Екатерина Лесина

Клинок Минотавра

– Женька, не будь дурой, – прошипела Лариска. – Нашла, ради кого слезы лить.

Слезы лились сами собой. Крупные, можно сказать, отборные. Женька только всхлипывала и подвывала, причем с каждой минутой всхлипы становились все тише, а подвывания – громче.

– Он тебя не достоин, – Лариска тоже шмыгнула носом, но тут же взяла себя в руки, и зарождающийся слезопад перекрыла сушкой. Диетической. На диете Лариска сидела время от времени, как правило, после крушения очередного романа. Хватало ее недели на две-три, впрочем, Женька помнила, что однажды диетическое лечение продлилось целый месяц, и Лариска тогда изрядно постройнела, перекрасилась, нарастила акриловые ногти, расписанные незабудками и, осознав свою нечеловеческую привлекательность, влюбилась.

– На вот, не вой, – Лариска сунула сушку и Женьке. – Жуй давай и рассказывай.

Она села, закинув ногу на ногу, и полы шелкового халатика разошлись, выставляя округлые Ларискины колени.

– Н-нечего рассказывать, – шмыгнула носом Женька и в сушку вгрызлась.

И рассказывать нечего, и идти некуда.

– М-можно я у тебя по-поживу?

– По-поживи, – согласилась Лариска, запивая диетическую сушку диетическим кефиром. – Что, окончательно рассорились?

В ней говорило естественное женское любопытство, ну и немного, на краешек акрилового ногтя, женская же зависть. В отличие от Ларискиных увлечений Женькин роман длился уже четвертый год, и дело медленно, но верно двигалось к свадьбе.

Женька даже платье присмотрела…

…И кафе…

…И список гостей составила мысленно…

Нет, конечно, драгоценный утверждал, что спешить не следует, что гражданский брак – это тоже брак, а остальное – будет позже, когда он упрочит свое положение, и Женька соглашалась.

Дура рыжая.

– Я… от него ушла, – Женька шлепнула себя по мокрой щеке, приказывая успокоиться.

– Совсем? – деловито поинтересовалась подруга.

– Да.

– Ну и молодец. И что у вас случилось?

Обычная история. Нелепая. Некрасивая и… ожидаемая, наверное.

– Я… к маме поехала… у нее сердце, ты знаешь, – Женька вздохнула и потянулась за очередной сушкой. Желудок заурчал, напоминая, что помимо бутерброда с сыром «Российским» иной пищи он не видел. – Сердце и…

– И твоего придурка она на дух не переносит, – кивнула Лариска.

Верно. Как-то вот не сложились у драгоценного отношения с Женькиными родителями. Те его недолюбливали, он же отвечал на нелюбовь надменным равнодушием.

– Он сказал, что туда меня не повезет; если он такой плохой, то ехать мне на автобусе…

– И ты поехала? – глаза Лариски полыхнули.

– Поехала. Съездила и тут же вернулась. Тетя Веня объявилась и маму в свой санаторий забрала. Ты же знаешь тетку… Я еще порадовалась… я давно предлагала, так разве мама послушает? А от тетки она точно не отобьется…

Сушки были пресными.

– Вот я и… домой… звонить не стала… сюрприз…

– Дура, – ласково произнесла Лариса и, дотянувшись, погладила Женьку по всклоченным рыжим волосам. – Кто ж мужикам такие сюрпризы делает? Он с бабой, да?

– Да.

– Ну… может, она по делу зашла… или ты не так поняла.

Женька неожиданно для себя рассмеялась. Господи, да что там не так понять можно было? До кровати драгоценный не добрался, на диване расположились, он и эта стерва из отдела продаж! Она еще тогда, на корпоративе Женьке не понравилась… черная юбка-мини, блуза просвечивающая, бюст четвертого размера и кукольные синие глаза.

А взгляд – хищный.

И, захлебываясь от обиды, Женька рассказывала про остроносые туфли на шпильках, брошенные в коридоре… прежде-то драгоценный терпеть не мог малейшего беспорядка, и обувь следовало ставить в шкаф, предварительно протерев сухой тряпочкой. А туфли валялись. И длинный красный зонт.

И лаковая курточка, тоже красная с огромными пуговицами.

Папка с бумагами.

Юбка, уже не черная, но опять короткая…

Сама хозяйка, томно постанывавшая, и драгоценный.

Отвратительно.

От отвращения она и не расплакалась сразу, выскочила за дверь.

– Теперь все, – сказала она, засовывая в рот последнюю сушку. – Я к нему не вернусь…

– И правильно.

Лариска, слушавшая рассказ внимательно, достала из кармана пачку сигарет.

– К нему тебе нельзя. Он козел, но от тебя не отстанет.

– Почему?

– Потому что вторую такую ласковую дуру попробуй найди. Он же привык, что ты у него вместо домработницы. Кто в квартире убирается? Готовит? Рубашечки стирает? Гладит? Портфельчик носит? В рот ему смотрит, каждое слово ловит… дура ты, Женька.

Точно, дура. И от осознания этой дурости захотелось зареветь уже в голос. А ведь казалось, вот оно, счастье…

– Хорошо, хоть доучилась. А то была бы и без диплома.

– Кому он нужен…

– Тебе нужен, – жестко обрезала подруга. – Или ты планируешь и дальше дома сидеть?

Женька вздохнула. Так далеко она еще не заглядывала… а ведь верно, что ей делать? К родителям возвращаться и весь следующий год слушать о том, какая она, Женька, глупенькая, несамостоятельная, недальновидная? Нет, родители ее любят, но молчать не станут: драгоценный им крепко нервы потрепал.

У Лариски остаться? Она не будет против, но сколько у нее прожить можно? Месяц? Другой? А потом что? Работу искать надо, а Женька не очень хорошо себе представляла, как это делается.

И разве виновата она, что работать ей не довелось?

Драгоценного она встретила, будучи уже на пятом курсе. И влюбилась. Да и как не влюбиться, когда он был хорош собой, солиден, сдержан и слегка, самую малость, надменен. Тогда эта надменность казалась Женьке признаком аристократизма…

Истинный принц.

Ко всему состоятельный. Он покупал Женьке роскошные букеты и в рестораны ее водил. Девчонки завидовали.

– Везучая ты, Лашевская, вон какого мужика отхватила…

И Женька, млея от счастья, соглашалась. Спустя месяц драгоценный предложил переехать к нему. И разве это не свидетельствовало о серьезности его намерений? Конечно, от общаги к универу было ближе, а возить ее на учебу драгоценный отказывался.

– Нечего тратить время на ерунду. Ну кем ты там станешь? Педагогом? Тоже мне, профессия…

Кажется, в тот раз они впервые поссорились. И он затаил обиду, обижался долго, до самого выпуска, а Женька перед госэкзаменами переехала в общежитие. Оттуда он ее и забрал, уже после диплома, сдачу которого решено было отметить. Драгоценный заявился с корзиной бордовых роз и, встав на одно колено, при всех просил прощения. Ну как было устоять?

Дура, ох дура… идиотка махровая.

…И лег диплом ее в ящик стола. Зачем женщине работать? Разве Женьке денег мало? Ее дело – создавать уют. Хранить очаг.

И хранила. Три треклятых года хранила, обживая его квартиру, как собственную.

– Что теперь будет? – всхлипнула Женька, догрызая последнюю сушку.

– Что-нибудь. Иди умойся.

Лариске квартира досталась от бабки, которая при жизни отличалась на редкость склочным нравом и успела рассориться как с дочерями, так и с внуками, кроме Лариски, которой жилплощадь и завещала.

Женька села на край ванны и включила воду.

Ржавая и урчит.

Кран закручен изолентой, из-под которой растекается вода. Квартире ремонт нужен, но откуда у Лариски деньги? Нет, она не просила, не намекала, но… Женька однажды попросила драгоценного помочь. Подруга ведь. А он, смерив Женьку насмешливым взглядом, произнес:

– Твоя подруга плохо на тебя влияет. Мне она не нравится.

Ему отчего-то не нравились все Женькины знакомые, и за четыре года эти знакомые как-то сами собой исчезли из Женькиной жизни. Наверное, им в ней стало неуютно.

А Лариска вот осталась. И теперь Женька сидела на краю ванны в крохотной ванной комнате, разглядывала бело-синюю еще советского образца плитку и трещины на ней. В запотевшем зеркале отражалась распухшая Женькина физиономия. И глаза от слез покраснели, и нос раздулся, а губы вновь кусала…

…Драгоценный долго пытался отучить ее от этой дурной привычки.

Ну вот, не стоило вспоминать! Не стоило. И Женька решительно плеснула в лицо ледяной воды… гадость. Наверное, она просидела в ванной комнате долго, потому как выйдя, услышала голоса.

– Я знаю, что она здесь! – драгоценный редко повышал голос, утверждая, что человеку его положения следует проявлять похвальную сдержанность.

– С чего взял?

Лариска стояла в коридорчике, опираясь на старый сервант, который давно собиралась выкинуть, но руки не доходили. А может, просто никто из ее возлюбленных не горел желанием тащить древний, но тяжелый сервант, к помойке.

– Не дури мне голову. Ей просто некуда больше идти.

– А ты и рад.

Женька замерла, испытывая огромное желание сбежать. Запереться в ванной, зарыться в ворох махровых халатов, к которым Лариска испытывала странную привязанность, и сидеть, пока он не уйдет.

– Позови!

– Не командуй тут, не у себя дома. – Лариска воинственно сдула темный локон.

Спрятаться? И как долго прятаться? Год? Два? Всю оставшуюся жизнь?

…А в его квартире остались Женькины вещи. И вообще им следует поговорить как взрослым серьезным людям, расставить все точки…

– Слушай, ты… шалава, – драгоценный шипел. – Или ты позовешь сейчас это недоразумение, или…

– Лар, я с ним поговорю.

Женька дернула подругу за рукав, жалея лишь об одном – что распухшая ее физиономия выдает недавнюю истерику.

– Уверена?

Женька кивнула. В конце концов, драгоценный – интеллигентный человек, пусть и сволочь, как оказалось, но остальное-то… не съест же он Женьку.

Лариска посторонилась. Пускать драгоценного в квартиру она явно не желала. А на лестнице гуляли сквозняки, и значит, дядя Миша с третьего вновь окно вышиб по пьяни. Он был неплохим человеком и запивал исключительно на получку, причем получку успевал до дома донести.

И окно вставит.

Потом.

Почему-то думалось о дяде Мише и его жене, которая носила короткие розовые халатики, хотя давно вышла из девичьего возраста. О старухе Семеновне и мелкой зловредной ее собачонке, норовившей облаять каждого, о сирени у подъезда и тройке кошек, этот куст обживших… обо всем сразу, но только не о драгоценном. Он же стоял, неуместный на этой площадке, старой, но чистой, заслоняя собой деревянную стоечку для цветов. Цветы выставляла еще Ларискина бабка, и теперь Лариске по наследству приходилось ухаживать за ними.

– Евгения, – драгоценный смерил Женьку взглядом, в котором она прочла и возмущение, и негодование, и готовность простить. – Твой поступок неприемлем.

А все-таки в чем-то он смешон. Нет, красив, конечно, высокий и широкоплечий, подкачанный… тренажерный зал трижды в неделю и раз в полгода – строгая диета. Для Женьки – чаще, она ведь женщина…

– Почему?

– Потому что ты – взрослый человек, а ведешь себя как ребенок.

Руки на груди скрестил…

…Широкие запястья, удлиненные ладони с аристократическими тонкими пальцами. Он как-то долго и довольно нудно – все-таки имелся и у драгоценного недостаток, это самое занудство – объяснял Женьке, чем ее руки, плебейские, от его отличаются.

Едва не поссорились тогда.

Господи, как же она ненавидела ссоры! Особенно с ним, когда драгоценный запирался в равнодушном молчании, игнорируя жалкие Женькины попытки примирения. А вот теперь снова сам появился, но без цветов.

– Я… – она сглотнула. – Я видела тебя с этой… женщиной. Сегодня.

Сложно смотреть ему в глаза и признаваться, Женька чувствует себя виноватой, хотя совершенно точно знает, что нет за ней вины.

– Я понял, – отмахнулся драгоценный. – И что?

И что? Он серьезно не понимает?

– Ты мне изменил!

Пожатие плечами, небрежное, слегка раздраженное.

– Она ничего для меня не значит, – драгоценный улыбнулся. – Женечка, конечно, твоя ревность в данных обстоятельствах естественна, но не стоит делать глупостей.

Ревность? Ревновала она его прежде, особенно в первый год, когда поняла, насколько он привлекателен для других женщин. А эти другие вились вокруг драгоценного и были чудо как хороши.

– Ну хочешь, я пообещаю, что впредь буду осмотрительней?

Впредь? Он пришел отнюдь не за тем, чтобы прощения просить. Будет осмотрительней… продолжит изменять, но ради Женькиного спокойствия измены скроет, раз уж она такая непонятливая… несовременная.

– Жора, я не вернусь.

Он терпеть не мог этот вариант своего имени и сейчас скривился, но взял себя в руки.

– Дорогая, – голос мягкий и выражение лица соответствующее, – я же сказал, это был просто секс и ничего, кроме секса. Ангелина слишком стервозна, чтобы я с ней связывался. Ну хочешь, я ее уволю?

И возьмет на ее место другую.

Блондинку. Брюнетку. Рыжую. Не важно. Сколько их, случайных подружек, которые «ничего, кроме секса», перебывало в Женькиной квартире? Нет, не ее, но она привыкла считать квартиру своей. Она ее не обставляла, но… шторы в спальне и в гостиной, чехол на диван, семейство фарфоровых уток на каминной полке… а тот странный светильник, похожий на уличный фонарь начала прошлого века? Женька его нашла на выставке молодых дизайнеров…

– Пойми, дорогая, – драгоценный счел молчание добрым знаком. И взяв Женьку под локоток, продолжил: – Мужчины по своей природе – существа полигамные. Это доказано научно. Им нужен секс, но сам по себе он ровным счетом ничего не значит… это как булочку съесть.

– Булочку? – Женька не без труда вырвала руку. – Знаешь, дорогой, ищи себе другую дуру. А я ухожу.

Она сделала шаг к двери, но драгоценный перехватил руку и сдавил.

– Куда ты уйдешь? – он говорил спокойно, но вот лицо побелело и сосуды на висках вздулись.

– Отпусти.

– Послушай, дурочка моя ненаглядная… – он дернул Женьку на себя, и она ткнулась носом в дорогой шерстяной его пиджак. От шерсти пахло духами.

Женскими.

– Куда ты пойдешь? К Лариске своей? Ладно, сходи, хотя я изначально был против такой подруги. Она плохо на тебя влияет.

Пальцы его стискивали Женькину руку.

– Мне больно!

Она рванулась, но что она против драгоценного? А он не услышал, никогда-то он не слышал того, чего слышать не желал.

– Но дальше-то что? – обманчиво-ласковый голос. – К родителям на шею сядешь? Они, конечно, будут счастливы, но, Женечка, в твои-то годы стыдно жить за счет родителей…

– А за твой?

Нет, он не тронет. Он просто по щеке гладит, но от самого этого прикосновения страшно.

– Я – другое дело. Мужчина должен содержать семью. Поэтому не глупи… кому ты, кроме меня, нужна?

– Кому?

Он странно действовал на Женьку. Хотелось закричать, броситься к двери, заколотить кулаками, требуя, чтобы впустили в квартиру, защитили. Но вместо этого Женька смотрела в бледные серые глаза драгоценного.

– Никому, – едва ли не с наслаждением произнес он. – Кто ты, если разобраться? Никто. Обыкновенная девчонка, которых тысячи. Не красавица. И умом особым не отличаешься.

Сволочь. Как Женька раньше не видела, какая он сволочь?!

– Миленькая, добренькая, но и только… этого мало, Женечка. Уйдешь от меня и что дальше? Устроишься работать на рынке? Найдешь себе кавалера, какого-нибудь милого мальчика без гроша за душой, но с амбициями? Хотя нет, амбиции твоя мамочка не одобрит. И будете вы вместе жить-поживать, вчетвером в двухкомнатной квартирке, перебиваясь с хлеба на воду… а потом, конечно, дети пойдут… и однажды ты поймешь, что превратилась в заезженную клушу. Располнела. Обрюзгла. И твой муженек это тоже увидит. И найдет себе девицу помоложе… хотя ты, конечно, будешь ждать от него верности. Ты же наивная, Женечка.

Он говорил это шепотом, на ухо, и от каждого слова Женька вздрагивала.

– Отпусти…

– Нет, ты моя.

– Я ничья.

– Ошибаешься, дорогая. Моя. Я тебя выбрал. Я из тебя человека сделал… – драгоценный потянул за рыжую прядку, заставляя наклониться. – Воспитал. И теперь ты дуришь. Нехорошо, Женечка. Давай собирайся, поедем домой.

– Нет.

Пощечина получилась звонкой, и Женька отпрянула, прижимая ладонь к горящей щеке.

– Прости, но ты меня вынудила.

Она прижалась к стене, понимая, что отступать некуда. Драгоценный стоял между ней и дверью в Ларискину квартиру.

– Я не сторонник силовых методов, но если женщина не понимает, что от нее требуется, то приходится ее учить…

– Я закричу!

– Кричи.

И Женька, закрыв пальцами уши, завизжала. Она кричала так громко, как могла, и от крика не слышала ничего. Ни лая собачонки, что нырнула под ноги драгоценному, ни голоса ее хозяйки, требовавшей немедленно прекратить беспорядок, ни дяди Мишиного гулкого баса…

Женька захлебывалась криком и ужасом.

И замолчала только когда оказалась в знакомой прихожей.

– Ну ты даешь, подруга! – Лариска сдула с носа длинную черную прядь. – Вот это голосище!

Женька только икнула.

– На, выпей.

Лариска сунула в руки кружку, и Женька выпила. Подавилась. Закашлялась, а подруга заботливо постучала по спине.

– Что… это? – горло горело, и рот, Женька не пила ничего крепче «Мохито».

– Водка. Водка – лучшее средство от нервного потрясения. По себе знаю. Идем, – Лариска кружку забрала и потянула за собой.

На кухню. Кухонька в квартире была столь крохотной, что даже холодильнику в ней не нашлось места. С трудом втиснулись плита, шкаф, откидной стол и пара узких, неудобных стульев.

– Сейчас кофе сделаю… а вообще пожрать бы надо.

– Ты ж на диете?

– Да ну ее, – отмахнулась Лариска. – Нам думать предстоит, а диета работе мозга не способствует.

Работа мозга… по всему получается, что мозга этого у Женьки нет. С кем она связалась? С принцем. И щека горела от прикосновения королевской руки. Женька щеку потрогала и всхлипнула, не столько от боли, сколько от обиды.

– Вот только не реви! – взмолилась Лариска. – Потом проплачешься.

Потом, так потом. Женьку охватило странное безразличие… она села и, облокотившись о столешницу, глядела на Ларискины кухонные хлопоты.

– На вот, – та сунула в руки бутерброд с ветчиной. – Зажуй. И огурчика маринованного возьми… мама оставила. Опять в этом году пятьдесят банок. Я ей говорила, что куда нам столько? А она разве послушает? Теперь вот тягает, требует, чтобы огурцы ела.

– Ты ж не любишь огурцы.

Ветчина была жирной, а огурец – сладковатым, хрустящим.

Драгоценный настаивал на том, что питаться нужно правильно, без жирной ветчины и огурцов… и Женька со странным наслаждением потянулась за вторым бутербродом.

– Не люблю, – Лариска устроилась напротив. – А ты оттаиваешь, замороженная наша красавица… плакать будешь?

– Буду, – решилась Женька, но уточнила. – Позже. Он меня ударил.

Ларка вздохнула.

– Нет, представляешь? Он меня… и сказал, что учить надо… и что я никому не нужна, что он меня воспитал…

Обида комком застряла в горле. Никто Женьку не воспитывал, нет, раньше, давно, еще на заре этого безумного романа, драгоценный пытался читать лекции, а Женька слушала…

Бред какой.

Она вдруг, преисполнившись обиды, стала рассказывать Лариске и о романе, и о своей дизайнерской лампе, о чашках из кузнецовского фарфора, о драгоценном с его неестественной любовью к порядку и занудством. И к тому, и к другому Женька притерпелась, но кто знал, что…

Она снова и снова трогала щеку, заедая обиду огурцами.

Ветчины не хотелось, а огурцы у Ларискиной мамы получались вкусными.

Лариска слушала. Вздыхала. Сочувствовала… хорошо, когда есть кому посочувствовать.

– Послушай, подруга, – она скребла длинным ногтем скатерть, и привычка эта детская сильно раздражала и Ларискину маму, и всех ее кавалеров. Лариска искренне пыталась отучиться от нее, но в минуты душевных волнений привычка брала верх над разумом. – А вот что делать – это проблема…

Женька застыла с бутербродом в руке.

– Нет, не в том плане, что я тебя гоню… живи, сколько хочешь. Вот только он так просто не отстанет… я знаю таких. Он тебя не любит, Женька, но он считает тебя своей собственностью. А свое он никому не отдаст. И сюда будет ходить, как на работу… ладно, сегодня один, но с него станется нанять кого-нибудь, чтоб дверь вышибли и…

…Дверь в Ларискину квартиру была хлипкой.

– …или еще чего придумает. Сама же говорила, что твой псих с фантазией.

– Он не…

– Псих, Женька, как есть псих… помнишь, в прошлом году у меня машина сгорела?

Женька кивнула. Старенький «Форд» был подарком родителей, и Лариска машину любила.

– Твой ко мне подкатывал. А я его послала… точнее, посылала раз за разом. Он и пригрозил, что это мне боком выйдет. А на следующий день – машина сгорела… и не говори, что совпадение… еще через день меня в метро порезали… пальто мое, новое, в мусор ушло… придурки какие-то дверь краской облили… и я ему позвонила. Он довольный был, с ходу пообещал все мои… трудности финансово разрешить. А я сказала, что если он не угомонится, то тебе пожалуюсь…

– Ты мне…

– Ну да, не говорила, – Лариска пожала плечами. – Не хотела расстраивать… ты ж в рот этому придурку смотрела. Вот и подумала, что если скажу – поссоримся. Ну его… в общем, он только посмеялся… и сказал, чтоб кобениться перестала. Такой вот… аристократичный слог.

Кобениться.

Перестала.

Женька повторяла эти два слова про себя, вписывая их в новую реальность, которая вдруг появилась, такая, разительно отличающаяся от старой, где драгоценный и вправду был центром мира.

– Ну тогда я Ромке позвонила. Ты ж помнишь Ромку?

Женька кивнула, не способная произнести и слова. Ромку она помнила, как не запомнить. Ларискин троюродный брат отличался весьма характерной внешностью. Человек в целом мирный, он был огромен, широкоплеч, носил кожанки и голову обривал налысо.

– Ромка с ним по-свойски объяснился… ну и этот твой отстал… даже компенсацию выплатил, – Лариска вдруг шмыгнула носом. – Я тогда знаешь как испугалась?

– Не знаю…

– И я не знаю. Я спала со скалкой под подушкой, даже когда Ромка… все равно, со скалкой, а это неудобно и… и вообще, Женька, ну зачем ты с этим придурком связалась?

– Так разве я знала?

Цветы и конфеты. Слова, которые драгоценный умел подбирать. Предложение жить вместе и томительное ожидание, когда за этим предложением последует другое. Свадьба, платье, кольца… родители бы, наконец, успокоились…

– В общем, я чего хотела сказать, – Лариска резко перевернула чашку на блюдце и постучала ногтем по дну. – От тебя он так просто не отстанет. Я на таких психов насмотрелась. Они думают, что раз женщину содержали, то она им принадлежит… и бесятся, когда та сбегает.

Женька вздохнула.

Вернуться? И притвориться, что ничего не было? Он станет вести себя аккуратней, но изменять продолжит, а она теперь будет знать и про измены, и про пощечину не забудет.

– Здесь оставаться тебе нельзя. И к родителям тоже нельзя, у них он в первую очередь искать станет… – Лариска подняла чашку и уставилась на черную жижу, точно и вправду надеялась получить ответ. – А вот дача… про дачу ты этому убогому не рассказывала?

Женька мотнула головой. Вроде бы нет.

Давно, еще когда сказочный роман только-только начинался, она пыталась говорить с драгоценным, рассказывать ему о своей жизни, о друзьях и подругах, обо всем, что Женьку окружало. Ей казалось, что если двое любят друг друга, то должны делиться всем. А ему это было не интересно.

Он так и сказал:

– Ты милая девочка, но прости, мне это не интересно.

И Женька еще обиделась, но потом подумала, что он и вправду старше, выше глупых ее проблем, которые и не проблемы вовсе, а мелочи жизни. А еще драгоценный много работает, устает, и с ее стороны просто непорядочно не позволять ему отдохнуть.

– Хорошо, если так, – Лариска отодвинула чашку. – Официально дача за тетей Люсей числится, а она – уже год как в Австралии…

– Да?

– Замуж вышла. Я тебе не говорила?

– Нет.

…В последний год встречались редко. Драгоценный был против встреч с Лариской, называл ее хабалкой, а порой, разозлившись, и того хуже. Женька заступалась.

Вспыхивала ссора.

Женька ненавидела ссоры, оттого и встречалась с Лариской тайком, впопыхах, успевая лишь перекинуться парой-тройкой фраз… и наверное, рано или поздно, но и эта связь оборвалась бы.

– В общем, замуж она вышла, а дачу на меня оставила. Я там раз в полгода появляюсь… посидишь с месяцок, глядишь, у этого пыл остынет. Найдет себе новую дуру и успокоится.

– А если не найдет?

– Найдет, – Лариска была более чем уверена. – Он же один жить не умеет. Да и через месяц видно будет… слушай, а ты покойников боишься?

– Я? Нет…

– Замечательно. Будет тебе и работа…

…Улыбнулась Ларка как-то нехорошо.

Девушка очнулась от холода.

Она хотела закричать, но из горла вырвался сдавленный сип. Рот был заткнут мягкой тряпкой. Девушка дернулась, чтобы вытащить ее, и поняла, что руки ее прикручены к подлокотникам кресла. Босые ноги упирались в холодную плитку. Над головой покачивалась лампочка на витом шнуре, желтая, как яблоко. И от яркого света у девушки начала кружиться голова. Наверное, если бы не веревки, она бы упала.

Где она?

В комнате. В огромной комнате, выложенной белым кафелем.

Пустой.

Это сон. Страшный сон, вот сейчас она откроет глаза и очнется…

…Где?

В кафе. Точно. Она договорилась о встрече в кафе…

…С кем?

С Минотавром. Нет, конечно, у него и человеческое имя имеется, к примеру, Стас… ему бы пошло, и это имя ей нравилось, или вот еще Александр… но в сети все скрываются под никами, и Александров, Сашек, Сашунчиков – сотни, а Минотавр один.

…Он не пришел?

В голове сумятица, в висках бьется пульс. Больно. Потереть бы, это всегда помогало с болью справиться, но руки-то связаны… Господи, во что она вляпалась?

Девушка застонала. Вечно у нее все не так, как у людей. И все ж в сети знакомились. А он сам ей написал. Сказал, что фотка понравилась и что у нее глаза волшебные. Ей так понравилось, про глаза…

Она всхлипнула, проклиная тот день, когда ответила на письмо.

Слово за слово.

Он был таким умным… внимательным… он готов был слушать, а она – говорить, ведь раньше никто никогда не относился к ней так, будто она… единственная.

Он так и писал, «моя единственная». Ей же казалось – он выдумка, фантазия… как можно влюбиться в фантазию? Обыкновенно. И когда Минотавр предложил встретиться, она не стала раздумывать.

Кафе. Полдень. Что может случиться в кафе в полдень? Среди людей и солнца… почему-то ей представлялось, что все зло происходит исключительно под покровом ночи. Да и не было мыслей, что он опасен.

Это ведь Минотавр, человек, который сказал, протягивая букет багряно-красных роз:

– В жизни ты еще лучше.

Он сам оказался… обыкновенным? Пожалуй. Нет, не урод, и ему действительно за тридцать, и выглядит он на свой возраст. Красив? Наверное, правда, она воображала его иным, а этот… простоватый. Но улыбка хорошая, добрая.

И розы.

Ей никогда прежде не дарили букетов, чтобы с трудом в руках удержать.

– Сколько здесь? – она бралась пересчитывать цветы и путалась, начинала сначала, за этой нелепицей пытаясь скрыть волнение.

– Три дюжины, – ответил он. И руку протянув, предложил: – Пойдем прогуляемся.

А она согласилась.

И что… путается все. Она помнит городской парк и… уже вечер? Ну да, осенью рано темнеет. Фонари загорались, и она еще сказала, что это очень романтично – гулять вечером в парке. А он засмеялся таким странным хрипловатым смехом, ответил:

– Ты себе не представляешь, насколько…

Дальше что? Аллея… и еще одна. Он уводил в боковые, пустые, и она шла, потому что рядом с ним чувствовала себя спокойно. Это ведь Минотавр! Был старый мостик со ржавыми перилами, и поцелуй, от которого закружилась голова.

– Выпей.

Протянутая фляжка. И ее нервный смех. Горечь коньяка… а потом провал. И девушка застонала от обиды. Предатель!

…Маньяк.

Девушка рванулась, задергалась, силясь выбраться из ловушки, но веревки держали крепко. Она и закричать-то не могла, кляп во рту мешал.

Плакала.

И замерла, услышав шорох открывающейся двери.

– Очнулась? – сухой незнакомый голос. – Это хорошо, что ты очнулась. Это значит, что ты сильная…

Она видела ноги в дорогих остроносых ботинках, начищенных до блеска. Они тускло мерцали в ярком свете лампы. И цокали, точно копытца.

Минотавр спускался.

Он явно не спешил, позволяя любоваться собой.

Маньяк… маньяки должны быть другими, не такими… обаятельными… обыкновенными… на нем джинсы и серый свитер. И еще маска, детская, дешевая.

Бык.

– Поговорим? – рука в тонкой хирургической перчатке коснулась щеки. И девушка торопливо закивала. Говорить.

Она читала, что если с похитителем говорить, то он проникнется к жертве сочувствием и тогда не убьет… и быть может, все совсем не так, как ей представляется? Может, он просто любитель экстрима и дурных шуток? И сейчас рассмеется, скажет, что разыграл…

Он вытащил кляп и прижал к губам девушки горлышко фляги, заставляя глотать сильно разбавленное вино. Но пить хотелось, и она жадно пила.

– Вот так-то лучше, – он погладил по волосам. – Ты не кричишь.

– Я… не буду кричать.

– Будешь, – как-то устало, равнодушно даже заметил он. – Все кричали, и ты станешь…

…Все?

Нет, не думать, не позволить страху лишить себя разума. Он просто запугивает… ненормальный… и говорила же мама, что сеть до добра не доведет. А она смеялась, мол, нельзя бояться того, чего не понимаешь. Оказывается, можно. До колик в животе, до дрожи в коленях, они и теперь тряслись, пусть даже ноги ее были прикручены к стулу.

– Мы… – она облизала губы. – Поговорим?

– Поговорим, – охотно отозвался Минотавр.

– Зачем ты меня украл… я тебе понравилась?

Смешок.

– Нет, я понимаю, что я далеко не красавица, но если ты меня украл, то значит, я тебе понравилась?

Он фыркнул, но ничего не ответил. Духи у него хорошие, свежие, с терпковатым кедровым ароматом.

– Ты забавная, – он погладил щеку. – Остальные плакали. А ты говоришь…

…Потому что, быть может, это – единственный ее шанс. Говорить. Рассказывать о себе и заставить его сочувствием проникнуться.

– Как тебя зовут? – он накручивал на палец ее волосы.

…Она давно хотела стрижку сделать, но мама была против. Волос жалко. Сначала обрежешь, а потом не отрастишь. Они же мешали, вечно путались, сбивались в колтуны, и расчесывать приходилось по часу. От тяжести кос голова болела…

– Анна.

– Анна… Аннушка… Анечка, – он перебирал варианты ее имени, точно пробуя все его оттенки на вкус. Нет, все-таки жуткий. И маска эта… идет бычок, качается, вздыхая на ходу…

– А… а тебя как зовут?

– Минотавр, – охотно ответил он. – Анечка, ты знаешь, кто такой Минотавр?

Она помнила что-то. Детство и серая книжка с мифами про богов… и про минотавра там тоже было, но что именно?

– Современное поколение… – он потянул за локон, и Аня наклонилась. – У вас доступ к целому миру информации, но вам не интересно.

– Расскажи.

– О чем?

– О… о минотавре.

Волосы выпустил и сел, прямо на белый пол, ноги скрестил по-турецки, ладони на колени положил, а джинсы дешевые, потрепанные. И свитер старый… но вот туалетная вода и ботинки… Аня скосила взгляд, примечая, что каблуки подбиты металлическими подковками.

– Рассказать, значит… пожалуй, расскажу…

…Маска-маска… зачем маска, если она лицо видела?

Боже, он ведь знает, что Анна лицо видела. И не отпустит… он не дурак, и тогда… тогда зачем маска? И почему он не помнит ее имени? Анна ведь представлялась.

– Давным-давно, – он начал рассказ, будто сказку, – мир был иным, и боги часто спускались к людям. Порой они принимали обличья вовсе не человеческие…

Его голос стал иным, мягким, вкрадчивым.

Он смотрел на Аню сквозь прорези в маске со странной любовью, с нежностью даже.

…Не бояться. У нее есть шанс, она ведь жива, и значит, шанс есть. Вот только руки надежно прикручены к креслу. И ноги. И вообще не сдвинуться.

– Я… я знаю, – Аня сглотнула вязкую слюну. – Зевс похитил Европу, превратившись в быка.

– Умничка, – совершенно серьезно похвалил ее Минотавр.

– А еще он… он кажется, лебедем был.

– И золотым дождем. Зевс отличался редкостной любвеобильностью, но к нашей истории он отношения не имеет…

Безумец.

И веревки, как ни пытается она ерзать, надежны. А Минотавр смотрит на жалкие эти попытки освободиться и улыбается, едва ли не в голос смеется, скотина этакая.

– Минотавр – это наказание людям, напоминание о жадности их. Царь Минос однажды решил обмануть бога… неразумно, правда?

Аня кивнула.

Неразумно… господи, если она живой выберется, то в жизни в сеть не заглянет. И страницу свою на сайте знакомств удалит, и ту, которую в Одноклассниках… и вообще в монашки уйдет.

– Так вот, этот царь забрал быка, предназначенного Посейдону, себе. И тогда Посейдон разгневался. Полагаю, дело было вовсе не в быке. Люди не должны покушаться на то, что принадлежит богам. Знаешь, как Посейдон наказал царя?

Аня помотала головой, и человек в маске засмеялся низким хрипловатым смехом.

– Он наслал на жену его противоестественную страсть к тому самому быку… что морщишься? Неприятно думать? О да, царь, полагаю, тоже был не в восторге. Наверное, он пытался жену образумить, но где ему спорить с богами? И безумная царица обратилась к гению Дедалу… ни о чем не говорит это имя?

– Н-нет…

– Жаль, ты мне казалась более образованной. Ничего, мы все исправим. Правда?

Аня закивала головой: конечно. Если ему хочется, она исправится, она будет много-много читать, в библиотеке поселится, лишь бы получить свободу.

– Умница моя, – восхитился Минотавр. – Я в тебе не ошибся. Итак, Дедал, который наверняка сам был слегка сумасшедший, но все же гений, сделал деревянную корову, в которую царица забралась…

…Гадость, гадость, гадость…

Улыбаться. Слушать, всем своим видом изображая величайшую заинтересованность.

– От связи с быком и родился минотавр, чудовище с телом человека и головой быка. Вид его был столь ужасен, что Минос приказал убрать младенца с глаз долой. И тот же Дедал выстроил под дворцом лабиринт, в котором Минотавр и жил. Ему отправляли осужденных преступников, а позже – и дань, которую платили афиняне, прекрасных юношей и девушек… печальная история, – ее похититель подался вперед, убирая длинную прядь. – У тебя красивые волосы. Мне нравится, что ты их не красишь. Современные женщины косметикой злоупотребляют. Красота должна быть естественна, как у тебя. Боишься?

Аня кивнула.

– Правильно, – совершенно серьезно ответил Минотавр. – Но успокойся, я не собираюсь тебя убивать. Пока…

Очаровательное уточнение. И все-таки дышать стало легче. Немного.

– На самом деле есть и другая версия легенды, куда более прозаическая, – Минотавр плавным движением встал на ноги. – Тавром звали начальника охраны Миноса, человека чудовищной силы и чудовищной жестокости… но это ведь неинтересно, да?

И Аня, не смея отвести взгляда, кивнула.

До деревеньки Натан Степаныч добрался на подводе. Станция, дымная, прокуренная насквозь и похожая сразу на все местечковые станции с их неопрятностью, сонными мухами и пьяноватым смотрителем, каковой выходил встречать поезда, осталась позади. Там Натан Степаныч прохаживался вдоль рельсов, вдыхал смолистый сосновый аромат и спину разминал – затекла.

Думал.

Имелась за ним подобная привычка, вызывавшая немало смешков коллег и начальственного сдержанного недоумения, – думать на ходу. И не то чтобы, скажем, сидя ему вовсе мысль в голову не шла, но скорее уж само тело, немолодое – сорок седьмой годок пошел – много на веку повидавшее, стоило присесть, начинало напоминать о своих болячках. Прихватывало спину, и старая рана, давно, казалось бы, изжитая, просыпалась, вызывая судорогу, отчего левая нога подергивалась мелко, суетливо. А сие никак не вязалось с обликом следователя.

Облику своему Натан Степаныч придавал важнейшее значение, оттого по прибытии долго разглядывал себя в крохотное зеркальце, ровнял соломенные усы и воротничок рубашки выправлял, галстук… он знал, что несмотря на все старания выглядит весьма простовато, обыкновенно и некогда терзался этим, гадая, как сложилась бы жизнь, если бы Господь даровал ему не только разум, но и внешность яркую, располагающую… глядишь, и не отказала бы ему Алевтина Михайловна…

Спрятав зеркальце и окончательно совладавши с предательницей-ногой, Натан Степаныч огляделся. Ушел поезд, остановившийся в сей глуши на полторы минуты, каковых только и хватило, чтобы спрыгнуть на песчаную насыпь. И станционный смотритель, проводивший его мутным взглядом, вернулся к себе. Ожившая было станция вновь погрузилась в ожидание. Тихо переругивались бабки-лоточницы, выясняя, у кого ныне пирожки вышли лучше, и худоватый человек в коричневом пиджачишке вновь и вновь перелистывал затертую до дыр газету. Крестьянское многочисленное семейство сидело по лавкам, и глава его, седой, но крепкий еще мужик, чего-то там у смотрителя допытывался. Смотритель отмахивался. Рыжая курица пыталась выбраться из корзины, и девчонка с длинными белыми волосиками тыкала в нее палкой, приговаривая:

– Сиди, сиди…

– Этак ты ее только напугаешь, – сказал Натан Степаныч. – Ты ее погладь…

– Так она клюется, – возразила девчонка. И рядом тотчас появилась женщина в черном вдовьем платке, наброшенном на поредевшие волосы.

– Аська! – она дернула девчонку за косицу. – Тебе что было велено?

– Не ругайте девочку, милейшая, – Натан Степаныч улыбнулся, он знал, что улыбка его лишена всяческого очарования, и что само лицо, строгое, грубоватое, с крупными чертами, производит впечатление отталкивающее. – Вы лучше подскажите мне, как до Новых Козлов добраться.

Женщина уставилась на него, шевеля губами. Староверка? Не понять… если так, то разговаривать не станет.

– Так… по дороге… вон тама и начинается…

Дорогу Натан Степаныч и сам заприметил, обыкновенную, песчаную, местами – с красноватыми проплешинами глиняной шкуры, с намертво выбитыми колеинами, в которых, надо полагать, по осени набирается вода. Дорога сия уводила в лес, начинавшийся с полупрозрачных нежных березок, но за ними проглядывали темные громадины елей…

– И далеко?

Женщина вновь задумалась.

– С три версты…

Далеко. В прежние-то годы три версты не были расстоянием для Натана Степаныча, случалось ему хаживать и поболе, однако когда то было? Уж верно, не теперь, когда спина все еще ноет, а предательскую ногу мелко подергивает. И ботиночки-то на нем новые, купленные в дорогой обувной лавке, жмут неимоверно. Захотелось пофорсить дурню старому…

Он вздохнул, представив, как будет идти, нести палевый свой чемодан с блескучими латунными ручками, не тяжелый – в нем всего-то две смены белья, запасной костюм, несессер со всякой мелочью и записная книжка. Однако Натан Степаныч знал подлое свойство дороги, когда с каждым пройденным шагом самая легкая ноша тяжелеет…

– А вам чего там? – поинтересовалась женщина, вздыхая.

До вечернего состава было еще часа три… скучно.

– Мне не туда, мне в усадьбу княжескую, – ответил Натан Степаныч, доставая кисет с табаком и бумагу. Папироску скрутил быстро, ловко, и в этом было свое удовольствие, не понятное нынешним любителям сигарет. Быть может, сразу в пачке и проще покупать, однако же разве возможно в тех, машинами сотворенных, папиросах сохранить живой табачный аромат? И само это ощущение, полупрозрачного лепестка бумаги, что ложится на ладонь, сбившегося табака, который надобно размять пальцами, разве оно само по себе не часть древнего ритуала курильщика?

Однако же от взгляда Натана Степаныча не ускользнуло, сколь переменилась женщина при упоминании усадьбы. Побледнела. Помрачнела и сделала попытку отступить, но была остановлена взмахом руки.

– Следователь я, – спокойно сказал Натан Степаныч и представился, как водится, по имени и отчеству. – Послан разобраться в… смерти князя Тавровского.

Мутное дело, непонятное, с мерзковатым душком подтухшего мясца, которое, отерев промасленной тряпицей, норовили всучить за свежее. Сие еще одна привычка Натана Степаныча, появившаяся на склоне лет. Порой дела, самые обыкновенные дела, будь то драка кабацкая или же побои, которыми пьяный супруг жену награждал, или вот убийство, вызывали в воображении его престранные картинки, каковые, по словам молодых и ученых коллег, именовались ассоциациями.

Некто даже пошутил, что, дескать, воображение у Натана Степаныча живое, с таким только полицейские романы писать.

А хоть бы и так.

Воняло дело.

И началось все с вежливой начальственной просьбы. А начальство Натан Степаныч уважал, оно же ценило его, порой в редких приступах откровенности жаловалось на неспособность молодежи к работе, на ее пустоту душевную. И в том виделось особое доверие, обмануть которое не хотелось бы.

– Натан Степаныч, – обратилось начальство, – ты, помнится, давно в отпуске не был?

– Давно.

Семь лет, с той самой поры, как ответила Алевтина Михайловна на робкое его предложение решительным отказом. К чему ему отпуск? В его одинокой, лишенной надежды на перемены жизни, только и осталась, что работа. Ко всему ее, пусть грязную, беспокойную, Натан Степаныч любил.

– Просьба у меня к тебе будет, – начальство прикрыло дверь и покосилось на портрет государя, будто даже за ним, венценосным, подозревало склонность к подслушиванию. – Был у меня старый друг… служили вместе. Потом жизнь развела, меня – сюда, его – отсюда… но переписывались, держались… он мне как-то помог крепко, а долг, сам понимаешь… да и человек он хороший.

Начальство испустило тяжкий вздох.

– Написал он мне. Просил о помощи. Неладное что-то там у него творится. Я хотел сам съездить, разобраться, да… опоздал, Натан Степаныч. Умер он.

– Убийство?

– Да вот… как сказать. Дело-то и вправду мутное. Нашли его рядом с кладбищем. И будто бы умер он со страху, а Алексей в жизни ничего не боялся, более бедового человека я не знаю. Мы на границе вместе с ним были… под обстрелом танцевал… а тут кладбище деревенское. Чего там испугаться мог? Да так, чтоб сердце стало. Оно у него здоровое, я помню, как он хвастался, дескать, Господь только и дал Тавровским, что отменное здоровье и долголетие… пишут, что в карты проигрался, а я знаю, что даже в молодости, когда играют все, Алексей за карточный стол не садился.

Начальство терло руки, точно соскабливая грязь.

– Натан Степаныч, сие просьба, не приказ, и ежели откажешься, то я пойму. Повода дела открывать у меня нет, однако и бросать не хочется. Чуется, мутно все… кого другого не послал бы. У этих, нынешних, никакого разумения, никакой тонкости. Только и способны, что доклады писать да жаловаться… тьфу.

И стоило ли удивляться, что на просьбу начальства Натан Степаныч ответил всем своим согласием? Не только из боязни, что отказом оное оскорбится, сколько искренне желая помочь. Да и еще одна странность возникла за ним в последние годы, полюбились Натану Степанычу непростые дела, чтоб с заковырочкой, с тайным скрытым смыслом, со страстями, каковых, должно быть, в пустой его жизни не хватало. Вот и отправился он, будто бы в отпуск, а на деле – в усадьбу княжескую, с письмом рекомендательным и двумястами рублями серебром, выданными на расходы.

– Нехорошее место, – сказала баба, более не делая попыток сбежать. Она замерла, уставившись на Натана Степановича круглыми глазами, сделавшись вдруг похожей на ту самую рыжую курицу, которая ноне в корзине сидела смирно.

– И чем нехорошее? – поинтересовался Натан Степаныч.

– Нечистое.

Показалось ненадолго, что более ничего случайная эта свидетельница и не скажет, однако женщина, воровато оглядевшись, поманила Натана Степаныча за собой.

Отошли недалече.

– Если Васька спрашивать станет, вы ему скажите, что дорогу показывала… и про то, к кому на постой можно пойти, – попросила она, – а то он не любит, когда…

– Конечно.

Васька, видимо, тот самый мужик с кустистыми бровями, замерший у самых рельсов, поглядывал с недоверием, но беседе не мешал.

– Проклятые они, – с чувством произнесла женщина и прижала сухие руки к груди. – Старый-то князь, пусть и бают, что ведьмаком был, но человечным, добрым, а нынешние – все проклятые… они-то князя и сгубили.

– А поподробней можно?

Подробностей у Зинаиды – так звали свидетельницу – отыскалось превеликое множество, о них-то, а еще о письме князя Алексея Тавровского, которое начальник позволил взять с собою, и думал Натан Степанович, сидя на подводе. Споро стучала по наезженной дороге косматая лошаденка, дремала на копне сена старая собака… Новые Козлы приближались, а с ними, чуял Натан Степанович, приближались и собственные его неприятности.

Чем дальше, тем сильнее становился запах тухлого мяса.

А может, и вправду роман попробовать написать? Не славы ради или денег, но чтобы занять пустоту сердечную?

Ах, Алевтина Михайловна…

Иван пил.

Он помнил, что начал еще на похоронах, а то и раньше. Точно, раньше, когда Машка пропала. Он разозлился и запил, назло ей.

Вот чего ей не хватало?

Об этом Иван спрашивал у отражения, потому как в одиночку пьют только алкоголики, а он не алкоголик, у него настроение. Настроение это держалось до полуночи, и Иван успел ополовинить бутылку с коньяком, кем-то подаренную. Так уж вышло, что алкоголь дарили часто, а еще конфеты, будто он баба. Машка же вечно на диетах сидела, вот и скопились в доме немалые запасы.

К счастью?

Смешно думать о счастье, когда такое произошло… нет, Иван тогда не упился вусмерть, напротив, возникла у него безумная идея Машку найти и попросить прощения. Правда, Иван опять не чувствовал себя виноватым, потому как от рождения черствостью отличался, неспособностью понять движения тонкой Машкиной души. И он, отставив недопитый коньяк – а закусывал конфетами и вроде ничего так было – принялся обзванивать Машкиных подруг.

Врали. Говорили, что была… пила чай… и только-только уехала… в телефоне же батарея села… жалкие попытки прикрыть, но от чего?

Сами-то, небось, названивали…

Не дозвонились.

Машка не явилась и к утру, чего за нею прежде не водилось. Ссора ссорой – ругались, следовало признать, часто – а здравый смысл здравым смыслом. Вот куда она пошла? К родителям? Так они в другом городе обретаются, и о них Машка вспоминала редко. К подругам? Всех вроде обзвонил, стервы порядочные, это да, но вот навряд ли согласятся Машку приютить на день-другой.

Номер в гостинице сняла?

Квартиру на сутки? На это Иван надеялся, злость и обиду давил, и коньяк убрал, потому что работать надо. А для работы требуется голова чистая и ясная, прозрачная, как любила выражаться Машка.

Он ждал.

Названивал каждый час, а равнодушный голос в трубке отвечал, мол, абонент временно недоступен. И ему бы в полицию, да с заявлением… панику поднять, а он ждал.

Дождался вечера и только тогда отправился, потому что знал Машку. Вспыльчивая она, но отходчивая, и сутки где-то пропадать – это на нее не похоже… вот только не поверили.

– К любовнику поехала, – шмыгнул простуженным носом молоденький дежурный. – Или по подружкам прячется. Не волнуйся, сыщется твоя краля.

Сыскалась.

Почти через две недели сыскалась, когда Иван уже сам понял: произошло непоправимое. И это понимание мешало спать. Он ложился, закрывал глаза, притворяясь спящим, но сон не шел, и Иван вскакивал с постели, принимался мерить спальню шагами, выбирался на кухню, садился и курил в открытую форточку.

Машка раздражалась, когда он курил. Курение – это плохо. И Ивану следует бросить, заняться собой, спортзал начать посещать, а не только баню с друзьями… и он, давя окурок в фарфоровом блюдце, поневоле прислушивался, вдруг да раздастся звенящий Машкин голос.

Тишина.

И тапочки ее на каблучках, с розовыми помпонами тихо стоят в углу. Он не убирал ни тапочки, ни халатик с такими же помпонами и мехом, тоже розовым. Ни забытую на столе помаду… пудреницу приоткрытую…

Все было прежним. Только Машка пропала.

Но однажды зазвонил телефон, не сотовый, стационарный древний аппарат, о существовании которого Иван успел позабыть.

Пригласили на опознание.

Тогда он снова достал бутылку коньяка и хлебнул из горла, понимая, что не опьянеет. Одевался тщательно, словно это могло что-то изменить, и ехал, твердя про себя, что это ошибка.

Просто положено так.

Городской морг, расположенный на территории больницы, запомнился острым запахом формалина. Белый кафель, санитар. Тело, прикрытое простыней.

Машкино.

Несомненно, Машкино… но мертвая, она не походила на себя, и Иван долго пристально вглядывался в ее лицо. Хотел прикоснуться, а ему не позволили.

Острые скулы и слегка скошенный подбородок, нос, который она сама считала некрасивым и всерьез задумывалась о ринопластике, вот только Иван был против. И они снова ссорились. Машка не понимала, как можно любить ее вот с этим некрасивым носом. А Иван пытался сказать о том, что начиная себя менять, люди не способны остановиться.

А на щеке у нее царапина виднелась.

Иван спросил, откуда она, но ему не ответили. Он словно перестал быть, исчез, что для санитара, что для полицейского, которому всего-то требовалось подтвердить, что неопознанная гражданка является Маргаритой Алексеевной Рудиенко.

Машке ее имя тоже не нравилось. Тяжеловесное. Она же с рождения не любила тяжеловесности, о чем еще при первой встрече Ивану сказала. Господи, это ведь было совсем недавно, какие-то два года… почти три, Иван кольцо купил.

…В первый раз он забыл о дате, в клинике задержался, и Машка обиделась. Она ведь отсчитывала дни и даже на каком-то форуме поставила линеечку, чтобы все видели – у них с Иваном все всерьез… а он взял и забыл. Пришлось просить прощения, с цветами и рестораном.

На второй год он подарил ей цепочку с подвеской и, наверное, опять сделал что-то не так, потому что Машка подарок приняла с вежливой прохладцей. А сейчас вот кольцо купил.

Ресторан заказал.

И букет из пятидесяти белых роз. Ему сказали, что это – романтично, полсотни роз и кольцо… Машка ведь заговаривала о том, чтобы отношения оформить, а он чего-то опасался, тянул. Об этом думалось по дороге домой. И дома тоже, в пустой прокуренной кухне. Иван открыл форточку и достал новую бутылку…

…Машка выбрала себе платье, но, конечно, она бы передумала и снова стала выбирать. Это женский ритуал, в котором значение имеет не столько результат, сколько процесс.

Платье. Туфли. Чулки с обязательной подвязкой и еще букет невесты. Ресторан, список гостей. Она заговаривала о чужих свадьбах с таким неприкрытым восторгом, что Ивану становилось совестно. Он восторгов не разделял и, наверное, еще поэтому медлил, из-за свадьбы, которую придется пережить, как переживают стихийное бедствие…

Не свадьбу – похороны.

Звонок родителям… и Иван еще не настолько пьян, чтобы ему было все равно, что говорить. Он и говорит, а ему не верят. Потом верят и проклинают, хотя он точно не виноват… наверное, не виноват… подруги по списку. И слезы, вздохи, ахи, любопытство, которое он не способен удовлетворить.

Недовольство.

Почему он, Иван, не выяснил, что произошло?

И вправду, почему? Это ведь не так сложно. Но на его вопросы следователь не отвечает, взгляд отворачивает и бормочет что-то невнятное, обещая разобраться. С кем?

…Приезжают в клинику, долго разговаривают с персоналом, отчего Алла Петровна, старшая медсестра, хватается за сердце и сердечные капли. Она – человек трепетный, и сама мысль, что Ивана Никифоровича подозревают в подобном, приводит ее в ужас. А его и вправду поначалу подозревают, но как-то невсерьез что ли… и в кои-то веки Ивану везет. Алиби есть. Он на операции был…

…А Машку убили.

Странно. Он понимал, что она умерла не сама, но почему-то думал о несчастном случае. Не об убийстве. И когда от него отстали, Иван потянулся за записной книжкой.

…Ольга Александровна, супруга начальника полиции, делала у него подтяжку, и к просьбе его отнеслась со всем пониманием, и стало быть, не только она, если утром у Ивана лежала копия дела. Правда, он понятия не имел, для чего, и когда взъерошенный и явно недовольный следователь сказал:

– Не лезли бы вы.

Иван ответил кивком: понимает и не полезет. Ему просто нужно знать.

Заключение судмедэксперта он читал и перечитывал, пытаясь отрешиться от того, что видел за словами. Колотые раны… резаные раны… неглубокие, на запястьях, на предплечьях, словно кто-то покрывал кожу Машки своеобразным узором.

Фотографии, от которых к горлу подкатывает тошнота.

И этот узор въедается в память, чтобы вернуться в снах. Сны короткие. Иван держится на ногах день и еще день и все-таки отключается, порой за столом, однажды и вовсе обнаружил, что лежит на диване, забравшись под плед, Машкой же купленный.

…Фотографии лежали на полу. И отчет, зачитанный до дыр.

…Изнасилование.

…И семь глубоких проникающих в брюшную полость ранений.

…Потеря крови…

Ей было больно, а Машка боялась боли, и только это останавливало ее от ринопластики. Она бы к другому специалисту обратилась, но вот читала, что ринопластика – это больно, а лекарства не всегда спасают…

Сейчас Иван сделал бы все, что она хотела. Нос? Пускай. Подбородок с ямочкой? Да. Блефаропластика? Как угодно… он бы кроил и перекраивал ее лицо, тело по Машкиному желанию, лишь бы сама она, упрямая женщина, была жива.

Иван плохо помнил похороны. Родители остановились у Машкиной подруги, и та, наверное, рассказала что-то такое, отчего Машкина мама бросилась на Ивана с кулаками. Она стучала по груди, рыдала, выкрикивала проклятия, а Иван думал лишь о том, что Машка пошла в отца. Такая же высокая.

Смуглая.

Она не заслужила такой смерти.

За Машкиными вещами приехала подруга, та самая, которая носила звание лучшей. Она громко сочувствовала и вещи собирала как-то очень уж долго, перемежая сборы с перерывами на кофе. Пыталась напоить Ивана, и он пил, сдабривая кофе коньяком. Подруга вздыхала, гладила его по руке, заглядывала в глаза и говорила, что время лечит, что ей тоже очень Маргошеньки не хватает…

…Машка не любила свое имя, не объясняя причин, просто требовала называть ее Машкой.

А потом подруга уехала, и Иван стал пить.

Кажется, звонили из клиники, предлагали отпуск, и он согласился. Приходили. Пытались встряхнуть, не то сочувствием, не то разговорами, от которых саднило в горле, и приходилось снова пить, уже здоровья ради.

Коньяк. Конфеты.

Иногда ром.

И снова конфеты или шоколад, вкус которого Иван начинал ненавидеть. Сухой хлеб. Сыр закостеневший. И события той, давней ночи, когда они поссорились.

Машка хотела машину. Она ведь училась на права, долго, целых три месяца училась. И сдала, между прочим, с первого раза. Теорию. С вождением сложнее, но Машка старалась.

И машину заслужила.

Разве нет?

Иван был против. Нет, не потому, что денег жалко, деньги были, и на машину хватило бы, но зачем ей, если он и так Машку возит куда скажет? Она чувствует себя зависимой? С каких это пор? И вообще на дороге небезопасно. Даже если Машка научилась водить, в чем он сильно сомневается, там хватает иных, тех, кто водить не научился… и ему не хотелось бы думать, что Машка попадет в аварию…

Ивану собственные аргументы казались вескими.

Машка отвечала слезами. И это ее вечное, «ты меня не любишь», больше напоминающее шантаж. Любит, поэтому и не купит, и плевать, что у всех ее подруг есть, и только Машка без машины. Подруги – вовсе не причина… хотя как раз-то они и причина.

Она будет осторожна?

Конечно, первые дня два… Иван видел таких вот, осторожных… где? В отделении реанимации. Он смеется? А разве похоже, что он смеется? Иван предельно серьезен. И ему плевать на всех Машкиных подруг разом. У них есть мнение? Да и на мнение плевать тоже! И на Машку? Нет, на нее не плевать. Он и вправду любит, поэтому пытается удержать от глупостей, пусть Машка и сопротивляется всячески. Он обозвал ее дурой? Когда? Только что?!

Машке надо успокоиться и взглянуть на вещи здраво. И нечего слезы лить… слезы не помогут. Если ей нужен повод перед подругами своими похвастаться, то Иван шубу купит или вот колечко, сережки… на отдых свозит, хотя, конечно, расписание у него плотное, но кое-что он может перекроить.

А она уперлась.

Машина, машина… и голова еще гудела, день был тяжелым. Иван же в принципе скандалы на дух не переносил, особенно затяжные. Вот и рявкнул, теряя терпение, что если Машке нужна машина, пусть сама на нее и зарабатывает.

И от ее слез в туалет сбежал, громко хлопнув дверью. А когда вышел, то оказалось, что Машки в квартире нет. Наверняка тоже подруги уйти посоветовали. Порой Ивану начинало казаться, что эти подруги знают все обо всем, оттого и живет Иван не с Машкой, а с ними.

Безумие.

Коньяк. И хлебная корка, которую он грызет.

В дверь звонят, настойчиво так звонят и не уйдут, пока Иван не откроет. А он откроет, только до двери доберется. Надо же, казалось, что коньяк не брал. А он взял, и теперь пол шатается. Влево, вправо, и хорошо, там стена, о стену опереться можно. И опершись идти. Шаг за шагом, до двери. Цепочку сбросить… и замки открыть. Машка на все запиралась, утверждая, что в городе неблагоприятная криминогенная обстановка. Вычитала же где-то… и права оказалась. Неблагоприятная.

Криминогенная.

– Здравствуй, – за порогом, прижимая меховую сумочку к груди, стояла Машкина подруга. Как ее звать-то?

Хитрое имя.

Доминика?

Валерия?

Нет, иначе… Иллария! Точно, Иллария, Машка ее еще Ларкой называла.

– Я… мне очень нужно с тобой поговорить.

Иван кивнул, покачнулся, но на ногах устоял. Он подозревал, что говорить сейчас не способен.

– Я войду?

Пришлось пропустить.

Высокая, почти с Ивана ростом. Стрижена коротко и волосы торчат перышками. Лицо худое, с правильными чертами, но подбородок, пожалуй, немного тяжеловат. И нос с горбинкой… наверняка она тоже мечтает убрать эту горбинку. Всем кажется, что если исправить что-то в себе, то и жизнь волшебным образом переменится. Она стянула куртейку из щипаного меха, оставшись в ярком свитерке и джинсиках, облипавших тонкие Ларины ноги.

– Тапочки… возьми… пол холодный, – надсаженным голосом произнес Иван. И подумалось, что прежде он алкоголиков презирал. Слабые люди, не способные с собой справиться, а теперь вот оказалось, что и сам он ничуть не лучше.

– Ты, вероятно, голоден. Я вот… – Иллария подняла пакет. – Пойдем, погрею… ты давно пьешь?

– Давно. Наверное.

– Ничего, это пройдет.

Хотелось бы верить. На кухне Лара окинула взором руины Ивановой жизни и, хмыкнув, открыла окно.

– Что ты…

– Накурено, – пояснила она. – И бардак невозможный. А тебе надо немного протрезветь. Я кофе сварю. Пьешь?

– Пью, – Иван поднял бутылку, в которой еще оставалось на дне.

– Я не про это, – бутылку забрала, содержимое ее отправилось в мойку, окропив груду грязных тарелок. – Разговор будет серьезный, поэтому, будь добр, посиди и не мешай.

От Лары пахло жасмином, и аромат этот удивительным образом ей шел. А все-таки некрасивая. Несмотря на правильные черты лица, на фигуру, которая почти модельная… модельно-плоская… кажется, Лара пыталась пробиться, Машка ведь рассказывала… а он слушал вполуха.

Точно, не получилось в модели… и она в бизнес пошла. А в бизнесе у нее получилось…

Чем она торгует?

Цветами? Духами? Проклятье, забыл.

Она же, надев полотняный фартук, засучила рукава и принялась за уборку.

Посуду – в посудомойку. Мусор – в мусорное ведро, туда же окурки и пустые пачки. Пепел со стола стряхнуть, и содержимое холодильника спровадить вон. Завязать пакет.

– Вынеси, – Лара сунула пакет Ивану в руки. – Я еще плиту протру и будет более-менее порядок… ненавижу бардак.

Он дотащился до мусоропровода и, кое-как запихав пакет в нутро его, долго стоял, прислушиваясь к шорохам. Воняло картофельными очистками и ацетоном. Странно, но от вони полегчало. А Ларка сварила крепкий кофе со специями.

– Садись и пей, – она сунула под нос чашку. Сама же занялась пакетом, из которого появлялись коробочки с китайской лапшой, кажется, еще уткой, рыбой.

– Зачем ты пришла?

От кофе в голове прояснилось.

– Не надо было? – она пригладила взъерошенные волосы. – На работе сказали, что ты в запой ушел. А запои, Иван, чреваты.

…Машка называла его Ванечкой. Или Ванюшей. Или еще Ивашкой, а Иваном – никогда.

– И в тебе проснулась жалость?

– Во мне? – она хмыкнула.

Сама же чай пила. Зеленый. С жасмином.

…Машка купила целый мешок этого чая, потому что полезен и китайский. Пила, морщила носик и вздыхала, все-таки полезные вещи редко оказываются вкусны.

– Во мне проснулось желание выяснить, кто убил Машку, – чай она размешивала серебряной ложечкой на длинном черенке, не заботясь о том, чтобы ложечка не ударялась о стенки чашки. – Ты ешь, ешь… ты еще пьян, но уже вменяем.

Злая. И некрасивая. В Иване даже профессиональный интерес проснулся, как возможно подобное, чтобы лицо с настолько правильными чертами было таким некрасивым? И горбинку с носа ей убирать нельзя, потому как горбинка эта придает лицу индивидуальность. Убери – и останется просто правильное. Некрасивое.

– Возможно, мне следовало бы вмешаться раньше, – она почесала запястье. Тощая рука, бледная кожа и синие вены.

– И ты ешь.

– Я не хочу.

– Ешь, – Иван встал, в шкафу еще оставались чистые тарелки. – Ты тощая.

– Надо же, мне казалось, что это – мое конкурентное преимущество.

– Перед кем?

– Перед остальными женщинами. Сейчас худоба в моде… – она говорила это с улыбкой, вот только взгляд был напряженным, нервным.

– Наплюй на моду, – посоветовал Иван, подвигая к себе коробку с лапшой. И соус имелся, кисло-сладкий. А ей, должно быть, острый по вкусу. Такая женщина должна любить острую еду. Почему он прежде не обращал внимания на Илларию? Впрочем, как и на остальных Машкиных приятельниц. Много их было, и все казались Ивану одинаковыми, пестрыми, шумными и пустоголовыми.

Девочки-однодневки.

– Иван, я прошу: отнесись к тому, что скажу, серьезно, – она потерла переносицу.

Все-таки очаровательная горбинка.

А есть – не ест, нюхает только, и точеные ноздри раздуваются.

– Я была в полиции… да, меня выслушали, но и только… кажется, им все равно… – она говорила отрывисто. И себя обняла. – Я же хочу, чтобы подонок, который сделал с Машкой такое, был наказан… ты, наверное, не знаешь. Мы ведь с детства знакомы… с детского сада… и в школе за одной партой сидели. Сюда поступать поехали… ну и на подиум. Какая провинциальная идиотка не мечтает о том, чтобы покорить подиум?

Щеки вспыхнули румянцем.

– Не получилось?

– Не получилось, – глухо отозвалась она. – Машку сразу отсеяли, сказали, что фигура не та…

И вправду не та, не подиумная. Машка статная была, крупная, грудь четвертого размера. Ей только нос не нравился.

– А мне предложили попробовать… вот два года я и пробовала.

– А она?

– Училась. Поступила… ты же знаешь, педагогический… младшие классы… по-моему, туда всех брали. Родители гордились. Я своим врала. Пока было кому врать.

Она выглядела растерянной и даже несчастной и, словно чувствуя это, злилась.

– Не надо меня жалеть. Спустя два года я поняла, что или брошу, или сдохну. Но, в любом случае, мировая слава мне не грозит. Тогда осталась без денег, без жилья, но с больным желудком и… и куча других проблем имелась. Машка меня выручила. Жила у нее… потом кое-как выкарабкалась…

– Долг отдаешь?

– Вроде того. Она хорошим человеком была. Пустоголовая, конечно. И разбаловал ты ее не в меру. Знаешь, она была из тех, кто абсолютно уверен, что заслуживает лучшего…

– А ты?

– А я из тех, кто знает, что лучшее нужно выгрызать. И если уж выгрыз, то держаться клыками и когтями… как-то вот так.

– Грустно.

Ночной разговор, похмельный. И проснувшийся голод заставляет есть все, Лара так и не притронулась. Поймав вопросительный взгляд, пояснила нехотя:

– Мне нельзя. Но я ж не о том… в общем, последние три месяца с Машкой творилось неладное. Понимаешь, я пыталась ее вразумить. Только она не слушала. Ей все казалось, что ты ее недооцениваешь… не видишь в ней личность…

Она встала.

Проблемы с желудком? Хронический гастрит? Или уже язва, которая залечилась, однако осталась, напоминая о бурном прошлом. А она сильная, если сумела остановиться, вырваться.

Лара подошла к окну и присела на низкий подоконник, сдвинула в угол пустой цветочный горшок.

– В общем… Маша встретила одного человека… я не знаю подробностей, но она была от него в полном восторге. В сети познакомились. Он назвал ее Ариадной, ей это показалось безумно романтичным. Иногда она была… бестолковее, чем обычно. Я предупреждала, что переписка эта ничем хорошим не закончится, только она слышать не хотела. Он же родственная душа! А я не понимаю!

– Тише.

– Извини, – она сунула руки в подмышки и сгорбилась. – Я теперь спрашиваю себя, что было бы, если б я не промолчала? Сказала, к примеру, тебе? Пусть не о письмах, а когда они встретились. Это же измена, а я ненавижу вранье… когда за спиной и вообще… хочешь бросить – бросай, а вот так… извини.

– Ничего.

В похмельной голове информация с трудом укладывалась.

– Прошлый месяц, – подсказала Ларка. – Мой день рожденья… и ночевка у меня же. На самом деле у меня день рожденья осенью.

– И Машка…

– Встречалась со своим… у него ник – Минотавр. А имени она не сказала.

Она потрогала горбинку, точно проверяя, на месте ли та.

– Я просила ее не делать глупостей, потом ведь пожалеет… мало ли в сети проходимцев. Так нет, она горела просто. И если бы я не прикрыла, все равно пошла бы… извини, я понимаю, что это довольно подло, но Машка мне подруга.

А Иван – случайный знакомый.

– В общем, она вернулась утром и совершенно счастливая. Все говорила о том, какой он замечательный, тонкий, понимающий…

Странно, что нет ревности. И обиды тоже нет, хотя должна бы. Машка ему изменяла. Обыкновенная история, житейская… изменяла… Машка.

Не укладывается в голове.

– Они встречались еще дважды или трижды, я не знаю точно. Без моей помощи, если это помощью можно назвать. Она была уверена, что любит его… а я спрашивала, почему тогда тебя не бросает.

Потому что у Ивана были деньги, а у этого ее… Минотавра, не было.

– Она мне отвечала, что еще не время. А потом ее убили.

– И ты думаешь, что сделал это любовник?

Любовник. Мерзкое словечко, которое никак не хочется увязывать ни с Машкой, ни с самим собой.

– А кто еще? Вы ведь поссорились? – Лара сползла с подоконника. – И Машка ушла из дому. Я знаю, что она мне звонила, – были неотвеченные. Я спать уже легла. Со мной иногда случается, что… приступ, и сон – лучшее лекарство. Я тогда звук отключаю.

…Лара не ответила, и Машка, пылая праведным гневом, поспешила к человеку, который, как ей казалось, тонко чувствующий…

А он ее убил.

– Меня допрашивали, – Лара ходила по кухне, заложив руки за спину. – Я рассказала о нем все, что знаю, но знаю я не много. Во-первых, познакомились они в сети. Переписывались. Я читала некоторые его письма, точнее, Машка их мне зачитывала. И ничего в них такого… нет, вру, есть что-то. Он писал то, что женщина хочет услышать.

Она замерла.

– Я еще… с той моей жизни знаю, что когда тебе говорят именно то, что ты хочешь услышать, пора делать ноги. Я пыталась до Машки достучаться, напомнить, что вроде как она с тобой живет…

– Не напомнилось?

– Не напомнилось, – согласилась Ларка. – Тебя ведь часто и подолгу дома нет. И вообще ты, Иван, черствая личность. Скупая на эмоции.

Да? А ему казалось, что у них с Машкой все замечательно. К свадьбе идет… давно идет, но не придет. А ссоры – это мелочь, на самом-то деле какие пары не ссорятся?

– Ты не романтичен, – Иллария провела ладонями по волосам. – Не обижайся, пожалуйста, я просто пытаюсь тебе объяснить. Машка… она хорошая была, но девочка… то есть девушка… ее всю жизнь холили и лелеяли… и не подумай, что я завидую… черт, а я и вправду порой завидовала. Ей ведь все легко доставалось. А у меня язва и вечные проблемы. Но не в них дело, да? В том, что она быстро привыкала к хорошему. И да, тебя любила, а ты любил ее. Только так, по-тихому, любить скучно. Ей нужны были эмоции, чтобы гореть, пылать и босиком по снегу… она бы побегала и вернулась.

Сбивчивая речь. И лапша закончилась. Курица в кисло-сладком соусе тоже, а Иван не насытился. Он вдруг подумал, что очень и очень давно не ел.

Пил только.

– Иногда проще человеку дать то, что он хочет, чтобы он убедился, что ему это точно не нужно… она поэтому с тобой не рвала. Где-то в глубине души подозревала, что…

– Романтикой сыт не будешь.

Обида? Скорее понимание. И Машка, которая вовсе не Машка – Маргарита по паспорту, искала не светлых чистых чувств, но банальной выгоды. Машины вот или колечка очередного. Колечек у нее целая шкатулка набралась.

– Может, и так. Не мне судить, – жестко сказала Лара. – Но я о нем не договорила. Во-вторых, он немолод, во всяком случае, ему за тридцать точно. Но не старше пятидесяти. Он неплохо изучил женщин, значит, есть кое-какой жизненный опыт. Ну а верхняя планка – элементарное Машкино восприятие мира. Для нее пятьдесят лет – глубокая старость. Романтичный же любовник старым быть не может. В-третьих, он хорошо образован. Он писал ей стихи, не Пушкина, не Лермонтова… испанские поэты шестнадцатого века… но это ладно, он вставлял в письма цитаты, которые смотрелись вполне естественно, на своем месте, а это тоже уметь надо. И еще, Машка у него не первая. Думаю, не последняя.

– Откуда знаешь?

– Что не первая? Старые связи. Четвертый труп за год. А что не последняя, так подобные твари сами не останавливаются.

И поэтому она, черноволосая, взъерошенная, мерит шагами чужую кухню, мнет старый фартук, чересчур большой для нее, пытаясь делать чужую работу.

– В полиции меня выслушали, но… они медленно работают, – Ларка все же села и облокотилась на стол. Тонкие руки, болезненные.

– И поэтому ты пришла ко мне?

– Не поэтому, – она упрямо тряхнула головой. – Погоди.

Неусидчивая женщина, вечно в стремлении, и сейчас сбежала, чтобы вернуться с планшетом.

– Три дня тому назад я зарегистрировалась на сайте знакомств… том, где Машка бывала…

Розовая страница с сердечками и голубями, было в этом рисунке что-то невыносимо карамельное.

– А вчера он мне написал.

…Драгоценная Ариадна, в лабиринте моей жизни мне не хватает твоей путеводной нити. И тьма смотрит на нас глазами чудовищ. Позволь мне стать твоей защитой. Минотавр.

– Красиво, – Иван понятия не имел, что еще сказать.

И вправду красиво. Машке бы понравилось. Ей нравились вычурные вещи и слова, в которых имелся скрытый смысл, а Иван таких слов не знал, он говорил просто… и недопонял, недодал…

– Я ему ответила.

На аватаре – черный круторогий бык. И лиловый глаз его смотрит на Ивана, насмехается.

– Я подумала, что раз уж он так хорошо знает мифы, то не пройдет мимо…

– Ты с ума сошла, – Иван потер щеку.

Щетина отросла. Он брился… перед похоронами вроде брился…

– Я хочу его остановить, – Ларка погладила фотографию. – Ради Машки. И я предлагала полиции…

– А они тебя послали подальше. И правильно сделали.

Упрямая женщина. Губы поджала, острый подбородок выпятила, такая не отступится. И сама полезет, доказывая, что способна… а она и вправду способна.

– Ты понимаешь, что это опасно? Что если он и вправду убийца, то и тебе шею свернет?

Понимает. Молчит. Ждет. И когда ожидание затягивается, задает вопрос:

– Ты меня подстрахуешь?

Вопрос, на который Ивану следует ответить правильно. Иначе эта невозможная женщина уйдет, чтобы полезть в логово маньяка в одиночку.

– Да.

– Хорошо, – она улыбнулась. – Я знала, что ты сильный. Только не пей больше, ладно?

Утром Женька обнаружила, что за квартирой следят.

Серебристый «Ниссан» припарковался, забравшись передними колесами на клумбу. Бритоголовый парень равнодушно разглядывал раздавленные тюльпаны, и пару рыжих кошек, что обретались в подвалах, и сам дом. Но стоило в окне появиться Женьке, как парень ручкой помахал.

– Вот придурок, – сказала Лариска, потягиваясь. – Это я про твоего…

Она зевнула и почесала живот. Спросонья Лариска была мягкой и добродушной, она гремела посудой, пытаясь сообразить, что приготовить на завтрак и вообще, хочет ли она завтракать…

– Ларис, – Женька села в уголочке кухни, из которого было видно окно и треклятый «Ниссан». – Он что, вправду за нами…

– За тобой.

– За мной следит?

– Вправду, – Лариска выставила пачку диетических хлопьев с отрубями, обезжиренное молоко и совершенно недиетический сахар. – Ешь. И будем думать. Да не дергайся ты, от этого козла мы быстро избавимся, а там пускай себе ищет…

– Ларис, а он тебя…

– Не полезет, не посмеет.

Хлопья без сахара имели омерзительный вкус, словно Женька опилки жевала.

Ничего. Жевала. Молчала.

Думала.

– Так, тебе надо запас вещей сделать. И продуктов.

– У меня деньги есть… – она брала на поездку к родителям, стыдно признаться, но взяла тайком, потому что драгоценный не преминул бы упрекнуть. Наверное, он имел право, если зарабатывал, но ведь он сам хотел, чтобы Женька дома сидела.

– Есть – это хорошо, – Лариска грызла хлопья, а взгляд ее блуждал по кухне. – В общем так, заедем по дороге в Михеевку, там супермаркет открыли. Купим тебе всякой ерунды, а шмотки сейчас на антресоли глянем. Помнится, раньше у нас один размер был…

Вещи с антресолей неуловимо пахли пылью и антресолями. Мерзкий раздражающий запах, отвращение к которому Женька попыталась скрыть. Надо же, она отвыкла от чужих вещей, а в студенческие времена частенько случалось с Ларкой меняться… и свитер этот вязаный Женька помнит. И джинсы с потертыми коленями, а вот заплатку – нет. Платьице шерстяное, слегка растянувшееся, но Ларка отложила его в сторону, сказав:

– Для деревни сойдет. Не дрожи, Женька, вот отделаемся от твоего урода морального, и заживешь ты со страшной силой…

Женька фыркнула и, не выдержав, расхохоталась.

Заживет. Как есть, со страшной силой заживет.

Вещи Лариска складывала в клетчатую сумку, не переставая говорить, и нарочито бодрый тон ее внушал Женьке подозрения. А потом зазвонил телефон. И Женька трубку взяла по привычке и еще потому, что знала, насколько упертым может быть драгоценный.

– Привет, – сказал он так, словно вчерашнего дня с изменой, побегом и выяснением отношений на чужой лестничной площадке не было вовсе.

– Привет.

Лариска нахмурилась.

– И что ты мне скажешь? – игриво поинтересовался драгоценный.

– То же, что и вчера. Я не вернусь.

– Женечка, ты глупости делаешь, – мягкий упрек, от которого поневоле начинает казаться, что да, она, Женька, капризничает, а драгоценный терпеливо капризы сносит. – Ты же не выживешь одна. Ты же привыкла…

Голос его журчал, а Женька с тоской думала, что и вправду привыкла. К квартире, в которой просторно и спокойно. К размеренным дням, к фитнес-центру, массажисту, спа-салону и своему парикмахеру, к маникюрше Светочке, любившей поболтать. К кафе и магазинам. К тому, что проблем с деньгами не бывает, а решаются они одним звонком драгоценному.

И к нему привыкла.

К нотациям, которые он принимался читать под настроение. А настроение это случалось частенько, и нотации были длинные, скучные, но Женька кивала. Почему бы нет, если ему приятно? Привыкла к его белым рубашкам – их следовало стирать в режиме деликатной стирки, а гладить непременно с воротничка и через тонкую марлю. К брюкам… она научилась делать идеальные стрелки.

Привыкла к совместным выходам в свет, правда, полюбить их так и не смогла… как знать, вдруг она привыкнет и к изменам?

И к пощечинам?

– Я… кого-нибудь пришлю за вещами, – сглотнув, сказала Женька, стараясь, чтобы голос звучал твердо, решительно.

– За какими вещами? – неискренне удивился драгоценный.

– За моими.

– Дорогая, а разве у тебя есть «твои» вещи? Помнится мне, все было куплено на мои деньги, а значит, и принадлежит мне…

Все: юбки до колена, выше нельзя, потому как неприлично. Строгие блузки, которые самой Женьке казались учительскими. И полушубок из норки. Ботиночки на невысоком устойчивом каблуке… надо думать и белье… и колготы… и сама Женька.

Тошно стало.

– Не дуйся, – хохотнул драгоценный в трубку. – Возвращайся и владей. А хочешь, поедем и шубу купим? Соболиную? Или колечко? Хотя ты колечки не носишь, а я вот недавно видел гарнитур с сапфирами. Твоим глазам пойдет.

– У меня зеленые глаза.

– Да? Ну тогда с изумрудами. Какая разница?

Наверное, никакой. И если Женька проявит благоразумие, то драгоценный не станет больше напоминать о побеге. Он притворится, будто этого побега не было, а она – что не было измены.

И будут они вместе жить-поживать…

Нет уж.

– Извини, – иррационально Женька чувствовала себя виноватой, как всегда, когда отвлекала драгоценного от важных дел. – Но я действительно не вернусь.

– Посмотрим, – беззлобно сказал он и отключился.

А Женька всхлипнула и заморгала часто-часто, прогоняя слезы. Ну вот в кого она такая… дурында.

– Не реви, – сказала Лариска, сунув в руки вязаный шарф. – Собирайся. Нам еще от этого… охранничка избавляться.

Не жизнь, а кино, боевик с Евгенией в главной роли.

Спуск.

И Игорек с шестого этажа сопровождением, он толстый и неторопливый. Игорек переваливается со ступеньки на ступеньку, тяжко отфыркиваясь…

…Сумоист. И хозяин огромного мастиффа со складчатой мордой и обрезанными острыми ушами.

Мастифф тоже переваливается и фыркает едва ли не громче хозяина.

А Лариска, взяв Игорька под руку, нашептывает что-то, небось, жалуется. Женьке же остается следом идти, придерживая раздутую – того и гляди по швам расползется – сумку. Сумка тяжелая, но Женька терпит.

И тоже фыркает.

Разбаловалась она на чужой-то шее…

Во дворе светило солнышко, яркое, июльское. Оно раскалило асфальт, и воздух пах бензином, еще липовым цветом и мусоркой. Привычные запахи старого двора.

– Подержи, – Игорек сунул Лариске поводок. Сам же неторопливо – он все делал неторопливо – направился к «Ниссану». Хозяин того, завидев Женьку, выбрался из машины.

– Девка поедет со мной, – сказал он, глядя в глаза Игорьку.

Девка? Женькины щеки полыхнули. Она девка?..

– Ты зачем цветочки поломал? – вежливо поинтересовался Игорек.

– Чего?

– Того, – Игорек положил руку на плечо парня. – Ты приехал в чужой двор. К чужому дому. А ведешь себя, точно хозяин. Это неправильно, друг.

Игорек улыбался. Он выглядел дружелюбным и беззащитным, и парень стряхнул пухлую руку его с плеча.

– А ты че, за дежурного?

– Вроде того. Убери машину. А лучше уезжай.

– Кому лучше?

– Тебе. Нам. Всем. Люди должны помогать друг другу. Разве не так?

– Так, – хохотнул парень, разминая руки.

– Вот и помоги мне, свали так, чтоб глаза мои тебя не видели.

Он ударил коротко, без замаха, уверенный, что этого удара хватит. Игорек даже не покачнулся, он лишь вздохнул, и мастифф на поводке Лариски тоже вздохнул.

Женька поставила сумку на землю.

То, что будет дальше, она видела не раз, правда, давно, когда Игорек, который с детства отличался полнотой, только-только начал заниматься сумо. И в школе находилось много желающих его поддразнить. Это было по-своему красиво… Игорек умел двигаться быстро.

И парень вряд ли понял, как оказался на земле… просто оказался. И просто рассвирепел…

– Ну ты, жирная скотина…

– Пойдем, Женька, они тут надолго. Игорек развлекаться будет.

Лариска спустила мастифа с поводка, и тот лег в тени лавки, зевнул, всем своим видом показывая, что женщина права, хозяин будет развлекаться.

И отвлекать.

Он позволит этому, в джинсе, нападать снова и снова, всякий раз стряхивая его и дожидаясь, когда противник поднимется. Он будет двигаться неторопливо, нарочито неуклюже, заставляя парня беситься от ярости…

Пускай.

Ларискина машина воняла кожей и ванилью. Сумку Женька закинула на заднее сиденье, с переднего же убрала мятые салфетки, каталог косметической фирмы и забытую Лариской булочку.

На солнцепеке машина раскалилась, и дышать в ней было невозможно.

– Сейчас остынем, – пообещала Лариска. – Окно открой, чтоб ветерок… прокатимся. Мы поедем, мы помчимся…

На выезде со двора Женька обернулась, как раз, чтобы увидеть Игорька, который приобнял соперника и что-то терпеливо, мягко ему втолковывал.

Никак цветочки сажать заставит.

До Михеевки молчали. Женька старалась не думать о том, как станет жить, чувствуя страх и странную опустошенность. Ей вдруг захотелось вернуться.

Изменил?

Все изменяют или во всяком случае почти все. Разве это повод? А драгоценный не пьет. Он занудный, но щедрый, и простит, и постарается сделать так, чтобы Женька про другие измены не знала. А о чем не знаешь, о том не болит.

Так стоит ли менять что-то?

Сытая ведь, спокойная жизнь… и многие, надрываясь на двух работах, мечтают о такой.

– Если разревешься, – буркнула Лариска, – я тебе в нос дам.

Михеевка оказалась поселком городского типа, в котором пятиэтажные хрущевки мирно уживались с деревянными домами, широкими подворьями и ярким супермаркетом. Правда, на стоянке паслась коза, но она тоже вписывалась в местный пейзаж.

Денег хватило на хозяйственные мелочи и запас продуктов, и Женька впервые за долгое время выбирала вещи по их цене. Неприятно.

– Ничего, – сказала Лариска, выхватывая корзину. – Поживешь – привыкнешь.

Женька промолчала. А и вправду, привыкнет.

…Так называемая дача, которой предстояло стать Женькиным убежищем на ближайший месяц, а то и дольше – почему-то ей казалось, что за месяц драгоценный вряд ли успокоится – находилась в маленькой деревушке с говорящим названием Новые Козлы. Лариска утверждала, что ударение следует ставить на первый слог, и это радикально меняет смысл слова, но какой-то шутник пририсовал букве «о» козлиные рога. В царские времена деревенька славилась кружевницами, но после революции промысел этот сошел на нет за отсутствием рынка сбыта, трудовая артель была превращена в колхоз имени Ленина, который и просуществовал до середины девяностых.

– Теперь-то тут мало кто живет, – Лариска снизила скорость. Ее машина не ехала – кралась, переваливаясь из ямы в яму. – Вон в том доме, видишь, с зеленой черепицей… баба Галя… у нее внук – бандит. Нет, я не встречала, но все об этом знают… а вон тот, ага, красненький…

…Дом и вправду был выкрашен в ярко-алый цвет.

– Там Сигизмунд Иванович… ты его не помнишь, наверное, но раньше он с нами в доме жил, а потом уехал, вроде как в народ ушел… ну да познакомитесь, увидишь, он первым припрется. А налево глянь…

Обыкновенный кирпичный дом.

– Антонины Гавриловны изба, местной ведьмы… нет, я-то в такое не верю, но люди ее уважают. Ну она еще фельдшером раньше была, а потом как-то травками увлеклась… вообще место здесь хорошее. И многие, которые в город уехали, да почти все и уехали…

Широкое русло улицы, покосившиеся заборы.

Деревня выглядела мертвой, и это, признаться, пугало Женьку. Она вцепилась в сумку, мысленно приказав себе не паниковать.

– …Так вот, уехать уехали, а участки держат. Сейчас-то если продавать, то копейки выручишь, а ходят слухи, что дачники расширяться станут… там, за леском поселок имеется приблатненный. Если интересно будет – сходи… такие дома, не дома – чисто замки… короче, если те будут расширяться, то сюда, не к городу же им. И тогда земля в цене подскочит конкретно. Вот этого все ждут.

– И ты?

– И я, – мотнула головой Лариска. – Чем я хуже? Я, может, тоже мечтаю куш сорвать. Квартирку бы разменяла с доплатой. Или ремонт сделала. В общем, нашла бы как использовать. Во! А это Ильина дом… ну ты Ильина не знаешь, а я тебе скажу… мужик суперский! И холостой, заметь.

Данное обстоятельство меньше всего Женьку трогало. Она еще от драгоценного не отошла, а Лариска уже нового сватает. Нет уж, пора становиться самостоятельной, а уже потом и жениха искать.

Дорога вильнула влево, огибая высокий каменный забор. И Лариска притормозила.

– Надо же… а весной еще обычный стоял. Ильин решил тут строиться… ему вроде как от бабки хата досталась, вот он потихоньку ее и… кстати, солидный человек, пластический хирург… только странно.

– Что?

– Дым не идет. Он обычно на выходные приезжает, если свободен. Говорит, здесь отдыхается хорошо…

От Женьки требовалось кивать.

Она постепенно свыкалась и с местом, оказавшимся не столь уж жутким, как ей представлялось вначале, и с самой мыслью о том, что именно в Малых Козлах ей предстоит начать новую жизнь.

Машина остановилась перед белым каменным забором… нет, забор был белым когда-то, но зимние холода и весенние дожди побелку облизали.

– Приехали, – возвестила Лариска. – Вот моя дача…

– Это же…

Женька икнула.

– Кладбище.

За забором виднелись кресты и памятники.

– Я ж спрашивала, боишься ли ты покойников, – Лариска вышла и потянулась. – Воздух хороший здесь, чистый… там дальше тропка есть, к озеру. Сходи. Только учти, его ключи питают, поэтому вода холодная.

Кладбище.

Старое кладбище, заросшее лебедой и бурьяном. Деревья-свечи по периметру охраной, и разлапистая низкая черешня выглядывает из-за ограды. Тонкие ветви ее согнулись под тяжестью ягод, и Лариска, собрав горсть, протянула:

– Хочешь?

– А… можно?

– Отчего нельзя? Отомри, кладбище как кладбище… обыкновенное. Вообще тут давненько не хоронят, а когда-то со всего района возили. Жень, ну ты что?

– Я буду жить на кладбище?

– Ну… да, – Лариска вытащила из багажника сумку. – Или у тебя есть возражения?

Возражения у Женьки были, но какие-то несерьезные. Она ведь человек разумный, и разум этот утверждает, что нормальные люди не боятся кладбищ, тем более старых… подумаешь… это просто место… конечно, куда приятней, когда окна твоего дома выходят, к примеру, на озеро, но и кладбище – всего-навсего пейзаж.

– Да не трясись ты. Идем.

Лариска бодро зашагала по изрядно заросшей тропе.

– Вообще раньше тут церковь стояла… видишь вон?

Остатки часовни возвышались гнилым желтым зубом.

– При ней, конечно, батюшка… типа мой предок. Потом церковь снесли, батюшку расстрелять хотели, но он сам помер. А вдове повезло, не тронули. Она и осталась при кладбище, навроде как смотрительницей… кстати, тут не так и плохо, только привыкнуть надо.

Женька полагала, что привыкать ей придется долго.

Кладбище пахло землей, травой и еще цветами. Кусты шиповника, некогда, надо полагать, аккуратные, переплелись ветвями, создавая колючую стену, из-за которой выглядывал черный обелиск. Разросшаяся рудбекия, крупная, с желтыми цветами, манила бабочек.

Красиво, пожалуй… если бы не кресты, что виднелись по-над травяным морем.

– Мы когда-то тут в прятки играли… а еще склеп есть, он вообще древний… где-то там, – Лариска махнула рукой в направлении леса, что сине-зеленой каймой виднелся вдали. – Туда лучше не заглядывать.

– Почему?

– Древний, говорю. Обвалившийся. Конечно, если тебе на кости поглядеть охота…

– Неохота.

– Тогда не суйся, – Лариска подошла к дому. – Вот твои владения.

Дом старый, но ухоженный, деревянный, под двускатной крышей. На серой черепице виднеются моховые латки, окна укрыты резными наличниками. Блестят жестяные водостоки, покачиваются зеленые стебли лилий, укрывая лавочку, и малина стелется по дорожке.

Дом выглядел уютным.

– Я тут уже недели две не была, – призналась Лариска. Присев у порога, она подняла камень, а из-под камня вытащила ключ. – Так что проветрить нужно. Вода здесь есть, а готовить надо на газу. Баллон заправлен доверху, и в сарае запасной имеется.

В сенях пахло плесенью, и Лариска оставила дверь открытой.

– Комнаты две. Конечно, не твои хоромы, но думаю, хватит…

Деревянный пол, выкрашенный рыжей краской, старое трюмо с зеркалом, прикрытым простыней. Стол. Ваза. И башня из запылившихся тарелок.

– Кровать на пружинах, но вроде нормальная. Перину я проветривала…

Металлическая кровать с шишечками, точь-в-точь как та, которую мама на дачу отвезла, а потом кровать и с дачи исчезла, сменившись куда более современной тахтой. В доме неуловимо пахнет сеном.

– Печь можешь растапливать, если хочешь, торфобрикета запас есть, но как по мне, так летом оно без надобности.

…Печь белая, солидная, с черным зевом и раскрытыми заслонками. На натянутых вдоль печного бока нитях висят полотенца.

– …Вот газ, смотри…

Плита о двух конфорках. Посуда.

– Ну, удобства, сама понимаешь, на улице, – Лариска осмотрелась. – В общем, разберешься. А если не разберешься, то звони.

Конечно.

Позвонит. И разберется. То есть сначала разберется, а потом позвонит… и уже охота назад попроситься. Есть ведь другие варианты. Например, можно квартиру снять, где-нибудь в городе… правда, у Женьки денег не так много осталось, но если попросить родителей… объяснить родителям.

– Что-то ты совсем скуксилась, подруга, – Лариска покачала головой. – В общем, так, я сейчас схожу к старухе, она тут вместо старосты, скажу, пусть тебя сторожем на месяцок оформит.

– Кем?

– Сторожем. Да отомри ты! Все одно на кладбище живешь. Работа – не бей лежачего. Хоронить тут не хоронят уже лет двадцать. Деревенька тихая, чужаков нет. Просто ставка имеется, вот и… заплатят, конечно, копейки, но тебе и это надо. Для начала. Ну, обживайся…

И Лариска ушла.

Сразу стало не по себе. Старый дом, очнувшись от дремы, приглядывался к Женьке. Он видел ее насквозь вместе с нелепыми страхами, сомнениями и желанием вернуться к прежней, уже недоступной жизни.

– Я справлюсь, – сказала Женька, расстегивая молнию на сумке. – Я сильная…

Прозвучало донельзя жалко.

Аня научилась чувствовать его появления задолго до того, как раздастся звук шагов. Просто в комнате что-то неуловимо менялось.

Моргала лампочка. И отвратительная белизна кафеля тускнела. Само дыхание сбивалось. Ему нравился страх, человеку, который скрывал свое лицо за детской маской. Ане вспомнился стишок: идет бычок, качается, вздыхает на ходу…

…Минотавр вздыхал шумно, как-то картинно.

Проворачивал ключ в замке.

И говорил:

– Я вернулся.

Он приносил с собой еду и воду и поил, прижав к губам горлышко бутылки. Аня глотала. Потом покорно открывала рот, а Минотавр запихивал в него кусочки вареного мяса. Мясо было жестким, и Аня с трудом прожевывала его, он же смотрел.

Любовался.

…Быть может, если все так и продолжится, Аня сумеет сбежать? Ведь развязал же он ее после первого разговора?

– Я… – она сглотнула, пусть в горле и пересохло. Воду и еду он уносил с собой. – Я рада, что ты, наконец, появился. Мне здесь… так страшно.

Она почти не соврала.

Страшно.

Жутко. И лампочка светит постоянно. Выложенная белым кафелем клетка невелика: пять на пять шагов. Потолок высокий. Жгут провода. Лампа. И лестница наверх. Десяток ступеней, которые заканчиваются дверью.

– Ты пыталась убежать, – с упреком произнес Минотавр и легонько хлопнул по губам.

– Нет!

– Да, – он снова ударил, уже сильнее, и Аня поспешно облизала губы. – Ты поднялась по лестнице…

…Следит?

Как она раньше не подумала. Конечно, следит. Спрятал камеры и… и да, она пыталась сбежать. А кто бы на ее месте не попытался? Ей казалось, что если дверь обыкновенная, то Аня с нею справится. А дверь оказалась железной, гладкой. С внутренней стороны не было ни ручки, ни даже ячейки замка. И Аня сидела у этой двери, скреблась, едва не воя от отчаяния.

– Прости. Я больше не буду.

Она склонила голову, и это понравилось Минотавру.

– Пить хочешь? – почти нормальным голосом спросил он.

– Да.

– Пей.

Бутылку в руки снова не дал. Смотрел, как Аня глотает, жадно, стараясь не пролить ни капли, а вода течет по щекам, подбородку.

…Ее ищут. Должны были хватиться. Сколько дней прошло? Аня не знает. Здесь, в белой комнате, нет ни дня, ни ночи. И лампа светит одинаково, и ощущения все смешались… и Минотавр приходит… сколько раз в день?

…Но должны были хватиться. Аня рассказала о свидании Ольке, а Олька могла решить, что Аня осталась у нового старого знакомого и прикроет перед мамой… но ведь через день или через два забеспокоится…

– Тебя не найдут здесь, – он словно заглянул во всполошенные мысли Анны. – Об этом месте мало кому известно.

– Ты готовился?

– Конечно, – он отобрал бутылку, в которой еще оставалось глотка два.

…От жажды он ей умереть не позволит.

И от голода.

Что приготовил? И нужно ли Ане знать? Неизвестность, конечно, страшит, но сейчас у нее хотя бы надежда имеется. А надежда – само по себе много. Аня раньше не представляла, насколько много…

– Мне нравится, что ты не плачешь, как другие.

– А были другие?

Он поднес к губам кусок мяса, и Аня раскрыла рот. В конце концов, вдруг да правы те, кто рассказывает, будто маньяк способен жертву пожалеть? Нет, Ане не нужна жалость, но… если он привыкнет, если Аня понравится ему, то…

– Были, – он произнес это с затаенной гордостью.

Сумасшедший.

– Расскажи.

– Зачем?

– Просто интересно… – Аня с трудом разжевала кусок. Готовил он отвратительно, и мясо несоленое, лишенное приправ, было почти несъедобно. Впрочем, в ее ли положении капризничать?

– Я их убил.

В этом Аня не сомневалась. И цепляясь за нить странной их беседы, спросила:

– И меня ты… собираешься?

Он не ответил, но заткнул рот куском мяса.

– Тавр, любимец Миноса, был родом из земли Пут. Никто не знает, где эта земля, о ней упоминается лишь единожды. И есть мнение, что земли этой вовсе не существовало. Прежде люди полагали мир иным, плоским и огромным, населенным самыми причудливыми существами. И сам Тавр, называвший себя потомком северных варваров, вряд ли был в полной мере человеком.

Аня раскрывала рот.

Жевала. Слушала. Она была внимательна, как никогда прежде. Ей очень не хотелось умирать.

– Он появился на Крите, когда Минос был еще мал. И уже тогда того поразила не только сила его, но и нечеловеческая жестокость. Тавр не щадил ни сильных, ни слабых, ни стариков, ни детей, ни женщин, ни мужчин, он готов был убить любого, на кого укажет царь. Собачья верность.

Слушала. И жевала. Смотрела в бледные глаза, которые вспыхивали, потому что та, давняя история, тревожила Минотавра.

Кем он себя вообразил? Помесью быка и человека? Или же древним варваром из земли Пут?

– Минос эту верность оценил. Он приблизил варвара к себе, наделив немалой властью. Многие полагали это опасным, потому как вдруг да взбредет Тавру избавиться и от самого Миноса? Но царь был уверен в своем любимце. И ради него затевал игры. Всякий свободный человек мог бросить Тавру вызов. Если побеждал, то получал все имущество варвара, а оно было немалым. А если проигрывал, то оставался во власти его на семь лет… говорят, что многие афиняне пытались одолеть Тавра. Отсюда и пошла легенда об афинских юношах и девушках, которых отдавали на растерзание ужасному чудовищу.

Он отставил опустевшую тарелку и неожиданно погладил Аню по волосам.

– На самом деле он вовсе не был чудовищем. Человеком – да. Сильным. Свирепым. И верным. А что как не верность заслуживает похвалы?

– Ты… много о нем знаешь.

– Да, – это было произнесено без гордости. – Я должен. Я его наследник.

И Минотавр поднялся.

– Быком Тавра прозвали из-за шлема, украшенного рогами дикого тура… полагаю, ему нравилось.

Он ушел. Как-то очень быстро ушел, забыв бутылку с недопитой водой. Прежде за ним подобного не водилось. И стало быть, сама эта история действительно волновала его.

Аня встала на корточки и, добравшись до бутылки, прижала ее к животу.

Она выберется.

Обязательно.

Иллария на ночь не осталась. Наверное, это было правильно, но теперь после ее ухода Иван чувствовал себя… брошенным? Тоска навалилась, глухая, волчья. Впору и вправду на луну завыть, да с переливами. Или напиться, но он слово дал, что пить не станет. Но Лара не поверила и последнюю бутылку с собой забрала. Бессмыслица какая… если совсем невмоготу станет, то магазин рядом. Машке он не нравился, маленький, а Иван, напротив, неудобно себя в супермаркетах чувствовал, слишком много всего вокруг, и в результате вечно он что-то забывал.

Машки нет.

Она ушла к любовнику…

В голове не укладывалось. Машка и любовник. Она же была такой… искренней. Светлой. Девочка его… а может, сочинила все Ларка? Тощая завистливая женщина.

Чего ради?

Просто так… кто их, женщин, поймет?

Но не спокойно. Явилась. Растревожила рану. И исчезла, будто так и надо… выпить не оставила.

Что оставила?

Запах духов, цветочно-горьковатый, навязчивый. Иван раздраженно открыл окна. И теплый летний воздух запах вымел, но стало еще хуже. А ведь уснуть не выйдет, до утра еще долго и…

…И все можно проверить. Вот он, Машкин ноут, розовый, аккуратный, стоит на краю туалетного столика. Странно, что не изъяли, но пока не изъяли, то…

…Валентин ответил сразу. И просьбу выслушав, буркнул.

– Сейчас буду.

Он и вправду появился очень быстро, от чая – больше гостю предложить было нечего – отказался, только попросил:

– Не маячь. И это… соболезную.

Иван кивнул. Он убрался на кухню и там сидел, курил сигарету от сигареты, подгоняя сердце никотиновой отравой. Валентин, провозившись с полчаса – а показалось, вечность в растянутом сигаретами времени, – появился на кухне.

– Короче, вскрыл. Только это, Ивашка, ты сам думай, оно тебе надо?

Думал. Все это время думал, и после ухода Валентина тоже, целых пять минут, а может, все десять. Что он хочет найти? Пикантные фотографии? Или адрес соперника? Признание его в убийстве?

…Письма… десятки писем, некоторые короткие, по строчке или две.

Привет…

…Если бы ты знал, как я соскучилась.

…Вчера весь день ждала от тебя письма, а ты… хотя бы строчку…

…Здравствуй, я много думала о том, что ты сказал… люди и вправду должны испытывать прежде всего духовную близость и…

…С удивлением и улыбкой вспоминаю нашу первую встречу. Неужели и вправду я была столь надменна, как ты говоришь? Мне и смешно, и стыдно. Да, признаться, я ненавижу деревню, особенно такую, как Козлы. Козлы – они козлы и есть, как ударение ни ставь. И мне не понятна его привязанность к этому месту. Конечно, ты станешь возражать, говорить об исторических корнях, с которыми никак нельзя обрывать связь, но это не мои корни. Ильина. У меня же Козлы ассоциируются с той печальной умирающей деревней, которая есть ничто иное, как воплощение полной социальной деградации. Грязь, забвение и тихий алкоголизм.

Иван потер глаза и перечитал письмо.

Малые Козлы он любил нежной детской любовью, круто замешенной на ярких воспоминаниях. Солнце. Лето. Клубника в огороде, которую бабка Ивана собирала в оловянную солдатскую миску. И всякий раз миска набиралась с верхом. Клубника у бабки была особенная, сладкая и с дурманящим ароматом. Пусть и мелкая, но она была несоизмеримо вкусней покупной. И Ивашка, кое-как ополоснув клубнику, забирался с миской на старый сундук, доставал книгу, читанную дважды, а то и трижды, но все равно интересную…

В деревне он был свободен.

От школы с ее холодным противостоянием и драками, в которых Ивашке катастрофически не везло: то и дело били. А если не били, то рвали одежду. И мама хмурилась, наливалась недовольством, краснела. На следующий день она шла к классной руководительнице и долго, муторно рассказывала о бедах Ивана.

Ивашку же называли стукачом. Он никому ничего не говорил, но все равно… в городе было душно, что осенью, что зимой. И от духоты, от сырости вечной он заболевал и болел подолгу, получая удовольствие от самого процесса. Особенно когда мать, устав от бесконечных больничных, стала оставлять Ивашку одного. В пустой квартире было спокойно.

Ивашка ел. Спал.

Читал.

Сам с собой раскладывал домино. Или разыгрывал партии в шахматы. Но все равно деревню он любил больше.

Колхозный сад за высоким забором, в котором бессчетно лазеек. И коровник. Меланхоличных коров и старого козла, что вечно пасся перед сельсоветом, хотя не столько пасся, сколько норовил поддеть каждого, кто к сельсовету подходил.

Лес. Речку, которая и речкой-то не была, так, грязной канавой, но в канаве имелась вода, а остальное – так ли важно в одиннадцать лет? Нет, Ивашка, а ныне Иван категорически не понимал, как можно не любить деревню. И в дом, доставшийся от бабки, – мать уговаривала его продать, но к счастью, Иван был уже достаточно взрослый, чтобы отказать ей – он сбегал, когда в городе становилось вовсе невмоготу…

А Машке не нравилось.

Иван-да-Марья.

Растение такое с лилово-желтыми венчиками-соцветиями. Вечное противостояние. А ему казалось – дурит. И обижается. Надувается, что рыба-шар, молчит всю дорогу, глядя исключительно перед собой, и лишь подбородок подрагивает.

Машке отдыхать нравилось иначе, активно. К примеру, в клубах, или в театр можно сходить, или в ресторан. Но Иван от такого отдыха уставал.

Он потер лоб и вернулся к письмам.

Права Ларка. И насчет любовника. И насчет того, что эта скотина Машку зарезала… изнасиловала и зарезала. А его ищут-ищут, но вяло… и значит, надо самому. Хотя бы для того, чтобы вырваться из круга тоски и мути.

…Ты так долго не отвечал. Я устала одна. Ты представить не можешь, до чего мне тяжело. Со стороны моя жизнь выглядит совершенно радужной, и я понимаю, что нет поводов жаловаться, однако меня переполняет тоска. Мне хочется бежать. Не важно, куда, лишь бы из этой чужой квартиры. От этого чужого человека…

А Ивану казалось, что он родной. Роднее всех остальных, включая подружек и родителей, которым Машка звонила раз в неделю и разговаривала от силы пятнадцать минут.

Чужой.

Обидно. Когда о любовнике узнал, то обиды не было, теперь же словно пощечину дали, словесную, но горькую.

А как же их встреча, которая – знак судьбы. Улица, зима, и девушка споткнулась, едва не упала, сломала каблук. У девушки поразительные глаза, ярко-синие, и длинные волосы. Иван таких длинных никогда не видел, и поэтому не нашел ничего лучше, чем косу потрогать и спросить:

– Свои?

Она же кивнула и разревелась, потому что каблук сломался, а сапоги новые и других нет. Сапоги он купил, позже, млея от удовольствия при мысли о том, что ее так легко обрадовать. А она розовела и неловко отказывалась.

И ела мороженое, щурясь от удовольствия.

Читала книгу по фэн-шую, лежа на полу и расставив локти.

Жульничала в подкидного… и рассказывала о себе, о подругах, которых у нее имелось множество, но все какие-то невезучие и со сложной судьбой. Выходит, что собственную судьбу Машка тоже полагала непростой?

…Мы говорили об этом. Иван – замечательный человек, очень надежный, но при том невыносимо скучный. Он или работает, или отдыхает от работы. И чем больше мы живем, тем яснее я понимаю, что с Иваном у меня нет ничего общего. Конечно, для многих это не причина, и Лара – я тебе рассказывала о Ларе – полагает, что я дурю от вседозволенности. И лишь ты понимаешь, как это невыносимо тяжело, когда твоя душа остается непонятой. Быть может, я сама виновата, не нашла нужных слов, не достучалась до него, но… не хочу. Устала. Он – обыватель в худшем своем обличье. Успешный, а потому полагающий себя состоявшимся. Но душа его давным-давно утратила способность чувствовать прекрасное. Она закостенела в рамках работы и нехитрых обывательских развлечений.

Иван вскочил и прошелся по комнате. Остановившись перед зеркалом, он глянул на себя: обыватель? Как есть обыватель в драных джинсах, в старой майке. В рубашке мятой, наброшенной поверх майки, пусть в квартире и тепло, даже жарко. Красноглазый с недосыпа, с перепоя. Распухший и со щетиной…

Ну да, он любил свой диван, кожаный, трехметровый, занявший половину гостиной. И шашлыки обывательские и киношку под настроение с попкорном.

Зеленые оливки, миндалем фаршированные.

Что там еще положено обывателям любить?

Иван дернул себя за волосы, велев успокоиться. И работал он, порой урабатываясь до состояния немоты, когда хотелось лечь и лежать, не шевелиться. И тогда Машка обижалась, что он не слушает ее. А Иван действительно не слушал.

Сам виноват.

Вот и нашла другого, который…

…И вновь я мыслями вернулась к первой нашей встрече. И к собственному побегу, который был ребячеством, иначе не назовешь. Но тогда меня захлестнули чувства, и я напрочь утратила способность мыслить здраво. Я же рассказывала тебе, сколь тяжко переношу ссоры? А та была грандиозна. Смешно. Сейчас я не помню, из-за чего эта ссора возникла. Верно, между нами вновь накопились противоречия, вот и вспыхнули, точно хворост…

Машка и вправду вспыхивала. Порой из-за слова, сказанного или, напротив, несказанного. Взгляда. Собственной надуманной обиды, возникшей на пустом месте.

Пороховой характер.

Страстная натура… про характер – это Иван придумал. А натура – ее слова.

…И я бежала, не видя перед собой дороги. Иван же остался на даче, помню, бросил, чтобы, как набегаюсь, возвращалась. Он знал, что деваться мне некуда. А я летела, не разбирая дороги, желая одного – оказаться за тысячи километров от этой убогой деревушки. И я налетела на тебя, а ты, придержав меня, спросил, что такая прекрасная девушка делает в одиночестве? Мне же неуклюжий этот комплимент показался едва ли не издевательством. И я тебе нахамила. Господи, я вспоминаю слова, сказанные в запале, и горю от стыда. Я готова вновь и вновь умолять тебя о прощении, хотя знаю совершенно точно: ты уже простил меня. И наверное, ты прав, та встреча – это знак судьбы, что мы с тобой связаны. Я была слепа и отвернулась от этого знака. Ты же не посмел настаивать. Но с дороги не свернуть, и мы встретились вновь, чтобы осознать, что созданы друг для друга…

Иван с мазохистским наслаждением читал и перечитывал письма. Он распечатал их и мял тонкие, пахнущие краской листы. Скатывал в шары, а шары отправлял по полу гулять, потом собирал и вновь читал, уже с ручкой, подчеркивая отдельные фразы.

И когда ревность, злость отступили, кое-что стало очевидным.

Иллария на звонок ответила.

– Ты знаешь, который час? – сиплый недовольный голос. И со сна она, должно быть, выглядит еще более некрасивой, чем обычно.

– Нет.

– Полшестого утра, Иван. Нормальные люди в это время спят.

– Я ненормальный.

– Это я уже поняла, – в трубку было слышно, как она зевает. – Что случилось?

– Приезжай.

– Прямо сейчас?

– Да. И поесть с собой захвати. А я кофе сварю. Ты кофе любишь?

Вздох. И признание:

– Кофе я люблю. Но ты не наглей, ясно?

Она появилась спустя час, и весь этот час Иван не находил себе места.

– Если окажется, что тебе просто скучно стало или пожрать захотелось, – Иллария, балансируя на одной ноге, стаскивала туфли, – я тебя ударю. Нет, Иван, честное слово, ударю. Сковородкой.

Сковородку она держала в руке.

– Легкая, – Иван ее забрал. И пакет тоже.

– Блинчики жарить буду, раз уж разбудил. С меня блинчики, с тебя кофе и рассказ. И постарайся, чтобы я поняла, что приехала не зря.

Помимо сковородки Иллария привезла серый фартук и косынку, которую повязала поверх волос. Пакеты с молоком. Яйца. Муку. Ветчину в вакуумной упаковке и сыр «Российский». Иван такой с детства любил, он сел за стол, подвинув к себе сыр, который не резал, отколупывал по крошкам.

– Бить тебя по рукам некому, – Иллария взбивала яйца венчиком, хмурая, раздраженная, но все равно какая-то странно домашняя.

А Машка утверждала, что кухня – средство закабалить женщину. Машка предпочитала полуфабрикаты, а еще лучше – рестораны. Все повод показаться на людях, а Иван от людей уставал. Он, по Машкиному мнению, походил на улитку, которая упорно прячется в хрупком своем домике, не желая видеть, что творится во внешнем мире.

Человек-улитка.

Так оно и есть.

Иллария такая же…

…Она моя подруга, но иногда я ее совершенно не понимаю. Знаешь, удивительно, до чего легко мне обсуждать с тобой иных людей. Я словно смотрю на них свежим глазом и сама удивляюсь тому, как не видела очевидного. Она – типичная хищница, которая притворяется другом, пожалуй, и сама верит в дружбу, тогда как ясно, что движет ею исключительно выгода. Иллария пытается не просто зацепиться в этом городе, но стать независимой, сама себя загоняя в финансовую кабалу. Она только и живет работой, не представляя иного. Вернее, она пробовала это иное, и хотя рассказы ее были скупы, я прекрасно осознаю, кем она была – банальнейшей содержанкой. Отсюда ее патологическая страсть к тому, что она называет финансовой свободой.

Содержанка, значит. Бывшая модель с неудачной карьерой, которая, вероятно, поняла, что в жизни не достигнет подиумных высот, но лишь растратит на подъеме к вершине остатки здоровья. И когда подвернулся альтернативный вариант, Иллария воспользовалась удачей.

Верно, тогда ей это казалось удачей. Но потом что-то случилось такое, что сделало ее злой, недоверчивой.

…Думающей исключительно о себе. И поверишь, порой в ее взгляде я видела холодный расчет. Иллария называет себя моей подругой, но на деле ей просто удобно было пользоваться. Когда она сбежала от своего хозяина – а я согласна с тобой, что весьма часто подобные отношения сходятся именно к этой схеме, где один владеет другим, – Иллария осталась практически голой, босой и без образования. Она была никому не нужна. И мне пришлось вытаскивать ее из глубочайшей депрессии, в которую она впала. Я делала это, не задумываясь о том, к чему приведет такая доброта. И теперь мне кажется, что Иллария и вправду чувствует себя обязанной, но долг этот моральный, как и иные долги, несказанно тяготят ее. Вот она и пытается по-своему участвовать в моей жизни. И я принимала это участие, не замечая, в какую ловушку оно меня загоняет.

– Слушай, – Иллария ловко стряхивала блинчики на тарелку. – Ты на меня так смотришь, что мне просто-напросто неуютно.

– Он знает, как ты выглядишь, – сказал Иван, потянувшись к блину.

– Что?

– Ты ведь свою фотку выставляла?

– Да.

– Блин горит.

– Твою ж… – она сдернула сковородку с огня. – Иван, какого хрена…

– Никакого. Я взломал Машкину почту. Сейчас, – Иван поднялся и вышел. Вернулся с мятой стопкой листов. – Вот… только предупреждаю, читать будет неприятно.

Иллария вытерла пальцы о фартук. Листы приняла и устроилась на диванчике – а Машка его не любила, полагая, что кухня – не самое подходящее место для дивана. Лара читала быстро, пробегая глазами по строкам, то морщась, то болезненно кривясь.

…Прости, но я не понимаю твоего к ней интереса. Она – обыкновенная, зашоренная и глубоко несчастная женщина. Да, справедливости ради, Иллария многого добилась в этой жизни сама. Не знаю, что бы я делала, окажись на ее месте. Однако ты сам писал, что каждый из нас оказывается именно на том месте, которого заслужил…

Поджатые губы, слишком тонкие. Разрез рта большой. И морщинки уже появились.

Женщины нервно относятся к первым морщинам, зачастую требуя от Ивана чуда – не просто избавить, но остановить время. А ей все равно. Она трогает нос, переносицу, пальцы щепотью замирают на горбинке, и уголки некрасивых губ подрагивают. Ивану вдруг становится стыдно, что он читал те Машкины письма, в которых…

…Не понимаю, зачем тебе ее снимок, но отправляю. Да, я ревную. Мне хочется, чтобы ты принадлежал исключительно мне одной. Ты сам твердил, что тебе нужна лишь я, а теперь все время спрашиваешь о ней. И не надо говорить, будто ты пытаешься через нее лучше понять меня саму. Это ложь! Господи, я начинаю ненавидеть лучшую свою подругу. Хотя, отчего лучшую? Чем она отличается от иных? Большей стервозностью? Озабоченностью собственным благополучием? В последние годы у нее никогда-то времени не хватало. Она встречалась со мной, слушала, но я-то чувствовала, насколько ей в тягость. Иллария была вся в своих собственных проблемах, и мои ей казались мелкими, внимания не заслуживающими.

…Прости, теперь мне стыдно за то мое письмо. И да, я согласна, что Лара – уставший человек, сломленный, который пытается выстроить жизнь наново. Ты говоришь, что за такими людьми наблюдать интересно, что именно они, потерявшие смысл бытия, острее заставляют чувствовать собственное счастье. И я вновь счастлива. Я вспоминаю нашу встречу, пусть и недолгую, но ты обещал, что скоро мы будем вместе. Я живу этой мыслью.

…Вчера рассказала Ларе о тебе, как ты и просил. Я наблюдала ее реакцию, и была неприятно удивлена. Хотя ты вновь оказался прав! Господи, мне порой кажется, что твоя проницательность сверхъестественна! Ты, не зная Лару, так ее изучил! И этот ее гнев… А ее голос? Хриплый, ломкий, нечеловеческий. Я слушала его, но не слова. Хотя слова тоже стоили внимания. Представляешь, она обозвала меня шлюхой! Нет, не то, чтобы напрямую, но смысл сводился к этому. Ей казалось, что у меня имеются обязательства…

…Мы продолжаем выяснять отношения. Каждая наша встреча, а теперь Лара сама ищет встреч, оборачивается безобразной ссорой. Она заняла позицию не то матери, не то старшей сестры, которая желает уберечь младшую от ошибки. Ничего не зная о тебе, она тебя ненавидит. И поверь, я достаточно хорошо знаю Лару, чтобы понять – в этой ненависти нет притворства. Она реальна. От нее становится тяжело дышать. И все мои слова, а я все же пытаюсь донести до нее, что ты мне вовсе не враг, уходят в никуда. Она только и твердит, что про мою жизнь, про Ивана, про наше совместное будущее, которое я ломаю. Ей кажется, что я не осознаю всецело, чего могу лишиться. А моих возражений она просто не слышит…

…Был ли ты прав, в очередной, уж не знаю какой раз – и эта правота прежде неизменно восхищала меня – говоря о ее любви, но не ко мне, а к Ивану. Мне неприятно думать об этом, пусть я сама не люблю Ивана, и в принципе, в самом скором времени, как только ты разрешишь свои проблемы, собираюсь его покинуть. Однако сама мысль о подобном чувстве со стороны Лары видится мне если не кощунством, то – нарушением неписаных правил. Верно, я большая собственница, если продолжаю относиться к этим людям, как к тем, на кого имею некие эфемерные права. И самой смешно, но вместе с тем горько.

Странно.

Он и сам не понял, когда успел заучить эти письма.

– Вот как… – Иллария не стала притворяться равнодушной, возможно, оттого, что лицо ее не способно было превращаться в маску. – Наверное, для нее все это и вправду выглядело… вот так.

– Не принимай близко к сердцу.

…У Илларии сердце, если и было, то давно превратилось исключительно в орган, необходимый для перекачки крови. Она категорически не способна испытывать сколь бы то ни было сильные эмоции.

– Утешаешь? – листы сложила аккуратно. – Блины лучше ешь. И ты мне кофе обещал.

– Сварю.

Она сидела, сгорбившись, обняв себя, и серый фартук топорщился.

– Ты мне действительно нравился, – заговорила Иллария, когда Иван поставил перед носом ее чашку с кофе. – Не в том смысле, что как мужчина… точнее как мужчина тоже, поверь, я знаю, сколько всякого дерьма притворяется мужиками, но вот… для нее ты был подходящим. Она же – девочка. Ясная мечтательная девочка, которая уверена, что ничего плохого с нею в этой жизни не случится. С кем угодно, но не с ней… все девочки такие, да?

– Наверное.

– А я вот хлебнула от души… и да, она правду сказала. Я была содержанкой.

Чашку взяла, сдавила керамические бока ладонями.

– Не подумай, что жалуюсь… но просто, чтобы знал, да?

– Да.

– Модельный бизнес – то еще болото… там душу выматывают. Или нет, чайной ложкой выскребают. И девчонки бесятся. Это же больно, когда вот так… от бешенства, от злости, от неспособности что-то изменить и лезут друг на друга. Крысы в бочке. Сделаешь гадость ближнему, и легче станет. А душа покрывается слоем глянца. И вот уже нет ее.

Она говорила, глядя на ноги. Широкие слегка косолапые ступни, и носки полосатые, из-за чего ступни выглядят еще более широкими и косолапыми.

– Кто-то садится на иглу, кто-то – на таблетки… пить начинают… пара нимфоманок была… не самый худший вариант. Трахом стресс сбрасывали, и калории тоже. Я поняла, что еще немного и сойду с ума. А тут он… молодой, красивый и с цветами. Всегда с цветами. Вежливый такой. Улыбается. Глаза вот пустые, точно из стекла отлитые. Девки в один голос твердят, мол, повезло, хватай… мне бы задуматься, с чего вдруг такое единодушие, но нет, устала уже. Выдохлась. Не та у меня душа, чтобы надолго хватило. Ну и поддалась… стали встречаться.

Кофе она не пила – нюхала, осторожно, точно опасаясь, что Иван сейчас отберет чашку.

– Не скажу, что меня так уж предчувствия грызли. Нет, он был… почти идеален. Порой мелькало в словах что-то этакое, чему и названия-то не находила. Мелькало и исчезало. Я ведь живая… девушка… мне хотелось, чтобы ухаживали. Цветы и подарки… были и цветы, и подарки. И предложение жить вместе. Правда, он условие поставил, что работать я не буду. Но ведь это нормально. Я уже и не хотела работать. И предложение приняла… – она хмыкнула. – Да я на шею ему бросилась с визгом… мне вся эта полумодельная жизнь в горле уже сидела.

Иван слушал, возникало чувство, что рассказывает она не для него – для себя.

– Поначалу все хорошо… квартира, которую он щедро предложил считать своей. Тихая жизнь. Впервые никуда не надо спешить, лететь, выпрыгивая из шкуры… отдых. Я была счастлива. Даже не знаю, когда все изменилось. Просто однажды я поняла, что в этой чудесной квартире – пленница. Я не могу не то что выйти, шага сделать без его разрешения.

Она дернула за черную прядку.

– Он покупал мне одежду… белье… он говорил, что и как носить. Что есть… или не есть… он не распускал руки, во всяком случае поначалу. Но я просто поняла, что перестаю быть. Как человек, понимаешь?

– Сбежала?

– Не с первой попытки. Я ведь дура была, попыталась с ним поговорить. Ведь у нас же отношения, и надо их беречь. И мы оба – разумные люди… я тогда думала, что он человек. А он просто хорошо притворялся.

Она тихо засмеялась, и Иван осторожно коснулся смуглой руки.

– Он меня выслушал, а потом знаешь что? Запретил раскрывать рот без разрешения. Женщина должна знать свое место. Вот так.

Иллария раскачивалась, обнимая себя.

– Я попыталась скандалить… тогда он меня избил. И знаешь, он даже не был зол. Он меня учил… и потом снова и снова… ключи стал забирать. Он говорил, что любит. Приносил цветы… цветы ненавижу. И искал, что я сделала неправильно. Находил, конечно. И брал в руки шнур. Ты знаешь, что шнуром больнее, чем ремнем?

Она судорожно выдохнула.

– Он бы меня убил. Все к этому шло… и он знал… он ждал, когда я перейду границу, чтобы… а я боялась. С каждым днем все сильней. Даже когда он уходил, то… он поставил камеры, а потом просматривал. И я выбралась на балкон. Мне повезло, что он оставил балкон незакрытым. А может, он специально, рассчитывал, что я сорвусь… несчастный случай… а я к соседям перебралась. Не знаю, как я… чудом, наверное! Не помню… помню уже, как у соседей оказалась… и просилась, наврала… фантазия проснулась. Выпустили и… я бегом. Еще не зима, осень, а я в тапочках и домашнем платье. В клеточку платье… короткое… ненавижу платья.

– Все закончилось, – Иван отодвинул остывший кофе. – Машка знала?

– Да. Я… тогда я к ней пришла… другой конец города… пешком… в тапочках… и дворами. Все казалось, что он мой побег обнаружил и по следу идет. А идти некуда. Мои родители… им в отличие от Машкиных все равно. И даже если доберусь, то… он знает адрес. И денег у него хватает. Мои за деньги душу продадут, не то что меня. К подружкам? Да не было никаких подружек и… и я, наверное, инстинктивно понимала, что нельзя к прошлой своей жизни возвращаться. Найдет. Он мне как-то сказал, что если найдет, то сердце вырежет. А Машка… о ней он ничего не знал. И я вот понадеялась. А она не прогнала. Жила на съемной квартире, родители ее не хотели, чтобы Машка в общежитии… там же невесть что творится.

Она фыркнула, успокаиваясь.

– Первый месяц я боялась из комнаты высунуться. Все казалось, что он идет. Машка успокаивала. Да и сама я понимала, что найти меня сложно… как-то вот приспосабливалась. И заставляла себя… первый раз из дому выйти – почти подвиг. Но ничего, справилась потихоньку.

– Ты сильная женщина.

– Знаешь, – Иллария тряхнула головой, – сила – для женщины не комплимент. Но спасибо… я справилась. И поняла, что надо что-то делать, иначе… знаешь, немолодая… ну не старая, конечно, но и не молодая уже. Не особо красивая. С проблемами. Кому я нужна? Только если себе. Вот и пришлось себя же за волосы вытаскивать, как Мюнхгаузен…

– Вытащила?

– Вытащила. Сначала устроилась в свадебный салон подрабатывать. Документы восстановила свои. Этот урод мой паспорт сжег.

– Заявление…

– Нет, какая полиция, – она отмахнулась, и Иван понял, что и вправду глупость сказал. Она ведь пряталась, а полиция и следствие – это раскрытое убежище.

И доказать что-либо в подобном случае – крайне сложно.

– В общем, работала, как могла… и чем больше работала, тем легче становилось. Хозяйка мне хорошая попалась, помогла и… у нее когда-то похожие проблемы были. Женщинам порой попадаются неудачные мужчины.

Иллария поднялась.

– Она же мне и свое дело открыть помогла. Денег одолжила. Без процентов. Без поручителей. Без залога, да и какой с меня залог… у меня магазинчик свадебных товаров. Знаешь, мелочи всякие… бокалы ручной работы… или вот подвязки. Чулки… бубенчики… бубенчики сейчас очень модно… шали… муфты… и ленты… многое сама делаю. Если голова не работает, то хотя бы руки откуда надо растут. Компенсация. Я и Машке предлагала, когда она работу найти не могла…

– Отказалась?

– Она хорошо вышивала. Ты знал?

– Нет.

– И вязать умела. Ее мама учила. Совершенно потрясающие вещи. Но Машка вдруг решила, что вязание – это плебейское развлечение. Ей почему-то хотелось быть особенной… я понимаю, почему, но да, я не одобряла этого ее… я, если ты понял, вообще к мужчинам отношусь скептически.

Иван вернулся за стол. Блинчики остыли. А срок годности шоколадного соуса, обнаруженного в холодильнике, истек.

– Будешь? – предложил он Ларе.

– Буду, – сказала она, вытирая рукавом сухие глаза. – Хотя и нельзя. У меня язва… предлагали в больницу, но некогда.

Блин она щедро полила соусом и, свернув в трубочку, сунула в рот. Жевала, глядя на скатерть. И ковыряла ногтем засохшее пятно.

– Он спрашивал обо мне. Исподволь, но обо мне, – Лара прикрыла глаза. – Машка и та заметила… ревновала, дурочка…

– Думаешь, это твой…

– Валера. Его Валерой звали, если, конечно, это настоящее имя. Я ведь не проверяла паспорт. А потом, когда стало… не по себе, было поздно. Свои документы он никогда не оставлял без присмотра.

Она облизала пальцы и зябко повела плечами.

– Мне неприятно вспоминать об этом, сам понимаешь. Ему моя боль нравилась. И страх нравился. И… и он пытался сделать так, чтобы я боялась все время. Ему это было нужно. Как наркотик. Наркотики ведь разные бывают. Понимаешь?

– Понимаю.

– И если он решил, что за побег я должна быть наказана… и не только я, но и Машка, тогда… не знаю, но ты прав в одном. Плохо, что он меня знает. Зато понятно, почему так быстро откликнулся. Он понял, что я вышла на охоту, и решил поохотиться на охотника. Чем не развлечение?

Всем. И прежде всего тем, что охота эта в любом образе, дичи ли, охотника, – изначально опасное мероприятие, которое ныне и вовсе сродни безумию.

– В сети я больше не выйду, – сказала Иллария, облизывая губы. – Не такая дура… но мы поедем в эти твои Козлы́.

– Не Козлы, – поправил Иван, – Ко́злы. Ударение ставить на первый слог надо.

Машка же поселок и вовсе Козлищами обзывала.

– Там ведь народу немного, так? И мы просто-напросто посмотрим на всех, кто живет. Если он там, то… я его узнаю.

– А дальше что?

– Дальше будет видно. Блины ешь. Для кого я жарила? Ешь и рассказывай об этих своих Козлах… знаешь, Машка их люто ненавидела. Всякий раз прибегала мне жаловаться. Ей хотелось блистать, а ты ее в Козлы.

Лара подвинула тарелку с блинами к себе и, скатав верхний трубочкой, призналась:

– А я деревню люблю, меня на лето к бабке отправляли. Красота. Свобода. И еще вишня зрела. У бабки моей вишни в палисаднике росли здоровущие… вечно там ягоды на вершине оставались, для скворцов. И я лезла, мне обидно было, что для скворцов. А Машке ссылка в деревню наказанием была. Скучно… Но ты не обращай внимания. Рассказывай.

Рассказывать особо было нечего.

Деревня как деревня. Не большая, но и не сказать, чтобы маленькая. Он помнил улицу времен своего детства, мощенную камнем, почти заросшую, словно дорога норовила спрятаться под полог пыльной травы. И заборы помнил, вдоль которых подымалась крапива. Ежевечерний коровий парад, и лопату, врученную бабкой, – за коровами надо было убрать. Помнил огород и колючую малину, кусты крыжовника, что вызревал ближе к середине лета. Смородину, черную, сладкую, и красную тяжелыми гроздьями… яблоки на яблонях.

Старого пса. Курятник. И дюжину кур, возглавляемую цветастым важным петухом. Память подкидывала живые картинки, но все не те. Иллария ведь не про счастливое детство спрашивает и не про побеги на озеро, куда Ивану соваться было строго-настрого запрещено. На дне озера били ключи, и вода, прогреваясь поверху, в толще своей оставалась ледяною. Оттого пловцов, что ныряли смело, раскаленные июльским солнцем, зачастую прихватывала судорога, и в озере, случалось, искали потом утопленников.

…Про русалок рассказывали.

И про Ильин день, после которого к воде соваться совсем уж нельзя.

Нет, Ларе нужны люди, живущие в деревне. А ведь многие разъехались. Иван не мог бы точно сказать, когда именно умерла деревня. Занят был. Учился. Наведывался, конечно, по старой школьной еще привычке летом. И бабка, старея, иссыхая, ждала его приездов…

…А умерла зимой. И сказали Ивану не сразу. У него же сессия, как отвлекаться?

Следующее лето он провел в городе, заперев себя в четырех стенах, и стены эти раскалялись, в квартире становилось душно, и Иван глотал пропитанный асфальтовой пылью воздух. Потом выяснилось, что бабка оставила завещание, отписала ему дом. И родители стали заговаривать о продаже. Покупатель имелся, деньги, конечно, давал небольшие, но хоть что-то, а Иван уперся. Глупость, конечно, ведь за домом присматривать нужно. Зимой протапливать, летом – проветривать. А еще хозяйство, огород и сад… кто будет ухаживать? У Ивана учеба. Да и после учебы совсем другая жизнь начнется. Ивана ею пугали, а он только хмурился, поджимал губы и упрямо мотал головой. Впервые, кажется, поссорился с родителями, искренне не понимавшими, почему он, послушный их сын, отказывается от столь удачного варианта.

За домом присматривал сам, как умел. И сердце ныло, что умел плохо, и дом постепенно разваливался. Это уже потом, когда появились деньги, Иван не столько восстановил, сколько перестроил.

В Козлах остались немногие.

– Сигизмунд, – Иван решил начать с первого дома, благо улица осталась одна, широкая. – Он вообще не из местных. Точнее, как я. Его бабка в Козлах жила, а он на лето приезжал. Честно говоря, знакомы шапочно. Он старше меня, но не так, чтобы намного.

Лара кивнула.

– В общем, он не то писатель, не то художник. Я так и не понял. Встречались пару раз. Здоровались, но и только. Мужик как мужик. Не женат вроде. Детей нет.

Странно понимать, что он, Иван, фактически ничего-то о соседе не знает. Что сосед этот живет рядом, почитай, через два дома и, вполне может статься, ненормален.

– Вроде по возрасту подходит, ему где-то слегка за сорок, но выглядит моложе. И за собой следит. Потом Вовчик, внук бабы Гали… да, ты бабу Галю не знаешь. Она агротехником в колхозе была. А теперь ирисы сортовые разводит. Она и мне пару дала, такие цветы – закачаешься… ну да Вовка… мужик как мужик. Приезжает, как и я, отдохнуть и бабку проведать. Она его вырастила, а с родителями у него что-то там не ладилось. Ты пойми, я в чужую жизнь не лезу. Ну нехорошо это как-то.

Иллария приподняла бровь и фыркнула. На кошку она похожа, бродячую, отощавшую, но гордую. Такую, которая будет при доме, но все одно сама по себе, с видом таким, будто дому этому немалое одолжение делает.

Забавная.

– Бизнес у него… не то салон, не то магазин. Не знаю я! Ему двадцать девять вроде… В теории тоже подходит… Ну и почти все уже… Владлен Михайлович – старый, ему пятьдесят пять, но он подтянутый, в форме себя держит… полковник в отставке. Года три как переехал. Вдовец. Двое взрослых детей, но дочь давным-давно в Германии, а сын – в Москве. Их, честно говоря, видел только на снимках. Владлен Михайлович довольно общительный, порой чересчур… политикой вот увлекается. В депутаты собирается… из тех, которые идейные. Еще Игорек есть, но это из местных, тихий алкоголик, безопасный совершенно. Не думаю, что они каким-то боком к этой истории.

Иллария думала минут пять. Она молчала и рисовала узоры на грязной скатерти, потом, вздохнув, сказала:

– Надо ехать.

Надо. Иван и сам понимал, он собирался поутру, точнее, после этих посиделок с Илларией, когда она, отступив от безумной затеи, отправится домой.

– Познакомишь меня со всеми, – сказала она, откидываясь на спинку стула. – И если среди них есть мой…

Голос дрогнул.

– Я его узнаю. Имя можно подделать, а лицо…

– А если нет?

– Все равно мне надо ехать. Он интересовался мной, этого ты отрицать не станешь?

Иван не стал.

– И если так, то попытается свести знакомство. Он не знает, что я знаю… то есть в курсе его интереса. Посмотрим, кто из них клюнет на неземную мою красоту.

Она сказала это с насмешкой, скривив губы в болезненной улыбке.

– Лара, это опасно.

– Опасно, – подтвердила она. – Но я не могу ничего не делать. Я… я с ума сойду, и от страха в том числе.

Она обняла себя, и под блузкой выступили острые лопатки.

– Иван, я ведь тоже живая. Я теперь буду думать о том, что он за мной следит… сначала через Машку, а теперь… и когда останусь одна, то… ты не понимаешь, каково это, прятаться в квартире, забиваться в самый темный угол, потому что только он кажется тебе безопасным. Хотя на самом деле ни черта он не безопасен.

Иллария выдохнула со всхлипом.

– И ты сидишь в этом углу, пялишься на часы, а секундная стрелка бегает-бегает… минутная ползет, медленно так… и начинает казаться, что вся твоя жизнь в этом углу и пройдет. Но тебе не хватит духу выбраться… второй раз точно не хватит. Он от меня не отстанет, мы оба понимаем это. И… рядом с тобой мне будет безопасней.

Она поднялась.

– Не прогоняй меня, пожалуйста… Я просто еще тогда устала бояться.

«Дорогой мой Михаил Арсеньевич, пишу тебе исключительно потому, что испытываю настоятельную необходимость поделиться своими сомнениями хоть с кем-нибудь. Я помню тебя человеком в высшей степени рассудительным, потому и надеюсь, что удастся тебе развеять мои страхи.

Право слово, в последнее время я стал нервозен и боязлив, точно курсистка.

И еще, я видел быка.

Но, пожалуй, Михаил мой Арсеньевич, следует рассказать обо всем с самого начала. Верно, ты удивился, встретив меня в Турчанске, и удивился еще более, услышав, что говорят обо мне и моем семействе. С последней нашей встречи прошло лет тридцать, и я еще помню, что тебя, что себя – беспокойными юнцами, пребывающими в блаженной уверенности, что весь мир принадлежит исключительно им. С той поры судьба немало меня изуродовала, к тебе же, сколь понимаю, дама сия была более благосклонна. И поверь, я не стал бы беспокоить тебя, ежели б и вправду не нуждался в совете. Так уж вышло, что рядом со мной не осталось людей, которым я мог бы довериться.

И смерть рядом.

Ты ведь помнишь ее дыхание, такое сладкое, напоенное цветом вишни… и бесшумную поступь, касание легкое, пулей по волосам, и собственное удивление, что жив… а вот Володенька так и остался лежать, не поняв, что же случилось. Его я вижу во снах, взгляд растерянный, улыбку на губах. Руки раскинутые, землю обнимающие… вижу и тебя, и себя…

Тогда мне удалось ее обмануть, но ныне она за мной вернулась.

Мне пришлось оставить службу из-за некрасивой истории, в которую я попал случайно. Наши с тобой пути к тому времени разошлись, полученное ранение привело меня в госпиталь, где я пробыл без малого два месяца. Там-то и познакомился с будущей своей супругой, которая в тот момент показалась мне женщиной исключительных душевных качеств.

Знаешь, порой мне кажется, что было бы милосердней, ежели б та пуля избавила меня от мучений.

Анастасия выхаживала меня с немалой заботой, она была мила, робка, как виделось, и прекрасна. О да, турецкая дикая красота ее меня пленила. Чернокоса, черноглаза, смуглолица, она умела улыбаться так, что мое сердце замирало.

Постепенно мы сближались.

Я рассказывал ей о доме, о матушке, почившей рано, об отце и брате, таких далеких от меня, непонятных. Не жаловался, нет, моя жизнь в целом была весьма хороша. Она же слушала и тоже говорила. История ее семьи отличалась той обыкновенностью, простотой, которая свойственна многим историям многих же семей. Анастасия была единственной дочерью, но имела пять братьев. Матушка ее, как и моя, умерла, а с братьями своими она не ощущала и тени духовного родства. Отец же был по местным меркам знатен, но богатством не отличался. Вернее, единственным его состоянием была сама Анастасия. Если бы ты слышал, с какой горечью говорила она о том, что отец, вероятно просватает ее, и тогда придется оставить работу в госпитале, укрыть лицо и сродниться с прочими женщинами-тенями, которые так удивляли нас…

Полагаю, ты нахмуришься, поскольку узришь в этой истории некие странности, которые я сам теперь вижу, но в то время я верил своей Анастасии. Разве ангел Господень способен ко лжи? А таким ангелом она для меня и была.

Но близился миг нашего расставания. Рана моя почти затянулась, Анастасия же появлялась все реже, и в черных глазах ее поселилась печаль. Однажды, верно, дня за три до выписки, я увидел ее рыдающую и обнял, пытаясь утешить. Она же вцепилась в меня и заговорила. Она шептала, просила, умоляла меня забрать ее, не важно, кем, но… она готова была умереть, лишь бы избежать участи, отцом уготованной. Тот уже почти договорился с местным пашой, человеком немолодым, редкостной скупости и уродства. И Анастасии предстояло войти в его дом четвертой женой…

Стоит ли говорить, дорогой мой друг, что я не смог допустить подобной несправедливости? Влюбленные глупы, а я ко всему ослеп и оглох, не видя, не слыша никого, кроме этой женщины. И естественно, разве мог я отказать Анастасии в просьбе ее?

Мы бежали. В полночь, как в препошлейшем романе, луна стала свидетельницей моих клятв. Анастасия явилась ко мне со свертком, сказав, что предмет, который находится в нем, есть ее законное приданое и отныне, как и сама Анастасия, всецело принадлежит мне.

Эта женщина вверила себя мне, и разве мог я поступить с ней подло?

В ближайшей церкви мы обвенчались.

Вижу твою печальную улыбку. Несомненно, будь ты рядом со мной, скептический, настроенный проверять любое сказанное слово, уж не допустил бы подобного. Я же и вправду оказался наивен, как ты уверял. Все вскрылось спустя неделю, когда нас нагнали.

Братья? Отец? О нет, всего-навсего любовник, который служил при штабе. Я не буду называть его имени и обиды не держу, поскольку в грязной этой истории человек стал такой же жертвой, как я сам. Да, случилась некрасивая ссора. Он кричал, обвиняя меня в воровстве, в поведении, недостойном офицера и… дуэли запрещены, но видит Бог, я пытался его образумить. И будь иной способ отстоять остатки своей чести, я бы воспользовался им. Я не намеревался убивать его, поскольку к превеликому своему огорчению за малые эти дни успел понять, что представляет собой моя прекрасная жена. Черноглазая? О да, то проглядывала черная ее душа.

И она же, Анастасия, смеялась, глядя, как мы кричим друг на друга.

Ведьма!

Поверь, это не просто слово.

Как бы там ни было, но дуэль состоялась, из-за женщины, которая смотрела на нас с жадным ожиданием. Безумная… я же, дурак, и тогда безумия не заметил. И да, я желал лишь ранить, но клинок, будто ожив, рванулся из моей руки, он вошел в грудь моего соперника, и тот умер.

Скандал удалось замять, однако, сам понимаешь, со службой я распрощался. И признаюсь, этому обстоятельству был рад. Ты был всецело прав, говоря, что военная стезя – не для меня.

С супругой своей, которая уже не отрицала, что жила с убитым мною офицером, сказав лишь, что я сам виноват, она же воспользовалась шансом устроить свою жизнь, я вернулся в старое наше поместье. Думал о том, чтобы появиться в столице, но после отказался от этой мысли. Во-первых, слухи о скандале и недостойном поведении женщины, которую я столь неосторожно взял в жены, наверняка докатились бы до Петербурга. Во-вторых, у меня не было денег на то, чтобы вести столичную жизнь. Списавшись с отцом и братом, я рассказал им об обстоятельствах моего увольнения и женитьбы, был прозван дураком, но все же оба они сошлись на том, что отныне мой удел – жизнь в старинной, от матушки доставшейся усадьбе. Я не противился.

Анастасия пришла в ярость.

Она не видела себя женою сельского помещика, но желала блистать в высшем свете, не понимая, что сама же закрыла себе путь к нему. Она требовала от меня немедля отправиться в Петербург и сразу ко двору, рассчитывая, должно быть, на колдовскую свою красоту. Сперва я пытался говорить с ней, объяснять, я готов был простить ей ложь, предлагал начать жить наново, с чистой страницы, ведь каждому Господь дает новый шанс. Она же смеялась мне в лицо.

Или плакала.

Обвиняла в том, что я обманом увез ее в глушь и собираюсь упрятать от людей.

А потом Анастасия исчезла. Искал ли я ее? О да, обратился в полицию и вскоре получил ответ, что супруга моя добралась-таки до столицы и нашла себе покровителя. Мне было стыдно и горько, но горечь минула, и я подумал, что, быть может, так оно и лучше. Эта женщина сама избрала себе судьбу. От нее мне остался кривоватый странного вида клинок, думаю, украденный у прежнего любовника. Его Анастасия называла Рогом Минотавра, утверждая, что клинок этот исполнит любое желание владельца.

Я не верил.

Я убрал клинок в сейф, не желая видеть это свидетельство моего бесчестного поступка, пусть и совершенного по недомыслию. И должно быть, именно потому он и остался, Анастасия не сумела открыть замок. С собой же она забрала все деньги, которые только отыскала и еще серебряные ложечки, оставшиеся мне от матушки. Видит Бог, мне жаль ее.

Однако с уходом Анастасии наступили спокойные дни моего существования. Там, в деревенской глуши, где время течет неторопливо, я понял, что счастлив. Мне нравился и дом, и жизнь, которую я вел. Наверно, с точки зрения многих, оная жизнь лишена была всяческого смысла, но смысла я и не искал, пребывая в какой-то неизъяснимой бесконечной неге.

Думал ли я о беглой жене?

Нисколько. На второй год существования я свел знакомство с Аннушкой. Не хочу писать много, но именно тогда я вновь остро пожалел, что связан узами брака. И тогда же начал процедуру развода, каковая, впрочем, затянулась, поскольку требовалось не только отыскать Анастасию, но и доказательства супружеской ее неверности.

Аннушка понимала.

Была терпелива. Она не просила меня ни о чем, но лишь жила. И время околдовало нас. В провинции нравы одновременно и строже, и проще. Я не стану рассказывать тебе о тех полутора годах нашей жизни, когда я был действительно счастлив.

Мне почти удалось получить развод, но… Аннушка забеременела. Был ли я рад этому обстоятельству? Безмерно! Я требовал от моего поверенного действовать, не понимая, чем вызвана задержка, ведь моя гулящая жена открыто жила в столице с другим мужчиной. Но дело тянулось и тянулось, грозя позором для той, кого я искренне любил.

Мальчик родился в июне.

Мы назвали его Михаилом, а после случилось страшное – Аннушка умерла.

Я знал, что многие женщины уходят после родов, но и подумать не мог, что подобное горе постигнет нас с Мишей. Первые дни помню смутно. Я не находил себе места, желая одного – уйти за той, кто воистину владел моим сердцем. И как смешно было, что тогда, в госпитале, я спутал сюиминутное влечение к женщине с чувством истинным…

От самоубийства меня остановил лишь Мишенька.

Если бы ты знал, до чего он походил на нее, на мою драгоценную Аннушку, которая, верю, простит мне все прегрешения, дождется на той стороне и утешит мятущуюся мою душу.

Я признал сына, несмотря на то что и в нашем тихом провинциальном болоте сие естественное для человека порядочного действие вызвало немалый скандал. Почему-то упрекали меня не в смерти Аннушки, в которой я был косвенно виновен, не в позоре ее – мертвые сраму не имут, но именно в том, что взял дитя в дом. Никогда мне не понятна была таковая избирательность общественного мнения. Что ж, я принял молчание и презрение как должное. Признаться, мнение соседей не особо меня занимало.

Мишенька рос тихим и болезненным мальчиком, послушным, радовавшим, что меня, что наставников, которые отмечали его не по-детски острый ум, сообразительность, любознательность. По натуре своей он был молчалив и застенчив, однако же упорен.

Шли годы.

И я как-то притерпелся к боли, хотя по-прежнему весьма часто навещал могилу моей Аннушки. Я находил немалое утешение в беседах с отцом Серафимом, старым, если не сказать, древним и мудрым той особой житейской мудростью, которой Всевышний оделяет некоторых своих детей вне зависимости от того, учены ли они. Отец Серафим молился со мной и рассказывал истории из жизни своего прихода, никогда не называя имен, но меж тем любая из его историй была весьма и весьма поучительна. Иногда мы смеялись, иногда – грустили… и видит Бог, даже грусть рядом с этим человеком была светла. Он стал мне и духовным отцом, и единственным другом. Мишенька тоже любил его. К великой нашей печали отец Серафим, и без того не отличавшийся крепостью телесной и здоровьем, занемог. Он кашлял давно, но показаться доктору не желал, проявляя невиданное доселе упорство. На мои же упреки отец Серафим отвечал, что, дескать, жизнь его – в руках Господа. И лечился багульниковым отваром, настойками да притираниями.

Он преставился весной, на Пасху, что вызвало немало разговоров. К величайшему своему удивлению, я узнал, что повинен в этой смерти, что окружен проклятьем, которое падает на любого человека, ежели тот осмелится в чем-то мне перечить. Да, признаю, что порой мы с отцом Серафимом спорили, он называл меня безбожником и грозился отлучить от церкви, однако сии слова касались исключительно некоторых моих политических воззрений…

Извини, дорогой друг, что тебе приходится вникать в скучные дела провинции, но я рассказываю все, желая, чтобы ты понял причины моего беспокойства.

После похорон отца Серафима, которые я оплатил, и в том увидели косвенное подтверждение несуществующей моей вины, произошло сразу два события, переменивших весь уклад моего дома. Во-первых, в приход прислали нового священника, отца Сергия. Он, признаюсь, произвел на меня самое неблагоприятное впечатление. Молодой суетливый и громогласный, он с ходу заявил, что Аннушка моя похоронена в семейном склепе не по праву, и потребовал сто рублей за то, чтобы не тревожить ее останки. Ты, зная мой норов, можешь представить ту безобразную ссору, которая разразилась на кладбище. Мне невыносимо стыдно за свое поведение, однако в тот момент я, оглушенный сим наглым заявлением, не способен был думать ни о чем, помимо того, что наглый юнец, нацепивший на себя одеяние священника, торгует покоем близкого мне человека.

Денег я не дал.

И пригрозил, что ежели отец Сергий продолжит настаивать, то я найду на него управу. Мне показалось, он осознал все верно.

И да, Михаил, дорогой мой друг, дело отнюдь не в том, что он запросил сумму, для меня неподъемную. К этому времени мне удалось уже привести усадьбу в порядок, и доход она приносила, пусть малый, но достаточный для того, чтобы мы с Мишенькой ни в чем не знали нужды. И сто рублей на нужды церкви я бы пожертвовал. Я и жертвовал отцу Серафиму, точнее людям, которые нуждались в деньгах. Но речь не о том. В самом скором времени я узнал, что по округе ходят слухи один другого гаже. Я, никогда не садившийся за карточный стол, предстал в глазах местного люда заядлым игроком, просадившим все семейное состояние, а заодно уж личностью ничтожной, склонной к пьянству, слабовольной и жестокой. Будто бы супруга от меня сбежала, не вынеся этой моей жестокости, и я же свел в могилу Аннушку, точнее умерла она, не вынеся позора, а наша связь, о которой вдруг вспомнили, была единственно насилием с моей стороны.

Я знал, откуда исходят сии мерзкие домыслы, но не мог ничего сделать.

Терпел, хотя и испытывал огромнейшее желание проучить наглеца так, как сделал бы это человек, каким он меня выставил в глазах людей. Они же, знавшие меня не один год, вдруг поверили. И слухи, расползаясь кругами по воде, становились все более отвратительными.

А осенью вернулась Анастасия.

Признаюсь, я не ожидал ее появления, уверив себя, что особа, некогда ставшая моей законной женой, исчезла в столице, растворилась в преогромном мире ее, а быть может, и вовсе умерла. Нет, я не желал ей смерти, но я привык к ее отсутствию, забыл о ней, и представь, каково же было мое удивление, когда однажды во двор вошла женщина, назвавшаяся моей женой. Сперва дворня приняла ее за нищенку, едва не прогнала, но все же решились побеспокоить меня.

Увы, это была Анастасия.

Но в каком виде! Черноту ее волос разбавила седина, лицо, некогда очаровавшее меня тонкостью черт, изрезали морщины, глаза поблекли. Левый же и вовсе был затянут бельмом.

Она смотрела на меня и скалилась, поскольку улыбкой это я назвать не мог. Анастасия, видя мой ужас и удивление, рассмеялась хриплым ведьмовским смехом.

– Что, – спросила она, – не узнал, дорогой супруг?

И я отвечал, что узнать ее в нынешнем обличье затруднительно.

– Жизнь меня не пощадила, – Анастасия огляделась и скривилась презрительно. – Однако я ни о чем не жалею. У меня было все, пока ты тух в этом болоте.

Она, прямо там, во дворе, не обращая внимания на любопытство слуг, которым была удивительна подобная встреча, громко рассказывала о своей столичной жизни, о любовниках и покровителях, которые сменяли один другого, осыпали ее драгоценностями, нарядами…

Слуги смеялись. Да и я, признаюсь, не сдержался и спросил:

– Где теперь твои покровители, Анастасия? Где наряды и драгоценности?

Видел бы ты ярость, исказившую ее лицо.

О да, она не учла, что молодость скоротечна, а красота, единственное ее достояние, способна пойти прахом. Очередной любовник заразил ее дурной болезнью. Она пыталась лечиться и жить как прежде, не заметив, что уже не мужчины платят ей, а она – мужчинам… и однажды мальчишка, нанятый в сопровождение, исчез со всеми драгоценностями, иных же капиталов Анастасия не нажила. Она цеплялась за свое положение, не понимая, сколь иллюзорно оно.

И наступил момент, когда прежние ее знакомые, друзья, все люди, которые мнились ей надежными, разом отвернулись от нее. Не осталось ничего, кроме воспоминаний, которые Анастасия берегла, перебирала, уплывая в то свое прошлое, в котором, верю, была счастлива. Она отправилась ко мне, поскольку ей больше некуда было идти. И не только ей.

– Это твоя дочь, – сказала Анастасия, вытащив из-за спины худую темноволосую девочку годом старше Мишеньки. – Ее зовут Елизавета.

В девочке не оказалось ничего моего, худая, нервозная, с настороженным взглядом исподлобья, она была точною копией Анастасии. И да, я не поверил той, которая так много мне лгала. Моя дочь? Но отчего она ни словом не обмолвилась о том прежде?

– А зачем ты нам нужен был? – удивилась Анастасия. – Мы устроились, и я надеялась, что девочку ждет удивительная судьба.

Она рассказала, что будь Лизонька постарше, она бы подыскала покровителя ей и дальше жила бы уже за счет дочери, не видя в том ничего ужасного.

– У мужчин есть и сила, и власть, – моя супруга была откровенна до бесстыдства, – а у женщин – лишь их красота. И грешно не пользоваться ею, чтобы получить желаемое. Посмотри, Лизонька будет диво до чего хороша. Почти как я в молодости.

Даже на склоне лет она испытывала острейшую женскую ревность, которая не позволяла ей признать чужое превосходство.

– А добавить титул княжны и это убогое поместье приданым, и Лизонька сделает хорошую партию.

– Титул и поместье получит мой сын, – так отвечал я.

Наверное, ты вновь назовешь меня мягкосердечным глупцом, однако я не собирался прогонять ни Анастасию, ни девочку. Все ж таки Господь и отец Серафим учили меня прощению и милосердию, правда, теперь я думаю, что стоило оно мне дорого.

– Твой сын – незаконнорожденный, – Анастасия не собиралась отступать.

Естественно, подобные беседы начались не сразу. Первые недели она провела взаперти, а девочка, диковатого норова, тенью бродила по дому. И я, не испытывая к ней отеческой любви, все же проявлял к ней внимание. Ее отмыли, вычесали вшей, которыми кишели черные косы Елизаветы, переодели и накормили. Она и вправду была невероятно хороша собой, пусть и пребывала в том неуютном отроческом возрасте, когда черты лица уже лишаются детской прелести, однако не обретают еще твердости, характерной взрослым. Как бы там ни было, но девочка была не виновата в грехах матери.

Сейчас я думаю, что кровь и родство значат много больше, нежели мне прежде представлялось, иначе откуда взялось в ней зло?

Но я вновь отступился.

Обживаясь в поместье, Анастасия все чаще заговаривала о том, чтобы я отослал Мишеньку. Она ненавидела его люто, исступленно, видя в нем свидетельство моего счастья, ставшего возможным в ее отсутствие, тогда как она мнила себя той женщиной, о которой я должен был страдать. Впрочем, как ты понимаешь сам, я не спешил проникаться к ней прежнею любовью. Всякий раз я отвечал спокойно и строго, терпел ее истерики и слезы, льстивые уговоры, за которыми стояло одно желание – получить небогатое наше поместье. Но я был непреклонен. Пусть по прихоти судьбы Елизавета носила мое имя, я не считал ее дочерью. Однажды я так и заявил Анастасии, а чтобы у сына моего не возникло в будущем проблем, пригласил нотариуса и составил завещание. Я назначил наследником его, а душеприказчиком определил моего брата, человека в высшей степени достойного, зная, что он позаботится о Мишеньке.

В тот вечер Анастасия устроила невиданный скандал. Она грозила мне всеми проклятиями, обвиняла, что я прибрал к рукам ее наследство, ее приданое, позабыв, что сама же сбежала, оставив странный клинок, по мне, так не представлявший никакой ценности. И утомленный ее истерикою, я поднялся в кабинет, извлек кинжал из сейфа, где тот хранился все эти годы, и бросил под ноги этой женщине, сказав:

– Возьми, мне ничего не надо от тебя.

Как ни странно, Анастасия вдруг успокоилась и клинок взяла, прижала к груди.

– Теперь все изменится, супруг мой, – она улыбнулась безумною улыбкой и поднялась к себе. Не знаю, что Анастасия делала в своей комнате. Я остался в библиотеке с сыном, который чувствовал себя крайне неловко. Мишенька – мальчик трепетный, тонкой души, и можешь себе представить, сколь мучительно переживал он обвинения Анастасии. В тот вечер между нами состоялся серьезный разговор, поскольку, невзирая на малые свои годы, Мишенька отличался здравостью суждений и тем пониманием, которое свойственно взрослым людям. Я рассказал ему и о своем прошлом, и о матери его, женщине достойной, и о том, что ежели и было бесчестье, то лежит оно исключительно на мне, и естественно, о своем завещании и его правах.

– Елизавета останется жить в доме, – так я сказал в самом конце, – однако пусть не рассчитывает, что я стану ей помогать в чем-либо.

Наутро же, когда Анастасия не спустилась к завтраку, я нисколько не обеспокоился, решив, что она разыгрывает недомогание, пытаясь вызвать мою жалость. Однако и к обеду она не явилась, а перед самым ужином ко мне, робея, подошла Елизавета.

– Мама умерла, – сказала она, опустив очи долу.

И в этот миг сделалась невыносимо похожа на нее, женщину, которая изуродовала мою жизнь. Я отшатнулся от девушки, и мое отвращение не осталось незамеченным.

Что до слов ее, то Елизавета оказалась права: моя беспокойная супруга умерла. Она отошла в мир иной, обеими руками стискивая бронзовый клинок, улыбаясь безумно, и выражение ее лица было таково, что я и спустя годы, вспоминая его, вздрагиваю. На нем сплелись невыразимая мука и наслаждение.

Стоило ли говорить, что эта смерть, по мне так весьма закономерная, вызвала новый виток сплетен. И естественно, меня вновь обвиняли в том, что я довел женщину до могилы. Пожелай я рассказать правду, никто не стал бы ее слушать.

Я не желал.

Я наслаждался тишиной и покоем, воцарившимися в доме. И длились они лет пять… мы жили по старому, единожды установленному распорядку, который в той или иной степени свойственен всем небольшим усадебкам. И в роли сельского помещика я чувствовал себя удобно. Несколько беспокоил Мишенька, которому хотелось дать образование, но в то же время ввиду его болезненности я опасался отсылать сына из дому, предпочтя нанять учителей. Следует сказать, что и он, и моя падчерица, к которой, боюсь, у меня так и не появилось любви, учились прилежно, радуя и меня, и наставников немалыми успехами. И если Мишенька рос обыкновенным, то нечеловеческая колдовская красота Елизаветы расцветала с каждым годом. О матери ее в доме не вспоминали.

Тут следует сказать, что Мишенька к сестре относился с искренней любовью, жалея ее и упрекая меня в равнодушии, он старался оградить ее от бед, она же платила сдержанной привязанностью.

Когда Мишеньке исполнилось пятнадцать, я принял приглашение дорогого моего брата и переехал в Петербург. К тому времени скандал с моею отставкой был позабыт, а сам провинциальный помещик с двумя детьми особого интереса не вызывал. Мне удалось устроить Мишеньку в университет, а вот с Лизой все обстояло куда как сложнее. Ее следовало бы вывести в свет, однако мое состояние не позволяло устроить Елизавете достойный дебют. Брат готов был помочь, но… я не знаю, как объяснить сей факт, но я боялся представлять ту, которая считалась моей дочерью, обществу. Глядя на нее, я вспоминал свою недостойную жену, черную ее душу, обманчивую красоту. И мог ли я обречь другого на те муки, которые испытал сам? Тогда-то и решено было, что выводить Елизавету в свет я не стану. Она решение это, как и иные, касавшиеся ее, приняла с покорностью, ни словом, ни жестом, ни даже взглядом не выразив неудовольствия.

Пожалуй, что легче всего мне было бы, реши Елизавета отказаться от мира и уйти в монастырь. Там, в тиши и благодати, она верным служением Господу искупила бы материнские грехи, глядишь, и темной душе Анастасии стало бы легче. Но стезя монахини не привлекала ее. Быть может, отдай я приказ, Елизавета подчинилась бы, однако я молчал, и она тоже. Несколько лет мы жили в городском доме моего дорогого брата, который не так давно овдовел. Супруга его, женщина, сколь знаю, достойная, помимо приданого одарила его двумя сыновьями. Близнецы, они походили друг на друга внешне, но разительно отличались норовом. Петр был нетерпелив, порывист, он быстро впадал во гнев, но быстро же и остывал, искренне прощая обидчика. Павел обладал спокойным характером, он был вежлив и даже застенчив, склонен к пустым обидам, которые копил долго, спустя годы вспоминая тот или иной случай, когда было задето его самолюбие. Наше появление они восприняли с прохладой, почитая за бедных родственников, но вскоре примирились. С Мишенькой они быстро нашли общий язык, Елизаветы же сторонились, поскольку пребывали в том прекрасном возрасте, когда противоположный пол равно и влечет, и пугает.

Время шло. Мишенька постигал науку, Елизавета занималась домом. Следует сказать, что она, точно чуя мои опасения, избегала выходить в город, вела себя скромно и тихо, насколько это было возможно с ярким ее обличьем. Мне было не в чем упрекнуть приемную дочь. И она, кажется, ждала похвалы. И быть может, найди я в душе силы переломить обиду, все сложилось бы иначе.

Но что жалеть о несбывшемся?

Однажды мой брат, весьма сильный и здоровый человек, вдруг слег. Он сдал как-то быстро, сгорев в считаные дни, и ни один лекарь не был способен помочь ему. Перед смертью, а мы оба понимали, что она неминуема, я обещал присмотреть за детьми. Пусть близнецам уже исполнилось девятнадцать, для нас они именно детьми и оставались. Ушел Василий со спокойной душой. А наутро после похорон ко мне заявились племянники с требованием немедля убраться из их дома. Я пытался образумить их, говорил, что не претендую на их наследство, но оба были непреклонны.

И я уступил.

Решил, что если так, то они достаточно взрослые, чтобы жить одним. Отец оставил им немалое состояние, потому особого беспокойства я не испытывал.

Мы сняли небольшие меблированные комнаты, где и дожидались окончания Мишенькиной учебы, жизнь вели тихую, скромную. Я с нетерпением ждал, когда же мой дорогой сын станет врачом, по отцовскому обыкновению возлагая на него небывалые надежды. Мне он виделся талантливым, способным добиться многого. Елизавета, ставшая в эти дни моей опорой, соглашалась. И хотелось верить, что так бы оно и было.

Мы присутствовали на торжественной церемонии, и я не умел сдержать слез умиления, глядя на своего сына, которому зачитывали благодарность… я вдруг понял, что он повзрослел и, быть может, вскоре мы расстанемся куда как надолго. Мальчику нужна была достойная практика, а что мог предложить я? Старый дом, неизвестно как перенесший наше отсутствие? Да, у меня имелась некая сумма денег, которую я собирался отдать ему на обустройство, а с нею – и свое благословение.

Елизавета успела раньше.

Как слеп я был!

Как безоглядно доверчив!

Она исчезла на следующий же день, вместе с моим дорогим сыном, который оставил лишь краткую записку. Он слезно умолял меня о прощении, но не мог поступить иначе, зная, что никогда не будет благословения ему на брак с Елизаветой. Он писал, что любит ее с самых ранних лет, и что она отвечает ему взаимностью, и что любовь их далека от той, которую брату и сестре надлежит испытывать друг к другу. И если поначалу Мишеньку мучили сомнения, то я сам разрешил их, так и не признав в Елизавете дочь. Он писал, что раз уж я сам не верю в узы родства между мной и ею, то и Мишенька сомневается. Ко всему Елизавете ее матушка назвала имя отца… он много извинялся, клялся, что как только обустроится на новом месте, так непременно напишет мне… а я не знал, что мне делать. Впервые за свою долгую жизнь я жалел, что дожил до этого времени.

Да, я мог бы заявить в полицию и даже отыскать беглецов, но… что дали бы сии действия? Зная Мишеньку, я понимал, что брак уже совершен, законный или нет, Господу виднее. Разрушить его и принести горе сыну, которого любил? Оставить, в надежде, что высшие силы смилостивятся над ним?

Я выбрал второе, удалившись в поместье, где ничего не изменилось.

Прости меня, мой друг, за многословие, но мне видится, что ты обязан знать о предыстории нынешних событий, которые меня и смущают, и пугают.

Начало их ознаменовалось возвращением Елизаветы. Она, не сказав ни слова, протянула мне белый конверт. Признаюсь, в тот момент я подумал о том, что произошло с моим сыном. И сердце оборвалось от ужаса. Однако же действительность оказалась куда страшнее вымысла. Мой Мишенька писал, что зря не слушал меня, что брак его с самого начала, с нелепого этого побега, причинившего мне столько боли, был ошибкой. Что весьма скоро он осознал, сколь далеки они с Елизаветой друг от друга, и начал тяготиться ею. Будучи человеком благородным, он пытался смириться с действительностью. Он нашел себе место уездного доктора, открыл практику, зажил, но смятенная душа требовала действий. Не по нутру ей было тихое существование. Елизавета, будучи привычна к такой жизни, пыталась удержать мужа от того, что считала глупым и вредным, но влияния ее не хватило. Напротив, дух противоречия заставлял Мишеньку действовать наперекор советам жены.

Он начал пить. А после пристрастился к опиуму.

Я бы не поверил, когда б не он сам писал это, а Мишенькина рука была мне прекрасно знакома. Он падал глубже и глубже, пока не оказался на самом дне, едва не утянув туда Елизавету. Он лишился работы и дома, денег, став одним из сонма презираемых бродяг. И лишь Елизавета своим трудом – а она бралась за любую работу, которая не была противна ее чести – поддерживала в нем жизнь. И страсть к опиуму.

Мишенька писал, что однажды едва не умер, и событие это стало переломным в его жизни. Он вдруг увидел себя со стороны, гниющего заживо, ничтожного, растратившего жизнь на страсти. И услышал, как некто великий говорит, что есть у Мишеньки лишь один шанс. И он, очнувшись от сна, подобного смерти, твердо решил этим шансом воспользоваться. Мой сын обратился не к докторам, каковые ничего не могли поделать с его зависимостью, но в монастырь. Он стал послушником и обрел долгожданный покой. Смешно, я готовил эту судьбу для нелюбимой падчерицы, а избрал сей путь единственный мой сын. В письме он просил прощения и еще – позаботиться о Елизавете, которой этот побег обошелся дорого. И я, глядя в черные, мертвые глаза ее, вновь видел Анастасию.

Но мог ли я прогнать эту женщину?

И мог ли, зная о самоотверженности ее, и далее относиться с прежним презрением и опаской? Ко всему, старея, я стал остро ощущать собственное одиночество. И Елизавета осталась в доме. Не прошло и недели, как в поместье объявились племянники. Первым в ворота моего дома постучался Петр, за ним и Павел. Их история была проста. Оказавшись вдруг молодыми и состоятельными, они поспешили жить, но не сумели справиться со свободой и богатством. Оба пристрастились к игре, и если Петр предпочитал карты, то Павел обратил свой взор на бега. Поначалу им везло и казалось, что так будет всегда. Однако везение отвернулось, а родительское состояние было не так велико. Они обвиняли друг друга в произошедшем разорении и глядели с такой ненавистью, что дышать становилось сложно. Когда встал вопрос о продаже городского дома, чтобы оплатить векселя, оставшиеся деньги они вложили в весьма сомнительное предприятие. Им обещали баснословный доход, долю в австралийских серебряных рудниках, и мои племянники уверились, что жизнь исправляется. Каково же было их разочарование, когда оба узнали, что рудников этих не существует, а бумаги, в которые они вложили последнее, ничего не стоят. Тогда-то оба и вспомнили обо мне.

Верно, надеялись, что я оплачу их долги, но таких денег у меня не было. Все, что я мог предоставить им – кров и стол в скромном моем поместье. По мне так это уже было немало, но их – я видел по глазам – это не устроило.

Дорогой мой друг, надеюсь, твои дети не стали твоим разочарованием. Я же часто думаю, в чем и когда ошибся, наставляя своего сына. А мой бедный брат? Чем он заслужил подобных наследников? Но верно, Господу виднее.

Моя тихая усадебка с появлением гостей не изменила медленному своему существованию. И сперва жизнь текла обыкновенно, разбавляясь разве что ссорами Петра и Павла, их попыткой склонить меня к очередной авантюре, обещающей огромные барыши, и тихими слезами Елизаветы. Их она скрывала, плача, когда думала, что никто не видит.

И поверь, мне было стыдно перед этой девочкой. Я понимал, что лишь моя черствость, равнодушие толкнули Елизавету на побег, что, не зная любви, она приняла за это чувство обыкновенную благодарность и привязанность к единственному неравнодушному к ней человеку. А Мишенька оказался не столь благороден, чтобы не ответить. И порой я думал, как сложилась бы ее жизнь, прояви я хоть толику участия. Я мог бы подыскать ей мужа. И ныне Елизавета обреталась бы в собственном доме, окруженная любовью и детьми… возможно, все еще получится исправить.

Я заговорил с ней о замужестве, о том, что в округе есть люди, которые видятся мне достойными кандидатами. К примеру, Н., полковник в отставке, вдовец… или был еще старый холостяк, весьма увлеченный лошадьми… да и мало ли, все ж таки, несмотря на уже далеко не девичий возраст, Елизавета сохранила удивительную свою красоту. Однако она шепотом попросила не мучить ее. Бедная, все еще любила Мишеньку. И я отступился, сказав, что любое ее решение поддержу.

В то же время по округе поползли новые слухи, а я уж, признаться, и забыл о нашей с отцом Сергием вражде, тихой, устоявшейся. Он не замечал меня, а я – его, предпочитая наведываться в храм, расположенный в пяти верстах… и да, каюсь, частенько я обращался к Господу из собственного дома, поскольку подобно английским еретикам думал, что он, Всемогущий и Всесильный, услышит мой голос, откуда бы тот ни исходил.

Но люди упорно именовали меня безбожником. И говорили, что будто бы я, пользуясь доверчивостью племянников моих и завещанием покойного брата, вручившего мне все свое состояние и судьбы детей, проиграл все, до последней копейки. Что пагубная страсть привела к неимоверным долгам, и в нашей глуши я скрываюсь от кредиторов. Никто не дал себе труда подумать, что все последние годы я провел в поместье безвыездно, а значит, никак не мог совершить все то, что мне приписывали. Вновь вспомнили Аннушку и Анастасию, наградив обеих мученическим ореолом. Вновь заговорили о моей невиданной жестокости к сыну, о том, что дети вынуждены бежать, о том, что Елизавету я вовсе продал некоему покровителю, воспользовавшись доверчивостью девушки… и чем дальше, тем более причудливыми становились эти слухи. Я ж в глазах людей был чудовищем, которое затаилось в тиши усадьбы и там продолжает терзать всех, до кого дотянется. Дошло до того, дорогой мой друг, что при встрече со мной крестьяне спешили перейти на другую сторону улицы, крестились и плевали вслед. И ладно бы дело ограничивалось разговорами, их я как-нибудь да пережил бы.

В прошлом месяце кто-то пробрался в наш семейный склеп. Гроб Аннушки разбили, а голову, отделив от тела, насадили на пику ограды. И происшествие это ужасное, о котором я немедля заявил, потребовав от полиции расследования, конечно, приписали мне же. А у меня едва сердце не остановилось, когда я услышал…

Возможно, на то и был расчет?

Тогда-то я думал лишь о том, чтобы привести разоренную могилу в порядок, отыскать злодея, наказать по всей строгости. Но спустя несколько дней горничная, уже старуха, служившая еще при моей матушке, оскользнулась и, свалившись с лестницы, разбилась насмерть. Естественно, все сочли это несчастным случаем, но меня удивило то, что ступеньки лестницы были чисто вымыты. Я пользовался ею частенько, поскольку давно уже страдаю бессонницей и ночи провожу в библиотеке. Случается проголодаться, а черная лестница ведет аккурат на кухню. Той ночью, полагаю, мне повезло. Как повезло и днем позже, когда Трезорка, дворовой кобель весьма ласкового нрава, вдруг взбесился. Он крепко порвал моего конюха, и доктор утверждает, что парень не выживет…

Последней каплей стало удивительное существо, огромный бык, который, однако, ходит о двух ногах. Я видел его трижды, и всякий раз, когда находился один и не было рядом никого, кто подтвердил бы, что призрак сей существует. Всякий раз он подходит ближе. Я знаю, он хочет моей смерти.

Я пытался сам распутать это дело, думал, перебирая кандидатуры, но вынужден был признать, что сыщика из меня не выйдет.

Моя смерть позволит Елизавете стать полновластной хозяйкой в поместье. Это ли причина? Или же в ненависти, в мести за загубленную ее жизнь? Или же я вновь вижу зло там, где его нет?

Племянники мои? Петр и Павел с их безумными идеями быстрого обогащения. Они желают поместье продать, а деньги вложить в дело, хотя вероятнее всего спустят на игру, которой лишены. Их сжигают страсти, но хватит ли того, чтобы решиться на убийство? Елизавету они считают тихой и безвольной женщиной… а быть может, умереть предстоит не мне одному? И если за себя я не боюсь, моя жизнь была длинной и богатой событиями, то не хотелось бы, чтобы мое безволие в очередной раз причинило вред человеку невинному.

Никому не говоря ни слова, я переписал завещание. И теперь после смерти моей усадьба отойдет Елизавете. А ежели и с нею случится несчастье, то право распоряжаться имуществом получит церковь. Не знаю, стоит ли озвучивать это мое решение, но…

Я полон сомнений, дорогой мой друг.

И надеюсь, что ты поможешь их разрешить.

Верно сказано: не судите.

Я судил.

И обвинял. И теперь моя совесть не позволяет мне уйти в мир иной, держит, точно на привязи. Но я знаю, что уже скоро. Я чувствую, как уходит мое время… и потому, дорогой мой друг, надеюсь, что годы эти не лишили права называть тебя именно другом, прощаюсь с тобой.

Не горюй обо мне.

Твой старый товарищ, князь без княжества, Алексей».

Первая ночь на новом месте шла тяжело. Кладбище, днем казавшееся местом спокойным, в чем-то даже живописным, ночью преобразилось. Оно наполнилось тенями и шорохами, смазанными силуэтами нетопырей и далеким воем.

Вой был с переливами. И Женька, слушая его, холодела сердцем. Она вставала со скрипучей кровати и, превозмогая страх, шла, проверяла, заперты ли окна, держится ли засов на двери. В какой-то момент, когда показалось, что к стеклу прильнула скособоченная тень, Женька едва не заорала.

Дура.

Приключений захотелось… в жизни мало было… к родителям возвращаться следовало, а там отец, которому драгоценный никогда не нравился, придумал бы что-нибудь. Не дал бы в обиду, а она… Козлы какие-то, кладбище… и сама в белой ночнушке на призрака похожа.

– Чушь, – сказала Женька вслух, унимая колотящееся сердце. – Чушь. Не существует призраков. И мертвецы не встают из могил… и вообще…

Глухой протяжный стон прервал ее монолог, заставив замереть.

Послышалось!

Конечно, послышалось… или дерево скрипит. Деревьев на кладбище много, они старые, и ветер, наверное, гуляет…

…Стон повторился. А потом раздалось:

– Помогите…

Женька икнула и, превозмогая ужас, – а по спине побежали мурашки – шагнула к окну.

Никого…

Кладбищенская чернота и… белое пятно фонарика? И снова стонут, так тяжело, проникновенно, что сердце кровью обливается… а если там действительно человеку плохо? Нет, конечно, откуда живому человеку взяться на кладбище ночью? Но, с другой стороны, Женька никогда не слышала, чтобы мертвецы использовали фонарики. А свет его прыгал, метался, останавливаясь то на лохматой гриве шиповника, то на крестах.

Надо решаться.

Хорош из нее сторож… а если это грабить пришли…

Кладбище?

Мало ли, здесь есть старые могилы, Лариска рассказывала, а раньше мертвецов хоронили с золотом, с драгоценностями, поэтому и могилы раскапывают, но… тогда зачем о помощи просить?

И Женька решилась.

Она вышла в сени, прихватила лопату, стоявшую там, старую, но увесистую. С лопатой в руках все не так страшно. И, сдвинув засов, Женька шагнула в темноту.

Летняя ночь пахла цветами. Душный обволакивающий аромат, словно духами плеснули. Звенели кузнечики и комарье. А страх вдруг отступил. Кладбище как кладбище… обыкновенное… и взрослые девочки привидений не боятся. Жаль, что тропинки в темноте не видать.

– Помогите, – протяжный стон доносился откуда-то из-за кустов, и Женька, забросив лопату на плечо, направилась на голос. Ориентиром служил луч фонарика.

…А собака замолчала. Зато жабы рокотали, тут где-то поблизости канава имеется, Лариска говорила…

Женька отмахнулась от особо наглого комара.

– Помогите, – раздалось совсем рядом.

И Женька остановилась, на всякий случай перехватив лопату поудобней.

Она не сразу увидела человека, тот сидел на гранитной плитке, опираясь спиной на стелу, вытянув ноги и свесив голову.

– Что случилось? – осторожно поинтересовалась Женька. – Вам плохо?

– Плохо, – согласился человек.

– Почему?

– Жизнь такая… поганая…

В этом Женька была согласна. Такая. Поганая. И в ней принц оказывается даже не жеребцом, козлом бурой масти… образно говоря.

– Посиди со мной, доброе привидение, – попросил человек.

Да он пьян!

И как Женька сразу не сообразила? Пьян. И забрел на кладбище, упал, наверное, вот и орет…

– Я не привидение.

– Да? Хорошо. Я привидений боюсь, – человек направил свет фонарика Женьке в лицо. – Точно не привидение… я вот сижу, а белое плывет… ну, думаю, Вовчик, хана тебе пришла. Вовчик – это я.

– Евгения, – отозвалась Женька, снимая лопату с плеча. – Что вы здесь делаете?

– Сижу.

– Это я поняла. Вы на помощь звали?

– Я.

– И что случилось? – страх постепенно сменялся даже не злостью, а истерическим каким-то весельем… привидение… придумал тоже… разве Женька на привидение похожа? Хотя… в этой белой рубашке… и на кладбище… она хихикнула, представив, как выглядит со стороны. И смешок прорвал плотину пережитого страха. Женька, присев рядом с Вовкой, хохотала, громко, до всхлипов, до истерики.

– Ну ты что, испугалась? – на плечи упало что-то тяжелое, пахнущее табаком. – Ну прости… я не хотел напугать… я так, забрел… а потом заблудился. Куда ни иду, всюду могилы…

– Так кладбище ведь.

– Верно, кладбище. Ну я и подумал, что позову на помощь, вдруг кто и откликнется…

…Привидение…

– А лопата тебе зачем? – поинтересовался Вовка.

– Н-на всякий случай, – Женька вытерла слезящиеся от смеха глаза. – Ночью на кладбище лучше с лопатой, чем без… пойдем, что ли.

– Куда?

– Ко мне… чай пить, – Женька поняла, что все равно заснуть не сможет. – Или тебя к воротам вывести? Но я здесь первый день, так что можем вместе заблудиться. И тогда точно никто на помощь не придет.

– Лучше чай, – оценил перспективу Вовка.

Он встал сам, покачнулся, но удержался на ногах.

– Веди меня, доброе привидение, – Вовка распростер руки во тьму. – И лопату дай. А то мало ли…

Лопату Женька не отдала, потому что действительно, мало ли… и подумала, что она, наверное, круглая дура, если тащит домой незнакомого мужика. Пьяного.

И здорового.

Вовка был выше Женьки на голову, а в плечах, пожалуй, и драгоценного пошире, хотя тот немало шириной своих плеч гордился. Вовка вышагивал по узкой тропинке, и не то чтобы Женьке в затылок дышал, но держался как-то неуютно близко.

Зато куртку свою отдал. И она, длинная, тяжелая, пахла табаком.

Вовка долго топтался на пороге, вытирая ноги о тряпку, и зашел, привычно пригнувшись.

– Вечно я башкой о косяк стукаюсь, – пожаловался он. – А ты лопату поставь, доброе привидение. Я тебя не трону. Вот те крест!

Крестился он размашисто и выглядел искренним. И Женька не без сожаления с лопатой рассталась.

– Меня Женькой звать, – напомнила она. – Можно Евгения…

– Женька-Евгения, – Вовка повторил. – Женечка… мне нравится.

– Мне тоже.

В комнате он разулся, поставив огромные берцы к печи, сам же остался в полосатых красно-желтых носках и смутился:

– Какие были, такие взял.

– Красивые.

– А то! – расцвел Вовка. – Ты это, оденься, а я нам чайку сварганю.

Он уверенно направился на кухню, оставив Женьку наедине с внезапным смущением. Доброе привидение… ночная рубашка успела росы набраться, прилипнуть к ногам. И пусть ткань ее была плотной, но все же как-то неприлично чаевничать в ночнушке с незнакомым мужиком.

И Женька пристроила кожанку на спинку стула. Походя отметила, что куртка – не из дешевых. Драгоценный носил эту марку и то жаловался, что дерут втридорога, но за качество. Мягчайшая телячья кожа и фирменная пропитка, которая делала эту кожу непромокаемой, непродуваемой и очень прочной.

Кто он, этот Вовка?

И не получилось ли так, что его послал драгоценный, а Женька в дом привела?

На кухню она вернулась, преисполненная подозрений.

– Ты кто? – спросила Женька с порога. И Вовка, весьма спокойно хозяйничавший – чайник на плите закипал, на столе уже стояла вазочка с сушками, а гость сноровисто нарезал батон и колбасу, – повторил:

– Так говорил же. Вовка я. Внук.

– Чей?

– Бабы Гали.

Понятней не стало.

– Тебя Георгий послал? – Женька уперла руки в бока, и самой смешно стало. Клоп во гневе. Что она ему сделает? Ничего. У нее и на то, чтобы Вовку с места сдвинуть, силенок не хватит.

– От мужика прячешься? – Вовка облизал нож. – Ну и дура.

– Сам дурак.

…Нет, врать ему незачем. Если бы его драгоценный прислал, то он уже упаковал бы Женьку и сунул в багажник, аккурат через пару часов была бы в городе.

– Садись, – Вовка указал ножом на стул. – Тебе как, покрепче или не очень?

– Покрепче.

…Внук… что-то Лариска говорила про какую-то бабу, которая живет в Козлах и у нее внук бандит. А на бандита Вовка очень даже похож. Во-первых, здоровый, а в Женькином воображении габариты были не последним для бандитского образа жизни обстоятельством. Во-вторых, держится нагло. В-третьих… придумать, что «в-третьих», она не успела. Перед носом появилась алюминиевая кружка, над которой поднимался парок.

– Осторожно, горячий.

Вовка сел напротив. Он держал кружку в лапищах, того и гляди, раздавит, и, наклоняясь, вдыхал горячий чай. Молчал. Разглядывал Женьку. А Женька – его.

Симпатичный. Лицо простое, открытое. Только нос сломан был когда-то и сросся криво. И на виске шрам… а на лбу еще один… волосы длинные стянуты в конский хвост. А драгоценный утверждал, что длинные волосы – это для баб, что мужчина должен быть мужественным. Но пожалуй, никто не назвал бы Вовку немужественным.

– Нравлюсь? – усмехнулся он.

– Не знаю пока, – Женька ответила честно.

Чай с привкусом металла… у них на даче тоже поначалу была вот такая посуда, алюминиевая, мятая слегка, потерявшая блеск, если он вообще когда-либо имелся. И кружки быстро прогревались так, что держать их в руках становилось невозможно, а миски и тарелки пропитывались жиром, и в холодной воде не отмывались. Потом, когда Женька выросла, алюминиевая посуда сменилась стеклянной, небьющейся, и наверное, эти перемены были во благо, но почему-то чай перестал быть вкусным.

– Вот скажи, – Вовка пить не спешил, он сел, подперев кулачищем щеку, – чего вам, бабам, не хватает?

– То есть?

– Ну с какого рожна тебя в нашу глушь потянуло. Что, твой уродом был?

– Нет.

Драгоценный и вправду считал себя красавцем. Женька ему верила, знала, что в мужской красоте она ничего ровным счетом не смыслит.

– Денег не давал?

– Давал…

– Тогда чего надо-то? – он сидел и смотрел голубыми глазищами, невероятно яркими, и Женьке стало сразу и обидно, и стыдно, что вот сейчас Вовка отвернется, посчитав, будто она, Женька, капризная стервочка, которой только бы человека помучить.

– Чтоб не изменял, – тихо ответила она.

Вовка только крякнул.

– Ревнивая, значит?

– Да нет… раньше как-то не обращала внимания…

…Врет. И Вовка видит эту неловкую ложь. Обращала.

Драгоценному нравилось женское внимание. А Женьке вменялось проявить понимание… в конце концов, он мужчина в самом расцвете сил. Состоятельный. Обходительный. И в принципе понятно, почему женщинам нравится…

– Реветь не надо, – попросил Вовка и протянул бутерброд. – На вот лучше, съешь. А то тощая, как зимняя ворона.

– Что?

В бутерброд Женька вцепилась, осознавая, что голодна. А ведь и вправду… утром она не успела нормально позавтракать. В обед – кусок в горло не полез. А ужин… незнакомое место, кладбище… и да, съела полпачки печенья, запив молоком, и все.

– Ворона… хотя вороны черные, а ты – рыжая. Моя вот тоже вечно скандалы закатывала. Где я шляюсь? А нигде! Работа у меня! Работаю я, ясно?

Женька кивнула.

– На пять минут позже явишься, а она уже в слезах, бабу нашел. На кой мне другая, когда одна мозг выносит так, что голова поутру разламывается? А чуть что не по ней, сразу за шмотки и к маме, мол, я такая сволочь, что жизни не даю.

Он высказывал свою обиду, по-детски выпятив подбородок, моргая и шмыгая носом.

– И я потом танцы танцую, чего ж тебе, Оленька, надобно? Вернется с надутой мордой, типа, снизошла, простила она меня… как это… – он щелкнул пальцами. – Еще один шанс дала. Как будто я уголовник какой, чтоб мне шансы… и все по новой.

– И зачем ты терпел?

Женька слушала. Как-то уютно с ним сиделось на небольшой кухоньке, где помимо печи – ее надо бы побелить – и плиты имелись старый стол, пара стульев и вовсе древний шкаф с дверцами, оклеенными бумагой.

– Так люблю же, – сказал Вовка таким тоном, будто объяснял глупой очевидное. – Она ж красавица… все бабы как бабы, а моя Олька – принцесса.

И Женька вздохнула. Она сама для драгоценного была золушкой, он же, сразу и принц, и фея-крестная, требовал послушания… раньше бы задуматься, к чему все идет.

Но главное, что Вовка – не от него, Вовка сам по себе.

– Я ей звезду с неба достать готов был. Вот хочешь звезду?

– Неа. Что я с ней делать стану?

– И то верно… а ей купил… ну типа бумажка такая, сертификат, а там написано, что звезду назовут Олькиным именем…

– Романтично.

– Во! – Вовка выставил палец. – И ты меня понимаешь! Твой тебе звезды покупал?

– Нет.

– Я ж за этот сертификат бабла отвалил… чтобы не просто там, которую в телескоп только и увидишь, а нормальная, большая звезда… Олька же истерику закатила. Сказала, что я дурак, которого развели, как лоха. Обидно.

Женька понимала эту его обиду, хотел, как лучше, от чистого сердца подарок… она когда-то, на заре отношений, сидела два месяца, вышивала платки носовые, казалось, что ему понравится, если с монограммой, от души… драгоценный высмеял.

И да, было обидно. Заноза долго сидела, казалось, вышла, но нет, осталась, саднит, треклятая…

– В общем, слово за слово и новый скандал… я ее к бабе знакомиться звал. Мне баба Галя ближе всех. Думал, сведу, они поговорят по-бабьи, и Олька успокоится. А там я ей предложение сделаю… тоже придумал… у меня конь есть, белый.

– Конь?! Живой?

– Ага. В прошлом годе купил. Он спортивный, но старенький уже и на скотобойню отправить хотели. А я купил. Жалко животину. Бересклет, его так звать, Бересклетом, так вот, умнейшая тварь… баба Галя за ним приглядывает, или он за бабой Галей. Я бы сел верхом… и с букетом… а в букете – кольцо. Красиво?

– Очень.

– Вот… а она опять скандалить. Не хочет в деревню. Я ж ее сюда не жить вез! Ну побыла бы недельку, отдохнула бы… знаешь, как здесь отдыхается?

– Не знаю.

– Воздух чистейший! А озеро – прозрачное, до самого дна все видать! Глубины пару метров, а все одно видать… хочешь, я тебя завтра на озеро свожу?

Не вспомнит. Уйдет, слегка протрезвев, – хотя к чести Вовки он пьяным не выглядел – и забудет об обещании. Поэтому можно соглашаться.

– Хочу.

Не услышал.

– А она мне про Таити… Или Гаити? Или эти, Гоа. Что я на Гоа не видел? Ну да, пляжи, песочек, пальмы… так у нас ведь не хуже и ближе. Нет, ты пойми, мне денег не жаль, могли бы и на Гоа полететь, только мне ж там не отдых. А отпуск я редко беру. В общем, поссорились мы снова и крепко… Олька махнула к мамаше своей, ну а я сюда.

Он вздохнул и потер широкий лоб.

– Вот вроде и люблю… – сказал, точно сомневаясь, любит ли еще. – Но душу она мне всю вымотала… так что, Женька, не дури, возвращайся к своему мужику… скажи, что любишь, поцелуй…

…И живи в мире да согласии.

– Я его застала, – почему-то стало очень обидно, что он считает Женьку такой же истеричкой и дурой, как его драгоценная Олька. Тоже, принцессу нашел. – Вернулась, а он там… с одной… блондинкой, которая с работы.

Она заморгала, чтобы не разревется.

– Я к Ларисе и сбежала… а он следом…

– Мириться?

Вовка нахмурился. Кажется, измен он все-таки не одобрял.

– Требовать, чтобы вернулась… а когда отказалась, то… – Женька потрогала щеку. Нет, она знала, что след пощечины давным-давно сошел, но все равно чувствовала его.

– По морде, значит, – мрачно произнес Вовка и, встав, хлопнул Женьку по плечу. – И правильно, что сбежала. Ты не боись, доброе привидение, Вовка тебя в обиду не даст.

Он ушел на рассвете, который здесь случался рано. И заставил Женьку засов закрыть. И долго на пороге говорил, что всенепременно вернется, потому что обещал. А Вовка, ежели обещал, то слово сдержит. И после ухода его Женька забралась в постель. Заснула она быстро, былые страхи отступили сразу.

Кладбище? Подумаешь… где еще водиться доброму привидению, как не на кладбище?

Она проснулась поздно – старенький будильник о трех ножках и скверном норове, показывал четверть двенадцатого. Проснулась и вспомнила драгоценного с его режимом, который нельзя нарушать, и завтраком в половине девятого, потому что завтрак усваивается исключительно до девяти утра.

Почему? Он и сам не знал, хотя старался казаться всеведущим.

Женька зевнула и поскребла шею. Боже, и было время, когда вся эта чушь вызывала у нее только восхищение! И половина девятого, и столовая, и обязательная сервировка стола… и непременная овсянка, сваренная на молоке. Нет, против овсянки Женька как раз ничего и не имела. Она встала, с удовольствием прошлась по нагретому солнцем полу и, остановившись у старого зеркала, сказала:

– Я свободна!

Прозвучало забавно, но… почему она, Женька, больше не хочет плакать? И о той своей жизни вспоминает разве что с недоумением. На нее ведь годы затрачены, силы, жалкая попытка соответствовать чужим стандартам… недостижимость идеала… любовь. А может, и не было никакой любови? Были врожденное Женькино упрямство и та квартира, уже ставшая домом? Ее и теперь жаль, заботливо обставленную Женькиными стараниями. Драгоценный же – это так, приложение… и здесь, на природе, Женька, наконец, разберется и с собственным сердцем, и с бывшим женихом.

– С глаз долой, – сказала она, стягивая рубашку, – из сердца вон.

Хорошо-то как…

Тепло, но не жарко. Запах нагретого дерева, и угля, и еще травы, хотя травы в доме нет никакой… можно будет пройтись, срезать смородиновых веточек, и еще поискать чабрец или, если повезет, мяту: чай на травах вкуснее.

…Драгоценный пил исключительно китайский, зеленый, который ему доставляли по спецзаказу. И Женьке даже нравился… или нет? До чего она глупое создание, если понять не способна даже такой мелочи, нравится ли ей чай, или же она просто приняла его, как принимала прочие правила?

Не важно.

Сейчас другое утро, принадлежащее исключительно Женьке. И она сварит чертову овсянку на молоке, и бросит солидный кусок масла, а поверху сахаром вредным густо посыплет. И будет сидеть над тарелкой, глядя, как растекаются желтые масляные реки, подтапливая сахарный песок.

А потом съест все.

И чаем запьет, благо Вовка не весь выпил. И батон, им нарезанный толстыми ломтями, остался. И варенье, которое Лариска принесла, тоже.

Вкусно.

После завтрака, облачившись в старые, растянутые на коленях спортивные штаны, приступить к своим непосредственным обязанностям. Тяпку в руки и вперед.

С тяпкой Женька хорошо ладила. И с лопатой, которая так и осталась в сенях. И с секатором, врученным старостой-ведьмой, а то и вправду кладбищенские дорожки поросли густо. Она работала, наслаждаясь и трудом, и тишиной, и самим местом, которое при ближайшем рассмотрении оказалось вовсе не таким уж страшным, как то представлялось Женьке. Звенело комарье, но репеллент спасал. Гудели пчелы…

…Тишина.

И прозвучавший в ней голос заставил Женьку подскочить.

– Девушка, что вы творите! – в этом голосе были возмущение и удивление.

И негодование.

Но все – наносное, притворное, почему-то теперь, после драгоценного, Женька отчетливо чувствовала чужую ложь. И человек лгал. Он стоял на дорожке, скрестив руки на груди, и разглядывал Женьку с брезгливым недоумением. Она, надо полагать, и вправду выглядела непрезентабельно. Помимо штанов, которые успели уже изгваздаться в земле, на ней были старая шляпа Ларискиного батюшки и его же клетчатая рубашка, завязанная на животе узлом. Образ дополняли зеленые резиновые сапоги сорок третьего размера.

– Кто вы вообще такая?

– А вы? – спросила Женька, подвигая секатором шляпу.

Жарко. Полдень, и солнце разошлось. Пить охота, а пот по лицу течет, с грязью смешиваясь.

– Я – Сигизмунд.

Он произнес это с патетикой, с придыханием и замер, ожидая реакции. А когда ее не последовало, поморщился на этакую Женькину неосведомленность.

– Сигизмунд Тарищев, – он приложил руку к груди и поклонился. – Член Союза писателей. Автор «Черного проклятья».

– Женька. Кладбищенский сторож.

Писатель… писателей Женька недолюбливала, пожалуй, еще со школьных времен, потому что не давалась ее пониманию великая классика. Скучна она была. И еще сочинения эти, когда нужно и оригинально, и правильно раскрыть чей-то там образ, а у Женьки никогда не выходило, чтоб одновременно и оригинально, и правильно.

Но гость ее на писателя не походил.

Хотя живьем Женька их еще не встречала и потому решила, что вправе проявить любопытство. В конце концов, мало ли как оно сложится, вдруг и вправду знаменитость.

Высокий, Женьки выше, и все равно шею тянет, голову запрокидывает. Не первой молодости… вон, под глазами морщинки, и шея дряблая, и руки на груди скрещенные. Бабушка учила, что возраст человеческий прежде всего по рукам определяется. Ну и по глазам. А глаза нехорошие. Светлые, но мутноватые, и взгляд внимательный, оценивающий, словно Сигизмунд на рынке, мясо выбирает.

Почему мясо?

Женька не знала. И взгляд не отвела. А что, если он пялится, то и ей можно!

…Рыхловатый от рождения, он сумел справиться с собственным телом и его желаниями. Под льняным пиджаком вырисовывались широкие плечи, и руки выглядели вовсе не слабыми. Одет просто, но вещи дорогие.

Какая у них здесь деревня интересная.

– Женечка, – Сигизмунд явно принял для себя какое-то решение, надо полагать, напрямую Женьки касающееся, и расплылся в медовой улыбке. – Простите великодушно, если напугал вас. Просто понимаете, я привык, что это место безлюдно. А тут, представляете, совершаю обычный свой променад и натыкаюсь на нимфу…

Он вдруг оказался рядом, двигаясь текуче, мягко, и под локоток подхватил.

…Променад? То есть у него в привычке по кладбищу гулять? Не то чтобы подобные привычки Женьку волновали, но… прогулки по кладбищу – это несколько необычно.

– И не понять, что вы делаете, вот я и испугался, – он снял резиновую перчатку с Женькиной руки. – А вы трудитесь… небось, Антонина обязала? Ведьма, чистая ведьма!

– Простите?

– Да нечего прощать. Я правду говорю, и она, поверьте, не обижается. Вы знаете, что это место, это кладбище – особенное? По мне, на кладбищах открывается истинная душа города… моя книга как раз о том… и я собираюсь развивать тему. Здесь как раз ищу нужный материал…

– На кладбище?

– О да, Женечка, на кладбище… тут целая жизнь. Идемте, – и Сигизмунд потянул Женьку за собой. Очевидно, ориентировался он хорошо. – Вот смотрите, этот обелиск поставили юному воителю… ему было всего пятнадцать лет, когда случились крестьянские волнения… сын местного помещика… увы, его война была короткой… а здесь похоронено целое семейство. Ушли при пожаре, к слову, весьма неоднозначном пожаре, потому как в церковной книге он значится Божьей карой. Скорее всего речь идет об ударе молнии… мне не интересна, как вы уже поняли, современная часть. Хотя да, и она уже может считаться историей… все ж таки начало двадцатого века… к слову, вы знали, что последний раз тут хоронили в тысяча девятьсот двадцать девятом году?

– Нет.

Ответ не требовался. Сигизмунд был увлечен рассказом… или хотел казаться увлеченным. Он вел Женьку куда-то за развалины церкви.

Уводил?

– А здесь у нас самая интересная, древняя часть… – он остановился. – Вон там, видите, бурьян подымается особо густо? Там находится родовой склеп князей Тавровских… древний, знатный род. Его историей я и занимаюсь.

Он отпустил Женькину руку.

– И… чем он знаменит? – беседа требовала поддержания, хотя почему-то Женьке больше всего хотелось выпроводить незваного гостя.

– Знаменит? Я бы так не сказал… если и известен, то в узких кругах. Понимаете, Женечка, – Сигизмунд тер руку, точно недавнее прикосновение к Женьке было ему неприятно. – Князь – это не всегда могучий властитель… Тавровским, если и принадлежали обширные угодья, то очень давно. Пожалуй, их история начинается еще в веке этак тринадцатом… но легенды, Женечка, кругом одни легенды, и где искать правду? Кому искать, как не таким оголтелым энтузиастам, как я.

И та же сладкая, медовая улыбка. Холодные пальцы, которые словно невзначай касаются Женькиного лица.

– У вас локон выбился.

Женька попятилась. Вдруг подумалось, что кладбище – место уединенное, а уж эта его часть, потихоньку переползавшая в самый настоящий дикий лес, и вовсе глуха. И случись что здесь, никто не узнает.

– Князья Тавровские прославились своей невероятной жестокостью, необузданностью натуры… у этого рода греческие корни. А с греческого «тавр» переводится как «бык». Вы ведь слышали легенду о Минотавре? Ужасном чудовище из лабиринта, которому приносили в жертву афинских юношей и девушек? Не могли не слышать.

Его лицо изменилось.

Стало уже. Суше. И старше.

Он глядел на бурьян, из которого черным гранитным холмом подымалась древняя усыпальница. И в Женькину руку вцепился с невероятной силой.

Больно! Но она стояла, не смея шелохнуться.

– Испугались, Женечка? О да, над семейством Тавровских и вправду будто проклятье тяготело… знаете, они собрали все мыслимые и немыслимые пороки. Их обуревали чувства, с которыми князья не в состоянии были справиться. И все закончилось печально…

По кладбищу пронесся ветер, и бурьян точно согнулся в поклоне.

Чушь какая.

– Род сгинул, их сожрали собственные страсти, с которыми Тавровские не смогли справиться. Отец проклял сына. Сын вернул сторицей. Говорят, усадьба полыхала, и пламя поднималось до самых небес. А в нем, точно птица-феникс, плясала безумная княжна.

Взгляд Сигизмунда затуманился. Наверное, он и вправду видел и усадьбу, и эту княжну.

– Она не кричала, сгорая, а хохотала. И говорят, – произнес Сигизмунд, наклоняясь к Женькиному уху, – ее призрак до сих пор стережет развалины поместья.

– Жуть, – Женька усилием воли заставила себя не шарахнуться. – И вы собираетесь написать о ней…

– О ней. О нем. Обо всех них, людях прошлого, – Сигизмунд протянул руку, и Женька приняла ее, оперлась, переступая через узловатый древесный корень. – И об усадьбе, конечно… вы были на развалинах?

– Нет.

– Непременно сходите. Конечно, там мало что осталось, но все же следует посетить, проникнуться духом истории…

Обязательно. И посетит. И проникнется. Кто бы мог подумать, что такое глухое место, как Козлы, обладает такой богатой историей? Не Женька, точно.

– Я с удовольствием проведу для вас индивидуальную экскурсию, – Сигизмунд скалился.

А зубы ровные, белые, как искусственные. Или и вправду искусственные? Не понять. Нет, не о зубах надо думать, находясь в компании с потенциальным ухажером… а ведь он действительно пытается ухаживать, отсюда и намеки эти, и речи загадочные.

– Вы же не знаете, но я считаю себя их потомком, – он простер руку над бурьяном. – Нет, естественно, никаких прав я на имущество не имею, однако…

Надо было возвращаться. К лебеде, полыни и крапиве кладбищенской, которая наверняка имеет особые колдовские свойства. И смешно, и жутковато, и не тянет Женька на ведьму… но в любом случае возвращаться нужно. И гостю намекнуть, что визит его несколько несвоевременен.

– Тут полдеревни таких, – Сигизмунд, верно, и сам сообразил, что время для разговоров вышло. И глянув на часы, старые, еще советские, с башнями и звездами, постучал по циферблату. – Простите, любезная Женечка, но мне пора… заговорился… загулялся… бывает… в компании юной прелестницы время не течет – летит…

Продолжая щебетать благоглупости, он быстрым шагом пробирался по заросшей тропе, на Женьку даже не оглядываясь, точно разом потеряв к ней всяческий интерес.

Странно.

И место. И люди.

И Сигизмунда она проводила до самых ворот, а потом вернулась к сорнякам. И драла их, вымещая на неповинных свои недоумение и обиду. Нет, не на Сигизмунда, но на драгоценного… вот уж кто бы посмеялся…

А солнце припекало. И комарье оживилось, и наверное, можно сделать перерыв, хотя бы для того, чтобы собрать сорняки в корзину, а корзину отнести к калитке. За нею стояли ржавые мусорные баки, и старостиха-ведьма велела мусор складывать в них.

Она так и сказала – складывать.

Женька и складывала. Уложилась в четыре ходки, правда, корзину набивала доверху. И волокла, обливаясь потом, кляня себя за то, что решила порядок наводить с середины кладбища. Надо было прямо у ворот за прополку браться…

…В дом она возвращалась усталая, но странно собой довольная, с мыслью об обеде, который еще предстоит сварить, и заборе… красить лучше по вечерней прохладе.

А в доме есть книги. Классика, конечно, и Женька давно собиралась перечитать «Войну и мир»… Книги лежали высокими стопками, перехваченными бельевым шнуром. Их готовили не то для перевозки, не то для макулатуры.

Ничего, Лариска не обидится.

Увлеченная собственными мыслями, Женька едва не наступила на…

…Черное. Склизкое.

Грязное.

Лежащее на пороге дома. И сперва принятое за грязную тряпку. Но приглядевшись, Женька поняла – не тряпка, а кот, черный грязный кот, явно бродячий, с распоротым животом, из которого лентами вывалились кишки.

Она отступила, зажимая себе рот обеими руками.

И пятилась, не смея отвести взгляд от мертвого животного, от мух, кружащихся над ним, от… пока спиной не уперлась во что-то твердое… Женька все-таки завизжала.

– Ты чего? – раздался над ухом такой знакомый голос. – Жень… это ж я, не верещи.

Она бы хотела.

Она поняла, что это – Вовка… и он на озеро отвести обещал… а у нее кот. Мертвый.

Кишки выпустили.

И подбросили…

– Кто подбросил? – Вовка обнял за плечи. – Ну-ка, дорогая, успокойся… я тут, а значит, все будет хорошо…

Он тут.

И все будет хорошо. Только бы не расплакаться… или она уже… драгоценный не любил слез, во всяком случае, Женьке казалось, что он не любил слез… и когда ей случалось реветь, морщился, уходил в другую комнату и там прятался, пока она нервы в порядок приводила.

А здесь…

Вовка вытирал слезы, бормотал что-то успокаивающее. От него по-прежнему пахло табаком, а еще цветами… и надо взять себя в руки.

– Сигизмунд приходил, – выдавила из себя Женька, мечтая о том, чтобы уткнуться носом в Вовкину красную майку и пореветь от души. – Рассказывал про кладбище… про князей… много рассказывал.

– Он любит языком трепать. Не слушай.

– Я слушала… а потом он ушел… и я полола… и домой пошла, а на пороге кот мертвый. Его убили.

Вовка не стал смеяться, уверяя, что Женьке по жаре примерещилось. Он взял ее за руку и отвел к лавочке, велев:

– Сиди здесь.

И сумку спортивную, поношенную рядом поставил.

– Стереги.

Женька кивнула. А Вовка, вытащив из сумки пластиковую бутылку, сунул Женьке в руки.

– На вот, попей морсика. Жарко, да? И ты плечи, кажись, спалила. Ну кто по такому солнцу полет? Эх ты, городская…

На плечи, которые, наверное, она и вправду спалила, потому как после ухода Сигизмунда рубашку сняла, оставшись в маечке на лямках, легла Вовкина кожанка, к удивлению, прохладная.

Он же ушел.

И не было его очень долго. Женька ждала, пересчитывая прутья на оградке. Памятник поставили некоему Антону Петровичу, достойному мужу и отцу, если верить надписи… и Вовка не возвращается…

…И кто мог кота?

Сигизмунд?

Он был с Женькой… тогда кто? Она ведь только вчера приехала. Кому понадобилось пугать ее?

Ответ очевиден.

Драгоценный каким-то хитрым образом Женьку вычислил. Быть может, тот парень, что стерег их с Лариской у квартиры, был не один. А может, у нее в одежде жучок имелся, Женька в кино видела… или Лариску прижали и… больше ведь некому.

– Вот и я, – нарочито бодрым тоном сказал Вовка. – Заждалась?

Он был таким… огромным и надежным. Смешным в красной майке с надписью «Красота спасет мир» и драных джинсах. Причем на левом колене стояла аккуратная латка, а правое выглядывало.

И на ногах шлепанцы резиновые, синие, но с пышными резиновыми же цветами.

– Он…

– Я все убрал. Пойдем в дом.

– А…

– Пойдем, – он поднял Женьку. – Надо войти, иначе потом бояться будешь.

Потом? Она уже трясется, что лист осиновый. И за Вовку цепляется. Он большой, за него удобно.

– В доме ничего нет. И никого нет… пойдем, – он вел Женьку, и Женька шла.

Увидела приоткрытую дверь и остановилась.

– Идем-идем.

Он и вправду убрал кота, а заодно крыльцо вымыл, наверное, потому и следов не осталось… и драгоценный не стал бы сам… нанял бы кого-нибудь…

Женька переступила порог. В доме пахло хлоркой и вяленой травой. Пылью. Углем. И еще старыми книгами, которые она собиралась читать. Вовка провел ее по комнатам, и старый шкаф открыл, показывая, что никто в нем не прячется.

– Успокоилась? – он отпустил Женьку, когда та кивнула.

Успокоилась.

– Вот и ладно. Собирайся, на озеро пойдем. Я ж тебе обещал озеро показать?

Да, наверное, только настроения никакого и…

– Собирайся, – повторил Вовка, плюхаясь в низкое кресло. – Если останешься, будешь мыслями мучиться, кто да почему… надо напряжение сбросить, поверь мне.

Поверила.

И купальник был, Лариска сунула, хотя Женька утверждала, что не привычная она к открытым водоемам, в них цистицеркоз подхватить можно. Или кишечную палочку. Плавать надо в бассейнах с очищенной водой…

Чушь какая.

Купальник раздельный. И сарафан к нему коротенький на широких лямочках… лямочки-цветочки… соломенная шляпка… девушка-дачница, доброе привидение.

– А у тебя ноги классные, – сказал Вовка и, сунув руку в карман куртки, которая вернулась к хозяину, спросил: – Семак хочешь?

– Хочу.

Семечки? Гадость какая… и все-таки… наверное, жизнь возвращала краски. И белые семечки были невообразимо вкусны. А солнце сияло ярко. Был луг с васильками и ромашками, березовый лес и земляника, которую Вовка собирал в ладонь, чтобы потом скормить Женьке по одной ягодке.

О чем она думает? У него девушка есть, почти невеста… они, правда, в ссоре, потому что девушка эта – дура, но так говорить нельзя, невежливо. И когда ссора закончится, Вовка вернется к ней.

А Женька тоже только-только выбралась из отношений и должна бы терзаться, плакать, но есть землянику интересней, чем плакать.

– Уже почти, – сказал Вовка, останавливаясь у проселочной дороги. – Там, за лесом, дачи.

Лес выглядел неубедительно, редкий, прозрачный какой-то. Сосны, березы и зеленые пятна мха.

– А нам в другую сторону. Не устала?

– Немного.

Не от прогулки – от прополки и свежего воздуха, к которому Женька, городская жительница, непривычна. От волнений, ныне казавшихся пустыми. И от предвкушения.

Озеро было небольшим и формы странной, точно след от огромного копыта.

– Его так и звали, Бычье копыто, – сказал Вовка, скидывая куртку.

Песчаные берега и низенькая шелковистая трава, которая ступни гладила. Вода неестественной синевы, но стоит подойти ближе, и она становится прозрачной. И вправду дно разглядеть можно, песчаное, с мелкими бусинами камней и раковин.

– Ты это, – Вовка тотчас оказался рядом. – Сама не лезь. Тебе с жары может нехорошо стать.

Вода манила прохладой, обещая, что стоит окунуться, и все печали тотчас сгинут. И пыль, которая куда как актуальней печалей… и чего бояться? Вот оно дно…

Вовка же не торопился. В сумке его обнаружилось полотенце, которое он раскатал на песке, выставил поверху несколько свертков, пояснив:

– Обед. Ты, верно, голодная.

– Очень.

И живот заурчал, подтверждая, что да, голодная.

Бутылка с морсом отправилась в тень. А Вовка скинул драные джинсы и майку. И шлепанцы оставил, и в воду он шагнул, как провалился.

Дно близко?

Дно видно, но…

– Здесь еще не глубоко! – Вовка встал, вода доходила ему до середины груди. – Но берег сильно под уклон идет.

Мокрый. И блестящий.

Загорелый, темно-бронзовый…

С черной татуировкой на спине. Хмурится, разглядывая Женьку, бычья голова с покатым лбом, с рогами преогромными, от лопатки до лопатки. Вовка шевелится, а с ним и бык…

…Идет бычок, качается, вздыхает на ходу…

Все-таки лезет в голову по жаре ерунда всякая. Но Женька стояла на берегу, не сводя с рисованного быка взгляда. Грозный он был и… и не вязался с Вовкой совсем.

– Давай ко мне, – отфыркиваясь, отряхиваясь, сказал Вовка. – Ты чего?

– Татуировка у тебя… забавная.

– А… – он отмахнулся. – Это так, придурь была… была-была и осталась. Глубоко били. И если выводить, то пятно останется. А на кой ляд мне пятно на всю спину? Нехай лучше бык будет.

Наверное. И вообще странно, почему вид татуировки, быка настолько Женьку из равновесия выбил? Нервы, дорогая, лечить надобно…

– В воду лезь, – велел Вовка, отступая. – Не боись, поймаю.

И вправду поймал, удержал, не позволив скатиться по гладкому дну, коварно уходящему вниз. Вода ледяная, до сбившегося дыхания, до крика запертого. И холод жжет, словно пламя, и Женька того и гляди сгорит.

Стоит, держится за Вовкину надежную руку. Дышит и ртом, и носом, задыхаясь от холода. А ноги тонут в мягчайшем песке…

– Ты плавать умеешь? – деловито поинтересовался Вовка. – Плавать надо, тогда согреешься.

– Умею, – Женька ответила не очень уверенно. Плавала она неплохо, но исключительно в бассейне. А озеро – дело другое.

– Ну тогда, если чего, – кричи, – сказал Вовка, отцепляя Женькины пальцы. – А стоять нельзя, замерзнешь.

Замерзла. Уже. От холода зуб на зуб не попадает. И выбраться бы на бережок, упасть и лежать, позволяя солнцу согреть. А Женька стоит, не решаясь двинуться ни вперед, ни назад. Вовка же поплыл легко, размашисто, брызги тучами поднимая. Она почти одна осталась.

И дно уходит из-под ног.

Нырнуть, пытаясь дотянуться до него, песчаного, прикрытого вуалью мути, которую подняли люди… и когда не выходит – выбраться на поверхность, глотая горячий воздух. А холод и вправду ушел, напротив, по мышцам растекалось характерное тепло.

Вперед.

К щетке рогоза и черной коряжине, что разлеглась на берегу, почти вросла в песок растопыренными корнями. К старому дереву, склонившемуся над водой… нет, можно было бы вслед за Вовкой, но Женьке стало страшно отплывать от берега. Если и здесь глубоко, то к середине озеро и вовсе бездонным окажется.

Она выбралась первой и, упав на траву, раскинула руки.

Хорошо. Свободно. Женька и не представляла, что может быть так свободно. И снова холодно, потому что ветерок слизывает капли воды, а кожа покрывается гусиной сыпью. Как в детстве когда-то… давно уже…

– Не лежи на солнце, – Вовка выбрался на берег и по-собачьи отряхнулся. – В голову напечет. Потом болеть станет.

Он бросил Женьке собственную шляпу и велел:

– На полотенце давай…

Переползла. И легла на живот, позволив укрыть сожженные плечи полотенцем. Гудели пчелы. И стрекозы носились над самой водой… и клюквенный морс был очень кстати… и наверное, чудесно, что она вот может просто лежать так и ни о чем не думать. Вовка упал рядом, подставив под подбородок сложенные руки. Он не спал, разглядывал Женьку внимательно, настороженно даже. И взгляд этот не вязался с Вовкиным нарочито-расслабленным видом.

– Что? – Женька и сама подобралась.

– Ничего… так… – он смутился и отвернулся.

Тоже, скромник.

Или дело не в этом? Краски вдруг померкли, вспомнился несчастный кот и… и как в дом вернуться? Если с Вовкой, то оно не страшно, но он же не будет сидеть при ней, у него своих дел полно, наверное… и Женька останется одна…

– Мне страшно, – призналась она.

Вовка вздохнул.

– Кот… он просто издох, понимаешь? Под машину попал… вот и размазало… и кто-то пошутил.

Ничего себе шутки. Женька стиснула зубы, сдерживая дурноту.

– Дерьмовая шутка, да, но… убивать не стали, понимаешь?

– Нет.

Он перевернулся на бок.

– Убить кого-то не так просто, Женя. Поверь мне…

– Приходилось?

Помрачнел, но не отвернулся.

– По дури записался в Иностранный легион. Всякого дерьма хлебнул… татуировка оттуда, на память… сам себе крутым казался. Через год дурь выбило, а татуировка осталась. Напоминанием.

Иностранный легион был чем-то… запредельным. Из книг и фантазий.

– Деньги нужны были, – признался Вовка. – Очень. А тут… я ж не особо умный, чтоб головой зарабатывать. Каждый продает то, что может. Я продал себя и… и не буду врать, что совсем ни о чем не жалею, но… получилось как получилось. Так вот, Женя, убить кого-то – непросто. В человека с детства вбивают, что нельзя убивать… не важно, кого, но нельзя… в нормального человека. Психи не в счет, на то они и психи. И вот если получается, то… бывает, есть такие, которые в себя позволят выстрелить, а сами через этот порожек не переступят. Тебя хотели напугать.

– И напугали.

– Напугали, – Вовка кивнул и стер со щеки песчаную дорожку. – Это гадость, мерзость, но… на большее они не решатся. Раз уж кота убить не смогли, то и человека тронуть побоятся.

Почему-то эта его теория, стройная, как и все теории, не утешала.

– Я потрясу Сигизмунда, – пообещал Вовка. – Идиот.

– Ученый.

– Ученый идиот хуже обыкновенного…

– А если это не он?

Женьке нравилось возражать. А драгоценный не терпел возражений. Он начинал злиться, наливался краснотой, дергался, совал пальцы под воротничок и с трудом сдерживал злость.

– А кто еще? – искренне удивился Вовка. Он перевалился на спину и руки раскинул, зажмурился. – Эх, солнышко… хорошо-то как… я с детства тут любил… А Сигизмунд – та еще скотина. Мне баба Галя сказала, а я ей верю.

– Потому что внук?

– Ага. И потому что она людей видит. И еще тетка Антонина, но та меня недолюбливает, – получилось жалобно.

– Из-за чего?

– Да ерунда… я у нее яблоки воровал. Ну не сейчас, конечно, – у Вовки покраснели уши, не то от стыда, не то от солнца. – А раньше, подростком когда… и ветка треснула. Я ж не нарочно, я просто повыше забраться хотел. Сама понимаешь, чем выше, тем яблоки вкусней. А у нее одной росли такие… немецкие… крупные – во!

Судя по всему, на заветной ведьминской яблоне яблоки росли размером с небольшую тыкву.

– И красные. Хрустящие… сочные… как устоять?

– Никак.

– Ну и полез… а она возьми да и тресни. Я потом извинялся, баба Галя заставила. И лозиной отходила… в общем, давняя история. Только тетка Антонина все одно недолюбливает, хотя… когда вернулся, она меня выпаивала… заговаривала.

Он провел пятерней по волосам.

– Мне тогда каждую ночь кошмары… дурь всякая… память, ее ж как ни запихивай, а не отделаешься. Орал… и днем был психованный, что… а от нервов и пошло. Желудок севший… сердце сбоит, печенка того и гляди развалится. Вроде и годков немного, а я себя стариком чувствовал… и выглядел, наверное.

Морщинки вокруг глаз. Жесткая складка рта. И под маской добродушного парня Вовки, самой большой жизненной неприятностью которого была разбитая бутылка пива, проглядывал кто-то другой. Дикий. Болезненный.

– Не дрожи, Женя, все в прошлом.

– Я и не дрожу.

Страсть до чего хотелось дотянуться до колючей щеки, погладить, утешая.

– Ну меня тетка Тоня и начала лечить то травками своими, то заговорами. Я не верил… точнее, мне уже на все плевать было. Как старая собака, просыпался, выползал во двор и лежал целый день, пялился на бабкины цветы… я ей ирисов привез, сортовых, черных… хорошо пошли… помню, что в тот год аккурат зацвели, такие огромные, почти черные цветы. А тетка Тоня, которая меня отварами пичкала, как переедет по хребту полотенцем… рука у нее тяжеленная. Я аж подскочил. А она мне и говорит, что, стало быть, все мои хвори от безделья. И лежу тут, страданиями страдаю, а у бабы забор скоро рассыплется. Еще топор в руки сунула, чтоб дров наколол… вот оно и пошло, сначала дрова. Потом забор… крыша… в доме работы хватало.

Он дотянулся до Женьки и щелкнул по носу.

– Так вот и в человека вернулся. Теперь, когда прорывать начинает, сюда прячусь… отлежусь недельку-другую и назад. Ну или на отдых… мне тут отдыхается, душой, если понимаешь.

– Понимаю.

– Тетка Тоня, она людей насквозь видит. И если сказала, что Сигизмунд – дерьмо собачье, то так оно и есть. Объявился тут годков пять тому… вроде как его бабка жила, к историческим корням, значит. Морсику подай, пожалуйста.

Подала. И смотрела, как Вовка пьет, крупными глотками, отфыркиваясь и вздыхая от удовольствия.

– Он тогда по деревне прошелся, с каждым познакомился. Я-то еще малька не в себе был, помню смутно. Вроде как мужик какой-то чего-то говорит… еще одет смешно. Точно. Рубаха льняная с петухами… очень они мне смешными показались.

Морс успел нагреться, но теплым был тоже вкусен.

– А потом он у бабки Мони иконы выманивать стал. Она в том году померла, но… – Вовка нахмурился. – Меня тетка Тоня попросила, чтоб поговорил с ним. У старухи-то иконы древние были, от ее матери доставшиеся, а у той – от ее… много лет. Они потемнели уже, потрескались. И этот слизень ей вроде как новые приволок, в рамочках. Ну понимаешь, фотки… ненастоящие. Она-то хоть и старая, а не дурная, отказалась меняться. Сигизмунд и заговорил, что иконы – вещь такая… что живет баба на отшибе, что не сегодня завтра помрет… в общем, он ей денег даст, если она ему иконки завещает. Бабка перепугалась, к тетке пошла… а я уже тряхнул этого пижона.

Некрасивая история. И Вовка, ее вспоминая, хмурится.

– Он верещал, что хотел помочь. Склизкий, что угорь. И главное, в доме его иконки я видел… не наши… тогда и допер, что он вроде как ездит по селам, типа, к корням… или материал для очередной книжонки собирает, а сам приглядывается. С кем выходит – с тем меняется. Покупает за копейки… а может, и чего пострашней, но не сам. У самого душонка трусливая. Такой не то что кота, таракана прибить побоится.

Почему-то новые знания Женьку ничуть не утешили. И успокоенной она себя не чувствовала. Зато интерес Сигизмунда к черному, заросшему лебедой и бурьяном мавзолею стал понятен. Там, в могиле, найдется немало дорогих и ценных вещей. Только почему он тянул? Если в Козлах Сигизмунд обретается давно, то и до склепа добраться имел возможность. А он дождался появления Женьки и стал пугать. К тому же имелся еще один нюанс.

– Сигизмунд все время со мной был, – сказала Женька, принимая многослойный бутерброд. На ломте белого хлеба, густо сдобренного маслом, возвышалась котлета и кусок желтого, со слезой, сыра. И помидор. И лист салата… и даже петрушки веточка.

– Это да, – Вовка согласился легко. – Значит, помогают. Тряхну и узнаю, кто такой умный. А ты не бойся, здесь тебя никто не тронет. Зуб даю.

И оскалился. Зубы у Вовки были крупные белые.

Наверное, он знал, что говорил.

Аня научилась слушать время. Оно текло очень медленно, когда Минотавра не было. Но стоило заслышать его шаги, и время вставало на дыбы. Летели минуты.

И секунды.

И вся Анина жизнь, по сути своей пустая, никчемная, проносилась перед глазами. Всякий раз она подбиралась, думая, что вот теперь он пришел убивать.

Обещал же.

Минотавр возился наверху – обострившийся слух позволял Ане уловить и скрежет железа, и тихий стон дерева. Минотавр приносил с собой какие-то чуждые запахи. Он спускался медленно и садился рядом, ставил поднос с едой и смотрел.

Сегодня, судя по разноцветным пакетам, он побывал в «Макдоналдсе».

– Это мне? – Аня улыбается.

Она выглядит кошмарно. Конечно, здесь, в подземелье, нет зеркал. И нет душа. И волосы ее слиплись, свалялись. Она расчесывает их пальцами, чтобы хоть как-то… от нее воняет. И белое некогда платье выглядит отвратительно. Тряпка, а не платье.

Но Аня все равно улыбается.

Ей хочется жить.

– Тебя долго не было, – она медленно раскрывает бургер.

…А раньше «Макдоналдса» сторонилась, фигуру блюла. Соблюла на свою голову. Уж лучше быть живой толстухой, чем мертвой моделью… нет, модели из нее не вышло бы, характер не тот.

А бургер вкусный, особенно если с соусом.

– Я соскучилась, – почти честно сказала она.

Здесь, среди кафельной белизны, легко потерять себя. Аня только и делает, что ходит от одной плитки к другой, изучает, а они так похожи… и с ума сводят.

– Осталось недолго, – Минотавр сел на пол.

Снова эта маска…

…Идет бычок, качается, вздыхает на ходу…

Детский глупый стишок. Детство закончилось давно. Почему-то при мысли об этом на глаза наворачиваются слезы. Глупая, глупая Анечка. Разве есть ей о чем плакать, кроме собственной судьбы?

– Ты… меня убьешь? – она облизывает пальцы и принимается за картошку-фри, которой он принес большую пачку. Спасибо ему… и вместо воды – сладкая кола.

Картошку она ест медленно, тщательно пережевывая, потому что пока ест – Минотавр не уйдет.

– Убью, – отвечает он и, перехватив руку, тянет к себе. Маску сдвигает, немного сдвигает, и Анечка отворачивается, чтобы ненароком не увидеть лица. Она слышала где-то, что если заложник видел лицо, то…

…Ерунда, он все равно собирается ее убить.

И берет картофельную палочку осторожно, губами, пальцев касается, целует.

– Расскажи о себе, – Аня с трудом, но сдерживает дрожь.

– Любопытная?

– Да.

Он руку отпускает.

И смотрит.

Сказал бы, что ему надо, Аня сделала бы… она бы все сделала, даже если он полный извращенец, но лишь бы жить оставил.

– Мне… мне здесь очень плохо, – она обнимает себя. – Тебя нет, и время тянется, тянется… я никогда не думала, что смогу увидеть время. А его так много… память лезет на волю…

– О чем?

– Обо всем.

Пока разговор длится, Минотавр не уйдет.

…Ей так не хочется, чтобы он уходил, и Анечка, схватив очередную картофелину, запихивает ее в рот. Она жует и говорит, так нельзя, но она…

– Мои родители развелись, когда мне было четырнадцать. Они бы и раньше, но тянули… ты знаешь, как это бывает… типа, детям отец нужен. А он пил. Точнее сначала попивал, появлялся веселый, совал шоколадки… или лез дневники проверять. Мама злилась. Она у меня умела скандалить.

Минотавр слушал, склонив голову к плечу. И было в его фигуре, неподвижной, неподъемной, что-то жуткое. Как становятся маньяками? Не рождаются же. Он ведь был обыкновенным ребенком, как Анечка. Наверняка тоже плохо привыкал к горшку или спал беспокойно. И друзья имелись, с которыми можно было ругаться, а потом мириться, меняться игрушками и новостями.

А потом произошло что-то страшное, и человек уступил место Минотавру.

Когда?

Может, если Анечка поймет, то сумеет остановить его?

…Жить хочется.

– Я своей матери почти не помню, – медленно произнес Минотавр. – Она нас бросила, когда мне было четыре года. Сбежала с любовником.

…Это ли его сломало?

Четыре года… и обида, которая осталась.

– Нельзя бросать детей.

…И нельзя лгать, потому что он почувствует неискренность, тем самым звериным чутьем, которое заставляет его держаться рядом с Анечкой.

– Хочешь? – она сама протянула жареную картошку, и Минотавр принял подношение. – Потом, позже уже, я мечтала, чтобы они развелись. Всю душу мне скандалами вытрясли. Он начал приходить все более и более пьяным. С работы погнали, он другую нашел, но все равно пил. И уже злился. Знаешь, есть такие тихие пьяницы, а он в драку лез. Только мама была сильнее. А я пряталась под одеяло и лежала, слушала, как они орут, дерутся… соседи в стену стучат. На следующее утро выходишь в школу, а на тебя смотрят, точно ты во всем виновата.

Анечка дрожала.

Она не рассказывала о таком никому, даже школьному психологу, который взял Анечкину семью на заметку, потому как неблагополучная и значит, нужно проводить с Анечкой беседы, помогать ей. Психолог был молодым, но ленивым, и Анечка с ее беседами его тяготила. Он улыбался старательно, прямо как она сейчас, только Анечка чуяла, насколько улыбка эта неискренняя.

– Однажды, когда мамы дома не было, он потребовал, чтобы я денег дала… у мамы деньги имелись. Я знала, где лежат, но не захотела говорить. И он меня ударил.

Аня всхлипнула. Давно же было! Но нет, живы обида и боль, которые она испытала, столкнувшись с горкой с хрусталем. Стекла треснули, хрусталь зазвенел. Анечка сползла, закрыла голову руками и так сидела, слушала, как он орет… и мама потом появилась, тоже стала орать…

– Мой отец женился, – Минотавр отвернулся к стене. – Ему казалось, что эта женщина способна заменить мать. Или ему просто хотелось так думать.

Он смотрел на белый кафель.

Аня ждала.

– Она была красива. Высокая. Стройная. С длинными волосами. Каждое утро она садилась на кухне и принималась расчесывать свои волосы. Я не знаю, почему она делала это на кухне… длинные и светлые… гребень скользил. А она улыбалась. Смотрела на меня… и улыбалась. Отец уходил на работу… рано уходил, и мы оставались вдвоем.

– Она тебя… обижала?

Аня потрогала свои волосы. Грязные. И вряд ли выйдет расчесать… но ей давно хотелось косу остричь, а мама была против. Столько сил потрачено. Потом ведь не отрастут…

– Она говорила, что я не нужен. Что в их семье я – лишний. Что она родит ребеночка, а меня отправят в детский дом. Она заставляла меня есть кашу, но вместо сахара посыпала солью… и когда я отказывался, жаловалась отцу.

– Он тебе не верил?

Анечка стиснула кулаки. Нельзя так с ребенком! Он ведь беззащитный… и ответить не способен… и наверное, именно тогда Минотавр появился.

– Не верил. Он брал ремень и… считал, что капризы только так лечатся. Пришлось есть. А воды не давала… говорила, что я описаюсь… и получалось, что она права… энурез.

Сволочь! Не он… он сумасшедший, пусть сам того не понимает. Он садист и убийца, но его таким сделали и…

– Она говорила, что однажды насыплет в кашу яду, тогда я умру в мучениях.

– Но ты жив.

– Жив, – сказал он и ушел, оставив Анечку среди белого кафеля и безвременья.

Дорога.

И напряженное молчание. Узкие губы Лары поджаты. И сама она повернулась к окну, уставилась пустым невидящим взглядом на пейзаж. Проносятся мимо низкие елочки лесозащитной полосы. Мелькает полустертая разметка, бросается под колеса. Мотор гудит.

Молчание давит.

И ведь ничего-то особенного Иван не просил. Поберечься. Разве не следует женщине отступать, предоставив войну мужчинам? Не этой, колючей, угловатой. Волосы торчат, точно перышки, из-под красной кепки. Плечи острые. Ключицы. Блузка рыжая, хлопковая с длинными рукавами.

Кто летом носит такие блузки?

И юбки в пол, клетчатые?

Нелепо.

– Если хочешь спросить, – сухо произнесла Лара, не отрывая взгляда от окна, – спрашивай.

Она пытается быть откровенной, и эта откровенность – своего рода защита.

– Чем я тебя обидел?

– Что? – она все-таки удивилась.

– Ты замкнулась. Замолчала. А расстались мы, если не друзьями, то точно не врагами.

– Не врагами, – согласилась она и кепку сняла, провела ладонью по вздыбленным волосам. – Дело не в тебе, Иван. Ты мне нравишься… и да, как мужчина, тоже, только… это ничего не значит.

Она обняла себя.

– Я родителям Машки звонила, хотела поддержать… и спросить, не рассказывала ли она маме о своем романе… они очень близки были. А Машка не умела секреты хранить.

Один сумела. И этот секрет не давал покоя Илларии.

– А тетя Валя на меня наорала… она… на похоронах еще держалась, а тут как с цепи… узнала много про себя… что я шлюха… и что пыталась тебя отбить…

Косой взгляд, нервный.

И сказать-то нечего. Пыталась? Нет. До того дня, как Лара появилась на пороге его квартиры, Иван о ней представления не имел. Да, была такая в когорте Машкиных подруг, но и только.

– Тетя Валя всегда была… мягкой. И обо мне знала… Машка ей тогда звонила… она мне и с документами помогла… паспорт восстановить… и аттестат… и прочее, что было… жалела. А тут вдруг… сказала, что это все из-за меня. Что если бы я сдохла, то Машка была бы жива.

Последние слова дались Ларе с трудом. Она выдохнула и подалась вперед, повиснув на ремнях безопасности.

– Еще сказала, что, может, я нарочно так… что теперь займу ее место.

И поэтому Лара нервничает. Ей ведь нравился Иван. И едет она с ним, в его машине, в его дом деревенский, где будет жить, вдвоем, почти в интимной обстановке, и понимает, как такая поездка сближает. Казнит себя наперед.

И злится.

– Успокойся, ты не в моем вкусе. – Ивану было интересно другое: откуда тетя Валя, убитая горем, далекая от города и Ивана, узнала про визиты Лары?

– Спасибо.

Лара даже улыбнулась. Кривовато, но все-таки. И теперь молчала иначе, задумчиво…

– Знаешь, – она заговорила на повороте, когда под колесами зашуршал гравий. – Он ведь мог меня вычислить… мой…

– Не твой.

– Он, ты понял, да?

– Да.

– Просто немного терпения. А терпения у него хватало. Он знал, откуда я родом. И наверное, искал там. Я думаю, что искал. Бердяевск – небольшой городишко, скучный. И все друг у друга на виду. Надо только найти кого-нибудь говорливого… вот он и понял бы про Машку… и про меня…

Она ущипнула себя за руку.

– Привычка такая, – пояснила Лара. – Когда нервничать начинаю, то боль позволяет сосредоточиться. Я сумасшедшая?

– Нет.

…Просто загнанная, еще тогда, много лет тому…

– Но почему он ждал так долго? Готовился?

Это Иван узнает. И если Машку изувечил действительно этот ублюдок, то спросит… за обеих спросит.

Дорога сползала с холма, и деревня лежала в низине. Некогда большая, она медленно умирала, перерождаясь по воле дачного поселка. Отделенный широкой полосой ельника, тот был невидим, но существовал…

Почему Иван решил, что нужно искать среди деревенских?

А если дачники?

Забрел случайно, благо дорога через лес имеется, наезженная и с указателем, мимо которого прополз Иванов джип. Ели склонились, сплелись макушками, скрывая небо и солнце. И в сырой полутьме леса закричала далекая птица.

– Жуть какая, – поежилась Иллария. – Сказочная!

И чего больше было в ее восклицании – ужаса или восхищения, Иван не понял.

Жуть.

Некогда лес тянулся, сродняясь с иными лесами, перерождаясь из мрачного ельника в светлый праздничный березняк, в осинник с серебряными монетками-листьями, полный зыбких теней… в осиннике зрели красноголовики, и Иван каждую осень выбирался на тихую охоту.

Душой отдыхал.

И считал летящую паутину по детской давней привычке, если на юг, то к добру.

Ему вдруг захотелось показать этой потерянной женщине, которая живет, на одном упрямстве живет, тот осинник. Со времен Иванова детства осины поднялись из моховых подушек, проросли литыми светлыми колоннами до самого неба. Но по-прежнему живут на корнях красноголовики в нарядных грибных шапках, с тугими, темнеющими на срезе ножками. И поднимаются цитадели муравьиных куч. Раскрывает жесткие листья багульник. И на краю, на старом болоте, где еще встречаются ужи, гадюки и огромные кусты голубики, вьется красная клюква.

– Ягоды любишь?

Машина выползла на улицу.

Заборы. Дома… и снова заборы. Старые – прогнившие, порой обвалившиеся. И в провалы лезут любопытные полудикие куры тетки Тони. Они у нее здоровые, голенастые и бойкие на диво. Старый же петух с выбитым глазом зорко стережет гарем, не подпустит к курам ни мелкого бродячего пса, охочего до этакой добычи, ни кота, ни даже лиса… а лисы порой забредали.

– Люблю, – Иллария погладила тощий живот. – Ягоды мне можно… а у тебя какие есть?

– Всякие.

Его дом встречал хозяина запертыми ставнями, которые разбухли от частых дождей. Краска облезла. И во дворе поднялась лебеда едва ли не по пояс, заглушая молодую яблоневую поросль. Косить придется. Иван косить умел, еще от деда Назара научился, когда жив был раздражительный старик, бобылем всю жизнь проживший.

– Ворота открыть? – спросила Лара, когда машина остановилась, и не дожидаясь ответа, выбралась. Она потянулась, подпрыгнула, разминая затекшие ноги. А ведь ехали недолго…

…и худая, болезненно худая.

Язва? И язва тоже. Нервы – ее болезнь, страх, который никуда не ушел, пусть бы этой женщине и удалось изгнать его. Она борется, выматывая себя, тратит остатки сил на войну и скоро падет в бою с собой же.

Не сейчас.

Иллария не без труда сдвинула с места широкие лопасти ворот и рукой махнула, мол, свободен проезд. Машина вползала, сминая колесами одичалые травы. И через открытое окно доносился медвяный аромат цветов. Нет, их Иван никогда не сеял и с огородом не возился, потому как знал – не сумеет вырываться из города часто. А значит, зарастут грядки бурьяном и осотом, полынью. Двор-то проще… в палисаднике поднимались кусты шиповника, еще бабкой посаженные. И упрямые рыже-черные рудбекии, над которыми гудели пчелы. Малина разрослась, выпустила осторожные плети за забор, проверяя, есть ли там жизнь.

Иллария не утерпев сняла крупную ягоду, сунула в рот и зажмурилась:

– Сладко!

– Там еще кусты смородины есть и крыжовник, – Иван возился с дверным замком, поставленным за исключительную надежность, но как выяснилось, к ней прилагался дурной характер. – И вишня, думаю, должна поспеть. А вот яблоки – только через месяц.

– Вишня… яблоки… рай земной.

А Машка называла это место сельскохозяйственным адом, не понимая упрямой Ивановой к нему привязанности. Приезжала и выходила из машины хмурая. В дом шла с оскорбленным видом, чтобы сесть у окошка с книгой или вот с ноутом… она принципиально отказывалась помогать с уборкой.

Или с прополкой.

…Она ведь не рабыня. Она отдыхать приехала.

– Дом надо проветрить, – сказала Иллария, переступив порог. – Ты давненько сюда не наведывался.

Это точно, еще с зимы. Зимой в доме иначе, холодно, но холод этот заставляет жаться к печке, и полы, деревянные паркетные с подогревом, не спасают. Иван облачается в свитер с орнаментом, и в старые вельветовые брюки, вытертые на коленях.

Разжигает камин.

И берет в руки газету… он сам себе видится помещиком на отдыхе, осталось только собаку завести, но у Машки на шерсть аллергия.

– Давай ты ставни снимай, – Иллария бросила сумку на пол и достала тапочки, – а я окна открою. И покажи, где у тебя тряпки…

– Убирать собралась?

– Полагаешь, не стоит? – она провела сложенными щепотью пальцами по полке. – Извини, Иван, но в таком бардаке существовать – преступление.

Женщина действия.

И вооружившись тряпкой, Иллария принялась за уборку. Она подобрала свою непомерную юбку, выставив голые синеватые ноги. И рукава блузки закатала, оказалось, что и руки у Илларии под стать ногам, тощие и синеватые, со вспухшими венами.

– Не смотри, – бросила раздраженно, поймав внимательный взгляд Ивана. – Я не наркоманка.

– И не думал.

– А люди обычно думают… это после того… почти ничего есть не могу… он говорил, что модель должна быть стройной и… я привыкла к овсянке на воде. К кашам… а потом вот оказалось, что нервное и язва. Меня Машка уговаривала к психотерапевту обратиться.

Забравшись на подоконник, Иллария сражалась со стеклом. Она терла его мятой газетой остервенело, уже не замечая, что окно чистое, сухое…

– Может, стоило совета послушать?

– Может, и стоило.

Тазик и тряпка нашлись на кухне. Полы Иван мыть не любил, но умел.

– Лучше половики во двор вынеси. Вытряхнуть надо, – по-своему распорядилась Иллария и добавила тихо: – Я не сумасшедшая… я просто никак не могу отделаться от него.

И от страха, который убивает ее медленно, но верно.

Половики Иван вынес, закинув на ветку старой яблони, низкую, удобную, словно нарочно выращенную именно для выбивания половиков, избавил от пыли. А потом заглянул в одичалый сад и набрал вишен, темно-рубиновых, крупных и сладких.

Высыпал в почти чистую миску.

– Это тебе… за работу.

Он поставил вишни на стол и отступил, точно опасаясь, что Лара откажется от подарка. Да нет, не подарок, жест вежливости.

Угощение.

Не отказалась. Улыбнулась робко.

– Обожаю вишни, – тихо сказала Иллария. – С детства.

Она ела их, забравшись на стул, скрестив ноги и подперев острый подбородок ладонью. Брала по одной, разглядывала, отправляла в рот и жмурилась от удовольствия… и картина эта мирная была до того благостна, что Иван сам себе удивлялся.

– И с чего начнем? – спросила Иллария, поднимая за зеленый хвостик очередную ягоду.

– Со знакомства.

Идея по-прежнему не нравилась Ивану. Он понимал, что без Лары придется сложнее, но все равно предпочел бы, чтобы она осталась в городе.

В городе безопасней.

– Тогда пошли, – Лара вишню отложила с явным сожалением.

– Куда?

– Знакомиться. Чего кота за яйца тянуть.

Грубо, но по сути верно. Вот только имелся нюанс.

– Надо бы показать тебе всех, но так, чтобы тебя не показывать, – сказал Иван, потерев подбородок, на котором уже пробилась колючая щетина. Был за ним подобный недостаток, сколь ни брейся, а часа через два-три все равно вырастет. Машку это донельзя раздражало. Щетина кололась, Машка злилась, Иван брился… а оно опять.

Не нужно вспоминать. От воспоминаний становится больно. Не уберег. И дурак этакий, не заметил, до чего ей, Машке, с ним плохо. Обыватель… и на мертвых не обижаются.

Лара ждала продолжения.

– Конечно, может статься, этот твой знает, что ты здесь, но если нет, нечего ему задачу облегчать…

– И если это он? – Иллария уставилась темными круглыми глазами.

Аккурат, как вишни вызревшие.

– Если он, тогда и решим.

Иван сомневался, что все будет настолько просто. Он протянул руку и сказал:

– Идем.

Тропой, протоптанной еще в глубоком детстве меж бурьяна и лебеды, в одичалом малиннике, что выбрался за заборы.

…Детская игра в войну.

И взрослая женщина, которая боится. Ее рука дрожит, но Иллария упрямо идет. Шаг за шагом. И могучие листья дудника касаются ее щек, точно утешая.

– Стой, – Иван дернул, и Лара послушно замерла.

Вдвоем присели, прячась за высоким кустом черемухи.

– Это Сигизмунд…

– Не он, – сразу сказала Иллария, выдохнув с немалым облегчением. – Он какой-то…

…Слащавый, лакированный точно. И Ивана всякий раз подмывает лак этот сковырнуть. Детское желание, глупое.

Иван помнил, как Сигизмунд появился в его дворе. Белая шляпа с высокой тульей. Белый же пиджак. Штаны светлые в узкую полоску и широкие подтяжки. Рубашка мятая, но ему Машка потом объяснила, что льняным вещам позволено мятыми быть. Это тренд такой.

Иван в трендах ничего не смыслил.

В руках Сигизмунд держал тросточку и, сняв шляпу, долго перед Машкой раскланивался, вытанцовывал. Пожалуй, был бы хвост, распустил бы, павлин стареющий. Тогда его танцы, его натужные попытки напустить на себя важность, загадочность, намеки на грядущую славу казались смешными.

А Машка слушала с раскрытыми глазами. Ей льстило живого писателя увидеть, и что писатель этот к ручке прикладывается, называет Машку то богиней, то музой…

…Могла бы на него польститься?

И глядя на Сигизмунда, который неторопливо, будто прогуливаясь, шел по улочке, Иван душил запоздалую ревность. Писатель? Да мошенник он, выбравший удобную маску. Но хорош. Моложав. И лицо приятное. Он умеет притворяться, улыбаться, говорить именно то, что женщины хотят услышать… и все-таки не он. Иван не знал, откуда появилась такая уверенность, но и сам выдохнул с облегчением.

А Сигизмунд остановился у старого тополя и постучал тросточкой по коре. Вытащил из кармана часы, бросил взгляд на циферблат… нахмурился… и опять постучал.

Ждет кого-то?

Кого?

И что вообще привело его в деревню? Вряд ли любовь к местным пасторалям. Как-то Иван прежде не задумывался, почему люди в Козлах живут… вот Сигизмунду тут явно не место, а он держится уж который год кряду. Или просто больше негде?

– Мы долго здесь сидеть будем? – прошипела Иллария.

– Сейчас, – Иван нехотя отпустил тонкую ее руку. – Видишь, он ждет кого-то… вдруг да… местный просто помогает твоему?

Мысль очевидная, но только сейчас в голову пришла. И Иллария затаилась, сжалась клубком, приникнув к Ивану. Наверное, она сама того не заметила, и следовало бы отодвинуться, но Иван остался на месте.

– Я не дам тебя в обиду, – пообещал одними губами.

А она услышала и ответила:

– Спасибо.

Меж тем на дороге появилось новое действующее лицо, которое внушало Ивану самые противоречивые чувства. Вовка шел быстрым шагом, держа за руку тонкую рыжеволосую девчонку, которая за Вовкой не поспевала. Она бежала, останавливалась, дергала, пытаясь руку высвободить, но Вовка держал крепко.

И не оборачивался.

– Это внук бабы Гали, – сказал Иван, и с удовольствием отметил, что Иллария покачала головой. Значит, не Вовка.

Нет, Вовка еще тот поганец, Иван помнит, как дрались с ним. Но когда это было? Давно, когда Иван учился в школе. В младших классах. И в средних тоже. И в старших еще, но там по-серьезному, из-за девчонки. Дуэль на кулаках и секунданты. Горький песок и нос разбитый. Кровь льется и никак не останавливается, а губы не слушаются.

Вовкина протянутая рука и гулкое:

– Ты это, извиняй, я сил не рассчитал.

Он же рвал подорожник и тысячелистник, тер в красных слишком крупных для подростка ладонях, а растерев, совал Ивану, чтобы тот приложил. Кровь остановится.

Вовка жил в Козлах подолгу. Что-то там у его родителей не ладилось или, наоборот, ладилось, и они спроваживали сына, чтоб не мешал. А тот быстро привык и к бабе Гале, и к свободе… потом, Иван слышал, в легионеры подался, а вернулся не так давно. И Антонина про него рассказывала, хмурилась… вроде про хорошего психотерапевта спрашивала.

Он кого-то порекомендовал и забыл.

Почему сейчас вспомнил?

Вовка таки выпустил рыжую. Откуда она взялась? Или Вовка невесту в Козлы привез? Додумать у Ивана не получилось. Вовка схватил Сигизмунда за отвороты пиджака и поднял.

– Ну, паскуда, – Вовкин бас гремел на всю улицу, – сознавайся!

– В чем? – дрожащим голосом произнес Сигизмунд. – Я ничего не делал!

Иван ему не поверил. Вовка тоже, он тряхнул писателя и повторил:

– Сознавайся.

– В чем?

Сигизмунд, удивительное дело, успокоился быстро. Вовки он не боялся.

– Я ничего не делал! И будьте так любезны немедленно меня отпустить! Евгения, скажите вашему спутнику, что он ведет себя неподобающим образом!

Рыжая покраснела, но промолчала.

– Зачем Женьку пугал? – Вовка переформулировал вопрос.

– Кто? Я? – совершенно неискренне удивился Сигизмунд. – Простите, Евгения, если наш с вами разговор вас смутил… мне очень жаль… но это еще не повод вести себя подобным хамским образом! Владимир, я буду жаловаться! Я на вас заявление напишу!

– Пиши, – ответил Вовка, но жертву все-таки отпустил. – Слушай сюда, паскудина. Я не знаю, кто тебе помогал, но еще одна подобная выходка, и я тебя вместе с тем котом закопаю.

– С к-каким котом?

Удивительное дело, теперь Вовка говорил негромко, но спокойно и уверенно, так, что даже Иван понял – и вправду закопает.

– С тем, которого твой дружок Женьке подбросил.

Вовка разжал руку и пиджачок измятый пригладил. Хотел по шляпе похлопать, но Сигизмунд отскочил:

– Я не виноват! – взвизгнул он, прячась от Вовкиной заботы за широким стволом тополя. – Это не я!

– Не ты… но я сказал, а ты услышал.

– Не посмеешь…

– Сигизмунд, – Вовка улыбался. И глядя на эту его улыбку, Иван понял, что вряд ли хороший психотерапевт помог Вовке, если к нему вовсе обращались. – Ты не поверишь, сколько всего я смею… и посмею…

Рыжая Евгения положила ладошку на могучее Вовкино плечо, и он вдруг успокоился. Отступил.

– Нехорошо женщин пугать, Сигизмунд.

– Псих!

– Интересная личность, – шепотом сказала Иллария. – Но это не он… точно не он…

…А Вовка понравился бы Машке? Вряд ли… сильный, это да. И с прошлым, которое могло бы показаться загадочным. Но сложно представить, что Вовка обладает в достаточной мере трепетной душой, чтобы Машку привлечь. И поэзия – не его конек, и вообще тонкие движения разума. Нет, он слишком прост, слишком груб, пускай местами и нарочито.

Тоже маска.

И странно, что такой человек, как Вовка, под маской прячется. Защищается? Надо бы подойти и… и что сказать? Помнишь, как ты мне нос сломал?

Вовка ушел, утащив за собой рыженькую, а Сигизмунд остался. Он тщательно оправлял одежду, а потом глянул вслед Вовке и сплюнул под ноги. Сказал что-то, но очень тихо, так, что Иван не расслышал. Потом вытащил часы и нахмурился…

– Мы за ним? – деловито поинтересовалась Иллария. И сама себе ответила: – За ним. Подозрительный тип… мне он не нравится.

– Он никому не нравится.

– Понятно… – она протиснулась вперед Ивана. – Слушай, а если он свернет, то как мы тогда?

– Когда свернет, тогда и решим.

Детская игра, казаки-разбойники. Разбойники прячутся, казаки ищут. И не приведи боже в засаду попасть, не помогут лихие шашки, из гибких веток вырубленные, и пистолеты не спасут от жгучей крапивы… можно орать, что так не честно, но на то разбойники и разбойники, чтобы без чести быть.

Сигизмунд шел уверенно, и тросточка постукивала по сухой дороге. Нелепый человек, вызывающий непонятное подспудное отвращение… почему?

Иван не знал.

Просто следовал в отдалении, прячась за разросшимся кустарником, протискиваясь через старые разваленные заборы. Дома жаль, говорят, дачники собираются расширяться, а значит, снесут. И малинник выкорчуют, и сныть покосят, и засеют газоны травкой… не о том надобно думать.

Сигизмунд все же повернул.

– Сиди здесь, – Иван выбрался из кустарника. – Я скоро.

– Ты…

– Встрече со мной он не удивится. Приехал. Гуляю.

Вид, правда, как подозревал Иван, несколько легенде не соответствовал, но это мелочи.

Над дорогой плясали мошки. Баба говорила, что мак толкут, а Ивану было интересно, для чего им мак… деревенские забытые легенды, от которых только и остались, что слова. Не время задумываться о них, главное, Сигизмунда из поля зрения не выпустить.

Иван уже понял, куда тот идет, но все равно старался не отставать.

За прошедшие два года старый дом обзавелся новой крышей из финской черепицы, нарядными резными ставнями и высоким забором. Впрочем, ворота были открыты.

Сигизмунда встретил захлебывающийся от ярости собачий лай. Волкодав плясал на цепи, натягивая ее, то припадая к земле, то прыгая. И на голос его выглянул хозяин дома.

– Сигизмунд? – без удивления, но и без особой радости произнес он. И повернувшись к собаке, бросил: – Фу.

Пес разом успокоился и лег, впрочем, не спуская с гостя внимательного взгляда желтых глаз. Псу гость не нравился. И в чем-то Иван его понимал. Он сам остался в стороне, у куста сирени, который хоть как-то заслонял Ивана от полковника и его гостя. Слышно же было и вовсе замечательно.

– Чего тебе надо? – без тени дружелюбия поинтересовался Владлен Михайлович.

– Сам знаешь.

Сигизмунд глядел на пса, точно опасаясь, что цепь все же недостаточно крепка.

– Мы, кажется, договаривались, – Владлен Михайлович вышел во двор как был, в старых спортивных штанах с лампасами, в растянутой майке и фартуке в горошек.

Шлепанцы на босу ногу. В руке – лопаточка. Готовил человек… и не собирался идти на встречу?

– Договаривались, – прошипел Сигизмунд. – И я тебя ждал! Я тебя полчаса прождал и…

– А уже пора? – Владлен Михайлович вытащил из кармана часы. – Надо же… совсем я завозился. Извини, Сигизмунд. Не нарочно вышло.

Иван не поверил. Сигизмунд тоже. Он напрягся и осторожненько подступился к полковнику.

– Думаешь, – прошипел, – что надо мной куражиться можно? Что Сигизмунд за себя не постоит… а я ведь и на договоренность наплевать могу…

– Неужели? – полковник сунул лопаточку в карман фартука.

– Не догадываешься, что будет, если я заговорю?

– Нет.

Жилистая рука вцепилась в глотку, сдавила.

– Но догадываюсь, что ничего хорошего. Сигизмунд, ты же слышал, что шантажисты частенько не своей смертью умирают. Скажи, тебе оно надо? Ты же разумный взрослый человек…

Он не сжимал, но и не отпускал. И Сигизмунд то наливался опасной краснотой, то смертельно бледнел. Стоял, рот разевая…

– И с таким дерьмом связался. Нехорошо это, Сигизмунд.

Полковник руку разжал, и Сигизмунд отпрянул.

– Ты… ты за это…

– На, – белый конверт появился из того же кармана фартука. – И вправду на кухне завозился. Еще, Сигизмунд, я тебе заплатил, но вздумаешь сунуться вновь или рот свой брехливый открыть, урою. Благо, кладбище рядом.

Это полковник произнес почти дружелюбно.

Сигизмунд выкатился со двора и понесся по улице бегом. Он добежал до старого колодца, крышка с которого лежала на земле и, обернувшись, крикнул:

– Я тебя не боюсь.

– Знаю, – отозвался полковник и велел: – Иван, хватит прятаться. Что вы как ребенок, в самом-то деле…

– Извините.

Иван кое-как выбрался из кустов, которые явно не желали отпускать добычу, цеплялись тонкими веточками, липли паутиной.

– Взрослый же человек, – укоризненно покачал головой полковник. – Заходите.

– Простите, но меня ждут…

– Подождут, – тон полковника возражений не предусматривал. – Раз уж вы стали свидетелем безобразной сцены, то я могу хотя бы пояснения дать?

В доме пахло блинами и еще вареньем. На старенькой, но начищенной до блеска плите, стоял цинковый таз, в котором важно, неторопливо булькало черное варево.

– Люблю зимой чаек с черной смородиной, – сказал полковник и, вооружившись черпаком, снял пенку. – Теперь-то в моде все джемы… или крем… или еще чего… моя супруга, когда жива была, морозила на компоты. А я вот больше по старинке. Вишню уже поставил. Пробовали вишню в собственном соку? Меня когда-то бабка научила, а я вот, похоже, рецепт с собой унесу. Семейный, жалко. Но рецепт унесу, так хоть вареньем поделюсь.

Перед Иваном поставили литровую банку.

– Берите, берите… считайте, взятка.

– Владлен Михайлович…

– Иван, я шучу. Но варенье возьмите. Мне душа не позволяет бросить ягоды… варю вот… кручу… ставлю… для кого? Не знаю, – он вздохнул и указал на стул.

Мебель на кухне была старая, но чиненная. И чистая. Широкую столешницу прикрывала толстая клеенка. На подоконнике возвышались самовар и бутылки, в которых явно дозревало что-то алкогольное.

– Наливочка, – проследил за взглядом Владлен Михайлович. – Иван, мне правда крайне неловко, что вы стали свидетелем этой некрасивой сцены… вы же понимаете, что все угрозы…

– Просто угрозы.

– Именно. Не собираюсь я убивать этого поганца, хотя признаюсь, руки чешутся…

Он поскреб правой рукой левую, на которой виднелась свежая ссадина.

– И вы позволяете себя шантажировать?

– Увы, Иван, дело не во мне. Будь тайна исключительно моей, я бы просто настучал ему по шее, и пусть себе делает, что хочет. Я сплетен не боюсь. Не тот уже возраст.

– Владлен Михайлович, конечно, дело не мое, а…

– Чем он меня зацепил? – на носу полковника появились очки, и лицо преобразилось. Черты стали мягче, интеллигентней, не старый вояка, но…

…Кто-то, кто понравился бы Машке?

Пожалуй. Умиротворяюще спокойный, окруженный ореолом силы…

– Ах, Иван, знаю, что вы не сплетник, но… все просто и банально. Мужчина я еще не старый. Надеюсь, видный, и не так давно я свел знакомство с одной дамой…

…Машка?

Сердце екнуло.

А полковник не заметил.

– Особа очаровательная. Конечно, моложе меня, но тут уже ничего не попишешь. Мне она весьма по душе пришлась. Умна. Начитана. И суждениями обладает крайне любопытными… но есть у нее один недостаток в лице супруга. А супруг этот, пусть и сам далеко не образцового поведения, что, впрочем, нисколько нас не оправдывает, очень ревнив. Теперь понимаете?

– Не совсем.

– Иван, – с упреком произнес полковник. – Включите голову. Не так давно мы с моей… дамой сердца, скажем так, воспользовались длительной командировкой ее половины и пошли в театр. Естественно, она представила меня как своего старого родственника…

Он улыбался, кажется, радуясь этакой находчивости своей спутницы.

– Но увы, Сигизмунд, которого случилось встретить, оказался несколько более наблюдателен… хуже того, он заинтересовался и стал следить. Не за мной, за моей дорогой… женщиной.

Владлен Михайлович осторожно обходил имя.

…И не Машка.

Иван не ревнив. Он бы отпустил ее, если бы захотела…

…И не уезжал…

…Но с его работой, с дежурствами ночными… с постоянным цейтнотом, он что был, что не было…

– Выяснил кое-что и явился шантажировать. Она, естественно, обратилась ко мне. Грязная история, Иван. Неприятная. И я решил заплатить, все ж я человек небедный, но мне нужна была уверенность, что Сигизмунд будет молчать. Шантажисты – народец трусоватый, но жадный…

…Трусоватый. И он вряд ли бы решился на убийство?

– Вы поэтому пропустили встречу?

– Да, Иван, поэтому, – полковник перемешал варенье и выключил плиту. – Мне нужно было, чтобы эта мелкая юркая сволочь пришла сюда. Скажем так, для приватной беседы… я надеюсь, он правильно понял мои намерения.

Нехорошая улыбка. А ведь Владлен Михайлович в отличие от Сигизмунда не трус. И если вдруг случится надобность избавить мир от шантажиста, то эти загорелые руки не дрогнут… шею свернут и в колодец.

– Надеюсь на ваше понимание, Иван…

– Конечно, Владлен Михайлович… за варенье ваше… а если наливочкой поделитесь, то и вовсе забуду, что слышал.

– Где я живу?! – патетично воскликнул полковник, открывая дверцы старого буфета. – Поселок шантажистов!

…И убийц.

Темная пузатая бутыль встала рядом с банкой.

– Ах, Иван, – полковник отер край таза, к которому прикипели ягоды смородины. – Я весьма рассчитываю, что скоро вся эта история станет глупой шуткой. Я предложил моей… красавице уйти от мужа. Она обещала подумать. Знаете, волнуюсь, как мальчишка… мы-то с супругой прожили душа в душу почти тридцать лет и… мне до сих пор ее не хватает. Она была очень мудрой женщиной. Это мужчины бывают умными или глупыми, а женщины мудры… Галечка всегда знала, что посоветовать. А я слушал… правда, любви между нами не было. Родство душ – да, а вот любовь…

– Теперь есть?

– Есть, – без тени улыбки ответил Владлен Михайлович. – Такая, правильная, знаете ли, любовь, которая немного сумасшествие…

Лара так и сидела в кустах, обняв острые коленки.

– Скучала? – сказал Иван.

Она лишь фыркнула и отмахнулась от особо назойливой осы.

– Ты долго.

– Был один… интересный разговор.

Рассказывать? Доверие. И чужая тайна. Банка с вишневым вареньем, которое Владлен Михайлович варил по старому бабкиному рецепту, добавляя помимо сахара мяту и еще какие-то травы. От них варенье обретало особый рубиновый оттенок и терпкий вкус.

Рассказать…

…История последней любви.

Искренность, кажущаяся неподдельной. Но если соврал Владлен Михайлович? Заметил Ивана, но отступать от плана изначального не захотел. Вот и сочинил удобную историю…

Иллария же промолчит. Ей Иван верил. Домой возвращались, держа друг друга за руку. Во второй Иван нес пакет с вареньем и наливкой. Иллария же шла, глядя под ноги, вздыхая так, что…

– Мне не стоило сюда приезжать, – сказала она, выбираясь из кустов на дорогу.

Жарко.

Палит солнце, высушивая закаменевшую дорогу добела. И ветер гонит песок, покрывая им придорожные травы.

– Не сюда. Не с тобой.

– Поздно, – с удовольствием сказал Иван, понимая, что уехать она не уедет. Не из тех женщин, которые привыкли отступать.

– Поздно, – Иллария неловко улыбнулась.

А у ворот их ждали. Гостя Иван завидел издалека, тот ходил, заложив руки за спину, согнувшись, бормоча что-то под нос. И старые, еще отцовские сапоги его, измазанные грязью, запылились.

Он вообще одет был странно. Древняя куртка с продранными рукавами и кожаными заплатами на груди. Старые штаны, заправленные в сапоги. Мятая полосатая рубаха и кепка, съехавшая на затылок. Он выглядел жалко и вместе с тем вызывал отвращение.

– Ванька! – со всполошенным визгом гость бросился к Ивану и попытался обнять.

Иван от объятий ускользнул.

– Привет, Игорек.

– А я смотрю, небось ты приехал, дай, думаю, в гости загляну… – Игорек повернулся к Ларе, которая замерла. – А это кто? Твоя, да? А прошлый раз другая была… такая…

Он в воздухе обрисовал Машкину фигуру.

– Теперь новая, да?

– Игорек, чего тебе?

Ясно, чего. И тот, засмущавшись, покраснев, догадку подтвердил.

– Ванька… тут такое дело… дай сотку. Не, Ванька, ты не подумай, я отдам… вот зарплата будет, и отдам…

– А ты работаешь?

Не услышал, бормотал, глядя Ивану в глаза, про деньги, про долги, о которых помнит, про тяжелые жизненные обстоятельства. Он был суетлив, неопрятен, источал характерную вонь навоза, и Иван пятился, не желая, чтобы Игорек прикасался к нему, а тот все руку тянул, норовя ухватить за рукав.

– Сотку? – с раздражением поинтересовался Иван.

– Двести! – почуяв, что старый знакомец готов сдаться, Игорек поднял планку.

Пускай. Лишь бы убрался. Игорек схватил купюры и сунул в карман курточки, облизнулся.

– Чаем напоишь?

– Нет.

– Ванечка, – он засмеялся ломким смехом. – Брезгуешь? Небось, думаешь, что сам чистенький, а Игорек – скотина этакая, спился вусмерть?

Именно так Иван и думал, но говорить не стал, не желая скандал провоцировать. Он уже жалел, что поддался на уговоры. Двести рублей – невелика сумма, но Игорек вернется.

– Откупился, а чай пить брезгуешь, – произнес тот, отчего-то глядя на Илларию. Стеклянные глаза, недобрые. – Думаешь, что если человеку в жизни не свезло, то и хрен с ним, да? А я ведь надежды подавал… музыкантом был…

Он протянул к Илларии грязные руки с тонкими пальцами.

Ведь и вправду был.

Играл хорошо, на скрипке вроде… и мать его гордилась, тянула жилы, пытаясь заработать на нормальную скрипку… и на учителей… и на конкурсы… он вроде бы даже выиграл какой-то.

Карьеру прочили.

И куда подевалась скрипка?

– А мне руку сломали, – блеющим голосом пожаловался Игорек. – Из зависти… сломали, и все… изуродовали жизнь… только и осталось, что на других смотреть.

Он баюкал левую руку правой, поглаживая смуглую, будто прокопченную ладонь. И была в этой его позе немалая театральность.

– Я и запил. С горя. Когда пью, то оно легче становится, – признался Игорек.

Что ему надо? И вправду за деньгами пришел? А ведь он живет как-то… пьет на что-то… работы здесь нет, да он и невеликий охотник искать. Нет, порой Игорька нанимают, дров наколоть или забор поправить, но скорее не от нужды, а из жалости.

Жалость эта оборачивается запоями.

– А тебе вот… свезло в жизни, свезло, – он облизал губенку, над которой пробивалась щетка усов. И те росли неровно, с проплешинами. – И работа у тебя есть. И деньги. И дом вот справил… и бабы… прошлая мне больше нравилась. Хотя и стерва.

– С чего ты решил? – поинтересовалась Иллария, отступив на всякий случай к Ивану. За руку хватать не стала, просто стояла близко.

– Стерва, – Игорек не спускал с Лары взгляда. И кадык на длинной тощей его шее нервно дергался. – Сразу видать. Я к ней со всем уважением, мол, здравствуйте, хозяюшка… а она меня матом. Нехорошо, когда баба матом ругается. Некрасиво. Небось, не обеднела бы со ста рубликов… на себя-то поболе тратит… ты, Ванька, так ей и скажи, что когда объявится другим разом, пускай себя поуважительней ведет.

Не объявится. Ни этим, ни другим… нет больше Машки.

– Когда это было?

Ладонь Илларии на руке успокоила.

И разозлила.

Привыкает? А почему бы и нет, он же живой, и одиночество свое переносит остро. Иллария же рядом, удобная близость, и сама призналась, что Иван ей нравится. Может, вся эта охота – не более чем попытка сблизиться настолько, чтобы занять чужое место?

Чушь.

– Дык… – Игорек вжал голову. – Недельки две тому… может, чуть больше… прикатила вся такая…

Две недели тому назад Иван был в городе.

А Машка не добралась бы одна… или добралась бы? Автобус ходит дважды в сутки. Но от остановки еще километра два через лес идти… и выходит, что ее привезли?

– Не видел, с кем приехала?

Этот вопрос заставил Игорька осклабиться.

– Что, гуляла баба? – он сунул пальцы в драные карманы и цыплячью свою грудь выпятил. – Я тебе говорил, Ванька, что стерва она! А стервей учить надобно.

– Как? – глухо поинтересовалась Иллария.

– Кулаком, – Игорек сжал кулачок и сунул под нос. – Бей бабу молотом, будет баба золотом! Вот что народ говорит! А народ, он мудрый.

Спокойно.

Иван не сказал, просто глянул на бледное осунувшееся лицо, и собственные подозрения стали смешны. Занять Машкино место? Не привлекает оно Илларию.

Боится. Того, который прячется в прошлом, через годы отравляя Ларину жизнь. И всех остальных, нынешних, опасно близких. Ивана тоже, понимает, что он не причинит вреда, но все равно боится.

– Но Ванечка у нас добрый, – проблеял Игорек, пятясь. – Он бабу не тронет…

– Так с кем она приехала, – Иван вытащил портмоне. – Скажешь – долг прощу. А если еще чего интересного вспомнишь, то и…

– Одна.

Он смотрел на купюру, не видя больше ничего, кроме нее.

– Уверен?

– Вместе ехали… я в город катался, за пособием… раньше-то сюда привозили, а теперь сказали, чтоб сам, значит… а автобус дорогой! – Игорек не спускал взгляда с денег. – Ванька, не дразнися… я ее сразу узнал. Вошла вся такая… скривилась. Небось, не привыкла автобусом. В платье длинном, синем… и еще с цветами белыми по подолу… шляпка такая, ведерком…

Имелся у Машки синий сарафан с белыми незабудками.

И шляпка, как Игорек описывал.

Но странно… она ведь общественный транспорт на дух не выносила. Говорила, что голова сразу кружиться начинает. И дурно становится, а тут вдруг…

Великая сила любви?

– Ну меня-то не приметила. Платочком сиденье вытерла. Села. И книжку достала… всю дорогу так и просидела… только, – он протянул руку, требуя оговоренную плату. И Иван деньги дал. – Только она не читала, Ванечка…

– С чего ты взял?

– С того, что за всю дорогу она и странички не перелистнула, – сказал Игорек, пряча купюру. – Пялилась лишь… что в книгу, что в окно. И смурная была, смурная.

– Кто ее встречал?

– Никто.

В голове не укладывалось, что Машка решилась на такой подвиг, как самостоятельный поход через лес. Пусть и дорога наезженная, но…

– Я с нею шел, – сказал Игорек, заглядывая в глаза преданно. – Вот те крест! Никто не встречал! Я ей предложил сумочку поднести…

– А она?

– А она кричать стала. Ну я и подумал, орешь, так и хрен с тобой. Я ж тоже человек, гордость имею. Так бы показал ей дорогу короткую, а кобениться стала… ну и… она не к тебе приезжала, Ванятка… к любовничку?

– К любовничку, – эхом отозвался Иван, пытаясь уложить новости, которые никак не вязались с Машкиным привычным образом.

Поездка? А Иван и не заметил ее отсутствия…

– Я и подумал, – Игорек мялся, не спеша уходить. – Тебя ж не было… вы, когда вдвоем, то на машине… небось, ее б одну тоже не отправил бы.

Верно.

Проклятье, сколько всего выплывает. И рука Илларии, на плече лежащая, слабое утешение. Впрочем, кажется, Иллария и не спешит утешать, она просто сдерживает гнев, который должен был бы появиться. Но вот смех, гнева нет.

Ничего нет, кроме недоумения.

– Знаешь, к кому ездила? – поинтересовался Иван.

И Игорек с разочарованием – он прикинул, верно, сколько бы получил за этакую новость – покачал головой. Не знает, а врать не станет.

– Я это… могу поспрошать… или приглядеть чего… вдруг бабы видели… бабы-то они… ну сам знаешь.

Знает. И по-хорошему сразу надобно было к Антонине заглянуть. Ведьма она или нет, но странным образом узнавала обо всем, что происходило в Козлах.

К тому же пусть Лару глянет.

Нет, в колдовство Иван не верил, к лечению травами и заговорами относился со скепсисом, здраво полагая, что на одного действительно знающего человека приходится сотня-другая мошенников, но Антонине доверял.

Глянет.

Посоветует.

Проведет над темной макушкой ладонями, пошепчет и, сунув в руку полотняный мешочек со сбором, научит, как принимать.

Вреда не причинит. А заодно, глядишь, и поделится наблюдениями…

– Ну… – Игорек помялся. – Я пойду, да?

– Иди.

Он шел, не спеша, то и дело оглядываясь. И Иллария, которая стояла молча, очень тихо произнесла:

– Он притворяется.

– Что?

– Он притворяется, – она потерла тонкую переносицу. – Пойдем в дом, пожалуйста и… я объясню.

Бледная. И глаза черные, проваленные, в которых улица отражается, отчего-то перевернутая, как в том стихотворении Маяковского об упавшей лошади… Иван помнит, учил в школе. Все выветрилось, а стих вот засел.

– Он притворяется, – повторила Иллария, без сил падая в низкое кресло. Она сжалась, обняв себя руками. – Мне… сложно объяснить. Если бы это был… он…

Кто «он» Иван не стал уточнять, и без того понятно.

Кивнул только.

– Но это не В… он. Другой. Но такой же. Понимаешь? Я чую… он на меня смотрел и… и думал, что надо ударить… ударил бы, если бы мог. Посадил бы на цепь и… я сумасшедшая?

– Ты просто многое пережила.

Показалось ей?

Вполне бы могло. Та фраза Игорька про молот… дурацкая присказка, не вовремя слетевшая с языка. Наверное, в ней дело. За нее, за присказку зацепился искореженный разум Илларии, перевернув услышанное по-своему.

Игорек безобидный.

Алкоголик? Пускай, многие ведь пьют. А трезвые порой творят такое, что запойным и не снилось… нет, Игорек местный, такой же неотъемлемый элемент деревни, как старый колодец, которым никто уже давно не пользовался, или заброшенный дом на краю… кладбище…

Но говорить бесполезно.

Не поверит.

И надо все-таки заглянуть к Антонине. Она умная, поможет советом.

В палисаднике бабы Гали цвели ирисы.

– Это балтик, – Вовка коснулся махрового ярко-синего цветка, который от прикосновения закачался, тревожа соседей. – Черный призрак…

…И правда черный, гофрированный с бархатистым отливом.

– …Ангел…

Цветочное море.

Белые, мягкие. И нежно-коралловые.

Желтые.

Красные. Лиловые с каймой… красоты неимоверной. И Женька, замерев, разглядывает, боясь одного, что упустит хоть что-то из этой нечеловеческой красоты.

А ведь идти не хотела, отговаривала, потому как неудобно казалось. Сначала Вовку отвлекать, потом и вовсе в гости напрашиваться.

– Фигня, – уверенно заявил Вовка, вытирая взъерошенные волосы полотенцем с розочками. – Баба Галя рада будет.

И возражения куда-то исчезли.

На самом деле Женьке было страшновато возвращаться в дом. Она знала, что нет там ничего и никого опасного, но… был мертвый кот, мухи и кладбище. Сигизмунд и кто-то, кто желал выжить Женьку из деревни. Почему? Она не знала. И вряд ли дело было в князьях Тавровских, чей черный склеп зарос бурьяном. О нем она сказала Вовке, и тот, дернув плечом, на которое присел толстый слепень, уверенно заявил:

– Надо у бабы спросить. Она про прошлое знает… – слепня он смахнул на полотенце и добавил: – Она раньше музей открыть хотела, но не срослось.

И вот теперь Женька стояла в чужом дворе, любуясь многоцветьем совершенно волшебных ирисов, и робела… словно это она – Вовкина невеста, которую привели с семьей знакомиться.

…У драгоценного семьи не было. Вернее, она имелась, где-то там, на задворках его памяти, которую драгоценный не желал ворошить. Единственный раз, когда Женька заговорила о его родителях, он помрачнел и бросил:

– Забудь.

– Почему? – ей казалось естественным, что если Женька знакомит драгоценного со своими родителями, то и он должен ответный шаг совершить. А он не торопился.

И в тот вечер помрачнел. Дернул галстук и, узел распустив, швырнул на пол. Была у него дурная привычка вещи разбрасывать, поначалу безумно Женьку раздражавшая. В конце концов, она смирилась и с привычкой, и с самим драгоценным, который упорно не желал перевоспитываться.

Да и то, разве такая мелочь, как носки под диваном, способна разрушить истинную любовь?

– Мои родители – алкоголики, – мрачно сознался драгоценный.

И Женька ахнула.

– Я ушел из семьи, когда мне было шестнадцать, – заявил он, глядя в окно. – И всего добился сам. Если появлюсь, то посажу всю семейку на шею… нет уж.

Делиться нажитым с теми, кого не считал родными, равными себе, драгоценный не желал. И Женька запретной темы больше не касалась, боялась потревожить раненое его сердце.

Дура.

– Ну, идем, что ли? – Вовка держал Женьку за руку, хотя она вовсе не собиралась вырываться и сбегать. – Ба! Я вернулся! Мы вернулись!

Его голос потревожил пушистого ленивого кота, пригревшегося на солнце.

Двор был уютным. Те же ирисы под окнами. И выкрашенная в яркий желтый цвет лавка.

Беседка.

И стол под навесом. Бронзовый самовар, над которым дымок подымался, и моложавая подтянутая женщина в вельветовых брюках. Почему-то Женька представляла себе Вовкину бабушку иначе.

– Здравствуйте, – сказала Женька, испытывая преогромное желание спрятаться.

– Это Женька, – Вовка спрятаться не позволил, вытолкнул Женьку вперед. – А это баба Галя.

– Галина Васильевна, – представилась женщина.

На вид ей было вряд ли больше пятидесяти. Круглое румяное лицо со слегка поплывшими чертами морщины не портили. Разбегались гусиные лапки, наметились складки возле губ.

Она любила и умела улыбаться.

Галина Васильевна протянула руку, на которой вспыхнул красным глазом рубиновый перстень.

– Вы садитесь, Женечка, – сказала она. – Не обращайте внимания, я так, по-домашнему… устали, небось?

– Нет.

– Устали, мне Антонина сказала, что вы на старом кладбище порядки наводить собрались… Вовка, мог бы и помочь…

– Помогу, – охотно согласился Вовка.

А ведь похожи…

– И сегодня мог бы, валялся до полудня… – Галина Васильевна ворчала беззлобно, и Вовка улыбался. Здесь, в чужом дворе, стало вдруг легко.

И не важно, что ищет драгоценный, а когда найдет – Женька ведь знала, что найдет всенепременно – устроит скандал. И кот несчастный, убитый ли Сигизмундовым неведомым сообщником, или же сбитый машиной, остался где-то в другом мире. В нынешнем был стол, накрытый под старой яблоней. И скатерть с красной бахромой, старый, советских еще времен фарфор. Алюминиевые кружки и кастрюля с облупившейся эмалью. Вареная картошка, которую Галина Васильевна посыпала укропом щедро. Маринованные лисички, свежие огурцы с пупырышками… мясо, подливка… варенье и чай… неторопливая беседа обо всем и сразу.

С этой женщиной было невероятно легко. Почти как с мамой… и мелькнула мысль, что маме Галина Васильевна непременно понравилась бы этой своей обстоятельностью.

И еще ирисами.

– Мне Вовка корневища прислал, – сказала она. – Вон тех, беленьких… старый сорт, уже вышел из моды, а мне нравится…

Зеленые свечи-стебли и белые махровые лепестки, яркие этой белизной…

– С них-то все и началось. Я прежде как-то цветами не увлекалась, а они проросли… и влюбилась.

Она глядела на Вовку с какой-то непередаваемой нежностью, от которой Женьке становилось неудобно, точно она, Женька, подглядывала…

– Ба, – Вовка тоже смущался.

Краснел. Это было странно, такой огромный, а краснеет легко. И трепетно держит в руках фарфоровую чашку…

– Вот те, лиловые, он мне из Франции привез… а те – из Англии… и из Алжира… Туниса.

Вовка вдруг помрачнел, попросив:

– Не надо.

Тихо, шепотом почти. И ненадолго за столом воцарилась неудобная тишина.

– Все время забываю, – призналась Галина Васильевна. – Бывает оно…

Пчелы кружились над розетками с вареньем.

– Это Антонина наша ульи держит. И медом приторговывает, и воском, и еще пергой… из меда-то она много полезного делает, – теперь голос Галины Васильевны звучал нарочито бодро, и эта бодрость нотой фальши разрушала уют двора.

– Ба, – Вовка тоже, наверное, почувствовал, если потянулся, накрыл руку Галины Васильевны. – Ты лучше Женьке про князей расскажи!

– Князей?

– К ней Сигизмунд с утра заглядывал, – Вовка нахмурился и добавил: – С-скотина…

– Вова, не ругайся!

– Я ж не ругаюсь, я мнение выражаю… а он скотина и есть. Прикинь, Женьке наговорил, что типа книженцию ваяет про этих князей, а ей на порог кошака дохлого подкинули.

– Женя?

Женька кивнула: не выдумывает Вовка.

– Было… неприятно, – осторожно сказала она. Почему-то здесь за свой страх было стыдно, пусть он и не исчез вовсе.

– Вова?

– Я с ним поговорил, ба, больше не сунется. А сунется, шею сверну, – Вовка сказал это просто, с улыбкой, но Женька поверила – и вправду свернет. Да и жива была в памяти давешняя некрасивая сцена. – Так расскажешь?

– Про князей?

– Ага, – он подпер щеку рукой, готовый слушать.

– Вот же… сколько лет тебе, – Галина Васильевна взъерошила волосы. – Взрослый уже, а по-прежнему сказки подавай… правда, эта сказка не очень веселая. Зато настоящая. Что вам Сигизмунд рассказывал?

– Немного, – вынуждена была признать Женька. – Склеп показал. И сказал, что это семейный, князей… Тавровских, правильно?

– Да.

– И что Тавр – это бык по-гречески…

– В принципе, тоже верно.

– И что они были прокляты… сами себя извели, еще до революции.

– В целом верно, – Галина Васильевна сцепила руки.

Аккуратные руки, мягкие, белокожие. И с маникюром, по которому в жизни не догадаешься, что хозяйка с цветами возится. А у Женьки вечно все не так. Она ходила к маникюрше, тогда, в другой жизни, где драгоценный требовал, чтобы его спутница вела себя подобающим образом. Она старалась, только почему-то лак на ногтях не держался, да и сами эти ногти слоились.

Не стоит думать о прошлом.

Тем более, о таких вот пустяках, которые к нынешней Женькиной жизни отношения не имеют. Она скосила взгляд, убеждаясь, что черно-зеленая кайма из земли и травы никуда не исчезла.

– Перчатки надевать надо, – наставительно произнесла Галина Васильевна. – Я тебе дам. Я сама раньше так возилась, пока занозу не загнала, а та возьми и загноись…

Наверное, она права. Женька все руки себе исколола осотом, а у забора поднялись кусты колючника, и крапива встречается. С крапивой ей не сладить никак…

– К усыпальнице не лезь. Там земля мягкая, подземными ключами подмытая. Еще провалишься…

Женьку передернуло от мысли, что она может провалиться в склеп.

– И Сигизмунда, если сунется, гоняй. Он давно вокруг кладбища кружит, но Антонины боится… я ей скажу, пусть одернет, так оно верней будет. Что до князей, то странная история, Женечка… я бы сказала, детективная.

Галина Васильевна зачерпнула ложечкой янтарное варенье.

– Древний род… может, и прав Сигизмунд, выискивая в нем греческие корни, а может, он пытается принять желаемое за действительное, ищет мистики там, где не было ее никогда… о них-то известно не так уж много. В наших местах они появились в веке девятнадцатом. По одним данным, им деревеньку пожаловали… по другим, которым я верю куда больше, глава рода, Алексей Тавровский, проигрался и вынужден был продать все, кроме этой вот усадебки.

Голос ее мягкий вплетался в летнее полотно.

И Женька слушала.

Сказка? Почти. О князьях, которые в одночасье лишились почти всего. Наверняка имели они много больше, чем деревенька со смешным названием Козлы…

– Как бы там ни было, но здесь о них осталась дурная память, – Галина Васильевна намазывала варенье на хлеб тонким полупрозрачным слоем. – Первое документальное упоминание относится к году восемьсот девятнадцатому. Запись в церковной книге о смерти раба божьего Алексея Тавровского… для него-то и был выстроен мавзолей. К слову, и смерть эта… мутная. До того мутная, что тогдашний батюшка не побоялся, описал сей престранный случай.

Вовка положил локти на стол. Слушал он внимательно, не спуская глаз с Галины Васильевны, которую назвать бабушкой язык не поворачивался.

– Нашли Алексея аккурат у кладбища. А оно старое, древнее даже… его бы раскопать, полагаю, отыскали бы много интересного. Некогда Козлы были довольно крупным поселением, но потом захирели. Кладбище осталось еще с языческих времен, хотя доказательств тому нет. Да и кому, Женечка, в наши меркантильные времена интересна история?

– Тем, кто ею торгует, – прогудел Вовка.

– Разве что… но мы о князьях. Итак, нашли Алексея у кладбища, от которого до поместья без малого километра полтора. Вроде бы и не много, почти рядом, а через лес если, и того ближе. Но прежде за князем не наблюдалось интереса к погостам. Более того, ушел он из дому тихо, никому ни слова не сказав. Конечно, отчитываться о планах своих князь не был обязан, но, по словам родственников, он был человеком обстоятельным, и если уж отлучался из дому, то предупреждал…

Она рассказывала о давних событиях просто, так, точно сама была им свидетельницей, искренне удивляясь, как вышло, что князь и вправду оказался вдали от дома.

– Да и сама его смерть… судя по описанию, у князя инфаркт случился. На его лице застыло выражение величайшего ужаса… никто так и не понял, что именно он увидел перед смертью. Естественно, пошли слухи… родилась даже небольшая легенда об оборотне, но в ту ночь, и это свидетель неоднократно подчеркивает, луна была неполной. Святой отец, к слову, тот самый, в доме которого вы обитаете, придерживался весьма прогрессивных взглядов. В оборотней он точно не верил. И в проклятие, павшее на род. В своем дневнике, презанятный, к слову, документ, он писал, что эта смерть весьма выгодна наследникам…

Вот тебе и тихое кладбище.

Женька слушала, не смея перебить рассказчицу неуместным вопросом, лишь на Вовку искоса поглядывала. А он, сгорбившийся, полулежал и глаза щурил, аккурат как кот.

Погладить хотелось.

Что за странные у нее, у Женьки, желания? Вовка – чужой жених, он свою Ольку любит. И хорошо бы, чтобы она его тоже любила, чтобы одумалась и вернулась… тогда они вдвоем будут счастливы. Ну или втроем, если считать Галину Васильевну.

– Признаюсь, меня эта история заинтересовала. Женское любопытство неискоренимо, а уж когда дело касается событий прошлого, априори безопасных для настоящего, любопытство это переходит всяческие границы. И я занялась семейством. Выяснила немного. Про поместье я уже сказала, про князя, который, по слухам, был человеком вполне себе порядочным, не считая его пагубной страсти к игре… он, поговаривали, и после переезда не отрекся от карт, что, в общем-то, нормально. Игромания словом не лечится, но в местной глуши много проиграть он не мог, тем и держался. Кстати, вечером накануне своей смерти Алексей проиграл пятьсот рублей серебром. Запредельная для Козлов сумма.

– Кому? – поинтересовался Вовка, приоткрывая левый глаз.

И глаз этот уставился на Женьку.

– Местному священнику, – Галина Васильевна отвечала с улыбкой. – Как говорила, тот придерживался весьма прогрессивных взглядов. Ко всему приход его был невелик, беден, а церковь нуждалась в деньгах. Он написал, что очень рассчитывает на этот выигрыш. Собирается пустить деньги на благое дело, крышу новую справить. Колокольню подлатать… помочь вдовице… в общем, прощать долги князю он не намеревался. И тот, полагаю, нашел бы способ расплатиться, все же на кону репутация…

– Но взял и умер?

– Да, девочка. Скоропостижно скончался. Священник утверждает, что дал князю месяц на поиски денег… широкой души человек, – это было сказано с насмешкой. – И он весьма удивился, обнаружив тело…

– Так он…

– Именно, Женечка. Он и обнаружил. И помощь позвал, и перенес князя в дом. В дневнике опять же указывает, что князь был еще жив. Послали за доктором, но тот успел лишь засвидетельствовать кончину Алексея. По словам отца Сергия, князь пытался сказать что-то… ему удалось разобрать два слова: «клинок» и «бык». Что они означают, он не знал.

Галина Васильевна замолчала, переводя дух.

– Он остался без денег?

– Кто? Отец Сергий? Увы, да. Потомки князя оказались людьми… своеобразного склада характера. Заявили, что впервые слышат о той игре и долг возвращать не намерены. Позор их не пугал. Они были престранными людьми. Во-первых, дочь Алексея, Елизавета Алексеевна, княжна… двадцать четыре года, а девица… почему она не вышла замуж? Ведь отец Сергий указывает, что Елизавета отличалась необыкновенной красотой. Он даже написал, что в старину, несомненно, в этой красоте узрели бы диавольские козни. Конечно, отсутствие достойного приданого – это минус, но все одно нашлись бы охотники на титулованную красавицу. К примеру, у купцов в то время начинают входить в моду браки между гербом и кошельком. И Алексей вполне мог бы поправить семейные дела. Князь же не спешил выдать дочь замуж. Правда, по словам того же отца Сергия, девица отличалась весьма беспокойным нравом. Он не писал, в чем это выражалось, но сетовал, что в таком ангельском теле заключена столь злокозненная душа.

Женька сидела. А Вовка, кажется, дремал…

– Помимо Елизаветы Алексеевны на усадьбу претендовали двое племянников, Петр и Павел. Любопытно, что рождены они были близнецами, притом что старшего повитуха не отметила, отсюда и возникло соперничество между братьями. О них отец Сергий пишет, что сии люди… – Галина Васильевна щелкнула пальцами. – «Люди высокого звания, но низкой души». Вот как. Он любил порассуждать о прихожанах… однако мы ведь не о любопытном священнике, который потерпел ущерб в целых пятьсот рублей, говорим… Итак, Алексей умер, наследство осталось, но скромное, которого явно не хватило бы на троих. И отец Сергий предположил, что смерть была лишь первой в череде… он выразился весьма и весьма возвышенно. Когда я читала, мне казалось, что этот человек явно искал в жизни приключений, но обречен был на прозябание в месте, где не случалось ничего интересного. Вот он и вцепился в загадочную смерть, вообразив себя сыщиком…

Почему-то Женьке показалось, что игра в сыщика плохо закончилась для отца Сергия. А Галина Васильевна, замолчав, прислушалась к чему-то… встала.

– К нам гости, Вова, – сказала она, и Вовка вскочил.

Куда только подевалась прежняя его сонливость? И сам он, благодушный улыбчивый человек. Нынешний был кем-то, на прежнего Вовку похожим, но сходство это носило исключительно внешний характер. Он двигался иначе, скользя бесшумно, скрываясь, почти сродняясь с тенью.

И Женька вздрогнула, когда ладонь ее накрыла рука Галины Васильевны.

– Сейчас пройдет, – тихо сказала она. – Иногда с ним… случается.

Пройдет. Случается. И снова Женька в человеке ошиблась, не разглядела того, кто под маскою прячется. Безголовая она… бестолковая…

– Он таким вот вернулся, – Галина Васильевна вдруг разом постарела, точно и ее собственная маска – успешной женщины, ведущей почти праздный образ жизни, – трещину дала. – Тоня с ним работала. Хоть по ночам кричать перестал. А то средь ночи падает с кровати и орет… окна закрывает… или прячется, сядет в угол и зыркает, что твой волк… но ты не бойся, Вовка не обидит. Он никогда девчонок не обижал, даже в школе за косички, и то не дергал…

Наверное, эти двое, прежний Вовка и нынешний, только учатся уживаться в одном теле. И бояться их и вправду не следует, но…

– Мне… наверное, пора уже. Спасибо большое за чай… и за обед… и за рассказ…

– Баба! Глянь, кто приехал! – Вовка вернулся, прежний, тот, который сидел на кладбище, потому что заблудился в темноте, и тот, что в озеро нырял с разбегу…

Этот Вовка улыбался во все зубы.

И сиял от счастья.

– Это Оля! – он вытолкнул перед собой девицу. – Оль, это моя бабушка, Галя…

Красивая.

Не Галина Васильевна, а невеста его…

По-настоящему красивая… хрупкая, загорелая до черноты, и белый сарафан, длинный, из шелка, не столько скрывает, сколько подчеркивает достоинства фигуры. Волосы светлые волной на плечах… плечи узкие… руки тонкие… золотые цепочки-браслеты…

– А это Женька. Мы вчера познакомились, – Вовка глядел на Олю с нежностью.

Она же мрачнела. И Женька с тоской подумала, что следовало уйти много раньше… вообще не стоило здесь появляться… ирисы и палисадник, беседка с самоваром. Старая яблоня.

Чужая мирная жизнь, в которую она влезла, пусть и по приглашению, но совершенно бесцеремонно.

– Женька меня вчера на кладбище нашла, – Вовка говорил нарочито бодро, и в этом чуялась фальшь. – Прикинь, я там ночью заблудился… сижу, ору… вдруг кто на помощь придет.

Он бережно держал тонкую руку невесты. Она же изо всех сил пыталась улыбаться.

Получалось не очень хорошо.

– И пришла!

– Как мило, – недовольным тоном произнесла Ольга и руку выдернула. – Вижу, ты здесь развлекаешься… я думала, что ты огорчен…

Она говорила спокойно, но как-то так, что даже у Женьки уши вспыхнули, а Вовка растерялся.

– Оль…

– Что «Оль»?

– Ну давай не будем ссориться…

– Я… наверное, пойду, – Женька повернулась к хозяйке дома, которая разглядывала Ольгу и губы кривила. – Спасибо вам большое, Галина Васильевна… и за историю отдельное.

– Так не дорассказала же…

– Как-нибудь в другой раз.

Вежливый предлог, ведь другого раза не будет. Женька распрекрасно понимает, что светловолосая, звонкая невеста Вовки не потерпит в этом дворе другой женщины.

– Завтра, – сказала Галина Васильевна. – Приходи завтра, Женечка, я обязательно должна дорассказать… и подожди.

Она ушла в дом, оставив Женьку наедине с Вовкой и его невестой.

Ольга мрачнела. Кусала губы, моргала часто, нервно, того и гляди, в слезы ударится. А Вовка чувствовал себя несчастным. Он бросал на Женьку виноватые взгляды, от которых становилось неудобно, и наклонялся к невесте, шептал что-то, отчего острый Ольгин подбородок задирался.

Уйдет? Останется? Нехорошо желать ссоры, но… Женьке вдруг нестерпимо захотелось, чтобы эти двое разругались раз и навсегда…

– Вот, Женечка, – Галина Васильевна вернулась с корзиной. – Тут молочко, и сыр домашний, и сметанка… сальце… картошки немного…

– Галина Васильевна! Я ж не подниму.

– Так тебе и не надо, – отмахнулась она. – Вовка занесет. Заодно и проводит, чтобы там… без проблем…

Щеки Ольги полыхнули гневным румянцем.

– Вообще-то, – она произнесла это, глядя в сторону, – Владимир занят.

– Чем же он занят-то? – неискренне удивилась Галина Васильевна. – Ничего, прогуляется и вернется. Тут недалеко, а мы с тобой чайку попьем, поговорим о своем, о женском. Идите, идите… и Женечка, завтра жду в гости. Смотри у меня. Не придешь – Антонине пожалуюсь!

Смешная угроза.

И ирисы качаются, прощаясь.

Женька идет быстро, а Вовка держится рядом, сопит и вздыхает, но заговорить не решается. Корзину он несет… с молочком и картошечкой.

– Ты извини, – Женька остановилась, едва завидев кладбищенскую ограду. – Что… так получилось. Она у тебя ревнивая, да?

– Ага, – вздохнул Вовка. – Ничего… отойдет… поругается и отойдет. Всегда так было.

– Наверное, тогда тебе пора… а я дальше сама…

– Тяжелая.

– Ничего…

Только разве его переспоришь? До дома дотащил. И дом проверил, хотя Женька о таком не просила.

– Ну я это… – Вовка остановился на пороге, потупив взгляд. – Пойду, наверное?

– Наверное, иди.

Сложно ему. И неудобно. А еще Ольга, как пить дать, скандал закатит, может, конечно, постесняется при Галине Васильевне, но почему-то Женьке казалось, что стеснения этого не хватит надолго.

– Вов, – она погладила Вовку по массивной руке. – Не волнуйся, все будет хорошо.

– А то, – он улыбнулся.

А улыбка у Вовки яркая, солнечная.

– Если что, то я к тебе сбегу, на кладбище. Можно?

– Можно. Сбегай.

Не сбежит. Останется и будет успокаивать блондинистую Ольгу, а потом подарит ей кольцо и предложение сделает, от которого Ольга точно не откажется. Она ведь не дура, просто характер скандальный.

Вовка ушел. И Женька заперла дверь, села в древнее кресло, пытаясь понять, что же с ней происходит. Никак, опять влюбилась? Странный она человек. Она ведь драгоценного любит… любила… но если любила хоть немного взаправду, то эта любовь не должна была пройти. И достав мобильный с новою симкой, Женька набрала его номер.

По памяти.

Мобильный-то у нее хитрый, с функцией защиты номера… и просто вдруг драгоценный остыл. Передумал.

– Привет, – сказала она.

– Женька? – хрипловатый родной голос оставил ее равнодушной. – Соскучилась?

– Нет, – честно ответила Женька. – Но нам, наверное, стоит поговорить… хотя бы по телефону.

…Он все время говорил, порой не выпуская телефон из рук. И кривился, когда Женька делала замечание. Конечно, в то время, когда она еще была настолько глупа, чтобы делать замечания драгоценному, не понимая, что все его поступки априори верны.

– Ну почему по телефону. Скажи, где ты, и я приеду. Поговорим.

Ласковый голос. Но веры ему никакой.

– Лучше по телефону.

– Боишься? – он спросил это ленивым тоном, уверенный в ответе, и Женька не стала его разочаровывать.

– Боюсь. Я, оказывается, плохо тебя знала.

– Вернись и узнаешь получше.

– Как-то не хочется. Георгий… оставь меня в покое, ладно?

– Почему это?

– Мы были… вместе… и разошлись. Так бывает. Не надо меня преследовать.

Молчит.

– Я… наверное, неправильно себя вела, если ты подумал, что я потерплю измену. Для тебя это нормально, а для меня – нет. И даже если ты меня найдешь и заставишь вернуться, я все равно сбегу… так зачем, Георгий?

Сопит. И наверняка ногти грызет. Имелась за ним такая дурная привычка, с которой драгоценный искренне пытался бороться. Конечно, разве человек его уровня будет грызть ногти?

Гадость какая.

– Я тебя создал. Я на тебя, тварь, несколько лет угробил! – он говорил это низким свистящим голосом, от которого Женьке стало жутко. – И ты моя! Ясно? Ты…

– Я ничья, Жора.

Она отключилась.

И на всякий случай телефон выключила, потом рассмеялась, надо же, до чего паранойя дошла, и включила… и вообще, глупости все это… надо работой заняться. Работа, она успокаивает.

А драгоценный до Козлов не доберется.

И как-нибудь все сладится…

Сидя на подводе, Натан Степаныч мысленно перечитывал зачитанное уже до дыр письмецо, которое примостилось на дне старого его чемодана. История, как по мнению Натана Степаныча, вырисовывалась премерзейшая…

Лгал ли покойный ныне князь?

Это начальству он друг и приятель давний, однако и само это начальство настроено к людям было скептически, разумело, что со временем людям этим свойственно меняться и редко в лучшую сторону. Куда чаще оно наоборот бывает, живет хороший человек, добрый… живет, не знает горя… и доживается до душегубства, каковое совершает по причине, что ему самому видится несомненно веской…

Оттого и не верил Натан Степаныч письмецу.

Лошадка брела разъезженной дорогой, хозяин ее дремал, приткнув под голову свернутую куртейку. Солнце жарило. И собственные мысли Натана Степаныча нет-нет, да сворачивали на то, что удалось узнать еще там, в городе…

…О давней той истории с побегом и дуэлью подзабыли, и крепко.

…А вот смерть Алексея Тавровского была относительно недавним событием, хотя и здесь не обошлось без слухов. Одни утверждали, что отравили его, другие пеняли на слабое здоровье, жабу грудную, но все сходились на одном: сам покойный был человеком рачительным, достойным, а вот дети не удались. Будто проклял кто.

Натан Степаныч поморщился.

Вот не любил он разговоров о проклятьях, виделась в них этакая попытка откреститься от того, что люди творили сами, своею волей. А в этом-то дельце…

Петр и Павел… Павел и Петр… братья-близнецы, которые так и не выяснили, кто из них старше… к игре пристрастились? Тоже правда. Немалых долгов понаделали, но расплатились, верно, чудом… и особняк продав, вложились в австралийские серебряные рудники. Еще одно дрянное дельце, стоившее добрым людям денег. Мошенников так и не удалось найти… нет, они-то к нынешнему заданию Натана Степаныча отношения не имеют, но хотелось бы побеседовать, да…

Елизавета… роковая красавица, сочетавшаяся браком с братцем, пусть и не по крови… хотя сомнительно… или нет? Сложно судить. О ней и вовсе ничего не удалось узнать. Нет, Натан Степаныч выяснил, где Михаил Алексеевич имел несчастье жить и работать, и вновь многое подтвердилось.

Помнили его. Неспокойного. Диковатого. Склонного к вспышкам ярости, которые, впрочем, быстро сменялись приступами глубочайшего раскаяния. И все бы ничего, но вот студиозуса Михаила характеризовали как человека в высшей степени спокойного, покладистого и неконфликтного. С чего же такая перемена? С опиума, к которому он якобы пристрастился?

Или в молодой жене дело?

С опиоманами Натану Степанычу тоже случалось дело иметь, и нельзя сказать, чтобы характер у них менялся столь разительно, а уж престранные приступы страха, которые вдруг овладевали доктором, вынуждая его прятаться… или боязнь света… нет, это не опиум, другое… очередное проклятье, не понятно чем заслуженное?

И что за обитель, в которой Михаил нашел покой?

Или не в обители, а в могиле?

Письмо бы глянуть, чтобы не со слов отца. Письмо было, и написанное рукой Михаила… впрочем, ничего-то это не говорит… найдутся умельцы.

Пока думал, рядил, добрались и до деревеньки. Новые Козлы были селением богатым, со многими подворьями. Пахло дымом, свежим сеном, скотиной и навозом, землицей парной, и эти запахи заставляли Натана Степаныча блаженно щуриться…

…А вот и вправду, уедет он, пенсию долгожданную получив, в деревню жить. Купит себе домишко, хозяйством обзаведется.

Сам улыбнулся этаким мирным мыслям своим.

Эх, Алевтина Михайловна… вы-то о деревне говорили с придыханием, с романтическим блеском в синих очах и еще платочек расписной на плечи белые накидывали, сетуя о горестях народа. А нету горестей, вон, живут люди, богато живут…

Высадили Натана Степаныча на широкой улице и еще подсказали, где нужный дом искать. Остановиться-то на постой у вдовы-солдатки, которой никакая копеечка не лишняя. Да и то, семейство у нее небольшое, сама и сын-малолетка, гостям рада будет.

Жила хозяйка, женщина неопределенного возраста, в небольшой избенке за покосившимся забором. И гостя встретила ласково, улыбка ненадолго озарила морщинистое с белыми, заплаканными глазами, лицо ее.

– О князьях? – она вопросам не удивлялась, как и тому, что Натан Степаныч объявился в деревеньке. – Да что говорить-то… люди всякого, но…

– Не верите?

Она накрыла стол белой скатертью, видать, праздничной, извлеченной из старого сундука. И сынишка, малец лет шести, преисполненный осознанием собственной важности, расставлял глиняные тарелки, спешил помогать.

– Не знаю, – честно ответила вдова. – Люди-то говорить любят… сегодня об одном, завтра – о другом… порой им больше заняться нечем, кроме как говорить.

И губы поджала. Небось, и ей самой доставалось немало от людских пересудов, оттого и к слухам она относилась скептически.

– Вы ешьте, ешьте, – она выставила на доску закопченный чугунок, над которым поднимался пар.

Желтоватую, рассыпчатую картошку выкладывала по тарелкам. К картошке были и соленые огурчики, и грузди, и яишня с яркими желтками.

– Алексей Васильевич, – сама вдова присела за стол и погладила встрепанные волосы мальчишки, – был добрым человеком. Помогал он нам крепко. И не один год. Я его в тот день видела.

– Перед смертью?

На этакую удачу Натан Степаныч и рассчитывать не мог. Вдова же кивнула и, поправив черный платок, съехавший ей на самые глаза, сказала:

– Он нам деньги принес… прежде-то, еще при моей матушке, помню, батюшка деньгами оделял, справедливым был, только стареньким… он еще всегда с карамельками появлялся, для детишек, – она улыбнулась, разом похорошев.

А ведь нестарая еще женщина, быть может, моложе разлюбезной Алевтины Михайловны, но земля тянет из людей соки, и эту высушила до поры до времени.

– А нынешний священник… другой?

Вопросы Натан Степаныч задавал осторожно. Он вообще обладал удивительным умением, который сам полагал даром свыше, а люди, с кем случалось служить, естественным итогом жизненного опыта. Умение это позволяло ему спрашивать мало, и люди сами принимались говорить.

– Отец Сергий? Не мое это дело, но он… – вдовица поморщилась. – Только и умеет, что пугать людей. Все больше о грехах говорит, об искуплении, о муках адских… дети вот плачут. И за все денег требует. Прежде-то, что имел, тем и поклонился, и батюшке, и Господу, а тут… нет у тебя, чем заплатить, то и не покрестят, не отпоют. Нехорошо это.

И вправду нехорошо.

Натан Степаныч кивнул, поддевая вилкой скользкую шляпку гриба. Грузди были посолены со всем умением и получились крепкими, хрустящими.

– И чтобы сам кому помогал, об этом не слышно. А вот князь – дело иное… конечно, сейчас-то его чурались, но… я-то в эти россказни не верила. Хорошим он человеком был. Внимательным. И заглядывал сам… про нас и говорить начали, да смолкли, сообразили, верно, где князь, а где я, – фыркнула женщина, порозовев. А ведь нравился ей покойный князь, и пусть разумела она, что не ее полета птица, но все случалось помечтать о тихом таком недоступном счастье. И теперь сама этих мечтаний стыдится. – Он всегда-то выспрашивал, как мое здоровье, как Ванечкино, не надо ли чего… в позапрошлом годе людей прислал, чтобы крышу поправили. Или вот коровенку дал, когда наша-то от старости издохла… хорошая коровенка, маленькая, а справная… у старосты и то такой нету.

Гордилась она и вниманием, которое уделял ей князь, и коровой этой. И пожалуй, о смерти горевала искренне. Теперь-то ей сложней придется.

– А княжну видели?

– Елизавету, что ли? – вдовица нахмурилась, поджала губы, верно, раздумывая, стоит ли говорить, а если стоит, то что именно и как. – Видела…

– Что о ней скажете?

Не нравится ей княжна, ох не нравится. Что это? Женская обыкновенная зависть? Ревность к чужой жизни? Или же нечто более серьезное?

– Красивая женщина… видная… – осторожно попыталась отговориться вдова, но Натан Степаныч не собирался так просто упускать свидетельницу. За руку взял, шершавую, крепкую, сказал:

– Марья Васильевна, вы же честный человек, вот и расскажите честно. Поверьте, не будет со слов беды, но мне нужны ваши впечатления.

Говорил серьезно, в глаза глядя. И поверила. Не смутилась, взгляд не отвела, но со вздохом тяжким призналась:

– Ведьма она.

– Княжна?

– Она… черноглазая, черноволосая… ходит, точно плывет… и смотрит-то только под ноги. Кроткая, будто овечка, никому-то слова поперек не скажет. С кем заговаривает, то ласково… только… – она замялась, не умея объяснить, – когда человек не видит, то бывало, такой взгляд в спину бросит, что… знаю я таких. Моя мачеха была такого роду… как отец дома, то шелковая, ласковая, ходит, мурлычет, улыбается… а он за дверь и… никогда не била так, чтоб синец вскочил, нет, аккуратненько, но со злостью. Братика моего, совсем еще младенчика, уморила… положила на порог, он и подхватил грудницу… эта такая ж. Сверху тишь да благодать, а внутри ненависть лютая ко всем. Но отец Сергий ее привечает, небось, хоть и батюшка, а все мужик.

Интересный взгляд. И нельзя сказать, что обвиняла Марья Васильевна княжну, скорей уж предупреждала.

– А о племянниках князя…

– Пустые людишки, – отмахнулась она. – Беспокойные. Их тут не любят… да и не за что любить. Бывает, коней оседлают и носятся, пугают кур… а раз собак стрелять взялись. Разве ж можно, чтобы человек скотину бессловесную мучил? И девкам проходу не давали. Наши князю жаловаться ходили… и после того вроде притихли. Но вот… в этих-то всю дурь сразу и видать, а княжна – дело иное… вы с собой, как пойдете к ней, булавку возьмите, вколите на подкладку.

– Зачем? – удивился Натан Степаныч, и вдова охотно пояснила:

– От сглазу ведьмовского. А не то она и вас приворожит…

Совет был интересным, и перечить Натан Степаныч не стал. В конце концов, булавка – следствию не помеха.

К визиту в княжеское поместье он готовился тщательно. Сапоги начистил, рубашку надел свежую и волосы расчесал на пробор, хотя знал, что сия манера ему не идет, делая лицо простоватым. С другой стороны в нынешних обстоятельствах выгоднее было произвести впечатление человека служивого, ограниченного и явившегося исключительно из желания начальству угодить.

Идти пришлось пешком, и Натан Степаныч от прогулки получил немалое удовольствие. Он дошел до кладбища, обыкновенного, мало отличающегося от прочих сельских погостов, и остановился у ограды, любуясь церквушкой. Купол ее возвышался над кладбищенскими старыми березами, и бронзовый крест сиял на солнце.

– Доброго дня, – раздалось сзади, и Натан Степаныч, обернувшись на голос, ответил дружелюбно:

– И вам доброго.

Он увидел мужчину в черном облачении священника.

– Отец Сергий, я полагаю?

И священник с поклоном ответил:

– Именно. А вы…

– Натан Степанович Хрязин, следователь. Вот, прибыл…

– Зачем? – былое дружелюбие поблекло. Отец Сергий улыбался, но какой-то неестественной натужною улыбкой.

А ведь не старый еще… около сорока… моложав и подтянут, собою хорош. И зная это, привык о внешности своей заботиться. Черты лица правильные, и эту правильность он не желает портить бородой, бреется чисто, старательно… Нос длинноват. Глаза узкие, щуриться привык. Волосы стрижет явно у городского цирюльника, вряд ли в Козлах ему такие бачки аккуратные сделают. И воском их укладывает. Из-под сутаны виднеются штаны и ботинки, весьма достойного вида.

Не бедствует батюшка.

Но злится. С чего бы? Уж не оттого, что появлению гостя не рад?

– Начальство послало, – просто ответил Натан Степаныч и тоже улыбнулся, широко, выставляя желтоватые крупные зубы, знал, что улыбка сия делает его некрасивое лицо глуповатым… а чужая глупость людей успокаивает. – Покойный князь с моим начальником приятельствовали. Вот и велели, мол, езжай, разберись… а чего разбираться, когда ж оно несчастный случай?

…Очень сомнительного пошиба.

Но отец Сергий выдохнул с явным облегчением.

– Несчастный случай… да… несчастный случай… простите, о покойных плохо не говорят, но… чтобы не тратить ваше время… – он толкнул калиточку и указал на тропу. – Надолго вас не задержу.

И Натан Степаныч шагнул на дорожку, речным камнем выложенную.

На кладбище гудели комары. И тяжелые осоловелые уже пчелы кружились над венчиками цветов, которые поднимались над могилами пышными, нарядными.

– Быть может, выпить?

– От холодненького бы не отказался… водички бы, – Натан Степаныч глядел на собеседника снизу вверх, и тот поневоле успокаивался, начиная верить, что безопасен этот смешной нелепый человечек в сером цивильном костюме, что, как явился он сюда, так и исчезнет, оставив кладбищу да и деревне их покой.

Отец Сергий скрылся в доме, вернувшись с ковшиком квасу.

– Свежий, – сказал, протягивая, и нахмурился вновь. – Тут тихо… и ничего-то особого не приключается, оттого любое, самое пустяшное событие мигом обрастает подробностями истинными и вымышленными. Верно, вы уже знаете, что покойный князь по местным меркам был личностью… одиозной.

– Вы его недолюбливали?

– Можно и так сказать, – отец Сергий слегка поморщился.

А ведь не нравится ему тут… на иное рассчитывал? Молодой, честолюбивый, ему бы в городе остаться, а то и вовсе в столицу бы, но столичные приходы – кусок жирный, который просто так не получить. У него же, верно, кроме лица-то своего да умения речи красивые говорить, ничего за спиною. Вот и сослали в провинцию.

– Ваш… начальник давно с другом не виделся?

– Давненько, – согласился Натан Степаныч. Квас пил неторопливо, потому как был он холодным и пряным, терпким, от такого и захмелеть недолго. – Хотите сказать, что переменился тот?

– Переменился… сложно сказать. Порой люди меняются, а порой просто натура их проклятая наружу выходит. Вот и князь… мы познакомились, когда я только-только приехал сюда. Признаюсь, рассчитывал на иное назначение. А потом еще моя супруга заболела тяжко.

Он отвернулся, отработанный жест, поджатые губы, точно неприятно отцу Сергию вспоминать о давних тех делах. Рука касается лба, заслоняя выражение лица и создавая иллюзию печали. А если и было сожаление, то исчезло, затерлось.

– Я до последнего надеялся на лучшее. Докторов искал. Продали все, что имели, и… она скончалась уже здесь, недели не прошло. Знаете, это страшно – остаться одному, в месте новом…

…Недостойном собственной особы.

Пожалуй, Натан Степаныч и сам не знал, откуда взялось это, настороженно-презрительное отношение к собеседнику. Он не привык составлять мнение о свидетелях сгоряча, а тут вдруг…

– Пожалуй, во многом была и моя вина. Я был растерян, испуган и зол. Я ведь тоже человек, и горе способно было сломить и меня. Вот и в первую нашу с князем встречу я не сдержался, нагрубил. Церкви нужны были деньги, а он единственный в округе человек, у которого они имелись. И я обратился с просьбой, но получил отказ. Признаюсь, он меня разозлил. Тяжело видеть нужду одних и лишения других. Я посмел настаивать, и в итоге вышла безобразнейшая ссора, после которой князь в храм и не заглядывал.

– Я слышал, он ездил…

– В Череповцы? Это он так всем говорил, чтоб совсем уж безбожником не прослыть. Хотя по мне, честный безбожник предпочтительней набожного лицемера… но Господь всех простит.

– И князя?

– И его. Все мы дети Бога, каждого он любит, – отец Сергий перекрестился. – Незадолго до смерти я вновь навестил князя. Он сам позвал меня. Сказал, что в последние дни чувствует себя нехорошо.

…А вот это было новым.

Врал?

Врал, но… не до конца? Скорее уж мешал правду с вымыслом, и по опыту Натан Степаныч знал, сколь сложно в подобной смеси разобраться, отделивши одно от другого.

– И на что он жаловался?

– На сердце, – не дрогнув, солгал отец Сергий. – Я уговаривал его показаться доктору, но князь… бывает, что человек, чувствуя близость смерти, испытывает глубочайшее раскаяние, он словно видит прожитую жизнь, осознает вдруг, сколь никчемна и пуста она была…

Красиво говорит, и виден в том немалый опыт.

– …И осознав, тщится изменить…

– И князь тщился?

– Обещал выписать пятьсот рублей на нужды церкви, – отец Сергий размашисто перекрестился, – но не сложилось…

– Его ведь нашли рядом?

– Да. Я и нашел, прими, Господи, душу раба твоего, Алексея…

– И как это вышло?

– Собаки выли… а потом на кладбище появился княжеский сеттер, старый кобель. Князь с ним не расставался. И я понял, что произошло несчастье. Собака скулила, вертелась, точно звала за собой. Я и пошел. Увидел человека…

– Как он лежал?

– На боку, и ноги к груди прижимал. Знаете, я сперва подумал, что князь напился. С ним это случалось в последнее время, но он застонал… я помог ему подняться.

– Он был еще жив?

– Да. Мы добрались до дома и… я уже видел, что он умирает, только и успел – причастить…

…За доктором послать было некого. Или дело в том, что доктор не нужен был? Самому отцу Сергию выгоды с этой смерти нет, но… кому есть? И не мог ли этот кто-то вступить в сговор?

– Не знаете, как он оказался там?

И отец Сергий, пожав плечами, ответил:

– Понятия не имею. Тропа ведет от поместья к деревне. Но в деревне ему тоже делать было нечего, князь туда редко заглядывал. Я думаю, он решил прийти в храм, помолиться…

– Ночью?

– Дом Господа открыт и ночью…

– И вам не показалось это странным?

– Показалось, но… говорю же, в последние дни князь был сам не свой, и эта прогулка – лишь одна из многих странностей.

– Например? – Натан Степаныч квас допил и ковшик поставил на лавочку.

– Например… то происшествие с его… с матерью его сына… вы ведь знаете, что эту женщину похоронили в семейном склепе Тавровских? А потом ее тело извлекли из могилы… ужаснейшее святотатство.

– И виновных не нашли?

– Увы… быть может, вам удастся разобраться? – сказано это было с улыбкой робкою, но в ней виделась Натану Степанычу насмешка.

– Не знаю… – он подыграл свидетелю. – Я попробую, но… мой начальник говорил, что князь полагал себя про́клятым… мол, его первая жена была едва ли не ведьмой…

Ложь. И выстрел наугад, но отец Сергий задумался и осторожно кивнул.

– Пожалуй… я помню ее… неприятная женщина, но и судьба у нее была нелегкой. Она была больна. И в последние недели перед смертью в храме появлялась часто, молилась не за себя – за дочь, которую оставляла наедине с супругом. Он не желал признавать девочку своей… я не лез в чужую семью, знаю лишь то, что она рассказала мне.

…И Натан Степаныч не сомневался, что его история будет весьма отличаться от изложенной князем. Отец Сергий потер виски, точно мучился мигренью, и произнес:

– Она вышла замуж очень молодой… князь выкупил ее у отца, обвенчался и увез. Чужая страна, чужие люди… ей было страшно, а он, осознав, что жену не любит, попросту бросил ее в столице…

– Отвратительно.

– Бедняжке пришлось нелегко…

…Вот только сия версия не выдерживает никакой критики.

– Она все же сумела найти в себе силы вернуться к мужу, – кажется, отец Сергий и сам понял, до чего нелепо звучит эта история. – Поймите, я говорю лишь то, что слышал от нее. И мой долг был утешить эту заблудшую женщину. Заботу о своей дочери она поручила мне…

– Я слышал, княжна очень красива…

– И несчастна, – отец Сергий вновь перекрестился. – Он не позволил ей выйти замуж, оставил при себе, лишив всякой надежды на обыкновенную жизнь. А сына своего изгнал из дому, и никто не знает, где теперь Михаил…

– Племянники…

– Остались в поместье. Несколько… своеобразные молодые люди, но они рано осиротели. Князь был назначен их опекуном, но за несколько лет он умудрился проиграть все состояние брата. Конечно, мой долг говорит мне равно относиться ко всем прихожанам, но я лишь человек, Натан Степанович. И как любой из нас, предвзят порой. Я готов был исповедовать князя, причащать его, но… проникнуться к нему симпатией? Увольте. Это был страшный лживый человек, который, как ни прискорбно, слишком долго прожил и тем самым сломал судьбы своих детей. Оттого и не испытываю я сожалений о смерти его.

Сказал резко, пылко и искренне в том, что касалось последней части.

– Скажите, – Натан Степаныч поднялся, понимая, что беседу сию можно было считать завершенной. – А кладбище охраняют?

– Что? А, нет, тут только я обретаюсь… милостью Божьей…

Он слишком часто крестился, точно самим этим жестом подчеркивая свою инаковость, отделенность от суетливого мира простых смертных.

Странный человек. Неприятный. Однако какая ему в смерти князя выгода? Этого Натан Степаныч пока не знал, но выяснить собирался. Он двинулся по узенькой тропке, намереваясь пройти тем путем, которым двигался князь Алексей Тавровский в ночь своей смерти.

Тропа поднималась на склон, лысоватый, поросший чахлой травой, сквозь пропыленное покрывало проглядывала твердая земля. Солнце палило уже нещадно, и по шее Натана Степаныча катился пот, который он смахивал платком.

Все ж хорошее место, мирное.

И сосновый бор, пронизанный светом, напоенный ароматом смолы, меньше всего походит на место, где совершилось злодеяние. Все-таки куда направлялся князь?

И ночью?

Что заставило его выйти… на него ведь покушались, он был совершенно в том уверен и, как любой здравомыслящий человек, умирать не желал. А следовательно, стал бы избегать ночных прогулок… причина была.

И веская.

Остановившись на вершине холма, Натан Степаныч задумался… позвали? Нет, никого-то не было в деревне, на чей зов князь откликнулся бы немедля. Значит… пошел незваным? Не дождался отклика от старого друга и решил действовать самостоятельно? И за обитателями поместья если не следил, то приглядывал. А когда кто-то из родных покинул дом на ночь глядя, князь последовал за ним…

Естественный шаг. Логичный.

И ставший смертельным.

Вершину холма Натан Степаныч осматривал весьма тщательно, и удача ему улыбнулась. Не было оброненных пуговиц или серег, или же иных, несомненных свидетельств вины, но был полустертый след, сохранившийся не иначе чудом.

Интересно.

Аня научилась считать время.

Она не была уверена, что считает правильно, отмеряя дни по его приходам. Но другого способа у нее не было. Слишком все одинаковое в этом подвале.

Медленное.

День ко дню.

И белизна кафеля, в котором Аня изучила каждую треклятую трещину. Она нашла черные глазки камер, и теперь старалась сесть так, чтобы не попасть в поле их зрения. К лестнице тоже не подходила, памятуя урок.

Минотавр больше не заговаривал.

Он приходил, приносил еду… и ведро убирал… а сегодня притащил пятилитровую канистру воды и мочалку, брусок детского мыла, шампунь. Бросил, велев:

– Помойся. От тебя воняет уже.

Аня не стала спорить. Кожа ее, обласканная солярием, привыкшая к ежедневным прогулкам, стала в заключении бледной, дряблой и какой-то скользкой. Волосы лоснились… они сбились бы, но Минотавр подарил гребень, и Аня расчесывала косу, радуясь, что есть хотя бы такое развлечение.

Она медленно сходила с ума.

– Ты… останешься?

Мыло. И шампунь, простой, «Березовый», но пахнущий почему-то лилиями. Отдушка дешевая, однако сейчас шампунь кажется Ане самой большой драгоценностью в бело-кафельном ее мирке.

– Останусь. Стесняешься?

Показалось, спросил он с издевкой.

– Тебя? Нет. Все равно ведь…

Она махнула на камеры, скрытые в обманчивой белизне, и поспешно стянула платье, вернее, не платье, а грязную тряпку.

Белья он не оставил.

Смотрит. Он не столь уж ужасен, как показалось Ане в первый день. И ничего-то с ней не делает, держит просто, точно диковинного зверька. И пускай, ведь пока держит, пока приходит, кормит, – не убьет… жаль, что не разговаривает.

Соблазнить?

Сейчас, когда она голая… волосы свернуть жгутом, а жгут уложить на голове.

– Почему? Их тоже надо вымыть, – раздраженно сказал Минотавр.

– Вымою. Позже. Если намочить сразу, то прилипнут, и я ничего не буду видеть.

Кажется, объяснение его устроило. Он сидел, скрестив ноги, и смотрел, как она мочит губку, трет кожу, намыливается… и осторожно пену смывает.

– Мою прапрабабку звали Елизаветой, – неожиданно произнес он. – Она была княжной.

– Да?

Удивление легко сыграть, тем паче, что Аня действительно удивлена…

…А полотенца он не принес. В подвале же прохладно, нет, Аня привыкла к температуре его, но сейчас, после импровизированного душа, ее слегка знобило.

– Ты… поможешь? – она встала на колени. – Я одна с волосами не управлюсь… полей, пожалуйста.

Показалось, оттолкнет, но нет, взялся за канистру, накренил так, чтобы вода текла тонкой струйкой.

– Расскажи о ней.

– О прапрабабке?

– Да, – Аня набрала полную горсть шампуня. Намыливала волосы аккуратно, медленно. И он, нежданный ее помощник, не торопил.

И соблазняться не спешил.

– Говорят, она была сумасшедшей, – он отставил канистру. – Она убила собственного отца, а потом стравила кузенов, которые претендовали на наследство. Оставшись одна, Елизавета заперлась в доме… она пряталась там несколько лет… выгнала всю прислугу, жила одна… и родила ребенка.

– От кого?

– Кто знает? – он коснулся плеча, и Аня замерла.

Сейчас?

Сердце застучало быстро-быстро.

– Не бойся меня, – попросил Минотавр. – Я убью тебя небольно…

Спасибо ему огромное, утешил. Он ушел, забрав с собой и платье, и остатки еды, и шампунь, и мыло, а канистру вот оставил, пятилитровую, которую Аня с трудом подымала… зато в подвале обнаружился сток. И Аня надолго устроилась возле него, глядя, как пенная вода сползает в черную дыру.

Наверное, она все-таки сходит с ума.

От страха.

И одиночества… одиночества больше, и если бы Минотавр вернулся… нет, он вернется, обязательно вернется, уже завтра. Принесет еду и новое платье, а потом сядет, скрестив ноги, и будет смотреть, как Аня ест.

Она же, силясь продлить его визит, спросит про сумасшедшую прапрабабку… про всю его треклятую родню, лишь бы выжить…

К Антонине Иван решил идти утром.

А ночь прошла спокойно. Почти.

Иллария все никак не могла улечься. Иван слышал, как она ходит по спальне, то останавливаясь у окна, то отступая в глубь комнаты, точно прячась от кого-то.

…Чего-то.

Она вздыхала. И если бы окликнула, он пришел бы. Не свидание, но… всегда легче, когда кто-то рядом есть. А так лежал, пялился в потолок, пересчитывая трещины и думая, что надо бы заштукатурить… под штукатуркой трещин не видать.

Машка-Машка… под штукатуркой лжи и приличий тоже было не видать трещин в их отношениях, которые виделись Ивану надежными.

С перспективой.

Он придумал себе эту перспективу до самой свадьбы, которая будет именно такой, чтобы Машке понравилась, с белым платьем на обручах, лимузинами и рестораном на сотню гостей… и после свадьбы придумал. Жизнь вдвоем, долго и счастливо.

Выяснилось, что о счастье у них разные представления…

Но кто?

…А с чего он взял, будто кто-то из деревни? Убийца мог быть и пришлым… с дач, дачники порой приходят к Антонине за козьим молоком… или еще за ягодами… или за травками, советом…

Поговорить надобно.

Но утром.

А ночь тянется и тянется, Иллария бродит, мучается со своим прошлым. Ивану же его собственное, недавнее, покоя не дает. Он все-таки уснул и спал долго, без снов, что само по себе было подарком. Проснулся от взгляда.

– Привет, – хрипловатым голосом сказала Иллария. – Уже одиннадцать… и я там завтрак приготовила. Будешь?

– Блины?

– Неа. Омлет. У тебя тут лук есть. И укроп. И вообще ты же не против, что я походила?

– Только если во дворе.

– Во дворе. Я не дура, – она отступила к двери.

И снова в одежде спряталась. Платье с воротником-стойкой, с рукавами длинными, со свободной юбкой, которая нет-нет да облепит тонкие Ларины ноги. И косынку по самые глаза повязала.

Омлет был пышным, воздушным, украшенным рубленной зеленью. К нему Лара сварила шоколад и гренков нажарила. Но сама почти ни к чему не прикоснулась.

– Язва? – Иван наблюдал за нею исподтишка, опасаясь напугать чрезмерным вниманием.

– Язва, – согласилась Лара, неловко улыбаясь. – Ничего. Я привыкла… к обеду отпустит, а там… я себе овсянки сварю. Мне сказали, что овсянка, если на воде, без масла и соли, очень полезна…

Иван кивнул.

– И еще вот гречневая каша… вообще каши, хотя я их терпеть не могу, но приходится. Иногда заставляю… психолог утверждает, что вся проблема в моей голове, но… бывает, что мутит от еды. И язва, она ведь не в голове, в желудке существует.

– Ты ешь очень мало.

– Знаю. И все понимаю. Но понять – это одно, а сделать так, чтобы не вывернуло от еды – другое, – совершенно серьезно ответила Иллария. – Я не маленькая девочка. И не трепетное создание, чтобы обижаться, поэтому когда хочешь что-то сказать или спросить – говори. Ну или спрашивай.

– Хорошо.

– Так какой у нас на сегодня план? – Иллария все же выпила чашку горячего шоколада. – Полагаю, всех кандидатов я видела?

– Видела… и сегодня мы пойдем к ведьме…

Иллария приподняла бровь, но и только.

– Антонину у нас тут ведьмой считают, на самом деле она фельдшерица… была, уже на пенсии давно, но новую не присылают. А заодно и староста, и… в общем, из активистов она. И партийная.

– Партийная ведьма – это сильно, – Иллария улыбнулась.

– Она тебе понравится, – без особой уверенности произнес Иван. – Лара, она… порой странные вещи спрашивает. Или делает. Но если вдруг, то отвечай, ей сложно не ответить, да и людям она помогает.

– Мне помогать не надо.

– Не надо.

Колючая и сердитая, хватается за рукава безразмерной своей кофты и хмурится, подозревая Ивана в покушении на личную свою жизнь.

– Но ты, главное, ничему не удивляйся, ладно?

Кивок.

– Зачем она нам вообще? – Иллария все-таки кофту отпустила. – Или думаешь, что на кофейной гуще нагадает?

– Не нагадает, – Иван поднялся. – Антонина гаданиями не занимается, но к ней многие ходят. И знает она здесь каждого, даже то знает, что люди предпочли бы забыть. Поэтому вдруг да скажет, к кому Машка моя приезжала…

…Не его. Да и была ли его хоть когда-нибудь?

Странно, что больше нет обиды, только вялое разочарование. Иллария же поднимается, возится, собирая со стола тарелки и ложки, от помощи Ивана отмахивается, а сама еле-еле…

И видно, что оттягивает момент, когда из дому выйти надо.

– Если хочешь, останься.

Предложил, потому как был уверен, что не останется.

– Нет, – тряхнула головой Иллария и, стащив косынку, лицо вытерла. – Я… я не боюсь… просто… однажды меня цыганки обобрали. Заморочили голову и… у меня первые деньги, я сапоги купить хотела… знаешь, зимой в осенних, клеенчатых, совсем грустно. А они обобрали и…

– Антонина – не цыганка. Она тебе понравится.

…Партийная ведьма.

И живет в старом своем доме, который слегка облагородила вагонкой. Крышу перестлали. Забор поправили. Работал Вовка, и Иван хотел помочь, но Вовка отмахнулся.

Он был злым.

Разговаривал мало, а молотком стучал так, будто на дереве, на гвоздях вымещал ярость. Антонина же, заслышав приход гостя, выглянула на крыльцо и сказала:

– Не мешай. Ему надо.

И Иван отступился. Раз надо… работа – то еще лекарство, и когда эта история закончится, когда Иван вернется в клинику, то примет это лекарство в двойной дозе.

…Носы, подбородки, веки…

Сложное дело перерисовки чужого лица, когда сам себя видишь художником, пусть и работать приходится не кистью и красками, а скальпелем. А ведь хотел людям жизни спасать. Но пластический хирург зарабатывает больше…

У Ивана же талант.

Во дворе Антонины думалось обо всем и сразу.

А еще цвел какой-то развесистый полудикий куст. Под ним лавочка резная примостилась, а на лавочке растянулся угольно-черный кошак.

Лара только фыркнула и вцепилась в Ивана.

Ведьма.

Партийная. И статуя трубящего пионера, которая украшала некогда школьный двор, теперь пряталась под старой грушей, облезшая, несчастная.

Открылось окошко, и Антонина, выглянув, сказала:

– Чего на пороге мнетесь, как неродные? Заходите. Только переобуйтесь… тапочки в сенях.

И Лара, вдруг смутившись, шепчет:

– Может, я домой…

– Нет.

Нельзя ее отпускать, сама она не справится со страхами, заморочат, вымотают душу. Иван, заставив сесть на шаткий стул, сам стаскивает с Лариных ног туфли, глухие, старушечьи.

– Ты что… – шипит и дергает, ногу высвободить пытаясь.

– У тебя ноги красивые.

– Придумал тоже…

– Смотри, какая узкая ступня… и пальцы длинные, аккуратные.

– Прекрати!

Злится. И хорошо, перед злостью ее страхи отступают ненадолго. Хватит, чтобы обуть старые разношенные тапочки.

– Идем…

В избе Антонины пахнет травами. Резковато – полынью, и мягкий аромат ромашки пытается сгладить эту резкость, разбавляет смесь мята. Осторожно вплетаются ноты душицы…

Здесь ничего-то не меняется. Тот же пол, лесенкой уложенный, выкрашен рыжей краской, и кажется, будто потеки ее, неровности хорошо Ивану знакомы.

– Заходи, заходи, – Антонина возится на кухне.

Стол круглый, накрыт расшитой скатертью. Старый буфет. И старый диван… на стенах портреты: Ленин, Сталин, Дзержинский…

– Давай знакомиться, – Антонина выплыла с подносом, на котором возвышался фарфоровый чайник и троица кружек. – Я – Антонина.

Она походила не на ведьму, на партийного секретаря, который и дома не снимает синий чиновничий костюм. И что за дело, если костюм этот сшит из мягкого вельвета, а очки – солидной немецкой фирмы? Образ не нарушают.

– Иллария, – завороженно глядя на Антонину, сказала Лара. – Я… с Иваном.

– Вижу.

Чай травяной, душистый, Антонина разливала сама. И лучше не спрашивать, чего она намешала в травах. Не ответит, только улыбнется, а в глазах мелькнет этакое… ведьмовское…

Может, и вправду?

Нет, не верит Иван в сверхъестественное…

– А страхов-то ты где, девочка, понахватала таких? – Антонина разглядывала Лару сквозь прицел очков, и Лара ерзала, но держалась. – И прокляли… чернота одна вокруг.

– Я не верю в проклятия.

– Не верь, – спорить Антонина не любила. – Твое право, но черноты меньше не станет… ты ее в себе носишь, она же тебя жрет. Изнутри… небось, язву имеешь?

– Даже три.

Иллария вдыхала ароматный пар и успокаивалась.

– Три… и печень шалит… сердечко, опять же… с кровью тоже проблемы?

– Иммунитет слабый.

– Да, иммунитет… удобное ныне слово, все на него валить можно. Ванечка, родной, сходи-ка прогуляйся… а мы тут…

– Баба Тоня!

– Сходи, сходи… вот к Галочке загляни, занеси ей меду, а потом возвращайся, поговорим о деле…

Иллария молчала.

– Не бойся, не трону ее… надо нам о своем, о женском. Если хочешь, чтобы страхи ушли. Ты ведь хочешь, девочка?

И Лара кивнула.

Попросила:

– Иван, ты… потом за мной вернешься, ладно?

– Вот и правильно… чтобы из себя черноту прогнать, надобно наизнанку вывернуться, а изнанка – вещь неприглядная, – плотные красные ладони Антонины гладили волосы Лары, не то утешая, не то… колдовство?

Ведьма, как есть ведьма.

Но дала крынку меда с перевязанною горловиной.

– Скажи, что свежий, самое оно ей для спины. И для Вовки ее… пусть вечерком тоже ко мне заглянет с этой своею… дурная девка, ох дурная…

Иван и прежде-то удивлялся, откуда Антонине становилось известно, если не все о жизни деревни, то многое. Однако, к чести ее, Антонина то, что удавалось узнать, хранила.

Сплетни – это не по ее части… а Ларе вдруг да поможет.

До двора Галины Васильевны идти было недалеко, но Иван не торопился, оставляя деревенской ведьме время. Пускай разговорит, вычистит грязь с Лариной души, залечит раны, отпугнет страхи. А остальное – подождет.

За мысли эти вдруг стало стыдно, потому что выходило, будто остальное – это как раз Машка и ее убийца. И надо было все-таки рассказать полиции… через знакомую дернуть, чтобы внимание обратили… а не самому… какой из него сыщик?

– Оль! Ну ты опять себе напридумывала! – Вовкин бас разносился на всю улицу. – Нет у меня тут никакой любовницы!

– А где есть? – мстительно поинтересовался женский голос.

– Нигде нет!

– А эта…

– Знакомая она! Просто знакомая! Случайная!

– Да? – женщина явно не верила Вовке. – Я там… страдаю… места себе не нахожу, думаю, как помириться, а он… тут… со знакомой… случайной…

Картинный всхлип.

– Оль, ну перестань…

Ворота распахнулись, едва не задев Ивана створкой, и на улицу выскочила девушка.

– Здравствуйте, – мирно сказал Иван, отступая.

Девушка взвизгнула.

Красивая. Как Машка… нет, Машка была крупнее, но… есть в них что-то общее… к примеру, обиженно поджатые губы… и взгляд раздраженный, злой.

– Иван, – представился Иван, разглядывая незнакомку.

Высокая, худая, наверняка на диете. И в солярий заглядывает регулярно, отринув все слухи о его вреде. В конечном итоге красота требует жертв. Волосы вон добела выжгла. И личико корректировала, у хорошего специалиста, поэтому получилось естественно, но…

– Нечего пялиться! – взвилась Ольга, отступая во двор. – Вовка, он на меня пялится!

На ней были коротенький сарафан и соломенная шляпка.

– Кто? А, это ж Ванька… привет, Ванька, – Вовка пожал руку. – Он свой.

– Что значит «свой»? – вскипела девица. – Для кого свой? Для тебя?

– Это Ольга… моя подруга.

– Подруга, значит?

– Оль, ну что ты к словам-то цепляешься? – Вовка был мрачен. – Ты сюда отдыхать приехала или концерты устраивать?

– Мириться с тобой приехала! – крикнула девица так, что со старой вишни взлетели всполошенные скворцы. – А ты… ты…

Она таки выскочила за ворота, оставив Ивана в полной растерянности.

– Извини, – сказал Вовка, пряча руки в карманы. – Олька хорошая, только…

– Дурная, что коза недраная, – Галина Васильевна вышла из дому. – Здравствуй, Ванечка, ты уж извини, у нас тут второй день… отношения выясняют. У меня уже голова от ее верещания раскалывается.

– Вам тут баба Тоня меду передала.

– Ба, Оля…

– Оля эта твоя… такая Оля, что спасу нет…

Вовка вздохнул и помрачнел еще больше.

– Я пойду…

– Искать? – Галина Васильевна вытерла руки о фартук. – Иди, ищи… герой… попомнишь мое, подомнет она тебя и будет туфельки свои вытирать…

– Ну, ба…

– Что «ба»? Здоровый бугай, а ума, как у теляти новорожденного. Сядь вон, отдохни. Побегает твоя Оля и сама вернется, небось, тут особо не заблудишься…

Вовка с непонятной тоской посмотрел на ворота. Видать, бежать за подругой ему не особо хотелось. А Галина Васильевна, почуяв настрой внука, добавила:

– Да и что с ней тут приключиться-то может?

– Может, – сказал Иван и, протянув крынку с медом, решился. – Мне бы поговорить и… Машу убили.

Крынку Галина Васильевна взяла.

– Маша – моя невеста и… не знаю, помните ли ее. Она сюда не любила приезжать.

– Идем в дом, – велела Галина Васильевна и, глянув на внука, строго добавила: – Ты тоже.

Не травы – цветы, что за окном, что на скатерти, на салфетках нитками мулине вышитые…

– Это Вовка балуется, – призналась Галина Васильевна, и Вовка покраснел. – Успокаивается так…

– Я… ну это… у каждого свои тараканы.

Наверное, и почему-то Ивана не удивляет столь странное увлечение. Да и до Вовки ли ему? Ему рассказать надо о Машке… о Козлах, о том, что происходит здесь неладное…

Баба Галя хмурилась, Вовка мрачнел с каждым словом, затем молча встал и вышел. Ольку свою искать пошел? Хорошо бы.

Ни к чему ей одной гулять.

– Вот так, Галина Васильевна.

– Антонине?

– Скажу, если ей уже не… там моя знакомая осталась.

Галина Васильевна кивнула и замерла, задумавшись.

– Ты уверен, что это кто-то из наших? – спросила она.

– Нет, – Иван уже ни в чем не был уверен. – Но встретились они с Машкой здесь, она сама писала.

В тех запретных письмах, которые остались в городской квартире.

– Что ж… если что и было, то Антонина поможет… скажи ей за мед спасибо. И Ванечка, ты… ты же не на Вовку думаешь?

Спросила напряженно, в глаза глядя.

– Вовка, он хоть и может убить, но не женщину. Женщину не тронет… ему многое пережить довелось, но он же…

– Не думаю, баба Галя… я… мы найдем эту сволочь.

Сказал и сам поверил.

Хорошо бы.

День шел своим чередом. И было в этом что-то спокойное, умиротворяющее.

Утро и солнце, пробившееся сквозь сатиновые занавески. Лужицы света на старом полу. Кровать скрипучая и пыльная перина. Плита и чайник, который закипал долго, пыхтя и вздыхая…

Чай.

И бутерброды со свежим домашним маслом, слегка кисловатым на вкус.

А потом – кладбищенская тишина и сорняки, на которых можно выместить раздражение. Женька дергала их, сама не понимая, почему злится, на кого.

На драгоценного?

Нет, он остался в прошлой жизни, какой-то далекой, о которой если вспоминалось, то с недоумением и улыбкой. Подумаешь… тогда на Вовку? Пришел, растревожил. Но он же ни в чем не виноват. И получается, что она, Женька, влюбчивая?

А у Вовки невеста.

Еще Сигизмунд есть и черный мавзолей, к которому Женька все же подобралась, ступала осторожно, и на рыхлой земле оставались следы-провалы. Каждый шаг, приближавший ее к склепу, заставлял замереть. А ну как и вправду ухнет под землю?

К мертвецам.

Мертвецов Женька не боялась, но… неприятно же!

Не ухнула. Дошла. Пробилась и сквозь полынь-лебеду, через заросли дудника, поднявшегося на трехметровую высоту. Смыкались плотные пустые стебли, твердые, что кость, переплетались листья, и белые шары соцветий покачивались, манили пчел. Была здесь и малина, дикая, с зелеными пока ягодами. Побеги выбирались к камню, цеплялись за него, да так и застывали.

Гранит? Мрамор? Из чего бы ни был создан мавзолей, за прошедшие годы он не утратил ни крупицы своего величия. Черная пирамида вырастала из земли, и на облупившейся, точно обгоревшей вершине виднелся поблекший герб.

Бык?

Стилизованная морда и рога преогромные, меж которыми застыл круг солнца. Это не Греция, Египет какой-то. Хотя что Женька в культуре понимает? Ничего ровным счетом.

Драгоценный пытался ее просвещать, но он больше авангардным искусством восхищался… правда, Женька не могла бы сказать, сколь искренним это восхищение было.

Но мавзолей ему бы понравился.

Гладкий. Лоснящийся… грани острые режут солнечный свет, пластая тени.

А входа нет.

Странно. И таблички нет… не то, чтобы Женьке прежде случалось мавзолеи встречать, но она предполагала, что должна быть табличка… ну или хотя бы ограда. А тут только малинник дикий. И вьюнок развесил белые хрупкие колокольчики.

Женька обходила сооружение, не смея приблизиться, но и не находя в себе сил отступить. Завораживал… наверное, так выглядели древние языческие храмы…

Или она сочиняет?

В конце концов, что ей до князей, которые сгинули давным-давно? Женька знала о себе, что сама она – рода пролетарского, крестьянско-рабочего, и воспринимала сей факт как данность.

…Нет, драгоценному определенно понравилось бы.

Она все же нашла вход – массивную дверь, которая выделялась на черной туше мавзолея исключительно благодаря проржавевшим петлям. Они выглядели чуждо, и Женька испытала иррациональное желание замазать ржавчину черной краской, чтобы не нарушать равновесия.

– Добрый день, – из задумчивости ее вывел голос, заставив подпрыгнуть.

Хорошо, что не завизжала. А ведь собиралась… выглядела бы сущей идиоткой.

– Простите, если напугал вас, – сказал мужчина в спортивном костюме. – Совершенно не имел намерения. Мне казалось, что вы слышите, как я иду…

– Извините, я… задумалась.

– Бывает. Владлен Михайлович, – представился мужчина, забавно кланяясь и приподнимая полотняную панаму. – А вы, наверное, Женечка?

– Да, а откуда…

– Меня Галина Васильевна послала. Сказала, что вы, вероятно, застесняетесь прийти к ней на чай, хотя обещали. А обещания, Женечка, держать надо. Ко всему, вижу, вас история и вправду интересует, а никто, лучше Галочки, о князьях Тавровских вам не расскажет, уж поверьте старому полковнику…

Старым он не выглядел.

Человек в возрасте – это да, но отнюдь не старый. И выглядит моложаво. Стройный, подтянутый. Рукава спортивной куртки закатаны, и видны жилистые руки, с виду крепкие. Держится прямо, ступает легко…

– Так что, Женечка, собирайтесь, – с улыбкой сказал Владлен Михайлович, – вас ждут.

Это вряд ли…

Наверное, Вовка идти отказался, а Галина Васильевна все одно по-своему решила. И честно говоря, Женьке было неудобно. Кто ей там рад? Уж точно не светловолосая Ольга, которая увидела в Женьке соперницу. И не Вовка, отчаявшийся помириться с невестой.

– Я… извините, – Женька понимала, что краснеет, – у меня дел много… прополоть вот… и забор покрасить.

Владлен Михайлович только хмыкнул и, взяв Женьку под руку, доверительным тоном произнес:

– Не волнуйтесь, Женечка, ваш забор совершенно точно от вас никуда не денется. Более того, я готов оказать любую помощь в побелке… ну или покраске… вы уж идите, переоденьтесь, а я пока сорняки вынесу.

– Но…

– Никаких «но», милая. Я Галине Васильевне честное слово дал, что вас приведу. А я, знаете ли, человек старой закалки. Слово свое держать привык.

Он выглядел милым. И улыбался хорошо, открыто, чем-то напоминал Женьке отца.

– Идите, идите…

Переодеться? В Ларискин желтый сарафан, по подолу красными маками расписанный. И волосы расчесать, умыться… правда, под ногтями все равно кайма, потому что в перчатках – жуть до чего неудобно. Ничего, она ведь просто в гости идет к Галине Васильевне, за рассказом о князьях, которые лежат в черном мавзолее.

Именно.

Волосы Женька собрала в хвост, который перехватила растянутой резиночкой. Красавица? Драгоценный, увидев, только посмеялся бы. Или, вернее, скорчил бы презрительную гримасу и бросил бы что-то про прекрасных крестьянок.

Женька поскребла нос, который успел обгореть.

Ну их всех, что драгоценного, что Вовку с белокурой его невестой, пусть сами разбираются. А она… она просто проведет время в свое удовольствие.

И Владлен Михайлович, увидев Женьку, расплылся в улыбке:

– Вы похорошели, милая. Все-таки одежда удивительным образом женщину меняет. Более того, скажу я вам, если вы, конечно, послушаете старого болтливого полковника…

– Вы вовсе не старый…

– Но, что болтливый, вы не отрицаете? – он улыбался, и от улыбки вокруг глаз разбегались тонкие морщинки-лучики. – Болтливый, болтливый, порой чрезмерно… так вот, милая Женечка, женщина, когда сама понимает, что выглядит хорошо, преображается. Ее походка становится летящей, вот как у вас… плечи расправляются… аура… вы ведь верите в ауру?

– Нет.

– Не важно, аура сияет, точно драгоценный камень. А еще женщине к лицу мягкий нрав. Знаете, мужчины, они как дети, с одной стороны, тянутся к необычному… чтобы красавица, но от красоты устаешь… и норов, который нерв, тоже утомляет. Порой-то хочется остренького, но от обилия острой пищи и язву заработать недолго.

Послеполуденный разговор.

И неторопливая прогулка, пусть кавалер староват, но Женьке нравится. Она идет, наслаждаясь и этим теплым днем, и солнцем, которое палит не в меру, и запахами земли, травы и цветов… меда…

– Владлен Михайлович, – ей хочется шутить, и собеседник поймет шутку, посмеется с готовностью, даже над неудачною. – Никак вы меня сватать пытаетесь?

– Грешен, – он покаянно опустил голову. – Ох, Женечка, грешен…

– Боюсь, – осторожно заметила Женька, – место невесты уже занято.

Вряд ли он по собственному почину взялся устраивать личную Женькину жизнь, да и не Женькину.

– Ну… – Владлен Михайлович остановился у колодца. Вчера Вовка рассказывал, что будто бы с этого колодца деревня и началась, но случилось это давным-давно, во времена, о которых уже никто и не помнит. А теперь колодец пересох. – Женечка, конечно, крайне неудобно совать нос в чужую личную жизнь, но Галочке я отказать не способен. А ей, как вы понимаете, выбор внука не слишком-то по душе пришелся. И честно говоря, я не могу ее винить. Галина – умнейшая женщина… вы вряд ли знаете, но мы знакомы с нею еще с тех, давних времен, когда там вот стояла школа…

Владлен Михайлович махнул куда-то влево.

– Мы учились вместе, – пояснил он. – И признаюсь, когда-то я был в Галочку влюблен… но не сложилось. Она уехала в город, поступила, я в армию пошел, так там и остался. Дослужился вот до полковника… поносило по миру, поносило… но как на пенсию, так домой вернулся. Оно ведь бывает, Женечка, что вроде бы и везде ты побывал, и видел земли, которые красивы. Каждая земля, она красива по-своему, а сердце все одно сюда тянет. И когда моя супруга меня оставила, то…

– Вы вернулись.

– Вернулся. Все здесь иначе. Отчего-то казалось, что появлюсь, и все прожитые годы уйдут. Ан нет, не сбылось, обманула жизнь старого дурака.

– И вовсе вы не дурак.

– Льстите, Женечка, льстите… но я не о том. Галочка, она из того моего прошлого, в котором я был счастлив. И мне хочется, чтобы и она была счастлива. Такое вот иррациональное желание. А у нее Вовка… и поверьте, я знаю, что с ним происходит. Он уже почти выбрался, но почти – это еще не выбрался. И пускай он пытается жить, молодец, что пытается, но… его Ольга ему не пара. Она из тех женщин, которые разрушают.

– Но… – Женька не знала, как ей реагировать на подобную откровенность. – Но, может, он сам решить должен?

Полковник не ответил.

– Идемте, Женечка. Нас, небось, уже заждались.

Стол, накрытый под той же яблоней, под белой скатертью с вышитой каймой. Кайма алая, вьется лентой-дорожкой, от тарелки к тарелке.

Во главе стола Галина Васильевна восседает в темно-зеленом костюме. Волосы подобрала, прикрыла платком. В ушах серьги с крупными красными камнями, под горлом – брошь тяжелая.

Вовка сидит рядом, смурной какой-то, несчастный. Сгорбился. И тянет подойти, погладить, но… рядом Ольга, прямая и подбородок вздернула высоко, глядит на всех, не давая себе труда раздражение скрыть. Хмурится.

Женьку завидела и вцепилась в Вовкину руку, а он только вздохнул.

– Здравствуй, Женечка, – радостно сказала Галина Васильевна, – а мы уж начали опасаться, что ты не придешь…

– Вообще опаздывать нехорошо, – Ольга не сумела промолчать и окинула Женьку цепким взглядом, видать, подмечая и то, что сарафан старый, заношенный, и волосы собраны в хвост наспех, оттого и прядки выбиваются. Кожа покраснела. А нос и вовсе шелушится.

– Извините, – сказала Женька Галине Васильевне. – Работы много было.

– Какая работа на кладбище? – Ольга говорила нарочито громко, наверняка надеясь, что Женька начнет отрицать, сцепится…

Ольге нравилось отношения выяснять. А у Женьки на это настроения не было.

– Всякая, – миролюбиво сказала она.

– Между прочим, Вовка, ты вчера помочь обещал, – Галина Васильевна указала на стул. – Садись, Женечка… проголодалась?

Зверски. Но не настолько, чтобы чувствовать себя спокойно под ненавидящим почти взглядом. Вовка молчит. Ольга тоже, водит вилкой по пустой тарелке. Владлен Михайлович пытается завести разговор, но Ольга от него отворачивается весьма демонстративно:

– Я такое не ем, – она отказывается и от вареной картошки, и от яичницы, жареной на сале, и самого сала, выплавленного до полупрозрачных ломтей. – Слишком жирное. Владимир, тебе тоже вредно.

– Отстань, – буркнул Вовка, засовывая кусок в рот.

– Что?

– То, – он проглотил, не жуя. – Оль, ты приехала отдыхать или скандалы устраивать? Если скандалить, то я тебя домой отвезу.

Ольга открыла было рот, но Вовка мстительно добавил:

– К маме.

– Женечка, – сказала Галина Васильевна, не обращая внимания на Ольгу, – мы вчера, помнится, не договорили…

– Про князей?

Жутко неудобно было оказаться в центре чужого семейного скандала. И вспомнилось, что драгоценный никогда не скандалил прилюдно, он копил обиды, раздражение, а потом выплескивал их на Женьку сухим ломким голосом. Уходил в гостиную и там ночевал, а поутру жаловался, что спину ломит. Диван чересчур мягкий, а драгоценному нужна жесткая опора, ортопедическая. Приходилось мириться. Каяться, обещать, что Женька больше не будет…

– Про князей, – согласилась Галина Васильевна. – Остановились, кажется, на Елизавете… престранная особа, Владик, помнишь, я тебе показывала ее портрет? Тогда еще уцелел… я музей открыть собиралась в старом поместье. Дом был в хорошем состоянии, ремонт требовался, но косметический. Мне и деньги выделили… давно, Женечка, когда подобные музеи не считали бессмысленной тратой ресурса.

Она вздохнула и поджала губы.

– Ремонт провели и… за несколько дней до открытия пожар случился.

– Да неужели? – Ольге явно требовался скандал, но затевать его она опасалась, не желая отправиться к маме.

– Увы. Поджог, но кто и зачем… не удалось выяснить. Следствие проводили, однако без результата… многие экспонаты погибли, в том числе и портрет Елизаветы. К слову, Женечка, вы чем-то похожи. Впрочем, наверное, так о многих женщинах сказать можно. У нее крупные черты лица, массивные даже, но не сказать, что некрасивые. Нос длинноват… такой, кажется, греческим принято называть. Подбородок вот узкий и губы тонкие. Но самое интересное – взгляд. Мои рабочие портрет недолюбливали. Жаловались, что княжна следит за ними… а это просто такой прием… куда бы человек ни встал, с портрета словно смотрели на него, создавалась иллюзия взгляда. Я объясняла, но увы…

Ольга подцепила вилкой крохотный огурчик и, положив на тарелку, принялась распиливать ножом.

– Тогда же сгорели и дневники отца Сергия, и платья княжны… их уцелело около дюжины… некоторые мы, естественно, в краевой музей передали. Помню, тогда я жалела, а теперь вот рада, не все достались огню. А наряды были роскошны… кубки… и панно… и кое-что из мебели, которую я реставрировала.

– А вы…

– Умею, Женечка, умею. И сейчас заказы беру, но стараюсь работать с интересными вещами и не здесь. Все-таки, в городе у меня специально оборудованная мастерская.

Ольга громко фыркнула. Ей точно не было дела до всякого старья, и тем более, она не собиралась делать вид, будто застольная беседа ее увлекла.

– Была у меня теория, – Галина Васильевна не собиралась обращать на Ольгу внимания, и в этом безразличии Женьке виделся залог будущей войны.

А Вовка устал от войн.

– …Что музей ограбили, а уже потом подожгли. На пожар многое списать можно… я потом пыталась восстановить картину, понять, что погибло, а что исчезло… и списки разослали антикварам, но… ничего. Сильнее всего клинок жаль. Вовка, помнишь, я тебе рассказывала?

Он кивнул не отрывая взгляд от тарелки.

– Женечка вот не слышала. У князя Алексея был кинжал, семейная реликвия, которая переходила вместе с титулом. По легенде, именно Рог Минотавра стоял у истоков рождения рода, именно им владел Тавр, тот самый, Женечка, из которого сделали чудовище… человека-быка, что сторожил лабиринт во славу царя Крита. На самом деле все было прозаичней. Сведений исторических не так уж и много, но имелся в окружении царя Миноса некий Тавр, носивший на плечах бычью шкуру. Отличался он огромным ростом и чудовищной силой. Нравом обладал скверным, но царю служил преданно. Раз в год царь Минос устраивал игры, на которых предлагал всякому желающему сразиться с Тавром. Многие выходили и проигрывали.

– Он их убивал? – поинтересовалась Ольга.

– Нет. Делал рабами, но нам интересен не сам Тавр, а его клинок, созданный Дедалом… помните, тот мастер, волшебник, который создал крылья, чтобы сбежать с острова?

– И лабиринт, – кивнула Женька.

– И лабиринт, – Галина Васильевна сцепила руки. – Дедал сотворил немало вещей. Кубок царя Миноса, в котором якобы никогда не заканчивалось вино, серьги для царицы, способные сохранить ее красоту… или вот клинок Тавра. Он пил кровь поверженных, силу их отдавал Тавру. И с каждой победой тот становился сильнее, только теперь ему приходилось убивать…

Она замолчала, и стало слышно, как гудят над ирисами пчелы. И ветер шелестит-трется о жесткую старую черепицу, будто намеревается содрать.

– Чушь какая, – громко сказала Ольга, отодвигая тарелку с искромсанным огурцом. – Спасибо. Я не голодна.

Она встала и, развернувшись, гордо удалилась в дом. Вовка дернулся было следом, но махнул рукой и остался. Галина Васильевна лишь плечами пожала: мол, пускай себе.

– Вместе с могуществом росло и безумие. Смерть за смертью становился Тавр сильнее, и уже сам Минос, прежде любивший северянина, стал его опасаться. Вдруг да захочет он сам Критом править?

– Закономерно, – Владлен Михайлович подцепил маринованную лисичку и, подмигнув Женьке, поинтересовался: – Женечка, что вы ничего не едите? Или тоже на диете?

– Нет. Просто… слушаю.

– Слушайте. И ешьте. Одно другому не мешает…

– Нельзя сказать, были ли у Тавра подобные мысли. Вряд ли, полагаю, поскольку к тому времени он и вправду превратился в животное, жил одним лишь желанием – убивать. Больше крови – больше силы, – Галина Васильевна говорила тихо, но голос ее оглушал. – Он упивался этой силой… убивал и рабов, и свободных воинов… и мужчин, и женщин… и стариков не щадил… бык Миноса вышел из-под контроля царя… его пригласили во дворец, якобы царь желал наградить верного слугу, и поднесли кубок с вином, в котором был яд. Тавр выпил. Однако силы его оказались столь велики, что яд не сразу подействовал. Тавр, поняв, что отравлен, выбрался из дворца. Он успел найти сына, которого прежде не замечал, и вручить ему величайшую ценность – клинок… тогда еще он звался просто Рогом. Сын же покинул Крит, чтобы вернуться на родину отца…

– Сюда?

– Сюда, Женечка… к слову, эту версию довольно известной легенды я узнала из записей отца Сергия. Он весьма сблизился с Елизаветой. И позже раскаивался, что подозревал ее в столь страшном преступлении, как убийство. В классическом варианте легенды и вправду существовала такая личность, как Тавр, не то охранник, не то наставник молодого царя Миноса, но известно о нем крайне мало. Вариант Елизаветы отличается характерным для греческих легенд драматизмом.

– И признайся, что нравится тебе куда больше, – подмигнул Владлен Михайлович.

– Признаю, – Галина Васильевна рассмеялась. – Есть у меня такая слабость, хочется прикоснуться к чуду, чтобы настоящее… Рог Минотавра виделся мне именно таким вот чудом…

– А где вы его…

– В склепе, Женечка. В семейном склепе. О нет, не спеши, мы получили разрешение вскрыть его. Живых родственников не осталось, а исторический интерес, сами понимаете… там довольно-таки любопытно. В девятнадцатом веке возродилась мода на мумифицирование трупов, поэтому тела сохранились очень хорошо. Елизавета весьма похожа на свой портрет. А ее кузены и вправду близнецы. Но мы ожидали найти больше… увы, одежда почти истлела. А из предметов обихода в склепе обнаружились лишь пара серебряных кубков, икона и Рог Минотавра. Он был захоронен отдельно, представляете?

Женька не представляла. Ей почему-то стало обидно от мысли, что кто-то, пусть и из самых благих побуждений, вскрыл черную дверь с бычьей головой. Потревожил покой.

Ограбил.

– Черный саркофаг. Мы сперва решили, что похоронен ребенок, удивились, потому что записей о детях в церковной книге не имелось. А оказалось – клинок. Я его называю кинжалом, но на самом деле это весьма странный нож, длиной сантиметров в тридцать, он имеет изогнутую форму, расширяясь от острия к основанию. И вправду похож на бычий рог. Сделан из бронзы… рукоять украшена навершием в виде бычьей морды. А на гарде – темный камень, не драгоценный, нет… мы его называли «Бычьим глазом».

Галина Васильевна вздохнула.

– Конечно, по-хорошему следовало бы передать находку столь ценную в краевой музей, но нам это казалось несправедливым. Ко всему, мы не верили, что клинок и вправду настолько древний. Двести-триста лет… слишком уж хорошо он выглядел. А на пожарище не нашли и следа бронзы… и камень… нет, я не буду лгать, что просеивала пепел руками, но все осмотрела довольно-таки тщательно. Клинок исчез.

Еще одна тайна маленькой деревни.

– Но это дела нынешние, – с нарочитым весельем произнесла Галина. – А мы о прошлом… итак, остались княжна и два ее брата, которые не слишком-то между собой ладили. Конечно, единственный мой свидетель довольно-таки предвзят, но некоторые его наблюдения были… весьма точны. Полагаю, отец Сергий не стал бы возводить напраслину.

Вовка опять лег на стол. Он ничего не ел и на Женьку не смотрел очень старательно, отчего Женьке становилось неловко.

– И если о княжне он мнение изменил, и вскоре называл ее душой заблудшей, отчаявшейся, то братья ее – дело иное. Они изнемогали под гнетом страстей. Это его выражение, Женечка. Петр был пьяницей. Павел – опиоманом. Они ненавидели друг друга люто, и ненависть выплескивали на окружающих. Отец Сергий писал о том, что эти двое вели себя так, будто иной власти помимо их воли не было. И он, пытаясь образумить их, рисковал. Впрочем, как я поняла, отец Сергий был нестарым, полным сил мужчиной, который не боялся, скажем так… отстаивать добро с кулаками.

Владлен Михайлович старинную знакомую не слушает и на Вовку не глядит, напротив, взгляд его устремлен на дом, в котором скрылась Ольга. А она, точно желая убедиться, что по ней тоскуют, подошла к окну, встала.

Смотрит.

Два человека, разделенные стеклом.

Незнакомые друг с другом. И откуда это ощущение, что Женька подглядывает?

Неправда.

– Они погибли в одну ночь.

Владлен Михайлови взгляд отвел. И лицо его исказила престранная гримаса не ненависти, не отвращения, но… отчаяния?

Тоски.

Нехорошо подглядывать за людьми, и Женька отвернулась.

– Отец Сергий упоминает грозу. И пишет, что, дескать, чаша терпения Господня переполнилась… а потом здраво так рассуждает, что брат убил брата, застрелил из-за наследства, а после сам во тьме заплутал и шею свернул. Несчастный случай? Или высшее правосудие? Как знать… – Галина Васильевна вдруг рассмеялась и, перегнувшись через стол, схватила Владлена Михайловича за руку. Тот вздрогнул, отпрянул, но тут же успокоился.

– А ты все шутишь, Галочка!

– Прости, ты был таким задумчивым… я просто не могла упустить момент.

Неестественная, будто нарисованная улыбка.

– Мне, пожалуй, пора… – Владлен Михайлович встает.

– Куда?

– Домой, Галочка… мне в город надобно… я о встрече договорился, нехорошо человека подводить.

Она руку разжала. И все же нахмурилась, явно не желая отпускать гостя.

Здесь и сейчас в этом дворе происходило что-то, Женьке не понятное, и это происходящее совершенно не нравилось ей. Беспричинно.

Подспудно.

– До свидания, Женечка, – Владлен Михайлович поцеловал руку. – Вовка, не скучай…

Дойти до ворот ему не позволили.

– Убили! – этот визг, громкий, всполошенный, донесся с улицы. – Люди добрые… убили! Насмерть!

Ворота распахнулись, и во двор ввалился запыхавшийся, запылившийся человек в дрянном пиджаке, надетом отчего-то наизнанку. Он был грязен и страшен, со вздыбленными, наполовину седыми волосами, с кепкой, которую мял в руках, с лицом перекошенным, побелевшим.

– Убили! – повторил он, рухнув на колени.

– Кого? – с раздражением спросил Владлен Михайлович. И человек, икнув, тихо произнес:

– Сигизмунда!

Он сидел под старым тополем, к дереву прислонившись, и издалека выглядел живым, задремавшим. Белая шляпа съехала, прикрывая лицо. Голова упала на грудь, руки безжизненно повисли. И левая была испачкана краской.

Не краской – кровью.

Женька икнула и попятилась.

– В дом иди, – Вовка, оказавшийся сзади, осторожно переставил ее за спину и уточнил: – К бабе Гале в дом…

– Нет, я лучше…

…Там Ольга, которая совершенно не обрадуется Женькиному появлению.

– Тогда стой тут. И не уходи никуда. Ясно?

Нет, но Женька кивнула: не уйдет. Будет стоять, смотреть на Сигизмунда с другой стороны улицы, уговаривая себя, что показалось Игорьку, который теперь вился рядом с Галиной Васильевной, уговаривая ее налить стопочку. Для нервов укрепления. Нервы-то у него не казенные.

– Я иду… гляжу, Сигизмунд сидит… – назойливый голос Игорька гудел, пробиваясь сквозь другие звуки. А ведь негромко он говорит.

Но почему тогда Женька не способна отрешиться ни от этого голоса, ни от самого Игорька?

Местный пьяница?

Да, похоже, но…

…Ботинки на нем итальянские, хорошей фирмы. Драгоценный покупал такие… и модель этого года… откуда они у Игорька? Отдали за ненадобностью?

– Чего смотришь? – он вдруг почувствовал Женькино внимание, развернулся всем телом и уставился оловянными пустыми глазами, в которых было что-то…

Жуткое?

– Ботинки у тебя красивые, – примиряющим тоном сказала Женька.

Смотрит. Не мигает. Скалится улыбкой, демонстрируя на редкость ровные белые зубы.

– А то, – Игорек ногу выставил и штанину задрал. – Я на развале купил! Целых двести рублей отдал. Фирма!

Да, конечно, в грязи и навозе и выглядят довольно-таки жалко, но Женька научилась разбираться в вещах… действительно фирма.

– А еще пиджачок, – он стянул его, оставшись в серой мятой рубашонке, сквозь ткань просвечивало тело, и было оно вовсе не слабым. – Глянь, какой пиджачок! В секонде отхватил…

Он хвастался и пиджачком, и рубашкой, и штанами, явно дешевыми, какими-то серо-бурыми, и в этой суетливости Женьке виделась попытка скрыть происхождение ботинок.

Купил.

Но не на развале.

В фирменном магазине, куда… куда такого, как Игорек, охрана не пустила бы. А значит… притворяется? Откуда у нее неприятное чувство, что все люди здесь притворяются?

Вовка подошел неслышно, встал за Женькиной спиной и, опустив руку на плечо, пророкотал:

– И вправду убили. Полицию вызывать надо. Ба, ты бы домой шла… и Женьку возьми.

– А… кто убил? – поинтересовался Игорек, отступая. Он разом забыл про свои замечательные вещи. – Когда?

– Откуда ж я знаю? – Вовка пожал плечами и рук не убрал. – Полиция разберется. Ткнули ножом в бочину… прикинь.

Сказано было тихо, без тени сожаления.

Ножом в бочину.

Вот и мирная деревня. И что теперь делать? Женьке было жутко при мысли, что где-то поблизости бродит убийца… и пусть она в деревне появилась недавно, и убивать ее нет причин, но…

…Возвращаться в пустой дом.

На кладбище. К мрачной истории князей, давным-давно ушедших, но все же незримо присутствовавших в деревне… пожару… и тому, кто пытался подобраться к мавзолею. Вдруг Сигизмунда убили именно из-за этого? И тогда Женька следующая…

Умирать ей не хочется.

И надо бежать.

Куда?

Позвонить Лариске? За ней следят, тут и думать нечего… и за родителями… и выходит, что идти ей пока некуда. Драгоценный, небось, обрадуется…

– Ба, вы с Женей идите, да? – Вовка подвел Женьку к Галине Васильевне, которая стояла, сжимая в руке красный платок. И сжимала сильно, до белых пальцев.

Сама она тоже была бледна. И почему-то Женька чуяла, что бледность эта – не оттого, что Галина Васильевна боится мертвецов… нет, ее страх иного свойства.

– Стопочку, – канючил Игорек, бросая на Женьку внимательные злые взгляды.

– Полиция приедет и…

Владлен Михайлович осматривал тело, не прикасаясь к нему. Мертвый Сигизмунд улыбался.

Безумие.

– Идем, деточка, – очнувшись, сказала Галина Васильевна. – Нам действительно здесь делать нечего.

И тихо, очень тихо, добавила:

– Больше нечего…

Спорить Женька не стала. Ничего. Ольгу она выдержит… как-нибудь.

Полиция приехала лишь под вечер. Тело забрали, задавали вопросы, и Женька отвечала со всей возможной честностью… но что она могла сказать?

Ничего.

С покойным знакома, да, но знакомство это недавнее и не самое приятное. Кота вот подбросили… и по глазам видно, что происшествие это, для Женьки ужасное, ничего-то не значит в глазах усталого полицейского, которому было жарко, тоскливо и хотелось домой.

На все вопросы он отвечал одинаково:

– Разберемся.

Но Женька ему не поверила. И кажется, не только она.

– Разберутся они, – пробурчала Галина Васильевна. – Конечно… найдут кого подходящего и…

Она бессильно махнула рукой и, поглядев на Вовку, сказала:

– Уехал бы ты… от греха подальше.

– Ба! – возмутился Вовка. – Ты чего? Я этого козла пальцем не тронул. Ну нет, пальцем тронул, но… я ж ничего ему!

– Уезжай, – упрямо повторила Галина Васильевна. – Или не понимаешь, что за вашу свару и зацепятся? Ты конфликтовал? Конфликтовал. И значит, повод имел… и зачем еще искать, когда удобная кандидатура имеется. Женечка, хоть ты ему скажи.

– Она права, – Женька покосилась на Ольгу, которая сидела в углу, отвернувшись к иконам, будто разглядывая их, но на самом деле определенно думала о чем-то своем, Женьке недоступном. – Боюсь, что когда станет известно о… о том, что вы ссорились, то… зацепятся.

– Тем более, никуда не поеду.

Вовка отличался редкостным упрямством. Он руки на груди скрестил, набычился, прижав подбородок к шее. И побледнел даже.

– Или ты думаешь, что я его…

– Не думаю, – ответила Женька, глядя в глаза. – Зачем тебе убивать?

– Тогда остаюсь.

– Вовка, это глупо!

– Нет, – он мотнул головой. – Сами посудите. Бежит тот, кто виновен. Да и… куда? В городе они меня найдут. А за границу прятаться пока рановато. Нет уж, бегать смысла нет… зато есть – остаться.

– Зачем?

– За шкафом, баба Галя! Ну ты как маленькая. Сегодня Сигизмунда порешили, а завтра, глядишь, к тебе заглянут. И я что, уехать должен?!

От Вовкиного рева задребезжало стекло в буфете. А Ольга скривилась и бросила:

– Не ори.

Ее не услышали.

– А давай, может, ты в город вернешься? – почти миролюбиво предложил Вовка. И переведя взгляд на Женьку, добавил: – Или ты.

Женька покачала головой: возвращаться ей некуда. Ей бы продержаться хотя бы месяц. Нет, может статься, что за месяц драгоценный не успокоится, но попытка – не пытка.

– А я вот вернусь, – Ольга потянулась. – Знаешь, Вова, мне неприятно это говорить, но я устала от постоянных скандалов.

– Ты устала? – Вовка без сил рухнул на диван, выглядевший достаточно прочным, чтобы не рассыпаться под немалым Вовкиным весом. – Ты ж их постоянно и закатываешь!

– С тобой просто невозможно дня прожить, чтобы не поссориться. Ты меня не слышишь, – Ольга достала из ридикюля расческу и спокойно, отрешенно даже, расчесывала волосы. – Я говорю одно, ты делаешь другое. Так нельзя, Вова…

Женька поднялась. Ей меньше всего хотелось присутствовать при выяснении отношений, но Галина Васильевна покачала головой и указала на стул: сиди, мол.

– Я только и делаю, что ищу пути примирения… пытаюсь тебе угодить… а ты меня не слышишь… не услышишь… и ты обо мне совершенно не думаешь! Сейчас я полностью осознала, что безразлична тебе.

Вовка смотрел на нее, и в глазах была тоска.

– Поэтому очевидно, что нам следует расстаться.

– Когда? – очень тихо спросил он.

– Сегодня. Сейчас. Надеюсь, у тебя хватит порядочности отвезти меня в город?

– Сейчас? – глухо переспросил Вовка, и Ольга фыркнула.

– Конечно, сейчас! Ты же не хочешь, чтобы я осталась в этом… месте.

– Это дом.

– Убогий деревенский дом. Вова, я заслуживаю лучшего. Хотя бы нормального отдыха. Заводи машину. Вещи я соберу быстро.

И вправду собрала.

Ушла. Не попрощалась даже, будто не видя ни Галину Васильевну, ни Женьку. Вовка же, подбросив ключи на ладони, мрачно заявил:

– Скоро вернусь.

– Мороженого привези, – попросила Галина Васильевна, которую подобный исход дела, похоже, всецело устраивал. – Мне пломбира… Женя, ты будешь мороженое?

– Нет.

– Ей тоже пломбира… и всякого, потом выберем.

Вовка кивнул.

Вышел.

И стало очень тихо, слышно, как ходят часы, самые обыкновенные, коричневые и с кукушкой. У Женькиных родителей похожие имелись.

– Не расстраивайся, – сказала Галина Васильевна. – Произошло то, что рано или поздно, но случилось бы. Крыса побежала…

– Что?

– Ольга эта… крыса, расчетливая крыса. Как только услышала, что Вовку посадить могут, так и побежала… тварь…

– А его…

– Могут, Женечка, еще как могут, – Галина Васильевна смахнула с комода несуществующую пыль. – Он ведь… воевал… и потом пришел немного странным. Нет, я-то знаю, что беды от Вовки не будет, он с детства добрым мальчишкой был, но когда такая биография, то очень удобно… а с Сигизмундом они не первый раз сцеплялись. И многие слышали, что Вовка ему шею грозился свернуть. Слова, конечно, но… порой и их достаточно.

– Знаете… – Женька задумалась, вспоминая прошедший день.

…Утро.

…И работа на кладбище.

…Владлен Михайлович…

…Прогулка и разговор у старого пересохшего колодца… улица пустая, прямая… спрятаться на ней? Нет, не выйдет… и если так, то Сигизмунд был бы жив.

– Мы ведь чай пили, все вместе, и никто со двора не выходил. И значит, у Вовки алиби есть… у всех нас алиби есть.

– Может, и так, – согласилась Галина Васильевна, но как-то неуверенно. – Но… только не смейся, Женечка, над суеверной старухой. Видится мне, что она вернулась за своим.

– Кто?

– Княжна… помнишь, я тебе о портрете говорила? И о том, что отец Сергий после решил, что княжна невиновна… что оговорили ее… знаешь, почему?

– Почему?

Надо говорить, пусть о делах давно минувших дней, но лишь бы она, Галина Васильевна, не задумывалась о нынешнем происшествии и о том, чем оно Вовке может грозить.

Убийца? Смешно… или нет? Женька вспомнила вдруг, как он изменился, плывущий, чужой взгляд. И оскал. И то его, про убить, которое он сказал, убирая подброшенного кота… Вовке ведь случалось…

– Он влюбился в нее без памяти. Боготворил. И слеп был. А люди… люди помнят, какой она была на самом деле. Знаешь, порой рождаются в семье… особенные дети… нет, не в том смысле, который принято сейчас в это слово вкладывать. Раньше-то таких ведьмами звали… а от ведьмы, Женечка, добра не будет…

– А как же…

– Тоня? Вовка рассказал? Ее ведьмой по глупости, по недомыслию называют. Знахарка она. Или ведунья, вроде оно и звучит похоже, но смысл иной. Ведьмы, чтоб ты, Женечка, знала, существа зловредные. Они только и мыслят, что о том, как человека извести. Их сердце принадлежит сатане. И пусть звучит это по нынешним временам пафосно, нелепо, но зло – оно и есть зло. И княжна была таким вот злом. Я никому не говорила, но мне попался в руки ее дневник.

Белое нервное лицо.

И взгляд, в окно устремленный.

– Тогда я была на тридцать лет моложе и… бесшабашней, что ли? Вспоминаю себя и удивляюсь… сейчас действовала бы иначе, а тогда… историческая загадка и разгадка, которая сама в руки пошла. Прямо хоть книгу пиши… и хотелось написать, если не исторический труд, то хотя бы литературный. Мне мнилось, что выйдет из меня интересный рассказчик.

– Дневник…

– Украли, Женечка. Я ведь не отдавала его в музей, я никому не говорила, что нашла на старой усадьбе… это тоже своего рода воровство.

Она нервно перебирает пальцами, мнет подол, вздыхает. И разговор этот, признание, которое, вне всяких сомнений, Галина Васильевна не собиралась делать, выдают ее нервозность, высочайшую степень возбуждения.

– Мне следовало понять, что она это не оставит… ведьмы не умирают, Женечка. Они меняют тело… а я вчера ворона видела… вороны в лесах обретаются, этот же во двор слетел и ходил по ветке, важный такой, черный… на меня все пялился.

– Галина Васильевна!

– Что, Женечка, думаешь, старуха сошла с ума? Это все она…

– Давайте, я вам чая сделаю?

– Лучше бальзама подай. И себе плесни тоже… что-то я разнервничалась, да?

– Да.

– Там, в буфете, Женечка, на третьей полке… Вовка не убивал. Он мальчик славный… никого не слушай…

В буфете обнаружился строй стеклянных бутылок. Высокие горлышки перевязаны были тряпицами, а поверх старых этикеток наклеены бумажки. Вишневая настойка… на калине… и малиновая, рубинового яркого цвета… а бальзам черен, и бутылка полна едва ли на треть.

Стаканы тут же, выводком стеклянных рыбок, которые раззявили беззубые пасти, лукаво смотрят рисованными глазами. У мамы был такой же набор. Кажется, у всех был, и Женьке неожиданно приятно встретить этих рыбок здесь.

– У Тонечки талант… она травы чувствует и людей тоже. Вчера вот заглядывала… ей Ольга не понравилась, сказала, что пустая, гнилая. Но Вовку разве переупрямишь? И не волнуйся, не любит он ее… это ему кажется, что любовь, а какая любовь, когда он тут три дня прожил и не вспомнил ни разу? Вот то-то же… – она поднесла наполненную рюмку к носу, вдохнула густой, травяно-медовый аромат бальзама. – Ушла и леший с нею… пусть не возвращается только… хотя Вовка не глупый, все-то он правильно понял. А предательства не простит… уж такой уродился… главное, ее остановить… я ведь про дневник почти никому и не рассказывала…

– Почти?

– Антонина вот знала… Владик как раз заехал… он уже в капитанском чине был. Появился с женой, сыном, и меня потянуло похвастаться… больно стало… мы ж когда-то тоже думали пожениться, он за мной ухаживал… на танцы и с танцев… а потом ссора нелепая, уже и не помню из-за чего… из-за ерунды какой-то наверняка… эх, Женечка, если бы ты знала, сколько судеб на ерундовых ссорах ломаются. Разъехались, сделали вид, что забыли друг о друге, а встретились и… как по ране живой эта его жена, сын… вот и похвасталась… чем мне еще было хвастаться? Мужем, который после двадцати лет жизни, не счастливой, но хоть привычной, обыкновенной, не хуже, чем у других, сбежал. К молоденькой. К красивой и богатой. Дочкой? Она все больше отца любила, а я не мешала… пускай себе… родная ведь кровь… и да, в городе ей, быть может, и лучше… а что с его новой женой почти одногодки, то… гнала от себя дурные мысли, в работу ударилась.

Бальзам был горьким.

И сладким.

Травяным, душистым, согревающим. И как-то стало вдруг неважно все то, что произошло, сегодня ли, вчера, позавчера… пустая у Женьки жизнь, глупая.

– Вот и хвасталась работой. Музеем своим… портретом княжны, Рогом Минотавра и дневниками отца Сергия… экскурсию устроила, благо приехали накануне пожара… да, накануне, – с каким-то удивлением произнесла она. – Буквально за сутки до пожара… я еще, глупая, радовалась, если было чему радоваться, что хоть кто-то да увидел мои сокровища… Владлен утешал, обещал по своим связям надавить, чтобы дело раскрыли… ничего, конечно, не вышло. Да и… а дневник украли. Его я показывала не всем. Ему только… и Антонине… два самых близких человека.

И главное осталось несказанным: кто-то из этих близких и родных пошел на поджог и кражу. А Женька не сомневалась, что и то, и другое – одних рук дело.

Галина Васильевна, отставив чарку, произнесла:

– Я тоже думала об этом, Женечка. Не раз и не два… никому не говорила… так и не поняла, кто, но… что есть бумаги? Ерунда, если разобраться. И я подумала так, что… кто бы ни пошел на такое, он сделал это не из блажи. Причина имелась, и веская. А значит, так оно надо было…

– Кому?

– Не важно. Антонина ли… Владлен… они ведь мои близкие. Несмотря ни на что, близкие… и попроси они меня сжечь бумаги, я… – она усмехнулась, но призналась: – Не знаю, быть может, и сожгла бы, но сперва выяснила бы, в чем дело… наверное, даже лучше, когда вот так, втихую.

Женька не согласилась. Но несогласие свое при себе оставила.

Он пришел и принес платье.

Белое платье, почти подвенечное, но скроенное как-то странно. И, разложив на белом кафеле, спросил:

– Нравится?

– Да… очень. Это мне?

Платье и вправду было красивым, с широкой юбкой, расшитой птицами и цветами, украшенной крохотными жемчужинами неправильной формы. И Аня, решившись, протянула руку, коснулась перламутра.

– Оно… невероятно.

Сама она вдруг показалась себе некрасивой. Неуклюжей. Недостойной такого наряда.

– Примерь, – велел Минотавр.

– Я грязная.

– Примерь.

Он смотрел, как она возится с платьем, с какой-то невероятной жадностью, шумно дышал, но не шевелился.

Безумец.

Холодный атлас оказался жестким, или Аня попросту отвыкла от одежды. Сколько она здесь? Долго… или кажется, что долго? Спросить? Она скосила взгляд на Минотавра, который по-прежнему сидел на корточках, прячась за своею дурацкой маской.

И ведь должны были хватиться.

Ищут.

Не найдут. Это только в кино полиция успевает вовремя и, угробив психопата, накрывает дрожащую жертву теплым одеялом. От одеяла Аня не отказалась бы, но она, прежде замерзавшая, если температура в комнате понижалась на пару градусов, как-то приноровилась и к подвалу, и к собственной наготе. И вот теперь замерла, не зная, что делать дальше. Платье оказалось тесным, неудобным.

– Мне идет?

– Очень, – Минотавр поднялся и сказал: – Повернись.

Она повернулась, дрожа от страха… а вдруг сейчас? Вдруг платье – это часть ритуала… и если так, то Аню убьют.

Но Минотавр, если и собирался от Ани избавиться, то не сегодня. Он медленно, но уверенно застегивал пуговки на корсаже. Прикосновения теплых пальцев вызывали странное чувство. Аня и дрожала, и боялась, и в то же время желала, чтобы растреклятые пуговицы не заканчивались. Он же, догадываясь об Аниных страхах, улыбался.

И, стоя к нему спиной, Аня чувствовала его улыбку.

– Ты очень смелая, – сказал Минотавр, положив руку на шею. Он провел от волос к плечам, ласково, почти нежно. – Для женщины. И для мужчин тоже…

– Спасибо.

– Не за что… другие кричали… проклинали… бросались на меня.

О других спрашивать не следовало, но если он говорит, то не стоит обрывать нить беседы.

– Расскажи…

– Ты смелая, – он повторил это на ухо, и от горячего дыхания его Аня задрожала. – Но наивная. В прошлый раз я тебе солгал.

– Что?

– Солгал, – он развернул ее и, впившись пальцами в подбородок, заставил запрокинуть голову. Он наклонился к самому лицу, глупая нелепая маска из дешевого пластика, полупрозрачная. Кажется, еще немного, и Аня разглядит того, кто за этой маской прячется.

– Почему?

– Ты была такой… внимательной, – мурлыкнул он, проводя пальцами по Анечкиной щеке. – Такой… осторожной… и сочувствующей. Ты и вправду мне сочувствовала?

– Да.

И обидно, потому как он просто-напросто посмеялся над глупой девчонкой.

Сама виновата.

– Мне стыдно, – признался Минотавр, не отпуская Аню. А ведь стоять с запрокинутой головой неудобно, и он ждет, наверное, что Аня попросит пощады. И надо бы поддаться, но она держится, глядит сквозь маску, пытаясь улыбаться.

Нелепая, глупая женщина.

– Мне и в самом деле стыдно, – он отпустил ее и позволил отступить на шаг, чтобы шаг этот преодолеть за долю мгновенья, обнять, прижав к себе. – Не бойся. Сегодня я тебя не трону. Я ведь принес тебе платье.

– Зачем? – от Минотавра пахло дымом и асфальтом. Оказывается здесь, в подземелье, в белом-белом кафеле так… не хватает запахов.

И Аня, уткнувшись носом в свитер, дышала жадно.

– Зачем? Просто так… подарок… я ведь могу сделать тебе подарок?

– Наверное.

Аня не знала. И знать не хотела. И собственный ее план теперь казался полной нелепицей… да, она не пытается бежать, а ее похититель делает ей подарки, вот только что это изменит?

Ничего.

Но… она ведь жива. Пока.

– Тебе оно нравится? – Минотавр гладил ее по встрепанным волосам.

– Очень. У меня никогда не было такого платья… оно старинное?

– Нет, но сшито по образцу… у меня есть портрет моей прапрабабки. Про нее я не солгал. Там она в подобном платье. И я подумал, что тебе пойдет… я давно его заказал для своей невесты… думал, что она замуж выйдет в этом платье…

– А она…

– Меня предала. Сбежала.

– Тоже ложь? – теперь ему сложно верить, но Минотавр разжал руки, и Анечка не отступила. Она стояла, прижимаясь к нему, вцепившись в застиранный колючий свитер, под которым суматошно колотилось сердце человека.

Или зверя?

Или обоих вместе.

– Нет, не ложь. Что до моей семьи, то ты так… сочувствовала, что я просто не удержался, – он все-таки отстранился и сказал: – Сядь. Ложь следует исправить.

– Я не вправе ничего от тебя требовать.

– А ты и не требуешь. Я сам все решаю… садись.

В белом бальном платье, сшитом по образцу с портрета, в платье с жемчугами и птицами… с кружевом… с отделкой лентами… и на белый, но грязноватый кафель. Спорить Аня не стала. Она села и расправила юбки, провела ладонями по колючему шитью.

– Не было никакой мачехи, – он устроился напротив. Ноги скрестил. И руки положил на колени, выпрямился, вытянулся, неестественная, неудобная поза. – Почему ты мне сочувствовала?

– Не тебе, а… ребенку, которого… мучили.

– Мне. Ты ведь думала, что этот ребенок – я.

– Да.

– Я тебя украл и собираюсь убить.

– Спасибо, я помню.

– И все равно сочувствовала, – задумчиво повторил Минотавр. – На самом деле в моем детстве не было ничего ужасного. Обыкновенное советское детство… отец вынужден был часто переезжать с места на место. И мама с ним. Мне все места казались одинаковыми. Знаешь, такие вот городки с застройками по одному плану… серые пятиэтажки и бежевые – девятиэтажки… старый центр, непременные парк и дом культуры, в котором работают кружки. Я занимался игрой на гитаре… и еще выжиганием по дереву… лепкой пытался, но оказалось, что руки слишком грубые.

– А я никуда не ходила…

– Почему?

– Некуда было… да и… опасно. Мама меня не хотела из дома выпускать. У нас район неблагополучный. И в нем стреляли… а один раз я разборку видела.

– Понятно, – сказал Минотавр, хотя что именно ему стало понятно, Анечка не поняла. – Дитя развала…

– Кого?

– Перестройка и развал Союза. Девяностые годы… ты, наверное, самый конец их застала.

А он, значит, старше… лет на десять? Или около того? Спрашивать опасно, а гадать… гадать Аня может в полное свое удовольствие.

– Я перестройку помню. И дефицит, когда приходилось договариваться обо всем… от масла до молока… и еще очереди помню. Я уже большой был, мог маму подменять… занимаешь затемно, на руке номер рисуют. Стоишь… люди ссорятся, орут. Кто-то пытается занять не только для себя… и главное, не пустить вперед, потому что привозят всегда мало. Чего бы ни привозили, но мало, и все знают – не хватит. Потому и норовят пробиться в голову очереди. Иногда драки. А однажды у меня деньги вырезали. Мама оставила на школьные обеды, на неделю сразу… в школе-то кое-как кормили.

Аня вспомнила серую школьную столовую с полупустым буфетом, в который между второй и третьей переменами подвозили выпечку. Булочки «Снежинка» с коричневой глянцевой корочкой и изюмом. Еще «Школьные», пухлые, сахарные.

Вспомнила пустые карманы.

И мамино недовольное ворчание, что на хлеб не хватает, а у Ани льготы имеются, ее кормят бесплатно. Но ведь не булочками же, осклизлыми макаронами, пресной гречкой, которая почему-то слипалась комками… котлеты с отчетливым привкусом бумаги.

– Да, я тоже ненавидел школьную столовую, – признался Минотавр.

Надо же, есть у них что-то общее.

– Но вообще мама как-то находила способ держаться. Отцу платили мало. Тогда всем платили мало, и люди воровали, кто во что горазд. Он мог бы сколотить состояние на своем месте, но нет, он у меня честный и гордился этой честностью. А мама зимой сапоги расклеенные носила. Их чинить не брались, и она сама обматывала изолентой, а внутрь напихивала газеты. У нее работы вообще не было. Он же только и твердил, что нужно потерпеть, что скоро все наладится… верил партии.

Минотавр рассказывал глухо. И Ане было странно слышать от него подобное. Почему-то не верилось, вот в историю о злой мачехе она поверила с ходу, а тут вдруг…

– Думаешь, я и теперь лгу? – он склонил голову набок.

– Мне… я не умею определять ложь, – призналась она. – Совсем. И в детстве меня в «верю – не верю» всегда обыгрывали.

– Сейчас я говорю правду. Я пытался подработать, подумывал школу бросить, кому он, десятый класс, нужен… но отец узнал, орать начал. Он у нас был с характером. Если чего решил, то в лепешку расшибется, а сделает по-своему. И я в него пошел. Мы целую ночь друг на друга кричали. Он за ремень схватился, знаешь, он у меня ремня не чурался, не могу сказать, чтобы злоупотреблял, он не садист, нет, но просто с характером… и когда взялся, я его ударил. Не за себя, мне-то что, казалось, уйду из дому и… но мама была, и еще сестренка маленькая, и он же мужик, должен о семье заботиться.

Минотавр фыркнул.

– В общем, я тогда и вправду ушел, думал, что… не важно. Связался с пацанами из качалки. Крутые они и при бабках. Это ведь казалось, если бабки будут, то и все остальное тоже. Главное, не бояться. А я и не боялся. Дикая жизнь. Вольная. Торгаши дрожат, но платят… а где деньги, там и счастье. Кабаки, девицы… веселье без конца и края.

Он вздохнул и, сунув пальцы под маску, потер лицо.

– Домой сунулся лишь однажды, хотел денег принести. Ну и так, по мелочи, купил мамке сапоги новые, типа итальянские, теперь-то понимаю, что Китай и дерматин, но это ж ерунда. Сестрице куклу. И еще лосины зеленые, тогда как раз мода была на лосины, бате – блок сигарет… он же без курева мучался… так нет, на порог не пустил. Орать стал, что я его позорю… ну и хрен с тобой, думаю. Ушел. Нет, мамку я потом встретил, передал, чего хотел… она сказала, что куклу эту несчастную он из окна вышвырнул… дескать, ничего-то не надо… а потом сестра заболела.

Аня слушала.

Странно.

Прошлая, ложная жизнь подходила ему куда лучше нынешней, настоящей. У него были мать, по-видимому, любящая, и сестра, и отец… нормальные, как у всех людей.

Тогда почему он такой?

– Думаешь, почему я такой? – Минотавр погладил Анечку по щеке. – Не бойся, я тебя не трону… сегодня точно не трону… и завтра тоже. Ты забавная.

Аня кивнула.

Забавная. Она согласна быть забавной. Есть с ложечки. Надевать старинное платье. Ждать появления этого ненормального и в ожидании сидеть в подвале, в сотый раз пересчитывая плитку. От левого угла до правого – двести восемьдесят пять получается… А если в другом направлении, то все триста десять.

Это много? Мало?

Она не знает.

Она сидит вот, слушает страшную историю о чужой жизни.

– Я и сам думал, – признался Минотавр. – Наверное, если показаться врачу, то причина найдется, но как мне показаться? Меня ведь посадят. А я в тюрьму не хочу. И в психушку не хочу. Там… плохо.

Он вздохнул. И Анечка вздохнула тоже. Ей вот не хотелось умирать. Но разве ее спросят?

– Но я снова отвлекся. С тобой сложно разговаривать, все время отвлекаюсь. Ты не виновата, конечно, должно быть, просто я давно ни с кем не говорил. Остальные кричали.

Он извиняется? Анечка обняла колени.

– Чем твоя сестра заболела?

– Ничего особенного. Аппендицит приключился, вот только молчала, что болит. А потом еще в больнице потянули, вот и дотянули до гнойного… а там перитонит. И больница пустая, лекарств нет, перевязочных нет… ничего нет. Точнее есть, но стоит денег. Каждый выживает, как умеет… отец требовал, стучал кулаком, грозился… а плевать было на его угрозы.

– Он пришел к тебе?

– Мама. Мы снимали хазу, такая квартирка, которая нам казалась верхом роскоши. Там бухали, курили и с бабами тоже… вечно крутились. Знаешь, девки деньги чуют, примерно как акулы кровь. Только появляются, и рядом уже хищница, скалится, ресничками хлопает…

– Мне от тебя не деньги нужны были, – обиделась Аня.

…И деньги тоже. Но что плохого в том, чтобы твой поклонник не был нищебродом? Мама ведь говорила, что мужчина должен заботиться о семье, а если он и себя содержать не в состоянии, то о какой семье речь идет? Но свои соображения Аня благоразумно не стала озвучивать. А Минотавр ее замечание пропустил мимо ушей.

– Она появилась и стала плакать. Я добиться не мог, что произошло, Аська же… мою сестру Анастасией назвали, Стасей, но ей Стасей быть не нравилось, она только на Асю отзывалась… она умирала. Прикинь? Я к тому времени успел повидать… всякого. И умиравших тоже. Но вот чтобы она… а все из-за отцовского упрямства. Дескать, должны лечить бесплатно… в той стране ничего уже не делалось бесплатно, только таким реликтам, как папаша, разве докажешь?

– Ты помог?

– Конечно, – он пожал плечами, словно удивляясь, что Аня могла подумать иначе. – Подхватился. Было бы бабло… и сразу нашлась палата приличная, а то положили в коридоре. И антибиотики, и доктор, который взялся операцию повторить. У Аськи осложнения пошли… месяц в той больничке проторчала. Я платил. Навещал. Не часто, конечно… тогда лучше было семью не светить, а все знали, что я со своими порвал… и так оно безопасней.

Странная жизнь, далекая и непонятная. Неужели такая бывает на самом-то деле? Бывает. Но и в прошлый раз Аня поверила. Хотя… какая ей разница, лжет ее пленитель или нет? Главное, чтобы не убивал.

– С отцом мы встречались. Он делал вид, что меня не замечает, отворачивался, но терпел. Наверняка мама постаралась, она вроде и тихой была, но когда допекали, то… – Минотавр махнул рукой. – Ее убили в девяносто седьмом… под самый конец уже… знаешь, я ведь не сразу понял, что все опять меняется. Конец дикому времени. Ведь все казалось таким… вечным почти. Торгаши. Рынок… китайцы, которые появились, сначала один, потом два… десять… хорошие клиенты, тихие, всех боятся, всем платят… и мы заросли жирком. Как же, мы самые сильные, круче только горы.

Он хмыкнул и потер грудь сквозь свитер, потом наклонился и, схватив Аню за руку, рывком к себе притянул, прижал ладонь.

– Чувствуешь?

Свитер. Мягкий, застиранный. И майку под ним. И кожу, наверное, тоже чувствует, горячую, влажноватую. Вот только Минотавр вовсе не о том спрашивает.

– Шрам. Пуля прошла выше… полсантиметра, и мы бы с тобой не разговаривали.

Как странно. Теперь она, казалось, и вправду ощутила там, под свитером и майкой, тонкую нить шрама. Полсантиметра всего. И не разговаривали бы… Анечка, выйдя на сайт знакомств, не повстречала бы человека с ником Минотавр. А он не отправил бы ей те стихи…

…И не завязался бы разговор.

Не возникло бы ощущения, что только этот человек и способен Анечку понять.

И встречи не было бы.

В парке.

Прогулки. Руки на шее. Пробуждения в подвале. Самого подвала, с белым кафелем, холодом и глазами видеокамер.

– Тоже думаешь, как бы все сложилось? – он не спешил отпускать Анечкину руку, и она терпела.

Кивнула: думает.

– Иначе.

С этим сложно было спорить. И когда Минотавр разжал пальцы, Анечка не отстранилась, спросила:

– Как ты его получил. Расскажи… пожалуйста.

А глаза его рассмотреть не получается, то ли серые, то ли синие… а может и вовсе карие?

– Девяносто седьмой… мы расслабились, как я уже сказал, – он говорит, не сводя настороженного взгляда. – А это недопустимо… знаешь, что когда идет косяк жирной рыбы, то следом непременно тянутся хищники. Я уже говорил, что в городе объявились китайцы? Говорил… приграничье все-таки… а граница стала едва ли не формальностью. Вот следом за торгашами и подтянулись те, кто с торговли кормится. Поначалу пытались договориться. И мы поддались. Не хотелось воевать. К тому времени мы уже не пацанами были, опытными себя считали. И богатыми. Не считали, реально богатыми были… я вот дом построил. И кабак купил. Казалось верхом предпринимательской мысли – кабак держать… а потом еще фирму, которая техникой занялась. Компьютерами… ну да не суть важно. Главное, что про спортивные штаны забыл уже. И рисковать не хотелось, вот и дали китайцам на откуп рынок. С другого-то жили большей частью. А когда живешь, да хорошо живешь, то к чему в старое дерьмо лезть?

Аня кивнула. Она поймала себя на мысли, что ей нравится слушать Минотавра. Голос у него низкий, с хрипотцой. И рассказывает он интересно. Мама о таком молчала. Она вообще не любила вспоминать ни то странное время, которое называла безумным, ни Анечкиного отца…

– А уступка, дорогая, это проявление слабости. Нас и сочли слабыми. Мама с Аськой у меня в доме жили, потому что устали нищенствовать… Аська готовилась в Англию ехать… учиться… она и поехала, кстати. Мама хозяйством занималась… Ленка еще была, моя подруга… мы пожениться собирались. Знаешь, я в ней не видел хищницы. Напротив, казалось, поймал птицу счастья, редкую, певчую. Профессорская дочка, интеллигентная от макушки до розовых пяток своих. И говорит она правильно, и мат не употребляет… не курит, не пьет… держится королевой. Я на нее надышаться не мог, баловал, а она только улыбалась. Идиот.

– Она тебя бросила?

– Не спеши, Аня. Мы ж по порядку… знаешь, я, наверное, никогда ни с кем не разговаривал вот так, откровенно. Ты умеешь слушать.

А что ей еще остается?

Слушать. И задавать вопросы, привязывая его нитями слов, к сожалению, не настолько прочными, чтобы удержать от убийства. Но хотя бы время… время и надежда на чудо.

– Мы поехали выбирать декорации для ресторана… я за рулем, мама рядом. Ее в машине, даже в хорошей машине, а у меня, поверь, была лучшая в городе, укачивало. На заднем сиденье – Ленка и Аська, почти подружки, хотя Аська Ленку недолюбливала, эти ваши бабьи дрязги на пустом месте.

– Или твоя сестра чувствовала, что твоей невесте нельзя доверять.

Не услышал, отмахнулся…

– Бомбу на дороге заложили… рвануло перед самой машиной. Осколки веером, но… повезло, мы перевернулись, и только. А они с двух сторон, автоматами. Пули цокали… пахло паленым… я кричал, чтобы лежали, не смели вставать… охрана сзади отстреливается, но понимаю, что не сдюжат. Хотя и эти задерживаться не будут, не самоубийцы же. Паленым пахнет и еще кровью. Я-то к запахам привычный, Аська повизгивает… ей случалось на стрельбище бывать. Потом, когда все закончилось, сказали, что маму сразу убило, что не мучилась она… Аська три пули получила, но ничего, вырезали… крови вот много потеряла… но она сильная, выкарабкалась. У меня от осколка шрам… много шрамов… и еще в кишках пуля застряла, думал, отойду на тот свет… но задержался. В больницу вот надолго загремел… а как выполз, то и выяснилось, что от бизнеса моего остались рожки да ножки… дом вот сохранился, потому как на Аську оформлен был. И груз компьютеров в подвале, контрабанда, которую в фирму кинуть не успел.

Минотавр поднялся, двигался он легко, плавно, и проскальзывало в облике его, в движениях, что-то донельзя хищное. Он прошелся вдоль стены, остановился, повернувшись к Ане спиной, руки скрестил.

– Я еще в больнице стал думать, откуда они… чтобы засаду организовать, нужно знать маршрут. А мы ведь не собирались в тот день никуда… но Ленке позвонили, дескать, хрень какая-то прибыла… из Италии… дизайнерская… и как ей было отказать?

– Она…

– Сдала меня. И не только меня, себя я бы ей еще простил, – он сунул руку под маску и потер глаза. – Я ведь нашел ее, шалаву этакую… пять лет потратил, а нашел… многое вскрылось о моей певчей птичке… еще та тварь, пробы ставить негде. Я спросить хотел, за что? Что я ей сделал? А мама? Аська? У Аськи с той поры шрамы… и машин она боится. Лучшие доктора лечили, а она все равно… и звуков громких. Последствия пережитого стресса. Знаешь, что мне Ленка ответила?

– Нет.

– Что она меня ненавидела. Не лично меня, но таких, как я, скороспелых, думающих, будто весь мир у них в кармане. Ее отец работу потерял. А мать никогда-то толком и не трудилась… и бывший жених из перспективного стал вдруг ненужным… а тут я, при деньгах… грязных деньгах. Только те, которые она за свою подставу получила, ничуть не чище.

Он выдохнул.

– И нет, эту тварь я не тронул… уже перекипел. Притерпелся. Знаешь, работа спасла. Когда из больнички выполз, огляделся и понял, что мир уже другой. В нем теперь не пистолеты правят, а бабки. И если хочу и дальше сидеть на вершине, то должен научиться эти бабки зарабатывать.

Спрашивать, получилось ли у него, Анечка не стала.

Очевидно же.

Минотавр ушел. А она вновь осталась одна. Как он сказал? Притерпелась к тишине, к белому кафелю… и платье вот… жемчуг речной. Вышивка. Тяжелая неудобная ткань, но в платье теплее.

И Аня, обняв колени, тихо заплакала.

Ей очень хотелось увидеть солнце.

В поместье его не ждали, но ворота были открыты. Хорошее место, ухоженное. Небольшой дом, украшенный портиком, который поддерживали четыре колонны. За домом виднелись конюшни, амбар и прочие хозяйственные постройки. По двору лениво бродили куры, драли сухую траву. Дремал цепной кобель, разомлевший на солнце, он и не думал предупредить хозяев о визите гостя.

– Милая, ну что ты нос воротишь, все равно никто тебе лучше предложения не сделает, – этот голос донесся из приоткрытого окна. – Или ты и вправду собралась остаток жизни здесь провести?

– Почему нет? – ответила женщина. – Здесь спокойно. Уютно. И жизнь налажена.

– Боже, Петя, скажи хоть ты ей…

– Не жизнь, – охотно отозвался невидимый Петя, – а существование. Драгоценная кузина, неужто вам и вправду охота остаток жизни провести в деревне?

– Да.

Неудобно подслушивать, но Натан Степаныч с места не сдвинулся, платок вытащил, принялся обмахиваться, будто бы отходя от жары. Пока его не замечали, но как долго сие продлится, он не знал.

– Чушь какая! – первый мужчина не сдавался, надо полагать, это Павел, племянник покойного князя. – С вашей красотой, дорогая кузина, только в столице блистать. Не упрямьтесь, подпишите бумаги, и завтра же мы увезем вас отсюда…

– И куда же? – в голосе женщины Натану Степанычу послышалась насмешка.

– Не важно! Но месяца не пройдет, и вы получите такие дивиденды, о которых только мечтать…

– Дорогой кузен, – она не дала себе труда скрыть ядовитые ноты, подчеркивая, что родство это ей в тягость, – вы, верно, полагаете меня совсем глупой, если думаете, что я вложу хоть копейку в ваше сомнительного пошиба мероприятие. Вы меня утомили…

– Мы, дорогая кузина, – прошипел Петр, едва сдерживая ярость, – только начали беседу. Или вы полагаете, что мы так легко отступимся? Ежели не хотите продавать поместье, то будьте любезны выделить нам с братом две трети его стоимости.

– Что?

– То, что слышали, дорогая. У покойного дядюшки трое наследников, и если…

– В завещании сказано, что…

– Плевать на завещание! – мужчина не сдержался.

– Дорогой кузен, – тон женщины стал ледяным. – Сейчас я поднимусь к себе. Мигрень разыгралась от ваших криков. А когда спущусь, надеюсь, вы с братом успокоитесь… если же нет, если вы и дальше продолжите испытывать на крепость мои несчастные нервы, я вынуждена буду отказать вам от дома.

И Натан Степаныч решил, что настал удобный момент, чтобы дать о себе знать.

– Есть кто дома? – бодро крикнул он, и сонный кобель, приоткрыв глаз, гавкнул для порядка.

Двери открыла осоловелая служанка.

– Будьте любезны, доложите княжне, что к ней из городу явились…

Визитную карточку, заведенную аккурат для таких вот случаев, Натан Степаныч протянул, и служанка взяла. Отсутствовала недолго, вернулась и, ни слова не сказав, за собой поманила.

В гостиной, обставленной хоть и просто, но со вкусом, были трое. У окна устроилась княжна Елизавета, женщина и вправду красоты удивительной. Высока. Стройна. Легка в кости. Ей идет смуглота, выдающая восточную кровь. Черные волосы пока не тронуты сединой, но Натан Степаныч знал – уже недолго осталось. Было в этой женщине что-то осеннее, догорающее, того и гляди, полыхнет последним ярким костром тихая ее жизнь, отгорит и уступит место зиме-старости.

Смотрит свысока, но все же улыбается.

И права вдовица, маска на ней, привычная такая маска смирения. Руки сложила, пальчиками тонкими за пальчики держится. Осанка прямая, но взор опущен долу.

– Доброго дня, Елизавета Алексеевна, – сказал Натан Степаныч.

– Доброго, – голос-призрак.

Вздох. И платочек черный прижимается к уголку глаза, подбирая несуществующую слезинку. Фыркает мужчина в черном пиджаке с засаленными рукавами. Второй же отворачивается.

Петр и Павел.

Павел и Петр… близнецы, племянники князя, обиженные на дорогую кузину, не желающую делить с ними наследство. Некогда, пожалуй, сходство и вправду было удивительным, но годы развели этих двоих.

Один располнел, поплыл лицом, на котором проступили красные пятна. Второй, напротив, сделался болезненно-худ.

– Павел Тавровский, – первым представился высокий.

– Петр Тавровский…

– Натан Степанович, следователь. Послан старинным приятелем вашего… дяди, дабы разобраться в обстоятельствах его смерти.

Он ожидал неудовольствия, раздражения или уверений, что ничего-то сверхъестественного в этой смерти нет, потому как сердце у дорогого дядюшки пошаливало… но Павел Тавровский скривился и бросил:

– А что расследовать? Она его убила. Сначала Мишку, а потом и…

– Михаил жив…

– Ну да, только в монастырь ушел, а ты не желаешь говорить, в какой…

– Михаил жив, – жестче повторила княжна, и черные глаза ее полыхнули гневом. – И я уважаю его волю.

– Она, она, – подтвердил Петр, вытирая потные ладони о жилет. – Ведьма.

– Боюсь, – Натан Степаныч позволил себе улыбку, – обвинения в ведьмовстве ныне… неактуальны.

– Зря. Или полагаете, что ведьм не существует?

– Увы, я реалист.

– И я реалист, – Павел усмехнулся, – и вижу, вон ведьма, сидит, улыбается… знаете, а ведь дядя всегда видел ее гнилую натуру, но в последний год она и ему глаза застила. Заставила завещание переписать.

– Тебя только это и волнует, – раздражение прорвалось в голосе княжны, но более ни жестом, ни взглядом не выдала она своего гнева.

– Конечно, дорогая кузина, нас это волнует, – ответил за братца Петр. – Потому как несправедливо это… ты не крови Тавровских…

Ссора тлела давно, пожалуй, она утомила всех участников, оттого и не было в обвинениях прежней страсти.

– Мы могли бы побеседовать более предметно? Желательно, с каждым наедине, – Натан Степаныч не был уверен, что разговаривать с ним захотят. Все ж таки полномочия его были ограничены, впрочем, он уже примерно знал, что произошло в усадьбе, но прекрасно понимал – доказать не выйдет.

Знание его – пустое.

И нужно единственно начальству, дабы посчитало оное свой долг дружеский исполненным.

– Прошу вас, – княжна поднялась. – А вы… завтра же вон.

Ответом ей был издевательский смех.

– Вы простите, – мягкий голос, бархатный, и взгляд из-под черных ресниц опаляет. Ох, был бы Натан Степаныч помоложе, затуманила бы ему эта красота очи, дала бы надежду, отвлекла пустыми мечтаниями. К счастью, возраст и врожденное здравомыслие не позволили ошибку допустить. – Они… совершенно обезумели после дядиной смерти. Почему-то решили, что теперь имеют право распоряжаться здесь. А я только женщина и ничего не могу им сделать… жаловаться? Куда? Да и напиши я жалобу, они в суд подадут, оспорят завещание… ничего, конечно, не добьются, но тяжба может затянуться на годы… а я устала от всего этого.

Гостиная, небольшая и скудно обставленная. Здесь мебель старая, хотя и диван, и кресла перетягивали, а старый паркет недавно покрывали лаком. И запах его, едва уловимый, но раздражающий, витает в воздухе.

Княжна вновь устроилась у окна, повернулась, позволяя Натану Степанычу оценить точеный профиль. С горькой усмешкой она спросила:

– Вы тоже полагаете меня ведьмой?

– Отнюдь нет, я, милая Елизавета Алексеевна, в существование ведьм не верю. Профессия не та… возраст опять же.

– Зря, – спокойно ответила княжна. – Ведьмой была моя матушка, настоящей, черной. Это она прокляла и отца… и Мишеньку… полагаю, отец отправил то письмо?

– Вы читали?

– Он долго сомневался. Он не привык делиться сомнениями, но так уж получилось… те происшествия и вправду имели место. Я предложила нанять кого-то, чтобы расследовать их…

…Или просто сунула нос в чужие бумаги, но сжечь письмо побоялась?

– Итак, отец все-таки не ошибся, но опоздал, и его убили, – она вздохнула и поднялась. – Вы ведь в курсе той давней истории… отец всего не знал. Он упомянул Рог Минотавра, но как забаву, диковинку, меж тем этот клинок достался матушке по наследству. Она была в своем праве забрать его. Видите ли, молодая, наивная, она поверила любовнику, но когда поняла, что жениться на ней он не собирается, то…

– Нашла другую жертву.

– Можно и так сказать. Клинок исполняет желания. Самые заветные, самые яркие, но взамен берет жизнь. Ломоть за ломтем… и бойтесь исполненных желаний. Матушка хотела вырваться из дому, и он исполнил, подарив ей встречу с тем первым мужчиной, который увез ее из селения. Она хотела найти мужа, и клинок привел к ней отца. Знатного, но бедного… он всегда точно исполнял просьбы.

Печальная улыбка, и пальцы скользят по губам.

– А что просили вы? – поинтересовался Натан Степаныч.

– Я… я просила сделать так, чтобы меня любили…

– Кто?

– Кто-нибудь, но чтобы искренне, до безумия… он исполнил желание, – болезненный смешок и прикрытые глаза, выражение не раскаяния, скорее полусна.

Женщина-сфинкс хранит свои тайны.

– Вам, наверное, сложно понять, но в моей жизни любви не было. Матушка родила меня в надежде на то, что ее покровитель теперь уж точно не бросит нас… наивная. Когда она заболела, он ушел, оставив двести рублей. Так я узнала цену отцовской любви. О матушке я и вовсе никогда не заблуждалась. Она смотрела на меня, как на средство добиться желаемого, когда же не вышло… она вымещала на мне свои обиды, ненависть, которая заполняла пустоту души. Я не могла понять, что происходит, пока сама… мы вернулись сюда, и я вновь оказалась лишней. Алексей, уж простите, называть его отцом не могу, всякий раз, завидев меня, брезгливо кривился. Виновата была матушка, а на свою беду я слишком сильно оказалась на нее похожа.

Княжна отвернулась, застыла, уперев пальцы в щеку.

– От меня ждали подлости, и знаете, не могу винить князя. Вам скажут, что… не важно, не слушайте, Алексей был человеком в высшей степени благородным. Он принял маму, он позволил остаться мне, и я ни в чем не знала нужды. Тогда мне казалось несправедливым, что Мишу любят, а я… я словно заноза в чужой душе. Иного хотелось. Счастья.

– Оно было?

– Было. Недолгим. Вы же знаете. Я пыталась удержать его. Уговаривала. А он вдруг… это как помрачение рассудка. Михаил сделался ревнив. Он желал контролировать каждый мой шаг, каждый вздох, каждый взгляд. Мне это виделось проявлением любви…

– Той, которая до безумия?

– Да. С каждым днем безумия становилось больше, а любви – меньше. Однажды он меня избил, решил, что я слишком пристально смотрела на одного… не важно, на кого. Миша просил прощения, руки целовал. И пытаясь заглушить чувство вины, принял опиум. Я не рассказывала этого Алексею, не желала, он очень любил сына… и я любила. Терпела, сколько могла, пыталась вытащить… увезла в глухую деревню, а он набросился на меня с ножом… сбежал… стыдно рассказывать о таком.

Но княжна позабыла о стыде? Или за ее трогающей душу историей скрывается иное?

Заворожит?

Староват Натан Степаныч для этаких-то дел, да и пользы от него никакой.

– Я уговорила его поехать в Оптину пустынь, надеялась, что там снизойдет благословение… и угадала, только вернуться пришлось без мужа. Я вновь осталась одна. Ни денег, ни надежд, ни… Алексей принял. И письмо Мишенькино читал… смотрел на меня… видел ее. Если бы вы знали, до чего я ненавижу собственное лицо!

Тихо сказано, но с какой страстью! И глаза черные полыхнули.

– Верно говорят, не родись красивой, а… Алексей предлагал устроить мою судьбу, он тоже испытывал чувство вины, на сей раз передо мной. Я же говорила, что он был на редкость порядочным светлым человеком. Я отказалась. Я не хотела, чтобы еще кто-то сошел с ума.

Натан Степаныч кивнул.

– Елизавета Алексеевна, – спросил он, – о тех происшествиях, о которых упоминал ваш отец… вы знали?

– Знала. С собаками Петр дело имеет, он некогда собачьи бои устраивал, очередной его прожект… некоторые прожекты удивительно безумны. Я его боюсь.

– Петра?

– И Павла тоже. Два ворона, которые, уж простите, не оставят меня в покое. И я не знаю, что делать… хотите, я покажу его?

– Кого?

– Рог Минотавра… погодите, – княжна вышла и отсутствовала минут пять, которых Натану Степанычу хватило, чтобы еще раз осмотреться. Он приметил, что мебель стара, однако заботливо подновлена, и ткань обивки не из дорогих, но смотрится нарядно. На стене некогда висела картина… куда ушла? Осталось пятно…

– Пришлось продать, – сказала Елизавета Алексеевна, подавая сверток. – У Петра с Павлом имелись… опасные долги. А за картину удалось выручить неплохую сумму. И каминные часы ушли… многое… им все мало. Всегда-то мало… думаете, я не помню, как они выставили нас?

Сверток оказался тяжелым, и Натан Степаныч, положив его на кофейный столик, подцепил бечеву.

– И ладно бы просто указали на дверь, нет, они были пьяны. Отца похоронили, а эти двое… отпускали нелепые шуточки, мол, не потерпят разврата в своем доме… а когда мы собрали вещи, они велели чемоданы открыть, проверяли, не унесла ли я серебряных ложечек.

Смуглое лицо побледнело от ярости, губы сделались серы, а глаза превратились в провалы.

– И теперь мне приходится терпеть их здесь!

Бечева съехала, и бумага, плотная, промасленная, в каковую на почте заворачивали посылки, сама разошлась, выпуская простенькие потертые ножны.

– Нет… я терпеть не стану… хватит… – Елизавета Алексеевна, сбросив маску равнодушного спокойствия, мерила комнату шагами. Она словно забыла и о присутствии Натана Степаныча, и о собственном перед родичами страхе. – Пусть уходят… оставят меня в покое…

– Значит, вы полагаете, пса натравил Петр?

– А лестницу смазал Павел. Я узнавала у кухарки, накануне он заглядывал на кухню. Это не преступление, но прежде Павел никогда интереса к хозяйственным делам не проявлял. Не удивлюсь, если окажется, что эти двое и для меня уже придумали… несчастный случай.

Клинок лег в протянутую руку. Недлинный, пяди в полторы, он был меж тем тяжел. И при всей своей простоте – бронза старая, потемневшая от времени – завораживал. Натан Степаныч вдруг понял, что не способен отвести взгляд, и провел по кривоватому, изогнутому наподобие бычьего рога клинку ладонью.

– Осторожней, – предупредила княжна. – В него легко влюбиться. Ему легко поверить. Он исполнит ваше желание, только попросите, но помните, все одно не будете счастливы.

В рукояти поблескивал темный камень, отполированный гладко, он казался Натану Степанычу этаким глазом, от которого не укрыться.

– К кому вы ходили той ночью? – перевернув клинок, Натан Степаныч не удержался, погладил бронзовую шкуру его, делясь своим теплом.

Ах, ежели б и вправду исполняла пречудная вещица желания, то о чем бы Натан Степаныч попросил? Он задумался всерьез. Богатства? Помилуйте, имелись у Натана Степановича собственные его сбережения, не сказать, чтобы великие, но ему на старость хватит. Он привык к скромной жизни. Карьеры? Да куда ему, в его-то годы, о карьере думать? Никогда-то Натан Степаныч особым честолюбием не отличался. И дослужился до своего чина, и был всецело им доволен. Любви? Разве что… пусть бы прониклась милейшая Алевтина Михайловна к старому своему поклоннику глубоким и искренним чувством… или лучше не надо. Сложилось так, как оно сложилось, и пусть порой терзает сердце тоска, но честная она. Лучше уж такая, нежели неспокойная дареная любовь. Показалось, нагрелся под рукой Рог Минотавра, потяжелел вдруг.

Экий он, Натан Степаныч, оказывается, к сердечным историям чуткий. Осталось слезу пустить и умилиться…

– Как вы узнали? – закрываться княжна не стала.

И клинок в ножнах приняла, коснулась было рукояти с камнем-глазом, но руку тотчас убрала.

– След остался… в тот вечер, верно, дождь шел?

Княжна кивнула, уточнив.

– Накануне, но сильный.

– И землица размокла… у подножия-то песочек, туда его водой сносит, а на вершине холма – глина, вот ваша ножка на глине и отпечаталась. К слову, вы могли сослаться, что отпечаток давний, не с той ночи.

– Могла бы, – она прижала клинок к груди. – Но я устала врать. И притворяться устала тоже… да, той ночью, точнее, вечером я ушла из дому. На свидание. К мужчине. Презираете?

– Отнюдь нет, Елизавета Алексеевна, – Натан Степаныч сказал чистую правду.

Он даже знал, кем был тот мужчина, который сумел очаровать княжну.

– И давно вы с отцом Сергием встречаетесь…

– Что? Да… – она улыбнулась искренне, светло. – И спрашивать не стану, откуда вам о нас известно…

– Так ведь больше не к кому. Сами подумайте, Елизавета Алексеевна, ну не в деревню же вам бегать…

– Они с Алексеем враждовали, – княжна все же присела у окна и, положив клинок в ножнах на юбки, гладила его с нежностью, точно живого, – это была глупая нелепая вражда. Взрослые мужчины, а… Сергей не желал слышать о примирении, про Алексея и говорить было нечего…

– А вы?

– Я желала быть любимой. Счастливой. Пусть никогда не осмелюсь выставить это счастье на люди. Отец жил с матушкой Михаила открыто, никого не стыдясь, но с мужчин иной спрос… да и если станет вдруг известно о нашем романе, то Сергею придется нелегко. Осудят. Отвернутся. Напишут жалобу, а там…

Она махнула рукой.

– Меньше всего я хотела бы причинить вред человеку, которого… пожалуй, люблю, – Елизавета Алексеевна произнесла это с сомнением. И значит, не любовь, но лишь попытка женщины найти, удержать счастье. Хоть какое-то. Позднее. Переспелое. Чужое и, быть может, вовсе ей не нужное, но как узнать, не попробовав.

– В тот вечер… мы договаривались о встрече загодя, и я вышла из дома. Было сыро, тут вы верно подметили. И как-то очень уж темно. Я еще, помнится, подумала, что у меня выходит все аккурат, как в женском романе, где таинственные поклонники.

Она засмеялась и смахнула слезинку с ресниц.

– Сергей уже ждал. Он хороший человек, немного самолюбивый, но хороший, поверьте…

– Верю.

– Не верите, но мы ж не о том… в тот вечер мы поссорились. Я попросила его прекратить эту нелепую вражду. Слово за слово, но он стал обвинять меня в том, что я и Алексей… нелепое предположение! Да, он мне не родной отец, но если бы подобная мысль взбрела мне в голову, то он никогда бы… он был человеком исключительной порядочности. Я так и сказала Сергею… он же обозвал меня… и это было так знакомо… я вдруг увидела не его, а Мишеньку… и бросилась бежать. Он звал, просил прощения, а… а потом я наткнулась на князя.

– Он был уже мертв?

– Нет, – Елизавета покачала головой. – Я подумала, что мертв, дотронулась, а он застонал и…

– И что вы сделали?

– Позвала на помощь. Я знала, что Сергей где-то рядом и… и он появился.

– Быстро?

– Да, кажется… – она нахмурилась, вспоминая подробности той ночи, которую, верно, желала бы забыть. – Почти сразу и… и он сказал, что, наверное, с сердцем плохо стало… и надо отнести…

– Почему не в усадьбу?

– А как вы это представляете? – Елизавета Алексеевна грустно рассмеялась. – От разговоров не отмылись бы… я и Сергей… и князь еще полуживой… сказали бы, что это мы его…

– А это вы?

Молчание. И пальцы на губах, запирающие опасные слова.

– Его все равно не спасли бы… я как-то сразу поняла, что… а он говорил про быка.

– Какого быка?

– Не знаю. В округе нет быков, коровы только и те… местные мелкие, их и ребенок не испугается. А князь все про быка твердил, что спасаться нужно. Странно так… и пока добрались, он замолчал. Белый такой, дышит прерывисто. Сергей велел мне домой идти. Я за врачом хотела, а он… вы можете меня осуждать, я сама себя осуждаю, но я послушала. Не потому, что я слабая женщина, которая боится сделать по-своему… и да, тоже верно, слабая и боится, но в тот момент я вдруг поняла, что могу стать свободной. Я ведь знала о завещании… он думал, что никто, а я знала…

– Из письма?

– Из письма. И еще из его забывчивости. В последние месяцы он стал… странным. Да. Он ведь не старый совсем… если бы старик, это можно было бы понять. Он забывал.

– Что?

– Все. Бывало, сидит, читает, потом бросит книгу или газету и начинает ходить по комнате, бормотать что-то, затем спохватывается и ищет. Однажды всю гостиную перерыл, очки искал, а они в кармане были. И по мелочам… позовет конюха, а зачем – не помнит. Его это пугало. Он как-то признался, что забыл, как Мишенька выглядит… но это-то нормально, он любил сына очень сильно, но ведь не видел давно. Я успокаивала. А он принес старые фотографии, еще со службы, и начал спрашивать, кто эти люди. Вот я и подумала, что это… это ведь примета, что осталось ему недолго. И ушла… смерть, она со всеми случается. Теперь вот… буду жить, думая, что я его убила.

Она замолчала, прикусив губу, и отвернулась, уставившись пустым взглядом в окно.

– Елизавета Алексеевна, – Натан Степаныч обратил на себя внимание. – Вы позволите на денек-другой остаться в доме? Мне дворню опросить надобно…

– Полагаете, его убили?

– Полагаю, что и вас могут…

– Из-за наследства?

– Из-за наследства, – не стал спорить Натан Степаныч.

– Но ведь завещание…

– Именно, дорогая моя… именно.

Иван не знал, что Антонина делала с Ларой, вернулся он быстро, но в дом заходить не стал, сел на лавку, прислонился к стене, ноги вытянул. Да так и сидел, слушая гудение пчел. Синяя стрекоза носилась над кустом сирени. Стрекоза плясала.

Солнце жарило. И Иван, сам того не замечая, погрузился в полудрему. Наверное, он просидел долго, очнулся от прикосновения.

– Сгоришь, – недовольным тоном произнесла Антонина. – В дом иди.

Он пошел, чувствуя, как кружится голова. И вправду, погода такая, что тепловой удар получить можно.

– На вот, – в доме Антонина сунула старую эмалированую кружку. – Пей.

Выпил, не спрашивая, что пьет. Кислое. Холодное. Оставляющее характерный привкус клюквы и мятную свежесть.

– Взялся на мою голову… – Антонина кружку забрала и сказала: – Иди, ждет твоя…

Лара выглядела непривычно тихой. Она сидела на стареньком диванчике, застланном вязаным покрывалом. Покрывало было полосатым, и Лара странным образом терялась на фоне синих, желтых и красных полос.

– Страхи-то я погоняла, а вот язву лечить – это к врачу. Травок дам, пусть пьет на ночь. И утром тоже… и не молчит. В молчании человек замыкается, а замкнувшись – себя терзает. Себя же, Ларочка, любить надобно.

– Люби себя и плюй на всех…

Она пыталась казаться бодрой, улыбалась даже, но натужно, и улыбка выглядела нарисованной.

– Про плюй я ничего не говорила, – поправила Антонина. – С другими-то оно по-всякому быть может, жизнь – сложная штука, и ничего-то в ней нет однозначного. Одного полюбить можно, другого – возненавидеть люто. Но сама себя чтобы, тело свое… подумай, твой разум поставлен над телом. И если ты разумом, всей душой себя ненавидишь, то разве не будет это тело разрушаться?

В ее словах имелась та простая очевидная истина, которая многим пациентам Ивана казалась недоступной. Они приходили, ненавидя себя, думая, что стоит исправить природную ошибку, скажем, нос или уши, которые чересчур велики, подбородок, форму глаз… откорректировать то, что дано свыше, и непременно сразу же себя полюбят.

Иван пытался разубедить, поначалу истово, еще веря, что способен изменить хоть что-то, потом уже – для проформы, понимая: не отступятся.

И будут ждать чуда.

А получив его, успокоятся ненадолго и придут вновь, потому что не умеют любить себя, и будут искать новые недостатки… а Иван их исправит.

Под взглядом темных глаз Антонины стало вдруг стыдно и за себя, и за тех людей, с которыми Иван не сумел сладить. И вправду, выходит, ведьма. Она же усмехнулась и пальцем погрозила, мол, знаю, о чем думаешь, – пустое. Каждый решает за себя.

– Что до вашей девицы, то да, бывала она тут, – Антонина села и ногу на ногу закинула. Вытащила из кармана пакет с карамельками… – Курить бросаю. Дурная привычка, вредная, а расстаться не могу. В сахаре тоже особой пользы нет, но лучше уж карамельки, чем сигарета.

Хорошо у нее в доме. Спокойно.

Круглый стол. Расшитая скатерть и ваза с ранними яблоками, еще зеленоватыми, но духмяными. Ведро со щучьим хвостом на подоконнике. Непременная березка в старой кастрюле расползлась по стене, по выцветшим обоям.

– Машка… Маргарита… – Антонина пробовала это имя на вкус. – К кому ездила, не скажу, потому как не знаю. Она мне так и сказала, что не моего это ума дело.

Карамельки.

И тонкие холеные пальцы Антонины.

– Но встретила я ее не здесь, а возле усадьбы.

– Что? – вот это было полной неожиданностью. Не потому, что Машка не испытывала любви к памятникам старины, хотя да, не испытывала, но скорее потому, что памятник этот был незначительным, ко всему находящимся в состоянии весьма плачевном.

– То, Иван, что слышал… там меловые почвы. Полынь растет австрийская и цмин песчаный. Галегу найти можно, полезная травка. Вот я и хожу собирать, хотя неприятное местечко… – Антонина щелкнула пальцами, подбирая нужное слово. – С аурой. Я бы сказала, что с темной аурой, хуже только их склеп.

– Чей? – подала голос Лара, до того сидевшая тихо, неподвижно.

– Князей Тавровских… ты не показывал?

– Нет.

– Покажи, – это прозвучало требованием, и Иван кивнул, соглашаясь, что непременно покажет.

– Но мы не о том… траву я собрала и решила дом глянуть. Появилась у меня одна мысль о… старых делах.

– Каких?

Антонина нахмурилась, провела сложенными щепотью пальцами по щеке с нажимом, с явным раздражением. Не желала говорить на эту тему? Или думала, стоит ли Иван доверия.

– Пожар ты не помнишь, мал был еще. Но Галочка много сил в музей вложила, с нуля практически. Финансирование выбила, разрешение вскрыть склеп. Все пыталась доказать, что род Тавровских по древности сравнимый с Рюриковичами. Не спрашивай, зачем ей это, у каждого человека свои забавы.

Антонина отложила пакет с карамельками и поднялась, уперлась ладонями в поясницу, потянулась, морщась.

– Все-таки старею. И ведьмы не вечные… Музей сгорел за несколько дней до открытия. Нет, там не было ничего особо ценного. Я так думаю, вряд ли бы позволили оставить что-то и вправду важное в деревенской усадьбе, но вот… Галочка переживала очень. Нет, она ничего-то не говорила, но я по взгляду видела, что подозревает.

– Вас?

– Меня. Точнее, и меня тоже. Это неприятно, когда близкий тебе человек мучится сомнениями. Словно трещина в сердце, и не знаешь, как сделать, чтобы трещина затянулась. Я хотела поговорить, но Галочка от разговора уходила, отшучивалась, дескать, надо было правила пожарной безопасности соблюдать. Но мы обе знали, что за этими шутками стоит.

А пожар Иван помнит, ему действительно тогда… сколько было? Лет десять, не такой уж и маленький.

Пожар – это событие. И почти радость, потому как событий в Козлах мало, оттого и слушал Иван про пожар с раскрытым ртом, а новость обсуждали на каждом углу. Кажется, шептались, что призрак княжны спалил музей, потому как нехорошо это – могилы грабить.

На пожарище тоже бегать случалось. Иван не знал, что именно надеется увидеть, но уж точно не жирный черный уголь, прокопченные балки и обвалившуюся стену. Пожарище долго оставалось теплым, и бабка ругалась, называла его охальником, а само место – проклятым.

– И вот оно, как старая рана, – продолжала рассказ Антонина. – То заживет, годами не беспокоит, а потом раз и… и мы тогда с Владиком встретились, вспомнили старое. И его приезд, аккурат накануне пожара.

Владик?

Владлен Михайлович, полковник, у которого имеется замужняя любовница.

– Он сказал, что все выглядит очень подозрительно, как будто бы он, Владик, виноват… сказал, что по сей день эту вину за собой ощущает. Вспомнилось оно… некстати. Вот я и решила к усадьбе прогуляться. Ее ведь купили, ты знаешь.

– Нет.

Иван впервые слышал.

– Кто и зачем – не спрашивай, не знаю. Но пожарище расчистили, начали в порядок приводить еще в прошлом году… аккурат летом, когда ты со своей красавицей объявился. Строители там, помнится, были, ходили в деревню за молоком. Не из наших и говорят плохо, так что, чего не спрашивали, впустую. Да и мало здесь осталось любопытных.

Антонина замолчала, замерла, словно обдумывая какую-то новую для себя мысль.

– Строители исчезли в июле. А Игорек к усадьбе зачастил. И деньги у него появились. Мне вот двести рублей отдал.

И вправду событие из ряда вон выходящее, чтобы Игорек долги раздавать начал? Подобного за ним прежде не водилось.

– Я спросила, откуда деньги, а он оскорбился, мол, значит, он не способен заработать, что ли…

Не способен, где Игорек, а где работа?

И Антонина хмыкнула.

– На следующий день заявился пьяноватый, попросил в долг уже триста, я дала двести, пускай себе… но к стройке он ходил часто. Однажды вовсе заявил, будто его там сторожем поставили. Но чего там сторожить? Да, горелое убрали, кое-как пол расчистили, стену, которая еще стояла… остальные наметили, но и только. Ничего ценного в развалинах не осталось. Да и было ли? Я так думаю, музей сначала обчистили, а после подожгли. Галина-то молчит. Она хороший человек, и видать, решила, что кому-то из нас очень сильно нужны были деньги. А музейное стоит дорого… вещи – это просто вещи.

К старой усадьбе стоит прогуляться.

Если Машка там бывала.

И Игорек. Лара уверена, что Игорек прикидывается. А если она права? Если ошибался Иван, списав ее подозрительность на результат давней травмы? Она ведь не дура…

– Но я вот подумала, что если дело вовсе не в деньгах… да, клинок пропал, поскольку не нашли на пожарище оплавленной бронзы, а Галка на корточках там все оползала. Витрина была. И держатель, не знаю, как правильно называется эта штука… ножны, заказанные позже… и подсвечники… много понаходили, но не клинок. А если именно ради него все и затевалось?

– Погодите, – остановил Иван, окончательно теряя нить разговора. – Какой клинок?

– Рог Минотавра, – Антонина произнесла это таким тоном, что становилось очевидно: Иван просто-таки обязан был знать. – Кинжал это, который в склепе нашли. Семейная реликвия князей Тавровских. По мне – ничего особенного. Бронзовый нож, кривой, на бычий рог похожий… старый, но какой-то… неубедительный, если можно так выразиться.

– В каком смысле?

– В прямом. Очень уж свежо выглядел, так, словно только вчера его из бронзы и отлили. Галочка, конечно, обратное утверждала. Ей виднее, но клинок этот был самой ценной вещью в коллекции. И если брать, то его. Но не для продажи, а… для себя?

Она сказала это удивленно, точно сама до конца не верила в подобный вариант.

– Тогда клинок и музей сгоревший. Теперь вот усадьба купленная кем-то… твоя девица, к ней гулявшая… Игорек… мнится мне, что все одно к одному. Найди хозяина, Иван, и получишь ответ.

Старая усадьба стояла за лесом. Идти пришлось через лужок, и Лара то и дело останавливалась, выбирая из травяного разноцветья то гибкие плети красноголового клевера, то ромашки, то васильки. Пахло медом и свежей травой, сосновой живицей… свободой, пожалуй.

– Здесь хорошо, – сказала Лара, примеряя венок. – Жарко только.

– Кофту сними.

Она посмотрела искоса, поджала губы, верно, не собираясь совету следовать, но вдруг кивнула и стянула кофту. Руки у Лары оказались бледными, хрупкими неимоверно и в тонких шрамах.

– Откуда?

– Оттуда, – хмыкнула она, проводя по шрамам пальцем. – Ему нравилось делать больно… потом я поняла, что если терпеть, то ему становится не интересно и он отпускает.

Шрамы подымались лесенкой от запястья к локтю.

– Ты думаешь, это… он?

– Не знаю, – Лара закусила травинку. – Если он, то… я не хочу, чтобы он сел, Иван. Я хочу, чтобы он умер. Потому что если его посадят, я стану считать дни до его освобождения. Считать и бояться. И жизнь снова пойдет мимо меня. Страх убивает, твоя ведьма правильно сказала…

– А если это все-таки другой?

– Тогда… тогда, наверное, я и дальше буду бояться. Расскажи об усадьбе.

– Да рассказывать особо нечего. Сейчас сама все увидишь…

Сосновый светлый лес и кукушка, пожелавшая многих лет жизни. Тропа под тонким покровом чабреца… и вершина небольшого холма.

Высокий фундамент, некогда белый, но после пожара потемневший. Балки подымаются из земли. И часть стены, не то сохранившейся, не то выложенной наново. Старый фургончик, по самое днище вросший в землю, верно, в нем некогда обретались строители. Теперь дверь была открыта и из фургона доносилась веселая музыка…

– Эй, – крикнул Иван, взяв Лару за руку. – Есть кто дома?

Никого. Если Антонина права, то в фургончике живет Игорек, и значит, вышел. Куда?

– Эй, Игорек! – Иван крикнул громче, но музыка не стихла. – Ау!

Голос его разносился далеко, но и только.

– Идем, заглянем в гости.

Невежливо, но раз дверь открыта…

Играл старенький кассетный еще магнитофон, и кассеты россыпью лежали на застланном клеенкой столе. Древний холодильник был открыт и явно не работал, впрочем, на полках его пустых Иван обнаружил лишь кусок заплесневелого сыра и пачку корма для собак.

Лежанка.

Полка с книгами, советская классика. Газеты на полу. Плакаты с голыми девицами на стенах… и странное ощущение неправильности, которую Иван не способен выразить словами. Несколько секунд он смотрит на эти плакаты, яркие, нарядные в серости фургончика, и лишь затем понимает, что с ними было не так: у женщин вырезаны глаза.

– Идем, – Иван вытолкнул Лару из фургона, надеясь, что она не видела. – Здесь больше нечего искать… я сам с Игорьком побеседую…

…О чем?

О плакатах?

Или о том, кому принадлежит усадьба?

О том, что лгать нехорошо, а он ведь лжет, притворяясь алкоголиком. В домике этом пахнет вовсе не перегаром, а хлоркой. И под столом не бутылки пустые выстроились – синие банки с дезинфицирующим средством.

Все законно…

…Все подозрительно. И Иван пока не знает, что ему с этими подозрениями делать. Одно очевидно: Лару надо держать подальше. Спрятать в доме? Отправить в город? Проклятье…

А в деревне встретил Игорек, налетел на Ивана, схватил за руку и выпалил, вытаращив глаза:

– Там это! Сигизмунда убили! – и переведя взгляд на Лару, добавил с придыханием: – Насмерть!

Драгоценный появился под вечер. А вечер, несмотря на убийство, выдался чудесным. Женька любила такие вот лиловые летние вечера, когда сумерки сгущались медленно, а небо меняло окрас. Когда облака пылали золотом, и солнце медленно падало за линию горизонта. И чтобы стрекотали кузнечики в траве, и птицы у реки надрывались…

Комариный звон, и то был чем-то уместным, правильным…

Просто сидеть.

Дышать.

Радоваться жизни. Пить чай из глиняной кружки, наслаждаясь удивительным покоем. И звук мотора этот покой нарушил. Женька не успела испугаться.

Удивилась. Увидела знакомый белый джип и удивилась, потому как было этому джипу в сумерках не место. Он медленно полз по проселочной дороге, переваливаясь из ухаба в ухаб.

– Гости, – сказала Галина Васильевна, откладывая маленькую тяпку. – К тебе, Жень?

К ней. И удивление исчезло, а с ним и томность вечера.

Зачем звонила? Дура… какая она, Женька, дура… спряталась, называется. И двух дней не прошло, как… и дальше что?

Джип остановился, а Женька пожалела, что забор у Галины Васильевны не глухой, тогда, глядишь, и поползло бы белое чудовище с драгоценным дальше, покружилось бы по деревне и сгинуло, Женьки не обнаружив. Слабая надежда, зряшная.

Драгоценный вышел.

Хорош, зараза. Светлые, почти белые джинсы и рубашка в тонкую полоску. Воротничок расстегнут. Очки темные в волосах обручем. Зачем темные очки на ночь глядя? Идет неспешною пружинящей походкой, вертит ключи на пальце. Выглядит до отвращения жизнью довольным.

– Зачем ты приехал? – Женька поставила кружку с недопитым чаем на скамью. Сейчас ее волновал важнейший вопрос: выйти за забор или остаться во дворе. Двор чужой, и потому заранее стыдно перед Галиной Васильевной за грядущую ссору, а ее – Женька понимала это распрекрасно – не миновать. Но уходить со двора страшно.

– А поздороваться? – вальяжно поинтересовался драгоценный.

…Из машины вылезли еще двое. Крупные. В меру подкачанные… братья-близнецы? Если с драгоценным вместе, то и тройняшки.

– Я тебя не звала, – Женька сидела, глядя на драгоценного снизу вверх.

Невезучая она… бестолковая… к родителям надо было ехать, они бы придумали что-нибудь.

– Не звала. Я сам пришел. Женька, – ключи крутанулись на пальце, – кончай дурить и собирай шмотье. Домой поедем.

– Нет.

– Поедем, – он говорил ласковым голосом, а вот улыбка была нехорошей. – Побегала и хватит, нечего людей смешить.

– Это кому смешно?

– Всем, – драгоценный оскалился, должно быть, обозначая уровень веселья. – Ты, Евгения, ведешь себя, как обиженная девочка. У меня времени нет за тобой бегать! Я, между прочим, занятой человек…

– Не бегай.

– Не буду, – согласился драгоценный. – Отвезу тебя домой и не буду.

– Я не…

Он впился в руку и сдавил.

– Евгения, не дури.

Крепко сдавил.

– Отпусти!

Больно. И синяки останутся. У Женьки кожа такая, что остаются синяки от малейшего удара… а она вечно на мебель натыкается и вообще неосторожная до жути.

– Молодой человек, – Галина Васильевна не без труда разогнулась. – Вас здесь видеть не рады. Поэтому, окажите любезность, уйдите со двора.

– Конечно, бабуля, – драгоценный рывком Женьку поднял. – Мы сейчас отвалим.

– Не «мы», а вы, именно вы. Женечка, кажется, ясно выразила свои намерения…

Он крутанул руку, заставив Женьку стиснуть зубы и сгорбиться, чтобы хоть как-то уменьшить ноющую глухую боль в запястье.

– Вперед. А вы, бабуля, не лезли бы в чужие дела…

Один из парочки дверцы машины раскрыл, и Женьку просто-напросто запихнули в салон, в котором воняло кожей, кокосовой отдушкой и сладкой туалетной водой.

Вот и все.

– Сиди смирно, лапочка…

…А Вовка уехал. Невесту свою в город повез. Был бы Вовка, он бы не позволил…

…И плакать не стоит, это глупо.

– Ты понимаешь, что это – похищение… и я буду жаловаться, – Женька потерла красное запястье.

Парень, севший рядом, загоготал. От смеха его дрожали массивная золотая цепь на груди и вторая, не менее массивная, на запястье.

– Жалуйся, – спокойно согласился драгоценный, заводя мотор. – Вот приедем домой, и жалуйся… если силы останутся. Ты, Женечка, зря меня сердишь…

Он тронулся с места и разом про Женьку позабыл. Драгоценный очень любил свою машину, пожалуй, ее – по-настоящему. Холил. Лелеял. Берег. И расстраивался сейчас, что его сокровищу приходится ползти по колдобинам. Машина ворчала. Драгоценный хмурился, глядя исключительно вперед, Женька кусала губы, раздумывая о том, что если добраться до дверцы и открыть ее…

…Сбежать…

…Нет, глупый план. Куда ей бежать-то? И как добраться, если Женьку зажало между двумя приятелями драгоценного? Эти и дернуться не позволят, не то что выскользнуть в дверь.

– Справа глянь, – сказал один, потирая руку. На запястье красовались часы…

– Вижу без тебя…

Он свернул к лесу. И медленно, так медленно… хотя Женьке торопиться некуда. Женька чует, что дома драгоценный оторвется. Как раньше она не видела, что он – скотина? Любила? Или сама себя уговорила, что любит, что такого замечательного человека не любить невозможно?

А сосны высились вдоль дороги, черная колоннада, и желтая луна над верхушками… желтые же пятна света в зеркале заднего вида… и не исчезают.

– Погодь, – драгоценный, свернув на обочину, остановился. – Псих какой-то несется… пусть себе…

Он откинулся на сиденье и платочком смахнул с руля невидимую пыль.

Да, драгоценный любил машину. И наверное, расстроился, когда раздался удар. Был он не сильным, но Женьку швырнуло вперед. Она ударилась головой в мягкое сиденье… кто-то рядом выругался… драгоценный впечатался грудью в руль, и с шипением развернулась подушка безопасности.

– Что за…

Тот, который сидел справа, зажимал горстью разбитый нос, силясь остановить кровотечение. А кровило изрядно…

Действительно, что за…

Задняя дверь распахнулась.

– Женька, ты тут? – раздался такой знакомый и такой родной уже голос.

– Я…

– Заткнись, дура.

– Женька, посиди, щас мы слегонца потолкуем с твоим… женишком… – Вовка отступил от двери задней и открыл водительскую. – Что ты творишь, паскудина?

Он спросил ласково. А драгоценный, придавленный подушкой безопасности, выругался.

– А материться нехорошо, – сказал Вовка, вытаскивая его. – Здесь женщины…

– Ща, – тот, который с разбитым носом, вывалился наружу.

И второй за ним последовал, буркнув Женьке:

– Сиди, дура, целее будешь.

Ну уж нет. Женька выскользнула из машины. Ночной воздух остро пах сосновой живицей и еще травами. Раскаленный за день лес остывал, и поскрипывали древесные стволы, исходила паром земля. Вовкин джип, черный, внушительный и пропыленный изрядно, вписался в машину драгоценного, смял бампер, по заднему стеклу поползла трещина…

Машину было жаль. Она ведь не виновата, что хозяин такой…

Парень в светлой футболке лежал на земле, свернувшись, и поскуливал. Второй сидел на обочине, раскачивался, и кровь из носу лилась на майку. Вовка держал драгоценного за шиворот. Крепко держал. И цепочку прихватил, а она толстая, солидная…

– Женька, иди в машину…

– Что ты…

– Сейчас поучу этого… неумного человека, и домой поедем. Иди, Женечка, не лезь, тут мужской разговор. Да, паскуда?

Драгоценный захрипел.

Женька Вовку послушалась. Она забралась на переднее сиденье и села, обхватив себя руками. На дорогу Женька старалась не смотреть. Не убьет его Вовка… не убьет… и главное, что с ним самим все хорошо… а то ведь трое, а он один… и еще у драгоценного пистолет имеется, газовый, конечно, но…

Дура!

Сказать следовало!

И Женька открыла дверцу…

– Вовка, он с собой…

Вовка драгоценного отпустил, и тот сполз на землю, вытянулся…

– Вовка, он пистолет…

– Спокойняк, Жень, – Вовка поднял руку, тот самый пистолет демонстрируя. – Все под контролем… и он понял, что нечего женщин пугать. Понял?

Вовка драгоценного пнул. И тот просипел в ответ что-то невнятное, надо полагать, соглашался со сказанным.

– Ну вот… все уже… чего ревешь? – забравшись в машину, Вовка выдохнул. – Ну хватит уже… а то ревешь… на кладбище не ревела, а тут…

– Это нервы.

– Ну да, точно, нервы… прикинь, я вернулся, а мне баба Галя говорит, что тебя увезли. Не, ну я сразу смекнул, что это твой, который типа жених…

…Точно, типа жених.

– И бабу Галю напугал. Она участковому позвонила, а что участковый? Ему сорок лет, у него печенка больная, жена и теща, которая та еще язва. Он заявление примет, но и только… ну я и поехал следом… тут в город, если не местный, дорога одна…

– А машину зачем таранил?

– Дык, – Вовка вытирал руки тряпкой, и вряд ли они становились чище. – Для порядку. Сильно испугалась?

– Нет.

– Врешь.

– Не вру… он машину свою любит. Расстроится…

– Морду он свою тоже любит. Расстроится, – в тон отозвался Вовка и, глянув хмуро, спросил: – Или не надо было лезть? Сами разобрались бы? А то знаешь, говорят, милые бранятся – только тешатся…

– Надо, – Женька потрогала руку, на которой уже проступали пятна синяков. – Спасибо тебе большое… я не знаю, что он бы сделал, но… я видеть его больше не хочу. Почему так, Вов?

– Как?

– Ну… так… я же с ним не один год, замуж собиралась, а не замечала… он раньше никогда на меня руку не подымал… ну да, были недостатки у человека, а у кого их нет? А тут вдруг… как будто другой кто-то… подменили… или это я слепой была?

– Не знаю, – Вовка погладил Женьку по растрепанным волосам и предложил: – А хочешь я тебе одно место покажу!

– Ночью?

– А что? Ночью даже круче! Мы с пацанами аккурат ночью туда и лазили! На слабо!

– Покажи.

Безумие. Но возвращаться в деревню не хочется, потому что стыдно смотреть в глаза Галине Васильевне. Она будет хлопотать, утешать Женьку, и причин стыдиться нет, но…

– Галина Васильевна будет волноваться… – Женька обняла себя.

– А мы ей звякнем, – у Вовки имелся собственный план. И трубку он достал из кармана. – Ба, тут это… короче, все нормалек. Мы с Женькой погуляем… не, не долго… ну конечно, вернемся… куда мы денемся? Не, не потяну я ее никуда. Ничего не случилось. Все добре… ну добре все, говорю. Опять не веришь?

Он хмыкнул, выслушав что-то, явно неодобрительное, и телефон убрал.

– Короче, фишка такая… на старой усадьбе, баяли, призрак водится. Конечно, показывается только в полночь… не боишься?

– Не боюсь.

Машину Вовка бросил на опушке и, осторожно взяв Женьку за руку, спросил:

– Болит?

– Уже нет… спасибо, Вов.

– Не за что. Не связывайся с придурками…

– А… – спрашивать было неудобно. – Оля твоя… не передумала?

Он фыркнул и, проведя рукой по ежику волос, сказал:

– Все. Нету больше Оли… пока ехали, я наслушался… как подумаешь, с какой сволотой она жила… в общем, черствый я, Женек, невнимательный и равнодушный, и вообще хрен поймешь, чего со мною делать.

– Ничего не делать.

– Эт точно…

– Не расстраивайся, – она коснулась его руки. – Если так, то… может, и к лучшему…

– Ну да, – согласился Вовка. – К лучшему… я вот тоже, жил и не видел. Слепой дурак… зато теперь мы, Женька, с тобою прозрели.

– Ага, и мудрости набрались.

Вовка захохотал и сгреб Женьку в охапку.

– Эт точно, доброе привидение…

Он поцеловал Женьку в макушку, а потом руки разжал.

– Я на спор целую ночь просидел, а баба Галя сказала, что развели, как дурня. Нет, ну не так, прямо, но вообще, мол, нету никакого привидения… типа, байки все. А ночь холодной была, август, уже осенью так дышало, и я застудил горло, с ангиною слег. Зато ведь высидел.

Он тянул Женьку за собой, по тропе, которая проступала в лунном свете лысоватой, ненастоящей какой-то, и казалось, стоит оступиться, и Женька навсегда потеряется среди серебристых сосен. Сказочный лес. И сказочный мир.

Комарье тоже, надо полагать, сказочное.

– Стой, а… а Сигизмунд как же… то есть не он, а тот, кто его убил, – Женька остановилась.

– Никак. Не бойся, доброе привидение. Я тебя защищу от всех.

Поверила.

Дура, наверное, но снова поверила и бросилась за Вовкой едва ли не бегом.

– А теперь тихо сиди! – Вовка остановился в зарослях осинника. – На цыпочках…

– Почему?

– Чтоб привидение не спугнуть. А я отойду…

– Куда?

Оставаться одной Женьке совсем не хотелось, но Вовка погладил ее по голове, признаваясь:

– Недалеко… мне тут… приспичило, короче. Я скоро. Не боись, Женька, привидений, кроме тебя, здесь нету.

И наверное, был прав. Вовка двигался совершенно бесшумно, сделал шаг в сторону и растворился в темноте. Разве возможно такое? Возможно… и не стоило сюда лезть. Одной страшно.

Жутко.

Лес. Луна и развалины дома. Белый фургончик с открытой дверью, из которой свет льется, падает на порог. Манит. Но Женька, вместо того, чтобы выйти, выдать себя, жмется к земле. Ее не должны заметить. Кто? Никто. И зачем она согласилась?

А Вовка?

Его не было рядом, Женька знала это совершенно точно.

Куда подевался?

…Приспичило.

И вернется.

Лес полупрозрачный, и теней полно. А Вовка все не идет. Охотится. За кем?

За человеком, который спрыгнул из фургончика на землю, потянулся, руки в поясницу упер…

…Идет бычок, качается…

Человек присел и встал…

…Вздыхает на ходу…

Шумно выдохнул, и в ночной тишине, внезапной, Женька услышала этот выдох.

…Вот досочка кончается…

Он скрылся в развалинах усадьбы. Женька видела стену, и вторую, полуобвалившуюся, и пустоту между ними, и черноту, которая поглотила человека.

Нет, он не призрак.

Он… кто?

Тот, у кого своя тайна имеется. И надо полагать, страшная…

– Нехорошо за приличными людями следить, – раздался над ухом знакомый голос. – У людей, между прочим, своя жизнь имеется. Частная.

– Я…

– Сиди, – Игорек возвышался, в темноте, озаренный зыбким светом луны, он выглядел почти грозно. И пистолет в руке посверкивал металлом. – Это хорошо, что вы сами пришли… это правильно… он обрадуется.

– Кто?

– Увидишь. Эй, Вовчик… – Игорек сделал шаг и, вцепившись в воротник Женькиной кофты, дернул. – Выходи, Вовчик, а не то пристрелю ее…

Ствол уперся в висок. Холодный какой…

…И не страшно. Должно бы, но слишком многое случилось за сегодняшний день, чтобы у Женьки остались силы бояться. Напротив, ее душил смех.

Тихая деревенька.

Мирная.

Отсидеться… а у них тут призраки с пистолетами. И еще убийца. Князья эти… пожары…

– Считаю до пяти. Раз…

…Вовка не отзовется. Если он рядом, то… то пускай притворится, что его нет, а то ведь убьют. Женька знала это, но не знала, откуда знает. И запуталась во всем окончательно. Она стояла, стараясь не расхохотаться… а от Игорька пахло спиртом, но запах исходил от одежды, он – часть его маски.

Все носят маски.

Драгоценный… Сигизмунд… Игорек вот. И наверное, сама Женька тоже. Она притворялась милой девочкой, студенткой в поиске личного счастья, а на самом деле ей просто страшно было жить самой, вот и позволила драгоценному перекроить все по собственному интересу.

Разве не видела, что он творит? Видела. И находила причины отвернуться. Не стало подруг? Плохими они были подругами, завистливыми. Друзей? Она, Женька, почти замужняя женщина, так о каких друзьях в принципе речь идти может? Не стало времени на родителей… и на саму себя, настоящую?

Ничего.

Это ведь жизнь. И теперь она кажется потерянным временем. Пистолет у виска заставляет как-то быстро переоценить и прошлое, и настоящее…

– Три…

Игорь считал медленно. А ведь нервничает, психует почти, и рука с пистолетом подрагивает. Тяжелый, должно быть. Конечно, тяжелый. Драгоценный с газовым, полученным через знакомых, долго носился, разбирал, собирал, смазывал… и Женьке давал потрогать.

Газовый – это еще не настоящий.

А у Игорька какой?

– Четыре…

– Он не выйдет, – сказала Женька очень громко, надеясь, что Вовка услышит.

Нельзя выходить. Застрелит ведь. А Вовка хороший… он внук бабы Гали, и дело не в том, что у нее ирисы чудесные, а в том, что это Вовка их присылал. И служил. И вернулся. И у него свой бизнес, а еще свои кошмары, с которыми он научился справляться.

– Я пристрелю ее, слышишь? – Игорек ткнул пистолетом в темноту, а потом в Женькину шею, которая от тычка заныла. – Пристрелю и…

– Хотел бы, – проворчала Женька, не пробуя выкрутиться, – уже пристрелил бы…

Наверное, глупо злить того, у кого оружие, но то иррациональное знание, которое подсказало, что Вовку действительно убьют, теперь утверждало, что самой Женьке ничего не угрожает…

Во всяком случае, пока.

И Женька надеялась, что это «пока» продлится достаточно, чтобы ее спасли.

– Заткнись, падла, – Игорек пнул ее в голень, и пинок получился донельзя болезненным. Женька стиснула зубы, чтобы не заорать. Не время. Не сейчас.

Пусть пистолет уберет, и тогда…

…А если Вовка и вправду ушел?

Совсем ушел? Привел ее сюда и бросил? Дурная шутка… нет, он, конечно, не похож на шутника, но Женьке ли не знать, сколь часто люди не похожи на тех, кем являются?

– Вовка! Ты меня слышишь? Я пристрелю твою подружку… считаю до десяти…

– Игоречек, – этот голос раздался где-то за спиной, и Женька попробовала дернуться, но была остановлена. Рука Игорька вцепилась ей в волосы, и тот прошипел:

– Смирно стой!

– Игоречек, ну зачем ты так, с женщинами надо ласково… аккуратно… как твой братец…

Владлен Михайлович, прищурившись, вглядывался в темноту.

А Вовка… Вовка где?

…Или он с ними?

Привел и исчез… нет, не с ними, потому что иначе не стал бы Игорек требовать, чтобы Вовка вышел… и с пистолетом… просто неудачно получилась… игра в прятки. И Женька очень-очень надеялась, что Вовку не найдут, потому что тогда у нее самой будет шанс.

– Ушел, стервец, – с непонятным восхищением произнес Владлен Михайлович. – Все-таки умения не пропьешь… веди ее вниз…

Вниз.

В глубь усадьбы, за преграду из почерневшей стены, от которой все еще неуловимо тянет пожарищем и, пожалуй, свежим строительным раствором…

– Жаль, что ты не уехала, девочка, – задумчиво произнес Владлен Михайлович, опускаясь на четвереньки. Он и сейчас выглядел милым, добрым дедушкой.

Спортивный костюм с лампасами, клетчатая рубашка и галстук, который выглядывает из кармана. Запах бальзама после бритья и туалетной воды… и руки, которые шарят по полу. Владлен Михайлович бормочет что-то, а что – не разобрать. Игорек приплясывает от нетерпения.

– Тебя он мне отдаст, – доверительно говорит он, поглаживая пистолетом Женькину шею. – Потом… когда все закончится… он обещал, что мне отдаст.

– Кто?

– Ах, Женечка, слышали поговорку про то, что любопытство сгубило кошку? – Владлен Михайлович вытер руки платком и поднялся. А плита в полу сдвинулась, обнажая черный зев подземного хода. – Что ж вам спокойно-то не сиделось? Ходите, ходите, нос свой любопытный суете куда не надобно. А потом удивляетесь, как вышло так, что нос этот прищемили…

Он отступил от дыры, запрокинул голову, разглядывая скособоченную луну…

…Вовка вернется. Спасет… поможет…

– Это вы подожгли музей?

– Музей? Ах да… музей… нет, не я. Вы спускайтесь, деточка, внизу поговорим…

Спускаться приходилось в темноте, нащупывая ступеньки ногами. Раз и два… и три… и четыре… и на десятой Женька сбилась, потому что Игорек ткнул ей пистолетом в спину, сказав громко:

– Бах!

И голос его отразился от стен.

Женька дернулась, едва не упав… не позволили. Удержали…

– Аккуратней, Женечка, – сказал Владлен Михайлович. Он нес тоненький фонарик, и кругляшик света выхватывал то ступеньки, то белую блестящую стену. – Идите, идите… и ежели вы рассчитываете, что ваш дружок вам поможет, уверяю, не следует…

…Следует.

– …У него иные проблемы появятся. Актуальные.

Он там. Остался.

И спрятался… Вовка наверняка хорошо местность знает. И он же в Иностранном легионе служил, хотя вспоминать об этом времени не любит… и он за Женькой пришел, когда ее драгоценный увезти пытался… и сюда придет, в подземелье.

Пахло мандаринами.

Странно. Запах этот у Женьки прочно ассоциировался с Новым годом и елкой, которую украшали с мамой… драгоценный не ставил, полагая и сам праздник, и мандарины – мещанством…

Нет, не о них думать.

– Так зачем вы музей сожгли, Владлен Михайлович?

– Не я, деточка, не я… – сказал он, покачав головой. – Поверь, я ничего не делал. Не жег. Не убивал. Я лишь защищал своих детей.

Он нашарил на стене выключатель, и под потолком бункера, ослепляя, вспыхнули яркие лампы дневного света.

– Игорь, подай нашей гостье стул, – велел Владлен Михайлович.

Белое какое… белый потолок со встроенными гнездами светильников, кафельные стены и пол тоже кафельный с черным зевом стока… стол вот стальной, хромированный длинный, кажется, такие в больницах стоят. Нет, Женька точно не знает, но уж больно хищным выглядит этот стол, и она изо всех сил отводит от него взгляд, а все равно не смотреть не получается.

…И на столик с разложенным хирургическим инструментом.

…А на кофейный деревянный – можно. На нем чайник стоит и поднос с чашками, пара банок, небось, заварка и сахар.

– Садись, – Игорек подпихнул под Женьку пластиковый стул, ударив по ногам краем. – Пока сидеть можешь…

– Игорек, не стоит гостью пугать раньше времени, – Владлен Михайлович погрозил пальцем. – Она и без того нервничает, переживает…

– Не лезла бы, куда не просят, и переживать не пришлось бы.

Игорек снял пиджак, пристроив его на крючок. Дюжина их торчали из белой плитки…

– Я не лезла! Я просто работала!

…Несколько дней проработала и вот… неудачливая она, Женька… и мама с папой расстроятся, если она исчезнет, решат, будто сбежала от драгоценного и…

– Что ж, девочка, поговорим, – Владлен Михайлович потер подбородок, на котором пробивалась редкая седая щетина. – Если бы ты знала, как я устал, как надоело мне все это… Игорь, не мельтеши, иди наверх.

Он нахмурился и глянул на Женьку.

– Иди, иди, никуда она не денется… никуда, Женечка, уж прости старика. А там Вовка безнадзорный ходит. Нехорошо это. Я с ним не справлюсь один… иди, Игорек… иди… спрячься и посмотри, что творится…

И как ни странно, но Игорек послушался, он со вздохом пиджак надел и пистолет сунул в карман, сгорбился, а на лице появилась та странная жалобная гримаса, уже знакомая Женьке. Он поднимался медленно, и Владлен Михайлович ждал. Сначала, пока затихнет звук шагов, потом – скрипа плиты, которая стала на место, отрезая подземелье от внешнего мира.

– Вот так вот, Женечка, и получилось, – сказал он тихим уставшим голосом. – Я же и вправду никого не трогал… все они, дети мои… дурная кровь… ее кровь… тебе ведь Галочка рассказывала про княгиню? Хочешь взглянуть?

– Портрет уцелел?

– Уцелел, вон там висит…

Белое на белом не видно, и в слепящем свете простыня, которой завешен портрет, сливается по цвету со стеной.

– Иди, сними, не бойся… она и вправду красива.

Княжна Елизавета Тавровская была черноволоса и черноглаза, типаж, как бы сейчас выразились, демонический. Неизвестному художнику удалось передать и мертвенную бледность лица, неестественную почти хрустальную тонкость черт, и взгляд, одновременно спокойный и яростный. Словно пламя, скрытое за коркой льда.

Как такое возможно?

Возможно.

– Прапрабабка моя, – не без гордости заметил полковник, вытирая сухие глаза. – Красавица…

…О том, что прапрабабка его была княжной Владлен узнал от старухи, которой, признаться, не поверил. Да и как поверить, когда мать называла старуху психичкой и постоянно грозилась сдать в дом престарелых. Но не сдавала, опасаясь, что тогда государству отойдет и старушечий дом. Поставленный еще в прошлом веке, переживший две войны, тот был дряхл и неуютен, но к дому прилагались двадцать соток земли. В саду вызревали яблоки, из которых мать варила кисловатое повидло и в особо урожайные годы – джем. На огороде сажала огурцы, кабачки, лук и картошку…

– Мы князья, – старуха шевелила иссохшими тряпичными губами и хмурилась неодобрительно, мол, не княжеское это дело – в огороде раком стоять. – Наш род древний…

Владлен огород тоже не любил, не потому, что мнил себя князем, просто кому понравится летом в земле ковыряться? То прополка, то окучивать, то жука колорадского собирать…

– Ты княжич… – твердила старуха, поджимая к груди скукоженные лапы. – Последний потомок знатного рода… конечно, мать твоя – плебейка…

– Сама плебейка! – взвизгивала мать, замахиваясь на старуху влажной тряпкой, но бить – не била, по-своему жалея ее, ненормальную. – Поглядела бы я, как бы ты тут сама накняжилась! Небось, с голоду бы померла…

Старуха была матерью Владленова отца, который помер рано, оставив после себя сына и пенсию, что полагалась военным за утрату кормильца. Пенсию приносила почтальонша, которая задерживалась надолго, сплетничая с матерью, а старуха, пользуясь этакою занятостью невестки, спешила выбраться из своего закутка. Она хватала Владлена за руку, на удивление крепкими цепкими пальцами, и шипела:

– Плебейка! А ты князь!

Когда Владлен вырос достаточно, чтобы не пугаться старухи, он перестал ее слушать. И шипел в ответ:

– Мамке нажалуюсь!

В князей он не то чтобы не верил, но, будучи советским школьником, полагал их угнетателями трудового народа. В учебнике так писали. А быть одним из числа угнетателей Владлену хотелось еще меньше, чем работать на огороде.

Однако старуха не успокаивалась. Она замолкала на день, на два, а потом вновь подбиралась к Владлену, смотрела на него выпученными глазами, вздыхала и говорила:

– Ты князь. Забыл только… все забыли… а я помню… и расскажу. Слышишь, все ему расскажу!

– Ой, мама, перестаньте, – Владленова матушка вновь отмахивалась полотенцем, но незло. – Лучше уж оладушков попробуйте…

…У нее появился поклонник, и перспектива наладить личную жизнь – а ведь молодая еще, куда ей во вдовицы, – благотворно сказалась на ее характере.

Владлен не протестовал.

Пусть Василий и был всего-навсего трактористом, но человеком казался серьезным, пил в меру, получку приносил, совал матушке рубли, а на Восьмое марта принес букетик акации и коробку конфет. Забор починил опять же. И к Владлену не придирался.

Чего еще желать?

Старуха ярилась, шипела и грозилась клюкой, но оладушки ела, подбирая стекающий с подбородка жир пальцами. Пальцы же облизывала…

…После свадьбы, когда Владлен вернулся в опустевший дом, благородно оставив матушку наедине с супругом, старуха сказала:

– Ты мне не веришь… пойдем…

Она поманила Владлена за собой, и он, слегка хмельной – много выпить подростку не позволили, но налить налили – пошел. В подполе пахло солеными огурцами, которые мать ставила в старой дубовой бочке, придавливая крышку кирпичом. Старуха ловко протиснулась мимо бочки, потянулась к полкам, почти опустевшим за зиму, она сдвигала банки к краю, и Владлену приходилось хватать их, чтобы не упали.

– Вот!

Из стены старуха вытащила кирпич, а из кирпича – сверток, и прижав его к груди, резво выбралась в хату. Гнилую тряпицу разворачивала бережно и раскладывала на столе золотые царские червонцы.

– Наследство мое… твое наследство…

Лег медальон на витой цепочке, старуха нажала, и медальон открылся.

– А это она… княжна…

Портрет был крохотный, но княжна Тавровская смотрела на Владлена с презрением, с печалью, с непонятной тоской… одного взгляда хватило, чтобы, если не влюбиться в эту невозможную женщину, то почувствовать родство с нею.

Князь?

Выходит, он, Владлен, князь?

А старуха говорила, рассказывала и про старую усадьбу, которая почти развалилась, про проклятье княжеское, про кинжал, который похоронили вместе с последней из княжьего рода, про то, что не последней она была, но…

– Незамужняя понесла. И не захотела свадьбой грех прикрыть, а может, не смогла. Кто был отцом? То не ведомо. Но родила княгиня дитя и отдала своей горничной, моей прабабке, дескать, это ее дитя… привечала мальчонку, пока жива была. И отписала завещание, все к нему отойти должно… не вышло…

Тот мальчонка, рожденный неизвестно от кого, мог бы получить от старой княгини имение, когда б не приключилась революция…

– Мой-то батюшка знал, какого роду, и строго-настрого велел кровь хранить. Он ненавидел коммунистов. Церкву разрушили, и дом его… освободили народ? А как бы не так! Посадили на цепь, привязали к земле, работайте, мол…

Старуха погладила Владлена заскорузлой ладонью.

– И пришлось… всю жизнь пришлось… что ему, что мне… ты вот вырвешься. Помни, Владленушка, все твое… все… и проклятье…

Она отдала и червонцы, и медальон, гордая тем, что исполнила предназначение. О находке Владлен матери говорить не стал, чуял – не одобрит. Она же, счастливая в новообретенном супружестве, вовсе, казалось, Владлена не замечала. Жить переехала к мужу, в его дом, который и новей, и просторней. Упоенно ссорилась со свекровью и мужниными сестрами, мирилась, копалась в огороде… до Владлена ли?

Его желание остаться со старухой она приняла спокойно.

Да и то, не было в новом ее доме Владлену места. Нет, его никто не гнал, но он чувствовал себя чужим. Лишним. Раздражающим напоминанием, что брак у матушки не первый, и что взяли ее «с довеском»…

– И ладно, – говорила старуха. – Ты не их крови, вот и чураются.

Он кивал.

Мать появлялась раз в неделю, чтобы убраться, хотя Владлен и сам убирался, приготовить еды и проинспектировать огород…

– Старуха умерла летом. И мне пришлось переселиться, – Владлен Михайлович сидел ровно, и Женька не могла отделаться от ощущения, что все происходящее вокруг – чья-то дурная шутка. – Не потому, что обо мне беспокоились, но перед людьми неудобно было. Старый дом заколотили. А в новом, я уже говорил, мне не слишком-то рады были. Отчим стал попивать, а выпив – полюбил рассказывать, какой он благородный человек… тьфу. Мне было тоскливо это слушать. Потом он руки распускать повадился. Я пару раз дал сдачи, так мать истерику устроила. Вот я и решил, живите, как хотите, а я уйду… с Галочкой только нехорошо вышло. Она мне действительно нравилась, но… над Тавровскими и вправду проклятие висит. Не видать им счастья. Уж не знаю, чем мои предки так Бога прогневили.

Женька молчала. Слушала. Ждала. Она чувствовала, как уходит время песком сквозь пальцы… а Вовки все нет и нет…

– Я, когда уезжал, не знал, что Раечка беременна…

– Вы же Галину любили!

– Любил. Но Раечка легкого нраву была, я же молодой, живой. Мне, деточка, хотелось не только о высоком беседы беседовать. Вот и вышло. Уехал я и поступил в военное училище. Дальше – обыкновенно все. Доучился. Встретил подходящую женщину. Женился. Поездил по нашей великой родине. Мой сын появился на свет в Мелитополе. И я был счастлив. Позже родилась и дочь… это, пожалуй, было самое спокойное время во всей моей жизни. Я забыл и про княжну, и про проклятье. Порой сам себе удивлялся, что верил… этакому.

Владлен Михайлович хмыкнул.

– Сюда я вернулся по случаю. Перевели меня. Ну и недалеко оказалось. Интересно глянуть, что и как, все-таки родина, люди близкие. Я знал, что мать моя к тому времени умерла, и супруг ее… и надо было бы на могилки сходить. К старухе опять же. В общем, вернулся я с семьей, а тут Галочка со своим музеем. Она говорила, говорила, а у меня все плыло перед глазами… как представлю, что эти археологи доморощенные в склеп полезли, так прямо ярость накатывает. Нельзя мертвых тревожить… потом она нас в музей повела. Она гордилась собой, показывала осколки чужой жизни… и портрет… откуда взяла? Моя прапрабабка была красавицей, но не в этом дело, а в том, что глядела она на меня! Живая, и с презрением глядела, мол, как я допустил такое… а клинок лежал в витрине…

Поднявшись, Владлен Михайлович подошел к портрету.

– И на него она смотрела. Я сразу понял, что должен сделать, только… струсил, наверное. Я же был советским человеком, лишенным исторических корней, не верящим в мистику… отступил. И тогда она забрала моего сына.

Он вздохнул и добавил:

– Обоих сыновей. В тот приезд я встретился с Райкой. Она почти спилась, но как-то держалась, не иначе чудом. Заявилась клянчить денег, потом плакаться начала, что я, мол, бросил ее, беременную, на произвол судьбы. И мальчонку притащила. Игорек-то старшенький, ему было уже лет пятнадцать, младшенькому – одиннадцать… подслушивать любил. И услышал. А он всегда хотел брата… знаешь, часто дети ссорятся, делят родительскую любовь, эти же двое друг друга встретили… княжна свела, не иначе.

Или он привык все беды на княжну валить.

– Игорек предложил музей спалить…

– Почему?

– Я… рассказал им про княжну, про наше наследие, про то, что нельзя тревожить могилы. Не знал, что мальчики примут историю так близко к сердцу.

Он слезливо вздохнул.

– Я бы не позволил им, а они ни слова не сказали… Игоречек с огнем баловался уже… он хоть старшенький, а слабее, ведомый. Вот Валерочка – дело иное, но брата любит. С сестрой никогда взаимопонимания не было.

– Они подожгли музей?

– Верно, Женечка. Сперли керосина бутыль, спички. Взломали сначала, забрали клинок и портрет из рамы вырезали. Варварство, но мальчики не желали княжне зла. Мои мальчики хорошие, это все проклятье…

Его прервали шаги.

И голос.

– Папа, не надо с ней разговаривать, – этот голос заставил Женьку вздрогнуть. – И не расстраивайся. Все будет хорошо. Ты же мне веришь?

Человек в маске быка.

– Не стоит убегать, – строго сказал человек. – Твое время еще не пришло.

Два дня, проведенные в поместье, прояснили некоторые детали, каковые прежде казались Натану Степанычу незначительными. Впрочем, за жизнь свою, нелегкую, но и не сказать, чтобы пролегавшую по мукам, он не раз и не два убеждался, что такие вот незначительные детали весьма и весьма важны. И сейчас Натан Степаныч, закончив писать письмецо для начальства, потянулся.

Старые кости ныли к перемене погоды.

Никак дождь собирается. Денек-то солнечный, ясный, на небе – ни облачка, и только летает по двору белый одуванчиковый пух. Натан Степаныч вышел во двор, полной грудью вдохнул пряноватый, напоенный многими запахами, средь которых особо выделялся терпкий, травяной, воздух.

– Не подскажешь, где Петра найти? – поинтересовался у дворовой девки, что, сидя на крылечке, лузгала семечки. Подняв на гостя осоловелые полусонные глаза, девка сказала:

– На конюшне… – сплюнув под ноги, добавила: – Ирод. Посадите уж его, дяденька…

– Посажу…

Если получится… след был, и Натан Степаныч многое выяснил, вот только хватит ли этого, чтобы отвадить от усадьбы падальщиков…

Петр и вправду нашелся на конюшне. Старая, но добротная, с крепкой крышей, со стенами, проконопаченными белым болотным мхом, она бы простояла многие годы. Внутри пахло свежим сеном, подводу которого сгружали тут же, закидывая вилами наверх, и старый конюх топтался, утрамбовывая. Переступали, всхрапывали лошади в денниках, рокотали голуби.

– Добрый день, Петр, – Натан Степаныч поклонился, но ответа не получил.

С самого первого дня братья прониклись к гостю искренней нелюбовью, точно чуяли его намерения докопаться до истины. И если выставить Натана Степаныча из усадьбы никак не могли, то всяко подчеркивали ту пропасть, каковая лежала между ним и людьми благородными.

– Мне бы побеседовать с вами… приватно.

Петр нахмурился и, хлопнув стеком по голенищу сапога, буркнул:

– Мне некогда.

– Да неужели? – Натан Степаныч оперся о перекладину и, вытащив из кармана горбушку хлеба, сунул лошадке. – С детства коней люблю… у моего деда было с полдюжины, не чета вашим, конечно, рабочие все, здоровые… но все одно катали нас, детей.

– Мне это не интересно.

– Понимаю. Спешите. Сообщника проведать? Убедиться, что не наговорил отец Сергий лишнего?

– Что?

– Не наговорил, – поспешил успокоить Натан Степаныч. – Но это пока лишь уверен в своей безопасности. Ему-то в отличие от вас бежать некуда…

– Что вы несете?

– Я не несу, как вы изволили выразиться. Я рассказываю о некоторых своих наблюдениях. Ну и о выводах тоже. Вам первому, к слову, и рассказываю. Так вот, отец Сергий – личность ничтожная, пустая и трусоватая. Зря вы с ним связались. Это он в разговорах смелый, а как дело следствия коснется, тут-то пустая его натура и выползет… вот увидите, надо чуть надавить…

– Я вас не понимаю.

Поджатые губы. И взгляд недобрый, нервный, полыхнул и погас.

…Главное, чтобы телеграммка, которую Натан Степаныч еще накануне с мальчишкой на станцию послал, дошла вовремя. И чтобы начальство к просьбе отнеслось с пониманием. И чтобы успел Гришка добраться… и верно, следовало бы погодить, но чуял Натан Степаныч – не осталось у него времени.

Ныли кости. Близилась гроза. А на грозу темные делишки всяк удобней вершить…

– А что ж тут понимать? – притворно удивился Натан Степаныч. – Скажите, чья была идея-то? Ваша? Или он сам таким затейником оказался? К слову, кто первый чистосердечное признание напишет, тому, стало быть, и вера будет. А с нею и судебное снисхождение.

– Что вы себе позволяете?

Петр вцепился в стек, того и гляди, забывшись, полоснет по лицу, злость вымещая.

– Правду. Я вот понять не мог, какая вам-то выгода князя убивать. Оно и верно, вы старого кобеля привели в ярость… как? Ну тут вы сами скажете, чего собакам дают, чтоб дрались люто, до смерти. А ваш братец спускался на кухню за маслом, потом ступеньки мыл. Его видели.

– И обвинят в пристрастии к чистоте? Та старуха сама сверзлась.

– Сама. Неудачно вышло. Вы надеялись, что князь свалится, готовились, а тут старуха… князь же неглупым человеком был…

– Чего вы хотите?

– А разве не понятно? – делано удивился Натан Степаныч. – Хочу я с вами тремя договориться. Скажем, устроит меня рублей этак пятьсот…

– Что?

– Другой кто взял бы дороже, – счел нужным предупредить Натан Степаныч, улыбаясь той своею улыбкой, которую милейшая Алевтина Михайловна именовала мерзейшей. – Скажем, тысячу, но я подумал, откуда у вас тысяча?

– Вы меня… шантажируете?

– Не только вас, заметьте. Но вы можете, конечно, сказать, что я все сочинил, и что от сочинений этих вам лично никакого вреда не будет, что я могу их на бумаге изложить, присовокупивши показания свидетелей, отправить начальству своему, пускай уж оно решает, что с вами делать.

Тихо стало. Голуби воркуют, лошадка в деннике топчется, высовывает морду и тянется к Натану Степанычу, выпрашивая уже не столько хлеб, сколько ласку.

– И быть может, вы окажетесь правы, и нашел я не так уж и много, и начальство, оценив все, решит делу хода не давать, скажет, что нет у меня доказательств веских вашей вины… однако, может статься, все сложится иначе. Ведь мой-то начальник с покойным князем некогда приятельствовал, и весьма высоко его ценил…

Натан Степаныч замолчал, позволяя додумать остальное.

Петр не спешил заговаривать. Он стоял, похлопывая стеком по голенищу сапога, хмурился, глядел исподлобья, с презрением, с ненавистью…

– Пятьсот рублей, значит?

– Именно, дорогой… именно…

…Павел отыскался на заднем дворе, он сидел в старом кресле, наблюдая за курами. Он был пьян и неряшлив, в расстегнутой рубашке, босой, с запыленными ногами.

– А… з-заступничек! – Павел взмахнул бутылкой, в которой оставалось едва ли на треть мутного, весьма характерного вида напитка. – С-снизошли до простых смертных.

– Доброго вам дня.

– И вам. Садитесь. Выпейте со мной! А то мой братец, паскуда этакая, отказался. Представляете? Я к нему со всею душой… нараспашку, можно сказать, а он отказался.

– Нехорошо с его стороны, – Натан Степаныч бутылку принял и, присев рядом, сделал вид, что глотает.

– От! Другое дело! Сразу видно – хороший вы человек…

– А вы?

– И я хороший, только неудачливый… гроза будет, – совсем иным, трезвым голосом добавил Павел. – Вы гроз боитесь?

– Нет.

– И я нет. А Лизка наша – боится. До умопомрачения.

Он захихикал и прижал к губам палец.

– Но тише. Это тайна… она думает, что никто-то не знает. Но в этом доме тайн не сберечь… кто-то да видел… кто-то да слышал… вот вы знали, что я масло на лестницу пролил?

– Случайно.

– Конечно, случайно! На конюшню нес. Копыта мазать… чтоб блестели…

– Сейчас придумали?

– А то, – Павел смотрел со злым весельем. – Сами посудите, не могу же я сказать, что пролил нарочно, желая, чтоб мой дорогой дядя шею себе свернул…

– А вы желали?

– Да вы что! Как можно человеку смерти желать?! – он засмеялся, запрокинув голову. – Нет, Натан Степаныч, не желал я. Лучше от него зависеть, чем от нашей дорогой Лизки, которая притворяется нежным цветочком, а на деле – та еще сколопендра. И все ж таки гроза… я вот грозы люблю, знаете ли…

– Вы сговорились с отцом Сергием, чтобы князя извести, – Натан Степаныч зябко повел плечами, потому как на подворье этом стало вдруг холодно. Он и вправду ощутил приближение грозы, ледяное дыхание ветра, волглое марево тумана, который того и гляди расползется, затапливая и дом, и двор. – А затем и Елизавету Алексеевну…

– И для чего же?

– Чтобы имение продать и поделить. Оно ведь церкви отойдет… думаете, отец Сергий с вами поделился бы?

– Как знать, – меланхолично заметил Павел, потягиваясь. – Он та еще паскуда в рясе… но вы ничего не докажете…

– Посмотрим. Может, я и доказывать не возьмусь… за небольшое вознаграждение.

– Насколько небольшое?

– Пятьсот рублей.

– На старость?

– А то, – Натана Степаныча покоробила снисходительная улыбочка Павла, – старость – она ведь близка. Этак, бывает, живешь-живешь, а тут раз и жизни этой конец виден, и начинаешь задумываться о том, как прожил-то ее, и приходишь к разумению, что прожил дерьмово, греховно… и если грехи-то еще выйдет отмолить, то вот, скажем, иные дела, материального плану, поправить куда как сложней.

Павел кивнул и к бутылке потянулся.

– И тем дороже каждый шанс…

– Пятьсот, значит… – сказано было с насмешкою.

– Пятьсот, – подтвердил Натан Степаныч. – И ни копейкой меньше. Ежели вы думаете, что доказательств ваших шуток у меня нет, то зря. Имеются показания, которых при желании хватит, чтобы и вас, и братца вашего упечь. Начальство-то мое очень о приятеле своем горевало…

Натан Степаныч поднялся.

К отцу Сергию он не пойдет, дождется вечера, а там… там либо преглупая затея его, которая простительна была бы человеку молодому и бедовому, удастся, либо… с другой-то стороны, он начальству отписался, изложил, все как есть, а уж там пусть решает. И в кои-то веки порадовался Натан Степаныч, что не имеет он ни жены, ни детей, значит, и не осиротит никого.

Время до вечера тянулось медленно.

Елизавета Алексеевна вышивали.

Петр, оседлавши каурого жеребчика, носился по полям.

Павел тихо пил…

Натан Степаныч, глядя на часы, томился ожиданием. Прежде-то проще давалось, ныне же мучило осознание совершаемой ошибки. А если и вправду она? Темнокосая, темноокая женщина, что склонилась над вышивкой? Ловко мелькает игла в тонких ее руках, тянет за собой нить, выплетая удивительный узор. И хороша княжна, хороша… бледная, несмотря на природную смуглость, отстраненная… женщина-призрак…

Ей-то выгода имелась…

И все же…

– Пойду прогуляюсь, – Натан Степаныч перекинул через плечо пиджак.

– Гроза скоро, – не отрывая взгляда от вышивки, сказала Елизавета Алексеевна.

– Ничего, гроз я не боюсь. Небось, не сахарный, не растаю. А вот воздух перед грозою особенный. Моя матушка его медовым звала, говорила, что дюже полезен он ото всяких болезней…

Княжна рассеянно кивнула, думая о чем-то своем, и многое бы отдал Натан Степаныч, чтобы заглянуть в ее мысли. Но нет, далее смотреть на девицу было неприлично, и он вышел во двор.

Тишина.

Воздух и вправду медовый, плотный до того, что не дышится – пьется. Небо серое, с прожилками, будто каменное. И желтый кругляш солнца все еще слепит глаза. Громыхнуло, но пока еще далеко.

Выбравшись за ворота, Натан Степаныч прошел по тропиночке, которая была хорошо ему знакома. Он спускался осторожно, то и дело останавливаясь, якобы дух переводя.

Жарко-то как.

Неспокойно. И кожа испариной покрылась. Рубашка вовсе к телу прилипла, оттого и морщит при каждом движении. Неприятственно.

Тропа пересекла лужок, над которым еще витали упрямые пчелы, и свернула в лес. Здесь было мрачно, прохладно. И тени вокруг, тянутся, идут по следу стаей борзых псов. Поневоле начинаешь щупать револьвер, который здесь, в кармане, надежной защитой, но… в зыбком предгрозовом мире нет ничего надежного. И гулкий раскат грома – словно смех кого-то, кто прячется за каменными твердынями туч.

Не от Бога.

Нет, никогда Натан Степаныч не отличался особой набожностью. В церковь, конечно, заглядывал, особенно по праздникам, молился за родителей, за родственников, но и только. Собственная душа его не испытывала той тяги к Всевышнему, которую иные полагали благодатью. И теперь в лесу, за старою усадьбой, Натан Степаныч впервые испытал нужду в Боге.

И взмолился.

Он знал и «Отче наш», и иные молитвы, однако сейчас они показались ему неуместными, чужими. Он обратился к Творцу Вседержителю с обычной своей прямотой, прося не защиты, но справедливости.

Разумения.

Грохот грома был ответом. И темнота, которая разом опустилась на землю, точно тучи эти рыхлые расползлись под собственною тяжестью. В темноте столпами древнего храма проступали стволы сосен, и запах живицы – чем не ладан?

А небо расчертила молния.

Белая.

– Ах ты ж! – ледяная капля упала за шиворот, отрезвляя. И разом сгинули страх, неуверенность и несвойственный прежде Натану Степанычу трепет душевный.

Гроза началась.

И следовало бы дойти по тропе до самого края ее, до кладбища и дома отца Сергия… и Натан Степаныч, натянув пиджак – слабая защита от дождя, – решительным шагом двинулся прочь. Он шел и насвистывал развеселую песенку, окончательно успокоившись.

Что бы ни было, пусть случится оно.

Дойти ему не позволили.

Темнота вдруг расступилась, рассыпалась на осколки, выпустив уродливую фигуру. Сперва Натан Степаныч принял ее за коряжину, бывают же в сумерках этакие коряжины, которые видятся живыми? Однако они неподвижны, а фигура раскачивалась и приближалась.

Медленно…

…Огромная какая, выше обыкновенного человека.

…Ходули взяли?

…Уродливая… здоровущая бычья голова с рогами, каждый величиною с клинок… и фосфором, окаянные, рога покрыли… и шкуру саму. Жуткий вид, для человека суеверного, надо полагать, вовсе невыносимый… а сердечко у князя шалило… вот и не выдержало этакой встречи.

Натан Степаныч стиснул рукоять револьвера и остановился.

Он надеялся, что выглядит достаточно напуганным. Кто бы ни скрывался под бычьей шкурой, он рассчитывал на страх… не стоит обманывать чужие ожидания. И Натан Степаныч попятился.

Человек, а он нисколько не сомневался, что чудовище это – суть человек ряженый, вот только который из двоих братьев? – двинулся вперед. Он наступал медленно, верно, собираясь обратить незваного гостя в бегство… а там? Нить, натянутая поперек тропы?

Или что понадежней?

К примеру, второй братец, который догонит и камнем по голове приласкает? А после уложит тело, будто бы Натан Степаныч сам упал? Глупая затея, так ведь и братья-то умом особым не отличаются… шутники…

– Хватит, – отступать Натану Степанычу надоело, а то ведь глупость глупостью, но без головы остаться легко, у шутников на это куражу достанет. – Стой, а то…

Молнии прочертили небо, выхватив чудовище. И озаренное призрачным грозовым маревом, оно и вправду выглядело противоестественно, отвратительно до того, что Натан Степаныч, зная все об этой вот шутке, невольно содрогнулся.

Бык не намерен был отступать.

И револьверный выстрел потерялся в раскате грома. А зверь, сотворенный уродливой человеческой фантазией, рухнул на землю и заверещал тоненько, жалобно…

– Вот же…

Бык покатился, прижимая руки к животу…

…А целил Натан Степаныч в ногу. Не повезло. Однако угрызений совести он не испытывал. И, оказавшись рядом с телом, сдернул отяжелевшую от воды бычью шкуру.

– Братец твой где? – спросил у визжащего Петра.

Бледен. И долго не протянет с этакой-то дырой в животе… нехорошо вышло, но Натан Степаныч надеялся – поймет его начальство. И одобрит. Посадить эту парочку по закону и вправду не получилось бы, а вот тут… откуда-то сзади донесся истошный крик, который, впрочем, оборвался резко.

– Там, значит, – Натан Степаныч сунул свой пиджак раненому, велев. – Прижми к животу.

Кровь не остановится, да и рана была нехорошей, но… не до раненого.

С чего кричали-то?

Гришка, шельмец, успел. Он стоял над тропой, спрятавши руки за спину, и разглядывал тело, что лежало поперек тропы.

– Натан Степаныч! – Гришкин бас перекрыл очередной раскат грома. – Я ж вас едва не потерял! Что вы такого придумали! А ежели б я опоздал? Знаете, как спешил? На скором! А там лошадь в конфискацию взять пришлося… и Михаил Александрович дюже гневались, что вы сами решили этакое дело сотворить…

– Что с ним?

Павел был мертв, чтобы понять это, не нужно было прикасаться к телу. Неловко вывернутая голова и белое пятно лица, омытое дождем… руки раскинул… не камень – увесистая палка с гвоздем…

– Так это… он за вами шел! Я сперва, но я в отдалении…

– Молодец.

Гришка осклабился. Батька его знатным охотником был, оттого и умел Гришенька, молодой, лихой, ступать бесшумно, что рысь. В лесу-то его и зверь, не говоря уже об обыкновенном человеке, не почует. Крался тенью, приглядывал.

– И вот смотрю, он идет… ну чисто по следу. А потом раз и остановился, стало быть поперек тропы… возится чего-то…

Натан Степаныч присел.

Веревка, так и есть… и ведь, паразит этакий, додумался черным веревку покрасить, чтоб не выделялась. Значит, готовился. И ежели бы не свезло Натану Степанычу с грозой, то, стало быть, придумали бы, как из дому выманить в сумерках. Пригласили бы, скажем, на переговоры к отцу Сергию… сказали бы, что у него есть те самые заветные пятьсот рублей…

– И чего теперь, Натан Степаныч? – Гришка переминался с ноги на ногу. – Я ж его пальцем не тронул! Я и не показывался вовсе… просто там закричали… а потом выстрел… это вы стреляли?

– Я.

Павел, небось, позабыл, что Натан Степаныч оружие при себе носит.

– Ну этот-то дернулся, а глина скользкая… он с тропы скатился и…

…Шею свернул.

Катиться недалече, а шею свернул.

Не повезло.

Бывает и такое. Натан Степаныч, глянув на небо, перекрестился. Справедливости он хотел? Что ж, выходит, услышал Господь молитву, снизошел до дел земных.

– Этого оставь, после заберут, – сказал Натан Степаныч, с колен подымаясь. – Идем, там раненый…

…Которому тоже не повезло.

– …Допросить надобно.

Спорить Гришка не стал.

Раненый был еще в сознании. Он лежал, прижимая к животу грязный мокрый пиджак, и поскуливал.

– Эк вы, Натан Степаныч, его-то… – покачал головой Гришка, подхватывая несчастного на руки.

– Так… случайно вышло.

И вправду случайно, не желал Натан Степаныч никому смерти, да и не выгодна она была. Шли быстро, а все одно чувствовалось – не донесут, не успеют, и выбравшись на лужок, Натан Степаныч велел помощнику:

– Клади на землю.

Гроза, плеснув на землю скупым дождем, отступала. Полосовали низкое небо молнии, гром гремел, но так, скорее для острастки, чтобы не забывали люди – и над ними сила имеется. Земля размокла, пахло цветами, травами, и, наверное, горько было умирать этакой-то ночью.

– Ну что, Петруша, – сказал Натан Степаныч, склоняясь над телом. – Нехорошо оно получилось?

Раненый открыл глаза. Был он бледен, дышал, но часто судорожно.

– Она все…

– Княжна?

– Она… виновата…

– Вас подговорила?

Гришка отступил, не мешая разговору.

– Нет… – верно, Петр понял, что не стоит лгать на пороге бытия иного, при скорой-то встрече с Господом. И без того хватает грехов на душе его. – Н-не… п-подговаривала… красивая, правда?

– Красивая, – согласился Натан Степаныч.

– Из-за нее все, – Петр облизал губы, попросив: – Отпустите грехи?

– Отпущу.

Хоть и не священник, но ведь сказано, что раскаяние – главное, а уж остальное – Господу в руки.

– Вы князя убить пытались?

– Да.

– Собаку натравили?

– Да, – говорить Петру было тяжело, и Натану Степанычу приходилось наклоняться низко, чтобы расслышать тихий его голос.

– И лестницу маслом намазали?

– Да.

– Что еще?

– Пугали… она про быка… про Минотавра… историю… клинок ее, который матушкин… ведьмовской… и мы решили…

– Создать чудовище?

– Да… не хочу умирать.

– Никто не хочет, Петрушенька. Не бойся, больше не будет боли… просто как-то вот вышло оно, неудачно. Что ж вы про оружие не подумали-то? Я ж, чай, не князь, человек простой… могилу вы разоряли?

– Да и… он…

– Отец Сергий?

– Да.

– С самого начала участвовал?

– Он… князя… ненавидел… он хотел поместье… а князь жил… у него сердце… никому не говорил, но доктор… исповедоваться… и отец Сергий спрашивал… отвечал… он говорил, напугать надо, тогда и сердце… оно слабое совсем… он после кладбища слег…

– Только не умер.

– Да.

– И вы с братцем поняли, что этак князя долго изводить можно, и решили иное попробовать. А когда не вышло, испугались. Он ведь не дураком был, верно?

Дыхание становилось прерывистым. Ай, до чего нехорошо вышло, до чего несвоевременно. Нет, Натан Степаныч если и жалел погибших братьев, то жалостью обыкновенной, человеческой, которая не отнимала у него понимания, что неспроста эти двое погибли, по собственной, стало быть, вине. И на руках их кровь, и души темны, но ему ли, человеку, иных людей судить?

– Д-да… Сергей велел затихнуть… к нему дядя приходил… грозился следствием…

– Отчего ж не затихли?

– Долги… много должны… грозились найти и… мы хотели… а она мешает… она красивая… но стерва… не верьте ей… она дядю травила… она и нас собиралась… рассказала про быка… идет бычок, качается… идет бычок… идет…

Он вдруг дернулся и вытянулся бездвижною колодой.

– Господи, спаси и сохрани, – сказал Гришка, размашисто перекрестясь. – Вот ведь горе-то какое… и чего делать-то будем, Натан Степаныч?

– В дом нести…

…Тихий дом, будто мертвый. И каждый звук в нем разносится эхом. Неуютное место, преобразившееся разом. Гришка, на что человек простой, ко всяким кунштюкам актерским нечувствительный, и тот застыл, повел головой, чисто пес сторожевой.

– Нехорошо тут, Натан Степаныч, – сказал он, положив тело на пол. Руки стряхнул, и вода с них полетела на ковер.

Сонной девке, которая выглянула из каморки, Натан Степаныч велел:

– Буди княжну. Несчастье приключилось.

И девка, подавив зевок, исчезла. Ждать пришлось недолго, Елизавета Алексеевна появилась, одетая в простое домашнее платье.

– Я не спала, – сказала она с порога. – Не люблю грозы. Боюсь. Нянька моя, помнится, говорила, что грозы – это гнев Господень… он молнии за грешниками шлет.

Взгляд ее рассеянный скользнул по Натану Степанычу, по Гришке, который при виде княжны закаменел, по телу, лежащему на ковре.

– Он мертв? – сухо спросила Елизавета Алексеевна.

– К сожалению…

– Признаться, я опасалась, что убьют вас, а вышло… – она села в кресло и, указав на соседнее, велела. – Садитесь. Рассказывайте. Или вам надобно привести себя в порядок? Вы, кажется, вымокли.

И сейчас, спокойная, отстраненная, она нисколько не напоминала ту женщину, с которой Натан Степаныч беседовал недавно. Куда подевались ее страх и смятение?

Ложь.

Снова ложь, но эту у него не выйдет доказать. И княжна, которая знает это, улыбается.

– Обойдусь и без отдыха, надобно, чтобы с Григорием помощников послали, там и… Павел лежит. Шею сломал…

– Бывает.

Она кликнула ту самую сонную девку и распоряжения отдавала голосом равнодушным, а девка все на тело косилась. Гришка ушел – вернется, конечно, вернется, а Натану Степанычу надобно взять себя в руки, успокоиться, хватит в каждой тени призрака видеть.

– Пожалуй, – княжна поднялась, – поговорить нам следует все же в иных покоях. Пусть телом займутся…

Она вышла, нисколько не сомневаясь, что Натан Степаныч последует за ней. И в иной гостиной, куда принесли свечи, однако свечи эти оказались неспособны управиться с темнотой, Елизавета Алексеевна устроилась на козетке, села прямо, руки сложила на коленях, уставилась черными бесовскими очами.

– За что вы его ненавидели, Елизавета Алексеевна? – Натан Степаныч провел рукой по волосам, стряхивая воду.

Жесткие. И редеют, старость близится, а с нею и понимание, что жизнь он прожил в целом неплохую, хватало, конечно, всякого, но вот такой лютой ненависти испытывать не доводилось.

И слава богу.

– Кого?

– Вашего отчима. Разве он обижал вас? В дом принял. Относился как к родной дочери…

– А с чего вы решили, что я ненавидела Алексея?

Насмешка. Не скажет, не из тех она злодеев, которые, поддавшись минутному желанию, начинают откровенничать о своих злодействах.

– Вы увели его сына из дому, человека, который и вправду вас любил, искренне и безоглядно. Вы подсадили его на опиум, свели с ума… для чего? Поначалу я решил, что дело в наследстве, однако оно не столь уж велико, с вашей красотой и умом, которого, уж извините, матушка ваша была лишена, вы могли бы получить много больше. Значит, не корысть… тогда что? Ненависть. Вы мстили мужу за призрачные обиды, нанесенные его отцом…

– Экая у вас, Натан Степаныч, фантазия…

– Полагаю, если мы отыщем Михаила, он расскажет нам многое…

– Если отыщете… – она улыбалась, более не таясь, уверенная в собственной силе. И эта уверенность, признаться, заставляла Натана Степаныча переживать.

– Вы вернулись с тем письмом, зная, какую боль причинит оно князю, и остались якобы затем, чтобы боль унять. Своим присутствием вы каждый день напоминали ему о том, что родное кровное дитя его оказалось человеком недостойным, гнилым, тогда как в вас князь обманулся… вам нравилось его мучить?

– Мучить? Что вы, – княжна провела ладонью по подлокотнику козетки. – Я оберегала его покой, его здоровье…

– Вы разозлились, когда в поместье вдруг нагрянули родичи?

– Вы об этих двух неудачниках? Естественно, их приезд не доставил мне особой радости. Да и никому здесь. К сожалению, мой отец был слишком добр, чтобы выставить их прочь…

– Но ваши, скажем так, родичи, подтолкнули вас к решительным действиям. Вы вдруг испугались, что если князь умрет, то вы окажетесь на улице. В милость родни вы не верили.

– А вы бы поверили?

– Когда вы поняли, что они собираются убить князя?

– На кладбище. Я ведь говорила, что мы с Сергеем встречались? В тот вечер я была у него… и мы слышали шум… и видели, как эти два идиота лезли в склеп.

– Не остановили?

– Помилуйте, зачем? Моей матушке там места не нашлось, а эту потаскуху… мне было не жаль, – Елизавета Алексеевна вздернула подбородок.

– Не жаль. Вы, наверное, собирались рассказать князю, кого следует винить в произошедшем, надеялись, что в гневе он все же выставит племянников из дома. Но ему вдруг стало плохо, и доктор обмолвился о больном сердце. Тогда-то и возник ваш план.

– Ваши фантазии весьма занимательны. Или я уже говорила это? Но продолжайте, Натан Степаныч. Знаете, в селе меня тоже считают злодейкой, хотя ничего худого я никому не сделала. И да, тот случай крепко ударил по здоровью Алексея. Я же просто побоялась говорить ему, что совершили злодеяние люди близкие. Он ведь племянников любил… а ну как бы сия новость окончательно подорвала бы его здоровье?

– Какая забота.

– Я очень заботливая дочь.

– Не сомневаюсь… настолько заботливая, что поручила Сергею поговорить с… родственниками. Предложила план… простой план, который подразумевал, что они избавляются от князя и получают поместье. И Петр, и Павел не особо умны, они поверили. Да и выхода иного не имели. Вы же получили людей, на которых, если возникнут подозрения, можно свалить вину.

Елизавета Алексеевна молчала.

Улыбалась и молчала.

Страшная женщина, но если и будет наказана, то не судом человеческим. Натан Степаныч отдавал себе отчет, что она, черноглазая ведьма, чересчур умна оказалась. И единственный пособник ее, который способен пролить свет на происходившее в поместье, будет молчать. Слишком много он теряет… и слишком мало есть у Натан Степаныча, чтобы предъявить серьезное обвинение.

– Ваши сообщники оказались не только неумны, но и неудачливы. К слову, князь не показывал вам своего письма. Вы прочли его сами, имея доступ ко всем комнатам этого дома. Вы же и до завещания добрались, весьма порадовавшись этакой предусмотрительности приемного батюшки. Вы же поили его, подсыпали в еду травы, которые должны были бы подорвать и без того слабое здоровье… вы действовали исподволь, заслоняясь другими людьми, не спеша… наверное, вам нравилось его мучить, верно? И в ту ночь вы знали, что князь пойдет за вами. А за ним – эти двое ряженых… со шкурой и веревочкой своей… и одного я не могу понять, Елизавета Алексеевна, за что вы так его ненавидели?

Ответа на свой вопрос Натан Степаныч не получил.

– Я вам очень благодарна, – сказала княжна с улыбкой. – Вы помогли разобраться в этой ужасной истории… и теперь я могу быть спокойна за душу моего отца… и за вас помолюсь, Натан Степаныч. Долгих вам лет…

Наутро усадьбу пришлось покинуть.

– Что делать будем? – шепотом поинтересовался Гришка, после ночных приключений чувствовавший себя крайне неудобственно.

– Ничего, – также шепотом ответил ему Натан Степаныч. – Вещи собирать и домой…

…Начальству он отчет предоставит. И с Божьей ли помощью или же по воле случая, но виновные наказаны… а княжна… то ли и вправду ошибся он на старости лет, то ли кара ее еще впереди: не судом земным ее судить, а в вышние судьи Натан Степаныч не стремился.

Уезжал он со странным чувством потери, пустоты, которая вдруг появилась в груди, не то чтобы мешая, скорее уж ввергая в непонятную прежде тоску. Все-то вокруг гляделось серым, унылым… и подумалось, что этакая жизнь никчемная не стоит того, чтобы за нее держаться. Возникло почти непреодолимое желание взять револьвер, хороший, наградной, с витою надписью на щечках рукояти, взвести курок и сунуть дуло в рот, разом обрывая пустое свое существование.

Натан Степаныч зажмурился и потряс головой.

Экое диво. Никак и ему, крестьянскому сыну, довелось столкнуться с заморским сплином, сиречь хандрой. Глядишь, был бы послабей и поддался б искушению. Но нет, Натан Степаныч приосанился, кинул взгляд в окно, за которым проплывала череда воздушных березок, и сам себе сказал:

– Жизнь хороша…

– Чего?

– Хороша, говорю, жизнь, когда жить любишь…

Не будет он самоубиваться, глупость сие неимовернейшая, но вернется в квартирку свою, велит хозяйке чаю подать и сядет за стол отчет писать… а может, и не отчет, может, историйку навроде тех занятных, которые издают на серой бумаге… почему бы и нет?

Чай, грамотный, и историек подобных в практике его случалось… важное, что? Драматизму поболее и главного героя сделать не болезненным стариком, а молодым и красивым парнем, допустим, как Гришка… ретивым, опять же… с чутьем и пониманием… и героиню, чтоб роковая женщина, прям как княжна Тавровская, черноглазая, чернокосая и с трагическою судьбой. Людям, как успел понять Натан Степаныч, трагические судьбы весьма по нраву…

Он щурился, слушал мерный перестук колес и сочинял свою историю…

Он не появлялся очень долго, и Анечка почти поверила, что про нее забыли. Она снова и снова мерила камеру шагами. Она трогала платье, выковыривала жемчужинки и считала глотки воды.

Оставалось немного.

Хотелось пить. И есть тоже. В животе урчало… и наверное, это тоже страшная смерть.

Любая смерть страшна.

Анечка умирать не хочет, а хочет домой, к маме… к подружкам, пусть прежде они и казались глуповатыми, ничего-то в жизни не понимающими… к учебе тоже… и просто жить. И когда наверху открылась дверь, Анечка едва не расплакалась от облегчения.

А он пришел не один. Минотавр спускался первым, а за ним шел… тот, другой, который встретил Аню в кафе. Он вел женщину, выкрутив ей руку, и женщина кривилась от боли, но молчала.

Молоденькая. Рыжеволосая. Волосы растрепались, повисли вокруг лица прядками-пружинками, при каждом движении вздрагивают. Тот другой подмигнул Анечке, как старой знакомой.

– Моя, – раздраженно заметил Минотавр.

– Твоя, – мужчина взгляд отвел. – Но что-то ты долго ее держишь… с остальными управлялся быстрей…

– Не твое дело.

Мужчина захихикал и, выпустив руку женщины, толкнул в спину.

– Не мое… конечно, не мое… но со второй ты мне поиграть позволишь?

– Потом.

– Потом… да… потом… потом, Женечка, мы с тобой встретимся и проведем вместе удивительную ночь…

Он отступил к двери, но был остановлен вопросом:

– Игорек, это ведь ты Сигизмунда убил?

Игорек… правильно. Их двое. Игорек выходит на охоту за наивными дурочками, вроде Ани, а Минотавр скрывает лицо под маской.

– Я… – он не стал отрицать. – Сигизмунд – скотина. И папу шантажировал. А шантажисты долго не живут… дураки в принципе долго не живут. И еще любопытные, Женечка.

Он ушел, поднимался по лестнице вприпрыжку и насвистывал что-то себе под нос…

– Я пить хочу, – сказала Анечка, глядя на Минотавра. – И есть… я очень сильно хочу есть… ты забыл про меня, да?

– Нет.

Не плакать. Мужчинам не нравятся женские слезы, и Анечка изо всех сил пыталась сдержаться.

– Не уходи… – она шагнула вперед и почти прикоснулась к его руке. – Пожалуйста, не уходи…

– Я вернусь, – пообещал Минотавр, погладив ее. – Очень скоро. Что тебе принести?

– Не знаю… чего-нибудь… а шоколадку можно? Я очень шоколад люблю…

– Какой?

– Любой.

Безумный разговор, но, наверное, она, Анечка, что-то да значит для него, если Минотавр спрашивает про шоколад. И тогда, выходит, у нее получается…

– Ты… давно здесь? – спросила рыжеволосая, когда Минотавр ушел.

– Давно. Наверное, – Анечка села в свой угол и обняла колени.

Она и рада и не рада была появлению соседки. С одной стороны, не так страшно…

…И он обещал, что скоро вернется.

С другой, а если ему рыжая понравится больше Анечки? Что тогда с Анечкой будет? Нет, нельзя думать о плохом…

– Евгения, – представилась рыжая.

– Аня…

– Меня искать будут. Уже ищут… и найдут.

Она сказала это с такой уверенностью, что Анечка позавидовала. Она тоже хотела верить, что ее будут искать и найдут, но… почему-то не получалось. Наверное, слишком много времени она провела в этом белом подвале.

– Расскажи о… них, – попросила Женька.

– Что?

– Все, что знаешь…

…Знала Анечка не так уж много.

Иван разговаривал по телефону.

Ночь за окном. Душная, летняя, а он, беспокойный, опасается открывать окна. Стрекочут сверчки, поет соловей, но где-то далеко, отвлекая от разговора, который идет вовсе не так, как Ивану хотелось бы.

Вопрос-ответ.

Старая игра, в которой главное – правильно задать вопрос. А у него получается плохо. Но старый приятель терпелив. Лара вертится рядом, слушает, на кошку бродячую похожа, разве что не трется о ноги, но того и гляди – замурлычет. Глаза-глазища следят за Иваном неотрывно, и жутковато от этого взгляда…

– Так, давай сначала… Валерий Владленович… Владленович, – он остановился, зацепившись за отчество. – Валерий Владленович… а отец его случайно не Владлен Михайлович… не случайно? Конечно, не случайно, это я не так выразился. Отец, да? Хорошо… а почему фамилии разные? Нет, я знаю, что ты не гадалка… ага, по матушке… странно, но не запрещено…

Владлен Михайлович.

Милый старик, точнее не старик, поскольку его проблема отнюдь не стариковской была, напротив, мужчина в самом расцвете сил… и любовница… а была ли та любовница? Почему Иван поверил в ее существование? Потому что изначально решил, будто Владлен Михайлович – жертва, а Сигизмунд – сволочь… нет, он сволочью был, этого не отнять, однако и жертва оказалась не столь невинна.

Ловко его.

Заметил. И пригласил. И в приступе откровения рассказал все, как есть. А Иван поверил…

– А вообще его проверить можешь? На какой предмет? Да я не знаю! На все предметы… и Валерия этого… а фото есть? Да сойдет и то, которое на документы… и ничего страшного, нам просто посмотреть… да, жду…

Он отключился и, опершись руками на широкий подоконник, вздохнул.

– Я дурак?

– Не знаю, – сказала Лара, присаживаясь рядом. Она забралась на кушетку с ногами и колени обняла, прижала к груди. – Тогда и я дура. Я ничего не понимаю.

– И я… пока… погоди, он скоро перезвонит…

Ждали. Ивану хотелось шепнуть ей на ухо, что теперь все будет хорошо, что чужие тайны останутся здесь, в Козлах, а в городе начнется иная, светлая жизнь.

А он молчал.

И слушал сверчков, соловья и жаб на пруду, которые разорались неимоверно. Идиллия почти. Семейная…

– Антонина сказала, что я цепляюсь за свои страхи, – Лара потерлась носом о руку, – что сама их не отпускаю, потому что не знаю, как без страхов жить дальше.

– А ты не отпускаешь?

– Наверное…

И снова тишина. Голос сердца, которое дергается, екает, болезненно отдавая под лопатку. Его, сердце, нужно будет проверить…

И телефонный звонок раздался одновременно с тихим стуком в окно. Трубку Иван взял, к окну прильнул.

– Ванька, – из черноты ночи выплыла черная фигура. – Разговор есть. Срочный.

Вовка.

Черный, изгвазданный в грязи, Вовка… и не стал дожидаться, пока Иван дверь откроет, забрался на подоконник, перевалился и отряхнулся по-собачьи, разбрызгивая не то землю, не то влажную речную тину.

– Сейчас, – попросил Иван, трубку прижимая. – Я сейчас…

Вовка кивнул и, присев на корточки, уставился на Ларку. Смотрел долго, весь Иванов разговор, который вновь получился смятым.

– Было у царя два сына… – пробормотал Иван, отключаясь.

Фото прислали.

А не похож совсем на Владлена Михайловича. Худой, если не сказать – изможденный, с острыми скулами, с жестким подбородком, с четкой линией губ. И Лара, лишь глянув на фото, зажала руками рот.

Значит, он.

– И что за погань? – Вовка тоже посмотрел и нахмурился.

– Валерий Владленович, младший сын Владлена Михайловича. А старший – Игорь Владленович… ты его знаешь, – Иван потер виски, понимая, что голова его вот-вот треснет от боли. – Правда, отчество он сменил уже во взрослом возрасте, в знак, полагаю, уважения, к родному отцу…

– Вот падаль, – восхитился Вовка, а потом тихо добавил: – Он Женьку увел…

– Кого?

– Женьку… она сюда только-только приехала. И на кладбище работала. Сторожем. И жила тоже на кладбище… и короче, она прикольная. Рыжая. И волосы пружинками… это я виноват.

Вовка почесал грязную щеку.

– Я ее к старой усадьбе повел. Ну и отошел по… по надобности, короче, отошел. Там же ж не было никого, а тут раз, и Игорек. Встал. Пистолет к голове прижал и орет, чтоб я выходил.

– А ты не вышел?

– Я не дурак, Ванечка, – Вовка поднялся, медленно преображаясь. И улыбка его разбойная стала вдруг оскалом, треснула маска веселого парня, и выглянувший из-под нее некто был зол. – Я же знаю, что стоило подняться, и получил бы пулю в лоб. А человек с пулей в башке на подвиги не способен. Он вообще ни на что не способен…

– А она как же?

Кажется, Ларе этот вариант по вкусу не пришелся. Вскочила, кулачки стиснула, того и гляди на Вовку бросится, неведомую ей девицу защищая.

– Ее не тронет. Не сразу… заложники – штука ценная, заложниками по пустякам не разбрасываются… а там еще и Владлен объявился.

– Там – это где? – уточнил Иван.

– В старой усадьбе. Короче, я к тебе шел, чтоб, значит, сказать, что туда пойду. И вызови полицию. Пусть едут… я все одно пойду… они меня ждут… а ты полицию вызови…

– Ванька! – пьяноватый голос Игорька заглушил и сверчков, и соловьев, жабы, и те смолкли, уступая сцену новому солисту. – Ванька, скажи, Вовка не у тебя часом?

Вовка прижал палец к губам и покачал головой.

А ведь стоит так, что из окна не видно. И уже не стоит, присев, крадется к открытому окну… не Вовка, нет, Вовку Иван знает хорошо. Вовка – свой парень, мировой и добрый, несмотря на то, что порой дрались в детстве. Всегда готов последнее отдать. И когда из Малиновки приходили пацаны, чтоб Козий луг делить, он стоял, с носом разбитым, раскровавленным, а стоял…

…Но был именно собою, Вовкой, внуком бабы Гали.

У окна замер кто-то другой, безымянный, но опасный. И этот другой внимательно вслушивался в темноту.

– Не у меня, – ответил Иван, к окну подходя. – Не ори…

– Так это… у меня к тебе разговор имеется серьезный, – Игорек толкнул калитку. Он шел не спеша, раскачиваясь, и походку его можно было бы назвать пьяной, только ведь притворство…

– Сиди здесь, – бросил Иван Ларе и дверь открыл. Встал на пороге, показывая, что дальше незваного ночного гостя пускать не намерен.

– Тут это… дело такое, – Игорек остановился. – Мне твоя хозяйка нужна.

– Зачем?

– Так это… обманула она хорошего человека… у него с обману расстройство вышло… по сей день в печали… встретиться желает. Поговорить.

– Лара ни с кем встречаться не будет…

– Это ты зря, Ванечка, – Игорек расправил плечи, пытаясь выглядеть больше, солидней. – Это ты очень даже зря… думаешь, если у тебя деньги есть, то ты тут царь и бог? А я, значит, шваль под ногами? Нет, Ванечка! Я тебе так скажу! Кончились твои денечки…

Пистолет выглядел до отвращения настоящим.

– Что, страшно? – осклабился Игорек. – Давай, Иван, иди в дом… там поговорим…

А Вовки не было. Куда пропал? И что делать Ивану? И вправду разговаривать?

– Твой братец – сумасшедший, – сказал он, отступая. – Но ты-то вроде нормальным был. Как ввязался в это дело?

Игорек пожал плечами и дверь прикрыл. Увидев Лару, осклабился, изобразил поклон:

– А вот и наша мадама. Присаживайтеся, будьте любезны. Скоро Валерка подойдет, кое-что уладит и подойдет… у него ныне новая любовь, но и на старую его хватит.

Лара окинула гостя презрительным взглядом, но спорить не стала.

Присела.

А окно приоткрыто…

– Валерка не сумасшедший, – Игорек устроился на кушетке, велев: – На пол садитесь. И руки под задницу, особенно ты, Ванятка, ты ж у нас борзый… а Вовчик, значится, не заглядывал? Ничего… Валерка его поймает… Валерка очень умный.

– Расскажи.

Ему ведь хочется рассказать, прямо-таки распирает от желания похвастаться, выплеснуть правду, которая никому-то, кроме него, не известна. Столько лет притворялся, устал наверняка, а тут слушатели удобные. Дальше них не пойдет.

Позаботятся.

– А чего рассказывать? Да нечего рассказывать…

И потер пистолетом щетинистую щеку.

…Игорек всегда знал, что в жизни ему недодали. Чего? А всего! Родителей нормальных – отца он не знал, а мать, его родившая, только и умела, что шпынять, поломанной судьбою попрекая, дома хорошего, в котором бы пахло пирогами и вареньем, ну или котлетами… котлеты Игорек очень даже уважал. И толстые розовые сосиски, которые завозили в сельмаг по средам. Только мамаша вечно тратилась на себя, а ему приходилось жрать картошку.

Недодали везения.

И нормальной школы, чтобы вокруг не придурки были, а хорошие парни… друзей… с Игорьком отчего-то никто не желал водиться. Дразнили. Издевались. И в третьем классе, отобрав шапку – ее мамаше принесла какая-то знакомая в тюке ненужной одежды – забросили эту шапку на дерево.

Мамаша потом орала…

Нет, Игорек точно знал, что жизнь его должна была сложиться иначе. И когда в просевшем, провонявшем плесенью мамашкином доме объявился человек в форме, Игорек замер. Оказывается, папаша его не моряк-подводник, не летчик и не капитан дальнего плавания… нет, папаша его, Игорька, военный.

И признать его признает.

Правда, в семью не возьмет, но это из-за жены, у которой своих двое. И если сестрицу, капризную девку в платье с цветочками, Игорек удостоил лишь взгляда, то братец единокровный стал тем человеком, которому он, Игорек, душу открыл.

Братец умел слушать.

И был хорошим, замечательным, тем самым идеальным братом, существованием которого жизнь компенсировала Игорьку все прошлые тяготы.

– Я буду тебя защищать, – сказал Игорек, хотя и был самым слабым в местной школе. Но верил, братца любимого никому в обиду не даст.

А братец, который разговаривал мало, дичился людей и, по мнению их, был престранным существом, улыбнулся и, взяв Игорька за руку, сказал:

– Ты со мной.

С ним.

С ним был, когда Валерка кошек резал. И поначалу противно было, но после ничего, понравилось даже. Игорек представлял, что это не кошка, а скажем, Вовчик, который вечно задирается…

…Еще Валерка раскладывал костры.

Ему нравился огонь, смотреть мог долго…

…А потом он предложил сжечь музей. Из-за княжны и еще, чтобы забрать кинжал, который исполняет желания. Взломать замок оказалось несложно. Вынесли картину, выломав из рамы, и клинок. Правда, тронуть его Валерка не позволил, ну и не больно-то хотелось. Княжна пришлась Игорьку по вкусу, настоящая красавица, черноглазая, со взглядом презрительным… в общем, он сразу как-то уверился, будто и сам княжеской крови. А остальные, те, кто на Игорька внимания не обращал – быдло. И даже факт, что эти, остальные, точки зрения Игорька не разделяли, его нисколько не огорчал. Сердце грела тайна, и тайна придавала самому Игорьку значимость.

Впрочем, пожар не остался безнаказанным. Откуда отец прознал? Догадался ли сам, зная о некоторых особенностях сына… или видел кто? Не важно. Главное, что в дом мамашкин он заявился злым, не стал кричать, но сразу отвесил затрещину, а там и вовсе за ремень взялся. А когда мамашка попыталась влезть в воспитательный процесс, заявил:

– Ему уже есть четырнадцать. Хочешь, чтобы посадили?

Мамашка не хотела, сам Игорек – тем более. Он ведь не преступник! Он историческую справедливость восстанавливал! Про справедливость отец не слушал. А хуже всего, что и трех дней не прошло, как собрался уезжать. И Валерка с ним.

Нет, на отца злости Игорек не держал, понимал, что надобно так, что после пожара Валерка сделался нервозным, все говорил о клинке, о праве, о крови… и кошек стал резать больше, а их в деревне-то, почитай, всех изловили, даже черного дикого кошака, который во дворе ведьмы обретался. И догадайся кто про тихую полянку в лесу, отыщи кошачьи могилы, не миновать Валерке психушки. А Игорек брата сумасшедшим не считал. Странным слегка, ну так оно и понятно – князь, а князья – они иные, чем люди…

И забавы у них отличаются. Это Вовке достаточно нажраться от пуза, хлебнуть дешевого портвейну, который потребляет школьный физрук и делится за рубль-другой, и завалиться храпеть, или еще чего, столь же бессмысленного выдумать, а Валерка – особенный.

Игорек слегка обижался, что самому ему выпало в деревне оставаться, что не взяли его в новую семью, но обида была легкой, невсамделишной.

Валерка обещал вернуться.

И написал письмо.

Игорек ответил… он не говорил о переписке мамаше, которая, получая регулярные денежные переводы – Владлен Михайлович не бросил сына, – вовсе потеряла человеческий облик. Остальным же было все равно. Люди, окружавшие Игорька, с какой-то болезненной настойчивостью повторяли, чтобы он, Игорек, не вздумал сам к выпивке прикасаться, а не то сопьется….

Он ведь не дурак.

Он понимал, что к чему, и от увещеваний этих, за которыми виделись ожидания – когда же он, Игорек, начнет спиваться – становилось тошно. Он закончил школу кое-как, на тройки, и попытался поступить, но срезался. Зацепился в техникуме, однако учиться было тяжело.

Это у Валерки все слету выходило.

Он рассказывал о школе… и о другой школе… о третьей… его переводили, потому что Валерка был, во-первых, умным, а во-вторых, несдержанным. Он честно рассказывал брату о том, как раздражают его одноклассники, туповатые, медлительные люди, как бесит запах их – запах пота, и манеры, и сам вид… как они пытаются задавить новенького, просто потому, что он – новенький. И Валерке приходится драться. Он плохо умел драться, и Игорек, зная это, боялся за брата.

Писал, чтобы бил сразу.

Первым.

И в зубы.

И Валерка бил. Отбивался исступленно, и Владлену Михайловичу приходилось появляться в школе, потому что конфликт – это очень серьезно. Заканчивалось тем, что Валерку оставляли в покое.

Парни.

С девчонками сложней. Они держались рядом, но в стороне, смотрели, оценивали и, оценив, хихикали. Они Валерку презирали, хотя причин для этого не было.

И Игорек писал, умоляя не обращать внимания.

Все девки – дуры, Валерки не достойные. Бабы, кроме княжны, конечно, вообще существа даже не второго – третьего сорта… про сорта Игорек в книге вычитал. И еще про сословные различия. Он полюбил читать, хотя поначалу чтение давалось ему с трудом, он продирался со страницы на страницу, сквозь дебри слов. Он выписывал непонятные и, купив словарь, проверял… заучивал наизусть, правда, порой память подводила, но Игорек старался.

Ради брата.

Чтобы ему, умному, одаренному, не было стыдно за Игорька.

Постепенно связь их крепла. Письма приходили чаще, становясь все более и более откровенными. Валерка писал про то, что родители не понимают его. Отец хочет, чтобы Валерка стал военным, а его от одной мысли о казарме, о чужой, навязанной воле, мутит. И что случаются регулярные головные боли, которые отец полагает пустой выдумкой и пытается лечить ремнем. Валерке же действительно плохо.

Он упал в обморок.

И отец обозвал девчонкой…

Он последний в классе по физкультуре, и отец стыдит, угрожает тем, что оставит в школе, хотя все знают, из-за физры на второй год не оставляют, и трояк Валерке выведут… сестрица дразнится. У нее с физрой все отлично, правда, по математике еле-еле успевает, но математика отца заботит мало.

Игорек утешал, как умел.

Писал про себя, про тихую жизнь, про то, что когда Валерке восемнадцать исполнится, то он, Валерка, станет свободным, самостоятельным. И приедет жить не куда-нибудь, а в Новые Козлы. Мамаша к этому времени, небось, помрет совсем, она вон и так еле-еле живая, пьет беспробудно… зато Игорек работу на стройке нашел, тяжеловато, но платят хорошо. Он деньги откладывает, чтобы Валерке было на что учиться, ему ведь надо, он ведь талантливый по-настоящему, Игорек это понимает. И в городе есть университет… конечно, Валерке в Москву бы, он бы потянул МГУ…

Он мечтал, рассказывая о том, как станут они жить, только вдвоем, без Игорьковой пьющей мамаши, без Валеркиной, которая не пьет, но все равно не понимает сына и не защищает, без сестрицы его, которая занозой в заднице, без отца… как раскопают тайник, который целый, Игорек проверяет его регулярно, и сокровища свои извлекут, портрет повесят в хате, на стене, а клинок Валерка себе возьмет. Мечты эти, на бумаге изложенные, Валерку успокаивали.

А потом нить из писем прервалась.

Игорек ждал неделю.

И две.

И целый месяц, с каждым днем крепло в душе предчувствие, что беда случилась с братом. Он почти готов был сорваться, поехать – ему бы хватило добраться до Владивостока, где отец обосновался. Но тот появился сам.

– Здравствуй, Игорек, – сказал и попытался обнять. За прошедшие годы отец постарел, поредели волосы, пошли сединой. И сам он сделался ниже, меньше.

– Здравствуй.

К этому человеку Игорек не чувствовал ни любви, ни благодарности хотя бы за те ежемесячные переводы, которые позволяли им с мамашей кое-как существовать, когда ее с работы погнали…

– Что с Валерой? – Игорька волновал лишь этот вопрос. И сердце обмерло, потому как понятно, что ежели отец сам заявился, то с Валеркою беда…

И тот замялся, поскучнел, окинув хату взглядом, сказал:

– Присядь. Игорек, дело такое… ты же знал, что у Валеры есть… некоторые странности в поведении… и ему необходим постоянный контроль… мы были у врача…

…Валерка писал о том визите.

И про врача с холодными злыми глазами, и про вопросы его, и про Валеркины ответы, в которых не было правды, а врач, хоть слушал внимательно, обмана не услышал. Игорек еще радовался, как хорошо получилось…

– Он сказал, что ребенок нормальный, что все странности со временем пройдут… – отец вытащил из кармана портсигар. Курил на кухне, не спросивши разрешения, а Игорек сигаретный дым нюхал, говоря себе, что он бросил еще год назад. Валерка просил очень, боялся, что от сигарет Игорек заболеет…

– Мы и ждали… мы просили его… быть осторожней… не ловить кошек у подъезда… домашних не сманивать, а то как-то неудобно перед соседями… он слушался. И мы даже начали думать, что и вправду перерос. Подростки все жестоки, а Валера немного больше… из-за школьных конфликтов. Он ведь слабым был, ты знаешь.

Рыхловатым и нерешительным, как и сам Игорек, пока у него не появился брат, который нуждался в его, Игорька, защите…

– Ты вот, как я гляжу, подтянулся… – отец произнес это с одобрением.

Подтянулся, сбросил жирок, работа способствовала. Мешки с цементом потаскай денек-другой, все лишнее само сойдет. Нет, Игорек не обзавелся внушительной мускулатурой, он был и остался худощавым, но теперь это была худоба жилистого человека, способного взвалить на спину пару мешков и подняться с ними на девятый этаж новостройки.

– Валерка только толстел… почти ничего не ел, а все равно толстел. Гормоны, – отец потер поросший седою щетиной подбородок. – Его дразнили. Били. Он сдачи давал, но его били все чаще… очень уж он был нерешительным.

…А потом случилась беда. В выпускном классе Валерка влюбился. Нет, это должно было произойти рано или поздно, Игорек и сам прошел через унижение первой любви и брата понимал прекрасно. Слушал отца. Злился. Сжимал и разжимал кулаки, понимая, что ничего не способен сделать.

Ах, если бы Валерка хоть словом в письме обмолвился. Игорек предупредил бы его, рассказал, что не стоит женщинам доверять, что они, женщины, все как одна – коварные тупые твари, которым только и нужно, что из человека душу вытрясти… но нет, не написал, и сам Игорек не почуял. Подвело сердце.

Чем грозит любовь к первой красавице школы? Дочери директора местного универсама? Девице наглой, избалованной? Ничем хорошим. Валерка страдал. Таился. Наблюдал издали… фотографировал… отец подарил ему «Зенит», надеясь привить новое, безопасное для общества, увлечение. И быть может, эта любовь прошла бы, как проходит грипп, но Валерке вздумалось признаться.

Он сделал подарок – альбом с фотографиями, который и преподнес, переложив стихами о любви… и все было красиво.

А на следующий день его избили. Били трое, из числа особо рьяных поклонников. Сама же красавица наблюдала за избиением. Валерка неделю лежал в больнице, а когда вышел…

– Он украл кошку этой… дуры, – отец, докурив одну папиросу, принялся сразу за другую, и сигаретный дым щекотал ноздри Игорька, поддразнивая. – А то, что осталось, сложил в коробку… еще один подарок. У девицы истерика… и не только у нее.

Он замолчал и, стряхнув пепел на скатерть, тихо завершил:

– Нам пришлось поместить Валеру в лечебницу…

Он молчал с минуту, вздохнул и произнес:

– Врачи говорят, что прогнозы хорошие… но нужен кто-то, кто будет за ним приглядывать… кто-то, кому он доверяет… как доверяет тебе.

Стоило ли говорить, что Игорек отправился к брату?

Клиника оказалась местом вполне приличным, мало похожим на сумасшедший дом, каковым его себе представлял Игорек. Комнаты-палаты на одного, светлые и чистые. Вежливый персонал.

Внимательный доктор, который долго рассказывал о разрушительной силе Валеркиного разума, о необходимости скорректировать помыслы. Красиво рассказывал. Валерка ему не верил. Он слушал, но поглядывал на брата хитро, порой улыбаясь, мол, мы-то знаем, что это, разрушительное, никуда из разума не денется. Главное, выбраться из клиники.

Не отпускали долго.

Два года, и Игорек почти свыкся с отведенной ему ролью няньки. А Валерка – с сердечной драмой.

– Ты был прав, – сказал он как-то, составляя картину из пластилиновых комков. – Все они – твари…

Потом Валерку выпустили, и надобность в Игорьке отпала. Отец дал денег и сказал большое спасибо, но… Игорек ведь понимает, что в этой семье он лишний?

Понимал.

Уехал.

Валерка писал, но теперь письма были сдержанными. Он рассказывал про новый мир и бизнес, про отцовское недовольство, про упрямство его, про ссору… побег из дома…

Валерка был умным и сумел устроиться…

Игорек не завидовал. Да, сам он жил в старухиной избе, которую кое-как подлатал, и работал на стройке, уже другой, но не завидовал – гордился. Его, Игорька, брат самый умный и самый ловкий.

И отец поймет, когда-нибудь… так и жили, врозь, но связь не ослабевала… и когда Валерку подорвали, Игорек почувствовал. Сон ему дурной приснился. Он маялся-маялся, вспоминая и страх, и боль, которую ощутил, хотя говорят, что во сне ничего нельзя почувствовать, но он, Игорек, чувствовал.

И сорвался. Приехал в больницу, а его не пустили, потому как реанимация – она только для родственников, и в критических случаях.

– Сам виноват, – сказал отец, сплевывая. – С бандюгами связался…

…Он похоронил жену, и дочь лежала в соседней палате, правда, ей-то смерть не грозила, но отец все равно волновался, считал Валерку виноватым, хотя на деле виновной оказалась та стерва, которую Валерка взял себе в жены. Она-то и царапины не получила.

Когда стало понятно, что Валерка выживет, когда его перевели в отделение интенсивной терапии, Игорек расплакался от счастья. Следующие полгода он провел в клинике.

– Я должен ее найти, – Валерка не хотел умирать. Он выбирался, стиснув зубы, заставляя себя жить несмотря ни на что. И тело слушалось.

Восстанавливалось.

А Игорек помогал, чем мог.

Найти? Нашел. В другом городе. Под другим именем. Но нашел ведь. Крашеная тварь, которая едва не убила Валерку… из-за денег, из-за снобизма своего, как та, предыдущая, которая посмеялась над братом… а он – хороший.

Несмотря ни на что, хороший…

– Просто ангел господень, – сказал Иван, глядя на пистолет. Подмывало броситься, как в кино, и ударом кулака сломать Игорьку нос, а пистолет откинуть куда подальше.

Останавливало то, что в жизни Ивану чаще приходилось носы восстанавливать, нежели ломать.

– Он убил ту женщину?

– Не он, я убил, – гордо произнес Игорек и, насупившись, добавил: – Она была тварью! Заслужила!

Тоже безумие, если разобраться, эта его слепая преданность.

– А другие?

– И другие!

– И Лара?

– Она… она сама виновата! Она сбежала!

Игорек заволновался. Он прошелся вдоль окна, толкнул створку, высунулся наружу и так стоял, вглядываясь в ночную темноту.

Куда Вовка подевался? А полицию вызвать не успели…

– Валерка ее любил! – сказал Игорек, останавливаясь напротив Лары. Смотрел на нее, скривившись, с ненавистью, явно испытывая преогромное желание выстрелить. – Он ее подобрал! Знаешь, кем она была? Манекенщицей… подиумная давалка. Все знают, что эти… шлюхи… и она не лучше. Ей только деньги и нужны были. Всем им только деньги и нужны. Я Валерке говорил. Я предупреждал!

– А он тебя не послушал?

– Нет! Он ее… он ее домой взял! И поселил. И вообще заботился… захотел жениться!

Не только преданность, но и ревность, которая и теперь, спустя годы, мучит Игорька. Он разрывается между желанием брату угодить и яростью, что давно точит его.

– А она сбежала, – понимающе сказал Иван. – Неблагодарная.

– Сбежала… спряталась… Валерка расстраивался. Я ему говорил, что надо плюнуть и забыть… а он не смог… не забыл… искать стал… и нашел.

– Нашел, – раздался незнакомый голос, услышав который Лара дернулась и застыла. – Конечно, нашел. И ты не прав, Игорь. Она мне нужна. Она нам нужна. Разве ты не видишь? Сходство просто поразительное…

Он был высок, на голову выше Игорька, и неправдоподобно худ, изможден почти. Он прятал худобу за мешковатой одеждой, но выдавало лицо. Запавшие щеки, обострившиеся, резко очерченные скулы. Злой изгиб губ. И жесткий подбородок.

– Зачем ты ушла, Лара? – спросил он. – Разве я плохо о тебе заботился?

Лара всхлипнула и зажала рот руками, Игорек мелко затрясся, видать, от с трудом сдерживаемого смеха. А за спиной Валерки возникла черная тень. Она появилась как-то и вдруг, и Иван не успел удивиться, но только моргнул, потому что не был уверен, что эта тень в принципе существует.

Не исчезла.

Руки ее сомкнулись на шее Валерки.

Шея хрустнула. И Валерка обмяк… а Игорек, который все-таки рассмеялся, захлебнулся собственным смехом. Он успел вскинуть руку, но и только… рука эта переломилась, выгнулась под неестественным углом, и пистолет выпал.

– Он… – Лара смотрела на тело, лежавшее на полу. – Он… он…

– Умер, – сказал Иван, обнимая ее. – Все хорошо. Он умер. Он больше не вернется…

– Умер…

Игорек визжал и всхлипывал, обняв покалеченную руку, прижав ее к груди, он раскачивался, а по щекам текли крупные слезы.

– Вы… вы за все ответите… вас посадят… убийцы… вы Валерочку… убийцы…

– Самозащита, – спокойно ответил Вовка и, присев у тела, проверил пульс. На взгляд Ивана надобности в этом не было никакой, но Вовке виднее. – Где Женька?

– Ничего не скажу! – Игорек насупился и нос задрал. – Ничего…

– Зря.

Тот, кто пришел ночью в дом, не был Вовкой, старым приятелем и старым же неприятелем, не важно, главное, что человеком знакомым и в чем-то родным, как само это место. Тот, кто присел рядом с Игорьком, был чужим и опасным.

Он коснулся сломанной руки и предупредил:

– Будет больно…

Лара зажала уши руками. Иван же поднялся, но натолкнувшись на холодный Вовкин взгляд, сказал:

– Мы во дворе будем. Не надо ей…

…С этим Вовка согласился.

Не надо. И Лара позволила себя поднять, увести. Она шла, спотыкаясь, не в силах отвести взгляда от мертвеца. А во дворе стрекотали сверчки. И соловей опять распелся. Соловью нет дела до людских проблем. Наверное, и хорошо, что нет…

– Он его…

– Убил, – сказал Иван, обнимая Лару. – И наверное, мог бы иначе, но…

…Не захотел. Вовка не ушел на улицу, в доме остался. И слышал рассказ, и про невесту Иванову, небось, вспомнил, а ведь и кроме нее были…

– Я виновата, – тихо произнесла Лара, утыкаясь носом в его грудь. – Получается, что я виновата… если бы осталась…

– Он убил бы тебя. Замучил до смерти. А потом нашел бы кого-нибудь еще. Он был психопатом, Лара…

…Был. И больше нет.

Потому что Вовка появился вовремя. Он вообще на редкость своевременный человек.

– Нет, ты не понимаешь… я виновата… если бы не я, он Машку не тронул бы… он ведь за мной охотился, а убил ее… за то, что помогла мне, убил… и как теперь мне дальше жить?

– Обыкновенно, – сказал Иван, обнимая ее. – Как-нибудь…

…Потому что он сам виноват не меньше. Упустил. Пропустил. Не заметил… и совесть не отступит. Но наверное, в этом есть свой смысл. Сейчас другое важно – они живы.

В подземелье было сыро и холодно. Женька замерзла почти сразу и не понимала, как эта девушка, в старинном белом платье, еще жива. Платье выглядело грязным, истрепанным. Девушка – безумной. Она говорила что-то о том, что Минотавр на самом деле – несчастный человек, запутавшийся. И ему в жизни не везло с женщинами, предавали… а он – хороший.

Оступился просто.

И когда придет, его надо слушать.

Он принесет еды… и еще воду, потому что без воды человек может прожить куда меньше, чем без еды. И темные глаза девушки блестели. Она плакала, сама не замечая слез.

Аня.

Анна… и она давно в этом подвале. Правда, сама не помнит, насколько давно. Но она привыкла. И Женька привыкнет, если будет вести себя правильно. Анна очень надеялась, что будет и что Минотавру понадобятся две питомицы…

Когда Анна замолкала, то начинала смеяться, и от тихого этого смеха Женьке становилось настолько жутко, что она чувствовала, как сама с ума сходит.

Неправильно это.

– Послушай, – она пересела к Анне и взяла ее за руку.

Рука оказалась ледяной, со скрюченными пальцами.

– Послушай, пожалуйста, меня внимательно. Нас обязательно спасут. Со мной был мой… друг… он сильный и знает, что делать в таких ситуациях… он управится и с твоим… Минотавром, и с остальными. Надо только подождать. Нам ведь не сложно подождать?

Анна кивнула.

Так и сидели. Рядом. И Женька гладила холодную руку Анны, а та всхлипывала и размазывала второй рукой слезы.

– А я тут на кладбище сторожем работаю… – в тишине оживали Женькины страхи. – Тут местное кладбище имеется, очень старое, древнее даже… там княжеский склеп есть. Настоящий! Представляешь?

Анна покачала головой.

Она слушала. И плакала. И все равно слушала, а когда Женька устала говорить, казалось, проговорила целую бездну времени, то сама стала рассказывать. Про соседку по комнате, про мать, которая наверняка уже с ума сходит, а то и вовсе Анну похоронила, про собственную мечту о прекрасном принце, про сайт знакомств и прогулку…

…Они не услышали, как открывается дверь, просто по полу вдруг потянуло сквозняком, и Анна, дернувшись, замолчала. Она смотрела на лестницу круглыми от ужаса глазами, а на губах появилась нервная улыбка. Анна встала, торопливо пригладила волосы…

– Я красивая, да? – спросила она, не спуская взгляда с лестницы.

– Конечно, красивая…

Женьку не услышали. Анна стояла, сложив руки на груди, глядя на лестницу. А тот, кто шел, ступал бесшумно, и Женьке даже показалось, что его вовсе нет…

…Тень среди теней. И только когда тень заговорила, Женька поверила, что та существует.

– Женька, ты как? – спросила тень Вовкиным голосом. – Живая?

– Да.

– Хорошо, что живая… это правильно. Ну что, пошли?

– Куда?

– Куда-нибудь, Женька, отомри…

Отмерла. И бросилась к Вовке, обняла, прижалась. Он был грязным и пах тиной.

– Все хорошо, Женька, все хорошо… закончилось уже…

– А…

– Умер… жалость какая.

– Нет! – Анна вскочила. – Ты врешь.

– Что?

– Врешь! Он не мог умереть! Он… он обещал вернуться… за мной вернуться… – она разревелась и, опустившись на пол, обняла себя. Анна сидела, раскачивалась и всхлипывала. – Он обещал, что вернется… он меня любит…

– Чего это с нею? – Вовка глядел на девушку с жалостью. – «Скорую» вызвать?

– Вызови, – согласилась Женька.

И «Скорую». И полицию.

И выбравшись наружу, присев у старой, восстановленной кое-как стены, она ждала. И Вовка держался рядом, чему Женька тихо радовалась. Наверное, сейчас она была счастлива.

Анна плакала.

И выходить отказывалась. А Владлен Михайлович твердил, что не виноват… его не стали связывать и запирать не стали, он ходил вокруг фургончика и все повторял, что не виноват, что просто присматривал за детьми, что дело – в кинжале.

Или в княжне.

– Она и вправду на Ванькину подружку похожа, – сказал Вовка, глянув на портрет. – Только та совсем тощая…

…Анну увезли.

Шок у нее. И стресс. И вообще она в подвале пробыла два месяца, наедине с собой и маньяком, которого Вовка убил… самозащита. И Вовкин адвокат, поднятый с постели, но все одно улыбчивый, повторял про самозащиту и еще про то, что нет за Вовкой вины.

А Галина Васильевна, которая появилась как-то вдруг – люди вообще то появлялись, то исчезали, оставляя у Женьки ощущение нереальности происходящего – не плакала, только спрашивала у Владлена Михайловича, как он мог так поступить.

Не понимала.

И Женька тоже не понимала, но выпила из фляги, поднесенной Антониной, хотя и сказала, что у нее-то в отличие от Анны стресса нет.

Все хорошо.

Замечательно даже… но с травяным чаем стало еще лучше.

Уехали.

И отпустила дрожь, разжалась ледяная рука, сжимавшая сердце. Елизавета Алексеевна поднялась, покачнулась, но устояла, хоть бы для того пришлось в подоконник вцепиться.

…За что ненавидела?

По краю прошла, по самому краешку, и хватило бы мелочи, одной ошибки, чтобы страшный этот человек, еще не старый, матерый, учуял. Он ведь и без ошибок понял все верно, только доказать не сумел… а без доказательств все его домыслы – пустое.

Елизавета Алексеевна нервно рассмеялась и осеклась, до того жутко в опустевшем доме звучал ее голос. Она и рот себе зажала, страшась произнести хоть звук.

И смех перешел в слезы.

Ненавидела?

За что ненавидела? И вправду за что…

Она помнила все распрекрасно, и память эта, от которой не избавиться, не вывести с нее пятна давних обид, чай, не скатерть, сама по себе наказание.

Лизонька маму боялась.

Та появлялась редко, в шелках, в облаке чудесных ароматов, она целовала Лизоньку в обе щеки и уходила, оставляя на хмурую няньку-немку, не злую, нет, – равнодушную. И нянька запирала Лизоньку в комнате, наедине с тенями.

Заставляла читать молитвы.

Варила невкусную клейкую кашу, которую полагалось есть… потом нянька исчезла, сказав, что Лизонькина маман перестала платить. И кашу теперь приносила хмурая девка с кухни, она же убиралась в комнате, кое-как, наспех. А вот Лизоньке за собой самой смотреть приходилось. И в редкие маменькины визиты та морщилась, трогала лицо, с неудовольствием говорила:

– Ваш отец, барышня, сущий подлец.

И Лизонька, никогда его не видевшая, чувствовала себя виноватою.

Денег становилось меньше, нет, Лизонька не знала, просто… из дома их выселили в другой, а потом в третий… и маменькины шелка куда-то подевались, и драгоценности тоже… мама злилась и злость свою, раздражение, обиду на весь мир вымещала на Лизоньке.

Это было несправедливо.

– Мы возвращаемся, – сказала матушка однажды, швырнув щеткой для волос в зеркало. Зеркало на последней их квартирке, грязной, полной тараканов, было с трещиной. И Лизонька хотела предупредить маменьку, что в такие зеркала не стоит смотреться, к несчастью… хотела, но смолчала.

Да и поняла вдруг, сколь чужда ей эта рано постаревшая женщина с одутловатым некрасивым лицом, с сединой в волосах, с гнилостным запахом изо рта.

– Запомни, – одержимая новою идеей, маменька принялась Лизоньку наставлять. – Мой муж – слабый человек, жалостливый… и доверчивый…

…Лизонька и не знала, что у этой женщины имелся муж. Она уже была достаточно взрослой, чтобы понимать, зачем приходят в их квартирку редкие мужчины, ради которых маменька пудрит лицо, мажет губы вишневою помадой и щедро перебивает гнилостный смрад тела духами.

– Ты его дочь и помни об этом… слышишь?

Тогда маменька сама заплела Лизоньке косы и еще купила черное миткалевое платье, чересчур большое и неудобное. Ехать пришлось долго. В вагоне воняло и было людно, но люди и там косились на маменьку, она же, устроившись у окна, застыла, гордо задрала подбородок и не смотрела ни на кого.

– Я княгиня, – сказала она сквозь стиснутые зубы так, чтобы слышала лишь Лизонька, но услышала еще и крупная распаренная баба самого лихого вида.

Услышала и засмеялась.

Княгиня? В старом платье? Больная, неряшливая женщина, которая отчаянно пытается удержать ускользнувшую молодость, не понимая, сколь смешна в этих попытках? Лизоньке было за маменьку стыдно. А поезд высадил их на крошечной станции…

…Идти пришлось через лес, и маменька громко жаловалась, что судьба к ней несправедлива, что она возвращается туда, где жить не желает…

Лизонька же, впервые оказавшись в лесу, дышала.

Свободой.

И сонмом ароматов, каждый из которых был ей внове. Это позже она научится разбираться в запахах, различать согретый солнцем тимьян, золотую смолу, медовый липовый цвет… тогда же она смотрела и удивлялась всему. Соснам, что подпирали, казалось, самое небо. Узкой тропинке. И цветам вдоль нее. Высоким соцветиям иван-чая и желтой поземке очитка… пчелам, шмелям и бабочкам… суетливым куропаткам, что выбрались к самой дороге…

И к усадьбе Лизонька явилась очарованная местом.

Приняли их холодно.

Маменька плакала, заламывала руки, толкала вперед Лизоньку, противно щипая ее, верно, чтобы Лизонька заплакала, а она не могла. Она смотрела на высокого и удивительно красивого мужчину, думая лишь об одном: пусть позволит остаться.

Позволил.

Отвернулся, ушел, но… позволил. И дворовая девка вынесла Лизоньке огромную кружку молока и ломоть свежего хлеба.

– Намучилась ты с такою-то мамкой, – сказала она с жалостью. – Ничего, дома-то всяк лучше…

…За что ненавидела?

За разбитые надежды, которые выламывались из души медленно, день за днем. За собственное неумение быть равнодушной, за робкое желание понравиться, за то, что видел в ней не Лизоньку, а маменьку ее, дурную злую женщину.

И выходит, прав оказался…

Елизавета добралась до кровати, легла, как была, в одежде, сунула руку под подушку, вытаскивая единственное законное свое наследство…

– …Прекрати, – сухой голос того, кого Лизонька с радостью назвала бы отцом, доносился из-за запертой двери. – Я позволил тебе остаться. Я принял эту девочку, но я прекрасно знаю, что она – не моя дочь. Хватит играть со мной.

Маменька отвечала ему что-то, слов не разобрать, только голос, нервный, лопочущий.

– Михаил мой сын, – веско ответил Алексей. – И это его наследство…

– Посмотрим…

Маменька выкрикнула это слово и из комнаты выскочила, увидев Лизоньку, вцепилась в руку, потянула за собой.

– Пусти!

– Замолкни, глупая девчонка, – маменька отвесила пощечину.

Поселили ее в комнатушке под самой крышей. Оскорбление, которого она не собиралась спускать. Дверь заперла на засов, толкнула Лизоньку к кровати, рявкнула:

– Садись.

Лизонька знала, что с маменькой, когда она в подобном настроении пребывает, лучше не спорить. И села, руки сложив на коленях…

– Он… он хочет оставить все Мишке… ублюдок… нагулял… я там страдала, а он…

Она была, наверное, безумна, женщина, потерявшая способность видеть что-либо помимо собственных желаний. Но тогда Лизонька о том не догадывалась, сидела прямо, надеялась, что маменька перегорит, как с ней подобное водилось, и отпустит.

Мишка обещал на пруд сводить.

– Ничего… ничего, дорогая, – сев рядом, маменька погладила Лизоньку по голове, и эта ласка была неприятна. – Мы своего не упустим… не будь я…

Она прижала палец к губам, требуя молчания, хотя Лизонька и так не произнесла ни слова. Маменька наклонилась и вытащила из-под кровати сверток.

– Вот, – она развернула холстину, в которой обнаружились простые ножны и кривоватый кинжал с черным камнем в рукояти. Камень тускло поблескивал и, казалось, смотрел на Лизоньку. – Это твое наследство… и мое наследство… не верь, когда скажут, что я украла. Не украла, но взяла то, что причитается. Мой прапрадед был родом из Греции, потомок древнего славного рода, начал который Тавр. Великий воин, он служил царю Миносу…

Маменька гладила кинжал нежно, и он, будто живой, отзывался на прикосновения. Бронза теплела, светлела…

– Этот клинок сделали для него… он способен исполнить желание.

– Какое?

– Любое, Лизонька, любое… только что возьмет взамен? Твою удачу? Твои годы? Твое счастье?

…Жизнь.

Верно, у маменьки ничего не осталось, кроме жизни. Ее нашли на следующий день с проклятым клинком в руке. И Лизонька еще подумала, что уж теперь-то свободна. А раз свободна, то и счастлива будет.

Елизавета Алексеевна засмеялась, а смех перешел в слезы. Она лежала в постели, вздрагивая, захлебываясь от рыданий, и глядела в пустой потолок.

Будет…

Маменька ушла, похоронена и отнюдь не в склепе. Алексей же остался. Такой холодный, такой далекий. Ей же невыносимо хотелось, чтобы он ее полюбил. Что ему стоило? Если не любить, то хотя бы раз взглянуть ласково? Сказать доброе слово?

Нет…

А еще Мишенька был… и его-то, родного сына, Алексей любил едва ли не до безумия. Эта его любовь была столь явной, столь яркой, что Лизонька с ума сходила от ревности.

Повзрослела. Успокоилась.

Убедила себя, что судьба у нее такая, позволила увезти в город… и там, в чужом огромном доме вновь поняла, что нет ей места в семье князей Тавровских.

– Твоя мамочка потаскухой была! – сказал Петр.

А Павел засмеялся и попытался задрать юбку… и Мишенька, добрый Мишенька, который никогда ни с кем не спорил, смущаясь отвел взгляд.

Ее травили исподволь и с немалым наслаждением, и слуги делали вид, что не замечают, Алексей же… его равнодушие уже не ранило. Однажды заговорил о храме, монастыре и стезе служения Богу, а в глазах его серых Елизавета увидела брезгливое раздражение.

Тогда-то и полыхнула ненависть.

Монастырь? Избавиться? За что? В чем она, Лизонька, виновата? В том, что на свет появилась? Так разве ж ее спрашивали? Родили, швырнули – живи. Живет, как получается, через боль, надежду, пустоту… и хватит, надоело ей жертвою быть.

Она молчала, видя, как близнецы травят своего отца. Могла бы предупредить, и хотела, но… разве поверят? Да и в том ли дело? Тавровские открестились от нее, и Лизонька отвернулась от Тавровских. Это ли не справедливо?

Чужая смерть оставила ее равнодушной. И закономерный, но так удививший Алексея поворот… он и вправду верил, что племянники его любят? Эти двое не способны были любовь испытывать. А в маленькой съемной квартирке на двоих Елизавета почти поверила, что все наладится…

Глупая.

Он вновь не видел ничего, кроме своих мальчиков, о которых горевал искренне, не понимая, что мальчики эти давно выросли, потеряны… говорил о Мишеньке не смолкая и снова не видел, что разбалованный любовью, вседозволенностью почти, Мишенька этот вырос слабым, безвольным.

Мишенька говорил о любви.

А бежать боялся. И только когда Лизонька разлукой пригрозила, согласился… потом все ныл, что иначе надо было… что практику купить… и денег заработать… и тогда…

Пустое.

Любил ли он? Лизонька не знала. Хотела верить, но эта любовь, как и сам Мишенька, была слабосильной, не способной защитить, уберечь. Он не умел распоряжаться деньгами, и те закончились быстро. Он не знал, как жить самому, и смотрел на Лизоньку…

Ложь. Она не давала ему опиума.

Она просто хотела быть любимой… а Мишенька так походил на отца.

Внешне. Лишь внешне. Он сам устал от проблем, а ведь было их не так уж много. От работы в клинике, от жизни в старом доме, от нее, Лизоньки… изменять стал, потом приходил, каялся… лучше бы молчал, лучше бы она не знала ни о чем. А он, покаявшись, преисполнялся уверенности, будто бы теперь все замечательно. До следующего раза…

Он пить начал и, выпивая, зверел, точно просыпался в нем некто иной, дикий. И добрый ее Мишенька краснел лицом, преисполнялся какой-то дикой ревности и начинал обвинять Елизавету в вещах невозможных… бил…

А потом, трезвея, вновь просил прощения.

В любви клялся.

Нет, с опиумом жить стало проще. Он сказал, что в клинике все рано или поздно… морфий облегчает страдания, а он, Мишенька, сам себе виделся страдающим человеком. Конечно, лишенный дома, отеческого благословения…

…Он терял разум как-то очень уж быстро. И добравшись до самого края, вновь начал умолять о спасении, на сей раз Бога… пускай, Елизавете было все равно. Он жил в своем монастыре и, верилось, был счастлив… Елизавета же…

…Ей больше некуда было идти.

Она закрыла глаза, но слезы текли сквозь сомкнутые веки, по щекам, по волосам… красивая? Проклятая материнская красота. За что так? Бессмысленный вопрос, на который Елизавете не найти ответа, она устала… как же она устала…

Алексей ее принял.

А потом и племянников своих, которые были уверены, что в своем праве. Они, появившиеся в поместье неприятным сюрпризом, Елизавету за человека не считали…

– Я просто молчала, – Елизавета сказала это тому, кто, чуялось, стоял у постели. – Я просто…

…Сыпали свою приправу, подносили дядюшке, нагло ухмыляясь, с приговорочками… а он не понимал. Слишком благородный, чтобы поверить в этакое, или слишком уставший жить.

За Елизаветой следить перестал.

И она… да, непристойно, невозможно, но она – женщина, а Сергей мужчина, не старый. Красивый. Умный… и собственник… он заговорил о том, чтобы поместье продать и уехать, только Елизавета слишком многое видела, чтобы относиться к этим разговорам серьезно.

Улыбалась.

Избегала.

Злился… он тоже, рассказывавший ей о своей любви, видел в Елизавете лишь средство добиться желаемого. А желал он вырваться из деревушки, из самой жизни, не понимая, что сие – невозможно…

Глупец.

И Алексей не лучше… подозревал? О том, что у Елизаветы любовник имеется – наверняка… скорее всего, грешил на племянников… следил опять же… и сердце не выдержало.

Изобретательные сволочи.

…И получилось…

…Сколь нелепый безумный план…

…Бычья шкура… где взяли? На бойне, небось…

…Жутко получилось. Темный силуэт, не то человека, не то зверя, мифического чудовища, бредущего сквозь дождь. И с каждым шагом он все ближе…

…От нее тоже нашли бы способ избавиться, рано или поздно. Елизавета не стала бы сопротивляться: она так устала жить… но нет, не ее черед. И это что-то да значит?

– Я просто молчала, – Елизавета Алексеевна больше не оправдывалась, она говорила в темноту. – И хотела быть счастливой…

И клинок под ее рукой вдруг ожил, потеплел.

Желание исполнит? Хорошо бы…

…Не прошло и двух недель, как Елизавета поняла, что беременна.

Три недели спустя

Квартира Лары была почти пуста. Три комнаты. Белые стены, старая мебель. Ощущение нежилого помещения, и кухня – исключением. Уютная, в желто-зеленых ярких тонах.

– Не нравится? – спросила Лара и, коснувшись черной повязки на рукаве, добавила: – Машке тоже не нравилось. Она говорила, что я жить не умею. И действительно не умею. У меня есть деньги на ремонт… вообще есть деньги, а я не знаю, какой себе хочу дом.

Иван поставил пакеты на стол.

– Зачем ты пришел?

– Тебя проведать.

– Проведал? – злится, и губы поджимает, и пытается скрыть покрасневшие глаза.

Опять плакала.

– Проведал.

– Тогда уходи.

– Нет, – он сел на желтый табурет. – Садись. Или тебя опять к Антонине свозить?

Как ни странно, но спорить Лара не стала. Села, только руки подмышки спрятала. И опять в какой-то страшной безразмерной кофте…

– Я рассказала Машкиным родителям и…

– Они обвинили тебя?

– Да.

Следовало ожидать.

– Мы все виноваты. Машка нашла себе любовника. Я ничего не заметил… ты…

– Промолчала. А еще ее любовнику изначально нужна была я, и только я…

– Лара, он был сумасшедшим.

– И пришел за мной, а ее…

Наверное, нужно было сказать что-то успокаивающее, но Иван понятия не имел, что принято говорить в таких случаях. Оттого и молчал. Обнял, притянул к себе и молчал.

– Он и тогда говорил, что я… судьба… его судьба… что я похожа… почти копия…

Не копия, но некоторое сходство с портретом имеется.

– Мне бы понять, что он так просто не отпустит. Не отступится и…

– И он нашел себе другую забаву.

Анна пробыла в плену два с половиной месяца, не тронул ведь, хотя Машку убил… и не только Машку. За ним, оказывается, не одна дюжина трупов. И ведь хитер оказался, мерзавец. А вот Игорек раскололся быстро, он жаловался, стенал, твердил, будто его заставляли, будто боялся он младшего братца, который во всем и виноват.

Игорек только на встречи ходил вместо брата… гулять дамочек водил. Поил снотворным и доставлял в укрытие. Ну еще трупы прятать помогал. Но сам никого не трогал.

Владлен Михайлович твердит то же самое…

Где правда?

Нигде.

– Успокойся, – он провел рукой по темным волосам. – Виноваты все. И не виноват никто. Просто… просто к этому надо привыкнуть.

Лара только вздохнула, кажется, не верила, что у нее получится привыкнуть.

– Блинов хочешь? – спросила она.

– Конечно, хочу… к слову, ты могла бы ко мне переехать на время ремонта…

– Какого ремонта?

– Обыкновенного. Нельзя же в таком развале жить. А у меня квартира большая. Обещаю не приставать. А ты мне будешь блины жарить. Я страсть как люблю блины… соглашайся.

Согласится.

Если не сегодня, то завтра. Не завтра – так… времени много. Главное, не тратить его зря.

Женьке разрешили подержать клинок.

Ничего-то в нем особенного нет. Темный металл, гладкий, и никакого тебе таинственного пощипывания в кончиках пальцев, странных желаний и прочего, чему полагалось бы быть в подобных случаях. Тяжелый, конечно. Мерцает тускло камень в навершии рукояти.

– И как желания загадать? – Женька вернула клинок Галине Васильевне.

– Никак, – ответила та, принимая древний кинжал на подол фартука. – С такими вещами аккуратней надо… может, желание и исполнится, но какую за это цену возьмут?

– Вы и вправду верите?

Вовка хмыкнул, он-то к древнему артефакту почтения не испытывал точно.

– Верю или нет, но… Владлен был разумным человеком.

…И покрывал сыновей. Знал ведь, про убийства знал, про остальное…

– А тут словно помутнение.

– Жадность, а не помутнение, – у Вовки имелось собственное мнение. Он сел на лавку, ноги вытянул и пальцами шевелил. Получалось забавно. – Сын его неплохие деньги зарабатывал. Сначала-то у Владлена твоего гордость играла, думал, небось, что все наладится, восстановится. А потом понял, что ни хрена оно уже не вернется. А тут еще сынок мало того, что не окочурился, а в бизнес пошел… честным человеком вроде как стал. Вот оно и вышло.

Клинок лежал на столе. Его, как и портрет княжны Тавровской, отправят в музей, присовокупив бесплатным довеском местную легенду, в которой, как подозревала Женька, было мало правды.

– Твой Владлен знал, что сынок у него ненормальный, но боялся. Сдал бы в психушку и что? Снова на голодный паек? Нет, хитро придумал, прицепил к нему Игорька, мозги промыл, хотя тех мозгов никогда много не было, и Игорек за братцем приглядывал, помогал, чем мог, убирал следом.

Странная история.

Жуткая.

– Так что нечего на ножичек пенять, – Вовка скрестил руки на груди. – Небось, не сам он резал. И Сигизмунд, уж на что у меня на рожу его руки чесались, не сам на тот свет ушел. Следователь-расследователь…

…Слишком любопытный, подобравшийся вплотную что к склепу, что к семейной тайне последней княжны. Вышел на Владлена Михайловича, но вряд ли шантажировал его княжеским происхождением.

Про Игорька узнал?

Или про бункер, который оборудовали в старом подвале поместья? Или про тех, кому случалось в этот бункер попасть? Или напротив, других, что из бункера отправлялись прямиком на старое кладбище? В фамильный склеп… и новый смотритель кладбища пришелся весьма не ко двору.

Повезло.

Женька осознавала, насколько ей повезло, что решили всего-то припугнуть, подбросив кота, и совсем не злилась на Вовку, который соврал, будто кота этого машина переехала. Наверное, она бы умерла от ужаса, поняв, что животное распотрошили.

И потом повезло тоже, когда Игорек решил ее похитить…

…И позже, когда Вовка нашел…

…И вообще зря она на удачу клеветала. Везучая.

– В общем, такая вот хренотень, – подвел итог Вовка, широко зевая. – Женька… а пошли на озеро? Я тебе лягушку поймаю…

– Зачем?

– Ну прикинь, ты ее поцелуешь, а тут бац и прынц целый…

– Лишь бы не наоборот, – Галина Васильевна сказала это тихо, но Вовка все равно услышал и рассмеялся:

– А так оно, ба, и бывает… целуешь принцессу, а глядь – есть в ней что-то жабье… или у принца… и вообще, ну их, все эти чудеса…

И была в его словах своя правда.

Content

Екатерина Лесина
Клинок Минотавра