Филип Пулман

Северное сияние

…На краю

Пучины дикой, — зыбки, а быть может —

Могилы Мирозданья, где огня

И воздуха, материков, морей,

В помине даже нет, но все они

В правеществе зачаточно кишат,

Смесившись и воюя меж собой,

Пока Творец Всевластный не велит

Им новые миры образовать;

У этой бездны осторожный Враг,

С порога Ада созерцая даль,

Обмысливал свой предстоящий путь…

Джон Мильтон, Потерянный Рай, книга 2 (перевод Арк. Штейнберга).

Глава один. Графин токайского вина

Лира вместе со своим деймоном прокралась через зал, стараясь держаться той стороны, которой не было видно из кухни. Расставленные вдоль зала три стола уже накрыли, серебро и хрусталь сверкали даже в полумраке, длинные скамьи ждали гостей. Из-под сумрачного потолка на неё смотрели портреты бывших Ректоров. Дойдя до помоста, Лира оглянулась на открытую кухонную дверь, и, никого не заметив, шагнула к главному столу, который был накрыт на четырнадцать персон: вместо серебряных приборов — золотые; не дубовые скамьи, а кресла из красного дерева с мягкими бархатными подушками.

Лира остановилась рядом с креслом Ректора и легонько щёлкнула ногтём по самому большому хрустальному бокалу. Чистый звон разнёсся по залу.

— Хватит играть в игры, — прошептал ей деймон. — Уймись.

Деймона звали Пантелеймон, и сейчас он принял обличье тёмно-коричневого мотылька, чтобы стать невидимым в полутьме зала.

— На кухне сейчас дым коромыслом, так что нас никто не услышит, — прошептала в ответ Лира. — А Дворецкий не зайдёт до первого звонка. Не суетись.

Тем не менее, она приложила ладонь к звенящему бокалу, а Пантелеймон устремился в другой конец помоста и скользнул в приоткрытую дверь, ведущую в Комнату Отдыха. Спустя миг он вернулся.

— Всё чисто, никого нет, — сообщил он. — Шевелись.

Согнувшись в три погибели, Лира метнулась в Комнату Отдыха под прикрытием стола, и только там выпрямилась и огляделась. В камине, служившем здесь единственным источником света, полыхало пламя, пожирая поленья, которые вдруг просели, взметнув в дымоход фонтан искр. Большую часть своей жизни Лира провела в Колледже, но раньше ей никогда не доводилось бывать в Комнате Отдыха: здесь разрешалось появляться только Мудрецам и их гостям, — женщин сюда не пускали ни под каким видом. Даже служанок — убирать в Комнате Отдыха было обязанностью Камердинера.

Пантелеймон опустился ей на плечо.

— Ну что, довольна? Давай убираться отсюда! — прошептал он.

— Подожди! Дай хоть оглядеться!

В комнате стоял овальный стол из полированного палисандрового дерева, уставленный всевозможными графинами и стаканами, и серебряная курительная стойка с подставкой для трубок. Рядом на комоде застыла маленькая жаровня и корзинка с маковыми головками.

— Хорошо устроились, а, Пан? — пробормотала Лира.

Она уселась в зелёное кожаное кресло, и едва не утонула, таким глубоким оно оказалось. Лира поджала под себя ноги, расположившись поудобнее, и стала разглядывать портреты на стенах. Опять какие-то Мудрецы, с молчаливым неодобрением смотревшие на неё из своих рам, одетые в мантии, бородатые и мрачные.

— Как ты думаешь, о чём они разговаривают? — спросила Лира, или, точнее, только начала, потому что за дверью прозвучали голоса.

— За кресло — быстро! — прошелестел Пантелеймон. Лира мигом вскочила и спряталась за своим креслом. Надо сказать, это было не лучшее место, так как кресло она выбрала в самом центре комнаты, но теперь оставалось лишь сидеть тише воды ниже травы…

Открылась дверь, и освещение в комнате изменилось: один из вошедших принёс лампу и поставил её на комод. Лире были видны его ноги в тёмно-зелёных штанах и начищенных чёрных ботинках. Слуга.

Затем чей-то низкий голос спросил:

— Лорд Азраил ещё не приехал?

Лира узнала голос Ректора. Затаив дыхание, она наблюдала, как в комнату рысью вбежал деймон слуги (в обличье собаки, которое принимали все деймоны слуг) и бесшумно уселся у его ног, а потом она увидела и ноги Ректора, обутые, как всегда, в чёрные стоптанные башмаки.

— Нет, Ректор, — сказал Камердинер. — Из аэропричала тоже никаких вестей.

— Полагаю, он будет голоден, когда придёт. Проведите его прямо в Зал, хорошо?

— Непременно, Ректор.

— Кстати, вы достали его любимого токайского?

— Да, Ректор. 1898 год, как вы и просили. Насколько я знаю, его светлость к этому вину неравнодушны.

— Хорошо. А теперь оставьте меня.

— Вам нужна лампа, Ректор?

— Да, будьте добры. Загляните сюда во время ужина заправить её, хорошо?

Камердинер слегка поклонился и вышел, сопровождаемый по пятам покорно трусящим деймоном. Со своего скажем-так-не-слишком-укромного места Лира наблюдала, как Ректор прошаркал к внушительному дубовому шкафу в углу комнаты, снял с вешалки мантию и с трудом надел её. Когда-то Ректор был сильным человеком, но ему уже давно перевалило за семьдесят, поэтому движения его потеряли плавность, стали медлительными. Деймон Ректора имела облик ворона, и, как только её хозяин натянул мантию, спрыгнув с гардероба, устроилась на своём законном месте, его правом плече.

Лира ощущала беспокойство Пантелеймона, хотя тот не издал ни звука. Что до неё, то она была приятно взволнована.

Упомянутый Ректором гость, лорд Азраил, приходился ей дядей. В его присутствии она испытывала два одинаково сильных чувства: восхищение и страх. Говорили, что он вращается в политических кругах, занимается разведкой или военными конфликтами в дальних землях, и Лира никогда не знала, когда он появится снова. К тому же дядя был суров: обнаружь он её в Комнате Мудрецов, ей не удалось бы избежать жестокого наказания. Впрочем, она могла его понять и не обиделась бы.

Однако, то, что Лира увидела дальше, изменило ход её мыслей.

Ректор достал из кармана маленький свёрток и положил его на стол. Он извлёк пробку из горлышка графина с густым напитком золотистого цвета, развернул обёртку и тонкой струйкой всыпал в вино какой-то белый порошок, бумажку же смял и бросил в огонь.

Его деймон коротко протестующе каркнул. Ректор что-то тихо ответил, и, окинув комнату взглядом замутнённых глаз, вышел через дверь, в которую вошёл.

— Нет, Пан, ты видел? — прошептала Лира.

— Ну, разумеется, видел! А теперь, давай, наконец, выбираться, пока Дворецкий не вернулся!

Но не успел он договорить, как с того конца зала раздался звон колокольчика.

— Это Дворецкий! — выдохнула Лира. — Я-то надеялась, у нас будет больше времени.

Пантелеймон выпорхнул в зал и поспешно вернулся.

— Дворецкий уже здесь, — сообщил он. — А через другую дверь ты уйти не можешь…

Другая дверь, та, через которую появился и исчез Ректор, вела в людный коридор между библиотекой и общей комнатой Мудрецов. В это время в нём всегда было полно народу: Мудрецы торопились надеть мантии к ужину или оставить бумаги и чемоданчики в общей комнате, чтобы не брать их с собой в зал. Лира планировала уйти тем же путем, которым пришла, до того, как Дворецкий прозвонит в колокольчик.

И если бы она не видела, как Ректор подсыпает порошок в вино, то, возможно, рискнула бы вызвать гнев Дворецкого, или постаралась бы скрыться в людном коридоре. Но теперь она растерялась.

Тут послышались тяжелые шаги по помосту. Это пришёл Дворецкий, чтобы убедиться, что в Комнате Отдыха всё готово для собрания Мудрецов за вином и маком после ужина. Лира подскочила к дубовому шкафу, распахнула его и спряталась внутри, закрыв дверь как раз в тот момент, когда Дворецкий вошёл. За Пантелеймона она не волновалась, потому что комната была выдержана в тёмных тонах, и, кроме того, он всегда мог забраться под кресло.

До неё доносилось тяжёлое дыхание Дворецкого, а в щель неплотно прикрытой двери Лира разглядела, как слуга поправил трубки на подставке, бросил взгляд на бокалы и графины. Вот он пригладил обеими рукам волосы на висках и повернулся к своему деймону. Он был слугой, а значит, его деймон носила обличье собаки; но у главного слуги — и собака особенная — рыжий сеттер. Она, кажется, что-то заподозрила и начала рыскать по комнате, но до шкафа, к огромному облегчению Лиры, не добралась. Дворецкого Лира боялась, потому что уже дважды попалась ему под горячую руку.

В этот момент до неё донесся лёгкий шёпот, значит, Пантелеймон тоже проскользнул в шкаф вместе с ней.

— Ну вот, теперь нам тут сидеть — не пересидеть! Ну почему ты никогда, никогда меня не слушаешься?

Она не ответила, дожидаясь пока уйдёт Дворецкий. В его обязанности входило наблюдать за обслуживанием главного стола. Было слышно, как зал, с бормотанием и шарканьем, заполняют Мудрецы.

— И хорошо, что не слушаюсь, — прошептала она. — Иначе как бы мы увидели, что Ректор отравил вино? Пан, это же было токайское, о котором он говорил Камердинеру! Они собираются убить лорда Азраила!

— Откуда ты знаешь, что это яд?

— Ну конечно же яд! Ты разве не помнишь, как Ректор перед тем велел Камердинеру уйти? Если бы порошок был безвредным, какая разница, увидел бы кто-нибудь или нет? Я думаю, что-то затевается, что-то политическое. Слуги только об этом и говорят. Мы можем помешать убийству, Пан!

— Полная ерунда, — отрезал деймон. — Как ты собираешься высидеть четыре часа в тесном шкафу? Давай я слетаю в коридор и скажу тебе, когда он опустеет.

Он спорхнул с её плеча, и его маленький силуэт мелькнул на фоне светлой полоски.

— Бесполезно, Пан, я остаюсь, — сказала она. — Здесь ещё есть мантия… Я брошу её на пол и устроюсь поудобнее. Понимаешь, мне просто необходимо увидеть, что они будут делать.

До сих пор Лира сидела согнувшись, но теперь осторожно выпрямилась, чтобы случайно не уронить вешалки и не наделать шуму, и обнаружила, что шкаф на самом деле просторней, чем она думала. Здесь висело ещё несколько преподавательских мантий и накидок, отороченных мехом или отделанных шёлком.

— Интересно, это что, всё принадлежит Ректору? — спросила Лира. — Небось, когда ему где-то присуждают почётные звания, то ещё вручают модные мантии, и он вешает их в шкаф, чтобы при случае нарядиться… Пан, а ты и вправду думаешь, что это был не яд?

— Нет, не думаю, — ответил он. — Я думаю, ты права. А ещё я думаю, что это не нашего ума дело. И ещё я думаю, что это будет самым глупым поступком за всю твою жизнь. Нас это не касается.

— Не глупи, — буркнула Лира. — Не могу же я сидеть и смотреть, как его травят!

— Вот и уйди отсюда.

— Пан, ты трус.

— Несомненно. Но позволь узнать, что ты-то думаешь делать? Собираешься выскочить и выхватить стакан прямо из его дрогнувших пальцев? Что у тебя на уме?

— Ничего у меня нет на уме, и ты это знаешь, — тихо огрызнулась она. — Но раз уж я увидела, что сделал Ректор, у меня нет другого выбора. Тебе ведь не надо объяснять, что такое совесть, правда? Как я могу вот так взять и просто уйти в библиотеку или ещё куда-нибудь, и бить баклуши, зная, что должно случиться? Нетушки, я так не сделаю, вот это я тебе обещаю.

— Так вот чего ты всё время добивалась, — промолвил он, помолчав. — Тебе хотелось спрятаться здесь и подглядывать, вот что! И как я раньше не догадался?

— Ну, хотелось, что с того? — ответила она. — Все знают, что у них есть какая-то тайна. Ритуал или что-то вроде того. И мне было просто любопытно.

— Это не твоё дело! Пусть они играют в секреты, раз им это нравится. Будь выше и не лезь в их тайны. Прятками и подглядками только глупые дети занимаются!

— Так и знала, что ты это скажешь. Хватит ныть.

Некоторое время оба сидели молча, — она на жёстком полу, а Пантелеймон, самоуверенно дергая усиками своего временного обличья — на одной из мантий. Мысли Лиры перемешались, и ей ужасно хотелось поделиться ими с деймоном, попросить помощи, но гордость не позволяла. Ничего, она и без него разберётся.

В голову навязчиво лез червячок беспокойства, но беспокойства не за себя. Она частенько оказывалась в переделках, так что успела к ним привыкнуть. Сейчас Лира тревожилась за лорда Азраила, и пыталась понять, что всё сие означает. Он не так уж часто посещал колледж, а во время политических смут, как сейчас, тем более не мог прийти сюда просто для того, чтобы поужинать, выпить вина и выкурить трубку со старыми друзьями. Она знала, что оба, Ректор и Азраил, были членами Кабинета Министров, специального совещательного органа Премьер Министра, и, быть может, это было как-то взаимосвязано, но ведь совещания Кабинета проводились во дворце, а не в Комнате Отдыха Джорданского колледжа. И каким боком здесь приложить слух, который передавали друг другу все слуги в колледже? В нём говорилось, что татары завоевали Московию и хлынули на север к Санкт-Петербургу, откуда они могли бы захватить власть над Балтийским морем и, в конечном счете, покорить всю Западную Европу. А лорд Азраил как раз бывал на дальнем Севере: в последний раз, когда она с ним виделась, он готовил экспедицию в Лапландию.

— Пан, — шепнула она.

— Да?

— Как ты думаешь, будет война?

— Не сейчас. Если бы война должна была разразиться на этой неделе, лорд Азраил не приехал бы сюда на ужин.

— Я тоже так думаю. Но что будет дальше?

— Тихо! Кто-то идет.

Она села и выглянула в щёлку. Пришёл Камердинер, чтобы заправить лампу, как велел Ректор. Общая комната и библиотека освещались ямтарическим светом, но в Комнате Отдыха Мудрецы предпочитали, по старинке, более мягкий свет нафтовых ламп. За всю жизнь нынешнего Ректора этот обычай не изменился.

Камердинер поправил фитиль, подбросил в камин новое полено, а затем, оглядываясь на дверь в зал, стянул с курительной стойки пригоршню листьев. Только он вернул крышку на место, как ручка противоположной двери скрипнула, и слуга подпрыгнул от неожиданности. Лира едва удержалась от смеха. Камердинер поспешно сунул листья в карман и обернулся к вошедшему.

— Лорд Азраил! — воскликнул он, и по спине Лиры пробежали мурашки. Она не видела дядю со своего наблюдательного поста, и с трудом подавила желание повернуться и посмотреть.

— Добрый вечер, Рен, — сказал лорд Азраил. Лира всегда слушала этот суровый голос со смешанным чувством опасения и удовольствия. — Я опоздал на ужин. Пожалуй, подожду здесь.

Похоже, Камердинер растерялся. Гости всегда входили в Комнату Отдыха только по приглашению Ректора, и лорду Азраилу это было отлично известно, но слуга заметил, что тот смотрит прямо на его оттопыренный карман, и решил не спорить.

— Мне доложить Ректору, что вы пришли, милорд?

— Доложите. И принесите мне кофе.

— Хорошо, милорд.

Камердинер поклонился и поспешно вышел, сопровождаемый по пятам своим деймоном. Дядя Лиры прошествовал к камину, и, широко зевнув, потянулся. Одежда на нём была походная. И опять, как всегда, когда они встречались, Лира вспомнила, как сильно он её пугает. Робкая надежда выбраться незаметно, умерла, оставалось лишь сидеть, сжавшись в комочек, и уповать на то, что в шкаф никто не заглянет.

За спиной лорда Азраила стоял его деймон — снежная леопардиха.

— Ты собираешься показывать проекции прямо здесь? — спросила она негромко.

— Да. Шумихи будет меньше, чем если мы пойдём в лекционный зал. К тому же, они захотят увидеть образцы, так что уж я лучше сразу пошлю за Привратником… Тяжёлые времена наступили нынче, Стельмария.

— Тебе нужен отдых.

Он растянулся в одном из кресел, и Лира больше не видела его лица.

— Конечно, конечно. И переодеться тоже не мешало бы. Здесь наверняка существует какой-нибудь старинный обычай, позволяющий оштрафовать меня на дюжину бутылок вина, если я рискну появиться в Комнате Отдыха в неподобающей одежде. А ещё мне нужен хороший трёхдневный сон. Вот только дело всё в том, что…

В дверь постучали, и Камердинер внёс серебряный поднос с кофейником и чашкой.

— Благодарю, Рен, — кивнул лорд Азраил. — Скажите, уж не токайское ли я вижу на столе?

— Ректор заказал его специально для вас, милорд, — сказал Камердинер. — Из урожая 98 года осталось всего три дюжины бутылок.

— Всё хорошее когда-нибудь кончается. Поставьте, пожалуйста, поднос здесь, рядом со мной. Да, и попросите Привратника принести сюда два ящика, которые я оставил в сторожке, хорошо?

— Сюда, милорд?

— Да, дружище, сюда. И ещё мне понадобится экран и проекционный фонарь, тоже сюда и прямо сейчас.

Камердинер открыл рот от удивления и с трудом удержался от вопроса или возражения.

— Рен, вы забываетесь, — произнёс лорд Азраил. — Не задавайте вопросов, просто делайте, что вам говорят.

— Хорошо, милорд, — ответил Камердинер. — Тогда, я полагаю, о ваших планах должен знать мистер Каусон, милорд, иначе он будет удивлён, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Понимаю. Поставьте его в известность.

Мистером Каусоном звали Дворецкого. Между ним и Камердинером тлела старинная вражда. Дворецкий стоял ступенькой выше на лестнице субординации, но у Камердинера было гораздо больше возможностей снискать расположение Мудрецов, и извлекать из этого максимальную выгоду. Он с огромным удовольствием ухватился за эту возможность продеймонстрировать Дворецкому свою осведомленность в том, что творится в Комнате Отдыха.

Камердинер поклонился и вышел. Лира наблюдала, как её дядя налил полную чашку кофе, разом осушил и наполнил ещё одну, которую стал пить уже медленнее. Она была заинтригована: какие еще образцы? И зачем проекционный фонарь? Что такого срочного и важного он хочет показать Мудрецам?

Вот лорд Азраил встал и повернулся спиной к камину. Теперь, видя его целиком, Лира восхитилась его разительному контрасту с пухлым Камердинером, или с бледными и сутулыми Мудрецами. Лорд Азраил был высок и широк в плечах, загорелое лицо светилось энергией, а глаза его, казалось, вспыхивали и сверкали от необузданной весёлости. Такое лицо подходило властелину и бойцу, но никак не мягкосердечному опекуну. Все его движения были широкими и выверенными, как у дикого зверя, и, оказавшись в комнате, он действительно походил на дикого зверя, запертого в слишком узкую клетку.

Сейчас Лорд Азраил казался задумчивым и отсутствующим. Его деймон подошла к нему и склонила голову ему на талию. Он бросил на неё странный взгляд, а потом шагнул к столу, вынул пробку из графина с токайским и налил вино в бокал. У Лиры ёкнуло сердце.

— Нет!

Тихий крик сорвался с её губ прежде, чем она успела подумать. Лорд Азраил моментально обернулся.

— Кто здесь?

Что ей оставалось делать? Она вывалилась из шкафа и, подпрыгнув, выхватила бокал из его руки. Вино выплеснулось на стол и ковер, а бокал вдребезги разбился. Он схватил её за запястье и выкрутил руку.

— Лира! Что, чёрт возьми, ты творишь?

— Отпустите, и я всё расскажу!

— Да я тебе сначала руку сломаю! Как ты вообще осмелилась сюда прийти?

— Я только что спасла вам жизнь!

На секунду оба замерли: девочка, согнувшись от боли и стараясь не разреветься в голос, и нависший над нею хмурый великан.

— Что ты сказала? — спросил он уже спокойнее.

— Это вино отравлено, — процедила она сквозь сжатые зубы. — Я видела, как Ректор всыпал в него какой-то порошок.

Он отпустил её руку. Лира осела на пол, и взволнованный Пантелеймон опустился ей на плечо. Дядя взирал на неё сверху со сдержанной яростью, и она не осмеливалась поднять на него глаза.

— Я пришла просто посмотреть, на что похожа эта комната, — вымолвила Лира. — Знаю, я не должна была этого делать. И уже собиралась уйти, пока кто-нибудь не пришёл, как вдруг услышала шаги Ректора и оказалась в ловушке. Шкаф — единственное место, где я могла спрятаться. А потом увидела, как он травит вино. Если бы не я…

Раздался стук в дверь.

— Это, должно быть, Привратник, — перебил её лорд Азраил. — Дуй в шкаф. Но если я услышу оттуда хоть малейший шорох, ты пожалеешь, что родилась на свет.

Она метнулась назад, и лорд Азраил, подождав, пока она прикроет дверцу, откликнулся:

— Войдите.

Это и вправду был Привратник.

— Сюда, милорд?

Лира увидела пожилого мужчину, нерешительно остановившегося на пороге. За ним маячил угол большого деревянного ящика.

— Да, всё верно, Шатер, — сказал лорд Азраил. — Принесите оба ящика и поставьте у стола.

Лира немного расслабилась, и позволила себе ощутить боль в запястье и в плече. Будь она плаксой, то тут же разрыдалась бы. Но вместо этого она только сжала зубы и стала медленно двигать рукой, пока боль не ослабла.

Раздались звуки бьющегося стекла и разливаемой жидкости.

— Черт побери, Шатер, вы неосторожный старый дурак! Взгляните, что вы натворили!

Однако Лира всё видела. Дядя устроил так, что графин с токайским упал со стола, а виноватым оказался Привратник. Старик осторожно опустил ящик и принялся извиняться.

— Мне в самом деле очень жаль, милорд… должно быть, я подошёл ближе, чем думал…

— Принесите что-нибудь, чтобы вытереть лужу. И поторопитесь, пока она не впиталась в ковёр!

Привратник поспешно выбежал. Лорд Азраил подошёл к шкафу и, понизив голос, сказал:

— Раз уж ты здесь, можешь сослужить мне службу. Внимательно наблюдай за Ректором, когда он войдёт. Если расскажешь мне потом что-нибудь интересное, я избавлю тебя от последствий истории, в которую ты влипла. Ясно?

— Да, дядя.

— Издашь хоть один звук, и я не стану за тебя отдуваться. Всё в твоих руках.

Когда Привратник вернулся со щёткой, совком для стекла, миской и тряпкой, лорд Азраил уже отошёл от шкафа и вновь стоял спиной к камину.

— Я ещё раз покорнейше прошу прощения, милорд. Я не знал, что…

— Просто уберите этот беспорядок.

Как только Привратник принялся вытирать вино с ковра, в дверь снова постучали. Это был Камердинер, вместе с личным слугой лорда Азраила, по имени Торольд. Они внесли тяжёлый ящик из полированного дерева с медными ручками. Увидев, чем занят Привратник, они ошеломлённо замерли.

— Да, это было токайское, — молвил лорд Азраил. — Прискорбно. Проекционный фонарь, как я вижу? Будьте добры, установите его у шкафа, Торольд. А экран повесьте на противоположную стену.

Лира сообразила, что в щель сможет видеть экран и всё, что на нём будет, и ей стало любопытно, не умышленно ли дядя расставил всё именно так. Под шум, который устроил слуга лорда Азраила, разворачивая жёсткое полотно экрана и натягивая его на раму, она шепнула:

— Вот видишь! А ты говорил: не пойдём, не пойдём!

— Может и правильно, — строго ответил Пантелеймон тонким голосом мотылька. — А может, и нет.

Лорд Азраил стоял у камина, допивая остатки кофе и мрачно наблюдая, как Торольд открывает корпус проекционного фонаря, снимает линзы и проверяет резервуар с маслом.

— Масла хватит, милорд, — сказал он. — Послать за техником?

— Нет. Я буду показывать сам. Благодарю, Торольд. Ужин уже закончился, Рен?

— Я думаю, он подходит к концу, милорд, — ответил Камердинер. — Если я верно понял мистера Каусона, Ректору и его гостям не сидится за столом с той минуты, как они узнали, что вы здесь. Мне забрать кофейный поднос?

— Забирайте и можете идти.

— Хорошо, милорд.

С лёгким поклоном Камердинер подхватил поднос и ушёл, а Торольд последовал за ним. Едва дверь за ними закрылась, лорд Азраил посмотрел прямо на шкаф, и Лира почувствовала силу его взгляда так же ощутимо, как если б её пронзила стрела или копьё. Потом он отвёл глаза и мягко заговорил со своим деймоном.

Та подошла и невозмутимо уселась рядом, настороженная, изящная и опасная, обводя комнату своими жёлто-коричневыми глазами. Лорд Азраил тоже ещё раз окинул взглядом обстановку, и обернулся к двери, ведущей в зал. Ручка скрипнула и повернулась. Лира не видела дверь, но услышала резкий вдох того, кто вошёл.

Глава два. Мысли о Севере

— Мастер, — приветствовал его лорд Азраэль. — Вот я и вернулся! Пригласите сюда своих гостей, я должен показать вам кое-что интересное.

— Лорд Азраэль, — вяло сказал Мастер и, шагнув вперед, пожал ему руку. С места, где она пряталась, Лира могла видеть глаза Мастера, он и в самом деле бросил мимолетный взгляд на стол.

— Мастер, — продолжил лорд Азраэль. — Я явился слишком поздно, чтобы поужинать с вами, и поэтому устроился здесь. О, здравствуйте, мистер Проректор! Рад видеть Вас в добром здравии. Прошу простить мою неопрятную внешность; я только что приземлился. Ах да, Мастер, токайского больше нет. Полагаю, вы стоите сейчас как раз на нём. Носильщик сбросил его со стола, но в этом была моя вина. Здравствуйте, Капеллан! Я с огромным интересом прочитал Ваше последнее письмо.

Вместе с Капелланом он отошёл, давая Лире возможность наблюдать за лицом Мастера. Оно было бесстрастным, но птица на его плече непрерывно шелестела перьями и переминалась с лапки на лапку. Лорд Азраэль сразу стал главной персоной в комнате, и, хотя на территории Мастера он старался быть как можно вежливее, всем было ясно, на чьей стороне сила.

Мудрецы, приветствуя гостя, вошли в комнату, рассаживаясь кто вокруг стола, кто в кресла, и вскоре воздух наполнился гулом разговоров. Лире было заметно, что все они очень заинтересованы появлением ящика, экрана и проектора. Она была хорошо знакома с Мудрецами: Библиотекарем, Проректором, Следователем и остальными; эти люди окружали ее всю жизнь — учили, наказывали, утешали её, дарили небольшие подарки и отгоняли от фруктовых деревьев в саду; они были её единственной семьёй. Может быть, даже очень похожей на настоящую, если бы ей было с чем сравнить, хотя, будь у неё выбор, Лира предпочла бы колледжских слуг. У Мудрецов была куча гораздо более важных дел, чем обращать внимание на причуды полудикой, полувоспитанной девчонки, случайно оставшейся на их попечении.

Мастер зажёг спиртовую горелку под маленькой серебряной жаровней, подогрел масло и высыпал в неё мак из полудюжины головок. После застолий здесь всегда использовали мак: он просветлял ум, стимулировал речь и располагал к плодотворной беседе. Традиционно Мастер готовил его сам.

Под звуки шипения масла и гула беседы Лира стала ворочаться, чтобы устроиться поудобнее. С огромной осторожностью она сняла с вешалки одну из мантий, полностью отделанную мехом, и уложила на дно шкафа.

— Надо было взять более старую и грубую, — прошептал Пантелеймон. — Если слишком уж удобно устроишься — чего доброго и уснешь.

— Раз так, твоя обязанность — меня разбудить, — ответила она.

Она уселась и стала слушать разговор. Беседа была ужасно скучной; говорили о политике, о событиях в Лондоне, но ничего интересного не упоминалось о татарах. Через щель в дверце в шкаф просочились приятные запахи жареного мака и табака, Лира уже начала было клевать носом. Но внезапно услышала, как кто-то за столом повысил голос. Гул умолк, и заговорил Мастер.

— Джентльмены, — сказал он. — Думаю, выскажусь за нас всех, если скажу, что очень рад видеть лорда Азраэля. Его визиты к нам редки, но всегда чрезвычайно полезны, и, насколько я понимаю, этим вечером он собирается показать нам нечто особенно интересное. Все мы знаем, что настали времена сильного политического напряжения; уже завтра утром лорд Азраэль должен быть в Уайт Холле, поезд уже ждет, чтобы отвезти его в Лондон, как только он окончит нашу с вами беседу; поэтому мы должны с умом использовать отпущенное нам время. Когда он закончит рассказ, я полагаю, у вас возникнут вопросы. Пожалуйста, пусть они будут краткими и конкретными. Вы готовы начать, лорд Азраэль?

— Благодарю, Мастер, — сказал Азраэль. — Для начала, хочу показать вам несколько слайдов. Мистер Проректор, думаю, отсюда Вам будет виднее. А Мастер, может быть, займет стул рядом со шкафом?

Лиру восхитила находчивость дяди. Старик Проректор был практически слеп, и уступить ему место рядом с экраном было просто вежливо, но его передвижение вперед также означало, что Мастеру придется сесть рядом с Библиотекарем, в каком-то ярде от шкафа, в котором пряталась Лира. Как только Мастер уселся в кресло, Лира услышала его бормотание:

— Вот дьявол! Я уверен, он знал о вине.

— Он собирается просить денег, — прошептал в ответ Библиотекарь, — если ему удастся склонить мнения на свою сторону…

— Если он это сделает, мы должны отстаивать обратное со всем красноречием, на которое только способны.

Лорд Азраэль накачал фонарь, и тот начал шипеть. Лира слегка подвинулась, чтобы видеть экран, на котором начинало сиять ослепительно-белое пятно. Лорд Азраэль попросил:

— Погасите кто-нибудь лампу.

Один из Мудрецов, поднявшись, исполнил его просьбу, и комната погрузилась в темноту.

И тогда лорд Азраэль начал:

— Как некоторым из вас известно, год назад я ездил на север с дипломатической миссией к Королю Лапландии. По крайней мере, предполагалось, что я поехал туда именно за этим. На самом деле, моей целью было иди дальше на север, до самых вечных льдов, чтобы выяснить, что произошло с экспедицией Граммана. В одном из последних посланий Граммана в берлинскую Академию говорилось о некоем природном феномене, который наблюдается только на северных землях. Мне было необходимо исследовать его, чтобы выяснить, что случилось с экспедицией. Но первое изображение, которое я вам покажу, не связано напрямик ни с одним из упомянутых обстоятельств.

И он вставил в рамку первый слайд и сунул его за линзу. На экране появилась круглая фотограмма в резких чёрно-белых тонах. На ней в некотором отдалении в ночи под полной луной стояла деревянная лачужка, темные стены которой контрастировали с белизной снега, лежащего вокруг нее и на крыше. За хижиной стояло множество научных приспособлений, которые, на взгляд Лиры, были там так же неуместны, как нечто из Ямтарического Заповедника на дороге в Янтон: антенны, провода, фарфоровые полупроводники, — и всё это было покрыто сияющим толстым слоем изморози. На переднем плане с поднятой в приветствии рукой стоял человек в меховой одежде, чьё лицо в таком наряде было трудно разглядеть. Рядом с ним стояла фигура поменьше. Лунный свет заливал всё мертвенно-бледным мерцанием.

— Эта фотограмма была сделана на стандартной эмульсии из нитрата серебра, — сказал лорд Азраэль. — Я хотел бы, чтобы вы взглянули ещё на одну, сделанную в этом же месте минуту спустя, только на новой, специально приготовленной фотоэмульсии.

Он вынул первый слайд и сунул в рамку новый. Этот был немного темнее; складывалось впечатление, что лунное сияние отфильтровано. Горизонт по-прежнему был виден, а на нём — тень хижины с выделяющейся светлой крышей, но путанная куча инструментов была скрыта во тьме. А вот изображение человека изменилось: он был залит светом, и, казалось, фонтан световых частиц бьёт прямо из его поднятой руки.

— Этот свет, — молвил Капеллан, — он направлен вверх или вниз?

— Вниз, — сказал лорд Азраэль, — но это не свет. Это Пыль.

Что-то в том, как он это сказал, заставило Лиру представить это слово с большой буквы, будто это была необычная пыль. Реакция мудрецов только укрепила это ощущение, потому что слова лорда Азраэля вызвали внезапную всеобщую тишину, за которой последовали приглушенные недоверчивые восклицания.

— Но как…

— Конечно же, это…

— Этого не может быть…

— Джентльмены! — раздался голос Капеллана. — Позвольте лорду Азраэлю все объяснить.

— Это пыль, — Повторил Азраэль. — На фотопластине она запечатлена как свет, потому что частички этой пыли воздействуют на эту эмульсию точно так же, как фотоны на эмульсию из нитрата серебра. Частично из-за того, чтобы проверить этот факт, моя экспедиция и отправилась в первую очередь на Север. Фигуру мужчины вы видите отчетливо. Теперь обратите внимание на фигуру слева от него.

Он указал на меньшую фигурку.

— Я думал, это его деймон, — сказал Следователь.

— Нет. Деймон в этот момент обвился вокруг его шеи в обличье змеи. Изображение, которое вы видите, — это ребёнок.

— Особенный ребёнок? — сказал кто-то, и по тому, как он не договорил, стало ясно, что он знал что-то, чего не следует говорить вслух.

Пала звенящая тишина.

Потом лорд Азраэль мягко сказал:

— Полноценный ребенок. Который находится как раз в центре источника Пыли, вам так не кажется?

Несколько секунд все молчали. Потом раздался голос Капеллана.

— А-а, — сказал он тоном человека, только что закончившего пить воду, опустившего стакан и переводящего дыхание, которое задержал во время питья. — И эти потоки пыли…

— …Исходят с неба и озаряют его подобно свету. Вы можете изучать изображения доскональнее: я оставлю их вам. Я показываю их, чтобы продеймонстрировать действие фотоэмульсии. А теперь позвольте показать вам ещё одну вещь.

Он поменял слайд. Следующая картинка также была сделана ночью, но на этот раз без лунного света. На переднем плане была расположена тускло выделяющаяся на фоне низкого неба небольшая группа палаток, а рядом с ними — беспорядочная куча каких-то деревянных коробок и сани. Но самым интересным на изображении было небо. На нём были видны потоки и пелерины света, похожие то ли на развешенные на высоте сотен миль свитые спиралями и украшенные гирляндами шторы на невидимых подвесках, то ли на дуновение какого-то потустороннего невообразимого ветра.

— Что это? — спросил голос Проректора.

— Это снимок Авроры Бореалис.

— Очень неплохая фотограмма, — отозвался профессор пальмерологии. — Одна из лучших, которые мне доводилось видеть.

— Извините мне мое невежество, — раздался дрожащий голос старика Регента, — но если я когда-то и знал, что такое Аврора, то уже позабыл. Это ведь её ещё называют Северным Сиянием?

— Да. У неё много названий. Это сочетание штормов заряженных частиц и солнечных лучей чрезвычайной интенсивности — они невидимы, но именно они вызывают это сияние, взаимодействуя с атмосферой. Будь у меня время, я обработал бы этот слайд, чтобы показать его вам в цвете; сияние преимущественно бледно-зеленое и розовое, с легким оттенком малинового по нижнему краю этой похожей на занавеси структуры. Снимок сделан на обычной фотоэмульсии. Я теперь взгляните на слайд, сделанный на специальной эмульсии.

Он вынул слайд. Лира услышала, как Мастер тихо произнес:

— Если он завоюет их доверие, мы могли бы использовать оговорку о сотрудничестве. В течение тридцати из пятидесяти двух последних недель он не является сотрудником колледжа.

— Капеллан уже на его стороне… — тихо пробормотал в ответ Библиотекарь.

Лорд Азраэль вставил в рамку проектора еще один слайд. На нем было то же изображение. Как и в предыдущей паре снимков, многие детали, видимые при обычном освещении, были затемнены на этом слайде, и сияние Авроры тоже.

Но в сердцевине Авроры, высоко над угнетающим пейзажем, Лира увидела какое-то уплотнение. Чтобы получше разглядеть, она прижала лицо к щели и увидела, что мудрецы, сидящие рядом с экраном, тоже подались вперед. Чем пристальнее она вглядывалась, тем сильнее становилось её изумление, потому что там, в небесах, она безошибочно узнала очертания города: его башни, купола, стены… здания и улицы, висящие в воздухе! Она едва не открыла от удивления рот. Мудрец Кассингтон сказал:

— Очень похоже на… на город.

— Вот именно, — сказал лорд Азраэль.

— Несомненно, город в другом измерении? — заметил Декан с презрением в голосе.

Лорд Азраэль не обратил на него внимания. Среди некоторых Мудрецов поднялся возбужденный переполох, словно они писали трактат о существовании единорога, которого ни разу не видели, а им вдруг привели свежепойманное животное.

— Это компетенция Бернарда-Стоукса? — спросил профессор пальмерологии. — Не правда ли?

— Вот это я и хочу выяснить, — сказал лорд Азраэль. Он стал рядом с освещенным экраном. Лира видела, как его темные глаза испытующе обводят Мудрецов, пока те разглядывают слайд с Авророй, а рядом с ним — зеленое мерцание глаз его деймона. Головы почтенных Мудрецов были наклонены вперед, их очки сверкали; и только Мастер и Библиотекарь сидели, откинувшись на спинки кресел, склонив друг к другу головы.

Капеллан говорил:

— Вы сказали, что искали новости об экспедиции Граммана. Доктор Грамман тоже исследовал этот феномен?

— Я уверен, что это так, и я также думаю, что он собрал о нем немало информации. Но он не может ей с нами поделиться, потому что мёртв.

— О нет! — воскликнул Капеллан.

— Боюсь, что да, и у меня есть тому доказательства.

По Комнате Уединения прошла волна возбужденного шороха, когда, под руководством лорда Азраэля, двое из троих самых молодых Мудрецов вынесли вперёд деревянный ящик. Лорд Азраэль вынул из проектора последний слайд и в эффектном сиянии светлого круга наклонился, чтобы с помощью рычага отрыть ящик. Лира услыхала, как гвозди царапают сырое дерево. Мастер встал, чтобы взглянуть, закрывая Лире обзор. Её дядя продолжал:

— Насколько вы знаете, экспедиция Граммана исчезла восемнадцать месяцев назад. По заданию Германской Академии он должен был дойти до самого магнитного полюса и произвести там различные астрономические исследования. В планы его путешествия также входило исследование только что виденного нами феномена. Вскоре после этого он исчез. Это было подстроено, как несчастный случай, как и то, что его тело всё это время лежало в ледниковой расселине. На самом деле, никакого несчастного случая не было.

— Что это у Вас там? — спросил Декан. — Вакуумный контейнер?

Лорд Азраэль ответил не сразу. Лира услышала щелканье металлических застежек и шипение наполняющего ёмкость воздуха, а затем наступила тишина. Но она не была продолжительной. Через секунду или две Лира услышала разгорающийся шум замешательства: тревожные крики, громкие протесты, повышенные от страха и гнева голоса.

— …Но что…

— …Вряд ли человек…

— …это был…

— Что с ним случилось?

Все голоса перекрыл голос Мастера.

— Лорд Азраэль, что у вас там, во имя Всевышнего?

— Это голова Станислава Граммана, — произнес голос лорда Азраэля.

Сквозь сумятицу голосов Лира услышала, как кто-то наткнулся на дверь и вышел, издавая невнятные звуки, свидетельствующие о недомогании. Она сожалела, что не может увидеть то же, что и они.

Лорд Азраэль сказал:

— Я нашел его тело впечатанным в ледник Свельбарда. Это убийцы так изуродовали его голову. Заметьте особенности способа скальпирования. Думаю, он вам знаком, мистер Проректор.

Когда старик заговорил, его голос был ровным.

— Я видел, как это делают татары. Такую технику можно встретить у коренных жителей Сибири и Тунгуски. Оттуда она, разумеется, распространилась и на земли Скраелингов, хотя, как я понимаю, в Нью-Денмарке не встречается. Могу я рассмотреть ее поближе, лорд Азраэль?

После непродолжительной тишины он сказал:

— Мои глаза не слишком остры, а лед загрязнен, но мне кажется, сверху на черепе есть отверстие. Я прав?

— Да, верно.

— Трепанация?

— Точно.

Эта новость вызвала возбужденный гул. Мастер отодвинулся, и Лира снова смогла всё видеть. Пожилой Проректор, стоящий в круге света, отбрасываемом проектировочным фонарем, держал перед глазами тяжелый кусок льда, и Лира увидела, что в нем находится: кровавый ком, в котором с трудом можно было узнать человеческую голову. Пантелеймон порхал вокруг Лиры, поражая ее своими переживаниями.

— Тихо, — прошептала она. — Слушай.

— Когда-то доктор Грамман был Мудрецом этого колледжа, — напряженно сказал Декан.

— Попасться в руки татарам…

— Но так далеко к северу?

— Они, должно быть, продвинулись дальше, чем мы подозревали!

— Я слышал, вы отыскали это у Свельбарда? — спросил Декан.

— Да.

— Должны ли мы понимать это, как то, что к этому приложил руку панцербьёрн?

Лира не поняла это слово, но Мудрецы, определенно, поняли.

— Это невозможно, — уверенно произнес Мудрец Кассингтон. — Они никогда не повели бы себя подобным образом.

— Значит, вы не знакомы с Йофаром Ракнисоном, — сказал профессор пальмерологии, который сам совершил несколько экспедиций в арктические регионы. — Я не удивился бы, узнав, что он начал скальпировать людей на манер татар.

Лира снова посмотрела на дядю, который молча забавлялся, наблюдая за Мудрецами с сардоническим блеском в глазах.

— Кто такой Йофар Ракнисон? — спросил кто-то.

— Король Свельбарда, — сказал профессор пальмерологии. — Да, он и в самом деле один из панцербьёрнов. Он из сорта узурпаторов; насколько я знаю, он проложил себе дорогу к трону жульничеством; но личность он сильная и ни в коем случае не дурак, вопреки своим нелепым извращениям он выстроил дворец из привезенного мрамора — сооружение, которое он называет университетом…

— Для кого? Для медведей? — сказал кто-то, и все засмеялись.

Но профессор пальмерологии продолжал:

— Не смотря ни на что, я сказал бы, что Йофар Ракнисон способен был сделать такое с Грамманом. И в то же время, если ему нужна помощь, он может из лести вести себя по-разному.

— И ты знаешь как, не так ли, Трелони? — насмешливо сказал Декан.

— Действительно, знаю. Вам известно, чего он желает больше всего? Даже больше, чем ученой степени? Он хочет деймона! Найдите способ дать ему деймона, и он сделает для вас все, что хотите.

Мудрецы искренне рассмеялись.

Сказанное было для Лиры загадкой; то, что сказал профессор пальмерологии, было бессмыслицей. Кроме того, ей не терпелось услышать еще что-нибудь интересное о скальпировании, и об Авроре Бореалис, и об этой загадочной Пыли. Но к ее сожалению, лорд Азраэль закончил показывать образцы и картинки, и беседа вскоре превратилась в прения о том, дать ему денег или нет, чтобы снарядить еще одну экспедицию на север. Споры затихали и разгорались опять, и Лира почувствовала, что у нее слипаются глаза. Вскоре она уснула, а Пантелеймон обвился вокруг ее шеи в излюбленном для сна обличье горностая.

Она проснулась оттого, что кто-то принялся трясти ее за плечо.

— Тихо, — сказал ей дядя. Дверь шкафа была открыта, и он нагнулся к ней, озаряемый светом. — Все уже ушли, но поблизости еще есть несколько слуг. Иди спать и смотри, никому не проговорись.

— Они согласились дать тебе денег? — сонно спросила она.

— Да.

— А что такое Пыль? — спросила она, с трудом разгибаясь после долгого пребывания в скрюченном состоянии.

— То, что тебя не касается.

— Нет, касается, — возразила она. — Если уж вы захотели, чтобы я шпионила для Вас в шкафу, вы должны сказать, для чего я шпионю. Можно мне посмотреть на голову того человека?

Шерсть Пантелеймона ощетинилась: она почувствовала, как защекотало шею. Лорд Азраэль коротко рассмеялся.

— Не будь такой противной, — сказал он и принялся упаковывать слайды и коробки с образцами. — Ты наблюдала за Мастером?

— Да, прежде всего он поискал глазами вино.

— Хорошо. Теперь он мне не страшен. Делай, как тебе велят — иди спать.

— А куда вы отправляетесь?

— Назад на Север. Через десять минут я ухожу.

— Можно и мне тоже?

Он оставил свое занятие и посмотрел на нее так, словно впервые ее видит. Его деймон тоже обратила на нее свои темно-желтые глаза леопарда, от тяжелых пристальных взглядов их обоих Лира покраснела. Но ответила таким же строптивым взором.

— Твоё место здесь, — наконец сказал ей дядя.

— Ну почему? Почему моё место здесь? Почему мне нельзя пойти с Вами на Север? Я хочу увидеть Аврору Бореалис, и медведей, и айсберги, и всё-всё-всё. И я хочу знать, что такое Пыль. И этот город в небе. Это и вправду другой мир?

— Ты не едешь со мной, детка. Выбрось это из головы; времена стали слишком опасными. Делай, как я тебе сказал, отправляйся в постель, а если будешь хорошей девочкой, я вернусь и привезу тебе тюлений бивень с эскимосской резьбой. И не спорь, или я разозлюсь.

И его деймон рыкнула на неё с глубоким звериным урчанием, заставившим Лиру представить, как на ее горле смыкаются хищные клыки.

Она сжала губы и насуплено посмотрела на дядю. Он откачивал воздух из вакуумной колбы и не обратил на неё внимания; казалось, он уже забыл о её существовании. Без слов, но со сжатыми губами и сощуренными глазами, девочка с деймоном вышла и отправилась спать.

* * *

Мастер и Библиотекарь были старыми друзьями и союзниками и имели привычку после трудного происшествия принять по стаканчику брентвейна и утешить друг друга. И поэтому, как только уехал лорд Азраэль, они последовали в апартаменты Мастера и уединились в его кабинете при опущенных шторах, зажженном камине и с деймонами на привычном месте — на коленях или на плече — готовые продумать только что произошедшие события.

— Вы и в самом деле полагаете, что он знал о вине? — спросил Библиотекарь.

— Конечно же знал! Я не представляю как, но он, все же, узнал и сам разбил графин. Не сомневаюсь, что это он.

— Простите, Мастер, но теперь я не могу помочь делу. Меня никогда не восторгала идея…

— Отравить его?

— Да. Идея убийства.

— Она вряд ли способна привести кого-нибудь в восторг. Вопрос был в том, будет ли это хуже, чем последствия нашего бездействия. Ладно, вмешались какие-то обстоятельства, и этого не произошло. Я сожалею лишь о том, что обременил Вас, рассказав всё это.

— О нет, не стоит! — запротестовал Библиотекарь. — Но мне хотелось бы узнать больше.

Мастер некоторое время сохранял молчание, затем сказал:

— Да, наверное, мне стоит посвятить Вас. Алетиометр предупреждает об ужасных последствиях, если лорд Азраэль продолжит исследования. Кроме всего прочего, в это будет втянут ребенок, а я хочу сохранять её безопасность как можно дольше.

— Лорд Азраэль участвовал в создании этого нового комитета в Церковном Суде Благочестия? Этой, как-её — там, Коллегии Жертвенников?

— Лорд Азраэль — нет. Совсем наоборот. Коллегия Жертвенников не полностью подчиняется Суду Благочестия. Он наполовину самостоятелен; и учредил его кто-то, кто совсем не питает любви к лорду Азраэлю. И я страшусь встревать между ними.

Настал черед Библиотекаря отмалчиваться. С тех пор, как Папа Джон Кальвин занял место в Женевском Папстве и учредил Церковный Суд Благочестия, власть Церкви во всех сферах жизни стала абсолютной. После смерти Кальвина Папство как таковое было упразднено, а вместо него пришел так называемый Магистрат — объединение Судов, колледжей и Советов. Эти все организации не всегда были едины во мнениях; частенько между ним возникало острое соперничество. Большую часть предыдущего столетия главенство принадлежало Епископскому Колледжу, но в последние годы он потеснился местом Церковному Суду Благочестия, самому деятельному и устрашающему из всех церковных заведений.

Но под протекцией какой-нибудь другой части Магистрата всегда могли развиваться независимые учреждения, и одним из них была Коллегия Жертвенников, на которую сослался Библиотекарь. Он знал о ней мало, но то немногое, что он слышал, не нравилось и пугало его, поэтому он понимал тревогу Мастера.

— Профессор пальмерологии упомянул одно имя, — сказал он примерно через минуту. Бернард-Стоукс, кажется? Чем этот Бернард-Стоукс занимается?

— А, это не входит в нашу компетенцию, Чарльз. Как я понимаю, Святая Церковь учит нас, что существуют два мира: мир всего, к чему мы можем прикоснуться, что можем услышать или увидеть, и еще один — духовный мир рая и ада. Бернард и Стоукс — насколько я знаю — инакомыслящие теологи, которые заявили о существовании множества других миров, похожих на наш, не райских и не адских, а таких же материальных и грешных. Они рядом с нами, здесь, но они невидимы и недосягаемы. Разумеется, Святая Церковь осудила эту гнусную ересь, и Бернард со Стоуксом замолчали.

— Но, к несчастью для Магистрата, кажется, зазвучали научные аргументы в пользу этой теории другого мира. Я никогда не был ее последователем, но Мудрец Кассингтон — свидетельство того, что они все же звучат.

— Каким же образом лорд Азраэль получил снимок одного из этих миров? — спросил Библиотекарь. — И, как я вижу, мы выделили ему средства, чтобы поехать исследовать его.

— В самом деле. Коллегии Жертвенников и её влиятельным покровителям покажется, что Джорданский колледж стал рассадником поборников ереси. И я вынужден балансировать между Церковным Судом и Коллегией Жертвенников, Чарльз; а ребенок между тем растет. Они не забыли о ней. Раньше или позже они затронули бы ее, но она окажется втянутой сейчас, независимо от моего желания защитить ее.

— Но, ради Бога, откуда Вы знаете? Опять алетиометр?

— Да. Лира играет роль во всем этом, причем, главную роль. Это ирония судьбы, что она должна совершить все это, сама не понимая, что творит. Хотя, ей можно помочь, и если бы мой план с токайским вином не провалился, она пробыла бы в безопасности немного дольше. Мне хотелось бы избавить ее от путешествия на Север. И превыше всего мне хочется, чтобы я был в силах ей все объяснить…

— Она не будет слушать, — Сказал Библиотекарь. — Я слишком хорошо ее знаю. Попытайтесь ей что-нибудь растолковать — и она будет слушать вполуха в течение пяти минут, а потом начнет суетиться. И если в следующий раз спросить ее о том же, окажется, что она все позабыла.

— А если я расскажу ей о Пыли? Думаете, она не стала бы этого слушать?

Библиотекарь повысил голос, выражая этим свое неодобрение.

— На что это ей? — спросил он. — С чего бы это какая-то там заумная теологическая загадка заинтересовала нормального беспечного ребенка?

— Потому что она должна научиться. Частью всего этого будет огромное предательство…

— Кто должен предать ее?

— Нет, не кто-то, грустней всего то, что она сама будет предателем, и сознание этого будет ужасным. Конечно же, она не должна этого знать, но я не вижу причины, почему бы не рассказать ей о Пыли. И вы, Чарльз, можете ошибаться; это может заинтересовать ее, если попроще все объяснить. И, может быть, это поможет ей в будущем. И, наверное, это поможет мне тревожиться о ней меньше.

— Это обязанность стариков, — ответил Библиотекарь, — тревожиться о молодежи. А дело молодых — отвергать эту стариковскую заботу.

Они еще немного посидели, а потом разошлись, потому что было уже слишком поздно, а они были старыми и встревоженными.

Глава три. Джордан для Лиры

Колледж Джордан был самым крупным и богатым из всех колледжей Оксфорда. А может быть, и самым большим, хотя этого никто не знал наверняка. Сгруппированные тремя неправильными четырехугольниками, здания начали строиться здесь еще со времен раннего средневековья вплоть до середины восемнадцатого столетия. Они не планировались строго, просто постепенно росли, повсеместно перемешивая прошлое с будущим, чтобы в итоге получить многоликое и обветшалое великолепие. Здесь что-нибудь всегда было на грани разрушения, и вот уже пять поколений одного и того же рода, Парслоу, были постоянными работниками колледжа по разряду строительных работ. В настоящее время еще один мистер Парслоу уже учил своему ремеслу сына; они вдвоем, да еще трое их рабочих, с упорством муравьев постоянно ползали по лесам, которые строили, например, на углу библиотеки, или по крыше часовни, затаскивая на нее новые каменные блоки, рулоны сверкающего металлического покрытия, или деревянные строительные балки.

Колледж владел фермами и земельными участками по всей Энглии. Шутили, что, не сходя с земель колледжа Джордан, можно дойти от Оксфорда до самого Бристоля в одном направлении, и до Лондона — в другом. Во всем Королевстве были кирпичные заводы и красильные мастерские, лесные угодья и атомные станции, владельцы которых платили колледжу налоги; каждый первый день квартала казначей и его клерки собирали его, представляли итоги Консилиуму и заказывали пару лебедей на званый ужин. Часть денег откладывалась для дальнейших инвестиций, — недавно Консилиум одобрил покупку административного здания в Манчестере — а остаток расходился на скромное жалование Мудрецам, зарплату слугам (и Парслоу, и еще дюжине таких же семей ремесленников и торговцев, которые служили в колледже), на то, чтобы содержать винный погреб щедро заполненным, покупать ямтарографы и книги для необъятной библиотеки, которая уже заняла одну сторону Четырехугольника Мэлроуз и все разрасталась, подобно кроличьей норе, на несколько этажей под землей, и, не в последнюю очередь, на покупку новейшего философского оборудования для оснащения часовни.

Очень важно было поддерживать часовню наравне с последними достижениями, потому что, как у центра экспериментальной теологии, у колледжа Джордан не было достойных конкурентов ни в Европе, ни в Новой Франции. По крайней мере, об этом Лира знала хорошо. Она гордилась высоким положением колледжа и любила похвастаться им перед мальчишками и ребятней, с которыми играла у канала или на глинистых пустырях, а на посещающих колледж Мудрецов и уважаемых профессоров взирала с жалостливым пренебрежением, потому что они были не из Джордана и не знали, должно быть, даже таких элементарных вещей, которые в Джордане знает даже самый забитый помощник Мудреца.

Что же касается этой самой экспериментальной теологии, Лира знала о ней не больше, чем ее мальчишки-друзья. У нее сложилось представление, что это занятие связано с магией, с движением звезд и планет, с мельчайшими частичками веществ, но, вообще-то, это были лишь догадки. Может быть, у звезд, как и у людей, есть деймоны, а экспериментальная теология изучает общение с ними? Лира представляла себе Капеллана, надменно разговаривающего со звездным деймоном, или слушающего его замечания, рассудительно или разочарованно кивая головой. Но о чем они могли говорить, она не могла даже представить.

Однако она не особенно задавалась этим вопросом. Во многих отношениях Лира была сущим варваром. Что она больше всего любила, так это забираться на колледжские крыши с закадычным другом, поваренком по имени Роджер, и плеваться сливовыми косточками на головы проходящих Мудрецов, или ухать как сова у окон, за которыми проходили занятия, или же носиться по узким улочкам, красть яблоки с рынка, или играть в войнушки. Точно так же, как она ничего не знала о внутренней политике и таинственных делах, происходящих в стенах колледжа, так и Мудрецы, в свою очередь, даже не подозревали о постоянно меняющихся военных союзах, враждующих с ними сторонах, их ссорах и перемириях, которые представляла собой жизнь детей в Оксфорде. Играющие вместе дети: ах, какое загляденье! Что может быть невинней и очаровательней?

Разумеется, на самом деле Лира и ее товарищи был поглощены непримиримыми сражениями. Велись сразу несколько войн. Ребята из одного колледжа (юная прислуга, дети слуг и Лира) шли войной на ребят из другого. Однажды дети из колледжа Гэйбрила захватили Лиру в плен, и Роджер с друзьями: Хью Ловатом и Саймоном Парслоу совершили налет, чтобы выручить ее, пробравшись по пути в сад Регента и насобирав по пригоршне твердых как камень слив, чтобы кидаться ими в похитителей. В Оксфорде было двадцать четыре колледжа, которые постоянно объединялись друг с другом, или друг друга предавали. Но вражда между колледжами была забыта, как только на колледжских ребят стали нападать городские: и тогда все дети из колледжей собрались в одну шайку и пошли на битву с городскими. История этой глубокой вражды, приносящей огромное удовлетворение, насчитывала сотни лет.

Но даже она была забыта, когда появилась новая угроза. Это был постоянный враг: дети рабочих с кирпичного завода, которые жили у глиняных пустырей и были презираемы как колледжскими, так и городскими. В прошлом году Лира и несколько городских ребят объявили временное перемирие и совершили вылазку на глиняный пустырь, забросав детей каменщиков кусками сырой глины и разрушив мягкий замок, который те соорудили, а затем несколько раз вываляв их в вязкой массе, которая была источником их пропитания, пока обе стороны — и побежденные, и победители — не стали похожими на толпу дико визжащих големов.

Другие враги появлялись сезонно. Семьи бродяжников, жившие в баржах на канале, приезжали на время весенней и осенней ярмарок, и, как никто другой, подходили для войнушек. В частности, была семья из городка, называемого Джерико, которая постоянно возвращалась на швартовку в эту часть города, и с которой Лира враждовала с тех пор, как смогла бросить свой первый камень. Когда в прошлый раз они были в Оксфорде, она с Роджером и несколькими ребятами из колледжей Джордан и Святого Михаила устроила им засаду и забрасывала грязью их маленькую лодку, пока вся семья не вышла их прогонять. И в этот момент на лодку нагрянула резервная бригада под предводительством Лиры и отвязала ее от берега, пустив плыть вниз по течению канала, натыкаясь на все остальные суда, пока группа захвата Лиры искала пробку. Лира твердо верила, что эта пробка должна где-то быть. Если бы они ее нашли и вытащили, как убеждала всех Лира, лодка бы сразу затонула; но пробка не нашлась, и когда бродяжники поймали кораблик, они вынуждены были покинуть захваченное судно и, шумно радуясь, ускользнуть узкими улочками Джерико.

Это был мир Лиры и ее развлечения. В большинстве случаев она оказывалась жадным маленьким дикарем. Но у нее всегда было смутное ощущение, что это не весь ее мир; и та ее часть, которая это чувствовала, жила в согласии с той атмосферой величия и соблюдения всех ритуалов, которая царила в колледже Джордан; и еще где-то в ее жизни была какая-то связь с политикой большого мира, которую олицетворял собой лорд Азраэль. И она использовала это знание по-своему, напуская на себя манерность и важничая перед остальными ребятами. С ней никогда не случалось странных вещей, которые заставили бы ее попытаться выяснить больше.

Так она проводила свое детство — как полудикий котенок. Единственное разнообразие в ее жизнь вносили редкие визиты лорда Азраэля. Таким богатым и сильным дядей можно было похвастаться, но неизменной ценой этого хвастовства было то, что ее непременно излавливал самый поворотливый из Мудрецов и отправлял к Экономке, чтобы умыть и одеть в чистое платье, затем ее препровождали (с кучей угроз) в Главную Гостиную на чаепитие с лордом Азраэлем и несколькими старшими Мудрецами. В такие минуты она боялась попадаться на глаза Роджеру Как-то раз он увидел ее и начал дико хохотать над ее рюшечками и оборочками. Она ответила потоком пронзительной отборной ругани, шокировав несчастного Мудреца, которому выпало ее сопровождать, а в Главной Гостиной она деймонстративно лежала в кресле, пока Мастер резким тоном не велел ей сесть, и тогда она сердито таращилась на них, пока Капеллан не рассмеялся.

Кроме этого нелепого случая, официальные визиты всегда были одинаковы. После чаепития Мастер и остальные приглашенные Мудрецы оставляли Лиру наедине с дядей, а он велел ей встать перед ним и рассказывать, что она успела выучить со времени его последнего визита. И она начинала мямлить, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь из геометрии, арабского языка и истории ямтарологии, а он сидел, откинувшись в кресле, положив лодыжку одной ноги на колено другой, с непроницаемым взглядом, пока ее слова не затихали.

В прошлом году, перед своей экспедицией на Север, он удосужился спросить:

— А как же ты проводишь свое оставшееся после прилежной учебы время?

Она пробормотала:

— Я просто играю. Ну, в колледже. Просто… играю, правда.

А он ответил:

— Дай-ка мне взглянуть на твои руки, детка.

Она протянула руки на проверку, он взял их и перевернул, чтобы посмотреть на ногти. Рядом с ним на ковре неподвижно, как сфинкс, лежала его деймон, изредка взмахивая хвостом и, не мигая, пристально смотрела на Лиру.

— Грязные, — сказал лорд Азраэль, отодвигая ее руки. — Разве тебя здесь не заставляют мыться?

— Заставляют, — ответила она. — Но ведь у Капеллана тоже грязные ногти! Даже грязней чем у меня.

— Он ученый. А у тебя какое оправдание?

— Я могла испачкать их уже после того, как вымыла.

— И где же ты играешь, что так их пачкаешь?

Она глянула на него с подозрением. Она знала, что лазить на крышу нельзя, хотя ей никто этого никогда и не говорил…

В одной из старых комнат, — наконец ответила она.

— А еще где?

— Иногда на глиняных пустырях.

— И…?

— В Джерико и в Порт Мидоу.

— И больше нигде?

— Нигде.

— Лгунья! Я еще вчера видел тебя на крыше.

Она прикусила губу и замолчала. Он насмешливо за ней наблюдал.

— Значит, ты играешь на крыше, — продолжал лорд. — А в библиотеку ты когда-нибудь ходила?

— Нет. Зато на библиотечной крыше я нашла грача, — ответила она.

— Правда? И ты его поймала?

— У него была ранена лапка. Я собиралась убить его и зажарить, но Роджер сказал, что грачу нужна помощь. Мы дали ему крошек и немного вина, ему стало лучше, и он улетел.

— Кто такой Роджер?

— Мой друг. Поваренок.

— Ясно. И ты уже исходила всю крышу…

— Еще не всю. На здание Шелдона забраться нельзя, потому что, чтобы добраться туда, придется прыгать с Башни Пилигримов на большое расстояние. На этой крыше есть застекленный участок, который открывается наружу, но я недостаточно высокая, чтобы достать до него.

— Так ты была уже на всех крышах, кроме здания Шелдона. А что насчет подземелий?

— Подземелий?

— Под землей колледжа столько же, сколько и над землей. Странно, что ты до сих пор этого не обнаружила. Что ж, через минуту я ухожу. Ты выглядишь здоровой девочкой. Держи!

Он запустил руку в карман и вынул пригоршню монет, из которых дал ей пять золотых долларов.

— Тебя не научили говорить «спасибо»? — спросил он.

— Спасибо, — пробормотала она.

— Ты слушаешься Мастера?

— О, да!

— А Мудрецов ты уважаешь?

— Да.

Деймон лорда Азраэля мягко рассмеялась. Это был первый звук, который она издала, и Лира покраснела.

— Ладно, иди, играй, — сказал лорд Азраэль.

Лира развернулась и с облегчением устремилась к двери, запоздало оглянувшись и выпалив: «До свидания!».

Такой была жизнь Лиры до того дня, когда она приняла решение спрятаться в Комнате Уединения и впервые услыхала про Пыль.

И, разумеется, Библиотекарь ошибался, говоря Мастеру, что ее это не заинтересует. Сейчас она с увлечением выслушала бы любого, кто бы мог рассказать ей что-нибудь об этой Пыли. В ближайшие месяцы ей предстояло узнать об этом гораздо больше, а, в конечном счете, о Пыли она узнает больше кого бы то ни было во всем мире; но в данный момент ее окружала насыщенная жизнь колледжа Джордан.

В любом случае, было еще кое-что, о чем стоило поразмыслить. В последние несколько недель по улицам поползли слухи — кто-то над ними посмеивался, кто-то умолкал, как некоторые люди боятся привидений, а другие — нет. По причинам, которые никто не мог объяснить, начали пропадать дети…

* * *

Происходит все примерно так.

Проследуем на восток вдоль широкой магистрали реки Изис, где толпятся неповоротливые груженые камнями баржи, везущие асфальт судна и танкеры с зерном, вниз по течению мимо Хенли и Мейденхеда в Теддингтона, чьих берегов достигают приливы Германского Океана, и даже еще дальше: к Мортлейку, мимо обиталища великого колдуна — доктора Ди; мимо Фалькесхолла, прекрасные сады которого днем сверкают фонтанами и вывесками, а ночью — фонарями и фейерверками; мимо Уайт Холла, где каждую неделю король собирает правительственные совещания; мимо Стрелковой Башни, непрестанно роняющей дробинки расплавленного свинца в чаны с темной водой; и еще дальше, туда, где река, становясь широкой и мутной, делает широкий поворот на юг.

А вот и Лаймхауз, и здесь живет малыш, которому суждено исчезнуть.

Его имя Тони Макария. Мать полагает, что ему девять, но память у нее скудна и затуманена выпивкой; и ему, может быть, лет восемь, или все десять. А фамилия у него — Грек, но, также как и в случае с его возрастом, это не более, чем предположение его матери, потому что он больше смахивает на китайца, а еще от матери он унаследовал кровь ирландцев, скраелингов и ласкаров. Парень он неброский, но в нем все же есть какая-то застенчивая нежность, иногда заставляющая его крепко и грубовато обнять маму и запечатлеть на ее щеке горячий поцелуй. Несчастная женщина обычно слишком пьяна, чтобы делать такое по собственной инициативе; но подчас она отвечает довольно тепло — когда в состоянии понять, что происходит.

В данный момент Тони ошивается на Пирожковой Улице. Он голоден. Сейчас ранний вечер, а дома его не накормят. У него в кармане лежит шиллинг, который дал один солдат за доставку письма любимой девушке, но Тони не собирается тратить его на еду, когда и без этого можно многое достать бесплатно.

Поэтому он шныряет по рынку между лавками старьевщиков, ларьками с лотерейными билетами, торговками фруктами и жареной рыбой со своим деймоном на плече — воробьихой, озирающейся по сторонам; и когда хозяйка лавки и ее деймон оба куда-то засматриваются, раздается отрывистое чириканье, рука Тони быстро вытягивается и возвращается в просторный рукав рубахи с яблоком, парой орехов, и, наконец, с горячим пирожком.

Хозяйка лавки замечает это и начинает кричать, а ее кот совершает прыжок, но воробьиха Тони слишком высоко, а сам Тони уже успевает пробежать пол-улицы. Вслед ему еще некоторое время несется брань и оскорбления. Останавливается он у молельни Святой Катерины, где усаживается на ступени и вынимает свою горячую, помятую награду, оставляющую на рубашке жирные пятна.

За ним наблюдают. В дверях молельни, в полудюжине ступеней над ним, стоит дама в длинном желто-красном плаще, отделанном мехом лисицы — красивая молодая леди с ниспадающими темными волосами, нежно сияющими под отороченным мехом капюшоном. Должно быть, служба как раз заканчивается, потому что за спиной ее виден свет, и изнутри доносятся звуки органа, а дама держит украшенный камнями требник.

Тони ничего этого не замечает. Он сидит, сведя босые пятки и загнув пальцы ног, и увлечённо жуёт, а его деймон в это время превращается в мышь и принимается охорашивать свои усы.

Из-под плаща юной дамы показывается деймон. У него обличье обезьяны, но обезьяны необычной: его шерсть длинная, густая и шелковистая, и имеет глянцевито-золотистый цвет. Он осторожно спускается на крыльцо к мальчику и усаживается ступенькой выше него.

Что-то почувствовав, мышь снова превращается в воробьиху, вертя по сторонам головой, и прыгает через одну-две ступеньки.

Обезьяна внимательно смотрит на воробьиху; воробьиху — на обезьяну.

Деймон-обезьяна медленно протягивает маленькую черную руку с безупречными коготками, его движения ласковые и манящие. И воробьишка не в силах сопротивляться. Она прыгает все ближе и ближе, и, наконец, вспархивает на руку обезьяны.

Обезьяна поднимает ее и пристально рассматривает, а затем и поворачивается к хозяйке и взбирается наверх, забирая воробьишку с собой. Дама склоняет свою благоухающую голову и что-то шепчет деймону.

И тут Тони оборачивается. Ничего поделать он уже не может.

«Крысятина!» — встревожившись, восклицает он с полным ртом.

Воробей чирикает. Кажется, угрозы нет. Тони проглатывает еду и пялится на незнакомку.

— Здравствуй! — говорит красавица. — Как тебя зовут?

— Тони.

— А где ты живешь, Тони?

— На Аллее Клариссы.

— Что в твоем пироге?

— Жареная говядина.

— А хочешь шоколада?

— Хочу!

— Так получилось, что сейчас у меня больше шоколада, чем я могу выпить. Может быть, ты сходишь со мной, и мы выпьем его вместе?

Тони совсем растерян. Растерян с того самого момента, когда его тупоголовая деймонша вспрыгнула на руку обезьяне. Он идет вслед за женщиной с обезьяной по Денмарк-стрит, затем вдоль Пристани Палача, и спускается по Лестнице Короля Георга к маленькой зеленой двери в стене какого-то высокого склада. Она стучится, дверь открывается, они входят, и дверь закрывается. И больше Тони уже не выйдет отсюда — по крайней мере, этим путем; а своей мамы он не увидит уже никогда. Несчастная пропойца подумает, что он от нее сбежал, и, вспоминая его, будет со слезами себя винить.

* * *

Маленький Тони Макария был не единственным ребенком, пойманным дамой с золотой обезьяной. В подвале склада он увидел еще дюжину детей, мальчиков и девочек не старше двенадцати; хотя, поскольку жизнь многих из них была такая же, как и у него, ни один не мог с уверенностью сказать о своем возрасте. О чем Тони, конечно же, не задумывался, так это о том, что объединяло всех собранных здесь детей. Ни один ребенок в этом теплом и душном подвале еще не достиг половой зрелости.

Добрая дама нашла его сидящим на скамье напротив стены и привела к нему молчаливую служанку с кружкой какао из кастрюли, стоящей на железной плите. Тони доел остаток пирога и выпил сладкий горячий напиток, не особо обращая внимание на окружающих, да и окружающие обращали мало внимания на него: он был слишком мал, чтобы представлять собой угрозу, и слишком невозмутим, чтобы стать предметом издевательств.

Неизбежный вопрос задал другой мальчик:

— Эй, дамочка! Для чего вы нас всех сюда привели?

С темным шоколадом на верхней губе и с деймоном в облике костлявой черной крысы, он смотрелся, как закоренелый хулиган. Женщина стояла у двери, разговаривая с крепким мужчиной, похожим на морского капитана, и когда она обернулась, чтобы ответить, то выглядела так ангельски в свете шипящей нафтовой лампы, что все дети умолкли.

— Нам нужна ваша помощь, — сказала она. — Вы ведь не против помочь нам, правда?

Никто не вымолвил ни слова. Взгляды их вдруг стали робкими. Они еще никогда не видели такой леди; она была настолько великодушной, милой и доброй, что они почувствовали себя так, будто им улыбнулась незаслуженная удача, и с радостью сделали бы все, что бы она ни попросила, лишь бы она оставалась с ними подольше.

Она сказала им, что им предстоит путешествие. Их будут хорошо кормить и тепло одевать, а все желающие смогут послать письмо своим родным и дать знать, что они в безопасности. Капитан Магнуссон скоро отведет их на свой корабль, и с попутным течением они выйдут в море и возьмут курс на Север.

Затем все, кто хотел отправить весточку куда-нибудь домой, расселись вокруг красавицы, которая писала под их диктовку несколько строк, и, давая им нацарапать внизу листа кривой крестик, клала его в душистый конверт и надписывала адрес, который ей говорили. Тони был не против послать своей маме какую-нибудь весточку, но у него было трезвое представление о ее способности читать. Он подергал леди за рукав, бормоча, что хотел бы, чтобы она сходила к его маме и сказала ей, куда он отправляется и все такое; чтобы расслышать, она низко наклонила свою голову к его маленькому, неприятно пахнущему телу, и, потрепав его по голове, пообещала, что передаст послание.

Потом дети столпились вокруг нее, чтобы попрощаться. Золотая обезьяна помахала всем их деймонам, а они все прикоснулись к лисьему меху — на счастье, или как будто хотели позаимствовать у леди немного силы, надежды или доброты, а она пожелала им счастливого пути и поручила заботам капитана на борту отправляющегося с пристани корабля. Небо уже было темным, на реке покачивалось множество огней. Леди стояла на пристани и махала им, пока могла разглядеть их лица.

Потом она вернулась в помещение, унося примостившуюся на груди обезьяну, и, перед тем как уйти тем же путем, которым пришла, бросила тонкую пачку писем в топку.

Заманить детей из трущоб было несложно, но, в конце концов, люди что-то заподозрили, и их протесты обеспокоили полицию. Некоторое время жертв не было. Но возникли слухи и стали, мало-помалу преображаясь, распространяться, и когда через некоторое время несколько детей пропали в Норидже, Шеффилде и Манчестере, жители этих мест, наслышанные о других историях исчезновения, добавляли к этим слухам свои рассказы, распространяя их еще больше.

Так появилась легенда о таинственном сообществе похищающих детей чародеев. Одни говорили, что их предводительницей была прекрасная дама, другие — что высокий мужчина с красными глазами, в то время как в третьей версии рассказывалось о смеющемся юноше, который завлекал своих жертв песнями, и они шли за ним, покорные, как овцы.

А уж о том, куда девали исчезнувших детей, не было и двух похожих историй. Одни говорили — в пекло, под землю, в какую-то волшебную страну. Другие утверждали — что на какую-нибудь ферму, где детей откармливали, чтобы потом съесть. Еще кто-то утверждал, что их держали и продавали в рабство богатым татарам… И так далее.

Но единственной вещью, с которой соглашались все, было имя неизвестных похитителей. У них либо должно было появиться имя, либо о них вообще не стоило упоминать, а разговаривать о них — особенно, если вы были в уютной безопасности дома, или в колледже Джордан — было занятием приятным. Никто не знал, почему к ним прижилось имя Глакожеры.

— Не задерживайся допоздна на улице, иначе тебя схватят Глакожеры!

— Моя кузина живет в Нортгемптоне, она знает женщину, у которой Глакожеры украли сына!

— Глакожеры появились в Стратфорде. Говорят, они движутся на юг!

И, разумеется:

— Давай играть в детей и Глакожеров!

Это сказала Лира Роджеру в один дождливый день, когда они вдвоем сидели на пыльном чердаке. Сейчас он был ее преданным слугой и пошел бы за ней на край Земли.

— И как мы будем в них играть?

— Ты спрячешься, а я тебя найду и расчленю, как делают Глакожеры.

— Ты не знаешь, что они делают. Может быть, они делают совсем не так.

— Ты их боишься, — сказала она. — Я знаю.

— А вот и нет. Я в них все равно не верю.

— А я верю, — решительно возразила она. — Но все равно не боюсь. Я сделаю с ними так, как мой дядя, когда в последний раз был в Джордане. Я его видела. Это было в Комнате Уединения, и там был один невежливый гость, и мой дядя просто так ужасно на него посмотрел, что этот человек свалился замертво с пузырями пены у рта.

— Да он не мог, — с сомнением сказал Роджер. — В кухне об этом ничего не говорили. И вообще, тебя же не пускают в Комнату Уединения.

— Конечно же, нет! О таких вещах слугам не рассказывают. И я была в Комнате Уединения. И потом, мой дядя всегда так делает. Однажды он сделал такое с татарами, когда они его поймали. Они его связали и хотели выпустить кишки, но когда к нему подошел первый человек с ножом, дядя просто посмотрел на него, и тот упал и умер, тогда подошел другой, но дядя сделал то же и с ним, и, в конце концов, остался только один. Дядя сказал, что оставит его в живых, если тот его развяжет, и он развязал, но мой дядя все равно его убил, чтобы знал.

Роджер верил в это еще меньше, чем в Глакожеров, но история была слишком хороша, чтобы ее отбросить, и тогда они принялись играть в лорда Азраэля и умирающих татар, используя вместо пены содовый порошок.

Но это была мимолетная игра; Лира все еще горела идеей играть в Глакожеров, и поэтому потащила Роджера в винные погреба, куда они попали с помощью набора запасных ключей, принадлежащего Камердинеру. Они вместе пробрались через просторные подвалы, где веками обрастали паутиной бутылки токайского, канарского, бургундского и брентвейна. Над ними возвышались древние арки на опорах толщиной не меньше, чем в десять деревьев; пол под их ногами был выложен плитами неправильной формы, и со всех сторон, ряд за рядом, полка за полкой были выстроены всевозможные бутыли и бочонки. Зрелище было завораживающим. Опять забыв о Глакожерах, двое детей крались из конца в конец, держа в подрагивающих пальцах свечу и всматриваясь в любой темный уголок, и с каждым моментом голову Лиры все больше занимал вопрос: какой у вина вкус?

Способ получить ответ был довольно прост. Лира — не взирая на горячие протесты Роджера — взяла самую старую, замысловатую и зеленую бутылку, какую только могла найти, и, не имея ничего под рукой чтобы открыть пробку, просто отбила ей горлышко. Забравшись в самый отдаленный угол, они прихлебывали крепкий кроваво-красный напиток, интересуясь, когда же, наконец, захмелеют, и как они смогут сказать, что уже захмелели. Вкус Лире понравился не очень, но она должна была признать, что он приятен и сложен. Смешнее всего было наблюдать за двумя их деймонами, поведение которых становилось все более и более беспорядочным: они спотыкались, бессмысленно смеялись и принимали форму горгулий, соревнуясь в безобразности.

И наконец, почти одновременно, дети поняли, что значит — напиться.

— И кому-то нравится это делать? — выдавил Роджер после обильной рвоты.

— Да, — ответила Лира в том же состоянии. И упрямо добавила. — И мне тоже.

Из этого случая Лира не извлекла никакого урока, кроме того, что игры в Глакожеров могут привести в интересные места. Она вспомнила недавний разговор с дядей и принялась изучать подвалы, узнав, что надземная часть — всего лишь маленький фрагмент целого. Подобно некоему гигантскому грибу, чья корневая система распространяется на целые акры, Джордан (борясь за подземное пространство с колледжем св. Михаила с одной стороны, колледжем Гэйбрила с другой, и еще с Библиотекой позади) начал расти под поверхностью еще в Средние Века. Туннели, шахты, погреба, подвалы, лестницы так глубоко уходили в землю под Джорданом и на несколько сотен ярдов вокруг него, что под землей колледжа было примерно столько же пространства, сколько и над ней; Колледж Джордан стоял как бы на пористом камне.

И теперь, ощутив вкус к его исследованию, Лира забросила обычные места, в которых бывала, забросила неровные колледжские крыши, и погрузилась с Роджером в этот подземный мир. Вместо того чтобы изображать Глакожеров, они играли в охоты на них: что может быть более подходящим местом для укрытия от людских глаз, чем подземелья?

И вот однажды они с Роджером отправились в склеп под молельней. Именно здесь были похоронены поколения Мастеров, лежащие в своих обитых свинцовыми полосами дубовых гробах, в каменных нишах вдоль стен. Под каждой нишей были таблицы, указывающие их имена:

САЙМОН ЛЕ КЛЕРК, МАСТЕР 1765–1789 КЕРЕБАТОН

REQUIESCANT IN PACE

— Что это означает? — спросил Роджер.

— Первая часть — это его имя, а последний кусочек написан на латинском. А посередине даты, когда он был Мастером. А второе имя, должно быть, принадлежало его деймону.

Они двинулись вдоль тихого подвала, пробегая глазами буквы на других надписях:

ФРАНЦИСК ЛАЙОЛЛ, МАСТЕР 1748–1765 ЗАХАРИЭЛЬ

REQUIESCANT IN PACE

ИГНАТИУС КОУЛ, МАСТЕР 1745–1748 МУСКА

REQUIESCANT IN PACE

Лира с интересом заметила, что в каждый гроб вставлена медная пластина с изображением какого-нибудь зверя: где василиска, где змеи, где обезьяны. Она сообразила, что это были обличья деймонов умерших людей. Когда люди взрослели, их деймоны теряли способность изменять формы и принимали какую-то одну, которая была постоянной.

— В этих гробах — скелеты! — прошептал Роджер.

— Гниющая плоть, — зашептала Лира. — И черви вперемежку с личинками в глазницах…

— И здесь, наверное, есть привидения, — сказал, весело поеживаясь, Роджер.

За первым склепом они обнаружили коридор, покрытый каменными полками. Каждая была разделена на квадратные отделения, в которых покоились черепа.

Деймон Роджера, трепеща, поджала хвост и издала короткий тихий вой.

— Тихо! — шикнул он.

Лира не могла видеть Пантелеймона, но она знала, что сейчас он сидит у нее на плече в форме мотылька и, наверное, тоже дрожит.

Она протянула руку и слегка приподняла один из черепов.

— Что ты делаешь? — воскликнул Роджер. — Ты не должна их трогать!

Но она продолжала вертеть череп, не обращая на него внимания. И вдруг из отверстия в основании черепа что-то вывалилось — проскользнуло сквозь ее пальцы и со звоном ударилось об пол, так что в панике она едва не уронила сам череп.

— Это монета! — сказал Роджер, нащупывая ее. — Наверное, здесь сокровище!

Он поднял вещицу к свету, и они оба уставились на нее широко распахнутыми глазами. Это была не монета, а маленький диск с грубо выгравированным изображением кота.

— Это как на тех дисках на гробах, — сказала Лира. — Его деймон. Наверное.

— Положи-ка это лучше на место, — с тревогой сказал Роджер, и Лира перевернула череп и бросила диск в место его извечного упокоения прежде, чем положить череп обратно. Они обнаружили, что все остальные черепа тоже имеют свои монетки-деймонов, символизирующие, что прижизненная связь продолжается и после смерти.

— Как ты думаешь, кем они все были, когда были живы? — сказала Лира. — Я считаю, что, скорее всего, Мудрецами. Гробы есть только у Мастеров. Наверное, за века их было так много, что просто не было места хоронить их здесь полностью, поэтому отрезали и сохраняли только их головы. В любом случае, это их самая важная часть.

Глакожеров они не нашли, но катакомбы под молельней занимали Лиру и Роджера несколько дней. Однажды она попыталась подшутить над несколькими мертвыми Мудрецам, меняя местами монетки в их черепах, так что выходило, что у них другие деймоны. Пантелеймон пришел в такое возбуждение, что превратился в летучую мышь и принялся туда-сюда летать, издавая пронзительные крики и хлопая крыльями, но Лира не обратила на него внимания: шутка казалась ей слишком удачной. Однако позже она за нее расплатилась. Ночью, в своей кровати, в узкой комнатке наверху Двенадцатой Лестницы она увидела кошмар и с криком проснулась: рядом стояли три костлявые фигуры, одетые в мантии, и протягивали свои костлявые пальцы с намерением откинуть капюшоны и явить на свет кровавые культи вместо голов. И только после этого Пантелеймон превратился во льва и заревел на них, заставив пятиться, растворяясь в стене, пока не остались видны только их руки, потом — только загрубевшие желто-серые кисти, потом — шевелящиеся пальцы, и, в конце концов, все исчезло. Утром она первым делом спустилась вниз и положила монеты-деймонов на их правильные места, шепча черепам: «Простите, пожалуйста! Простите!»

Катакомбы были гораздо просторнее винных погребов, но и они имели свои границы. Когда Лира с Роджером обследовали в них каждый уголок и удостоверились, что Глакожеров им там не найти, они обратили свое внимание и на другие места — но не раньше, чем Заступник застукал их выходящими из склепа и позвал назад в часовню.

Заступник был пухлым престарелым мужчиной, которого все звали отец Хейст. Его работой было отправлять в колледже службы, проповедовать, молиться и слушать исповеди. Когда Лира была помладше, он был заинтересован ее душевным благополучием, которому суждено было быть разрушенным ее скрытым безразличием и неискренними раскаяниями. В итоге он решил, что в духовном плане она не подает никаких надежд.

Услышав его оклик, Лира и Роджер неохотно развернулись и, шаркая, прошествовали в пахнущую плесенью полутьму часовни. Тут и там перед ликами святых трепетали свечи; с хоров, где стоял орган и шел какой-то ремонт, доносился слабый отдаленный шум; слуга полировал медный аналой. Из ризницы их поманил отец Хейст.

— Где это вы были? — спросил он у них. — Я видел, как вы приходили сюда два или три раза. Что это вы задумали?

Его тон не был осуждающим. Он звучал искренне заинтересованным. Деймон-ящерица с насеста на его плече показала им тонкий язык.

Лира сказала:

— Мы хотели посмотреть на склеп.

— Зачем же?

— Ну… гробы. Мы хотели посмотреть на гробы, — сказала она.

— Для чего?

Она пожала плечами. Она всегда так отвечала, если на нее нажимали.

— А ты, — продолжил он, поворачиваясь к Роджеру. Деймон Роджера примирительно завиляла хвостом. — Как тебя зовут?

— Роджер, отче.

— Если ты слуга, то где ты работаешь?

— На кухне, отче.

— Тебе сейчас нужно быть там?

— Да, отче.

— Тогда ступай отсюда.

Роджер развернулся и убежал. Лира переминалась с ноги на ногу.

— Что до тебя, Лира, — продолжил отец Хейст, — Я рад, что ты проявляешь интерес к содержимому часовни. Тебе повезло, вся история нашего Колледжа буквально окружает тебя.

— Гм… — ответила Лира.

— Но меня удивляет твой выбор товарища. Тебе одиноко?

— Нет, — сказала она.

— Тебе… тебе не хватает общества других детей?

— Нет.

— Я не имею в виду поваренка Роджера. Я имею в виду таких детей, как ты. Благородных детей. Ты хотела бы иметь таких товарищей?

— Нет.

— Но, возможно, другие девочки…

— Нет.

— Видишь ли, никому из нас не хочется, чтобы ты тосковала по обычным детским радостям и развлечениям. Иногда, Лира, я думаю, что тебе, должно быть, одиноко в обществе дряхлых Мудрецов. Ты чувствуешь это?

— Нет.

Он соединил больше пальцы поверх сплетенных ладоней, не в силах придумать, о чем бы еще спросить это упрямое дитя.

— Если что-то тебя беспокоит, — сказал он наконец, — ты знаешь, что всегда можешь обратиться ко мне. Надеюсь, ты чувствуешь, что всегда можешь так делать?

— Да, — отвечала она.

— Ты молишься?

— Да.

— Молодец, девочка. А теперь — беги.

Она уходила с едва скрываемым облегчением. Потерпев неудачу в поисках Глакожеров под землей, она снова вернулась на улицу. Здесь она была как дома.

И вот, когда она почти утратила к ним интерес, Глакожеры появились в Оксфорде.

Впервые Лира об этом услышала, когда в семье знакомых ей бродяжников пропал мальчик.

Приближалось время конной ярмарки, и весь канал заполонили лодки и лодочки с торговцами и путешественниками, и пристани вдоль побережья Джерико пестрели сияющей сбруей и привлекали громкими звуками цоканья копыт и торговой шумихи. Лире всегда ужасно нравилась конная ярмарка; и, поскольку здесь всегда был шанс увести лошадь-за-которой-скверно-приглядывают, возникало бесконечное количество возможностей создать конфликт.

В этом году у нее появился грандиозный план. Вдохновившись прошлогодним похищением лодки, она собиралась на этот раз совершить настоящее путешествие, перед тем как вернуть ее назад. Если она со своими друзьями из кухни сможет добраться до самого Абингтона, то они смогут поиграть в разрушение плотины…

Но войнушки в этом году не произошло. Случилось кое-что другое. Под утренним солнышком Лира медленно прогуливалась вдоль края лодочной мастерской в Порт Мидоу, в кои-то веки без Роджера (ему было велено вымыть полы в кладовой), зато с Хью Ловатом и Саймоном Парслоу, передающими друг другу ворованную сигарету и выпускающими показные клубы дыма, когда вдруг услышала, как знакомый голос прокричал:

— Ну, и что ты с ним сделал, идиот тупоголовый?

Голос был властным, он принадлежал женщине, но у женщины были луженые легкие. Лира сразу огляделась в ее поисках, потому что это была Ма Коста, которая могла дважды наградить Лиру ошеломительными затрещинами, а на третий раз угостить горячим имбирным пряником, и чья семья постоянно заботилась о роскоши и богатстве своей лодки. Среди бродяжников они были принцами, Лира всегда восхищалась Ма Костой, но иногда приходилось ее остерегаться, потому что именно ее лодку они когда-то угнали.

Услыхав перепалку, один из задиристых спутников Лиры машинально поднял камень, но Лира сказала:

— Выбрось. Она сейчас не в духе. Сломает тебе хребет и не заметит.

На самом деле, Ма Коста была больше обеспокоена, чем разозлена. Мужчина, к которому она обращалась, торговец лошадьми, пожимал плечами и разводил руками.

— Ничего я не делал, — говорил он. — Он был рядом, и вдруг через минуту пропал. Я даже не заметил, куда он подевался.

— Он же помогал тебе! Он присматривал за твоими проклятыми лошадьми!

— В таком случае, он должен был остаться здесь, разве нет? Отлучки во время работы…

Торговец не закончил, потому что Ма Коста вдруг залепила ему увесистую оплеуху и обрушила на него такой град проклятий и упреков, что он вскрикнул и счел за благо убраться. Посмеивающиеся рядом другие торговцы сразу встревоженно замолчали.

— Что случилось? — спросила Лира у бродяжного мальчишки, который с открытым ртом наблюдал за происходящим. — Что ее так разозлило?

— Да сын ее, — протянул ребенок. — Билли. Она наверно, думает, что его сцапали Глакожеры. А они и в самом деле могли. Я сам не видел его с тех пор как…

— Глакожеры?! Они что, уже в Оксфорде?!

Мальчишка бродяжников отвернулся и позвал приятелей, которые тоже во все глаза наблюдали за Ма Костой.

— Эй, она не знает, что происходит! Она не знает, что здесь Глакожеры!

В ее сторону обернулось с полдюжины хулиганов с выражением насмешки на лицах, и Лира отбросила сигарету, понимая, что сейчас начнется потасовка. Все их деймоны незамедлительно приняли воинственный вид: каждый из детей теперь стал снабжен клыками, когтями и шипастой шерстью, а Пантелеймон, с презрением лицезрея скудную фантазию бродяжьих деймонов, превратился в дракона размером с шотландскую борзую.

Но не успели они начать свой бой, как вмешалась сама Ма Коста, отпихивая в сторону двух бродяжьих ребят и наступая на Лиру походкой боксера-профессионала.

— Ты его видела? — требовательно спросила она Лиру. — Ты видела Билли?

— Нет, — ответила Лира. — Мы только что пришли. Я уже несколько месяцев не встречала Билли.

Деймон Ма Косты в обличье орла описывал круги в безоблачном небе над ее головой, бросая по сторонам немигающие взгляды своих хищных желтых глаз. Лира была напугана. Никто не тревожился, если ребенок пропадал на несколько часов, а уж тем более не бродяжники: в мире тесно сплоченных бродяжьих лодок, где детям радовались и непомерно их любили, всякая мать знала, что если чадо куда-то отлучилось, то с ним рядом будет кто-то дугой, кто безоговорочно встанет на его защиту.

И вдруг сама Ма Коста, королева бродяжников, обеспокоена пропажей ребенка. Что ж это такое происходит?

Ма Коста невидящим взглядом окинула группу детей и ринулась в толпу на пристани, зовя ребенка. Дети тут же повернулись друг к другу, горе матери охладило их вражду.

— Кто эти Глакожеры? — спросил Саймон, один из приятелей Лиры.

— Ну, знаете, они похищают детей по всей стране. Они пираты… — сказал один из бродяжников.

— Не пираты, — поправил второй. — А людоеды. Их поэтому и называют Глакожерами.

— Они что, едят детей? — спросил второй спутник Лиры, Хью, поваренок из колледжа Святого Михаила.

— Никто не знает, — сказал первый бродяжник. — Их просто похищают, и больше их никто не видит.

— Мы это всё знаем, — сказала Лира. — Спорим, что мы начали играть в детей и Глакожеров на несколько месяцев раньше вас! Но я уверена, что Глакожеров никто не видел.

— Видел, — возразил один из мальчишек.

— Кто видел? — настаивала Лира. — Ты, что ли? И откуда ты знаешь, что это не один человек?

— Чарли видал их в Бенбери, — ответила бродяжья девочка. — Они пришли и стали разговаривать с одной женщиной, пока еще один из них забирал из сада ее сына.

— Да, — пропищал Чарли. — Я видел, как они это делали!

— И как они выглядели? — спросила Лира.

— Ну… я их плохо разглядел, — пробормотал Чарли и добавил. — Зато я видел их машину. Они приехали в белом грузовике, затащили туда мальчишку — и поминай как звали.

— Но почему их называют Глакожерами? — недоумевала Лира.

— Потому что они поедают детей, — сказал первый бродяжий мальчик. — Кто-то из Нортгемптона нам рассказывал. Там они тоже побывали. Так вот, у этой девчонки из Нортгемптона утащили брата, и человек, который это сделал, сказал ей, что они собираются его съесть. Да это всем известно! Их просто пожирают.

Стоящая рядом бродяжья девчонка начала громко плакать.

— Билли ей двоюродный брат, — сказал Чарли.

Лира спросила:

— Кто последним видел Билли?

— Я, — ответило сразу полдюжины голосов. — Я видел, он приглядывал за старой клячей Джонни Фьорелли … Я видел его у торговки леденцами… Я видел, как он катался на кране…

Выслушав все это, Лира сделала вывод, что Билли в последний раз видели не меньше двух часов назад.

— Значит, — заключила она, — примерно в последние два часа здесь были Глакожеры.

Все сразу огляделись и поежились, несмотря на теплое солнце, толпу на пристани и привычные запахи смолы, лошадей и табака. Проблема была в том, что никто из них не знал, как эти самые Глакожеры выглядят, Глакожером мог оказаться любой, напомнила Лира напуганной компании, которая уже поддалась ее влиянию — как ребята из колледжей, так и бродяжники.

— Они должны выглядеть как обычные люди, иначе их сразу раскроют, — объяснила она. — Если бы они нападали ночью, то могли бы выглядеть как угодно. Но раз уж они приходят и днем, они обязаны быть такими же, как все. И поэтому любой из этих людей может быть Глакожером…

— Эти — нет, — неуверенно сказал один из бродяжников. — Этих я всех знаю.

— Ну, не эти, так другие, — ответила Лира. — Пойдемте их найдем! Вместе с их белым грузовиком!

И это повлекло за собой остальные их действия. К ним присоединялись и другие искатели, и вскоре не меньше тридцати бродяжьих ребят рыскали вдоль причалов, забегая в стойла, забираясь на подъемные краны и вышки в лодочных мастерских, перепрыгивая через изгороди на широкие луговины, раскачиваясь одновременно по пятнадцать человек на подвесном мосту над зеленой водой, и во весь дух носясь по узким улочкам Джерико, между маленькими кирпичными домами с крылечками, и забегая в просторную часовню святого Варнавы Химика с четырьмя башнями. Половина из них не знала, что они ищут на самом деле, и просто развлекалась, но те, кто был вместе с Лирой, ощущали угнетающий страх всякий раз, когда видели одинокую фигуру в глубине аллеи или в полутьме часовни: может, это был Глакожер?

Но, разумеется, это были не Глакожеры. В конце концов, так ничего и не отыскав, и с нависшей над ними тенью настоящей пропажи Билли, они прекратили свои забавы. И когда в преддверии ужина Лира и двое ребят из колледжей покидали Джерико, они увидели, что бродяжники собираются на причале, соседствующем с лодкой семейства Косты. Некоторые женщины в голос плакали, мужчины стояли грозными группами, их деймоны нервно летали или сердито ворчали на любую тень.

— Я убедила их, что Глакожеры больше не осмелятся здесь появиться, — сказала Лира Саймону Парслоу, когда они переступили порог просторного холла колледжа Джордан.

— Нет, — сказал он вдруг. — Но я знаю, что на рынке исчез еще одни ребенок.

— Кто? — спросила Лира. Она знала почти всех детей с рынка, но этой новости еще не слыхала.

— Джесси Рейнольдс, дочка шорника. Когда вчера он закрывал лавку, ее еще не было, хотя она ушла всего лишь за рыбой для отца. Она так и не вернулась, и никто ее с тех пор не видел. Хотя искали по всему рынку, и не только.

— Почему я об этом до сих пор не знала?! — негодующе воскликнула Лира. Она решила, что со стороны ее друзей просто непростительно не рассказывать ей всего сразу.

— Ну, это случилось только вчера. Возможно, сейчас она уже вернулась.

— Пойду спрошу, — сказала Лира, поворачиваясь к выходу из холла.

Но не успела она выйти за ворота, как ее окликнул Носильщик.

— Эй, Лира! Этим вечером тебе больше не следует уходить. Это приказ Мастера.

— Почему?

— Я же сказал, это приказ Мастера. Он велел, чтобы ты оставалась здесь, когда придешь.

— Тогда поймайте меня, — выпалила она и выскочила прежде, чем старик смог миновать дверной проем.

Она промчалась вдоль узкой улицы и по проходу, в котором стояли фургоны с неразгруженными товарами для крытого рынка. Настал час закрытия лавок, и оставалось всего несколько фургонов, но у главных ворот, напротив высокой каменной стены колледжа Святого Михаила стояла кучка курящих и болтающих молодых людей. Лира знала одного из них, шестнадцатилетнего парня, который ей очень нравился, потому что мог плеваться дальше всех, кого она знала; она подошла и скромно подождала, пока он ее заметит.

— Ну? Чего тебе? — сказал он наконец.

— Это правда, что Джесси Рейнольдс исчезла?

— Да. А что?

— Потому что сегодня исчез ребенок бродяжников, и все такое.

— Эти бродяжники всегда исчезают. Они исчезают после каждой конной ярмарки.

— И лошади тоже, — добавил один из его друзей.

— Это совсем другое, — возразила Лира. — Это же ребенок! Мы искали его весь день, а другие дети сказали, что его украли Глакожеры.

— Кто-кто украл?

— Глакожеры, — сказала она. — Вы что, не слышали о Глакожерах?

Для остальных ребят это тоже было новостью, и они заинтересованно выслушали все, что она сказала, за исключением некоторых глупых уточнений.

— Глакожеры, — сказал знакомый Лиры по имени Дик, — это полная чепуха. Бродяжники вечно разносят всякие глупые сплетни.

— Они сказали, что пару недель тому Глакожеры были в Бенбери, — настаивала Лира, — и украли там пятерых детей. И теперь, наверное, добрались до Оксфорда, чтобы ловить детей среди нас. Это, должно быть, они поймали Джесси.

— Один ребенок потерялся по пути в Коули, — сказал один из парней. — Теперь я припоминаю. Моя тетушка была там вчера — она торгует рыбой и фруктами из фургона — она что-то слышала об этом… О каком-то маленьком мальчике, который… Хотя, про Глакожеров я ничего не знал. Они же ненастоящие! Это просто сказки.

— Нет, настоящие! — Сказала Лира. — Бродяжники их видели. И они считают, что Глакожеры лопают детей, которых ловят, и…

Она остановилась на половине предложения: ей на ум внезапно кое-что пришло. В тот вечер, когда она пряталась в Комнате Уединения, лорд Азраэль показал слайд с мужчиной, у которого из руки исходили потоки света; а кроме него была еще одна маленькая фигура, вокруг которой было поменьше света; и он сказал, что это был ребенок; и кто-то еще спросил, был ли это особенный ребенок, но ее дядя сказал, что нет, и в этом все дело. Лира вспомнила, что особенный означало «избранный».

И вдруг у нее оборвалось сердце: где Роджер?

С утра она его не видела…

Она неожиданно почувствовала страх. Пантелеймон в форме миниатюрного льва прыгнул ей на руки и зарычал. Она попрощалась с парнями у ворот и поспешила назад на Тэл-стрит, а затем со всех ног помчалась в здание Джордана, влетев вовнутрь секундой раньше, чем ее деймон в форме гепарда.

Носильщик был верен своему слову.

— Я позвонил Мастеру и все ему рассказал, — заявил он. — Ему это совсем не понравилось. Я не хотел бы оказаться на твоем месте ни за какие деньги.

— Где Роджер? — требовательно спросила она.

— Я его не видел. Но ему тоже достанется. Вот когда мистер Каусон его поймает…

Лира помчалась на кухню и направилась в душную, лязгающую, исходящую паром шумиху.

— Где Роджер? — воскликнула она.

— Отстань, Лира! Здесь все заняты!

— Но где он? Он уже вернулся или нет?

Казалось, никого это не волновало.

— Где же он? Вы должны были слышать! — Проорала Лира шеф-повару, которая закрыла уши и отправила ее бушевать куда-нибудь в другое место.

Ее попытался успокоить кондитер Берни, но она не унималась.

— Они поймали его! Проклятые Глакожеры, они всех ловят и кровожадно убивают! Я их ненавижу! Вам наплевать на Роджера…

— Лира, Роджер нам не безразличен…

— Нет, безразличен, иначе вы бы побросали свою работу и сейчас же отправились его искать! Ненавижу вас всех!

— Роджер мог до сих пор не вернуться по дюжине причин. Подумай сама. Меньше, чем через час мы должны приготовить ужин и накрыть на стол; Мастер принимает гостей в своих апартаментах, он будет ужинать прямо там, а это значит, что Шеф-повар должна позаботиться о том, чтобы блюда не остыли, пока их туда доставят; ведь что бы ни случилось, Лира, мы должны выполнять свою работу. Я уверен, что Роджер вернется…

Лира развернулась и вылетела из кухни, опрокинув стопку серебряных крышек и не обращая внимания на поднявшиеся гневные крики. Она скатилась по ступеням, пересекла четырехугольный двор между часовней и Башней Палмера и попала в Четырехугольник Йексли, где стояли самые старые здания колледжа.

Пантелеймон несся впереди нее, взлетая по ступеням на самый верх лестницы, где была ее комната. Лира толчком открыла дверь, подтянула к окну свой расшатанный стул, широко распахнула оконные створки и вылезла наружу. Как раз под окном был покрытый металлом каменный выступ около фута шириной, и, встав на него, она вскарабкалась по ухабистой черепице на самый верх крыши. Тогда она открыла рот и пронзительно закричала. Пантелеймон, который на крыше всегда превращался в птицу, грачом летал вокруг нее и издавал такие же крики.

Вечернее небо было разукрашено абрикосовым, персиковым и кремовым цветами: в необъятном оранжевом небе висели похожие на мороженное маленькие нежные облачка. Среди них, но не выше, высились шпили и башни Оксфорда; с обеих сторон — на востоке и западе — зеленели леса Шато-Верта и Уайт Хэма. Где-то каркали грачи, звонили колокола, а доносящийся со стороны аэропричала равномерный звук газового двигателя знаменовал отправление в Лондон королевского почтового дирижабля. Лира наблюдала, как он удаляется за шпиль церкви Святого Михаила, сначала величиной с кончик ее мизинца на вытянутой руке, а потом становящийся все меньше и меньше, пока не превратился в маленькую точку на перламутровом небе.

Она опустила голову и посмотрела на темнеющую внизу четырехугольную площадку, по которой по одному или по двое уже шли в направлении столовой одетые в черные мантии Мудрецы, а рядом важно шествовали, порхали, или спокойно восседали на их плечах деймоны. В Зале зажигались огни; она наблюдала, как понемногу начинают сиять запятнанные чем-то окна — это слуги зажигали нафтовые лампы, передвигая столы. Зазвонил колокольчик Дворецкого, извещая, что до ужина осталось полчаса.

Это был ее мир. Она хотела, чтобы он всегда оставался таким, но все вокруг менялось — кто-то чужой начал похищать детей. Она села на край крыши, подперев руками подбородок.

— Мы сами спасем его, Пантелеймон, — сказала она. Его ответ донесся из дымохода.

— Это будет опасно, — сказал он своим грачиным голосом.

— Конечно! Я понимаю.

— Помнишь, что было сказано в КомнатеОтдыха?

— Что?

— Что-то о ребенке в Арктике. Ребенке, который не привлекал Пыль.

— Говорили, что это полноценный ребенок… что это означает?

— Возможно, они собираются сделать с Роджером, ребенком бродяжников и остальными именно это?

— Что — это?

— Ну, а что значит «полноценный»?

— Не знаю. Может быть, они разрежут их на кусочки? Я думаю, они собираются сделать из них рабов. Это принесет побольше толку. А может быть, там шахты. Урановые рудники. Да, думаю, так и есть. И если они пошлют на рудники взрослых, те погибнут, и поэтому они решили, что использовать вместо них детей будет дешевле. Вот что они с ним сделают.

— Думаю…

Но дальнейшие рассуждения Пантелеймона пришлось отложить, потому что снизу кто-то начал кричать.

— Лира! Лира! Немедленно возвращайся в комнату!

Донеслось хлопанье оконной рамы. Лира знала этот нетерпеливый голос: он принадлежал миссис Лонсдейл, экономке. Спрятаться от нее было нереально.

Лира с непроницаемым лицом соскользнула с крыши на уступ и снова пробралась внутрь через окно. Миссис Лонсдейл наливала воду в небольшой облупленный тазик под аккомпанемент треска и грохота, доносившегося из водопроводных труб.

— Сколько раз тебе говорилось об этих вылазках… Взгляни на себя! Только полюбуйся на свою юбку — она же вся выпачкана! Сейчас же сними все и вымойся, пока я подыщу что-нибудь пристойное и непорванное. И почему ты не можешь быть чистой и аккуратной…

Лира была настолько угрюма, что даже не поинтересовалась, зачем ей потребовалось умывание и переодевание, в то время, как ни один из взрослых не давал ей повода для одобрения. Она через голову стянула платье, бросила его на узкую кровать и начала беспорядочно мыться, пока Пантелеймон, превратившись в канарейку, подскакивал все ближе и ближе к деймону миссис Лонсдейл, невозмутимому ретриверу, безуспешно пытаясь его расшевелить.

— Посмотри, в каком состоянии твой шкаф! Ты неделями ничего не вешаешь на место! Посмотри, какие складки появились на этом…

Посмотри на то, посмотри на это… Не хотела Лира смотреть. Она вообще закрыла глаза, вытирая лицо тонким полотенцем.

— Придется тебе одеть это как есть. Утюжить уже нет времени. Боже милостивый, твои коленки, дитя, посмотри, в каком они состоянии…

— Не хочу никуда смотреть, — пробормотала Лира.

Миссис Лонсдейл шлепнула ее по ноге.

— Вымой, — безжалостно сказала она. — Ототри всю эту грязь.

— Зачем? — Наконец спросила Лира. — Я обычно не мою колени. Никто не собирается на них смотреть. Зачем мне все это делать? Роджер заботит Вас не больше, чем Шеф-повариху. Только я одна… — она заработала еще один шлепок по другой ноге.

— Не городи чепухи! Моя фамилия Парслоу, как и у отца Роджера. Он мой троюродный брат. Думаю, ты этого не знала, потому что никогда не спрашивала, мисс Лира. Думаю, это никогда не приходило тебе в голову. Не смей обвинять меня в том, что я не забочусь о мальчике. Видит Бог, я забочусь даже о тебе, и даже без всякой на то причины и не получая никакой благодарности.

Она схватила мочалку и стала тереть коленки Лиры до тех пор, пока кожа на них не стала ярко-розовой и воспаленной, но чистой.

— А все это делается потому, что сегодня ты ужинаешь с Мастером и его гостями. Я надеюсь, ты будешь пристойно себя вести. Говори только тогда, когда должна, веди себя тихо и вежливо, мило улыбайся и никогда не отвечай «не знаю», если кто-нибудь задаст тебе вопрос.

Она натянула лучшее платье на тощее тело Лиры, поправила его, выудила из захламленного ящика стола обрезок красной ленты и принялась расчесывать ее волосы жестким гребнем.

— Если бы меня предупредили пораньше, я бы потщательнее вымыла твои волосы. М-да, это скверно. Если они не будут приглядываться… Вот так. Теперь постой ровно. Где твои лакированные туфли?

Пять минут спустя Лира стучалась в двери жилища Мастера, мрачного величественного здания, обращенного фасадом на Четырехугольник Йексли, а задней стороной — в Библиотечный Сад. Пантелеймон, превратившись в горностая, тоже для вежливости постучался где-то на уровне ее ноги. Дверь открыл личный слуга Мастера Коузинс, давний враг Лиры; но сейчас оба понимали, что настало время перемирия.

— Миссис Лонсдейл сказала, что мне велено прийти, — проговорила Лира.

— Да, — ответствовал Коузинс, делая шаг в сторону. — Мастер сейчас в гостиной.

Он провел ее в просторную комнату, из которой открывался вид на Библиотечный Сад. Последние лучи солнца проникали в комнату через просвет между Библиотекой и Башней Палмера и освещали мрачные картины и темное серебро, которое коллекционировал Мастер. Гости тоже были освещены, и Лира поняла, почему они не отправились ужинать в Зал: трое из них были женщинами.

— А, Лира, — молвил Мастер. — Я очень рад, что ты пришла. Коузинс, нельзя ли принести каких-нибудь некрепких напитков? Госпожа Ханна, думаю, вы с Лирой незнакомы… Это кузина Лорда Азраэля.

Госпожа Ханна Рельф была главой женских колледжей, престарелой седовласой леди, чьим деймоном была мартышка. Лира как можно вежливее пожала ей руку, а затем была представлена другим гостям, которые, как и госпожа Ханна, были Мудрецами из других колледжей и не представляли особого интереса. Наконец, Мастер подошел к последнему гостю.

— Миссис Коултер, — сказал он, — это наша Лира. Лира, подойди и поздоровайся с госпожой Коултер.

— Здравствуй, Лира, — произнесла миссис Коултер.

Она была молодой и красивой. Ее щеки обрамляли блестящие черные волосы, а деймоном была золотистая обезьянка.

Глава четыре. Алетиометр

— Надеюсь, за обедом ты сядешь рядом со мной, — сказала госпожа Коултер, освобождая Лире место на диване. — Я не привыкла к великолепию жилья Мастера. Ты должна научить меня держать нож и вилку.

— Вы — женщина-Мудрец? — спросила Лира. Она относилась женщинам-Мудрецам со свойственным обитателю Джордана презрением: есть такие люди, но, к ним, бедняжкам, невозможно относится более серьезно, чем к ряженым. С другой стороны, госпожа Коултер не была похожа на женщин-Мудрецов, которых Лира видела раньше, и, конечно же, не была похожа на двух других серьезных пожилых посетительниц. Лира задала вопрос, ожидая услышать «нет» в ответ, ведь госпожа Коултер излучала такое обаяние, что Лира была совершенно очарована. Она не могла отвести от неё глаз.

— Не совсем, — ответила госпожа Коултер. — Я — член колледжа госпожи Ханны, но, как правило, вся моя работа идёт вне Оксфорда… Расскажи мне о себе, Лира. Ты всегда жила в Джорданском колледже?

За пять минут Лира рассказала ей всю свою полудикую жизнь: любимые маршруты по крышам, сражение на глиняных склонах, о том, как она и Роджер поймали и зажарили грача, и что они хотят угнать бродяжью узкодонку и поплыть на ней к Абингтону, и так далее. И (осмотревшись вокруг и понизив голос) она рассказала об их проделке с черепами в склепе.

— А призраки явились, правда-правда, они явились в мою спальню без голов! Они не могли говорить, только булькали, но я и так знала, чего они хотят. На следующий день я спустилась и положила монеты на место. Иначе они, скорее всего, убили бы меня.

— Тебя не страшат опасности, верно? — восхищенно спросила госпожа Коултер. Они уже сидели за столом, как Лира и надеялась, рядом. На Библиотекаря, сидевшего с другой стороны, Лира не обращала никакого внимания и говорила только с госпожой Коултер.

Когда дамы отправились пить кофе, Госпожа Ханна спросила:

— Скажите мне, Лира, собираются ли они посылать Вас в школу?

Лира смутилась.

— Я не… Я не знаю, — сказала она, и добавила для надежности. — Наверное, нет.

— Я не хочу доставлять им неудобства, — продолжала она, добавив уважения в голосе, — или вовлечь их в расходы. Думаю, будет лучше, если я буду жить в Джордане и заниматься с Мудрецами, когда у них выпадет свободная минутка. У них иногда бывает свободное время.

— А ваш дядя, Лорд Азраэль, имеет какие-либо планы на Вас? — спросила вторая леди, которая была Мудрецом в другом женском колледже.

— Да, — ответила Лира, — надеюсь. Только не в школу. Он собирается взять меня на Север, когда он отправиться туда в следующий раз.

— Я помню, он говорил мне, — сказала госпожа Коултер.

Лира моргнула. Женщины-Мудрецы едва заметно напряглись, однако их деймоны, видно хорошо выдрессированные или просто ленивые, лишь обменялись взглядами.

— Я встретила его в Королевском Арктическом институте, — продолжала госпожа Коултер. — Отчасти эта встреча стала причиной, по которой я сегодня здесь.

— Вы тоже исследователь? — удивилась Лира.

— В некотором роде. Я была на Севере несколько раз. В прошлом году я провела три месяца на Острове Гренландия, изучая Аврору.

После этих слов, весь мир для Лиры перестал существовать. Она благоговейно глядела на госпожу Коултер и с увлечением слушала её рассказы о постройке иглу, охоте на тюленей, переговорах с Лапландскими ведьмами. Две других дамы не могли рассказать что-нибудь настолько захватывающее и сидели молча, пока не вошли мужчины.

Позже, когда гости уезжали, Мастер попросил Лиру остаться.

— Я хотел сказать тебе пару слов. Иди в мой кабинет, дитя, садись там, и жди меня.

Озадаченная, усталая и возбуждённая одновременно, Лира послушалась. Дворецкий Коузинс впустил её и многозначительно оставил дверь открытой так, чтобы её было видно из зала, где он помогал гостям надевать пальто. Лира хотела посмотреть на госпожу Коултер, но ей не повезло. Мастер вошёл в кабинет и закрыл дверь.

Он тяжело сел в кресло у камина. Его деймон перепорхнул на спинку кресла и уселся в изголовье, уставив свои старые, с набрякшими веками глаза на Лиру. Лампа мягко зашипела, и Мастер начал говорить:

— Лира, ты разговаривала с госпожой Коултер. Тебе понравилось то, что она говорила?

— Да!

— Она — прекрасная леди.

— Она супер. Лучше всех, кого я знаю.

Мастер вздохнул. В черном костюме и черном галстуке он был ужасно похож на своего деймона, и внезапно Лире пришла в голову мысль, что однажды, очень скоро, он будет похоронен в склепе под часовней, и художник выгравирует его деймона на медной пластинке гроба, и их имена будут написаны рядом.

— Я должен был поговорить с тобой раньше, Лира, — сказал он, помолчав. — Я собирался сделать это когда-нибудь, но оказалось, что время идёт быстрее, чем я думал. Ты была в безопасности здесь, в Джордане, моя дорогая. Я надеюсь, что ты была счастлива. Тебе было трудно повиноваться нам, но мы очень тебя любим, и никогда не считали тебя плохим ребенком. В твоем характере много добродетели и чистоты, и решительности тоже. Тебе понадобятся все эти качества. Я хотел бы защитить тебя от событий, происходящих в большом мире, удерживая тебя здесь — я имею в виду, в Джордане — но отныне это невозможно.

Она уставилась на него. Он, что, хочет её отослать?

— Ты знаешь, что когда-нибудь тебе придется идти в школу, — продолжал Мастер. — Кое-чему мы тебя научили, но не хорошо и не систематически. Наше знание — другого рода. Ты должна знать вещи, которым не способны научить пожилые люди, особенно в том возрасте, в котором ты теперь находишься. Ты должна иметь это в виду. Кроме того, ты не ребенок слуги; мы не можем отдать тебя на воспитание в городское семейство. Они могли бы позаботится о тебе, но тебе нужно другое воспитание. Как видишь, Лира, часть твоей жизни, принадлежащая колледжу Джордан, заканчивается.

— Нет, — сказала Лира, — я не покину Джордан. Мне здесь нравится. Я хочу остаться здесь навсегда.

— В молодости считаешь, что всё будет длиться вечно. К сожалению, это не так. Лира, пройдет пара лет, и ты станешь девушкой. Молодой леди. И поверь мне, тогда ты не будешь думать, что колледж Джордана — самое лучшее место.

— Но это — мой дом!

— Это был твой дом. Но теперь тебе нужно другое.

— Только не школа. Я не пойду в школу.

— Тебе нужно женское общество. Женское руководство.

Слово «женский» ассоциировалось у Лиры только с женщинами-Мудрецами, и она непреднамеренно скорчила гримасу. Быть сосланной из великолепия Джордана, блеска и известности его мудрости, в мрачный кирпичный пансион колледжа в северный конец Оксфорда, с неряшливыми женщинами-Мудрецами, пахнущими капустой и нафталином, как те две на обеде!

Мастер заметил выражение ее лица, и обратил внимание на красную вспышку глаз Пантелеймона, принявшего форму хорька.

— А если это будет госпожа Коултер?

Мех Пантелеймона сменил цвет с коричневого на белый. Глаза Лиры расширились.

— Правда?

— Она, между прочим, знакома с Лордом Азраэлем. Твой дядя, конечно же, очень обеспокоен твоим благополучием, и когда госпожа Коултер услышала о тебе, она сразу предложила помощь. Между прочим, никакого господина Коултера нет, она вдова. Ее муж погиб от несчастного случая несколько лет назад, имей это в виду, прежде чем спрашивать.

Лира нетерпеливо кивнула и спросила:

— И она действительно… Позаботится обо мне?

— Тебе бы это понравилось?

— Да!

Лира едва могла усидеть спокойно. Мастер улыбнулся. Он улыбался так редко, что отвык от этого, и со стороны (Лира была так рада, что не обратила внимания) его улыбка показалась бы гримасой печали.

— Хорошо, попросим лучше её рассказать, что она думает об этом.

Он вышел, и, когда он вернулся минутой позже, с ним была госпожа Коултер. Лира подпрыгнула от радости. Госпожа Коултер улыбнулась, и её деймон оскалил свои белые зубы в подобии довольной дьявольской усмешки. На пути к креслу, проходя мимо Лиры, госпожа Коултер легко коснулась её волос. Лира почувствовала поток теплоты и покраснела.

После того, как Мастер налил госпоже Коултер немного брентвейна, она сказала:

— Мне нужен помощник, как ты думаешь, Лира?

— Да, — ответила Лира. Она ответила бы «да» на что угодно.

— И у меня полно работы, для которой мне нужен помощник.

— Я могу работать!

— И, наверное, нам придется путешествовать.

— Здорово! Я поеду куда угодно.

— Скорей всего, это будет опасно. Скорей всего, мы отправимся на Север.

Лира на мгновение утратила голос. А потом ей удалось выдавить:

— Скоро?

Госпожа Коултер засмеялась:

— Возможно. Но знай, у тебя будет сложная работа. Придется изучить математику, навигацию и астрономическую географию.

— Вы меня научите?

— Да. И ты будешь помогать, делать заметки, разбирать мои бумаги, производить частичные вычисления и тому подобное. А поскольку мы будем посещать некоторых важных людей, нам нужно найти для тебя немного хорошей одежды. Тебе нужно многому научиться, Лира.

— Я согласна. Я хочу научиться всему этому.

— Уверена, ты научишься. Ты вернешься в колледж Джордан известной путешественницей. Мы выезжаем очень рано, на утреннем цеппелине, так что беги скорее в постель. Мы встретимся на завтраке. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, — сказала Лира, и, вспомнив те немногие хорошие манеры, которые у неё были, обернулась в дверях и добавила, — спокойной ночи, Мастер.

Он кивнул.

— Приятных снов.

— И спасибо, — добавила Лира госпоже Коултер.

Она заснула, наконец, хотя Пантейлемон не ложился, пока она не рыкнула на него, и он от обиды не стал ежом. Было всё ещё темно, когда кто-то начал ее тормошить.

— Лира. Тише. Проснись, дитя.

Это была миссис Лонсдейл, в одной руке она держала свечу. Она наклонилась над Лирой, удерживая ее свободной рукой, и говорила тихим голосом.

— Послушай. Мастер хочет видеть тебя до того, как ты встретишься с госпожой Коултер на завтраке. Быстро вставай и беги к жилью Мастера. Иди в сад и постучи во французское окно кабинета. Ты понимаешь?

Полностью проснувшись и горя от любопытства, Лира кивнула и скользнула голыми ногами в ботинки, поданные ей миссис Лонсдейл.

— Не умывайся, умоешься позже. Спускайся, а потом возвращайся назад. Я начну паковать твои вещи и найду что-нибудь, что ты могла бы надеть. А теперь поторопись.

Темный четырехугольник был все еще полон холодным ночным воздухом. Вверху были всё ещё видны последние звезды, но свет с востока постепенно поднимался в небо над зданием колледжа. Лира вбежала в Библиотечный Сад, и застыла на мгновение в безмерной тишине, глядя на каменные башенки часовни, жемчужно-зеленый купол Шелдон Билдинг, белый фонарь Библиотеки. Теперь, когда она собиралась покинуть Джордан, её мучил вопрос, сколько она будет без него тосковать.

Что-то зашевелилось в окне кабинета, и на мгновение вспыхнул свет. Лира вспомнила, что она должна была сделать, и постучала в стеклянную дверь. Дверь открылась почти сразу.

— Молодец. Быстро входи. У нас мало времени, — сказал Мастер и отодвинул занавес, как только Лира вошла. Он был полностью одет в свою обычную черную одежду.

— Разве я никуда не еду, в конце концов? — спросила Лира.

— Едешь, я не могу это предотвратить, — сказал Мастер, и Лира не заметила в то время, какую странную вещь он сказал. — Лира, я хочу дать тебе кое-что, и ты должна обещать сохранить это в тайне. Ты поклянешься в этом?

— Да, — ответила Лира.

Он подошел к столу и вынул из ящика маленький пакет, завернутый в черный бархат. Когда он развернул ткань, Лира увидела что-то похожее на часы: толстый золотой диск и стекло. Это мог бы быть компас или что-то вроде.

— Что это? — спросила она.

— Это — Алетиометр. Один из шести, которые когда-либо были сделаны. Лира, я снова прошу тебя: держи его в тайне. Было бы лучше, если госпожа Коултер не знала о нем. Твой дядя…

— А что он делает?

— Он говорит правду. Но научиться читать его тебе придется самой. Теперь идти — светает — беги в свою комнату, пока тебя никто не видел.

Он завернул прибор в бархат и запихнул его в ее руки. Прибор был удивительно тяжелым. Мастер на мгновение мягко обнял голову Лиры.

Она пробовала посмотреть на него, и спросила:

— Что Вы собирались сказать о дяде Азраэле?

— Твой дядя подарил его колледжу Джордан несколько лет назад. Он мог бы…

Прежде, чем он закончил, раздался мягкий быстрый удар в дверь. Лира почувствовала, как руки Мастера нечаянно дрогнули.

— Поторопись, дитя, — сказал он спокойно. — Власть этого мира сильна. Мужчины и женщины влекомы течениями намного более жестокими, чем ты можешь себе представить, и все они сносят нас в единый поток. Иди, Лира, благословляю тебя, дитя, благословляю тебя. Прислушивайся к себе.

— Спасибо, Мастер, — сказала почтительно.

Прижимая узел к своей груди, она покинула кабинет через дверь сада, оглянувшись и заметив, как деймон Мастера следил за ней с подоконника. Небо стало светлее; в воздухе было легкое свежее движение.

— Что это у тебя? — спросила мисс Лонсдейл, закрывая со щелчком небольшой потрепанный чемодан.

— Это мне дал мастер. Можно положить это в чемодан?

— Слишком поздно. Теперь его не открыть. Положи это в карман своего плаща, чем бы это ни было. Поспеши в столовую, не заставляй себя ждать.

Только после того, как она попрощалась с несколькими слугами и госпожой Лонсдейл, она вспомнила о Роджере, и сразу почувствовала себя виноватой в том, что не думала о нем с тех пор, как встретила госпожу Коултер. Как быстро все произошло! Но, без сомнения, госпожа Коултер поможет ей найти Роджера, у нее должны быть могущественные друзья, которые могут вернуть его, где бы он ни был. Его просто необходимо отыскать.

Теперь она была на пути в Лондон, сидя рядом с иллюминатором цеппелина. Небольшие когтистые задние лапы горностая Пантелеймона опирались на ее бедро, а его передние лапы были прижаты к стеклу, через которое он пристально глядел. С другой стороны Лиры сидела госпожа Коултер, разбирая бумаги, но вскоре она убрала их и заговорила. Такой блестящий разговор! Лира была опьянена. На этот раз речь шла не о Севере, а о Лондоне, ресторанах и танцзалах, приемах в посольствах или министерствах, интригах между Уайт Холлом и Вестминстером. Лира была очарована этим больше, чем изменяющимся пейзажем под воздушным кораблем. Все, что говорила госпожа Коултер, казалось, несло аромат взрослости, тревожащий, но в то же время соблазнительный: это был аромат шарма.

* * *

Посадка в Садах Фалькесхолл, переправа через широкую коричневую реку, большая группа особняков на Набережной, где тучный швейцар (что-то вроде привратника с медалями) поприветствовал госпожу Коултер и подмигнул Лире, незаметно оценивающей его размеры.

И, наконец, квартира…

Лира могла только открыть рот от удивления.

За свою короткую жизнь Лира видела много красивых вещей, но это была красота Колледжа Джордан, грандиозная, каменная и мужественная красота Оксфорда. В Колледже Джордан было много великолепного, но не было ничего симпатичного. В квартире госпожи Коултер всё было симпатично. Все было залито светом благодаря широким окнам, выходящим на юг. Стены были покрыты обоями в нежную золотисто-белую полоску. Очаровательные картины в позолоченных рамах; старинное зеркало, причудливые подсвечники с ямтарическими лампами под абажурами с оборками; диванные подушки, тоже с оборками, и цветочная кайма вдоль карниза, и мягкий зеленый ковер под ногами; и все было покрыто, как показалось наивным глазам Лиры, очаровательными маленькими фарфоровыми коробочками и фигурками пастушек и арлекинов.

Госпожа Коултер улыбнулась, заметив ее восхищение.

— Да, Лира, — сказала она, — мне надо многое показать тебе! Снимай пальто, и я отведу тебя в ванную. Ты сможешь умыться, и затем мы позавтракаем и пойдем за покупками.

Ванная вызвала новую волну удивления. Лира привыкла мыться с грубым желтым мылом в щербатом тазу, где вода, шедшая из кранов, была в лучшем случае теплой и часто ржавой. А здесь вода была горячей, мыло — розовое и ароматное, полотенца — толстые и мягкие, как облако. А вокруг тонированного зеркала были маленькие розовые лампы, и когда Лира посмотрела в него, она увидела мягко освещенную фигуру, совсем не похожую на Лиру, которую она знала.

Пантелеймон, принявший форму деймона госпожи Коултер, сел на край ванны, строя Лире гримасы. Она столкнула его в мыльную воду и внезапно вспомнила про Алетиометр в кармане пальто. Она оставила пальто на стуле в другой комнате. Она обещала Мастеру сохранить его в тайне от госпожи Коултер…

Лира запуталась. Госпожа Коултер была так добра и мудра, а, если принять во внимание, что Лира видела, как Мастер пытался отравить Дядю Азраэля, то трудно решить, кому из них она должна повиноваться.

Она быстро вытерлась насухо и поспешила назад в гостиную, где, конечно же, всё ещё лежало нетронутым её пальто.

— Ты готова? — Спросила госпожа Коултер. — Я думаю, что мы пойдем на завтрак в Королевский Арктический институт. Я — одна из немногих женщин, его членов, так что я могла бы воспользоваться своими привилегиями.

Двадцатиминутная прогулка привела их к большому зданию с каменным фасадом. Они сидели в широкой столовой с белоснежными скатертями и блестящим серебром на столах и ели телячью печень и бекон.

— Телячья печень — хорошая еда, — рассказывала госпожа Коултер, — а так же печень тюленя, но если в Арктике ты вдруг окажешься без еды, ни в коем случае не ешь печень медведя. Она полна яда, который убьет тебя в считанные минуты.

Пока они ели, госпожа Коултер показывала некоторых членов института, сидевших за другими столами.

— Видишь пожилого джентльмена с красным галстуком? Это — Полковник Карборн. Он первым осуществил полёт на воздушным шаре на Северный полюс. А высокий человек у окна, который только что поднялся — доктор Сломанная Стрела.

— Он — Скраелинг?

— Да. Он нанес на карту океанские потоки в Великом Северном Океане…

Лира смотрела на этих великих людей с любопытством и страхом. Они были Мудрецы, без сомнения, но они были также исследователями. Доктор Сломанная Стрела знает о печени медведя, а Лира сомневалась, знал ли об этом Библиотекарь Колледжа Джордан.

После завтрака госпожа Коултер показала ей некоторые из драгоценных арктических реликвий в библиотеке института: гарпун, которым был убит великий кит Гримссдур; камень с надписью на неизвестном языке, который был найден в руке исследователя Лорда Руха, замерзшего до смерти в своей одинокой палатке; огнеметатель, используемый Капитаном Гудзоном в его знаменитом путешествии на Землю Ван Тирена. Госпожа Коултер рассказала историю каждой реликвии, и Лира почувствовала, как сердце наполняется восхищением этими великими, храбрыми, далекими героями.

Потом они пошли делать покупки. Всё в этот необычный день было новым для Лиры, но посещение магазина было просто головокружительным. Войти в обширное здание, заполненное красивой одеждой, где её позволяют примерять, где можно смотреть на себя в зеркалах… И одежда была такой милой… Одеждой Лиру обеспечивала миссис Лонсдейл, и в основном она была перешитой и штопанной. У Лиры редко бывали новыевещи, a те, что она имела, были выбраны для того, чтобы их носить, а не хорошо в них выглядеть. Лира никогда ничего не выбирала для себя. А теперь госпожа Коултер предлагала одно, хвалила другое и платила за все сразу, и так далее…

Когда они закончили, Лира разрумянилась, и глаза её блестели от усталости. Госпожа Коултер заказала упаковку и доставку большинства одежды и взяла одну или две вещи с собой, когда она и Лира возвращались назад на квартиру.

Потом была ванна с пышной ароматной пеной. Госпожа Коултер зашла в ванную, чтобы вымыть Лире волосы. Она не терла и скребла, как миссис Лонсдейл. Она была нежна. Пантелеймон наблюдал с огромным любопытством, пока госпожа Коултер не взглянула на него, и он понял, что она подразумевала, и отвернулся, скромно отведя глаза от женских тайн, так же, как и золотая обезьяна. Раньше ему никогда не приходилось отворачиваться от Лиры.

После ванны — теплый напиток с молоком и травами и новая фланелевая ночная рубашка с тиснеными цветами, обшитая по низу тюленьим мехом, и овчинные тапочки, окрашенные в нежно-синий цвет; и затем — в постель.

Какая мягкая эта постель! Какой мягкий ямтарический свет на прикроватном столике! И какая уютная спальня, с небольшими шкафчиками, туалетным столиком, комодом, куда вошла бы ее новая одежда, ковром от одной стены до другой, симпатичными занавесками в звездах, месяцах и планетах! Лира лежала, одеревеневшая, слишком усталая, чтобы спать, слишком восхищенная, чтобы думать о чем-нибудь.

Когда госпожа Коултер пожелала ей спокойной ночи и вышла, Пантелеймон дернул Лиру за волосы. Лира отпихнула его в сторону, но он прошептал:

— Где вещь?

Лира поняла сразу, что он имел в виду. Её старое потертое пальто висело в платяном шкафу. Спустя несколько секунд, она была уже снова в кровати, сидя со скрещенными ногами при свете лампы. Пантелеймон внимательно наблюдал, как она разворачивает черный бархат и смотрит на вещь, которую дал ей Мастер.

— Как он это назвал? — прошептала она.

— Алетиометр.

Не имело смысла выяснять, что это означает. Это тяжело лежало в ее руках, сверкая стеклом циферблата, золотой корпус был изящно обработан. Это очень напоминало часы, или компас. У этого были стрелки, показывающие на места на лимбе, но вместо цифр или точек компаса там были несколько маленьких картинок, каждая из них была прорисована с необыкновенной точностью, как будто бы самой лучшей и тонкой соболиной кисточкой на слоновой кости. Она повернула лимб, чтобы разглядеть картинки. Там был якорь, песочные часы, увенчанные черепом, хамелеон, бык, улей… Всего — тридцать шесть, Лира даже не могла предположить, что они могли означать.

— Там колесико, посмотри, — сказал Пантелеймон, — попробуй, можешь ли ты повернуть его.

Действительно, там было три маленьких рифленых колесика, и каждое из них приводило в движение одну из трех коротких стрелок, которые передвигались по лимбу, мягко пощелкивая. Их можно было установить так, чтобы они указывали на любую из картинок. И как только они щелкали, вставая в позицию, указывающую точно в центре картинки, они больше не двигались.

Четвертая стрелка была более длинной и тонкой, и, казалось, была сделана из более тусклого металла, чем остальные три. Лира не могла управлять ее движением вообще; она вращалась, как хотела, подобно игле компаса, за исключением того, что она не останавливалась.

— Метр означает измеряющий, — сказал Пантелеймон. — Как термометр. Так сказал намКапеллан.

— Да, но об этом можно легко догадаться, — шепнула она назад. — Как ты думаешь, для чего это?

Но они так и не смогли понять. Лира потратила бездну времени, вращая стрелки, чтобы указать на тот или другой символ (ангел, шлем, дельфин; глобус, лютня, компас, свеча, молния, лошадь), и наблюдая вращение длинной иглы в её непрекращающемся беспорядочном пути, и, хотя она ничего не поняла ничего, она была заинтересована и восхищена сложностью и детальностью. Пантелеймон стал мышью, чтобы подобраться поближе, и встал своими крошечными лапами на край Алетиометра, его чёрные глаза-кнопки сверкали любопытством, когда он наблюдал колебание иглы.

— Как ты думаешь, что Мастер хотел сказать о Дяде Азраэле? — спросила Лира.

— Возможно, мы должны сохранить это и отдать ему.

— Но Мастер собирался отравить его! Возможно — наоборот. Возможно, он хотел сказать — не отдавать это ему.

— Нет, — сказал Пантелеймон, — это от неё мы были должны его прятать.

Раздался мягкий стук в дверь.

— Лира, на твоем месте я бы погасила свет. Ты утомлена, а у нас завтра много дел, — сказала госпожа Коултер.

Лира стремительно запихнула Алетиометр под одеяло.

— Хорошо, госпожа Коултер, — сказала она.

— А теперь, спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Она улеглась и выключила свет. Прежде, чем заснуть, она сунула Алетиометр под подушку, на всякий случай.

Глава пять. Вечеринка с коктейлем

Все следующие дни Лира повсюду следовала за миссис Коултер почти так же неотвязно, как если бы сама была ее деймоном. Миссис Коултер знала огромное количество людей, с которыми встречалась в совершенно разнообразных местах: утром они могли отправиться на собрание географов в Королевский Арктический институт, где Лира слушала, усаживаясь рядышком, а потом миссис Коултер могла пойти в шикарный ресторан на обед с какими-нибудь политиками или церковниками, которые приходили от нее в восторг и заказывали особенные блюда, и она узнавала, как едят спаржу или какой вкус у телячьей печени. А днем начиналось хождение по магазинам, ведь миссис Коултер готовилась к экспедиции, и еще нужно было обзавестись мехами, непромокаемой одеждой и обувью, а также спальными мешками, ножами и чертежными инструментами, которые очень занимали Лиру. После этого они иногда отправлялись на чаепитие с какими-то дамами, одетыми не хуже миссис Коултер, если не такими же красивыми и изысканными; женщинами, настолько не похожими на колледжских служанок, женщин-Мудрецов или бродяжьих матерей, словно они вообще относились к другому полу, которому присущи такие силы и свойства, как элегантность, обворожительность и грациозность. В таких случаях Лиру красиво одевали, а дамы баловали ее и вовлекали в свои учтивые изысканные беседы, в которых всегда кого-то обсуждали: такого-то актера, того-то политика или таких-то любовников.

А с приходом вечера миссис Коултер могла взять Лиру в театр, где опять же были толпы сиятельных господ, с которыми нужно было поговорить, а также повосторгаться ими, потому что миссис Коултер, казалось, знала всех важных персон в Лондоне.

В промежутках между этими похождениями миссис Коултер приходилось еще учить ее основам географии и математики. В знаниях этих наук у Лиры были значительные пробелы, словно мыши проели дыры в карте мира, потому что в Джордане этому ее учили урывками и непоследовательно: младшему Мудрецу поручали поймать ее и научить чему-то конкретно, и уроки проводились в течение мерзкой недели или около того, пока однажды, к облегчению Мудреца, она не «забывала» на них явиться. Или, случалось, Мудрец мог запамятовать, чему ее нужно учить, и очень долго растолковывал ей предмет своего текущего исследования. Неудивительно, что после этого ее знания были урывочными. Она знала об атомах и элементарных частицах, ямтаромагнитных зарядах, четырех основных силах и другие урывки и фрагменты из экспериментальной теологии, но ничегошеньки не знала о звездной системе. На самом деле, когда миссис Коултер это выяснила и объяснила, каким образом Земля и остальные пять планет вращаются вокруг Солнца, Лира громко смеялась, приняв это за шутку.

Тем не менее, ей нравилось деймонстрировать свои знания некоторых предметов, и, когда миссис Коултер рассказывала ей об электронах, она с видом знатока сказала:

— Ах да, это негативно заряженные частицы. Типа Пыли, но только Пыль не заряжена.

Как только она это произнесла, деймон миссис Коултер поднял голову и уставился на нее, а его золотистый мех, сверкая, встал дыбом, словно тоже был заряжен. Миссис Коултер опустила руку на его спину.

— Пыль? — спросила она.

— Ага. Ну, знаете, эта Пыль из космоса.

— Что тебе известно о Пыли, Лира?

— А, ну, что она приходит из космоса и освещает людей, если у вас есть специальная камера, чтобы это увидеть. Только детей она не освещает. Она не касается детей.

— Откуда ты этому всему научилась?

К этому моменту Лира успела почувствовать появившееся в комнате огромное напряжение, потому что Пантелеймон в обличье горностая забрался ей на колени и просто дрожал от ярости.

— У кого-то в Джордане, — туманно сказала Лира. — Я забыла, кто это был. Думаю, кто-то из Мудрецов.

— Это было на одном из твоих уроков?

— Да, наверное. Или, может быть, услышала где-то мимоходом. Точно. Кажется, так и было. Какой-то Мудрец, кажется, из Нью-Денмарка, разговаривал о Пыли с мистером Капелланом, а я просто проходила мимо, и это было так интересно, что я не удержалась и остановилась, чтобы послушать. Вот как все было.

— Ясно, — сказала миссис Коултер.

— А он все рассказал правильно? Или я поняла что-то не так?

— Вообще-то, я не знаю. Я уверена, тебе известно об этом гораздо больше, чем мне. Давай-ка вернемся к нашим электронам…

Позже Пантелеймон сказал:

— Помнишь, как у ее деймона мех встал дыбом? Так вот, я был позади него, а она так сильно схватила его за шерсть, что аж костяшки пальцев побелели. Ты не могла видеть. Она долго так держала, пока у него мех не опустился. Я думал, он вознамерился на тебя броситься.

Несомненно, это было странно, но они оба не знали, что с этим делать.

И, наконец, были и другие уроки, преподанные так мягко и ненавязчиво, что вовсе и не воспринимались как уроки. Как промывать кому-нибудь мозги; как определить, какие тона кому идут; как говорить «нет» в такой очаровательной манере, чтобы это не звучало, как отказ; как наносить помаду, пудру, духи. Последнему миссис Коултер не учила Лиру напрямую, но она знала, что Лира наблюдает, как она красится, и, для пущей уверенности, позаботилась о том, чтобы Лира увидела, где она хранит косметику, и предоставила ей свободное время — разобраться и попробовать все это на себе.

* * *

Шло время, и осень начала сменяться зимой. Иногда Лире вспоминался колледж Джордан, но в сравнении с насыщенной жизнью, которую она здесь вела, он казался маленьким и тихим. Время от времени она думала и о Роджере и чувствовала себя неуютно, но всегда можно было сходить в оперу, или примерить новое платье, или посетить Королевский Арктический институт — и она снова о нем забывала.

Лира успела прожить так уже шесть недель, когда миссис Коултер решила устроить вечеринку с коктейлями. У Лиры сложилось впечатление, что повод для празднования был, хотя миссис Коултер ничего о нем не упоминала. Она заказала цветы, обсудила с поставщиком виды бутербродов и напитков, и они с Лирой потратили целый вечер, решая, кого пригласить.

— Обязательно должен быть архиепископ. Я не могу допустить, чтобы он остался в стороне, хоть он и самый зловредный старый сноб. В городе сейчас лорд Норд, он бы нас позабавил. И, конечно, княгиня Постникова. Как ты думаешь, мы правильно поступим, если пригласим Эрика Андерссона? Интересно, подходящее ли время, чтобы захватить его…

Эрик Андерссон был новомодным танцором. Лира не имела представления, что означает «захватить его», но все равно рада была дать совет. Она покорно записывала все имена, которые предлагала миссис Коултер, коряво их выводя, и вычеркивая, когда миссис Коултер в конце концов их отбрасывала.

Когда Лира отправилась спать, Пантелеймон пробормотал с подушки:

— Она никогда не отправится на север! Собирается держать нас здесь вечно. Когда ты собираешься дать отсюда деру?

— Она отправится, — прошептала Лира в ответ. — Просто она тебе не нравится. Что ж, это плохо. А мне нравится. И потом, зачем ей учить нас навигации и всему такому, если она не собирается брать нас на север?

— Чтобы охладить твое нетерпение, вот зачем. Ты же не собираешься в самом деле околачиваться на этой вечеринке, прикидываясь хорошенькой и милой? Она делает из тебя домашнюю собачку.

Лира повернулась к нему спиной и закрыла глаза. Но Пантелеймон сказал правду. Она чувствовала себя ограниченной и стесненной всей этой светской жизнью, какой бы роскошной она ни была. Она бы все отдала за один день, проведенный в Оксфорде с Роджером и своими друзьями-оборванцами, за битву на глинище или гонки на канале. Единственным, что заставляло ее быть вежливой и предупредительной с миссис Коултер, была мучительная надежда отправиться на север. Возможно, они встретят там лорда Азраэля. И, может быть, они с миссис Коултер влюбятся друг в друга, поженятся и удочерят Лиру, и спасут Роджера от Глакожеров.

В день вечеринки миссис Коултер отвела Лиру к модному парикмахеру, где ее жесткие темно-русые волосы смягчили и завили, а ногти подпилили и отшлифовали, и где ей на глаза и губы нанесли немного грима, чтобы показать, как это делается. Потом они отправились забрать платье миссис Коултер и то, которое заказали для нее, затем — купить лакированные туфли, а затем пришло время отправляться домой, проверить, все ли в порядке с цветами и переодеться.

— Только не надо заплечной сумки, дорогая, — промолвила миссис Коултер, когда она появилась из спальни, сияя от сознания своей привлекательности.

Лира взяла за привычку повсюду таскать с собой небольшую белую заплечную сумку, чтобы алетиометр всегда был под рукой. И миссис Коултер, вынимая несколько роз из слишком узкой вазы, увидела, что Лира неподвижно застыла и смотрит на дверь.

— Ну пожалуйста, миссис Коултер, я так люблю эту сумку!

— Не в доме, Лира. Носить сумку в собственном доме выглядит абсурдно. Сейчас же ее сними и возвращайся сюда, чтобы помочь мне проверить эти стаканы.

Лиру заставил упрямо сопротивляться не столько раздраженный тон, сколько слова «в собственном доме». Пантелеймон слетел на пол и незамедлительно превратился в черного хорька, выгибая спину на фоне ее белых носков. Лиру это ободрило, и она сказала:

— Но она совершенно не помешает. К тому же, это единственная вещь, которую мне нравится носить. Думаю, она действительно идет…

Она не закончила предложения, потому что деймон миссис Коултер неясным пятном золотого меха соскочил с дивана и придавил Пантелеймона к полу, так что тот не успел даже дернуться. Лира закричала от испуга, а потом от ужаса и боли, в то время как Пантелеймон с визгом и рычанием извивался, не в силах освободиться от захвата золотой обезьяны. Прошло всего несколько секунд, и обезьяна одержала верх: одна из проворных черных лап обхватила его горло, еще две — задние лапы, а в оставшейся он схватил Пантелеймона за уши и потянул так, словно собирался их оторвать. Хоть и незлобно, но с холодной жестокой силой, которую ужасно было видеть, но еще ужаснее — чувствовать на себе.

Лира в ужасе всхлипнула.

— Не надо! Пожалуйста! Не обижайте нас!

Миссис Коултер подняла глаза от букета роз.

— В таком случае, делай, как я тебе говорю, — сказала она.

— Обещаю!

Золотая обезьяна отступил от Пантелеймона, словно тот ему вдруг наскучил. Пантелеймон тут же бросился к Лире, а она сграбастала его в охапку и поднесла к лицу, чтобы поцеловать и приласкать.

— Сейчас же, Лира, — произнесла миссис Коултер.

Лира резко развернулась и убралась в спальню, хлопнув дверью, но только дверь с треском закрылась, как тут же отворилась вновь. В паре футов от нее стояла миссис Коултер.

— Лира, если ты будешь вести себя так невежливо и грубо, возникнет конфликт, в котором верх возьму я. Сию же секунду сними сумку. Контролируй эту неприятную нахмуренность. Никогда больше не хлопай дверью, слышу я это или нет. А сейчас — через несколько минут прибывают первые гости, которые ожидают увидеть тебя отлично себя держащей, милой, очаровательной, невинной, внимательной и в любом случае восхитительной. В особенности этого ожидаю я. Ты поняла?

— Да, миссис Коултер.

— Тогда поцелуй меня.

Она слегка наклонилась и подставила щеку. Чтобы ее поцеловать, Лире пришлось встать на цыпочки. Она отметила мягкость щеки и тонкий аромат тела миссис Коултер: душистый, но какой-то немного металлический. Стянув сумку и оставив на туалетном столике, она последовала за миссис Коултер в гостиную.

— Что ты думаешь о цветах, дорогая? — произнесла миссис Коултер так мило, словно ничего не произошло. — Думаю, из-за роз ничего плохого не случится, но даже хорошей вещи может оказаться слишком много… Поставщики принесли достаточно льда? Будь любезна, пойди расспроси их. Теплые напитки просто ужасны…

Лира обнаружила, что прикидываться беспечной и очаровательной довольно просто, хотя каждую секунду она ощущала омерзение Пантелеймона и его ненависть к золотой обезьяне. Спустя некоторое время зазвонил дверной звонок, и вскоре гостиная начала заполняться изысканно одетыми дамами и приятными на вид или выдающимися мужчинами. Лира расхаживала среди них, предлагая бутерброды, или мило отвечала со сладкой улыбкой, когда они с ней заговаривали. Она чувствовала себя универсальным домашним любимцем, и в момент, когда она себе это сказала, Пантелеймон расправил свои крылья щегла и громко чирикнул.

Она почувствовала его ликование, доказывающее ее правоту, и стала немного замкнутее.

— А в какую школу ты ходишь, милочка? — спросила пожилая леди, изучая Лиру сквозь лорнет.

— Я не хожу в школу, — ответила ей Лира.

— Правда? Я думала, твоя мама пошлет тебя в свою старую школу. Очень неплохое место.

Это сбило Лиру с толку, но тут она поняла, что старая леди ошиблась.

— О! Она мне не мать! Я здесь просто ей помогаю. Я ее личный ассистент, — с важным видом сказала она.

— Ясно. И кто твоя родня?

И опять, прежде чем ответить, Лире пришлось гадать, что та имела в виду.

— Они были графом и графиней, — сказала она. — И оба погибли в авиационной катастрофе на севере.

— Какой граф?

— Граф Белакуа. Он был братом лорда Азраэля.

Деймон престарелой леди, алый попугай-ара, переступил, словно в раздражении, с одной лапы на другую. Старая леди уже начинала заинтересованно хмурить брови, так что Лира мило улыбнулась и отошла.

Она уже собиралась миновать группу из мужчин и одной молодой женщины, расположившуюся рядом с просторным диваном, как вдруг услышала слово «Пыль». Она достаточно насмотрелась на светское общество, чтобы понять, когда мужчины и женщины флиртуют, и она очарованно наблюдала этот процесс, хотя, упоминание о Пыли очаровало ее гораздо сильнее, и, чтобы послушать, она вернулась назад. Мужнины, судя по внешности, были Мудрецами; по тому, как молодая женщина их расспрашивала, Лира сделала вывод, что она кто-то вроде студентки.

— Она была открыта московитом — остановите меня, если уже знаете всё это… — вещал мужчина средних лет, в то время, как девушка его с восхищением взирала на него, — человеком с именем Русаков, и после этого все зовут её частицами Русакова. Элементарные частицы, которые не взаимодействуют с остальными, обнаружить очень трудно, но феноменален тот факт, что, кажется, люди притягивают эти частицы.

— Правда? — спросила молодая женщина, распахнув глаза.

— И даже более удивительно то, — продолжал он, — что некоторые притягивают сильнее, чем другие. Пыль привлекают взрослые, но не дети. По крайней мере, не так сильно и только те, которые не достигли половой зрелости. На самом деле, это и есть истинная причина… — Он понизил голос и приблизился к молодой женщине поближе, доверительно кладя ей руку на плечо, — …это и есть настоящая причина возникновения Коллегии Жертвенников. Что и могла бы рассказать нам милая хозяйка.

— Неужели? Она как-то связана с Коллегией Жертвенников?

— Милочка моя, она и есть Коллегия Жертвенников. Этот новый проект полностью принадлежит ей.

Мужчина собирался рассказать ей больше, как вдруг поймал взгляд Лиры. Она, не мигая, пялилась прямо на него, а он, возможно, выпил лишнего, или хотел произвести впечатление на собеседницу, поэтому сказал:

— Надо полагать, этой маленькой леди все об этом известно. Ты ведь в безопасности от Коллегии Жертвенников, верно, милая?

— Да, конечно, — сказала Лира. — Здесь я в безопасности от кого угодно. Там, где я привыкла жить, в Оксфорде, были все опасности, которые можно придумать. Там были бродяжники — они воруют детей и продают в рабство туркам. А в Порт Мидоу на полнолуние из старого женского монастыря Годстоу выползает оборотень. Я однажды слышала, как он воет. А еще там Глакожеры…

— Это я и имею в виду, — сказал мужчина. — Вот почему они называют себя Коллегией Жертвенников, не правда ли?

Лира почувствовала, как Пантелеймон внезапно задрожал, но вел он себя лучше некуда. Деймоны двоих взрослых, кот и бабочка, ничего не заметили.

— Глакожеры? — переспросила молодая женщина. — Что за странное название! Почему их называют Глакожерами?

Лира уже готова была поведать ей одну из кровавых историй, которую она выдумала, чтобы пугать Оксфордских детей, но тут заговорил мужчина.

— По инициалам, понимаете? Главная Коллегия Жертвенников. Не слишком новая идея, между прочим. В Средние Века родители отдавали своих отпрысков в монастыри, чтобы те стали монахами и монашками. Этих несчастных ребят называли жертвенниками. Это значит жертвоприношение, самопожертвование, или что-то в этом роде. Эта же идея были применена, когда началось исследование Пыли… О чем наша маленькая подруга наверняка осведомлена. Почему бы тебе не сходить поболтать с лордом Нордом? — добавил он, обращаясь к Лире. — Я уверен, он хотел бы познакомиться с протеже миссис Коултер. Вон тот мужчина с седыми волосами и деймоном-змеей.

Он хотел избавиться от Лиры, чтобы поговорить с молодой особой более интимно; Лира с легкостью смогла это определить. Но, казалось, юная дама все еще была заинтересована Лирой и даже отошла от мужчины, чтобы с ней поговорить.

— Подожди минутку… Как тебя зовут?

— Лира.

— Я Адель Старминстер. Журналист. Можно мне поговорить с тобой в укромном месте?

Полагая, что это естественно, если у кого-нибудь возникает желание поговорить с ней, Лира просто ответила, — Да.

Деймон женщины, мотылек, поднялся в воздух, пошнырял направо-налево и опустился, что-то ей шепнув, на что Адель Старминстер сказала, — Пошли, присядем у окна.

Это было любимое место Лиры; с него открывался вид на реку, и в это вечернее время вдоль южного берега реки ярко сияли фонари, отражаясь в темной приливной воде. Вверх по реке медленно тянулась цепочка барж. Адель Старминстер села и подвинулась, освобождая место на диванной подушке.

— Профессор Докер сказал, что у тебя какая-то связь с миссис Коултер?

— Да.

— Что за связь? Ты, случайно, ей не дочь? Думаю, я бы знала…

— Нет! — сказала Лира. — Конечно, нет. Я ее личный ассистент.

— Ее личный ассистент? Ты слегка маловата для этого, тебе не кажется? Я думала, ты приходишься ей родственницей или что-нибудь в этом роде. А какая она?

— Она очень умная, — сказала Лира. До сегодняшнего вечера она сказала бы гораздо больше, но сейчас обстоятельства изменились.

— Да, но какая она в личном отношении? — настаивала Адель Старминстер. — Я имею в виду, какая она — доброжелательная, или нетерпеливая, или какая? Ты живешь здесь, с ней? Какая она в домашней обстановке?

— Очень милая, — бесстрастно ответила Лира.

— И что ты для нее делаешь? Ты помогаешь ей?

— Я делаю для неё вычисления и все такое. Для навигации, например.

— Ага, ясно… А откуда ты сама? Напомни-ка свое имя?

— Лира. Я из Оксфорда.

— Почему миссис Коултер забрала тебя в…

Она вдруг сразу замолчала, потому что совсем рядом появилась собственнолично миссис Коултер. Из того, как Адель Старминстер подняла на нее глаза, а взволнованный деймон запорхал вокруг ее головы, Лира сделала вывод, что этой молодой женщине вообще не полагается быть на этой вечеринке.

— Я не знаю вашего имени, — очень тихо сказала миссис Коултер, — но через пять минут выясню это, и после этого вы уже никогда не сможете найти работу журналистки. А теперь, без лишней суматохи неторопливо поднимитесь, и уйдите. Я могу добавить, что у того, кто вас сюда привел, тоже будут неприятности.

Казалось, миссис Коултер заряжена какой-то ямтарической силой. Даже запах от ее тела исходил другой: это был жаркий запах раскаленного металла. Совсем недавно Лира ощутила эту силу на себе, но теперь наблюдала ее действие на ком-то другом, и у бедняжки Адель Старминстер не было сил сопротивляться. Ее деймон упал ей на плечо и, теряя сознание, пару раз взмахнул пестрыми крылышками, а сама женщина, казалось, не могла полностью выпрямиться. Ссутулившись, она неловкой походкой прошла сквозь толпу шумно разговаривающих гостей и покинула гостиную. Одна ее рука была прижата к плечу, удерживая на месте бесчувственного деймона.

— Ну? — обратилась к Лире миссис Коултер.

— Я не сказал ей ничего важного, — сказала Лира.

— О чем она тебя спрашивала?

— Просто о том, чем я занимаюсь, откуда я и все такое.

Сказав это, Лира заметила, что миссис Коултер одна, без деймона. Как такое может быть? Но через секунду золотая обезьяна появилась рядом, и, нагнувшись, она взяла его руку и с легкостью подняла на свое плечо. Казалось, она сразу почувствовала облегчение.

— Если, милая, ты встретишь еще кого-нибудь, кто совершенно очевидно, не был приглашен, пойди и найди меня, ладно?

Запах горячего металла исчезал. Возможно, Лира просто его вообразила. Она снова почувствовала аромат, исходящий от миссис Коултер, запах роз, сигарного дыма и запахи других женщин. Миссис Коултер улыбнулась Лире так, словно хотела сказать: «Мы же с тобой все понимаем, не так ли?», и ушла поприветствовать других гостей.

Пантелеймон прошептал ей в ухо:

— Пока она была здесь, ее деймон вышел из нашей спальни. Да он шпионит! Он теперь знает об алетиометре!

Лира поняла, что, скорее всего, так и есть, но поделать с этим ничего не могла. Что там сказал о Глакожерах этот профессор? Она огляделась, ища его, но прежде, чем она его увидела, швейцар (одетый в этот вечер в костюм слуги), и еще какой-то человек похлопали профессора по плечу и что-то тихо сказали, после чего он побледнел и прошествовал за ними к выходу. Это заняло не больше пары секунд и было проделано настолько осторожно, что вряд ли кто-нибудь это заметил. Но Лира почувствовала себя разоблаченной и встревожилась.

Она бродила по двум большим комнатам, в которых проходила вечеринка, наполовину слушая окружающую болтовню, наполовину раздумывая о вкусе коктейлей, которые ей не разрешалось пить, и чувствуя себя все больше раздраженной. Она и не подозревала, что за ней наблюдают, пока рядом с ней не появился швейцар и с поклоном произнес:

— Мисс Лира, тот джентльмен у камина хотел бы с вами поговорить. Если вы не знаете его — это лорд Норд.

Лира посмотрела на противоположный конец комнаты. Прямо на нее смотрел с виду сильный седовласый мужчина, и как только их глаза встретились, он кивнул ей и поманил к себе.

Она подошла неохотно, но уже более заинтересованно.

— Добрый вечер, дитя, — сказал он. Голос у него был командный и ровный. Чешуйчатая голова и изумрудные глаза его деймона-змеи сверкали в свете лампы с граненым плафоном на стене.

— Добрый вечер, — ответила Лира.

— Как поживает мой старый друг, Мастер Джордана?

— Спасибо, отлично.

— Думаю, им всем было жаль отпускать тебя?

— Да, это так.

— А чем вы занимаетесь с миссис Коултер? Чему она тебя учит?

Пребывая в мятежном и беспокойном настроении, она ответила на этот покровительственный вопрос не правдой, и не какой-нибудь нафантазированной историей. Вместо этого она сказала:

— Я изучаю частицы Русакова, и еще Комитет Жертвенников.

Казалось, он вмиг сконцентрировался, наподобие того, как можно сконцентрировать луч ямтарического фонаря. Все его внимание вмиг было направлено на неё.

— Может быть, расскажешь о том, что знаешь, — промолвил он.

— Они проводят на севере эксперименты, — сказала Лира. Сейчас она чувствовала безрассудство. — Как доктор Грамман.

— Продолжай.

— Есть специальные фотограммы, на которых видна Пыль, а еще мужчина, на которого как бы направлен весь свет, а на ребенка — нет. По, крайней мере, не так сильно.

— Это миссис Коултер показывала тебе такую картинку?

Лира растерялась, потому что требовалось солгать, а это она умела плохо.

— Нет, — ответила она через секунду. — Я видела ее в колледже Джордан.

— Кто ее тебе показал?

— На самом деле, ее показывали не мне, — уточнила Лира. — Я просто проходила мимо и увидела ее. А потом Коллегия Жертвенников забрала моего друга Роджера. Но…

— Кто показал тебе эту картинку?

— Мой дядя Азраэль.

— Когда?

— Когда в последний раз был в Джордане.

— Понятно. А чему тебя еще научили? Кажется, я слышал что-то о Коллегии Жертвенников?

— Да. Но о них я услышала не от него. Я узнала о них здесь.

Она подумала, что это была истинная правда.

Он пристально на нее посмотрел. Она в ответ взглянула на него со всей наивностью, какая у нее была. Наконец, он кивнул.

— Значит, миссис Коултер, должно быть, решила, что ты уже готова для такой работы. Интересно. Ты уже принимала в этом участие.

— Нет, — ответила Лира. О чем это он? Пантелеймон предусмотрительно принял свою самую бесстрастную форму, иначе его чувства выдали бы её; а в том, что сможет сохранить наивность на своем лице, Лира была уверена.

— А она говорила тебе, что происходит с детьми?

— Нет, этого она не говорила. Я только знаю, что это связано с Пылью, и все это похоже на пожертвование.

И опять же, она решила, что это не совсем ложь; она ведь не говорила, что об этом ей рассказала миссис Коултер.

— Пожертвование — это скорее, драматический взгляд на вещи. Все, что происходит, идет в пользу как нам, так и им. И, разумеется, они все идут за миссис Коултер добровольно. Вот почему она столь важна. Они должны захотеть принять во всем этом участие, а какой ребенок может противиться ей? И если она собирается использовать тебя для того, чтобы их привлекать, это к лучшему. Я очень доволен.

Он улыбнулся ей точно так же, как миссис Коултер: словно они оба знали один секрет. Она ответила вежливой улыбкой, и он отвернулся поговорить с кем-то еще.

Они с Пантелеймоном чувствовали ужас друг друга. Ей хотелось уйти и поговорить с ним наедине; она хотела убраться из этой квартиры; она хотела вернуться в колледж Джордан, в свою убогонькую маленькую спальню на Двенадцатой Лестнице; она хотела найти лорда Азраэля…

И, словно в ответ на свое последнее желание, она услышала упоминание его имени и подошла к разговаривающей рядом группе под предлогом того, что хочет взять из тарелки на столе бутерброд. Мужчина в пурпурной одежде епископа говорил:

— …Нет, я не думаю, что в ближайшее время лорд Азраэль нас побеспокоит.

— Где вы сказали, его держат?

— В Свельбардской крепости, мне сказали. Охраняемой панцербьёрнами — вы знаете, этими медведями в латах. Жуткие создания! Он не сбежит, если только не собирается дожить до тысячи лет. Думаю, путь свободен, практически свободен…

— Последний эксперимент доказал то, в чем я никогда не сомневался — что Пыль имеет своим первоисточником темную сущность…

— Это что, заратустрийская ересь?

— …Что было использовано для ереси…

— И если бы мы могли изолировать эту темную сущность…

— Вы сказали Свельбард?…

— Броненосные медведи…

— Коллегия Жертвенников…

— Дети не страдают, я в этом уверен…

— Лорд Азраэль в заключении…

Лира услышала достаточно. Она развернулась, и, идя так же бесшумно, как и мотыль Пантелеймон, ушла в свою спальню и закрыла дверь. Шум вечеринки тут же умолк.

— Ну? — прошептала она, и на ее плече он превратился в щегла.

— Мы будем отсюда смываться? — прошелестел он в ответ.

— Конечно же! Если мы сделаем это прямо сейчас, когда кругом все эти люди, она некоторое время ничего не заметит.

— Он-то заметит.

Пантелеймон имел в виду деймона миссис Коултер. Когда Лира подумала о его гибком золотистом обличье, от страха ей стало дурно.

— В этот раз я буду с ним драться, — отважно сказал Пантелеймон. — Я могу меняться, а он нет. Я буду меняться так часто, что он не сможет меня удержать. Вот увидишь, в этот раз я одержу победу!

Лира отвлеченно кивнула. Что ей надеть? Как отсюда можно выбраться незамеченной?

— Тебе придется пойти шпионить, — прошептала она. — Как только путь будет чист, мы сбежим. — И добавила, — стань мотылем. Запомни, в ту секунду, когда никто не смотрит…

Она слегка приоткрыла дверь, и он выпорхнул в щель, темный на фоне розовато освещенного коридора.

Тем временем она поспешно собрала всю самую теплую одежду, что у нее была, и еще кое-что и запихала в одну из черных шелковых сумок, которые они купили в одном модном магазине как раз в этот день. Миссис Коултер давала ей деньги на сладости, и, хотя она тратила их, не скупясь, у нее все еще осталось несколько соверенов, которые она положила в карман своего пальто из волчьей шкуры перед тем, как на цыпочках красться к двери.

В последнюю очередь она упаковала алетиометр в черную бархатную коробочку. Нашел ли его этот гнусный деймон-обезьяна? Должно быть, да; и должно быть, рассказал ей; ах, если бы только она спрятала его получше!

Она прокралась на цыпочках к двери. К счастью, ее комната находилась в конце коридора, ближе всего к прихожей, а большинство гостей находились в двух дальних просторных комнатах. Доносились звуки громких разговоров, смеха, плеск воды в уборной, звон бокалов; а потом над самым ухом голос крохотного мотылька сказал:

— Давай! Быстро!

Она проскользнула в прихожую, и меньше чем через три секунды уже открывала входную дверь квартиры. Моментом позже она уже тихонько ее притворяла, и с Пантелеймоном, уже снова превратившимся в щегла, спустилась по лестнице и сбежала.

Глава шесть. Бросок сети

Она шла, быстро удаляясь от реки, так как набережная была широкой и хорошо освещенной. Целая путаница прямых улиц располагалась между местом, где она находилась, и Королевским Арктическим Институтом, бывшим единственным зданием, которое Лира была в состоянии найти, и в этот темный лабиринт она сейчас и спешила.

Если бы она только знала Лондон так, как знала Оксфорд! Тогда бы она знала, каких улиц следует избегать или где добыть немного еды; или даже в какую дверь постучать и попросить защиты. В ту холодную ночь темные аллеи вокруг казались живыми, наполненными движением и скрытой жизнью, о которых она не имела представления.

Пантелеймон преобразился в дикую кошку и сканировал темноту пронзающими ночь глазами. Иногда он останавливался, ощетиниваясь, и Лира спешила прочь от входа, в который готова была войти. Ночь была полна звуков: взрывы пьяного смеха, два хриплых голоса, затянувших песню, рёв и стоны какой-то несмазанной машины в подвале. Лира осторожно шла мимо всего этого, держась тени и узких аллей; ее обостренные чувства смешивались с чувствами Пантелеймона.

Время от времени перед ней вставала широкая освещенная улица, где гудели и искрили трамваи под ямтарическими проводами. Для пересечения лондонских улиц существовали правила, но она ими пренебрегала; когда же её кто-нибудь окликал, Лира убегала.

Хорошо быть снова свободной. Она знала, что Пантелеймон, мягко ступая кошачьими лапами позади нее, испытывал ту же радость, что и она, снова оказавшись на открытом воздухе, даже если это был мрачный воздух Лондона, пропитанный дымом, сажей и лязгом металла. Настанет момент, когда придётся обдумать то, что они услышали в квартире госпожи Коултер, но не сейчас. И, в конце концов, нужно будет найти место, где можно поспать.

На перекрестке у угла большого универмага, чьи окна ярко отсвечивали на мокром тротуаре, находился фургон-кафе: маленький домик на колесах с прилавком под деревянной откидной створкой, которая качалась, подобно тенту. Желтый свет мерцал внутри, и аромат кофе распространялся вокруг. Одетый в белое пальто владелец, наклонившись над прилавком, разговаривал с двумя или тремя клиентами.

Это было соблазнительно. Лира шла уже больше часа, ей было холодно и сыро. С Пантелеймоном в образе воробья, она подошла к прилавку, чтобы привлечь внимание владельца.

— Чашку кофе и сандвич с ветчиной, пожалуйста, — сказала она.

— Вы гуляете очень поздно, моя дорогая, — ответил мужчина в цилиндре и белом шелковом кашне.

— Да, — сказала она, отворачиваясь и глядя на оживленный перекресток. Театр поблизости только что опустел, и толпа бурлила перед ярко освещенным фойе, ища такси и закутывая плечи в пальто. С другой стороны был вход вокзала Чтоник, где еще большая толпа сновала вверх и вниз по ступеням.

— Все готово, милая, — сказал хозяин. — Два шиллинга.

— Позвольте мне заплатить, — сказал человек в цилиндре.

— Почему бы и нет? — подумала Лира. — Я бегаю быстрее, чем он, а деньги могут мне понадобиться позже.

Человек в цилиндре положил монету на стойку и улыбнулся ей. Его деймон был лемуром. Он цеплялся за отворот пальто, пристально смотря на Лиру круглыми глазами.

Она откусила от сандвича и взглянула на оживленную улицу. Лира понятия не имела, где находится, потому что никогда не видела карту Лондона, и даже не знала, насколько он велик и как далеко надо идти, чтобы найти деревню.

— Как Вас зовут? — спросил человек.

— Алиса.

— Красивое имя. Позвольте мне капнуть этого в Ваш кофе… это согреет Вас…

Он начал отвинчивать крышку серебряной фляги.

— Не нужно, — сказала Лира. — Я люблю обычный кофе.

— Держу пари, вы никогда раньше не пробовали бренди, подобное этому.

— Пробовала. Я тут же заболела. Я выпила целую бутылку. Почти.

— Как хотите, — сказал мужчина, наклоняя флягу над своей кружкой. — Куда это Вы идете совсем одна?

— Встречать отца.

— Кем он работает?

— Он убийца.

— Кто?

— Я же сказала, убийца. Это его профессия. Сегодня ночью он работает. У меня здесь для него чистая одежда, потому что обычно после работы он возвращается весь в крови.

— А! Вы шутите.

— Нет.

Лемур тихо мяукнул и медленно вскарабкался на плечо мужчины, чтобы вглядеться в нее поближе. Лира бесстрастно допивала кофе и доедала сандвич.

— Доброй ночи, — сказала она. — Я вижу, мой отец уже пришел. Похоже, он сердится.

Человек в цилиндре оглянулся, и Лира поспешила к толпе у театра. Как бы она ни хотела посмотреть на вокзал Чтоник (Госпожа Коултер говорила, что это не подходит для людей их класса), ещё сильнее она опасалась попасть в ловушку под землёй; лучше уж находиться на открытом пространстве, где при необходимости можно убежать.

Лира все шла и шла, а улицы темнели и пустели. Моросил мелкий дождь, но даже если бы не было облаков, городское небо было слишком освещённым, чтобы увидеть звезды. Пантелеймон полагал, что они двигаются на север, но кто знает?

Бесконечные улицы с одинаковыми кирпичными домиками, с садами, в которых хватало места только для ящика с мусором; большие мрачные фабрики за проволочными заборами, с одной лишь ямтарической лампой, холодно сияющей высоко на стене, и громко храпящим сторожем; иногда унылая часовня, отличающаяся от завода только крестом. Один раз она попробовала открыть какую-то дверь, чтобы услышать стон из-под скамейки в футе от себя в темноте. Она увидела, что двор был полон спящих фигур, и убежала.

— Где мы будем спать, Пан? — спросила она, пока они тащились вниз по улице мимо закрытых магазинов.

— Где-нибудь по пути.

— Но я все же не хочу быть замеченной. Здесь всё на виду.

— Здесь есть канал…

Он глядел влево на обочину проселочной дороги. Действительно, там угадывалось темное мерцание, указывая на открытое водное пространство, и, когда они осторожно спустились посмотреть, то нашли канал, с дюжиной барж, привязанных к мосткам. Некоторые были пусты и их борта высоко поднимались над водой; другие, тяжело нагруженные, низко сидели в воде под кранами, похожими на виселицы. Тусклый свет мерцал в одном из окон деревянной хижины, и ниточка дыма поднималась от металлического дымохода; единственный свет исходил от лампы, высоко висящей на стене склада, и от портового крана, оставляя землю во мраке. На причалах были сложены бочки с угольным спиртом, штабеля огромных круглых бревен, бухты прорезиненного кабеля.

Лира на цыпочках подошла к хижине и заглянула в окно. Старик увлечённо читал газету «История картины», покуривая трубку, а его деймон-спаниэль в это время спал на столе, свернувшись клубком. Пока она наблюдала, человек поднялся, снял закопчёный чайник с железной печки и налил горячей воды в треснутую кружку. Затем он вновь погрузился в чтение.

— Может попросить его впустить нас, Пан? — прошептала она, но тот словно сошёл с ума — он превратился в летучую мышь, в сову, снова в кота. Лира огляделась, пытаясь понять, что его напугало, а потом одновременно с деймоном увидела ИХ: двух людей, бегущих к ней с разных сторон. Ближайший к ней держал сеть.

Пантелеймон издал резкий крик и бросился как леопард на деймона ближайшего из незнакомцев — дикую лису, отбрасывая ее назад и борясь с ногами ее хозяина. Мужчина ругнулся и свернул в сторону, и Лира метнулась мимо него к открытому пространству верфи. Нельзя было допустить оказаться зажатой в угол.

Пантелеймон, ставший орлом, устремился к ней и закричал: «Налево! Налево!»

Лира свернула с пути, увидела промежуток между бочками угольного спирта и краем рифленого железного навеса, и пулей устремилась туда.

Но эти сети!

Она услышала свист в воздухе, и что-то стегнуло и сильно ужалило ее в щеку, и отвратительные просмоленные нити хлестнули в лицо, руки, запутали и задержали ее, и она упала, напрасно рыча, вырываясь и борясь.

— Пан! Пан!

Но деймон-лисица рвала кота Пантелеймона, и Лира, чувствуя боль в собственном теле, громко вскрикнула, когда тот упал. Один мужчина стремительно обвязывал её веревками, вокруг горла, тела, головы, обвязывая ее снова и снова на мокрой земле. Она была беспомощна, прямо как муха, попавшая в паучьи сети. Бедный раненый Пан полз к ней, с деймоном-лисой, вцепившейся в его спину. У него не осталось больше сил даже на перевоплощение. Другой мужчина оказался лежащим в луже со стрелой в шее…

Мир сразу прояснился, когда человек с сетью заметил это.

Пантелеймон поднялся и моргнул, затем последовал глухой звук, и мужчина, задыхаясь, проковылял мимо Лиры, которая вскрикнула от ужаса: из него текла кровь!

Топот ног, и кто-то оттащил мужчину в сторону и согнулся над ним. Другие руки приподняли Лиру, нож прорезал нити, и они упали одна за другой. Она стянула их с себя, фыркая, и бросилась обнимать Пантелеймона.

Стоя на коленях, она повернулась поглядеть на пришедших. Три темных человека, один вооруженный луком, остальные ножами; и когда она обернулась, лучник поперхнулся.

— Это не Лира?

Знакомый голос, но она не могла его узнать, пока он не выступил вперед и ближайший луч света не упал на его лицо и на деймона-ястреба на плече. Вспомнила! Бродяжник! Настоящий Оксфордский бродяжник!

— Тони Коста, — сказал он. Помнишь? Ты часто играла с моим младшим братом Билли на лодках в Джерико, пока его не забрали Глакожеры.

— О Боже, Пан, мы спасены! — прорыдала она, но потом одна мысль пришла ей в голову: это его лодку она похитила в тот раз. А если он вспомнит?

— Лучше пойдем с нами, — сказал он. — Ты одна?

— Да. Я убегала…

— Ладно, больше не разговаривай. Просто веди себя тихо. Джаксер, перенеси тела в тень. Керим, смотри по сторонам.

Лира поднялась, дрожа, прижимая кота-Пантелеймона к груди. Он извивался, пытаясь посмотреть на что-то, и Лира проследила за его пристальным взглядом, понимая и внезапно заинтересовываясь: что случилось с деймонами мертвецов? Они исчезали, таков был ответ; исчезали и дрейфовали куда-то подобно частицам дыма, как бы следуя за хозяевами. Пантелеймон отвел глаза, и Лира на ощупь поспешила за Тони Коста.

— Что вы здесь делаете? — спросила она.

— Тихо, девочка. И так много неприятностей, не добавляй лишних. Мы поговорим на лодке.

Он вел ее по маленькому деревянному мосту в самое сердце бухточки. Двое других мужчин неслышно шли за ними. Тони повернул на деревянный причал, следуя линии берега, откуда он ступил на борт узкой лодки, и распахнул дверь в каюту.

— Залезай, — сказал он. — Быстрее.

Лира послушалась, щупая свою сумку (с которой она никогда не расставалась, даже попав в сеть), чтобы убедиться, что алетиометр все еще там. В длинной узкой каюте, в свете фонаря на крючке, она увидела полную властную женщину с серыми волосами, сидящую за столом с газетой. Лира узнала в ней мать Билли.

— Кто это? — спросила женщина. — Никак Лира?

— Правильно, Ма, но мы должны уходить. Мы убили двоих у бухты. Мы думали то были Глакожеры, но наверно это турецкие торговцы. Они поймали Лиру. Я не прочь поговорить, но только на пути отсюда.

— Иди сюда, дитя мое, — сказала Ма Коста.

Лира повиновалась, полусчастливая, полувстревоженная, опасаясь рук Ма Косты, похожих на дубины, и теперь она была уверена: это их лодку они увели вместе с Роджером и другими ребятами из колледжа. Но Ма Коста обхватила голову Лиры руками, а ее деймон, ястреб, нагнулся нежно лизнуть голову кота-Пантелеймона. Затем Ма Коста обняла Лиру своими огромными ручищами и прижала к своей груди.

— Не знаю, что ты здесь делаешь, но ты выглядишь уставшей. Можешь пойти в кроватку Билли, как только выпьешь чего-нибудь горячего. Устраивайся, дитя мое.

Похоже, выходка Лиры была прощена или, хотя бы, забыта. Лира присела на обитую скамью за отскобленным сосновым столом, и в тот же момент низкий рокот газового двигателя тряхнул лодку.

— Куда мы плывем? — спросила Лира.

Ма Коста поставила кастрюлю молока на железную печь и добавила огня.

— Подальше отсюда. А теперь помолчи: поговорим утром.

Это все, что она сказала, подавая Лире чашку кипяченого молока, покачиваясь на палубе движущейся лодки и обмениваясь шепотом парой слов с мужчинами. Лира выпила и подняла край шторки, чтобы посмотреть на темные, уплывающие назад причалы. Через несколько минут она заснула.

* * *

Она проснулась в узкой кровати, слыша успокаивающий машинный рокот глубоко внизу. Она села, ударилась головой, выругалась, осмотрелась и осторожно поднялась. Слабый серый свет падал на три другие койки, пустые и аккуратно заправленные, одну внизу, а две других поперек крошечной каюты. Она свесилась с кровати, обнаружила, что совсем раздета, и заметила своё платье и волчье пальто, сложенные на краю кровати вместе с сумкой. Алетиометр все еще лежал на месте.

Она быстро оделась и прошла в дверь, ведущую в каюту с печкой, где было очень тепло.

В каюте никого не было. В окне Лира увидела серые сгустки тумана со всех сторон, с темными силуэтами, которые должно быть были зданиями и деревьями.

Прежде чем она успела выйти на палубу, внешняя дверь открылась, и вошла Ма Коста, в старом твидовом пальто, на котором влага осела в виде тысячи мелких капель-жемчужин.

— Хорошо спала? — спросила Ма, протягивая руку за сковородкой. — Иди в спальню, я приготовлю тебе завтрак. Не стой здесь; это не комната.

— Где мы? — спросила Лира.

— На Большом Соединительном Канале. Держись подальше от палубы, дитя. Не хочу тебя видеть наверху. У нас проблема.

Она нарезала несколько ломтиков бекона в сковороду и разбила яйцо.

— Какая проблема?

— Ничего такого, с чем мы не можем справиться, если ты не будешь вмешиваться.

Больше она ничего не сказала, пока Лира не поела. Лодка замедлила ход, и что-то стукнуло о борт, и она услышала громкие гневные голоса мужчин; но потом чья-то шутка заставила их рассмеяться, вскоре голоса замолкли, и лодка двинулась дальше.

Тони Коста спустился в каюту. Как и его мать, он был покрыт влагой. Он потряс свою шерстяную шапку над печью, и капли воды зашипели и заплясали на ней.

— Что мы скажем ей, Ма?

— Сначала спроси, а потом скажи.

Он налил кофе в оловянную кружку и присел. Он был мощный, темнолицый мужчина, и теперь, глядя на него при дневном свете, Лира видела грусть на его мрачном лице.

— Ладно, — сказал он. — Теперь рассказывай, что ты делала в Лондоне, Лира. Мы думали, что тебя забрали Глакожеры.

— Я жила с одной леди…

Лира неуклюже пересказала свою историю и расставила все по порядку, как бы тасуя колоду карт, готовую к раздаче. Она рассказала им обо всём, кроме алетиометра.

— А потом, прошлой ночью на вечеринке я поняла, что они на самом деле делают. Госпожа Коултер сама была одной из них — Глакожеров, и она хотела использовать меня, чтобы помочь ей поймать больше детей. А то, что они делают…

Ма Коста покинула каюту и вышла в кубрик. Тони подождал, пока дверь закроется, и перебил Лиру:

— Мы знаем, что они делают. По крайней мере, отчасти. Мы знаем, что они не возвращаются. Детей забирают на север, далеко отсюда, и проводят на них разные эксперименты. Сначала мы считали, что они испытывают разные вирусы и лекарства, но в таком случае не было бы никакой причины начинать всё это так внезапно два или три года назад. Потом мы подумали о Татарах, может быть есть какая-нибудь секретная сделка, что они все едут в Сибирь; потому что они хотели продвинуться на север так же? Как и все остальные, за угольным спиртом и огненными шахтами. Ходили слухи о войне, длящейся дольше, чем известно о Глакожерах. И мы подумали, что Глакожеры подкупали вождей Татар, отдавая им детей. Ведь Татары едят их, не так ли? Они готовят детей и едят их.

— Неправда! — сказала Лира.

— Правда. Есть еще много всяких вещей. Ты когда нибудь слышала о Налканийцах?

— Нет, — ответила Лира. — Даже от госпожи Коултер. Кто они?

— Что-то вроде привидений, водящихся в их лесах. Одинакового роста с детьми, у них нет голов. Они ходят по лесу ночью, и если ты заснула в лесу, они соберутся вокруг, и ничто не заставит их уйти. Налканийцы — это северный мир. Есть еще Ветряные Присоски, они тоже опасны. Они дрейфуют в воздухе. Бывает, проходишь мимо их группы, парящей в воздухе, или застрявшей в ежевике. Как только они до тебя дотрагиваются, вся твоя сила покидает тебя. Их нельзя увидеть, только мерцание в воздухе. И еще Бездыханные…

— А это кто?

— Полумертвые воины. Быть живым — это одно, быть мертвым — это другое, но быть наполовину убитым хуже всего. Они просто не могут умереть, и все же они не живы. Они вечно скитаются. Их назвали Бездыханными из-за того, что с ними сделали.

— И что же? — удивленно спросила Лира.

— Северные Татары вскрывают их грудные клетки и вытаскивают легкие. Это целое искусство. Они это делают не убивая, но их легкие больше не могут работать без деймонов, накачивающих их вручную. Так что в итоге они на полпути между дыханием и не дыханием, жизнью и смертью, полумертвые, понимаешь? А их деймоны должны качать и качать воздух день и ночь, иначе погибнут вместе с ними. Я слышал, иногда в лесу можно наткнуться на целый взвод Бездыханных. Потом еще есть панцербьёрны — слышала о них? Это значит боевые медведи. Они огромные, белые, и…

— Да! Я слышала о них! Один человек прошлой ночью сказал, что мой дядя, Лорд Азраэль, находится в крепости, охраняемую боевыми медведями.

— Неужели? И что он там делает?

— Исследует. Но судя по тому, как говорил тот человек, я не думаю, что мой дядя на одной стороне с Глакожерами. Я думаю, они рады, что он в тюрьме.

— Ну, он оттуда не выберется, пока его охраняют медведи. Они как наемники, понимаешь, что я имею в виду? Они как бы продают свою силу тому, кто платит. У них руки, как у людей, и они давным-давно научились обрабатывать железо, по большей части метеоритное железо, и они делают огромные железные листы и пластины из них для своих доспехов. Они совершали набеги на Скраелингов в течение столетий. Они порочные убийцы, абсолютно безжалостные. Но держат слово. Заключив сделку с панцербьёрном, можешь положиться на него.

Лира со страхом слушала эти ужасы.

— Ма не хочет и слышать о Севере, — сказал Тони спустя несколько секунд, — из-за того, что могло случиться с Билли. Мы знаем, что его забрали на Север.

— Откуда вы это знаете?

— Мы поймали одного из Глакожеров и заставили его разговориться. Вот как мы узнали немного об их делах. Те двое прошлой ночью были не Глакожеры: слишком неуклюжи. Если бы это были Глакожеры, мы бы взяли их живыми. Знаешь, мы, бродяжий народ, больше всех пострадали от этих Глакожеров, вот и собираемся вместе, чтобы решить, что теперь делать. Поэтому мы были в бухте прошлой ночью, делая припасы, так как мы устраиваем большой сбор на болотах, который мы называем Вереницей. И я полагаю, мы пошлём спасательную экспедицию после того, как объединим знания всех бродяжников. Вот, что бы я сделал, будь я Джон Фаа.

— Кто такой Джон Фаа?

— Король бродяжников.

— И вы правда собираетесь освободить всех детей? Как насчет Роджера?

— Кто такой Роджер?

— Мальчик с кухни колледжа Джордан. Его украли в тот же день, что и Билли, перед тем как я ушла с госпожой Коултер. Я уверена, если бы меня украли, он бы меня спас. Если вы хотите спасти Билли, я пойду с вами, и спасу Роджера.

И дядю Азраэля, подумала она, но не сказала вслух.

Глава семь. Джон Фаа

Теперь, когда у Лиры была цель, она чувствовала себя намного лучше. Помогать миссис Коултер было конечно очень здорово, но Пантелеймон был прав: на самом деле она ни чем не занималась там, была просто привлекательной малышкой. Вот на судне бродяжников была настоящая работа, и Ма Коста следила за её выполнением. Лира мыла и подметала, чистила картофель и делала чай, смазывала опоры гребного вала, содержала в чистоте ловушку для водорослей над винтом, мыла тарелки, открывала запертые ворота, пришвартовывала лодку у причалов, и через несколько дней она чувствовала себя здесь как дома, как будто родилась бродяжником.

Правда она не замечала того, что Косты каждую секунду были настороже из-за необычного проявления интереса к Лире со стороны людей с берегов. Она даже не представляла себе, насколько была важна: и миссис Коултер и Коллегия Жертвенников искали её повсюду. От сплетников в трактирах, встречающихся на пути, Тони слышал, что полиция делает набеги на дома, фермы, дворы и фабрики без всякого объяснения, хотя ходит слух, что они ищут пропавшую девочку. И это само по себе странно, учитывая, что за другими пропавшими детьми никаких поисков не устраивалось. Из-за этого Бродяжники, как впрочем и остальной народ с берегов, становились нервными и раздражительными. Но была и другая причина заинтересованности Костов в Лире, но она пока не знала её.

Так что они продолжали держать её под палубами, когда проходили коттедж ключника, бассейн канала или любое другое место, где вероятно могли ошиваться бездельники. Однажды они проходили через город, где полиция обыскивала все проплывающие мимо лодки, сдерживая движение в обоих направлениях. Но Косты были готовы к этому: под койкой Ма было секретное отделение, где и теснилась Лира в течение двух часов, пока полиция безуспешно простукивала всё судно вдоль и поперёк.

«А почему, однако, их деймоны не нашли меня?» — спросила она потом, и Ма показала ей обшивку секретного места: кедровое дерево, имеющее усыпляющий эффект на деймонов, что было правдой, потому как Пантелеймон всё это время мирно спал на голове у Лиры.

Медленно, с большим количеством остановок и обходов, судно Костов подходило к топям: обширной и ни разу не нанесённой на карту целиком дикости громадных небес и бесконечных болот в восточной Энглии. Дальний их край смутно смешивался с притоками и узкими заливами мелкого моря, а другая сторона моря смутно смешивалась с Голландией. Часть болот была осушена голландцами, некоторые из которых поселились здесь, так что язык болот был густо насыщен голландским[1]. Но другая их часть никогда не была ни осушена, ни заселена. Самые дикие центральные регионы, где ползали угри и собирались водные птицы, где мерцали жуткие болотные огни и легкомысленные путешественники, искушенные люркерами, находили свою смерть, бродяжники считали безопасным местом для своих сборов.

И теперь, тысячей извилистых каналов, притоков и течений, судна бродяжников двигались к баяновым землям, единственному клочку чуть возвышающейся почвы на сотни квадратных миль болот и трясин. Здесь был древний деревянный зал встреч с кучей неизменных построек вокруг него: набережными, пристанями и рынком угрей.

Когда бродяжники созывали баянову вереницу, так называемый сбор семей, так много лодок заполняло водный путь, что вы могли пройти милю в любом направлении, шагая по их палубам; во всяком случае, так говорят. Бродяжники правили в этих болотах. Никто больше не осмеливался войти сюда, и пока бродяжники хранили мир и благополучно торговали, отступники закрывали глаза на непрерывный контрабандизм и возможные междоусобицы. Если тело бродяжника прибивалось к берегу или попадалось в рыболовных сетях, что ж — это был всего лишь бродяжник.

Лира зачаровано слушала сказки обитателей болота, о Чёрном Жулике — огромном псе-призраке, о болотных огнях, возникающих из пузырьков ведьминого масла, и уже начала считать себя бродяжницей ещё до того, как они достигли болот. Она довольно быстро рассталась со своим Оксфордским голосом и приобрела новый, бродяжнический, насыщенный Болотно-Голландскими словами. Ма Косте даже пришлось напомнить ей несколько вещей.

— Ты не бродяжник, Лира. Ты могла бы сойти за бродяжника после тренировок, но язык это ещё не всё. В нас есть глубины и сильные течения. Мы люди воды, а ты нет. Ты — человек огня. Ты больше всего похожа на болотный огонь, вот твоё место в бродяжнической системе, ведьмино масло у тебя в душе. Обманчивость, вот что ты такое, дитя. — Это обидело Лиру.

— Никого я не обманывала! Спросите у… — но здесь некого было спрашивать, и Ма Коста засмеялась, но добрым смехом.

— Разве ты не поняла, что я сделала тебе комплимент, глупышка? — сказала она, и Лира успокоилась, хотя она всё равно не понимала.

Когда они настигли баяновых земель был уже вечер, и солнце собиралось превратиться в пятно кровавого неба. Низкий островок вместе с Заалом горбатились чернотой против света, как и множество зданий вокруг. Дым нитями поднимался в стоячем воздухе, а от массы лодок вокруг исходил запах жареной рыбы, дымлиста и яниверского духа.

Они пришвартовались близко к Заалу на пристани, которой, как сказал Тони, их семья пользовалась целыми поколениями. В данный момент Ма Коста разогревала сковородку с парой жирных угрей, шипящих и брызгающихся, и готовила котелок для картофельной муки. Тони и Керим пропитали маслом волосы, надели свои лучшие кожаные куртки и голубые запачканные платки, нагрузили пальцы серебряными кольцами и ушли поприветствовать старых друзей в соседних лодках да опрокинуть стакан или два в ближайшем баре. Вернулись они с важными новостями.

— Мы добрались сюда как раз вовремя. Этой самой ночью будет Вереница. И в городе говорят — Ну как ты думаешь? — они говорят, что пропавшая девочка находится на бродяжнической лодке и она должна появиться сегодня на Веренице!

Он громко рассмеялся и взъерошил волосы у Лиры на голове. С тех пор как они вошли в болота, его характер становился всё лучше и лучше, как будто та мрачная жестокость на его лице была лишь маской. Лира почувствовала растущее в груди волнение. Она быстро поела и вымыла посуду, затем расчесала волосы, сунула Алетиометр в карман куртки из волчьей кожи и спрыгнула на берег вместе с остальными семьями, держащими свой путь наверх, к Заалу.

Она думала, что Тони шутит, но вскоре обнаружила, что нет. Видимо она была не настолько похоже на бродяжника, насколько думала, потому что много человек уставились на неё, а дети показывали пальцем. К тому времени, как они добрались до громадных дверей Заала, они уже шли одни, между толпами людей с каждой стороны, которые отступили, чтобы получше рассмотреть её и освободить им проход.

Теперь Лира начала по-настоящему нервничать. Она держалась близко к Ма Косте, а Пантелеймон, чтобы успокоить её, стал настолько большим, насколько смог, приняв форму пантеры. Ма Коста медленно шагала по улице, как будто ничего на свете не смогло бы остановить её или заставить идти быстрее, а Тони и Керим гордо шли по её сторонам, как принцы.

Зал освещался нафтовыми лампами, которые сияли достаточно ярко на лицах и телах присутствующих, но оставляли высокие балки скрытыми в темноте. Входящим приходилось бороться за место на полу, все лавки были давно переполнены; но семьи сжимались, чтобы освободить место, дети занимали коленки и деймоны скручивались под ногами или садились на грубые деревянные стены, вдали от всех.

Во главе Заала была трибуна с восемью резными стульями, стоящими на ней. Как только Лира и Косты нашли себе место с краю, из теней в задней части трибуны появились восемь мужчин и встали перед стульями. Через публику прокатилось волнение, люди зашикали друг на друга и устроились так, чтобы было лучше видно.

Наконец стало тихо, и семеро мужчин на трибуне сели.

Тот, что остался, хоть и был в своих семидесяти годах, выглядел высоким и могущественным. На нём была простая брезентовая куртка и сдержанная рубашка, как и у остальных мужчин-бродяжников. В нём не было ничего выдающегося, кроме царившей в воздухе силы и власти, которую он имел. Лира осознала это: такая же атмосфера была в присутствии Дяди Азраэля или Мастера Джордана. Деймон этого человека была вороной, очень похожей на ворона Мастера.

— Это Джон Фаа, повелитель западных бродяжников, — прошептал Тони.

Джон Фаа начал говорить глубоким неторопливым голосом.

— Бродяжники! Добро пожаловать на Вереницу. Мы пришли, чтобы послушать, пришли, чтобы решить. Все вы знаете почему. Здесь очень много семей, потерявших ребёнка. А некоторые потеряли двух. Кто-то забирает их. Знаю, что отступники тоже теряют своих детей. У нас нет никаких раздоров с отступниками по этому поводу.

Сейчас ходят разговоры о ребёнке и награде. Вот правда, которая остановит все слухи. Имя ребёнка — Лира Белакуа и её ищет полиция отступников. Награда за вручение её им — тысяча соверенов. Она — ребёнок отступников, но она под нашим крылом, и поэтому она остаётся. Любой, соблазнившийся этими тысячами соверенов, пусть ищет себе место вне воды или земли. Мы не сдадим её.

Лира покраснела от корней своих волос до ступней своих ног; Пантелеймон превратился в бурового мотылька, чтобы спрятаться. Все глаза смотрели на неё, а ей только оставалось смотреть на Ма Косту и искать поддержки.

Но Джон Фа заговорил снова:

— Разговоры, вот всё что мы можем, они ничего не меняют. Нам нужно действовать, если мы хотим что— либо изменить. Вот ещё один факт: Глакожеры, эти похитители детей, отвозят своих узников в город, далеко на север, в страну тьмы. Я не знаю, что они там с ними делают. Кто-то говорит, что их убивают, а кто-то говорит иначе. Мы не знаем.

Что мы знаем, так это то, что они делают это с помощью полиции отступников и духовенства. Им помогает каждая сила на земле. Помните это. Они знают, что происходит, и будут, по возможности, способствовать этому. То, что я предлагаю, не легко. И мне нужно ваше согласие. Я предлагаю послать банду бойцов на север, чтобы спасти детей и вернуть их назад живыми. Я предлагаю вложить всё наше золото в это, а также всю нашу ловкость и храбрость. Да, Реймонд ван Геррит?

Человек из публики поднял свою руку, и Джон Фаа сел, чтобы дать ему слово.

— Прошу прощения, Лорд Фаа. Дети отступников были захвачены вместе с детьми бродяжников. Вы говорите, что мы их тоже должны спасать?

Джон Фаа встал, чтобы отвечать.

— Реймонд, ты хочешь сказать, что мы должны продираться с боем через любые опасности к маленькой группе напуганных детей, а потом сказать некоторым из них, что они могут идти домой, а остальным, что они должны остаться? Нет, ты не такой человек, ты лучше всего этого. Теперь, могу я рассчитывать на вашу поддержку, друзья?

Вопрос застал их в врасплох, потому как некоторый момент они колебались, но затем зал заполнил громкий рёв, в воздух поднялись руки, затряслись кулаки, голоса слились в возбуждённом крике. Задрожали балки Заала, птицы, спящие где-то во тьме, проснулись и в страхе захлопали крыльями, сверху небольшим дождиком посыпалась пыль.

Джон Фаа позволил шуму продолжаться с минуту, а затем поднял руки вверх, чтобы снова установилась тишина.

— Понадобиться время, чтобы всё организовать. Я хочу, чтобы главы семей повысили налог и ввели пошлину. Через три дня мы снова здесь встретимся. А перед тем я собираюсь поговорить с ребёнком, которого я упомянул ранее, и с Фардером Корамом, чтобы сформировать план, которым я поделюсь с вами, когда мы встретимся. Всем доброй ночи.

Его простой и массивной грубоватой осанки было достаточно, чтобы успокоить их.

Когда публика начала двигаться через огромные двери навстречу прохладному вечеру, чтобы разойтись по своим лодкам, переполненным барам и небольшим поселениям, Лира спросила у Ма Косты:

— А кто остальные мужчины на трибуне?

— Главы шести семей, а другой человек — Фардер Корам.

Было легко понять, кого она имела в виду, под словом другой человек, потому что он был здесь старее всех. Он ходил с палочкой, и всё это время, сидя позади Джона Фаа, дрожал как в ознобе.

— Давай, — сказал Тони. — Пожалуй, я лучше подниму тебя, чтобы выразить твоё почтение Джону Фаа. Зови его Лорд Фаа. Я не знаю, о чём тебя будут спрашивать, но лучше говори им правду.

Пантелеймон сейчас был Воробьём и с любопытством сидел на плече Лиры. Его когти плотно врезались в накидку из волчьей кожи, когда она следовала за Тони к трибуне.

Он поднял её. Зная, что все оставшиеся в холе смотрят на неё, и, осознавая эту тысячу соверенов, которую она вдруг начала стоить, Лира покраснела и заколебалась. Пантелеймон прыгнул ей на грудь и стал дикой кошкой, сидя у неё на руках и мягко шипя, пока она осматривалась.

Лира почувствовала толчок и шагнула к Джону Фаа. Он был строгий и массивный, без какого-либо определенного выражения на лице, больше похожий на каменный столп, чем на человека, но он наклонился и подал свою руку для пожатия. Когда она подала свою, то её рука практически исчезла.

— Добро пожаловать, Лира, — сказал он.

Находясь рядом, она почувствовала, как грохочет его голос, как будто говорит сама земля. Она бы занервничала, если бы не Пантелеймон и факт, что его каменное выражение чуть-чуть смягчилось. Он обращался с ней очень мягко.

— Благодарю, Лорд Фаа, — сказала она.

— А сейчас иди в комнату переговоров, там мы продолжим наш разговор, — сказал Джон Фаа. — Хорошо они кормили тебя, эти Косты?

— О да. Мы ели угрей на ужин.

— Правильные болотные угри, я полагаю.

Комната переговоров была комфортным местом с ярким огнём, буфетами, нагруженными серебром и фарфором, и тяжёлым столом, до темноты отполированном годами, с двенадцатью стульями вокруг него.

Остальные мужчины с трибуны куда-то ушли, но старый дрожащий человек, всё ещё был с ними. Джон Фаа помог ему сесть за стол.

— А теперь ты, садись справа от меня, — сказал Лире Джон Фаа, взяв себе стул во главе стола. Лира заметила, что сидит прямо напротив Фардера Корама. Она немного побаивалась его лица, похожего на череп, и его постоянной дрожи. Его деймон был красивой массивной кошкой цвета осени, которая важно шагала по столу с поднятым хвостом, элегантно рассматривая Пантелеймона. Она слегка коснулась носа перед тем, как поселиться на коленке Фардера Корама, мягко мурлыкая и чуть прищуривая глаза.

Женщина, которую Лира не заметила, вышла из теней, держа поднос с фужерами, поставила его перед Джоном Фаа, поклонилась и вышла. Джон Фаа наполнил небольшие рюмки янивером из каменного кувшина для себя и Фардера Корама, и вином для Лиры.

— Итак, — начал Джон Фаа. — Ты убежала, Лира.

— Да.

— И кто была та леди, от которой ты убежала?

— Её звали миссис Коултер. И я думала, что она милая, но потом обнаружила, что она одна из Глакожеров. Я слышала, как кто-то сказал, кто такие Глакожеры. Так называют Главную Коллегию Жертвенников, и она причастна к этому, всё это было её идеей. И все они работали над каким-то планом, я не знаю, в чём он состоял, кроме того, что они собирались заставить меня помогать ей доставать детей для них. Но они не знали…

— Что они не знали?

— Ну, во-первых, они не знали, что я знала некоторых детей, которые были похищены. Мой друг Роджер (поварёнок), Билли Коста и девочка с крытого рынка в Оксфорде. А во-вторых… Мой дядя, верно, Лорд Азраэль. Я слышала, что они говорили о его путешествиях на север, но я не считаю, что он помогает Глакожерам. Потому что я следила за Мастером и Мудрецами в Джордане. Верно, я спряталась в Комнате Уединения, куда никому не положено входить кроме них, и я слышала, как он говорил им об экспедиции на север и о Пыли, которую он видел, а ещё он принёс им голову Станислава Граммана, в которой Татары сделали дырку. А теперь Глакожеры где-то его заперли. Его охраняют вооруженные медведи. И я хочу спасти его.

Она выглядела свирепой и настойчивой сидя там, такая маленькая в сравнении с высокой резной спинкой стула. Двое мужчин не могли не улыбаться, правда если улыбка Фардера Корама была нерешительным, сложным и богатым выражением, которое дрожало на его лице, как тени, отбрасываемые солнечным светом в мартовский день, то улыбка Джона Фаа была медленной, простой, тёплой и доброй.

— Ты лучше расскажи нам, что ты слышала тем вечером из того, что говорил твой дядя, — сказал Джон Фаа. — Ничего не пропускай. Расскажи нам всё.

И она рассказала, правда медленней, чем она рассказывала Костам, но зато честней. Она боялась Джона Фаа, и больше всего боялась его доброты. Когда она закончила, Фардер Корам заговорил в первый раз. Его голос был богатым и музыкальным, а интонаций было столько, сколько было оттенков у шерсти его деймона.

— Пыль, — произнёс он. — Они когда-нибудь называли её как-нибудь по-другому, Лира?

— Нет. Просто Пыль. Миссис Коултер сказала мне, что это элементарные частицы, но больше она их никак не называла.

— И они думают, что делая что-то с детьми, смогут узнать об этом больше?

— Да. Но я не знаю что. Если только не мой дядя… Есть кое-что, что я забыла рассказать вам. Когда он показывал им диапозитивы, у него был ещё один. На нём была Рора…

— Чего была? — переспросил Джон Фаа.

— Аврора, — поправил Фардер Корам. — Верно, Лира?

— Да, типа того. И в огнях Роры там было что-то, похожее на город. Башни, церкви, купола и тому подобное. Он был слегка похож на Оксфорд, вот что я думаю. Дядя Азраэль был тоже в нём заинтересован, но я думаю, что Мастер и Мудрецы больше интересовались Пылью, как миссис Коултер, Лорд Бореар и прочие.

— Понятно, — сказал Фардер Корам. — Это очень интересно.

— Теперь, Лира, — сказал Джон Фаа, — я собираюсь тебе кое-что рассказать. С нами Фардер Корам, он мудрый человек. Он провидец. Он наблюдает за всем, что происходит с Пылью, Глакожерами, Лордом Азраэлем и прочим, и он наблюдает за тобой. Каждый раз, когда Косты, или полдюжины других семей, отправлялись в Оксфорд, они привозили с собой немного новостей. О тебе, дитя. Ты это знала?

Лира помотала головой. Она начала бояться. Пантелеймон тихо зарычал, так что никто не слышал, но Лира чувствовала это кончиками своих пальцев, сквозь его шерсть.

— О да, — продолжал Джон Фаа, — все твои деяния, все они возвращались сюда, к Фардеру Кораму.

Лира больше не могла удержаться.

— Мы не повредили её! Честно! Эта была просто кучка грязи! И мы никогда не заходили слишком далеко…

— О чём ты говоришь, дитя? — спросил Джон Фаа.

Фардер Корам рассмеялся, и это время он перестал дрожать, а лицо его стало ясным и молодым.

Но Лира не смеялась. С дрожащими губами она продолжала.

— И даже если мы находили сокровища, мы никогда их не забирали! Это было просто шуткой! И мы бы не потопили её, никогда!

Теперь и Джон Фаа начал смеяться. Он шлёпнул свою широкую руку на стол так сильно, что зазвенели фужеры, его массивные плечи дрожали, ему приходилось вытирать слёзы со своих глаз. Лира никогда такого не видела, и никогда не слышала такого рёва. Как будто это гора смеялась.

— О да, — сказал он, когда снова смог говорить, — об этом мы тоже слышали, девочка! Я не думаю, что Косты с тех пор могли спокойно ступить где-нибудь, без напоминания об этом с чей-нибудь стороны. «Ты бы лучше поставил охрану на своё судно, Тони, — говорили люди. — Тут повсюду свирепые маленькие девочки!» О, эта история прокатилась по всем болотам, дитя. Но мы не собираемся тебя наказывать за это. Вовсе нет! Расслабься.

Он посмотрел на Фардера Корама, и два старика снова засмеялись, но уже мягче. Лира успокоилась и почувствовала себя в безопасности.

Наконец Джон Фаа встряхнул головой и снова стал серьёзным.

— Как я и говорил, Лира, мы знаем о тебе с самого детства. С младенчества. Тебе следовало бы знать то, о чём знаем мы. Я не могу гадать о том, что тебе рассказали в Колледже Джордан насчёт того, откуда ты пришла, но они и не знают всей правды. Тебе когда-нибудь говорили, кто твои родители?

Теперь Лира была полностью ошеломлена.

— Да, — ответила она. — Они сказали, что я была… они сказали… они… они сказали, что Лорд Азраэль привёл меня сюда, потому что мои мама и папа погибли в воздушной катастрофе. Вот что они мне сказали.

— Ах, так и сказали. Ну теперь, дитя, я собираюсь рассказать тебе историю, настоящую историю. Я знаю, что это правда, потому что бродяжница рассказала мне, а они всегда говорят правду Джону Фаа и Фардеру Кораму. Так вот, это правда о тебе, Лира. Твой отец ни в каких воздушных катастрофах не погибал, потому что твой отец — Лорд Азраэль.

Лира могла только сидеть и изумляться[2].

— Вот как это было, — продолжал Джон Фаа. — Когда он был молодым, Лорд Азраэль уходил исследовать север и всегда возвращался с огромной удачей. Он был энергичным человеком, легко гневающимся, страстным мужчиной.

Твоя мать тоже была страстной. Не такой благородно рождённой как он, но умной женщиной. Даже Мудрецом. И те, кто её видели, говорили, что она была очень красивой. Она и твой отец влюбились друг в друга, как только встретились.

Проблема была в том, что твоя мать была уже замужем. Она вышла за политика. Он был членом королевской партии, один из ближайших советников. Мужчина с большой карьерой.

Когда твоя мать обнаружила, что у неё будет ребёнок, она боялась рассказать мужу, что ребёнок не от него. И когда ребёнок наконец родился, — это ты, девочка — было очевидно, что ты не похоже на него, но очень похоже на своего настоящего отца. Она решила, что лучше спрятать тебя, сказав, что ты умерла.

Так тебя забрали в Оксфордшир, где у твоего отца было имение, и отдали на попечение бродяжницы. Но кто-то донёс мужу твоей матери, что произошло на самом деле, и он прилетел и разгромил коттедж, где жила бродяжница, едва та успела убежать в большой дом. Он последовал за ней, в самом убийственном гневе.

Лорд Азраэль тогда был на охоте, но ему доложили, и он прискакал назад вовремя, обнаружив мужа твоей матери на пороге большой лестницы. Ещё чуть-чуть и он бы выломал дверь в чулан, где бродяжница пряталась вместе с тобой, но Лорд Азраэль вызвал его на дуэль. Они сражались там, и потом Лорд Азраэль убил его. Бродяжница всё это видела и слышала, Лира, поэтому мы знаем.

Последовало долгое расследование. Твой отец не относится к людям, отрицающим или скрывающим правду, и у судей возникла большая проблема. Да, он убил, пролил кровь, но он защищал свой дом и ребёнка от вторженца. А с другой стороны, закон позволяет любому мужчине мстить за изнасилование своей жены, и адвокаты мертвеца твердили, что так оно и было.

Судебное дело длилось неделями, с бесконечными аргументами за и против. В конце концов, судьи наказали Лорда Азраэля, отняв его имущество и землю, оставив его бедняком, а ведь он был богаче короля.

Что же касается твоей матери, то её всё это не интересовало, даже ты. Она просто отвернулась. Бродяжница рассказала мне, что часто с ужасом думала, как твоя мать обращалась бы с тобой, ведь то была горделивая и презрительная женщина, даже чересчур.

А потом была ты. Если бы дела сложились по-другому, Лира, то ты, возможно, выросла бы бродяжницей, потому что твоя попечительница умоляла суд отдать тебя ей. Но мы, бродяжники, занимаем малое место в законе. Суд решил отдать тебя в монастырь, где ты была со Смиренными Сёстрами в Ватлингтоне. Ты этого не помнишь.

Но Лорд Азраэль не мог оставить этого так. Он ненавидел послушников, монахов и монашек, и, будучи своевольным человеком, он просто приехал в один прекрасный день и забрал тебя. Не для того, чтобы присматривать за тобой самому, и не для того, чтобы отдать тебя бродяжникам. Он отвёз тебя в колледж Джордан и упросил закон отменить эту часть наказания.

Ну и закон позволил тебе оставаться. Лорд Азраэль уехал на свои исследования, а ты росла себе в Джордане. Но он сказал одну вещь, твой отец, сделал одно условие — твоя мать не должна видеть тебя. Если она и пыталась сделать это, то её останавливали, а его об этом предупреждали, потому что вся злость в его существе была сейчас направлена против неё. И Мастер поклялся следить за этим. Ну и так прошло время.

Потом пришло всё это беспокойство насчёт Пыли. По всей стране, во всём мире, все мудрые мужчины и женщины начали волноваться. Нас, бродяжников, это даже не касалось, до тех пор, пока они не начали забирать наших детей. Вот тогда мы заинтересовались. И у нас были связи в таких местах, которых ты даже не представляешь, включая Колледж Джордан. Ты не знала, но там был кое-кто, присматривающий за тобой и сообщающий обо всём нам, с тех пор как ты оказалась там. Потому что ты заинтересовала нас, и Бродяжница, которая нянчила тебя, никогда не переставала волноваться о тебе.

— Кто был этот, наблюдающий за мной? — спросила Лира. Она чувствовала себя очень странно и важно, потому что все её поступки были предметом заинтересованности так далеко оттуда.

— Это был кухонный слуга. Берни Джоансен, кондитер. Он — полу-бродяжник. Могу поклясться, что ты об этом даже не догадывалась.

Берни был добрый, одинокий мужчина, один из тех редких людей, чей деймон был того же пола, что и он сам. Это на Берни она накричала в своём отчаянии, когда забрали Роджера. И Берни всё рассказывал бродяжникам! У неё просто не было слов.

— Ну, в любом случае, — продолжал Джон Фаа, — мы слышали, о том, что ты ушла из Колледжа, и это произошло в тот момент, когда Лорд Азраэль оказался в заключении и не мог предотвратить это. Мы помним, что он сказал Мастеру, чтобы тот ни за что так не поступил, и мы помним, что мужчину, за которым была замужем твоя мать, политика, которого убил Лорд Азраэль, звали Эдвард Коултер.

— Миссис Коултер? — изумилась Лира, — она моя мать?

— Она. И если бы твой отец был свободен, она бы не посмела спорить с ним, и ты бы до сих пор находилась в Джордане, ничего не подозревая. Но вот почему Мастер позволил тебе уйти — тайна, которую я не могу объяснить. Его целью было заботиться о тебе. Возможно, она имела над ним какую-то власть.

Лира сразу вспомнила странное поведение Мастера в то утро, когда она ушла.

— Но он не хотел… — сказала она, пытаясь вспомнить поточнее. — Он… я должна была зайти к нему рано утром, и не должна была рассказывать об этом миссис Коултер… Как будто он хотел защитить меня от неё… — она остановилась, пристально посмотрела на обоих и решила рассказать им всю правду о Комнате Уединения.

— Было кое-что ещё. В тот вечер я спряталась в Комнате Уединения и видела, как Мастер пытался отравить Лорда Азраэля. Я видела, как он насыпал немного порошка в вино, и сказала моему дяде, а он столкнул графин со стола и пролил его. Так я спасла ему жизнь. Я никогда не смогу понять, зачем Мастер хотел отравить его, ведь он всегда был таким добрым. А потом, рано утром, когда я ушла, он позвал меня в свой кабинет, и я должна была прийти тайно, так чтоб никто не узнал, и он сказал… — Лира напрягла мозги, чтобы вспомнить, как именно он сказал. Плохо; она тряхнула головой. — Единственное, что я поняла, что он дал мне кое-что, и я должна держать это в секрете от миссис Коултер. Я думаю, что ничего страшного, если я расскажу вам…

Она залезла в карман своей накидки из волчьей кожи и достала бархатную коробочку. Она поставила её на стол, и почувствовала как простое массивное любопытство Джона Фаа и яркий мерцающий ум Фардера Корама, направились на свёрток, как два прожектора.

Когда она вынула Алетиометр, первым заговорил Джон Фаа.

— Никогда не думал, что я когда-либо увижу одну из этих штук снова. Это толкователь символов. Он рассказал тебе о нём что-нибудь, дитя?

— Нет. Только то, что я должна сама узнать, как его использовать. И ещё он назвал это Алетиометром.

— Что это означает? — спросил Джон Фаа, повернувшись к своему компаньону.

— Это греческое слово. Я считаю, что оно происходит от актейи, что означает — истина. Это мера правды. Ты уже работала над тем, как использовать его? — обратился он к ней.

— Нет. Знаю только, что я могу заставить три коротких стрелки смотреть на разные картинки, но ничего не могу сделать с длинной. Она просто крутится сама по себе. Если только иногда, верно, когда я как-то концентрируюсь что ли, я могу заставить длинную стрелку идти в нужном направлении, просто думая об этом.

— Что делает эта штука, Фардер? — спросил Джон Фаа. — И как ей пользоваться?

— Все эти картинки по краю, — начал Фардер Корам, аккуратно держа устройство перед резким сильным взглядом Джона Фаа, — это символы, и каждый из них может обозначать целое множество вещей. Ну вот, к примеру якорь. Первое значение — надежда, потому что надежда удерживает тебя как якорь, чтобы тебя не унесло. Второй смысл — стойкость. Третий — препятствие или предотвращение. Четвёртое значение — море. И так далее, вплоть до 10, 12 или вообще до бесконечности значений.

— И ты их все знаешь?

— Знаю некоторые. Но чтобы полностью истолковать их, нужна книга. Я видел книгу и знаю где она, но я не достал её.

— Ну ладно, мы потом вернёмся к этому, — сказал Джон Фаа. — Продолжай о том, как этим пользоваться.

— Ты можешь контролировать три стрелки, — начал объяснять Фардер Корам, — и ты используешь их, чтобы задать вопрос. Указывая на три символа, ты можешь спросить всё, что только сможешь себе представить, потому что у каждого символа множество уровней. И как только ты изобразил свой вопрос, другая стрелка поворачивается и указывает на символы, дающие тебе ответ.

— Но как эта штука узнает, о каком уровне символа я думал, когда задавал вопрос? — поинтересовался Джон Фаа.

— Ну, Сама по себе она не сможет. Она работает только тогда, когда вопрошающий держит уровни у себя в сознании. Во-первых, Ты должен знать все значения, а их может быть тысяча или больше. Во-вторых, ты должен уметь удерживать их в своём сознании без всякого волнения или спешки, и просто смотреть за тем, как стрелка путешествует. Когда она пройдёт по всему спектру значений, ты будешь знать ответ. Я знаю, как эта штука работает, потому что видел, как ей пользовался один мудрый человек из Апсаллы, и это был единственный раз, когда я её видел. Ты в курсе насколько они редкие?

— Мастер сказал мне, что таких было сделано только шесть, — ответила Лира.

— Ты держала его в секрете от миссис Коултер, как Мастер сказал тебе? — спросил Джон Фаа.

— Да. Но её деймон, верно, он ходил в мою комнату. Я уверена, что он его нашёл.

— Понятно. Итак, Лира, я не знаю, поймём ли мы когда-нибудь всю правду, но вот тебе моя догадка, настолько хорошая, насколько я вообще умею их делать. Мастер дал клятву Лорду Азраэлю, что он присмотрит за тобой и будет держать тебя в безопасности от твоей мамы. И он делал это в течение десяти лет или больше.

Потом друзья миссис Коултер в Церкви помогли ей создать Коллегию Жертвенников, но с какой целью мы не знаем, и она стала на свой путь так же твёрдо, как Лорд Азраэль на свой. Твои родители, оба сильные в этом мире, оба амбициозные, и Мастер Джордана держал тебя в равновесии между ними.

А теперь у Мастера появилась тысяча вещей, за которыми надо смотреть. Первым делом Колледж и учёба в нём. Так что, если он видел какую-либо угрозу, ему приходилось препятствовать ей. И Церковь очень часто, Лира, она начинала командовать. Там есть советник для того и советник для этого; были разговоры о восстановлении Министерства Инквизиции, Богом забытого. Мастеру приходилось ступать осторожно между всеми этими силами. Ему приходилось держать Колледж Джордан на правильной стороне Церкви, иначе бы он не устоял. Другая забота Мастера, это ты, дитя. Берни Джоансен всегда был в этом уверен.

Мастер Джордана и другие Мудрецы, они любили тебя, как собственного ребёнка. Они делали всё, чтобы держать тебя в безопасности, не только потому, что обещали Лорду Азраэлю, но и ради тебя самой. Так что если Мастер отдал тебя миссис Коултер, когда он обещал Лорду Азраэлю этого не делать, то, возможно, он думал, что с ней ты будешь в большей безопасности, чем в Колледже, в виду всех происшествий. И когда он решил отравить Лорда Азраэля, то он, должно быть, думал, что то, что делает Лорд Азраэль, подвергнет их всех опасности, и возможно всех нас тоже; возможно даже весь мир. Я вижу Мастера, как человека, которому приходиться делать ужасный выбор; Возможно, он принесёт вред, если поступит правильно, а, поступив неправильно, вреда может быть чуть-чуть меньше. Упаси меня господь, от такого рода выбора.

И когда он дошёл до точки, где он должен был отпустить тебя, он дал тебе толкователь символов и приказал хранить его в безопасности. Мне интересно, что он думал, о том, что ты будешь с ним делать, если не умеешь им пользоваться. Я совсем сбит с толку ходом его мысли.

— Он сказал, что Дядя Азраэль подарил Алетиометр колледжу, годами раньше, — сказала Лира, стараясь припомнить. — Он собирался сказать что-то ещё, и кто-то постучал в дверь, и ему пришлось остановиться. Я думала, что он, возможно, хотел, чтобы я и от Лорда Азраэля подальше его держала.

— А возможно и обратное, — предположил Джон Фаа.

— Что ты имеешь в виду, Джон? — спросил Фардер Корам.

— Он, может быть, хотел попросить Лиру вернуть его Лорду Азраэлю в качестве компенсации за попытку отравить его. Возможно, он думал, что опасность от Лорда Азраэля уже прошла. Или, что Лорд Азраэль сможет почерпнуть немного мудрости из этой штуки и отступиться от своей цели. Если Лорд Азраэль сейчас захвачен, то, возможно, это помогло бы ему освободиться. Что ж, Лира, ты лучше забери этот толкователь символов и храни его. Если уж ты смогла сохранить его всё это время, то я не боюсь оставлять тебе его и дальше. Но возможно настанет время, когда нам понадобиться проконсультироваться у него, и тогда, я думая, мы попросим его у тебя. — Он убрал его в бархат и продвинул по столу обратно.

Лира хотела задать столько разных вопросов, но вдруг застеснялась перед этим массивным человеком, с его маленькими острыми и добрыми глазами среди складок и морщинок.

Хотя одну вещь она всё-таки должна была узнать.

— Кто была та бродяжница, что нянчила меня?

— Что ж, это была мама Билли Коста конечно. Она не рассказывала тебе, потому что я не разрешил ей, но она знает, о чём мы тут говорим, поэтому теперь всё открыто. А сейчас тебе лучше было бы вернуться к ней. У тебя есть куча всего, о чём надо подумать. Когда пройдут три дня, у нас будет ещё одна вереница, на которой мы обсудим всё, что нам надо делать. Будь умницей. Доброй ночи, Лира.

— Доброй ночи, Лорд Фаа и вам доброй ночи, Фардер Корам, сказала она вежливо, прижимая Алетиометр к груди одной рукой и обнимая Пантелеймона другой.

Оба старика по-доброму улыбались ей. По ту сторону двери комнаты переговоров её ждала Ма Коста, и, как будто ничего не происходило с тех пор, как Лира родилась, капитанша подняла её своими огромными руками и поцеловала, прежде чем отнести в кровать.

Глава восемь. Разочарование

Лире требовалось время, чтобы привыкнуть к новой версии собственной биографии, и одного дня для такой перемены было маловато. Лира, конечно, признала лорда Азраэля своим отцом, но согласиться называть матерью миссис Коултер было не в пример тяжелее. Еще пару месяцев назад подобные новости наверняка осчастливили бы Лиру, и, сознавая это, девочка ощущала растерянность.

Но, оставаясь Лирой, она недолго предавалась беспокойству, ведь в округе было столько поселений на болотах, где Лира еще не бывала, и столько детей служителей, которым ей было о чем рассказать. Не прошло и трех дней, как Лира научилась мастерски править лодкой (в своих глазах, по крайней мере), и собрала вокруг себя стайку местных мальчишек рассказами о могущественном отце, так несправедливо томящимся в плену.

— А потом, однажды вечером, Турецкий Посол пришел на ужин к Джорданскому Послу. И у него был приказ самого Султана убить моего отца, немедленно, и на его пальце было кольцо с выдолбленным камнем, наполненным ядом. И когда гостям налили вино, он, как будто случайно, протянул руку над бокалом моего отца и выплеснул в бокал яд. Он сделал это так быстро, что никто ничего не заметил, но…

— А какой это был яд? — поинтересовалась девочка с худым лицом.

— Яд особой турецкой змеи, — тут же придумала Лира, — которую ловят, приманивая игрой на дудочке, а потом кидают ей губку, пропитанную медом, и когда змея кусает губку, то уже не может освободить клыки, и тогда змею ловят и доят ее, чтобы добыть яд. Ну, в общем, мой отец увидел, что сделал турок, и сказал: «Господа, я хочу провозгласить тост за дружбу между Колледжем Джордана и Колледжем Измира, а это и был колледж, где учился Посол. И в качестве доказательства нашего стремления к дружбе, — сказал отец, — мы обменяемся бокалами и выпьем вино друг друга».

— И Посол оказался перед страшным выбором, потому что он не мог отказаться выпить вино, не нанеся при этом смертельное оскорбление, и не мог выпить, потому что знал, что вино отравлено. Он побледнел и прямо за столом упал в обморок. А когда он пришел в себя, все так и сидели, не сводя с него глаз и ожидая. И ему уже оставалось только выпить вино или во всем сознаться.

— И что он сделал?

— Он выпил. Он умирал почти пять минут и все это время страшно мучился.

— И ты все видела?

— Нет, потому что девочек не пускают за стол для Преподавателей. Но я видела тело потом, когда его вынесли из зала. Вся его кожа сморщилась как старое яблоко, а глаза свисали из черепа. Вообще-то их попытались засунуть обратно в глазницы…

Рассказы продолжались.

Тем временем, на границах болотистой страны полиция стучала в двери домов, обыскивая чердаки и сараи, изучая бумаги и допрашивая всех, кто обмолвился, что видел маленькую девочку со светлыми волосами; а в Оксфорде поиски проводились ещё активнее. Джорданский Колледж обыскали от пыльных хранилищ до темных подвалов, затем пришла очередь Колледжей Гавриила и Святого Михаила, пока главы всех Колледжей не заявили совместный протест, отстаивая свои древние права. О том, какие силы задействованы в её поисках Лира могла догадаться по белым шлейфам самолетных выхлопов, перечеркивающих небо. Но Лира не видела их, потому что над землей нависали низкие облака, а самолеты, по правилам, не могли низко летать над болотистой страной, ведь кто знает, какие устройства для слежения они могли на себе нести? Лучше спрятаться, когда слышишь их звук, или надеть непромокаемую зюйдвестку на яркие светлые волосы.

И она расспрашивала Ма Коста обо всех подробностях своего рождения. Каждая новая деталь ложилась стежком на мысленно вышиваемый узор, который был ярче и яснее, чем придуманные ею истории, и переживалась вновь и вновь, начиная с побега из дома, пребывания в чулане, оклика хриплого голоса, лязга мечей…

— Мечей? О Боже, девочка, о чем ты говоришь? — ахнула Ма Коста. — У мистера Коултера был пистолет, лорд Азраэль выбил его рукой и одним ударом свалил мистера Коултера с ног. Потом прозвучали два выстрела. Странно, что ты не помнишь; должна бы, хотя ты и была еще маленькая. Первым выстрелил Эдвард Коултер — он дотянулся до пистолета и нажал на курок, вторым стрелял лорд Азраэль — он снова выбил пистолет у мистера Коултера и прицелился. Попал ему прямо между глаз и вышиб мозги. А потом нарочито спокойно сказал «Выходите, миссис Коста, и принесите ребенка», потому что ты истошно орала, на пару с этим деймоном; потом он взял тебя на руки, покачал на коленях, посадил тебя на плечи и, пошучивая, катал тебя по комнате, где на полу лежал покойник, потом он потребовал вина и приказал мне отскоблить пол.

После четвертого повторения истории Лира была уже убеждена, что сама помнила все детали, и даже объявила, какого цвета были пальто мистера Коултера и подбитые мехом плащи, висящие в чулане. Ма Коста рассмеялась.

А когда она оставалась одна, Лира вытаскивала алетиометр и разглядывала его картинки глазами влюбленного, глядящего на портрет любимой. Значит каждый образ имел несколько значений, правильно? Так почему бы ей не понять, о чем они говорят? Разве она не дочь лорда Азраэля?

Памятуя о словах Фардера Корама, она пыталась сосредоточиться на трёх символах, взятых в случайном порядке, и нацеливала на них концы стрелок. Лира обнаружила, что, если держать алетиометр на раскрытых ладонях и нарочито лениво посматривать на него, думая о приборе, длинная стрелка начинала двигаться более осознанно. Вместо бессмысленного раскачивания по кругу стрелка начала переходить от одной картинки к другой. Иногда она прекращала движение, указав на три картинки, иногда на две, иногда на пять и более, и хотя Лира не понимала значения увиденного, она испытывала глубокую покойную радость от сделанного, непохожую ни на что из знакомых ей переживаний. Пантелеймон наклонялся над прибором, иногда в облике кота, иногда мыши, и поворачивал голову вслед за движением стрелки; а один или два раза, оба, деймон и девочка, сами того не понимая, ощутили момент озарения, который был похож на луч света, пробившийся сквозь облака, чтобы осветить величественную линию холмов в дальней дали. В эти секунды Лира трепетала той глубокой дрожью, которую ощущала всю свою жизнь, едва услышав слово «Север».

Так прошли три дня, большую часть которых Лира провела исследуя местность и возвращаясь в Заал. Наступил вечер второй Вереницы. На него в помещение набилось еще больше людей, чем на первое, если такое вообще было возможно. Лира и семья Коста успели как раз вовремя, чтобы занять места в переднем ряду, и как только мерцание свечей подтвердило, что зал забит битком, Джон Фаа и Фардер Корам вышли на возвышение и сели за стол. Джону Фаа не пришлось призывать собравшихся к тишине; он просто положил свои огромные руки на стол и взглянул на людей внизу, и бормотание затихло.

— Что ж, — начал он, — вы сделали то, о чем я просил. И лучше, чем я надеялся. Теперь я хочу просить глав шести семейств подняться ко мне, чтобы передать золото и рассказать, что они могут нам пообещать. Николас Рокеби, вы будете первым.

Крепкий мужчина с черной бородой взобрался на возвышение и положил на стол тяжелый кожаный мешок.

— Это наше золото, — объявил он. — И мы предлагаем тридцать восемь человек.

— Благодарю вас, Николас, — сказал Джон Фаа. Фардер Корам делал записи. Первый мужчина отступил вглубь возвышения, а Джон Фаа вызвал следующего, и следующего, и каждый подходил, ставил на стол мешок, и объявлял, сколько людей может собрать. Семья Коста была частью семейства Стефански, и, естественно, Тони был одним из первых добровольцев. Лира заметила, что его деймон в облике сокола переступает с лапки на лапку и расправляет крылья, пока деньги Стефански и обещание собрать двадцать три человека передавались Джону Фаа.

Когда на возвышении собрались все шесть глав семейств, Фардер Корам показал бумагу Джону Фаа, который поднялся, чтобы снова обратиться к аудитории.

— Друзья, общее число сто семьдесят человек. Я с чувством гордости благодарю вас. Что же касается золота, судя по весу собранного, я не сомневаюсь, что каждый из вас добрался до дна своих сокровищниц, и за это я также должен тепло поблагодарить всех.

— Теперь о том, что мы будем делать дальше. Мы собираемся зафрахтовать корабль и отплыть на нем на север, чтобы найти детей и освободить их. Судя по имеющимся у нас данным, возможно нам не удастся выполнить миссию, не вступив в бой. Такое происходит не в первый, да и не в последний раз, но мы еще никогда не сражались с людьми, которые похищают детей, и нам придется больше чем обычно полагаться на хитрость. Но мы не вернемся без наших детей. Да, Дирк Врайс?

— Лорд Фаа, вы знаете, почему они похитили именно детей? — спросил поднявшийся с места мужчина.

— До нас дошли слухи, что похищение имеет религиозный смысл. Проводится эксперимент, природу которого мы пока не знаем. Если уж говорить честно, мы даже не знаем, причиняют ли детям вред. Но что бы с ними не делали, хорошее или плохое, никто не имеет права прокрадываться к нам в ночи и вырывать малышей из сердец их семей. Да, Реймонд ван Геррит?

Мужчина, выступавший на первом собрании, поднялся и заговорил.

— Этот ребенок, лорд Фаа, тот, которого, по вашим же словам, разыскивают, сейчас сидит здесь в первом ряду. Я слышал, что народ, обитающий по краю болот, перевернул всё вверх дном ища её. Я слышал, что сегодня Парламент будет рассматривать вопрос об отмене наших древних привилегий из-за этого самого ребенка. Да, друзья, — повысил он голос, перекрывая шепот возмущенных слушателей, — они собираются провести закон, который лишит нас права свободно входить на болота и выходить из них. И поэтому, лорд Фаа, мы хотим знать: что это за ребенок, ради которого мы готовы попасть в такое кризисное положение? Она не дочь служителей, насколько мне известно. Так почему мы все должны рисковать ради бродяжки?

Лира подняла голову и взглянула на мощную фигуру Джона Фаа. Её сердце колотилось так, что она едва расслышала первые слова ответа.

— Договаривай, Реймонд, не стесняйся, — предложил Джон Фаа. — Ты хочешь, чтобы мы отдали этого ребенка людям, от которых девочка спасалась бегством, да?

Мужчина упрямо хмурился, но молчал.

— Что ж, может ты этого хочешь, а может и нет, — продолжил Джон Фаа. — Но если вам нужна причина, чтобы совершить добрый поступок, послушайте меня. Эта маленькая девочка — дочь самого лорда Азраэля. Для забывчивых напомню, что это лорд Азраэль защищал перед Турком жизнь Сэма Брикмана. Это лорд Азраэль позволил лодкам служителей бесплатно проплывать по каналам, проходящим через его земли. Это лорд Азраэль отклонил Закон о Ручьях, когда тот заслушивался в Парламенте, к нашей великой и долгосрочной выгоде. И, наконец, это лорд Азраэль помогал нам день и ночь во время наводнения 53-го года, и не раздумывая дважды бросался в поток, чтобы вытащить молодого Рууда и Нелли Купмана. Вы это позабыли? Стыдно, вам должно быть стыдно, стыдно.

— А теперь этого самого лорда Азраэля держат в мраке ледяной темницы в недоступной чаще, в плену, в крепости Свалбард. Рассказать вам, какие существа его там охраняют? А вот это его маленькая дочь, оставленная нам на попечение, и теперь Реймонд ван Геррит хочет передать ее властям за момент мира и покоя. Правильно, Реймонд? Встань и ответь, мужчина.

Но Реймонд ван Геррит остался сидеть, и никакая сила не могла заставить его подняться. Разочарованный шепоток пронесся по залу, и Лира ощутила стыд, который должен был переживать мужчина, одновременно расцветая от гордости за своего отца.

Джон Фаа отвернулся, и взглянул на одного из стоящих на возвышении.

— Николас Рокеби, я возлагаю на тебя ответственность за поиск судна, которым ты будешь командовать, когда мы отправимся в плавание. Адам Стефански, я хочу, чтобы ты отвечал за оружие и доспехи, и вёл нас в битву. Роджер ван Поппел, ты займешься остальными припасами, от еды до одежды для холодной погоды. Саймон Хартманн, ты будешь казначеем, тебе придётся отсчитывать для нас нужные суммы собранного золота. Бенджамин де Райтер, я хочу, чтобы ты взял на себя разведку. Нам еще очень многое предстоит узнать, и ты будешь отвечать за это, докладывая Фардеру Кораму. Майкл Канцона, ты будешь координировать работу первых четырех глав и отвечать за них лично передо мной, а если я погибну, как мой заместитель, примешь командование экспедицией на себя.

— Теперь, когда я, согласно обычаю, распределил обязанности, любые мужчина или женщина желающие возразить, могут смело высказать свое мнение.

После короткой паузы поднялась женщина.

— Лорд Фаа, разве вы не берёте в экспедицию женщин, чтобы заботиться о детях, когда вы их найдете?

— Нет, Нелл. У нас на корабле слишком мало места. Даже без женщин, лишь с нами, детям все равно будет лучше, чем там, куда они сейчас попали.

— А если окажется, что вы не можете спасти детей без женщин, которые могут помочь вам охранять, залечивать раны или чем-то еще?

— Я не подумал об этом, — признал Джон Фаа. — Мы еще раз тщательно обсудим этот вопрос, когда перейдем в комнату переговоров, это я обещаю.

Женщина села, и поднялся мужчина.

— Лорд Фаа, я слышал, вы сказали, что лорда Азраэля держат в плену. Не является ли экспедиция частью плана по его спасению? Потому что если это так, и если он во власти медведей, как, по-моему, вы сказали, отряд в сто семьдесят человек такую миссию не исполнит. И хотя лорд Азраэль добрый друг всем нам, я не думаю, что ради его спасения мы должны заходить так далеко.

— Адриан Бракс, ты не ошибаешься. Я действительно планирую собрать как можно больше информации о лорде Азраэле во время нашего пребывания на Севере. Возможно, нам даже удастся чем-то помочь ему, а возможно и нет, но поверь мне — то, что собрали семейства, люди и золото, будут использованы только во исполнение главной цели экспедиции — поиска наших детей и возвращения их домой.

Поднялась еще одна женщина.

— Лорд Фаа, мы не знаем, что эти Индюки могли сделать с нашими детьми. Мы все слышали, какие ужасы рассказывают об их злодеяниях. Люди говорят о детях без голов, или о детях, разрезанных пополам и снова сшитых, да и других жутких вещах, упоминать о которых я не могу. Мне жаль пугать собравшихся, но мы все знаем об этом, и я хочу высказаться напрямик. Если вы получите доказательства, что слухи правдивы, лорд Фаа, я надеюсь, что вы сможете достойно отомстить. Я верю, что мысли о жалости и благородстве не удержат вашу руку от удара и не помешают пронзить самое сердце этого средоточия зла. Не сомневаюсь, что меня поддержит любая мать, чьего ребенка увели Индюки.

Зал одобрительно загудел, когда женщина села на место. Собравшиеся решительно кивали.

Джон Фаа дождался, пока шум утихнет, и заговорил:

— Ничто не удержит мою руку, Маргарет, кроме чувства справедливости. Если я воздержусь от действий на Севере, то только для того, чтобы сильнее ударить на Юге. Ударить раньше времени всё равно, что ударить в сотне миль от цели. В твоих словах, несомненно, звучит горячность. Но если вы сейчас поддадитесь этому чувству, друзья, вы сделаете то, против чего я вас всегда предостерегал: удовлетворение личных желаний вы поставите выше дела, которое должны выполнить. А наше дело — сначала спасение, потом кара. И не для того, чтобы затушить собственную скорбь. Наши чувства не имеют значения. Если мы спасем детей, но не сможем наказать Индюков, мы выполним главную задачу. Но если для нас важнее сначала покарать Индюков, даже ценой потери наших детей, мы уже проиграли.

— Но будь спокойна на этот счет, Маргарет. Когда придет время наказать, мы нанесем такой удар, что их сердца станут слабыми и дрожащими. Мы выбьем из них всю силу. Они будут сокрушены и истощены, разбиты и рассеяны, разорваны на тысячи кусочков и развеяны на все четыре ветра. Не думай, что сердце Джона Фаа слишком мягкое для решительного удара в нужный момент. Но момент этот будет выбран обдуманно. А не сгоряча.

— Кто-нибудь еще хочет высказаться? Каждый волен говорить.

Но все молчали, и вскоре Джон Фаа потянулся за закрывающим колокольчиком и решительно и громко зазвенел им, взмахнув рукой так, что жемчужины высыпались из колокольчика, раскатились по залу и застучали по балкам.

Джон Фаа и окружавшие его мужчины ушли с возвышения в комнату переговоров. Лира была разочарована. Почему они не захотели пригласить ее? Но Тони рассмеялся.

— Им нужно составить планы, — сказал он. — Ты свое дело сделала, Лира. Теперь очередь Джона Фаа и совета.

— Но я еще ничего не сделала! — запротестовала Лира, выходя вместе со всеми из зала и направляясь по вымощенной булыжником дороге к пристани. — Единственное, что я сделала, так это убежала от миссис Коултер! И это только начало. Я хочу поехать на Север!

— Ну послушай меня, — вмешался Тони, — Я привезу тебе зуб моржа, это я обещаю.

Лира нахмурилась. Со своей стороны, Пантелеймон развлекался тем, что корчил рожи деймону Тони, презрительному прикрывшему темно-желтые глаза. Лира подогнала лодку к пристани и задержалась в компании новых приятелей, дергая висящие над черной водой на веревочках лампы, чтобы привлечь внимание рыб с выпученными глазами, которые медленно поднимались к поверхности, чтобы получить удар заостренной палкой и исчезнуть.

Но Лира не переставала думать о Джоне Фаа и комнате переговоров, и вскоре она ускользнула, снова поднимаясь по булыжникам к Заалу. В окне комнаты переговоров горел свет. Окно было слишком высоко, чтобы заглянуть в него, но Лира слышала внутри низкий шум голосов.

Лира подошла к двери и уверенно постучала в нее пять раз. Голоса разом стихли, в комнате заскрипело кресло, и дверь открылась, разливая теплый свет нафтовой лампы по влажной ступеньке.

— Да? — спросил открывший дверь.

Позади него Лира рассмотрела остальных мужчин, сидевших за столом, на котором лежали аккуратно сложенные мешочки с золотом, бумага и перья, стаканы и глиняный кувшин с яннивером.

— Я хочу поехать на север, — объявила Лира так, чтобы все могли ее услышать. — Я хочу поехать и помочь спасти детей. Именно это я и собиралась сделать, когда убегала от миссис Коултер. А еще раньше я решила спасти моего друга Роджера, поваренка из Джордана, которого тоже похитили. Я хочу поехать и помочь. Я могу вычислить курс корабля и я могу снимать анбаромагнитные показания с Авроры, и я знаю, какие части медведя съедобны, и еще много полезных вещей. И вы пожалеете, если доберетесь до цели, и окажется, что я вам нужна, а вы оставили меня дома. И, как вам уже сказали, на корабле может понадобиться женщина, чтобы придать экспедиции тепло и уют, да и детям это может оказаться полезным. Вы еще не знаете. Поэтому вы должны взять меня, лорд Фаа, простите меня за то, что прервала вашу беседу.

Теперь она стояла внутри комнаты, и все мужчины и их деймоны смотрели на нее, кто-то с удивлением, кто-то с раздражением, но она всматривалась только в лицо Джона Фаа. Пантелеймон сидел у нее на руках, его кошачьи глаза отсвечивали зеленью.

— Лира, вопрос, стоит ли подвергать тебя опасности в экспедиции, даже не обсуждается, — объявил Фаа, — так что не вводи себя в заблуждение, дитя. Оставайся здесь, помогай Ма Коста, береги себя. Это твое задание.

— Но я еще учусь читать алетиометр. И с каждым днем он становится мне понятнее! Вам придется пользоваться им — просто придется!

Он покачал головой.

— Нет. Я знаю, душа твоя рвется на север, но я уверен, что даже миссис Коултер не повезла бы тебя туда. Если ты хочешь увидеть Север, тебе придется подождать, пока ситуация не разрешится миром. Теперь иди.

Пантелеймон тихо зашипел, но деймон Джона Фаа слетел со спинки стула и широко взмахнул черными крыльями, не угрожая, а просто напоминая о хороших манерах; Лира развернулась, пока ворон сделал круг над ее головой и вернулся к Джону Фаа. Дверь за спиной Лиры решительно захлопнулась.

— Мы поедем, — объявила она Пантелеймону. — И пусть они попробуют остановить нас. Мы поедем!

Глава девять. Шпионы

В течение следующих нескольких дней Лира измыслила дюжину планов, каждый из которых с раздражением отбросила; все они сводились к тому, чтобы уехать, спрятавшись на корабле, но как можно спрятаться на узкодонке? Скорее всего, для настоящего путешествия понадобится корабль побольше, а она знала достаточно историй, чтобы представить себе кучу самых разнообразных мест для укрытия на настоящем большом корабле: спасательные шлюпки, трюмы, хранилища, где бы они ни находились; но для начала требовалось попасть на корабль, а это значило, что покидать болота придется вместе с бродяжниками.

Но даже если она в одиночку и доберется до побережья, она может ошибиться кораблем. Здорово — прячешься в шлюпке, а просыпаешься где-то на полпути к Гай Бразилии!

А тем временем, нелегкие работы по снаряжению экспедиции велись на ее глазах день и ночь. Она околачивалась вокруг Адама Стефански, наблюдая, как тот отбирает добровольцев в боевые отряды. Донимала Роджера ван Поппела советами о покупках, которые им необходимо сделать: Не забыл ли он о снегозащитных очках? Знает ли он, где лучше всего раздобыть арктические карты?

Но больше всего она хотела помочь человеку по имени Бенджамин де Райтер, шпиону. Тот, однако, ускользнул сразу после второй Вереницы, в самые ранние утренние часы, и, понятное дело, никто не мог сказать, куда он подался и когда возвратится. И потому, от нечего делать, Лира присоединилась к Фардеру Кораму.

— Думаю, было бы лучше всего, если бы я вам помогала, Фардер Корам, — сказала она, — потому что я, наверное, знаю о Глакожерах больше всех, я ведь находилась рядом с одним из них. А может быть, я вам понадоблюсь, чтобы помочь разобраться с посланиями мистера де Райтера.

И он сжалился над маленькой отчаявшейся девочкой и не отправил ее куда подальше. Наоборот, он разговаривал с ней, слушал ее воспоминания об Оксфорде и о миссис Коултер и наблюдал, как она разбирается с алетиометром.

— А где находится книга, в которой есть все эти символы? — спросила она однажды.

— В Гейдельберге, — ответил он.

— Она что, только одна?

— Может, есть и другие, но эта — единственная, которую я видел.

— Я уверена, что такая есть и в Библиотеке Бодлея в Оксфорде, — сказала она.

От деймона Фардера Корама она с трудом отводила глаза, это был самый красивый деймон из всех, каких ей довелось видеть. Когда Пантелеймон превращался в кота, он был худощавым, косматым и нескладным, Софонакс же — так ее звали — была золотоглазой и сверх всякой меры изысканной, мех ее был густым, а размером она была вдвое больше обыкновенного кота. Когда ее шерсти касалось солнце, оно расцвечивало больше оттенков желто-коричнево-лиственно-орехово-пшеничн о-золотисто-осенне-каштанового цвета, чем Лира могла назвать. Ей очень хотелось прикоснуться к этому меху, потереться о него щекой — но она, разумеется, никогда этого не делала; касаться чужого деймона было самым вопиющим нарушением из всех вообразимых правил приличия. Деймоны, конечно же, могли касаться друг друга или друг с другом сражаться; но запрет контакта «человек-деймон» был так силен, что даже в пылу сражения ни один воин не касался деймона своего противника. Это было крайне запрещено. Лира не помнила, чтобы кто-то ей это говорил: она просто знала это, как, например подсознательно чувствовала, что морская болезнь — это плохо, а удобства — это хорошо. Поэтому, хоть она и восхищалась мехом Софонакс, и даже строила предположения, каким он мог бы быть на ощупь, она никогда не сделала ни малейшего движения, чтобы к ней прикоснуться, и никогда бы не сделала.

Софонакс была такой же здоровой, лоснящейся и красивой, каким разбитым и слабым был Фардер Корам. Возможно, он был болен, а может быть, страдал хромотой, но так или иначе, он не мог передвигаться без помощи двух палок и постоянно дрожал как осиновый лист. Но, не взирая на это, разум его был острым, ясным и сильным, и Лира вскоре полюбила его за его знания и твердость, с которой он ее направлял.

— Что означают эти песочные часы, Фардер Корам? — спросила она одним солнечным утром на его лодке, склонившись над алетиометром. — Стрелка постоянно возвращается к ним.

— Чаще всего, если приглядеться получше, можно увидеть разгадку. Что там за маленькое старинное изображение над часами?

Она сощурила глаза и всмотрелась.

— Да это череп!

— И что, по-твоему, он может означать?

— Смерть… Это смерть, да?

— Верно. То есть, одно из значений песочных часов — это смерть. На самом деле, после «времени», которое является первым значением, идет второе значение — «смерть».

— Вы знаете Фардер Корам, что я заметила? Стрелка останавливается здесь после того, как пройдет второй круг! На первом круге она как-то подергивается, а на втором останавливается. Это, выходит, указывает на второе значение?

— Возможно. Что за вопрос ты задала алетиометру, Лира?

— Я думаю… — она запнулась, с удивлением обнаружив, что фактически задала вопрос, сама этого не осознавая. — Я просто совместила три картинки, потому что… думала о мистере де Райтере, понимаете… И я совместила змею, тигель и улей, чтобы спросить, как он справляется со шпионажем, и…

— А почему именно эти три символа?

— Потому что я подумала, что змея коварная, каким надлежит быть и шпиону, тигель может означать что-то вроде знаний, которые вы как бы должны переварить, а улей — это тяжкая работа, потому что пчелы всегда тяжко работают; выходит, из трудной работы и хитроумия получаются знания, понимаете, а это и есть задание шпиона; и я указала на них, придумала в голове вопрос, — и стрелка остановилась на смерти… Вы думаете, Фардер Корам, это может сработать?

— Это работает, Лира. А вот что нам неизвестно, так это правильно ли мы его толкуем. Это тонкое искусство. Мне интересно…

Не успел он закончить предложение, как в дверь настойчиво постучали, и вошел молодой парень-бродяжник.

— Прошу прощения, Фардер Корам, только что вернулся Джейкоб Хьюзманс, он тяжко ранен.

— Он был вместе с Бенджамином да Райтером, — промолвил Фардер Корам. — Что стряслось?

— Он не говорит, — отвечал парень. — Лучше бы Вам сходить туда, Фардер Корам, ему ведь недолго осталось — у него внутреннее кровотечение.

Фардер Корам и Лира обменялись тревожно-изумленными взглядами, а через секунду Фардер Корам уже ковылял с помощью своих палок со всей возможной скоростью, какую мог развить, а впереди выступала его деймонша. Лира отправилась с ним, подпрыгивая от нетерпения.

Молодой человек привел их к лодке, пришвартованной к выступу в виде сахарной свеклы, у открытой двери стояла женщина в красном фартуке. Заметив как она подозрительно взглянула на Лиру, Фардер Корам сказал:

— Это важно, миссис, чтобы девочка услышала все, о чем собирается рассказать Джейкоб.

Женщина впустила их и отошла назад, ее деймон-белка тихонько сидел на деревянных часах. На койке под лоскутным покрывалом лежал мужчина с бледным покрытым испариной лицом и прикрытыми глазами.

— Я послала за лекарем, Фардер Корам, — дрожащим голосом сказала женщина. — Не тревожьте его, пожалуйста. Он сильно страдает от боли. Он всего несколько минут назад сошел с лодки Питера Хокера.

— Где сейчас Питер?

— Он пришвартовывается. Это он сказал, чтобы я послала за вами.

— Это правильно. Джейкоб, ты сейчас слышишь меня?

Глаза Джейкоба раскрылись и посмотрели на Фардера Корама, сидящего на противоположной койке в футе или двух от него.

— Здравствуйте, Фардер Корам, — пробормотал он.

Лира посмотрела на его деймона. Она была хорьком, и бесшумно лежала, свернувшись рядом с его головой, но не спала, потому что глаза ее глядели на них, как и его.

— Что случилось? — спросил Фардер Корам.

— Бенджамин мертв, — был ответ. — Он мертв, а Джерарда схватили.

Голос его был хриплым, а дыхание поверхностным. Когда он замолчал, его деймон болезненно выпрямилась, лизнула его щеку, и, черпая из этого силу, он продолжил:

— Он решил пробраться в Министерство Теологии, потому что Бенджамин услышал от одного из пойманных нами Глакожеров, что там их штаб-квартира, и что именно оттуда исходят все их приказы…

Он снова остановился.

— Вы поймали нескольких Глакожеров? — спросил Фардер Корам.

Джейкоб кивнул и уставился на своего деймона. Это было необычно, чтобы деймоны разговаривали с другими людьми вместо своих хозяев, но иногда такое случалось, вот и сейчас деймон заговорила.

— Мы поймали троих Глакожеров в Клеркенвелле и заставили их рассказать, на кого они работают, от кого приходят приказы и так далее. Они не знали, куда девают детей, знали только, что отправляют куда-то на север Лапландии.

Она вынуждена была остановиться и отдышаться, прежде чем продолжать, ее маленькая грудь трепетала.

— Те же Глакожеры рассказали нам о Министерстве Теологии и лорде Норде. По слову Бенджамина Джерард Хук должен был взломать Министерство, а Франц Брикман и Том Мэндхем должны были пойти туда и выяснить все о лорде Норде.

— Им это удалось?

— Мы не знаем. Они не вернулись. Фардер Корам, похоже, что они знали о том, что мы сделаем, прежде, чем мы это делали, и все что нам известно, это то, что Франца и Тома оставляли в живых, пока они не подобрались к лорду Норду близко.

— Вернись к Бенджамину, — сказал Фардер Корам, слыша, что дыхание Джейкоба становится более хриплым, и видя, что глаза его закрываются от боли.

Деймон Джейкоба с беспокойством и любовью курлыкнула, а женщина приблизилась на пару шагов, прижав руки ко рту; но на ничего не сказала, и деймон слабым голосом продолжила:

— Мы с Бенджамином и Джерардом отправились в Министерство в Уайт Холле и обнаружили небольшую боковую дверь, не слишком пристально охраняемую, и тогда мы остались на подхвате снаружи, пока они отпирали замок и пробирались внутрь. Они и минуты там не пробыли, когда мы услышали крики ужаса, вылетела деймон Бенджамина, сделала нам знак отправиться на помощь и снова улетела, мы схвались за ножи и побежали за ней; да только место там оказалось темным, заполненным какими-то бесформенными силуэтами, сбивающими с толку своими ужасающими движениями и звуками; мы огляделись вокруг, но потасовка происходила где-то сверху, а потом раздался страшный крик, и Бенджамин со своим деймоном рухнули с высоченной лестницы над нами, его деймон надрывалась и трепетала, пытаясь его удержать, но все напрасно — они оба разбились о каменный пол и тут же погибли.

— Мы не видели, что сталось с Джерардом, но сверху раздался его стон, а мы были так напуганы и ошеломлены, что не могли пошевелиться, и тогда сверху выстрелила стрела и вонзилась нам в плечо…

Голос деймона становился все тише, раненый человек издал стон. Фардер Корам подался вперед и мягко отодвинул покрывало; из плеча Джейкоба, испачканного сгустками запекшейся крови, торчал оперенный конец стрелы. Черенок и наконечник были так глубоко в груди бедняги, что на поверхности оставалось всего шесть дюймов. Лира почувствовала слабость.

Со стороны пристани послышались звуки шагов и голоса.

Фардер Корам поднялся и произнес:

— А вот и лекарь, Джейкоб. Мы покидаем тебя. Побеседуем подольше, когда тебе станет лучше.

Выходя, он сжал плечо женщины. На пристани Лира подобралась к нему поближе, потому что тут уже начинала собираться гомонящая и тыкающая пальцами толпа. Фардер Корам отдал Питеру Хокеру распоряжение немедля отправиться к Джону Фаа, а затем сказал:

— Лира, как только станет известно, умрет или выживет Джейкоб, мы должны будем еще раз поговорить об алетиометре. Пойди займись чем-нибудь, дитя; мы за тобой пришлем.

Лира в одиночестве побрела прочь, и, придя на заросший тростником берег, уселась и принялась кидать в воду грязь. Одно она знала точно: не была она обрадована и не гордилась своей способностью токовать алетиометр — ей было страшно. Какая бы силна не заставляла эту стрелку вертеться и останавливаться, она просто знала обо всем, как разумное существо.

— Я убеждена, что это дух, — сказала Лира, и на какой-то момент почувствовала искушение забросить эту вещицу в середину болота.

— Если бы там внутри был хоть один дух, я бы его увидел, — сказал Пантелеймон. — Как то старое привидение в Годстоу. Я его видел, а ты нет.

— Есть ведь несколько видов привидений, — осуждающе изрекла Лира. — Ты не можешь видеть их всех. И потом, как насчет тех мертвых безголовых Мудрецов? Припомни, я их видела.

— Это был всего лишь ночной кошмар.

— А вот и нет. Они были самыми настоящими привидениями, и ты это знаешь. Но какое бы привидение не двигало эту стрелку, оно относится к другому виду духов.

— Это может быть, и не дух, — упорствовал Пантелеймон.

— Хорошо, а что это тогда такое?

— Это может быть… могут быть элементарные частицы.

Лира рассмеялась.

— Вполне может быть! — настаивал он. — Помнишь ту крыльчатку (photomill — тут, совершенно очевидно, имеется в виду крыльчатка Лебедева, которая вертится от светового давления — прим. Лагиф), которую держат в колледже Гэйбриэла? Так-то.

В колледже Гэйбриэла находилась очень священная вещь, которую хранили на высоком алтаре в часовне, прикрытую (теперь Лира о ней вспомнила) черной бархатной тканью, точно такой же, как и алетиометр. Она видела эту вещь, когда сопровождала Библиотеркаря Джордана на тамошнюю службу. На высшей стадии своей молитвы Заступник поднял ткань, чтобы в полумраке явить стеклянный купол, под которым что-то было — издалека трудно было разглядеть, пока он не потянул шнурок, отворяющий верхний ставень, пропуская внутрь солнечный луч, который попал точно на купол. И тогда стало видно: там был маленький предмет, похожий на флюгер с четырьмя лопастями, черными с одной стороны и белыми с другой, который начал вращаться, как только на него упал свет. В этом, как сказал Заступник, заключался какой-то моральный урок, и пустился в объяснения, что это за урок. Пять минут спустя Лира забыла всю мораль, но вращающиеся в пыльном луче света лопасти она не забыла. Что бы они ни означали, это выглядело захватывающе, и все это было проделано посредством силы фотонов, как сказал Библиотекарь, когда они возвращались домой.

Так что Пантелеймон, возможно, был прав. Если элементарные частицы могут вращать крыльчатку, они, несомненно, могут заставить свет вращать стрелку; но все же, это продолжало ее тревожить.

— Лира! Лира!

Это был Тони Коста, махающий ей с пристани.

— Иди-ка сюда! — позвал он. — Ты должна сходить повидаться с Джоном Фаа в Заале. Бегом, детка, это срочно!

Джон Фаа и остальные лидеры выглядели озадаченно.

Джон Фаа произнес:

— Лира, дитя, Фардер Корам рассказал мне о твоем толковании этого инструмента. И с прискорбием должен тебе сообщить, что несчастный Джейкоб только что скончался. Я думаю, принимая все это во внимание, мы должны взять тебя с собой, несмотря на все мои предпочтения. Меня все это беспокоит, но другого выходя я не вижу. Мы отправимся в путь, как только Джейкоба похоронят в соответствии со всеми традициями. Пойми меня, Лира: ты тоже едешь, но это не причина для радости и ликования. Впереди нас ждут трудности и опасности.

— Я препоручаю тебя Фардеру Кораму. Не создавай ему проблем и не мешай, иначе ощутишь на себе силу моего гнева. А теперь беги объясни все Ма Косте и будь готова к отъезду.

Следующие две недели были самыми суетливыми в жизни Лиры. Суетливыми, но не скоротечными, потому что были еще периоды томительного ожидания, прятания в темных сырых чуланах, наблюдения за унылым, вымоченным дождями осенним пейзажем, проплывающим за окном, снова прятания, ночевок в выхлопных газах от двигателя и пробуждений с нездоровой головной болью; и, что хуже всего, при этом ей ни разу не позволили выйти на воздух побегать вдоль берега или взобраться на палубу, или проехать мимо шлюза, или хоть раз поймать швартовочный канат, который бросают с причала.

И все, конечно, оттого, что она все еще должна была прятаться. Тони Коста рассказал ей сплетни из прибрежных пабов: по всему королевству объявлена охота за маленькой русоволосой девочкой, за ее поимку назначена большая награда, а за сокрытие — жестокое покарание. Были также и другие сплетни: люди говорили, что она — единственный ребенок, который убежал от Глакожеров, и знает какие-то страшные тайны. Еще один слух утверждал, что это вовсе и не человеческий ребенок, а пара духов в виде ребенка и его деймона, посланная в этот мир дьявольскими силами, чтобы принести великие разрушения; согласно другому, это было не дитя а совершенно взрослый человек, который уменьшился с помощью магии, продался татарам и пришел, чтобы шпионить за добропорядочным английским народом и подготавливать путь для татарского вторжения.

Поначалу Лира слушала все эти выдумки с весельем, а потом — с унынием. Все эти люди охотились за ней и боялись ее! А ей страшно хотелось выбраться из этой узкой приземистой каюты. Ей хотелось уже оказаться на севере, в белых снегах под огненным сиянием Авроры Бореалис. А иногда она желала снова оказаться в колледже Джордан, где было карабканье по крышам с Роджером, и колокольчик Дворецкого отмерял полчаса до ужина, и были лязг, шипение и крики из кухни… Тогда ей хотелось, чтобы ничего не менялось, чтобы все оставалось как есть, и она навсегда оставалась Лирой из колледжа Джордан.

Единственной вещью, которая выводила ее из состояния раздражительности и тоски, был алетиометр. Она советовалась с ним каждый день, иногда вместе с Фардером Корамом, иногда самостоятельно, и обнаружила, что все становится все ближе и ближе к тому состоянию спокойствия, в котором проясняются значения всех символов, и тронутая солнечными лучами горная гряда становится все различимее.

Она изо всех сил пыталась пояснить Фардеру Кораму, на что похожи эти ощущения.

— Это почти как беседа с чем-то, только ты не совсем можешь их слышать и чувствуешь себя немного туповато, потому что они гораздо умнее тебя, они просто не ничему не противоречат… И, Фардер Корам, — они столько знают! Им словно все известно — почти! Миссис Коултер была умной, она очень много знала, но это — другой вид знаний. Я думаю, это что-то вроде понимания…

Он мог задавать особенные вопросы, а она искала на них ответы.

— Чем сейчас занимается миссис Коултер? — спросил он, ее руки тут же начинали двигаться, а он интересовался:

— Расскажи мне, что ты делаешь.

— Ну, Мадонна — это миссис Коултер, и, я думаю, моя мать, когда я кладу руку сюда; а муравей — это «занятость» — все просто, это самое первое значение; а песочные часы — это «время», то есть «сейчас», и я просто концентрируюсь на этом.

— А откуда ты знаешь все эти значения?

— Я как будто их вижу. Или, вернее, чувствую, словно спускаясь по лестнице, ночью, вы опускаете ногу, а там еще одна ступенька. Вот и я опускаю разум, а там еще одно значение, и я словно ощущаю его. Потом я складываю их все вместе. В этом есть какой-то фокус, вроде сосредоточения взгляда.

— В таком случае, сделай это и посмотри, что он говорит.

Лира сделала. Длинная стрелка тут же начала вращаться, остановилась, подвинулась, сова остановилась, проделывая четкую серию взмахов и остановок. Это было чудо такой силы и красоты, что Лира, участвуя в нем, чувствовала себя юной птичкой, учащейся летать. Фардер Корам, наблюдая с противоположного конца стола, отметил все места, где стрелка останавливалась, и смотрел, как маленькая девочка откидывает назад волосы и слегка закусывает нижнюю губу, как глаза ее сначала следят за стрелкой, но потом, когда её путь устанавливается, глядят куда-то на диск алетиометра. Хотя, не просто куда-то. Фардер Корам был игроком в шахматы, и он-то знал, как игроки смотрят на шахматы во время игры. Опытный игрок, кажется, видит на доске линии силы и влияния, и смотрит на сильные линии, игнорируя слабые; точно так же двигались глаза Лиры, в соответствии с каким-то сходным магнитным полем, которое она могла видеть, а он не мог.

Стрелка остановилась рядом с молнией, ребенком, змеей, слоном, и созданием, которому Лира не могла подобрать названия: вроде ящерицы с большими глазами и хвостом, обвитым вокруг ветки, на которой оно стоит. Время от времени стрелка повторяла эту комбинацию, пока Лира на нее смотрела.

— Что означает эта ящерица? — спросил Фардер Корам, нарушая ее сосредоточенность.

— Это не имеет смысла… Я могу увидеть, что она говорит, но, должно быть, неправильно понимаю. Думаю, молния означает гнев, а ребенок… я думаю, это я… Я как раз начинала понимать, что означает эта ящерица, но вы заговорили со мной, Фардер Корам, и я потеряла смысл. Видите, стрелка принялась блуждать по-старому.

— Да, я вижу. Извини, Лира. Ты уже устала? Хочешь прекратить?

— Нет, не хочу, — отвечала она, но ее щеки горели, а глаза сверкали. У нее были все признаки раздраженного перевозбуждения, обостренного долгим заточением в этой душной каюте.

Он выглянул в окно. Было почти темно, они проплывали последний отрезок внутренних вод, готовясь подойти к побережью. Огромные, покрытые бурой пеной просторы дельты реки ширились под безрадостным небом, достигая отдаленной группы топливных резервуаров, покрытых ржавчиной и паутиной труб, рядом с нефтеперегонным заводом виднелось широкое размытое пятно дыма, медленно поднимающегося вверх, чтобы слиться с облаками.

— Где мы? — спросила Лира. — Можно мне выйти, Фардер Корам, совсем ненадолго?

— Мы в водах Коулби, — отвечал он. — В дельте реки Коул. Когда доберемся до города, пришвартуемся у Дымного рынка (Smoke-market — из контекста можно назвать его Копченым рынком, что будет лучше — прим. Лагиф) и пешком отправимся в доки. Будем там через пару часов…

Но уже темнело, а кроме их собственной лодки, и направляющейся к заводу топливной баржи на просторах пустынного залива ничто не двигалось; а Лира была такой возбужденной и усталой и так долго находилась взаперти, что Фардер Корам продолжал:

— Ну, думаю, ничто не случится из-за нескольких минут на свежем воздухе. Не назвал бы его свежим; он вовсе не свеж, разве что когда с моря дует ветер; но, пока мы не подойдем ближе, ты можешь посидеть наверху и оглядеться.

Лира вскочила, а Пантелеймон сразу превратился в чайку, жаждущую расправить на просторе крылья. Снаружи было холодно, и, хотя она и была тепло укутана, Лиру вскоре начал брать озноб. Пантелеймон с восторженным карканьем вспорхнул с ее руки, описал круг, осмотрелся и стрелой помчался впереди лодки, оставив позади корму. Лира пришла в восторг, вместе с ним чувствуя, как он летит, и мысленно подталкивая его спровоцировать на состязание деймона старика-рулевого в обличье баклана. Но та его проигнорировала и сонно устроилась на ручке руля рядом с человеком.

На этом неприятном хмуром пространстве не угадывалось никакого движения, спокойствие этого простора нарушало лишь устойчивое пыхтение мотора и приглушенный блеск воды за кормой. Низко нависшие тучи не сулили дождя; воздух под ними был темен от дыма. И только стремительное изящество Пантелеймона вносило немного жизни и радости.

Когда он вышел из пике, сверкая на сером фоне своими широкими белыми крыльями, с ним столкнулось и ударило что-то черное. Он завалился набок, трепеща от боли и шока, и Лира закричала, внезапно почувствовав эту боль. К первой присоединилась еще одна небольшая черная штуковина; они двигались не как птицы, а как тяжелые и целенаправленные кувалды, и издавали при этом гудящие звуки.

Пантелеймон падал, пытаясь уклониться и добраться до лодки и протянутых в отчаянии рук Лиры, а черные громилы продолжали впиваться в него, гудящие, шумящие и кровожадные. Лира уже была к безумию от ужаса Пантелеймона и своего собственного, но вот что-то мелькнуло мимо нее и поднялось в воздух.

Это была деймон рулевого, и пусть она выглядела тяжелой и неповоротливой, но полет ее был сильным и стремительным. Она повертела туда-сюда головой — взмахнула черными крыльями, сверкнула белизна — и черная маленькая штуковина рухнула на просмоленную крышу каюты к ногам Лиры, и в этот же момент на ее вытянутые руки опустился Пантелеймон.

Прежде, чем она смогла его успокоить, он превратился в дикого кота и прыгнул на это создание, оттягивая его от края крыши, куда оно резво отползало в попытке убежать. Пантелеймон крепко прижал его когтистой лапой и посмотрел на темнеющее небо, где, высматривая второго, кругами поднималась ввысь чернокрылая бакланиха.

Затем она спланировала вниз и что-то прокаркала рулевому, который сказал:

— Он ушел. Не дайте сбежать этому, второму. Держите… — он выплеснул осадок из жестяной кружки, из которой пил, и бросил ее Лире.

Та тут же накрыла ею существо. Оно жужжало и ворчало как маленький механизм.

— Держи крепче, — сказал сзади Фардер Корам и, присев на колени, просунул под кружку кусок картона.

— Что это такое, Фардер Корам? — с содроганием спросила она.

— Давай спустимся вниз и поглядим. Неси его осторожнее, Лира. Держи плотно.

Она взглянула на деймоншу рулевого, намереваясь ее поблагодарить, когда та пролетала мимо, но она уже закрыла свои старческие глаза. Вместо нее Лира поблагодарила рулевого.

— Тебе следовало бы оставаться внизу, — всего лишь сказал он.

Она отнесла кружку в каюту, где Фардер Корам отыскал пивной бокал. Он прижал бокал к кружке снизу и вынул разделяющий их картон, так что существо из нее вывалилось в бокал. Он поднял бокал, так чтобы они смогли рассмотреть находящуюся в нем злобную вещицу.

Длиной она была примерно с большой палец Лиры, темно-зеленая, а не черная. Крылышки существа были раскрыты, как у божьей коровки, собирающейся взлететь, и так яростно трепетали, что сливались в одно размытое пятно. Все шесть заканчивающихся коготками ножек царапали гладкое стекло бокала.

— Что это? — спросила Лира.

Пантелеймон, все еще в облике дикого кота, отступил по столу на шесть дюймов назад, его зеленые глаза следили, как существо нарезает под бокалом круги.

— Если бы ты его вскрыла, — отвечал Фардер Корам, — не нашла бы там ничего живого. Оно не является ни зверем, ни насекомым. Я уже видел одну из таких вещиц раньше, и уж никак не мог предположить, что встречу их так далеко на севере. Африканские игрушки. Внутри встроен часовой механизм, подключенный к источнику питания, внутри которого находится злой дух с колдовскими чарами.

— Но кто его послал?

— Тут тебе не надо даже толкования символов, Лира; ты можешь догадаться так же легко, как и я.

— Миссис Коултер?

— Разумеется. Она исследовала не только север; Южная глушь изобилует странными вещами. Одну из таких я в последний раз видел в Марокко. Они смертельно опасны; пока дух находится внутри, они не могут остановиться, а если его освободить, он становится таким чудовищно злым, что убивает первого, до кого может добраться.

— Но для чего он предназначен?

— Для слежки. Я был чертовски глуп, что позволил тебе подняться наверх. И должен был позволить тебе обдумать все символы, не прерывая тебя.

— Теперь мне ясно! — воскликнула Лира, внезапно разволновавшись. — Эта ящерица, она означает воздух! Я его видела, но не могла понять, почему ящерица, и поэтому попыталась подобрать смысл и потеряла образ.

— Ага, — сказал Фардер Корам, — теперь мне тоже ясно. Это не ящерица, вот что; это хамелеон. Он означает воздух, потому что хамелеоны не едят и не пьют, они просто живут воздухом.

— А слон…

— Это Африка, — сказал он и добавил — Ага…

Они переглянулись. С каждым новым открытием мощи алетиометра они все больше благоговели перед ним.

— Все это время он говорил нам об этих штуках, — сказала Лира. — Стоило только прислушаться. Но что мы можем сделать с этим, Фардер Корам? Мы можем его убить или что-нибудь в этом роде?

— Я не знаю, можем ли мы сделать хоть что-то. Следует просто держать его в плотно закрытой коробке и не выпускать. Меня больше беспокоит другой, который скрылся. Он полетит назад к миссис Коултер с новостью, что увидел тебя. Черт бы побрал меня, идиота, Лира!

Он покопался в буфете и извлек оттуда дымлистерку (smokeleaf tin — если мы договорились называть табак «дымлист», что не совсем мне по душе, то лучше сказать «жестянка для дымлистьев» — прим. Лагиф) около трех дюймов в диаметре. Ее использовали для хранения шурупов, но он их высыпал и, предварительно протерев жестянку внутри тряпицей, перевернул над ней бокал, все еще прижимая к отверстию картон.

Через мгновение, после того, как твари удалось-таки вытянуть одну лапку и с неожиданной силой оттолкнуть жестянку, они ее словили и крепко закрутили крышку.

— Как только доберемся до корабля, я для пущей уверенности припаяю края крышки, — сказал Фардер Корам.

— А разве часовой механизм нельзя остановить?

— Можно, как и всякий другой. Но как я уже сказал, это сильно повредит дух, который к нему подсоединен. Чем больше напряжение, тем сильнее будут повреждения, и тем мощнее будет его сила. А теперь, давай-ка уберем это с глаз подальше…

Он завернул коробку куском фланели, чтобы приглушить беспрерывное дребезжание и гудение, и запрятал под койку.

Уже стемнело, и в окно Лира наблюдала, как приближаются огни Коулби. Тяжелый воздух сгущался в туман, и к тому времени, когда они пришвартовались к причалу вдоль Дымного рынка, очертания предметов стали смягченными и размытыми. Темнота окутывала жемчужно-серыми серебристыми покрывалами товарные склады и краны, деревянные рыночные ларьки и гранитное здание с множеством дымоходов, которое и дало название рынку, и в котором день и ночь коптили рыбу, подвешенную над дымом от дубовых дров. Именно толщине дымоходов воздух был обязан своей вязкостью, и, казалось каждый булыжник здесь испускает запах копченой сельди, скумбрии и пикши.

Завернутая в непромокаемую куртку с большим капюшоном, скрывающим изобличительный цвет ее волос, Лира топала между Фардером Корамом и рулевым. Все три деймона были начеку, разведывая все повороты впереди, оглядываясь назад, и прислушиваясь к легчайшей поступи.

Но они были единственными, кого можно было здесь встретить. Граждане Коулби сидели по домам, возможно, потягивая яннивер у потрескивающих печей. Они так никого и не встретили, пока не добрались до доков, и первым, кого они там увидели, был Тони Коста, охраняющий ворота.

— Слава Богу, вы добрались, — пропуская их, тихо молвил он. — Мы только что слышали, что застрелен Джек Верхувен, а его лодка потоплена, а где вы, никто не знал. Джон Фаа уже на борту и командует отплытие.

Судно показалось Лире грандиозным: рулевая рубка и трубы посередине, и высокий полубак, и внушительный прикрытый брезентом подъемник; из иллюминаторов на капитанском мостике лился желтый свет, а на верхушке мачты мигал белый; на палубе над чем-то невидным ей трудилось трое или четверо человек.

Обогнав Фардера Корама, она взбежала по деревянным сходням и в волнении огляделась. Пантелеймон превратился в обезьяну и немедленно вскарабкался на подьемник, но она заставила его спуститься; Фардер Корам хотел, чтобы они были в помещении, или внизу, если так можно сказать о корабле.

Внизу лестницы, или палубного трапа, где вполголоса разговаривали Джон Фаа и Николас Рокеби, бродяжник, чьим заботам был препоручен корабль. Джон Фаа ничего не делал второпях. Лира ожидала, что он начнет с ними здороваться, но, перед тем, как повернуться к вошедшим, он сперва окончил делать замечания о приливе и маневрировании.

— Добрый вечер, друзья, — сказал он затем. — Вы, должно быть, слышали, что бедняга Джек Верхувен мертв. А его ребят схватили.

— У нас тоже скверные новости, — сказал Фардер Корам и поведал ему о стычке с летающими духами.

Джон Фаа тряс своей огромной головой, но ничем их не упрекнул.

— И где эта тварь сейчас? — спросил он.

Фардер Корам вытащил жестянку и поставил на стол. Из нее исходило такое яростное жужжание, что сама жестянка начала исподволь двигаться по столу.

— Я слышал об этих дьяволах с часовым механизмом, но еще ни одного не видел, — сказал Джон Фаа. — Нет никакого способа укротить их и что-либо исправить, это мне хорошо известно. Не имеет смысла нагружать его свинцом и бросать в океан, потому что однажды он все равно проржавеет, а дьявол вырвется наружу и настигнет девочку, где бы та ни была. Нет, мы должны держать его на виду и проявлять бдительность.

На корабле Лира была единственной женщиной (после долгих раздумий Джон Фаа решил все же женщин не брать), и ей выделили отдельную каюту. Разумеется, небольшую каюту; в действительности, ненамного просторнее шкафа с койкой и иллюминатором, которому больше подходило название «люк». Она забросила свои немногочисленные вещи в выдвижной ящик под койкой и помчалась наверх, чтобы свеситься с перил и поглазеть, как за бортом исчезает берег Энглии, но обнаружила, что пока она добралась, большая часть Энглии уже скрылась в тумане.

Однако, стремительный напор воды снизу, движение воздуха, отважно сияющие в темноте огни корабля, гул двигателя, запахи соли, рыбы и угольного дыма сами по себе уже достаточно восторгали. Вскоре ко всему этому прибавилось еще одно ощущение, когда судно начало выходить в волнующийся Германский Океан. Потом кто-то позвал Лиру вниз на легкий ужин, и она обнаружила, что не так голодна, как думала, а через некоторое время решила, что неплохо бы прилечь — ради Пантелеймона, потому что несчастное создание, расслабившись, почувствовало себя отчаянно больным.

Итак, ее путешествие на Север началось.

Глава десять. Консул и медведь

Джон Фаа и остальные главы семейств решили держать курс на Троллесанд, главный порт Лапландии. В городе обитал консул ведьм, а Джон Фаа понимал, что без помощи ведьм, или, по крайней мере, без их дружеского нейтралитета, спасти плененных детей будет невозможно.

Свои идеи он изложил на следующий день Лире и Фардеру Кораму, когда морская болезнь девочки слегка отступила. Солнце ярко сияло на небе, а зеленые волны налетали на нос корабля, разбиваясь потоками белой пены. Наверху, на палубе, там, где резвился ветерок и взволнованные воды искрились солнечным сиянием, Лира почти не чувствовала себя больной; Пантелеймон, тем временем, открыл для себя восторг полета морской чайки, а потом и буревестника, едва не касавшегося крыльями гребней волн, и Лира так увлеклась ликованием деймона, что позабыла о страданиях обитателя суши.

Джон Фаа, Фардер Корам и еще несколько человек сидели на корме корабля под солнечными лучами, строя планы на будущее.

— Итак, Фардер Корам знает этих Лапландских ведьм, — начал Джон Фаа. — И, если не ошибаюсь, они кое-чем ему обязаны.

— Да, Джон, — согласился Корам. — Это случилось сорок лет назад, но такой срок ничто для ведьмы. Они живут много раз по сорок лет.

— А как получилось, что ведьмы оказались у тебя в долгу, Фардер Корам? — спросил Адам Стефански, на чьих плечах лежала ответственность за военные операции.

— Я спас жизнь ведьме, — объяснил Фардер Корам. — Она упала с неба, ее преследовала огромная красная птица, подобной который я не видел никогда. Ведьма была ранена, и упала в топь, а я пошел искать ее. Она уже тонула, когда я втащил ее в лодку и подстрелил огромную птицу. Птицу засосала трясина, к моему сожалению, поскольку она была большой как выпь и огненно-красной.

— Дальше, — прошептали слушатели, захваченные рассказом Фардера Корама.

— Когда ведьма оказалась у меня в лодке, — продолжил он, — я испытал самые страшное потрясение за всю свою жизнь, потому что у этой молодой женщины не было деймона.

Это было равносильно фразе «У нее не было головы». Сама мысль о таком явлении была отвратительна. Мужчин передернуло, их деймоны ощетинились, встряхнулись или хрипло каркнули, и их пришлось успокаивать. Пантелеймон содрогнулся в руках Лиры, сердца девочки и деймона бились в унисон.

— По крайней мере, — продолжил Фардер Корам, — так мне показалось. Увидев как она упала с неба, я сразу понял, что передо мной ведьма. Она выглядела как молодая женщина, может быть похудей и покрасивей, чем большинство, но отсутствие деймона изменило мое отношение к ней.

— Значит у них нет деймонов, у ведьм? — спросил другой мужчина, Майкл Канцона.

— Возможно их деймоны невидимы, — вмешался Адам Стефански. — Он все время был там, но Фардер Корам не видел его.

— Ты ошибаешься, Адам, — Фардер Корам покачал головой. — Его там не было. Ведьмы обладают силой расставаться со своими деймонами на долгое время и многие мили, чего не можем мы. Возникни такая необходимость, и они готовы отправить своих деймонов в дальные дали на крыльях ветров или облаках, или глубинами океана. А та ведьма, которую нашел я, не провела со мной и часа, когда примчался ее деймон, поскольку почувствовал ее страх и понял, что ведьма нуждается в нем. Да и кроме того, хотя ведьма не открыла мне правду, я думаю, что огромная красная птица, которую я застрелил, была деймоном другой ведьмы, ведущим погоню. Боже! Я дрожал от одной мысли о содеянном. Знай я правду, я бы не сделал этого; я бы все, что угодно сделал на земле или на море; но это случилось. В общем, не было сомнения, что я спас ведьме жизнь, и она отплатила мне, сказав, что я могу позвать ее на помощь, если таковая потребуется. И однажды она действительно прислала мне помощь, когда Скраелинги попали в меня отравленной стрелой. Наши пути пересекались еще несколько раз… Ее саму я не видел со встречи на болоте, но я уверен, что она все помнит.

— Она живет в Троллесанде, эта ведьма?

— Нет-нет. Ведьмы живут в лесах и в тундре, а не в портовом городе, среди мужчин и женщин. Они связаны с дикой природой. Но в городе стоит дом их консула, и я поговорю с ним, не сомневайтесь.

Лире очень хотелось побольше узнать о ведьмах, но мужчины отвлеклись на разговор о топливе и запасах, а Лира вспомнила, что побывала еще не во всех закоулках корабля. Она пошла по палубе к носу, и скоро познакомилась со старым морским волком. Лира смахнула на него косточки, оставшиеся в кармане от съеденного на завтрак яблока. Моряк был человеком решительным и невозмутимым, и когда в ответ на свою ругань от услышал из уст малышки порцию отменной брани, предложил Лире свою дружбу. Моряка звали Джерри. Под его руководством, Лира узнала, что спастись от морской болезни можно занявшись делом, а в качестве лекарства годилась, например, уборка палубы, если, конечно, скрести ее «по-морскому». Лира с уважением отнеслась к рецепту и сложила одеяло на своей койке «по-морскому», потом разложила свои вещи в шкафу «по-морскому», «загружая» их в шкаф, а не «укладывая».

На третий день плаванья Лира влюбилась в жизнь на корабле. Она осмотрела весь корабль, от моторного отсека до мостика, и перезнакомилась со всем экипажем. Капитан Рокеби разрешил ей просигналить Голландскому фрегату, потянув за ручку парового свистка; кок выдержал ее вмешательство в процесс перемешивания сливового пудинга, и только решительный запрет Джона Фаа остановил ее от восхождения на фок-мачту, для осмотра горизонта из вороньего гнезда.

По мере того, как корабль продвигался к северу, дни становились холоднее. Пришлось перерыть содержимое трюмов в поисках непромокаемого костюма, который можно было бы переделать для Лиры, и Джерри научил Лиру шить — дело, которому девочка предавалась с удовольствием, хотя ранее, в Джорданском коледже, относилась к этому занятию с презрением и сбегала с уроков миссис Лонсдейл. Вместе, они соорудили водонепроницаемую сумку для алетиометра, которую Лира могла привешивать к поясу, как добавила Лира «на случай падения в море». Обезопасив таким образом прибор, Лира в непромокаемом плаще и зюйдвестке прижималась к поручням, наблюдая, как жалящие брызги разбиваются о нос и рассыпаются по палубе. Временами она еще страдала от морской болезни, особенно когда ветер крепчал и корабль взлетал к самым гребням серо-зеленых волн, и тогда Пантелеймон брался за дело, отвлекая Лиру своим низким полетом над пенистыми холмами в облике буревестника; и ощущая его безграничное ликование среди беснующихся волн и ветра, Лира забывала о тошноте. Время от времени, деймон пытался становиться рыбой, а однажды даже порадовал стайку дельфинов, присоединившись к ним под видом соплеменника. Дрожащая Лира стояла на полубаке и восторженно хохотала, глядя как ее любимый Пантелеймон, лоснящийся и могучий, выпрыгивал из воды с полдюжиной таких же гибких серых тел. Ему, конечно, приходилось держаться поближе к кораблю, поскольку он не мог удаляться от Лиры; но Лира ощущала его жажду мчаться вперед со всей возможной сокростью, наслаждаясь этой гонкой. Лира разделяла его удовольствие, хотя за видимой радостью скрывались боль и страх. А что, если ему понравиться быть дельфином больше, чем жить с ней на земле? Что тогда делать?

Друг-моряк стоял рядом, задержавшись, пока поправлял брезентовый чехол крышки переднего люка, чтобы посмотреть на деймона маленькой девочки, играющего с дельфинами. Деймон Джерри, морская чайка, сидела на шпиле, засунув голову под крыло. Моряк сразу понял переживания Лиры.

— Помню, когда я впервые вышел в море, моя Белисария еще не решила, какая форма ей ближе. Я был молод, а ей нравилось быть дельфином. Я боялся, что она навсегда останется такой. На моем первом корабле плавал старый моряк, который не мог сойти на землю, потому что его деймон принял облик дельфина. Он был отличным моряком, лучшим штурманом, какого я когда-либо знал; он мог заработать состояние на рыбной ловле, но он не был счастлив. Он никогда не был счастлив, пока не умер и его не похоронили в море.

— А почему деймонам нужно выбрать одну форму? — спросила Лира. — Я хочу, чтобы Пантелеймон всегда мог меняться. Так он и делает.

— Деймоны выбирают одну форму, и так будет всегда. Так приходит взросление. Однажды ты устанешь от его постоянных изменений и захочешь, чтобы деймон навсегда принял одну форму.

— Никогда не захочу!

— Конечно захочешь. Ты захочешь вырасти, как остальные девочки. А у постоянной формы есть свои преимущества.

— И какие?

— Она помогает понять, что ты из себя представляешь. Возьми, например, старушку Белсарию. Она морская чайка, а значит и во мне есть часть морской чайки. Я не важен, не роскошен и не красив, но я закален и могу выжить везде, всегда подыскать себе еду и компанию. И сознавать это совсем неплохо. Поэтому, когда твой деймон принимает окончательную форму, ты понимаешь, что ты за человек.

— А если деймон выберет форму, которая тебе не нравится?

— Ну, значит всю жизнь ты будешь испытывать неудовлетворенность. На свете живет множество людей, которые хотели бы иметь деймонам льва, а им достался пудель. И пока эти люди не поймут, что нужно радоваться тому, что у тебя есть, они будут жаловаться на жизнь. Это просто лишние переживания.

Лира слушала моряка, но ей не верилось, что когда-нибудь она вырастет.

Однажды утром воздух наполнил незнакомый запах, и корабль начал двигаться странно, переваливаясь с борта на борт вместо привычного ныряния вверх и вниз по волнам. Лира взлетела на палубу через минуту после пробуждения и жадно впилась глазами в землю: после бесконечных волн вид берега был непривычен, и хотя на море Лира провела всегда несколько дней, чувствовала она себя так, словно возвращалась на сушу после нескольких месяцев плаванья. Прямо перед кораблем возвышалась гора, белая от снега наверху и поросшая зеленью по бокам. У основания горы раскинулись маленький город и бухта: деревянные домики с высокими крышами, шпиль часовни, подъемные краны в гавани и облака чаек, кричащих и летающих кругами. Пахло рыбой, но сквозь этот запах пробивались ароматы суши: смола и земля, какие-то животные и мускус, и еще что-то холодное, простое и дикое: должно быть, снег. Это был запах Севера.

Тюлени резвились вокруг корабля, показывая свои дурацкие морды, прежде чем снова уйти под воду без малейшего всплеска. Ветер, срывавший пену с вершин белых гребней волн, был чудовищно холодным и пробирался в каждую щелочку в куртке Лиры, сшитой из волчьей шкуры. Скоро руки девочки заболели и онемели. Хотя Пантелеймон, приняв облик горностая, согревал Лире шею, стоять на ветру без дела было слишком холодно, даже ради первой встречи с тюленями, и Лира сбежала вниз, чтобы съесть на завтрак овсяную кашу и изучить берег сквозь иллюминаторы салона.

Внури гавани вода была спокойной, и пока корабль двигался мимо массивного мола, Лира поняла, что ей не хватает привычкой качки. Вместе с Пантелеймоном, она жадно следила, как корабль неторопливо приближался к пристани. В течение следующего часа рычание двигателя превратилось в тихое ворчание, голоса выкрикивали приказы или вопросы, веревки были сброшены, сходни спущены, луки открыты.

— Ну, Лира, — позвал Фардер Корам, — ты все упаковала?

Вещи Лиры были упакованы с момента пробуждения и осознания близости земли. Девочке оставалось только забежать в каюту, схватить сумку, и она была готова.

Первым делом, ожидавшим Лиру и Фардера Корама на берегу, был визит к консулу ведьм. Найти его дом не составило труда: маленький городок жался к гавани, а единственными зданиями, выделявшимися по размеру были часовня и дом губернатора. Консул жил в деревянном доме, выкрашенном зеленой краской, с видом на море, и когда гости позвонили, звук растревожил тишину улицы.

Слуга проводил их в маленькую гостиную и принес кофе. Вскоре сам консул вышел поприветствовать Лиру и Фардера Корама. Он оказался полным мужчиной с багровым лицом в строгом черном костюме, по имени Мартин Ланселиус. Его деймон был змеей, того же насыщенного и сияющего зеленого цвета, что и глаза консула — единственное, что выдавало его родство с ведьмами, хотя, честно говоря, Лира не знала, чем ведьма должна выделяться из толпы.

— Чем могу помочь вам, Фардер Корам? — спросил консул.

— У меня есть к вам две просьбы, доктор Ланселиус. Во-первых, мне необходимо встретиться с ведьмой, с которой я познакомился много несколько лет назад в болотистой стране Восточной Энглии. Ее зовут Серафина Пеккала.

Доктор Ланселиус сделал пометку серебряным карандашом и уточнил:

— Как давно вы встретили ее?

— Около сорока лет назад. Но, я думаю, она меня вспомнит.

— А вторая ваша просьба?

— Я представляю здесь семьи бродяжников, лишившихся детей. У нас есть причина предполагать, что некая организация ворует малышей, наших и других, и привозит их на Север по неизвестной причине. Я хотел спросить, слышали ли вы или ваши люди о чем-то подобном.

Доктор Ланселиус вежливо сделал глоток кофе.

— Да, существует вероятность того, что предупреждение о подобной деятельности могло добраться и до нас, — сказал он. — Но вы должны понимать, что наш народ и Северяне поддерживают самые сердечные отношения. Мне было бы трудно доказать необходимость побеспокоить их.

Фардер Корам кивнул, словно хорошо понял все сказанное.

— Я спросил на всякий случай, — объяснил он. — И я понимаю, что не стоит выяснять у вас, могу ли я получить нужную мне информацию иным способом. Именно поэтому сначала я и задал вопрос о знакомой мне ведьме.

Теперь доктор Ланселиус кивнул, словно понял, что имел в виду Фардер Корам. Лира следила за игрой, проходившей у нее на глазах, с недоумением и уважением. За понятными и вежливыми словами беседы скрывался тайный смысл, и Лира видела, что консул медленно подходил к какому-то решению.

— Ну что же, — продолжил он, — это правда. Поверьте, ваше имя нам небезызвестно, Фардер Корам. Серафина Пекката — королева клана ведьм обитающего вокруг Озера Энара. А что касается второго вопроса, вам должно быть понятно, что вы не слышали от меня ничего на интересующую вас тему.

— Разумеется.

— Итак, в этом городе действует филиал организации под названием Северная Компания Современных Исследований, которая официально ищет минералы, но на самом деле подчинятся некоей Общей Коллегии Жертвенников Лондона. Эта организация, как я случайно узнал, привозит на Север детей. В городе об этом мало известно; правители Норровея официально не в курсе происходящего. Дети здесь не задерживаются. Их увозят на какой-то отдаленный остров.

— Вы знаете куда, доктор Ланселиус?

— Нет. Я бы сказал, если бы знал.

— А вы знаете, что там с ними делают?

Впервые с начала разговора доктор Ланселиус взглянул на Лиру. Она бесстрастно встретила его взгляд. Маленькая зеленая змея подняла голову с воротника консула, и тонкий язычок несолько раз мелькнул у уха доктора Ланселиуса.

Консул продолжил:

— Я слышал фразу «процесс Майштадт», связанную с похищениями. Думаю, они используют это выражение, чтобы не объяснять, что именно ни делают. Я также слышал слово «Вмешательство», но не знаю, что оно означает.

— Сейчас в городе есть похищенные дети? — спросил Фардер Корам.

Он гладил мех своего деймона, пока та в напряжении сидела у него на коленях. Лира обратила внимание, что деймон перестала мурлыкать.

— Нет, думаю нет, — покачал головой доктор Ланселиус. — Группа человек из двенадцати приезжала неделю назад, но уехала позавчера.

— О! Совсем недавно? Это нас обнадеживает. Как они уехали отсюда, доктор Ланселиус?

— На санях.

— И вы не знаете, куда они отправились?

— Нет. Нам это неинтересно.

— Да, это понятно. Тогда, сейчас, после того, как вы честно рассказали мне все, что знаете, я хотел бы задать вам еще один вопрос. Если бы вы были на моем месте, какой вопрос вы задали бы Консулу Ведьм?

Впервые с начала беседы доктор Ланселиус улыбнулся.

— Я бы спросил, как я могу нанять боевого медведя, — объявил он.

Лира выпрямилась и почувствовала, как сильно стукнуло сердце Пантелеймона.

— Я думал, что все боевые медведи состоят на службе у Коллегии Жертвенников, — удивился Фардер Корам. — То есть, у компании Северные Исследования, или как там они себя называют.

— Есть по крайней мере один, с которым можно попытаться договориться. Вы найдете его на станции саней, в конце улицы Лангокур. Он там зарабатывает себе на жизнь. Но, зная его характер и страх, который он вызывает у собак, могу предположить, что он там не задержится.

— Значит он отступник?

— Похоже на то. Его зовут Йорек Барнисон. Вы спросили, что бы спросил я, и я ответил вам. А теперь я скажу вам, что бы я сделал: я бы не упустил шанс пригласить в экспедицию боевого медведя, даже если бы он находился в другом городе за много миль, что уж говорить о станции саней неподалеку.

Лира едва справлялась с нетерпением. Фардер Корам, однако, хорошо знал этикет официальных встреч, а потому спокойно взял с тарелки еще один медовый пирог со специями. Доктор Ланселиус, тем временем, повернулся к Лире.

— Насколько мне известно, у тебя есть алетиометр, — сказал он, немало удивив девочку, ибо откуда доктор мог узнать о приборе?

— Да, — подтвердила она и, при поддержке Пантелеймона, выразившегося в несильном щипке, добавила. — Вы хотите посмотреть на него?

— Очень хотел бы.

Довочка неловко вытащила прибор из водонепроницаемой сумки и передала консулу бархатную упаковку. Доктор Ланселиус открыл ее и с величайшей осторожностью поднес алетиометр к лицу, рассматривая его как Ученый рассматривает редкий манускрипт.

— Какая изысканная работа, — прошептал он. — Я видел и другие образцы, но ни один не был столь изящен, как этот. А у тебя есть книги для его чтения?

— Нет, — начала Лира, но прежде чем она успела сказать что-то еще, в разговор вмешался Фардер Корам.

— Нет, и очень сожалеем об этом, поскольку несмотря на обладание алетиометром, мы не можем читать его предсказания. Это такая же тайна, как и состав чернил которые Хиндусы использовали для предсказания будущего. А ближайшая книга для чтения, о которой я слышал, находится в аббатстве Святого Иоанна в Гейдельберге.

Лира поняла, почему Фардер Корам не позволил ей вести беседу: он не хотел, чтобы доктор Ланселиус узнал о даре девочки. Но она видела то, чего Фардер Корам видеть не мог, а именно волнение деймона доктора Ланселиуса, и сразу поняла, что притворство не доведет до добра.

И Лира заговорила, обращаясь то ли к доктору Ланселуису, то ли к Фардеру Кораму:

— Вообще-то я могу читать его.

Ей ответил консул:

— Это говорит о твоей мудрости. А как прибор попал к тебе?

— Мастер Джорданского колледжа в Оксфорде дал мне его, — обяснила Лира. — Доктор Ланселиус, вы знаете, кто сделал алетиометр?

— Говорят, что все алетиометры были созданы в Праге, — начал консул. — Ученый, который изобрел эти приборы, очевидно пытался обнаружить способ измерять степень влияния планет, согласно идеям астрологии. Он хотел создать устройство, которое тянулось бы к влиянию Марса или Венеры так же, как стрелка компаса тянется к северному полюсу. Ему не удалось воплотить в жизнь свои идеи, но собранный механизм реагировал на что-то, хотя никто не понимал, на что именно.

— А почему решили нарисовать символы?

— Ну, дело было в семнадцатом веке. Тогда символы и знаки царили во всех областях науки. Строения и картины создавались так, чтобы их можно было читать как книги. Все имело второй смысл; если заполучить нужный словарь, можно читать саму Природу. Так что неудивительно, что нашлись философы, которые использовали символизм своего времени, чтобы переводить знания, поступающие из таинственного источника. Но, знаешь, их всерьез не использовали почти два века.

Доктор Ланселиус вернул прибор Лире и добавил:

— Можно я задам вопрос? Без книг для чтения, как ты трактуешь показания?

— Я должна очистить разум, а потом смотреть как в воду. Нужно позволить глазам найти правильный уровень, потому что только он будет в фокусе. Примерно так.

— А можешь показать мне, как ты это делаешь?

Лира посмотрела на Фардера Корама, желая сказать да, но ожидая одобрения. Мужчина кинул.

— Что мне спросить? — спросила Лира.

— Каковы намерения Татаров относительно Камчатки?

Это было нетрудно. Лира протянула пальцы к верблюду, который означал Азию, которая, свою очередь, означала татар; к рогу изобилия, который означал Камчатку из-за ее золотых шахт; и к муравью, который означал деятельность, а значит цель и намерения. Потом она замерла, позволив разуму удержать все три символа в фокусе и расслабилась в ожидании ответа, который пришел почти сразу. Длинная игла задрожала на дельфине, шлеме, ребенке, якоре, танцуя между ними и касаясь тигеля в сложном узоре, который глаза Лиры отслеживали без колебаний, но который был непонятен присутствующим мужчинам.

Когда движения стрелки несколько раз повторились, Лира подняла глаза. Она моргнула раз или два, словно выходя из транса, и объявила:

— Они притворятся, что собираются в атаку, но на самом деле не собираются развязывать войну, потому что расстояние слишком велико и им придется опасно растянуть войска.

— Расскажешь мне, как ты прочитала это?

— Одно из значений дельфина это игра, он любит разыгрывать, — объяснила Лира. — Я знаю, что это пятнадцатый символ, потому что стрелка остановилась пятнадцать раз, и именно это я видела очень четко. А шлем означает войну. Объединив эти символы, можно сказать, что кто-то собирается на войну, но на самом деле просто создает видимость. А ребенок позволяет добавить — это означает трудность — что атаковать будет слишком трудно, потому что войска будут растянуты как якорная веревка. В общем, я так это вижу.

Доктор Ланселиус кивнул.

— Изумительно, — обявил он. — Я очень благодарен тебе. Я это не забуду.

Потом он странно покосился на Фардера Корама, и снова взглянул на Лиру.

— Могу я попросить тебя еще раз продеймонстрировать нам свои способности? — спросил он. — Если ты выглянешь из окна, ты увидишь навес с висящими на стене ветками облачных сосен. Одной из них пользовалась Серафина Пеккала, остальных она не касалась. Можешь найти нужную?

— Конечно! — закричила Лира, горя желанием еще раз продеймонстрировать свое умение. Она взяла алетиометр и заторопилась наружу. Ей хотелось посмотреть на облачные сосны, которые ведьмы использовали для полетов, и которые Лира никогда не видела.

Мужчины стояли у окна и смотрели, как маленькая девочка пробиралась к навесу по глубокому снегу — Пантелеймон прыгал рядом с ней в виде зайца — потом остановилась перед висящими ветками, опустив голову и вглядываясь в прибор. Вскоре она потянулась и уверенно взяла одну веточку из множества висящих.

Доктор Ланселиус кивнул.

Лира, взволнованная и горящая желанием взлететь, подняла ветку высоко над головой и побежала к дому, играя в ведьму. Консул повернулся к Фардеру Кораму и тихо спросил:

— Вы понимаете, что это за ребенок?

— Она дочь лорда Азраэля, — сказал Фардер Корам. — А ее мать миссис Коултер из Коллегии Жертвенников.

— А помимо этого?

Старому бродяжнику пришлось покачать головой.

— Нет, — признался он. — Больше я ничего не знаю. Но она странное невинное создание, и я ни за что не причинил бы ей вреда. Как ей удается читать алетиометр, я не могу себе представить, но я верю ей, когда она толкует его. Почему, доктор Ланселиус? Что вы знаете о ней?

— Много веков среди ведьм ходили слухи об этом ребенке, — начал консул. — Потому что ведьмы жили так близко к месту, где вуаль между мирами тонка, что слышали как бессмертные время от времени шептали нам голосами созданий, которые могут перемещаться между мирами. Они говорили о ребенке, чье великое предназначение может быть исполнено только где-то в другом месте — не в этом мире — но далеко за ним. Без этого ребенка мы все умрем. Так говорят ведьмы. Но ребенок должен выполнить предназначение, не зная, что делает, потому что в ее незнании наше спасение. Понимаете, Фардер Корам?

— Нет, — вновь признался Фардер Корам. — Честно говоря, не понимаю.

— Это означает, что девочка должна быть вольна совершать ошибки. Нам остается надеяться, что она их не совершит, но вести ее за собой мы не можем. Я рад, что мне довелось увидеть малышку.

— Но почему вы уверены, что она тот самый особенный ребенок? И что это за существа, которые могут путешествовать между мирами? Я не понимаю вас, доктор Ланселиус, хотя верю, что вы честный человек…

Прежде чем консул смог ответить, дверь открылась, и вошла Лира с сосновой веточкой.

— Это та самая! — объявила Лира. — Я проверила их все, и это она, я уверена. Но она не хочет взлететь в моих руках.

— Это изумительно, — признался консул. — Тебе повезло, что ты владеешь таким прибором, и я могу только пожелать тебе удачи в дальнейшей работе с ним. Но я хочу, чтобы ты взяла с собой еще кое-что…

Консул отломил часть веточки.

— С ней действительно можно летать? — спросила Лира.

— Да, можно. Но ты же не ведьма. Я не могу отдать тебе всю ветку, потому что она нужна мне, чтобы связываться с Серафиной, но и этого хватит. Приглядывай за ней.

— Хорошо, — сказала она. — Спасибо.

Она спрятала веточку в сумку, рядом с алетиометром. Фардер Корам прикоснулся к сосновой ветке словно на удачу. На его лице застыло странное выражение, которое Лира никогда еще не видела: почти страстное желание. Консул проводил гостей до двери, где он пожал руку и Фардеру Кораму, и Лире.

— Надеюсь, ваше предприятие будет удачным, — сказал он и застыл на пороге, в обжигающем холоде, чтобы посмотреть, как гости уходят по тихой улице.

— Он знал ответ о татарах, он мог меня не спрашивать, — объявила Лира Фардеру Кораму. — Так сказала алетиометр, но я не стала говорить об этом консулу. Стрелка показывала на тигель.

— Я подозреваю, что он испытывал тебя, дитя. Но ты правильно поступила, что была вежлива, поскольку мы не знаем, что на уме у консула. А насчет медведя он дал нам очень полезный совет. Сами мы ни за что не догадались бы спросить про медведя.

Они нашли дорогу к станции саней, которая оказалась парой бетонных складов, скрывавшихся на заросшем кустарником пустыре, где меж камней росли тонкие сорянки и плескались лужи ледяной грязи. Угрюмый мужчина в офисе заявил, что медведь заканчивает работать в шесть, но если незнакомцы хотят поговорить с ним, им лучше поторопиться, потому что медведь сразу отправляется во двор позади Бара Айнарсона, где ему наливают выпивку.

Узнав все, что нужно о медведе, Фардер Корам повел Лиру к лучшему продавцу одежды в городе, чтобы защитить девочку от холода. Они купили парку, сделанную из кожи северного оленя, потому что шерсть северного оленя полая и хорошо спасает от холода; и капюшон с подкладкой из меха росомахи, потому что на нем не образуется лед при дыхании. Они купили нижнее белье и вкладыши в обувь из кожи с ног северного оленя, и шелковые перчатки, одевающиеся под большие меховые руковицы. Ботинки и рукавицы были сделаны из кожи с передних ног северного оленя, потому что там она особенно жесткая, а на подошву для ботинок пошла кожа бородатого тюленя — такая же жесткая как у моржа, но не такая тяжелая. Наконец, они купили водонепроницаемую накидку из полупрозрачного кишечника тюленя, которая накрыла Лиру с головы до ног.

Надев все купленное на себя, с шелковым шарфом вокруг шеи, шерстяной шапочкой на ушах и большим капюшоном, натянутым сверху, Лира тут же запарилась, но утешила себя мыслью, что экспедиция отправлялась в места, где климат был гораздо холоднее.

Джон Фаа управлял разгрузкой корабля, и сразу насторожился, услышав рассказ консула, и посерьезнел, когда узнал о медведе.

— Пойдем к нему сегодня же вечером, — объявил он. — Вы когда-нибудь разговаривали с подобным созданием, Фардер Корам?

— Да, приходилось. И даже сражался с одним, но, благодаря Господу, у меня была поддержка. Нам придется вести с ним переговоры, Джон. Он наверняка запросит немало, и будет вести себя грубо и заносчиво, но мы должны уговорить его присоединиться к нам.

— Должны? А та ведьма?

— Она далеко отсюда, к тому же, теперь она королева клана, — объявил Фардер Корам. — Я надеялся отправить ей послание, но похоже, что ответа придется ждать слишком долго.

— Ну, что же. Теперь позволь мне рассказать тебе, что нашел я, старый друг, — Джон Фаа сгорал от нетерпения поведать свои новости. На пристани он познакомился со старателем, Новым Датчинином из страны Техас. Оказалось, что у старателя, помимо всего прочего, есть воздушный шар.

Экспедиция, к которой старатель надеялся присоединиться, распалась из-за отсутствия финансирования еще до того, как покинула Амстердам, так что он остался без дела.

— Думаю, нам может пригодиться помощь аэронавта, Фардер Корам! — сказала Джон Фаа, потирая свои огромные руки. — Я убедил его присоединиться к нам. Похоже, нам повезло, что мы пришли именно в этот город.

— Нам бы еще больше повезло, если бы мы поняли, куда идти дальше, — вздохнул Фардер Корам. Но ничто не могло испортить настроение Джона Фаа, увлеченного началом похода.

Когда стемнело, а припасы и оборудование были аккратно выгружены с корабля и стояли на пристани, Фардер Корам и Лира пошли вдоль мола в поисках Бара Айнарсона. Найти его оказалось нетрудно: грубое бетонное сооружение с красной неоновой вывеской, мигавшей над дверью, сквозь покрытые изморозью окна которого доносились громкие голоса.

Узкий переулок рядом с баром вел на задний двор и обрывался у металлических ворот, где над замерзшей грязью был сооружен кривой навес. Смутный желтый свет, пробивавшийся через заднее окно бара, освещал огромную светлую форму, скорчившуюся на земле и рычащую над огромным куском мяса, которое существо держало в лапах. Лире бросились в глаза окровавленная морда, маленькие злобные черные глазки и гора свалявшегося, желтоватого меха. Медведь урчал, хрустел и всхлипывал.

Фардер Корам остановился у ворот и позвал:

— Йорек Барнисон!

Медведь замер. Можно было предположить, что он смотрит прямо на незваных гостей, но на окровавленной морде невозможно было прочитать эмоции.

— Йорек Барнисон, — повторил Фардер Корам. — Можно поговорить с тобой?

Сердце Лиры колотилось в груди. Присутствие медведя заставило ее ощутить близость холода, опасности, грубой силы, которую, однако, контролировал разум, но не человеческий разум — разум, совсем не знавший, что такое человек, потому что у медведей не было деймонов. Странное огромное существо вгрызалось в мясо с необъяснимым отчаянием, и Лира почувствовала привязанность и жалость к одинокому зверю.

Медведь бросил ногу северного оленя в грязь и тяжело опустился на четыре лапы, повернувшись к воротам. Потом он тяжело поднялся во весь рост, десять или больше футов в высоту, словно пытался показать, как он могуч, чтобы напомнить незнакомцам, что ворота для него не преграда, и заговорил с ними с высоты:

— Ну? И кто вы?

Его голос был таким глубоком, что, казалось, содрогал землю. Противный запах, исходивший от его тела, наполнил воздух.

— Я Фардер Корам из бродяжников Восточной Энглии. А эта маленькая девочка — Лира Белакуа.

— Что вам нужно?

— Мы хотим предложить тебе работу, Йорек Барнисон.

— Я не работаю.

Медведь снова опустился на четыре лапы. Было трудно определись, какие эмоции захватили медведя — низкий голос был очень глубок и ровен.

— Что ты делаешь на станции саней? — продолжил Фардер Корам.

— Ремонтирую сломанную технику и железные предметы. Поднимаю тяжелые вещи.

— И что это за работа для боевого медведя?

— Оплачиваемая.

За спиной медведя приоткрылась дверь бара. Выглянувший мужчина осторожно поставил на землю большой глиняный кувшин, прежде чем заметил гостей.

— Кто это? — спросил он.

— Незнакомцы, — отрезал медведь.

Владелец бара замешкался, осматривая мужчину и девочку, но медведь внезапно повернулся к бару, и мужчина испуганно юркнул внутрь и захлопнул дверь. Медведь подцепил когтем ручку кувшина и поднес его ко рту. До Лиры донесся запах спирта от пролитых капель.

Сделав несколько глотков, медведь поставил кувшин на землю и повернулся, чтобы снова впиться в мясо, словно позабыв о Фардере Кораме и Лире; но затем он снова заговорил.

— Что за работу вы предлагаете?

— Похоже, нас ждут битвы, — сказал Фардер Корам. — Мы едем на север в поисках места, где держат похищенных детей. Когда мы найдем это место, нам придется драться, чтобы освободить детей. Потом мы повезем их домой.

— Чем вы собираетесь платить?

— Я не знаю, что предложить тебе, Йорек Барнисон. Если тебе нужно золото, оно у нас есть.

— Не нужно.

— Чем тебе платят на станции?

— Мне дают мясо и выпивку.

Медведь замолчал. Потом он отбросил обглоданную кость и снова поднес к морду кувшин, заглатывая крепкий алкоголь как воду.

— Извини меня за этот вопрос, Йорек Барнисон, — продолжил Фардер Корам. — Но ты мог бы жить свободной гордой жизнью во льдах, охотясь за тюленями и моржами, или ты мог бы пойти на войну и получить хорошие трофеи. Что связывает тебя с Троллесандом и Баром Айнарсона?

Лира вздрогнула. Ей бы и в голову не пришло задать медведю вопрос, равносильный оскорблению, который мог бы легко разъярить огромного зверя, и Лира подивилась мужеству Фардера Корама. Йорек Барнисон поставил кувшин на землю и подошел поближе к воротам, чтобы посмотреть в лицо собеседнику. Фардер Корам выдержал его взгляд.

— Я знаю людей, которых вы ищете, убивающих детей, — проговорил медведь. — Они ушли из города позавчера и увели детей с собой на север. Никто не расскажет вам о них; горожане делают вид, что ничего не замечают, потому что убивающие детей приносят городу доход. Сам я не люблю убивающих детей и отвечу вам вежливо. Я живу здесь и пью спиртное, потому что местные жители забрали мое вооружение, а без него я могу охотиться на тюленей, но не могу пойти на войну; я уже не панцербьерн; война это море, в котором я плаваю, и воздух, которым я дышу. Местные жители угостили меня выпивкой и поили до тех пор, пока я не заснул, а потом забрали у меня все мое вооружение. Если бы я знал, где они скрывают его, я разнес бы ради него весь город. Если вы хотите, чтобы я помогал вам, вот моя цена: верните мне мое вооружение. Сделайте это, и я буду служить вам в походе, пока не погибну или поход не увенчается успехом. Плата за мою помощь — мое вооружение. Я хочу вернуть его, тогда мне больше не понадобится выпивка.

Глава одиннадцать. Броня

По возвращению на корабль и Фардер Корам, и Джон Фаа, и прочие лидеры проводили много времени в салоне, совещаясь. Лира же отправилась к себе в каюту, чтобы посмотреть показания алетиометра. Не прошло и пяти минут, как она точно узнала, где находится броня медведя, и почему будет трудно вернуть ее.

Она задавала себе вопрос, не пойти ли ей в салон и не рассказать ли Джону Фаа и остальным, но решила, что они ее сами спросят, если захотят узнать. Возможно, они уже знали.

Она лежала на своей койке, думая о диком громадном медведе, и о том, как беспечно он пил свой огненный напиток, об одиночестве в его грязной каморке. Как хорошо быть человеком, когда с тобой всегда твой собственный деймон, с которым можно поговорить! В тиши спящего корабля, в отсутствии постоянного скрипа металла и дерева или урчания мотора, или журчания воды вдоль борта, Лира постепенно погружалась в сон; Пантелеймон уже спал на ее подушке.

Ей снился ее великий отец, заключенный в тюрьму, когда, совершенно безо всякой причины, она проснулась. Сколько было времени, она не знала. Каюту заливал слабый свет, который она приняла за лунный, и он осветил ее новые меха на холодную погоду, неподвижно лежащие в углу каюты. Как только она их увидела, ей снова захотелось их примерить.

Надев их, она решила выйти на палубу, открыла люк и выбралась наружу.

Она сразу же увидела, что на небе происходит нечто необычное. Она думала, что это облака, двигающиеся и трепещущие от нервного возбуждения, но Пантелеймон прошептал: — Аврора!

Удивление было столь сильным, что ей пришлось схватиться за поручни, чтобы не упасть.

Это великолепное зрелище заполняло все северное небо; его масштабы были непостижимы. Словно с самих небес свисали и трепетали изящные огромные завесы света. Светло-зеленые и розовые, и такие же прозрачные, как тончайшая ткань, огненно-красные по нижнему краю, они мерцали и свободно двигались грациознее самого искусного танцора. Лире казалось, что она даже слышит их: тихий шелест огромного пространства. Она была глубоко тронута — это было так красиво, почти свято; она чувствовала подступающие слезы, и слезы дробили свет еще больше, превращая его в призматические радуги. Прошло немного времени, прежде чем она осознала, что впадает в транс, подобный тому, когда она смотрела на алетиометр. Возможно, спокойно подумала она, то, что управляет стрелкой алитеометра, заставляет мерцать и Аврору. Это может быть и сама Пыль. Она подумала так, но мысль ускользнула, и вспомнила она об этом лишь много позже.

И пока она смотрела, казалось, что образ города оформился за пеленой и потоками полупрозрачного света: башни и соборы, медового цвета храмы и колоннады, широкие бульвары и залитые солнцем парки. У нее закружилась голова от подобного зрелища, как будто она смотрела не вверх, а вниз, и сквозь такую бездну, которую ничто не сможет преодолеть. Это было на расстоянии вселенной.

Но что-то двигалось сквозь нее, и пытаясь сфокусировать взгляд на движении, она почувствовала слабость и головокружение, потому что та движущаяся песчинка не была ни частью Авроры, ни другой вселенной за ней. Она находилась в небе над крышами домов города. Четко увидев её, Лире пришлось окончательно проснуться, и небесный город исчез.

Нечто подлетело ближе и облетело корабль на распростертых крыльях. Затем оно скользнуло вниз и приземлилось, часто взмахивая своими мощными крыльями, и остановилось на дощатой палубе всего в нескольких ярдах от Лиры.

В лучах Авроры она увидела большую птицу, прекрасного серого гуся, чья голова была увенчана проблеском кипельно-белого. И всё же это была не птица: это был деймон, хотя никого, кроме Лиры в поле зрения не было.

Птица заговорила:

— Где Фардер Корам?

И неожиданно Лира поняла, кто это. Это деймон Серафимы Пеккала, королевы клана, колдуньи — подруги Фардера Корама.

Заикаясь, она ответила:

— Я… он… я пойду и позову его…

Она повернулась и быстро скользнула вниз через люк к каюте, которую занимал Фардер Корам, и открыв дверь, сказала в темноту:

— Фардер Корам! Прибыл деймон колдуньи! Он ждёт на палубе! Он прилетел сюда совсем один — я видела, как он летел по небу…

Старик сказал:

— Попроси подождать его на юте, дитя.

Гусь величественно прошествовал к корме корабля, где он осмотрелся, будучи одновременно изысканным и диким, и являясь причиной благоговейного страха Лиры, которая чувствовала себя, как будто она развлекала привидение.

Потом поднялся закутанный в теплую одежду Фардер Корам, по пятам за ним следовал Джон Фаа. Оба старца уважительно поклонились, и их деймоны так же поприветствовали посетителя.

— Приветствую тебя! — сказал Фардер Корам. — И я счастлив и горд снова видеть тебя, Кайса. Не хотел бы ты пройти внутрь, или предпочтешь остаться здесь на воздухе?

— Я бы предпочел остаться снаружи. Благодарю тебя, Фардер Корам. Тебе достаточно тепло?

Колдуньи и их деймоны не чувствовали холода, но они знали, что прочие люди его ощущают.

Фардер Корам заверил его, что они тепло закутаны и спросил:

— Как поживает Серафина Пеккала?

— Она шлет тебе поклон, Фардер Корам, и она здорова и сильна. Кто эти двое людей?

Фардер Корам представил их обоих. Гусь-деймон не отрывал глаз от Лиры.

— Я слышал об этом ребенке, — сказал он. — Колдуньи говорят о ней. Итак, вы прибыли, чтобы начать войну?

— Не войну, Кайса. Мы собираемся освободить детей, которых у нас украли. И я надеюсь на помощь колдуний.

— Не все из них помогут. Некоторые кланы сотрудничают с охотниками за Пылью.

— Вы так называете Коллегию жертвенников?

— Я не знаю, что это за коллегия. Они охотники за Пылью. Они появились у нас десять лет назад с философскими инструментами. Они заплатили, чтобы мы им позволили возвести станцию на наших землях, и они учтиво обращались с нами.

— Что такое Пыль?

— Она с небес. Некоторые говорят, что она всегда там была, другие — что она свежевыпавшая. Несомненно лишь то, что когда людям становится о ней известно, их захлестывает страх, и они ни перед чем ни остановятся, чтобы узнать что это такое. Но это совершенно не касается колдуний.

— А где они сейчас, эти охотники за Пылью?

В пяти днях пути на северо-восток отсюда, в месте под названием Болвангар[3]. Наш клан не заключал с ними никаких соглашений, и вследствие наших долгосрочных обязательств перед вами, Фардер Корам, я прибыл, чтобы показать вам, как найти этих охотников за Пылью.

Фардер Корам улыбнулся, а Джон Фаа всплеснул пухлыми руками от удовлетворения.

— Премного благодарны вам, сэр, — сказал он гусю. — Но скажите нам, знаете ли вы что-нибудь ещё об этих охотниках за Пылью? Что они делают в этом Болвангаре?

— Они возвели здания из металла и бетона, и несколько подземелий. Они сжигают уголь, который привозят за большие деньги. Мы не знаем, чем они занимаются, но над этим местом и на мили вокруг пахнет ненавистью и страхом.

— А как они защищены?

— У них банда северных татар, вооруженных ружьями. Они — хорошие солдаты, но им не хватает практики, так как никто и никогда не атаковал это поселение с тех пор, как его построили. Еще там проволочное заграждение под ямтарическим током. Возможно, там есть и другие защитные устройства вокруг комплекса, о которых мы не знаем, потому что, как я сказал, они не представляют интереса для нас.

Лира разрывалась от желания задать вопрос, и гусь-деймон знал это и посмотрел на нее, словно разрешая.

— Почему колдуньи говорят обо мне? — сказала она.

— Из-за твоего отца и его знаниях о других мирах, — ответил деймон.

Это удивило всех троих. Лира взглянула на Фардера Корама, который вернул немного удивленный взгляд, и на Джона Фаа, который выглядел обеспокоенным.

— Другие миры? — сказал Джон Фаа. — Извините меня, сэр, но какие могут быть миры? Вы имеете в виду звезды?

— Совсем нет.

— Возможно, мир духов? — сказал Фардер Корам.

— Нет.

— Это город в свете? — сказала Лира. — Это ведь он?

Гусь повернул к ней свою величественную голову. Его глаза были голубыми, окруженные тонкой линией небесно-голубого, и их взгляд был напряженным.

— Да, — сказал он. — Колдуньи знают о других мирах уже много тысячелетий. Иногда их можно увидеть в свете Авроры. Они совсем не являются частью этой вселенной; даже самые далекие звезды — часть вселенной, но сияние показывает совершенно иную вселенную. Не находящуюся дальше, но пересекающуюся с данной. Здесь, на палубе, существуют миллионы иных вселенных, и они не знают друг о друге…

Он поднял свои крылья и широко взмахнул ими, после чего снова их сложил.

— Там, — сказал он, — я только что встряхнул десять миллионов иных миров, и они ничего не знали об этом.

— А почему там? — спросил Фардер Корам.

— Потому что заряженные частицы Авроры могут утончать материю этого мира так, что мы на какое-то время можем увидеть их. Колдуньи всегда это знали, но мы редко говорим об этом.

— Мой отец верит в это, — сказала Лира. — Я знаю, потому что слышала, как он говорил и показывал изображения Авроры.

— Это как-то касается Пыли? — спросил Джон Фаа.

— Кто знает? — ответил гусь-деймон. — Я только могу вам сказать, что Охотники за Пылью боятся её как страшнейшего яда. Поэтому они и лишили свободы лорда Азраэля.

— Но почему? — сказала Лира.

— Они думают, что он намерен каким-то образом использовать Пыль, чтобы создать мост между этим миром и миром за Авророй.

Голова Лиры была странно легкой.

Она слышала, как Фардер Корам спросил: «А он собирается?»

— Да, — ответил гусь-деймон. — Они не верят, что он способен на это, потому что вообще считают его сумасшедшим из-за его веры в существование иных миров. Но это правда: таково его намерение. Он является настолько могущественной фигурой, что они боятся его вмешательства в их планы, поэтому они заключили договор с панцербьёрнами о его поимке и держат его в заключение в крепости Свельбард от греха подальше. Некоторые говорят, они помогли новому королю получить трон, как часть сделки.

Лира спросила: «А колдуньи хотят, чтобы он создал этот мост? Они на его стороне, или против него?»

— Это слишком сложный вопрос, чтобы на него ответить. Во-первых, колдуньи не едины. В нашей среде бытуют различные мнения. Во-вторых, мост Лорда Азраэля станет причиной войны, которая начнется в настоящем между колдуньями и различными другими силами, некоторые из которых принадлежат миру духов. Обладание мостом, если он все же существует, даст большие преимущества любому, кто владеет им. В-третьих, клан Серафины Пеккало — мой клан — еще не входит в союз, хотя мы испытываем давление, принуждающее нас открыто стать на ту или иную сторону. Видишь ли, это вопросы высокой политики, на них нелегко ответить.

— А как насчёт медведей? — не унималась Лира. — На чьей они стороне?

— На стороне того, кто заплатит. Их не интересуют все эти вопросы, у них нет деймонов; им плевать на проблемы людей. По крайней мере, медведи раньше были такими, но мы слышали, что их новый король собирается менять старый образ жизни… В любом случае, Охотники за Пылью заплатили им за пленение Лорда Азраэля, и они будут держать его в Свельбарде до тех пор, пока последняя капля крови не вытечет из тела последнего медведя.

— Но не все медведи! — сказала Лира. — Есть один, который не в Свельбарде. Он — медведь-изгой, и он пойдёт с нами.

Гусь кинул на Лиру еще один из своих пронизывающих взглядов. На этот раз она могла почувствовать его холодное удивление.

Фардер Корам беспокойно поерзал и произнёс:

— Дело в том, Лира, что я не уверен, что он пойдёт. Мы слышали, что он связан кабальным договором; он не свободен, как мы думали. Он отбывает наказание. Пока он не освобождён, он не сможет пойти с нами, есть броня или нет брони; её он тоже никогда не вернет.

— Но он сказал, что его обманули! Они напоили его, и украли броню!

— Мы слышали другую историю, — сказал Джон Фаа. — Он опасный негодяй, вот то, что мы слышали.

— Если, — страстно начала Лира, она едва могла вымолвить слово от возмущения, — если алетиометр что-то говорит, я знаю, что это правда. А я это спрашивала, и он ответил, что медведь говорил правду, что они действительно обманули его, и что это они лгут, а не он. Я верю ему, Лорд Фаа! Фардер Корам — вы тоже его видели, и вы ему верите, ведь так?

— Я думал, что верю, дитя. Я не столь во всем уверен, как ты.

— Но чего они боятся? Неужели они думают, что он будет убивать людей направо и налево, как только наденет броню? Он и сейчас может убивать их сотнями!

— Он это делал, — сказал Джон Фаа. — Ну, если не сотни, то десятки. Когда они впервые забрали его броню, он рвал и метал в поисках её. Он вскрыл здание полиции и банка, и я не знаю, что ещё. По меньшей мере, два человека умерли. Единственная причина, по которой его не застрелили, это его удивительное умение работать с металлами, они хотели использовать его как работника.

— Как раба! — резко сказала Лира. — У них не было права!

— Если бы всё случилось, как могло случиться, они могли пристрелить его за те убийства, но они не сделали этого. И они приговорили его к работе на благо города до тех пор, пока он не оплатил ущерб и пролитую кровь.

— Джон, — сказал Фардер Корам, — я не знаю, что ты думаешь, но я уверен, что они никогда не позволят ему вернуть броню. Чем дольше они его держат, тем злее он будет, когда получит её назад.

— Но если мы вернем ему броню, он пойдет с нами, и никогда их не побеспокоит вновь, — сказала Лира. — Я обещаю, Лорд Фаа.

— И как мы собираемся это сделать?

— Я знаю, где она!

Последовало молчание, во время которого все трое осознали присутствие деймона колдуньи и его взгляда, прикованного к Лире. Все трое повернулись к нему, как и их собственные деймоны, которые до того деймонстрировали чрезвычайную вежливость, скромно отводя взгляд от этого отдельного существа, здесь, без своего тела.

— Вы не удивитесь, если узнаете, — сказал гусь, — что алетиометр — ещё одна причина, по которой колдуньи интересуются тобой, Лира. Наш консул рассказал о вашем посещении сегодня утром. Полагаю, именно доктор Лансельм рассказал вам о медведе.

— Да, это был он, — сказал Джон Фаа. — И она вместе с Фардером Корамом пошли и поговорили с ним. Осмелюсь утверждать, что всё, что говорит Лира — правда, но если мы будем нарушать законы этих людей, мы только повздорим с ними, а что нам нужно делать, так это — спешить в Болвангар, неважно, есть медведь или нет медведя.

— А, но вы не видели его, Джон, — сказал Фардер Корам. — И я верю Лире. Возможно, мы можем дать обещание от его имени.

— А вы как думаете, сэр? — спросил Джон Фаа деймона колдуньи.

— Мы не особенно контактируем с медведями. Их желания настолько же непонятны нам, как и наши им. Если этот медведь — изгой, он может заслуживать доверия еще меньше, чем говорят. Вы должны сами решить.

— Мы это сделаем, — твердо сказал Джон Фаа. — Но сейчас, сэр, вы не скажете нам, как добраться отсюда до Болвангара?

Гусь-деймон начал объяснять. Он говорил о холмах и долинах, о лесополосе и тундре, о расположении звезд. Лира немного послушала, а потом откинулась в шезлонге — Пантелеймон свернулся вокруг её шеи — и предалась размышлениям о великом откровении, принесенным гусём-деймоном. Мост меж двух миров… это было чудеснее всего, на что она могла надеяться! И только её великий отец мог задумать такое. Как только они освободят детей, она отправится вместе с медведем в Свельбард и принесет Лорду Азраэлю алетиометр, который поможет его освобождению, и они построят мост вместе, и будет первыми, кто пройдет по нему…

Должно быть ночью Джон Фаа принес Лиру в постель, потому что она проснулась именно в своей постели. Блеклое солнце стояло так высоко, как только могло подняться — лишь немногим выше горизонта — должно быть, уже почти полдень, подумала она. Скоро, когда они отправятся дальше на север, солнца вовсе не будет.

Она быстро оделась и побежала на палубу, только чтобы обнаружить, что ничего особенного там не происходит. Все трюмы были разгружены, нанятые сани и собачьи упряжки готовы двинуться в путь; все было готовы, и ничто не двигалось. Большинство бродяжников сидели в задымленном кафе, выходящим к воде, поедали пироги с приправами и пили крепкий сладкий кофе за длинными деревянными столами под жужжание и треск древних ямтарических светильников.

— Где Лорд Фаа? — спросила она, подсаживаясь к Тони Коста и его друзьям. — А Фардер Корам? Они пытаются вернуть броню медведю?

— Они разговаривают с городским главой. Так они называют губернатора. Ты видела этого медведя, Лира?

— Да, — сказала она, и всё о нём объяснила. Пока она говорила, ещё кто-то пододвинул стул и присоединился к компании за столом.

— Так, ты говорила со стариной Йореком? — спросил он.

Она удивлённо посмотрела на подошедшего. Это был высокий худой мужчина с тонкими чёрными усами и узкими голубыми глазами; на лице его было постоянное выражение отдалённого веселья. Она сразу же ощутила сильное чувство к нему, но она совсем не была уверена, нравился ли он ей, или совсем наоборот. Его деймоном был потрёпанный заяц, такой же тощий и крепкий на вид, как и он.

Он протянул руку, и она осторожно пожала её.

— Ли Скорсби, — представился он.

— Аэронавт! — воскликнула она. — Где ваш воздушный шар? Можно мне подняться на нём?

— Он сложен сейчас, мисс. А ты должно быть, знаменитая Лира. Ну и как ты поладила с Йореком Барнисоном?

— Вы знакомы?

— Я сражался с ним рядом в Тунгусскую компанию. Чёрт, я знаю Йорека всю жизнь. Медведи — упрямые твари несмотря ни на что, но он действительно проблема, в этом нет сомнения. Ну, кто-нибудь из вас, джентльмены, в настроение для рискованной игры?

Ниоткуда в его руках возникла колода карт. Он шумно перетасовал карты.

— Я наслышан о чудесах, которые ваш народ творит с картами, — говорил Ли Скорсби, снимая и складывая карты одной рукой, в то время как другая шарила по нагрудному карману в поисках сигары, — и я подумал, что вы не будете против того, чтобы дать простому техасскому путешественнику шанс вступить в схватку с вашим талантом и дерзнуть на поприще карточных игр. Что вы скажете, джентльмены?

Бродяжники всегда гордились своим карточным талантом, и некоторые заинтересовавшись предложением, придвинули стулья. Пока они договаривались с Ли Скорсби во что играть и на какие ставки, его деймон дернула ушками в сторону Пантелеймона, который понял и легко, как белка, прыгнул к ней.

Конечно, то, что она говорила, предназначалась и для ушей Лиры, так как она слышала тихий голос деймона: «Пойди прямо к медведю и поговори с медведем в открытую. Как только они узнают, что происходит, они тут же перенесут броню в другое место».

Лира встала, взяв свой пирог, и никто не заметил; Ли Скорсби уже сдавал карты, и все подозрительные взгляды скрестились на его руках.

В тусклом свете, блекнувшем в течение бесконечного полдня, она добралась до санной станции. Она знала, что делала то, что должна сделать, но она чувствовала себя неловко, и к тому же ей было страшно.

Снаружи самого большого бетонного навеса работал огромный медведь, и Лира остановилась у открытых ворот, чтобы посмотреть. Йорек Барнисон разбирал попавший в аварию трактор на бензиновом двигателе; металл, закрывающий мотор был весь мятый и гнутый, а один из роторов прогнут. Медведь поднял металл, как будто это был простой картон, и поворачивал его туда-сюда в своих мощных лапах, будто на что-то его проверяя, перед тем, как положить лапу на угол, а затем, согнуть весь лист таким образом, что вмятины выпрямились, и форма была восстановлена. Прислонив её к стене, он приподнял огромный вес трактора одной лапой, и положил его на бок, затем наклонился, чтобы посмотреть искорёженный ротор.

В этот момент он увидел Лиру. Она почувствовала, как её ударило холодным шаром страха, потому что он был таким огромным и таким чужим. Она смотрела через проволочный забор где-то в сорока ярдах от него. Она подумала, как он может пересечь это расстояние в один или два прыжка, разорвать проволоку как паутину, она чуть не повернулась и не убежала; но Пантелеймон сказал: «Подожди! Дай мне поговорить с ним».

Он был в обличье крачки; и до того, как она смогла ответить, слетел с забора на замёрзшую землю. Немного дальше находились открытые ворота, и Лира могла бы пойти за ним, но она остановилась в нерешительности. Пантелеймон посмотрел на нее и стал барсуком.

Она знала, что он делает. Деймоны могут отдаляться от своих людей не далее нескольких ярдов. И если бы она осталась у забора, а он бы был птицей, он бы не подобрался к медведю, поэтому он решил подождать.

Она злилась и чувствовала себя несчастной. Его барсучьи когти вонзились в землю, и он пошел вперед. Это было такое странное мучительное чувство, когда деймон тянул связь, соединявшую их; частично физическая боль глубоко в груди, частично сильная печаль и любовь. Она знала, что он чувствует то же самое. Все это пробовали в детстве: посмотрим, как далеко мы можем разойтись, воссоединение вызывало чувство глубокого облегчения.

Он потянул немного сильнее.

— Не делай этого, Пан!

Но он не остановился. Медведь смотрел, не двигаясь. Боль в сердце Лиры становилась все более мучительной, от немыслимой тоски на глаза наворачивались слёзы.

— Пан…

Потом она была уже за воротами, скользя по замерзшей грязи к нему, а он превратился в дикого кота и прыгнул ей в объятья, они крепко прижимались друг к другу, и от обоих исходили дрожащие звуки печали.

— Я думала ты действительно…

— Нет…

— Я не могла поверить, что так больно…

Потом она зло смахнула слезы и громко всхлипнула. Он устроился у неё на руках, и она знала, что скорее умрёт, чем позволит оторвать его от себя и снова ощутить эту тоску; она сойдет с ума от горя и страха. Если она умрёт, они всё равно будут вместе, как Мудрецы в склепе Джорданского Колледжа.

Теперь девочка и деймон посмотрели на медведя — одиночку. У него не было деймона. Он был один, всегда один. Она почувствовала к нему такую сильную смесь жалости и нежности, что почти дотронулась до его спутанной шкуры, и только чувство уважения к этим свирепым глазам остановило её.

— Йорек Барнисон, — сказала она.

— Ну?

— Лорд Фаа и Фардер Корам пошли, чтобы попытаться вернуть тебе броню.

Он молча стоял. Было ясно, что он оценивает их шансы.

— Хотя я знаю, где она, — сказала Лира, — ну и не знаю, если бы я тебе сказала, ты мог бы попытаться сам вернуть её.

— Откуда ты знаешь, где она?

— У меня есть чтец символов. Думаю, я должна сказать тебе, Йорек Барнисон, увидев, как они тебя первые надули. Я не думаю, что это правильно. Они не должны были этого делать. Лорд Фаа собирается спорить с городским главой, но, похоже, они не отдадут её тебе, всё равно, что он скажет. Поэтому, если я тебе скажу, ты пойдешь с нами и поможешь спасти детей из Болвангара?

— Да.

— Я… — она не собиралась совать нос не в своё дело, но не могла не полюбопытствовать. Она сказала, — почему ты не сделаешь себе ещё броню из этого металла, Йорек Барнисон?

— Потому что это бесполезно. Смотри, — сказал он, поднимая металл, закрывающий мотор одной лапой. Он выпустил коготь на одной лапе и разрезал его как открывалкой. — Моя броня сделана из звёздного металла, сделана для меня. Броня медведя — его душа, так же как твой деймон — твоя душа. Ты точно также могла бы вынуть его, — он показал на Пантелеймона, — и заменить на куклу, набитую звёздной пылью. В этом вся разница. И где же моя броня?

— Послушай, ты должен пообещать не мстить. Они неправильно поступили, забрав её у тебя. Но если ты её получишь, тебе придётся с этим смириться.

— Хорошо. Никакой мести после этого. Но я не собираюсь сдерживаться, когда буду забирать её. Если они нападут, они умрут.

— Она спрятана в подвале пасторского дома, — объяснила она. — Он думает в ней дух, и он пытается изгнать его. Она там.

Он выпрямился на задних лапах и посмотрел на восток, так что последние лучи солнца окрасили его морду в блестящий сливочно-желто-белый среди окружающего полумрака. Она чувствовала мощь гигантского создания, исходившего от него как волны жара.

— Я должен работать до захода солнца, — сказал он. — Я дал слово здешнему мастеру сегодня утром. Я всё ещё должен несколько минут работы.

— С того места, где я нахожусь, кажется, что солнце уже село, — указала она, потому что с её точки зрения оно исчезло за скалистым мысом на юго-востоке.

Он опустился на четвереньки.

— Правда, сказал он. Теперь его морда тоже была в сумерках. — Как тебя зовут, дитя?

— Лира Белакуа.

— Тогда я твой должник, Лира Белакуа, — сказал он.

Он повернулся и пошел вразвалку, так мягко ступая по промёрзшей земле, что Лира не могла поспеть за ним, даже бегом. Хотя она действительно бежала, а Пантелеймон летел вверху в обличье чайки, чтобы следить, куда идет медведь, и окликая её на земле, говорил куда двигаться.

Йорек Барнисон покинул территорию станции и двигался вдоль узкой улочки, прежде чем свернуть на центральную улицу города; миновал внутренний двор резиденции городского главы, где в неподвижном воздухе обвис флаг, и, как заведённый, взад — вперед маршировал часовой. Йорек двигался дальше, к подножию холма, за пределы улицы, туда, где жил Совет колдуний. К тому времени часовой понял, что происходит, и пытался собраться с мыслями, но Йорек Барнисон уже сворачивал за угол недалеко от бухты.

Люди либо останавливались посмотреть, либо спешили убраться с его пути. Часовой произвел два выстрела в воздух, и поспешил вниз по холму за медведем, но испортил весь эффект, поскользнувшись на ледяном склоне и возвратив себе равновесие только схватившись за ближайшее ограждение. Лира не отставала. Проходя мимо дома городского главы, она обратила внимание на большое количество людей, выходящих во двор, чтобы посмотреть, что происходит; Лира подумала, что среди них увидела Фардера Корама. Но вот она уже проносится по улице к углу, где уже поворачивается часовой, чтобы преследовать медведя.

Дом пастора, построенный из дорогого кирпича, был старее многих других домов. Три ступеньки вели к входной двери, ныне разнесенной в щепки. Из дома доносились крики, и звон и вновь звук ломаемого дерева. Часовой, колеблясь, стоял на улице, ружье взведено; но когда стали собираться прохожие, и люди выглядывали из окон напротив, он понял, что нужно действовать. Он выстрелил в воздух, прежде чем забежать внутрь. Минутой спустя показалось, что покачнулся весь дом. Стекла в трех окнах разлетелись, с крыши посыпалась черепица, из дома выскочила напуганная служанка, её деймон-курица хлопала крыльями позади.

Из дома долетел звук ещё одного выстрела, а затем оглушительный рёв заставил служанку завизжать. Как из пушки, и сам священник вылетел из дома, вместе с деймоном-пеликаном, хлопающим крыльями и приглаживая свою униженную гордость. Лира слышала, как кто-то кричал команды и, повернувшись, увидела отряд вооруженных полицейских, спешащих из-за угла; у некоторых в руках были пистолеты, у остальных — ружья. И почти сразу за ними показался Джон Фаа и оплывшая суетливая фигура городского главы.

Прерывистый душераздирающий звук заставил всех обернуться и посмотреть на дом. Кто-то выдирал окно на уровне земли, очевидно ведущее в погреб, со звуком бьющегося стекла и трещащего дерева. Часовой, последовавший за Йореком Барнисоном в дом, выбежал на улицу и стал лицом к окну из погреба, держа ружьё на плече. А потом, окно было выломано окончательно, и наверх выбрался Йорек Барнисон, медведь в броне. Он был огромным и без неё. В ней же он внушал ужас. Она была ржавой и грубо склёпанной: большие листы и пластины покорёженного облезлого металла, которые тёрлись друг о друга и скрипели. Шлем был заострён как его морда, с прорезями для глаз, он оставлял открытым нижнюю челюсть, чтобы можно было рвать и кусать.

Часовой выстрелил несколько раз, и полицейские тоже приготовили своё оружие к бою, но Йорек Барнисон лишь стряхнул пули, как будто это были дождевые капли, и в скрежете и треске металла ринулся вперед, повалив не успевшего убежать часового на землю. Его деймон — эскимосская лайка — кинулась на горло медведя, на что Йорек Барнисон обратил внимание не более, чем на муху; подтащив часового к себе одной огромной лапой, он наклонился и сомкнул челюсти на его голове. Лира четко видела, что случится потом: он раздавит череп человека как яйцо, и за этим последует кровавая бойня, снова трупы, и снова задержка; и им никогда не вырваться, неважно, будет ли медведь с ними или нет.

Не раздумывая, она стрелой бросилась вперёд и положила руку на единственное уязвимое место на броне медведя — на брешь, которая появлялась между шлемом и большой пластиной на плечах, когда он наклонял голову — там она могла смутно различить бело-жёлтый мех среди ржавых краёв металла. Она вонзила туда свои пальцы, и Пантелеймон немедленно перелетел на то же самое место и превратился в дикого кота, ощетинившегося, чтобы защитить её. Но Йорек Барнисон не двигался, и стрелки не открыли огонь.

— Йорек! — свирепо прошептала Лира. — Послушай! Ты мой должник, так? А сейчас ты можешь мне отплатить. Делай, как я говорю. Не дерись с этими людьми. Просто повернись и уйди со мной. Ты нужен нам, Йорек, ты не можешь здесь остаться. Просто пойдем к бухте со мной, не оглядываясь. Фардер Корам и Лорд Фаа, пусть они занимаются всеми разговорами, они всё сделают, точно. Оставь этих людей в покое, и пойдём со мной…

Медленно, медведь распахнул пасть. Голова часового, мокрая, окровавленная и посеревшая, опустилась на землю, он упал в обморок, и его деймон принялся успокаивать и утешать его, в то время как медведь отошёл и стал рядом с Лирой.

Больше никто не двинулся с места. Они смотрели, как медведь покинул свою жертву по просьбе девочки с деймоном-котом, а потом они расступились, когда Йорек тяжело прошел сквозь толпу рядом с Лирой по направлению к бухте.

Всё её внимание было сосредоточено на нём, и она не видела замешательства за своей спиной, страх и ярость, проявившиеся на безопасном от него расстоянии. Она шла вместе с ним, а Пантелеймон шествовал впереди них, как будто расчищая дорогу.

Когда они достигли бухты, Йорек Барнисон наклонил голову и когтем распустил шлем, роняя его на замерзшую землю. Бродяжники покинули кафе, ощутив, что что-то происходит, и следили за отблесками ямтарических огней на палубе корабля, пока Йорек Барнисон избавился от остальной брони, которая кучей осталась лежать на пристани.

— Что случилось? — поинтересовался Тони Коста, услышав голоса, полные негодования, со стороны улиц, по мере приближения горожан и полиции к бухте.

Лира всё ему рассказала так чётко, как только могла.

— Но куда он ушёл сейчас? — спросил он. — Он ведь не бросил свою броню просто так на земле? Ведь они заберут её назад, как только доберутся сюда!

Лира тоже боялась, что так всё и будет, потому что из-за угла уже показался первый полицейский, потом ещё, а потом — городской глава и священник и двадцать или тридцать зевак вместе с Джоном Фаа и Фардером Корамом, едва поспевавшим за ними.

Но, видя группу на пристани, они остановились, потому что появился кое-кто ещё. На броне медведя, нога на ногу, сидела долговязая фигура Ли Скорсби, а в его руке был самый длинный пистолет, какой Лире только доводилось видеть, и дуло его небрежно смотрело в объёмистоё брюшко мэра.

— Похоже, вы не очень-то хорошо следили за бронёй моего друга, — дружелюбно сказал он. — Нет, вы только посмотрите на ржавчину! И я не удивлюсь, увидев моль. А теперь, стойте, где вы есть, спокойно и не дергаясь, и никому не двигаться, пока медведь не вернётся со смазкой. Или, думаю, вы можете пойти по домам и почитать газетку. Кому как нравится.

— А вот и он! — воскликнул Тони, указывая на рампу на дальнем конце пристани, где Йорек Барнисон появлялся из воды, вытаскивая что-то тёмное. Взобравшись на пристань, он отряхнулся — брызги полетели во все стороны — пока его мех не был снова сухим. Затем он нагнулся, чтобы снова схватить зубами тёмный предмет и потащить его к тому месту, где лежала броня. Это был мёртвый тюлень.

— Йорек, — сказал аэронавт, лениво вставая, но держа городского главу под прицелом. — Как жизнь?

Медведь посмотрел наверх и что-то коротко буркнул, перед тем, как разделать тюленя когтем. Лира зачарованно смотрела, как он снял шкуру и отрывал полосы ворвани, которой он натёр всю поверхность брони, тщательно смазывая места, где пластины тёрлись друг о друга.

— Ты с этими людьми? — работая, спросил медведь Ли Скорсби.

— А то. Похоже, нас обоих наняли, Йорек.

— А где ваш шар? — спросила Лира техасца.

— Свёрнут на двух санях, — ответил он. — А вот и босс.

Джон Фаа и Фардер Корам вместе с городским главой спустились на пристань в сопровождении четырёх вооруженных полицейских.

— Медведь! — начал городской глава высоким неприятным голосом. — На этот раз тебе разрешается уехать вместе с этими людьми. Но позволь мне предупредить, что если ты вновь появишься в пределах города, с тобой обойдутся безжалостно.

Йорек Барнисон не обратил на это ни малейшего внимания и продолжил натирать броню жиром. Внимание и забота, с которой он это делал, напомнили Лире её собственную привязанность к Пантелеймону. Всё было так, как и говорил медведь: броня была его душой. Городской глава и полицейские ушли, и постепенно разошлись и остальные горожане, хотя немногие остались, чтобы поглазеть.

Джон Фаа приложил руки ко рту и позвал: «Бродяжники!»

Все были готовы двинуться. Им не терпелось отправиться в дорогу с момента высадки; сани были погружены, собаки — в упряжках.

Джон Фаа произнёс: «Время выступать, друзья. Теперь мы все здесь, и путь открыт. Мистер Скорсби, ваше имущество погружено?»

— Готов в путь, Лорд Фаа.

— А ты, Йорек Барнисон?

— Как только облачусь в броню, — ответил медведь.

Он закончил смазывать броню. Не желая выбрасывать мясо тюленя, он схватил зубами тушу и кинул её на большие сани Ли Скорсби, и только потом надел броню.

Итак, менее, чем через полчаса экспедиция отправилась в дорогу на север. Под небом, населённым миллионами звёзд и сияющей луной, сани наталкивались на камни и грохотали через канавы, пока они не выбрались на чистый снег на городской окраине. Теперь звук сменился не тихое поскрипывание снега и скрежет жести, и собаки прибавили шагу, и движение стало быстрым и ровным Лира, настолько закутанная в санях Фардера Корама, что видны были только глаза, прошептала Пантелеймону:

— Ты видишь Йорека?

— Он бежит около саней Ли Скорсби, — ответил деймон, оглядываясь назад — он был горностаем — и цепляясь за её капюшон из волчьей шкуры.

Перед ними, над горами, расположенными на севере, начинали сверкать и дрожать бледные арки и петли Авроры. Лира смотрела полузакрытыми глазами, и, сонная, ощутила сенсацию совершенного счастья — мчаться на север под Авророй. Пантелеймон боролся с её сонливостью, но она была слишком сильной. Мышью, он свернулся калачиком в её капюшоне. Он сможет ей рассказать, когда они проснутся; возможно, это была куница, или сон, или какой-то местный безвредный дух; но кто-то следовал за санями, легко перескакивая с ветки на ветку близко стоящих сосен, и это навело его на неприятную мысль об обезьяне.

Глава двенадцать. Потерянный мальчик

Они ехали несколько часов, затем остановились поесть. Пока мужчины разводили огонь и топили снег, а Йорек Барнисон присматривал за Ли Скорсби, жарившим мясо тюленя, Джон Фаа заговорил с Лирой.

— Лира, здесь достаточно света, чтобы ты могла прочитать этот инструмент?

Луна уже давно зашла. Свет Авроры был ярче, чем лунный свет, но он был непостоянным. Однако Лира хорошо видела и, пошарив среди мехов, она вытащила чёрную вельветовую коробочку.

— Да, я все вижу, точно, — сказала она. — Но я всё равно знаю расположение большинства символов. Что мне спросить, Лорд Фаа?

— Я хочу побольше узнать о том, как защищено это место, Болвангар, — сказал он.

Не задумываясь, она обнаружила, что переводит стрелки на шлем, грифона, и тигель; она чувствовала, как её мозг выбирает правильные значения, образуя сложную трехмерную диаграмму. Тотчас же тонкая стрелка стала метаться по кругу, назад, снова по кругу и так далее, как пчела, которая вытанцовывает свое послание улью. Лира спокойно смотрела на неё; она не огорчалась, что не удается узнать всё с первого раза, так как знала, что значение на подходе, и вот всё начало проясняться. Она позволила стрелке ещё немного потанцевать до полной остановки.

— Всё так, как и сказал деймон колдуньи, Лорд Фаа. Группа татар охраняет станцию, и вокруг неё провода. На самом деле они не ожидают нападения, так говорит чтец символов. Но, Лорд Фаа…

— Что, дитя?

— Он говорит мне кое-что ещё. В следующей долине у озера есть деревня, где жителей беспокоит привидение.

Джон Фаа нетерпеливо покачал головой и произнёс: «Сейчас это неважно. Здесь в лесах наверняка есть духи всех видов. Расскажи мне ещё об этих татарах. Сколько, например? Чем они вооружены?»

Повинуясь, Лира спросила, и пересказала ответ:

— Шестьдесят человек с ружьями, и у них несколько больших ружей, что-то вроде пушек. Кроме того, у них есть орудия, кидающие огонь. И… всех их деймоны волки, вот что он говорит.

Это сообщение вызвало волнение среди старших бродяжников, тех, которые уже участвовали в военных компаниях.

— У сибирских подразделений деймоны — волки, произнёс один из них.

Джон Фаа сказал: «Я никогда не встречал более свирепых. Нам придется драться, как тиграм. И посоветуйтесь с медведем, тот медведь — он умелый воин».

Лира нетерпеливо прервала его: «Но, Лорд Фаа, этот призрак — я думаю, это призрак одного из детей!»

— Ну, даже если это и так, Лира, я не знаю, что можно сделать. Шестьдесят сибирских стрелков, и орудия, кидающие огонь… Мистер Скорсби, не могли бы вы подойти сюда на минутку?

Пока аэронавт шёл к саням, Лира выскользнула и поговорила с медведем.

— Йорек, ты уже ехал когда-нибудь этой дорогой?

— Однажды, — ответил его глубокий равнодушный голос.

— Здесь неподалёку есть деревня, так ведь?

— За хребтом, — сказал он, глядя сквозь редкие деревья.

— Она далеко?

— Для тебя или для меня?

— Для меня, — ответила Лира.

— Слишком далеко. И совсем недалеко для меня.

— Тогда, сколько времени нужно тебе, чтобы до неё добраться?

— Я могу сходить туда и обратно трижды но следующего восхода луны.

— Потому что, видишь, Йорек, у меня есть такой чтец символов, который мне всё рассказывает, понимаешь, и он мне сказал, что я должна сделать кое-что важное в той деревне, а Лорд Фаа не позволит мне поехать туда. Но если я не поеду и не выясню, что я должна сделать, мы, возможно, не узнаем, что Глакожеры делают на самом деле.

Медведь ничего не сказал. Он сидел прямо, как человек, его большие лапы сложены на коленях, тёмные глаза смотрят в её, проникая до самого дна. Он знал, что она что-то хочет.

Заговорил Пантелеймон: «Ты можешь нас туда доставить, а потом догнать сани?»

— Я мог бы. Но я дал слово Лорду Фаа повиноваться только ему, и никому больше.

— А если я получу его разрешение? — спросила Лира.

— Тогда да.

Она повернулась и побежала обратно сквозь снег.

— Лорд Фаа! Если Йорек Барнисон переведет меня через горы в деревню, мы узнаем, что это, а потом догоним сани. Он знает дорогу, — убеждала она. — И я бы не спрашивала, если бы это не было похоже на то, что я уже делала, Фардер Корам, вы помните, с тем хамелеоном? Я тогда этого не поняла, но это было правильно, мы это обнаружили только потом. У меня сейчас такое же чувство. Я не могу точно понять, что он говорит, я только знаю, что это важно. А Йорек Барнисон знает дорогу, он говорит, что может сходить туда и обратно трижды до следующего восхода луны, и ведь я буду в полной безопасности с ним, так? Но он не пойдет, если не получит разрешение Лорда Фаа.

Все замолчали. Фордер Корам вздохнул. Джон Фаа хмурился, его губы были плотно сжаты за мехом капюшона.

Но прежде, чем он смог что-то сказать, аэронавт вставил:

— Лорд Фаа, если Йорек Барнисон поведёт малышку, она будет с ним в безопасности, как и с нами. Все медведи говорят правду, но я давно знаю Йорека, и ничто в мире не заставит его нарушить слово. Прикажи ему заботиться о ней, и он это сделает, всё так. Что же до скорости, он может бежать часами без устали.

— Но почему бы не отправиться и нескольким мужчинам? — сказал Лорд Фаа.

— Ну, им придется идти, — заметила Лира, — потому что невозможно перейти горы на санях. Йорек Барнисон может идти быстрее любого человека по такой местности, а я достаточно лёгкая, так что не сильно задержу его. И я обещаю, Лорд Фаа, я обещаю не задерживаться дольше, чем нужно, и ничего не говорить о нас, и не попадать в неприятности.

— Ты уверена, что тебе нужно это делать? Не дурачит ли тебя чтец символов?

— Он никогда этого не делает, Лорд Фаа, и я не думаю, что он способен на подобное.

Джон Фаа потёр подбородок.

— Хорошо, если всё получится, у нас будет чуть больше знаний, чем сейчас. Йорек Барнисон, — позвал он, — ты согласен исполнить просьбу ребенка?

— Я выполню ваш приказ, Лорд Фаа. Прикажите мне доставить туда ребёнка, и я сделаю это.

— Очень хорошо. Ты должен доставить её туда, куда она хочет, и сделать так, как она просит. Лира, теперь ты командуешь, поняла?

— Да, Лорд Фаа.

— Ты пойдешь, и найдешь, что бы это ни было. А когда ты найдешь это, развернёшься и придешь обратно. Йорек Барнисон, мы в это время двинемся дальше, так что тебе придётся нагнать нас.

Медведь склонил массивную голову.

— В деревне есть солдаты? — спросил он Лиру. — Мне понадобится моя броня? Мы будем быстрее без неё.

— Нет, — ответила она. — Я уверена, Йорек. Спасибо, Лорд Фаа, а я обещаю сделать всё, как вы сказали…

Тони Коста протянул ей полоску сушеного тюленьего мяса, и вместе с Пантелеймоном в виде мыши в капюшоне она забралась на спину огромного медведя, цепляясь за мех руками в перчатках и стискивая коленями его узкую мускулистую спину. Его мех был удивительно густым, и чувство невероятной силы, захлестнувшее её, было безграничным.

Прошло некоторое время, прежде чем она привыкла к движению. А потом её обуяло дикое веселье. Она ехала верхом на медведе! Аврора трепетала над ними золотыми арками и петлями, а вокруг был лишь суровый арктический мороз и бесконечная тишина Севера.

По снегу лапы Йорека Барнисона ступали почти беззвучно. Деревья здесь были тонкими и чахлыми, так как они росли на самой границе с тундрой, но по тропе росла ежевика и колючие кусты. Медведь мчался сквозь них как сквозь паутину.

Они перебрались через низкий хребет, сквозь пробивающиеся на поверхность камни, и вскоре остальные члены экспедиции потеряли их из виду. Лира хотела поговорить с медведем, и если бы он был человеком, она бы уже давно болтала с ним, как со старым знакомым; но он был настолько чужим, и диким, и холодным, что она чувствовала смущение — вероятно, впервые в жизни. Поэтому, в то время как он бежал, и его лапы неутомимо двигались, она сидела и молчала. Возможно, думала она, так ему нравится больше; в глазах панцирного медведя она должна выглядеть не старше лепечущего детеныша, едва перешагнувшего младенчество.

Раньше она редко задумывалась о себе и заметила, что данное занятие довольно интересно, хотя и тревожащее; фактически, очень похожее на верховую езду на медведе. Йорек Барнисон легко бежал, одновременно перемещая обе лапы с одного бока и раскачиваясь из стороны в сторону в могучем постоянном ритме.

Они ехали уже час или больше, и тело Лиры одеревенело и болело, хотя сама она была совершенно счастлива, когда Йорек Барнисон замедлил темп и остановился.

— Посмотри, — сказал он.

Лира подняла глаза, и ей пришлось вытереть их рукой — она так замерзла, что слёзы застилали взор. Когда, наконец, смогла чётко видеть, она судорожно вздохнула, глядя на небо. Свет Авроры был слабым и дрожащим, но звёзды были яркими как бриллианты, и по огромному звёздному небосклону летели сотни и сотни маленьких темных теней с востока и юга в сторону севера.

— Это птицы? — спросила она.

— Это колдуньи, — ответил медведь.

— Колдуньи? Что они делают?

— Наверное, летят на войну. Я никогда не видел столько одновременно.

— Ты знаешь кого-нибудь из колдуний, Йорек?

— Я служил некоторым. А также с некоторыми сражался. Это напугает Лорда Фаа. Если они летят на помощь к вашим врагам, вам нужно опасаться.

— Лорд Фаа не будет напуган. Ты ведь не боишься, так?

— Ещё нет. Если буду бояться, то обуздаю страх. Но нам лучше сообщить Лорду Фаа о колдуньях, потому что его люди могли никогда не видеть их.

Дальше он двигался медленнее, а Лира продолжала смотреть на небо, пока глаза опять не заслезились от холода, а она все не видела конца бессчетным полчищам колдуний, летящим на север.

Наконец Йорек Барнисон остановился и произнёс: «Вот деревня».

Они смотрели вниз разбитого неровного склона на сбившиеся в кучу деревянные домики у огромной заснеженной равниной, такой ровной, как это только возможно.

Лира подумала, что это должно быть замёрзшее озеро. Деревянный пирс доказал, что она права. Они были в пяти минутах ходьбы от деревни.

— Что ты собираешься делать? — спросил медведь. Лира соскользнула с его спины, и обнаружила, что ей трудно стоять. Её лицо одеревенело от холода, а ноги дрожали, но она вцепилась в мех медведя и притоптывала ногами, пока не почувствовала себя лучше.

— В этой деревне ребёнок или призрак, или что-то такое, — сказала она, — или, может быть, недалеко от неё, я не знаю точно. Я хочу найти его и привести к Лорду Фаа и другим, если смогу. Я думала, что он призрак, но возможно, чтец символов рассказывает мне о том, чего я не понимаю.

— Если он снаружи, — сказал медведь, — ему бы лучше найти какое-нибудь укрытие.

— Я не думаю, что он мёртв, — сказала Лира, но она не была уверена. Алетиометр указал на что-то жуткое и неестественное, тревожное; но кто она? Дочерью Лорда Азраэля. И кем она повелевала? Могучим медведем. Как она могла показать, что ей страшно? — Давай пойдем и посмотрим, — сказала она.

Она снова забралась ему на спину, и оно начал спускаться по неровному склону шагом, а не бегом. Деревенские собаки учуяли, или услышали, или догадались об их приближении, и начали устрашающе лаять; олени в загородке нервно забегали, их рога трещали как сухие сучья. В неподвижном воздухе любой звук разносился на многие мили.

Когда они добрались до первых домов, Лира крутилась вправо и влево, усиленно приглядываясь в тусклом свете — свет Авроры тускнел, а до восхода луны было еще далеко. То здесь то там виднелся свет под заснеженной кровлей, и Лире показалась, что она видит бледные лица за некоторыми оконными стёклами, и она представила себе их удивление при виде ребёнка верхом на огромном медведе.

В центре деревушки у пирса, на который были вытащены лодки, выглядевшие сейчас как холмы, присыпанные снегом, было открытое пространств. Собачий лай был оглушительным, и стоило только Лойре подумать, что шум этот должно быть всех перебудил, открылась дверь, и оттуда вышел мужчина с ружьём. Его деймон-росомаха вспрыгнул на кучу дров возле двери, разбрасывая снег.

Лира тотчас же слезла и встала между ним и Йореком Барнисоном, осознавая, что это она сказала медведю, что ему не понадобится броня.

Мужчина заговорил на незнакомом языке. Йорек Барнисон ответил, и человек застонал от страха.

— Он думает, что мы дьяволы, — сказал Йорек Лире. — Что мне сказать?

— Скажи ему, что мы не дьяволы, но у нас имеются таковые в друзьях. И мы ищем… Просто ребенка. Странного ребёнка. Скажи ему это.

Как только медведь произнёс это, человек показал направо, указывая на место, расположенное дальше, и заговорил быстро.

Йорек Барнисон сказал, «Он спрашивает, не пришли ли мы, чтобы забрать этого ребёнка. Они его боятся. Они пытались его отогнать, но он постоянно возвращается».

— Скажи ему, что мы заберём его с собой, но они поступили плохо, так обращаясь с ним. Где он?

Человек объяснил, в страхе жестикулируя. Лира боялась, что он по ошибке выстрелит, но как только он договорил, то кинулся в дом и захлопнул дверь.

Лира видела лица у каждого окна.

— Где ребёнок? — спросила она.

— На рыбном складе, — сказал медведь и повернулся по направлению к пирсу.

Лира последовала за ним. Она жутко нервничала. Медведь направлялся к узкому деревянному сарайчику, поднимая голову, чтобы понюхать то тут, то там, а когда они подошли к двери, он сказал: «Там внутри».

Сердце Лиры забилось так, что она едва могла дышать. Она подняла руку, чтобы постучать, и, осознав, что это глупо, набрала побольше воздуха, чтобы позвать, но поняла, что не знает, что сказать. О, как уже было темно! Ей нужно было взять светильник…

Выбора не было, и всё равно, она не хотела, чтобы медведь видел её страх. Он говорил об обуздании собственного страха: именно это ей и нужно было сделать. Она подняла обрывок оленьей кожи, удерживающей щеколду, и сильно дёрнула примёрзшую дверь. Та с треском распахнулась. Ей пришлось раскидать сугроб снега у подножия двери, чтобы открыть её; от Пантелеймона не было никакой пользы — он бегал туда-сюда горностаем, белая тень на белой земле, издавая тихие испуганные звуки.

— Пан, ради Бога! — сказала она. — Стань летучей мышью. Лети и посмотри…

Но он не захотел, не захотел он и говорить. Она никогда его таким не видела.

Кроме единственного случая, когда она и Роджер в склепе в Джордане переместили монеты с изображениями деймонов из одних черепов в другие. Он был напуган даже больше неё. Что до Йорека Барнисона, он лежал на снегу неподалёку и молча смотрел.

— Выходи! — сказала Лира так громко, насколько хватило смелости. — Выходи!

В ответ не донеслось ни звука. Она открыла дверь чуточку шире, и Пантелеймон вспрыгнул ей на руки, отталкивая и отталкивая её в своей кошачьей форме и сказал: «Уходи! Не оставайся здесь! О, Лира, уходи сейчас же! Вернись!»

Пытаясь его удержать, она увидела, что Йорек Барнисон поднялся на лапы и повернулся по направлению к фигуре, спешащей по тропинке из деревни, со светильником в руках. Когда человек приблизился, он поднял светильник к лицу: старик с широким и таким морщинистым лицом, что глаза терялись в этих морщинках.

Его деймон был арктической лисой.

Он заговорил, и Йорек передал:

— Он говорит, что это не единственный подобный ребёнок. Он видел и других в лесу. Иногда они быстро умирают, иногда — не умирают. Он думает, этот выносливый. Но для него было бы лучше, если бы он умер.

— Спроси его, не могла бы я одолжить его светильник?

Медведь заговорил, старик быстро закивал и тут же подал ей светильник. Лира поняла, что он пришел сюда, чтобы принести ей светильник, и поблагодарила его.

Он опять закивал, и отступил назад, подальше от неё, хижины и медведя.

Лира неожиданно подумала: что если этот ребёнок — Роджер? И она взмолилась изо всех сил, чтобы это был не он. Пантелеймон, цеплявшийся за неё, снова стал горностаем, его маленькие когти глубоко вонзились в куртку.

Она высоко подняла светильник и ступила внутрь, и тогда она увидела, что делает Коллегия Жертвенников, и какого рода жертву должны были принести дети.

Мальчик съёжился возле деревянных жердей, на которых висели ряды потрошеной рыбы, твердой как камень. К себе он прижимал кусок рыбы точно так же, как Лира прижимала к себе Пантелеймона — крепко, левой рукой к сердцу. Но это всё, что у него было — это кусок вяленой рыбы, потому что деймона у него не было совершенно. Глакожеры отрезали его. Это было разделение, а перед ней была половина мальчика.

Глава тринадцать. Фехтование

Её первым порывом было развернуться и убежать, её тошнило. Человеческое существо без деймона — всё равно, что человек без лица, либо же с развороченной грудью и вырванным сердцем: нечто неестественное и ужасное, принадлежащее скорее миру призраков, нежели разумному миру живых.

Лира вцепилась в Пантелеймона, у неё всё поплыло перед глазами, и ком подошел к горлу, и холодный как ночь отвратительный пот окропил её тело чем-то ещё более леденящим.

— Крысятина, — произнёс мальчик. — У вас моя Крысятина?

У Лиры не было сомнений, что он имеет в виду.

— Нет, — произнесла она ломким и испуганным голосом. Затем, — Как тебя зовут?

— Тони Макария, — ответил он. — Где Крысятина?

— Я не знаю… — начала она и с усилием сглотнула, чтобы совладать с тошнотой.

— Глакожеры… — Но она не смогла закончить. Ей нужно было выйти из сарая и посидеть на снегу в одиночестве, разве что она, разумеется, не была одна, она никогда не была одна, потому что с ней всегда был Пантелеймон. О, быть отрезанным от него, как этот маленький мальчик был разлучён со своей Крысятиной!

Самое худшее на свете! Она поняла, что всхлипывает, и Пантелеймон тоже поскуливал, и они оба чувствовали страстное сострадание и жалость к этому мальчику-половинке.

Потом она снова поднялась на ноги.

— Пойдём, — позвала она дрожащим голосом. — Тони, выходи. Мы отвезем тебя в безопасное место.

В рыбном домике послышалось шевеление, и он появился в дверном проеме, всё ещё прижимая свою вяленую рыбу. На нём были достаточно тёплые вещи: толстая стёганная угольно-чёрная куртка и ботинки на меху; но у всей одежды был поношенный вид, и она плохо сидела. В немного белее ярком свете, который исходил от едва заметных следов Авроры и заснеженной земли, он выглядел даже ёще более потерянным и жалким, чем на первый взгляд, съёжившийся у жердей с рыбой в свете светильника.

Селянин, который принёс светильник, отошел на несколько ярдов, и позвал их.

Йорек Барнисон перевёл: «Он говорит, что ты должна заплатить за рыбу».

Лире хотелось приказать медведю убить его, но она сказала: «Мы забираем от них этого ребёнка. Они могут себе позволить потратить одну рыбину, чтобы заплатить за это».

Медведь заговорил. Мужчина забормотал, но не спорил. Лира поставила его светильник на снег, и взяла за руку мальчика-половинку, чтобы отвести его к медведю. Он беспомощно пошёл, не выказывая ни удивления, ни страха от вида большого белого медведя так близко. А когда Лира помогла ему сесть на спину Йорека, он заговорил:

— Я не знаю, где моя Крысятина.

— И мы тоже не знаем, Тони, — сказала она. — Но мы… мы накажем Глакожеров. Мы сделаем это, я обещаю. Йорек, ничего, если я тоже сяду?

— Моя броня весит намного больше, чем дети, — ответил он.

Она взобралась позади Тони и заставила его прижаться к длинному жёсткому меху, а Пантелеймон сидел в капюшоне, тёплый, близкий, скорбящий. Лира знала, что Пантелеймон хотел бы дотронуться и прижать к себе этого маленького мальчика-половинку, лизнуть его, поласкать его и согреть его как бы это сделал его собственный деймон; но, конечно, великий запрет не давал ему этого сделать.

Они поднялись вверх по деревне, а потом к хребту, на лицах же селян был страх и какое-то боязливое облегчение при виде того, что девочка и большой белый медведь забирают это жестоко искалеченное существо.

В душе Лиры отвращение сражалось с сочувствием, и сочувствие победило. Она обняла маленькую худую фигурку. В пути назад к экспедиции было холоднее, и суровее, и темнее, но, несмотря на всё это, показалось, что время пролетело быстрее. Йорек Барнисонбыл неутомим, привычка же Лиры к верховой езде автоматизировалась, так что она не боялась упасть. Холодное тельце в её объятиях было таким лёгким, что, с одной стороны, с ним было легко управиться, но он был вялым; он неподвижно сидел во время движения, так что, с другой стороны, с ним не было так уж легко.

Время от времени мальчик-половинка говорил.

— Что это ты сказал? — спросила Лира.

— Я говорю, она узнает, где я?

— Да, она узнает, она найдёт тебя и мы найдём её. Держись крепче, Тони. Это недалеко отсюда.

Медведь бежал все дальше. Лира даже не понимала, как устала, пока они не догнали бродяжников. Сани остановились, чтобы дать собакам передохнуть, и неожиданно все появились, Фардер Корам, Лорд Фаа, Ли Скорсби, все сгрудились помочь, и затем отшатнулись и замолчали, увидев кого-то ещё с Лирой. Она так застыла, что даже не могла разнять объятья, и самому Джону Фаа пришлось бережно раскрыть её руки и осторожно снять её.

— Боже милосердный, что это? — сказал он. — Лира, дитя, что ты нашла?

— Его зовут Тони, — пробормотола она замёрзшими губами. — И они отрезали его деймона. Вот что делают Глакожеры.

Люди отшатнулись в страхе, но к вялому удивлению Лиры заговорил медведь, ругая их.

— Стыдитесь! Только подумайте, что сделал этот ребёнок! Может у вас смелости и не больше, но вам должно быть стыдно выказывать меньше.

— Ты прав, Йорек Барнисон, — произнёс Джон Фаа и повернулся, приказывая. — Разведите огонь и подогрейте суп для ребёнка. Для обоих детей. Фардер Корам, ваша палатка натянута?

— Да, Джон. Приводи её, и мы её согреем…

— И мальчика, — сказал кто-то ещё. — Он может кушать и греться, даже если…

Лира пыталась рассказать Джону Фаа о колдуньях, но все были так заняты, и она так устала. После нескольких неловких минут, заполненных светом светильников, дымом костра, фигурами, снующими туда сюда, она почувствовала нежный укус горностаевых зубов Пантелеймона, и проснулась, чтобы обнаружить медвежью морду в нескольких дюймах от собственно лица.

— Кодуньи, — прошептал Пантелеймон. — Я позвал Йорека.

— О да, — пробормотала она. — Йорек, спасибо, что ты отвёз меня туда и обратно. Возможно, я забуду сказать Лорду Фаа о колдуньях, сделай лучше ты это за меня. Она услышала, как медведь согласился, и тогда она уже крепко уснула.

Кагда она проснулась, было уже так светло, как вообще возможно. Небо было бледным на юго-востоке, а воздух был полон серого тумана, сквозь который бродяжники двигались как тяжелые приведения, загружая сани и впрягая собак в упряжки.

Она всё это видела из под крыши саней Фардера Корама, внутри которых она лежала на куче мехов. Пантелеймон проснулся раньше неё, и пытался принять форму арктической лисы, прежде чем превратиться в любимого горностая.

Йорек Барнисон спал рядом на снегу, его голова покоилась на лапах; а Фардер Корам не спал и был занят, и как только он заметил появление Пантелеймона, он захромал разбудить Лиру.

Она увидела. Как он идёт, и села, чтобы поговорить.

— Фардер Корам, я знаю, что это было, что я не могла понять! Алетиометр всё время говорил «птица» и «нет», а это было бессмысленно, потому что означало отсутствие деймона, и я не понимала, как это возможно… Что это?

— Лира, боюсь тебе это говорить, после всего, что ты сделала, но тот мальчик умер час назад. Он не мог устроиться, он не мог оставаться на одном месте; и он так крепко держал этот иссохший кусок рыбы, как будто… О, я не могу говорить об этом; но в конце концов он закрыл глаза и затих, он впервые выглядел успокоенным, потому что походил на любого другого мертвеца, деймон которого пропал по закону природы. Они пытались выкопать ему могилу, но земля как камень. Поэтому Джон Фаа приказал зажечь костёр, и они собираются его кремировать, чтобы он не достался пожирателям падали.

— Дитя, ты совершила мужественный поступок, и хороший поступок к тому же, и я горжусь тобой. Теперь мы знаем, на какие ужасные злодеяния способны эти люди, и мы представляем себе наш долг чётче чем когда-либо. Тебе же нужно выспаться и наесться, потому что прошлой ночью ты заснула чересчур быстро, чтобы подкрепиться, и при такой температуре нужно есть, чтобы не ослабеть…

Он носился вокруг неё, подтыкая шкуры, подтягивая верёвку, идущую вокруг саней, перебирая постромки, чтобы их распутать.

— Фардер Корам, где сейчас мальчик? Они его уже сожгли?

— Нет, Лира, он лежит там сзади.

— Я хочу посмотреть на него.

Он не мог ей в этом отказать — она видела кое-что похуже, чем просто мёртвое тело, и это могло успокоить её. Она устало побрела вдоль саней туда, где мужчины собирали хворост в кучу. Пантелеймон в виде белого зайца мягко трусил рядом.

Тело мальчика, накрытое стеганым одеялом, лежало около тропы. Она наклонилась и приподняла одеяло. Один из мужчин хотел остановить её, но другие кивками остановили его.

Пантелеймон подполз поближе, в то время как Лира вглядывалась в несчастное измождённое лицо. Она сняла митенки и коснулась его глаз. Они были холодны как лёд, а Фардер Корам был прав; бедный маленький Тони Макария ничем ни отличался от прочих людей, чьи деймоны умерли. О, если бы они забрали у неё Пантелеймона!

Она схватила его и обняла, как будто хотела забрать его в своё сердце. А всё, что имел маленький Тони — это лишь жалкий кусок рыбы…

Где он?

Она сдёрнула одеяло. Его не было.

Она мгновенно оказалась на ногах, её глаза метали молнии в стоящих неподалеку мужчин.

— Где его рыба?

Они остановились в растерянности, не уверенные, что она имеет ввиду; хотя деймоны некоторых из них знали и обменялись взглядами. Один из мужчин начал неуверенно ухмыляться.

— Не смейте смеяться! Я вырву вам сердце, если вы будете смеяться над ним! Это всё, за что он мог держаться, только старая высохшая рыба, это всё, что у него было вместо деймона, чтобы любить и лелеять! Кто забрал её у него? Куда она делась?

Пантелеймон стал рычащим снежным леопардом, прямо как деймон Лорда Азраэля, но Лира этого не видела; все, что она видела — это плохое и хорошее.

— Полегче, Лира, — сказал один из мужчин. — Полегче, дитя.

— Кто взял её? — она снова взорвалась, и бродяжники отступили на шаг перед лицом её страстной ярости.

— Я не знал, — произнёс другой мужчина извиняющимся тоном. — Я думал, он просто ел её. Я вынул рыбу из его руки, потому что думал так будет более уважительно. Это всё, Лира.

— Тогда где она?

Мужчина смущено сказал: «Я думал, что она не нужна мальчику и отдал её моим собакам. Прошу прощения, Лира».

— Тебе нужно просить прощения не у меня, а у него, — сказала она, и тут же повернулась, чтобы снова склониться над мальчиком, и положила руку на его ледяную щеку.

И тут к ней пришла идея, и она начала шарить в одежде. Холодный воздух обжёг, когда она распахнула куртку, но несколькими секундами позже у неё было то, что она хотела. Она вынула золотую монету из кошелька прежде, чем плотно закутаться вновь.

— Я хочу одолжить твой нож, — сказала она человеку, взявшему рыбу. И когда он дал ей нож, она обратилась к Пантелеймону: «Как её звали?»

Конечно он понял и сказал: «Крысятина.»

Она крепко сжала монету и, держа нож как карандаш, глубоко процарапала в золоте имя пропавшего деймона.

— Надеюсь, будет нормально, если я позабочусь о тебе, как о мастере из Джордана, — прошептала она мёртвому мальчику, и разжала его зубы, что положить монету в рот. Это было нелегко, но она справилась, и вновь свела его челюсти.

Затем она вернула нож и в предрассветных сумерках повернулась, чтобы вернуться к Фардеру Кораму.

Он протянул ей кружку супа прямо с огня, и она стала жадно цедить его.

— Что делать будем с этими, колдуньями, Фардер Корам? — спросила она. — Интересно, была ли ваша ведьма среди них.

— Моя ведьма? Я бы не осмелился зайти так далеко, Лира. Они могли направляться куда угодно. Есть множество дел, которые определяют жизнь колдуний, вещей для нас незаметных: загадочные болезни, жертвами которых они становятся, а мы бы от них даже не поморщились; причины войны, понять которые мы не в силах; веселье и грусть, связанные с цветением крохотных растений тундры… Но если бы, Лира, я видел, как они летели. Хотелось бы мне наблюдать подобное зрелище. Ну, допей суп до конца. Хочешь ещё? Ту ещё и лепёшка печётся. Наедайся, дитя, потому что мы вскоре двинемся в путь.

Еда вернула Лиру к жизни, и холод в душе начал отступать. Вместе с остальными она пошла смотреть, как тело мальчика-половинки положили на погребальный костёр, и наклонила голову, и закрыла глаза во время молитвы Джона Фаа; а потом мужчины разбрызгали горючую жидкость и подожгли, и всё вспыхнуло в мгновение ока.

Уверившись, что всё выгорело, они вновь отправились в путь. Это было призрачное путешествие. Снег выпал рано, и вскоре мир сузился до серых теней собак впереди, покачивания и поскрипывая саней, жалящего холода, и водоворота крупных снежинок, чуть темнее неба и чуть легче камня.

Собаки продолжали бежать сквозь всё это, хвосты высоко подняты, из пастей — клубы дыма. На север, и дальше на север бежали они, пока пришел и прошел бледный полдень, и сумерки вновь окутали землю. Они остановились отдохнуть и подкрепиться между холмов, а так же выбрать направление. Пока Джон Фаа обсуждал с Ли Скорсби наилучший способ использования воздушного шара, Лира подумала о мухошпике; и она спросила Фардера Корама, что случилось с жестянкой из под табака, в которую он посадил муху.

— Коробка у меня крепко стянута, — сказал он. — Она там, на дне мешка, но смотреть там не на что; я запаял её намертво еще на корабле, как и обещал. По правде говоря, я не знаю, что с ней делать; может, мы могли бы кинуть её в кипящую шахту, чтобы успокоить. Но не волнуйся, Лира. Пока она у меня, ты в безопасности.

При первой же возможности она погрузила руку в промёрзшую ткань мешка и вынула маленькую жестянку. Даже не касаясь её, Лира чувствовала жужжание внутри.

Пока Фардер Корам говорил с другими лидерами, она отнесла жестянку Йореку Бирнисону и рассказала о своей идее. Эта мысль пришла ей в голову, когда Лира вспомнила, с какой лёгкостью он разрезал метал кожуха мотора.

Он выслушал, а затем взялся за крышку жестянки от галет и ловко свернул её в маленький плоский цилиндр. Она восхищалась его умелыми лапами: в отличие от большинства медведей у него и его сородичей был противопоставленный коготь большого пальца, с помощью которого они могли удерживать различные предметы; и у него было врождённое чувство крепости и гибкости металлов, а это значило, что ему достаточно было поднять метал один или два раза, повертеть его так и этак, и он мог провести по нему когтем по кругу, чтобы оценить, как хорошо он будет сгибаться. Именно это он сейчас и делал, выгибая края внутрь до тех пор, пока они не стали кромками, а потом сделал подходящую крышку. Он сделал две по просьбе Лиры, одну такого же размера, как и жестянка из под табака, а ещё одну достаточно большую, чтобы в ней поместилась та жестянка и немного шерсти, мха и лишайника, чтобы заглушить шум. Закрытая коробка была одного размера с алетиометром.

Дело сделано, она села рядом с Йореком Барнисоном, грызшем оленью ногу: такую мерзлую, что она была твёрдой как камень.

— Йорек, — спросила она, — тяжело жить без деймона? Тебе не одиноко?

— Одиноко? — сказал он. — Не знаю. Говорят, что холодно. Но я не знаю, что такое холод, потому что не мёрзну. Поэтому я также не знаю, что такое одиночество.

— А как насчёт свалбардских медведей? Их ведь тысячи, да? Я так слышала.

Он ничего не ответил, а разодрал ногу на двое с таким звуком, как будто треснуло дерево.

— Извини, Йорек, — сказала она. — Надеюсь, я не обидела тебя. Мне просто интересно. Видишь ли, я особенно интересуюсь свалбардскими медведями из-за моего отца.

— Кто твой отец?

— Лорд Азраэль. И его держат узником в Свельбарде, понимаешь. Думаю, Глакожеры предали его и заплатили медведям, чтобы они держали его в тюрьме.

— Я не знаю. Я не свалбардский медведь.

— Я думала, ты…

— Нет. Я был свалбардским медведем, но сейчас им не являюсь. Меня отослали в наказание, потому что я убил другого медведя. Поэтому меня лишили звания, богатства и состояния и послали жить на границе с миром людей и сражаться, когда найду работу, или выполнять отвратительную работу и топить память в чистом спирте.

— Почему ты убил другого медведя?

— Ярость. Среди медведей существует множество способов разрядки ярости друг на друге, но я потерял контроль над собой. Поэтому я убил его и был справедливо наказан.

— И ты был богатым и у тебя был высокий чин, — с изумлением сказала Лира. — Прямо как и мой отец. Йорек! После моего рождения с ним случилось то же самое.

Он тоже кого-то убил, и у него забрали всё его богатство. Хотя, это было задолго до того, как он стал узником в Свельбарде. Я ничего не знаю о Свельбарде, кроме того, что он на крайнем севере… Он весь покрыт льдом? Туда можно добраться по замёрзшему морю?

— Ни с этого берега. Море иногда замерзает к югу от него, иногда — нет.

Понадобится лодка.

— Или, может, воздушный шар.

— Да, или воздушный шар, но тогда потребуется ветер в нужном направлении.

— Он вцепился в оленью ляжку, и Лире в голову пришла дикая мысль, когда она вспомнила обо всех тех ведьмах в ночном небе; но она ничего не сказала об этом.

Вместо этого она расспрашивала Йорека Бирнисона о Свельбарде, и с нетерпением внимала его рассказам о медленно ползущих айсбергах, о скалах и плавучих льдинах, на которых лежат сотни моржей с огромными блестящими бивнями, о морях, кишащих тюленями, о нарвалах, гремящих белыми длинными бивнями над ледяной водой, об огромном суровом береге, закованном в ледяной панцирь, скалах высотой тысяча футов или больше, где гнездились и внезапно нападали отвратительные скальные приведения, об угольных и огненных шахтах где медведи-кузнецы выковывали крепчайшие листы стали и выковывали из них броню…

— Если они забрали у тебя броню, Йорек, откуда у тебя эта?

— Я её сделал сам из небесного металла в Нова Зембла. Пока у меня её не было, я был неполным.

— Итак, медведи могут сами делать свою душу… — сказала она. В мире ещё было много неизведанного. — Кто король Свельбарда? — продолжила она. — У медведей есть король?

— Его зовут Лофур Ракнисон.

Звоночек зазвонил в голове Лире призвуке этого имени. Она уже его слышала, но где? И произнесённое ни медвежьем голосом, ни голосом бродяжника. Голос, произнёсший его, был голосом Мудреца, аккуратный, педантичный и лениво надменный, очень типичный голос для Джорданского колледжа. Она вновь воскресила его в своей памяти. О, она его так хорошо знала!

А потом что-то щёлкнуло: Комната отдыха. Мудрецы, внимающие Лорду Азраэлю.

Именно профессор пальмерологии говорил что-то о Йофаре Ракнисоне. Он использовал слово «панцербьёрн», которое Лира не знала, и она не знала, что Йофар Ракнисон медведь, но что он сказал? Король Свельбарда тщеславен, ему можно польстить. Было что-то ещё, если бы только она могла вспомнить, но с того момента так много произошло….

— Если твой отец пленник свалбардских медведей, — сказал Йорек Барнисон, — ему не сбежать. Там нет леса, чтобы построить лодку. С другой стороны, если он аристократ, с ним будут обращаться соответствующим образом. Ему дадут дом и слугу, и пищу, и топливо.

— Медведей можно победить, Йорек?

— Нет.

— А, может, надуть?

Он прекратил глодать ногу и прямо посмотрел на неё. Потом он сказал:

— Панцирных медведей никогда не победить. Ты видела мою броню, а теперь посмотри на моё оружие.

Он бросил мясо и протянул ей лапы ладонями вверх. Каждая чёрная подушечка была покрыта ороговевшей кожей толщиной в дюйм или больше, и каждый из когтей был по меньшей мере такой же длинный как рука Лиры и острый, как нож. Он позволил ей изумленно потрогать их.

— Один удар размозжит череп тюленя, — сказал он. — Или сломает хребет человека, или вырвет сустав. А я могу кусаться. Если бы ты не остановила меня в Троллесунде, я бы раздавил голову того человека как яйцо. Довольно о силе; теперь об обмане. Нельзя обмануть медведя. Хочешь увидеть доказательство? Возьми палку и фехтуй со мной.

Стремясь попробовать, она ухватила палку с покрытого снегом куста, обломала все мелкие веточки, и помахала ей из стороны в сторону как рапирой. Йорек Барнисон присел на корточках и ждал, держа передние лапы на коленях. Приготовившись, она повернулась к нему лицом к лицу, но не хотела наносить ему удар — он выглядел таким мирным. Поэтому она взмахнула палкой, делая ложные выпады вправо и влево, совершенно не пытаясь ударить его, и он не двинулся с места. Так повторилось несколько раз, и ни разу он не сдвинулся ни на дюйм.

Наконец она решила прямо уколоть его, не сильно — просто коснуться палкой его живота. Его лапа немедленно вырвалась вперед и отстранила палку.

Удивлённая, она попробовала ещё раз с таким же результатом. Несомненно, он двигался намного быстрее и увереннее неё. Она попыталась ударить его всерьёз, владея палкой как фехтовальной рапирой, и ни разу она не дотронулась до его тела. Казалось, он узнавал все её замыслы раньше неё самой, и когда она сделала выпад в голову, его тяжёлая лапа отмела палку безо всякого ущерба, а при ложных выпадах он даже не двигался.

Она вышла из себя и бросилась в яростную атаку, коля и, хлеща, и вонзая, и нанося различные удары, и ни разу ей не удалось обойти эти лапы. Они были повсюду, всегда во время для защиты, именно в нужном для блока месте.

Наконец, напуганная, она остановилась. Она вспотела в тёплой одежде, запыхалась, выдохлась, а медведь всё еще апатично сидел. Если бы у неё был настоящий меч со смертоносным остриём, и тогда бы он был совершенно невредим.

— Готова поспорить, ты можешь ловить пули, — сказала она, отбрасывая палку. — Как ты это делаешь?

— Я не человек, — ответил он. — Вот почему невозможно провести медведя. Мы видим хитрости и уловки так же чётко, как и руки-ноги. Люди забыли, как видеть таким образом. Но ты знаешь об этом, ты понимаешь чтец символов.

— Но это не одно и то же, так? — сказала она. Теперь она боялась медведя больше, чем тогда, когда увидела его в ярости.

— Это одно и то же, — ответил он. — Как я понимаю, взрослые не могут его читать. Сравнивать тебя и чтец символов со взрослыми, всё равно, что сравнивать меня с бойцами-людьми.

— Да, думаю, это так, — неохотно сказала она, сбитая с толка. — Значит ли это, что я всё забуду, когда вырасту?

— Кто знает? Я никогда не видел ни чтеца символов, ни кого-либо, кто его понимал. Возможно, ты отличаешься от других. — Он снова опустился на четвереньки и продолжил жевать своё мясо. Лира расстегнула куртку, но теперь туда пробирался холод, и её пришлось застегнуть. В целом, эпизод был беспокоящим. Она хотела свериться с алетиометром немедленно, но было слишком холодно, и, кроме того, её звали — пора было выезжать. Она взяла жестяную коробочку, сделанную Йореком, положила такую же пустую назад в мешок Фардера Корама, а другую, с мухошпиком, положила вместе с алетиометром в мешочек на поясе. Она была рада, что они снова ехали.

Лидеры условились с Ли Скорсби, что на следующей стоянке они надуют его шар, и он осмотрит всё с воздуха. Естественно, Лире не терпелось полететь вместе с ним, и естественно, ей это не разрешили, но она ехала с ним всю дорогу и засыпала вопросами.

— Мистер Скорсби, как полететь в Свельбард?

— Понадобится дирижабль с бензиновым двигателем, что-то вроде цеппелина, или же хороший южный ветер. Но, чёрт, я не посмею. Ты когда-нибудь его видела? Самый унылый, голый, негостеприимный, забытый богом тупик пустоты.

— Мне просто интересно, если бы Йорек Барнисон захотел вернуться…

— Его бы убили. Йорека изгнали. Как только он появится там, его разорвут на части.

— Как вы наполняете свой шар, Мистер Скорсби?

— Двумя способами. Я могу получить водород, влив серную кислоту в железные опилки. Ловишь газ, он поднимается и постепенно наполняет баллон. Другой способ — найти место выхода природного газа рядом с огненной шахтой. Здесь под землёй много газа, и кроме того — земляное масло. Но самый быстрый способ — использовать земляной газ. Хороший гейзер наполнит баллон за час.

— Сколько человек вы может взять?

— Шестерых, если это будет необходимо.

— Вы может поднять Йорека Бирнисона в броне?

— Я уже это делал. Однажды я спас его от татар, когда он был отрезан и умирал с голода — это было в Тунгусскую компанию; я залетел в окружение и забрал его.

Звучит легко, но, чёрт, но мне пришлось прикинуть вес этого парня наугад. А потом мне пришлось делать вираж, чтобы найти земляной газ под построенным им ледяным фортом. Но мне было понятно, какая это земля и с воздуха, и я посчитал, что копать безопасно. Понимаешь, чтобы спуститься, мне нужно было выпустить газ из шара, но я бы не поднялся в воздух без новой порции. Но всё же мы заправились, бронёй и всё такое.

— Мистер Скорсби, вы знаете, что Татары пробивают дыры в головах?

— Да, конечно. Они это делают на протяжении тысяч лет. В Тунгусскую кампанию мы захватили пятерых татар живьём, и у троих их них были дыры в черепах. У одного из них их было две.

— Они делают их друг другу?

— Это так. Сначала, полукругом надрезают часть кожи на черепе, так что можно поднять лоскут и обнажить кость. Затем, они вырезают небольшой круг кости из черепа, очень осторожно, чтобы не проникнуть в мозг, а потом они вновь зашивают скальп.

— Я думала, они делают это со своими врагами!

— Чёрт, нет. Это великая честь. Они делают это, чтобы с ними говорили боги.

Вы когда-нибудь слышали об исследователе Станиславе Граммане?

— Граммане? Конечно. Я встретил одного из членов его команды, когда пролетал над Енисеем два года назад. Он собирался пожить среди татарских племён вверх по течению. На самом деле, я думаю, ему сделали ту дыру в черепе. Это часть церемонии инициации, но человек, рассказывавший мне, не много об этом знал.

— Так… Если он был почётным Татаром, они бы не убили его?

— Убили его? Он что, мёртв?

— Да. Я видела его голову, — гордо ответила Лира. — Мой отец нашёл её. Я видела её, когда он показывал её Мудрецам в Джорданском колледже в Оксфорде. Они оскальпировали её и всё такое.

— Кто оскальпировал её?

— Ну, Татары, так думали Мудрецы… Но может это были не они.

— Может, это была голова не Граммана, — сказал Ли Скорсби. — Твой отец мог провести Мудрецов.

— Думаю, он мог, — задумчиво поддержала Лира. — Он просил у них денег.

— А когда они увидели голову, они дали ему денег?

— Да.

— Хороший трюк. Люди шокированы, увидев что-то подобное; им не очень-то хочется приглядываться.

— Особенно Мудрецы, — сказала Лира.

— Тебе лучше знать. Но если это действительно была голова Граммана, готов поспорить, его оскальпировали не Татары. Они скальпируют своих врагов, не своих соплеменников, а он был приёмным Татарином.

Лира обдумывала это по пути. Вокруг неё были дикие многозначащие водовороты; Глакожеры и их жестокость, их страх перед Пылью, город в Авроре, её отец в Свельбарде, её мать… А где было она? Алетиометр, колдуньи, летящие на север. И бедный маленький Тони Макария; и механический муха-шпик; и сверхъестественное фехтование Йорека Барнисона…

Она заснула. И с каждым часом они приближались к Болвангару.

Глава четырнадцать. Огни Болвангара

То, что никто из бродяжников ничего не слышал и не знал о госпоже Коултер волновало Фардера Корама и Джона Фаа больше, чем они показывали Лире, но и Лира тоже скрывала свое беспокойство. Лира боялась госпожи Коултер и часто думала о ней. И если Лорд Азраэль был теперь «отец», госпожа Коултер никогда не была «мать». Причиной этого был деймон госпожи Коултер, золотая обезьяна, вызывающая у Пантелеймона мощную ненависть, и который, как подозревала Лира, совал нос в ее тайны, и особенно в тайну алетиометра.

Теперь они будут преследовать ее, было бы глупо думать иначе. Муха-шпион это доказала.

Но когда враг нанес удар, это была не госпожа Коултер. Бродяжники остановились, чтобы дать отдохнуть собакам, починить несколько саней, и привести в порядок оружие для атаки на Болвангар. Джон Фаа надеялся, что Ли Скорсби сможет найти источник подземного газа, чтобы заполнить меньший воздушный шар (поскольку очевидно у него их было два) и поднимется над землей для наблюдений. Однако, воздухоплаватель умел оценивать состояние погоды, как настоящий моряк, он сказал что собирается туман, и, действительно, как только они остановились, все покрылось густым туманом. Ли Скорсби знал, что он не сможет ничего разглядеть с неба, поэтому он занялся проверкой своих приборов, хотя они были в идеальном состоянии. И тут, неожиданно, из темноты вылетел поток стрел.

Трое бродяжников упало одновременно, они умерли настолько тихо, что никто ничего не услышал. И только, когда они неуклюже упали среди собачьих следов или неожиданно легли, их соседи заметили, что происходит, но было уже слишком поздно, потому что другие стрелы уже летели в них. Некоторые смотрели вверх, озадаченные быстрой беспорядочной дробью, вызываемой ударами стрел по дереву или замерзшей ткани.

Первым в себя пришел Джон Фаа, он начал передавать по линии приказы. Холодные руки и негнущиеся конечности начали двигаться, чтобы выполнить команды, а стрелы все летели как дождь, как прямые струи дождя, оканчивающиеся смертью.

Лира была под открытым небом, и стрелы пролетали над ее головой. Пантелеймон услышал, что происходит, раньше Лиры, стал леопардом и свалил ее, снизив тем самым вероятность попадания. Отряхивая снег с глаз, Лира перевернулась, чтобы пробовать разглядеть, что происходит, поскольку сумерки вокруг были переполнены беспорядком и шумом. Она услышала могучий рев, лязг и скрип брони Йорека Барнисона, когда он, полностью облаченный, перепрыгнул через сани в туман. Затем последовали крики, рычание, хруст и звуки чего-то рвущегося, сокрушительные удары, крики ужаса и рев необузданной ярости — Йорек сеял опустошение среди них.

Но кто были они? Лира еще не видела вражеских фигур. Бродяжники столпились, чтобы защитить сани, но это (как даже Лира могла заметить) делало их хорошими мишенями, из их ружей было не просто стрелять в перчатках и рукавицах. Лира услышала только четыре или пять выстрелов, против непрерывного дождя стрел. И, каждую минуту, все больше людей падало.

— О, Джон Фаа! — думала в муке Лира. Ты это не предвидел, а я не помогла тебе!

Но для этой мысли у нее было не больше секунды — раздался могучий рык Пантелеймона, и чей-то деймон кинулся на него и сбил, вышибив воздух из легких Лиры. Затем чьи-то руки потащили ее, подняли, придушили ее крик вонючей рукавицей, и бросили ее в другие руки, а затем вдавили ее в снег снова, так, чтобы она лежала растерянная, бездыханная, полная боли. Ее руки завернули за спину, до треска в плечах, кто-то связал ее запястья и натянул ей на голову капюшон, чтобы приглушить ее крик, ее отчяный крик: — Йорек! Йорек Барнисон! Спаси меня!

Но слышал ли он? Она не знала. Ее швыряли из стороны в сторону, кинули на твердую поверхность, которая начала качаться и подскакивать как сани. Звуки, достигавшие ее, были дикие и непонятные. Она слышала рев Йорека Барнисона, но он был очень далеко. Затем ее трясло по неровной земле, руки скручены, рот заткнут, рыдающую от гнева и страха. И вокруг разговаривали странные голоса.

— Пан…

— Я — здесь, т-с-с, я помогу тебе дышать. Лежи тихо…

Мышиные лапки Пантелеймона отодвинули капюшон, освободив рот Лиры, и она глотнула морозный воздух.

— Кто они? — прошептала она.

— Они похожи на татаров. Я думаю, что они попали в Джона Фаа.

— Нет…

— Я видел, как он упал. Но он должен был подготовиться к такому нападению. Мы это знаем.

— Но мы должны были помочь ему! Мы должны были прочитать алетиометр!

— Тише. Притворись, что ты без сознания.

Раздалось щелканье бича и лай ездовых собак. По тому, как она дергалась и подпрыгивала, Лира могла определить с какой скоростью они ехали, и хотя она старалась расслышать звуки битвы, все, что она слышала, были жалкие звуки выстрелов, приглушенных расстоянием, и затем единственными звуками стали скрип снега и мягкий топот лап.

— Они отвезут нас к глакожерам, — шепнула Лира.

Она вспомнила слово — «разъединенный». Ее тело наполнил жуткий страх и Пантелеймон крепко к ней прижался.

— Я буду драться, — сказал он.

— И я. Я их убью.

— И Йорек, когда он найдет нас. Он их раздавит насмерть.

— Как далеко мы находимся от Болвангара?

Пантелеймон не знал, но он думал, что это где то в сутках пути.

Потом они ехали до тех пор, пока тело Лиры не свели судороги. Темп замедлился и кто-то грубо снял ее капюшон.

Она увидела широкое азиатское лицо, под волчьим капюшоном, освещенное мерцающим светом лампы. Его черные глаза засверкали удовлетворением, особенно когда Пантелеймон выскользнул из анорака Лиры, шипя оскалив свои белые зубы горностая. Деймон человека, большой тяжелый волк, зарычал, но Пантелеймон даже не вздрогнул.

Человек усадил Лиру и прислонил ее к борту саней. Она упала на бок, потому что ее руки были все еще связаны сзади, и он связал ее ноги вместе того чтобы развязать ее руки.

Сквозь падающий снег, сквозь густой туман Лира видела какой сильный это был человек, и какой сильный был погонщик, как они держат равновесие в санях, как они чувствуют себя дома на этой земле, бродяжники такими никогда не были.

Человек что-то ей сказал, но она ничего не поняла. Он пробовал другой язык с тем же самым результатом. Тогда он спросил на английском.

— Твое имя?

Пантелеймон предостерегающе взъерошился, и Лира сразу поняла, что он имел в виду. Этот мужчина не знает, кто она! Они похитили ее не из-за госпожи Коултер, и возможно они не наемники глакожеров.

— Лиззи Брукс, — сказала она.

— Лисси Бругс, — повторил он. — Мы отвезем тебя в хорошее место. К хорошим людям.

— Кто вы?

— Самоеды. Охотники.

— Куда вы меня везете?

— В хорошее место. К хорошим людям. У вас был панцербьерн?

— Для защиты.

— Не помогло! Ха, ха, медведь не помог! Мы все равно получили тебя!

Он громко рассмеялся. Лира взяла себя в руки и промолчала.

— Кто эти люди? — спросил человек, указав в направлении откуда они ехали.

— Торговцы.

— Торговцы… Чем они торгуют?

— Мех, спирт, — сказала она. — Дымлист.

— Они продают дымлист и покупают меха?

— Да.

Он сказал что-то своему товарищу, тот ответил кратко. Сани ехали все быстрее вперед, и Лира устроилась поудобнее и попыталась разглядеть куда они едут, но снег падал плотно, и небо было темным, и ей стало слишком холодно выглядывать и она легла. Лира и Пантелеймон могли чувствовать мысли друг друга, и старались успокоиться, но этому мешала мысль о мертвом Джоне Фаа… И что же случилось с Фардер Корамом? И удалось ли Йореку убить остальных самоедов? И попытаются ли они найти ее?

Впервые, она почувствовала легкую жалость к себе.

Прошло много времени, прежде чем человек пихнул Лиру плечом и дал ей пожевать полоску вяленого мяса северного оленя. Мясо было грубым и жестким, но Лира была голодна, а это была пища. После того, как она пожевала мясо, ей стало немного лучше. Лира медленно просунула руку в свои меха, и убедилась, что алетиометр все еще там, а затем осторожно достала жестянку с мухой-шпионом и уронила ее в свой меховой ботинок. Пантелеймон заполз туда, как мышь и постарался просунуть банку так далеко, как только смог, запихивая ее под Лирины гамаши из кожи северного оленя.

Когда это было сделано, Лира закрыла глаза. Страх истощил ее, и скоро она тревожно соскользнула в сон.

Она проснулась, когда движение саней изменилось. Оно внезапно стало более гладким, и когда Лира открыла глаза, они проезжали мерцающие высоко огни, такие яркие, что ей пришлось натянуть капюшон на глаза, прежде чем выглянуть снова. Лира окоченела и замерзла, но все-таки смогла заставить себя высунуться достаточно, чтобы увидеть, что сани стремительно ехали вдоль ряда высоких мачт, и на каждой горел яркий ямтарический свет. Сани выехали через открытые металлические ворота в конце улицы огней на широкое открытое пространство, вроде рыночной площади или арены для какой-то игры или соревнований. Оно было совершенно плоским, гладким и белым, около сотни ярдов поперек. Вокруг был высокий металлический забор.

В дальнем конце этой арены сани остановились. Рядом было низкое здание, или несколько низких зданий под толстым слоем снега. Точнее нельзя было сказать, но Лире показалась что туннели, связывающие одни здания с другими, выгибались под снегом. С одной стороны стояла крепкая металлическая мачта, знакомого вида, но Лира не могла сказать, что она ей напоминает.

Прежде чем Лира смогла разглядеть больше, человек в санях перерезал веревку стягивающую ее лодыжки и грубо вытащил ее наружу, в то время как погонщик кричал на собак, чтобы заставить их стоять спокойно. В нескольких ярдах от них в здании открылась дверь, и вверху загорелся ямтарический свет, шаря из стороны в сторону, чтобы найти их, словно прожектор.

Лирин похититель пихнул ее вперед, как добычу, не давая ей идти, и что-то сказал. Фигура в подбитом анораке из угольного шелка ответила на том же самом языке, и Лира увидела его: он не был Самоедом или Татаром. Он мог бы быть мудрецом из Джордана. Он смотрел на нее, и особенно на Пантелеймона.

Самоеды заговорили снова, и человек из Болвангара сказал Лире: — Ты говоришь на английском?

— Да, — сказала она.

— Твой деймон всегда имеет эту форму?

Самый неожиданный вопрос! Лира могла только открыть рот. Но Пантелеймон ответил своим способом, став соколом и кинувшись с плеча Лиры на деймона человека, большого сурка, который ударил быстрым движением и зашипел, на Пантелеймона летающего вокруг на быстрых крыльях.

— Вижу, — удовлетворенным тоном сказал человек, когда Пантелеймон вернулся на плечо Лиры.

Самоед выжидающе посмотрел на него, и человек из Болвангара кивнул и снял рукавицу, чтобы сунуть руку в карман. Он вынул кошелек на веревке отсчитал дюжину тяжелых монет в руку охотника.

Двое мужчин пересчитали деньги, и затем уложили их осторожно, каждый взял половину. Не оборачиваясь, они сели в сани, и погонщик щелкнул кнутом, прикрикнул на собак, и они поехали вдоль широкой белой арены в улицу огней, набирая скорость, пока не исчезли в темноте.

Человек снова открыл дверь.

— Быстро заходи, — сказал он. — Здесь тепло и уютно. Не стой на холоде. Как тебя зовут?

Его речь была наверняка английской, без любого, знакомого Лире акцента. Ее тон напомнил Лире речь того сорта людей, которых она встречала с госпожой Коултер: умные, образованные и важные.

— Лиззи Брукс, — сказала она.

— Заходи, Лиззи. Мы позаботимся о тебе, не беспокойся.

Ему было холодней чем Лире, учитывая даже то, что она была на холоде намного дольше; ему хотелось снова вернуться в тепло. Лира решила притвориться тупой, глупой и неторопливой и медленно перетащила свои ноги через высокий порог, заходя в здание.

Внутри было две двери, а между ними — большое помещение, чтобы не выходило слишком много теплого воздуха. Теперь, когда они вошли через внутреннюю дверь, Лира почувствовала себя задыхающейся в невыносимой жаре, и распахнула свои меха и откинула капюшон.

Они были в квадратном помещении, шириной приблизительно восемь футов, направо и налево отходили коридоры, а перед Лирой было что-то вроде стойки, которая бывает в приемном отделении больницы. Все было ярко освещено, белые поверхности и нержавеющая сталь блестели. В воздухе был запах еды, знакомой еды — бекона и кофе, и слабый неизгладимый больнично-медицинский запах. От стен исходил легкий жужжащий звук, слишком низкий, чтобы его слышать, звук к которому приходится либо привыкнуть либо сойти с ума.

Щегол Пантелеймон зашептал в ухо Лиры: — Будь глупой и неприметной. Будь действительно неторопливой и глупой.

Взрослые смотрели на нее сверху вниз: мужчина который привел ее, другой мужчина в белом халате, женщина в одежде медсестры.

— Говорит по-английски, — сказал первый мужчина. — Очевидно, торговцы.

— Обычные охотники? Обычная история?

— То же самое племя, насколько я понял. Сестра Клара, не могли бы вы уделить немного времени, м-м-м, и позаботиться о ней?

— Конечно, Доктор. Идем со мной, дорогая, — сказал медсестра, и Лира покорно последовала за ней.

Они пошли по короткому коридору с дверями справа и столовой слева, из которой исходил грохот ножей и вилок, голоса и различные запахи кухни. Медсестре было столько же, сколько госпоже Коултер, предположила Лира. У нее активная, пустая, здравомыслящая натура; она может зашить рану или сменить повязку, но не способна рассказать историю. Ее деймон (Лира почувствовала странный холод, когда она это заметила) был маленький белый рысящий пес (спустя мгновение она понятия не имела, почему она испытала это ощущение).

— Как тебя зовут, дорогая? — спросила медсестра, открывая тяжелую дверь.

— Лиззи.

— Просто Лиззи?

— Лиззи Брукс.

— Сколько тебе лет?

— Одиннадцать.

Лире часто говорили, что она слишком маленькая для своего возраста, что бы это не значило. Это никогда не влияло на ощущение ее собственной важности, но она поняла, что может использовать этот факт теперь, чтобы представить Лиззи настороженной, возбужденной и потерянной, и сжалась немного, входя в помещение.

Она ожидала вопросов о том, откуда она, и как она здесь оказалась, и заранее приготовила ответы. Но у медсестры не было не только воображения, но и любопытства. Если судить по интересу сестры Клары, Болвангар был на окраине Лондона, и дети прибывали туда постоянно. Ее живой опрятный маленький деймон носился около ее пяток, столь же активно и бессмысленно, как и его хозяйка.

В комнате, в которую они вошли, была кушетка, стол, два кресла, шкаф для папок, стеклянный шкаф с лекарствами и бинтами и ванна. Как только они оказались внутри, медсестра сняла с Лиры верхнюю одежду и бросила ее на блестящий пол.

— Снимай остальное, дорогая, сказала она. — Мы сделаем небольшой осмотр, чтобы убедиться, что ты здорова, не обморожена, не простужена, а потом мы найдем тебе немного хорошей чистой одежды. А еще мы помоем тебя в душе, — добавила она, поскольку Лира не мылась уже много дней и в окружающей теплоте это становилось все более и более очевидным.

Пантелеймон затрепетал от протеста, но Лира остановила его хмурым взглядом и он устроился на кушетке. Одна за другой одежды Лиры снималась, к ее негодованию и стыду, но она все еще имела присутствие духа, чтобы скрыть это и изображать скудоумие и согласие.

— И пояс для денег, Лиззи, — сказала медсестра, и развязала его сама сильными пальцами. Она уже хотела бросить его в груду Лириной одежды, но остановилась, почувствовав ребро алетиометра.

— Что это? — спросила она, расстегивая клеенку.

— Просто игрушка, — ответила Лира. — Это мое.

— Не волнуйся, мы не заберем это у тебя, дорогая, — сказала Сестра Клара, разворачивая черный бархат. — Красивая, не так ли, похожа на компас. В душ, — продолжила она, кладя алетиометр и отодвигая занавеску из угольного шелка в углу.

Лира неохотно скользнула под струю теплой воды и намылила себя, в то время как Пантелеймон уселся на карнизе занавески. Они оба знали, что Пантелеймон не должен двигаться слишком быстро, поскольку у вялых людей были соответственно вялые деймоны. Когда Лира вымылась и вытерлась, медсестра померила ей температуру и проверила ее глаза, уши и горло, измерила ее рост и поставила ее на весы, перед тем, как сделать заметки в блокноте. Потом она дала Лире пижаму и халат. Они были чистые и хорошего качества, как анорак Тони Макария, но пахли подержанными вещами. Лира почувствовала себя очень неуютно.

— Это не мое, — сказала она.

— Нет, дорогая. Твоей одежде нужна хорошая стирка.

— Я получу мои вещи назад?

— Я думаю… Да, конечно.

— Что это за место?

— Оно называется «Опытная станция».

Это был не ответ, Лира указала бы на это и потребовала бы дополнительной информации, но она не думала, что Лиззи Брукс сделала бы это, поэтому молча согласилась и ничего больше не спрашивала.

— Я хочу мою игрушку назад, сказала она упрямо, когда оделась.

— Возьми, дорогая, — ответила медсестра. — Разве тебе не хотелось бы милого шерстяного медвежонка? Или симпатичную куклу?

Она открыла ящик, где, словно мертвые, лежали мягкие игрушки. Лира заставила себя устоять и притвориться выбирающей в течение нескольких секунд, перед тем, как взять тряпичную куклу с большими пустыми глазами. У нее никогда не было куклы, но она знала, что делать, и прижала ее рассеянно к груди.

— А что с моим поясом для денег? — спросила Лира. Я люблю держать мою игрушку в нем.

— Бери, дорогая, — сказала Сестра Клара, заполняя форму на розовой бумаге.

Лира поддернула на себе чужую юбку и привязала клеенчатую сумку вокруг своей талии.

— А моя куртка и ботинки? А мои рукавицы и другие вещи?

— Мы их почистим для тебя, — ответила медсестра автоматически.

Зазвонил телефон, и пока медсестра говорила, Лира быстро наклонилась, чтобы достать другую банку — с мухошпиком, и положить ее в сумку с алетиометром.

— Идем, Лиззи, — сказала медсестра, кладя трубку. — Мы пойдем и найдем тебе что-нибудь поесть. Я думаю, ты голодна.

Лира прошла за сестрой Кларой в столовую, где стояла дюжина круглых белых столов, покрытых крошками и липких кругами в тех местах, куда небрежно ставили напитки. Грязные тарелки и приборы лежали на стальной тележке. В столовой не было окон, и, чтобы создать иллюзию света и простора, одна стена была оклеена огромной фотограммой, изображающей тропический пляж, яркое синее небо, белый песок и кокосовые пальмы.

Мужчина, который привел ее, взял поднос из окошка раздачи.

— Ешь, — сказал он.

Голодать не было необходимости, так что Лира со вкусом съела тушенку и картофельное пюре. Потом последовала ваза с консервированными персиками и мороженым. Пока она ела, мужчина и медсестра спокойно разговаривали за другим столом, и когда она закончила, медсестра принесла ей стакан теплого молока и убрала поднос.

Мужчина подошел и сел напротив. Его деймон, сурок, не был бессмысленным и нелюбопытным, как собака медсестры, вежливо сидел на плече мужчины, наблюдая и слушая.

— Ты наелась, Лиззи? — спросил он.

— Да, спасибо.

— Я хотел бы, чтобы ты рассказала мне, откуда ты. Ты сможешь это сделать?

— Из Лондона, — ответила Лира.

— И что ты делаешь так далеко на севере?

— Я с моим отцом, — пробормотала Лира. Она опустила глаза, избегая пристального взгляда сурка, и пытаясь выглядеть, как будто была готова расплакаться.

— С твоим отцом? Да. А что он делает в этой части света?

— Торгует. Мы везем партию Ново-Датского дымлиста, и мы покупаем меха.

— Твой отец был один?

— Нет. Были еще мои дяди и еще… и другие люди, — сказала она неопределенно, не зная, что самоедский охотник рассказал ему.

— Почему он взял тебя в такое путешествие, Лиззи?

— Потому что два года назад он брал моего брата, и обещал взять меня, только не брал. А я продолжала упрашивать его, и потом он взял.

— И сколько лет — тебе?

— Одиннадцать.

— Хорошо, хорошо. Ладно, Лиззи, ты — удачливая маленькая девочка. Нашедшие тебя охотники привезли тебя в лучшее место, какое могло быть.

— Они никогда не находили меня, — сказала Лира с сомнением. — Была битва. Их было много, у них были стрелы….

— О, я так не думаю. Я думаю, что ты покинула партию своего отца и потерялась. Этот охотник нашел тебя одну и привез прямо сюда. Вот, что случилось, Лиззи.

— Я видела битву, — сказала Лира. Они стреляли стрелами и… Я хочу к папе, — добавила она более громко, и почувствовала что начинает плакать.

— Хорошо, ты здесь в безопасности, пока он не придет, — сказал доктор.

— Но я видела, как они стреляли стрелами!

— Ах, ты только думала, что видела. Это часто бывает в сильный мороз, Лиззи. Ты спала и видела плохой сон, и не можешь отличить, что было на самом деле, а что — нет. Битвы не было, не беспокойся. Твой отец в безопасности и он будет тебя искать, и скоро приедет сюда, потому что это — единственное место на сотни миль, ты знаешь, и какой будет ему сюрприз, когда он найдет тебя в безопасности и порядке! А теперь, Сестра Клара отведет тебя в спальню, где ты встретишь еще несколько маленьких девочек и мальчиков, которые потерялись в дикой местности точно так же как и ты. Иди. Мы еще немного поговорим утром.

Лира встала, прижав свою куклу, и Пантелеймон прыгнул на ее плечо, а медсестра открыла дверь, чтобы показать им дорогу.

Опять коридоры, Лира усталая и сонная, постоянно зевая, еле передвигала ноги в шерстяных шлепанцах, которые ей выдали. Пантелеймон поник и, став мышью, устроился в кармане ее халата. Лира увидела ряд кроватей, детские лица, подушку и затем заснула.

Кто-то тормошил ее. Первым делом Лира ощупала обе банки на талии, они были все еще в безопасности, потом она пробовала открыть глаза, но это было сложно, она никогда не была такой сонной.

— Проснись! Проснись! — шептало несколько голосов. С огромным усилием, как будто она двигала валун, Лира заставила себя проснуться.

В тусклом свете очень слабой ямтарической лампы она увидела трех девочек, собравшихся вокруг нее. Было тяжело смотреть, потому что ее глаза медленно фокусировались, но девочки показались ей ее ровесницами, и они говорили по-английски.

— Она проснулась.

— Они дали ей снотворное. Наверняка…

— Как тебя зовут?

— Лиззи, — пробормотала Лира.

— Прибыла новая партия детей? — спросила одна девочка.

— Не знаю. Только я.

— Тогда, где они тебя нашли?

Лира старалась усидеть. Она не помнила, чтобы брала снотворное, но что-то могло быть в напитке, который она пила. Она чувствовала себя набитой ватой, и слабая боль пульсировала в глазницах.

— Где мы?

— В центре нигде. Они не говорят нам.

— Обычно, они привозят сразу нескольких детей…

— Что они делают? — сумела спросить Лира, собирая свое одурманенное сознание, в то время как Пантелеймон, старался проснуться вместе с нею.

— Мы не знаем, — сказала девочка, говорившая больше всего. Она была высокая, рыжеволосая с быстрыми резкими движениями и сильным лондонским акцентом. — Они измеряют нас и делают эти опыты и…

— Они измеряют Пыль, — сказала другая девочка, доброжелательная, пухлая и темноволосая.

— Ты не знаешь, — сказала первая девочка.

— Они это делают, — сказала третья, выглядевшая забитой, девочка, обнимающая своего деймона-кролика. — Я слышала, как они говорили.

— Они забирают нас по одному — это все, что мы знаем. Никто не возвращался, — сказала рыжая.

— Есть один мальчик, — сказала пухлая девочка, — он считает…

— Не говори ей! — сказала рыжая. — Не сейчас.

— Здесь есть и мальчики, тоже? — спросила Лира.

— Да. Нас здесь много. Около тридцати, я думаю…

— Намного больше, — возразила пухлая девочка. — Скорее сорок.

— Но они продолжают забирать нас, — сказала рыжая. — Обычно начинается с того, что появляется много детей, а потом, один за другим, они все исчезают.

— Они — глакожеры, — сказала пухлая девочка. — Ты знаешь глакожеров. Мы все боялись их, пока нас не поймали…

Лира постепенно все больше просыпалась. Деймоны других девочек, кроме кролика, стояли, прислушиваясь, у двери, и никто не говорил громче, чем шепотом. Лира спросила, как их зовут. Рыжеволосая была Энни, пухлая — Белла, забитая — Марта. Они не знали имен мальчиков, потому их большую часть времени держали отдельно. С ними не обращались плохо.

— Здесь хорошо, — сказала Белла. — Дел — немного, кроме опытов и упражнений. И потом они нас и измеряют, измеряют нашу температуру и тому подобное. Это только скучно.

— Кроме тех случаев, когда приезжает госпожа Коултер, — сказала Энни.

Лира пришлось подавить крик и Пантелеймон затрепетал крыльями так резко, что другие девочки это заметили.

— Он нервный, — сказала Лира, успокаивая его. — Они, наверняка дали нам какое-то снотворное, как вы и сказали — мы все сонные. А кто это — госпожа Коултер?

— Она — та кто поймала нас, большинство из нас, по крайней мере, — сказала Марта. — Они все говорят о ней, другие дети. Когда она приезжает, дети начинают исчезать.

— Ей нравится смотреть на детей, когда их забирают, она любит смотреть на то, что они делают с ними. Этот мальчик, Саймон, он считает, что они убивают нас, а госпожа Коултер смотрит.

— Они убивают нас? — спросила Лира, дрожа.

— Наверняка. Ведь никто не вернулся.

— Они что-то делают и с деймонами, тоже, — сказала Белла. — Взвешивают их, измерят их и…

— Они касаются ваших деймонов?

— Нет! Боже! Они ставят весы и деймон должен взойти на них и меняться, а они делают заметки и фотографируют. И они постоянно помещают нас в камеру для измерения Пыли, они все время измеряют Пыль.

— Какую пыль? — спросила Лира.

— Мы не знаем, — сказала Энни. — Это что-то из космоса. Не настоящая пыль. Если у тебя нет Пыли — это хорошо. Но у каждого в конце-концов появляется Пыль.

— Вы знаете, я слышала, что говорил Саймон — сказала Белла. — Он сказал, что Татары делают дырки в своих черепах, чтобы позволить Пыли попасть внутрь.

— Да, он-то знает, — сказала Энни презрительно. — Я думаю, что я спрошу госпожу Коултер когда она приедет.

— Ты не посмеешь! — сказала Марта восхищенно.

— Я посмею.

— А когда она приедет? — спросила Лира.

— Послезавтра, — ответила Энни.

Холод ужаса пробежал по спине Лиры, и Пантелеймон прижался ближе. У нее был один день на то чтобы найти Роджера, узнать все, что могла об этом месте, и или сбежать или быть спасенной, а если всех бродяжников перебили, то кто же поможет детям выжить в ледяной дикой местности?

Другие девочки продолжали говорить, но Лира и Пантелеймон забившись в постель пытались согреться, зная что на сотни миль вокруг ее маленькой постели есть только страх.

Глава пятнадцать. Узилища деймонов

Слепое ожидание Лире не подходило; она была сангвиником — практичным ребенком, лишенным, к тому же, воображения. Никто с более развитым воображением не воспринял бы всерьез саму идею пройти такой тяжкий путь, чтобы спасти Роджера; либо, приди такая мысль в голову ребенку с богатой фантазией, он тут же нашел бы сразу несколько причин, по которым этот замысел не удастся. Быть искушенным лжецом вовсе не одно и то же, что иметь дар воображения. Большинство прожженных пройдох лишены его начисто; и именно это придает их лжи такую наивную убедительность.

Теперь, сама очутившись в лапах Коллегии Жертвенников, Лира больше не впадала в панику от того, что могло статься с бродяжниками. Все они были хорошими бойцами, и даже если Пантелеймон утверждал, что Джона Фаа подстрелили, он мог и ошибаться; а если даже и не ошибся, то ранение могло быть не слишком серьезным. Да, ей не повезло, что Самоеды поймали ее, но скорее всего, бродяжники очень скоро придут сюда и вызволят ее, а если они с этим не справятся, за дело ее освобождения возьмется Йорек Барнисон, и никто не сможет его остановить; а затем они полетят в Свельбард на воздушном шаре Ли Скорсби и спасут лорда Азраэля.

Все это представлялось ей простым делом.

Поэтому проснувшись поутру в совей спальне, она была бодрой и готовой справиться со всем, что готовит грядущий день. Ей страстно хотелось увидеть Роджера, хотелось увидеть раньше, чем он увидит ее.

Долго ждать ей не пришлось. Во всех cпальнях детей разбудили в половину восьмого приглядывающие за ними няни. Они оделись, умылись и вместе отправились завтракать в столовую.

А там был и Роджер.

Он сидел за столом вместе с другими пятью мальчишками сразу за дверью. Строй Лиры прошел мимо них, и она успела сделать вид, что уронила платок и поднимает его, нагнувшись достаточно низко, чтобы Пантелеймон мог поговорить с деймоншей Роджера, Сальцилией.

Та была в данный момент зябликом, и внезапно стала так трепыхаться, что Пантелеймону пришлось превратиться в кота и прыгнуть на нее, заставляя ограничиться шепотом. Такие оживленные поединки и драки между деймонами детей были, к счастью, в порядке вещей, и никто не обратил на это внимание, однако, Роджер вмиг сделался бледным. Лире еще не доводилось видеть, чтобы кто-нибудь настолько бледнел. Он поднял глаза, встретился с высокомерным равнодушным взглядом, и щеки его снова залила краска переполнившей его надежды, волнения и радости; он бы так и подскочил и закричал, приветствуя своего лучшего друга и товарища по оружию, но от этого его удержал трясущий Сальцилию Пантелеймон.

Но, увидев, как она пренебрежительно отвела взгляд, он последовал ее примеру, безоговорочно, как привык делать это во всех забавах и военных кампаниях. Ни одна душа не должны была ни о чем догадаться, потому что оба они были в смертельной опасности. Она подняла глаза на своих новых друзей, и они скучились вместе со своими подносами с кукурузными хлопьями и тостами, усевшись рядышком — этакая временная компания, исключающая кого-либо из посторонних — чтобы о них посплетничать.

Большую группу детей нельзя долго держать в одном месте, не отвлекая их какой-нибудь работой, и поэтому Больвангар был в некотором отношении устроен как школа с расписанными по графику занятиями вроде гимнастики и «искусства.» Девочки и мальчики содержались отдельно, кроме перемен и перерывов для еды, и поэтому шанс переговорить с Роджером представился Лире лишь через полтора часа рукоделия, которое вела одна из нянь. Но все должно было выглядеть естественно; и в этом была сложность. Здесь были собраны дети более или менее одинакового возраста, как раз такого, когда девочки разговаривают преимущественно только с девочками, а мальчики — с мальчиками, усердно игнорируя противоположный пол.

Шанс поговорить им представился снова в столовой, куда дети пришли выпить молока с печеньем. Лира послала Пантелеймона в образе мотылька поговорить с Сальцилией, на стене, у которой стоял ее стол, в то время как их хозяева были разъединены в разных группах. Трудно поддерживать разговор, пока внимание твоего деймона чем-то отвлечено, поэтому, глотая свое молоко вместе с остальными девочками, Лира напустила на себя угрюмый и недовольный вид. Она слушала вполуха, потому что половина ее мыслей была сосредоточена на слабом жужжании разговора деймонов, но вдруг в разговоре одна из девочек, с ярко-светлыми волосами, назвала имя, которое сразу заставило Лиру выпрямиться.

Это имя было — Тони Макария. Поскольку внимание Лиры переключилось, Пантелеймону пришлось приостановить свой разговор, и обое детей прислушались к рассказу девочки.

— Да нет же, я знаю, зачем они его забрали, — сказал она, когда они все сдвинули головы. — Это потому что его деймон не менялась. Они решили, что он на самом деле старше, чем выглядит, и, в сущности, вовсе не маленький мальчик. Но на самом-то деле его деймон не часто менялась, потому что он редко об этом думал. Я видела ее превращения. Ее звали Крысятиной…

— Почему они так интересуются деймонами? — спросила Лира.

— Никто не знает, — сказала блондинка.

— Я знаю, — сказал слушавший их мальчишка. — Что им надо, так это убить твоего деймона и посмотреть, умрешь ли ты сам.

— Ну, а тогда зачем им снова и снова это повторять? — возразил кто-то. — Им нужно было сделать это всего один раз, разве нет?

— Я знаю, что они делают, — сказала первая девочка.

Все внимание было обращено на нее. Но поскольку никому не хотелось, чтобы об их разговорах проведали, и поэтому они вынуждены были скрыть свое пылкое любопытсво под личинами полубеззаботного равнодушия.

— Что же? — спросил кто-то.

— Я ведь была с ним, когда за ним пришли. Мы были в прачечной, — пояснила девочка.

Она зарделась румянцем. Если она и ожидала колкостей и поддразнивания, то их не последовало. Все дети были подавлены, и никто даже не усмехнулся.

Она продолжила:

— Мы тихо себя вели, но вдруг зашла эта няня с таким слащавеньким голосом. И она говорит: «А ну, выходи, Тони, я ведь знаю, что ты здесь — давай, выходи, мы тебя не обидим…» А он тогда спрашивает: «А что вы собираетесь делать?» А она и отвечает: «Мы уложим тебя спать и сделаем маленькую такую операцию, а потом ты как ни в чем не бывало проснешься!». Ну, он ей, конечно не поверил. Он и говорит, мол…

— Дырки! — сказал кто-то. — Они делают в головах дырки, как татары! Зуб даю!

— Помолчи, а! А что еще сказала та няня? — встрял еще кто-то. В этот раз вокруг их стола собралось около дюжины детей, их деймоны, как и они сами, были растерянными, напряженными и изумленными.

Белокурая девочка продолжала:

— Видите ли, Тони хотел знать, что собираются сделать с Крысятиной. А она ему и говорит: «Ну, как только ты уснешь, она уснет вместе с тобой.» А тони отвечает: «Вы собираетесь ее убить, да? Я это точно знаю! Мы все знаем, что происходит.» И няня принялась увещевать его, что нет, дескать, конечно нет. Что это всего лишь небольшая операция. Только небольшой надрез. И это вовсе не больно, но они для уверенности его усыпят.

Вся столовая к этому времени притихла. Надзирающая за ними нянька на время вышла, а окошко раздаточной было закрыто, и оттуда их никто не мог услышать.

— Что еще за надрез? — спросил какой-то мальчик тихим напуганным голосом. — Она сказала, что это за надрез?

— Она сказала, что это сделает его взрослее. Что это надо делать всем, и от этого деймоны взрослых перестают меняться. Им делают такой разрез, и деймон остается в одной форме, а мы становимся взрослыми.

— Но…

— Это ведь не значит, что…

— Неужели у всех взрослых есть такой надрез?

— А как же насчет?…

Внезапно все замолчали, словно им самим кое-что отрезали, и все взгляды обратились к выходу. Там стояла Сестра Клара, вся такая мягкая, кроткая и бесстрастная, а рядом с ней — незнакомый Лире мужчина в белом халате.

— Бриджет МакДжинн, — позвал он.

Белокурая девочка, дрожа, встала. Ее трепещущий деймон прижался к ее груди.

— Да, сэр? — промямлила она едва слышным голоском.

— Допивай свое молоко и ступай за Сестрой Кларой, — велел он. — Всем остальным — разойтись в свои классы.

Дети покорно поставили кружки на тележку из нержавеющей стали и в полной тишине покинули столовую. Никто не посмотрел на Бриджет МакДжинн, никто, кроме Лиры, которая прочла на лице белокурой девочки вспышку ужаса.

Остаток утра прошел в занятиях. На станции был небольшой спортзал, потому что во время предлинной полярной ночи заниматься на улице трудно, и каждая группа детей по очереди играла там под присмотром няни. Им полагалось разбиться на команды и перебрасываться мячом, и Лира, которая раньше ничем подобным не занималась, пришла в растерянность. Но она быстро ориентировалась в спортивных играх и была прирожденным лидером, а потому вскоре обнаружила, что игра ей нравится. Маленький зал наполнился криками детей, визгом и гиканьем деймонов, которые постепенно вытесняли из головы пугающие мысли, что, разумеется, и было настоящей целью занятий.

Перед обедом, когда дети снова выстроились в очередь в столовой, Лира почувствовала чириканье Пантелеймона, который кого-то узнал, обернулась и оказалась лицом к лицу с Билли Костой.

— Роджер мне сказал, что и ты здесь, — проговорил он вполголоса.

— Твой брат направляется сюда, вместе с Джоном Фаа и всей бандой бродяжников, — ответила она. — Они намереваются забрать тебя домой.

Он едва не заверещал от радости, но вовремя сделал вид, что закашлялся.

— И еще, ты должен называть меня Лиззи, — добавила Лира, — ни в коем случае не Лирой. И должен рассказать мне все, что тебе известно, вот.

Они сели вместе, рядом с Роджером. В обед, когда дети только то и делали, что ходили между столами и раздаткой, где пресного вида взрослые подавали им такую же пресную еду, они могли общаться без опасений. Под звон ножей, вилок и тарелок Билли и Роджер рассказали ей все, что знали сами. От одной из нянь Билли слышал, что детей, которым сделали операцию, отправляют в общежития ближе к югу, что могло объяснить, почему Тони Макария стал бродяжничать. У Роджера, однако, нашлось кое-что поинтереснее.

— А я нашел тайник, — сообщил он.

— Неужели? Где?

— Видите эту картину. . — он имел в виду большую фотограмму тропического пляжа. — Взгляните на ту потолочную панель в верхнем правом углу?

Потолок состоял из укрепленных металлическим каркасом больших квадратных панелей, и одна из них, над картиной, была слегка приподнята.

— Когда я ее увидел, — сказал Роджер, — то подумал, что они все похожи на эту панель, и попробовал приподнять их все, но все попусту. Под ними ничего нет. Однажды ночью я и этот парень из нашей спальни, которого забрали, решили все проверить. Там оказалось пустота, куда можно залезть. .

— И насколько далеко можно пролезть под потолком?

— Не знаю. Мы продвинулись совсем немного. Мы хотели убедиться, что, когда придет время, мы сможем там спрятаться, но, возможно, нас вычислили.

Лира видела в рассказанном скорее лазейку, чем тайник. Это было лучшее, что она слышала за все время пребывания в этом месте. Но прежде чем они снова начали разговаривать, какой-то доктор постучал ложкой по столу и начал свою речь.

— Внимание дети! — сказал он. — Слушайте внимательно! Время от времени мы должны проводить пожарные учения. Очень важно, чтобы при этом все оказались тепло одеты и без паники вышли наружу. Поэтому сегодня после полудня мы собираемся попрактиковаться с пожарной тревогой. Когда зазвонит звонок, вы должны оставить все свои дела и делать то, что велит ближайший взрослый. Запомните, куда вас поведут. Это и будет место, куда вы должны направляться в случае пожара.

А что, подумала Лира, это идея!

Большую часть послеобеденного времени она и еще четыре девочки проходили проверку на Пыль. Доктора не говорили, что занимаются именно этим, но и без этого догадка напрашивалась сама. По одной их забирали в лабораторию, и это их, естественно, пугало; как жестоко обойдется с ней судьба, думала Лира, если позволит вот так погибнуть, не нанеся по ним удара! Но кажется, пока им не собирались делать никаких операций.

— Мы хотим произвести кое-какие обследования, — объяснил доктор. Между всеми ними трудно было уловить разницу: все эти люди казались родными братьями в своих белых халатах, с планшетами и ручками на подхвате, и даже женщины походили друг на друга своими униформами и мягко-вкрадчивой манерой держаться.

— Но меня вчера обследовали, — сказала Лира.

— О, сегодня будут немного другие исследования. Стань пожалуйста на ту металлическую пластину… нет, сними сперва туфли. Если хочешь, можешь держать своего деймона в руках. Смотри перед собой, вот так, сосредоточься на зеленом огоньке. Хорошая девочка…

Что-то вспыхнуло. Доктор повернул ее лицо в другом направлении, вправо и влево, и при этом каждый раз что-то щелкало и мерцало.

— Отлично! А теперь подойди к этому прибору и засунь руку в это отверстие. Обещаю, ничего страшного от этого не произойдет. Выпрями пальцы. Вот так.

— А что вы исследуете? — спросила она. — Это Пыль, да?

— Кто рассказал тебе о Пыли?

— Одна девочка, я не знаю ее имени. Она сказала, что все мы заражены Пылью. Но я не заражена, по крайней мере, я так считаю. Я вчера принимала душ…

— О, это совсем другая пыль. Ее не увидишь невооруженным взглядом. Это особенная пыль. А теперь прижми первый палец… вот так. Отлично. Теперь, если пошаришь там, нащупаешь что-то вроде ручки… нашла? Возьмись за нее… умница, девочка. А теперь, можешь ты положить вторую руку сюда… опусти ее на медный шар. Хорошо. Прекрасно! Сейчас ты почувствуешь легкое покалывание, но не беспокойся, это всего лишь легкий анбарический ток…

Пантелеймон, приняв свою самую напряженную и настороженную личину дикого кота, с горящими глазами и подозрительным видом бродил вокруг приборов, время от времени возвращаясь, чтобы потереться о ноги Лиры.

Она уже успела убедиться, что пока никто не собирается делать ей никакой операции, как уверена была и в том, что никто не в курсе, кто скрывается под именем Лиззи Брукс; и потому она отважилась задать вопрос.

— Почему вы отбираете у людей деймонов?

— Что? Кто это тебе такое порассказал?

— Одна девочка, чьего имени я не знаю. Она сказали, что вы отделяете деймонов от людей.

— Чепуха. .

Тем не менее, Лира уже достаточно себя накрутила. И поэтому не остановилась:

— Ведь вы один за другими уводите детей, и никто из них не вернулся! Одни уверены, что вы их убиваете, иные говорят совсем другое, а эта девочка сказала, что вы отнимаете…

— Это совсем не так! Если мы забираем детей, то это значит, что им настало время переехать в другое место. Они растут. Боюсь, твоя приятельница просто пугает сама себя. Ничего подобного! Даже не думай о таком! А кто такая твоя подруга?

— Я только вчера здесь появилась, и никого еще не знаю по имени.

— Как она выглядит?

— Не припомню. Кажется, волосы у нее такого каштанового цвета… светло-каштанового… Не знаю!

Доктор вышел и о чем-то тихо тихо заговорил с няней. Пока эти двое совещались, Лира наблюдала за их деймонами. Деймон медсестры был миленькой птичкой, такой же опрятной и безразличной, как пес Сестры Клары, деймон доктора была большекрылой толстой ночной бабочкой. Они не двигались. Но и не спали, потому что глаза птицы ярко блестели, а усики бабочки вяло подергивались, тем не менее, Лира ожидала, что они будут более подвижными. Возможно, они действительно не были ни взволнованы, ни озабочены.

Через некоторое время доктор вернулся, и они продолжили обследование, взвешивая отдельно ее и Пантелеймона, разглядывая ее через специальный экран, измеряя ее пульс, и помещая ее под маленькое сопло, которое с шипением обдавало ее запахом свежего воздуха.

Как раз на середине очередного тесте начал громко и безостановочно звонить звонок.

— Пожарная тревога! — сказал со вздохом доктор. — Что ж, отлично! Следуй за Сестрой Бетти, Лиззи.

— Но доктор, вся их теплая одежда в спальном корпусе! Она не может выйти на улицу в таком виде! Как вы полагаете, может, нам стоит сначала сходить одеться?

Раздраженный тем, что эксперимент прерван, он гневно щелкнул пальцами.

— Полагаю, это одна из тех вещей, которые проверяются на практике, — сказал он. — Что за досада!

— Когда я приходила вчера, — услужливо подсказала Лира, — Сестра Клара положила мои вещи в шкафчик в кабинете, где меня осматривали. В соседней комнате. Я могу надеть их.

— Отличная идея! — одобрила няня. — В таком случае, поторопись!

Скрывая ликование, Лира поспешила вслед за няней, чтобы получить назад милые сердцу меха, гамаши и ботинки, и быстренько их натянуть, пока воспитательница облачалась в угольно-черное блестящее одеяние.

Затем они поспешно выбрались наружу. На широкой площадке перед главной группой зданий толклось около сотни взрослых и детей, пребывая кто в возбуждении, кто в раздражении, кто в недоумении.

— Видите? — говорил кто-то из взрослых. — Это стоило сделать, чтобы посмотреть, какой будет переполох, если начнется настоящий пожар.

Кто-то дул в свисток и размахивал руками, правда мало кто обращал на него внимания. Лира заметила Роджера и кивнула. Роджер ухватил руку Билли Косты, и вскоре они оказались рядом в водовороте бегущих детей.

— Никто не заметит, если мы тут немного осмотримся, — сказала Лира. — У них лет сто уйдет, чтобы всех пересчитать, а мы потом можем сказать, что пошли за кем-то другим и заблудились.

Они дождались, пока большинство взрослых отвернется, затем Лира зачерпнула немного снега, слепила рыхленький снежок и наугад швырнула его в толпу. Через секунду этим занимались уже все дети, и воздух наполнился летающими во всех направлениях снежками. Крики и смех малышей напрочь перекрыли голоса пытавшихся восстановить контроль над ситуацией старших, в то время, как трое детей спокойно завернули за угол и скрылись из виду.

Снег был глубок, и они не могли идти слишком быстро, но это не имело особого значения; главное, что никто не шел за ними следом. Лира с друзьями забрались на крышу одного из туннелей, и очутились на дивной равнине, покрытой снежными дюнами и впадинами, красующейся белизной на фоне черного неба и залитой огнями окружающих территорию фонарей.

— Что мы высматриваем? — спросил Билли.

— Не знаю. Просто смотрим, — ответила Лира и начала пробираться к приземистому квадратному зданию немного в стороне от остальной группы, на углу слабым анбарическим светом горел фонарь.

Гул с площадки был еще слышен, но уже отдаленно. Безусловно, предоставившуюся свободу дети использовали наилучшим образом, Лире оставалось надеяться, что продлится она как можно дольше. Она принялась обходить квадратное здание по краю, высматривая окно. Крыша находилась всего где-то в семи футах над землей, и, в отличие от других строений, это здание не было связано со станцией переходом.

В нем не было ни одного окна, зато они отыскали дверь. Красными буквами на ней было написано предупреждение «ВХОД СТРОГО ВОСПРЕЩЕН».

Лира уже протянула руку, чтобы попытаться повернуть ручку, как вдруг Роджер воскликнул:

— Смотрите! Птица! Или все же…

В его голосе слышалось колебание, потому что пикирующее на них с черного неба создание вовсе не было птицей: это был некто, с кем Лире уже доводилось встречаться.

— Деймон колдуньи!

Приземляясь, гусь забил крыльями и поднял небольшой снежный ураган.

— Приветствую тебя, Лира! — сказал он. — Я летел сюда за тобой, хотя ты меня и не видела. Я дожидался, пока ты, наконец, выйдешь наружу. Так что происходит?

Она быстро ему все пересказала.

— А где бродяжники? — спросила она. — С Джоном Фаа все в порядке? Самоедов победили?

— Большинству из них ничего не угрожает. Джон Фаа ранен, но не опасно. Тебя привезли сюда охотники и рейдеры, которые частенько грабят отряды путешественников, и поодиночке им легче путешествовать, чем большими отрядами. Бродяжники пока в дне пути отсюда.

Двое мальчишек в страхе и благоговении глазели на деймона-гуся и на непринужненную манеру поведения с ним Лиры: они-то впервые видели деймона без человека, а кое-что о ведьмах им было известно.

Лира сказала:

— Послушайте, вам лучше пойти подежурить на всякий случай. Билли, ты иди туда, а ты, Роджер поглядывай в том направлении, которым мы пришил. Мы не станем тут долго болтать.

Они отбежали, делая, как она велела, а Лира повернулась к деймону.

— Почему ты пытаешься туда забраться? — спросил гусь.

— Из-за того, что тут вытворяют. Они отнимают… — Лира понизила голос, — Они отнимают деймонов от людей. От детей! И я подумала, что, может быть, они проделывают это именно здесь. Так или иначе, здесь что-то таится, и я как раз собиралась на это взглянуть. Но дверь заперта…

— Я в силах ее открыть, — сказал гусь и пару раз взмахнул крыльями, поднимая вихрь снега перед дверью; как только он это проделал, Лира услышала, как что-то в замке повернулось.

— Входи осторожно, — сказал деймон.

Лира потянула застревающую в снегу дверь и проскользнула внутрь. Деймон-гусь пошел за ней. Пантелеймон был взволнован и напуган, но, не желая показывать свой страх перед деймоном ведьмы, он прильнул к груди Лиры, устроив себе прибежище среди ее мехов.

Как только глаза Лиры привыкли к освещению, она увидела причину его страхов.

Вокруг них на стенах повсюду стояли стеклянные коробки с оторванными от детей деймонами: призрачные силуэты котов, птиц, крыс или кого-нибудь еще, растерянные, напуганные и бледные, как дым.

Деймон колдуньи издал крик ярости, а Лира покрепче прижала к себе Пантелеймона, приговаривая: «Не смотри! Не смотри!»

— Где дети этих деймонов? — сотрясаясь от ярости, спросил деймон-гусь.

Напуганная Лира рассказала ему о случайной встрече с Тони Макарией и посмотрела через плечо на несчастных деймонов-узников, которые подались вперед, прижимая мордочки к стеклу. Лире слышны были слабые вскрики боли и отчаяния. В тусклом свете маломощной анбарической лампочки она разглядела, что на каждой коробке есть табличка с именем, и — вот она, пустая коробка с именем Тони Макарии. Кроме нее пустовало еще четыре или пять.

— Я хочу выпустить этих несчастных! — решительно сказала она. — Я разобью стекло и освобожу их!

Она огляделась в поисках чего-нибудь, чем бы это сделать, но в помещении было совершенно пусто. Деймон-гусь велел:

— Подожди!

Он как-никак был деймоном ведьмы, к тому же гораздо сильнее и старше ее. И ей пришлось подчиниться.

— Мы должны сделать так, чтобы эти люди решили, будто кто-то забыл запереть клетки и замкнуть за собой дверь, — пояснил он. — Думаешь, твоя маскировка долго останется нераскрытой, после того как они увидят битое стекло и следы на снегу? Мы должны продержаться до прихода бродяжников. А теперь делай в точности как я скажу: набери пригоршню снега и, я скажу когда, сдуй немного на каждую клетку по очереди.

Она выбежала наружу. Роджер и Билли все еще стояли начеку, а с площадки по-прежнему доносились визги и смех — прошло-то всего около минуты.

Обеими руками она зачерпнула охапку рассыпчатого как сахарная пудра снега и вернулась, чтобы сделать, как велел гусь. Как только она сдула немного снега на каждую клетку, из горла гуся послышался клекот, и замок на клетке сам собой отомкнулся.

Справившись со всеми замками, она подняла крышку первой клетки, и оттуда выпорхнула бледная тень воробья, но, не в силах полететь, рухнула на землю. Гусь мягко выпрямил и поднял ее своим клювом, и воробышка превратилась в пошатывающуюся сбитую с толку мышь. Пантелеймон спрыгнул на пол, чтобы ее поддержать.

Лира действовала быстро, и через несколько минут свободными были уже все деймоны. Они скучились у ее ног, некоторые заговаривали с ней, некоторые даже пытались ухватить ее за гамаши, хотя табу по-прежнему удерживало их от этого. Она их понимала; бедняжки, они так соскучились по крепкому надежному теплу тела своих людей; подобно Пантелеймону, они так хотели прижаться к кому-то, чтобы почувствовать чье-то сердцебиение.

— Теперь, Лира, — велел гусь. — Ты должна бежать и смешаться с толпой остальных детей. Не теряй мужества, девочка. Бродяжники идут сюда со всей возможной скоростью. Я должен помочь этим несчастным деймонам отыскать своих людей. — Он приблизился и тихо добавил, — Но им уже никогда не стать единым целым. Они разлучены навеки. Это самое страшное деяние, которое мне приходилось видеть… Оставь как есть свои отпечатки ног; Я их замету. Поторопись же…

— О, пожалуйста! Подождите! Ведьмы. . Они в самом деле летают, правда? Мне ведь не приснилось, когда однажды ночью я видела летающих ведьм?

— Да, дитя; а что?

— Они могут потащить за собой воздушный шар?

— Несомненно, однако…

— А Серафина Пеккала придет?

— У меня нет времени объяснять тебе уклад жизни колдовских народов. В нее вовлечено слишком много политических сил, и Серафина Пеккала обязана защищать интересы своего клана. Но, возможно, то, что происходит здесь и сейчас — это часть того, что делают в каком-то другом месте. Лира, тебе нужно уже быть в здании. Беги, беги же!

Она убежала, и, Роджер, круглыми глазами наблюдающий за выползающими в двери деймонами, зашагал к ней по глубокому снегу.

— Это же… как в склепе Джордана… это же деймоны!

— Да, угомонись. И все равно, не рассказывай Билли. Никому пока не рассказывай! Давай возвращаться.

Гусь позади них хлопал крыльями, заметая снегом их следы; невдалеке толпились или же разбредались потерянные деймоны, издавая горестные крики утраты и скорби. Когда следы были укрыты, гусь обернулся к бледным созданиям, собирая их вместе. Он заговорил, и один за другим они менялись — хотя, это стоило им очевидных усилий, — пока все не превратились в птиц; они взлетали, падали и бежали за ним по снегу, как молодые неоперившиеся птенцы, и, в конце концов, отрывались от земли. Они вытянулись в рваную линию, бледную и призрачную на фоне глубокого черного неба, и медленно набрали высоту, хотя некоторые были хилыми и двигались неровно, а некоторые летели скорее вниз, чем вверх; но большой серый гусь кружил вместе с ними, поддерживая их и собирая, пока все вместе они не затерялись в бездонной черноте.

Роджер тянул Лиру за руку.

— Поторопись, — сказал он, — они почти уже собрались.

Они заковыляли прочь, чтобы присоединиться к Билли, который подзывал их, стоя на углу главного здания. Либо дети устали паясничать, либо взрослые восстановили свою власть, так или иначе, теснясь и толкаясь, все уже выстраивались в неровную очередь у парадной двери. Лира и двое ребят выскользнули из-за угла и смешались с остальными, но перед этим Лира сказала:

— Пустите среди них слух — они должны быть готовы к побегу. Они должны точно знать, где их верхняя одежда и должны быть готовы схватить ее и убираться по нашему сигналу. И пусть каждый держит это в страшной тайне, понятно?

Билли кивнул, а Роджер спросил:

— А что за сигнал?

— Пожарный звонок, — объяснила Лира. — Когда настанет время, я его выключу.

Они ожидали, пока их пересчитают. Если кто-то в Коллегии Жертвенников и собирался следить за порядком в школе, ему стоило делать это усерднее: здесь не было ни одной постоянной группы, всех детей отмечали галочкой в одном длинном списке, который, конечно же, не был упорядочен по алфавиту; из этих взрослых никто не привык держать все в своих руках. И потому вокруг царил небольшой переполох, несмотря даже на то, что больше никто уже не занимался беспорядочной беготней.

Лира наблюдала и обращала на все внимание. Все они справлялись со своими обязанностями из рук вон плохо. Во многом они были слишком неорганизованны: жаловались на пожарную тревогу, не знали, где должна храниться верхняя одежда, не могли даже заставить ребятишек выстроиться в ровную очередь; и их слабость вполне могла стать ее преимуществом.

Все почти закончилось, но тут их внимание привлекло что-то еще, и, по мнению Лиры, это было худшее, чего можно ожидать.

Как и все, Лира услышала какой-то звук. Все взоры обратились вверх и принялись выглядывать в небе дирижабль, звуки двигателя которого ясно слышались в морозном воздухе.

Пожалуй то, что он прилетел со стороны, противоположной той, куда со своей стаей улетел серый гусь, было удачей. Но это было единственным утешением. Очень скоро дирижабль можно было рассмотреть, и по толпе прошелестело возбужденное бормотание. Толстая и лоснящаяся серебристая штуковина проплыла над освещенной дорогой, вниз ударили снопы света с ее носовой части и из кабины под брюхом.

Пилот снизил скорость и принялся за нелегкий труд регулирования высоты. Лира наконец поняла, для чего требуется та крепкая мачта: это, конечно, была швартовочная мачта. Пока взрослые вели внутрь оглядывающихся назад и тычущих пальцами детей, наземная команда вскарабкалась по трапам на мачте и приготовилась присоединить швартовочные тросы. Ревели двигатели, с земли поднималась снежная поземка, и вот в окнах кабины показались лица пассажиров.

Лира оглянулась — и безошибочно их узнала. Пантелеймон, превратившись в дикого кота, прижался к ней и яростно зашипел, потому что любознательно глядящая в окошко головка принадлежала ни кому иному, как миссис Коултер, на руках которой восседал ее золотистый деймон.

Глава шестнадцать. Серебряная гильотина

Лира спрятала голову под защиту мехового капюшона и юркнула сквозь двойные двери вместе с остальными детьми. Было уже поздно беспокоиться о том, что она скажет, когда они встретятся лицом к лицу, другая проблема выходила теперь на первый план — как спрятать ее меха, и как далеко она может пройти в них без разрешения.

Но, к счастью, внутри царила такая неразбериха, взрослые пытались поторопить детей, чтобы освободить место для пассажиров с цепеллина, поэтому никто не следил тщательно. По пути к спальне Лира выскользнула из анорака, легинсов и ботинок и сложила их так, чтобы вещи занимали как можно меньше места.

В спальне она быстро подтащила тумбочку к углу, встала на нее и надавила на панель подвесного потолка. Панель приподнялась точно так, как сказал Роджер, и в эту щель она засунула ботинки и легинсы. Подумав, она вытащила алетиометр из сумки и положила его в потайной карман анорака перед тем, как запихнуть и его туда же.

Затем она спрыгнула, поставила на место тумбочку и прошептала Пантелеймону:

— Мы должны просто притвориться глупыми, пока она нас не увидит, а потом сказать, что нас похитили. И ничего о бродяжниках и, особенно, о Йореке Барнисоне.

Она поняла, что весь ее страх притягивается к госпоже Коултер, как стрелка компаса к полюсу, поэтому все остальное, что она видела, она могла выдержать, даже отвратительную жестокость взаимовлияния. Она была достаточно сильна; но одной мысли об этом милом лице и приятном голосе или образа шаловливой золотой обезьянки было достаточно, чтобы вызвать желудочные колики, тошноту и мертвенную бледность.

Бродяжники приближались. Думай об этом, думай о Йореке Барнисоне и не выдай себя, подумала она и отправилась обратно в столовую, откуда доносился шум.

Дети выстроились в очередь за горячим питьём, некоторые до сих пор были в своих угольно-чёрных анораках. Их разговоры крутились только вокруг цепеллина и его пассажиров.

— Это была она — с деймоном-обезьяной.

— И тебя она поймала?

— Она сказала, что напишет моим маме и папе, но, держу пари, она этого так и не…

— Она никогда не рассказывала нам о детях, которых убили. Она никогда об этом ничего не говорила.

— Эта обезьяна, она хуже всего — она поймала мою Кароссу и чуть не убила её, я всё это чувствовал…

Они были напуганы, как и Лира. Она нашла Энни и других и села.

— Слушайте — сказала она, — вы можете держать язык за зубами?

— Да!

Три лица повернулись к ней в ожидании.

— Есть план побега — тихо сказала Лира — Кое-кто собирается забрать нас, так, они будут здесь примерно через день. Может быть раньше. Всё, что мы должны сделать, это быть готовыми сразу по сигналу взять нашу тёплую одежду и убежать. Никаких задержек. Вы просто должны бежать. Но если вы не достанете одежду, вы погибните от холода.

— Что это за сигнал? — спросила Энни.

— Пожарная сигнализация как сегодня днем. Все уже устроено. Но об этом не должны узнать взрослые. Особенно она.

Их глаза горели надеждой и возбуждением. И через всю столовую полетело сообщение. Лира могла сказать, что атмосфера изменилась. После того, как дети увидели госпожу Коултер, их обуял панический страх. Но теперь они вновь обрели уверенность. Лира была удивлена тем, какой эффект может произвести надежда.

Она посмотрела в дверной проём, но осторожно, готовая в любой момент отвернуться, потому что оттуда доносились голоса взрослых, а затем показалась и сама госпожа Коултер, которая наблюдала и улыбалась счастливым детям с горячими напитками и пирогами, таким обогретым и накормленным. Едва заметный трепет пробежал по столовой, все дети застыли и замолчали, смотря на неё.

Госпожа Коултер улыбнулась и прошла мимо, ничего не сказав. Понемногу разговоры возобновились.

— Где они будут совещаться? — спросила Лира.

— Возможно в конференц-зале — ответил Энни. — Один раз они водили нас туда — добавила она, имея в виду её саму и её деймона — Там было около двадцати взрослых, а один из них читал лекцию, и мне пришлось стоять там и делать, что он скажет, чтобы, например, проверить, как далеко может отойти от меня Кириллион. А потом он загипнотизировал меня и делал что-то ещё… Это большая комната с множеством стульев, столом и маленькой трибуной. Она за дирекцией. Эй, спорю, что они притворятся, что с пожарной тревогой вёе было в порядке. Спорю, что они боятся её, как и мы…

Остаток дня Лира провела с другими девочками, наблюдая и стараясь не привлекать внимание. После зарядки и шитья был ужин, потом свободное время в большой запушенной комнате с настольными играми, потрёпанными книгами и столом для тенниса. Каким-то образом Лира и остальные дети почувствовали, что происходит что-то неладное, потому что взрослые сновали туда-сюда или собирались в группы и о чём-то встревожено говорили. Лира полагала, что они обнаружили побег деймонов и обсуждали, как такое могло случиться.

Она не видела госпожу Коултер, что значительно облегчило ей жизнь. Когда пришло время идти спать, она решила, что должна рассказать другим девочкам про свой план.

— Слушайте, — сказала она, — они когда-нибудь приходят посмотреть, спим ли мы?

— Только один раз — сказала Белла. — Просто посветят фонариком, особо тщательно не смотрят.

— Хорошо. Потому что я собираюсь сходить на разведку. Тот мальчик показал мне, как можно пробраться по навесному потолку…

Она все рассказала, и еще до того, как она закончила, Энни сказала:

— Я с тобой!

— Нет, лучше останься, потому что, если пропадет только один человек, будет проще. Вы сможете сказать, что спали и не знаете, куда я пошла.

— Но если я пойду с тобой…

— Больше вероятность, что нас поймают — сказала Лира.

Их деймоны смотрели друг на друга, Пантелеймон был дикой кошкой, Кирилион Энни был лисой. Напряжение росло. Пателеймон низко гудел, шипел и обнажал клыки, а Кириллион отвернулся и стал беззаботно себя вылизывать.

— Ладно — сказала Энни безропотно.

Это было вполне естественным явлением, когда разногласия между детьми решались их деймонами таким образом — принятием превосходства одного над другим. Люди принимали результат, в целом, без возмущения, так что Лира знала, что Энни поступит так, как она скажет.

Дети собрали свою одежду и положили её на кровать Лиры так, чтобы создалось впечатление, что она там спит, и поклялись сказать, что они ничего не знают. Затем Лира прислушалась у двери, чтобы удостовериться, что никто не идёт, запрыгнула на тумбочку, приподняла потолочную панель и подтянулась.

— Только не проболтайтесь, — прошептала она вниз трём наблюдающим за ней лицам.

Затем она бережно опустила панель обратно и огляделась.

Она присела в узком металлическом тоннеле, поддерживаемом балками и распорками. Потолочные панели были немного прозрачными, так что снизу проникал свет, поэтому она могла видеть в этом узком пространстве (всего пару футов в высоту) во всех направлениях. Вокруг было полно металлических тоннелей и труб, так что было очень легко заблудиться. Она предусмотрительно опиралась только на металлические конструкции, таким образом, она могла пробраться с одного конца станции до другого, конечно, если будет двигаться бесшумно.

— Как будто мы снова в Джордане, Пан, — прошептала она, — пробираемся в Комнату Отдыха.

— Если бы этого не сделала, ничего бы не случилось, — прошептал он в ответ.

— Вообще-то, мне решать, что делать, не так ли?

Она сориентировалась, примерно рассчитывая, в каком направлении находится конференц-зал, и отправилась в путь. Это было совсем не лёгкое путешествие. Ей пришлось передвигаться на руках и коленках, потому что было слишком мало места, к тому же часто ей приходилось проползать под квадратными тоннелями или мимо отопительных труб. Металлические проходы, по которым она ползла, располагались по верху внутренних стен, и она чувствовала успокаивающую прочность под собой, но они были очень узкими и имели острые края, поэтому очень скоро она была покрыта ссадинами, царапинами и пылью.

Она приблизительно знала, где она находится, к тому же она могла видеть груду своей одежды над спальней, поэтому знала путь назад. Она могла сказать, какие комнаты были пусты — панели над ними были темными. Время от времени она слышала под собой голоса и прислушивалась, но это были всего лишь повара в кухне или нянечки. Ничего интересного они не говорили, и она двигалась дальше.

Наконец она доползла туда, где, согласно её подсчётам, должен был располагаться конференц-зал. Это был участок, лишенный каких-либо коммуникаций, вентиляционные и отопительные трубы уходили вниз в одном месте, а все потолочные панели равномерно освещены. Она прижала ухо к панели и, услышав шёпот взрослого мужского голоса, поняла, что нашла правильное место.

Она прислушалась, а потом осторожно поползла до тех пор, пока не оказалась как можно ближе к разговаривающим.

Там изредка раздавался звон столовых приборов, стекла или разливаемых напитков, то есть они ужинали. Как ей показалось, она слышала четыре голоса, включая госпожу Коултер. Остальные трое были мужчины. Похоже, они разговаривали о сбежавших деймонах.

— Кто отвечает за эту секцию? — сказала госпожа Коултер благородным музыкальным голосом.

— Студент по фамилии МакКей, — ответил один из мужчин. — Но такую возможность должны были предупредить автоматические механизмы.

— Они не сработали, — сказала она.

— При всем уважении к Вам, они сработали, госпожа Коултер. МакКей заверил нас, что он закрыл клетки, когда покидал здание сегодня в одиннадцать. Внешняя дверь вообще не должна была открываться в любом случае, так как он зашел и вышел через внутреннюю, как и всегда. Так же он чётко запомнил, что включил сигнализацию, набрав пароль. Несмотря на то, что всё это было проделано, сигнализация была отключена.

— Но она не была отключена, — сказала она.

— Нет, она была. К сожалению, она сработала тогда, когда все были снаружи, принимая участие в противопожарных учениях.

— Но когда вы вернулись…

— К сожалению, обе сигнализации подключены в одну цепь, это просчет проектировщиков, который будет непременно исправлен. Это привело к тому, что, когда пожарная сирена была отключена после учений, лабораторная сигнализация также оказалась отключенной. Но даже тогда это можно было заметить, так как после любого нарушения распорядка проводились проверки. Однако если припомнить, Вы появились как раз в тот момент и захотели сразу же встретиться с лабораторными работниками у себя в комнате. Следовательно, довольно долго никто не возвращался в лабораторию.

— Ясно, — сказала госпожа Коултер холодно. — В таком случае, деймонов освободили во время самой учебной тревоги. Это расширяет список подозреваемых, и теперь в него можно включить всех взрослых на станции. Что вы думаете об этом?

— А что вы думаете о том, что это мог сделать ребенок? — сказал кто-то другой.

Она молчала, и тогда заговорил второй мужчина:

— У каждого взрослого было задание, требовавшее неотступного внимания, и все задания были выполнены. Невозможно, чтобы кто-то из работающих на станции смог открыть дверь. Таким образом, получается, что кто-то извне пришёл с намерением сделать это, либо какой-то ребенок добрался туда, открыл дверь и клетки, и вернулся к главному зданию.

— И каким образом вы ведете расследование? — проговорила госпожа Коултер. — Хотя нет, подождите. Поймите, доктор Купер, я ни в коем случае не срываю на Вас злобу. Мы должны быть предельно осторожны. То, что обе сигнализации подключены к одной цепи, это просто ужасная ошибка. Её нужно немедленно исправить. Может быть татарский офицер, отвечающий за охрану, поможет Вам в Вашем расследовании? Думаю, это возможно. Кстати, где были татары во время пожарной тревоги? Я полагаю, Вы думали об этом?

— Конечно, — устало сказал мужчина. — Охрана полностью занята в патрулях, все до единого. Они ведут тщательные записи.

— Я уверена, Вы делаете, всё, что можете, — сказала она. — Однако ситуация такова. Очень жаль. Но хватит об этом. Расскажите мне о новом сепараторе.

Лира почувствовала нервную дрожь. Это могло означать только одно.

— А, — сказал доктор, оживший после смены темы, — это настоящий прогресс. Используя первую модель, мы не могли полностью преодолеть риск смертельного исхода в результате шока, но мы улучшили ее.

— Скраелинги голыми руками справлялись лучше — заметил мужчина, который до сих пор молчал.

— Века практики — сказал другой.

— Но какое-то время простое отрывание было единственным вариантом — сказал основной участник разговора, — однако, операции со взрослыми были слабой стороной этого способа. Если Вы помните, мы отклонили множество вариантов из-за причин, связанных со стрессом. Но первым крупным прорывом было использование анестезии в сочетании с ямтарическим скальпелем Майштидта. Мы смогли сократить смертность в результате шока до пяти процентов.

— А новый инструмент? — спросила госпожа Коултер.

Лира трепетала. Кровь пульсировала в ушах, а Пантелеймон прижимался к ней своим горностаевым мехом и шептал:

— Тише Лира, они не сделают этого, мы не позволим им сделать это.

— Да, это было весьма любопытное открытие лорда Азраэля, которое дало ключ к новому методу. Он открыл, что сплав марганца и титана имеет свойство отделения тела от деймона. Между прочим, что происходит сейчас с лордом Азраэлем?

— Возможно, Вы не слышали, — сказала госпожа Коултер. — Лорд Азраэль сейчас ожидает исполнение смертного приговора, действие которого временно приостановлено. Одним из условий его изгнания в Свальбард было полное прекращение его философских изысканий. К сожалению, он каким-то образом достал книги и материалы, и он достиг такого этапа развития его еретических исследований, когда весьма опасно оставлять его в живых. В любом случае, совет Ватикана, похоже, начинает обсуждение вопроса смертного приговора, и возможно он будет приведен в исполнение. Но Ваш новый инструмент, доктор. Как он работает?

— О, да, смертный приговор, Вы говорите? Боже милостивый… Прошу прощения. Новый инструмент. Мы исследуем, что происходит, когда отделение производится, когда пациент в сознании, и конечно такое не может быть проделано с помощью процесса Майштадта. Так что мы разработали некое подобие гильотины, можно так сказать. Лезвие изготовлено из сплава марганца и титана, ребенок помещается в небольшую кабину из сетки того же сплава, деймон туда же. Пока есть соединение, существует связь. Затем лезвие опускается, разрывая связь. Они — отдельные субъекты.

— Мне лучше посмотреть на это, сказала она. — В скором времени, полагаю. Но сейчас я устала. Думаю, мне пора отдохнуть. Завтра я хочу увидеть всех детей. Мы узнаем, кто открыл дверь.

Девочка услышала звук отодвигающихся стульев, обычные любезности и закрытие двери. Затем Лира услышала, как оставшиеся сели и продолжили разговор, но уже тише.

— Что произошло с лордом Азраэлем?

— Полагаю, он пришел к совершенно противоположной идее о природе Пыли. Вот в чем дело. Это самая что ни на есть глубокая ересь, понимаете, Церковный Суд Благочестия не может допустить иного трактования, кроме официально разрешенного. К тому же, он хочет провести эксперимент.

— Эксперимент с пылью?

— Тише! Не так громко…

— Вы полагаете, она напишет нелицеприятный отчет?

— Нет, я думаю, Вы вели себя с ней превосходно.

— Меня беспокоит ее отношение…

— Вы имеете в виду не философское?

— Именно. Личную заинтересованность. Не люблю использовать это слово, но в этом есть что-то поистине дьявольское.

— Это несколько через чур.

— Но Вы помните первые эксперименты, она тогда была полна энтузиазма увидеть их разделенными.

Лира ничего не могла поделать: крик вырвался из груди, и в тот же миг она вся напряглась и задрожала, и нога соскочила с подпорки.

— Что это?

— На потолке…

— Быстро!

Раздался звук отталкиваемых стульев, бегущих ног и двигающегося стола. Лира попыталась уползти, но там было так тесно, и еще до того, как она смогла продвинуться на несколько ярдов, кто-то внезапно толкнул потолочную панель рядом с ней, и она увидела испуганное мужское лицо. Она была так близко, что могла разглядеть каждый волос в его усах. Он был испуган, так же как и она, но у него было больше свободы движения, он мог протянуть руку в дыру и схватить её руку.

— Ребёнок!

— Не дайте ей уйти.

Лира вцепилась зубами в его веснушчатую кисть. Он закричал, но не отпустил её, даже когда пошла кровь. Пантелеймон рычал и плевался, но без толку, так как мужчина был намного сильнее, и он всё тянул и тянул до тех пор, пока другая её рука, отчаянно цеплявшаяся за подпорку, не ослабила хватку, и она на половину провалилась в дыру.

До сих пор Лира не произнесла ни одного звука. Она зацепилась ногой за острый металлический край наверху и сражалась сверху вниз, царапаясь, пихаясь, щепаясь и плюясь в ярости. Мужчины задыхались и хрюкали от боли или напряжения, но всё тянули, тянули.

И внезапно все силы покинули её.

Как будто чья-то чужая рука забралась к ней внутрь, туда, где не имела права находиться, и вырвала до самое сокровенное.

Лира почувствовала, то ей стало дурно и мерзко, голова закружилась от шока.

Один из мужчин держал Пантелеймона.

Он сжимал деймона Лиры в своих человеческих руках, и бедный Пан весь трясся почти безумный от ужаса и отвращения. Он принял форму дикой кошки, его мех сейчас искрился в свете ямтарической сигнализации… Он изогнулся в сторону Лиры, а она протянула к нему обе руки…

Они чувствовали, что не могут пошевелиться. Они были пойманы.

Она ощущала те руки… Это было недозволенно… Не для того, чтобы прикасаться… Неправильно…

— Она была одна?

Мужчина всмотрелся в пространство над потолком.

— Похоже, что одна…

— Кто она такая?

— Новый ребенок.

— Та, которую охотники…

— Точно.

— Не думаешь ли ты, что она… деймоны…

— Очень может быть. Но точно не самостоятельно?

— Кто знает.

— Я думаю, это наложит отпечаток на всё происходящее, не так ли?

— Я согласен. Лучше бы она ничего не слышала.

— Но что мы можем сделать?

— Она не может вернуться к другим детям.

— Это невозможно!

— Мне кажется, у нас есть только один выход.

— Сейчас?

— Придется. Мы не можем оставить всё как есть до утра. Она хочет посмотреть.

— Мы справимся сами. Нет необходимости привлекать кого-то ещё.

Один мужчина, который казался главным, тот, который не держали ни Пантелеймона, ни Лиру, теребил в зубах ноготь большого пальца. Его глаза ни на секунду не останавливались, они прыгали и метали стрелы в разные стороны. В конце концов, он кивнул.

— Сейчас. Сделаем это сейчас, — сказал он. — Иначе она заговорит. Шок предотвратит это, в конце концов. Она не вспомнит, кто она такая, что она видела и слышала… Пошли.

Лира не могла произнести ни звука. Она едва могла дышать. Ей пришлось позволить провести себя по пустым коридорам станции мимо комнат, наполненных легким жужжанием ямтарической энергии, мимо комнат, где спали дети с их деймонами рядом на подушке, разделяя их сны; и каждую секунду их пути она смотрела на Пантелеймона, а он тянулся к ней. Ни на миг они не теряли друг друга из виду.

Дверь, открываемая с помощью большого колеса, шипение воздуха и палата, залитая бриллиантовым светом, отражающимся от кафеля и нержавеющей стали. Она почти чувствовала физическую боль от страха; ей действительно стало больно, когда их с Пантелеймоном засунули в большую сетчатую клетку, над которой висело серебристое лезвие, расположенное так, чтобы разделить их навсегда.

Наконец у неё прорезался голос, и она закричала. Крик эхом отражался от блестящих поверхностей, но большая дверь была закрыта, она могла кричать вечно, ни единого звука не проникало наружу.

Но Пантелеймон в ответ высвободился от тех ненавистных рук — он стал львом, затем орлом; он царапал их когтями, огромные крылья бешено стучали, потом он стал волком, медведем, юрким хорьком, рыча, брыкаясь, он менялся так быстро, что невозможно было уследить. Он всё время прыгал, летал, мелькал из одного места в другое, в то время как их грубые руки молотили и хватали пустой воздух.

Но у них тоже были деймоны. Это была борьба не двоих против троих, а двоих против шестерых. Барсук, сова и бабуин, все трое пытались удержать Пантелеймона, а Лира кричала им:

— Зачем? Зачем вы делаете это? Помогите! Вы не должны помогать им!

И она пиналась и дралась так яростно, как никогда в жизни, пока мужчина, державший ее не задохнулся от усилий и не выпустил её на мгновение. Она была свободна! Пантелеймон прыгнул ей навстречу словно молния, и она прижала его к своей груди, а он вонзился своими кошачьими когтями ей в кожу, но каждый укол боли был ей дорог.

— Никогда! Никогда! Никогда! — и повернулась лицом к стене, чтобы защищать его до последнего вздоха.

Но они снова напали, три здоровенных мужика, на неё — маленькую, испуганную до смерти девочку; они отняли Пантелеймона и удерживали на противоположном конце клетки. Между ними была металлическая сетка, но он по прежнему оставался частью её, они по-прежнему были едины. Ещё на несколько мгновений он останется её душой.

Сквозь громкое дыхание мужчин, сквозь свои собственные всхлипывания, сквозь вой её деймона, она услышала какой-то гудящий звук и увидела мужчину (у него кровь шла носом), управлявшегося с панелью переключателей. Остальные двое посмотрели наверх, и она последовала за их взглядами. Огромное серебристое лезвие медленно поднималось, ловя бриллиантовый свет. Последний миг её жизни должен был стать самым ужасным.

— Что здесь происходит?

Высокий музыкальный голос: её голос. Все замерло.

— Что вы здесь делаете? И что это за ребенок?

Она не договорила до конца слово «ребенок», потому что в этот момент узнала Лиру. Сквозь застилавшие глаза слезы Лира увидела, как она задрожала и оперлась о скамейку; её лицо, такое прекрасное и спокойное, на мгновение стало изможденным и охваченным ужасом.

— Лира — прошептала она.

Золотая обезьянка метнулась, словно молния и вытащила Пантелеймона из клетки, в то время как Лира вышла из неё сама. Пантелеймон высвободился из заботливых лап обезьяны и бросился Лире на руки.

— Никогда, никогда, — повторяла она, уткнувшись в его мех, а он прижимал свое бьющееся сердце к её.

Они прилипли друг к другу, словно выжившие после кораблекрушения, дрожащие на необитаемом острове. Она вроде бы слышала, как госпожа Коултер разговаривает с мужчинами, но даже не могла распознать тон её голоса. Затем они покинули эту ужасную комнату, и госпожа КоултерЛиру до спальни, приятно пахнущей, с мягким светом.

Госпожа Коултен осторожно уложила её в постель. Рука Лиры так крепко держала Пантелеймона, что даже дрожала от напряжения. Нежная рука слегка прикоснулась к её голове.

— Моя милая, милая девочка, — сказал её мягкий голос. — Как же ты очутилась здесь?

Глава семнадцать. Ведьмы

Лира плакала и все время дрожала, как будто её вытащили из холодной воды, в которой она промерзла до самого сердца. Пантелеймон просто лежал у нее под одеждой, прижавшись к её голой спине, но всё время чувствуя госпожу Коултер, суетливо готовящую питье, но еще сильнее ощущая золотую обезьянку, чьи цепкие маленькие пальчики все время, как только Пантелеймон это заметил, бегали по телу Лиры, и которая уже нащупала клеёнчатую сумку с её содержимым вокруг талии девочки.

— Присядь, дорогая, и выпей это, — сказала госпожа Коултер, и её мягкая рука крепко обхватила спину Лиры и приподняла девочку.

Лира вся сжалась, но сразу же обмякла, как только Пантелеймон мысленно передал ей: «Мы в безопасности только до тех пор, пока мы притворяемся». Она открыла глаза и поняла, что они были полны слёз, и к её удивлению и стыду она всхлипывала и всхлипывала.

Госпожа Коултер сочувственно вздыхала, отдав напиток в руки обезьянки тогда, когда стала вытирать глаза Лиры благоухающим носовым платком.

— Плачь сколько нужно, дорогая, — мягко приговаривала она, и Лира решила прекратить плакать как можно скорее. Она пыталась сдержать слёзы, сжав губы, она старалась заглушить всхлипывания, которые всё ещё сотрясали её тело.

Пантелеймон тоже деймонстративно каялся: какие они глупые, безрассудные. Он стал мышью и отполз от руки Лиры, чтобы робко понюхать напиток в лапке обезьяны. Он был безвредным: настойка ромашкового чая, ничего более. Он подкрался обратно к плечу Лиры и прошептал: «Выпей это».

Она присела и взяла горячую кружку обеими руками, то делая глоток, то дуя, чтобы остудить питьё. Она опустила глаза, потому что должно была притворяться сильнее, чем когда-либо в своей жизни.

— Лира, родная, — тихо сказала госпожа Коултер, поглаживая её по волосам. — Я думала, что мы навсегда потеряли тебя! Что же случилось? Как ты потерялась? Тебя украли?

— Да, — прошептала Лира.

— Кто это был, дорогая?

— Мужчина и женщина.

— Гости на вечеринке?

— Наверное. Они сказали, что Вы просили что-то принести с первого этажа, и я пошла, чтобы взять это, а они схватили меня и повезли куда-то в машине. Но как только они остановили машину, я сразу же выскочила оттуда и удрала. Похитители не смогли меня поймать. Но я не знала, где я…

Новый всхлип коротко потряс её, но они уже становились слабее, и она могла сделать вид, что этот был вызван её рассказом.

— Я хотела вернуться к Вам, но не смогла сразу отыскать дорогу, а потом эти Глакожеры поймали меня… И они посадили меня в фургон с другими детьми и забрали куда-то, в большой дом, я не знаю, где он находился.

С каждым мгновением, каждой сказанной ею фразой Лира чувствовала, как к ней возвращаются силы. Когда девочка делала что-то сложное и знакомое, непредсказуемое до конца, проще говоря, врала напропалую, то снова чувствовала что-то вроде власти, то же ощущение силы, которое давал ей алетиометр. Ей приходилось осторожничать, чтобы не ляпнуть что-нибудь явно невозможное, то есть быть уклончивой в некоторых местах и изобретать правдоподобные подробности в других; короче, она была очень артистична.

— Сколько же они держали тебя там? — спросила госпожа Коултер.

Путешествие Лиры вдоль каналов и период ее жизни у бродяжников, длились несколько недель: ей пришлось выдумать, где же она была все это время. Она выдумала путешествие с Глакожерами в Троллесанд, а после побег, с подробным описанием этого города; и то время, когда она выполняла-всю-работу в Баре Айнарсона, а потом период работы на семью фермеров внутри страны, и то, как позже как её поймали ненцы и привезли в Болвангар.

— И эти люди собирались пойти и разрезать…

— Тише, родная, тише. Я просто хочу узнать, что же было с тобой.

— Но почему они собирались сделать это? Я не сделала ничего плохого! Все дети боятся того, что происходит там, хотя никто не знает. Но это ужасно. Это хуже всего… Почему они это делают, госпожа Коултер? Почему они такие жестокие?

— Ну, ну… Ты в безопасности, моя дорогая. Они никогда с тобой этого не сделают. Сейчас ты здесь, ты в безопасности и тебе больше никогда ничего не будет угрожать. Никто не собирается причинить тебе вред, милая Лира; никто никогда не сделает тебе больно…

— Но они делают это другим детям! Почему?

— Ах, родная…

— Это Пыль, не так ли?

— Это они тебе сказали? Тебе сказали врачи?

— Дети это знают. Все дети говорят об этом, хотя точно ничего никто не знает! И врачи почти сделали это со мной — объясните же, зачем! Вы не можете больше скрывать это от меня!

— Лира… Лира, Лира. Милая, это так сложно, Пыль и так далее. Это не детский разговор. Знай, что врачи делают это для блага детей, дорогая. Пыль — это что-то плохое, что-то неправильное, что-то злое и порочное.

Взрослые и их деймоны заражены Пылью настолько, что уже слишком поздно. Им не помочь… Но детей спасают сделанные вовремя операции. И пыль не коснется их. Они в безопасности и счастливы, и…

Лира подумала о маленьком Тони Макарии. Она внезапно наклонилась и её вырвало. Госпожа Коултер попятилась и отпустила.

— С тобой всё в порядке, родная? Иди в ванную…

Лира тяжело сглотнула и едва коснулась своих глаз.

— Но тогда Вы бы не забрали нас, — сказала она. — Вы могли бы просто оставить нас. Держу пари, что лорд Азраэль не допустил бы этого, если бы только знал. Если у него Пыль и у вас Пыль, и у Мастера Джордана и у каждого взрослого Пыль, это должно быть нормально. Когда я уйду от Вас, то расскажу всем детям в мире об этом. В любом случае, если это было так хорошо, то почему вы остановили то, что они со мной делали? Если это было хорошо, вам следовало бы позволить им сделать это. Вы должны были бы быть рады.

Госпожа Коултер отрицательно покачала головой и улыбнулась печальной мудрой улыбкой.

— Дорогая, — сказала она, — делая добро, можно причинить немного боли, и, естественно, остальные расстраиваются, когда ты расстроена… Но это не значит, что твоего деймона у тебя забрали. Он всё ещё здесь! Кстати, многим взрослым сделали здесь операцию. Медсёстры выглядят вполне счастливыми, не так ли?

Лира закрыла глаза. Она вдруг поняла их странное бессмысленное равнодушие к тому, что их маленькие семенящие деймоны казались лунатиками.

Она задумалась и крепко закрыла рот, так ничего и не сказав.

— Милая, никто даже не подумает произвести операцию на ребёнке, не проверив его здоровье. И никто за тысячу лет не забрал бы всего деймона у ребёнка! Всё, что происходит, это маленький порез, а потом всё хорошо. Навсегда! Понимаешь, твой деймон — замечательный друг и спутник, когда ты молод, но в возрасте, который мы зовём зрелостью, в возрасте, который скоро для тебя наступит, дорогая, деймоны приносят все тяжелые мысли и чувства, из-за которых бывает Пыль. Быстрая маленькая операция до этого — и это никогда не побеспокоит. И твой деймон остаётся с тобой, только… просто не связан. Как… как чудесное домашнее животное, если хочешь. Лучшее домашнее животное в мире! Разве это не прекрасно?

О, бессовестная лгунья, о, как же бесстыдно она лгала! И если бы даже Лира не знала, что это ложь (Тони Макария; те деймоны, запертые в клетки), то она все равно не поверила бы ей и возненавидела ее. Чтобы отрезали и уменьшили её дорогую душу, отважного спутника её сердца? Лира почти пылала от ненависти, и Пантелеймон в её руках стал лесным хорьком, самой уродливой и злой из всех своих форм, и зарычал.

Но они ничего не сказали. Лира крепко держала Пантелеймона и позволила госпоже Коултер погладить её по волосам.

— Выпей свой чай, — мягко сказала госпожа Коултер. — Тебе приготовят постель. Не надо сейчас возвращаться и делить дортуар с другими девочками. Вернулся мой маленький ассистент. Мой любимый, мой самый лучший ассистент в мире. Ты знаешь, дорогуша, что мы обыскали весь Лондон ради тебя? Полиция прочёсывала всю страну. О, я так по тебе скучала! Я даже не могу выразить, как я счастлива, что снова тебя вижу.

В это время золотистая обезьянка беспокойно подкралась, мгновенно устроившись на столе, покачивая своим хвостом, а потом прильнув к госпоже Коултер, и нежно теребя её ухо, а затем расхаживая по полу, держа хвост трубой. Это раздражало госпожу Коултер, и, конечно, в конце концов, она уже не сдержалась.

— Лира, дорогая, — произнесла она, — я думаю, что Мастер Джордана дал тебе кое-что до того, как ты ушла. Не правда ли? Он дал тебе алетиометр. Дело в том, что эта вещь принадлежала не ему. Ему дали её на хранение. Алетиометр слишком ценен для того, что просто так таскать его — ты знаешь, он один из двух или трех в мире! Я думаю, что Мастер дал его тебе в надежде, что он попадёт в руки лорда Азраэля. Он запретил тебе рассказывать о алетиометре мне, не так ли?

Лира скривила губы.

— Да, понятно. Ну, не бери себе в голову, золотце, ведь ты же мне об этом не рассказывала, или не так? Значит, ты не нарушила слова. Но послушай, милая, за этой вещью ещё нужно ухаживать должным образом. Я боюсь, что она слишком редкая и хрупкая, чтобы снова подвергать её опасности.

— Почему её нельзя отдать лорду Азраэлю? — застыв, спросила Лира.

— Из-за того, чем он занимается. Ты знаешь, что его сослали, потому что у него на уме было что-то опасное и злое. Ему нужен алетиометр, чтобы исполнить задуманное, но поверь мне, родная, что позволить ему завладеть этим прибором — величайшая ошибка. Прискорбно, но Мастер Джордана сильно ошибся. Но теперь, когда ты всё знаешь, будет лучше, если ты отдашь его мне, не правда ли? Тебе не нужно будет хранить этот прибор и ухаживать за ним — и действительно, это должно странно, как такая глупая старая штука могла хоть как-то пригодиться в…

Лира удивлялась, как эта женщина когда-либо могла казаться ей очаровательной и умной.

— Итак, если сейчас он у тебя, милая, лучше отдай его мне, чтобы я за ним приглядела. Он у тебя на ремне на талии, не так ли? Да, ты хорошо придумала возить его именно так…

Она сунула руки под юбку Лиры, и потом начала расстёгивать одеревенелую клеёнку. Лира вся напряглась. Золотистая обезьянка согнулась над краем кровати, дрожа от ожидания, держа маленькие чёрные лапки у своего рта. Госпожа Коултер стянула с талии Лиры ремень и расстегнула сумку. Она быстро дышала. Она вытащила свёрток чёрной бархатной ткани и развернула его, обнаружив оловянную коробку, которую сделал Йорек Барнисон.

Пантелеймон снова стал котом, напрягшимся перед прыжком. Лира отодвинулась подальше от госпожи Коултер, чтобы она тоже смогла убежать, когда придёт время.

— Что это? — удивлённо спросила госпожа Коултер. — Какая смешная старая жестянка! Ты положила в нее алетиометр, чтобы он не разбился, дорогая? И переложила мхом… Ты была осторожной, не правда ли? Еще одна жестянка внутри первой! Ещё и припаянная! Кто это сделал, родная?

Она была слишком поглощена её открыванием, чтобы дожидаться ответа. В её сумочке был ножик с большим количеством разных насадок, и она вытащила лезвие и загнала его под крышку.

Тотчас комната наполнилась страшным жужжанием.

Лира и Пантелеймон оставались на местах. Госпожа Коултер, озадаченная, заинтригованная, потянула за крышку, а золотая обезьяна нагнулась ближе, чтобы всё рассмотреть.

Потом в мгновение ока чёрный мухошпик вылетел из коробки и ринулась прямо в лицо обезьяны.

Она завыла и отскочила назад; и, естественно, досталось и госпоже Коултер, и она закричала и испугалась вместе с обезьяной, а после маленький деймон по часовому механизму вскарабкался вверх к её груди и горлу по направлению к её лицу.

Лира не колебалась. Пантелеймон прыгнул к двери, и она за ним, рванула на себя дверь и помчалась оттуда быстрее, чем когда-либо в жизни.

— Пожарная тревога! — завопил Пантелеймон, пролетая над её головой.

Она заметила кнопку на соседнем углу и отчаянно разбила стекло кулаком. Она продолжала бежать по направлению к дортуарам, разбивая пожарные сигнализации одну за другой, люди выбегали в коридор, пытаясь определить, где же пожар.

К этому времени она была уже возле кухни, Пантелеймон передал ей свою мысль, и она устремилась внутрь. Мгновение спустя она уже открыла все газовые краники и бросила спичку к ближайшей горелке. Потом она стащила с полки мешок муки и швырнула его на угол стола так, что он разорвался, и воздух вокруг сделался белым, потому что она слышала, что мука взорвётся, если её так рассыпать возле огня.

Потом она выбежала из кухни и устремилась к своему дортуару настолько быстро, насколько могла. Сейчас коридоры были переполнены: возбужденные дети бегали туда-сюда, так как слово «побег» витало в воздухе. Самые старшие пробирались к кладовым, где хранилась одежда, собирая за собой младших. Взрослые пытались вмешаться, но никто из них не знал, что происходит. Кричащие, толкающиеся, плачущие люди были везде.

Лира и Пантелеймон мчались пулей к дортуару, и как только они добрались туда, сзади раздался глухой взрыв, который встряхнул здание.

Другие девочки убежали: комната была пуста. Лира притащила шкафчик в угол, запрыгнула на него, вытащила одежду, нащупывая алетиометр. Он всё ещё был там. Она быстро оделась в шубу, вытягивая вперёд капюшон, и потом Пантелеймон, воробей у двери, закричал:

— Давай!

Она выбежала. К счастью, группа детей, которые только что нашли кое-какую тёплую одежду, неслась по коридору к главному входу, и она, потея, присоединилась к ним, её сердце быстро забилось от сознания того, что она должна убежать или погибнуть.

Путь был перекрыт. Пожар из кухни быстро распространялся, газ или мука, но что-то снесло часть крыши. Люди карабкались по извилистым распоркам и перекладинам, чтобы подняться к горькому холодному воздуху. Сильно пахло газом. Потом произошёл другой взрыв, более громкий и близкий. Взрыв опрокинул нескольких людей, и крики страха и боли заполнили двор.

Лира с Пантелеймоном пробирались, крича: «Сюда! Сюда!» — через крики и трепет других деймонов, продираясь через развалины. Девочка вдыхала морозный воздух и надеялась, что детям удалось найти тёплую одежду; было бы смешно убежать со станции только для того, чтобы умереть от холода.

Был настоящий пожар. Когда она забралась на крышу под ночным небом, то увидела, как пламя лижет углы громадной дыры на боковой стене здания. У главного входа столпились дети и взрослые, но к тому времени взрослые были более взволнованные, а дети более испуганные, гораздо более испуганные.

— Роджер! Роджер! — звала Лира, а Пантелеймон, более остроглазый в облике совы, ухнул, что увидел его.

В следующий момент они уже нашли друг друга.

— Вели им удирать со мной! — прокричала Лира в его ухо.

— Они не пойдут — все они запаниковали…

— Расскажи им, что врачи уничтожают детей! Они режут их деймонов большим ножом! Расскажи им о том, что ты видел сегодня после обеда, что мы выпускаем деймонов для них всех! Скажи им, что врачи уничтожат и их, если они не уйдут!

Роджер потрясённо глазел, но потом собрал всю свою волю в кулак и побежал к ближайшей группе сомневающихся детей. Лира сделала то же самое, и весть распространилась, некоторые дети закричали и в страхе сжали своих деймонов.

— Пойдёмте со мной! — кричала Лира. — Мы спасемся! Мы должны перебраться за ограждение! Давайте, побежали!

Дети услышали и последовали за ней вокруг ограды к переулку огней, их ботинки топали и скрипели на замёрзшем снегу.

За ними кричали взрослые, и был слышен гул и грохот, и другая часть здания провалилась. Искры хлынули в небо, и пламя вздымалось вверх со звуком рвущейся ткани; но его перекрыл другой звук, ужасно близкий и неистовый. Лира никогда его не слышала раньше, но она сразу поняла: это был вой деймонов-волков татарской охраны. Она почувствовала слабость от головы до пят, и большинство других детей повернулись в страхе и остановились, так как там быстро вприпрыжку приближался первый из неутомимых татарских стражников, вооружённый винтовкой и готовый, с мощным серым деймоном, скачущим рядом с ним.

Потом появился ещё один, и ещё… Все они были в бесшумных кольчугах, и у них не было глаз — или, по крайней мере, глаз не было видно через заснеженные щели их шлемов. Вместо глаз были видны круглые чёрные концы стволов винтовок и горящие глаза деймонов-волков над пастями, с которых текла слюна.

Лира испугалась. Она даже и не думала, насколько страшны эти волки. И потому, что она знала, как беспечно люди в Болвангаре нарушили великое табу, она сжалась при мысли об этих каплях на зубах…

Татары бежали, чтобы стать в линию вокруг входа в переулок огней, их деймоны, дисциплинированные и натренированные, были рядом с ними. Через минуту уже был второй ряд, потому что охрана еще прибывала. Лира в отчаянии подумала: дети не могут бороться с солдатами. Это не было похоже на битвы на Оксфордских пластах глины, швыряние комками грязи в детей работников кирпичного завода.

Или даже очень похоже! Она вспомнила, как швырнула жменю глины в широкое лицо сына рабочего кирпичного завода, атаковавшего ее. Он остановился, чтобы прочистить глаза, а потом мещане наскочили на него.

Она стояла в грязи. Она стояла в снегу.

Так же, как она сделала это в тот вечер, но сейчас уже до смерти серьёзно, она зачерпнула снег двумя сложенными вместе ладошками и швырнула в ближайшего солдата.

— Бросайте им в глаза! — завопила она и снова швырнула.

Другие дети присоединились, и после чей-то деймон стал летать стрижом рядом со снежками и подталкивать их прямо в глазные щёлки цели — а после присоединились все остальные, и через несколько секунд татары стали спотыкаться, плюясь и ругаясь и пытаясь счистить снег, набившийся в узкий пролом перед глазами.

— Побежали! — крикнула Лира и бросилась к воротам в переулок огней.

Дети устремились за ней, уклоняясь от защёлкивающихся волчьих пастей и двигаясь настолько быстро, насколько возможно, по переулку к манящей темноте свободы.

Сзади донёсся грубый крик офицера, призывающего к порядку, и после одновременного перевода курков винтовок раздался новый крик, а потом напряжённая тишина, слышны были только топающие детские ножки и прерывистое дыхание.

Охранники прицеливались. Они не промахнутся.

Но вместо выстрелов донеслись предсмертный хрип и удивленные вопли татар.

Лира остановилась и повернулась, чтобы увидеть человека, лежащего на снегу со стрелой с серым пером в спине. Он корчился и судорожно дёргался и кашлял кровью, а другие солдаты искали вокруг стрелка, которого не было видно.

Потом стрела просвистела прямо с неба и поразила другого охранника в шею. Он тотчас упал. Крик офицера, и все уставились в тёмное небо.

— Ведьмы! — сказал Пантелеймон.

И это были они: растрёпанные тонкие черные силуэты, проносящиеся на немыслимой высоте, со свистом разрезая воздух облачными соснами, на которых они летели. Лира заметила, как одна из них медленно спустилась пониже и выпустила стрелу: ещё один человек упал.

А потом все татары развернули свои винтовки вверх и запалили в темноту, стреляя в никуда, в тени, в облака, и стрелы дождём посыпались на них.

Дежурный офицер, заметив, что дети уже почти скрылись, приказал отряду пуститься за ними в погоню. Некоторые дети закричали. Потом кричали уже все дети, и они больше не бежали вперед, они поворачивали назад в замешательстве, ужасаясь чудовищных очертаний, которые неслись к ним в переулок огней из темноты вдали.

— Йорек Барнисон! — закричала Лира, её грудь почти разрывалась от радости.

Появился панцербьерн: дежурный офицер, казалось, сознавал отсутствие своей власти кроме, той, что еще была у него по инерции. Медведь проскочил мимо Лиры как в тумане и вломился в татар, рассыпая солдат, деймонов, винтовки во все стороны. Потом он остановился и повернулся кругом, с гибкой атлетической силой, и нанёс два сильных удара, по одному с каждой стороны, ближайшим к нему стражникам.

Деймон-волчица прыгнула на него: он разрубил её в воздухе, и яркое пламя выплеснулось из неё, когда она упала в снег, где она шипела и выла до того, как погибла. Тотчас умер её хозяин.

Офицер татар, встретившись с двойной атакой, не сомневался. Длинный высокий крик, призывающий к порядку, и вооружённый отряд сам разделился на два: один, чтобы удерживать ведьм, большая часть, чтобы побороть медведя. Стражники дрались отчаянно. Группы по четыре человека опустились на одно колено и стреляли из своих винтовок, будто они практиковались на полигоне, не сдвинувшись и на дюйм, когда мощная туша Йорека неслась к ним. В следующую секунду они были мертвы.

Йорек снова ударил, склонившись на одну сторону, рубя, рыча, раздавливая, в то время, как пули летали вокруг него как осы или мухи, не причиняя вреда. Лира погнала детей в темноту, подальше от огней. Они должны уходить, потому что намного более опасными, чем татары, были взрослые Болвангара.

Поэтому она кричала и толкала детей, чтобы они уходили. Когда огни за ними стали бросать длинные тени на снег, Лира почувствовала, как её сердце рвётся к глубокой темноте арктической ночи и чистому холоду, выпрыгивает от любви к ней, подобно тому, как Пантелеймон скакал теперь в облике зайца, получая удовольствие от одного только движения.

— Куда мы идём? — спросил кто-то.

— Здесь же ничего нет кроме снега!

— Приближается отряд спасения, — сказала Лира. — В нём пятьдесят или больше бродяжников. Держу пари, что в нём есть и ваши родственники. Все семьи бродяжников, которые потеряли детей, послали кого-то.

— Я не бродяжник, — сказал мальчик.

— Не важно. Они заберут тебя в любом случае.

— Куда? — кто-то ворчливо спросил.

— Домой, — сказала Лира. — Для этого я сюда и приехала, чтобы спасти вас, и я привела сюда бродяжников, чтобы они снова отвезли вас домой. Нам только надо пройти немного дальше, и мы их найдём. Медведь был с ними, поэтому они не могут быть далеко.

— Вы видели этого медведя! — говорил один мальчик. — Когда он разорвал того деймона, стражник умер, как если бы кто-то вырвал его сердце, вот так!

— Я никогда не думал, что можно убить деймона, — сказал кто-то другой.

Сейчас говорили все; возбуждение и освобождение развязали всем языки. Они не думали, куда они идут, когда разговаривали.

— Это правда, — спросила девочка, — про то, что они здесь делают?

— Да, — ответила Лира. — Я никогда не думала, что когда-либо увижу кого-то без деймона. Но по пути сюда мы нашли одного мальчика без деймона. Он всё время о ней спрашивал, где она, найдёт ли он её когда-нибудь. Его звали Тони Макария.

— Я его знаю! — сказал кто-то, а остальные присоединились. — Да, они забрали его примерно неделю назад…

— Ну, они отрезали его деймона, — говорила Лира, зная, как это на них повлияет. — И вскоре после того, как мы его нашли, он умер. И всех деймонов, которых они отрезали, они держали в клетках в квадратном здании там.

— Это правда, — сказал Роджер. — И Лира их выпустила во время пожарной тревоги.

— Да, я их видел! — сказал Билли Коста. — Я сначала не понял, что это, но я видел, как они улетают с тем гусем.

— Но для чего они это делают? — потребовал один мальчик. — Зачем они отрезают наших деймонов? Это же пытка! Зачем они это делают?

— Пыль, — сомневаясь, предложил кто-то.

Но мальчик засмеялся с презрением. «Пыль! — сказал он. — Нет такой вещи! Они это просто выдумали! Я в это не верю».

— Сюда, — сказал кто-то, — посмотрите, что происходит с цеппелином!

Все они обернулись. За ослепительным блеском огней, где всё ещё продолжалась битва, огромная тело воздушного корабля больше не плыло свободно над причальной мачтой; свободный конец спускался вниз, и за ним поднимался шар…

— Воздушный шар Ли Скорсби! — закричала Лира и захлопала от восторга руками в варежках.

Другие дети растерялись. Лира гнала их вперёд, удивляясь, как аэронавт смог так далеко залететь на воздушном шаре. Ясно, что он наполнил шар гелием Глакожеров, и сам сбежал, сорвав им погоню.

— Давайте, двигайтесь или замёрзнете, — сказала она, так как несколько детей дрожали и стонали от холода, а их деймоны тоже кричали своими высокими тонкими голосками. Пантелеймона это раздражало, и он в виде росомахи огрызнулся на деймона-белку одной девочки, который просто лежал у неё на плече, слегка поскуливая.

— Залезь к ней под пальто! Увеличься и согрей её! — рыкнул он, и напуганный деймон девочки тут же заполз под её легонький анорак.

Печально было то, что этот искусственный материал, из которого была сшита одежка многих детей, не был настолько тёплым, как настоящий мех, не важно, что искусственные волоски делали его похожим на настоящий мех. Некоторые дети выглядели как ходячие снеговики, они были такими же толстыми и неповоротливыми, но их одежда была сделана на фабриках и заводах в теплых краях, и не могла греть по-настоящему. Шубы Лиры была сильно потрепана и воняла, но хорошо согревала.

— Если мы вскоре не найдём бродяжников, они долго не протянут, — шепнула она Пантелеймону.

— Заставляй их двигаться, — также шёпотом ответил он. — Если они лягут, то им конец. Ты знаешь, что сказал Фардер Корам…

Фардер Корам рассказал ей много историй из его собственных путешествий на Север, госпожа Коултер тоже — надеюсь, что это правда. Но они оба были совершенно правы в одном: нужно всё время двигаться.

— Нам ещё далеко? — спросил маленький мальчик.

— Она заставляет нас удирать, чтобы погубить, — сказала девочка.

— Лучше уже быть здесь, чем снова там, — сказал кто-то.

— Я больше не буду! На станции тепло. И там есть еда и горячие напитки и всё остальное.

— Но там пожар!

— Что мы собираемся делать? Держу пари, мы тут умрём с голоду…

Мозг Лиры был полон неясных вопросов, которые летали вокруг как ведьмы, кружащиеся и недосягаемые, и где-то, в той дали, которой она не могла достигнуть, были слава и восторг, которых она совсем не понимала.

Но это давало ей прилив сил, и она подняла одну девочку со снежной кучи, и толкнула мальчика, который бездельничал, и призывала их: «Продолжайте идти! Идите по следам медведя! Он приехал с бродяжниками, поэтому следы приведут нас к ним! Просто продолжайте идти!»

Начали падать большие хлопья снега. Вскоре полностью засыпало следы Йорека Барнисона. Теперь, когда им не было видно огней Болвангара, и пожар был только слабым заревом, единственный свет исходил только от робкого сияния покрытой снегом земли. Эти облака загораживали небо, поэтому не было ни луны, ни Авроры; но присмотревшись, дети могли различить глубокие следы, которые Йорек Барнисон оставил на снегу. Лира подбодряла, запугивала, лупила, полунесла на себе, клялась, толкала, тянула, ласково подбадривая, где это было нужно, а Пантелеймон (улавливая эмоции детских деймонов) говорил ей, что было нужно в каждом случае.

«Я доведу их, — повторяла она про себя. — Я приехала сюда, чтобы спасти их, и я разобьюсь в кровь, но спасу их».

Роджер следовал её примеру, а Билли Коста шёл во главе, как самый остроглазый. Вскоре снег начал падать так густо, что им пришлось взяться за руки, чтобы не потеряться, и Лира подумала: «Возможно, если мы все ляжем очень близко, то так сохраним тепло… Выкопаем норы в снегу…»

Она что-то слышала. Это было похоже на рычание двигателя, глухой шум цеппелина, но что-то выше, вроде жужжания шершня. Звук этот был еле слышен.

И вой… Собаки? Ездовые собаки? Этот звук тоже был далеким и неопределенным, словно окутанным миллионами снежинок и смешанным с порывами ветра. Это, должно быть, ездовые собаки бродяжников, или же дикие духи тундры, или даже те освобождённые деймоны зовут своих потерянных детей.

Она что-то видела… Ведь не бывает огней на снегу, не так ли? Это точно призраки… Или они шли по кругу и снова вернулись в Болвангар.

Но это были маленькие жёлтые огни фонариков, а не белое ослепительное сияние ямтарических огней. И они не двигались, и вой был ближе, и до того как она точно убедилась, что спит, Лира бродила между знакомыми фигурами, и мужчины в мехах держали её на руках: сильные руки Джона Фаа подняли её над землёй, и Фардер Корам смеялся от радости; и, насколько хватало глаз через буран, бродяжники поднимали детей в сани, накрывали мехами, давали им жевать тюленье мясо. И Тони Коста был там, обнимал Билли, а тот, ласково шлепал его, все снова и снова обнимая и радостно встряхивая. И Роджер…

— Роджер поедет с нами, — сказала она Фардеру Кораму. — Я имела в виду его, когда говорила, кого надо спасать в первую очередь. Потом мы отвезем его обратно в Джордан. Что это за шум…

Это снова было то рычание, тот мотор жужжащий, как помешанный мухошпик, но в десять тысяч раз больше.

Внезапный удар сбил её с ног, а Пантелеймон не мог ей помочь, потому что золотистая обезьянка…

Госпожа Коултер…

Золотистая обезьяна била, кусала, царапала Пантелеймона, который менял такое множество форм, что было трудно увидеть его, и отбивался: жалил, хлестал, разрывал. Тем временем госпожа Коултер, с окаменевшим лицом, укутанным в меха, тащила Лиру к снегоходу, и Лира сопротивлялась также упорно, как её деймон. Снег был такой густой, что они казались затерянными во вьюге, и ямтарические фары саней освещали только густые кружащиеся хлопья на несколько сантиметров вперёд.

— Помогите! — кричала Лира бродяжникам, которые были всего лишь за стеной снега, но не могли ничего увидеть. — Спасите меня! Фардер Корам! Лорд Фаа! Помогите, ради Бога!

Госпожа Коултер визгливо выкрикнула команду на языке северных татар. Снег расступился, и там были они, целый отряд, вооружённые винтовками, и деймоны-волки рычали рядом с ними. Предводитель их, помогая госпоже Коултер, поднял Лиру одной рукой, как будто она была куклой, и бросил в сани, где она лежала, поражённая и ошарашенная.

Грянул выстрел и потом другой, когда бродяжники поняли, что происходит. Но стрелять по мишеням, которых не видишь, очень опасно, особенно если не видать своих. Татары, ставшие плотной группой вокруг саней, могли палить в снег, когда хотели, но бродяжники не смели отстреливаться, боясь ранить Лиру.

Как ей было горько! Как же она устала!

Оглушенная, превозмогая звон в ушах, она приподнялась, чтобы найти Пантелеймона, который всё ещё отчаянно боролся с обезьяной, сомкнув пасть росомахи на золотой лапке, больше не изменявшийся, вцепившийся мёртвой хваткой. А кто это?

Не Роджер ли?

Да, Роджер, колотящий госпожу Коултер руками и ногами, мчась к ней сломя голову, только для того, чтобы быть сбитым с ног татаром, который смахнул его как муху. Сейчас всё было фантасмагорией: белый, чёрный, быстрый зелёный трепет вокруг её зрения, растрёпанные тени, мчащиеся огни…

Мощный вихрь отбросил занавес снега в сторону, и в расчищенную площадь выпрыгнул Йорек Барнисон, с лязгом и скрежетом железом по железу. Через секунду громадные челюсти щелкали направо и налево, лапа, разрывающая закованную в кольчугу грудь, белые зубы, чёрная сталь, красная мокрая шерсть…

Потом что-то резко рвануло ее вверх, и она схватила Роджера, вырывая его из рук госпожи Коултер. Следом деймон каждого ребёнка, крикливые птицы, трепетавшая от изумления, взволнованно мчались за ними, и потом Лира увидела в воздухе около себя ведьму, одну из тех изящных растрёпанных чёрных теней из высоты, но достаточно близко, чтобы прикоснуться; и в голых руках ведьмы был лук, и своими бледными голыми руками (на этом морозном воздухе) она натянула тетиву и после отпустила стрелу в глазную щёлку закованного в кольчугу татара, только на три фута дальше капюшона…

И стрела помчалась в находящуюся на полпути спину, и деймон-волк человека умер в полупрыжке, даже не достигнув земли.

Вверх! В воздухе Лира и Роджер были подхвачены уцепились слабеющими пальцами за ветку облака-сосны, где грациозно восседала молодая ведьма, потом она повернула сосну вниз и влево, где стала неясно вырисовываться огромная земля.

Они упали в снег возле корзины воздушного шара Ли Скорсби.

— Запрыгивай внутрь, — позвал техасец, — и затащи своего друга. Ты видела этого медведя?

Лира видела, что три ведьмы держали верёвку, привязанную к скале, притягивая к ней воздушный шар.

— Залазь внутрь! — она крикнула Роджеру и перелезла через сплетённый из кожи край корзины, чтобы упасть в снежную кучу внутри. В следующий момент Роджер упал туда же, а после мощный шум, что-то между рыком и грохотом, сотряс землю.

— Давай, Йорек! На борт, старый дровосек! — завопил Ли Скорсби, и в заскрипевшую от тяжести корзину ввалился медведь.

Тотчас аэронавт опустил руку, сигналя, и ведьмы отпустили верёвку.

Шар тут же поднялся и хлынул вверх в густо заснеженный воздух со невероятной скоростью. Вмиг земля исчезла в тумане, а они поднимались вверх, всё быстрее и быстрее, так, что Лира подумала, что ни одна ракета не отрывалась от земли стремительнее. Она легла на пол корзины, придерживаясь за Роджера, прижатая вниз ускорением.

Ли Скорсби подбадривал и смеялся, и издавал дикие техасские крики восторга; Йорек Барнисон спокойно отстёгивал свои доспехи, цепляя ловким когтем все завязки и складывая их рывками, скрывая в своем меху. Где-то снаружи свист воздуха через иголки сосен-облаков, и одежды ведьм говорили о том, что ведьмы летят с ними рядом.

Мало-помалу Лира привела отдышалась и успокоилась. Она приподнялась и оглянулась вокруг.

Корзина оказалась намного больше, чем она думала. Вокруг боков стояли ящики философских инструментов, лежали груды мехов и бутылок, наполненных воздухом и целая куча разных других вещей, слишком маленьких, либо неясных в густом тумане, для того, чтобы понять для чего они нужны. «Это облако?» — спросила она.

— Конечно. Заверни своего друга в какие-нибудь меха прежде, чем он превратиться в сосульку. Здесь холодно, но будет ещё холоднее.

— Как вы нас нашли?

— Ведьмы. Одна ведьма хочет поговорить с тобой. Когда мы выберемся из облака, то определим своё местонахождение, а потом сможем сесть и поболтать.

— Йорек, — сказала Лира, — спасибо, что пришёл, — медведь хрюкнул и обосновался, чтобы слизать кровь со шкуры. От его веса корзина наклонилась в одну сторону, но это было неважно. Роджер был настороже, но Йорек Барнисон обращал на него внимания не больше, чем на снежинку. Лира сосредоточилась, цепляясь за край корзины, когда стояла и удивленно смотрела на облако прямо под подбородком.

Только через несколько секунд шар прошёл облако и, всё ещё быстро поднимаясь, взмыл в небеса.

Красота!

Над ними плыл шар. Над и перед ними пылала Аврора прекраснее всего, что Лире доводилось когда-либо видеть. Она была повсюду, или даже они почти стали частью её. Громадные сияющие полосы дрожали и расходились, как трепет крыльев ангелов; каскады светящегося великолепия кувыркались вниз с невидимых скал, чтобы сливаться в огненную реку или ниспадать огненными водопадами.

Лира ахнула, потом она посмотрела вниз и увидела еще более дивное зрелище.

Насколько хватало глаз, к самому горизонту, разлилось море белизны. Мягкие пики и туманные пропасти поднимались или открывались тут и там, но в основном это напоминало твёрдую массу льда.

И через это возрастающие поодиночке и по парам, и большими группами прибыли также маленькие чёрные тени, те растрёпанные, но элегантные силуэты, ведьмы на своих ветках облачных сосен. Они прилетели стремительно, без какого-либо усилия, вверху и впереди шара, наклоняясь к одной стороне или к другой, чтобы направлять. И одна из них, лучница, которая спасла Лиру от госпожи Коултер, летела непосредственно бок о бок с корзиной, и Лира впервые видела её ясно.

Она была молода — моложе госпожи Коултер; прекрасная, с яркими зелёными глазами; и одетая, как остальные ведьмы, в полоски чёрного шёлка, но без мехов, капюшона или рукавиц. Казалось, что она вообще не чувствует холода. Вокруг её лба была простая цепочка маленьких красных цветов. Она сидела на ветке своей облачной сосны как на коне, и придерживала его в ярде от удивлённого взгляда Лиры.

— Лира?

— Да! А вы Серафина Пеккала?

— Да.

Лира понимала, почему Фардер Корам любил её и почему это разбивало его сердце, хотя она не знала ни одну из этих вещей мигом раньше. Он старел; он был разбит старостью; а она будет молода ещё многие поколения.

— У тебя чтец символов? — сказала ведьма голосом, как высокое дикое пение Авроры, что Лира едва могла словить смысл этого сладкого звука.

— Да. Он в моём кармане, цел и невредим.

Лира увидела огромные крылья, а потом он летел рядом с ней: серый деймон-гусь. Он что-то коротко прогоготал и стал описывать широкие круги возле воздушного шара, который продолжал подниматься.

— Бродяжники проложили тропу к Болвангару, — сказала Серафина Пеккала. — Они убили двадцать два стражника и девять сотрудников станции, и сожгли все, что до того уцелело. Они уничтожили Болвангар.

— А госпожа Коултер?

— Никаких следов.

— А дети? Все дети в целости и сохранности?

— Все спасены.

Серафина Пеккала дико крикнула, и остальные ведьмы закружили и полетели к воздушному шару.

— Господин Скорсби, — сказала она. — Верёвку, если вы позволите.

— Госпожа, я бесконечно благодарен. Мы всё ещё поднимаемся. Я полагаю, что мы продолжим подниматься ещё некоторое время. Сколько же сил вам потребуется, чтобы тащить нас на север?

— Мы очень сильные, — сказала ведьма.

Ли Скорсби прикрепил катушку крепкой верёвки к покрытому кожей железному кольцу, которое собирало верёвки, обвязывающие газовый мешок, к которому была подвешена корзина. Когда всё было крепко привязано, он выбросил свободный конец, и вмиг шесть ведьм устремились к верёвке, поймали и начали тащить, подгоняя ветки облачных сосен к Полярной звезде.

Когда воздушный шар начал двигаться в том направлении, Пантелеймон подлетел, чтобы сесть на насест на краю корзины в виде крачки. Деймон Роджера вышел, чтобы посмотреть, но вскоре пополз назад, поскольку Роджер крепко спал, так же как и Йорек Барнисон. Только Ли Скорсби не спал, спокойно жуя тонкую сигару и рассматривая свои инструменты.

— Итак, Лира, — сказала Серафина Пеккала. — Ты знаешь, почему вы спешите к лорду Азраэлю?

Лира была изумлена.

— Чтобы отдать ему алетиометр, конечно! — сказала она.

Она никогда не думала об этом; это было очевидно. Потом она вспомнила первую причину, такую давнюю, что почти забыла ее.

— Или… Чтобы помочь ему сбежать. Вот именно. Мы собираемся помочь ему удрать.

Но когда она сказала, это зазвучало абсурдно. Сбежать из Свельбарда? Невозможно!

— Во всяком случае, попробовать, — она добавила решительно. — Почему бы и нет?

— Мне кажется, что я должна тебе много рассказать, — сказало Серафина Пеккала.

— Про Пыль?

Это была первая вещь, которую Лира хотела узнать.

— Да, это тоже. Но ты устала, а лететь долго. Мы поговорим, когда ты проснёшься.

Лира зевнула. Это был раздирающий челюсти, разрывающий лёгкие зевок, который длился почти минуту, или просто так показалось, и как Лира не старалась бодрствовать, она уснула. Серафина Пеккала протянула руку над краем корзины и коснулась её глаз. Лира опустилась на дно корзины, Пантелеймон слетел к ней вниз, превратился в горностая и уютно свернулся на ее шее. Ведьма установила свою облачную сосну на постоянную скорость возле корзины. Они двигались на север к Свельбарду.

Глава восемнадцать. Туман и лед

Ли Скорсби поправил шкуры, накинутые на Лиру. Она прижалась к Роджеру и они спали, в то время как воздушный шар несся по направлению к Полюсу. Время от времени аэронавт проверял свои приборы, жевал сигару, которую он не мог закурить вблизи легковоспламеняющегося водорода и кутался поглубже в меха.

— Эта маленькая девчушка — довольно важная персона, так ведь? — сказал он спустя несколько минут.

— Больше, чем она предполагает, — ответила Серафина Пеккала.

— И значит ли это, что на нас могут напасть? Вы только поймите, я говорю как практичный человек, зарабатывающий на хлеб. Я не могу допустить, чтобы этот шар разбился или его изрешетили. Поверьте, мадам, я не пытаюсь принизить важность этой экспедиции. Но Джон Фаа и бродяжники заплатили мне сумму достаточную, чтобы окупить мое время и услуги, а также подходящую одежду и починку шара, но это все! Сюда не входит страховка на случай вооруженного нападения! А вооруженное нападение, позвольте заметить, мадам, нам гарантировано, как только мы высадим Йорика Барнисона в Свельбарде.

Ли сплюнул табак за борт.

— В общем, мне хотелось бы знать, что нас ждет в скором будущем, — подытожил он.

— Возможно, будет битва, — сказала Серафина Пеккала, — Но Вы же сражались и раньше.

— Конечно, когда мне за это платили. Я, видите ли, предполагал, что заключил договор лишь на прямые перевозки, и запросил соответствующую цену. И теперь мне вот интересно, если произойдет вся эта заваруха внизу, насколько обширны мои обязанности перевозчика? Рисковать ли мне, например, жизнью и своим барахлом в этой войне с Медведями? Поджидают ли эту девчушку в Свельбарде враги столь же темпераментные, как и их предшественники в Болвангаре? Хотя все это так, к тому, чтобы поддержать беседу.

— Мистер Скорсби, — сказала ведьма, — Хотела бы я ответить на Ваши вопросы. Но все, что могу сказать, так это то, что все мы — Люди, Ведьмы, Медведи — уже вовлечены в войну, хотя, и не все об этом знают. Найдете ли Вы в Свельбарде погибель или вырветесь невредимым, в любом случае Вы уже наняты, и Вы — солдат.

— Ну, это Вы погорячились! Сдается мне, человек должен иметь выбор браться ли ему за оружие.

— У нас здесь не больше выбора, чем рождаться или нет.

— Но тем не менее, мне хотелось бы выбирать, — сказал он. — Выбирать работу, за которую я берусь, места, в которых я бываю, пищу, которую я ем, людей, с которыми я пью и болтаю. А разве Вам не хочется выбирать время от времени?

Серафина Пеккала подумала и сказала:

— Возможно, мы подразумеваем под выбором разные вещи, мистер Скорсби. У ведьм ведь ничего нет, и поэтому нас не интересует сохранение и приумножение материальных ценностей. А что касается выбораa Когда живёшь не одну сотню лет, осознаёшь, что каждая возможность рано или поздно повторится снова. У нас разные потребности: Вам нужно ремонтировать свой шар и поддерживать его рабочем состоянии — это занимает все Ваше время и мысли, я это понимаю; а нам чтобы летать достаточно сорвать ветку облачной сосны. Мы не чувствуем холода и нам не нужна теплая одежда. У нас нет других средств обмена, кроме взаимопомощи. Если ведьме что-нибудь нужно, то другая ведьма поможет ей в этом. Если идет война, мы не взвешиваем все oзаo и oпротивo ввязываться нам в нее или нет. Нет у нас и понятия чести, свойственного, например, Медведям. Для Медведя оскорбление — смерти подобно. Для нас жеa Это невообразимо. Как можно оскорбить ведьму? Что будет, если такое вдруг произойдет?

— Да, я, конечно, согласен с Вами на этот счет. Но мы с Вами начали за здравие, а кончили за упокой[4] — говорим об одном и том же, только называем по-разному. Мадам, надеюсь, вы понимаете мою дилемму. Я простой аэронавт, и мне хотелось бы мои последние дни провести с комфортом. Купить маленькую ферму, коров, несколько лошадей. Ничего роскошного, заметьте. Никаких дворцов, рабов, или груды золота. Просто вечерний ветер, сигара и бокал бурбона. Вся проблема в том, что это все стоит денег. Я летаю за деньги, и после каждого такого полета посылаю часть суммы в Уэлс Фарго Банк, и, уж поверьте мне, как только я накоплю достаточно, мадам, я продам этот шар, закажу билет на пароход до Порта Гальвестона, и ноги моей больше не будет на этом шаре.

— Вот и еще одна разница между нами, мистер Скорсби. Ведьма перестанет летать только тогда, когда она перестанет дышать. Летать — это значит быть действительно самой собой.

— Я понимаю это, мадам, и завидую Вам, но мне не доступны пути Вашего счастья. Летать — меня лишь работа, а я всего-навсего механик. С таким же успехом я мог бы регулировать клапана паровой машины или собирать ямтарические цепи. Но я выбрал шар, как вы понимаете, и это был мой свободный выбор. Вот почему эта война, о которой мне, кстати, никто не говорил, меня раздражает.

— Кстати, ссора Йорека Барнисона с его королем — часть этой войны, — заметила ведьма, — И этой девочке суждено сыграть в ней не последнюю роль.

— Вы говорите о судьбе, — сказал он, — как будто все предопределено. И я совсем не уверен, что мне нравиться это больше, чем добровольное участие в войне, о которой я ничего не знал. И где же свобода выбора, хотелось бы мне знать?! У этой девчушки, как мне кажется, больше возможностей выбора, чем у кого бы то ни было. А Вы пытаетесь мне сказать, что она лишь марионетка в руках судьбы.

— Мы все во власти судьбы. Но должны вести себя как будто это не так, — сказала ведьма, — или умереть от безнадежности. А насчет этой девочки есть любопытное пророчество: ей суждено стать причиной Конца Времен. Но она должна сделать не зная об этом, поскольку это ее сущность, а не судьба. Если ей скажут, что именно она должна сделать, все пропало: смерть сметет все миры, настанет полное отчаяние, навсегда. Вселенные станут лишь замкнутым механизмом, слепым и лишенным мысли, чувства, жизни.

Они взглянули вниз на Лиру; ее выражение лица (насколько они могли разглядеть из-под капюшона) было упрямое, немного нахмуренное.

— Мне, кажется, она догадывается, — сказал аэронавт, — в любом случае, она выглядит готовой. А что насчет этого мальчонки? Она ведь прошла весь этот путь, чтобы спасти его от этих дьявольских людей. Они друзья с детства, с Оксфорда или еще откуда-то. Вы об этом знали?

— Да, я знаю это. У Лиры есть нечто огромного значения, и, по-видимому, судьбы используют ее как посланника, чтобы доставить это ее отцу. Она прошла всю эту дорогу, чтобы найти своего друга, не зная, что он волею Судеб был занесен на Север, именно для того, чтобы она могла принести эту вещь отцу.

— Хм, вот как Вы это понимаете?

На мгновенье ведьма растерялась.

— Это то, что я вижуa Но мы не умеем толковать темноту, мистер Скорсби. Вполне возможно, что я ошибаюсь.

— Позвольте спросить, что привело Вас к такому заключению?

— Что бы ни происходило в Болвангаре, мы все чувствовали, что что-то не так. Лира — их враг; поэтому мы — ее друзья. Ничего более ясного и быть не может. Кроме того, бродячий народ — наши друзья, эта дружба началась в те времена, когда Фардер Корам спас мою жизнь. Мы делаем это по их просьбе. А у них с Лордом Азраэлем какие-то свои дела.

— Понятно. Вы буксируете этот шар в Свельбард ради спасения бродяжников. А эти дружеские отношения подразумевают, что Вы отбуксируете нас обратно? Или мне придется ждать попутного ветра и тем временем полагаться на снисхождение Медведей? Опять же, мадам, я расспрашиваю обо всем этом для общего развития, ничего личного.

— Если мы сможем помочь Вам с возвращением в Троллесанд, мистер Скорсби, мы сделаем это. Но никто не знает, что нас ожидает в Свельбарде. С тех пор, как у Медведей появился новый король, многое изменилось — новая метла метет по-новому[5]; возможно нас ждет трудная посадка. И я не знаю, как Лира доберется до своего отца. Так же я не знаю, что намерен делать Йорек Барнисон, но я точно знаю, что их судьбы связаны.

— Я тоже не знаю, мадам. Думаю, что он будет повсюду сопровождать Лиру. Она помогла ему вернуть доспехи, как Вы понимаете. Кто знает, что он там себе думает? Возможно, если бы однажды его полюбил человек, то он смог бы ответить. А что касается посадки в Свельбарде, так это никогда не было легко.

— Тогда, если бы я мог попросить Вас придерживаться нужного направления, я мог бы сейчас немного вздремнуть; а если я смогу чем-нибудь помочь вам на обратной дороге, только скажите. Кстати, не могли бы Вы мне подсказать, на чьей я стороне в этой невидимой войне?

— Мы оба на стороне Лиры.

— Несомненно.

Они летели дальше. Из-за облаков под ними нельзя было сказать, как быстро они летят. Конечно, обычно шар движется со скоростью ветра, но сейчас, управляемый ведьмами, шар двигался навстречу потоку воздуха, преодолевая его сопротивление, и поэтому форма громадного газового баллона была далека от обтекаемой формы дирижаблей. В результате, корзину, летевшую таким образом, трясло и болтало больше, чем обычно.

Однако, Ли Скорсби больше беспокоился о своих инструментах, чем о комфорте, и поэтому время от времени удостоверялся, что они надежно привязаны. Согласно высотомеру, они сейчас находились на высоте около десяти тысяч футов. Температура была минус двадцать градусов. Но Скоросби казалось, что было еще холоднее, и поэтому, прежде чем уснуть под боком у своего боевого друга Йорика Барнисона, он раскатал брезентовое полотнище, которое он использовал в чрезвычайных ситуациях, и укрепил его против спящих детей, чтобы защитить их от ветера.

Когда Лира проснулась, луна была уже высоко в небе и в ее свете все казалось серебренным: от бугристой поверхности облаков внизу до сосулек на снастях шара.

Роджер еще спал, как, впрочем, Ли Скоросби и Медведь. И только Королева Ведьм упорно продолжала лететь за шаром.

— Как далеко мы от Свельбарда? — спросила Лира.

— Если не будет попутного ветра, мы будем в Свельбарде через двадцать часов, а может и позже.

— А где мы собираемся приземлиться?

— Все зависит от погоды. Однако надеюсь, мы минуем скалы. Там живут существа, которые охотятся за всем, что движется. Если получится, мы высадим тебя где-нибудь в глуши, подальше от дворца Йофара Ракнисона.

— А что случится когда я найду Лорда Азраэля? Захочет он вернуться обратно в Оксфорд, или как? Не знаю, сказать ли, что мне известно, что он мой отец. А может быть ему захочется оставаться моим дядей? Я ведь его совсем не знаю.

— Он не захочет вернуться в Оксфорд, Лира. Похоже есть еще кое-что, что нужно сделать в другом мире, и Лорд Азраэль — единственный, кто может перекинуть мостик через пропасть, лежащую между этим миром и тем. Но для этого ему нужно еще кое-что.

— Алетиометр! — воскликнула Лира, — Мастер Джордона дал его мне, и я чувствовала, что он хотел что-то сказать насчет Лорда Азраэля, но у него не было возможности. На самом деле, я знала, что он не хотел отравить Лорда. А с помощью этой штуки он собирается понять, как сделать этот самый мост? Держу пари, я могу ему помочь. Уже сейчас я умею понимать его так хорошо, как ни кто другой.

— Я не знаю, — сказала Серафина Пеккала, — что он будет делать, какие у него цели, мы не можем этого знать. Есть силы которые мы понимаем, но над ними есть другие силы, а есть секреты, которые не доступны даже высшим силам.

— Алетиометр расскажет мне! Я могу узнать это прямо сейчас.

Но было слишком холодно; Лира никогда не использовала его на таком морозе. Она поплотнее закуталась и накинула капюшон от леденящего ветра, оставив только маленькую щелку, через которую она могла бы смотреть. Далеко впереди шесть или семь ведьм, сидящих на ветках облачных сосен, тянули шар за веревку, привязанную к подвесному кольцу. Звезды сияли ярко и холодно, подобно бриллиантам.

— Почему Вам не холодно, Серафина Пеккала?

— Ведьмы чувствуют холод, но не осознают его; холод не причиняет нам боли. Если мы укутаемся от холода, то не будем чувствовать многого другого, например, легкого пощипывания на коже от звезд или музыки Сияния, или, что приятней всего, нежного прикосновения лунного света.

— А могла бы я это почувствовать?

— О, нет. Ты умрешь, если снимешь свою одежду. Оставайся укутанной.

— Серафина Пеккала, а сколько живут ведьмы? Фардер Корам говорил, что сотни лет. Но Вы совсем не выглядите старой.

— Мне триста лет, а может и больше. Нашей самой старой Матери Ведьм — около тысячи. Однажды Ямбе-Акка придет за ней. Когда-нибудь она придет и за мной. Ямбе-Акка — властительница царства мертвых. Она приходит за тобой добрая и улыбающаяся, и ты понимаешь, что время пришло.

— А среди ведьм есть ведьмаки?

— У нас есть мужчины, которые нам служат, как консул в Троллесанде. А есть мужчины, которых мы любим и наши мужья. Ты так мала, Лира, слишком мала, чтобы понять, но, в любом случае, я расскажу тебе, а позже ты поймешь: они для нас как бабочки — существа недолгой жизни. Мы любим их; они смелы, величавы, красивы, умны; но умирают они почти сразу. Это происходит так скоро, что наши сердца просто истерзаны болью. Мы вынашиваем их детей, и если рождается девочка, она становится ведьмой, а если мальчик, то он становиться обычным человеком. А потом, в одно мгновенье, они покидают нас. С нашими сыновьями происходит тоже самое. Когда мальчишки растут, они думают, что бессмертны. Но их матери знают, что это не так. С каждым разом это становится все больнее и больнее, пока, в конце концов, твое сердце не разбито совсем. Возможно, это случается, когда Ямбе-Акка приходит за тобой. Она старее, чем тундра. Возможно, жизнь ведьм для нее так же коротка, как для нас жизнь людей.

— Вы любите Фардера Корама?

— Да. Он об этом знает?

— Я не знаю, но он точно любит Вас.

— Когда он спас меня, он был молод, силен, горделив и красив. Я сразу влюбилась в него. Я бы отказалась от своего клана ведьм, я бы забыла эти ощущения от звезд и музыки Сияния, я бы согласилась больше никогда не летать. Я бы отказалась от этого всего в один момент, не задумываясь, чтобы стать женой бродяжника, готовить для него, делить с ним постель, растить его детей. Но свою природу не изменишь, можно изменить только то, что ты делаешь. Я ведьма. А он — человек. Я была с ним слишком долго, и у нас родился ребенок.

— Он никогда не говорил! Девочка? Ведьма?

— Нет. Мальчик, он умер во время большой эпидемии сорок лет назад, эта болезнь пришла с Востока. Бедный малыш, его жизнь вспыхнула и погасла, как жизнь бабочки-однодневки. Это разорвало мое сердце на кусочки, как это бывало и раньше. Это сломило и Корама. Потом зов заставил меня вернуться к моему народу, потому что Ямбе-Акка забрала мою мать, и я должна была стать Королевой Ведьм. Так я покинула Корама — так велел мне долг.

— Вы после этого никогда не видели Корама?

— Никогда. Я слышала о его подвигах, и о том, что он был ранен Скраелингом отравленной стрелой; тогда я отправила ему лекарственные травы и заклинания, чтобы помочь выздороветь, но я не была достаточно сильна, чтобы увидеть его. Я слышала, как плохо ему было после этого, как он помудрел, как много изучил и прочитал, и я гордилась им, его добротой. Но я оставалась в стороне. То были страшные времена для моего клана, нам грозили войны и, кроме того, я думала он меня забудет и найдет себе жену среди людей.

— Он никогда не забывал, — отрезала Лира, — Вы должны пойти к нему. Он все так же любит Вас, я это точно знаю.

— Но он будет смущен своим возрастом, а я этого не хочу.

— Возможно и так. Но все равно, Вы должны послать ему какую-нибудь весточку. По-моему так.

Серафина Пеккала долго ничего не отвечала. Пантелеймон превративлся в крачку и на мгновение взабрался на ветку облачной сосны, чтобы удостовериться, не были ли они слишком дерзки.

Потом Лира спросила:

— Почему у людей есть деймоны, Серафина Пеккала?

— Все это спрашивают, но никто не знает ответ. Сколько Люди живут, столько и есть у них деймоны. Это то, что отличает нас от животных.

— О, да! Мы отличаемся от них, это верноa Например, медведи. Странные они, эти медведи, не правда ли? Ты думаешь, что они как люди, а потом они вдруг как вытворят что-нибудь такое странное или жуткое, что, кажется, их никогда не поймешь. Но Вы знаете, что сказал мне Йорек? Он сказал, что его броня для него то же самое, что деймоны для людей. Он сказал, что это — его душа. Но это, опять же, то в чем они отличаются, потому что он сделал эту броню сам. Когда Медведи изгнали его и отобрали его первую броню, он смастерил себе новую из метеоритного железа, и этим как бы обрел новую душу. А мы вот не можем делать себе деймонов. А потом эти люди в Троллесанде, они напоили его до бесчувствия и украли его броню, а я узнала, где она и он получил ее обратноa Но что меня удивляет, так это почему он едет в Свельбард? Они ведь будут драться с ним. Они могут его убитьa Я люблю Йорека. Я люблю его так сильно, что мне хотелось бы, чтобы он с нами не ездил.

— Он говорил тебе, кто он?

— Только имя. Это все рассказал нам консул в Троллесанде.

— Йорек не просто медведь. Он принц. На самом деле, если бы он не совершил жуткого преступления, он сейчас был бы Королем Медведей.

— Он говорил мне, что их короля зовут Йофар Ракнисон.

— Йофар Ракнисон стал королем, когда изгнали Йорека. Йофар, конечно, принц, но ему не было позволено править. Но он умный в человеческом понимании; он заключает союзы и договоры; он живет не как все медведи в ледяных фортах, а в недавно отстроенном дворце; он поговаривает об обмене послами с людскими государствами и вместе с людьми разрабатывает огненные миныa Он очень хитрый и пронырливый. Злые языки говорят, что это он спровоцировал Йорека на поступок, за который его изгнали, хотя, другие говорят, что даже если он этого и не делал, он убедил бы всех, что все именно так и было, потому что укрепляло его репутацию хитрого интригана.

— Так что сделал Йорек? Понимаете, одна из причин, почему я люблю Йорека — это мой отец, который сделал то, что считал нужным, и теперь за это наказан. Мне кажется, этим они похожи друг на друга. Йорек рассказывал мне, что он убил другого медведя, но он никогда не говорил, как это произошло.

— Они дрались за медведицу. Медведь, которого убил Йорек, не подал традиционного знака о прекращении борьбы, когда стало понятно, что Йорек сильнее. Ко всей их чести, Медведи всегда чувствуют сильнейшего и ему подчиняются, но по какой-то причине этот медведь этого не сделал. Некоторые говорят, что это Йофар Ракнисон как-то одурманил его или подсунул ему белены. Что бы там не было, этот молодой медведь настаивал на своем, и Йорек Барнисон дал волю гневу. Рассудить эту битву было не трудно — он должен был бы ранить, а не убить.

— Если бы не это, он бы стал королем, — сказала Лира, — Я слышала что-то про Йофара Ракнисона в Джордане от профессора Пальмериана, поскольку он бывал на севере и там встречал его. Он рассказывалa Дайте-ка припомнитьa Мне кажется, он хитростью получил этот трон илиa Но знаете, однажды Йорек рассказывал мне, что медведей нельзя обхитрить, и даже деймонстрировал, что я не могу обмануть его. Мне кажется, что их обоих надули, и Йорека и того медведя. Может, только медведи могут обхитрить медведя, а люди этого не могут. Хотяa Те люди в Троллесанде, они ведь его надули, не так ли? Когда напоили его и стащили броню?!

— Возможно, когда медведи ведут себя как люди — их можно обмануть, — сказала Серафина Пеккала, — когда же они ведут себя как медведи — этого сделать нельзя. Ни один нормальный медведь не позволил бы себя напоить. Йорек же поступил так, чтобы забыть позор изгнанья, и это сыграло на руку людям из Троллесанда.

— Точно! — воскликнула Лира, кивая головой. Ей понравилась эта мысль. Лира восхищалась Йореком почти безгранично, и поэтому была рада, что нашлось подтверждение его благородству.

— Вот это проницательность, — сказала Лира, — Я бы не догадалась, если бы Вы не сказали. Возможно, Вы даже умнее госпожи Коултер.

Они продолжали лететь. Лира жевала тюленье мясо, которое она обнаружила в кармане.

— Серафина Пеккала, — спросила Лира после небольшой паузы, — что такое Пыль? Мне кажется, все наши неприятности так или иначе связаны с Пылью, только никто не говорит мне что это такое.

— Я не знаю, — ответила Серафина Пеккала, — ведьм Пыль никогда не волновала. Единственное, что я могу сказать тебе — где жрецы, там и страх перед Пылью. Миссис Коултер, конечно, не жрица, но она влиятельный агент Магистрата и это именно она учредила Коллегию Жертвенников и убедила Церковь платить Болвангару, и все это из-за Пыли. Мы не можем понять почему. Хотя есть еще много чего, что мы никогда не поймем. Вот, например, Татары, дырявящие свои черепа. Остается только удивляться их странности. Пыль для нас такая же загадка, но мы не беспокоимся и не рвемся изучать ее. Оставь это Церкви.

— Церкви? — переспросила Лира. Что-то неожиданно всплыло в памяти: она вспомнила разговор с Пантелеймоном на болотах о том, какая сила могла бы двигать стрелку алетиометра и они подумали о световой мельнице на высоком алтаре в колледже Гейбрил и об элементарных частицах, вращающих крошечные лопасти. Для Заступника здесь была очевидная связь между элементарными частицами и религией.

— Возможно, — сказала она, кивнув. — Церковные реликвии держатся в секрете, как бы там ни было. Но большинство из них — старые, а Пыль вроде нет, насколько мне известно. Было бы странно, если бы Лорд Азраэль рассказал мне об этом.

Она зевнула.

— Я лучше лягу вниз, — сказала она Серафине Пеккале, — а не то, наверное, замерзну. Там, на земле, мне было холодно, но не до такой степени. Я думаю, я умерла бы, если было бы еще хоть чуточку холоднее.

— Тогда ложись и закутывайся в меха.

— Ага, так и сделаю. Если бы я собралась умирать, я предпочла бы умереть здесь наверху, чем там внизу. Помню, как они нас положили под эту штуку, помню, как все это было. Мы оба помним. О, это было ужасно! Но сейчас мы ложимся спать. Разбудите нас когда мы доберемся, — сказала она, забираясь под груду мехов поближе к спящему Роджеру.

Итак, четверо путешественников, спящих в охваченном холодом шаре, продолжали свой путь по направлению к скалам и ледникам, огненным минам и ледяным фортам Свельбарда.

Серафина Пеккала окликнула аэронавта и он сразу же вскочил, шатаясь от холода, но чувствуя по движению корзины, что с шаром что-то не ладно. Она жутко расскачивалась, поскольку сильный ветер сбил баллон и ведьмы, тянущие веревку, едва ухитрялись удерживать его. Если бы они отпустили его, то шар сразу сбился бы с нужного курса и, судя по компасу, направился бы к Новой Зеляндии со скоростью примерно сто миль в час.

— Где мы находимся? — услышала Лира голос аэронавта.

Она дремала, хотя это было нелегко из-за тряски шара и, кроме того, холод пробирал ее до костей. Лира не могла услышать ответ ведьмы, но из-под накинутого капюшона она видела в свете ямтарического фонаря как Ли Скоросби крепко ухватился за стойку и дернул за веревку, ведущую вверх к баллону. Это потребовало от него значительных усилий, как будто он преодолевал невидимое препятствие. Взглянув в кромешную тьму, Скоросби затянул веревку на крепительной планке подвесного кольца.

— Я спущу немного газа, — крикнул он Серафине Пеккале, — и мы опустимся ниже. Сейчас мы летим слишком высоко.

Ведьма ответила что-то в ответ, но Лира снова ничего не услышала. Роджер тоже проснулся; корзина раскачивалась так сильно, что можно было мертвого поднять. Дэмон Роджера и Пантелеймон держались вместе как обезьянки, а Лира старалась лежать смирно и не выскочить из шара со страха.

— Все будет хорошо, — сказал Роджер и в его голосе чувствовалось больше уверенности нежели в Лире. — Скоро мы спустимся вниз и сможем развести костер и согреться. У меня есть несколько спичек. Я стащил их на кухне в Балвангаре.

Шар определенно снижался, потому что через секунду их окутало толстое холодное облако. Обрывки облака проплыли через шар, и сразу все стало мрачным. Это было похоже на самый плотный туман, который только видела Лира. Через некоторое время послышался еще один выкрик Серафины Пеккалы и аэронавт отвязал веревку от планки и отпустил ее. Она выскользнула из его рук, и даже сквозь завывание ветра в снастях, Лира услышала или почувствовала мощный удар откуда-то сверху.

Ли Скорсби видел ее широко раскрытые глаза.

— Это газовый клапан, — крикнул он, — он удерживает газ внутри. Когда я тяну веревку, газ выходит наружу и мы теряем высоту.

— А мы почти…

Она не закончила, потому что случилось что-то ужасное. Существо размером в половину человеческого роста с кожистыми крыльями, крючковатыми когтями медленно подлетало к корзине со стороны Ли Скоросби. У существа была плоская голова с выпученными глазами и большим лягушачьим ртом, из которого исходило отвратительное зловонье. Лира не успела даже вскрикнуть, прежде чем Йорек Барнисон потянулся и отшвырнул ужасное существо в сторону. Существо отлетело от корзины и с пронзительным криком исчезло.

— Это скальные грифы, — пояснил Йорек.

В следующий момент появилась Серафина Пеккала и, зацепившись за борт корзины, торопливо сказала:

— Скальные грифы атакуют. Сейчас мы опустим шар на землю и потом должны будем защищаться. Они…

Но Лира не услышала окончания фразы, потому что отовсюду раздавались душераздирающие звуки и корзина кренилась. Затем сильный удар отбросил трех человек на противоположную сторону шара, где лежала броня Йорека Барнисона, и Йорек попытался удержать их, потому что корзину снова сильно накренило. Серафина Пеккала исчезла. Отовсюду доносился ужасный шум: все заглушал пронзительный визг скальных грифов. Лира видела их, проносящихся мимо, и чувствовала их скверный запах.

Корзину опять резко тряхнуло, так неожиданно, что их опять отшвырнуло на пол, и корзина начала опускаться с пугающей скоростью. Казалось, что они потеряли контроль над шаром и ничто не может остановить их падение; затем последовала серия ударов, корзину швыряло из стороны в сторону как-будто ее рикошетило от скал.

Последнее, что видела Лира, был Ли Скорсби, стреляющий из своей длинностволки прямо в морду одного из этих кошмарных созданий. После этого она крепко зажмурила глаза и от ужаса вцепилась в шкуру Йорека Барнисона. Вопли, визги, хлопанье и свист ветра, скрип корзины, подобно испытывающему муки животному — все это наполняло воздух какафонией звуков.

Корзину сотряс сильнейший удар и девочку выбросило из корзины. У Лиры аж дух захватило: она совершенно дезориентировалась и вряд ли смогла бы сказать, где верх, а где низ. Её лицо в натянутом капюшоне было залеплено колючими, сухими, холодными кристаллами.

Это был снег. Она приземлилась в сугроб. Она чувствовала себя настолько разбитой, что едва могла собраться с мыслями. Она пролежала так несколько минут, затем выплюнула снег изо рта и начала понемногу продувать в сугробе отверстие, чтобы было легче дышать.

В общем-то не было ничего угрожающего, но ей было трудно дышать. Лира осторожно попробовала пошевелить пальцами, ступнями, ногами, руками и, наконец, попробовала поднять голову.

Она едва могла что-либо различить, потому что ее капюшон был все еще полон снега. Неимоверным усилием, как будто ее руки весили по тонне каждая, она вытряхнула снег и выпрямилась. Все вокруг было серым. Точнее, бледно-серым, темно-серым и черным, и клубы тумана стелились, подобно призракам. Единственные звуки, которые Лира могла различить, были отдаленные крики грифов высоко в небе и отделенный шум волн где-то вдалеке.

— Йорек! — крикнула она. Её голос был слабым и дрожащим и она попыталась снова, но безуспешно.

— Роджер! — позвала она, но опять никто не ответил.

Она почувствовала себя одинокой в этом мире, но, на самом деле, это было не так. Пантелеймон-мышь вылез из ее куртки, чтобы составить ей компанию.

— Я проверил алетиометр, — сказал он. — С ним все в порядке. Ничего не сломалось.

— Мы потерялись, Пан! — сказала она. — Ты видел этих грифов? А мистера Скорсби, стреляющего в них? Не дай бог, они сюда спустятся!

— Давай лучше попытаемся найти шар! — сказал он. — Что ты на это скажешь?

— И давай никого не будем звать, — ответила она. — Я только что пробовала, и, наверное, зря — вдруг грифы услышат нас! Хотелось бы знать, где мы.

— А может лучше этого и не знать, — резонно заметил Пантелеймон. — Вдруг мы на вершине горы и тогда у нас нет ни малейшего шанса. Грифы наверху увидят нас как только рассеется туман.

Несколько минут Лира пыталась понять, что находится вокруг нее и обнаружила, что она упала в расщелину между покрытыми льдом скалами. Леденящий туман покрывал все вокруг; где-то внизу пятидесятью ярдами ниже, судя по звуку, ударялись волны о скалы, а над головой все еще раздавался пронзительный визг скальных грифов, хотя, казалось, что их становится меньше. В этом мраке она не видела дальше нескольких ярдов и даже совиные глаза Пантелеймона здесь были бесполезны.

Она побрела, скользя и спотыкаясь, подальше от шума воды и немного вверх. Она не нашла ничего, кроме скал и снега, никаких признаков шара, ничего живого.

— Не могли же они все исчезнуть, — прошептала она.

Пантелеймон, приняв вид кошки, пробрался немного дальше и наткнулся на четыре тяжелых разорванных балластных мешка; высыпавшийся песок уже успел замерзнуть.

— Балласт, — сказала Лира, — Он должно быть скинул его, чтобы подняться…

Лира сглотнула подступающий к горлу комок.

— О, Господи, мне так страшно. Надеюсь, что с ними все в порядке.

Пан прыгнул к ней на руки и, превратившись в мышь, заполз в ее капюшон, где его нельзя было увидеть. Лира услышала шум падающих с горы камней и повернулась посмотреть что это.

— Йорек!

Лира не закончила фразы, поскольку поняла, что это совсем не Йорек Барнисон. Это был незнакомый медведь, облаченный в начищенную броню с замершими на ней каплями росы.

Он остановился в шести футах от Лиры и она подумала, что вот тут-то ей действительно конец. Медведь раскрыл пасть и зарычал. Этот рев эхом отразился от скал и прозвучал еще более пронзительно где-то вверху.

Из тумана вышел еще один медведь, и еще один. Лира стояла, стиснув кулачки.

Медведи не двигались, пока первый из них не сказал:

— Имя?

— Лира.

— Откуда ты взялась?

— С неба.

— На шаре?

— Да.

— Ты пойдешь с нами. Теперь ты наша пленница. Пошевеливайся. Быстро.

Уставшая и напуганная Лира следовала за медведями, спотыкаясь на скользких камнях и удивляясь, какого черта ее дернуло пойти этой дорогой.

Глава девятнадцать. В плену

Медведи провели Лиру через ущелье в утесах, где туман лежал даже плотнее, чем на берегу. Вопли скальных трупоедов и бьющихся о берег волн слабели по мере того, как они поднимались, и теперь единственным звуком был непрерывный крик морских птиц. Они пробирались в тишине через камни и сугробы, и, хотя Лира вглядывалась изо всех сил в окутывавшую их серость, и напрягала слух в надежде услышать своих друзей, с тем же успехом она могла бы быть единственным человеком на Свельбарде, а Йорек вполне мог быть мертв.

Медведь-сержант не сказал ей ни слова, пока они не выбрались на ровную поверхность. Там они остановились. Прислушавшись к звуку волн, Лира пришла к выводу, что они достигли вершины утесов, и теперь она не осмелилась бы убежать, опасаясь свалиться с их края.

— Посмотри вверх, — сказал медведь, когда тяжелый занавес тумана был сдут в сторону донёсшимся порывом бриза.

Дневного света было немного, но Лира посмотрела, и увидела, что стоит перед огромным каменным зданием. Оно было таким же высоким, как самая высокая башня Джорданского Колледжа, но оно было гораздо более массивным, и на его стенах были вырезаны картины, деймонстрировавшие войну, победоносных медведей и капитулирующих Скраелингов, закованных в цепи татар, работавших в огненных шахтах, дирижаблей, летевших со всех концов мира и несущих подарки и дань королю медведей, Йофару Ракнисону.

По крайней мере, так сказал ей медведь-сержант. Ей пришлось поверить ему на слово, потому что каждый выступ на фигурном фасаде был занят крачками и поморниками, которые каркали, вопили и постоянно кружили над головой, и покрыли каждую часть здания толстым слоем грязно-белого помёта.

Однако медведи, похоже, не обращали на это внимания, и они проследовали через огромную арку по ледяной, загаженной птицами земле. Они прошли внутренний двор, и высокие ступеньки, и ворота, и везде их встречали медведи в броне, и требовали пароль. Их броня была отполирована и ярко блестела, и все они носили перья в шлемах. Лира не могла не сравнить их с Йореком Барнисоном, и неизменно сравнение было в его пользу: он был сильнее, изящнее, а его броня была настоящей боевой бронёй — ржавого цвета, запачканной кровью, помятой во многих боях, а не изящной эмалированной декоративной игрушкой вроде тех, что она видела вокруг себя.

После того, как они вошли внутрь, стало теплее, но добавилось и кое-что еще. Во дворце Йофара стоял ужасающий запах: протухший тюлений жир, экскременты, кровь и отходы всех видов. Лира откинула капюшон, чтобы было попрохладней, но не могла не сморщить нос. Ей оставалось лишь надеяться, что медведи не могли читать выражение человеческого лица. Через каждые несколько метров в стенах торчали железные скобы, в которых были булькающие лампы, и в мерцающих тенях не всегда было видно, куда она ступала.

Наконец, они остановились перед тяжелой железной дверью. Медведь-стражник отодвинул массивную задвижку, и сержант внезапно толкнул Лиру лапой, швырнув её кувырком через проем. Не успела она подняться, как дверь была за ней заперта.

Было совершенно темно, но Пантелеймон стал светлячком, и обеспечил слабое освещение. Они были в узкой камере, где стены были покрыты каплями воды, а из мебели была одна-единственная каменная скамья. В самом дальнем углу лежала куча тряпья, которую она тут же мысленно предназначила себе на постель, и это было всё, что она смогла разглядеть.

Лира села, с Пантелеймоном на плече, и нащупала в своей одежде алетиометр.

— Он, конечно, много сегодня испытал, Пан, — прошептала она. — Но я надеюсь, что он все еще работает.

Пантелеймон слетел ей на запястье, и уселся там, освещая алетиометр, в то время как Лира фокусировала свой разум. Она с удовольствием отметила, что, несмотря на то, что она была в смертельной опасности, она без особого труда соскользнула в то спокойное состояние, которое требовалось для чтения алетиометра — всё это уже было её неотделимой частью, и даже самые сложные вопросы превращались её разумом в символы алетиометра так же естественно, как её мускулы управляли её конечностями: её едва приходилось думать об этом.

Она установила стрелки и мысленно задала вопрос: «Где Йорек?»

Немедленно появился ответ: «В дне пути отсюда, его унесло воздушным шаром после вашего крушения; но он спешит сюда.»

«А Роджер?»

«С Йореком».

«Что Йорек собирается делать?»

«Он собирается ворваться в дворец и спасти тебя, не взирая на трудности.»

Она спрятала алетиометр, ещё более обеспокоенная, чем раньше.

— Они не пропустят его, так ведь? — сказала она Пантелеймону. — Их слишком много. Жаль, что я не ведьма, Пан, тогда ты смог бы улететь, найти его, и носить сообщения, и всё такое, и мы смогли бы придумать план…

И тут она перепугалась так, как никогда в жизни.

Потому что буквально в паре метров от неё в темноте раздался человеческий голос:

«Кто вы?»

Она с криком подскочила и отскочила к стене. Пантелеймон немедленно стал летучей мышью и с писком облетел вокруг ее головы.

— А? А? — снова сказал человек. — Кто это? Говорите! Говорите!

— Превратись снова в светлячка, Пан, — трясущимся голосом сказала она. — Но не подлетай слишком близко.

Небольшая дрожащая точка света пролетела через комнату и затрепетал вокруг головы говорившего. Как оказалось, это куча в углу не была тряпьём — это оказался седобородый человек, прикованный к стене. Его глаза блестели в свете Пантелеймона, а лохматые волосы свисали на его плечи. Его деймон — устало выглядевшая змея, лежала у него на коленях, высовывая свой язык, когда Пантелеймон пролетал рядом.

— Как вас зовут? — спросила она.

— Джотем Сантелья, — ответил он. — Его Королевского Величества профессор космологии в университете Глостера. А кто вы?

— Лира Белакуа. Почему они вас заперли?

— Из злобы и ревности… А вы откуда? А?

— Из Джорданского Колледжа, — сказала она.

— Джордан? Оксфорд?

— Да.

— Тот негодяй Трелони — все еще там? А?

— Профессор пальмерологии? Да, — сказала она.

— Профессор пальмерологии, боже мой! Неужели? Да они должны были уволить его давным-давно! Двуличный плагиатор! Шут гороховый!

Лира издала нейтральный звук.

— Он уже опубликовал свою работу о гамма-лучевых фотонах? — спросил профессор, резко повернувшись к Лире.

Она отодвинулась.

— Я не знаю, — сказала она, а затем, исключительно по привычке, начала импровизировать. — Нет, — продолжила она. — Я вспомнила. Он сказал, что ему все ещё надо проверить некоторые числа. И… Он сказал, что собирается написать ещё и о Пыли. Точно.

— Негодяй! Вор! Подлец! Жулик! — завопил старик, и при этом он так сильно трясся от ярости, что Лира испугалась, что у него начался припадок. Его деймон меланхолично соскользнул с его коленей, так как профессор начал молотить по ним кулаками. Капли слюны вылетали у него изо рта.

— Точно, — сказала Лира, — я всегда считала, что он вор. И жулик и всё такое.

Несмотря на всю невероятность того, что в его камере появилась растрепанная маленькая девочка, лично знавшая того человека, который был его навязчивой идеей, Его Королевского Величества профессор не обращал на это внимания. Он был безумен, и неудивительно, бедный старик; но у него могли оказаться какие-то крохи информации, которые могли пригодиться Лире.

Она аккуратно уселась около него, недостаточно для того, чтобы он мог к ней прикоснуться, но достаточно близко для того, чтобы тусклый света Пантелеймона ясно осветил его лицо.

— А ещё профессор Трелони любил хвастаться, — сказала она, — как хорошо он знает короля медведей…

— Хвастается, а? Ха! Я всегда говорил, что он хвастун! Он — всего лишь болтун! И пират! Ни одного собственного исследования! Все украдено у людей куда лучше его!

— Да, верно, — искренне сказала Лира. — А когда он пытается делать что-то самостоятельно, то вечно ошибается.

— Да! Да! Абсолютно верно! Никакого таланта, никакого воображения, одно сплошное мошенничество!

— Я, например, имею в виду, — сказала Лира, — я готова держать пари, что вы знаете о медведях гораздо больше, чем он.

— Медведи, — сказал старик, — Ха! Я бы мог написать о них целый трактат! Именно поэтому они меня и заперли, знаете ли.

— Почему?

— Я знаю о них слишком много, а они боятся меня убить. Они не осмелятся, хотя очень хотели бы это сделать. Я много знаю, сами понимаете. И у меня есть друзья. Да! Влиятельные друзья.

— Да, — сказала Лира. — И я держу пари, вы бы могли быть замечательным учителем. Учитывая, сколько у вас знаний и опыта.

Несмотря на то, что старик был глубоко безумен, некоторая толика здравого смысла ещё мерцала в его мозгу, и он вдруг посмотрел на нее так резко, как будто заподозрил её в сарказме. Но она имела дело с подозрительными и нервными Мудрецами всю свою жизнь, и её взгляд выражал такое неподдельное восхищение, что он растаял.

— Учитель, — сказал он, — учитель… Да, я мог бы учить. Дайте мне подходящего ученика, и я зажгу искру понимания в его разуме!

— Ведь ваши знания не должны просто исчезнуть, — ободряюще сказала Лира. — Они должны быть переданы другим, чтобы люди помнили вас и продолжали ваше дело.

— Правильно, — сказал он, серьёзно кавая головой. — Очень верно замечено, дорогая. Как тебя зовут?

— Лира, — снова сказала она ему. — Вы могли бы рассказать мне о медведях?

— О медведях… — сказал он с сомнением.

— Я действительно хотела бы узнать про космологию, и про Пыль, и про всё остальное, но я думаю, я недостаточно умна для такого. Для этого вам нужны действительно умные студенты. Но я могла бы выучить всё о медведях. Вы могли бы меня очень хорошо обучить. И мы могли бы ну вроде как попрактиковаться на этом, а затем, возможно, перейти к Пыли.

Он закивал снова.

— Да, — сказал он, — да, я полагаю, что вы правы. Есть связь между микромиром и макромиром! Звезды живы, дитя моё. Вы знаете это? Все существующее живёт, и у всего на свете есть цель! Во Вселенной полно целей, знаете ли. Всё происходит с какой-то целью. И цель вышего существования состояла в том, чтобы напомнить мне об этом. Хорошо, хорошо, а то в моём отчаянии я забыл об этом. Хорошо! Превосходно, дитя моё!

— Так вы видели короля? Йофара Ракнисона?

— Да. О, да. Я прибыл сюда по его приглашению, знаете ли. Он хотел основать университет, и собирался сделать меня вице-канцлером. Это было бы хорошим бельмом на глазу для Королевского Арктического Института, ха! И для этого негодяя Трелони! Ха!

— А что случилось?

— Я был предан мелкими людишками. Трелони в их числе, вне всякого сомнения. Он был здесь, знаете ли. На Свельбарде. Распространял ложь и клевету о моей квалификации. Клевета! Сплошная клевета! Кто обнаружил окончательное доказательство гипотезы Барнарда-Стоукса? А? Сантелья, вот кто! Трелони никогда бы этого не смог. Но врал напропалую. Йофар Ракнисон бросил меня сюда. Я выйду отсюда однажды, сами увидите. Я буду вице-канцлером, о да. Тогда посмотрим, как Трелони будет просить у меня прощения! Пусть тогда Комитет Публикаций Королевского Арктического Института посмеет отвергнуть мои доклады! Ха! Я их всех выведу на чистую воду!

— Я думаю, что Йорек Барнисон поверит вам, когда вернётся, — сказала Лира.

— Йорек Барнисон? Нет смысла ждать его. Он никогда не вернётся.

— Он на пути сюда.

— Тогда они убьют его. Он — не медведь, видите ли. Он изгой. Подобно мне. Деградировал. Не имеет права на какие бы то ни было медвежьи привилегии.

— Тем не менее, предположим, что Йорек Барнисон вернётся, — сказала Лира. — Предположим, он бросит вызов Йофару Ракнисону…

— О, они не позволят ему сделать это, — уверенно сказал профессор. — Йофар никогда не унизится настолько, чтобы признать право Йорека Барнисона драться с ним. У того нет такого права. Йорек с тем же успехом мог бы быть теперь тюленем или моржом. Или ещё хуже: татарином или скраелингом. Они не будут сражаться с ним благородно, как с медведем, они убьют его из огнеметателей прежде, чем он доберётся досюда. Никакой надежды. Никакого милосердия.

— О, — сказала Лира, с тяжёлым отчаянием в груди. — А что насчёт других пленников? Вы знаете, где медведи их держат?

— Другие пленники?

— Вроде… Лорда Азраэля.

Внезапно поведение профессора полностью изменилось. Он съёжился и прижался к стене, и предостерегающе замахал головой.

— Тсс! Тихо! Они вас услышат! — прошептал он.

— Почему мы не должны упоминать лорда Азраэля?

— Запрещенно! Очень опасно! Йофар Ракнисон запретил упоминать его!

— Почему? — сказала Лира, наклоняясь ближе и переходя на шёпот, чтобы не встревожить его.

— Содержание в заключении лорда Азриэля — это специальная задача, возложенная на Йофара Главной Коллегией Жертвенников, — прошептал старик в ответ. — Сама госпожа Коултер прибыла сюда, чтобы повидать Йофара, и предложила ему всё на свете, если он только будет держать Лорда Азраэля подальше. Я знаю об этом, видите ли, потому что в то время я сам пользовался благосклонностью Йофара. Я встречал госпожу Коултер! Да, имел с ней длинную беседу. Йофар был просто одурманен ею. Не прекращал говорить о ней. Сделал бы для неё что угодно. Если она хочет, чтобы лорд Азраэль сидел под замком за сотню миль отсюда, он это сделает. Что угодно для госпожи Коултер, что угодно. Он собирается назвать свою столицу в её честь, вы знаете?

— Так что, он не позволил бы кому попало навещать лорда Азраэля?

— Нет! Никогда! Но он боится и лорда Азраэля, знаете ли, Йофар играет в очень трудную игру. Но он умен. Он сделал всё, что они хотели оба. Он охранял пленного лорда Азраэля, как и хотела госпожа Коултер, и он позволил лорду Азраэлю получить всё оборудование, которое тот хотел. Но это равновесие не может длиться долго. Оно неустойчиво. Пытается угодить обеим сторонам, а? Если эту ситуацию выразить волновой функцией, то очень скоро произойдёт бифуркация. В этом вопросе можете положиться на моё слово.

— Правда? — сказала Лира, размышляя совершенно о другом, о том, что он сказал раньше.

— Безусловно. Язык моего деймона может измерять вероятность, знаете ли.

— Да. Моего тоже. Когда они нас кормят, профессор?

— Кормят нас?

— Они должны приносить сюда еду время от времени, иначе мы умрём от голода. И на полу есть кости. Я думаю, что это тюленьи, верно?

— Тюленьи… не знаю. Возможно.

Лира встала и нащупала дорогу к двери. Разумеется, там не было никакой ручки, и никакой замочной скважины, а сама дверь так плотно прилегала к косяку, что ни один луч света не проникал внутрь. Она прижалась к двери ухом, но ничего не услышала. Позади неё старик бормотал что-то себе под нос. Она услышала, как его цепь заскрежетала, когда он устало перевернулся и улёгся на другой бок, а затем он захрапел.

Она нащупала дорогу назад к скамье. Пантелеймон, который устал светиться, снова стал летучей мышью, и это было для него очень удобно; теперь он с тихим писком летал по камере, в то время как Лира сидела и жевала ноготь.

Внезапно, без какого бы то ни было предупреждения, она вспомнила то, что она слышала от профессора пальмерологии, то, что он тогда сказал в Комнате Отдыха.

Что-то вертелось у неё в голове с того самого момента, как Йорек Барнисон впервые упомянул имя Йофар, и теперь она вспомнила: чего Йофар Ракнисон хочет больше всего на свете, сказал профессор Трелони, так это иметь деймона.

Разумеется, тогда она не поняла то, что он сказал; он говорил о Йофаре, как о панцербьёрне, вместо того, чтобы использовать английский термин, так что она не поняла, что он говорил о медведе, а она тогда понятия не имела, что Йофар Ракнисон не был человеком. А человек в любом случае имел бы деймона, так что это просто не имело смысла.

Но теперь всё было ясно. Всё, что она когда-либо слышала о короле медведей, внезапно сложилось вместе: могущественный Йофар Ракнисон больше всего на свете хотел быть человеком, со своим собственным деймоном.

И, когда она поняла это, у неё появился план: способ заставить Йофара Ракнисона сделать то, что он никогда в жизни не сделал бы в других обстоятельствах; способ вернуть Йорека Барнисона на трон; и, наконец, способ добраться до лорда Азраэля и вернуть ему алетиометр.

Идея парила и изящно мерцала в её голове, подобно мыльному пузырю, и она не осмеливалась даже пристально рассмотреть эту идею, чтобы та случайно не лопнула. Она была знакома с тем, как рождаются идеи, и она позволила ей мерцать, глядя в сторону и думая о другом.

Она почти спала, когда задвижки загремели, и дверь открылась. Свет проник в камеру, и в следующее мгновение она была уже на ногах, а Пантелеймон стремительно спрятался в ее кармане.

Как только медведь-охранник нагнулся, чтобы поднять тюлений окорок и зашвырнуть его внутрь, она была уже рядом с ним и заговорила:

— Отведите меня к Йофару Ракнисону. У вас будут неприятности, если вы этого не делаете. Это очень срочно.

Он выпустил мясо изо рта и поднял взгляд. Выражение его морды было трудно понять, но он выглядел сердитым.

— Это про Йорека Барнисона, — быстро сказала она. — Я знаю кое-что про него, и король тоже должен это знать.

— Скажи мне, и я передам сообщение, — сказал медведь.

— Это будет неправильно, что кто-то будет знать это раньше, чем король, — сказала она. — Мне очень жаль, и я не хочу быть грубой, но, видите ли, по закону король должен знать всё первым.

Возможно, он был туповат. Во всяком случае, он задумался на какое-то время, а затем бросил мясо в камеру и сказал:

— Хорошо. Пойдёшь со мной.

Он вывел ее на открытый воздух, чему она была рада. Туман поднялся, и звёзды мерцали в небе над внутренним двором, окружённом высокой стеной. Охранник посовещался с другим медведем, который прибыл, чтобы поговорить с нею.

— Ты не можешь видеть Йофара Ракнисона, когда пожелаешь, — сказал он. — Ты должна ждать, пока он не захочет увидеть тебя.

— Но то, что я должна ему сообщить, это очень срочно, — сказала она. — Это про Йорека Барнисона. Я уверена, что Его Величество хотели бы знать это, но я не могу сообщить это кому-либо еще, разве вы не понимаете? Это было бы невежливо. Он бы чрезвычайно разозлился, если бы узнал, что мы не были вежливы.

Похоже, то, что сказала она, либо имело какой-то смысл, либо запутало медведя достаточно, чтобы тот задумался. Лира была уверена, что ее понимание ситуации было верным: Йофар Ракнисон ввёл так много новых обычаев, что ни один медведь не был уверен, как вести себя, и она могла использовать эту неуверенность для того, чтобы добраться до Йофара.

Так что этот медведь ушёл, чтобы проконсультироваться с медведем выше рангом, и вскоре Лира была препровождена снова внутрь дворца, но на этот раз в правительственную его часть. Здесь не было никаких уборщиков, и, фактически, воздух был даже хуже для дыхания, чем в камере, потому что кроме естественной вони, во дворце расстилался тяжёлый запахом каких-то духов. Ей пришлось ждать в коридоре, затем в приемной, затем около большой двери, в то время как медведи обсуждали, спорили, и носились взад-вперёд, так что у неё было достаточно времени, чтобы рассмотреть нелепые украшения вокруг: стены были богато покрыты позолоченными барельефами, некоторые из которых уже начали осыпаться или трескаться от влажности, а пышные ковры были заляпаны грязью.

Наконец, большая дверь была открыта изнутри. Яркий свет от полудюжины люстр, темно-красный ковёр, и ещё большее количество этих омерзительных духов; и морды дюжины или около того медведей, пристально глядящих на нее, и ни один из них не был в броне, но на каждом было какое-то украшение: золотое ожерелье, головной убор из фиолетовых перьев, темно-красный пояс. К её удивлению, в комнате было также множество птиц: крачки и поморники гнездились на лепном карнизе и на люстрах, периодически пикируя к полу, чтобы подхватить кусок рыбы, выпавший из чужого гнезда.

А на возвышении в дальнем конце комнаты стоял огромный трон. Чтобы произвести впечатление мощи и массивности, он был сделан из гранита, но, подобно многим другим вещам во дворце Йофара, он был украшен трофеями, золотом и лепниной, и в результате был похож на покрытую мишурой гору.

На троне сидел самый большой медведь, которого она когда-либо видела. Йофар Ракнисон был даже выше и массивнее, чем Йорек, и его морда была гораздо более подвижной и выразительной, и в её выражении была своего рода человечность, которой она никогда не видела у Йореке. Когда Йофар смотрел на нее, она, казалось, видела человека, выглядывающего из его глаз, человека, похожего на тех людей, что она встречала у госпожи Коултер, тонкого политического деятеля, привыкшего к власти. На шее он носил тяжелую золотую цепь, с безвкусным драгоценным камнем, висящим на ней, а его когти — добрых шести дюймов длиной — были покрыты золотыми пластинками. В итоге он производил впечатление огромной силы, энергии и мастерства; он был слишком большой, чтобы все эти украшения выглядели абсурдно — на нём это не выглядело нелепым, это выглядело варварским и великолепным.

Она испугалась. Внезапно ее идея не показалась её такой уж гениальной.

Но она подошла поближе, потому что должна была, и тогда она увидела, что Йофар держал что-то на колене, как человек мог бы держать кота — или деймона.

Это была большая мягкая кукла, манекен с ничего не выражающим глупым человеческим лицом. Она была одета, как одевалась госпожа Коултер, и эта кукла была своего рода грубым её подобием. Он притворялся, что у него был деймон. И теперь Лира знала, что она в безопасности.

Она подошла близко к трону и очень низко поклонилась, с Пантелеймоном, тихо лежащим в её кармане.

— Наши поздравления вам, великий король, — сказала она спокойно. — О, я имею в виду, мои поздравления, не его.

— Не чьи? — сказал он, и его голос был тоньше, чем она ожидала, но полным выразительных тонов. Когда он говорил, он махал лапой перед ртом, чтобы отогнать мух, которые там роились.

— Йорека Барнисона, Ваше Величество, — сказала она. — У меня есть для вас очень важное и секретное сообщение, и я думаю, что я должна сообщить вам его наедине.

— Что-то о Йореке Барнисоне?

Она подошла близко к нему, тщательно ступая по загаженному птицами полу, и отогнала мух, гудящих у её лица.

— Кое-что о деймонах, — сказала она так, чтобы только он мог её услышать.

Выражение его морды изменилось. Она не могла понять, что оно теперь выражало, но вне всякого сомнения, он был крайне заинтересован. Внезапно он слез с трона, заставив её отскочить в сторону, и проревел приказ остальным медведям. Они все склонили голову и вышли через дверь. Птицы, потревоженные его рёвом, некоторое время кричали и суетились над головой, прежде чем снова усесться на свои гнёзда.

Когда в тронной комнате не осталось никого, кроме Йофара Ракнисона и Лиры, он нетерпеливо повернулся к ней.

— Ну? — сказал он. — Говори мне, кто ты. И что там насчёт деймонов?

— Я деймон, Ваше Величество, — сказала она.

Он замер.

— Чей? — спросил он.

— Йорека Барнисона, — ответила она.

Это были самые опасные слова, которые она когда-либо говорила. Ей было совершенно ясно, что только удивление удержало его от того, чтобы убить её на месте. Она продолжила:

— Пожалуйста, Ваше Величество, позвольте мне рассказать вам всё, прежде, чем вы повредите меня. Я прибыла сюда на свой страх и риск, как вы сами знаете, и у меня нет ничего, что могло бы повредить вам. Фактически, я хочу помочь вам, и именно поэтому я и пришла. Йорек Барнисон был первым медведем, получившим деймона, но это должны были быть вы. Я бы предпочла быть вашим деймон, а не его, и именно поэтому я и прибыла.

— Как? — Сказал он, затаив дыхание. — Как медведь получил деймона? И почему он? И как ты можешь быть так далеко от него? — Мухи вылетали из его рта подобно маленьким чёрным словам.

— Это легко. Я могу быть далеко от него, потому что я похожа на деймонов ведьм. Вы ведь знаете, как их деймоны могут улетать за сотни миль? Тут всё точно так же.

А что касается того, как он получил меня, то это было в Болвангаре. Вы, наверное, слышали про Болвангар, потому что госпожа Коултер, должно быть, говорила вам об этом, но она, вероятно, не рассказала вам про всё, что они там делали.

— Усечение… — сказал он.

— Да, усечение, но это только часть целого, Вмешательства. Но они там делают всякие другие вещи, вроде создания искусственных деймонов. И экспериментов на животных. Когда Йорек Барнисон услышал об этом, он предложил себя для эксперимента, чтобы узнать, смогут ли они сделать для него деймона, и они сделали. Это была я. Мое имя — Лира. И, так как человеческие деймоны принимают форму животных, то медвежьи деймоны принимают форму человека. И я — его деймон. Я могу читать в его разуме, и я всегда точно знаю, что он делает, и где он находится, и…

— Где он теперь?

— На Свельбарде. Он двигается сюда со всей возможной скоростью.

— Почему? Что он хочет? Он, должно быть, безумен! Мы его на клочки разорвем!

— Он хочет меня. Он идёт сюда, чтобы вернуть меня. Но я не хочу быть его деймоном, Йофар Ракнисон, я хочу быть вашим. Потому что, когда эти люди в Болвангаре увидели, на что способен медведь с деймоном, они решили никогда больше не повторять этот эксперимент. Йорек Барнисон хочет быть единственным медведем, имеющим деймона. И, вместе со мной, он смог бы поднять всех медведей против вас. Это — то, для чего он прибыл на Свельбард.

Король-медведь взревел в ярости. Он ревел настолько громко, что хрусталь в люстрах зазвенел, все птицы в комнате завопили, а Лира почти оглохла. Но она не обратила на это внимания.

— Именно за это я вас и люблю, — сказала она Йофару Ракнисону, — потому что вы страстный и сильный, а не только умный. И я просто должна была покинуть его, и прибыть и сообщить Вам это, потому что я не хочу, чтобы он правил медведями. Это должны быть вы. И есть способ забрать меня от него и превратить меня в вашего деймона, но вы бы не знали этого, если бы я вам не сказала, и вы бы поступили с ним, как с любым изгоем; я хочу сказать, не сражались бы с ним должным образом, а убили его из огнеметателей или ещё из чего-нибудь. И, если бы вы сделали это, я бы просто потухла, как свечка, и умерла вместе с ним.

— Но ты — как ты можешь…

— Я могу стать вашим деймоном, — сказала она, — но только, если вы одержите победу над Йореком Барнисоном в бою лицом к лицу. Тогда его сила перетечёт в вас, и мой разум перетечёт в ваш, и мы будем едины, и будем знать мысли друг друга, и вы можете посылать меня далеко-далеко, чтобы шпионить для вас, или держать меня при себе, как вам больше понравится. И я помогла бы вам править медведями, и захватить Болвангар, если захотите, и тогда вы сможете заставить их создать много деймонов для ваших фаворитов, или, если вы захотите быть единственными медведем с деймоном, то мы могли бы уничтожить Болвангар навсегда. Мы могли бы сделать что-угодно, Йофар Ракнисон, вы и я, вместе!

Всё это время она придерживала Пантелеймона в кармане дрожащей рукой, и он сидел там так тихо, как только мог, в форме самой маленькой мыши, которой он когда-либо становился.

Йофар Ракнисон мерял шагами комнату в сильнейшем волнении.

— Бой лицом к лицу? — сказал он. — Я? Я должен сражаться с Йореком Барнисоном? Невозможно! Он — изгой! Как это может быть? Как я могу бороться с ним? Это единственный путь?

— Это единственный путь, — сказала Лира, желая, чтобы это было не так, потому что Йофар Ракнисон казался ей всё более сильным и яростным с каждой минутой. Как бы нежно она ни любила Йорека, и как бы сильно она в него ни верила, она не могла представить себе, как он может справиться с этим гигантом среди гигантских медведей. Но это была единственная надежда, которая у них была. А в том, чтобы быть убитым из огнеметателей, не было вообще никакой надежды. Внезапно Йофар Ракнисон повернулся к ней. — Докажи! — сказал он. — Докажи, что ты деймон!

— Хорошо, — сказала она. — Я легко могу сделать это. Я могу узнать что-нибудь, что знаете только вы, и никто больше, что-то такое, что мог бы узнать только деймон.

— Тогда скажи мне, кто был моей первой жертвой.

— Я должна быть в одиночестве, чтобы сделать это, — сказала она. — Когда я стану вашим деймоном, вы сможете видеть, как я делаю это, но до тех пор это должно быть наедине.

— Позади зала есть приёмная. Иди туда, и возвращайся, когда узнаешь ответ.

Лира открыла дверь и оказалась в комнате, освещённой одним факелом, и пустой, кроме кабинета красного дерева, в котором лежало несколько запачканных чем-то серебряных украшений. Она достала алетиометр и спросила: «Где Йорек?»

«В четырёх часах пути, и спешит изо всех сил.»

«Как я могу сообщить ему, что я сделала?»

«Ты должна довериться ему.»

Она подумала с тревогой о том, насколько он устанет, пока доберётся досюда. Но тут она поняла, что не делает именно то, что алетиометр только что велел ей делать: она не доверяла ему.

Она отложила эту мысль в сторону и задала вопрос Йофара Ракнисона: «Кто был его первой жертвой?» Ответ был: «Собственный отец Йофара.»

Она расспросила подробнее, и выяснила, что, когда Йофар, будучи ещё молодым медведем, был один на льдах в своей первой охотничьей экспедиции, он натолкнулся на одинокого медведя. Они поссорились и подрались, и Йофар убил его. Это само по себе было преступлением, но это было хуже, чем простое убийство, потому что, как Йофар узнал позже, другой медведь был его собственным отцом. Медведи воспитывались матерями, и редко видели своих отцов. Естественно, Йофар скрыл правду о том, что он сделал, и никто не знал об этом, кроме самого Йофара, а теперь ещё и Лиры.

Она спрятала алетиометр поглубже, и задумалась над тем, как сообщить ему об этом.

— Льстить ему! — прошептал Пантелеймон. — Это всё, чего он хочет.

Так что Лира открыла дверь, и увидела ожидающего её Йофара Ракнисона, на морде которого смешались выражения триумфа, хитрости, предчувствия, и жадности.

— Ну?

Она упала перед ним на колени и поклонилась так, что её голова коснулась его левой передней лапы, более сильной, так как медведи были левшами.

— Я прошу вашего прощения, Йофар Ракнисон! — Сказала она. — Я не знала, что вы настолько сильны и могущественны!

— Что это значит? Отвечай на мой вопрос!

— Вашей первой жертвой был ваш собственный отец. Я думаю, что вы — новый бог, Йофар Ракнисон. Вы просто должны им быть. Только бог смог бы сделать такое.

— Ты знаешь! Ты можешь видеть!

— Да, потому что я — деймон, как я вам и сказала.

— Скажи мне ещё одну вещь. Что леди Коултер обещала мне, когда она была здесь?

Ещё раз Лира вошла в пустую комнату и проконсультировалась с алетиометром.

— Она обещала вам, что она заставит Магистрат в Женеве признать, что вы можете креститься, как христианин, даже несмотря на то, что у вас тогда не было деймона. Но, я боюсь, что она не сделала это, Йофар Ракнисон, и, честно говоря, я не думаю, что они согласились бы на это, пока у вас не появился бы деймон. И я думаю, что она знала об этом, но не сказала вам правду. Но, в любом случае, когда у вас буду я, то вы сможете креститься, если захотите, потому что тогда никто не сможет оспорить ваше право. Вы сможете требовать этого, и они не смогут вам отказать.

— Да… правда. Это именно то, что она сказала. Правда, каждое слово. И она обманула меня? Я доверял ей, а она обманула меня?

— Да, именно это она и сделала. Но она больше не играет роли. Извините меня, Йофар Ракнисон, я надеюсь, что вы не станете возражать, если я напомню вам, что Йорека Барнисон всего лишь в четырёх часах пути отсюда, и, может быть, было бы лучше, если бы вы сообщили вашим стражникам, что они не должны его убивать, как они должны были бы. Если вы собираетесь сражаться с ним за меня, то надо разрешить ему прибыть в дворец.

— Да…

— И, возможно, когда он прибудет, лучше будет, если я притворюсь, что я всё еще принадлежу ему, и скажу, что я потерялась или ещё что. Он не будет знать. Я обману его. Вы собираетесь объявить остальным медведям, что я — деймон Йорека, и что когда вы победите его, я буду принадлежать вам?

— Я не знаю… Что я должен делать?

— Я не думаю, что стоит упоминать об этом. Когда мы будем вместе, вы и я, мы сможем придумать, что лучше делать, и решим тогда. А что вы должны сделать теперь, так это объяснить всем медведям, почему вы собираетесь позволить Йореку сражаться как настоящему медведю, несмотря на то, что он изгой. Потому что они не поймут, и нам надо найти объяснение для этого. Я хочу сказать, что они так или иначе будут делать то, что вы прикажете, но, если они будут знать причину, то они будут восхищаться вами ещё больше.

— Да. Что мы должны сообщить им?

— Сообщите им… Скажите им, что для того, чтобы полностью обезопасить ваше королевство, вы вызвали Йорека Барнисона непосредственно сюда, чтобы сразиться с ним, и тогда победитель будет править всеми медведями. Понимаете, если вы сделаете вид, что это всё ваша идея, что он прибывает, а не его, то это всех действительно впечатлит. Они будут думать, что вы способны вызвать его прямо отсюда, где бы он ни был. Они будут думать, что вы можете сделать что угодно.

— Да…

Гигантский медведь был совершенно беспомощен. Её власть над ним была почти опьяняющей, и, если бы Пантелеймон не укусил её руку, чтобы напомнить об опасности, в которой они находились, она могла бы потерять чувство меры.

Но она пришла в себя, и скромно отступила назад, чтобы наблюдать и ждать, пока медведи, под возбужденным руководством Йофара, подготавливали площадку для боя с Йореком Барнисоном; и больше всего на свете она жалела о том, что не может сообщить Йореку, что он изо всех сил спешит к тому, что должно было стать схваткой за его жизнь.

Глава двадцать. Смертельный бой

Поединки между медведями случались довольно часто, и были обставлены множеством ритуалов. Тем не менее, очень редко один медведь убивал другого, и, если это случалось, это, как правило, было случайностью, или результатом непонимания сигналов другого, как в случае с Йореком Барнисоном. Настоящее убийство, подобное тому, что совершил Йофар, было ещё более редким делом.

Но иногда складывались обстоятельства, в которых единственным способом урегулирования спора был бой до смерти одного из участников. И для этого существовал целый церемониал.

Когда Йофар объявил, что Йорек Барнисон на пути сюда, и что будет иметь место смертельный бой, было немедленно расчищено и разглажено место для поединка, а оружейники оставили свои огненные шахты, для того, чтобы проверить броню Йофара. Каждая заклепка была осмотрена, каждое крепление проверено, а все пластины были отполированы самым мелким песком. Столько же внимания досталось его когтям. Золотые пластинки были сняты, и каждый шестидюймовый коготь был заточен и отполирован до самого острия. Лира наблюдала за всем этим с растущей тяжестью в глубине живота, ведь у Йорека Барнисона нет такого ухода — он шёл по льду, без отдыха и еды, в течение почти двадцати четырёх часов, и он вполне мог быть ранен при крушении шара. И она втравила его в этот поединок без его ведома. В какой-то момент, после того, как Йофар Ракнисон проверил остроту своих когтей на свежеубитом морже, располосовав его шкуру, как бумагу, и мощь своих сокрушительных ударов на черепе моржа (два удара, и он был взломан, как яйцо), Лира вынуждена была пробормотать Йофару какое-то оправдание, и убежать в какую-то пустую комнату, чтобы поплакать от страха.

Даже Пантелеймон, который, как правило, мог приободрить её, не мог придумать, что бы такого ей сказать. Единственное, что она могла сделать, это проконсультироваться с алетиометром: он — в часе пути, сказал тот ей, и повторил, что она должна доверять ему; и (хотя она и не была уверена, что поняла это правильно) она даже решила, что алетиометр упрекнул её за повторение того же самого вопроса.

К этому времени новость распространилась среди медведей, и каждая часть боевой площадки была переполнена. Медведи высшего ранга занимали лучшие места, и было специальная ложа для медведиц, включая, конечно, жен Йофара. Лира очень заинтересовалась медведицами, ведь она знала о них так мало, но сейчас было неподходящее время для того, чтобы разгуливать и задавать вопросы. Вместо этого она оставалась рядом к Йофаром Ракнисоном, и наблюдала, как придворные вокруг него подчёркивают своё превосходство над остальными медведями вокруг них, и пыталась угадать значение всевозможных перьев, значков и символов, которые они носили. Некоторые медведи высшего ранга, как она заметила, носили маленьких тряпичных кукол, вроде куклы Йофара, видимо, пытаясь вызвать его благосклонность, подражая моде, которой он положил начало. Она с мрачным удовольствием наблюдала, как они заметили, что Йофар избавился от своей куклы, и как они теперь не знали, что им делать со своими. Должны ли они были выбросить их? Означало ли это, что они лишились его благосклонности? Как им теперь себя вести?

Потому что, как она уже заметила, именно это было преобладающим настроением при его дворе. Медведи не были уверены, кто они теперь. Они не были, подобно Йореку Барнисону, цельными и непоколебимыми — вместо этого они находились в постоянной неуверенности, которая висела над ними всеми; и в поисках примера они все непрерывно наблюдали друг за другом и за Йофаром.

А ещё они с неприкрытым любопытством наблюдали за ней. Она скромно держалась рядом с Йофаром, и ничего не говорила, опуская взгляд всякий раз, когда какой-нибудь медведь смотрел на нее.

К этому времени туман поднялся, и воздух был чист; и так уж совпало, что это краткое полуденное просветление совпало с тем временем, когда, по расчётам Лиры, должен был прибыть Йорек. Стоя на небольшом сугробе плотно утоптанного снега на краю площадки, и дрожа от холода, она взглянула на лёгкое просветление в небе, и всем сердцем захотела увидеть летящие, оборванные и изящные черные фигуры, которые бы опустились, чтобы унести ее далеко-далеко, или увидеть город в Северном сиянии, в котором она могла бы прогуляться по тем широким бульварам, залитым солнечным светом; или увидеть широкие руки Ма Косты, и почуствовать сопровождавшие её запахи рыбы и кухни.

Она плакала, а её слёзы замерзали почти сразу же после того, как вытекали из глаз, и она была вынуждена смахивать их с лица, хотя это и было больно. Она была смертельно перепугана. Медведи, не умевшие плакать, не могли понять, что с ней происходит — для них это был какой-то бессмысленный человеческий процесс. И, разумеется, Пантелеймон не мог успокоить ее как обычно, хотя она и держала руку в кармане, сжимая её вокруг его маленького тёплого мышиного тела, а он дышал на её пальцы.

Рядом с ней, кузнецы заканчивали свою работу над бронёй Йофара Ракнисона. Он воздвигался подобно огромной металлической башне, сверкающей полированной сталью, покрытой гладкими пластинами брони, и инкрустированной золотом; его шлем закрывал верхнюю часть его головы подобно сверкающему серебряно-серому панцирю, с глубокими щелями для глаз; а нижняя часть его тела была защищена плотной стальной кольчугой. Когда Лира увидела это, она поняла, что она предала Йорека Барнисона, потому что у Йорека не было ничего, подобного этому. Его броня защищала только его спину и бока. Она смотрела на Йофара Ракнисона, такого гибкого и мощного, и внутри неё возникло болезненное ощущение, смешанное из чувства вины и страха.

Она сказала: «Извините меня, Ваше Величество, но если Вы помните то, что я сказала Вам раньше…»

Её дрожащий голос прозвучал тонко и слабо. Йофар Ракнисон нагнул свою огромную голову, отвлёкшись от мишени, которую три медведя удерживали перед ним, чтобы он мог располосовать её своими когтями.

— Да? Да?

— Помните, я сказала, что я лучше пойду и поговорю с Йореком Барнисоном, и притворюсь…

Но прежде, чем она успела закончить свою фразу, взревели медведи на наблюдательной башне. Остальные сразу поняли, что это означает, и восприняли это с торжествующим возбуждением. Они увидели Йорека.

— Пожалуйста? — быстро сказала Лира. — Я обману его, вот увидите.

— Да. Да. Иди немедленно. Иди и поощри его!

Йофар Ракнисон был едва способен говорить из-за ярости и волнения.

Лира отошла от него, и прошла через боевую площадку, совершенно пустую и гладкую, оставляя свои небольшие следы в снегу, и медведям на противоположной стороне разошлись в стороны, чтобы дать ей пройти. Когда их огромные тела оказались в стороне, открылся горизонт, мрачный в бледном свете. Где был Йорек Барнисон? Она ничего не могла увидеть; но ведь башня была высока, и медведи могли видеть то, что было всё ещё невидимым для неё. Единственным, что ей оставалось делать, было идти вперёд по снегу.

Он увидел её раньше, чем она увидела его. Послышался лязг, и тяжёлый звон металла, и в потоке снега возле неё появился Йорек Барнисон.

— О, Йорек! Я сделала ужасную вещь! Мой дорогой, тебе придётся бороться с Йофаром Ракнисоном, а ты не готов — ты устал, и голоден, и твоя броня…

— Какую ужасную вещь?

— Я сказала ему, что ты прибываешь, потому что я узнала это на алетиометре; а он отчаянно хочет быть человеком, и получить деймона. Так что я соврала ему, что я и есть твой деймон, и что я хочу покинуть тебя и вместо этого быть с ним, но, чтобы добиться этого, он должен сразиться с тобой. Потому что иначе, Йорек, дорогой, они никогда не позволили бы тебе сражаться, они собирались просто сжечь тебя, пока ты не подобрался близко…

— Ты обманула Йофара Ракнисона?

— Да. Я заставила его согласиться сражаться с тобой вместо того, чтобы убить тебя прямо на месте, как изгоя, и победитель будет королём медведей. Мне пришлось сделать это, потому что…

— Белакуа? Нет, ты — Лира Среброязыкая, — сказал он. — Сразиться с ним — это именно то, чего я хочу. Пойдём, маленький деймон.

Она посмотрела на Йорека Барнисона, могучего и свирепого, в его старой избитой броне, и почувствовала, что ещё чуть-чуть, и её сердце разорвётся от гордости за него.

Они вместе прошли к массивной громадине дворца Йофара, где у подножия стен, находилась боевая площадка. Медведи толпились на зубчатых стенах, их белые морды заполнили каждое окно, и их расплывчатые формы стояли подобно плотной, туманной, белой стене, испещрённой чёрными точками глаз и носов. Ближайшие к ним медведи расступились, создав два прохода для Йорека Барнисона и его деймона. Глаза каждого медведя не отрывались от них.

Йорек остановился напротив от Йофара Ракнисона на краю площадки. Король спустился с утоптанного, сугроба, и оба медведя теперь стояли лицом к лицу в нескольких метрах друг от друга.

Лира была так близко к Йореку, что чувствовала, как он дрожит подобно огромной динамо-машине, производящей могущественную ямтарическую силу. Она притронулась к его шее у края его шлема и сказала: — Удачи тебе, Йорек, дорогой. Ты настоящий король, а он нет. Он никто.

Затем она отошла назад.

— Медведи! — взревел Йорек Барнисон. Эхо отскочило от стен дворца и выгнало птиц из их гнезд. Он продолжал: — Вот условия этого боя! Если Йофар Ракнисон убьёт меня, то он останется вашим королём навсегда, без вызовов или споров. Если я убью Йофара Ракнисона, то я буду вашим королём. Моим первым приказом вам будет сокрушить этот дворец, этот залитый духами дом обмана и позора, и вышвырнуть золото и мрамор в море. Железо — металл медведей. Золото — нет. Йофар Ракнисон загрязнил Свальбард. Я прибыл, чтобы очистить его. Йофар Ракнисон, я бросаю вызов тебе.

Тогда Йофар сделал пару шагов вперёд, как если бы он едва мог сдержать себя.

— Медведи! — взревел он в свой черёд. — Йорек Барнисон явился сюда по моему приглашению. Я призвал его сюда. Здесь я устанавливаю условия этого боя, и вот они: если я убью Йорека Барнисона, его плоть будет разорвана на части и выброшена на потеху скальным трупоедам. Его голова будет прибита над моим дворцом. Память о нём должна быть стёрта. Произнести его имя будет тяжким преступлением…

Он продолжил, и оба они говорили снова и снова. Это была формула, ритуал, которому они тщательно следовали. Лира смотрела на них обоих, настолько разных: Йофар, сверкающий и могущественный, невероятно сильный и здоровый, прекрасно бронированный, гордый и королевский; и Йорек, меньший по размеру, хотя она никогда не думала, что он может выглядеть таким маленьким, и плохо экипированный, в ржавой и помятой броне. Но его броня была его душой. Он сделал её, и она была частью его. Они были едины. Йофар же не хватало его брони — он хотел ещё и вторую душу. Он был беспокоен, в то время как Йорек был неподвижен.

И она знала, что все медведи вокруг тоже сравнивали их. Но Йорек и Йофар были больше, чем только два медведя. Перед ними происходило противостояние двух видов медвежьего образа жизни, двух будущих, двух судеб. Йофар начал вести их в одном направлении, а Йорек хотел направить их на другое, и в тот самый момент, когда одно будущее победит, другое закроется для них навсегда.

Когда ритуальный бой начал приближаться ко второй стадии, оба медведя начали беспокойно переминаться на снегу, придвигаясь вперёд, покачивая свои головы. Среди зрителей не было ни малейшего движения: но все глаза следили за ними.

Наконец, бойцы замерли, наблюдая друг за другом, встав мордой к морде по обе стороны боевой площадки.

А затем, подняв два облака снега, оба медведя в один и тот же момент с рёвом рванулись друг к другу. Подобно двум огромным камням, балансирующим на вершинах двух соседних гор, и сброшенным оттуда случайным землетрясением, чтобы скатиться со всё увеличивающейся скоростью, и, перелетая через овраги и сшибая вековые деревья в своём неудержимом движении, врезаться друг в друга с такой силой, что оба рассыпаются в мелкую пыль и осколки, оба медведя встретились посреди площадки. Грохот, с которым они ударились друг о друга, заполнил весь воздух, и отозвался эхом от стены дворца. Но они не рассыпались в пыль, как рассыпался бы камень. Оба разлетелись в стороны, и упали на землю, и первым, поднявшимся с земли, был Йорек. Гибко и плавно он вскочил и вцепился в Йофара, чья броня была повреждена столкновением, и которая теперь мешала ему поднимать голову. Йорек немедленно полоснул когтями по уязвимому участку на шее противника. Он вырвал белый мех, его когти зацепились за край шлема Йофара, и он рванул его к себе.

Ощутив опасность, Йофар зарычал и встряхнулся, подобно тому, как Йорек встряхивался после купания. И Йорек отлетел в сторону, а Йофар поднялся, сопровождаемый протестующим скрипом металла, и одним мощным движением своих лап он распрямил пластины своей брони. А затем, подобно лавине, он прыгнул на Йорека, который всё ещё вставал.

Звук этого столкновения вышиб воздух из лёгких Лиры. Сама земля вздрогнула под её ногами. Как Йорек мог пережить это? Он боролся и крутился, лишь бы зацепиться за землю, но он лежал на спине, и Йофар вцепился зубами куда-то около горла Йорека. Капли горячей крови разлетались в разные стороны — одна из них упала на меха Лиры, и она прижала к ней свою руку, как к символу любви.

Затем задние лапы Йорека нашли зацепку в кольчуге Йофара, и рванули её. Большой кусок кольчуги оторвался, и Йофар отскочил в сторону, чтобы оценить ущерб, оставив Йорека, и дав тому снова подняться на ноги.

На мгновение два медведя стояли неподвижно, восстанавливая дыхание. Движения Йофара были теперь затруднены его кольчугой — из защиты она внезапно превратилась в помеху: она всё ещё держалась по краям, и путалась вокруг его задних лап. Однако, Йореку приходилось хуже. Его рана на шее свободно кровоточила, и он задыхался, всё ещё оправляясь от удара.

Но он прыгнул на Йофара прежде, чем король успел избавиться от мешающей кольчуги, и сбил его с ног, сделав после этого выпад в сторону его шеи, туда, где шлем всё ещё был погнут, стараясь поразить врага в незащищённое место. Йофар отбросил его, а затем оба медведя опять сцепились, поднимая фонтаны снега, разлетающегося во всех направлениях, так, что зачастую было невозможно понять, кто же имел преимущество.

Лира наблюдала, едва смея дышать, и до боли сжимая свои руки. Ей показалось, что она увидела, как Йофар ранил Йорека в живот, но это, видимо, было ошибкой, потому что через мгновение, после ещё одного снежного взрыва, оба медведя стояли вертикально, подобно боксерам, и Йорек обрушивал на морду Йофара град ударов, и Йофар отвечал ему тем же.

Лира вздрагивала от силы этих ударов. Как будто гигант бил кувалдой, и эта кувалда была вооружена пятью стальными шипами…

Железо лязгало о железо, зубы сцеплялись с зубами, два дыхания тяжко ревели, лапы грохотпли на плотно утоптанной земле. На несколько метров вокруз снег был залит кровью и перемешан в тёмно-красную грязь.

К этому моменту броня Йофара была в жалком состоянии, пластины порваны и изогнуты, золотая инкрустация вырвана или залита кровью, а его шлем вообще отсутствовал. Броня Йорека выглядела гораздо лучше, при всей её неказистости: продавленная, но не пробитая, выдерживающая даже самые могучие удары короля медведя, и отклоняющая его жуткие шестидюймовые когти.

Но, несмотря на это, Йофар был больше и сильнее, чем Йорек, а Йорек были утомлён и голоден, и потерял больше крови. Он был ранен в живот, в обе передние лапы, и в шею, в то время как у Йофара кровоточила только его нижняя челюсть. Лира всем сердцем желала помочь своему дорогому другу, но что она могла сделать?

Положение Йорека было теперь ужасным. Он хромал — каждый раз, как он ступал на переднюю левую лапу, было очевидно, что она едва выдерживает его вес. Он больше не использовал её для атаки, а удары его правой лапы были слабее, и казались материнской лаской по сравнению с могущественными сокрушительными ударами, которые он наносил буквально несколько минут назад.

Йофар тоже заметил. Он начал насмехаться над Йореком, называя его калекой, однолапым, жалким медвежонком, проржавелым, обречённым, и другими именами, и всё время продолжал наносить удары, как справа, так и слева, там, где Йорек больше не мог их парировать. Йорек был теперь вынужден отступать, шаг за шагом, и низко пригибаться под дождём ударов, которыми награждал его насмехающийся король-медведь.

Лира заливалась слезами. Её дорогой, её храбрый, её бесстрашный защитник вот-вот должен был умереть, и она не предаст его, отвернув взгляд в сторону, потому что, если он посмотрит на неё, он должен увидеть её глаза и её любовь и веру, а не трусливо отвернувшееся лицо или плечо.

Так что она продолжала смотреть, но её слезы не давали ей видеть то, что происходило на самом деле, хотя, наверно, она бы не заметила этого в любом случае. По крайней мере, Йофар этого точно не заметил.

Потому что Йорек пятился назад только для того, чтобы найти надёжную опору — устойчивый камень, с которого можно было бы прыгнуть, а его бесполезная левая лапа была в действительности здорова и полна сил. «Нельзя обмануть медведя» — сказал когда-то Йорек. Но, как показала ему Лира, Йофар Ракнисон не хотел быть медведем. Он хотел быть человеком.

И Йорек обманул его.

Наконец он нашёл то, что хотел: устойчивый камень, намертво зафиксированный глубоко в вечной мерзлоте. Он прижался к нему спиной, напряг лапы и дождался момента.

Момент пришёл, когда Йофар поднялся вверх, издавая триумфальный рёв, и, дразня противника, повернул свою голову к слабой левой лапе Йорека.

В этот момент Йорек ударил. Подобно волне, набиравшей силу далеко в океане, и создающей лишь лёгкое движение в его глубинах, для того, чтобы, приблизившись к берегу, взмыть высоко в небо и обрушиться на сушу с непреодолимой мощью, так Йорек Барнисон поднялся против Йофара, рванувшись вверх от своей опоры на сухой скале и нанеся свирепый удар по подставленной челюсти Йофара Ракнисона.

Это был ужасающий удар. Он оторвал нижнюю челюсть Йофара, и отбросил её далеко в снег.

Красный язык Йофара вывалился вниз, болтаясь у его открытого горла. Король-медведь внезапно оказался безголосен, беззуб и беспомощен. Йореку больше ничего не было надо. Он рванулся вперёд, и вонзил свои зубы в горло Йофара, и он рвал и тряс огромное тело своего врага, как будто тот был пойманным на охоте тюленем.

А затем он рванул вверх, и в потоке крови жизнь Йофара Ракнисона утекла сквозь его зубы.

Оставался ещё один ритуал, который должен был быть исполнен. Йорек разорвал незащищённую грудь мёртвого короля, и раздвинул мех в стороны, обнажая узкие белые и красные ребра, похожие на шпангоуты перевёрнутого корабля. В эту рёберную клетку Йорек погрузил свою лапу, и достал из неё сердце Йофара, красное и двигающееся, и съел его перед подданными Йофара.

Затем был рёв одобрения, и столпотворение медведей, рванувшихся вперёд, чтобы воздать должное победителю Йофара.

Голос Йорека Барнисона перекрыл этот шум.

— Медведи! Кто — ваш — король?

И рёв множества медведей ответил ему, похожий на грохот миллиардов галечных камней, швыряемых на берег океанским штормом:

— Йорек Барнисон!

Медведи знали, что они теперь должны сделать. Все значки, пояса и диадемы были сразу же отброшены в сторону и презрительно растоптаны, чтобы быть забытыми через мгновение. Теперь они были медведями Йорека, истинными медведями, а не неуверенными полулюдьми, сознающими только свою недостаточность. Они столпились у дворца и начали швырять большие блоки мрамора с башен, и раскачивать стены ударами своих могучих кулаков, пока камни, наконец, не рассыпались, а затем эти камни бросались с утёса, и разбивались в нескольких сотнях метров внизу.

Йорек проигнорировал их, и открыл свою броню, чтобы заняться ранами, но прежде, чем он успел начать, Лира была возле него, топча ногами замёрзший алый снег, и крича медведям, чтобы те прекратили ломать дворец, потому что внутри были заключённые. Они не услышали её, но Йорек услышал, и когда он взревел, все сразу остановились.

— Человеческие заключенные? — спросил Йорек.

— Да — Йофар Ракнисон поместил их в темницы — они должны сначала выйти и укрыться где-нибудь, иначе они будут убиты падающими камнями…

Йорек быстро отдал приказы, и несколько медведей поспешили во дворец освободить заключенных. Лира повернулась к Йореку.

— Позволь мне помочь тебе — я хочу удостовериться, что ты не слишком сильно ранен, Йорек, дорогой, о, если б тут были бинты, или ещё что! Эта ужасная рана на твоём животе…

Подошедший медведь положил у ног Йорека полный рот какого-то некоторого жесткого зеленого материала, покрытого инеем.

— Кровомох, — сказал Йорек. — Прижми его к моим ранам, Лира. Заверни кожу поверх него, прикрой снегом, и держи, пока не замёрзнет.

Он не позволил ни одному из медведей помочь ему, несмотря на их желание. Кроме того, руки Лиры были деликатнее, и она отчаянно хотела помочь; так что маленький человечек склонился над большим королём-медведем, накладывая кровомох и примораживая плоть, пока раны не перестали кровоточить. Когда она закончила, её рукавицы промокли насквозь от крови Йорека, но его раны были закрыты.

К этому времени заключенные — дюжина или около того людей, дрожа, мигая, и держась поближе друг к другу — вышли наружу. Не было никакого смысла разговаривать с профессором, решила Лира, потому что бедняга безумен; и хотя ей хотелось бы узнать, кем были остальные, но надо было сделать много других важных вещей. И она не хотела отвлекать Йорека, который отдавал быстрые приказы, и рассылал медведей во всех направлениях, но она беспокоилась о Роджере, и о Ли Скоресби и ведьмах, и она была голодна и устала… Лучшим, что она могла сделать, было не мешаться под ногами.

Так что она свернулась калачиком в тихом углу боевой площадки, с Пантелеймоном в форме рыси, чтобы согревать её, навалила на себя снега, как это сделал бы медведь, и уснула.

Что-то дёрнуло её за ногу, и странный медвежий голос произнёс: «Лира Среброязыкая, король хочет Вас видеть.»

Она пробудилась, полумёртвая от холода, и не смогла открыть свои глаза, так как поверх них замёрзла ледяная корка; но Пантелеймон начал лизать их, чтобы растопить лёд, и скоро она смогла увидеть молодого медведя, который говорил с ней.

Она пару раз попробовала встать, но оба раза упала.

— Езжайте на мне, — сказал медведь, и присел, чтобы предложить свою широкий спину, и, наполовину держась, наполовину сваливаясь, она умудрилась доехать на нём к крутому обрыву, где уже собралось много медведей.

И среди них была маленькая фигурка, которая рванулась к ней, и чей деймон прыгал рядом, приветствуя Пантелеймона.

— Роджер! — сказала она.

— Йорек Барнисон оставил меня там, в снегу, пока он пошёл вперёд, чтобы спасти тебя — мы вывалились из воздушного шара, Лира! После того, как ты выпала, нас унесло на мили и мили, и тогда мистер Скорсби выпустил из баллона немного газа, и мы врезались в гору, и покатились по такому склону — ты б только видела! И я не знаю, где теперь мистер Скорсби, и где ведьмы. Были только я и Йорек Барнисон. Он побежал прямо сюда, чтобы найти тебя. И они рассказали мне о его поединке…

Лира посмотрела вокруг. Под руководством старого медведя, человеческие заключенные строили укрытие из плавника и кусков материи. Казалось, они были довольны тем, что им нашлась хоть какая-то работа. Один из них пытался зажечь огонь с помощью кремня.

— Вот еда, — сказал молодой медведь, который разбудил Лиру.

На снегу лежал свежепойманный тюлень. Медведь разрезал его когтем, и показал Лире, где найти почки. Она съела одну сырой: та была тёплой, мягкой, и удивительно вкусной.

— Съешь ещё и ворвань, — сказал медведь, и оторвал для неё кусок. На вкус та была похожа на сливки, приправленные лесными орехами. Роджер заколебался, но последовал её примеру. Они жадно поели, и, чрез несколько минут, Лира полностью проснулась и даже начала согреваться.

Вытирая рот, она осмотрелась вокруг, но Йорека нигде не было видно.

— Йорек Барнисон разговаривает со своими советниками, — сказал молодой медведь. — Он хотел увидеть Вас, когда Вы поедите. Следуйте за мной.

Он провёл их через снежный холм к месту, где медведи начинали строить стену из ледяных блоков. Йорек сидел в середине группы старых медведей, и он приподнялся, чтобы поприветствовать ее.

— Лира Среброязыкая, — сказал он. — Подходи, и выслушай то, что мне говорят.

Он не объяснял ее присутствие другим медведям, или, может быть, они уже знали о ней; но, во всяком случае, они освободили для неё место, и обращались с ней с огромным почтением, как если бы она была королевой. Она была крайне горда тем, что сидит рядом со своим другом Йореком Барнисоном под Авророй Бореалис, которое изящно мерцало в полярном небе, и участвует в беседе медведей.

Оказалось, что господство Йофара Ракнисона над медведями было подобно заклинанию. Некоторые из них связывали это с влиянием госпожи Коултер, которая посетила его перед изгнанием Йорека, хотя Йорек и не знал об этом, и сделала Йофару несколько подарков.

— Она дала ему какой-то наркотик, — сказал один медведь, — который он скормил Хьялмуру Хьялмурсону, и заставил его забыть себя.

Хьялмур Хьялмурсон, как сообразила Лира, и был тем медведем, которого убил Йорек, и чья смерть была причиной его изгнания. Так, оказывается, за этим стояла госпожа Коултер! И это было ещё не всё.

— Есть человеческие законы, которые запрещают некоторые вещи, которые она хотела сделать, но человеческие законы не действуют на Свальбарде. Она хотела основать здесь ещё одну станцию, наподобие Болвангара, только ещё хуже, и Йофар собирался разрешить ей сделать это, вопреки всем традициям медведей; потому что раньше люди посещали Свальбард, или были заключены здесь в тюрьму, но никогда не жили и не работали здесь. Постепенно она собиралась увеличивать своё влияние на Йофара Ракнисона, и его власть над нами, пока мы не превратились бы в её ручных зверюшек, прибегающих и убегающих по команде, и нашей единственной обязанностью было бы охранять ту мерзость, которую она собиралась здесь создать…

Это говорил старый медведь. Его звали Сьёрен Эйзарсон, и он был советником, одним из тех, кто пострадал под властью Йофара Ракнисона.

— Что она делает сейчас, Лира? — спросил Йорек Барнисон. — И что она будет делать, когда услышит о смерти Йофара Ракнисона?

Лира достала алетиометр. Было слишком темно, чтобы его разглядеть, и Йорек приказал, чтобы принесли факел.

— Что случилось с мистером Скорсби? — сказала Лира, пока они ожидали. — И с ведьмами?

— Ведьмы были атакованы другим ведьмовским кланом. Я не знаю, были ли те, другие, в союзе с усекателями детей, но они в больших количествах патрулировали наше небо, и во время шторма они напали. Я не видел, что случилось с Серафиной Пеккалой. Что же касается Ли Скорсби, воздушный шар подскочил после того, как мы вывалились, и унёс его с собой. Но твой символьный анализатор скажет тебе, какова их судьба.

Медведь притащил салазки, на которых дымился котёл древесного угля, и воткнул в него смолистый факел. Факел немедленно вспыхнул, и в его ярком свете Лира положила руки на алетиометр и спросила о Ли Скорсби.

Выяснилось, что он всё ещё летел, отнесённый ветром в сторону Новой Земли, что он был цел и невредим, и успешно отбился от скальных трупоедов и от ведьм.

Лира сказала это Йореку, и он удовлетворенно кивнул.

— Если он в воздухе, он в безопасности, — сказал он. — Что с госпожой Коултер?

Ответ был сложным, и игла качалась от символа к символу в последовательности, которая заставила Лиру задуматься на долгое время. Медведи испытывали любопытство, но сдерживали себя из уважения к Йореку Барнисону и его уважения к Лире, так что она вытеснила их из своего сознания, и снова погрузилась в алетиометрический транс.

Комбинация символов, когда она наконец поняла её смысл, встревожила её.

— Он говорит, что она… Она знает о том, что мы полетели сюда, и у неё есть транспортный цеппелин, вооружённый пулемётами — я думаю, что это значит именно это — и они — они подлетают к Свальбарду прямо сейчас. Она, конечно, ещё не знает о том, что Йофар Ракнисон побеждён, но скоро она это узнает, потому что… О да, потому что какие-то ведьмы сообщат ей об этом, а они узнают про это от скальных трупоедов. Так что, я думаю, вокруг нас в воздухе есть шпионы, Йорек. Она хотела, чтобы… хотела притвориться, что прибыла помочь Йофару Ракнисону, но в действительности она собиралась захватить власть, с помощью полка татар, который прибудет сюда морем, через пару дней.

— И, как только она сможет, она собирается пойти туда, где сейчас держат лорда Азраэля, и она хочет убить его. Поскольку… Теперь ясно: кое-что, чего я никогда раньше не понимала, Йорек! То, почему она хочет убить Лорда Азраэля — потому что она знает, что он собирается сделать, и она боится этого, и она хочет сделать это сама, и получить контроль над этим вместо него… Это должно быть тем городом в небе, это должно быть! Она пытается добраться до него первой! А теперь он говорит мне что-то еще…

Она склонилась над инструментом, изо всех сил сконцентрировавшись на игле, которая дёргалась во все стороны. Она крутилась так быстро, что за ней почти невозможно было уследить; Роджер, глядя её через плечо, даже не мог разобрать, где она останавливалась, и единственным, что он видел, был быстрый безмолвный диалог между пальцами Лиры, поворачивающими стрелки, иглой, крутящейся в ответ, диалог на языке, не менее странном и непохожем на всё остальное, как и Аврора Бореалис.

— Да, — сказала она наконец, укладывая инструмент себе на колени, моргая и вздыхая после глубокой концентрации. — Да, я поняла, о чём он говорит. Она опять гонится за мной.

— Она хочет кое-что, что у меня есть, потому что лорд Азраэль тоже это хочет. Им нужно это для этого… для этого эксперимента, чем бы он ни был…

Тут она остановилась и глубоко вздохнула. Что-то беспокоило её, и она не знала, что именно. Она была уверена, что этим, чем-то настолько важным, был сам алетиометр, потому что, в конце концов, госпожа Коултер хотела его заполучить, да и чем ещё могло бы это быть? И все таки это было не то, потому что алетиометр имел особое обозначение для самого себя, а здесь было что-то иное.

— Я думаю, что это алетиометр, — сказала она несчастно. — Это то, что я думала всё это время. Я должна отнести его лорду Азраэлю прежде, чем она получит его. Если она получит его, мы все умрём.

Сказав это, она почувствовала себя такой утомлённой, уставшей до самых костей, и грустной, что сама смерть показалась её облегчением. Но пример Йорека не давал ей признать это. Она убрала алетиометр, и села прямо.

— Как далеко она? — Спросил Йорек.

— В нескольких часах пути. Я думаю, что я должна доставить алетиометр лорду Азраэлю как можно быстрее.

— Я пойду с тобой, — сказал Йорек.

Она не спорила. В то время, как Йорек отдавал команды, и организовывал вооруженную команду, чтобы сопровождать их на последней части их северного путешествия, Лира сидела, не двигаясь, сохраняя свою энергию. Она чувствовала, что что-то ушло из неё, когда она читала алетиометра в последний раз. Она закрыла глаза и заснула, а затем они разбудили её и отправились в путь.

Глава двадцать один. Приветствие Лорда Азраэля

Лира ехала верхом на сильном молодом медведе, рядом на другом ехал Роджер, Йорек без устали бежал впереди, а отряд медведей, вооружённых огнеметателем следовал за ними в арьергарде.

Маршрут был длинным и тяжёлым. Рельеф Свельбарда был горным, с острыми вершинами, разделёнными глубокими ущельями и мелкими долинами с крутыми склонами. Кроме того, было очень холодно. Лира вспомнила мягко бегущие нарты, на которых они с бродяжниками направлялись в Болвангар — теперь та поездка казалась такой удобной! Воздух был пронзительно холодным, гораздо холоднее, чем она до сих пор испытывала. Возможно, всё дело было в том, что медведь, на котором она сейчас ехала, был не столь грациозен, как Йорек, или, может быть, в том, что она до смерти устала. Так или иначе, поездка была исключительно тяжёлой.

Про то, куда они направляются, и как скоро они доберутся, она знала очень мало. Всё, что она знала, было то, что рассказал ей старый медведь Сьёрен Эйзарсон, пока остальные медведи готовили огнеметатель. Он участвовал в переговорах с лордом Азраэлем относительно условий его содержания, и он очень хорошо их помнил.

Сначала, объяснил он, медведи Свельбарда относились к лорду Азраэлю точно так же, как и к остальным политикам, королям и смутьянам, которые были изгнаны на их остров. Пленники были важными персонами, иначе они просто были бы убиты. Они могли в один прекрасный день стать полезны для медведей, если бы политическая ситуация в их стране поменялась и они вернулись к власти, а потому не стоило относиться к ним с жестокостью или неуважением.

Так что лорд Азраэль попал на Свельбарде в условия, не лучшие, и не худшие, чем те, в которых находились сотни других изгнанников. Но многое заставляло тюремщиков относиться к нему иначе, чем к остальным пленникам. Была аура загадочности и непонятной опасности, что окружала всё, имеющее отношение к Пыли. Была очевидная паника тех, кто поместил сюда лорда Азраэля. И, кроме того, были личные контакты госпожи Коултер с Йофуром Ракнисоном.

Кроме того, медведи никогда не встречали человека, настолько надменного и властного, как лорд Азраэль. Энергично и изысканно добиваясь своего, он подавил даже Йофура Ракнисона, и убедил короля медведей позволить ему самому выбрать себе место для проживания.

Первое предложенное ему место находилось слишком низко, как он заявил. Ему нужно было высокое место, вдали от дыма и шума огненных шахт и кузниц. Он дал медведям план строения, которое он хотел, сказал им, где его построить, подкупил их золотом, лестью и угрозами добился своего от Йофура Ракнисона, и, удивлённые собственным согласием, медведи принялись за работу. Вскоре на глядящем на север холме вырос дом: крепкое, широкое здание, отапливаемое очагами, которые топились огромными блоками угля, добываемого и доставляемого медведями, с большими окнами, застеклёнными настоящим стеклом. Там он и обитал — пленник, который вёл себя, как король.

А затем он начал собирать оборудование для лаборатории.

С невероятным упорством он заказывал книги, приборы, химикаты, всевозможные инструменты и технику. И, каким-то образом, они прибывали, тем или иным способом, частью открыто, частью контрабандой с помощью посетителей, которых, как он утверждал, он имел право принимать. По земле, по воде и по воздуху, лорд Азраэль собрал всё требующееся ему оборудование, и, через шесть месяцев после начала его заключения, у него было всё.

И тогда он начал работу, размышляя, планируя и рассчитывая, в ожидании той последней вещи, которая требовалась ему для завершения его работы, что так пугала Комитет Жертвенников. Эта вещь приближалась к нему с каждой минутой.

Лира впервые увидела тюрьму своего отца, когда Йорек Барнисон остановился у подножия хребта, чтобы дать детям возможность размяться — к тому моменту они слишком сильно замёрзли.

— Посмотри туда, — сказал он.

Широкий изломанный склон, покрытый камнями и льдом, через которые была расчищена тропинка, выводил наверх, на скалу, чётко очерченную в ночном небе. Северного Сияния не было, но звёзды сверкали ярко, как алмазы. Скала была чёрной и мрачной, но на её вершине стояло просторное здание, разбрасывавшее потоки света во все стороны: не дымное непостоянное свечение масляных ламп, и не резкий белый свет ямтарических фонарей, но мягкое, тёплое сияние горящей нафты.

Окна, из которых вырывался свет, были лучшим доказательством власти лорда Азраэля. Стекло было дорого, а большие листы стекла требовали в этих широтах постоянного обогрева, так что это зрелище было куда лучшей деймонстрацией власти и богатства, чем вульгарный дворец Йофура Ракнисона.

В последний раз Лира и Роджер оседлали своих медведей, и Йорек провёл их вверх по склону прямо к дому. Перед домом, окружённый низкой стеной, был дворик, погребённый глубоко под снегом, и, когда Йорек распахнул ворота, где-то внутри здания зазвонил колокольчик.

Лира слезла с медведя. Она едва могла стоять. Она помогла Роджеру слезть, и, поддерживая друг друга, дети побрели к двери, проваливаясь в снег по пояс.

Наконец, тёплый дом! Наконец, долгожданный отдых!

Она потянулась к колокольчику, но, прежде, чем она успела дотронуться до него, дверь открылась. За дверью находилась маленькая, тускло освещённая прихожая, чтобы сохранять тепло внутри, а под лампой стояла знакомая фигура: слуга лорда Азраэля, Торольд, вместе с его деймоном-пинчером Анфанг.

Лира устало откинула капюшон.

— Кто… — начал было Торольд, но, заметив, кто перед ним стоит, продолжил, — Лира? Маленькая Лира? Я что, заснул?

Он повернулся и открыл внутреннюю дверь.

Зал, с огромным камином, в котором полыхали угольные брикеты, тёплый свет нафтовых ламп на коврах, кожаные кресла, полированное дерево… Лира не видела ничего подобного с того момента, как она покинула колледж Джордан, и это зрелище вызвало горький комок в её горле.

Деймон лорда Азраэля, снежная леопардиха, зарычала.

Отец Лиры стоял перед ней, с темноглазым лицом, вначале гордым, триумфальным и нетерпеливым, но затем цвет схлынул с него, и его глаза широко раскрылись в ужасе, когда он увидел свою дочь.

— Нет! Нет!

Он отшатнулся назад и ухватился за каминную доску. Лира не могла пошевельнуться.

— Убирайся! — закричал лорд Азраэль. — Уходи, убирайся вон! Я не посылал за тобой!

Она не могла говорить. Она открыла род два раза, три, и, наконец, с трудом выдавила:

— Нет, нет, я пришла, чтобы…

Он выглядел потрясённым, он продолжал мотать головой, он поднял руки, как бы пытаясь отгородиться от неё, в ужасе, который она не могла понять.

Она сделала шаг вперёд, чтобы успокоить его, и из-за её спины вышел испуганный Роджер. Их деймоны радостно влетели в тепло комнаты, а через секунду лорд Азраэль вытер лоб ладонью, и, казалось, немного успокоился. Цвет начал возвращаться к его щекам, пока он глядел на них обоих.

— Лира, — сказал он. — Это ведь Лира?

— Да, дядя Азраэль, — сказала она, решив, что сейчас не лучшее время объявлять о своей осведомлённости об их истинных отношениях. — Я пришла принести вам алетиометр от Мастера колледжа Джордан.

— О да, разумеется, — сказал он. — Кто это?

— Это Роджер Парслоу, — ответила она. — Поварёнок из колледжа Джордан. Но…

— Как вы сюда попали?

— Я как раз собиралась сказать, там снаружи ждёт Йорек Барнисон, он привёз нас сюда. Он пришёл с нами из Троллесанда, и мы обманули Йофура…

— Кто такой Йорек Барнисон?

— Бронированный медведь. Он привёл нас сюда.

— Торольд, — позвал он, — приготовь для этих детей горячую ванну, и приготовь еду. Затем им следует поспать. Их одежда грязная — подбери им что-нибудь из одежды. Сделай это сейчас, пока я поговорю с этим медведем.

Лира чувствовала, что мир вокруг неё плывёт. Возможно, виновата была жара, возможно, облегчение. Она отстранённо наблюдала, как слуга поклонился и покинул зал, а лорд Азраэль вышел в прихожую и закрыл дверь, а затем она наполовину уселась, наполовину упала в ближайшее кресло.

Казалось, всего через мгновение, с ней заговорил Торольд.

— Следуйте за мной, мисс, — сказал он, и она заставила себя встать и пойти вместе с Роджером в тёплую ванную, где с горячих батарей свисали мягкие полотенца, и где в нафтовом свете стояла бадья горячей воды.

— Ты первый, — сказала Лира. — Я посижу снаружи, и мы поговорим.

Роджер, морщась и задыхаясь от жары, зашёл внутрь и залез в бадью. Они достаточно часто плавали нагишом в каналах Изис или Черуэлл, вместе с другими детьми, но это было совсем другим.

— Я боюсь твоего дядю, — сказал Роджер через открытую дверь, — Я имею в виду, твоего отца.

— Лучше продолжай называть его моим дядей. Я его тоже иногда побаиваюсь.

— Когда мы только вошли, он меня не видел. Он смотрел только на тебя. И он был перепуган, пока не заметил меня. Затем он сразу успокоился.

— Он просто был удивлён, — сказала Лира. — Любой бы удивился, увидев кого-то, кого он не ожидал увидеть. Он в последний раз видел меня в Комнате Отдыха. Это, должно быть, было шоком.

— Нет, — сказал Роджер, — это что-то другое. Он на меня смотрел как волк, или что ещё.

— Ты это сам себе вообразил.

— Не-а. Я боюсь его больше, чем я боялся госпожи Коултер, вот в чём дело.

Он плеснул водой. Лира достала алетиометр.

— Хочешь, я спрошу про это символьный анализатор? — сказала она.

— Ну, не думаю. Есть вещи, которые я лучше не буду знать. Похоже, что всё, что я слышал с того времени, когда Глакожеры заявились в Оксфорд, всё было плохим. Не было ничего хорошего, кроме ближайших пяти минут. Ну, вот как сейчас, это классная ванная, и там висит хорошее тёплое полотенце, всё в ближайшие пять минут. А когда я высохну, может, будет какая-нибудь вкусная еда. А когда я поем, может, удастся покемарить в мягкой кровати. Но что дальше, я не знаю, Лира. Мы ведь видели страшные вещи, правда? И, скорее всего, увидим ещё немало. Так что я думаю, не хочу я знать будущее. Я уж лучше останусь в настоящем.

— Да, — устало сказала Лира, — Бывает время, когда я и сама так думаю.

Так что, хотя она ещё некоторое время держала алетиометр в руках, она не поворачивала колёсики, и вращение стрелки проходило мимо её сознания. Пантелеймон молча наблюдал за алетиометром.

После того, как они оба вымылись, поели немного хлеба с сыром, и выпили немного вина и горячей воды, Торольд сказал: — Мальчику пора идти в постель. Я покажу ему, где она. Мисс Лира, его светлость интересуется, не присоединитесь ли вы к нему в библиотеке.

Лира нашла лорда Азраэля в комнате, окна которой выходили на замёрзшее море далеко внизу. В широком камине светились угли, а нафтовая лампа была почти потушена, так что нечему было отбрасывать тени от людей, находящихся в комнате, на мрачный пейзаж, что простирался снаружи. Лорд Азраэль, сидевший в большом кресле около камина, указал ей на второе кресло, стоявшее напротив него.

— Твой друг, Йорек Барнисон, отдыхает снаружи, — сказал он. — Он предпочитает холод.

— Он рассказал вам про его бой с Йофуром Ракнисоном?

— Без особых деталей. Но, как я понял, он теперь король Свельбарда. Это правда?

— Разумеется, правда. Йорек никогда не лжёт.

— Он, похоже, назначил себя твоим охранником.

— Нет. Джон Фаа приказал ему присматривать за мной, потому он это и делает. Он лишь исполняет приказ Джона Фаа.

— А при чём здесь Джон Фаа?

— Я тебе скажу, если ты мне кое-что расскажешь, — ответила она. — Ты ведь мой отец, так?

— Да. Ну и что?

— А то, что тебе следовало сказать мне раньше, вот что. Нельзя утаивать такие вещи от людей, потому что, когда они их узнают, они чувствуют себя идиотами. Это жестоко. Какая разница, если бы я знала, что я твоя дочь? Ты бы мог сказать мне годы назад. Ты бы мог сказать мне и попросить держать это в тайне, и я бы сохранила эту тайну, чего бы мне это ни стоило, если бы ты только попросил. Я была бы так горда, что никто бы не вытянул из меня этого, если бы ты только попросил меня. Но ты никогда мне ничего не говорил. Другим людям можно было знать, а мне — нет.

— Кто рассказал тебе?

— Джон Фаа.

— Он рассказал тебе про твою мать?

— Да.

— Тогда мне осталось рассказать тебе совсем немного. Не думаю, что мне хотелось бы, чтобы меня допрашивала и осуждала нахальная девчонка. Я хотел бы услышать, что ты видела и сделала на пути сюда.

— Я притащила тебе этот чёртов алетиометр, разве нет? — взорвалась Лира. Она была на грани слёз. — Я хранила его всё время, начиная с Джордана, я прятала его, что бы с нами не происходило, я научилась пользоваться им, я протащила его через весь этот чёртов кровавый путь, хотя и могла просто бросить всё и быть в безопасности, а ты даже не поблагодарил меня, даже не показал, что обрадовался, увидев меня. Не знаю, зачем я это сделала. Но я сделала это, я шла вперёд, даже в вонючем дворце Йофура Ракнисона я шла только вперёд, совсем одна, а затем я обманула его, чтобы он подрался с Йореком, чтобы я только могла прийти сюда, для тебя… А когда ты увидел меня, ты чуть в обморок не упал, как будто я была какой-то мерзкой тварью, которую ты хотел бы никогда больше не увидеть. Ты не человек, лорд Азраэль. Ты не мой отец. Мой папа никогда бы не сделал такого. Отцы ведь должны любить дочерей, разве нет? А ты не любишь меня, и я не люблю тебя, вот что. Я люблю Фардера Корама, и я люблю Йорека Барнисона, я люблю бронированного медведя больше, чем отца. И, спорю, что Йорек Барнисон любит меня больше, чем ты.

— Ты ведь сказала, что он всего лишь исполняет приказ Джона Фаа. Если ты собираешься устраивать концерты, я не буду тратить время на разговоры с тобой.

— Забирай тогда свой чёртов алетиометр, а я возвращаюсь обратно с Йореком.

— Куда?

— Обратно во дворец. Он будет сражаться с госпожой Коултер и с Комитетом Жертвенников, когда они сюда заявятся. Если он проиграет, я тоже умру, мне неважно. Если он победит, мы найдём Ли Скорсби и я улечу в его шаре, и…

— Кто такой Ли Скорсби?

— Аэронавт. Он привёз нас сюда, а затем мы вывалились из шара. Вот, держи свой алетиометр. Он в порядке.

Он не сделал ни единого движения, чтобы взять его, и она положила его на каминную полку.

— И думаю, что я должна сказать тебе, что госпожа Коултер направляется на Свельбард, и, как только она узнает, что случилось с Йофуром Ракнисоном, она отправится сюда. В цеппелине, с кучей солдат, и они убьют нас всех, по приказу Магистериума.

— Они не доберутся до нас, — спокойно сказал он.

Он был настолько спокоен и расслаблен, что её ярость немного угасла.

— Ты не можешь знать, — неуверенно сказала она.

— Могу и знаю.

— У тебя что, есть ещё один алетиометр?

— Для этого мне не нужен алетиометр. Теперь, Лира, я хочу услышать про твоё путешествие сюда. Начинай с самого начала. Расскажи мне всё.

И она рассказала. Она начала с того, как пряталась в Комнате Отдыха, перешла к тому, как глакожеры забрали Роджера, к тому времени, когда она жила с госпожой Коултер, и дальше.

Это был долгий рассказ, и, закончив его, она сказала:

— Так что осталась только одна вещь, которую я действительно хочу узнать, и думаю, я имею на это право, так же, как я имела право знать, кто я на самом деле. И, раз уж ты не сказал мне, кто я, расскажи мне это в качестве компенсации. Что такое Пыль? И почему все так её боятся?

Он взглянул на неё, словно пытаясь решить, поймёт ли она то, что он расскажет. Он никогда раньше не смотрел на неё серьёзно, подумала она, до сих пор он всегда выглядел как взрослый, вынужденный развлекать ребёнка. Но, похоже, он решил, что она готова.

— Пыль — это то, что заставляет алетиометр работать, — сказал он.

— А… я так и думала! А что ещё? Как они про неё узнали?

— В определённом смысле, Церковь всегда знала про неё. Они проповедовали про Пыль в течение веков, только они не называли её по этому имени.

— Но несколько лет назад московит Борис Михайлович Русаков обнаружил новый вид элементарных частиц. Ты слышала про электроны, протоны, нейтрино, и прочие? Они называются элементарными, потому что ты не можешь разделить их на части: внутри них нет ничего, кроме них самих. Что ж, эти новые частицы были элементарными, но их было очень тяжело измерять, потому что они не вели себя так, как остальные частицы. А тяжелее всего Русакову было понять, почему эти частицы скапливаются там, где есть люди, как если бы мы притягивали их. Особенно взрослые. Дети тоже, но совсем слабо, пока их деймоны не примут постоянную форму. В подростковом возрасте они начинают притягивать Пыль сильнее, и та оседает на них, как на взрослых.

— Разумеется, все открытия подобного рода должны объявляться только через Магистериум в Женеве, так как они прямо влияют на доктрины Церкви. А это открытие Русакова было таким удивительным и странным, что инспектор Церковного Суда Благочестия заподозрил Русакова в одержимости дьяволом. Он провёл экзорцизм в лаборатории, он допросил Русакова по правилам Инквизиции, но, в конце концов, им пришлось согласиться с тем, что Русаков им не лгал. Пыль действительно существовала.

— Тем самым они должны были решить, чем же она являлась. А, учитывая природу Церкви, был только один вариант. Магистериум пришёл к выводу, что Пыль есть физическое воплощение первородного греха. Ты знаешь, что такое первородный грех?

Она поджала губы. Как будто она вернулась в Джордан, и учитель спрашивал её про то, что она едва выучила.

— Вроде того, — сказала она.

— Нет, не знаешь. Подойди к полке у стола и принеси мне Библию.

Лира так и сделала, и передала большую чёрную книгу отцу.

— Ты помнишь историю Адама и Евы?

— Конечно, — сказала она. — Она не должна была есть плод, но змей соблазнил её.

— А что произошло после?

— Ну… Их вышвырнули. Бог изгнал их из рая.

— Господь сказал им не есть плодов, иначе они умрут. Помнишь, они были обнажены в саду, они были как дети, и их деймоны принимали любую форму, какую хотели. Но вот что случилось.

Он открыл главу третью книги Бытия и прочитал:

— «И сказала жена змею: плоды с дерев мы можем есть,

Только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть.

И сказал змей жене: нет, не умрете,

Но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и деймоны ваши примут истинные формы, и вы будете, как боги, знающие добро и зло.

И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что дает деймону истинную форму; и взяла плодов его и ела; и дала также мужу своему, и он ел.

И открылись глаза у них обоих, они увидели истинную форму их деймонов, и говорили с ними.

Но когда муж и жена узнали своих деймонов, узнали они, что изменились сильно. И до того они были одно со всеми тварями земными и воздушными, а теперь различны,

И увидев различие, познали они добро и зло, и устыдились, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания».

Он закрыл книгу.

— Вот так грех вошёл в наш мир, — сказал он, — грех, стыд и смерть. Это произошло, когда их деймоны приняли постоянную форму.

— Но… — Лира пыталась найти нужные ей слова, — это ведь не правда? Не такая правда, как химия, или механика, не настоящая правда? Ведь Адама и Евы на самом деле не было? Кассингтонский Мудрец сказал мне, что это вроде сказки.

— Звание Кассингтонца традиционно даётся вольномыслящему. Высказывать сомнения в вере — его прямая обязанность. Разумеется, он сказал так. Но думай про Адама и Еву, как про мнимое число, вроде корня из минус единицы: тебе не найти доказательств его существования, но, если ты включаешь его в свои уравнения, ты можешь вычислять многое из того, что не могла вычислить без него.

— В любом случае, именно это Церковь проповедовала в течение тысяч лет. И, когда Русаков открыл Пыль, наконец, появилось материальное подтверждение того, что что-то происходит в момент, когда невинность переходит в опыт.

— К слову, именно Библия дала нам слово Пыль. Сначала частицы назывались частицами Русакова, но вскоре кто-то указал на любопытную фразу ближе к концу третьей главы Бытия, где Господь проклинает Адама за то, что тот съел плод.

Он снова открыл Библию и показал Лире место. Она прочитала:

— В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься.

Лорд Азраэль сказал: — Мудрецы Церкви всегда задумывались над переводом этой фразы. Высказывалось мнение, что правильным переводом будет «пыль», а не «прах», а строка должна читаться не «в прах возвратишься», а «пыли подвергнешься». Другие говорят, что весь стих — это игра слов «земля» и «пыль», и что на самом деле он означает признание Господом того, что его собственная природа отчасти греховна. Никто не знает. Да и не может знать, потому что изначальный текст не сохранился. Но слово было слишком удобным, и именно поэтому эти частицы стали известны, как Пыль.

— А что с глакожерами? — спросила Лира.

— Главный Комитет Жертвенников… Компания твоей матери. Умный ход с её стороны, попытаться создать свою собственную властную структуру, но твоя мать — умная женщина, как, я думаю, ты уже заметила. Магистериуму удобно позволять всевозможным организациям работать под его прикрытием. Они обычно стравливают их: если какая-нибудь добивается успеха, Магистериум делает вид, что всегда поддерживал её, если терпит неудачу, Магистериум всегда может назвать организацию еретической, и заявить, что никогда по-настоящему не поддерживал её.

Видишь ли, твоя мать всегда жаждала власти. Сперва она попыталась достичь её обычным путём, через брак, но это не сработало, как ты, наверное, слышала. Так что ей пришлось обратиться к Церкви. Естественно, она не могла воспользоваться способом, открытым для мужчин — принять сан, и так далее — её метод обязан был быть неортодоксальным, она должна была создать свою собственную структуру, свои собственные рычаги влияния, и работать через них. Специализация в области Пыли была удачным ходом. Все боялись этого предмета, никто не знал, что делать, и, когда она предложила возглавить исследования, Магистериум был так счастлив, что обеспечил её всеми средствами и ресурсами.

— Но они отсекали… — Лира не могла заставить себя сказать это, слова застряли у неё в горле. — Вы же знаете, что они делали! Почему Церковь позволяла им это?

— Потому что был прецедент. Нечто подобное уже было раньше. Ты знаешь, что означает слово кастрация? Это означает удаление половых органов у мальчика, так, что он никогда не разовьётся в мужчину. Кастрат на всю жизнь сохраняет высокий голос, почему, собственно, Церковь и разрешала подобное — очень полезно для церковных хоров. Некоторые кастраты стали великими певцами, известными артистами. Большинство превратилось в жирных распущенных полумужчин. Некоторые умерли во время операции. Но Церковь не испугать идеей небольшого усекновения. Был прецедент. К тому же это было гораздо гигиеничнее, чем в старину, когда даже не было анестетиков, стерильных бинтов или полноценной медицинской помощи. По сравнению с кастрацией, это выглядело даже гуманно.

— Неправда! — яростно воскликнула Лира. — Неправда!

— Нет. Разумеется, неправда. Именно поэтому они и вынуждены были прятаться на дальнем Севере, в темноте и безвестности. И именно поэтому Церковь была рада иметь кого-то, вроде твоей матери, во главе всего этого. Кто бы мог заподозрить такую обаятельную, влиятельную, красивую и убедительную женщину? А к тому же, так как всё это было организовано в тайне и неофициально, Магистериум всегда мог отрицать свою связь с ней, если бы это понадобилось.

— Но чья это была идея, усекать…

— Её. Она предположила, что две вещи, происходящие в отрочестве, могут быть связаны: изменение деймона, и то, что Пыль начинает оседать на человеке. Возможно, если бы деймон был отделён от тела, мы бы никогда не были подвержены влиянию Пыли — первородного греха. Вопрос был в том, возможно ли отделить деймона от тела, не убивая человека. Но она много путешествовала, и видела множество вещей. В частности, она путешествовала в Африку. Африканцы умеют превращать человека в раба, называемого зомби. Он не имеет собственной воли, он способен работать день и ночь, не убегая и не жалуясь. Он выглядит, как труп…

— Это человек без деймона!

— Точно. Так она выяснила, что разделение возможно.

— И… Тони Коста рассказывал мне про жутких призраков, которые живут в северных лесах. Может, это тоже такие же существа.

— Верно. В любом случае, из этих идей, и из одержимости Церкви первородным грехом, вырос Комитет Жертвенников.

Деймон лорда Азраэля дёрнула ушами, и он положил руку на её красивую голову.

— Кое-что ещё происходило, когда они проводили усечение, — продолжил он. — И они не заметили этого. Энергия, что соединяет тело и деймона, невероятно сильная. Когда совершается усечение, вся эта энергия распыляется в пространстве в долю секунды. Они не заметили этого, потому что приняли этот эффект за шок, отвращение, гнев, и научились игнорировать его. Так они и не поняли, на что этот эффект способен, и даже не подумали применить его…

Лира не могла сидеть спокойно. Она встала и прошла к окну, глядя на простирающийся тусклый пейзаж невидящими глазами. Это было слишком жестоко. Какая разница, насколько важно было выяснить про первородный грех, то, что они делали с Тони Макариосом, и с другими было слишком жестоко. Ничто не могло оправдать это.

— А что делал ты? — спросила она. — Ты проводил усечения?

— Мои интересы лежат в другой плоскости. Не думаю, что Комитет Жертвенников готов пойти так же далеко. Я хочу найти источник Пыли.

— Источник? А откуда она происходит?

— Из другой вселенной, которую мы можем наблюдать через Северное Сияние.

Лира повернулась. Её отец полулежал в кресле, расслабленный и могущественный, и его глаза сверкали так же ярко, как и глаза его деймона. Она не любила его, она не могла доверять ему, но она не могла не восхищаться им, той экстравагантной роскошью, которой он пользовался в этих заброшенных пустошах, и силой его амбиций.

— Что это за вселенная? — спросила она.

— Один из бессчётных миллиардов параллельных миров. Ведьмы знали про них веками, но первые теологи, которые обосновали их существование математически, были изолированы около пятидесяти лет назад. Однако, это правда. Отрицать это невозможно.

— Но никто не думал, что когда-нибудь будет возможно перейти из одной вселенной в другую. Мы думали, что это было бы нарушением фундаментальных законов. Что ж, мы ошибались — мы научились видеть тот мир наверху. А если свет может пройти, то и мы можем. И мы должны были научиться видеть его, Лира, как ты научилась использовать алетиометр.

— Далее, тот мир, как и любой другой мир, появился в результате вероятности. Возьми бросок монеты в качестве примера: она может упасть орлом или решкой, и мы не знаем, пока она не упадёт, что будет наверху. Если выпал орёл, значит, вероятность выпадения решки исчезла. До того момента обе вероятности были равноценны.

— Но в ином мире выпала решка. И, когда это случилось, миры разделились. Я использовал пример с монетой, чтобы сделать это понятнее. Фактически же, все эти вероятности происходят на уровне элементарных частиц, но всё происходит точно так же: в определённый момент существует несколько вероятностей, в следующий момент происходит только одна, а остальные перестают существовать. Вот только появляются несколько новых миров, где произошли именно они.

— И я собираюсь отправиться в тот мир за Северным Сиянием, — сказал он, — потому, что я думаю, что именно оттуда происходит вся Пыль. Ты видела те слайды, что я показывал Мудрецам в Комнате Отдыха. Ты видела, как Пыль проистекает на наш мир из Авроры. Ты сама видела тот город. Если свет может пересечь барьер между мирами, если Пыль может, если мы можем видеть тот город, значит, мы можем построить мост и пройти по нему. Для этого требуется феноменальный выброс энергии. Но я могу обеспечить его. Где-то там находится источник всей Пыли, всей смерти, греха, страданий и разрушений в мире. Люди не могут видеть что-либо без желания это разрушить. Это и есть первородный грех. И я уничтожу его. Сама Смерть умрёт.

— Поэтому они заперли тебя здесь?

— Да. Они напуганы. И не без причины.

Он встал, так же как и его деймон, гордый, прекрасный и убийственный. Лира сидела неподвижно. Она боялась своего отца, она безмерно восхищалась им, и она думала, что он совершенно сумасшедший — но кто была она, чтобы судить?

— Иди в постель, — сказал он. — Торольд укажет тебе спальню.

Он развернулся.

— Ты оставил алетиометр, — сказала она.

— Ах, да. Мне он на самом деле не нужен, — сказал он. — Да и в любом случае, без книг он для меня бесполезен. Ты знаешь, я думаю, Мастер Джорданского колледжа давал его тебе. Он просил тебя принести его мне?

— Ну, да! — сказала она. Но затем она подумала снова, и поняла, что, фактически, Мастер никогда не просил её сделать это, она просто всё это время так считала, потому что зачем ещё он бы стал давать его ей? — Нет, — сказала она. — Я не знаю. Я думала…

— Что ж, мне он не нужен. Он твой, Лира.

— Но…

— Спокойной ночи, дитя.

Безмолвная, слишком запутавшаяся, чтобы высказать хоть один из дюжины вопросов, что бурлили в её мыслях, она уселась у огня, наблюдая, как её отец выходит из комнаты.

Глава двадцать два. Предательство

Она проснулась, потому что кто-то теребил её за плечо. Секунду спустя, когда Пантелеймон подскочил и зарычал спросонок, Лира узнала Торольда. В дрожащей руке слуга держал нафтовую лампу.

— Мисс, мисс, скорее вставайте. Я не знаю, что делать. Он не оставил указаний. Мне кажется, он сошёл с ума, мисс.

— Что, Торольд? Что происходит?

— Лорд Азраэль, мисс. После того, как вы заснули, он был словно в бреду. Я никогда не видел его таким… необузданным. Он собрал множество инструментов и батарей, погрузил всё в нарты, запряг собак и уехал. И мальчика забрал, мисс!

— Роджера? Он забрал Роджера?

— Он приказал мне разбудить его и одеть, и я не смел противоречить, мисс, у меня мысли такой не было, а мальчик всёпросил позвать вас, мисс, но лорду Азраэлю был нужен только он один. Помните, когда вы только здесь появились? И он увидел вас, и не поверил своим глазам, и хотел, чтобы вы ушли?

— И что же? — голова Лиры шла кругом от усталости и страха, ей было очень трудно думать.

— Это все потому, мисс что для завершения эксперимента ему нужен был ребёнок! А вы ведь знаете, как у лорда Азраэля обычно всё происходит? Стоит ему чего-либо пожелать, он просто приказывает, и…

Лира почувствовала, что её голову заполняет нарастающий гул, словно её сознание пыталось заглушить ужасную догадку…

Девочка вскочила с кровати, потянулась за одеждой, и вдруг неожиданно упала и зашлась в пронзительном, горестном крике. Отчаяние поглотило её, и Лира не могла остановиться, потому что помнила слова отца: энергия, связывающая тело и деймона — неимоверна… а чтобы преодолеть пропасть между мирами, как раз и нужен чудовищный выброс энергии…

Только сейчас Лира осознала, что наделала.

Она думала, что знает, чтонужно лорду Азраэлю, она преодолела столько преград, чтобы добраться к нему, приложила все силы, чтобы принести ему алетиометр… Но не алетиометр был ему нужен.

Роджер. Она сама привела к нему Роджера!

Так вот почему, лишь увидев её, лорд Азраэль крикнул «Я не посылал за тобой!». Он ведь приказал доставить ребёнка, а судьба привела к нему собственную дочь! По крайней мере, он так думал, пока не увидел рядом с ней Роджера.

Какая беда! Какой ужас! Она-то думала, что выручает Роджера, а оказалось, что всё это время она вела его к гибели!

Лиру душили слезы, ее трясло от ярости. Нет, этого не может быть!

Торольд попытался успокоить девочку, но он не знал причины такого безудержного горя, и только боязливо поглаживал ее плечо.

— Йорек — прорыдала она, отталкивая слугу, — Где же Йорек Бернисон? Где медведь? Он всё ещё снаружи?

Старик растерянно пожал плечами.

— Ну помоги же мне! — воскликнула она, дрожа от слабости и волнения. — помоги мне одеться, мне нужно спешить. Сейчас же! Быстрее!

Слуга поставил лампу на пол и повиновался. Когда Лира приказывала таким властным тоном, она была очень похожа на своего отца, хоть её лицо и было залито слезами, а губы дрожали. Пантелеймон метался по полу, хлеща хвостом, от его наэлектризованного меха летели искры. Торольд поспешил принести задубевшую, зловонную шубу и помог Лире ее надеть. Как только все пуговицы и клапаны были застёгнуты, она бросилась к дверям. Холодный воздух ударил ей в горло, как меч, и мгновенно заморозил слезы на ее щеках.

— Йорек! — звала она — Йорек Бернисон! Приди, мне нужна твоя помощь!

Сугроб неподалёку зашевелился, послышался лязг металла, и перед ней предстал медведь. Оказалось, что все это время он спокойно спал под снегом. При свете лампы, которую держал Торольд, Лира разглядела его длинную морду в шлеме с узкими прорезями для глаз, мерцание белого заиндевевшего меха под доспехами, и ей вдруг так захотелось, чтобы он обнял ее и утешил…

— Что нужно делать? — спросил медведь.

— Мы должны догнать лорда Азраэля. Он забрал Роджера и он собирается… боже, мне даже подумать страшно, что он собирается… Йорек, милый, умоляю тебя, скорее!

— Тогда садись — сказал он, и она вспрыгнула ему на спину.

Не было нужды спрашивать, куда бежать: санный след вёл от замка через снежную равнину, и Йорек устремился вперед. Щитки доспехов ритмично двигались в такт его бегу. Так быстро медведь ещё никогда не бегал. А Лира уже настолько привыкла к езде на его спине, что это стало частью её существа и не составляло для неё ни малейшего труда…

Остальные медведи бежали следом, везя за собой огнеброс. Луна была в зените и в её сиянии мир казался окрашенным в ярко-серебряный и угольно-черный цвета. Следы саней лорда Азраэля вели к горной цепи. Странные зазубренные силуэты гор вздымались в небо, они были черны, как бархат, в который Лира заворачивала алетиометр.

Она напряженно смотрела вперед, безуспешно пытаясь разглядеть сани лорда Азраэля. Вдруг на склоне самой высокой горы она заметила почти неуловимый признак движения. Пантелеймон взмыл вверх, так высоко, как только мог, и стал всматриваться в даль зоркими глазами совы.

— Да, — сказал он, сев к ней на руку несколько мгновений спустя, — это лорд Азраэль, и он бешено погоняет своих собак, а в санях у него мальчик…

Лира почувствовала, что Йорек Барнисон замедляет бег: что-то его насторожило. Он остановился и поднял голову, озираясь.

— Что это, Йорек? — спросила Лира.

Медведь не отвечал. Он внимательно вслушивался. Лира, однако ничего не слышала. Но вдруг издалека до неё донеслись знакомые странные звуки, напоминавшие потрескивание и щелканье, и Лира вспомнила: это был голос Авроры.

Откуда ни возьмись в северном небе, переливаясь и мерцая, развернулась радужная вуаль. Это было блистающее сияние, созданное в верхних слоях атмосферы бессчётными миллиардами и триллионами заряженных частиц (наверное, и Пылью тоже, подумала Лира). Девочка почувствовала, что в этот раз оно будет еще ярче и великолепнее, чем все, что ей пришлось видеть раньше. Казалось, что Аврора знала о драме, разыгравшейся внизу и хотела осветить её своими самым потрясающими эффектами.

Но ни один из медведей не смотрел наверх, их внимание было приковано к чему-то на земле. Не Аврора насторожила Йорека, его беспокоило что-то другое. Теперь он стоял абсолютно неподвижно, и Лира соскользнула со спины медведя, чтобы не мешать ему.

Девочка посмотрела по сторонам, взглянула назад, на огромную снежную равнину, ведущую к замку лорда Азраэля, на холмы, оставшиеся позади, но ничего особенного не увидела.

Аврора, тем временем, набирала силу. Первые трепещущие вуали уступили место новым, рваные полотнища сияния колыхались в вышине, с каждой минутой увеличиваясь в размерах, их цвета становились всё ярче; огромные арки и петли извивались от горизонта к горизонту, дуги света касались зенита. Теперь Лира слышала голос Авроры в полную мощь, шипение, свист и треск — чудовищную музыку невероятных, неуловимых сил…

— Ведьмы! — послышался крик медведя, и Лира обернулась, с радостью и облегчением. Но в ту же секунду тяжёлая морда Йорека толкнула ее в спину. девочка упала в снег и теперь, потрясённая, дрожала и хватала воздух ртом, потому что на том месте, где она только что стояла, виделось зелёное оперение ушедшей под снег стрелы.

«Невозможно!»— бессильно подумала она, но это было правдой, потому что от брони Йорека, заслонявшего Лиру, отскочила ещё одна стрела. Это были чужие ведьмы, не из клана Серафины Пеккала! Не меньше дюжины колдуний кружило в вышине, время от времени пикируя вниз, чтобы выстрелить и снова взвиваясь вверх. Лира выкрикивала все известные ей проклятия.

Йорек Барнисон отрывисто отдавал приказы. Было ясно, что у медведей имелся опыт боёв с ведьмами, поскольку они немедленно приняли оборонительную позицию, а ведьмы так же четко — атакующую. Чтобы зря не расходовать стрел, ведьмы пикировали вниз, стреляли с самой низкой точки полёта, и тут же взлетали. Но на таком близком расстоянии, с руками, занятыми луками и стрелами, они были наиболее уязвимы, и медведи взмывали вверх и цепкими лапами стаскивали их на землю. Уже несколько ведьм были сбиты и погибли.

Лира сьежилась за валуном и наблюдала за пикирующими ведьмами. Некоторые из них целились в неё, но стрелы не долетали; а потом, посмотрев на небо, она увидела, что большая часть отряда ведьм разворачивается и покидает поле боя…

Если Лира и испытала облегчение, то лишь на несколько секунд, потому что на смену улетевшим ведьмам явилось подкрепление, ещё больший отряд. За ними в воздухе показались яркие белые огни. В сиянии Авроры, через необъятную ширь Свальбардской равнины, до Лиры донесся звук, которого она так страшилась: грохот газового двигателя. Дирижабль, с миссис Коултер и её солдатами на борту, настигал их.

Йорек проревел команду, и медведи немедленно перестроились. В свете радужных вспышек, льющихся с неба, Лира увидела, что они быстро сгрузили огнеброс и теперь устанавливают его. Ведьмы в авангарде тоже это увидели, и стали пикировать и поливать медведей дождем стрел. Однако медведи полагались на свою броню и продолжали слаженно работать, устанавливая аппарат: длинный рычаг, направленный вверх под углом, на котором была закреплена чаша диаметром в ярд, и огромный железный дымящийся баллон.

Из баллона вырвались языки пламени. Команда медведей занялась хорошо знакомой им работой: двое оттянули рычаг огнеброса, остальные принялись орудовать лопатами, нагружая чашу горящей серой. По команде рычаг был отпущен и залп огня взвился в небо. Три ведьмы, летавшие над огнебросом, загорелись и упали на землю.

Однако было ясно, что главной мишенью для медведей был дирижабль. То ли пилот цеппелина никогда до этого не видел огнеброс, то ли недооценивал его мощность, но корабль продолжал лететь вперёд, не набирая высоту и не огклоняясь от курса.

Позже выяснилось, что на дирижабле тоже было мощное орудие: на носу гондолы был установлен пулемёт. Ещё не слыша грохота пуль, Лира увидела вспышки, отлетающие от брони некоторых медведей, и закричала от ужаса. Однако медведи подставляли выстрелам свою броню.

— Маленькими пулями броню не пробить. — пояснил Йорек Бернисон. — Они в безопасности.

Снова заработал огнеброс: в этот раз залп горящей серы ударил по гондоле и разлетелся огненным фейерверком. Дирижабль накренился влево и дал задний ход, с рёвом описав широкую дугу, а затем вновь устремился к группе медведей, слаженно работающих у аппарата. Когда корабль приблизился, медведи заряжали огнеброс. Послышался кашель пулемета, и двое медведя упали, сраженные пулями, под горестный низкий рык Йорека Бернисона; а когда корабль был почти над ними, он выкрикнул команду, и пружинный рычаг снова выстрелил вверх.

В этот раз залп был нацелен в обшивку дирижабля. Жёсткий каркас корабля был обтянут непромокаемым шелком, достаточно прочным, чтобы выдержать небольшие царапины, однако ткань не могла сдержать огромного заряда горящих камней. Это была катастрофа! Оболочка прорвалась, и водород, наполнявший дирижабль, вспыхнул…

В ту же секунду цеппелин стал прозрачным; его каркас казался чёрным скелетом на фоне разноцветных всполохов бушующего пламени. Корабль оставался в воздухе, казалось, невозможно долгое время, перед тем, как медленно, словно нехотя, опуститься на землю.

Лира была слишком далеко и не могла разглядеть госпожу Коултер, однако она знала, что та была на борту. Солдаты не теряли времени, с помощью ведьм они вытащили из горящей гондолы пулемёт и начали сражаться на земле.

Крошечные фигурки людей, чёрные на фоне снега и пламени, бежали и ползли прочь от горящего дирижабля. Ведьмы спустились вниз и помогали оттаскивать людей из огня. Через минуту на месте падения цеппелина осталась лишь дымящаяся гора искорёженного металла, из которой пробивались языки пламени.

— Они ещё долго продержатся. — сказал Йорек, — А нам пора в путь!

Он рыкнул. Группа медведей отделилась от основного отряда и атаковала правый фланг татар. Лира чувствовала, что Йореку очень хочется присоединиться к ним, но всё её существо кричало: в путь! Перед её глазами стояли лица Роджера и лорда Азраэля, и Йорек Бернисон знал об этом. Он устремился вверх по склону горы, оставляя позади поле боя и своё медвежье войско, сдерживающее татар.

Они поднимались. Лира тщетно всматривалась в темноту, но даже совиные глаза Пантелеймона не могли разглядеть никакого движения впереди. Тем не менее, следы саней лорда Азраэля были хорошо видны, и Йорек бежал, взлетая над снегом и высоко вскидывая задние лапы на бегу.

Всё, что случилось раньше, теперь не имело значения для Лиры. Девочка и медведьи поднимались всё выше и выше, их омывал странный и таинственный свет, и Лира отрешилась от всего, думая лишь о том, что ждёт её впереди.

— Йорек, — спросила она — Ты разыщешь Ли Скоресби?

— Живым или мертвым, я его разыщу.

— И если ты увидишь Серафину Пеккала…

— Я расскажу ей обо всём, что ты сделала.

— Спасибо, Йорек. — сказала она.

Какое-то время они не разговаривали. Лира чувствовала, что движется в трансе, на грани сна и бодрствования. Это был словно сон наяву, в котором медведи везли ее по звёздному городу.

Она хотела сказать об этом Йореку Беринсону, но тот вдруг замедлил свой бег и остановился.

— Следы продолжаются — сказал Йорек Бернисон, — Но я не могу идти дальше.

Лира спрыгнула со спины медведя и увидела, что они стоят на краю пропасти. Трудно было сказать, была ли это трещина в толще льда или же разлом в скале. Единственное, что сейчас имело значение — это то, что разлом уходил вниз, в бесконечную глубь.

Следы лорда Азраэля подходили самому краю… и продолжались на другом краю пропасти, за мостом из смёрзшегося снега.

Было ясно, что мост пострадал от веса саней, потому что у дальнего края пропасти на нём была трещина, а у ближней стороны моста обледеневший снег просел почти на фут. Этот мост мог выдержать ребенка, но никак не медведя в тяжёлой броне.

А след саней лорда Азраэля продолжался за мостом уходил вверх, в гору. Дальше Лира могла идти только в одиночку.

Она повернулась к Йореку Бернисону.

— Я должна перейти на другую сторону. — сказала она. — Спасибо тебе за всё. Я не знаю, что случится, когда я его догоню. В любом случае, мы, скорее всего, все погибнем. Но если мне суждено вернуться, я обязательно найду тебя и достойно отблагодарю, Король Йорек Бернисон.

Она положила свою ладошку на его голову. Медведь не воспротивился и ласково кивнул.

— Прощай, Лира Силвертанг. — сказал он.

Она отвернулась от него, чувствуя, как её сердце разрывается от тоски и нежности.

Когда Лира вступила на мост, наст под её ногами угрожающе заскрипел. Пантелеймон вспорхнул, перелетел через пропасть и сел в снегу на дальнем конце моста, чтобы подбодрить ее. Она шла, и с каждым шагом ею овладевали сомнения. Не лучше ли будет быстро пробежать и прыгнуть на другую сторону? Или все-таки правильнее идти медленно, как сейчас, и ступать как можно легче? На середине пути она опять услышала громкий треск: огромная глыба смерзшегося снега почти у самых её ног отвалилась и упала в бездну. Мост просел ещё на несколько дюймов.

Лира остановилась и замерла. Пантелеймон принял форму леопарда и изготовился к прыжку, чтобы подхватить её.

Но мост выдержал. Лира сделала ещё один шаг, потом ещё, и вдруг потом почувствовала, что наст под её ногами ломается, проседает, и, собрав все силы, в последнем отчаянном прыжке преодолела остаток расстояния до края пропасти. Она упала ничком в снег, а мост с тихим шелестом рассыпался и провалился в бездну.

Пантелеймон вцепился когтями в её шубу и держал её изо всех сил.

Несколько мгновений спустя девочка смогла открыть глаза и тихонько отползла от края пропасти. Теперь пути назад не было. Медведь смотрел на неё с другого края бездны. Лира поднялась и помахала ему рукой. В прощальном приветствии Йорек Бернисон поднялся на задние лапы, а потом повернулся и устремился вниз по склону. Он спешил на помощь своим подданным в битве с миссис Коултер и солдатами с дирижабля.

Лира осталась совсем одна.

Глава двадцать три. Дорога в небо

Когда Йорек Барнисон потерялся из виду, Лира почувствовала огромную слабость, охватившую её, и она слепо шла за Пантелеймоном, ничего не видя вокруг. «Ох, Пан, дорогой, — обратилась она к нему. — Я не могу идти. Я так устала и так напугана этим путём. И я боюсь умереть. Как жаль, что это должна быть именно я!»

Её деймон тепло и успокаивающе тёрся об её шею в обличье кота.

— Я не представляю, что мы будем делать, когда доберёмся, — Лира зарыдала. — Это так много для нас, Пан, мы не можем…

Она цеплялась за него, так как её качало взад и вперёд, и её громкие рыдания разносились над чистым снегом.

И если госпожа Коултер доберётся до Роджера первой, она не спасёт его, потому что она заберёт его к Болвангару, или хуже, а потом они убьют меня из мести… Почему они делают всё это детям? Неужели они настолько ненавидят детей, что готовы разорвать их на части? Почему они делают это?

Но Пантелеймон не отвечал; всё что он сделал — это обнял её. Постепенно, поскольку сильное волнение ушло, она пришла в чувство. Она была Лира, она была испугана и замёрзла, но это была она.

— Я хочу… — сказала она и остановилась. Не было ничего, что могло бы быть получено, если бы она захотела. Она глубоко вздохнула, и была готова продолжать.

Луна к этому времени уже взошла, небо на юге стало непроницаемо чёрным, и миллиарды звёзд на нём стали словно сверкающие брилианты на черном бархате. И тем не менее их красоту можно было затмить, например Аврора, она превосходила их в сотни раз. Никогда ещё не видела Лира столь замечательную и трогательную картину; подергиваясь и подрагивая на небе она вырисовывалась одобная новому чуду света. И позади светлой дымки, что другой мир, что освещённый солнцем город, был ясен и твёрд.

Чем выше они поднимались, тем больше холодной и суровой земли простиралось перед ними. К северу лежало замёрзшее море, собравшееся здесь и там в ледяные хребты, где два пласта льда спресовались вместе, но в основном плоское, белое и бесконечное. Оно достигало полюса и даже дальше, безжизненное, бесцветное, и холодное — оно было вне рамок воображения Лиры. На востоке и западе были горы, их огромные зубчатые пики устремлялись вверх, а обрывы и утёсы, занесённые снегом, ветер обточил до остроты лезвий. На юге лежал путь, которым они прибыли. Лира с тоской посмотрела назад, может она увидит своего друга, Йорека Барнисона, и его отряды; но ничего не было видно на этой взбаламученной огромной равнине. Она была неуверена, что увидит отсюда выгоревшее место аварии цепеллина, или запятноного темно-красным снега вокруг трупов воинов.

Пантелеймон, в обличье совы, высоко взлетел и камнем упал обратно к запястью Лиры.

— Они ещё не достигли максимума! — сказал он. — Лорд Азраэль приготовил все свои приборы и Роджер не может уйти…

И поскольку он сказал, что Аврора потухает и сереет, подобно ямтарической лампочке в конце её жизни, а затем потухла в целом. В мраке, тем не менее, Лира ощущала присутствие Пыли, поскольку воздух, казалось, был полон темных намерений, подобно формам мыслей, еще не рожденных.

В окружающей её тьме она услышала крик:

— Лира, Лира!

— Я уже близко! — крикнула она в ответ. Она карабкалась вверх, падала, боролась на пределе своих сил; но она казалось застревала в этом призрачно сверкающем снеге.

— Лира, Лира!

— Я уже близко, — задыхаясь выкрикнула она. — Уже близко, Роджер!

Пантелеймон, волнуясь, быстро изменял свои обличья: лев, горностай, орёл, дикая кошка, заяц, саламандра, сова, леопард, любое обличье каким он когда-либо пользовался. Калейдоскоп обличий среди Пыли…

— Лира!

Затем она достигла вершины и увидела что происходит.

На расстоянии пятидесяти ярдов в звёздном свете лорд Азраэль крутил вместе два провода, которые вели к его перевёрнутым саням, на которых стоял ряд батарей, каких-то банок и различных частей прибора, уже матового, покрывшегося кристалами холода. Он был одет в тяжёлые меха, его лицо было освещено пламенем керосиновой лампы. Сидящий подобно сфинксу возле него был и его деймон, его красивая пятнистая шерсть была полна энергии, она лениво шевелила своим хвостом в снегу.

В своей пасти он держал деймона Роджера.

Маленькое создание боролось за свою жизнь, его обличье постоянно менялось: птица, затем собака, кошка, крыса, снова птица, и он постоянно взывал к Роджеру, который был неподалёку. Роджер кричал от боли и холода пытаясь вырваться. Он звал своего деймона по имени, взывал к Лире. Он бросился к лорду Азраэлю и попытался оттолкнуть его руку, но лорд Азраэль неглядя отмахнулся от него. Он пробовал снова, крича и умоляя, прося, рыдая, и лорд Азраэль сбил его с ног.

Они были на краю утёса. Вокруг них не было ничего кроме огромной всеобхватывающей непроницаемой тьмы. Они были более чем на тысячу футов выше замёрзшего моря.

Всё это Лира видела в тусклом свете звёзд; но потом, когда лорд Азраэль соединил свои провода, Аврора неожиданно вспыхнула, как если бы обрела новую жизнь. Подобно длинной нити ослепительной мощи, которая переливается между двумя контактами, если не учитывать то, что это было тысячу миль в высоту и десять тысяч миль длиной: то понижаясь, то повышаясь, колеблясь, пылая, — поток сияния.

Он контролировал это…

Или контролировал эту мощную силу; для этого был провод убегающий ввысь. Из тьмы спустился ворон, Лира знала, что это деймон ведьмы. Ведьма помогала лорду Азраэлю, она протащила провод на эту недосягаемую высоту.

И Аврора засверкала вновь.

Он был почти готов.

Он повернулся к Роджеру и подозвал его, и тот беспомощно подошёл, тряся своей головой, умоляюще крича, но продолжая беспомощно двигаться вперёд.

— Нет! Беги! — крикнула Лира и бросилась к нему вниз по склону.

Пантелеймон прыгнул на снежного барса и выхватил деймона Роджера из его пасти. Через мгновение барс уже прыгнул вслед за Пантелеймоном, тот выпустил деймона. И оба молодых деймона начали быстро изменяться щелк-щелк-щелк, затем развернулись и бросились на огромного разъярённого зверя.

Он хлестал их своими когтистыми лапами, и его разъярённый рык глушил даже крики Лиры. Оба деймона тоже боролись с ним. С ним и с этими тёмными формами заполнявшими мутный воздух, полный темноты спустившейся вместе с потоками пыли.

И Аврора мерцала в вышине, постоянно непрерываясь мерцала. Теперь, когда это озеро и пальмы были так близко, то казалось, что только один шаг отделяет вас от другого мира.

Лира прыгнула и схватила Роджера за руку.

Она с натугой поятнула и вырвала его из рук лорда Азраэля. Лира побежала пытаясь удержать вырывающегося и кричащего Роджера за руку. Роджер не мог уйти, ведь его деймон снова был пойман и зажат в челюстях снежного барса. Лира понимала как ему тяжело и попыталась остановиться…

Но они не могли остановиться.

Утёс проскользнул гораздо ниже них.

Целый снежный пласт непреклонно скользил вниз…

Замёрзшее море тысячью футов ниже…

— ЛИРА!

Её сердце билось всё сильнее и сильнее из-за острой тоски по Роджеру…

Она сжала руки…

Его тело внезапно обмякло в её руках; и очень высоко она увидела величайше чудо.

Тело выпало из её рук, казалось само хранилище небес, усеянное звездами, глубокое, было как будто проколото копьем.

Струя света, струя чистой энергии взвилась подобно стреле, выпущенной из огромного лука, от того места, где лорд Азраэль присоединил провод к деймону Роджера. Широкие цветные полосы света были там, где была Аврора. Оглушающий рвущийся, разрывающийся, хрустящий звук казалось достиг края вселенной. Небо стало подобно иссушённой пустыне…

Солнечный свет!

Солнечный свет бликами лёг на шерсть золотой обезьяны…

Скольжение снежного пласта прервалось, возможно какой-то уступ помешал ему. И тогда Лира увидела на утоптанном снегу вершины, как золотая мартышка движется в сторону барса. Оба деймона рассвирипели, они выглядели настороженно и мощно. Хвост мартышки был напряжён и стоял вертикально, в то время как у барса он мощно мотался из стороны в сторону. Обезьяна предупреждающе подняла лапу и барс опустил свою голову, они соприкоснулись…

Когда Лира отвернулась от них, то увидела, что госпожа Коултер тоже здесь, её обнимал лорд Азраэль. Свет игриво искрился вокруг них подобно ямтарической мощи. Лира могла только догадываться о том, что произошло: так или иначе госпожа Коултер пересекла пропасть и следовала за Лирой до этого места…

Её родные родители, вместе!

И они обнимались так страстно: это было нечто невообразимое.

Её глаза расширились от удивления. Тело Роджера недвижимо и тихо лежало у неё на руках. Она прислушалась к родительскому разговору.

— Они никогда не позволят это… — сказала её мать.

— Позволят? Мы ушли без разрешения, как дети. Я сделал это доступным каждому желающему.

— Они запретят это! Они изолируют это от всех и отлучат от Церкви любого, кто попробует.

— Слишком много людей захотят обладать этим. Они будут не в состоянии помешать им. Это будет значить конец Церкви, Мариса, конец Магистрата, конец всем этим центуриям тьмы. Посмотри на этот свет льющийся сверху: это солнце другого мира. Почувствуй на себе его жар.

— Они сильнее чем кто-либо, Азраэль! Ты не понимаешь…

— Я не понимаю? Я? Никто в мире не знает насколько сильна Церковь лучше чем я. Но они недостаточно сильны для этого. Пыль так или иначе изменит всё. И это нельзя предотвратить.

— Это то, что ты хочешь? Задушить, убить нас грехами и тьмой?

— Я хочу вырваться отсюда, Мариса! И я могу. Смотри, смотри на эти пальмы, прибой у побережья! Ты чувствуешь ветер? Ветер другого мира! Почувствуй его, как он колышет твои волосы, обвевает твоё лицо…

Лорд Азраэль сдёрнул с госпожи Коултер капюшон и повернул её голову к небу. Он провёл своими руками по её волосам. Лира смотрела затаив дыхание, не решаясь даже шевельнуться.

Женщина вцепилась в лорда Азраэля как если бы её постигло сильное головокружение и затрясла головой от безмолвного страдания.

— Нет-нет, они сейчас прибудут, Азраэль — они знают где я…

— Тогда иди со мной, подальше от этого мира!

— Я не отважусь…

— Ты? Не отважишься? Придёт твоя дочь. Она отважится и посрамит свою мать.

— Тогда возьми её и иди. Она более твоя, чем моя, Азраэль. Хотя нет, это не так. Ведь ты уже пытался убедить её. Тогда ты ещё верил, что сможешь переманить её на свою сторону.

— Она была слишком груба, слишком упряма. Я не смог… Но где она сечас? Я ведь следил за каждым её шагом…

— Тебе она до сих пор нужна? Дважды ты пытался захватить её и дважды она убегала. На её месте я бы скорее скрылась, чем дала бы тебе третий шанс.

Его руки всё ещё сжимали её голову, внезапно он напрягся, притянул её к себе и страстно поцеловал. Лира подумала, что это скорее насилие, чем любовь. Лира посмотрела на их деймонов и увидела странную картину: снежный барс был напряжён, его когти впивались в плоть золотой обезьяны. Она же растянулась на снегу в полуобморочном расслабленном состоянии.

Госпожа Коултер отчаянно отклонялась от поцелуя, и сказала: «Нет, Азраэль, — моё место в этом мире, не в другом…»

— Присоединяйся ко мне! — сказал он настойчиво своим властным голосом. — Присоединяйся и работай со мной.

— Ты и я, мы не можем быть вместе.

— Нет? Ты и я могли бы разобрать вселенную по частям и собрать её вновь, Мариса! Мы могли бы найти источник Пыли и сохранить его для себя навсегда! И ведь ты хочешь быть частью этого великого! Не пытайся обмануть меня. Лги о чём-нибудь ещё, о Коллегии Жертвенников, лги о своих любовниках — да, я знаю о Норде, и я не тревожусь об этом — лги о Церкви, лги даже о ребёнке, но не лги о том, что ты действительно хочешь…

Их рты соединились с мощной жадностью. В то время их деймоны энергично играли; снежный барс перевернулся на спину, и мартышка прочёсывала его когтями мягкий мех на своей шее, и она поуркивала от удовольствия.

— Если я не соглашусь, то ты убьёшь меня, — сказала госпожа Коултер.

— Почему я должен хотеть твоей смерти? — сказал он смеясь, и свет другого мира сверкал вокруг его головы. — Иди и работай со мной и твоя жизнь или смерть будет моей заботой. Останься здесь и ты сразу потеряешь мой интерес к себе. Не льсти себе мыслью, что я дам тебе хотя бы секунду на размышление. Останься — и твоя работа твой источник огорчений в этом мире, или иди со мной.

Госпожа Коултер колебалась; ее глаза закрылись, она, казалось, подрагивала, как если бы вот-вот и упадёт в обморок; но она удержалась и открыла глаза снова, с бесконечно красивой печалью в них.

— Нет, — сказала она. — Нет.

Их деймоны снова были раздельно. Лорд Азраэль достиг низа и запустил свои сильные пальцы в мех снежного барса. Затем он развернул его и ушёл без единого слова. Золотая мартышка прыгала в руках у госпожи Коултер, издавая жалостливые звуки, не достигавшие снежного барса, шагавшего уже довольно далеко. Лицо госпожи Коултер было похоже на маску слёз. Лира могла видеть их блеск, они были реальны.

Тогда её мать повернулась и, дрожа с тихими рыданиями, начала спускаться с горы уходя из поля зрения Лиры.

Лира холодно пронаблюдала за ней, а за тем обратила свой взгляд к небу.

Такого хранилища чудес она ещё не видела.

Город, нависший там, был так тих и пуст, что казалось, как-будто он только построен, и ожидает когда его заселят, или спит в ожидании того, кто его пробудит. Свет солнца того мира проникал сюда, делая руки Лиры золотыми, тая лед на волчьей шерсти капюшона Роджера, делая его бледные щёки прозрачными, блестя в его открытых слепых глазах.

Она чувствовала тоску и отдельно сожаление. И гнев; сейчас она могла бы убить своего отца; если бы она могла, то вырвала бы ему сердце за то, что он сделал Роджеру. И ей: он обманул её. Как он посмел?

Она всё ещё держала тело Роджера. Пантелеймон что-то сказал, но она была слишко взволнована, чтобы что-либо слышать. Тогда он впился в её руку своими кошачьими когтями. Она вздрогнула.

— Что?

— Пыль, — сказал он.

— О чем ты говоришь?

— Пыль. Он собирается на йти источник Пыли и уничтожить его, не так ли?

— Это именно то, что он сказал.

— И Коллегия Жертвенников, и Церковь, и Болвангар, и госпожа Коултер — все они тоже хотят уничтожить его, не так ли?

— Да… Или остановить это, воздействуя на людей… Почему?

— Потому что если они все думают, что Пыль — это плохо, то это должно быть хорошо.

Она промолчала. В груди у неё заныло от волнения.

Пантелеймон продолжал:

— Мы слышали, что они все говорят о Пыли, и что они напуганы, ты знаешь чем. И мы верили им, верили, несмотря на то, что видели, что все их поступки безнравственны, злы и неправильны… Мы тоже думали, что Пыль — это плохо, потому что они уже взрослые и они сказали так. Но что если это не так? Что если…

— Да! Что если это действительно хорошая вещь, — сказала она затаив дыхание.

Она смотрела на него и видела его зелёные глаза горевшие от волнения охватывающего и её. Она чувствовала головокружение, как-будто целый мир разворачивался перед ней.

Если Пыль хорошая вещь… Если это так, то следовало найти её и беречь…

— Мы тоже могли бы искать её, Пан! — сказала она.

Именно это он и хотел услышать.

— Мы иогли бы добраться до неё быстрее, чем он, — продолжил он, — и…

Непреодолимость поставленной задачи заставила замолчать их обоих. Лира посмотрела на сверкающее небо. Она осознала насколько ничтожны они были, она и её деймон, по сравнению с величеством и необъятностью вселенной; и то, как мало они знают по сравнению с великими тайнами вселенной, намного превосходящими их разумение.

— Мы сможем, — настаивал Пантелеймон. — Ведь мы смогли пройти этот путь, не так ли? Мы сможем сделать и это.

— И тем не менее это было неправильно. Всё это было неправильно по отношению к Роджеру. Мы думали, что мы помогали ему… — она обняла Роджера и неуклюже поцеловала его несколько раз. — Это было неправильно… — сказала она.

— В следующий раз мы проверим и выясним всё, о чём только сможем подумать. В следующий раз мы сделаем лучше.

— И мы останемся одни. Йорек Барнисон больше не сможет следовать за нами чтобы помочь. Ни Фардер Корам, ни Серафина Пеккала или Ли Скорсби — никто.

— Ну значит тогда только мы. Не имеет значения. Ведь мы — это уже не один, так или иначе. Не так, как…

Она знала, что он подразумевал не так, как Тони Макариос; не так, как те бедные потерянные деймоны у Болвангара; мы — всё же еще один; мы оба — один.

— И у нас есть алетиометр, — сказала она. — Да. Я думаю, что мы должны сделать это, Пан. Мы поднимемся туда и будем искать пыль, а когда найдём, то будем знать что делать.

Тело Роджера неподвижно лежало на её руках. Она осторожно опустила его на пол.

— Мы сделаем это, — сказала она.

Она отвернулась. Позади них лежала боль и смерть, впереди — сомнение, опасность и бездонные тайны. Но они были не одни.

Так Лира и её деймон отвергнутые миром, в котором были рождены, смотрели на солнце и шли к небу.

Об авторе

Филип Пулман (Philip Pullman) родился 19 октября 1946 года в Норвиче (Великобритания). В детские годы ему пришлось много поездить по миру — его родной отец, а потом и приемный служили в Королевских ВВС. Часть своего детства он провел в Австралии, а с 11 лет живет в Северном Уэльсе. Большое влияние на мальчика оказала его учительница английского языка, Энид Джонс. По окончании школы Филип Пулман учился в Оксфорде, в Эксетер-колледже, где изучал английскую филологию. Позже он вернулся в Оксфорд, где двенадцать лет работал учителем в различных школах, а потом преподавал в Вестминстер-колледже — вел курсы по викторианскому роману и фольклору. Со временем Пулман оставил преподавательскую деятельность, чтобы полностью посвятить себя писательскому делу. Хотя дебютная книга писателя относилась к «взрослой» литературе, еще будучи учителем, он начал писать для детей. В основу части его романов легли пьесы, которые созданы для школьных постановок.

Примечания

1

немецким

2

офигевать =)

3

Bolvangar

4

вольный перевод «Sticks and stones, I’ll break yer bones».

5

вольный перевод «The old ways are out of favor»

Content

Филип Пулман
Северное сияние

Глава один. Графин токайского вина

Глава два. Мысли о Севере

Глава три. Джордан для Лиры

Глава четыре. Алетиометр

Глава пять. Вечеринка с коктейлем

Глава шесть. Бросок сети

Глава семь. Джон Фаа

Глава восемь. Разочарование

Глава девять. Шпионы

Глава десять. Консул и медведь

Глава одиннадцать. Броня

Глава двенадцать. Потерянный мальчик

Глава тринадцать. Фехтование

Глава четырнадцать. Огни Болвангара

Глава пятнадцать. Узилища деймонов

Глава шестнадцать. Серебряная гильотина

Глава семнадцать. Ведьмы

Глава восемнадцать. Туман и лед

Глава девятнадцать. В плену

Глава двадцать. Смертельный бой

Глава двадцать один. Приветствие Лорда Азраэля

Глава двадцать два. Предательство

Глава двадцать три. Дорога в небо

Об авторе

Примечания