

— Что с тобой было во время перемещения?

Он встал, голова у него кружилась.

— Он ничего не скажет,— произнес от дверей Феликс Блау.

— Барни,— сказал Лео,— у нас не было другого выхода. Я вытащу тебя отсюда, я в этом уверен. А эпилепсия типа Кью — это еще не конец...

— Ты зря теряешь время,— прервал его Феликс Блау, выходя в коридор. Он бросил на Барни еще один презрительный взгляд,— Ты совершил ошибку, понадеявшись на этого парня.

— Он прав, Лео,— сказал Барни.

— Ты никогда не выберешься с Марса,— сказал Лео.— Я никогда не помогу тебе вернуться на Землю. Что бы ни случилось.

— Я знаю.

— Однако тебя это не волнует. Ты намерен провести остаток своих дней, принимая этот проклятый наркотик.

Лео со злостью смотрел на него, сбитый с толку.

— Наоборот,— сказал Барни,— я никогда больше этого не сделаю.

— Что же ты собираешься делать?

— Буду здесь жить,— ответил Барни.— Как колонист. Буду работать в огороде наверху и делать все то, что здесь делают. Копать оросительные каналы и так далее.

Он смертельно устал, тошнота не проходила.

— Мне очень жаль,— сказал он.

— Мне тоже,— сказал Лео.— И я не могу тебя понять.

Лео взглянул на Энн Хоуторн, но и от нее не получил ответа. Он пожал плечами и подошел к двери. Стоя на пороге, он хотел еще что-то сказать, но передумал и пошел за Феликсом Блау. Барни слышал звук их шагов, когда они поднимались по трапу наверх. Наконец шаги смолкли и наступила тишина. Барни дотащился до раковины и налил себе стакан воды.

— Я тебя понимаю,— сказала Энн.

— В самом деле?

У воды был чудесный вкус, она смыла последние следы чуинг-зет.

— Ты частично стал Палмером Элдричем,— сказала она.— А он частично стал тобой. Вы уже не можете разделиться, ты всегда будешь...

— Ты с ума сошла,— сказал он, тяжело опираясь о раковину, чтобы сохранить равновесие: у него все еще подгибались ноги.

— Элдрич получил от тебя то, что хотел,— сказала Энн.

— Нет,— сказал он.— Поскольку я вернулся слишком быстро. Я должен был оставаться там еще пять или десять минут. Когда Лео выстрелит во второй раз, на том корабле будет Палмер Элдрич, не я.

«И именно поэтому мне незачем рисковать своим здоровьем, реализуя этот безумный, надуманный план, который мог родиться только от отчаяния,— подумал он.— Этот человек, или что бы это ни было, вскоре погибнет...»

— Понимаю,— сказала Энн,— И ты уверен, что те события будущего, которые ты видел...

— Подлинные.

Поскольку во время эксперимента с наркотиком он не был полностью зависим от того, что ему предлагалось.

А кроме того, он был ясновидцем.

— Палмер Элдрич об этом тоже знает,— сказал он.— Он сделает... делает все возможное, чтобы уцелеть. Однако он не уцелеет. Не сможет.

«По крайней мере,— подумал он,— вероятно, не сможет».

Однако в этом и заключалась сущность будущего как переплетения различных возможностей. Он давно уже принимал это как должное и научился этим пользоваться, интуитивно зная, какую линию поведения выбрать. Поэтому он и работал у Лео.

— Но Лео тем не менее ничего для тебя не сделает,— сказала Энн,— Он не заберет тебя обратно на Землю. Ты знаешь, что он говорил серьезно? Я поняла по выражению его лица: пока он жив, он не...

— Землей,— ответил Барни,— я уже сыт по горло.

Он тоже говорил серьезно, прекрасно отдавая себе отчет в том, какая жизнь ожидает его здесь, на Марсе.

Если она была достаточно хороша для Палмера Элдрича, она была хороша и для него. Поскольку Палмер Элдрич жил не одной жизнью, и кем бы он ни был, человеком или зверем, он обладал глубокой, истинной мудростью. Соединение с Элдричем во время перемещения оставило отпечаток на Барни, некий знак абсолютного знания. Он думал о том, не получил ли и Элдрич что-то от него взамен.

«Может быть, я знал нечто, что ему пригодилось? — спрашивал он себя.— Какое-то предчувствие? Настроение или воспоминание?»

Хороший вопрос. Он пришел к выводу, что ответ на него будет отрицательным.

«Наш противник — это нечто крайне отвратительное и чуждое,— думал он,— которое овладело представителем нашего вида во время долгого путешествия с Земли на Проксиму... и оно, однако, знало значительно больше о смысле нашего существования, чем я. Эти столетия бесплодного блуждания в пространстве, в ожидании какой-либо формы жизни, которой оно могло бы овладеть и которой могло бы стать... может быть, именно они были источником этого знания, не опыт, не бесконечное одиночество. В сравнении с ним я ничего не знаю, ничего не достиг».

В дверях стояли Фрэн и Норм Шайн.

— Эй, Майерсон, ну и как? Что ты думаешь о чуинг-зет?

Они вошли в комнату, с нетерпением ожидая ответа.

— Не приживется,— буркнул Барни.

— Я так не считаю,— разочарованно сказал Норм.— Он понравился мне намного больше, чем кэн-ди. Вот только...— Он нахмурился и неуверенно посмотрел на жену.— Я все время ощущал чье-то присутствие. Это все портило. Естественно, я снова перенесся в...

— Мистер Майерсон, похоже, устал,— перебила его Фрэн.— Расскажешь ему обо всем позже.

Смерив Барни взглядом, Норм Шайн сказал:

— Не пойму, что ты за птица, Барни. Сразу же после первого сеанса ты отобрал порцию у этой девушки, мисс Хоуторн, убежал и заперся в своей комнате, чтобы ее сжевать, а теперь ты говоришь...— Он философски пожал плечами.— Ну, может быть, ты принял слишком много для одного раза. Ты перебрал дозу, парень. Я собираюсь попробовать еще раз. Естественно, осторожно. Не так, как ты.— И, чтобы добавить себе уверенности, повторил: — Я считаю, что это хорошая вещь.

— Кроме,— сказал Барни,— этого ощущения чьего-то присутствия.

— Я это тоже ощущала,— тихо сказала Фрэн.— И я не собираюсь принимать этот чуинг-зет снова. Я... боюсь. Не знаю, что это, но я боюсь.

Она задрожала и прижалась к мужу, тот машинально обнял ее.

— Не бойся. Оно просто пытается жить, как и мы все.

— Но это было так...— начала Фрэн.

— Нечто столь древнее,— сказал Барни,— должно казаться нам неприятным. Оно лежит вне пределов нашего восприятия времени. Это чудовищно.

— Ты говоришь так, как будто знаешь, что это,— сказал Норм.

«Да, знаю,— подумал Барни.— Поскольку, как сказала Энн, часть его теперь во мне. И так будет, пока оно не умрет через несколько месяцев, вернув ту часть меня, которую оно вобрало в себя. Я переживу неприятные мгновения, когда Лео выстрелит во второй раз. Интересно, какое ощущение...»

— Оно имеет имя,— сказал он всем, а в особенности Норму Шайну и его жене,— которое вы бы узнали, если бы я вам его назвал. Хотя оно само никогда бы себя так не назвало. Мы его так назвали. Исходя из своего опыта, с расстояния в тысячи лет. Но рано или поздно мы должны были с ним столкнуться непосредственно, лицом к лицу.

— Ты имеешь в виду Бога,— сказала Энн Хоуторн.

Ему не хотелось отвечать, он чуть заметно кивнул.

— Однако... это зло?..— прошептала Фрэн Шайн.

— Это лишь одна из точек зрения,— ответил Барни,— то, как мы это воспринимаем. Ничего больше.

«Неужели мне еще не удалось вас убедить? — думал он,— Неужели я должен вам говорить, как оно пыталось весьма своеобразно мне помочь? И как оно было связано по рукам и ногам силами судьбы, которые царят над всеми живыми существами, включая нас самих».

— О господи,— сказал Норм.

Уголки его рта опустились, какое-то мгновение он выглядел как обманутый ребенок.

Глава 13

Позже, когда у Барни прошла дрожь в ногах, он вывел Энн на поверхность и показал ей зачатки своего огорода.

— Знаешь,— сказала она,— нужно обладать смелостью, чтобы доставить кое-кому неприятности.

— Ты имеешь в виду Лео?

Он знал, что она хотела сказать; он не собирался устраивать дискуссию на тему того, какие неприятности он доставил Лео, Феликсу Блау и всей фирме «Наборы П. П.» вместе с кэн-ди.

— Лео взрослый человек,— сказал он.— Он с этим смирится. Он поймет, что сам должен справиться с Элдричем, и сделает это.

«В то время как попытка обвинить Элдрича в суде не дала бы результатов,— подумал он.— Об этом говорит мне мое чувство ясновидения».

— Свекла,— сказала Энн. Она присела на бампер автоматического экскаватора и разглядывала пакетики с семенами,— Я терпеть не могу свеклу, так что, пожалуйста, не сажай ее здесь, даже эту мутировавшую, которая зеленая, высокая и кожистая, а на вкус напоминает старую пластиковую дверную ручку.

— Ты не думала о том,— спросил он,— чтобы перебраться сюда жить?

— Нет.

Смутившись, она разглядывала пульт управления трактора, скребя пальцем старую, частично сгоревшую изоляцию одного из кабелей.

— Однако я полагаю,— наконец сказала она,— что время от времени буду заходить к вам на обед. Все-таки вы наши ближайшие соседи.

— Послушай,— сказал он,— эти развалины, в которых ты живешь...

Он замолчал.

«Я уже воспринимаю себятакже,— подумал он,— как и прочих обитателей этого убогого марсианского барака, на ремонт которого специалистам потребовалось бы лет пятьдесят...»

— Мой барак,— сказал он,— может побить твой в любой день недели.

— В воскресенье тоже? Может быть, даже два раза?

— В воскресенье,— ответил он,— нам нельзя. В этот день мы читаем Библию.

— Не шути так,— тихо сказала Энн.

— Я не шучу.

Он действительно говорил серьезно.

— То, что ты сказал о Палмере Элдриче...

— Я хотел тебе сказать только одну вещь,— сказал Барни,— может быть, две. Во-первых, он — ты знаешь, о ком я говорю,— действительно существует, он действительно здесь. Хотя не в таком виде, как мы думали, и не в таком, в каком мы до сих пор с ним сталкивались... может быть, мы никогда не сумеем этого понять. А во-вторых...— Он поколебался.

— Ну, говори.

— Он почти ничем не может нам помочь,— сказал Барни.— Может быть, чуть-чуть. Однако он здесь, с раскрытыми объятиями, он понимает нас и хочет помочь. Он пытается... но это не так просто. Не спрашивай меня почему. Может быть, даже он сам этого не знает. Может быть, его это тоже удивляет. Даже после того, как у него было столько времени, чтобы все обдумать.

«И все то время, которое будет у него потом,— думал Барни,— если ему удастся скрыться от Лео Булеро, от одного из нас, от человека... Знает ли Лео, против чего он выступает? А если бы знал... отказался бы он от своего плана?»

Наверняка нет. Как ясновидец, Барни был в этом уверен.

— То, что проникло в Элдрича,— сказала Энн,— и с чем мы столкнулись, превосходит нас, и, как ты говоришь, мы не можем оценить или понять, чего оно хочет и к чему стремится; оно остается для нас таинственным и непонятным. Однако я знаю, что ты ошибаешься, Барни. То, что является к нам с пустыми, раскрытыми руками, не может быть Богом. Это существо, созданное кем-то еще более совершенным, так же как и мы; Бог не был никем создан, и он ничему не удивляется.

— Я ощущаю вокруг него,— сказал Барни,— некую божественную ауру. Все время.

«А в особенности тогда,— думал он,— когда Элдрич подталкивал меня, пытался заставить меня попробовать...»

— Естественно,— сказала Энн.— Я думала, что ты это понимаешь. Он присутствует в каждом из нас, и в любой высшей форме жизни, такой как та, о которой мы говорим. Его присутствие будет ощущаться еще больше. Однако позволь мне рассказать тебе мой анекдот про кота. Он очень короткий и простой. Хозяйка приглашает гостей, и у нее на кухонном столе лежит великолепный пятифунтовый кусок мяса. Она беседует с гостями в комнате, выпивает несколько рюмочек и так далее. Потом она извиняется перед гостями и идет на кухню, чтобы поджарить мясо... но его нет. А в углу, лениво облизываясь, сидит кот.

— Кот съел мясо,— сказал Барни.

— В самом деле? Хозяйка зовет гостей, они начинают обсуждать случившееся. Мяса нет, целых пяти фунтов, а в кухне сидит сьггый и довольный кот. «Взвесьте кота»,— говорит кто-то. Они уже немного выпили, и эта идея им кажется хорошей. Итак, они идут в ванную и взвешивают кота на весах. Кот весит ровно пять фунтов. Все это видят, и один из гостей говорит: «Теперь все ясно. Мясо там». Они уже уверены, что знают, что произошло; у них есть эмпирическое доказательство. Потом кто-то начинает сомневаться и удивленно спрашивает: «А куда же девался кот?»

— Я уже слышал этот анекдот,— сказал Барни,— и не вижу связи...

— Эта шутка — квинтэссенция онтологической проблемы. Если только задуматься...

— Черт побери,— со злостью сказал он.— Кот весит пять фунтов. Это чушь — он не мог съесть мясо, если весы верные.

— Вспомни о хлебе и вине,— спокойно сказала Энн.

Он вытаращил глаза. До него, кажется, дошел смысл сказанного.

— Да,— продолжала она,— Кот — это не мясо. А тем не менее... он мог быть формой, которую в этот момент приняло мясо. Ключевое слово здесь — «быть». Не говори нам, Барни, что то, что проникло в Палмера Элдрича,— Бог, поскольку ты не знаешь Его до такой степени, никто не знает. Однако это существо из межзвездной бездны может быть — также, как и мы,— создано по Его образу и подобию. Тем способом, который Он выбрал, чтобы явиться нам. Так что оставь в покое онтологию, Барни, не говори о том, что Он из себя представляет.

Она улыбнулась ему, надеясь, что он ее поймет.

— Когда-нибудь,— сказал Барни,— мы, может быть, будем поклоняться этому памятнику.

«И не в знак признания заслуг Лео Булеро,— думал он,— хотя он заслуживает — вернее, будет заслуживать — уважения. Нет, мы все как один сделаем то, к чему стремлюсь я,— мы сделаем его олицетворением сверхъестественных сил в нашем убогом понимании. И в определенном смысле мы будем правы, поскольку эти силы в нем есть. Однако, как говорит Энн, что касается его истинной природы...»

— Я вижу, что ты хочешь остаться один на один со своим огородом,— сказала она.— Я, наверное, пойду к себе в барак. Желаю успеха. И, Барни...— Она протянула руку и крепко сжала его ладонь.— Никогда не пресмыкайся. Бог, или кем бы ни было это существо, с которым мы столкнулись, не хотел бы этого. А если бы даже и хотел, ты не должен этого делать.

Она наклонилась, поцеловала его и пошла.

— Ты думаешь, что я прав? — крикнул ей вслед Барни.— Ты считаешь, имеет смысл устраивать здесь огород? Или все это кончится как обычно...

— Не спрашивай меня. Не знаю.

— Ты заботишься только о спасении собственной души! — со злостью крикнул Барни.

— Уже нет,— сказала она.— Я страшно сбита с толку, и все меня раздражает. Послушай...

Она снова подошла к нему, ее глаза были темны и лишены блеска.

— Ты знаешь, что я видела, когда ты схватил меня и отобрал порцию чуинг-зет? Действительно видела, мне не показалось.

— Искусственную руку. Деформированную челюсть. Глаза...

— Да,— тихо сказала она.— Электронные, искусственные глаза. Что это значит?

— Это значит,— ответил Барни,— что ты видела абсолютную реальность. Истину, скрытую за внешними проявлениями.

«Пользуясь твоей терминологией,— подумал он,— ты видела стигматы».

Несколько мгновений она вглядывалась в него широко раскрытыми глазами.

— Значит, такой ты на самом деле? — наконец сказала она, отшатываясь от него с гримасой отвращения на лице.— Почему ты не такой, каким кажешься? Ведь сейчас ты не такой. Не понимаю. Лучше бы я не рассказывала тебе этот анекдот про кота,— дрожащим голосом добавила она.

— Дорогая моя,— сказал он,— для меня ты выглядела точно так же. Какое-то мгновение. Ты отталкивала меня рукой, которой явно не было у тебя при рождении.

И так легко эго могло случиться снова. Постоянное Его присутствие, если не физическое, то потенциальное.

— Что эго — проклятие? — спросила Энн.— Я имею в виду, на нас уже лежит проклятие первородного греха, неужели это повторяется снова?

— Ты должна знать, ты помнишь, что ты видела. Его стигматы: мертвую искусственную руку, дженсеновские глаза и стальную челюсть.

«Символы его присутствия,— думал он,— среди нас. Непрошеного. Не желаемого сознательно. И нет таинства, через которое мы могли бы пройти, чтобы очиститься; мы не можем заставить его с помощью наших осторожных, хитрых, испытанных временем кропотливых ритуалов, чтобы он ограничился специфическими проявлениями, такими как хлеб и вода или хлеб и вино. Он везде, он распространяется во всех направлениях. Он заглядывает нам в глаза, он выглядывает из наших глаз».

— Это цена,— сказала Энн,— которую мы должны заплатить. За наше желание познать чуинг-зет. Это то же самое, что и яблоко с древа познания.

В голосе ее звучала горечь.

— Да,— согласился он,— но я думаю, что я уже ее заплатил.

«Или был очень близок к этому,— подумал он.— То, что мы знали лишь в земной оболочке, пожелало, чтобы я заменил его в момент смерти; вместо Бога, принимающего смерть за людей, который был у нас когда-то, мы столкнулись — на какое-то мгновение — с высшим существом, которое требовало, чтобы мы умерли за него.

Можно ли из-за этого причислить его к силам зла? — думал он.— Верю ли я в аргументы, которые я представил Норму Шайну? Ну что ж, это наверняка ставит его на низшую ступень по сравнению с тем, кто пришел к нам две тысячи лет назад. Кажется, что это не что иное, как желание, как говорит Энн, существа, созданного из праха, достичь бессмертия; мы все этого хотим, и все мы охотно принесли бы ради этого в жертву козла или ягненка. Жертва необходима. А стать ею никто не хочет. На этом основана вся наша жизнь. И это именно так».

— До свидания,— сказала Энн.— Я оставляю тебя одного, можешь сидеть в кабине экскаватора и докапываться до истины. Может быть, когда мы снова увидимся, оросительная система будет закончена.

Она еще раз улыбнулась ему и пошла в сторону своего барака.

Посмотрев ей вслед, он вскарабкался в кабину и запустил скрипевший, забитый песком механизм. Машина жалобно взвыла.

«Счастливы те, кто спит»,— подумал он.

Для машины как раз прозвучали трубы Страшного суда, к которому она еще не была готова.

Он выкопал около полумили канала, пока еще лишенного воды, когда обнаружил, что к нему подкрадывается какое-то марсианское животное. Он сразу же остановил экскаватор и выглянул наружу, пытаясь в лучах холодного марсианского солнца разглядеть, что это.

Оно немного напоминало худого, изголодавшегося старика, стоящего на четвереньках, и Барни сообразил, что это наверняка тот самый шакал, о котором его постоянно предупреждали.

Во всяком случае, что бы это ни было, оно, вероятно, не ело уже много дней, оно жадно глядело на него, держась на безопасном расстоянии. Внезапно он уловил его мысли. Он был прав. Это был шакал-телепат.

— Можно тебя съесть? — спросил шакал, тяжело дыша и с вожделением разевая пасть.

— Господи, только не это,— сказал Барни.

Он лихорадочно искал в кабине экскаватора что-нибудь, что могло бы послужить в качестве оружия, пальцы его сжались на рукоятке тяжелого гаечного ключа. Он недвусмысленным жестом показал его марсианскому хищнику: ключ и то, как он его держал, говорили сами за себя.

«Слезай с этой штуки,— с надеждой и отчаянием думал марсианский хищник.— Там мне до тебя не добраться».

Последняя мысль не предназначалась Барни, но, видимо, вырвалась невольно. Зверю явно не хватало хитрости.

«Я подожду,— думал он про себя.— В конце концов ему придется слезть».

Барни развернул экскаватор и двинулся обратно к бараку Чикен-Покс. Машина, с шипением и треском, двигалась удручающе медленно, казалось, что она вот-вот сдохнет. Барни чувствовал, что не доедет до барака.

«Может быть, зверь прав,— подумал он.— Мне придется слезть и достойно его встретить. Меня пощадила наивысшая форма жизни, которая овладела Палмером Элдричем и появилась в нашей системе,— а теперь меня должен сожрать глупый зверь. Конец долгому бегству,— думал он.— Окончательное решение, которого еще пять минут назад, несмотря на свои способности к ясновидению, я не предвидел. Может быть, не хотел предвидеть... как триумфально объявил бы доктор Смайл, окажись он здесь».

Экскаватор взвыл, затрясся и с болезненным стоном остановился, еще несколько секунд в нем теплилась жизнь, потом она прекратилась.

Несколько мгновений Барни молча сидел за пультом машины. Старый марсианский шакал сидел неподалеку, не спуская с него глаз.

— Ладно,— сказал ему Майерсон.— Иду.

Он выскочил из кабины, размахивая тяжелым ключом.

Зверь бросился на него.

В пяти футах от Барни он заскулил, внезапно свернул в сторону и промчался мимо, не коснувшись его, Барни обернулся, глядя на шакала.

— Нечистый,— думал зверь, остановившись на безопасном расстоянии и со страхом глядя на человека.— Ты нечистый,— с отвращением сообщил он.

«Нечистый,— подумал Барни.— Как это? Почему?»

— Просто нечистый,— мысленно ответил хищник.— Посмотри на себя. Я не могу тебя съесть, я бы заболел.

Зверь не двигался с места, глядя на него с разочарованием и отвращением. Он был испуган.

— Может быть, мы все для тебя нечистые,— сказал Барни.— Все земляне чужие для этого мира. Все пришельцы.

— Нет, только ты,— угрюмо сказал зверь.— Взгляни только на — тьфу! — свою правую руку. С тобой что-то не в порядке. Как ты можешь так жить? Ты не можешь каким-то образом очиститься?

Барни не утруждал себя разглядыванием своей руки, в этом не было необходимости.

Спокойно, со всем достоинством, на которое он был способен, он двинулся по рыхлому песку к своему бараку.

Ночью, когда он укладывался на свою узкую койку, кто-то постучал в дверь.

— Эй, Майерсон! Открой.

Он надел халат и открыл дверь.

— Этот корабль опять прилетел! — возбужденно крикнул Норм Шайн, хватая его за рукав.— Ну, знаешь, тот, с людьми из «Чуинг-зет». У тебя еще остались скины?! Если так, то...

— Если они хотят меня видеть,— сказал Барни, высвобождая рукав,— им придется спуститься сюда. Можешь им так и передать.

Он закрыл дверь.

Норм ушел, громко топая.

Барни сел за стол, достал из ящика пачку — последнюю — земных сигарет и закурил; он сидел и размышлял, слыша наверху и вокруг топот ног соседей.

«Как большие мыши,— подумал он,— почуявшие приманку».

Дверь его комнаты открылась. Барни, не поднимая глаз, продолжал рассматривать крышку стола, пепельницу, спички и пачку «Кэмела».

— Мистер Майерсон...

— Я знаю, что ты хочешь сказать,— ответил Барни.

Войдя внутрь, Палмер Элдрич закрыл дверь, сел напротив

Барни и сказал:

— Все верно, друг мой. Я отпустил тебя сразу же перед тем, как эго произошло, перед тем, как Лео выстрелил во второй раз. Это было тщательно продуманное решение. У меня было достаточно времени, чтобы его принять,—чуть больше трех столетий. Я не скажу тебе, почему...

— Меня не волнует почему,— прервал его Барни.

Он все еще не поднимал глаз.

— Ты не можешь смотреть на меня? — спросил Палмер Элдрич.

— Я нечистый,— сообщил Барни.

— КТО ТЕБЕ ЭТО СКАЗАЛ?

— Зверь в пустыне. Он никогда меня до этого не видел, он узнал об этом, когда подошел ближе.

«С расстояния в пять футов,— подумал он.— Этого хватило».

— Гм. Может быть, у него были свои причины...

— У него не было никаких причин. Собственно говоря, даже наоборот. Он был полуживой от голода и мечтал о том, чтобы меня съесть. Поэтому он говорил правду.

— Для примитивного разума,— сказал Элдрич,— нечистый и святой — это одно и то же. Это просто табу. Ритуальное...

— О, черт побери! — со злостью сказал Барни.— Он говорил правду, и ты прекрасно об этом знаешь. Я жив, и я не умру на том корабле, но я осквернен.

— Мной?

— Подумай — и поймешь.

Помолчав, Палмер Элдрич пожал плечами и сказал:

— Ладно. Меня изгнали из одной планетной системы... не буду говорить из какой, поскольку это не имеет никакого значения,— тогда я вселился в этого сумасшедшего, желающего быстро разбогатеть представителя вашего вида. Небольшая часть меня перешла и в тебя. Однако лишь небольшая. Постепенно, с течением времени ты от этого избавишься. Другие колонисты ничего не заметят, поскольку это затронуло и их; это произошло, когда они приняли средство, которое я им дал.

— Мне хотелось бы знать,— сказал Барни,— чего ты намеревался достичь, снабжая нас чуинг-зет.

— Вечности,— спокойно ответило сидевшее напротив него существо.

Барни поднял глаза:

— Размножение?

— Да, единственным доступным мне способом.

Охваченный отвращением, Барни сказал:

— Боже мой. Мы все были бы твоими детьми.

— Теперь уже не о чем беспокоиться,— сказало существо и весело, совсем по-человечески рассмеялось.— Занимайся своим огородом, копай оросительную систему. Я, честно говоря, с нетерпением жду смерти и буду рад, когда Лео Булеро сделает то, о чем он сейчас думает... что он запланирует сейчас, когда ты отказался принять токсин, отравляющий мозг. Во всяком случае, я желаю тебе счастья здесь, на Марсе; мне бы такая жизнь вполне подошла, но что делать... не вышло.

Элдрич встал.

— Ты мог бы вернуться в прежнее состояние,— сказал Барни.— Вернуть себе тот облик, в котором ты пребывал, когда тебя встретил Элдрич. Тебе незачем торчать здесь, в его теле, когда Лео откроет огонь по твоему кораблю.

— Мог бы? — насмешливо сказал тот.— Может быть, тогда меня ожидало бы нечто худшее. Ты не можешь этого понять, ты — существо, жизнь которого относительно коротка, а короткая жизнь означает намного меньше...— Он замолчал, задумавшись.

— Не говори,— сказал Барни,— я не хочу этого знать.

Когда он снова поднял глаза, Палмера Элдрича уже не было.

Он закурил следующую сигарету.

«Что за болото,— подумал он.— Значит, так мы реагируем, когда наконец встречаем в Галактике другое разумное существо. И так ведет себя оно, так же глупо, как и мы, а со многих точек зрения и намного хуже. И этого никак не изменить. Уже не изменить».

А Лео думал, что конфронтация с Элдричем с помощью этого токсина дает нам какой-то шанс. Забавно.

И вот он я, не сделавший того, что должен был сделать, чтобы помочь суду. Физически и психически нечистый.

Может быть, Энн сумеет что-то для меня сделать,— вдруг пришло ему в голову.— Может быть, существует какой-то способ вернуться в предыдущее состояние — прежде чем нынешнее станет постоянным».

Он пытался что-то вспомнить, но он так мало знал о неохристианстве. Во всяком случае, стоило попытаться; всегда есть какая-то надежда, а в предстоящие годы она будет ему необходима.

Тем не менее существо, обитающее в глубинах космоса, а теперь принявшее облик Палмера Элдрича, в определенной степени было подобно Богу, а если даже оно и не было Им, решил Барни, то, во всяком случае, оно было частью Его творения. Так что часть ответственности лежала на Нем. Барни был убежден, что Он должен отдавать себе в этом отчет.

Только как заставить Его признать это? Это могло оказаться значительно более трудной задачей.

Может, стоило все же поговорить с Энн Хоуторн, она могла знать какой-нибудь способ, чтобы это совершить.

Хотя он сомневался в этом. У него было ужасное предчувствие: простое, легко облекаемое в слова, относящееся к нему самому и ко всем остальным, ко всей сложившейся ситуации.

Есть такая вещь, как спасение души. Однако...

Не для всех.

Возвращаясь на Землю из закончившегося неудачей полета на Марс, Лео Булеро постоянно совещался с сопровождавшим его Феликсом Блау. Наконец они поняли, что нужно делать.

— Он постоянно путешествует между Венерой и другими планетами, а также своими владениями на Луне, подытожил Феликс Блау.— А мы знаем, как легко уничтожить корабль, летящий в пустоте; даже небольшая дырочка...

Он проиллюстрировал свои слова жестом.

— Нам потребуется поддержка ООН,— угрюмо сказал Лео.

Ему и его организации разрешено было иметь только пистолеты. Ничего, что мог бы применить один корабль против другого.

— У меня есть некоторые данные, которые могут пригодиться,— сказал Феликс, копаясь в своем дипломате — Как ты, наверное, знаешь, наши люди в ООН имеют доступ в кабинет Хепберн-Гилберта. Мы не можем заставить его что-либо сделать, но, по крайней мере, мы можем это обсудить.

Он достал какой-то документ.

— Наш Генеральный секретарь обеспокоен постоянным появлением Палмера Элдрича во время каждого из так называемых перевоплощений, вызванных употреблением чуинг-зет. И он достаточно умен, чтобы правильно интерпретировать этот факт. Так что, если это будет повторяться, Хепберн-Гилберт окажется, несомненно, более склонным к сотрудничеству, по крайней мере тихому...

— Позволь тебя кое о чем спросить,— прервал его Лео.— С каких пор у тебя искусственная рука?

Взглянув, Феликс удивленно хмыкнул. Потом, посмотрев на Лео Булеро, сказал:

— И у тебя тоже. Кроме того, у тебя что-то не в порядке с зубами, открой рот, давай посмотрим.

Лео без слов встал с кресла и пошел в туалет, чтобы взглянуть на себя в большое зеркало.

Не было никаких сомнений — даже глаза. Смирившись, он вернулся на свое место. Некоторое время оба молчали, Феликс механическими движениями листал документы — о боже, думал Лео, действительно механическими! — а его клиент попеременно смотрел то на него, то на усыпанную звездами пустоту межпланетного пространства.

Наконец Феликс сказал:

— В первый момент человек глупеет.

— Да,— хрипло согласился Лео.— И что теперь? Что будем делать?

— Примем как должное,— ответил Феликс.

Он пристально разглядывал людей, сидевших по другую сторону прохода. Лео тоже посмотрел и тоже увидел. Та же деформированная челюсть. Та же блестящая металлическая правая рука, одна — держащая газету, другая — книгу, третья — нетерпеливо постукивающая пальцами. Все одинаковые, во всех креслах, до самой кабины пилотов.

«И там наверняка тоже»,— понял Лео. Все.

— Однако я все-таки не совсем понимаю, что это значит,— беспомощно сказал Лео.— Значит, мы... ну, ты знаешь. Под влиянием этого ужасного наркотика и...

Он безнадежно махнул рукой.

— И мы оба сошли с ума.

— Ты принимал чуинг-зет? — спросил его Феликс.

— Нет. Со времени той инъекции на Луне — нет.

— Я тоже нет,— сказал Блау.— Совсем. Значит, оно распространяется. Даже без употребления наркотика. Он везде, вернее, оно везде. Великолепно, Хепберн-Гилберту придется пересмотреть свою позицию. Ему придется взглянуть фактам в лицо. Думаю, Палмер Элдрич совершил ошибку, он слишком далеко зашел.

— Может быть, он не смог удержаться,— сказал Лео.

«Может быть, эта проклятая тварь ведет себя как протоплазма, она должна поглощать все вокруг себя и разрастаться... инстинктивно расти и расти. Пока ее не уничтожат,— думал он.— И это должны сделать мы, в особенности я — Хомо сапиенс эвольвенс. Я — человек будущего. Если только ООН нам поможет. Я — спаситель новой расы».

Он думал о том, достигла ли уже эта зараза Земли... Цивилизация Палмеров Элдричей: седых, худых, сгорбленных и необычно высоких, и каждый с искусственной рукой, стальными зубами и электронными глазами. Это было бы не слишком приятно. Он, спаситель, содрогнулся, представив себе подобную картину.

«А если это затронет и наш разум? — задавал он себе вопрос.— Не только внешний облик, но и мозг... Что тогда будет с моим планом — убить эту тварь?

Уверен, что это нереально,— подумал он.— Я знаю, что прав я, а не Феликс; я все еще нахожусь под действием первой дозы — я так и не пришел в себя, такова правда».

Эта мысль принесла ему облегчение: все еще существовала настоящая, нетронутая Земля, лишь он один пострадал. Неважно, насколько подлинными могли казаться сидевший рядом Феликс, корабль и воспоминания о визите на Марс и разговоре с Барни Майерсоном.

— Эй, Феликс,— сказал он, толкнув его локтем.— Я призрак. Понимаешь? Это мой собственный мир. Естественно, я не могу этого доказать, но...

— Мне очень жаль,— лаконично ответил Феликс,— но ты ошибаешься.

— А, перестань! В конце концов я проснусь, когда этот паршивый наркотик перестанет действовать. Я буду пить много жидкости, чтобы быстрее вымыть его из организма.

Он махнул рукой.

— Стюардесса! — крикнул он.— Дайте нам выпить. Для меня бурбон с содовой.

Он вопросительно посмотрел на Феликса.

— Мне тоже,— буркнул тот.— Только с кусочком льда. Однако много льда не кладите, когда он тает, от него портится вкус.

Вскоре стюардесса вернулась с подносом.

— Вам со льдом? — спросила она Феликса.

Это была симпатичная блондинка с зелеными, блестевшими, как драгоценные камни, глазами, а когда она наклонилась, Лео заметил ее безупречной формы грудь. Лео с интересом посмотрел на девушку. Однако деформированная челюсть портила все впечатление. Он почувствовал себя обманутым, обокраденным. Он вдруг заметил, что исчезают и глаза за длинными ресницами. Они превратились в... Он отвернулся, разочарованный и подавленный, и больше не смотрел на нее, пока девушка не ушла. Он осознал, что в отношении женщин эту перемену будет особенно трудно перенести; в частности, он без особого удовольствия думал об очередной встрече с Рони Фьюгейт.

— Видел? — спросил Феликс.

— Да, и это доказывает, что мы должны действовать быстро,— сказал Лео.— Сразу же, как только мы приземлимся в Нью-Йорке, нужно разыскать это ничтожество, Хепберн-Гилберта.

— Зачем?

Лео внимательно посмотрел на него и показал на искусственные блестящие пальцы, в которых Феликс держал бокал.

— Собственно, я ими доволен,— ответил Феликс.

«Я тоже так думал,— подумал Лео.— Именно этого я и ожидал. Однако я все еще верю, что доберусь до тебя, если не на этой неделе, то на следующей. Если не в этом месяце, то когда-нибудь. Я знаю, я уже знаю себя и знаю, на что я способен. Все зависит от меня. И очень хорошо. Я в достаточной степени заглянул в будущее, чтобы никогда не сдаваться, даже если я буду единственным, кто не сдался, кто продолжает вести прежний, до-элдричевский образ жизни. Ни на что иное, кроме веры в силу, которой я с самого начала обладаю, я не могу опереться, чтобы победить. Так что в некотором смысле это не я, это нечто внутри меня, до чего даже Палмер Элдрич не в состоянии добраться и поглотить, поскольку это не есть часть меня и не может быть мною утрачено. Я чувствую, как оно растет. Противостоя внешним, несущественным изменениям, таким как рука, глаза и зубы, оно свободно от всех стигматов зла, которые Палмер Элдрич привез с Проксимы: отчуждения, отрыва от действительности и отчаяния.

Мы уже жили тысячи лет под гнетом древнего проклятия,— думал он,— которое частично уничтожило нашу святость, источник которой был намного могущественнее, чем Элдрич. А если и оно не в состоянии полностью лишить нас души, то что же еще способно на это? Неужели оно собирается довершить начатое? Если оно этого хочет... если Палмер Элдрич верит, что для этого он здесь,— он ошибается. Поскольку этой силой я был наделен, не зная об этом... и даже то древнее проклятие не смогло меня ее лишить. Ну так что же?

Мне говорит об этом мой эволюционировавший разум,— подумал он,— э-терапия не прошла даром. Может быть, с некоторой точки зрения я не буду жить так долго, как Палмер Элдрич, но с другой — значительно дольше; я прожил сто тысяч лет ускоренной эволюции и стал очень мудрым — это окупилось. Теперь для меня все ясно. А на курортах Антарктики я найду других, подобных мне; мы создадим гильдию спасителей, спасающих остальное человечество».

— Эй, Блау,— сказал он, толкнув Феликса искусственным локтем.— Я ваш потомок. Элдрич прибыл сюда из другого пространства, а я из другого времени. Понимаешь?

— Угу,— буркнул Феликс Блау.

— Посмотри на мой череп, высокий лоб, я шароголовый, А этот гребень: не только на макушке, но и на всей голове. Так что в моем случае терапия действительно дала результаты. Поэтому пока не сдавайтесь. Верьте в меня.

— Хорошо, Лео.

— Держись рядом со мной. Ты будешь мне нужен. Может быть, я буду смотреть на тебя парой люксвидовых искусственных дженсеновских глаз, но я все еще буду там, внутри. Хорошо?

— Хорошо,— ответил Феликс Блау.— Хорошо, Лео.

— «Лео»? Как ты можешь продолжать называть меня «Лео»?

Выпрямившись в кресле, изо всех сил стиснув подлокотники, Феликс Блау умоляюще посмотрел на него:

— Подумай, Лео. Ради бога, подумай.

— Ну да,— внезапно протрезвев, кивнул Лео.— Извини. Это пройдет. Я знаю, что ты имеешь в виду; я знаю, чего ты боишься. Однако это ничего не значит.

Потом он добавил:

— Я буду думать, как ты говоришь. Я не забуду.

Он торжественно кивнул в знак обещания.

Корабль мчался вперед, все ближе и ближе к Земле.

Примечания

1

Пожалуйста, господин (нем.).

2

Автором данного высказывания является немецкий драматург Йодль, хотя наибольшую известность оно приобрело в устах доктора Геббельса. (Прим. перев.)

3

Straw (англ.) — соломенный. (Прим. перев.)

4

Искаженный эпиграф Джона Донна кроману Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол». (Прим. перев.)

5

Например (нем.). (Прим.перев.)

6

Кровь и... (нем.) (Прим.перев.)

7

Начнем (нем.). (Прим.перев.)

8

Не правда ли? (нем.) (Прим. перев.)

9

«Банни» по-английски значит «кролик», «лапушка». (Прим. перев.)

Content

Филип ДИК
Сдвиг времени по-марсиански

Порвалась дней связующая нить © Перевод М. Гутова

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Человек в Высоком замке © Перевод Г. Корчагина

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Сдвиг времени по-марсиански © Перевод М. Ланиной

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Кланы Альфанской Луны © Перевод М. Дронова

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Стигматы Палмера Элдрича © Перевод К. Плешкова.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Примечания