Нацуо Кирино

Хроника жестокости

Natsuo Kirino

What Remains (Zangyakuki)

残虐記 © Natsuo Kirino 2004

© Логачев С., перевод с японского, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Издательство «Бунтёся»,

отдел публикаций,

литературная редакция,

г-ну Ёсиюки Яхаги

Уважаемый господин Яхаги!

Позвольте выразить Вам глубокое уважение и пожелать добра и благополучия.

Прошу извинить за беспокойство, которое доставляю Вам этим письмом. Я муж Кэйко Убукаты, «Наруми Коуми». Благодарю Вас за поддержку, которую Вы постоянно оказываете моей супруге.

Очень сожалею, что приходится к Вам обращаться. Прежде всего, прошу не удивляться тому, что я собираюсь сообщить.

Дело в том, что моя супруга пропала и отсутствует уже две недели. Вроде вышла погулять и исчезла. От нее нет никаких известий, и было бы неправдой сказать, что я за нее не переживаю. Впрочем, моя супруга – женщина эксцентричная, я искренне надеюсь, что когда-нибудь она вернется, и буду ждать ее, сколько потребуется. К счастью, похоже, она отказалась от предложения одного журнала – редакция хотела, чтобы она писала им что-то с продолжением в каждый номер. Меня это утешает, иначе мы подвели бы многих людей.

«Хронику жестокости» – распечатанный на принтере текст, который прилагается к моему письму, – я обнаружил на столе супруги. Сбоку от заглавия была приклеена записка: «Переслать в издательство «Бунтёся», господину Яхаги». Вот я и подумал: вдруг Вы как раз ждете эту рукопись. Кроме этой записки она больше ничего не оставила. Я понятия не имею, что случилось с женой. Может быть, ее исчезновение как-то связано с содержанием этой рукописи.

Сказать по правде, какое-то время я сомневался, надо ли Вам ее пересылать. Тому есть три причины: я не знаю, действительно ли она хотела ее Вам отправить; извините, конечно, но я боялся, что через Вас об исчезновении моей супруги станет известно окружающим; и еще меня смущало, что я никого не знаю в издательских кругах, и теперь некоторые факты станут достоянием гласности. То, что в этой рукописи, – произошло на самом деле. Вот что я имел в виду, написав, чтобы Вы не удивлялись.

Мою супругу, в девичестве – Кэйко Китамуру, похитили, когда ей было десять лет. Похититель держал ее взаперти больше года, пока его не арестовали. Кэйко освободили невредимой, дело закрыли. Потом она перешла в среднюю школу, сменила место жительства, поэтому в нашей округе никто не знает, что писательница Наруми Коуми пережила такое. Насколько я знаю, супруга никому не рассказывала о том случае. В ее первой книге – «В грязи» – описывается одно происшествие, однако там сюжет строится вокруг обнаруженного трупа. Был такой реальный случай, который произошел до похищения Кэйко.

Правда, мне помнится, тогда о ее книге писали, что сюжет «вызывает ассоциации с похищением ребенка несколько лет назад». Еще помню, супруга говорила, что Вы, как редактор ее литературного дебюта, искренне удивлялись и спрашивали ее: «Впечатление такое, будто это писала не школьница, а взрослый человек. Что же такое вы пережили?» С тех пор прошло семнадцать лет, и все это время Вы, господин Яхаги, были куратором моей супруги. Я не знаю, насколько откровенны вы были при общении. Может быть, она Вам что-то говорила о том случае?

Завесу молчания, которой моя супруга окружила эту историю, нарушило одно-единственное письмо. Она получила его от того самого преступника, который, искупая свою вину, отсидел двадцать два года в тюрьме. Я только что прочитал «Хронику жестокости», но мне остается непонятным, повлияло ли как-то это письмо на мою супругу. Возможно, оно разбудило в ней воспоминания о том случае, и ее исчезновение как-то связано с этим. Не знаю. Однако мысль о том, что тяжелый эпизод из ее жизни, о котором она должна была забыть и не вспоминать, мог снова ожить в ее памяти, вызывает у меня боль и жалость. Я, ее муж, не в состоянии ничего сделать, бессилие опустошает, но я все равно буду ждать Кэйко.

Письмо этого человека помещено в самом начале «Хроники жестокости». Я считаю его частью оставленного супругой текста и поэтому посылаю все в таком виде. Не хочется думать, что с моей супругой что-то случилось, но если это так, я хотел бы обсудить с Вами судьбу рукописи, поэтому направляю ее Вам. Позже свяжусь с Вами по телефону.

С уважением,

Дзюнро Убуката

Наруми Коуми

Хроника жестокости

Уважаемая Наруми Коуми-сэнсэй!

Извините, что к вам обращаюсь. Ни с того ни с сего.

Имя на конверте не настоящее. Я подумал: напишу настоящее – ни за что читать не станете. Прошу прощения, что соврал. Это в последний раз.

Вы, наверное, очень удивились моему письму. Харада-сэнсэй, который за мной смотрит, строго приказал, чтобы я ни за что не писал пострадавшей, а то меня опять посадят в тюрьму, но мне так хотелось написать. Вот и написал. Пожалуйста, не выбрасывайте, прочитайте до конца. Очень прошу.

В прошлом году меня выпустили из тюрьмы. Я сидел в городе Сэндай. Если не считать предварительное заключение, просидел двадцать два года, восемь месяцев и двенадцать дней. Очень долго, так что я даже перестал дни считать. Но Харада-сэнсэй точно сказал, сколько прошло.

В тюрьме я все думал вам написать, брал много книг из библиотеки, читал, учился, но мало чего запомнил. Имею в виду, как писать иероглифы и слова. Надзиратели и «старики», с которыми я сидел, говорили, что я тупой. Вот я толком писать и не научился. В тюрьме мне здорово доставалось, с работой тоже ничего не получалось, я то и дело попадал в тюремную больничку. Из-за этого и дни считать разучился.

Сейчас работаю уборщиком в больнице, куда меня устроил Харада-сэнсэй. Там всем распоряжается один человек, его зовут Кимура, я его так же боюсь, как надзирателей. Он приказал, чтобы я звал его Кимура-сэнсэй. Он все время сердится и шпыняет меня, зато я могу выходить во двор, и здесь все равно не так плохо, как в тюрьме. Зимой много снега и очень холодно, и все-таки снег не такой холодный, как бетон. Живу рядом с больницей, в общежитии, есть хожу в больничную столовую. В столовой работает Кумагаи-сан. Она очень добрая, я ее люблю за это. Недавно она угостила меня пудингом. Меня одного, больше никого. Когда я спросил, почему она дала мне пудинг, она сказала: «У тебя же день рождения. Пятьдесят лет». Кумагаи-сан очень хорошая.

Моя работа – убирать двор и склад за зданием больницы. На складе я работаю в маске. Там страшновато – говорят, когда выбрасываешь шприцы, можно уколоться иголкой. Надо осторожно. Я, конечно, надеваю перчатки, но шприц может и через перчатку проколоть. Я сказал Кимуре-сэнсэю, а он: «Тебе б железные руки приделать, тогда никакая иголка не возьмет». Я сразу представил металлический цех, где раньше работал, и вдруг заплакал. Почему? Наверное, потому что вспомнил про вас. Вам неприятно? Хорошо, не буду, хотя хотелось бы и про это написать.

Наступило время сухих листьев. Сколько их ни убирай, на следующий день опять полно на том же самом месте. Как странно… Здесь, как и раньше в тюрьме, я начинаю путать дни. Что было вчера, что позавчера, что позапозавчера, что еще раньше?.. Вдобавок солнце сейчас заходит рано, быстро темнеет, и становится грустно и тоскливо. И зимой, когда выпадает снег и все вокруг одинаковое, я тоже дни не различаю.

Все собирался написать вам письмо, но как-то не получалось. И все-таки написал. Потому что увидел вашу фотографию. Кимура-сэнсэй ел бэнто и читал газету, и я в ней увидел вас. Я ваше лицо ни за что не забуду, сколько лет ни пройди. Сердце у меня так и заколотилось, и я спросил у Кимуры-сэнсэя: «Это кто?» Он засмеялся: «Это Наруми Коуми, очень известная романистка. Тебе-то что за дело?» И бросил газету в мусорное ведро, а сверху выплеснул чайную заварку, промочил газету, но я потом ее расправил и высушил.

Вас зовут по-другому, не так, как раньше. Странно как-то. Была Миттян, а теперь Наруми Коуми? А романистка – это кто пишет романы, да? Вообще-то мне это дело не очень нравится. Потому что я ни одного романа не читал. В тюрьме как-то взял один попробовать, но так и не понял, про что там написано. Я спросил у одного «старика»: «Почему я ничего не понимаю?» – «Потому что в этих романах одно вранье, – сказал он. – А ты вранье от правды отличить не можешь, потому как тупой».

Конечно, я тупой, но зачем вам сочинять вранье? Так вы и про меня можете все наврать. Я очень из-за этого переживаю. Мне не просто грустно, даже какая-то злость разбирает.

В тюрьме я все время думал о вас. И плохих мыслей у меня не было. Потому что я думаю о том, что сделал, и мне хотелось попросить у вас прощения. И хотя мне кажется, что вы никогда меня не простите, я толком не могу понять – почему. И еще очень жалко, что вы стали взрослой и сочиняете непонятные романы. Теперь вы взрослая врунья, мне кажется.

Харада-сэнсэй, сказал, что я вышел из тюрьмы, искупив свою вину, но я точно не знаю, правильно он говорит или нет. А Карасава-сэнсэй, адвокат, наоборот ругается: мол, не очень-то ты каешься. Не знаю, почему, но, по-моему, я стал совсем тупой, еще хуже, чем раньше. Так что это мое письмо – последнее. Больше писать не буду, не волнуйтесь.

Простите за все. Хотя можете не прощать, я не против. Но я вас тоже не прощу, наверное. Будьте здоровы.

Кэндзи Абэкава

1

Послание Кэндзи прислали из издательства вместе с тремя письмами от моих почитателей. Такие письма предварительно распечатывали в редакции – проверяли, нет ли в них угроз или не сунул ли кто в конверт бритвенное лезвие, – и только потом отправляли мне, но лишь письмо Кэндзи каким-то образом проскочило «цензуру». Дело, скорее всего, не в нерадивости редактора. Может статься, воля Кэндзи, его желание вступить со мной в контакт помогли его письму обойти чужие руки. Или же меня потихоньку исключают из категории «важных авторов», и потому редактор позволил себе относиться к своим обязанностям спустя рукава.

На конверте стоял адрес издательства. На оборотной стороне – штамп небольшого городка на побережье Японского моря и имя отправителя – Кэн Кумагаи. Почерк на конверте явно женский, видимо, его надписала та добрая женщина, о которой упоминается в письме Кэндзи, да еще разрешила ему использовать свою фамилию. Письмо написано дешевой синей шариковой ручкой на листке обычной почтовой бумаги, которую можно купить в любом супермаркете. Письмена у Кэндзи получились корявые, спотыкающиеся, лишь нажим оказался необычайно сильным – следы от шарика так четко отпечатались на другой стороне листка, что создавали почти физическую иллюзию его присутствия. Несколько минут я сидела в растерянности, держа перед собой письмо.

Поразило меня не только то, что написал преступник: «Можете меня не прощать… Я вас тоже не прощу, наверное», – но и ощущение «жертвы», ожившее в памяти спустя двадцать пять лет. Такое живое и острое, что я почувствовала совсем близко, рядом, присутствие странного, подозрительного «чужака», грубо вторгающегося в мою жизнь. Объект этого вторжения – не сознание, а именно жизнь, моя плоть и кровь. Жизнь, которую я проживаю день за днем. Этот ход вещей вдруг кем-то нарушается, разлетается в щепки, и рождаются абсурд и страх, против моей воли делающие меня другой. Что касается сознания, оно по обыкновению невозмутимо включается потом, после резкой перемены в жизни, и служит тому, чтобы навести какой-то порядок в душе. Научить этому может лишь страшный личный опыт. Поэтому, даже говоря на эту тему, я не распространяюсь о том, чем все это может кончиться.

Я начала писать, стала писательницей и наглухо закрыла свою жизнь от посторонних. Не исключено, что в этом моем решении была неизбежность, единственный выбор, который мне оставался. Потому что писательство дает возможность жить, не оглядываясь ни на кого и ни на что, за счет того, что ты превращаешь себя в отточенное оружие, позволяющее глубоко проникнуть в предмет.

Но почему Кэндзи все равно, прощу я его или нет? И откуда у него мысль, что и ему меня прощать не надо? Причина в том, что я романистка, сочиняющая всякие небылицы? Я положила несколько раз перечитанное письмо на край стола и задумалась. Вокруг все изменилось от самого присутствия этого письма. Компьютер, картины, украшавшие стены, цветы на столе – все сразу утратило реальность, выцвело и поблекло. В комнату проникло чужеродное тело. Я перестала понимать, что за тип этот Кэндзи. Да и кто я сама такая – тоже.

Итак, я писательница, пишу романы под псевдонимом Наруми Коуми. Собственно, в письме об этом уже сказано. Мне тридцать пять. Мой дебют состоялся рано, в шестнадцать лет, в конце первого класса школы третьей ступени[1]. Мою первую книжку – «В грязи» – называли «шокирующим произведением, которое останется в истории литературы». Ее хвалили на все лады: как школьница сумела так достоверно и полно изобразить агрессивную, жестокую натуру молодого человека?! Всех поражало несоответствие между автором и текстом.

«Грязь» принесла мне известную литературную премию «Новые имена». После этого проблемные книги стали выходить одна за другой, и на меня посыпались многочисленные премии, накладывавшие слой за слоем ретушь на мое раннее сочинение. Меня называли «не по годам зрелым мастером», «изумительным талантом», мне пели дифирамбы, от которых сводило зубы. Так я прожила лет до двадцати пяти.

Столь блестящий дебют привлек ко мне всеобщее внимание. Для меня его оказалось слишком много, и я стала избегать чужого общества. Ведь из того, что мне довелось пережить, я хорошо знала, как скрываться от посторонних глаз. Постепенно меня записали в мизантропки и оставили в покое.

В университет я не пошла, близких друзей и любовников не завела, из дома почти не выходила. Жила как в тюремной одиночке, подобно Кэндзи. Тяга к одиночеству никуда не делась, у меня ни мужа, ни детей, ни собаки, ни кошки, ни даже птички, живу одна в квартире на окраине Токио, почти на границе с префектурой Сайтама.

Однако сейчас я самая обычная писательница; славословия в мой адрес кончились. Когда на меня был большой спрос, я могла на гонорары купить пару-тройку коттеджей, но теперь мой годовой доход не слишком отличается от того, сколько получают клерки, которые по утрам, ссутулившись, торопятся на станцию. Хотя, конечно, здесь и моя лень виновата. Став взрослой, я сама себе стала неинтересна. Получилось так, что меня задвинули в угол вместе со всей моей литературной известностью.

В лицо мне никто этого не говорит, но за спиной наверняка шепчутся, что я исписалась. Да, для литературных журналов я не пишу, ограничиваюсь очерками в журналы для женщин или издания, рекламирующие кредитные конторы. Надо же как-то на жизнь зарабатывать. Кэндзи упрекнул меня, что я сочиняю лживые романы, но романы я больше писать не могу.

При этой мысли я криво усмехнулась. Что ни говори, известие, что Кэндзи вышел из тюрьмы, и его письмо сразили меня наповал. Прошлое, которое, как я думала, безвозвратно осталось позади, вернулось ко мне в другом виде и тихо вздыхает за спиной. Прошло двадцать пять лет. Почему же мне хочется утаить то, что случилось тогда? Нет, есть вопросы и поважнее. С чего меня потянуло писать романы? И что за человек Кэндзи?

Сколько я ни думала над этим, ни к какому заключению так и не пришла. Сегодняшние представления не служат продолжением выводов, сделанных вчера, и не могут проложить дорогу к выводам, которые будут сделаны завтра. Пустые, бесполезные мысли, которые, закручиваясь в спираль, терзают меня, вызывают ассоциацию с переменчивым ветром, уносящим неведомо куда поднявшуюся пыль. Я вдруг вспомнила спиральки металлической стружки в цеху, где работал Кэндзи. Четверть века прошло. А вдруг его письмо – знак того, что пришло время перенести эти мысли и воспоминания на бумагу? Быть может, это будет последняя история человека, разучившегося писать истории.

Хочу сразу предупредить, что это будет не роман. Воспоминания – что произошло со мной двадцать пять лет назад, и раздумья – о себе, о том, какой я стала после этого. Ведь не задумавшись о собственной судьбе, которую перевернул Кэндзи, как задумался он о том, что совершил, невозможно остановить спираль мыслей, стремящуюся раскрутиться до самого неба, как росток в сказке про Джека, проклюнувшийся из бобового зерна.

То, что случилось тогда со мной, – серьезное преступление. Никаких сомнений. Это надо четко понимать. Двадцатипятилетний рабочий по имени Кэндзи Абэкава похитил меня, когда мне было десять лет, и целый год продержал у себя дома. За Кэндзи числились и другие преступления, поэтому после психиатрической экспертизы суд не стал с ним церемониться – дали пожизненное заключение.

Почему его вдруг выпустили – непонятно. Так или иначе, факт остается фактом: сейчас Кэндзи – под домашним арестом или как там еще бывает, живет в каком-то городке. Мне известно не больше, чем писала об этом случае пресса. Что произошло на самом деле, так никто и не узнал.

Я не рассказывала об этом ни полиции, ни родителям, ни врачам в психиатрической клинике. Если ребенком я не сказала правды, чтобы не прослыть лгуньей, то что теперь делать писательнице, которую Кэндзи упрекнул во лжи?

Дальше я собираюсь писать правду, и меня утешает только одно: даже если я умру, этот текст останется в моем компьютере, не доступный чужому глазу.

Не скажу, что у меня осталось много счастливых воспоминаний о детстве. Кто-то, наверное, проницательно заметит, что из-за того самого случая у меня искаженный взгляд на жизнь. Но ведь вся жизнь ребенка проходит как бы в полумраке, в тени, отбрасываемой взрослыми. И окружавшие меня взрослые о моем счастье не заботились.

Я родилась и выросла в городе М., от которого минут тридцать на электричке до Z., административного центра одноименной префектуры. Наш город очень живописный, он лежит у подножия знаменитой горы Y. Население – сто пятьдесят тысяч. С сельским хозяйством здесь не очень хорошо – в почве много вулканического пепла, – зато эти места издавна славятся крученой шелковой пряжей, благо воды для производства достаточно: по городу протекает полноводная река Т., – и еще своим шелковым рынком. Может, из-за этого у местных жителей такая сильная коммерческая жилка – своего никогда не упустят. После того, как шелководство пришло в упадок, удалось привлечь производителей текстиля, электроники, пищевых продуктов, и город выжил – здесь вырос целый промышленный район.

Вместе с фабриками в город пришли новые люди. Для тех, кто занимался старинным ремеслом, кто давно жил в городе и им гордился, пришельцы, сколько бы времени ни прошло, все равно оставались чужаками. Многие относились к ним с подозрением: понаехали бог знает откуда, преступность с собой привезли, так глядишь – скоро городу конец. Город разделился на две части – старожилов и пришельцев. М., который, по идее, должен был превратиться в новый промышленный центр, на деле оставался старомодным провинциальным поселением. Вот где я родилась и воспитывалась. Вместе с наводнившими город фабричными рабочими, то есть чужаками.

Наш дом стоял на берегу реки Т., протекавшей в северной части города. Отец на стареньком авто ездил на работу в город К., расположенный на другом берегу. Там большая пищевая фабрика. В этом городке жило тысяч пятьдесят; кроме отцовской фабрики – только металлообрабатывающий цех да коммунальное хозяйство. В общем, довольно бестолковое местечко. Крупные фабрики – электроника, лесопереработка и так далее – сосредоточены в М., а в К. только субподрядная мелочь. Выходит, предприятия тоже разделились. В К. все было наперекосяк, бестолково, и нравами местная публика отличалась диковатыми.

К появившимся в городе крупным фабрикам старожилы М. еще как-то привыкли, а вот к жителям К. относились откровенно холодно. Стоило человеку сказать, что он родом из К., как на него тут же сыпались грубые насмешки. И все дело в том, что, кроме мелких коммунальных объектов, в этом городке было еще кое-что, а именно: немалое количество увеселительных заведений, где мог оттянуться рабочий класс, целый «веселый» квартал. Кабаре, дома свиданий, кабаки и пивные. К. помимо прочего был городом тяжелого труда и удовольствий, населенным огрубевшими пролетариями и «ночными бабочками», слетавшимися туда со всей страны, чтобы вытрясти из пролетариев денежки.

В К. мне хода не было – родители запрещали. И все же один раз я побывала там с отцом.

Это было во втором классе, во время весенних каникул. По какой надобности мы туда поехали, не знаю, но мне запомнилась цветущая сакура, росшая вдоль дамбы на противоположном берегу, то есть там, где город М., в котором мы жили. Может, из-за того мы и ездили в К. – чтобы я могла поглядеть на сакуру с нового места, откуда у нее совсем другой вид.

Казалось, ну что такое К.? Перешел на тот берег – и все. Но там было все иначе. Хотя день был в полном разгаре, в городе стояла полная тишина, по улицам лениво бродили собаки и кошки, а больше ни одной живой души. Мне захотелось пить, я стала просить отца, но мы так и не нашли в округе столовую или кафе, куда можно было зайти с ребенком. Кругом стояли маленькие домики, в каждом – пивная или кабак, и ничего не работало. Жившие в городке рабочие вкушали днем неприхотливую пищу в заводских столовых.

– Здесь все открывается вечером, – сказал отец, и я представила, как К. выглядит в вечернее время. Переливаются неоновые огни, по улицам разгуливают пьяные мужики, орут. Для ребенка – совершенно непристойная картина. Днем нам попадались навстречу только ненакрашенные женщины с огрубелой кожей. Неужели вечером пудра и румяна сделают из них красавиц? – гадала я, вцепившись в руку отца.

– Гляди! Сакура!

Отец показывал на другой берег. Там вдоль дамбы низким белоснежным облаком пушилась буйно цветущая сакура. Между деревьями проглядывали наши дома. Кипенно-белая сакура под затянутым облаками небом и пепельного цвета многоэтажки. Глядя на эту картину, я подумала: в каком же никудышном месте меня угораздило жить. Но все же лучше, чем К., напоминавший мне город-призрак, который я видела в каком-то американском фильме. Женщина в белом платье, больше похожем на ночную рубашку, перехватила мой удивленный взгляд и махнула на нас рукой: мол, шли бы вы отсюда.

А в это время в городке К., в крошечном металлообрабатывающем цехе – всего-то двое рабочих – обретался Кэндзи.

Я выросла в большом микрорайоне на окраине М. Его построили специально для семей рабочих, которые все прибывали и прибывали в город. Дома расходились лучами, по три огромные десятиэтажки – такие не часто можно было увидеть в то время. Посередине стояло здание, в котором располагались администрация и клуб, и был разбит большой сквер, где устроили детскую площадку с разноцветными качелями и горками. В здании заседала дирекция, часто проходили детские утренники, но главным предназначением этого объекта было проведение траурных церемоний, когда кто-нибудь из жильцов, коротавших свои дни в тесных квартирах, умирал. Впрочем, большинство жителей микрорайона были люди не старые, поэтому в детстве я видела там похороны от силы пару раз.

В микрорайоне жили, должно быть, тысяч двадцать, не меньше. Он походил на одинокий голубой остров в океане. Там были школы – начальная и средняя, супермаркет, то есть все, что нужно для жизни. Однако большинство семей, заведя по несколько детей, еле сводили концы с концами. Как только дети начинали ходить в школу, матери, чтобы пополнить семейный бюджет, подряжались на уборку и упаковку урожая на соседних фермах.

Квартира в таком доме состояла из семиметровой столовой, соединенной с кухней, и двух комнат по девять метров. Плюс совмещенный санузел. Единая планировка во всех квартирах, семьи у всех примерно одинаковые. Идешь по улице, смотришь вверх, на балконы, – везде одна и та же забавная картина: в углу примитивный пластиковый ящик для всякой всячины, в хорошую погоду на каждом балконе проветриваются футоны. В мае на балконах развеваются маленькие карпы[2], в июле выставляются украшения на праздник Танабата[3], все лето стоят горшки с ипомеей – задание детям на каникулы для дневника наблюдений за природой.

В нашей квартире в одной девятиметровке спали родители, вторая была общая, вроде гостиной. Там стояло пианино, которое мать протирала тряпочкой по сто раз на дню. Комната была так заставлена мебелью, что мне приходилось чуть ли не подсовывать футон под пианино, чтобы устроиться на ночь. Но несмотря на тесноту, мне ни разу не приходило в голову, что хорошо бы иметь свою комнату. Все так жили, я была единственным ребенком в семье и считала, что мне повезло.

Каждый день отец переезжал по большому мосту в К. и направлялся на свою фабрику, где делали скороварную лапшу в картонных стаканчиках. Иногда на обратном пути он наведывался с приятелями в какую-нибудь дешевую забегаловку в «веселом квартале» и в такие дни обязательно приходил домой мрачный. Знал, что мать опять будет пилить: «Охота тебе по таким дырам шляться? Мог бы и здесь где-нибудь выпивку найти!»

В М. был свой «веселый квартал», старый, но отец ворчал, что такие места – только для «аристократов», которые поселились в М. давным-давно и воображают о себе невесть что, да еще для клерков, и приличному человеку там делать нечего. Матери нравились старые универмаги в центре, ресторанчики с давно заведенными правилами, и она недоумевала, почему отца тянет в такое вульгарное место, каким она считала К.

Когда я пошла в детский сад, мать стала давать уроки фортепиано на дому. Музыка была единственным увлечением, которым она могла похвастаться перед людьми. У нее была мечта – мечтала давать уроки, когда я вырасту. Дело, однако, ограничилось тем, что она успевала заниматься с детьми только в перерывах между домашними делами. До домашней музыкальной школы так и не дошло.

Для этого в нашей квартире не было места. Когда к нам приходили ученики, я перебиралась из «гостиной» на лестничную площадку и сидела там на футоне, пока не кончался урок. А зимой, в холодную погоду, я сидела в ванной и читала какую-нибудь книгу среди тазов и мочалок.

У ходивших к матери учеников отцы, как и у нас в семье, работали на пищевой фабрике и заводе электротехнического оборудования. Короче, семьи «синих воротничков». По этой ли причине или по какой другой и у родителей, заглядывавших к нам поблагодарить мать за своих отпрысков, и у их детей, приходивших на занятия, явно не хватало внутреннего равновесия – вид у них был слегка растерянный, сомневающийся, будто они не знали толком, чего им надо, но при этом имели такую бойкость речи, какая свойственна людям, уверенным в себе на все сто. Наверняка выражением лица я ничем от них не отличалась.

Мать – человек, ничего не понимавший в реальной жизни. Есть такое слово – «мера», так вот оно для нее не существовало.

Она говорила, что не хочет быть похороненной в заводском доме, всегда одевалась ярко, к месту и не к месту, любила экстравагантные наряды и поступки. От всего этого попахивало театральщиной. Длинная, почти до пола, юбка, красный палантин на плечах, синие тени на веках, большие блестящие клипсы, волосы выкрашены в каштановый цвет. Когда она, кокетливо улыбаясь, направлялась в супермаркет, люди обязательно оглядывались на нее и смотрели вслед. Наверное, остатки тепла, поселившегося в душе матери в молодости, когда она ходила на концерты, все время освещали ее изнутри.

Дома по утрам мать распевала хоровые упражнения. Если кто-то из соседей говорил, что слышал, как она поет, ее лицо расплывалось в улыбке в ожидании комплиментов. Если же люди молчали, она впадала в уныние и обижалась: «Это они нарочно, притворяются, что ничего не слышали. Думают, я нос задираю, раз музыкальное училище окончила. Вот и злятся».

У матери отсутствовало чувство реальности, она выглядела белой вороной в нашем микрорайоне, где все представляли собой однородную массу. Из-за этого мне часто доставалось. Хотела бы я знать: сколько людей искали меня по-настоящему, не притворяясь, что ищут, когда я пропала?

Мне постоянно говорили о матери гадости, отпускали в ее адрес идиотские шутки, но я была еще мала и, к счастью или несчастью, плохо понимала, что происходит. Тем не менее, уже тогда у меня было неприятное ощущение, что моя мать – не такая, как другие. Что касается отца, он был человек мягкий, бесконфликтный, даже рассердиться ни на кого не мог. Обычный технарь, он с головой ушел в разработку метода высушивания лука для добавления в ту самую лапшу, которую делали на его фабрике.

До того случая – это произошло осенью, когда я училась в четвертом классе, – я занималась с матерью музыкой и ездила в соседний городок в балетный класс. Больше никто из детей туда не ездил.

В нашем микрорайоне имелся свой балетный кружок, что-то вроде музыкального класса моей матери, учившей детей пению и игре на фортепиано. Занятия проходили в клубе раз в неделю. Мать сходила туда на разведку и, вернувшись, прошептала мне в ухо:

– Они там танцуют в спортивном трико. Прямо урок физкультуры, честное слово. Ну что это за преподаватель?! Руки, как крюки, даже на пуанты толком встать не может.

Так я стала ездить на балет в соседний городок и воспитала у себя куда более жесткий взгляд на действительность, чем у матери. Я научилась видеть жизнь такой, как она есть, не отворачиваясь от нее. Соседские ребята, завидев маменькину дочку, возвращающуюся с балета, тут же начинали надо мной издеваться. Одна девчонка тыкала пальцем в мои распущенные волосы, дразнила чучелом. Мальчишки бежали следом и пронзительно верещали, явно подражая маминым вокальным упражнениям. А те, кто постарше, насмехались над моим розовым балетным трико: «Глядите, какой поросеночек!»

Опустив голову, я спешила поскорее добраться до автобусной остановки. Кэндзи похитил меня, когда я возвращалась с балета, и после того, как меня освободили, я вот что подумала: все, кто меня травил, конечно, удивились, узнав, что со мной произошло, но посочувствовал ли мне хоть кто-нибудь?

В городке, куда я ездила, жили «белые воротнички», работавшие в нашем городе. В балетном классе местные девчонки тоже категорически отказывались меня признавать. В основном из семей клерков, служащих, учителей и богатых фермеров, они держались тесным кружком и были неразлейвода. Как только я появлялась на пороге класса, все тут же поворачивались в мою сторону и начинали шептаться и хихикать.

Наверное, я одета не так и лицо у меня дурацкое – вот они и смеются, с досадой думала я, но у их насмешливых улыбочек была и другая причина.

Как-то раз я закончила упражнение, ко мне подошла одна простушка из их компании и, не скрывая разочарования, сказала: «Думаешь, у тебя очень здорово получается, раз ты специально сюда ездишь?» Я долго не понимала, почему они меня так не любят. А оно вон, оказывается, в чем дело! Балет был мне безразличен, и я ездила в класс против воли, только потому, что мать этого хотела. Вот что им и не нравилось. Если бы я любила танцевать и занималась изо всех сил – тогда, может, меня бы и приняли за свою. Даже у детей дружбе сопутствует уважение. Говорят, девчонки из балетного класса, узнав, что я пропала по пути домой, переглянулись и тихонько рассмеялись.

Короче, я не соответствовала этому месту, но это как-то до меня не доходило. Мать я не любила, хотя, наверное, очень похожа на нее.

Занятия в балетном классе вела наивная девушка, которой еще не было двадцати пяти. Она надевала бледно-лиловое или нежно-голубое трико, обтягивавшее ее гибкую фигурку, и подобранную в тон цветастую юбку из жоржета, каждый день – другую, чем вызывала у девчонок восхищение. Поскольку в М. найти такие шикарные вещи было нельзя – специального балетного магазина в городе не открыли, – девчонки накупили жоржета и нашили юбок на свой вкус, чтобы походить на сэнсэя. Конечно, сшить юбку из тонкой ткани, да еще такого покроя ребенок не может, поэтому получилась нелепица – опять все легло на плечи родителей. Я же всегда надевала черное трико, хотя оно мне и не нравилось, зато выделялось на общем фоне, и матери об этом знать было ни к чему.

Все произошло в ноябре, вечером. Занятия в балетном классе заканчивались в пять часов. На улице было совсем темно, и почти всех девчонок приходили встречать матери. Только я одна садилась в автобус и ехала домой. Не понимаю, почему в тот вечер я не сошла на остановке в нашем новом районе, а поехала на другой берег. Помню только, что из-за черного трико девчонки обозвали меня вороной.

Как я потом слышала, никто из пассажиров автобуса не видел школьницу, которая сошла на конечной в К., на том берегу реки. Они заявляли об этом в один голос. То есть я исчезла, и никто этого не заметил. Тогда, надо думать, меня увезли на машине прямо с остановки, где я одна ждала автобуса? Полиция, видимо, так и посчитала и поиски в городе К. вела чисто для проформы, рассматривая в качестве подозреваемых лишь владельцев автомобилей из города и ближних деревень, которые никакого отношения к делу не имели. Для меня осталось тайной, куда они все смотрели – набившиеся в автобус взрослые, возвращавшиеся с работы, и школьники в кителях с высокими воротниками.

В автобусе я не спала. Должно быть, как и полагается четверокласснице, спокойно мне не сиделось – сначала я разглядывала пассажиров, потом вытащила заколки, стягивавшие волосы так туго, что, казалось, кожа со лба натянулась на затылок, проверила в сумке, с которой ездила в класс, на месте ли журнал комиксов, и тихонько вздохнула, вспомнив, как меня обозвали вороной. И еще: сидевший рядом со мной мужчина средних лет вроде бы подал мне заколку – я уронила ее на портфель, лежавший у него на коленях. И встретилась глазами с водителем автобуса, который посмотрел на меня в заднее зеркало, когда я выходила в К. на конечной.

Почему ни у кого из пассажиров не остановился на мне взгляд? Да потому что подсознательно им хотелось выбросить меня из головы, стереть из памяти. Разве не так? Не знаю, по какой причине, но в детстве меня окружала людская неприязнь. Со всех сторон – в микрорайоне, где мы жили, в школе, в балетном классе. Что вызывало эту антипатию? Выражение лица? Поведение? Видимо, хоть я сама этого не замечала, людей раздражало нечто, не способное найти компромисса с реальностью, – мне это передалось от матери. Впрочем, что-то мне подсказывало: людям хотелось вычеркнуть меня из списка – не то чтобы я уж очень выделялась на общем фоне, просто им было неприятно, некомфортно, что ли.

Или это железная воля Кэндзи начала действовать уже в автобусе? Воля Кэндзи… Вопль человека, жаждущего заполучить маленькое милое существо. Собаку, кошку, птичку… все равно. Все они были закопаны на заднем дворе цеха, где работал Кэндзи.

Автобус затормозил перед нашим микрорайоном, и я посмотрела на освещенные улицы городка К. за дамбой. Огни ярко сверкали. На самом высоком здании светилась неоновая вывеска кабаре – выплясывавшая девица в купальном костюме посылала воздушные поцелуи. Домой ехать не хотелось. Вернее, не хотелось видеть, как мать готовит ужин.

Будучи человеком импульсивным и раздражительным, она метала молнии на кухне, сдвинув брови и морща лоб. С грохотом доставала с полок чашки и тарелки. С силой дергала за ручки, выдвигая ящики, выхватывала оттуда палочки для еды. Бросала в раковину картофель из пакета. Громко стучала ножом по кухонной доске. Я никак не могла понять, почему она, человек, любящий красивое пение, с таким чувством играющая на пианино, в жизни издает такие звуки. Обычно, когда мать принималась за ужин, я тут же садилась к телевизору и отключалась. В тот вечер меня наверняка ожидала дома такая же сцена. Видеть мать в своем амплуа у меня не было никакого желания.

Мне вдруг пришла в голову мысль: может, поехать в К., встретить отца? Он наверняка заглянул куда-нибудь выпить по дороге с работы. Куда точно – неизвестно, но ведь можно по всем пивным пройти. Где-нибудь да найду. И я решила не выходить на нашей остановке и, дрожа от надежды и тревоги, переехала по мосту через Т.

Вечером К. выглядел совсем не таким, каким я его увидела два года назад. Тогда передо мной был город-призрак, теперь же он походил на парк развлечений с множеством вывесок, выкрашенных в мягкие цвета – оранжевый, розовый, – и сиянием неоновых огней. На улицах, продуваемых холодным осенним ветром, было полно людей. Откуда столько взялось? Компании мужчин в рабочих комбинезонах переходили от одного заведения к другому, выбирая какое получше; у пивных, заманивая клиентов, стояли женщины, все – в облегающих коротких платьях. Одна – смуглая, похожая на филиппинку – подмигнула мне. Совсем другая картина – не то, что несколько лет назад. Мне стало весело, и я несколько секунд задержалась у пивной, перед которой стояла филиппинка.

Но в этом многолюдье, как и среди пассажиров автобуса, не нашлось потом ни одного человека, который бы сказал, что видел в тот вечер девочку. Я смешалась с толпой взрослых, перемещалась вместе с ними, однако никто не запомнил меня. Впрочем, сейчас мне понятно, как так получилось. Взрослые, когда они в дурном расположении духа, детей вообще не замечают. Но с Кэндзи все было наоборот. Для него взрослые представляли всего лишь часть пейзажа, он никого и ничего не видел, кроме детей и животных.

Кто-то легонько коснулся моего плеча. Я удивленно обернулась – передо мной стоял парень с большим белым котом на руках. В сером джемпере и рабочих брюках. На ногах – сандалии и грязные носки с дыркой на пальце. Редкие, сухие, как солома, волосы падали на лоб. Глупая физиономия с бровями домиком. Смотревшие из-под них крошечные глазки дружелюбно улыбались. Филиппинка, увидев кота, ткнула в него пальцем, сказала что-то, но мужчина даже не посмотрел в ее сторону и коснулся кошачьей лапкой моих волос. Я пригладила волосы и рассмеялась:

– Вы меня испугали.

Ничего не говоря, парень снова взял кота за лапу и поманил меня: пошли с нами. Меня разбирало любопытство, я клюнула на удочку и двинулась за ним. Человек замяукал по-кошачьи: «Мяу-мяу!»

– Как похоже!

– Вот так.

Он свернул в темный переулок, и тут кот вырвался из его рук и бросился наутек.

– Удрал!

В тот же момент на голове у меня оказалась черная тряпка, и я перестала понимать, что происходит. Парень подхватил портфель, который я выпустила из рук, взвалил меня на плечо и пустился бегом. Его квадратное плечо больно упиралось мне в живот. В голове мелькало: ужас! что делать?! надо сказать отцу! Я не могла даже вскрикнуть. А вдруг он меня убьет?! От этой мысли я заорала:

– Папа! Папа!

Парень ущипнул меня за бедро через мешок – так больно, что я вздрогнула; меня била дрожь от страха. Теперь он что-то сделает со мной, что-то очень нехорошее. А потом убьет. Вдруг он меня в реку бросит? Пять лет назад один мальчик из моей школы свалился в реку вместе с велосипедом и утонул. Я притихла, парень тихонько мяукнул в знак торжества и перешел на шаг. Сколько он так шел – не знаю. Потом я услышала, как поворачивается ключ в замке, и топ-топ – вверх по лестнице. Снова ключ, толчок – и я в комнате. С мешком на голове. Щелкнул выключатель – зажегся свет, звон ключей, суетливый шорох. И вдруг раз! – и мешка нет. Яркий свет ослепил, я зажмурилась, и тут меня вырвало прямо на татами школьным обедом – хлебом и рагу.

– Я не нарочно!

Парень вытер рвоту черным мешком и стукнул меня по голове. Хоть и несильно – так наказывают нашкодившее животное, но у меня от этого все тело покрылось мурашками.

– Не кричи!

Я затрясла головой в знак того, что поняла, чего он хочет, и провела рукой по голове, расчесывая пятерней выпачканные рвотой волосы. От пальцев и волос воняло, хотелось смыть с себя эту грязь, но сказать я не решилась. «Зачем только я распустила волосы, когда ехала в автобусе!» – мелькнула в голове никчемная мысль, но потом меня охватил ужас: что же теперь будет? Ни о чем другом думать я не могла. Парень сунул черный мешок в пластиковый пакет, завязал его и поставил в прихожей к двери. «Ну кто так завязывает! Дурак какой-то!» – подумала я. Парень хлопнул в ладоши, как бы говоря: «Дело сделано!» – и повернулся ко мне.

– Теперь будешь жить здесь!

Я заплакала, но тихонько, чтобы не разозлить его. Парень, наклонив голову, смотрел на меня. Следил за моей реакцией? Тогда мне было всего десять лет, но у меня возникло неясное чувство, что я привыкаю к тому, как он со мной обращается.

Вытирая слезы вонючими пальцами, я оглядела комнату, в которой мне предстояло жить. Странное помещение, похоже на однокомнатную квартиру, но без окна – оконный проем заклеен черной бумагой, так что на улицу не выглянешь. На входной двери набиты листы фанеры – для крепости, что ли? Мертвенно-бледный свет люминесцентной лампы заливал разлохмаченные соломенные циновки и кровать, застеленную смятой простыней, не стиранной уже несколько месяцев.

– Что это за место?

– Здесь живет мой брат. Старший.

– Где? Где-нибудь в К.?

– Не помню.

Парень неловким движением включил электрический обогреватель. Допотопный и страшно грязный, он все-таки грел, а то я совсем продрогла. Собравшись с духом, я спросила о самом главном:

– Я больше не увижу папу и маму?

– Ага, – жизнерадостно отозвался парень, пристально разглядывая мое лицо, мокрое от слез. Было видно – он страшно рад, что затащил меня в эту комнату.

– И в школу не буду ходить?

– Какая уж тут школа? Ведь Миттян сразу убежит.

– Миттян?

– А я – Кэндзи. Давай дружить.

Миттян – это кто? И что значит: давай дружить? Для меня Кэндзи был взрослый. А как иначе я могла его воспринимать? Но услышав его слова, я подняла голову с ужасной мыслью: «Я попала в лапы к психу!» Меня охватило отчаяние.

– В каком классе Миттян учится?

– В четвертом, первая группа.

– Возьмите меня к себе в школу.

Я чуть не упала от изумления. Кэндзи, видимо, все понял по моему выражению, изменился в лице и недовольно посмотрел на меня:

– Что скажешь?

– Не буду говорить! Хочу домой!

Я разрыдалась. Заголосила во все горло и никак не могла остановиться. Кэндзи сначала растерянно ходил вокруг меня, нервно приговаривая: «Молчи! Молчи!» Эти слова оказались чем-то вроде запального шнура к взрывному устройству. Неожиданно я получила оплеуху и свалилась на пол. Щека горела, в голове звенела пустота. Было не столько больно, сколько страшно; схватившись за щеку, я отползла немного назад. Кэндзи не сводил с меня глаз. Повторяя, как молитву, «замолчи, замолчи», он несколько раз ударил меня кулаком по лицу. У меня искры из глаз посыпались. Я даже обмочилась от боли и ужаса.

– Миттян, молчи! Нечего орать! Ну, что скажешь?

– Хорошо.

Выдавив из меня ответ, Кэндзи удовлетворенно кивнул. Потом он еще не раз руки распускал, и всегда поводом служил какой-нибудь пустяк: стоило мне, к примеру, не сразу среагировать на какое-нибудь его требование или заплакать. Я перестала плакать в присутствии Кэндзи – боялась кулаков и настойчиво пыталась подстроиться под него.

В ту ночь, лежа на кровати, я не могла сомкнуть глаз. Лицо опухло и горело от полученной оплеухи, и я прижимала к щекам холодные ладони. Рядом сопел Кэндзи. Время от времени он начинал шарить рукой, проверяя, на месте ли я. Мне было гадко от его прикосновений, я старалась отодвинуться подальше, но он тут же прижимал меня к себе. Еще было противно, что я легла прямо в мокрых трусах. «Мяу!» – пробормотал во сне Кэндзи. Может, тогда я немного тронулась умом от отвращения и страха, потому что рассмеялась, услышав его голос. Кэндзи смотрел на меня в темноте. Почувствовав его взгляд, я замерла: сейчас врежет! Но Кэндзи лишь погладил меня по щеке грубой рукой.

– Что тебе не нравится, Миттян?

Кэндзи впадал в панику и бил меня, когда я начинала плакать. И ничего не имел против смеха – независимо от того, безумный он или обыкновенный, нормальный.

У меня скрутило живот. Подтянув колени, я согнулась пополам и обхватила его руками. Хорошо бы заснуть, но как заснешь, когда на щиколотках наручники – такие холодные, холоднее мокрых трусов – да еще прикованные к спинке кровати.

Что я только не передумала в ту ночь, совсем не по-детски. Что теперь делают родители? Зачем я поехала на тот берег? Что будет с сочинением «Мой город», которое я должна сдать? Сообщат ли в балетный класс, что меня не будет на следующем занятии? И наконец, я добралась до вопроса: кто меня похитил? Что за человек этот Кэндзи? Есть ли ответ на этот вопрос? Может быть, и нет. Даже сейчас, в тридцать пять лет, когда моя профессия – писать и думать, я все еще не могу на него ответить.

О том, что ночь кончилась, я догадалась на слух. Долетевшее издалека звяканье молочных бутылок, которые кто-то развозил по домам на велосипеде, и собачий лай возвещали о наступлении утра. Через окно в комнату не проникал ни единый лучик света, но у меня все равно оставалась маленькая надежда. Может быть, взрослые, узнав, что я пропала, придут на помощь? Пассажиры автобуса или филиппинка, видевшая меня вместе с Кэндзи. Ведь они могут сообщить в полицию. Шанс спастись обязательно есть.

– Эй! Просыпайся!

Потянувшись, Кэндзи сбросил одеяло, я поежилась от холода.

– Остаешься за хозяйку, Миттян. Я пойду вниз, работать.

– А что там, внизу?

– Цех.

Словами не передашь, как я расстроилась. Как отсюда сбежишь, если он внизу работает?

Кэндзи стал кое-как напяливать на себя разбросанную вокруг кровати одежду. Запихал ногу в штанину брюк – засаленных, в масляных пятнах, – продел руки в рукава серой рабочей робы. Не застегивая на робе молнию, сунул вторую ногу в брюки, затянул их матерчатым ремнем. Ширинку оставил нараспашку – видно, на такие пустяки он внимания не обращал. Потом взял со столика захватанную пальцами электробритву и начал бриться.

Услышав жужжание, я вспомнила, как мы столкнулись с отцом в ванной. Он зашел и стал бриться, а я смотрела, не отрываясь, и недоумевала: почему у взрослых дяденек каждый день к вечеру вырастает щетина?

Кэндзи, вчера вечером просивший меня принять его в первую группу четвертого класса, на самом деле взрослый, которому нужно бриться. Что же он тогда как ребенок? Наверное, у него не все дома. Вдруг мне пришла в голову одна мысль. Чтобы заманить меня в ловушку, Кэндзи стал со мной заигрывать, подлизываться. Значит, надо обязательно показывать, что ему удалось меня приручить. Потянуть как-то время, и когда-нибудь я смогу вырваться из этой комнаты. А Кэндзи схватит полиция и посадит в тюрьму. Ныть и проситься домой нельзя. Я уперлась взглядом в спину Кэндзи, но он, казалось, не замечал ничего вокруг. Лишь рассеянно водил бритвой по лицу и словно забыл о моем существовании. Точно такое же отсутствующее выражение я замечала у отца.

За дверью в коридоре послышалось громкое шарканье. Значит, в этом доме еще кто-то живет? Чтобы этот кто-то узнал, что я здесь, я громко сказала:

– Дяденька! Я пить хочу.

Кэндзи, похоже, разгадал мою хитрость и, подскочив ко мне, приложил указательный палец к губам: молчи! Но я его не послушала и продолжала вещать на всю комнату:

– Очень хочу пить. Дайте воды.

Кэндзи грубо зажал мне рот шершавой рукой. Шаги начали отдаляться, потом я услышала, как человек спускается по лестнице. Номер не вышел – как тут не расстроиться, зато стало хотя бы ясно, что рядом живут люди, и это немного меня приободрило. И не так страшно, что у Кэндзи такая рука – жесткая, холодная, с черной грязью под ногтями.

– Вода в чайнике! – Кэндзи показал на стол, где стоял закопченный алюминиевый чайник.

– Дяденька! Как же я попью? Отвяжите сначала.

Кэндзи замялся, нахмурил брови:

– Какой я тебе дяденька?

– Хорошо. Пусть Кэндзи. Снимите эти железки. Больно же.

Кэндзи внимательно оглядел наручники, с помощью которых приковал меня к кровати за ноги, наконец достал из кармана маленький ключ и открыл замок. Приглядевшись, я поняла, что наручники игрушечные, и я сама могла бы их легко разогнуть.

– Пока я буду на работе, сиди тихо. А то не получишь ни риса, ни воды. Будешь хорошей девочкой – принесу тебе что дадут на полдник в три часа. Иногда нам готовят мандзю[4].

Я тряхнула головой в знак согласия. Кэндзи с тревогой взглянул на меня, но потом отворил дверь и, выходя из комнаты, погасил свет. Дверь захлопнулась, повернулся ключ в замке. Кэндзи зашагал по коридору, и я осталась одна в кромешном мраке. А ведь за окном было утро.

Я залезла на кровать и стала всматриваться туда, где должно быть окно, заклеенное черной бумагой. Может, удастся ее оторвать и выглянуть наружу? Увидеть свет мне хотелось даже сильнее, чем сообщить кому-нибудь, что меня заперли в этой противной комнате, куда не мог просочиться ни один луч. Как же здесь страшно! А вдруг Кэндзи не вернется? Что же тогда – мне всю жизнь сидеть в темноте, до самой смерти? Меня охватил ужас от такой перспективы, сердце застучало так, что, казалось, вот-вот разорвется. Я слезла с кровати и на ощупь двинулась к окну.

Окно оказалось закрыто наглухо. К наличникам прибиты листы фанеры, а поверх наклеена черная бумага. Свет снаружи в комнату не проникал, а с той стороны, наверное, казалось, что это пустая комната, где никто не живет. Я схватилась за фанеру и потянула на себя изо всех сил, но пальцы без всякого толка лишь скользили по шляпкам намертво заколоченных гвоздей.

Вдруг как загрохочет – ба-бам! У меня даже ноги подкосились. И следом – ш-ш-ш! Как сжатый воздух выпустили. Потом опять – ба-бам! Будто бьют по чему-то. Удары повторялись со строгой периодичностью. В комнате даже воздух дрожал от невообразимого грохота. Прислушавшись, можно было понять, что работают две машины, без перерыва и каждая в своем темпе: ш-ш-ш! ба-бам! ш-ш-ш! ба-бам!

Вот в каком цеху работал Кэндзи. Грохот стоял на всю округу. Заткнув уши, я бессильно опустилась на соломенный мат. При каждом новом ударе пол ходил ходуном, все в комнате звенело и дребезжало. И кровать, и облезлый стол, и электробритва, и чайник. Все тело вибрировало, как под током.

– Помогите!

Но при таком шуме все мои крики не имели никакого смысла. Именно в тот момент я впервые поняла, каким сообразительным хитрецом оказался Кэндзи, прикидывавшийся слабоумным. Сажая меня в эту клеть, он знал: сколько ни кричи, сколько ни бейся, все равно из-за шума в цеху никто ничего не услышит. Не зная, куда деваться от отчаяния и накатившей на меня злости, я чуть не потеряла сознание. Пол подо мной вздрагивал с каждым ударом работавшей внизу машины.

Сейчас я стараюсь максимально точно восстановить в памяти и зафиксировать, что со мной было тогда. Хочется передать, как десятилетняя девчонка старалась выжить в той ситуации, мобилизовав для этого все имеющиеся у нее возможности – находчивость и сообразительность, силу тела и духа. Впрочем, я не уверена, что сумею выразить словами все мои надежды и отчаяние, которое меня охватывало. Хоть я и имею дело со словами – писательница все-таки, оживить сейчас на бумаге все, что я пережила тогда, в десять лет, просто-напросто невозможно.

Я не жалуюсь, не ною. Дело скорее в том, что сейчас я слабее и уязвимее, чем тогда. Ума с тех пор у меня прибавилось, зато со способностью точно воспроизводить то, что осталось в памяти, иначе говоря – передать реальные ощущения – стало гораздо хуже. Например, сейчас мне трудно поверить, что на следующее утро после ночи в комнате Кэндзи я потеряла сознание среди всего того шума и грохота. Я больше думаю о том, что не прощу Кэндзи ужасного насилия над собой.

Попытки внимательно проследить в памяти ход событий – это работа, и она сопряжена со многими неожиданными открытиями. Факт остается фактом: постоянный грохот, от которого некуда было деться, вызывал у меня куда более сильное смятение, чем присутствие Кэндзи. Тогда я боялась одиночества. Кэндзи был страшный тип, но за счет одного лишь воображения у меня создавалось реальное ощущение, что я живу.

Неожиданно наступила тишина. Отворилась дверь, и в комнату просочилась полоска света. Кэндзи вернулся с работы. Вместе с ним в комнату проник резкий запах наперченной лапши. Он включил электричество; я отвыкла от яркого света и старалась вернуться в окружавшую меня реальность. Кэндзи высоко поднял поднос, который был у него в руках.

– Миттян! Я тебе поесть принес. Проголодалась, наверное.

Для Кэндзи я что-то вроде домашней кошки, которую нужно вовремя накормить. С кошками так люди сюсюкают.

– Просыпайся.

Ничего не говоря, я оперлась на локоть, подняла голову и медленно встала с кровати. Есть совершенно не хотелось. Кэндзи поставил поднос на стол и взглянул на чайник.

– Пила?

– Д-да. – Кивнув, я сглотнула слюну и попросила: – Дайте еще.

Я стала пить прямо из носика, громко глотая. Вода оказалась невкусная, отдавала ржавчиной – видно, простояла в чайнике неизвестно сколько, но я никак не могла напиться. Все-таки девятнадцать часов ни капли во рту не было. Пить захотелось еще в балетном классе, когда кончились занятия, – отопление в помещении врубали на полную. Из глаз вдруг брызнули слезы. Я подумала, что спокойной жизни, которая у меня была до сих пор, больше не будет. Так и получилось. После того, как меня освободили, вернуться к прежнему я так и не сумела. Кэндзи, увидев эти слезы, непонимающе посмотрел на меня.

– Что с тобой, Миттян? О доме думаешь?

– Угу.

– Забудь. Да поскорее. – Кэндзи легонько коснулся моей головы. – На-ка, съешь лучше половину.

Кэндзи, видно, здорово проголодался – его рот был полон слюны. Он указал на поднос с едой, на котором стояла миска с удоном. Длинная толстая лапша, залитая бурым бульоном, вылезала через край. Блюдо было украшено ломтиком рыбного рулета и нарезанным луком-пореем. Плюс два маленьких о-нигири – рисовых колобка, завернутых в лилового цвета нори[5], несколько ломтиков золотистой маринованной редьки. И один мандарин. Зажав палочки в кулаке, как это делают малые дети, Кэндзи переложил часть лапши на тарелку. Я нехотя втянула в себя разварившийся удон. Есть совершенно не хотелось.

– Нам всегда хозяйка готовит.

– Хозяйка – это кто?

– Жена нашего хозяина.

– А еще кто-нибудь у вас работает?

Мне хотелось узнать, чьи шаги я слышала утром.

Самозабвенно всасывая в себя удон, Кэндзи ответил безразлично:

– Работает. Ятабэ-сан. Он старший.

Меня не оставляла мысль, что этот Ятабэ тоже живет на втором этаже. И если когда-нибудь кто-то придет ко мне на помощь – это будет он. Кэндзи один съел рисовые колобки, мне даже не предложил.

– Мандарин тебе, Миттян. Дарю.

Я перевела взгляд на мандарин, который он сунул мне в руку. Только неделю назад я в первый раз попробовала мандарины нового урожая, которые мать принесла из магазина. Снова навернулись слезы, но я стерпела и проглотила соленую водичку. Вот съем мандарин, кончится обед и опять загрохочет. Что ж мне тут вечно одной сидеть?

– Дяденька, отпустите меня! – взмолилась я.

– Молчи! А то я не знаю чего сделаю.

Вечером Кэндзи тоже стал орать, чтобы я молчала, а потом замахнулся. В испуге я отшатнулась. Кэндзи посмотрел на меня, как смотрят взрослые.

– Молчи, Миттян! Ты же обещала.

– Ничего я не обещала, – тихо возразила я.

Кэндзи ковырнул зубочисткой в зубах и погладил меня по щеке.

– Какая у тебя хорошенькая щечка! Гладкая!

Я насторожилась – на лице Кэндзи появилось выражение, которого я еще не видела. Неожиданно он спустил брюки и быстрым движением стянул белые трусы, из которых выскочил напрягшийся член. Я застыла на месте.

– Миттян! Раздевайся и ложись на кровать!

– Не буду!

– Молчи! Делай что говорят! Молчи! Молчи!

Кэндзи с угрожающим видом дунул в кулак. Я торопливо сняла розовый свитер, расстегнула крючки на синей юбке. Кэндзи, потирая член, наблюдал за тем, как я раздеваюсь. Хорошо хоть не бьет. Смирившись, я сняла трусики.

В десять лет о сексе у меня были весьма туманные представления. В нашем классе девчонки любили почесать языки на эту тему: что там у мальчиков, что у девочек и как это получается. Гадость какая! Я видела на фотографии, как женщина сосет член. Не может быть! Я никогда такого делать не буду. Стоило какой-то девчонке узнать что-нибудь новенькое, она принималась просвещать других. В классе я была отстающей по этой части и все время числилась в категории просвещаемых. Разве могла я представить, что со мной случится такое!

Я чувствовала, что Кэндзи стоит рядом, сбоку от кровати, и чтобы ничего не видеть, плотно закрыла глаза ладонями. Впившись в меня взглядом, Кэндзи бешено онанировал. Поняв, что бояться нечего – что он мне сделает, если только краешком глаза посмотрю? – я глянула сквозь пальцы и увидела… Огромный буро-лиловый член. Крепко сжимавшие его пальцы. Грязные ногти. Кэндзи издал громкий вопль и кончил, а я, чтобы сдержать рвущийся из груди крик, прижала руки ко рту.

Каждый раз, возвращаясь в обед в свою комнату, Кэндзи приказывал мне раздеться и занимался онанизмом. У меня не было сомнений в том, что грохот на заводе действовал на него возбуждающе. Я тоже, конечно, не без странностей, но Кэндзи на своей работе точно должен был мутировать. Чего хорошего можно было от него ожидать? Об этом я не стала говорить ни полицейским, ни психиатрам. Потому что прекрасно понимала: полиция тут же начнет расспрашивать меня о том, что у меня было с Кэндзи. Я догадывалась, что стоит мне рассказать про эти обеденные перерывы, как все перевозбудятся и начнут воображать гадости еще похлеще того, что происходило на самом деле. Мне это подсказывал инстинкт, хоть я и была еще ребенком.

Я со страхом ждала обеда. Боялась и грохота, и мутанта Кэндзи. Приходил взрослый парень, работяга, ел с аппетитом, говорил самые обычные вещи. Обращался со мной как с котенком, которого подобрал на улице, был ласковый – короче, нормальный парень. Но в конце перерыва обязательно заставлял меня раздеваться, таращился во все глаза и онанировал. А вечером превращался в Кэндзи-куна[6] из первой группы четвертого класса, где я училась.

Покончив со своим мерзким делом, он вытер о трусы испачканные руки и, ничуть не смущаясь, натянул рабочие штаны. Я была в шоке: какая же это грязь! Даже забыла, что надо одеться. Кэндзи работал этими руками, дотрагивался до станков у себя в цеху. Представив эту картину, я прямо-таки возненавидела Кэндзи вместе с его обеденными перерывами и грохотом, который раздавался из его цеха. Единственное спасение – если он больше не будет до меня дотрагиваться. Тут только я вспомнила, что голая, и стала лихорадочно одеваться, чтобы Кэндзи мне больше ничего не сделал. Но я зря боялась – перерыв заканчивался, ему надо было возвращаться в цех. Взяв поднос с пустой посудой, он обернулся.

– Сегодня работы много, на полдник ничего не принесу.

Зная, что умывальник и туалет находятся в общем коридоре, я быстро спросила:

– Дяденька, а можно в туалет?

Если он меня пустит в коридор, может, встречу там Ятабэ-сан. Однако Кэндзи одним махом разрушил мои надежды. Отодвинув треснувшую раздвижную перегородку, он достал из шкафа детский горшок – пластмассового утенка. В шкафу я успела заметить беспорядочно сваленную в кучу одежду и картонную коробку.

– Вот тебе.

– Я в нормальный туалет хочу.

– Молчи!

Кэндзи так уставился на меня, что я решила больше к нему не приставать. «Молчи!» звучало у него как предупреждение. Кэндзи оказался хитрым парнем. Я уже писала об этом. Но еще он был большой мастер по части того, как обращаться со мной. Как только я начинала плакать, он распускал руки, чтобы сломить волю к сопротивлению, а если я все-таки пыталась идти наперекор, переходил к словесным угрозам.

Перед тем как Кэндзи погасил свет и ушел, я заглянула в горшок. Показалось, что им уже пользовались, – не очень-то он был чистый. Мне стало не по себе. Если так, значит, до меня тут уже кто-то сидел? Значит, у Кэндзи такие порядки? Такие вот приемчики у него для детей, которых он крадет? Какой по счету его жертвой буду я? Что сделалось с детьми, сидевшими здесь до меня? Может, их он тоже называл Миттян? Я мучилась вопросами и сомнениями, которые стали множиться, как только я опять оказалась в полной темноте. Появились новые страхи, сковывавшие меня по рукам и ногам.

Шаги Кэндзи в коридоре стихли, и через несколько минут работа в цеху возобновилась. Все в комнате заходило ходуном. Теперь вместе с другими вещами подпрыгивал и горшок. Завернувшись в провонявшее по́том одеяло Кэндзи, я пролежала одна несколько часов, мучимая двойным страхом – что рано или поздно Кэндзи меня убьет и что в шкафу, в картонной коробке, у него что-то лежит. Этот день своей жизни я никогда не забуду.

Однако была у меня одна надежда, которая помогала бороться со страхом. Существование человека по имени Ятабэ-сан. Когда-нибудь Ятабэ-сан меня спасет. Я изо всех сил цеплялась за эту надежду, старательно ее подпитывала. Постепенно она росла и крепла. За год моего пребывания в плену у Кэндзи Ятабэ-сан превратился в моего кумира, даже скорее в объект веры в спасителя, который обязательно придет мне на помощь. Каждый вечер перед сном я молилась:

– Боженька! Ятабэ-сан! Спасите меня отсюда скорее! Верните домой! Я буду себя хорошо вести!

Но Ятабэ-сан все не приходил. По утрам я слышала скрип двери, когда он выходил из своей комнаты, его шаги по коридору, покашливание. Ятабэ-сан был только звуком. Но от этого моя вера в него только становилась сильнее.

Я постоянно прислушивалась, не идет ли Ятабэ-сан. Но даже когда шагов не было слышно (случались такие дни), все равно благодарила его, что он живет в том же здании, на том же этаже и дышит со мной одним воздухом. Я представляла, что в один прекрасный день он непременно найдет меня, ослабевшую, изможденную, обнимет, скажет «бедняжка», повернется к Кэндзи и набросится на него с кулаками. «Ты что с ребенком сделал?! Скотина!»

А потом Ятабэ-сан заплачет и будет корить себя и просить у меня прощения: «Я же все время рядом был. Как мог не заметить? Прости меня дурака! Прости!»

Воображаемый Ятабэ-сан был немного похож на отца одного мальчика из нашего класса. Точно помню, его звали Кубота. Отец работал на фабрике, где делали детали для электроники. Заболел диабетом, полуослеп и уволился. Он всегда сидел на скамейке в скверике, такой мрачный, щурясь читал газету и рассеянно курил. В нашем районе днем редко можно было встретить взрослого, поэтому, выходя на улицу, я искала глазами отца Куботы на его месте в углу сквера. Наши взгляды встречались. Он узнавал меня, но за все время ни разу и не улыбнулся, лишь пристально смотрел. Я всегда относилась к этому человеку с опаской, от его взгляда делалось не по себе. Вот почему мечта о том, что Ятабэ-сан придет и спасет меня, казалась мне такой сладостной. В плену у Кэндзи я только об этом и думала.

Люди не верят, как это я больше года просидела взаперти. Что делала все это время? Зимой холодно, летом жарко… А ванна? А туалет? Сколько раз меня об этом спрашивали! И следователь, и родители. Хотя я мучилась страхом и страдала от слабости только первый месяц. А потом привыкла и, пока Кэндзи был на работе, спала или фантазировала, строя в голове разные картины. Летом, в жаркие дни, Кэндзи включал кондиционер, зимой, вопреки запрету, я сама включала отопление. Жизнь в заточении не так уж тяжела. Главное – выработать ритм, тогда более-менее терпимо.

Вернемся назад. К тому, как у нас проходил вечер и ночь, когда Кэндзи являлся с работы.

– Мяу! Миттян! А вот и я.

Кэндзи открыл дверь. Он принес поднос с ужином и явно был в хорошем настроении. Иногда ему случалось задерживаться в цеху, но в тот день он пришел как положено – в полшестого. Откуда я знала, который час? По соседству с цехом, похоже, была школа, потому что до меня донеслась «Юякэ-коякэ»[7]:

Мы вместе с вороненком торопимся домой.

В моей школе тоже звучала эта мелодия. Услышав ее в первый раз, я расплакалась, слезы сами потекли, но на следующий день слез уже не было. Так или иначе, я пришла к выводу, что не надо портить Кэндзи настроение, а я смогу вернуться домой, только если Ятабэ-сан меня освободит. Оставалось только ждать.

Я мыслила тогда исключительно практично, абсолютно реальными категориями. Неверно думать, что у десятилетней девчонки, ребенка, обязательно и мысли детские. Дети привыкают делать, что приказывают взрослые, и кожей чувствуют, что, пока они слушаются старших, бояться нечего. Мне бы и в голову не пришло вступить в открытый конфликт со взрослым.

– Миттян! Чем занималась? Уроки сделала?

Кэндзи вдруг превратился в ребенка. От столь резкой метаморфозы становилось не по себе – сначала я даже не могла поднять голову. Мне было противно все, к чему он прикасался днем. Весь такой гадкий, особенно рука, несколько часов назад сжимавшая член.

Однако теперь, после работы, он выглядел свежим – похоже, умылся или принял душ. От него так и разило хозяйственным мылом. Кэндзи сказал, что оно здорово отмывает машинное масло. Мыло – как мокрый песок, все оттирает. Наверняка это Ятабэ-сан заставил его помыться, сказал: «Что ты ходишь, как свинья?» Чем сильнее я ненавидела Кэндзи, тем больше вырастал в моих глазах Ятабэ-сан. Можно сказать, я его боготворила.

– Мяу, мяу! Как кушать хочется! – начал искушать меня Кэндзи, ставя на стол поднос с едой. На обед он обычно приносил лапшу или тяхан[8], на ужин – порцию мяса или рыбы с мисосиру[9]. В общем, небогато. Кэндзи довольно рассказывал, что еду им готовит и приносит жена хозяина, живущего неподалеку. Специй она не жалела, у меня сразу пересохло в горле, а Кэндзи продолжал с аппетитом уплетать ее стряпню. Я взяла чайник и стала пить прямо из носика.

– А Ятабэ-сан?

– Он прямо у станка ел и газету читал. Спортивную. Радовался, что «Гиганты» выиграли.

– У кого?

– У «Хансин»[10] вроде. Точно не знаю. – Кэндзи наклонил голову набок – похоже, бейсбол его не интересовал.

– Он тоже на втором этаже живет? А когда он домой приходит?

– Миттян, что это ты все про Ятабэ-сан? – Кэндзи недовольно поджал губы. В его глазах снова мелькнуло подозрение, и я решила в такие минуты относиться к нему не как к взрослому, а как к однокласснику, которого надо поставить на место. Потому что заметила – он так любит. Ему нравилась роль мальчишки, которого третируют бойкие одноклассницы.

– А что, нельзя? Что в этом плохого?

– Да ничего вроде.

– Раз ничего, зачем так говорить? Надо извиниться.

Кэндзи не нашел что ответить. У него в запасе было еще меньше слов, чем даже у моих одноклассников. Стоило надавить, как он тут же извинился. Наверное, найдутся люди, которые не поверят, что десятилетняя девчонка способна осадить взрослого мужика. Но это факт. Кэндзи – тому, каким он был вечерами, – нравились такие отношения.

– Что сегодня делала, Миттян? – Прикинув, куда ветер дует, Кэндзи решил сменить тему.

– Спала. Чего мне еще делать?

– Уроки. Где твой ранец? – Оглядев комнату, Кэндзи озадаченно посмотрел на меня.

– А откуда ему взяться? Ты же меня похитил, когда я из балетного класса возвращалась.

Кэндзи не обратил внимания на слово «похитил» и, пошарив в моей балетной сумке, вытащил черное трико и уткнулся в него носом.

– По́том пахнет!

Я по-настоящему рассердилась:

– Зачем ты меня сюда притащил?! Я домой хочу!

Я расплакалась от досады, и Кэндзи растерялся:

– Прости меня, Миттян. Я же подружиться с тобой хотел.

Действительно, по вечерам я была для него другом. Если днем Кэндзи вел себя как сексуальный маньяк, то вечером из него получался ребенок, мой одногодок прямо. Он не делал мне ничего плохого и был куда чище, чем днем. Я все больше привыкала к «вечернему» Кэндзи. Не будь его, жизнь взаперти, наверное, стала бы настоящим кошмаром.

Как ни странно, сам Кэндзи думал, что вечером он искупает вину за то, что творит днем. То есть, похоже, настоящим Кэндзи был днем, когда выступал как самый обыкновенный взрослый, а вечером разыгрывал из себя ребенка, изображая, что терпеть не может себя дневного. И в то же время, думаю, он понимал, что я попала в большую беду, и хотел как-то оправдаться, утешить. Именно поэтому по вечерам старался подладиться под меня, всячески показывал, какой он добрый.

Удивительная метаморфоза! Как-то вечером я спросила:

– Кэндзи-кун, почему на работе ты превращаешься в такое чудище и делаешь мне гадости?

Немного подумав, Кэндзи ответил:

– В цеху надо быть взрослым.

– А что, взрослые обязательно делают гадости?

– Ну… они о гадостях думают. Потому и взрослые.

– Значит, настоящий Кэндзи-кун – противный. Никакой не четвероклассник. Никакой не дяденька.

Опершись локтем о стол, Кэндзи подпер щеку рукой и задумался. Взгляд у него был сонный, затуманенный. Он походил на безобразную лягушку.

– Хм-м… У меня только тело как у взрослого. Я хочу, чтобы меня приняли в тот класс, где Миттян. Хочу опять стать маленьким, ходить в школу, подружиться с такими девочками. Так что никакой я не взрослый. Это все враки.

Сейчас я не верю тогдашним словам Кэндзи. Мне кажется, это он нарочно говорил. Ведь именно Кэндзи-вечерний схватил меня на улице; орал «молчи!», сильно ударил – тоже он. Кэндзи-вечерний существовал не столько для раскаяния, сколько для оправдания Кэндзи-дневного, служил для того, чтобы помочь раскрыться страстям и желаниям его дневной половины.

Я писала, что Кэндзи-вечерний всячески старался ко мне подлизаться. Поэтому, когда на меня нападала тоска, он выдумывал всякие шутки и развлечения. Мяукал по-кошачьи, и если видел, что на меня это не действует, вскакивал и затягивал звонкую песню:

Новое утро – чего я хочу?

Радуйся смело душою.

И небо пусть будет всегда голубое.

Или начинал делать зарядку, нарочно растягивая слова, как по радио: ра-а-з, два-а, три-и. Я смеялась до слез над его чудачествами, а Кэндзи радостно повторял:

– Я смешной? Миттян, я смешной?

Не думаю, что у меня развился «стокгольмский синдром». Это когда между похитителем и его жертвой возникает чувство единения. У меня с Кэндзи такой общности не было, и я ни за что не позволила бы такого, пока существовал Кэндзи-дневной. А если бы остался лишь Кэндзи-вечерний, позволила бы? Тоже нет. Потому что у Кэндзи, похитившего меня, чтобы удовлетворять свою страсть, вполне хватило ума сообразить, что заложницу нужно как-то успокоить. Эту задачу решала детская часть его натуры.

Писать дневник и обмениваться записями тоже Кэндзи придумал. У меня в сумке была книжка – комиксы, я читала ее каждый день, как Библию. Зачитала до дыр, выучила почти наизусть. Я вдруг сразу осталась без телевизора, без комиксов, без книг, без школы, а умственные потребности надо было как-то удовлетворять. Поэтому идея Кэндзи мне понравилась, и я согласилась.

– А кто будет иероглифы с ошибками писать – тому штраф.

Кэндзи вдруг как-то съежился и в замешательстве посмотрел на меня:

– Я… не умею иероглифы писать.

– Как это? Совсем?!

Кэндзи уловил мою презрительную интонацию и сделал обиженное лицо.

– Очень плохо. Я в школе только до третьего класса доучился.

Я обескураженно посмотрела на Кэндзи. В наше время все больше детей отказывается ходить в школу, это не редкость, но тогда в нашем окружении почти невозможно было встретить человека, который даже начальную школу не окончил. Ребенок вроде меня и представить не мог, как можно обойтись без школы.

– Почему же ты дальше не учился?

– Отец умер, мать меня бросила и куда-то уехала.

Он рассказал, что вырос в приюте на Хоккайдо, где-то в горах. Зимой там столько снега, что до школы не добраться. Вот он и бросил учиться.

– В школу все должны ходить. При чем здесь снег?

– Так-то оно так… – уклончиво промямлил Кэндзи, но я сердито заключила:

– Ты лодырь, Кэндзи-кун.

Интересно, правильно мне подсказала интуиция? Кэндзи в самооправдание сочинил сказочку про то, что по семейным обстоятельствам не мог ходить в школу, и его заветная мечта сбылась, когда он подружился с девчонкой из четвертого класса. На самом деле Кэндзи скорее ловко сливал воедино свою страсть и несбывшуюся мечту, и это стало для него предлогом, чтобы держать меня взаперти. И пользовался он этим предлогом, как ему удобно. То как взрослый злодей, удовлетворяющий свою страсть, то как человек с детским умом.

Детство Кэндзи с материальной стороны явно не удалось. Этот факт установил потом суд. Бросив школу в третьем классе, он больше нигде не учился. Чувствовал ли себя Кэндзи обделенным, беспокоило ли его это? Никому не известно. Сознательно или бессознательно, он здорово умел использовать реальность, соединяя ее или подменяя чем-то другим. И высшим его достижением была трансформация Кэндзи-дневного в Кэндзи-вечернего. Разве не так?

Ему был нужен только он сам. Я же была для него лишь «миленькой крошкой», с которой можно сойтись поближе и позабавиться. На первых порах ему хватало кошек, собак и птичек. Однако животные не дают сексуального возбуждения, да с ними и не поболтаешь. Короче, не годятся. Следующей целью стала маленькая девочка. Ради ее достижения он был готов врать без зазрения совести и даже пережить раздвоение личности.

– Ну, Кэндзи-кун, начинай!

Днем Кэндзи властвовал надо мной безоговорочно, зато вечером уже я им вертела, как хотела, и так хоть как-то поддерживала психологический баланс.

– Ты придумал – ты и пиши первый, – строго потребовала я.

Кэндзи неуверенно огляделся.

– А что писать-то?

– У тебя хоть тетрадка какая-нибудь есть?

На следующий день Кэндзи принес замызганную учебную тетрадь. Наверное, ее ему кто-то дал, предварительно грубо вырезав использованные страницы.

– Пиши только правду. В дневнике врать нельзя, – приказала я тоном учителя.

Мусоля во рту карандаш, Кэндзи взялся за тетрадку и через некоторое время вручил мне результат своих стараний – детское сочинение, в котором я насчитала всего пять иероглифов[11].

Как появилась Миттян – у меня теперь каждый день удовольствие. В цеху то Ятабэ-сан врежет: «Почему станок грязный?», то хозяин налетит. Но подумаешь про Миттян – и нормально. Хозяин все время бросается тряпками и кричит: «Как мне надоела твоя глупая рожа!» От этого сдвинуться можно. Я даже хотел поджечь цех. Но теперь думаю про Миттян, а днем, кроме Миттян, вообще больше ни о чем думать не могу.

Тот вечер, когда Кэндзи дал мне тетрадку, стал поворотным пунктом в моей жизни в заточении. Я просидела под замком почти год. Даже больше.

На следующее утро, убедившись по раздавшимся снизу звукам, что Кэндзи добрался до рабочего места, я зажгла свет и включила электрообогреватель. Кэндзи строго-настрого запрещал пользоваться электричеством, но как-то раз я заметила, что, уходя, он опустил вниз рычажок на электрощитке. Свет сразу погас. Теперь после его ухода я вставала на стол и включала его. Без света скучно, да и просто невозможно – как зимой без обогревателя? Перед тем, как Кэндзи приходил на обед, я снова выключала рычажок и лежала на кровати в полной темноте с отсутствующим видом. Летом Кэндзи сам не выдержал – купил и наладил кондиционер, который работал целыми днями.

Жизнь взаперти уже не казалась мне такой страшной. Постепенно я привыкла к грохоту, и тишина по воскресеньям, когда цех не работал, уже казалась странной. Человек в состоянии адаптироваться к любым, даже самым суровым условиям. И десятилетний ребенок – не исключение. Больше того, вполне возможно, я сумела приспособиться к такой жизни именно потому, что мне было так мало лет. Взрослый же человек пытается разгадать, что на душе у других, прогнозировать ситуацию. А это уже не адаптация.

Даже явление Кэндзи-дневного не вызывало у меня такого ужаса, что вначале. Он почти перестал поднимать на меня руку, заставляя выполнять его приказы. Все было известно заранее, вся его грязь и мерзость, да и времени этот акт много не занимал – перерыв кончался, и ему надо было возвращаться в цех.

Еще мне повезло, что в представлении Кэндзи маленькие девочки не предназначались для секса. Покончив с обедом, я сама раздевалась, быстро укладывалась на кровать и ждала, когда все кончится. Я лежала, крепко зажмурившись, и ничего не видела. Как только он застегивал молнию на штанах, вставала и одевалась. Я никак не могла уразуметь, что во мне такого, что так действовало на его член. Но теперь поняла одну вещь. Кэндзи доверил мне самое сокровенное. Так относятся к настоящему партнеру, но, как ни грустно, это был односторонний порыв. Тут не может быть сомнений. Как и в том, что Кэндзи горевал из-за этого.

Днем, в отсутствие Кэндзи, светлая, теплая комната была всецело в моем распоряжении. И хотя окно и дверь были закрыты, и снаружи не проникал даже лучик света, сердце все равно трепетало в груди. Разложив тетрадку на столе, я стала писать:

Перед тем, как начать писать дневник, я хочу спросить.

ПЕРВОЕ. Кэндзи-кун! Почему ты зовешь меня Миттян? Ведь у меня другое имя, а ты с самого начала: Миттян да Миттян. Это нехорошо. Объясни, в чем дело. И зови меня по-настоящему – Кэйко Китамура.

ВТОРОЕ. Кэндзи-кун! Почему ты становишься другим человеком, когда приходишь днем? Тебе от этого не противно?

ТРЕТЬЕ. Когда я смогу вернуться домой? Или ты думаешь, мне, как и тебе, можно не ходить в школу?

Мне вдруг пришла в голову мысль. Вырвав лист из тетрадки, я написала на нем свой адрес и номер телефона и сделала приписку:

Спасите меня, пожалуйста. Меня зовут Кэйко Китамура, я из города М., учусь в четвертом классе в Синмати. Сообщите, пожалуйста, папе и маме. Очень вас прошу.

Что если сунуть записку под дверь, когда Ятабэ-сан будет идти мимо? Правда, он проходил по коридору по пути в цех чуть раньше Кэндзи, но все равно надо как-то попробовать. Сложив несколько раз записку, я пристроила ее под матрас. Отчего-то разволновалась и захотела проверить, что лежит в картонной коробке, стоявшей в шкафу. Поначалу я ее ужасно боялась, но, поняв, что Кэндзи в общем-то не страшный, перестала и даже забыла о ее существовании.

Коробка по размеру была примерно такой, в каких продают мандарины. Сбросив с нее засаленные свитера и рубашки Кэндзи, от которых несло потом, я вытащила коробку на свет божий, заглянула в нее и открыла рот от удивления. В коробке лежал красный школьный ранец. Я робко открыла крышку и обнаружила учебники для второго класса – по японскому языку и арифметике, тетрадки, розовую подстилку для письма и красный пенал с автоматическим карандашом, ластиком и цветными карандашами. На тетрадке написано – «Митико Ота, 2-й класс, 2-я группа».

Так вот кто такая Миттян! Куда же она делась? Я пошарила в шкафу – вдруг там еще ее вещи, но больше ничего не было. Открыла учебник – одна хирагана[12]. Все-таки только второй класс. В уголках страниц – смешные рожицы, решенные примеры. Как мне захотелось в школу, учиться, ходить из дома на занятия, как раньше! Я почувствовала, что сейчас заплачу. У меня все в душе переворачивалось – неужели я тоже исчезну с лица земли, как владелица этого ранца? Теперь я была твердо уверена: настоящей Миттян уже нет, Кэндзи ее убил.

Мне снова стало страшно. Я быстро задвинула коробку обратно в шкаф и тут вспомнила про вопросы в тетрадке. Зачем я их написала?! Как теперь быть?! Кэндзи взбесится, если их увидит, не посмотрит, что я ребенок. Нужен ластик. Ранец! Надо взять из пенала! И тут машины в цеху остановились. Я второпях выключила электрообогреватель, щелкнула рычажком на щитке и прыгнула на кровать. И тут же услышала, как поворачивается ключ в замке.

– Миттян! Обед!

Кэндзи больше не говорил: «Я тебе покушать принес». Это только поначалу с котенком нянчатся, умиляются, потому что он забавный, милый, а потом, когда привыкают, перестают с ним возиться и сюсюкать. Теперь передо мной был самый обыкновенный парень, таких много шатается по улицам с недовольным видом, резкий, грубый, слова уже не выбирает.

– Ух, намучался я сегодня! Вот козел!

Кэндзи был раздражен до крайности. Похоже, у них там, в цеху, что-то случилось. Что же делать?! Такое с ним временами бывало, но в тот день, глядя на его сердитые плечи и ловя остекленевший взгляд его глаз, я особенно остро ощущала исходившую от него угрозу. Я притихла и взяла из рук Кэндзи поднос с едой – липкий от жира тяхан и бурого цвета суп, в котором плавали колечки лука-порея. Кэндзи мрачно молчал, и я принялась вслух считать ярко-розовые рыбные палочки, которые повар напихал в тяхан:

– Раз, два…

– Что-то у нас жарко.

Кэндзи бросил взгляд на обогреватель. Стоило его коснуться – и все бы раскрылось. Он был горячий, ведь я только-только его выключила. Я сидела чуть живая, но Кэндзи не пришло в голову проверить. Он снял свою робу, под которой оказалась белая поддевка с нечистым воротничком.

Ничего не говоря, Кэндзи схватил плошку одной рукой и стал всасывать в себя суп. Я сидела на кровати у стола, обхватив руками коленки, – Кэндзи не предложил присоединиться к трапезе – и кончиками пальцев тихонько проталкивала тетрадку с дневником подальше под матрас. И с ужасом думала: вот сейчас он увидит и убьет меня, как Миттян.

Я посмотрела на руки Кэндзи. Грубые некрасивые, они неутомимо орудовали ложкой, заталкивая в рот тяхан. На ладони я заметила кровоточащую царапину. Что он там делал у себя на работе? У него все руки были в свежих порезах и ранах. Как он убивал Миттян? Душил этими самыми руками? Или поджег? Я вспомнила, как он собирался спалить цех, написал об этом в дневнике, и сразу от страха пересохло во рту.

– С ума сойти! – Кэндзи стукнул ложкой по крашеному столу. – Хозяин прям как взбесился: «Ты слишком много света жжешь!» Я ему: «Ничего я не жгу», – а он: «Ты идиот, Кэндзи!» И дальше: «Надо тебе врезать как следует – может, поумнеешь немного. В следующий раз биту принесу, сил моих больше нет с тобой возиться». Миттян! Ты тут в темноте сидишь, пока меня нет? Электричество не включаешь? Ну летом – другое дело.

Вся в холодном поту я согласно затрясла головой. Кэндзи получил нагоняй от хозяина из-за меня, потому что я жгу свет. Я сидела на кровати, боясь рот открыть. А Кэндзи, перейдя на свой хоккайдский говорок, никак не мог остановиться:

– Идиот да идиот. Только и может, что обзываться. А вот что бы он стал делать, кабы узнал, что мы с Миттян вместе пишем дневник?

Кэндзи рассмеялся и отшвырнул ложку. Я схватила ее и стала запихивать в себя оставшийся в плошке тяхан. Есть хотелось страшно, ведь завтрака не было.

Уже потом, после освобождения, я узнала, что Кэндзи завтракал в цеху. Вместе с Ятабэ-сан. Жена хозяина каждый день приносила им еду из дома. Ничего особенного: булочки, молоко, вареные яйца. Кэндзи все съедал один, мне ничего. Бывало, что и от обеда доносил до комнаты только половину, другую половину съедал внизу. Когда я узнала об этом, мне стало так противно… Сначала я мучилась от страха, оказавшись в руках похитителя, а потом, когда страх утих, – от голода и скуки.

Тогда-то, впервые за время моего сидения под замком, и возник критический момент. Вдруг раздался стук в дверь. Громкий – бум! бум! Рот у меня сам открылся от удивления, на стол выпали несколько рисинок пересушенного тяхана.

– Да! – Кэндзи притиснул меня к кровати и зажал рот. В дверь продолжали стучать, будто не слышали ответа. Кто это может быть? Полиция? Сердце запрыгало в груди от радости. Кэндзи торопливо отворил дверь и выскользнул за порог. Нет, на полицию не похоже. Это Ятабэ-сан. Повернувшись к двери, я громко закричала:

– Ятабэ-сан! Помогите!

Дверь тут же захлопнулась. Не иначе Кэндзи решил, что Ятабэ-сан понял: здесь кто-то есть. Что было дальше? А ничего. Дрожащий от ярости Кэндзи влетел в комнату и врезал мне по голове. Кулаком. Я шлепнулась на пол. Закричала уже потом, когда прошел первый шок. Я стала закрывать голову руками, но он еще несколько раз ударил меня кулаком, приговаривая:

– Молчи! Молчи!

– Прости. Я больше не буду, – заливаясь слезами, умоляла я.

Кэндзи сделал резкий вдох и выдохнул. Плечи его поднялись и опустились.

– Правда не будешь? Не будешь орать?

– Не буду. Ни за что.

Почему Ятабэ-сан не услышал моего крика? Кэндзи, похоже, заметил недоумение у меня на лице и впервые зло рассмеялся:

– Старик глухой. Ничего не слышит.

Итак, Ятабэ-сан, на кого я молилась как на бога, как на единственную надежду, о ком думала днем и ночью, – глухой. Бог мою просьбу о спасении не услышал.

Остаток дня я проплакала на кровати, обхватив голову руками и ощупывая шишку, которую мне поставил Кэндзи. Меня охватило отчаяние. Он убьет меня, как настоящую Миттян, а школьный ранец и балетное трико засунет в шкаф, на память. Я никак не могла избавиться от этой мысли.

В цехе по-прежнему грохотало так, что хоть уши затыкай. Не иначе, Ятабэ-сан из-за этого шума и оглох. И со мной то же будет, если я и дальше буду чахнуть в этой комнате. А посидишь больше года без солнечного света – так и ослепнешь. Я вдруг с содроганием вспомнила, как учитель природоведения рассказывал в классе о рыбах, живущих в подземном озере. У них атрофировались глаза, и в чешуе не осталось никакого пигмента.

В школу я не хожу – так и в дуру превратиться недолго. Физкультурой не занимаюсь. Какая может быть физкультура, когда сидишь взаперти в крохотной комнатушке? Обтираюсь полотенцем – и все, ванны нет, грязная, как поросенок. Коротко, до ушей, остриженные волосы отросли до плеч, растрепались, обкусанные ногти, все пальцы в заусеницах. Зеркала в комнате Кэндзи отсутствовало, и хоть я и не могла точно знать, как выгляжу, ясно было, что живу я, как звереныш.

Конечно же, мне очень хотелось как-то выжить, снова увидеть родителей, но с другой стороны, как бы это выглядело? Что они скажут, увидев дочь в таком виде, если меня найдут и освободят? Я представила, как посмотрит на меня нетрезвый отец, как нахмурит брови мать. Так оно потом и вышло.

А Кэндзи? Сначала ему наскучил котенок, потом второклассница Миттян. Так же надоем и я – четвероклассница, и ему, вполне возможно, захочется кого-нибудь постарше. В любом случае, он меня убьет и выбросит где-нибудь.

В подсознании у меня засело, как заноза: на достигнутом Кэндзи останавливаться не собирается. Сначала – Митико Ота. Исчезла, осталась только кличка «Миттян». Я – Миттян второго поколения – тоже исчезну. Третьим поколением станет какая-нибудь шестиклассница, за ней еще старше. Так и до взрослых женщин дойдет. Я никак не могла избавиться от этой мысли. Позже, на суде, зашла речь о том, не является ли Кэндзи педофилом. Однако ни педофилом, ни дураком его не назовешь. Он вполне сообразительный тип, который знает, что ему нравится и как это заполучить.

В тот вечер Кэндзи долго не приходил. Работа в цеху давно кончилась, а его все не было. Видно, решил куда-то заглянуть после трудового дня. Такое с ним редко случалось. И тут мне пришла в голову мысль. Вдруг он убил настоящую Миттян не потому, что она ему надоела, а потому, что пыталась сбежать? Если так – значит, Кэндзи убьет меня этой ночью. Из-за того, что я позвала на помощь Ятабэ-сан.

Меня всю трясло от ужаса. До какого состояния может дойти человек, когда его терзает страх и нет никакой возможности спастись, вырваться на волю! Он начинает желать смерти. Умереть бы поскорее. Мне было всего одиннадцать, а я мечтала о смерти. Пусть даже мучительной. Лучше умереть, чем влачить существование в одиночестве и постоянном страхе. Вот как глубоко было мое отчаяние.

Кэндзи появился только в девятом часу. Красный как рак, от него разило спиртным. Настроение по-прежнему паршивое; я не дождалась ни традиционного «мяу» вместо «здравствуй», ни подноса с ужином. Видно было, что он еще не до конца остыл после дневной вспышки. Завернувшись в одеяло, я лежала на кровати, уткнувшись в стену и обхватив руками голову, – вдруг он опять начнет драться – и молчала.

– Есть, наверное, хочешь? – Кэндзи заглянул мне в лицо. Судя по тону, то, что случилось днем, задело его за живое, хотя голос выдавал и другое: на душе у него неспокойно. – Конечно, жалко, что так вышло, но ты, Миттян, сама виновата. Не надо было так делать.

Кэндзи чем-то пошуршал и выложил на стол бумажный пакет. По комнате поплыл сладкий запах. Так могла пахнуть только булочка с дынным кремом. У меня заурчало в животе, но я не подавала вида, что умираю от голода. Поняв, что от меня ждать нечего, Кэндзи поднял валявшийся на полу дневник и стал читать. Пик волнения уже прошел, я вся как-то обмякла. Хотелось спать, глаза сами собой закрывались. Сквозь дрему мне казалось, что Кэндзи пишет что-то в тетрадке.

Среди ночи я проснулась. В комнате ярко горел свет, Кэндзи крепко спал на полу на спине, раскинув руки. Я открыла пакет с булочкой и жадно набросилась на нее. Булочка была сладкая и вкусная, хотя и жестковата – явно залежалась в магазине. Подобрав все крошки, я открыла брошенный на столе дневник.

Прости, что я сегодня так сделал. Решил, что Миттян – предательница, вот меня и переклинило. Драться плохо. Я больше не буду. Обещаю быть добрым. Буду приносить Миттян покушать, чтобы ей не хотелось убежать. Буду воровать для нее комиксы. И Миттян тоже должна быть добрая. Пожалуйста.

Теперь про вопросы, которые задала Миттян. Буду отвечать с конца. Миттян теперь живет у меня и свою семью больше не увидит. Нечего об этом думать.

Первый вопрос. Пусть у Миттян есть настоящее имя, но я всех, кто мне нравится, называю Миттян. И дальше буду.

Несколько лет назад у меня жила одна. Звали Миттян. Грустила очень, что не дома, только и делала, что слезы лила. Ничего не ела, потом заболела и умерла. Я несколько дней из-за нее плакал, спать не мог, и в цеху ходил сонный, как муха. Хозяин стал на меня орать. Любит нос задирать, черт плешивый. На жену кричит, на Ятабэ-сан кричит. Но если он меня выгонит, куда я пойду? Вот и терплю.

А если Миттян сбежит, я снова буду плакать. И меня выгонят. Куда мне деваться? Некуда. Так что не сбегай, пожалуйста.

Странный ответ. Почему Кэндзи начал с последнего вопроса? Непонятно. Потому что ответ ясен? На второй вопрос вообще не ответил. Кэндзи парень ловкий и совсем не дурак. Но больше всего меня напугало, что девочка, которую звали Миттян, умерла в этой комнате.

Отчего умерла Митико Ота? Заболела? Я посмотрела на измятую постель. На этой кровати умерла эта несчастная второклассница. Я как-то с ней связана. Не исключено, что и меня ждет та же судьба. Что же получается? Кэндзи вроде умоляет меня не убегать от него, но у меня нет шансов вырваться отсюда, и я ничего не могу поделать. Кто ему дал право так поступать со мной?!

Вспомнив про записку, которую я написала Ятабэ-сан, я тихонько вытянула клочок бумаги из-под матраса. А что если взять и сунуть ее сейчас под дверь? Ятабэ-сан выходит на работу раньше Кэндзи, может, заметит, когда пойдет по коридору. Пусть прочитает, раз глухой. Повозившись немного, я в конце концов протолкнула обрывок тетрадного листа наружу.

А вдруг Ятабэ-сан пройдет и не заметит? А записку увидит Кэндзи и снова набросится на меня с кулаками? А то и убьет на этот раз? Или я заболею, как настоящая Миттян? Что из этого всего получится? Сердце колотилось в груди как сумасшедшее.

– Миттян? – прогундосил вдруг у меня за спиной Кэндзи. Но ведь он должен спать! Я застыла на месте, но сумела взять себя в руки и с невинным видом обернулась к нему. Приподнявшись с пола, Кэндзи протирал глаза. Ширинка на его рабочих брюках была расстегнута.

– Ты чего там делала?

– Попить хотела.

Я показала на захватанный чайник, стоявший на подоконнике. Кэндзи взглянул на меня с недоверием и вдруг заявил:

– Выпивать вредно. Мне нехорошо.

– А детям вообще выпивать нельзя.

Кэндзи радостно улыбнулся в ответ на упрек. Подумал, наверное, что я его простила.

– Правильно. Я больше не буду выпивать.

Я взяла дневник и подняла над головой.

– Спасибо, Кэндзи-кун. Завтра напишу ответ.

Кэндзи смутился. Мы легли, но напряжение никак не уходило. Вдруг все-таки он видел, что я делала у двери? Я засну, а он встанет и начнет кругом шарить. Найдет записку и задушит меня ночью. Я отодвинулась от Кэндзи, вонявшего алкоголем, – теперь он казался мне чудовищем, – и услышала его шепот:

– Миттян, я тебя люблю. Хочу поскорее стать взрослым.

– Кэндзи-кун и так взрослый.

Он тряхнул головой, отвергая мое нерешительное возражение.

– Я такой же, как Миттян. Я в четвертом классе. Давай вместе делаться взрослыми.

Я не ответила. Кэндзи-дневной и так уж взрослее некуда. Почему он этого не признает? Кэндзи посмотрел в потолок и вздохнул.

– Сегодня мы с Ятабэ-сан выпили на прощанье. Он поругался с хозяином и ушел.

– Значит, его здесь больше не будет?

Кэндзи кивнул. Надо было мне раньше достать записку из-под двери, а теперь уже поздно. Всю ночь я не могла сомкнуть глаз – что теперь будет? Кэндзи тоже все время ворочался на кровати, будто его что-то мучило.

Длинная ночь кончилась. Оставив меня в постели, Кэндзи встал и быстро собрался. Уходя, бросил через плечо:

– Миттян! Свет не гашу. Напиши мне ответ в дневник. Хочу в обед почитать.

– Хорошо, – отозвалась я, не вылезая из-под одеяла.

Ну вот! Сейчас он выйдет в коридор и увидит. Вернется в комнату и убьет меня. Я дрожала как осиновый лист и никак не могла успокоиться. Но ничего не случилось. Может, записку сдуло куда-нибудь? Оптимизм постепенно возвращался ко мне. В коридоре всегда сквозняк, если прислушаться. Я встала с кровати, включила обогреватель и открыла дневник.

Кэндзи-кун! Я хочу написать про Миттян, которая у тебя жила раньше. Мне ее так жалко. Ты ее тоже похитил, как и меня? Если так, я тебя не прощаю. Кэндзи-кун очень плохой. Девочки – не собаки и не кошки. Не игрушки, чтобы ими вертеть как хочешь.

Я хочу домой. Сейчас же. Хочу к папе и маме, хочу ходить в школу. Встречаться с подругами, ездить на балет. Читать книжки, играть. Почему ты меня запер и ходишь себе спокойно?!

Я почувствовала на щеке прохладное дуновение. Легкая струйка воздуха снаружи. Не может быть! Я подняла голову. Дверь в комнату была открыта, на пороге стояла полная женщина средних лет. Она удивленно уставилась на меня.

– Ты кто? Что ты здесь делаешь?

На миг я застыла на месте, не в силах проронить ни слова. Женщина влетела в комнату, пристально посмотрела на меня, громко объявила:

– Подожди. Сейчас я кого-нибудь позову, – и выскочила за порог. Я что, схожу с ума? Или в самом деле пришло мое спасение? Я вздохнула – жуткие мысли, которые преследовали меня всю ночь, никак не хотели уходить. Выглянув из комнаты, я увидела узкий коридор. Это был второй этаж здания. Напротив – окно с матовым стеклом. Рядом, если повернуть голову, старая деревянная дверь, распахнутая настежь. Видимо, за этой дверью и жил Ятабэ-сан. Я вышла в коридор, ступая босыми ногами. На полу не было татами, как в комнате Кэндзи, и ступням было очень непривычно. Мне повезло – в коридоре никого, и я смогла заглянуть в жилище Ятабэ-сан. Этот человек, на которого я молилась как на бога, жил рядом, за тонкой стенкой. Как же я не догадалась об этом? Не было никаких признаков. Если бы я слышала, как Ятабэ-сан там ходит, что-то делает, моя надежда на него выросла бы еще больше. Странно все это. И куда подевалась моя записка? Я вошла в комнату, где от хозяина не осталось никаких следов. Пусто и грязно. Планировка такая же, как у Кэндзи, на полу те же татами из желтой соломы. Там, где у Кэндзи кровать, у Ятабэ-сан стоял шкаф с распахнутыми дверцами. Заглянув внутрь, я увидела прикрепленный к стене лист фанеры. Просунулась наполовину в шкаф, отодрала фанеру и увидела под ней… маленькую дырку.

Выскочив в коридор, я застыла в оцепенении. По щекам текли слезы, глаза заволокло туманом. Лившееся сквозь стекло зимнее солнце слепило, нестерпимо резало глаза, отвыкшие от яркого света за долгое время в темной комнате. Свободна! Вот о чем надо думать, но мешало новое унижение, которое я переживала. Силы меня оставили, я опустилась в коридоре на корточки. Освобождение пришло совсем не так драматично, как я много раз видела во сне. Смятение охватывало меня постепенно, как бы по частям.

Прошло еще какое-то время, прежде чем на лестнице послышались торопливые шаги, и в коридоре появились мужчина лет сорока, одетый, как и Кэндзи, в серую спецовку, и уже знакомая мне женщина. Увидев меня, они начали о чем-то шептаться. А внизу, как ни в чем не бывало, все так же громыхал станок, на котором работал Кэндзи.

2

Я очутилась в плену у Кэндзи 13 ноября и просидела под замком год, месяц и два дня. Обнаружила меня жена хозяина цеха. Пошла убираться в комнате Ятабэ-сан и заметила, что у Кэндзи крутится электросчетчик. Подумав, что у жильца что-то не в порядке с электричеством, открыла его комнату своим ключом. Жена хозяина была скуповата и, видимо, очень переживала из-за того, что в последнее время у Кэндзи много нагорает. В конце концов, можно сказать, своим спасением я обязана существованию Ятабэ-сан. Плюс я, сама того не ведая, вызвала себе помощь, включая днем электричество в комнате.

Жена привела с собой мужчину в спецовке – того самого хозяина, которого все время ругал Кэндзи. Они мрачно разглядывали меня, наконец недоумевающий муж вкрадчиво поинтересовался:

– Сколько ты здесь?

– Уже год.

Я так решила для себя, потому что просидела у Кэндзи всю зиму, весну, лето и осень.

– Ого! Выходит… – И жена растерянно схватила мужа за рукав. – Это же та самая девочка, что в М. пропала.

– Э-э?! – испуганно воскликнул супруг и махнул рукой куда-то в сторону. – Твой отец там работает, на пищевой фабрике? Да?

Я точно не знала, где находится фабрика. Вроде там. Я кивнула, а пораженный хозяин обхватил лысеющую голову руками. Я увидела заусеницы, грязь под ногтями. Все, как у Кэндзи. Только на поросшем густыми черными волосами запястье сверкала толстая металлическая цепочка.

– Они даже с драгой искали, а она, оказывается, вон где!

Я понятия не имела, что такое «драга», но, представив, как рабочие с папиной фабрики меня искали, расчувствовалась. Мне вдруг страшно захотелось домой, к родителям, я еле сдерживала слезы. Наконец-то я снова окажусь дома! Как долго я утешалась этой мыслью!

– Значит, Кэндзи тебя сюда притащил, и ты все это время здесь просидела? – подхватила за мужем жена.

В ее голосе было больше испуга за то, что в их доме творилось такое непотребство, чем сочувствия ко мне. Эти ее слова – «И ты все это время здесь просидела?» – прозвучали так, словно я торчала у них по собственной воле. Мне казалось, что со мной произошла чудовищная несправедливость, и я тихо ответила:

– Да.

– Сейчас мы вызовем полицию. Никуда не уходи со второго этажа.

Они быстро затопотали вниз по лестнице, будто наперегонки. Через пару минут грохот в цеху стих. Хозяин, видимо, добрался до Кэндзи. Сейчас придет полиция, и я смогу вернуться домой. Вздохнув с облегчением, я вдруг вспомнила о дневнике и подбежала к столу, где лежала наша с Кэндзи тетрадь. Разом вырвала из нее исписанные листы, сложила в несколько раз, запихала в карман юбки. Мне была противна сама мысль о том, что мы с Кэндзи по-доброму относились друг к другу.

Я написала в тетрадке: «Мне десять лет. Хочется как-то выразить, как я старалась выжить, собрав вместе все силы и волю, все, что могу». Но кто, кроме имеющих отношение к этому делу, сумеет понять борьбу, что шла между мной и Кэндзи? Взрослые считают, что десятилетняя девчонка может быть лишь игрушкой в руках мужчины. Ну кто поверит, когда я скажу, что вечером мне удавалось ставить Кэндзи на место? Несмотря на несознательный возраст, я понимала, какого труда будет стоить убедить в этом людей, и страдала от бессилия. Именно по этой причине я никому не говорила о дневнике – ни в полиции, где рассказывала о происшедшем со мной, ни в психиатрической клинике, где потом проходила реабилитацию. Кэндзи в своих показаниях тоже, кажется, не упоминал о дневнике. Нет о нем ни слова и в судебных протоколах. Наш с Кэндзи дневник исчез. Мы успели сделать в нем всего по паре записей. Нет, не исчез. По правде сказать, он у меня, я его храню и никому не показываю.

«До прихода полиции нужно во что бы то ни стало заткнуть дырку в шкафу», – билась в голове навязчивая мысль. Я снова вышла босиком в коридор и вернулась в комнату Ятабэ-сан. Хотелось поскорее скрыть только что пережитое новое унижение. Ятабэ-сан, кого я боготворила, кому поклонялась, кого умоляла прийти на помощь, человек, на которого я молилась каждый день, оказался сообщником Кэндзи. Я никак не могла опомниться от такого жестокого удара.

Дырку он проковырял как раз над кроватью Кэндзи, стоявшей у стенки. Я заглянула в нее. Открывшееся моему взгляду пространство походило на маленькую сцену, освещенную мертвенно-бледным светом флуоресцентной лампы. Отсюда Ятабэ-сан каждое утро, каждый вечер наслаждался картинами нашей с Кэндзи жизни. В обед он к себе не поднимался.

И вдруг меня словно осенило – так бывает, если неожиданно находишь решение задачи, казавшейся непосильной. Я с ужасом подумала: а ведь Кэндзи наверняка знал, что Ятабэ-сан подглядывает за нами, видит, как Кэндзи днем онанирует и как вечером мы с ним становимся чуть ли не друзьями. Забыв о дырке в стене, я опрометью бросилась из комнаты Ятабэ-сан.

Я решила дожидаться полицию в коридоре, несмотря на холод. Смотреть на грязную кровать Кэндзи, дышать спертым воздухом его комнаты было выше моих сил. Кэндзи-дневной, Кэндзи-вечерний, вода из захватанного чайника, нестиранные простыни, ночной горшок, красный рюкзак в шкафу. Дырка, в которую подглядывал Ятабэ-сан. Дверь в его комнату вдруг с грохотом захлопнулась – по коридору гулял сквозняк. Я заткнула уши. Все вокруг вызывало отвращение, казалось, меня всю выпачкали в грязи. Я затопала ногами, громко крича:

– Грязь! Грязь! Грязь!

Я наступила левой ногой на что-то острое. В палец впился кусочек скрученной металлической стружки, пошла кровь, но я совсем не чувствовала физической боли. Вся боль ушла в сердце, которое прямо-таки обливалось кровью.

Вдали завыла полицейская сирена. Вой нарастал, приближался и вдруг резко оборвался у здания цеха. С первого этажа донеслись мужские голоса – крики, брань, шум потасовки, потом что-то упало. А-а! Поймали Кэндзи. Слава богу! Я посмотрела вниз в лестничный пролет и увидела запачканный маслом бетонный пол и какую-то штуку, вроде крюка, прикрепленную к свисавшей с потолка толстой цепи.

Только я схватилась за перила, собираясь спуститься на первый этаж, как внизу, на лестничной площадке, появился молодой полицейский. До сих пор не могу забыть удивления и жалости, мелькнувших в его взгляде. Что он увидел во мне, в моем лице? Ошарашенно посмотрев на меня, полицейский стал подниматься по лестнице.

Снова унижение. Все вокруг мне сочувствуют как могут, каждый строит свои догадки насчет того, что со мной произошло. Разве ребенок разбирается в таких эмоциях? Абсурдный вопрос. Дети чувствуют унижение острее всех, нет более уязвимых созданий. Потому что они не умеют справляться с унижением. Нет у них таких навыков.

После освобождения унижение долго преследовало меня, обволакивало со всех сторон, будто покрывая второй кожей. Я чувствовала его, когда полицейский, завернув меня в пушистое коричневое одеяло, еще и накрыл с головой форменной курткой, чтобы защитить от взглядов зевак, набежавших посмотреть, что происходит. Куртка не только спрятала меня от любопытных глаз, но и оградила от Кэндзи, которому, похоже, хотелось попрощаться со мной. Донесся его крик:

– Я хочу сказать Миттян до свидания! – потом я услышала несколько сильных ударов. Больше я Кэндзи не видела. Панцирь унижения, которое я испытала тогда, с годами становится все толще и прочнее. Сейчас он облегает меня чешуйчатой броней, защищающей всегда и во всем.

Из того, что происходило в тот день в окруженном толпой любопытных полицейском участке города К. – а произошло всякого разного больше, чем достаточно, – я помню далеко не все.

Сначала меня поместили в комнату с татами на самом верхнем этаже. Огромную, непонятного назначения, со строгими белыми хризантемами в токонома[13], вроде тех, что ставят на похороны. Я сидела, завернутая в одеяло, вместе с девушкой из полицейского отряда, прыщавой и краснощекой.

– Папе и маме уже позвонили. Скоро приедут. Плачут от радости. Это такое счастье, что тебя спасли!

Она от всей души за меня переживала, дала мне апельсинового сока. Я жадно сглотнула, как дикий голодный зверь, и залпом осушила стакан. Забытый кисло-сладкий вкус… У меня потекли слезы. Глядя на меня, заплакала и девушка:

– Бедная моя! Чего же ты натерпелась!

В комнату торопливым шагом вошли облаченные в белые халаты пожилой седой врач со стетоскопом на шее и медсестра. После внимательного осмотра доктор убедился, что состояние у меня хуже некуда. Я похудела на десять с лишним килограммов, у меня развилось малокровие, прекратились менструации, начавшиеся, когда я пошла в четвертый класс.

– Болит где-нибудь? – поинтересовался доктор, прикладывая к моей спине холодный стетоскоп.

Я покачала головой, а доктор внимательно посмотрел мне в глаза и начал уговаривать:

– Не надо меня стесняться. Я доктор, мне можно все рассказывать. Я никому не скажу.

Он пытался вытрясти из меня что-то на тему секса. «Никому не скажу…» Охотно верю! Конечно, он все выложит полиции. Я опустила глаза, не зная, что ответить. Меня охватило отчаяние: разве кому расскажешь, чего я натерпелась от Кэндзи? Но даже если рассказать, все равно не поймут. Зачем же из меня слова вытягивать? Глядя на мою растерянную физиономию, медсестра и девушка-полицейский посмотрели друг на друга.

– Ничего. Постепенно все пройдет.

Я смотрела на них с недоумением – о чем они? Медсестра, уже в возрасте, взяла обеими ладонями мою руку, погладила.

– Мы все с ума сходим, не сделал ли он с тобой чего.

– Чего?

Женщины, как по команде, сглотнули слюну и снова переглянулись.

– Ну… гадость какую-нибудь, – в конце концов выдавила из себя девушка. Я – рот на замок, глаза в пол. Доктор пощупал мне голову.

– А шишка откуда?

– От удара.

Глаза девушки сверкнули.

– Как это получилось?

– Я захотела выйти из комнаты, вот и получила.

Разгневанная девушка обернулась к медсестре за поддержкой:

– Любая бы на твоем месте захотела оттуда ноги унести. Бить ребенка! Насильник! Скот!

Тогда я не очень понимала значения слова «насильник». Подумала, это тот, кто руки распускает, и потому возражать не стала. Только кивнула. Между тем юная блюстительница правопорядка восприняла кивок как знак согласия и сделала пометку в блокноте. Кэндзи ударил меня за то, что я позвала на помощь проходившего по коридору Ятабэ-сан, но об этом никто не знал. Я решила вообще никому не рассказывать о Ятабэ-сан. Доктор показал на мою одежду и сказал, что я могу одеваться.

– Мы тебя отправим в больницу. Там отдохнешь хорошенько. Кушай как следует, смотри телевизор. В общем, выздоравливай скорей. Потом пойдешь в школу.

Пахло от моей одежды, прямо сказать, не цветами. Еще бы! Целый год не стирана. Как я жила и не замечала? От меня самой тоже наверняка запашок не очень… Принюхиваясь, я поднесла свитер к носу. Доктор и медсестра как-то незаметно исчезли, и мы снова остались вдвоем с девушкой из полицейского отряда. Помолчав немного, она прошептала:

– Он преступник! Ненавижу! Убить его мало!

Я кивнула, и девушка стала дальше костерить Кэндзи:

– Скажи, что он тебе сделал? Не хочешь – не говори, но я хочу знать, что все-таки у вас там было. Надо засадить преступника в тюрьму. Надолго. Такое нельзя с рук спускать.

Я вздохнула. Если начать говорить про трансформации Кэндзи – из «дневного» в «вечернего» и наоборот, придется рассказать и о Ятабэ-сан, о том, как он за нами подглядывал. Какое наказание назначат Кэндзи – суровое или не очень, мне было все равно. Куда больше я переживала из-за того, что не знала, как справиться с позором и унижением.

Следующей в комнату вошла средних лет женщина в синем свитере – психиатр по фамилии Сасаки. Она пообещала навестить меня в больнице, потому что сейчас я, наверное, устала, – и ушла. Я вздохнула с облегчением. В голове была только одна мысль: когда же меня отпустят домой?

Потом раздвижная дверь резко отъехала в сторону, и в комнате в сопровождении двух агентов полиции в штатском появились родители. Обливаясь слезами, они бросились ко мне.

– Кэйко! Вот счастье-то! – рыдала мать, прижимая меня к себе. – Я была уверена, что ты жива. – Тут она сморщилась – наверное, почувствовала, как от меня воняет.

– Скотина! Это же надо – ведь ты была совсем рядом! Я бога молила, чтобы тебя поскорее нашли! Убить его мало!

Отец плакал мужскими слезами и благодарил сыщиков и девушку, их коллегу. Прижавшись к материнской груди, я исподтишка разглядывала отца и думала: «Вот они какие». Мне показалось, что мать сильно похудела, черты заострились, взгляд стал колючим, голос ослабел. У отца тоже лицо вытянулось, вид какой-то жалкий, плаксивый, как у маленького ребенка. Тем не менее, настроение у него было приподнятое, не такое, как обычно. Короче, гармонии с родителями у меня не получилось, хоть мы и не виделись целый год.

Вечером родители забрали меня из полицейского участка и перевезли в М., в больницу. О Кэндзи мне никто ничего не говорил, так что узнать, что с ним стало, возможности не было.

Вот какой диагноз мне поставили: недоедание, малокровие, обезвоживание организма, легкий ушиб головы, переохлаждение. Меня поместили в специальную палату и лечили целый месяц, хотя я восстановилась очень быстро и потом мучилась там от скуки. Каждый день, как бы стараясь перещеголять друг друга, в больницу, поинтересоваться моими физическими и психическими кондициями, приходили розовощекая девушка из полиции и мать. Что касается психиатра госпожи Сасаки, с которой я познакомилась в полицейском участке, она дала мне время прийти в себя, и в тот день появилась в моей палате, когда уже стало смеркаться.

– Ну здравствуй! Вижу, ты уже совсем молодец.

В первый раз Сасаки показалась мне простоватой особой средних лет; в светлой палате возраст можно было определить точнее – лет тридцать пять. На ней был зеленый свитер с красной аппликацией. Это цветовое сочетание мне что-то напоминало.

– Завтра же Рождество.

Надо же! В комнате Кэндзи я забыла про времена года. Просто не думала об этом. За год, что я у него просидела, прошли Рождество, Новый год, Праздник девочек[14]. Дни проходили, похожие один на другой; весь год одинаковый, никаких праздников. День, ночь… Менялась только температура воздуха.

– Кэйко-тян – молодец, поправляешься. Это тебе.

Сасаки протянула плюшевого медвежонка. Мне, старушке с телом ребенка. Я сказала «спасибо», хотя подарок не принес радости, и положила медвежонка на столик. Не подавая вида, что ей что-то не нравится, Сасаки поставила стул к моей кровати. Не близко, не далеко. Установила дистанцию, проявила деликатность, но мне от этого, наоборот, стало неприятно. Закрыв комиксы – я рассматривала их перед приходом психиатра, я коснулась рукава розовой пижамы, в которую нарядила меня мать.

– Хорошо поспала?

Я кивнула, а Сасаки терпеливо улыбнулась, давая понять, что ждет каких-то слов. Я твердо решила ничего ей не говорить. Сасаки хочет вытянуть из меня что-нибудь, залезть в душу. Как человек собирается меня исцелить, если не пережил того же, что и я. Молчание длилось минут десять. Наконец Сасаки поднялась со стула и тихо сказала:

– Я еще приду тебя навестить.

В следующий раз она появилась на Новый год. Я сидела и ждала мать. Она обещала принести из дома моти[15] – в больничной столовой их не было. И тут вошла Сасаки.

– Как здесь тепло! А на улице снегопад. Сильный. – Она показала на снег, нападавший на плечи.

– Знаю.

Я выглянула в окно, но быстро отвела взгляд. После долгого перерыва было больно смотреть на снег. Как на яркое солнце в тот день, когда меня освободили.

– Вот. Хочу тебе подарить. Увидела вчера в писчебумажном магазине.

Это был ежедневник с котенком на обложке. Я тут же вспомнила о нашем с Кэндзи дневнике. «А вдруг Сасаки знает, что я его спрятала?» – в смятении подумала я. В ее глазах мелькнуло любопытство и через секунду пропало. Как у охотника, увидевшего дичь. С того дня я наглухо закрылась перед Сасаки, не говорила ни слова во время ее визитов.

А с искренней и общительной девушкой из полиции я, наоборот, подружилась. Ее звали Каё Саванобори. У нее было заветное желание – работать в полиции. Она окончила местный частный колледж, лучше всех сдала экзамены на службу в полиции и очень этим гордилась. В полицию ее тянуло не просто так – в семье все полицейские: и отец, и дядя, и старшие братья. Очень симпатичная девушка, лицо портили только красные щеки. Но с фигурой беда – невысокая, коренастая, ноги кривые. Она напоминала мне крабеныша с симпатичной мордочкой. Однако Каё не стеснялась своего малого роста и, привыкнув ко мне, часто демонстрировала у моей кровати разные позы, как заправский борец. Как говорила Каё, если бы ее не взяли в полицию, она пошла бы в женскую борьбу.

Префектуральное управление полиции не знало, что делать с этим особым случаем – ребенка так долго держали в заточении, – и после мучительных раздумий решило приставить ко мне Каё. Полиция города М. вела поиски в К., действовала по шаблону, а полиция К. вообще делала вид, что это ее не касается. За такой подход к работе досталось и тем, и другим, и за дело взялось полицейское управление префектуры. Поэтому со мной так заботливо обращались. Фактически это означало, что всерьез заниматься моим делом, вести настоящее расследование никто не собирается. Следователи, конечно, меня выслушали, но в присутствии родителей. Поэтому я мало что рассказала, да они и сами серьезных вопросов не задавали, с самого начала решив для себя, что от ребенка все равно ничего не добьешься. Единственное – спросили о Миттян.

– Кэйко-тян! Кэндзи вроде называл тебя Миттян. Не скажешь, почему? И еще: не слышала ли ты такое имя – Митико Ота? Это девочка, учится во втором классе.

Я мотнула головой и в свою очередь спросила, что с Кэндзи. Следователи переглянулись:

– Не надо о нем думать, Кэйко-тян. – И все. От них все равно ничего не добьешься, лучше потом порасспросить Каё.

От Каё я узнала странные вещи. Причинившую мне такую боль дырку в шкафу, что стоял в комнате Ятабэ-сан, никто не заметил. Этим и кончилось. Местонахождение самого Ятабэ-сан тоже выяснить не удалось.

Полиция хотела снять с Ятабэ-сан показания, но несмотря на энергичные поиски, его не нашли ни в К., ни в окрестностях. Как сквозь землю провалился. Вдобавок выяснилось, что Ятабэ – это не настоящее имя. Условия в цеху, где работали Кэндзи и Ятабэ, были отвратительные, поэтому его владельцы – муж и жена – нанимали или молодых неустроенных парней вроде Кэндзи, или таких бродяг без прошлого и без имени, как Ятабэ-сан.

– Кто он такой, этот Ятабэ-сан?

Откусив яблоко, Каё задумалась. Яблоки принесли классная руководительница и директор школы, заглянувшие в больницу. «Теперь у нас пятый класс, первая группа. Но ничего. Все будут тебе помогать с уроками», – всхлипывая, проговорила классная. И никто не догадывался, какие уроки уже выпали на мою долю.

– У нас нет его фотографии, но мы знаем, что ему лет сорок пять, приземистый и толстый. Плохо слышит, на левой руке нет мизинца, не исключено, что бывший якудза.

«Когда-нибудь я его найду. Я должна», – думала я. Кэндзи арестовали, посадили куда следует, а Ятабэ-сан сначала подглядывал за нами в свое удовольствие, потом бросил насиженное место и сбежал. Ни за что не прощу! Ребячья непримиримость взывала к мести.

– А зачем тебе Ятабэ-сан? – вдруг услышала я голос Каё.

– Ну… он ведь жил в соседней комнате, – запинаясь, проговорила я. – Почему же не пришел ко мне на помощь? Разве так можно?

– Но он же глухой, не слышал ничего.

Каё относилась к категории людей, не задумывающихся о том, что «могло бы быть еще». Может, именно поэтому мы легко с ней сошлись. Я же, напротив, одновременно думаю о реально происшедшем и о том, что «могло бы еще случиться».

Как-то раз Каё вошла в палату необычно возбужденная. За несколько минут до ее появления от меня ушла мать, и я томилась от скуки. Увидев напряженное лицо девушки, я спросила:

– Случилось что-нибудь?

– Сасаки-сэнсэй просила не говорить. Тебе страшно будет.

– Не будет. Расскажите, – серьезно сказала я. – Я ничего не скажу Сасаки-сэнсэй. Обещаю.

После того как мы подружились, Каё сразу забыла о том, что я представляю для нее профессиональный интерес. Даже ревновала, когда мы о чем-то болтали с медсестрой. Поэтому я считала, что она одна искренне мне сочувствует.

– Из твоего дела, Кэйко-тян, такое началось! Журналисты понаехали, шум-гам стоит. Вчера у цеха, на заднем дворе, выкопали целую кучу убитых кошек и щенков. И еще труп!

– Митико Ота?

– Непонятно. – Каё не торопилась с выводами.

– А Кэндзи что говорит?

– Вроде показывает, что это Митико Ота.

– Не может быть.

– Но труп – восемнадцатилетней девушки.

Я вскрикнула от ужаса. Как такое может быть?! Однако об исчезновении девочки по имени Митико Ота никаких сообщений не поступало. Были и другие непонятности. У кого записка, которую я сунула под дверь? Скорее всего, у Ятабэ-сан. Он вышел из своей комнаты, а потом вернулся. Следующий на подозрении – сам Кэндзи. Если утром по дороге в цех он подобрал записку, то, по идее, не должен был промолчать. Тогда это был бы Кэндзи-дневной. Однако в то утро он разрешил не гасить свет – наверное, в нем что-то изменилось. Выходит, Кэндзи помог мне спастись, и кроме «дневного» и «вечернего» есть еще Кэндзи-хороший. А Митико Ота убил Кэндзи-плохой.

– Вообще-то у Кэндзи не в порядке с головой, так что раскрыть это дело будет трудно.

У меня оставались сомнения на этот счет – я чувствовала, что Кэндзи нормальный:

– С головой?

– Сто процентов. Кто еще может ребенка похитить?.. – «Насиловать» осталось у нее на языке, хотя и должно было завершить фразу. Наверное потому, что Каё хорошо меня узнала и понимала, какую серьезную травму я получила.

– Кэйко-тян! Он ничего с тобой не сделал?

– Ничего.

Представив Кэндзи-дневного, заставлявшего меня раздеваться, я крепко зажмурилась и стиснула зубы.

– Слава богу, – с облегчением выдохнула Каё. – А то знаешь, что бывает? Беременные девочки… Совсем еще дети.

– Кэндзи тихий. И не дурак. Еще он пишет хорошо, – вырвалось у меня. Хотела разговор на тему секса свернуть, а вышло, что проболталась про Кэндзи-вечернего. Тихий он, видите ли.

– Откуда ты знаешь, как он пишет?

– Видела. Случайно.

– Хм! – Разглаживая складки на полицейской форменке, Каё недоверчиво посмотрела на меня. Я перевела разговор на другую тему – когда меня выпустят из больницы. Чуть было не раскрылось все с дневником, но, слава богу, пронесло. Вздохнув про себя с облегчением, я заявила, что хочу поскорее домой, хотя сама толком не знала, так это или нет. С родителями получалась какая-то нестыковка, и я чувствовала, что теперь дела пойдут дома по-другому, не как прежде.

На следующий день без предупреждения в палате появилась Сасаки. В руках у нее был черный плащ. По обыкновению улыбаясь, она уселась на стул. Каждый свой визит она приносила мне какую-нибудь безделушку, подарок, но на сей раз пришла с пустыми руками.

– Ну что? Скоро на свободу? Как выпишешься – жду тебя у нас в клинике.

– Хорошо.

Я кивнула. Так или иначе, никому не известно, какой удар я получила, что́ мне пришлось перенести. И физически, и психологически. Это единственная сфера, к которой не мог прикоснуться никто – ни родители, ни полиция, ни врачи. До тех пор, пока я не скажу о пережитом. Я это поняла и решила никогда на эту тему не говорить. Это будет испытание на прочность.

– Есть такое выражение – «психологическая травма». Это когда человек, испытавший очень сильный шок, получает глубокую душевную рану. Вовремя не вылечишь – и болезнь может неожиданно вернуться. Давай вместе лечить твою рану. Я хочу, чтобы ты мне верила.

Сасаки встала со стула и подошла к окну.

– Можешь не отвечать, конечно, но я хотела спросить: ты начала дневник? Написала что-нибудь? В тетрадку, что я тебе приносила? – обернулась ко мне она. – Не любишь писать?

– Ну почему не люблю…

– Скажи, Кэйко, ты видела, чтобы Кэндзи что-то писал?

Неужели моя тайна раскрыта? Сасаки и Саванобори заодно, сговорились. Каё специально подружилась со мной, чтобы передавать информацию Сасаки. Все взрослые во что бы то ни стало хотели узнать мою тайну – нет, нашу с Кэндзи тайну. Здесь помощи ждать неоткуда, подумала я. Здесь можно гулять, ходить, где хочешь. Однако никто не в состоянии меня понять. И мне тогда впервые стало ясно: заточение у Кэндзи, все, что я пережила, сидя в его комнате, сделали меня одинокой.

После того как во дворе цеха нашли труп, все поняли, что следствие по делу Кэндзи затянется. Его стали подозревать в серийных похищениях девочек, убийстве и сокрытии тел. Вот почему мои показания вызывали повышенный интерес. Поскольку от меня следователи мало чего добились, к Кэндзи, как я слышала, применяли самые жесткие методы, но он тоже почти ничего не сказал. Заявил, что «Миттян сама пришла в комнату». Начался длинный судебный процесс, хотя следствие так и не выяснило, кто же такая «Миттян» – я, Митико Ота или восемнадцатилетняя девушка. На судебных заседаниях я не появилась ни разу. По рекомендации Саванобори и доктора Сасаки, посчитавших, что явка в суд нанесет «слишком большой ущерб моей психике». Хотелось сказать им обеим: «Спасибо и на этом». Не осталось ни одного человека, кому я могла бы верить.

Когда я физически окрепла, родители вместе с Саванобори отвезли меня домой, где я не была год и два месяца. Медсестры ободряюще улыбались на прощание, говорили: «Домой едешь! Рада, конечно?», а я трусила. Почему? Потому что дистанция между мной и родителями, которую я ощутила, оказавшись на свободе, со временем не становилась меньше. Напротив, образовавшийся разрыв только увеличивался. Мир, куда я вернулась, стал немного не таким, как прежде.

Сидя под замком у Кэндзи, много раз во сне я видела себя дома. Даже сейчас помню: я лежу в гостиной, слышу голос матери – она что-то напевает, иду ее искать. Она спряталась в шкафу, я отодвигаю дверцу – «Нашла!» – и громко смеюсь. Просыпаясь, я видела всю ту же тесную грязную комнату, слышала за стеной храп чужого дядьки; в приоткрытом шкафу в полумраке маячил красный ранец. Каждое пробуждение было для меня мукой, я думала: почему это не дурной сон! Я тут же зажмуривалась, стараясь поскорее уснуть снова. Уйти в мир снов и больше не возвращаться. Зачем? Ведь там так хорошо! Вот чего мне хотелось. Я как бы погрузилась в летаргический сон на время, что просидела под замком. Это было бегство от реальности.

Взрослые, радовавшиеся моему освобождению, верили, что смогут предложить мне такую же жизнь, какая у меня была до того, как я попала в руки Кэндзи. Они встречали меня радостно, с распростертыми объятиями: «У нас безопасно, спокойно». Окружающий мир менялся. Это тревожило и пугало меня, но никто этого не замечал.

В больнице я выдержала, потому что в палате не было татами и раздвижных перегородок. Как и затянутых черной бумагой окон и обшарпанной двери, забитой листами фанеры. И еще в больнице не было мужчин – кроме врачей, разумеется. А у нас дома и татами, и раздвижные перегородки, и шкафы. И мой красный ранец. И отец – такой же мужчина, как Кэндзи. Выйдешь из квартиры в коридор – кругом мужики. Я боялась всего, что могло напомнить о комнате Кэндзи и ее хозяине.

В середине января меня выписали. День выдался ясный, после обеда мы вышли из больницы через задний ход, чтобы не попадаться на глаза журналистам. Нас провожало много людей – директор больницы, врачи, медсестры, начальник полицейского участка. Подали большую черную машину.

– Директор фабрики позаботился, – довольно сообщил отец. Ветер дул с севера, и фирменный флажок на крыле автомобиля развевался с такой силой, что, казалось, вот-вот оторвется.

– Кэйко, ну как ты?

Мать взяла меня за руку. Она приходила ко мне в больницу каждый день, но чувство отчужденности, возникшее у меня, когда мы встретились спустя столько месяцев, не исчезало. Что-то в ней изменилось, но я никак не могла уловить, что именно. Все вроде возвращалось к прежнему – ввалившиеся мамины щеки постепенно наливались, временами я слышала привычный резкий смех. Однако я не могла не заметить, что в ее взгляде появился холодок, будто перед ней не дочь, а чужой человек. Отец превратился в заурядного типа, вечно всего боявшегося, но когда он начинал обзывать Кэндзи «извращенцем», в голосе его звучали безумные нотки.

Сейчас я вспоминаю не о том, как изменились мать и отец, а о драматических переменах во мне самой, которые принесла жизнь под замком. Родители не могли разобраться, что со мной, найти ко мне подхода. А может, они тоже изменились за время моего отсутствия. Но происшедшей во мне перемены я не замечала долго.

– Кэйко! О чем ты думаешь?

Я не ответила.

– А директор в больницу приезжал? – помявшись, снова подала голос мать.

– Нет, – криво усмехнулся отец и тут же негромко добавил, чтобы не слышал водитель: – Шеф сейчас в Токио. Но он очень обрадовался, узнав, что Кэйко освободили. Прислал телеграмму, машину дал. Спасибо большое. На фабрике тоже все рады. Три раза кричали «ура».

Голос у отца был низкий и тихий. Я вспомнила монотонное жужжание электробритвы Кэндзи. Заметив, что я молчу, отец оборвал свой жизнерадостный монолог. Стыдно, что ли, стало?

Мать, чтобы заполнить неловкую паузу, сказала – прямо как медсестра из больницы:

– Домой едешь. Рада, конечно?

– Угу! Рада, – как попугай повторила я.

– Мы в твоей комнате разобрались, перестановку сделали, – с нарочитой бодростью объявил отец.

– Да? А как? – удивилась я. Какие могут быть перестановки в двухкомнатной квартире? Мать обхватила влажной рукой мои сухие пальцы.

– Пианино продали. Стало немного просторней.

– Зачем же? Ты так им дорожила.

– Ничего-ничего, – зазвучал резкий голос матери. – С того дня, как ты пропала, я бросила уроки. Мне это больше не нужно. Теперь ты для меня самое главное, я всегда буду с тобой. Я боялась, что больше тебя не увижу, а ты живая, ты вернулась. Все для тебя сделаю, что ни захочешь. Я так рада, так рада! А тут еще услышала, что эту девушку нашли, мертвую… Как хорошо, что ты жива-здорова! У меня просто сердце из груди вырывается! До этого я в Бога не верила, а теперь каждое утро начинаю с молитвы, благодарю Всевышнего.

Мать расплакалась от волнения, отец тоже закрыл глаза руками.

– Какое счастье, какое счастье!

Саванобори, сидевшая рядом с водителем, похоже, слышала наш разговор и повернула ко мне гладко причесанную голову. Встретившись со мной взглядом, улыбнулась и снова стала смотреть вперед, но я успела заметить, что в ее глазах слезы сочувствия. В компании прослезившихся спутников я наблюдала через окно, как машина подъезжает к нашему микрорайону. Ради меня мать продала пианино. Эта новость не вызвала у меня ничего, кроме горечи. Оставили бы меня в покое! Между тем, окружавшие меня люди менялись прямо на глазах. Пытаясь разобраться в такой серьезной личности, как я.

Впереди показалась аллея сакуры, высаженная на дамбе, что тянулась вдоль реки Т. Ранней весной деревья были усыпаны маленькими твердыми цветочками. Ветви словно облиты розово-алой глазурью. За деревьями мутная бурая река, а на том берегу город К. Я вернулась домой, хотя удовольствия от этого не чувствовала. Меня специально привезли днем, после обеда, когда в нашем районе не так людно – взрослые на работе, дети в школе. В это время балконы домов превращаются в сушилки – хозяйки проветривают матрасы и одеяла, сушат выстиранное белье.

Однако в тот день этот обыденный пейзаж украшало множество черноволосых голов, торчавших почти на каждом балконе. Услышав о моем возвращении, хозяйки разом высыпали поглазеть на меня. Но если бы только это! Перед нашим корпусом В собралась целая куча народа. Ничего себе встреча! От этого зрелища стало тоскливо-тоскливо.

– С возвращением, Кэйко!

Только я вышла из машины, как меня, громко хлопая в ладоши, окружили вожди: разные председатели – муниципального совета, районного собрания, совета учителей и родителей, – директор школы и местные ветераны. Конечно, тогда я не различала, кто из них кто, и только растерянно смотрела на всю эту компанию. Среди взрослых дядей и тетей затесалась одна девочка в красном свитере с букетом в руках. Эми Инада, которую я считала лучшей подругой в классе.

Эми, дочь техника-металлурга, жила в корпусе Е. Очень активная была девчонка – и староста класса, и в школьном комитете. И все – сама, никто ее не заставлял. Она часто приглашала меня поиграть или пойти вместе домой из школы. К однокласснице – одиночке и отличнице – она, похоже, испытывала сочувствие, смешанное с любопытством. Если у детей могут быть материнские чувства, то Эми была ими наделена в полной мере.

– С возвращением, Китамура-сан! Поправляйся скорее и приходи в школу. Будем опять вместе играть и учиться.

Эми быстро отбарабанила свое приветствие с напряженным личиком и передала мне тяжелую охапку цветов. Вульгарно яркие – розы, сладкий горошек, хризантемы, – смешивали ароматы в одуряющий коктейль. Взяв букет, я слабо пожала холодную ладонь, которую протянула мне Эми. Она запнулась, но тут же в ожидании похвалы взрослых изобразила волнение на лице. Раздались жидкие хлопки. Взрослые тоже растерялись – видно, поняли, что делают что-то не то. Тем более что мать, удивленная таким приемом, решила положить конец всей этой суете:

– Спасибо за встречу, но теперь оставьте нас в покое. Нам хочется побыть одним.

Председатель районного собрания попытался мягко оправдаться перед матерью – та уже начала выходить из себя:

– Мы хорошо понимаем ваше состояние, но разве мы все не помогали в поисках вашей дочери? Теперь она нашлась, мы успокоились и просто хотели посмотреть на Кэйко.

– Моя дочь не экспонат, чтобы ее рассматривать, – пронзительно воскликнула мать и резко махнула рукой на отца, который пытался ее утихомирить. – Ребенка только-только выписали. Правда же, сэнсэй?

Директор школы, к которому она обратилась за поддержкой, растерянно посмотрел на нашу классную. Та, обнимая Эми за плечи, с виноватым видом опустила глаза и начала извиняться, уступая маминому напору:

– Сэнсэй то же самое сказал. Мы понимаем, каково сейчас Кэйко.

– Вот-вот. Кэйко-тян устала, наверное.

– Все! На этом церемонию заканчиваем. Пусть у Кэйко-тян все будет хорошо. Не надо так волноваться, – увещевал мать председатель муниципального совета, но она и не думала его слушать. Крепко прижала меня к себе, словно хотела защитить от всех, и повернулась к встречающим спиной. Отец начал извиняться перед ними, и они тут же принялись ему сочувствовать:

– Китамура-сан! Вам тоже так досталось! Ужас! Все вас поддерживают.

Мне кажется, под ужасом они имели в виду и жену-истеричку в том числе. Церемонию встречи быстро свернули. Мы поднялись на лифте в общий коридор. Из дверей тут же стали высовываться соседи, которым не терпелось посмотреть на меня. С застывшим лицом я шла по длинному коридору, как на каторжные работы. Шедшая рядом Саванобори шепнула:

– Кэйко-тян! Надо обязательно сходить к Сасаки-сэнсэй.

– Я понимаю, но…

– Что?

– Не хочу к ней.

Саванобори печально посмотрела на меня:

– Но почему? Ты натерпелась гораздо больше, чем думаешь. Не думай, что сама вылечишься.

«Не думай, что сама вылечишься». Эти слова задели меня за живое. Я и не думала сама вылечиваться, просто на меня давило бремя того, что накопилось за все эти месяцы. Груз никуда не исчезнет, если его от себя отодвинуть. Стоит расслабиться – и он тебя раздавит. Что же делать? Свобода, о которой я так мечтала, видела во сне, – вещь куда более сложная. Бывают ограничения под именем свободы, а бывает свобода под именем ограничений. Этот факт вносил смятение в мою душу, как бы разрывал меня изнутри. Ведь мне было всего одиннадцать лет.

Случилось невероятное. Я чувствовала, что меня никто не понимает, и тут вспомнила о Кэндзи, которого так ненавидела. Не оставляла мысль: «Кэндзи бы понял». Человек, причинивший мне столько зла. Тот, кто уготовил мне такую судьбу, – единственный, кто может меня спасти. Даже когда все кончилось, связь между нами не оборвалась, а превратилась в бесконечную переплетенную цепочку, вроде ленты Мёбиуса.

Родители в самом деле сделали перестановку в квартире. Спальню превратили в гостиную, передвинули стол и диван. Гостиная, где мать давала уроки, стала моим пространством. На татами, где стояло пианино, остались вдавленные следы, поэтому на это место постелили дешевый ковер и поставили новую парту. На ней – новые учебники для пятого класса, красный ранец. Освобождая место, я поставила ранец на пол и села за парту. Единственное, что меня обрадовало, – выдвижной ящик был с замком. Я заперла в ящик наш с Кэндзи дневник, который лежал у меня в кармане, спрятала ключ в потайное место. Теперь можно быть спокойной. Я положила голову на стол.

– Ничего не знаю! – донесся из соседней комнаты визгливый голос матери. Она ругалась с отцом из-за устроенной нам встречи. Отец говорил тихо, чтобы я не услышала, поэтому его ответа я не разобрала. Зато мать разошлась не на шутку и кричала во все горло. Ее натренированный вокальными упражнениями голос громко звенел, отражаясь от стен. Я сразу вспомнила, какой грохот стоял в цеху, где работал Кэндзи.

– А ты торчал, будто тебе все равно! Представляешь, как Кэйко тяжело от всего этого? Ребенок такое пережил, такого позора натерпелся.

Позор… Я поняла, что ненавижу эти черные головы, глазевшие с балконов, взгляды людей, встававших на цыпочки, чтобы поглядеть на меня. Как Ятабэ-сан. Взгляды тех, кто украдкой глазеет на чужое горе и не чувствует за собой никакой вины. Слезы, текшие у меня по щекам, сразу высохли.

3

Я, автор этих записок, тридцатипятилетняя писательница. Возраст – серединка на половинку – молодость уже прошла, до старости еще далеко. Просыпаюсь после обеда, принимаю ванну, потом иду в мини-маркет, видеопрокат. И уже поздно вечером сажусь за компьютер и пишу до рассвета. Какое-нибудь никчемное эссе о телепередаче, рецензию на фильм и прочую ерунду. Разговариваю только с «товарищами по работе»; встречая соседей, отворачиваюсь. Ко мне никто не приходит, я ни с кем не общаюсь. От такой жизни в памяти все сливается. Я забываю, что ела вчера, какое видео смотрела накануне, путаюсь в именах редакторов. Почему же тогда я в мельчайших подробностях запомнила, что произошло со мной столько лет назад? Я вспоминаю об этом снова и снова и удивляюсь: что за штука – память!

Память физическая и пространственная. Ясно помню кислый запах, которым пропиталась комната Кэндзи, помню все – вплоть до отпечатков соломенных квадратиков татами на босых ступнях. Ржавый привкус воды во рту. Запах еды, плывущий по коридору нашего дома. Память оживала во мне раз за разом, как бы дожидаясь, когда откуда-то из глубины всплывет новый эпизод. Воспоминания, таившиеся в закоулках мозга, казалось, давно забытые, стремились поскорее заявить о себе.

Вот почему поток слов, который я изливаю из себя с самой первой книжки, никак не останавливается. Начинала я с острого карандаша и тетрадки в клеточку, а теперь, как оглашенная, барабаню по клавиатуре компьютера. Словесное недержание. Не доказывает ли это, что все мои писания происходят от того, что мне хочется перенести на бумагу пережитое? На столе лежит письмо Кэндзи. Он тоже наверняка оглядывается в прошлое, как и я. Получаются два мира, никак не соприкасающиеся между собой.

Больше месяца я просидела дома, но пришло время возвращаться в школу. Начинался новый учебный год. Кэндзи похитил меня, когда я училась в четвертом классе, – в середине второго семестра. Я пропустила весь пятый класс, и теперь предстояло идти в шестой. Я вернулась домой как раз в середине января, и комиссия по образованию постановила: раз я отличница, меня надо перевести сразу в шестой класс. Посчитали, видимо, что так я буду привлекать к себе меньше внимания.

– Все в порядке. На будущий год пойдешь в другую школу[16]. Потерпи немножко, – сказала мать, стуча спицами. Она вязала из шерсти свитер. Совсем не по сезону. Я рассматривала плотные тугие петли и думала: а что, собственно, в порядке? Обе школы – и первой, и второй ступени – в одном микрорайоне, стоят рядом. Дети растут все вместе. Взрослые считают, что должны все знать, поэтому порядки в школе второй ступени жесткие, постоянный надзор, и в результате мы имеем больше беспорядка, чем порядка. Говорят, на заднем дворе, за спортзалом, набросаны окурки; я слышала про разбитые стекла, пыль и сор в коридорах. Наглядевшись на такое в новой школе, дети отбивались от рук, зыркали исподлобья, сбивались в стайки, как дикие собаки. То пускались в буйство, то замыкались в себе. Поэтому ребята из младших классов боялись старших, как огня. Но моя мать не замечала того, что было видно всем.

– В новой школе все уже взрослые. Ребята тебе сочувствовать будут.

Мать резким движением сдвинула петли на спице. Она возилась с моим свитером с таким самозабвением, хотя зачем он нужен в такую погоду – ведь уже апрель. Мать будто хотела во что бы то ни стало возместить все, что недодала мне. После того как я вернулась домой, она каждый вечер стелила постель со мной рядом и не закрывала глаз, пока я не усну. Отец после моего возвращения успокоился, стал часто задерживаться с работы, заглядывая по дороге в пивную. Может, из-за того, что мать, не оставлявшая меня ни на минуту, ходила хмурая и мрачная.

Говоря о школе, мать имела в виду отношение ко мне соседей. Их показное сочувствие, показное небезразличие. В тот день, когда я вернулась домой, соседи высыпали на балконы, чтобы поглазеть на меня. И дело было не только в том, что о моем похищении стало известно всей стране. Люди догадывались, что этот случай – отнюдь не ординарный. Все старались подглядеть, что я делаю дома, всем страшно хотелось узнать, как я жила у Кэндзи. И, конечно, мое молчание еще больше распаляло их любопытство.

На следующий день после того, как меня привезли домой, из детского клуба микрорайона принесли гостинцы. Цветные карандаши и много-много убогих записочек:

Кэйко-тян! Поздравляем с возвращением. Как здорово, что с тобой все в порядке. Мы все очень рады. Скоро будем снова играть вместе.

Отличались записки только количеством иероглифов – чем старше класс, тем их больше. Но среди этих посланий оказалось и такое:

Кэйко-тян! Как здорово, что с тобой все в порядке. Моя мама говорит, что один дядька с тобой что-то сделал. Ты не хотела, а он сделал. Когда я про это услышала, мне стало тебя очень жалко. Держись, не сдавайся!

Это письмо было от той самой девочки, которая обозвала меня чучелом, когда я проходила мимо в балетный класс. Для чего она его написала? Чтобы меня обидеть? Нет. Кажется, она по-настоящему мне сочувствовала. Во всяком случае, принесла мне домашнее печенье. Из этого я извлекла для себя урок: чем глубже полученная рана, тем острее боль от добрых намерений и сочувствия.

Стоило выйти на улицу, как я тут же попадала под прицел любопытных взглядов. Однажды в супермаркете мы с матерью столкнулись с каким-то мальчишкой. Оглядев меня со всех сторон, он торжествующе спросил:

– Эй ты! А что с тобой сделал преступник?

Этот вопрос вобрал в себя все, что эти люди хотели спросить у меня. Окружавшая нас публика – и взрослые, и дети – застыла в ожидании ответа. Мальчишка был классе в четвертом, не старше, но уже себе на уме, глаза хитрые. С ехидным видом он наблюдал за тем, как реагируют на его вопрос. Я не стала ничего отвечать, только опустила голову, а мать, спрятав меня за спиной, закричала:

– Ну-ка иди отсюда!

Мальчишка, удивленный такой реакцией, метнулся в сторону. Вспыхнувшая от гнева мать недобро, как на врагов, взирала на посетителей супермаркета.

– Только подумайте! – стала жаловаться мать, обращаясь к продавцу, вышедшему посмотреть, что происходит. – Как девочка пропала – все про нее забыли. Думали, наверное, что ее уже на свете нет. А теперь, когда ребенок нашелся, вернулся домой, всех так и распирает: что было да как было? Ну разве так можно?! Совесть-то надо иметь!

– Мама! – Я потянула мать за рукав. Ее гневные сетования только привлекали ко мне внимание. Однако она стряхнула мою руку и продолжала:

– Или, может, расстроились, что девочка жива осталась? Лучше было бы, если бы она умерла?

– Никто же ничего такого не говорит, госпожа. Успокойтесь, пожалуйста, – пытался успокоить мать продавец, который не мог понять, с чего она так разошлась. Однако унять выплеснувшееся наружу возмущение ему не удалось.

– Ничего подобного. Еще как говорят. Смотрят на нас подленько. Да вы сами поглядите – вот, вот.

Мать повела рукой, указывая на выстроившихся в отдалении по кругу женщин. Одна из них, средних лет, взяла мать за руку. Видимо, приняла ситуацию близко к сердцу. Ее дочь раньше ходила к нам на занятия по музыке.

– Китамура-сан, пойдемте домой. Кэйко, бедняжка.

– С чего это она бедняжка? – набросилась мать на доброжелательницу. – В чем она бедняжка, скажите! Что? Нечего сказать?

– Кэйко переживает из-за вашего шума. Пойдемте домой. Я вас провожу.

Мать посмотрела на меня сверху вниз так, словно только что вспомнила о моем существовании. Потом прижала к лицу ладони и залилась слезами. Что-то упало – опрокинулась магазинная корзинка, на пол посыпались стаканчики и коробочки с йогуртом. Подбежали несколько женщин, стали успокаивать мать, отвели нас домой. Не переставая рыдать, мать постелила себе и уснула. Так, шаг за шагом мы с матерью отрывались от окружающего мира.

Закидоны матери причиняли мне боль. От всего этого бреда в ее голове насчет того, как я пострадала от похитителя, от навязчивой идеи, что меня могут снова похитить, было очень тяжело. Если описать все, что происходило со мной и вокруг меня после того, как я вырвалась из плена, станет понятно, в каком неустойчивом положении я оказалась. Фантазии, рождавшиеся в мозгу у матери, распространялись и на меня.

– Ты хотела сбежать из дома? Ведь так? Потому и пошла за этим типом.

Она была права: в тот вечер, когда я оказалась в руках Кэндзи, я ненавидела ее. Ненавидела за то, что из-за нее мне приходится ездить в балетную школу в соседний городок, за то, что она заставляет меня надевать одно и то же трико, за ее грубые манеры. Поэтому я ничего ей не отвечала. Мать наседала на меня все сильнее, но неизменно кончалось вымаливанием прощения:

– Прости меня, девочка! Как я могу тебя обвинять?! Дура последняя! Как у меня язык поворачивается?! Прости свою маму! Ну что мне сделать, чтобы ты меня простила?!

Пока меня не было дома, мать все время кого-то обвиняла: преступника, иногда отца, совершенно посторонних людей и, наконец, саму себя. Мы с ней обе изменились, стали совсем другими. Я – незаметно, тайком; мать – в открытую, так, что было видно всем.

В начале апреля, перед самым учебным годом, произошло важное событие. К нам домой вместе с Сасаки пришел мужчина. Раньше я его не видела. Думали, он из детского консультационного центра, но оказалось – нет, следователь. Выступающий вперед подбородок, очки в черной оправе, невзрачный синий костюм, белая рубашка, аляповатый галстук. Формально поздоровавшись с матерью, он сразу переключился на меня, давая понять, что у него не так много времени.

– Кэйко-тян! Это господин из прокуратуры, – легко, как о чем-то само собой разумеющемся, объявила Сасаки, не заметив, как я вздрогнула при ее словах[17]. – Миядзака-сан.

Миядзака стал торопливо вынимать из своего портфеля какие-то бумаги. Движения у него были скованные, неловкие. Взгляд скользнул по его левой руке, и я тут же отвела глаза. Вместо кисти у него был протез, искусно сделанный из чего-то вроде резины телесного цвета.

– Здравствуй, Кэйко-тян. Похоже, с тобой все в порядке. Вот и прекрасно. Я хочу кое о чем тебя спросить. Специально пришел, чтобы тебе к нам не ездить. Много времени это не займет. Хорошо? – деловито заговорил Миядзака, не показывая вида, что заметил, как я посмотрела на его протез. Сасаки, расплывшись в улыбке, тихонько сидела на своем месте. Я покосилась на нее.

– Извините, Сасаки-сан! Но я хотел бы поговорить с Кэйко наедине.

– Давайте вместе там подождем, – предложила Сасаки застывшей в тревоге матери, выводя ее из ступора.

Миядзаке было достаточно одного моего взгляда, чтобы понять, что присутствие Сасаки вызывает у меня безмолвный протест.

– Вот какое дело… Я веду следствие по твоему делу, но пока никак не могу в нем толком разобраться. Многое непонятно. Хочу тебя послушать. Поговорим, не возражаешь?

– Ладно. Хотя…

– Что – хотя?

– Хотя мне тоже непонятно.

Миядзака посмотрел на меня как-то странно.

– Так… Я вижу, ты хорошая девочка. Мне кажется, мы все ошибаемся на твой счет. Что я имею в виду – до нас никак не доходит, что бывают такие умные дети, как ты. Вот мы получили от тебя показания и думаем: это же ребенок, что он может сказать? Спрашиваем, спрашиваем, а слушаем вполуха. А надо разговаривать по-взрослому и относиться соответственно. Иначе можно истину-то и упустить.

Я что-то промычала в ответ. Нельзя, чтобы этот въедливый дядька докопался до моей тайны.

– Сасаки-сэнсэй беспокоится, поэтому не будем терять времени. Давай сразу к делу.

Миядзака положил резиновый протез на правую кисть – настоящую мужскую, с бросавшимися в глаза узловатыми суставами. Рядом с ней искусственная рука казалась изящной и тонкой, она больше напоминала женскую.

– Вот какое дело… Поиски Митико Ота… ну, помнишь ранец?.. ни к чему не привели. Неизвестная восемнадцатилетняя девушка к ней отношения не имеет – учебники-то в ранце новые. Новое издание. Я вот что думаю: преступник, Кэндзи Абэкава, хотел быть женщиной, поэтому сам написал на учебнике это имя. Понимаешь, о чем я?

Я неуверенно покачала головой, притворившись, что не понимаю, куда он клонит, а сама старалась сдержать дрожь.

– Я собирался назначить графологическую экспертизу, чтобы проверить, но Абэкава говорит, что, кроме своего имени, больше ничего писать не умеет. То же подтверждают люди, работающие в его цехе. Однако в его комнате была обнаружена тетрадь, значит, он мог что-то писать. Ты не видела?

– Нет, – быстро ответила я.

Рука Миядзаки, делавшая пометки в блокноте, застыла – наверное, я слишком поспешно открестилась от этой тетради. В глазах следователя мелькнуло подозрение и едва уловимая враждебность. Я избегала сердитых взрослых, боялась их. Было понятно, что Миядзака отличался от всех взрослых, которых я знала. Ему было все равно, что мне всего одиннадцать лет. Для него я была человеком, который может дать показания. И не только может, но и должен. Чтобы помочь раскрыть порученное Миядзаке дело. Он почувствовал, что я струсила, и тут же ловко сбросил с себя сердитую маску.

– Ну хорошо. Не видела, не знаешь. Но вот что странно: там еще был обгрызенный карандаш с отпечатками пальцев Абэкавы. И еще. К тебе это отношения не имеет, но в приюте, где жил Абэкава, случился пожар, все сгорело. Мы знаем, что он там жил, но никаких записей, документов не осталось. Странно. Весьма странно.

Миядзака говорил, говорил и никак не мог остановиться. Щеки его покраснели от возбуждения. Наше с Кэндзи дело воодушевляло его на подвиги.

– Еще хотел спросить тебя об этом… из соседней комнаты. Ятабэ-сан. Ты там просидела целый год. Неужели за все время ни разу не пришло в голову попросить помощи у него или у тех, кто внизу? Записку бы написала, тайком под дверь сунула… Да мало ли способов. Абэкавы же днем дома не было.

Я медленно покачала головой, в голову пришла еще одна мысль. Записка, которую я написала на листке, вырванном из тетради. Неужели Ятабэ-сан подобрал ее и выбросил? Наплевал на мольбу о помощи, бросил меня и смылся. Он был мой главный враг. Именно он, а не Кэндзи. Миядзака рассматривал меня сквозь очки. Я ответила вопросом на вопрос:

– А вы его нашли?

– Нет пока. – Опустив руку с протезом вдоль туловища, Миядзака покачал головой. – Сплошные загадки. Первый такой случай в моей практике.

Я заметила, что мы с ним похоже качаем головой. Что бы он сказал, если бы я умерла? – подумала я, стискивая зубы. Миядзака с недоуменным видом легонько ткнул себя в крючковатый подбородок колпачком шариковой ручки и продолжал:

– А вот еще, Кэйко-тян. Может, я, конечно, ошибаюсь… ты не обижайся, но вы с Кэндзи случайно не подружились?

– Нет.

– Ага! Ошибся, значит. Понимаешь, Кэндзи на допросе показал: «Мы с Миттян приятели». Вот я и подумал: вдруг в самом деле так? Кстати, может, ты хочешь что-нибудь сказать ему? Говори, я передам.

Миядзака пристально посмотрел на меня. Глядя ему прямо в глаза, я во весь голос крикнула:

– Хочу, чтобы он умер!!!

Не знаю, как это у меня вырвалось. Впрочем, нет, знаю. Я ненавидела сильного Кэндзи, навязавшего мне и всем необычную и тягостную жизнь. Кэндзи, который вынудил заниматься его делом такого человека, как Миядзака. Кэндзи, доведшего мою мать до нервного срыва и сделавшего из отца еще большего слабака, чем он был. Кэндзи, который временами был единственным человеком, способным меня понять в моем одиночестве, и который превращался в убийцу, растаптывавшего мою душу. Кэндзи-дневного и Кэндзи-вечернего. Миядзака горько усмехнулся:

– Может, надо приговорить его к смертной казни?

– Но его же, наверное, не казнят?

– Ну что ты! Кэйко-тян! Я понимаю твои мысли, желания. Ты же превратилась в игрушку независимо от них.

Игрушка… Из глаз вдруг брызнули слезы. Отодвинув перегородку, в комнату вошла Сасаки.

– Кэйко-тян! Что случилось?!

Я стояла у стола, по лицу текли слезы. Сасаки положила руку мне на плечо. В соседней комнате я увидела разъяренную мать, бросавшую на Миядзаку злобные взгляды. Она была готова ненавидеть любого, кто причинял боль ее дочери, независимо от положения. Сасаки встала на мою защиту:

– Миядзака-сан, я прошу вас прекратить. Кэйко-тян боится мужчин, даже отец старается к ней не приближаться. Бедная девочка!

Как-то неестественно Миядзака пошевелил протезом и начал извиняться:

– Прости меня, Кэйко-тян! Прости! – и, подхватив здоровой рукой портфель с документами, вышел из комнаты.

– О чем он тебя спрашивал? – поинтересовалась Сасаки, вытирая мне слезы бумажной салфеткой.

Я молчала, и мать, показывая всем видом, что ее ничто не остановит, тут же встряла между нами:

– Сасаки-сэнсэй, я прошу вас к нам больше не приходить. Вы же понимаете, что девочка вам не доверяет?!

Сасаки не знала, что сказать, а мать, заливаясь слезами, расходилась все сильнее:

– Я вам все скажу! Что может знать такая интеллигентная женщина? Чем это дело кончится? О Кэйко во всем свете никто, кроме меня, не думает. Подумаешь, прокурор! Фигура местного масштаба! А ведь Кэйко еще на суд потащат! Шоу из нее устроят!

Мать разозлилась на весь белый свет и никак не могла успокоиться. Гремя посудой, принялась готовить ужин, а я тем временем заглянула в ящик письменного стола. В глубине лежали слегка помятые тетрадные листы. Достав их, я со страхом рассматривала каракули, которые оставил на бумаге Кэндзи. Одна хирагана, значки кривые. «Я не умею иероглифы писать». Врун! Хитрый, лживый, непонятный. При мысли о его хитростях и уловках, включая предложение вместе вести дневник, я затряслась от злости. Порвать эти листки и выбросить! Но подумав хорошенько, я сунула их обратно и закрыла ящик на ключ. Тогда у меня не хватило смелости выбросить дневник. Если бы я хотела скорее все забыть – избавилась бы от него без колебаний. Однако в душе по-прежнему царило смятение. Забыть ту жизнь, отвергнуть ее? Этого я хочу? Нет. Я не могла избавиться от ощущения, что мне хочется вернуться обратно – в ту простую жизнь, которую вели мы с Кэндзи. Потому что окружавший меня тогда мир был прост и понятен, в нем не было враждебности.

В тот вечер мать легла в моей комнате. Как только она погасила светильник у изголовья, в окружившей нас темноте я дала волю фантазии. Комната вмиг преобразилась. Разлетевшаяся в пространстве цветочная пыльца наконец благополучно осела. Пыльца – это страхи, которые я испытала за год заточения, это мои желания, мое отчаяние, тревога и успокоение, все мои чувства и эмоции – скромные, не такие значительные, но в то же время не заслуживающие того, чтобы к ним относились свысока. Здесь же жили самые невероятные фантазии, которые рождались в воображении из-за унижения, преследовавшего меня с тех пор, как я оказалась на свободе, и людское сочувствие, давившее своей тяжестью. И еще – душная волглая атмосфера тревоги, которую испытывали за меня родители. Все это долго томилось в ожидании порыва ветра. Слова Миядзаки явились этим порывом и дали во мне ядовитые ростки. «Вы с Кэндзи случайно не подружились?» Меня переполняли мысли, которые никак не удавалось облечь в слова. Я накрылась одеялом и еле сдерживалась, чтобы не закричать.

Я стала питать и подращивать фантазии, только зародившиеся у меня в тот вечер. Благодаря им, как ни странно, удалось как-то вытерпеть последний год в начальной школе, год, от которого я не ждала ничего хорошего. Новые унижения и обиды создавали питательную почву для ночных грез, которые помогли мне устоять перед внешним миром.

Вот почему я с таким нетерпением дожидалась ночи. Я напоминала себе Кэндзи – такого разного днем и вечером. Днем вела себя как обыкновенная школьница, зато по ночам наступала свобода, и я переносилась в мир фантазий. Сомнительных, наполненных ядом и очень подробных для шестиклассницы.

Выйдя из цеха, «Митико Ота» заходит в свою комнату и облегченно вздыхает. Одиночество уже вошло в привычку. В цеху хозяин все время сердится, кричит, Ятабэ-сан ворчит, устраивает разные пакости. Цех маленький, работа опасная – везде стружка летает, впивается в ноги, руки в царапинах и ссадинах. В прошлом месяце на станке прищемило палец, чуть совсем не отрезало. Коли речь зашла о пальцах, у Ятабэ-сан на левом мизинце нет верхней фаланги. Хозяин перед ним тушуется, говорит, что Ятабэ-сан непутевый. «Митико Ота» не может понять, почему хозяин боится этого «непутевого».

«Митико Ота» переводит взгляд на свои руки. От них пахнет мылом, хотя отмыть черную грязь под ногтями никак не получается. Порез на тыльной стороне левой руки наконец начинает заживать. «Митико Ота» садится за скромный ужин на алюминиевом подносе. Два картофельных крокета, мелко порезанная капуста, суп мисо, в котором плавают колечки лука-порея, два ломтика маринованной редьки. Крокеты и капуста обильно политы буро-коричневым соусом. В миске горка желтоватого прогорклого риса, видимо, оставшегося от позапрошлогоднего урожая.

Для «Митико Ота» и такая еда хороша. А Ятабэ-сан не скрывает презрения. Сам он по большей части ходит в кафе, что поблизости. Если обедает на работе – покупает что-нибудь простое, домашнее, типа якитори[18], и какую-нибудь приправу. Но за все время он ни разу ничем не угостил «Митико Ота».

Ятабэ-сан глухонемой и объясняется с хозяином жестами. А «Митико Ота» он едва удостаивает движением подбородка. «Митико Ота» – как раб в цехе, где весь персонал – хозяин и пара работников. «Митико Ота» вечно на побегушках, делает всю опасную и однообразную работу. Поэтому время обеда – единственное удовольствие, а Ятабэ-сан тычет пальцем в еду, принесенную женой хозяина, и тихонько хрюкает. «Митико Ота» не любит Ятабэ-сан. Но еще сильнее не любит чванливого хозяина. А нравится больше всех его жена, которая готовит дома еду и приносит в цех, хотя она тоже «Митико Ота» ни во что не ставит. «Митико Ота» несколько раз давали одежду, которую больше не носит хозяин, но она чем-то воняет, и ничего с этим запахом не сделаешь, сколько ни стирай.

– Приятного аппетита.

На еду уходит минут пять, а то и меньше. Потом – время занятий. «Митико Ота» открывает шкаф, где лежит красный ранец, купленный в городе К., в супермаркете. «Митико Ота» бережет ранец, как сокровище, и каждый раз протирает тряпочкой его гладкую кожу. Черный ранец, с которым ходят мальчики, тоже был хороший. На Хоккайдо, в приюте, всех заставляли носить черные – старшие передавали их младшим, но красный все-таки лучше. Потом пришло в голову написать на ранце имя и фамилию – «Митико Ота». Так хочется стать девочкой. «Миттян» – как мило звучит!

На столе появляются учебники по математике и японскому языку. «Митико Ота» стащил их в одной школе, когда был в другом городе. Почему для второго класса? Потому что «Митико Ота» дальше третьего класса не дошел. Так что для второго класса – в самый раз.

Однажды вечером за стеной, где живет Ятабэ-сан, слышится шум. В комнате работает телевизор, к звукам которого примешивается молодой женский голос. У Ятабэ-сан обычно тихо – телевизор он смотрит без звука, радио не слушает, но сейчас хорошо слышен чей-то подавленный смех. У Ятабэ-сан женщина? Такого раньше никогда не было.

В комнате соседа вдруг становится тихо. «Митико Ота» встает, закидывает ранец за спину – собирается в школу. Начинает ходить по комнате, воображая, будто идет полем. В ранце учебники уютно трутся о подкладку. Вдруг снова звуки. Женское хихиканье. Громкий смех.

«Митико Ота» в тревоге выскакивает в коридор, стучится к Ятабэ-сан. Из приоткрывшейся двери высовывается незнакомая девушка. Совсем молоденькая, вполне возможно – старшеклассница. Бровей на положенном месте у нее нет, они очень неумело нарисованы ниже коричневым карандашом. В маленьких глазках – злая насмешка. «Митико Ота» непроизвольно отворачивается и отступает в коридор – он боится школьниц и девушек.

Ятабэ-сан сидит на полу, скрестив ноги, пьет саке и смотрит телевизор. Он в хорошем настроении. Из-за присутствия этой девчонки, что ли? Ятабэ-сан, покраснев, как рак, пытается что-то сказать, но выходит только стон: «а-а-а…» Хотя по тому, как он повел подбородком, и так все понятно: «Вали отсюда! Не мешай!» Девчонка усмехается:

– Ты что, ненормальный? Зачем ранец надел?

– Я…

– Что – я? Какой чудной парень. – Девчонка поворачивается к Ятабэ-сан. – Старичок! Он что, пидор?

«Митико Ота» бежит в свою комнату. Садится, поглаживая ранец, и погружается в свои мысли. Может, убить эту девчонку?

4

Когда я перешла в школу второй ступени, родители разъехались, стали жить отдельно. Отец не мог бросить работу на фабрике, поэтому остался в нашей квартире в городе М., а мы с матерью переехали в Токио. Кончилось все через два месяца официальным разводом, хотя сначала соседям говорили, что мать с отцом расстаются из-за меня – ребенок травмированный, переходит в другую школу и все такое. Родители взяли привычку (у них это просто въелось в сознание) постоянно давить на то, как нехорошо обращались с их дитятком – похитили и целый год продержали взаперти. Однако на самом деле все было немного иначе. Мать уехала из дома по другой причине – оказалось, что у отца есть другая женщина. Иными словами, взрослые выпячивали на передний план мое душевное состояние, а в действительности пользовались своей дочерью, как ширмой, чтобы прикрывать собственные расчеты.

Когда отец начал изменять матери? Если верить ее словам – сразу, как я пропала. У отца не хватало характера, чтобы справиться с охватившими его тревогой и страхом, не осталось воли хранить надежду. Опереться на мать, которую было легко вывести из равновесия, он не мог и выбрал самый простой выход из положения. Убежал от действительности и обрел новую приятную реальность – завел любовницу, жену владельца велосипедного магазина, что недалеко от станции в городе К.

Как я это узнала? Несколько лет спустя я сидела в очереди у стоматолога, и мне случайно попался на глаза журнал. Взгляд наткнулся на заголовок: «Продолжение следует. Отец ребенка, ставшего жертвой похищения в городе М., бросил жену и женился на другой». Статья небольшая, всего на полстраницы. Автор что-то подглядел, что-то подслушал. Настоящее имя отца не называлось, но и без того было все ясно. В статье говорилось, что после того, как страсти вокруг моего похищения немного улеглись, отец стал жить со своей давней пассией, у которой муж был хозяином велосипедного магазина. Она ушла из дома, бросив троих детей, и якобы соседи распускают сплетни, что отношения в нашей семье разладились из-за того, что меня похитили.

Читая эту писанину, я поймала себя на мысли, что наши с автором ощущения совпадают. Случившееся со мной, конечно же, нанесло удар по родителям, после которого вернуться к тому, что было прежде, они уже не могли. Это ясно, как божий день. Однако у меня осталось странное чувство: в этой журнальной сплетне совсем не нашлось места мне. Главной пострадавшей – ребенку, всего за год, быстрее кого бы то ни было, превратившемуся во взрослого, ребенку, который каждую ночь видел отравленные сны. Это происшествие вызвало отчуждение не только между отцом и матерью, я тоже все больше отдалялась от родителей. Никто этого не замечал, но дело зашло очень далеко.

Можно сказать, что болезненное желание матери быть всегда со мной рядом – реакция на измену отца. Лишись она меня, останься одна – у нее была бы не жизнь, а ад. Сейчас я думаю о ней с жалостью, но в то же время у меня к ней чувство, похожее на то, что испытывал отец, считавший мать невыносимой. Вот такое сложное и странное восприятие.

Мать забрала меня и перебралась в город L., входящий в столичный округ. Устроилась на работу страховым агентом. Вряд ли это у нее здорово получалось – реальность она воспринимала не совсем адекватно, дипломат была никакой. И все же мы как-то обходились – хорошо, отец каждый месяц присылал на меня небольшую сумму. Мать забыла о музыке, перестала наряжаться, жила только для меня. Поэтому, что бы ни случилось, даже самое неприятное, ради нее я делала вид, что все в порядке. Так было удобнее. Быть может, после перехода в другую школу я даже стала смотреть на мать покровительственно, терпимее относилась к ее слабостям. Теперь, когда по ночам я видела сны, окружающее больше не ранило меня.

Город L. граничит с префектурой Сайтама. Здесь живет много сарариманов[19]. Район своей простотой и непритязательностью выделяется даже на фоне других скромных городков в столичном округе. Дом, где мы поселились, со всех сторон окружали фермерские наделы. Местные фермеры выращивали редьку и китайскую капусту, но при этом каждый мечтал продать свой участок под строительство. Так пришлось бы платить меньше налогов. В округе стоял неистребимый запах гниющих овощей. За полями и огородами высились большие многоквартирные дома, классом куда выше того, где мы жили с отцом. Прямо посреди поля были теннисные корты и площадка для гольфа. Ездили на велосипедах женщины и дети. Картина в целом мало отличалась от нашего микрорайона в М.

Не могу сказать, что мне не понравилось это место. В L. все вперемешку, живо, безудержно как-то. Вечером люди возвращаются домой, по утрам куда-то разбегаются. И не так чтобы все в одну школу и на одну фабрику. Поэтому я и сейчас здесь живу – купила квартиру.

В новой школе мое прошлое было тайной для всех. Перед переездом мать поговорила с учителями и взяла с них слово, что в документах, которые будут переданы из моей прежней школы, не будет никаких упоминаний о том, что со мной произошло. После развода родителей я получила девичью фамилию матери – Симада, так что в новой школе обо мне никто не знал. Еще нам повезло, что школу построили совсем недавно – город рос, детям надо где-то учиться. Здание было совершенно новое, учителя и ученики все из разных мест. Там я впервые смогла почувствовать себя свободной, хотя, конечно, это касалось только внешнего окружения. Душе, чтобы освободиться, еще нужно было какое-то время.

Время от времени звонила Сасаки с советами насчет больниц и врачей поблизости от L. У нее было убеждение, что «психологическая травма пройдет, когда все забудется». Однако, как я уже писала, я не только не стремилась избавиться от кошмаров, пережитых во время заточения у Кэндзи, но, напротив, хотела проникнуть в самую сердцевину жутких, наполненных отравой сновидений.

Несколько раз приезжал Миядзака. С вопросами ко мне, поскольку он отвечал за расследование. Но причина его посещений была не только в этом. Он сразу понял, что наша семья развалилась, и его разбирало любопытство.

Для своих визитов Миядзака выбирал такой момент, когда матери не было дома. С начала суда над Кэндзи миновало уже около года. Миядзака позвонил с ближайшей станции и спросил, можно ли заехать, кое-что уточнить. Дело было ближе к вечеру. Солнце жарило вовсю – стоял конец июня, лето в самом разгаре. Я только вернулась из школы, разделась, а тут снова пришлось одеваться. Влажная от пота юбка липла к телу; настроение было отвратительное. Я по-прежнему относилась к Миядзаке с настороженностью.

– Как быстро девочки взрослеют! – заулыбался Миядзака, увидев меня в прихожей. Ему было немного за тридцать. В тот день он был в белой рубашке и неярком галстуке, пиджак перекинут через искусственную руку. Рукава рубашки спущены, несмотря на жару. Он стоял молча, нервно вытирая здоровой рукой пот с подбородка. Я достала из холодильника ячменный чай и повернулась к Миядзаке.

– Это тебе мама советует пить? – как бы между прочим поинтересовался он, оглядывая комнату. С тех пор как мать на него накричала, Миядзака старался приходить только в ее отсутствие.

– Чего вы хотите?

– Кэйко-тян, с тобой произошел такой случай. Конечно же, ты чего-то лишилась. Скажи, чего? – проговорил Миядзака, перекладывая протезом бумаги, которые вытащил из портфеля. Такая у него была манера – ни с того ни с сего задавать вопрос, бивший в самую сердцевину. А потом с наслаждением наблюдать за моим смятением. Миядзака не интересовался выяснением истины, не думал о справедливости, просто хотел получить удовольствие.

– Ну… даже не знаю. – Мой взгляд уперся в его искусственную руку, цветом напоминавшую кусок мяса. Резиновая рука без ногтей, без отпечатков на пальцах. – Я об этом не думала.

– Ну в чем твои потери? В семье? В том, что тебя окружает? В друзьях? В чем? Как думаешь?

– Не знаю.

В моих словах не было притворства. Я задумалась: что же я потеряла? Отца. Веру. Дружбу. Спокойную жизнь. Нет, не это. Я нашла ответ, но решила промолчать.

– Ты думаешь про себя: «Я нереальная».

Я невольно ойкнула. Он что, читает мои мысли? Ведь на самом-то деле жизнь моя проходила в ночных снах, а реальность была как бы их тенью. Моя реальность – сплошной надрыв, замешенный на самообмане, и ничего больше, а жила я ночью. Откуда это мог знать Миядзака? Попятившись, я заглянула ему в глаза. Миядзака скривился – «Ага! В точку попал?!» – и рассмеялся:

– Я уже говорил: ты необыкновенно разумная девочка. Сколько тебе? Тринадцать? Ах, еще двенадцать? Даже не верится. Теперь я понимаю, как кошмары меняют человека. А в твоем случае это так долго было. Ты просидела у него целый год, и теперь тебя человеческим умом не понять. Это ненормально. Благодарить за это Абэкаву или проклинать? Ну ладно, извини, что я так говорю. Но я так думаю.

– Миядзака-сан, вы ему передали, что я про него сказала?

Я крикнула тогда: «Хочу, чтобы он умер!!!» Миядзака облизал губы. Под мышками на белой рубашке расплывались круглые пятна.

– Передал. Абэкава был в шоке, растерялся. Все время только о тебе да о тебе. Прямо влюбился. До него не доходит, что ты к нему плохо относишься. Хотя дело тут не только в недостатке воображения, похоже, он в тебя верит.

Миядзака засмеялся. Взгляд его горел, излучал жар. Я отвела глаза, не в силах устоять перед таким эмоциональным натиском. У меня не было к Кэндзи такого чувства, как у Саванобори, готовой его разорвать. В Миядзаке, как и в Кэндзи, жило удовольствие и общее со мной любопытство. Быть может, именно он был связующим звеном между мной и Кэндзи. Если так, значит, он по-настоящему понимал, что произошло со мной и моим похитителем.

– Что же все-таки было? Расскажи, Кэйко-тян. Очень тебя прошу.

Миядзака загонял меня в угол. Опустив голову, я молчала.

– Между вами какая-то эмоциональная связь. В этом нет сомнения. Подумай: мужчина и девочка целый год живут вместе. Обязательно что-то должно быть. Даже когда собаку или кошку кормишь, все равно связь возникает.

«Мяу!» – мне вдруг вспомнилось, как мяукал Кэндзи. Я была его кошкой, одноклассницей из четвертого класса, объектом сексуальных желаний и еще человеком, который может его понять.

– А кто та девушка, которую нашли в цеху на заднем дворе?

Миядзака полистал лежавшие на столе бумаги. Мелькнула черно-белая фотография – только что выкопанный из земли скелет. Я тут же опустила голову. Миядзака захлопнул папку с документами – не хотел, чтобы я видела? Хотя вполне возможно, нарочно доставал документы.

– Мы еще точно не знаем, кто это, но уже есть хорошая версия. Скорее всего, филиппинка, пропавшая два года назад. Она работала хостесе в К., в клубе «Копакабана» – и вдруг исчезла, оставив все вещи. Такое часто случается, поэтому это дело в свое время забросили. Возраст сходится и рост. Наверняка она. Сейчас на Филиппинах ищут ее медицинскую карту, чтобы по зубам определить.

– Как ее звали?

– Так и знал, что спросишь, – недовольно буркнул Миядзака. – Ну уж точно не Миттян.

– Все равно, я хочу знать.

– Ана Мария Лопес. Псевдоним – Киска. Знаешь, что такое псевдоним?

– Знаю. А Ятабэ-сан?

– Пока не нашли. Есть такие шайки якудза, где все глухонемые. Похоже, он из их числа. У нас есть несколько человек на подозрении. В следственном отделе говорят, что все равно его достанут. Ты уже не первый раз о нем спрашиваешь, Кэйко-тян. Почему он не дает тебе покоя?

С невинным видом пожав плечами, я подумала: сегодня ночью меня наверняка ждет другой сон. И стала с нетерпением ждать прихода ночи, предвкушая, как дадут новый росток мои сновидения.

– Мяу!

Где-то, не переставая, мяукает котенок. Кэндзи не пропускает ни одного переулка – ищет, куда он запропастился. Небось забился в какой-нибудь темный угол, прячась от ярких неоновых огней. Мяу! Мяу! Несчастный малыш! Потерялся или бросили тебя? Кэндзи уже сбился с ног. Ему очень нравятся кошки. Их можно любить тайком, в одиночку. Наконец в тупичке он видит… нет, не котенка, а невысокую девушку. Она в обтягивающем цветастом платье из мягкой синтетики, таком коротком, что трусы видно. Кэндзи наклонился, делая вид, что ищет котенка, а сам заглядывает туда, откуда у нее ноги растут. Поднимает голову, их взгляды встречаются, и он делает отвлекающий маневр:

– Не видела котенка? Сейчас где-то здесь пищал.

– Мяу! – Девушка улыбается.

Кэндзи смеется:

– А что? Похоже. Здорово у тебя получается.

– Я – Киска.

У девушки странный акцент. Смуглая приветливая филиппинка с низкой переносицей. Смеется, демонстрируя Кэндзи белые зубы. Кэндзи раньше никогда не разговаривал с девушками. Он смущенно отворачивается, а девушка без лишних церемоний берет его под руку своей худенькой ручкой.

– Поиграем, командир?

– Мяу!

Девушка тоже мяукает в ответ:

– Мяу! Мяу! Мяу! – У нее получается лучше.

Мария торопливыми шагами следует за Кэндзи к цеху. Свет уже выключили. Они поднимаются по скрипучей лестнице в комнату. От яркого платья Марии в грязной комнате сразу светлеет. Кэндзи, прищурившись, смотрит на девушку.

– Мяу! – Встретившись с ним взглядом, Мария непроизвольно мяукает. У нее слабый, приятный голосок. Она – кокетка и очень напоминает маленькую кошечку – голосом, фигурой, характером. Но Кэндзи предпочел бы подобрать какого-нибудь голодного котенка. Потому что кошки – существа серьезные и важные и сбить себя с пути не дают.

– Поиграем, командир?

Кэндзи не понимает, в какие игры можно играть с Марией. Он долго стоит на покрытом вытертыми циновками полу, опустив голову. Тогда Мария, глядя на него снизу вверх, показывает два пальца:

– Поиграем? Двадцатка. Двадцатка[20].

Без двадцатки она, похоже, не согласится. Кэндзи растерянно роется в карманах. Хозяин каждый месяц вычитает у него из зарплаты шестьдесят тысяч – за комнату и еду. Кроме того, есть и другие вычеты – за электричество, отопление, страховку и так далее. В результате на руках у Кэндзи остается всего сорок тысяч. Но они быстро утекают: есть хочется – купил сладкую булочку, миску лапши, заглянул в патинко… и нет ничего. В карманах всего три тысячи.

– Денег нет.

– Ну ладно, тогда десятка.

Кэндзи выворачивает карманы и показывает три бумажки по тысяче. Мария пожимает плечами, делает печальное лицо:

– Мяу! Как же нам быть без денег? Нельзя играть с Киской без денег. Что делать? Что делать?

Что делать? Самое трудное для Кэндзи – думать и что-то решать. Он ходит по комнате взад-вперед. Мария стоит с неприступным видом и, подняв глаза, требовательно смотрит на Кэндзи.

– Займи у кого-нибудь.

Мария подталкивает его в спину – иди, мол. Маленькими хрупкими ладошками, едва ощутимо. Как кошка. Кэндзи становится весело, он нарочно медлит. Мария снова толкает его, посильнее, и выталкивает в коридор. Кэндзи ухмыляется. Мария машет ему рукой:

– Я буду ждать. Мяу!

Кэндзи решает попросить в долг у Ятабэ-сан. Несколько часов назад он видел его в патинко, за стеной тихо – значит, сосед еще не вернулся. Наверняка сидит и пьет где-нибудь неподалеку. Кэндзи выскакивает в темноту, проходит метров сто вверх по переулку и оказывается на узком двухполосном шоссе. Справа тянется ряд пивнушек и дешевых забегаловок. Ятабэ-сан наверняка где-нибудь здесь.

Сунув руки в карманы рабочих штанов, Кэндзи трусит по шоссе. Его почему-то охватывает нетерпение. Мимо него, почти вплотную, пронзительно гудя, на сумасшедшей скорости проносятся машины – молодежь развлекается. Наверное, торопятся, как и я, думает Кэндзи, провожая глазами уносящиеся вперед красные огни. Ему тоже хочется мчаться вслед за ними, преследовать кого-нибудь по пятам.

В глубине темной и грязной забегаловки, развалившись, восседает Ятабэ-сан. На нем брюки, в которых он ходит на работу, и линялая красная рубашка поло. Лоб с большими залысинами лоснится от жира. Пропахший никотином коренастый крепыш. Пьет сётю[21] и закусывает сушеной иваси. Отщипывая левой рукой кусочки жесткой рыбы, Ятабэ-сан аккуратно поджимает пальцы. У него не хватает фаланги на левом мизинце. Кэндзи только недавно об этом узнал. Жена хозяина рассказывала, что мизинцы режут у себя якудза, когда в чем-то провинятся. «Это какое же самообладание надо иметь!» – восхищалась она, а Кэндзи думал, что это, наверное, очень больно.

Ятабэ-сан пялится в стоявший на полке маленький телевизор. Показывают бейсбол. Он болеет за «Гигантов», не пропускает ни одного матча. Еще любит спортивные газеты – всегда их читает, когда в цеху выдается свободная минута. А вот Кэндзи не очень любит бейсбол. В детстве даже ни разу не пробовал. Во-первых, он рос на Хоккайдо, там зима и много снега, во-вторых, приют, где он воспитывался, находился в горах, и там просто было негде устроить бейсбольное поле. Но мальчишки все равно сходили с ума по бейсболу и находили место – до темноты перекидывались мячами в школьном дворе.

«Сволочи!» – бормочет Кэндзи, вспоминая о том времени. С ним никто не хотел дружить. Когда он стоял во дворе, с завистью глядя на играющих, кто-нибудь обязательно норовил попасть в него мячом. Одноклассники считали его тупым и не принимали в компанию. И не только одноклассники. «Потому я ваше гнездо и поджег». Кэндзи, не отрываясь, смотрит на огонек сигареты Ятабэ-сан. Потягивающий за стойкой саке хозяин забегаловки скользит по Кэндзи неприязненным взглядом.

Не говоря ни слова, Кэндзи останавливается у стола, за которым сидит Ятабэ-сан. Тот читает по губам, поэтому надо стоять перед ним, иначе разговора не получится. В цеху от станка глаз оторвать нельзя, к человеку лицом не повернешься. Когда у Кэндзи какое-нибудь дело к Ятабэ-сан, он его по спине стучит. Но тот вредный – притворяется, что не замечает. А если тяжелая работа, делает такое лицо, будто ничего не понимает. Зато с хозяином – сама любезность, сразу оборачивается, смеется.

– Ятабэ-сан! Дай в долг десятку.

Не сводя глаз с Кэндзи, Ятабэ-сан шевелит губами, как бы пережевывая воздух, и выдавливает из себя:

– Д-д-дубина!

Хоть и с большим трудом, но как-то говорить он может. Однако временами у него совсем не получается, ни звука. Тогда он начинает бурно жестикулировать, в такие минуты лучше держаться от него подальше. Несколько раз Кэндзи от него доставалось. Возьмет и врежет ни с того ни с сего! Но в этот вечер Ятабэ-сан пребывает в хорошем расположении духа – «Гиганты» ведут с большим отрывом. Обозвав Кэндзи, он берет шариковую ручку и что-то пишет на листе, лежащем на столе. Человек он грубый, невоспитанный, зато почерк у него замечательный. Поэтому, хоть и может говорить, но больше любит записочки писать.

«На хрена тебе деньги?»

Пока Кэндзи читает, Ятабэ-сан кивает в его сторону и, подняв обрезанный мизинец, смеется, обращаясь к хозяину забегаловки. Кэндзи не знает, что поднятый мизинец означает женщину. Хозяин, однако, не обращает на него внимания. Он не сводит глаз с телевизора, где бэттер «Гигантов» отбивает мяч.

– Ну кто так бьет! – сокрушается хозяин, обращаясь к Кэндзи как болельщик к болельщику. Ятабэ-сан он игнорирует, похоже, даже насмехается над его глухотой. Что делать в такие минуты – для Кэндзи загадка. Он теряется, тогда Ятабэ-сан с раздражением быстро чиркает на листке:

«Баба?»

Кэндзи рассеянно кивает. Ятабэ-сан ухмыляется и решает дальше изъясняться словами:

– Д-д-дубина ты! Пусть цену сбросит. Страшная, небось.

Кэндзи, не умеющий толком двух слов связать, не может объяснить, что представляет собой Мария. В растерянности оглядывается по сторонам, читая на грязных стенах предлагаемое забегаловкой меню.

– Процент заплатишь – дам, – легко, без малейших затруднений, говорит Ятабэ-сан и, вытянув из кармана смятую десятитысячную купюру, протягивает ее Кэндзи. Пишет расписку – «для памяти». В ней вроде написано, что в день зарплаты надо отдать вдвое, хотя из-за иероглифов, Кэндзи не очень уверен, правильно он понял или нет. Ятабэ-сан без лишних церемоний пишет на расписке имя Кэндзи.

– Совести совсем нет! – криво усмехается хозяин забегаловки, возмущенный аппетитами Ятабэ-сан.

Так или иначе, десятку Кэндзи получил. Он выходит из забегаловки, бежит по шоссе обратно к себе. Ждет ли его еще Мария? В детстве по дороге в школу он нашел картонную коробку. Открыл и увидел двух котят. Он шел вдоль речушки, которую местные ребята называли Светлячихой. Была ранняя весна, снег таял, и вода в речке прибывала. Кэндзи отодвинул коробку подальше, чтобы котята не упали в воду, и решил принести им остатки школьного обеда. «Без меня они погибнут», – подумал он. Какое удовольствие – защищать слабых. Когда уроки кончились, он со всех ног побежал туда, где оставил котят, но коробка исчезла. И вот сейчас у Кэндзи похожее настроение. Тогда он думал: живы ли они? куда могли убежать? вдруг их унесла река? Кэндзи смотрит на дверь темного цеха, не понимая, что тревожит, а что доставляет удовольствие.

– Вот и я!

Запыхавшийся Кэндзи открывает дверь. В крошечной прихожей в глаза бросаются белые сандалии на тонкой подошве, темные пятна от больших пальцев. Отлично! Она еще здесь! У Кэндзи вырывается смешок. Мария лежит на кровати, бросает на него косой взгляд. Встает с недовольным видом. Почему у нее испортилось настроение?

– У тебя даже телека нет? Ты что, бедный? – говорит Мария, откидывая назад волосы.

– Я деньги принес.

Мария протягивает руку, как само собой разумеется. На запястье у нее болтается тонкая золотая цепочка. У Кэндзи возникает странная ассоциация: «Как у нашего хозяина».

– Гони двадцатку.

Сжимая в руке десятитысячную бумажку, Кэндзи бледнеет. Ведь она же говорила, что десятки хватит!

– Ты же сказала: десять!

– А сколько я тебя ждала? Чуть со скуки не умерла без телека.

– Извини. Я же к Ятабэ-сан бегал, у него занял.

– Ну ладно. Уговорил.

Мария больше не мяукает. Дуется на Кэндзи, но все равно начинает раздеваться. Белье под цветастым платьем – голубое и желтое в клеточку. Вроде купальников, в каких фотографируются звезды. Кэндзи, не зная, что делать дальше, стоит у кровати столбом. Мария небрежно сбрасывает с себя все и падает на спину. Кэндзи тут же хватает себя между ног, торопливо расстегивает рабочие штаны. Под ногтями у него черная грязь. Он мастурбирует. А в соседней комнате сразу побежавший к себе Ятабэ-сан, еле отдышавшись, подсматривает за Кэндзи и Марией через дырку в стене.

Сдерживая крик, я в панике зажала рот рукой. До меня дошло наконец, что эти мои отравленные сны адресованы мужскому полу. Много ночей я давала волю воображению, накладывала в уме одну картину на другую, вносила поправки, тщательно выстраивала мир своих грез, а теперь выяснилось, что конечная точка этого мира – трясина разнузданных сексуальных фантазий взрослых дядь. Это открытие потрясло меня. Чудовищные мужские желания. Должно быть, я познала их в деталях на собственном опыте. Нет, я стала жертвой желаний. В двенадцать лет я поняла, что такое секс, Кэндзи глазел на меня похабными глазами, лишил меня свободы, я узнала, что за нами подсматривал Ятабэ-сан. Но я так и не сумела понять мужскую натуру. Я еще могла как-то осознать наличие у кого-то желания похитить ребенка, десятилетнюю девочку, но такое желание, само по себе, не укладывалось в голове. Желания мужчины – Кэндзи – все во мне изменили, они меня унизили, нанесли непоправимую психологическую травму, разрушили мою семью. И тем не менее, я не в состоянии представить, что у него за душой.

Потрясение, которое я испытала, было сродни поражению. Отравленных снов больше не будет. Это понятно. Я чувствовала, что достигнут предел. А с ним – полная безнадежность и отчаяние. И что дальше делать? Выхода не было. Какое-то время я терпела, глядя в темноту и борясь с подступившими к горлу слезами, но в конце концов не выдержала и, накрывшись одеялом с головой, разрыдалась. Сопевшая рядом мать проснулась и, не зная, что делать, легонько похлопала по одеялу:

– Что случилось, Кэйко-тян?

– Ничего. – Я затрясла головой, не переставая плакать.

– Страшный сон приснился?

– Мама, мне страшно. Почему сейчас? Я боюсь.

– Надо поскорее все забыть, Кэйко-тян. Забудь.

Она крепко прижала меня к себе, как маленького ребенка, стала гладить по спине. «Забудь, забудь». Заклинания. Слова, пустые слова. Сколько ни повторяй, смысла все равно никакого. Каждому ясно, что есть вещи, которые не забываются. Однако человек способен заставить себя поверить, что можно что-то забыть, если захочешь.

– Мама, но как забыть?

– Надо, чтобы в жизнь пришло что-то новое. Тогда старое забудется.

После переезда и развода мать устроилась страховым агентом и как-то ожила. А может, так и надо, как она, может, надо писать жизнь заново? Может, так? Попробуем. Я на миг успокоилась, закрыла глаза. Все! С плодами воображения покончено, опять становлюсь невинным «дитя». Я чувствовала, что этой ночью запутанный период моего детства окончился бесповоротно. Теперь я не старуха и не ребенок, я переродилась в сексочеловека.

Сейчас мне тридцать пять, и я до сих пор девственница. Я не сторонница однополой любви, но и с мужчинами заводить романы меня не тянет. Скажу больше: у меня ни разу не возникало желания вступить в интимную связь с кем-нибудь. Я никогда не задумывалась, чем живут влюбленные. Связь с незнакомым, совершенно чужим человеком, сам по себе секс вызывают у меня брезгливость. И тем не менее, я – сексочеловек. Потому что во мне будет вечно жить вопрос: что же такое эти дикие сексуальные фантазии Кэндзи? Наверное, мне никуда не деться от этого вопроса до конца дней.

Непонятный, загадочный Кэндзи. Он создал такого персонажа, Миттян, и отношения с ней стали его жизнью. Впрочем, вполне возможно, Кэндзи жил счастливо на вершине треугольника, который составлял он сам, Ятабэ-сан и Миттян. Прикидываясь самой обыкновенной школьницей, я не переставала думать о Кэндзи.

Итак, я отправила на свалку сны, и тут же, немедленно, начались странности. Пережитое прочно запечатлелось в мозгу, меня мучили связанные с этими переживаниями ассоциации. Например, проходя мимо какой-нибудь стройки, я слышала грохот, стоявший в цеху, где работал Кэндзи. По ночам мне казалось, что рядом сопит спящий Кэндзи. А еще было в девятом классе: кончился урок физкультуры, я зашла в наш класс, и меня чуть не стошнило от запаха пота, не выветрившегося после мальчишек – они там переодевались. От Кэндзи воняло так же. Диагноз Сасаки оказался верным – я страдала от посттравматического синдрома, проявившегося не сразу, а через какое-то время. Страдала тайком, никому не говоря. Однако эти отзвуки прошлого были не так важны по сравнению с происшедшей во мне трансформацией. Повторяю еще раз: случившееся со мной сделало из самой обыкновенной девчонки сексочеловека. А из этого получилось, что через некоторое время я, нежданно-негаданно для самой себя, стала писательницей.

В начале апреля, как только начались занятия в девятом классе, матери позвонил Миядзака и стал рассказывать об итогах слушания в суде дела Кэндзи. Отец ходил на все заседания – и до развода, и после. Родителей вызывали свидетелями, меня – ни разу. Следователи приходили в больницу, задавали вопросы, но я им ничего не рассказала – мол, сначала надо поправиться. Поэтому на меня и напустили Миядзаку.

Между тем, ситуация резко изменилась. На процессе Кэндзи сознался в убийстве девятнадцатилетней филиппинки Аны Марии Лопес. Он заявил, что вечером заговорил с ней на улице (как со мной) и убил ее в своей комнате, потому что Лопес его не слушалась. Об откровениях Кэндзи много писали газеты, и на этом фоне эпизод с моим похищением уже выглядел пустяком.

Конечно, я была рада, что оказалась вне центра внимания, но вместе с тем признание Кэндзи стало для меня полной неожиданностью. Ведь в своем дневнике он писал: «Заболела и умерла». Но я об этом никому рассказывать не буду. Это мой секрет навеки. Они не дождутся от меня ни слова об отношениях с Кэндзи. В этом моя месть, мой реванш. Как умерла эта несчастная филиппинская девушка? Я решила больше не зажимать уши, когда задают этот вопрос. Кэндзи и истина мертвы для меня.

Так же как и сны.

Психиатрическая экспертиза показала, что Кэндзи вполне вменяем, и Миядзака потребовал для него смертной казни. Ему было предъявлено обвинение в преступлениях, за которые Кэндзи подвергся аресту и содержанию под стражей, – в убийстве, сокрытии трупа, похищении несовершеннолетней. Кэндзи приговорили к пожизненному заключению, но он так и оставил без ответа загадки: как и зачем он сошелся с Лопес и кто все-таки такая Миттян. Миядзака в обвинительном слове пришел к выводу, что никакой Миттян в природе не существовало, что это все – разыгранный Кэндзи спектакль.

– Вот оно как… Спасибо вам. Значит, его не казнят. Пожизненное заключение… Отсидит десять лет и отпустят.

Мать заплакала, то ли от радости, то ли от огорчения, но, глядя на нее, нельзя было не заметить, что она вздохнула с облегчением – наконец-то все кончилось. Мать протянула мне трубку:

– Миядзака-сан хочет с тобой поговорить.

Не здороваясь, Миядзака сразу приступил к делу:

– Кэйко-тян! Суд закончился, теперь можно.

– Что – можно?

– Теперь ты можешь рассказать.

Его натиск удивил и напугал меня.

– Что?

– Абэкава, похоже, все-таки умел писать. Учебник подписан – «Митико Ота». Но кто это написал, так и непонятно. Я думаю, сам Абэкава. Абэкава и есть Миттян.

А если и так? Что с того? Я изо всех сил старалась обуздать свои сны, которые вновь хотели подчинить меня.

– Может, и так. Извините, но я не хочу об этом думать.

– Вот как? Ну понятно, ты же уже взрослая, – с сомнением проговорил Миядзака.

С точки зрения других, может, так оно и было. Но ведь я сексочеловек. Я старалась, чтобы Миядзака не заподозрил этого, не догадался, что я от него что-то скрываю.

– Уже четыре года прошло.

– Это точно. Суд был долгий. Кстати, Абэкава говорит, что приговор обжаловать не будет.

Я представила лицо Кэндзи. Безмятежное, глуповатое. Представила, как его вводят в зал суда, как он обводит глазами места для публики, пришедшей поглазеть на него. Наверное, ищет меня.

– Ничего передать ему не хочешь?

Я вспомнила, как крикнула: «Хочу, чтобы он умер!» Это была эмоциональная вспышка. Однако я уже рассталась со снами. Мне, ребенку, который не мог представить диких сексуальных фантазий Кэндзи, стало трудно защищаться от ночных снов. Всему есть предел. Ведь сны – это целые истории. А сексуальные фантазии заставляют задуматься над тем, что представляет собой человек по имени Кэндзи. Я все больше усложняла и запутывала свою жизнь, хотя внешне жила, как обыкновенная школьница.

– Раньше я сказала: «Хочу, чтобы он умер», а теперь хочу взять свои слова обратно.

– Почему?

– Это чересчур. Передайте, чтобы жил и искупал свою вину.

В воздухе повисла пауза на несколько секунд. Когда они истекли, Миядзака торжественно произнес:

– Понятно! – и положил трубку. Конечно, видеть этого я не могла, но интуитивно почувствовала холодную усмешку на его губах. Чему он усмехался, не знаю, но мне кажется, ему стало со мной скучно – в его глазах я превратилась в заурядную школьницу с самыми заурядными чувствами и ощущениями.

Приговор Кэндзи вынесли, и мы с матерью вернулись к спокойной жизни. Жили сами по себе. Пока шел суд, нас не трогали – ни журналисты, никто. По иронии судьбы, отец, предавший мать, своей скандальной историей с разводом невольно защитил нас. Я со своей болью стала неинтересна, все глаза и уши обратились на него, на его расстроившуюся жизнь. Так что мы с матерью были правы, когда съежились и потихоньку стали ждать, когда ослабеет интерес к нашим персонам.

Так тихо и мирно проходило время в городе L. Мы жили дружно, не ссорились. Доход у матери был небольшой, но жизнь нас вполне устраивала, потому что за нами больше никто не подглядывал. Я без особого труда сдала экзамен в муниципальную школу третьей ступени. У меня появились подруги, друзья. И никому из них не было дела до того, что я и есть та самая жертва похитителя, прославившаяся на всю страну.

Наш микрорайон в городе М., запутанные улочки К., отец, Кэндзи… Все это осталось далеко позади. «Надо, чтобы в жизни появилось что-то новое. Тогда старое забудется». Я начала думать, что эти слова не такая уж и ложь. С ночными снами покончено, с сексуальными фантазиями тоже. Но, как выяснилось, это было лишь временное спокойствие.

5

В новой школе со мной в классе училась Кумико Сакаи. Белокожая, с пухленьким личиком, очень упитанная, а ручки и ножки маленькие, тоненькие, как у ребенка. Довольно уродливая. Она занималась в художественной школе и мечтала поступить в университет искусств, на отделение живописи. Сообщив мне это, Кумико спросила:

– А ты кем хочешь стать?

Я сделала вид, что задумалась, хотя особых желаний у меня не было. Я смутно понимала, что с мамиными доходами в университет, скорее всего, не попаду, но вовсе не завидовала одноклассницам вроде Кумико, у которых было все ясно – где дальше учиться и что делать – и с деньгами в порядке. Люди верили, что надо учиться дальше, и все получится. Само собой разумеется. И никаких сомнений. Блеск! Им я, наверное, казалась непонятной скрытной чудачкой.

– Я как-то особо не думала. Не знаю, что из меня выйдет. Наверное, работать пойду после школы.

– Работать? – Кумико сделала удивленное лицо. – Зачем?

– Мы же вдвоем с матерью. Денег нет.

– И куда же ты пойдешь работать? В какую фирму?

– Еще не думала.

– Так, может, лучше учиться и подрабатывать где-нибудь, откладывать.

Хорошо бы, конечно, помочь матери. Мне лично было все равно, буду я дальше учиться или нет, но мать точно расстроится.

– Есть классная работа. Только не всякая с ней справится, и не всякой она понравится.

Кумико говорила загадками.

– Ты о чем? Я ничего не понимаю! – не выдержала я.

Она взяла меня за руку и потащила по коридору в угол.

– Это не для всех разговор. В школе об этом никто не должен знать. Позировать голышом. Я раз в неделю хожу, хорошо платят.

Я в изумлении оглядела Кумико. Толстая, а руки и ноги – как щепки. Я представила ее нагишом и почувствовала, как внутри у меня что-то закопошилось. Кэндзи мастурбировал, глядя на мое тело. У меня возникло предчувствие, что мои сексуальные фантазии после долгого перерыва вновь оживут. А ночные сны? Кончились ли они?

– Ну что, пойдем? Посмотришь?

– А что, пожалуй…

– Отлично. Только ты должна решить, что точно будешь позировать. Туда экскурсии не водят.

Так я решила наведаться в художественную школу, где подрабатывала позированием Кумико.

Школа была по соседству, в городке Р., который относится к префектуре Сайтама. Вечером в субботу мы с Кумико поехали туда на велосипедах. Школа размещалась на приличном удалении от станции, в жилом районе, в выкрашенном красно-коричневой краской одноэтажном здании. В самый раз для художественной школы. На деревянной вывеске надпись – «Артистическая лаборатория». До обеда здесь был кружок лепки и рисования для домохозяек и прочих неработающих женщин, днем рисованием занимались дети, а по субботам после обеда и вечером собиралась публика, называющая себя любителями искусства. Кумико распахнула дверь. По просторному «предбаннику» были разбросаны мужские туфли.

– Сегодня должен быть Мэгуми-сан. Он страшно популярный, наверное, все его ученики собрались.

Натурщицы ходили по расписанию. Кумико повела меня за собой, шаркая пластиковыми тапочками по деревянному полу. В коридоре были развешены детские рисунки, расставлены неуклюжие фигурки, вылепленные домохозяйками.

– Сэнсэй, женщина, которая ведет эту школу, окончила университет искусств, отделение живописи. По вечерам сюда после работы ходят разные художники-любители.

– Значит, ты здесь занимаешься?

– Скажешь тоже! – Кумико пожала плечами. – Я на Суйдобаси[22] езжу. Здесь только подрабатываю, а деньги за школу плачу. Сюда студенты не ходят. Можешь быть спокойна.

Мне совершенно не светило выставлять себя нагишом перед сверстниками. В конце коридора была двустворчатая дверь. Подойдя к ней, Кумико повернула правую ручку, и мы очутились в натопленной и залитой светом электрических ламп комнате – большой, метров тридцати с лишним. Посредине, на круглом помосте, сгорбившись, сидела на корточках обнаженная девушка. Тело ее сверкало ослепительной белизной. Тонкие сухие волосы были распущены по худой спине, на которой четко виден каждый позвонок. Девушка сидела, опустив голову, лица ее не было видно, зато руки и ноги что надо – длинные и красивые. Вокруг собрались человек семь-восемь. Все увлеченно водили карандашами в своих альбомах. Четверо мужчин, трое – в возрасте, причем один – в весьма преклонном. И молодой парень, с виду – студент, будущий художник. Три женщины – судя по всему, домохозяйки.

– Это она? – произнес кто-то у меня за спиной. Я обернулась и увидела пожилую женщину с крашеными волосами. Цвет она выбрала неординарный – светло-каштановый.

– Это Мурамацу-сэнсэй, заведующая школой.

Мурамацу положила руку на покатое плечо Кумико и, не утруждая себя улыбкой, кивнула мне. Я посмотрела на натурщицу спереди. Взрослая женщина, совершенно голая. Согнутые длинные ноги, безвольно склоненная набок голова, открытый лобок. Плоть, которую, словно стрелы, пронизывали взгляды рисовальщиков. Я не могла оторвать глаз от натурщицы. Она отвечала мне смиренным взглядом. Мурамацу, похоже, я устраивала.

– В первый раз ты, конечно, будешь не в своей тарелке. Поэтому давай знакомиться. Начнем с мужского пола. Вот, пожалуйста, – учитель рисования, работает в школе. Дальше – хозяин винной лавки с торговой улицы, увлекается традиционной японской живописью. Рядом человек – работает в частной компании. А этот в школе работает, в хозяйственном отделе. Очень способный ученик, хотя начал заниматься совсем недавно.

Завхоз, мужчина за сорок, подошел к Мурамацу и, протянув ей свой альбом, улыбнулся. На раскрытой странице было написано красивым почерком:

«Поправьте, пожалуйста, мое произведение».

– Вот тут уши неестественные.

Я в шоке смотрела на мужчину. Это же Ятабэ-сан! С того дня я опять стала видеть сны по ночам.

Побелев, как мел, я вышла из комнаты в узкий темный коридор и перевела дыхание. Там, за двустворчатой дверью – Ятабэ-сан. Это не бред, не фантазия. Этот человек не просто походил на образ, нарисованный показаниями хозяина цеха, его жены и людей из соседних домов. В паутине ночных снов у меня выработалось острое чутье. Это правда. За всю мою писательскую карьеру интуиция меня не подвела ни разу. Воображение включается, как только нащупаешь суть, кроющуюся в реальности. Стоит потерять реальную почву под ногами – и воображение тут же перестанет давать ростки.

Человек, похожий на Ятабэ-сан, в точности совпадал с образом, который рисовался в моих снах. Такой же крепкий, лысоватый. Но у него было другое выражение лица. Открытое, светлое, ни грамма хитрости и коварства. Это лицо располагало к себе, вводило в заблуждение. Узкие глазки, казавшиеся большими за стеклами очков, смотрели дружелюбно. Эти самые глазки каждую ночь разглядывали меня через дырку в стене. Наблюдали, как я сижу в клетке, и радовались.

– Ты чего? С непривычки, что ли? – послышался позади голос Кумико. Она вышла за мной следом. Я кивнула и вышла наружу. Весна только начиналась, было прохладно, даже зябко. Смеркалось. Листочки на высаженных вдоль улицы деревьях с шелестом трепетали, как моя душа. Кумико не отставала. Оседлав велосипеды, мы рядом покатили домой.

– Ты всех удивила, выскочила, как ошпаренная.

– Извини. Просто я подумала, что у меня не получится. А ты не знаешь, в какой школе работает тот дядька? Ну, который глухой.

– А-а, Танабэ-сан? Точно не знаю, по-моему, где-то здесь, в городе. Я как-то уже спрашивала, да забыла. Он давно хотел заниматься рисованием. Спецы говорят, у него здорово получается.

Ятабэ и Танабэ… Как тут не разволноваться?

– И давно он?

– Ну… – Кумико замялась. Ветер затеял игру с ее длинными волосами. – Вроде недавно. Я ходила к Мурамацу-сэнсэй до восьмого класса, и тогда его не видела.

– А ты не знаешь, у этого Танабэ мизинец на левой руке цел?

– Не видела, – тут же ответила Кумико. Ей, видно, не понравилось, с чего это я привязалась к этому Танабэ. Она уже начала жалеть, что собиралась сделать из меня натурщицу. Кумико плотно сжала губы.

– Смотри, не расскажи моим родителям про сегодня.

– Не расскажу, не бойся.

– Никому.

Кумико, похоже, нравилось раздеваться перед мужчинами, ловить на себе их взгляды. Я украдкой взглянула на нее в свете медленно угасавшего дня. Кумико отвернулась, давая понять, что уж она-то никогда никому не раскроет эту тайну. О чем она думает, когда стоит перед мужиками на этой тумбе? Я сразу вспомнила ночные сны, почувствовала жар, который исходит от распалившихся мужиков. Я оказалась во власти мужской похоти против своей воли, а Кумико выставляла себя напоказ сама. Интересно, столь ли велика разница?

Мы расстались у дома Кумико. Она была из большой крестьянской семьи. Богатой – они продавали участки под строительство, имели грушевый сад. Жили все в старинной усадьбе под соломенной крышей, стоявшей за традиционными японскими воротами в роще густых дзелькв[23]. Подрабатывать ей не было никакой необходимости.

После того случая Кумико почти перестала со мной разговаривать, даже в школе. Больше в этих записках она фигурировать не будет. Я слышала, что она, как и хотела, поступила в университет искусств, окончила аспирантуру и стала художницей. Сейчас вроде бы ведет детскую художественную школу, как Мурамацу. Устроила ее в своей огромной семейной усадьбе.

Кумико сыграла большую роль. Она соединила мое прошлое с сегодняшним днем, доказала, что в вещах, на которые человек смотрит с одной стороны, еще можно найти и удовольствие. Правильно ли сказать, что в пережитом мною заточении и унижении вообще не было ничего приятного? Я решила еще поразмыслить о том, что со мной произошло, и вернуться к ночным снам.

Я напрягла все мыслительные способности. Позвонила в комитет по образованию города Р. и, назвав свое имя и школу, сказала, что мне дали в школе задание на лето – написать о работе завхоза в начальной школе. Сотрудница комитета, вопреки моим ожиданиям, оказалась добрая душа и много чего для меня разузнала.

Человек по фамилии Танабэ числился временным работником в городской начальной школе W. в городе Р., префектура Сайтама. В этой школе в хозяйственном отделе работали три человека, из них две женщины. Танабэ взяли на работу три года назад. В круг его обязанностей входили ночные дежурства, наблюдение за исправностью школьного инвентаря и оборудования, уход за зелеными насаждениями, уборка парковки и так далее. Работал он в основном на свежем воздухе. Для таких работников было ограничение по возрасту – шестьдесят лет, а Танабэ только недавно исполнилось пятьдесят. Ятабэ-сан шесть лет назад было сорок пять, не больше.

В летние каникулы, набравшись смелости, я решила наведаться в школу, где работал Танабэ. На школьном дворе девочки, вздымая тучи пыли, играли в софтбол. Объехав эту пыльную бурю, я остановилась у клумбы. В бассейне шел урок плавания – слышались голос физрука, отдававшего команды в мегафон, плеск воды. Я слезла с велосипеда и отправилась искать Танабэ.

Я увидела его за зданием школы, где он чистил клетки с кроликами. Выметал веником круглые катышки помета, в левой руке у него был совок. Я глянула сквозь проволочную сетку. Мизинец без фаланги! Танабэ и «Ятабэ-сан» – один и тот же человек. Не обманула интуиция! У меня затряслись руки и ноги. Танабэ, ни о чем не подозревая, с добродушной улыбкой спросил:

– Ч-чего надо? – Видно, подумал, что я раньше училась в их школе. Он сильно запинался, но я поняла его без труда. Держа совок в руке, он подошел ко мне.

– Здравствуйте, Ятабэ-сан!

Танабэ разобрал мои слова по губам. Лицо его окаменело. Ткнув пальцем в грудь, с трудом произнес:

– Т-Т-Танабэ. Та-на-бэ Син-ити-ро.

– Помните меня?

– Т-ты приходила к нам в школу?

– Нет. Я имею в виду – раньше. Вы – Ятабэ-сан, жили в городе К. Так? Работали в одном цеху с Кэндзи. Кэндзи Абэкава. Помните?

Ятабэ-сан, подняв на меня глаза, читал по губам. Наклонил голову. Дурачком решил прикинуться. Разозлившись, я вытащила тетрадь из сумки, лежавшей в велосипедной корзине, и написала на пустой странице:

«Я Кэйко Китамура. Девочка, которую похитил Кэндзи Абэкава. Ведь вы – Ятабэ-сан?»

Мельком взглянув на мои каракули, Ятабэ-сан окинул меня быстрым взглядом, в котором мелькнуло плотское вожделение.

«Ты про что? Я ничего не понимаю. Обозналась, наверное», – написал он в ответ.

«Не притворяйтесь, пожалуйста».

«А я и не притворяюсь».

«Нет, вы меня обманываете».

«Не обманываю».

Почерк у Ятабэ-сан был гладкий, ровный, а у меня получалось мелко и коряво. Мы прямо-таки рвали тетрадку друг у друга. Атмосфера постепенно накалялась.

«Вы бросили Кэндзи и сбежали. Вас полиция искала».

«Вот я и говорю: обозналась. Смотри, сейчас полицию позову».

Под этой фразой Ятабэ-сан быстрыми штрихами изобразил злую рожицу. Я растерянно подняла голову. Он смотрел на меня с видом победителя. Положение у меня было невыгодное. В полицию идти не хотелось. Я хотела и дальше оставаться безымянной старшеклассницей, меня это вполне устраивало. Кроме того, суд над Кэндзи уже закончился, дело закрыто, никакие мои жалобы и призывы результата не дадут. Какую роль сыграл Ятабэ-сан, до сих пор неясно. Я заметила, что он еще что-то пишет в тетради:

«Ты ведь сегодня приходила с Куми-тян? Нам нужны натурщицы. У тебя красивое молодое тело. Охота похвастаться им, как Куми-тян?»

Он откровенно издевался, я вся сжималась от этих слов, чувствовала себя ужасно. В физическом развитии я отставала от сверстниц: грудь плоская, тело – как у мальчишки. Зато внутренне уже созрела. Образ девочки-подростка тяготил меня. А Ятабэ-сан продолжал писать:

«Правда ведь, охота?»

Ятабэ-сан весь исходил злобой. Я решила прекратить переписку. Он присосался взглядом к моим губам. Поганые, грязные глаза!

– Все! Хватит! Я уже была натурщицей, в свое время. И вы это хорошо знаете. Кэндзи похитил меня шесть лет назад, я просидела у него целый год. В вашем цеху, на втором этаже. Днем Кэндзи на меня таращился, а по ночам вы за мной подсматривали.

Похоть и злоба во взгляде Ятабэ-сан куда-то подевались, им на смену пришли напряжение и отчаяние, как у утопающего, тщетно пытающегося отыскать глазами берег. Он сгреб кроличий помет в совок и быстро зашагал прочь от клеток. Я пошла за ним. Со стороны бассейна донеслись визг и шум – дети прыгнули в воду, все разом. Урок плавания заканчивается, со щемящей ностальгией подумала я, глядя в спину Ятабэ-сан. Воспоминания о занятиях в бассейне обрывались у меня на летних каникулах после четвертого класса. Пятый класс я пропустила, и дальнейшая жизнь уже проходила в мыслях о том, что со мной тогда произошло.

Ятабэ-сан выбросил помет в контейнер и быстрым шагом направился к школьному зданию. Идти за ним? А дальше? Предположим, я припру его к стенке. И что? Как бы беды не вышло. Ну и пусть. Я должна знать правду.

Ятабэ-сан обернулся в недоумении. Он будто хотел сказать: «Ну сколько можно?» На меня смотрело ясное улыбающееся лицо. Дети наверняка его любили.

– Н-ну д-дела… Т-ты что-то н-напутала. Я н-не знаю… – выдавил он, силясь изо всех сил.

– Ятабэ-сан! Прошу, расскажите! – воскликнула я. – Что там у вас произошло, до того как я появилась? Кто такая Миттян? Кто выбросил записку, в которой я просила о помощи? Вы?

Ятабэ-сан растерянно погладил свою плешь. В это время на лестнице запасного выхода появился молодой человек – видимо, один из учителей – в белой рубашке поло и джинсах и стал спускаться к нам. Он прижимал к груди охапку бадминтонных ракеток.

Он, видимо, не ожидал увидеть здесь девицу, чуть не вдавившую в стену Ятабэ-сан, который стоял перед ней с бледным потерянным лицом, и торопливо спросил:

– Что-то случилось?

Что за тип? Я ощущала, как его мучают подозрения и в то же время буквально распирает от любопытства. Люди уже столько раз доставали меня своим любопытством, что в этот раз я отступила перед ним. Чужие взгляды разъедали изнутри, как радиация.

– Нет, ничего.

Прочитавший мой ответ по губам Ятабэ-сан победно кивнул. Я проиграла. Он свою вину не признал. Нет, даже не так. Непонятно, была ли за ним вообще какая-то вина. Тем не менее, во мне созрела убежденность. И эта убежденность должна была добавить ядовитых красок в мои ночные сны.

В тот день я позвонила Миядзаке. После того как мое дело было закрыто, его перевели на работу в другое место. Судя по адресу на новогодней открытке, которая пришла от него, теперь он жил в другом городе, на Сикоку, похоже – в ведомственной квартире.

Услышав мое имя, он удивился:

– Ого! Сколько лет, сколько зим! Сколько тебе уже?

Миядзака наверняка знал, сколько мне лет, но я все равно сказала, что перешла в школу третьей ступени. На том конце вдруг стало тихо-тихо, наверное, он выключил телевизор.

– Хотел бы я на тебя посмотреть. Все-таки с пятого класса знаю.

Я подумала: «Как только я попросила передать Кэндзи, чтобы он жил и искупал свою вину, у тебя сразу упало настроение, я сразу превратилась в заурядную личность в твоих глазах. Ты же потерял ко мне всякий интерес». Подумала, но не сказала.

– Извини, я так и не разобрался до конца с твоим случаем. Так и не понял, в чем суть. Хотел знать правду, но ты ничего не сказала, Абэкава тоже. Тупик! Со мной никогда такого не было. Абэкава сейчас сидит в сэндайской[24] тюрьме. Я ему передал, что ты просила.

Я отреагировала неожиданно для самой себя:

– Миядзака-сан, скажите честно: для вас мое дело было как развлечение?

Миядзака рассмеялся металлическим смехом:

– Вот это да! С чего ты взяла? Интересно послушать, что ты думаешь.

– Когда-нибудь я вам скажу. Но есть кое-что поважнее: сегодня я встретила Ятабэ-сан.

– Ятабэ? – сразу оживился Миядзака. – Где? Разве ты его видела когда-нибудь?

– Нет. Но это точно он.

– Какие у тебя основания так считать?

– Никаких. Но я уверена. На сто процентов.

– Понятно. Тогда рассказывай, что и как. Попробую связаться с полицией города М.

– Не надо. Мне уже все равно.

Зачем тогда я позвонила Миядзаке? Я запуталась, ясно было только одно – мне хотелось знать, как он отреагирует на новость, что я нашла Ятабэ-сан. Реакция у Миядзаки оказалась правильнее некуда. От этого мне стало тоскливо и скучно, наверное, как ему от меня в свое время.

– Я тебя разочаровал? – резко бросил Миядзака. – Выходит, так. Твое дело перестало меня развлекать, и ты разочаровалась?

Я положила трубку.

То, что написано дальше, лежит в основе моей первой книги «В грязи». Естественно, я в ней все изменила – и имена действующих лиц, и ситуации. Чтобы не догадались, что это написала я, жертва похищения.

Слова возникали сами по себе, как по формуле в математической задаче, которая долго не поддавалась решению. Появлялись в мгновение ока, в горячке я едва успевала записывать. Теперь для математики придется новую тетрадку покупать, подумала я, но мне уже было не до этого. Я заполнила тетрадь этой историей, переписала набело и отнесла в журнал. И дело не в том, что я захотела, чтобы ее кто-то прочитал. Просто я больше не могла держать это в себе. Все ж лучше, чем выбросить. Вздохнула с облегчением: очистилась, слава богу! Но, как выяснилось, ненадолго. Меня снова увлек мощный поток слов. Так я стала писательницей.

Здесь изложена история Кэндзи, а заодно, возможно, и правда о том, что произошло тогда со мной. Каждую ночь подпитывала свое воображение, основанное на интуиции, пока в конце концов не постигла суть случившегося. И выплюнула из себя всю эту отраву. Начала я писать первого сентября, посреди ночи. Откуда такая точность? В тот день как раз начался новый семестр, я встретилась с Кумико, и она мне сообщила, что Ятабэ-сан на летних каникулах уволился из школы.

Кэндзи бесцельно слонялся по главной улице К. Был августовский вечер, душный и жаркий. Пот ручьями стекал по телу. Днем в городе стояла непереносимая жара. Неоновые огни, женщины в узких открытых платьях, с ярко накрашенными алыми губами. Странный город – красив только вечером. Днем на улицах пусто, лишь бродят, прячась в тени от палящего солнца, извалявшиеся в пыли собаки и кошки. До последнего времени Кэндзи подбирал на улице животных, но перестал, потому что Ятабэ-сан стал ругаться. Собаки и кошки почему-то быстро умирали. Стоит их лишить солнечного света, запереть в темноте – они сразу теряют жизнеспособность.

Так или иначе, Кэндзи надо было выполнять новый приказ. Только непонятно каким образом. Как заговорить с девушкой? Кэндзи не знал. Но Ятабэ-сан приказал: приведи девушку, самую молоденькую. Вообще-то, он ничего этого не сказал. Кэндзи сам пришел к такому выводу. Понял, почему Ятабэ-сан расстроен и сердится, чего ему не хватает. Кэндзи всегда чувствовал, какое у него настроение, и говорил за него. Научился понимать его мысли и желания. Стал жить только его желаниями и удовольствиями.

Кэндзи смутно догадывался, что интерес Ятабэ-сан переключился с него на других. Потому что он стал взрослым, таким же мужчиной, как Ятабэ-сан. Он вырос, и Ятабэ-сан больше не хочет обнимать его, спать с ним вместе. Уже три года как не хочет.

Кэндзи двадцать два года. Ятабэ-сан подобрал его, когда ему было лет десять. Кэндзи жил на Хоккайдо, в горах, в приюте, там случился пожар. Воспользовавшись суматохой, он сбежал и прятался на складе на строительстве плотины. Ятабэ-сан увидел его у столовой. Мальчишка стоял и смотрел голодными глазами на всех, кто входил и выходил. Он стал просить Ятабэ-сан: «Дяденька! Я больше не хочу в приют, меня там обижают, возьмите меня к себе», – и уговорил его, хотя тот, возможно, догадывался, что Кэндзи сам устроил пожар в приюте – украл на кухне спички и поджег занавес в актовом зале. Все сгорело дотла, два человека погибли – воспитатель и трехлетний ребенок. После пожара пропали двое воспитанников – Кэндзи и еще один мальчик. Кэндзи хотел бы, чтобы приют сгорел не из-за него, а из-за того паренька.

Ятабэ-сан выдавал Кэндзи за своего сына, всюду возил с собой. Из одного общежития в другое. Надоедали горы – переезжал в какой-нибудь приморский городок, из города – в деревню. Они всегда спали под одним одеялом, и Ятабэ-сан всегда прижимал Кэндзи к себе. А что он, напившись, делал в темноте? От этого в детстве Кэндзи каждый раз колотила дрожь. И хотя он не осознавал, что его трясет одновременно от унижения и от восторга, одно было ясно – этот озноб неразрывно связан с живущими в нем странными и смутными порывами и влечениями. Его и сейчас иногда так трясет, что хочется заорать, придавить какую-нибудь зверюгу. Почему? У них обоих есть орган, который заставляет Ятабэ-сан творить гадости, а Кэндзи сводит с ума.

Наверное, Ятабэ-сан был доволен, что превратил Кэндзи в раба, но того это не очень устраивало. Тайком он мечтал делать, что ему нравится. Появилось недовольство от удовлетворения, которое испытывал Ятабэ-сан. Раньше было по-другому. Кэндзи думал: Ятабэ-сан доволен – значит, долго можно быть с ним. Кэндзи его любил.

У Ятабэ-сан был редкий талант находить убежище, где никто не мог их раскрыть, понять, кто они на самом деле. Он и работу в городе К. нашел. Внизу цех, на втором этаже живи, сколько хочешь. Ятабэ-сан говорил Кэндзи, что хозяин и его жена – полные идиоты, поэтому им кланяться надо. Он отводил Кэндзи роль придурка и использовал его на всю катушку. Жена хозяина наготовит какой-нибудь бурды – жри и не возникай. Хозяин врежет – не огрызайся. Зато можно жить, как у себя дома.

Ятабэ-сан перестал звать Кэндзи к себе в постель. Приказал: спи в своей комнате. Не заставлял больше онанировать, лизать у него. Кэндзи до ужаса боялся, как бы он его не бросил, потому что последние полгода Ятабэ-сан ходил мрачный, как туча, набрасывался ни с того ни с сего. Помучившись, он пришел к выводу, что ему требуется новая дичь. И добывать ее должен Кэндзи.

У Ятабэ-сан был непрерывный цикл желаний. Сначала мальчик, маленький Кэндзи. Потом, когда он вырос, – женщины. Хотя с женщинами у него не очень получалось. Они какие-то непослушные, норовят тут же сбежать от Ятабэ-сан. А Кэндзи должен за ними охотиться.

«Женщина, женщина…» – твердил про себя Кэндзи, поворачивая за угол. Легко сказать: приведи женщину. Ночные обитательницы города К. не таковы, чтобы попадаться на удочку Кэндзи. Еще те особы! Деньги их испортили. Они собирались в этом районе со всего города в надежде подзаработать.

– Мальчики! Давайте к нам. Обслужим по высшему разряду, – услышал Кэндзи женские голоса.

В переулке, куда он свернул, оказалось заведение, где работали филиппинки. Оно открылось совсем недавно. Хозяин давал деньги в долг под проценты, девочки у него стоили дорого, поэтому Кэндзи и Ятабэ-сан это место не посещали. Девушки – смуглые, с низкими переносицами и радостными лицами – приветливо улыбались. Они завлекали мужчин, пританцовывая, извиваясь и вихляя худосочными задницами, но на Кэндзи внимания не обращали. Весь их интерес переключился на возникших у него за спиной работяг. Видно было, что они при деньгах. Даже в веселом квартале женщины редко окликали Кэндзи – при одном взгляде становилось ясно, что у него в карманах пусто.

Кэндзи встретился глазами с девушкой, кусавшей ногти в тени под неоновой вывеской. Филиппинка. Алые, ярко накрашенные губы смотрелись нелепо на ее простом лице. В ней не было и ста пятидесяти сантиметров, глаза чуть раскосые. Кэндзи внимательно оглядел девушку, прикидывая, подойдет она Ятабэ-сан или нет. Желтая майка с глубоким вырезом на груди, короткие тесные шорты белого цвета. Наряд небогатый. Худосочная – ни груди, ни бедер. Чтобы хоть что-то можно было заметить, она специально напялила вещи на размер меньше. Вечером на этой улице она казалась чужой. Ей бы больше подошла роль няньки. Однако если кто и окликал Кэндзи на улице, то лишь такие. Но даже почувствовав его взгляд, девушка не улыбнулась и продолжала грызть ногти.

– А на стороне с тобой можно? Чтобы не у вас здесь? – шепнул Кэндзи.

Филиппинка оставила в покое ногти. К ее губе полумесяцем пристал отгрызенный ноготок.

– Нет проблем.

– Сколько?

Девушка показала три пальца. Кэндзи кивнул. Договорились, что он зайдет за ней в двенадцать, когда заведение закроется.

Она помахала Кэндзи рукой, но тот, не оглядываясь, уже бежал в дешевую пивную, находившуюся возле их цеха. Там Ятабэ-сан имел обыкновение накачиваться после работы. Если не сказать ему заранее про девушку, он, чего доброго, напьется и заснет. А Кэндзи хотелось, чтобы его похвалили за храбрость.

Заметив вошедшего в пивную Кэндзи, Ятабэ-сан отвернул пьяную, налившуюся краской физиономию. Теперь всегда так. Плевать ему на Кэндзи. У Кэндзи защемило в груди. А раньше все время улыбался. Ведь он и в шутке знал толк, и в людях разбирался. Поэтому Кэндзи обходился без лишних слов. С Ятабэ-сан было удобно. Но после того как они переехали в К., ему, похоже, вдруг разонравился характер Кэндзи, и Ятабэ-сан почти перестал с ним разговаривать.

Кэндзи остановился перед Ятабэ-сан, тот бросил ему в грудь бобовую шелуху. Кэндзи обижаться не стал, шелуха – это еще ничего. В цеху Ятабэ-сан все время кидался чем ни попадя. Как-то он запустил в Кэндзи комком металлической стружки и поранил лоб. В другой раз ткнул ему в ладонь штангенциркулем. Кэндзи понимал, в чем причина. Он вырос, и Ятабэ-сан больше не любил его. «Медведь вонючий!» То же самое со щенками – они уже не такие милые, когда вырастут.

Ятабэ-сан сорок два года, но уже порядком облысел. Недобрый взгляд, дерзкий огонь в глазах. Видный мужчина, особенно на фоне моловших всякий вздор завсегдатаев пивной – алкашей и прочих неудачников. Он держал стакан, оттопырив мизинец, как женщина, чтобы все видели, что палец лишен фаланги. Из-за этого Ятабэ-сан принимали за якудза, старались держаться подальше, никто не смел ему перечить. Хозяин цеха тоже его боялся. Но Кэндзи знал, что с пальцем Ятабэ-сан намудрил сам, чтобы получить страховку.

– Ятабэ-сан! Я тебе на ночь сюрприз приготовил.

Ятабэ-сан понял его по губам, но лишь недовольно махнул рукой: «Вали отсюда!»

– Сюрприз, говорю! Подожди, не спи сегодня, – в отчаянии просил Кэндзи.

Ятабэ-сан наклонил голову. Угрожающе нахмурил брови: «Чего тебе надо?»

– Удовольствие получишь. Мой подарок.

Бросив мрачный взгляд на стоявшего над ним Кэндзи, Ятабэ-сан снова отмахнулся: «Что стоишь столбом? Телевизор загородил!» Кэндзи быстро выставил левый мизинец. Этим неприличным жестом мужчины обозначают женщину. Ятабэ-сан с важным видом вытащил из кармана самодельный блокнот – сколотые листки, нарезанные из рекламных объявлений, – и карандаш и четким, красивым почерком написал:

«Какой еще подарок?»

Кэндзи – не мастак по части письма – предпочитал изъясняться словами. Повернувшись так, чтобы Ятабэ-сан видел его губы, он четко выговорил:

– Ятабэ-сан, сегодня приведу тебе женщину. Ты же хотел.

Ятабэ-сан снова взялся за карандаш. Выражение его лица не изменилось ни на йоту.

«А деньги кто платить будет?»

Кэндзи огляделся. Кучка клиентов заведения прилипла к телевизору – показывали бейсбол. На сидевшего в углу Ятабэ-сан и топтавшегося возле него молодого парня никто не обращал внимания. Хозяин заведения, не отрываясь от спортивной газеты, потягивал что-то из стакана. Кэндзи наклонился и тихо сказал:

– Я не могу. Тогда можно ее запереть и не выпускать.

Как собаку или кошку. Так Кэндзи всегда и делал. Когда чего-то очень хотелось. Ятабэ-сан подобрал Кэндзи, кормил его. Так? А теперь, видно, пришла очередь молодой женщины. Хорошая идея, подумал Кэндзи. Ятабэ-сан молчал, потягивая саке. Но Кэндзи видел. Видел похотливый огонек, сверкнувший в самой глубине его глаз, как луч рассвета. Предвкушение ожидавшего его удовольствия. «Может, Ятабэ-сан снова меня полюбит», – надеждой подумал Кэндзи.

«Думаешь, это так просто, кретин?»

Написав эти слова, Ятабэ-сан с шумом выдохнул. Довольно покачал ногой и, словно боксер-победитель, сжал поднятые кулаки, как бы говоря: «Давай попробуем». Хозяин пивной поглядел в их сторону и ухмыльнулся. Кэндзи так и распирало от гордости. Какой все-таки Ятабэ-сан крутой! Распространяет вокруг себя флюиды наслаждения. Такая у него аура. Везде становился любимцем публики – и в общежитиях, где они жили, и в пивной, и на велодроме. И Кэндзи засмеялся. Похоже, Ятабэ-сан клюнул на женщину. Грустно, конечно, но Кэндзи был готов на все, лишь бы ему угодить.

– Ты что, за козла меня держишь?

Кэндзи застыл, услышав в темном коридоре фальцет Ятабэ-сан. Что случилось? Кэндзи встретил девушку у заведения, привел сюда и, когда она расшумелась, требуя деньги вперед, успокоил ее и оставил ждать в комнате. Ятабэ-сан, сложив руки, пнул носком сандалии стенку. В ней оказалась дырка от выпавшего сучка, забитая всяким мусором.

– Ну? Я тоже свой вкус имею. Думаешь, мне все равно с кем, лишь бы баба была? Кого ты привел? Это же уродина! Не надо мне таких прелестей.

– Значит, я дурак, что так сделал? – попытался оправдаться расстроенный Кэндзи. Ятабэ-сан хлопнул его ладонью по спине. Кэндзи понял это так: «Действуй, как знаешь». Ятабэ-сан ухмыльнулся и удалился к себе в комнату, Кэндзи остался в коридоре. Дверь перед ним внезапно распахнулась.

– Плати давай! – решительно потребовала девушка. Ее плоскую грудь поверх майки перетягивала лямка сумочки, болтавшейся на боку. Кэндзи смотрел на девушку и чувствовал, как в нем закипает злость.

– За что платить-то? Ты же ничего не сделала. Ладно, получишь десятку.

Девушка протянула маленькую руку, но, сообразив, что гонорар урезали, бухнулась в коридоре на колени и, прижав ладони к щекам, заплакала.

– Полиция, полиция, – бормотала она сквозь слезы. Ятабэ-сан на ее стенания не откликнулся – он ничего не слышал. Кэндзи оглядел коридор. Никого. Значит, никто не узнает. И Ятабэ-сан тоже. Запереть ее – и все. Как кошку или собаку. Может, когда-нибудь она ему понравится. Может, он еще похвалит за это Кэндзи.

– Ступай в комнату! – приказал Кэндзи. Перепуганная девушка попятилась назад из коридора. Вся как-то скособочилась, напомнив Кэндзи уродливую лягушку.

У животных тоже разный характер. Бывают шустрые кошки. Такие только прикидываются, что привыкли сидеть взаперти, а сами так и норовят удрать. Или злые собаки. Все время зубы скалят. Котята, которые будут мяукать из последних сил, пока не сдохнут. Кэндзи не любил больных собак с тоскливой обреченностью в глазах. Всякий раз, когда в руках у Кэндзи оказывалась новая жертва, его охватывало радостное возбуждение: интересно, какой новый раб ему попался? Но женщины, наверное, – самые никчемные из всех живых существ. Прежде всего, они не такие милые, как животные. Какой-нибудь котенок или щенок в сто раз симпатичнее.

Кэндзи любил их маленькие, мягонькие тельца. И именно поэтому ему хотелось убивать. Что выйдет, если со всей силы шваркнуть такого «пушка» о стену? А если его не кормить и все время держать на привязи, будет он тебя слушать? Кэндзи страшно горевал, когда умирал кто-то из его любимцев. Несколько дней ему кусок в горло не лез, работа валилась из рук, за что Ятабэ-сан его костерил на чем свет стоит. Но иногда погоревать тоже неплохо. Чем милее и пушистее зверек, тем сильнее хотелось выпустить из него дух; а тех, которые не милые и не пушистые, в любом случае приходилось убивать, потому что они были непослушные. Это было слегка неприятно, но и только.

Кэндзи наблюдал, как девушка с застывшим лицом осматривает комнату. Боится его, что ли? И вдруг все изменилось. Она затараторила на непонятном языке. Голос у нее был ровный и напоминал птичий щебет. Кэндзи обрадовался: хоть в этом у нее что-то общее с животными. Языка зверей и птиц Кэндзи не знал, разговаривать с ними не умел. Зато он их понимал, а они – его. Ссориться они тоже умели. Интересно, какой характер у этой девчонки? Кэндзи немного повеселел.

Что касается Ятабэ-сан, то он знал много разных слов и отдавал Кэндзи разные приказы. По обычным делам – жестами или записки писал, а когда сердился – обязательно словами. Слова используются, чтобы приказывать и пугать. В «Кипарисе» именно так было, подумал Кэндзи, вспоминая, как он жил в приюте.

Хотя в «Кипарисе» приказы отдавали не директор, не воспитатели, а «старики»: «Кэндзи, ну-ка оближи унитаз!», «Кэндзи, притащи жратвы с кухни!», «Кэндзи, жри землю!» В приюте, куда собирали детей, оставшихся без родителей, Кэндзи был самым младшим. Попадали туда и другие дети, еще меньше его, но у них объявлялись или пропавшие отцы, или родственники матери и забирали их. Кэндзи, который по малости своей терпел постоянные издевательства, жил надеждой, что и за ним когда-нибудь кто-то придет. И когда на горизонте возник Ятабэ-сан, он подумал: «А вдруг это мой отец?» Неудивительно, что ему пришла в голову такая мысль – ведь Ятабэ-сан все время улыбался и ничего не приказывал.

Впервые Кэндзи увидел Ятабэ-сан в кафешке недалеко от Мэманбэцу[25]. Тот сидел напротив запотевшей стеклянной двери и с аппетитом поглощал гёдза[26] и разложенные на тарелке закуски, запивая еду саке. Можно представить, какими жадными глазами Кэндзи, который два дня ничего не ел, смотрел на это пиршество. Заметив мальчика, Ятабэ-сан поманил его пальцем. Поначалу Кэндзи боялся зайти в кафе, но Ятабэ-сан настойчиво помахал ему рукой и заказал порцию лапши. Кэндзи попробовал заглянуть ему в глаза, но Ятабэ-сан прилип к телевизору – показывали скачки.

– Дяденька, можно поесть?

– Он глухой, – шепнул Кэндзи хозяин кафе. – И почти ничего не говорит. Так что давай, налегай.

Ятабэ-сан обернулся, будто услышал их разговор. Кэндзи испугался, но Ятабэ-сан улыбнулся и махнул рукой: ешь, мол, не стесняйся. Кэндзи обрадовался – не столько лапше, сколько тому, что этот дяденька не стал ничего ему приказывать. «Теперь я от него ни за что не отстану», – подумал он.

– Фу! Гадость! – заявила девушка, увидев заколоченное окно. Кэндзи страшно раздражал дневной свет в комнате, поэтому он заколотил окно фанерой и поверх оклеил бумагой. Он сам не знал, почему так не любит свет.

– Что тебе не так? – спросил Кэндзи. Животные таких слов не говорят.

– Темно, – пробормотала девушка и перевела взгляд на кровать, но, увидев грязную простыню и скомканную подушку, больше ничего не сказала. Как-то к Кэндзи в комнату заглянула жена хозяина, сморщилась и больше не показывалась. Кэндзи вздохнул с облегчением: теперь у него настоящее звериное логово. Ага! Надо еще ей имя придумать! Он уселся на татами, скрестив ноги, и стал думать. Миттян! В голове вдруг всплыло прозвище парня, с которым он жил вместе в приюте.

Он был на два года старше. Звали его Минору Андо. Белолицый, с маленькими глазками, симпатичным личиком. Его, как и Кэндзи, «старики» выбрали объектом насмешек и издевательств. Все звали его Миттян. Кэндзи они никак не называли, а вот ему дали кличку. Как-то Кэндзи спросил у него, почему так получилось, и тот ответил, скривив рот: «Я у них вместо девки». Минору в самом деле был красавчик, особенно когда спал. В старшей группе спали по двое в комнате, а мелюзга вся ночевала в большом холле на расстеленных на полу матрасах. Глядя на сладко посапывавшего во сне Минору, на его полуоткрытый рот, Кэндзи думал, что это мальчик из другого племени – не из того, к которому принадлежит он сам.

Это случилось в самом начале весны. Во время ужина было слышно, как «старики» приговаривали нараспев: «Миттян! Миттян! Мити! Мити! Обосран!» Секретничали о чем-то, переглядывались и смеялись. Минору, ничего вокруг не замечая, сидел с директором приюта в столовой, в самом углу, и решал задачи по арифметике. Он хорошо учился, и директор его любил. Ночью Кэндзи проснулся. Ему показалось, что кто-то ходит. Минору, который должен был спать рядом, исчез. Кэндзи встал и пошел в туалет. Минору там не оказалось. Раздумывая над тем, куда он мог деться, Кэндзи вышел в коридор. Из кладовки раздавались странные звуки, какое-то пыхтение. То, что он увидел, было совсем не похоже на издевательства и унижения, которые приходилось терпеть ему.

Четверо «стариков» окружили стоявшего на четвереньках Минору, с которого содрали всю одежду. Кэндзи бросились в глаза белые ягодицы. Один парень из девятого класса пристроился к Минору сзади, другой нежно гладил его по волосам, остальные двое держали, чтобы не вырвался. От этой картины внутри у Кэндзи все закипело. Насиловавший Минору парень будто почувствовал чужой взгляд и обернулся. Кэндзи застыл от страха, но «старик» испугался еще сильнее. Кэндзи надолго запомнил его напряженный взгляд. Такой взгляд бывает у кобеля, с вызовом глядящего на человека. Кэндзи тихонько попятился из кладовки. Он не боялся, что с ним поступят так же, как с Минору. Такого не случится, он это знал заранее. В его случае любоваться было не на что. Ему отведена более горькая участь. Никакой любви, только тумаки и шишки. Кэндзи долго не мог прийти в себя от этих мыслей. А если бы «старики» сделали из него «Миттян»? И то, наверное, лучше.

Через полгода Кэндзи устроил поджог. Тогда, кроме него, пропал еще один воспитанник – Минору. Они убежали, воспользовавшись пожаром.

– Миттян! – выговорил Кэндзи вслух. Это прозвище было напрямую связано с его сексуальностью. Едва произнеся его, Кэндзи тут же возбудился. – Миттян! Теперь тебя так зовут. Запомни. Поняла? Миттян!

– Миттян? – Девушка скорчила недоуменную гримасу.

– Миттян! Миттян! – несколько раз пробормотал Кэндзи и поставил филиппинку на четвереньки, как Минору в тот день. Девушка резко обернулась и что-то сказала на своем языке. Кэндзи не понял. Наверняка опять про деньги. Женщинам только деньги нужны. Животные денег не просят. Да и Миттян денег не брал. Потому что им пользовались, сам он ничего не делал. «Миттян! Миттян! Мити! Мити! Обосран!» Вспомнив песенку, которую распевали «старики», Кэндзи дернул девушку за майку.

– Подожди ты!

Девушка начала поспешно раздеваться – испугалась, видно, как бы он не порвал ее наряд. Желтая майка, белые короткие шорты, под которыми оказались ажурные узкие черные трусики. Точно такие же валялись у Ятабэ-сан в шкафу среди журналов с голыми женщинами. Кэндзи прижал свой напрягшийся член к ее ягодицам, как тот парень из их приюта. А что дальше? Об этом он как-то не подумал. Дело никак не ладилось, и девушка, которой надоело его ерзанье, помогла ему рукой попасть, куда надо. Получилось, но в голове у Кэндзи все перемешалось: нравится ему или нет? Разве разберешь…

Послышался слабый шорох. Едва слышный – кто-то шилом или гвоздем ковырял стену, у которой стояла кровать. Наверняка – Ятабэ-сан. Хочет через дырку подсматривать за нами, подумал Кэндзи. Раньше заставлял меня дрочить и смотрел, сверкая глазами, а теперь вот он, за стенкой, снова наблюдает за мной. Это его новый приказ: ты ловишь женщин, а я буду смотреть, чем вы занимаетесь. Приказ выполнен! Похвали меня, Ятабэ-сан! Кэндзи вдруг стало так хорошо, так приятно, и… он кончил.

– Ой! Больно!

Девушка обозлилась – по ее разумению, он повел себя как свинья. Вынула из сумочки презерватив и сунула его Кэндзи под нос. С чего это она взбеленилась? А-а! Хотела, чтобы я натянул эту штуку, сообразил он. Вот в чем дело. Но Миттян была нужна Кэндзи. Нужна для новых отношений с Ятабэ-сан. Замечательная добыча! Она позволит добиться того, что не получилось с собаками и кошками. Надо быть с ней поласковее.

– Прости! Ну, прости меня! – Кэндзи начал извиняться, одновременно лихорадочно соображая, как бы сделать так, чтобы девушка не ушла. Не одеваясь, она достала из сумочки пачку сигарет с ментолом и закурила. Поискала глазами пепельницу, и Кэндзи вытащил из корзины для мусора пустой пластиковый стакан из-под лапши.

– Пить хочу. – Тон девушки вдруг сделался надменным. Кэндзи, сдерживаясь, чтобы не наорать на нее, подвинул ей стоявший на столе чайник. Удивленная девушка замахала руками: фу! гадость! Почему гадость? Непонятно. Ведь Кэндзи каждый день наливал в чайник новую воду.

– Чего ж тебе надо, Миттян?

– Пива.

– Понял. Сейчас схожу, куплю.

Кэндзи собрался и скользнул взглядом по стене, в которой Ятабэ-сан проковырял дырку. Ятабэ-сан! Как ее здесь запереть? И заставить молчать? Не стукнешь же ее о стенку, как котенка. Тогда она умрет, и у Ятабэ-сан будут проблемы. Надеясь получить указания, Кэндзи вышел в коридор и постучался к Ятабэ-сан, но тот ему не открыл. Делать нечего – Кэндзи спустился по лестнице, взял банку кока-колы из стоявшего в цеху холодильника. Ятабэ-сан будет ругаться, ведь колу он покупал. Но бежать за пивом – долго, да и денег, конечно, не было.

Поднявшись наверх, Кэндзи наткнулся на Ятабэ-сан, стоявшего в темном коридоре, как памятник. Кэндзи подошел к нему с сияющей улыбкой, рассчитывая на похвалу, но тот толкнул его в грудь.

– За что, Ятабэ-сан?!

Ятабэ-сан сделал жест рукой: мол, не смей входить! – и скрылся в комнате Кэндзи.

– Ой! Ты кто?

Девушка удивленно вскрикнула, и тут же наступила тишина. Кэндзи замер, сжимая в ладони холодную банку с колой. Ятабэ-сан подсматривал-подсматривал и решил меня заменить, сообразил Кэндзи. Желание у Ятабэ-сан не пропало. Кэндзи в несколько глотков осушил банку. Ятабэ-сан все не выходил. Что они там делают? А если из его комнаты посмотреть? Классная идея! Получится, что они с Ятабэ-сан вроде как на одной ступеньке. Кэндзи и думать не мог, что у него появится шанс так повысить свой статус.

Кэндзи подергал ручку двери Ятабэ-сан, но она оказалась заперта на ключ. Кэндзи нужен, только как объект, за которым можно подсматривать. Он бессильно опустился на пол в коридоре – в нем закипала не столько досада, сколько разочарование, что он не сумел сравняться с Ятабэ-сан. Это было невыносимо. Выходит, он все равно что эта девчонка. Наверное, уже час прошел? Наконец дверь открылась, и появился Ятабэ-сан. Он подскочил к Кэндзи и влепил ему пощечину. Тот не успел и головы поднять.

Ничего не понимающий Кэндзи прижал ладонь к щеке и украдкой посмотрел на Ятабэ-сан. С чего это он взбесился? Ятабэ-сан с силой ткнул в Кэндзи пальцем: «Ты выпил мою колу! Я купил, поставил в холодильник!»

– Ты ведь удовольствие получил? А что говорил, когда я ее привел? Уродина, уродина! Что я, банку колы не заслужил?! – запротестовал Кэндзи, никак не ожидавший такого.

– А ну заткнись! Слушай, что я говорю.

Кэндзи отвел глаза. Ему впервые пришло в голову, что Ятабэ-сан думает только о себе. На других ему наплевать.

Ведь Ятабэ-сан ему не отец. Кэндзи вырос, и доброта кончилась. Сейчас Кэндзи – такой же мужик, как и Ятабэ-сан. Теперь он тоже взрослый. А раз так, сколько еще он будет у него на побегушках? Он старается, находит добычу. Его сначала отшивают, говорят: «Не подходит!» – а потом насмотрятся в дырку и отбирают добычу. И еще за какую-то банку колы морду бьют. Кэндзи буквально кипел от негодования.

Раз такие дела, решил Кэндзи, запру Миттян в своей комнате, чтобы Ятабэ-сан ее пальцем не касался. Пусть обзавидуется. Оставлю только дырку в стене – смотри по чуть-чуть. Хватит с него. Кэндзи спустился по лестнице, взял в цеху ящик с инструментами, где вместе с прочим добром хранилось несколько замков. Хозяин накупил их про запас для склада, который арендовал на берегу реки. Надеялся, что замки спасут от воров. Среди этого богатства нашелся и висячий замок. Как раз годится, чтобы дверь запирать. Повесил снаружи, и все. Тогда к Миттян больше никто не подберется.

Если не будет слушаться, можно привязывать ее к кровати, чтобы не убежала. Пока он на работе, будет сидеть под замком, никуда не денется. Станет шуметь – Ятабэ-сан все равно глухой. В цеху такой грохот стоит, что никто не услышит. Чем больше он думал, тем больше ему нравилась эта идея. Энергично постукивая молотком, Кэндзи почувствовал, как в нем впервые просыпается дух соперничества. Соперничества с Ятабэ-сан.

Кэндзи открыл дверь. Увидев его, девушка задрожала от страха. Стала умолять: «Нет! Не надо! Не убивай!» Руки у нее тряслись. Усмехнувшись, Кэндзи бросил молоток на татами.

– Не убью. Не бойся. Но ты будешь жить со мной. – Кэндзи произнес эти слова нарочито громко и бросил взгляд на стену, туда, где должна быть дырка. Ничего ведь не слышит папаша!

– А как же моя работа?!

– Ладно тебе! Здесь будешь.

– А можно?

К удивлению Кэндзи, девушка облегченно вздохнула, расслабила плечи и плюхнулась на кровать. Посчитала, что здесь будет лучше, чем в их заведении? Ее звали Ана. Возраст – семнадцать лет и три месяца. Из ее корявого японского Кэндзи понял, что сколько бы клиентов она ни обслуживала, ей достается всего ничего. Самое время бежать из заведения. На нее помимо всего прочего еще навешали долгов, так что если даже она доберется до дома, ее все равно привезут обратно. Поэтому она захотела остаться у Кэндзи. Вообще-то Кэндзи считал ее своей добычей, а получилось – он вроде жиличку к себе пустил. Так началась их странная совместная жизнь.

На следующее утро довольный собой Кэндзи навешивал замок на дверь, когда из своей комнаты вышел Ятабэ-сан. На нем был рабочий комбинезон, на шее – пижонский красный шарфик. Кэндзи вспомнил, как жена хозяина как-то сказала ему в шутку: «Ты бы хоть бандану какую-нибудь нацепил». Кэндзи стало противно. После этого Ятабэ-сан стал повязывать красный шарф, когда ему требовалась женщина и он выходил на охоту. Если узнает, что Ана здесь, ни за что не отвяжется.

Ятабэ-сан удивленно ткнул пальцем в замок. Кэндзи, ничего не ответив, зашагал по коридору. Ятабэ-сан грубо схватил его за плечо: «Погоди!»

– Эй! Чего это ты замок повесил?

– От воров.

– Это я – вор?

Ятабэ-сан схватил Кэндзи за грудки и влепил ему пощечину. Кэндзи вдруг ощутил, что сила подавляет его. Но в этот раз проигрывать он не собирался.

– Мне такое и в голову не приходило!

– Ну-н-ну! Зачем замок? – пролаял Ятабэ-сан, снова указывая на дверь и с трудом выговаривая слова. – Дразнить меня хочешь?

– Ничего я не хочу.

Кэндзи хотел выразиться как-то складнее, но голова у него работала не так быстро, как хотелось. Ятабэ-сан, похоже, что-то задумал. Он вдруг рассмеялся: «В-вот г-гад!» – и, быстро вынув из кармана любимый «блокнот», стал писать:

«Ты оставил у себя вчерашнюю девчонку, не дал ей уйти. Это преступление. Ты влип. Отпусти ее скорей. А то легавые сцапают».

Кэндзи упрямо покачал головой. Ятабэ-сан посмотрел на него как на ненормального и черкнул еще строчку в «блокноте»:

«Я ничего не знаю. Не хочу, чтобы меня вместе с тобой замели».

Ятабэ-сан порвал листок, на котором писал, и бросил обрывки на пол. И хоть он не захотел ни за что отвечать, чувствовалось, что он положил глаз на Ану, хотел ее. Кэндзи не знал, радоваться ему или печалиться.

Прошло несколько дней. Безвылазное сидение в полутемной комнате на Ану не действовало. Она была совершенно спокойна, больше спала. Ела очень мало и, похоже, не скучала – мурлыкала под нос какие-то модные песенки, которые Кэндзи никогда не слышал. Но миновала еще неделя, и началось нытье: то ей телека нет, то она диски не может послушать. В итоге Кэндзи это надоело, и он врезал ей как следует, чтобы притихла – хотя бы на время. Как-то ночью он проснулся от того, что почувствовал руку Аны на своем бедре, и услышал у самого уха ее хриплый голос:

– Давай трахнемся?

Но Кэндзи знал: если Ятабэ-сан не будет подглядывать в дырку, у него ничего не получится. Он ни на что не способен без Ятабэ-сан. А это значит, что Кэндзи вечно будет у него в подчинении. Кэндзи обхватил голову руками. Что же делать? Ятабэ-сан, научи! Ана гладила его жесткие волосы и шептала:

– Миттян тебя хочет. Ведь она здесь для этого. Так? Ты не покупаешь телек, потому что мы не трахаемся. Так? Нет секса – Кэндзи противный. Он ее запер здесь, чтобы трахаться.

Она в самом деле здесь для этого? Кэндзи задумался, глядя в темноту. Он запер ее в этой комнате ради секса? Да нет же! Дело не в том, что она женщина. Лучше бы на ее месте был Минору Андо. Миттян. А еще лучше, если бы Кэндзи сам стал Миттян для Ятабэ-сан. Кэндзи вдруг ясно представил себя в таком виде и громко вздохнул. У него никого нет, кроме Ятабэ-сан. Он хотел, чтобы Ятабэ-сан обнимал его вечно.

– Ну что же ты? Давай! Миттян хочет!

– Давай завтра.

Кэндзи оттолкнул Ану к стене. Она обиделась, слезла с кровати и, не находя себе места, заметалась по комнате.

– Ну почему ты не хочешь? Если Миттян тебе не нравится – прогони ее.

– Заткнись!

– Не хочу. Не хочу так жить.

Зажав под мышкой свои пожитки, Ана бросилась к двери. Кэндзи вскочил с кровати и схватил ее за волосы, рванул назад. Девушка кубарем полетела на пол, и он тут же закатил ей оплеуху. Со всей силы, со злостью. Так Ятабэ-сан его бил. Ана залилась слезами. Кэндзи стянул ей упаковочной лентой руки и ноги и повалил на татами. Время шло, Ана не унималась, Кэндзи перестал обращать на нее внимание и закрыл глаза.

На следующую ночь Кэндзи сделал то, что так просила Ана. Свет гасить не стал. Может, ей это и не понравилось, зато ему при мысли о том, что Ятабэ-сан, который всего в метре за стенкой, должен наблюдать за ним, сделалось необыкновенно приятно. Прямо до костей пробрало. Днем в цеху Кэндзи шепнул ему: «Ятабэ-сан! Сегодня вечером у меня сеанс. Можешь посмотреть». Тот, похоже, сразу понял, о чем речь, кивнул несколько раз и еле заметно улыбнулся. Так что наверняка за ними подсматривал и посылал указания через стенку: «Ну давай! Хватай же! Сиськи помни как следует!» Ятабэ-сан как бы пристроился за спиной у Кэндзи и двигал бедрами в такт с ним. Да! Он будто вернул время, когда Кэндзи был еще школьником.

– Ах ты, моя красотуля!

Ятабэ-сан, наверное, довольно улыбался. Раньше он всегда так делал. Обнимет, прижмет к себе, потом погладит по щеке и скажет. Как бы вернуть прошлое?! Зачем Кэндзи стал такой здоровый?! Больше Ятабэ-сан. Кэндзи стало грустно, он толкнул Ану на кровать и вышел в коридор.

Кэндзи ждал, а Ятабэ-сан все не появлялся. Как пить дать, будет делать вид, что он ни при чем. Не хочу, мол, иметь ничего общего с этим преступным действием – насильственным удержанием девушки. Кэндзи кипел от негодования.

Зная, что Ятабэ-сан его не услышит, Кэндзи все-таки постучал в дверь. Из комнаты доносился громкий звук телевизора и больше ничего. Никакой реакции. Кэндзи вздохнул и посмотрел на черное небо за окном. Неоновые огни развлекательного квартала из коридора были не видны. Темное ночное небо. Работа – каждый день одно и то же. Ешь, спи. Разве это жизнь? Вот Ятабэ-сан, он все может. А вдруг они с Ятабэ-сан теперь заживут по-новому? Ведь пока Кэндзи ублажает Ятабэ-сан, тот никуда от него не денется. Придя к такому заключению, Кэндзи вернулся к себе в комнату.

– Я ухожу.

Ана стояла посреди комнаты в своей застиранной майке и полушортах-полутрусах, с сумочкой в руках. В сумочке кроме пачки неиспользованных презервативов ничего не было – ментоловые сигареты она искурила, последнюю мелочь выгреб Кэндзи. Девушка, без того маленькая и худенькая, в комнате Кэндзи как-то еще больше усохла и сжалась. Кэндзи вдруг стало ее жалко. Он сам был такой же, когда его подобрал Ятабэ-сан. Грязный шелудивый щенок. Ободранная кошка. Надо ее пожалеть, оставить здесь.

– Миттян! Я тебя больше не трону. Оставайся.

– Врешь ты все, – не поверила Ана. – Врешь. Ты не любишь Миттян.

– Люблю.

Не зная, что делать, Кэндзи взял в ладонь ее маленькую загорелую руку. Изумленная девушка, наклонив голову, подняла на него взгляд. Было в нем что-то детское, милое. Она – как маленький зверек. Может, с ней будет интереснее, чем с животными, потому что она больше умеет. Что если в школу с ней поиграть? Японского Ана не знает, вот Кэндзи и станет ее учить. Если найти учебник для второго класса, он сможет.

– Миттян! Я тебе ранец куплю.

– А что это?

– Такая сумка, с которой ходят в школу. Хорошо бы красный. А у меня был черный. Такой достался. Будешь учиться.

Ана наклонила голову. Она не понимала, о чем говорил Кэндзи. Но тот не обращал на нее внимания, он излагал свою мечту. О том, как они будут жить втроем. Кэндзи будет учить Ану японскому языку, чтобы они вместе набирались ума. И Ятабэ-сан получит удовольствие: захочет – они будут обниматься. А по-другому никак.

Через два года, летом, Ана вдруг стала чахнуть и умерла. Наверное, от обильного кровотечения. Ничего сделать было нельзя – врача ведь не позовешь. Значит, такая у нее судьба, подумал Кэндзи. Ана говорила, что у нее будет ребеночек, постоянно твердила о том, что ей нужны деньги, и тому подобных совершенно невозможных вещах. Конечно, грустно было, что ее больше нет, но в то же время Кэндзи особо не переживал – ну нет и нет. Ятабэ-сан, похоже, эта история надоела – он уже больше не совал Кэндзи листок со словами: «Давай сегодня. Жду».

После того как Ана рассказала ему о ребеночке, живот у нее скоро сделался большой-большой. Кэндзи боялся, как бы он не лопнул, каждый день с дрожью думал об этом. Потом у Аны заболел живот, она стала корчиться от боли, из нее вытекло много крови, и живот сдулся и обвис. Она стала вялая, сонная, перестала учиться. Лежала одна на кровати, бледная, с закрытыми глазами. Кэндзи это, конечно, немного раздражало. Но когда Ана умерла, остался только красный ранец, ему было очень грустно.

Кэндзи закопал Ану на заднем дворе. Ятабэ-сан помог, хотя и очень злился на Кэндзи. Когда тот долго ковырял лопатой землю, он раздраженно крикнул:

– К-Кэндзи! М-может, тебе экскаватор пригнать? Рассвет уже.

Ана была маленькая, и Кэндзи как-то успел до рассвета. Ятабэ-сан был явно не в духе и несколько дней с ним не разговаривал. Когда Кэндзи спросил его, в чем дело, тот написал на листке:

«Добрее надо с женщинами. Видишь, чего наделал».

– Извини, Ятабэ-сан, – отвечал Кэндзи. – Теперь буду осторожнее.

– Н-ну и д-дурак же т-ы! – запинаясь, воскликнул Ятабэ-сан, но Кэндзи заметил мелькнувшую в его глазах нежность. Ятабэ-сан добрый, Кэндзи должен приносить ему добычу. Но ни одна взрослая женщина сюда не пойдет. Какой-то цех, второй этаж… Даже Ана, увидев комнату Кэндзи, сморщилась: «В такой дыре?»

Поэтому в следующий раз, пожалуй, надо попробовать маленькую девочку. Такого у них еще не было, может, Ятабэ-сан обрадуется. Как здорово было учиться вместе с Аной. Кэндзи будет любить девочку. С ней будет классно.

6

В книге, которую я написала в старших классах, ничего не сказано о том, что произошло со мной. Это история отношений Кэндзи и Ятабэ-сан до моего похищения, рассказ о смерти девушки, к которой привели ненормальные, извращенные отношения между этими двумя людьми. Публика сходила с ума от того, что автор этой странной эротической истории – школьница. Я действовала очень осторожно – в книге не было ни малейшего намека на связь со мной. Журналистов я избегала, они получили только мою маленькую нечеткую фотографию. Так что книгу ничто не связывало с историей моего похищения. Даже среди одноклассниц никто не догадывался, что Наруми Коуми и я – одно и то же. Публика судит о личности приблизительно – по внешности и действиям человека. Я представлялась людям серой мышкой, и даже если бы мне вдруг, к примеру, пришло в голову признаться, что на самом деле я сексочеловек и каждую ночь вижу отравленные сны, никто бы не поверил. Мать обрадовалась премии, которую мне присудили за книгу, но, прочитав ее, ничего не сказала. Видно, понимала, что я полна сексуальными фантазиями, и у нее было очень тяжело на душе. Мать переживала за меня, зная, что я нахожусь во власти минувшего. А его не перепишешь. Она была в отчаянии, что не может вычеркнуть из прошлого того, что произошло со мной. Возможно, наша с матерью несовместимость, которую не удалось преодолеть до сих пор, возникла именно тогда. Мать второй раз вышла замуж, и сейчас мы почти не общаемся.

– Коуми-сэнсэй, поздравляю!

Я услышала голос Миядзаки на площадке перед нашим домом, где жильцы ставили велосипеды. Дело было вечером, в апреле. Шумиха вокруг моей премии наконец улеглась, и я спокойно перешла во второй класс школы третьей ступени. День был холодный, дождливый. Я промокла и хотела домой поскорее. Тогда, после премии, по просьбе издательства я уже с головой погрузилась в новую книгу. Миядзака возник как из-под земли, от растерянности я чуть не выронила портфель, который доставала из велосипедной корзинки. Он успел подхватить его здоровой рукой. В тот момент я коснулась его протеза. Резина оказалась твердой и… теплой. От удивления я непроизвольно отдернула руку.

– Что, теплая? – Миядзака не расстроился, не обиделся. – По ней кровь течет. Она настоящая. Сэнсэй, в следующей раз и обо мне напиши, пожалуйста.

Я испугалась: откуда ему известно, что Наруми Коуми – это я?

– Вот решил пожелать тебе доброго плавания. Специально с Сикоку приехал. С гор спустился.

Миядзака погладил темным пальцем искусственной руки выдающийся вперед подбородок.

– Откуда вы узнали, что книгу написала я? Ведь на суде о Ятабэ-сан ни слова не было сказано.

Чтобы успокоиться, я перевела взгляд на небо, начавшее темнеть. Дождь прекратился, свежая зелень листьев сакуры, с которой только-только облетели цветы, радовала глаз. Старое дерево раскинуло ветви, нависавшие над стоянкой для велосипедов, напомнив мне про аллею сакуры, которая цвела вдоль дамбы у реки Т.

– Что ж тут непонятного? Мои догадки во многом совпали с тем, что написано в твоей книге. Я подозревал, что между Ятабэ и Абэкавой должна быть какая-то связь, думал, что они могут быть сообщниками. Однако Абэкава отказался говорить, а Ятабэ исчез. Нет доказательств. Результаты расследования, проведенного прокуратурой, и собранные ею факты не имеют ничего общего с историей, странным образом сложившейся в моей голове. Работая над твоим делом, я терзался разными предположениями и догадками. Я от него получал удовольствие, понимаешь? У меня все время рождались новые версии. Рождались и умирали. И тут же появлялись новые.

Вот это да! Миядзака читал мою книгу, и она снова и снова разжигала его воображение. Я посмотрела на наши с матерью окна. У матери висело на веревке белье. Забыла снять.

– Когда я нашла Ятабэ-сан и позвонила вам, вы предложили сообщить в полицию. И все. Так ведь?

– Пойми одну вещь. Я вовсе не истины хочу, – раздраженно перебил меня Миядзака.

– А чего?

– Иллюзии, будто я приближаюсь к истине. Подбираюсь к ней вплотную. Почва для воображения – вот что мне нужно. Поэтому когда вы с Абэкавой решили играть в молчанку, для меня это была радость.

Не говоря ни слова, я навесила на свой велосипед хилый замочек.

Миядзака специально приехал сюда для этого разговора, дожидался меня на велосипедной стоянке. В его настойчивости было что-то неприятное, зловещее. Это дело отняло что-то у нас обоих – и у меня, и у Миядзаки. Быть может, состояния реальности, как сказал мне когда-то Миядзака. Игра воображения лишила нас души.

– В книге ничего не сказано о тебе, – продолжал Миядзака. – Расскажи мне свою историю. Настоящую. Вот за чем я приехал.

– Вы здесь хотите об этом говорить?

К площадке перед домом, где мы стояли, подкатил на велосипеде маленький мальчик, видно, из школы, и подозрительно посмотрел на нас. «Пройдемся?» – предложил Миядзака. Я взяла портфель. Пошла не к станции, а в другую сторону. Миядзака двинулся за мной, отставая на полшага. Так мы дошли до разбитого за нашим домом скверика. Кругом были большие лужи.

– Миядзака-сан! – Я обернулась. – Я расскажу про себя, а вы – про себя.

– Пожалуйста. Что ты хочешь узнать?

– Что у вас с левой рукой?

Миядзака придержал правой развевавшуюся на холодном ветру полу плаща.

– Ладно. Слушай и не удивляйся. Когда мне было пять лет, мать отрубила мне ее ниже локтя. Спятила – ей показалось, что в моей левой руке поселился дьявол. Схватила топор и отрубила. Она связалась с какой-то новой сектой. Страшное дело! Дед в это время был у соседей и прибежал на мой крик. Так меня спасли. Иначе бы я просто истек кровью. Тяжелый случай, конечно, но худа без добра не бывает. Потому что с потери руки для меня началось сочинение историй. Ты ведь тоже мастерица по этой части. Дети, которым пришлось столкнуться с чем-то отталкивающим, отвратительным, начинают с того, что обязательно пытаются как-то компенсировать ущерб, нанесенный психике, преодолеть душевную травму. В этом смысле потери – вещь, скорее, замечательная. Без потерь невозможно жить, взрослеть. Ты была взрослая не по годам и не собиралась ни перед кем раскрываться. Я думал, что когда-нибудь ты обязательно расскажешь правду, точнее, выразишь словами то, что произошло на самом деле, и с нетерпением ждал этого момента.

– Ну, узнаете вы правду – и что? – пробормотала я.

Миядзака показал на турник, устроенный в детской песочнице.

– Правда – это самое трудное. Я не могу подтянуться на турнике. У меня плохой вестибулярный аппарат, в детстве мне всегда говорили: «Ты даже на горку влезть не можешь». Я принялся фантазировать: как научился подтягиваться, качаться на качелях, лазать по горке… В реальности все было немного иначе, да? Думая, что ты расскажешь мне правду, я представляю, каков может быть разрыв между твоим воображением и твоей правдой. Мне нужно это знать. Ради воображения, которое не имеет границ.

Миядзака тоже сексочеловек. Осторожно, чтобы не попасть в лужу, я опустила портфель на землю и провела рукой по мокрой от дождя перекладине. От нее пахло металлом.

– Это доставляет вам удовольствие?

Миядзака с серьезным видом кивнул:

– Конечно. Что будет, если лишить человека способности к воображению. Меня, например, жизнь заставила развивать эту способность.

– Скажите, вы передали тогда Кэндзи, что я хочу, чтобы он умер?

– Передал. Но я сказал тебе неправду. Абэкава, услышав твои слова, обрадовался и сказал: «Хорошо, я умру». Но потом ты отказалась от своих слов: пусть, мол, живет и искупает свою вину. Я был поражен. Почему? Что произошло?

Теперь пришла моя очередь удивляться. Кэндзи обрадовался, узнав, что я пожелала ему смерти? Миядзака следил за моей реакцией. Я гордо подняла голову:

– Хорошо, я расскажу. Мне кажется, притащив меня к себе, он пошел к Ятабэ-сан сообщить о новой добыче. Но тот, узнав о похищении, разозлился, стал его ругать. Сказал, что это серьезное преступление, он не желает ввязываться в это дело, и девчонку надо немедленно отпустить. Однако Кэндзи больше не слушал Ятабэ-сан.

Глаза Миядзаки так и сияли любопытством.

– Значит, Абэкава стал самостоятельным, вышел из-под контроля Ятабэ-сан?

– Да. Его отношение к Ятабэ-сан стало постепенно меняться после того, как Кэндзи запер у себя Ану. Ему стало неинтересно плясать под дудку Ятабэ-сан. Он решил, что я должна принадлежать только ему одному. Решил держать у себя, как брошенную кошку или бродячую собачонку. Он знал, что по ночам Ятабэ-сан подсматривает, поэтому заставлял меня раздеваться только днем. Кэндзи отомстил ему.

– Заставлял раздеваться? И больше ничего?

– Он онанировал, глядя на меня. И все. Конечно, ребенку и этой гадости достаточно, но больше ничего не было. Ну еще иногда руку на меня поднимал, зато по вечерам мы вместе занимались, прямо как одноклассники, разговаривали.

– Вы подружились?

Ого! Миядзака раньше уже заводил разговор на эту тему. Он смотрел на меня с раздражением, но я решила не обращать внимания.

– Ну, это уж вы лишнего хватили. Кэндзи, конечно, не дурак, но он малодушный, слабохарактерный. Я перед ним задирала нос. Будь я взрослее, может, вертела бы им как хотела.

Но до этого не дошло. Я, не отрываясь, смотрела на образовавшуюся под турником глубокую лужу, в которой отражались ветви деревьев.

– Вертела бы, говоришь? Хм-м, интересно, – проговорил Миядзака, прямо-таки просияв от счастья. – А как ты думаешь, кто оставил надпись на учебнике – «Митико Ота»? Абэкава?

– Почерк другой. Скорее всего, это филиппинка написала. – Я покачала головой. – Кэндзи умел писать. Но имя на учебнике не его почерком написано. Найдя в шкафу ранец и учебник, я жутко испугалась. Но потом как-то смогла справиться с испугом, представив, как до меня в этой комнате жила еще одна девушка. Вы правы, Миядзака-сан. Воображение рождает и страх, но его можно преодолеть.

– Почему же ты мне об этом не рассказала? Почему никому не сказала правду, что с тобой было? Должно быть, тебя унижало то, что рождалось в твоем воображении. Понимаю. Очень хорошо понимаю. Мне тоже со своей рукой от людей никуда не деться. А они что угодно могут подумать. Разве я не мог бы тебе помочь? Из-за чего у тебя такое недоверие к людям?

В голосе Миядзаки звучали сердитые нотки.

– Наверное, из-за вашего воображения, Миядзака-сан.

– Совершенно верно. – Миядзака глубоко, с сожалением, вздохнул и засмеялся. Как бы над самим собой. – Тебе, я вижу, плоды чужого воображения не требуются.

– Для меня Ятабэ-сан был как бог. Я думала: сейчас появится сосед и освободит меня. А потом узнала, что они с Кэндзи сообщники. Это был настоящий шок! Никому не понять, какое отчаяние я пережила. И тут, рассказывай не рассказывай, ничем уже не поможешь. А что с вашей матерью, Миядзака-сан?

– Жива-здорова. Живем вместе. Она каждый день просит у меня прощения. Вот такая жизнь.

Миядзака пожал плечами, будто речь шла о чем-то самом обыкновенном. Лицо его расплывалось в сгущавшихся сумерках, выражения было не разобрать. Вот-вот должна была вернуться с работы мать. Быстро темнело, снова стал накрапывать дождь.

– Мне надо идти.

Я подняла с земли портфель, Миядзака подошел ближе и протянул искусственную руку.

– Твою руку. Рукопожатие фантазеров.

Я удивленно посмотрела на него. Глаза Миядзаки не улыбались. Я сжала пальцами протез. Он был мокрый от дождя, тепло куда-то ушло. Больше мы с Миядзакой не встречались.

Я начала с того, что этот текст останется в моем компьютере, если даже я умру. Однако у меня никак не получается передать, как все было на самом деле. Вот и сегодня я смотрю на вырванные из тетради двадцать пять лет назад листы и перечитываю пришедшее на днях письмо Кэндзи. «Я вас тоже не прощу, наверное». Кэндзи! Я не прошу у тебя прощения. Я не могу не писать о том, чего, кроме меня, никто не видел, слово – это моя профессия. Но дело в том, что правда, которую невозможно передать словами, наносит мне удар за ударом. И этим ударам нет конца. Эмоции, криком рвущиеся наружу, мешают дышать.

Я уже рассказывала, как мне жилось с Кэндзи. Он похитил меня, десятилетнюю девчонку, бил, угрожал. Я просидела под замком в его грязной комнатенке целый год. Он был совсем разный – днем унижал меня, вечером становился добрым, хотел со мной подружиться. Все так и было, я не обманываю. Но я мало писала о том, что происходило во мне, как менялось мое настроение. Со временем между нами возникло какое-то новое чувство. Скажу прямо: я полюбила Кэндзи. Он уходил на работу – я не могла дождаться, когда он вернется. Мне было с ним хорошо. Бывало, я даже помогала ему кончить. Какая может быть любовь между десятилетней девчонкой и двадцатипятилетним парнем? Думать, что это невозможно, – большая ошибка. Кэндзи запер меня в своей комнате, и я его полюбила. Представляя, какое это будет чудо, если он полюбит меня, я жила во власти своих мечтаний. Какие удивительные, уму непостижимые перемены происходят в душе человека! Я его полюбила, и комната превратилась в королевство, только для нас двоих. Кэндзи каждый вечер, обнимая меня, шептал на ухо:

– Расти скорей, Миттян. Тогда будем любиться по-настоящему.

Однако я не могла отказаться от мира, существовавшего за пределами нашей потайной комнаты. В ее стенах выросла моя любовь, но при этом мне хотелось вырваться из плена. И еще я мучилась от детской ревности к «Митико Оте». Письмо, которое я написала Ятабэ-сан, было очевидным предательством. Тем более что Кэндзи собственно и оберегал меня от Ятабэ-сан. Он не стал никому рассказывать о нас, и его засадили в тюрьму на двадцать два года с лишним.

Кэндзи меня не простил. Понятно, почему. Однако сейчас, когда я разучилась писать, мне остается держаться только за себя. Со стороны может показаться, что мое воображение истощилось до дна, но на самом деле сила его огромна, оно превзошло мою способность к самовыражению, предало меня. Потому что второй раз мне уже не удастся попасть в наше королевство, сколько ни мечтай. Итак, еще раз: единственное мое спасение – чтобы этот текст оставался в компьютере даже после моей смерти и чтобы ни одна живая душа его не увидела.

* * *

Издательство «Бунтёся»,

отдел публикаций,

литературная редакция,

г-ну Ёсиюки Яхаги

Уважаемый господин Яхаги!

Хочу поблагодарить Вас за звонок. Я очень тронут Вашим вниманием. Прошу извинить, что доставляю Вам столько хлопот. От моей супруги пока нет никаких известий.

Когда я предположил, что она могла поехать к Кэндзи Абэкаве, Вы посоветовали мне обратиться к сотруднику, осуществляющему надзор за этим человеком. Я последовал Вашему совету и получил ответ – мое предположение не подтвердилось. Абэкава вроде бы, как и прежде, работает уборщиком в больнице. Естественно, я заявил в полицию о том, что моя супруга пропала.

Полагаю, я не зря отправил Вам ее рукопись. Знаю, что из всех редакторов Вы дольше всех знакомы с моей супругой.

По Вашему мнению, она оставила нам заметки в жанре нон-фикшн. Может, с моей стороны слишком смело судить о таких вещах, но, мне кажется, это скорее беллетристика. Конечно, происшедшие события описаны точно – почти все так и было, однако Вы, наверное, заметили, что в сюжете есть моменты, которые выдуманы.

Я мало разбираюсь в том, как обстоят дела в издательском мире, но моя супруга на писательском поприще добилась кое-каких успехов и продолжает карьеру как профессиональный литератор. Вы ведь не станете этого отрицать? Она считает себя «выдохшимся талантом». Возможно, это какая-то примета, понятная только ей одной, но у меня такое ощущение, будто мы имеем дело с ловким приемом, нужным, чтобы придать больше свежести «ночным сновидениям». Надеюсь, Вы извините меня за излишне смелые суждения, все-таки в литературе я профан.

Родители моей супруги развелись после того, как она освободилась из заточения, однако от матери она не отдалилась и по-прежнему поддерживает с ней связь. Впрочем, ее мать недавно заболела и ничего не знает о том, что дочь пропала.

Насколько я понимаю, факты жена излагает точно, хотя подвергает их обработке, украшает заманчивой неправдой. Я глубоко залезаю в психологию, но в общей картине многое утаено. При этом есть вещи, порой ужасные, которые приводят меня в содрогание. Знать о них ты не должен, но все равно догадываешься. Мне трудно судить, какой у жены талант, но, читая, я чувствовал, как из описываемых ею диких фантазий, заключенных в «ночных сновидениях», рождается и вырастает истина.

Вы сказали, что в «Хронике жестокости» кроются загадки. Одна из них – почему в тот вечер, возвращаясь из балетного класса, жена поехала в город К.

От остановки в микрорайоне, где она жила, до конечной возле железнодорожной станции в К. – больше двадцати минут езды. Она переезжает реку и направляется в другой город, которого, можно сказать, совсем не знает. Для маленькой девочки, четвероклассницы, почти без денег это – серьезное приключение. Тем более что К., как следует в том числе из «Хроники жестокости», – город грубых работяг. Вечером в развлекательном квартале опасно – постоянные ссоры, драки. Жена не хотела возвращаться домой, ее раздражала мать, которая сердилась и кричала на нее? И она поэтому направилась в незнакомое место? Из-за такого пустяка? Для меня это тоже большая загадка.

Жена никогда не говорила на эту тему, но к ее матери есть вопросы.

Вот что после долгих колебаний теща рассказала мне сама. Она знала, что у мужа в городе К. есть женщина, и очень переживала. Как-то, когда Кэйко училась во втором классе, муж возил ее в К. – якобы посмотреть сакуру. И когда жена собиралась в балетный класс, теща заявила: «Заехала бы ты в К. на обратном пути. Привези папочку, он там у одной дамочки застрял. Ты там уже была раз, так что знаешь, что к чему». Конечно, она не думала, что дочь в самом деле туда поедет. Просто у нее была депрессия. Я слышал, она тогда пила.

Как Вы заметили, читая «Хронику жестокости», чувствуешь неприязнь автора к матери и презрение к отцу. Хотя о родителях жена пишет вскользь. Во всяком случае, ничего не говорится ни о кухонном пьянстве матери, причиной которого стала измена мужа, ни о том, что дома отец почти не появлялся.

Отец женился второй раз – отбил жену у хозяина велосипедной лавки в городе К. Моя супруга с ним отношений не поддерживает, но мне доводилось с ним встречаться. Робкий, добрый с виду человек. Похоже, он догадывался, почему дочь поехала в К. Она хоть и ребенок, но когда мать сказала: «Привези папочку», – вполне могла подумать, что должна это сделать, почувствовала ответственность. Похоже, когда он возил ее смотреть сакуру, с ними была и жена того торговца велосипедами. Чем кончилось – известно. Отец страшно переживал. На суде об этом не было сказано ни слова.

Еще одна загадка – Ятабэ. По словам жены, она случайно встретилась с человеком, очень похожим на него. Это факт. Ятабэ быстро уволился из школы и исчез. Какие у него были отношения с Абэкавой, неясно. Может, все было так, как написано в «Грязи». А может, иначе. Была ли в комнате Ятабэ дырка, в которую он подсматривал, тоже непонятно – здания этого больше нет. Если все было так, как описывает жена, ни один человек из тех, кто ее окружал, не в состоянии понять, какую чудовищную травму она получила.

Еще я услышал странную вещь. Оказывается, тогда в городе К. шептались, будто в металлообрабатывающем цехе прячут пропавшую девочку. Слухи эти в основном ходили среди шпаны, связанной с якудза. По примеру жены я попробовал разбудить сексуальные фантазии, сплести ядовитую сеть ночных сновидений. И вот что получается.

Предположим, как это ни ужасно, что хозяин цеха, его жена и Ятабэ знали, что у них под боком держат взаперти девочку. А может статься, что Ятабэ еще и наживался на дырке, которую проковырял к соседу. Конечно, такое может прийти в голову только злому, порочному человеку, но ведь исключать этого нельзя. Тогда выходит, что эта троица использовала Абэкаву. А убийство филиппинской девушки, которую закопали на заднем дворе? Эти люди и к нему могут иметь отношение. По крайней мере, нельзя сказать, что такое невозможно. Хозяин с женой после всего, что случилось, закрыли цех, продали участок и куда-то уехали. Во всяком случае, я так слышал. Правды об этом деле никто не знает, она рассеялась. Но несмотря ни на что, у меня в мозгу, как и у жены, прорастают вот такие семена.

Хотя Абэкаве вменили в обязанность охоту за взрослыми женщинами, он похитил малолетнюю школьницу. Ему так захотелось. Хозяин с женой и Ятабэ не знали, что делать. Одно дело – взрослая иностранка пропала, тут могут найтись какие-то причины, и совсем другое – когда под замком держат школьницу. Это уже преступление из разряда жестоких. И они сделали вид, что ничего не знают. Абэкава, которому морочили голову, этот мальчик на побегушках, заполучил «славную маленькую игрушку» и начал огрызаться. Скорее всего, пленницу освободила не жена хозяина цеха, а сам Абэкава. Вполне можно предположить, что это он нашел записку с просьбой о помощи и, выбрав подходящий момент, сделал так, чтобы хозяйская жена ее обнаружила.

В письме Абэкавы моей супруге есть такие слова: «Можете меня не прощать, я не против. Думаю, я вас тоже не прощу». Мне кажется, Абэкава, полностью искупивший свою вину, так выразил свой протест.

Полагаю, Вам интересно, откуда я так хорошо знаю, что произошло с женой. Во время нашего разговора Вы спросили, когда я об этом узнал, где и как мы поженились. Тогда я уклонился от ответа, но сейчас хочу сообщить, что тоже являюсь персонажем «Грязи».

Однорукий следователь прокуратуры Миядзака – это я. Теперь Вы, наверное, поймете, почему я принимаю это происшествие так близко к сердцу. Просто не могу иначе.

В детстве я потерял руку. ДТП, ничего не поделаешь. В книге написано: «Когда мне было пять лет, мать отрубила мне руку ниже локтя. Спятила – ей показалось, что в моей левой руке поселился дьявол. Схватила топор и отрубила». К сожалению, в моей жизни все было гораздо прозаичнее. Я сын обыкновенных учителей из префектуры Фукусима.

Прокурорский работник в «Грязи» описан довольно точно. Жена написала, что, занимаясь ее делом, я испытывал что-то вроде удовольствия. Это действительно так. Меня странным образом тянуло к этому делу. Когда мне его поручили, сразу взыграло детское честолюбие – еще бы! Дело громкое, если его раскрыть, можно сделать себе имя в прокуратуре. Но тут не только это. Встречаясь с пострадавшей (буду дальше называть ее Кэйко; тогда ей было одиннадцать), я просил ее рассказать правду.

Как прожили больше года подозреваемый Кэндзи Абэкава и десятилетний ребенок? Какое влияние все это оказало на Кэйко? Что в ней изменилось? Мне хотелось получить ответы на эти вопросы, потому что Кэйко будто надела непробиваемые доспехи. Эта девочка никому не показывала, что у нее внутри. Воздух вокруг нее был пропитан грязными фантазиями и сальными мыслями, типа: «Интересно, что же он с ней сделал», – но Кэйко отгородилась от них непроницаемой перегородкой и внешне оставляла впечатление задумчивой рассеянной девочки. Стоило мне ей посочувствовать: «Ах ты бедняжка!» – как тут же между нами выросла толстая стена. Я ощутил ее негативный настрой, она была зла на весь мир. Как ни странно, меня ее злость тоже зацепила и во мне что-то такое закопошилось. Не просто чувство справедливости, конечно. Пусть и с преувеличением, но, пожалуй, можно назвать это злостью на содеянное человеком. У Кэйко была способность влиять на мрачные всплески человеческой души. Откуда она появилась? Может быть, тот случай разбудил это свойство ее натуры? Мой интерес постепенно стал смещаться с дело Кэйко на ее саму.

«Ну что ты! Кэйко-тян! Я понимаю твои мысли, желания. Ты же превратилась в игрушку независимо от своих желаний».

Так говорил Миядзака. На самом деле, это мои слова. Я и сейчас их помню. Помню крупные, как горошины, слезы Кэйко. Я тихонько торжествовал в душе – я уловил суть ее гнева, понял, на кого и на что она злится. На саму себя, на ребенка, превратившегося в игрушку. На жестокость людей, которые не выражают ее словами, но держат в душе. Как же это бесчеловечно! Взять, к примеру, меня. Я раздражался, нападал на одиннадцатилетнего ребенка за то, что Кэйко ничего не рассказывает, не дает раскрыть это дело. Злился, что не сумею разгадать эту чертову историю, если пострадавшая не заговорит. Тогда я был еще неопытен, далек от совершенства.

С обвиняемым Кэндзи Абэкавой тоже получалось странно. Он реагировал примерно так же, как Кэйко. В нем было такое же сильное ожесточение, которое он старался скрыть за непробиваемой броней. Про Абэкаву говорили, что он недоразвитый, но, как показала экспертиза, интеллектуальный уровень у него вполне нормальный, средний. Единственное – нашли значительное отставание в речевом развитии. Адвокаты представили данные психиатрической экспертизы, выявившей у Абэкавы влечение к детям. Суд это заключение принял, но у меня остаются сомнения. Не похоже, чтобы между Кэйко и Абэкавой по-настоящему что-то было. Мне, как мужу, этого бы не хотелось. Но если так, как тогда понимать мастурбацию Кэндзи, о которой писала Кэйко? Возможно, она это выдумала.

Абэкава зарегистрирован в префектуральном управлении Хоккайдо, в округе Хидака. Он оттуда родом. В «Хронике жестокости» говорится, что когда он учился в начальной школе, в приюте был пожар, сгорели все документы, так что его точный возраст и место рождения неизвестны. Непонятно, как он жил после этого. По его собственным словам, бродяжничал, отирался возле кухонь. Так и вырос. К тому самому цеху в К. прибился в восемнадцать лет. Проработал там семь лет.

Что касается Ятабэ, Масукити Ятабэ, о нем не известно ничего. В анкете, которая осталась у хозяина цеха, записано «Масукити Ятабэ», но это не настоящее имя. Ятабэ и Абэкава поселились в цехе примерно в одно время, и не исключено, что их отношения, как они описаны в «Грязи» (откуда перекочевали на заключительные страницы «Хроники жестокости»), – это правда. То есть Абэкава, которого Ятабэ таскал за собой, был ему чем-то вроде сына. Так получается? Важная персона – Ятабэ, однако полиция его упустила.

Кэйко и Абэкава. Два человека, которые росли совершенно по-разному. Чем они жили? Что было у них на душе? Мне хотелось это понять. «В Миядзаке, как и в Кэндзи, жило удовольствие и общее со мной любопытство. Быть может, именно он был связующим звеном между мной и Кэндзи», – пишет Кэйко. Действительно, тогда я глубоко увяз в этом деле, втянулся в него с головой.

Впоследствии я еще долго работал в прокуратуре, долго оставался холостяком. Семь лет назад переквалифицировался в адвоката, открыл контору в Йокогаме и, набравшись смелости, позвонил Кэйко. Вопреки моим ожиданиям она согласилась выйти за меня, хотя я старше ее на двадцать один год. Она всю жизнь хотела забыть о том, что с ней произошло, но так и не сумела. Корни ее писательства лежат в прошлом. Я тоже остаюсь в нем. Этот случай и поженил нас.

Я любил свою жену. Мне больно от того, что она меня покинула. Скажем так, она, оставаясь писательницей, не выдержала ужасных человеческих деяний. Ужасные деяния – это воображение. Если она почувствовала, что я рисовал в голове окружавших ее злодеев и, ничего ей не говоря, наслаждался этими картинами, почувствовала, что я и есть самое ужасное создание, она сломалась. Я хочу ей сказать: «Можешь меня не прощать, я не против. Но я тебя тоже не прощу, наверное».

Ну вот! Под конец съехал на себя, любимого. Как-то само собой получилось. Простите великодушно. Но все-таки мне кажется, в целом я смог передать Вам все, что хотел. Молю бога, чтобы с Кэйко ничего не случилось, и подвожу черту.

С уважением,

Дзюнро Убуката

Примечания

1

В Японии действует трехступенчатая система школьного образования: первые шесть лет – начальная школа, три года – средняя школа и еще три года – средняя школа повышенной ступени. – Здесь и далее прим. переводчика.

2

Бумажный или матерчатый карп на древке – аксессуар Дня детей, отмечаемого в Японии 5 мая.

3

Традиционный японский праздник, отмечаемый 7 июля и уходящий корнями в древнюю китайскую сказку о дочери небесного царя. Во время праздника много внимания уделяется детям.

4

Пирожки со сладкой фасолевой начинкой.

5

Тонкие листочки сушеных водорослей.

6

Кун в отличие от широко принятого официального обращения «сан» применяется в разговорах детей и близких людей.

7

Популярная детская песня, впервые прозвучавшая в Японии в 1923 г. Ее транслируют по радио в школах ровно в пять часов вечера как сигнал, что учебный день кончился, и школьникам пора расходиться по домам. Авторы песни – композитор Син Кусакава (1893–1948) и известный детский поэт Уко Накамура (1897–1972).

8

Популярное в Японии китайское блюдо типа плова – рис с овощами, яйцами, креветками.

9

Суп на основе соевой пасты мисо.

10

«Ёмиури джайантс» («Гиганты») и «Хансин» – ведущие японские бейсбольные команды.

11

Наличие в письменном тексте иероглифов показывает степень грамотности пишущего. Чем больше иероглифов употребляет человек, тем он грамотнее. Люди малограмотные, к которым относится Кэндзи, заменяют на письме иероглифы более простой слоговой азбукой.

12

Слоговая азбука, с которой дети начинают учить письменный язык, постепенно переходя к иероглифам.

13

Стенная ниша в традиционном японском доме, которую украшают картинами, каллиграфическими свитками, цветами и т. д.

14

Один из главных праздников в Японии, еще он называется Праздником кукол. Отмечается 3 марта.

15

Лепешки из истолченного клейкого риса, непременное новогоднее угощение японцев.

16

Имеется в виду, что Кэйко, окончив шестой класс в школе первой ступени, дальше будет учиться в другом месте – в школе второй ступени.

17

По-японски «прокурор» и имя похитителя Кэйко звучат одинаково.

18

Нанизанные на бамбуковые палочки-вертела кусочки курицы, поджаренные на углях.

19

Сарариман (от англ. salaryman) – так в Японии называют представителей социального слоя «белых воротничков», чей доход составляет зарплата, которую они получают в частных компаниях.

20

Имеется в виду двадцать тысяч иен.

21

Японский крепкий спиртной напиток.

22

Район в центральной части Токио.

23

Род деревьев из семейства вязовых.

24

Сэндай – город на о. Хонсю, административный центр японской префектуры Мияги.

25

Небольшой городок на северо-востоке острова Хоккайдо. В 2006 г. после слияния с поселком Хигасимокото был преобразован в новый город, получивший название Одзора.

26

Японские пельмени с мясной, рыбной или овощной начинкой.

Content

Нацуо Кирино
Хроника жестокости

Наруми Коуми Хроника жестокости

1

2

3

4

5

6

Примечания