Андрей Воронин

Слепой. Живая сталь

©Андрей Воронин, 2014

© ООО «Издательство ACT», 2014

Глава 1

У одного, в общем и целом неплохого, неглупого, добродушного и хлебосольного человека, занимающего весьма ответственный пост, имелся племянник. Племяннику было четырнадцать, и у него, в свою очередь, имелся персональный компьютер – дело в начале второго десятилетия двадцать первого века едва ли не более обыкновенное и широко распространенное, чем племянник как таковой. И, как это чаще всего случается в нашем несовершенном мире, такое великое, вплотную граничащее с самой настоящей магией достижение человеческого гения, как компьютер, использовалось из рук вон плохо – откровенно говоря, для полнейшей ерунды наподобие компьютерных игр с пальбой и брызгами крови на стенах, за которыми племянник уважаемого дядюшки был готов проводить все двадцать четыре часа в сутки.

Одна из этих бессмысленно жестоких игрушек называлась «Half-Life». He блещущий глубокими познаниями в английском дядюшка приблизительно, наобум перевел это название как «Полу-Жизнь». В точности перевода он, конечно, сомневался, а внести полную ясность путем обращения к специалистам так и не собрался по причине большой занятости и заведомой вздорности вопроса. Впрочем, многое указывало на то, что сделанный им перевод был довольно точным. Так, на заставке этой самой «Half-Life», которую племяш для краткости именовал «Халфой», красовался портрет некоего худощавого, мрачноватого гражданина с торчащим на месте левого глаза барашком от обыкновенного водопроводного вентиля. Вентиль в глазу придавал гражданину донельзя неприятный вид, и неспроста: постояв позади увлеченно рубящегося в эту свою «Халфу» племянника несколько минут, дядюшка убедился, что ничего приятного, жизнеутверждающего в данной игре нет. Неприятный гражданин бесконечно слонялся по крайне неприятным местам, встречая и размазывая кровавыми кляксами по грязным бетонным стенам всевозможную нечисть. Так и слонялся – с водопроводным вентилем в глазу. А когда перебил всех и одержал окончательную победу, его, вместо того чтобы подобающим образом наградить, просто усыпили, выключили, как машину, на неопределенный промежуток времени – выключили, надо понимать, посредством того самого вентиля: закрутили, вращая до упора по часовой стрелке, и вся недолга.

Впрочем, прямого отношения к делу данное лирическое отступление, скорее всего, не имеет.

Заснеженный лес безмолвно дремал в ожидании заблудившейся где-то весны. Поникшие под тяжестью толстых снеговых перин еловые лапы устало и покорно клонились к земле. По контрасту с белизной снега темно-зеленая хвоя казалась почти черной, а извилистые, переплетающиеся друг с другом цепочки птичьих и заячьих следов были, как разведенной в воде акварелью, доверху залиты прозрачной, с сиреневым оттенком, голубизной. Денек выдался солнечный, ясный, с легким морозцем, и сеющаяся с потревоженных случайным прикосновением или легким порывом верхового ветра ветвей кристаллическая снежная пыль вспыхивала в лучах солнца мириадами бриллиантовых искр.

Зима в этом году случилась затяжная, и середина марта больше напоминала разгар февраля – с нежданными крепкими морозами, столь же внезапными оттепелями и налетающими неведомо откуда (и, главное, зачем) густыми метелями. С позавчерашнего дня синоптики начали пугать москвичей приближением свирепого снежного шторма, грозящего столице очередным транспортным коллапсом; слушая эти прогнозы, уставший от зимы обыватель мученически возводил очи горе, безмолвно, а порою и вслух, вопрошая: «Доколе?!» Эксперты, впрочем, утверждали, что ничего апокалипсического в наблюдаемой погоде нет. Не так уж давно, всего-то лет десять назад, обледенелые сугробы по пояс были для середины марта вполне привычным явлением, напоминали они, и воспринимать возвращение к климатической норме как очередной знак грядущего конца света стоит едва ли.

В общем, как сказал поэт, у природы нет плохой погоды. Народная мудрость к этому спорному утверждению добавляет: есть плохая одежда. Хорошая одежда, в которой человек остается сухим на дне морском и ни капельки не мерзнет среди ледовых пиков Антарктиды, тоже существует, но позволить ее себе могут далеко не все. И если человек, с головы до ног упакованный в сшитую из самых современных материалов, удобную, легкую, способную играючи противостоять антарктическим холодам обмундировку, все-таки тянет из кармана плоскую серебряную фляжку и принимает пару глотков «для сугреву», это вовсе не означает, что он замерз. Означает это совсем иное, а именно, что данному индивидууму просто нравится хороший коньяк, равно как и процедура принятия его вовнутрь: при ясном солнышке и легком морозце, по колено в схваченном ледяной коркой наста рыхлом мартовском снегу, на свежем воздухе, в заснеженном заповедном лесу и так далее. И еще это означает, что упомянутому индивидууму глубоко начхать как на древние, незыблемые и священные правила охоты, так и на ее конечный результат.

Своевременно напомнив себе об этом, Леонид Иванович Зарецкий деловито поддернул уже наполовину стянутую с правой ладони перчатку и снял со сгиба локтя переломленное во избежание случайного выстрела ружье. Из каналов стволов, как близко посаженные совиные глаза, глянули латунные донышки гильз с блестящими на солнце медными зрачками капсюлей. Несмотря на постоянную занятость, которую гарантировал высокий пост в министерстве тяжелого машиностроения, Леонид Иванович относился к своему увлечению охотой с полной серьезностью. Перед очередным выездом в поле он часами возился с аптечными весами, щипчиками, капсюлями, стальными трубочками-вырубками и прочей архаичной дребеденью, собственноручно снаряжая патроны: отсыпал, взвешивал, аккуратно, без спешки утрамбовывал, вырубал из войлока и плотного картона пыжи, а в самом конце любовно укладывал выстроенные рядком на столе патроны в уютные кожаные гнездышки патронташа. Где-то в кладовке у него до сих пор хранились формы для отливки пуль и картечи, но с этим делом оказалось слишком много возни. Однажды Леонид Иванович едва не сорвал важные деловые переговоры, накануне нечаянно пролив себе на ногу с чайную ложку расплавленного свинца, после чего решил: все, хорошего помаленьку, где-то надобно и черту провести. После того случая он перестал самостоятельно отливать пули, а заодно и взбадривать себя глоточком-другим коньяка в процессе снаряжения патронов.

Да, к охоте, особенно на крупного зверя, Леонид Иванович Зарецкий относился с полной серьезностью. Здесь, как и в любом другом деле, он привык работать на конечный результат, и именно поэтому лежащая в правом кармане его теплой охотничьей куртки плоская, чуть изогнутая по форме бедра серебристая фляжка осталась нетронутой. Ее время придет немного позже. У зверя острый нюх; не вовремя сделанный глоток или выкуренная час назад сигарета могут сохранить ему жизнь, а тебя оставить с носом. Поэтому сейчас лучше потерпеть, чтобы потом с чувством глубокого удовлетворения сделать-таки этот долгожданный, а главное, заслуженный глоток и сфотографироваться, поставив ногу в облепленном снегом унте на окровавленную клыкастую голову, с ружьем в одной руке и победно воздетой к небу флягой в другой…

В отдалении – впрочем, не так уж и далеко, – послышались многоголосый собачий лай, людские голоса и раскатистые хлопки выстрелов. Леонид Иванович слегка подобрался, вглядываясь в черно-белую путаницу заснеженных ветвей. За спиной раздался знакомый размеренный шорох скользящих по насту подбитых мехом коротких и широких охотничьих лыж.

– Подняли, – негромко произнес прокуренный голос егеря. – Гонят прямо сюда.

– Слышу, – не оборачиваясь, так же негромко откликнулся Зарецкий.

– А выстрел-то, похоже, опять за вами, – с легким оттенком подобострастной зависти сказал егерь. – Ни пуха вам, ни пера!

– К черту, – следуя древней традиции, ответил Леонид Иванович и с характерным клацаньем поставил на место блеснувшие тусклым синеватым отливом вороненые стволы.

За спиной снова, теперь уже удаляясь, зашуршали по старинке подбитые мехом лыжи. Охотником Леонид Иванович был опытным, бывалым и дисциплинированным, ввиду чего давно перестал нуждаться в няньках. Зная это, егерь поспешил на другие, занятые новичками номера, где хотя бы теоретически могла возникнуть необходимость в его присутствии и помощи.

Выстрелы, захлебывающийся лай своры и издающие бессмысленные выкрики голоса приближались. Загонщики стреляли в воздух и вместе с собаками драли глотки, направляя зверя на номера. «Из-под елей хлопочут двустволки, там охотники прячутся в тень…» – вспомнилось Леониду Ивановичу. Хрипловатый голос барда, годовщину смерти которого совсем недавно широко отметила страна, как живой, зазвучал в ушах, и Зарецкий усилием воли заставил его замолчать: сейчас было не до песен, да и охотился он нынче вовсе не на волков.

Зарецкий зубами стянул с правой руки теплую перчатку и, прижав к плечу изукрашенный богатой резьбой приклад, обвил указательным пальцем скользкий стылый металл спускового крючка. Солнце светило в спину, кладя на нетронутый снег четкую синеватую тень ели, у подножия которой затаился одетый в белый маскировочный костюм стрелок; легкий ветерок, наоборот, дул почти прямо в лицо – опытный егерь не подкачал, позиция была выбрана просто идеально.

Впереди, немного правее того места, откуда Леонид Иванович ждал появления зверя, темно-зеленой живой пружиной взметнулась, фонтаном разбросав комья придавившего ее снега, потревоженная еловая лапа. Снег еще сыпался с ветвей, напоминая сотканный из нанизанных на нитки клочков ваты театральный задник, когда на открытое место, грубо прорвав эту призрачную, почти бесплотную завесу, вырвался кабан – матерый, повидавший разные виды секач, долго водивший за нос менее удачливых охотников, и вот, наконец-то, выбежавший из чащи прямо навстречу уготованной ему судьбе. Зарецкий плавно сместил стволы ружья, беря на мушку косматое, облепленное снегом клыкастое рыло с маленькими, полными бессмысленной звериной злобы глазами. Из раздувающихся ноздрей струями бил горячий пар, толстый наст с хрустом проваливался под тяжестью громадной, движущейся стремительными рывками туши, разбрасываемый острыми раздвоенными копытами снег широким веером разлетался в разные стороны. Леониду Ивановичу пришло в голову, что кабан здорово смахивает на атакующий танк, и он поспешно отогнал это сравнение, которое казалось неуместным, а главное, таким же, если не более неприятным, чем пресловутый водопроводный вентиль, торчащий оттуда, где у нормальных людей располагается левый глаз.

Да и при чем тут, в самом деле, танк? Если уж проводить такие параллели, обреченный секач больше напоминал мощный локомотив, на полном ходу пробивающийся сквозь снежные заносы.

Зарецкий сердито дернул щекой. Локомотив тоже был не в жилу, ибо относился к числу тем и предметов, которых Леонид Иванович с некоторых пор старался касаться как можно реже.

Посторонние мысли разом вылетели из головы, когда кабан приблизился на расстояние верного выстрела. Он бежал почти прямо на Леонида Ивановича, по-прежнему не замечая его, и в каждом его движении, в наклоне головы, даже в выталкиваемых влажными ноздрями струях пара чувствовалась выпущенная на волю громадная, всесокрушающая, разрушительная мощь. Зарецкий почувствовал привычный в таких случаях выброс адреналина, ради которого, собственно, в наше цивилизованное время недурно обеспеченные, далеко не голодные, многое могущие себе позволить люди и предаются варварской забаве, когда-то являвшейся одним из немногих способов добыть пропитание для семьи.

Леонид Иванович прицелился кабану в лоб, точно между глаз. Лобная кость у матерого секача прочна, как броня, но Зарецкий был уверен в себе – точнее, в своем ружье, изначально предназначенном для охоты на слонов и свирепых африканских буйволов, по сравнению с которыми наш среднерусский кабан выглядит безобидным, как плюшевый зайка. Это ружье ему презентовали много лет назад в Африке, где на заре карьеры он возглавлял строительство крупного металлургического комбината. Теперь подаренный с барского плеча чернокожим африканским братьям комбинат почти наверняка лежал в руинах, а вот отнятое когда-то у британских колонизаторов уникальное ружье сохранилось и уже не раз приносило своему владельцу богатую добычу, служа предметом постоянной зависти других охотников.

Кабан приближался, волнами взметая снег, а вместе с ним приближался момент истины, точка наивысшего напряжения, пик единоборства человека и зверя. Конечно, крепкие мышцы, мгновенная реакция и помноженная на слепую звериную ярость мощь клыков и копыт – ничто против крупнокалиберной пули с придающим ей вращение вдоль продольной оси хвостовиком, разогнанной в канале без малого полутораметрового ствола. Спора нет, всерьез говорить о настоящем единоборстве в данном случае вряд ли стоило; все это было немножко неспортивно, но вот именно немножко – капельку, совсем чуть-чуть.

Кроме того, вероятность осечки, после которой соотношение сил резко переменится в пользу кабана, хоть и была мизерной, также не исключалась.

– Ну, извини, – одними губами сказал кабану Леонид Иванович и плавно нажал на спуск.

Он отчетливо расслышал сухой металлический щелчок ударившего по капсюлю бойка и мысленно чертыхнулся: ты гляди-ка, накаркал! За повторным движением указательного пальца последовал еще один щелчок – только щелчок, но, увы, не выстрел.

Вот тебе твой момент истины, подумал Зарецкий. Кушай, не обляпайся!

Глядя на стремительно приближающуюся гору свирепого мускулистого мяса, Леонид Иванович быстро, но без суеты сдвинул защелку и переломил ружье. Неожиданно, не к месту и не ко времени, вспомнился недавно просмотренный по телевизору сюжет, касавшийся обстоятельств гибели легендарного советского летчика Валерия Чкалова. Среди мрачных легенд и версий, окружающих это трагическое событие, пронырливые тележурналисты раскопали историю о коробке ружейных патронов, якобы присланной Чкалову в подарок незадолго до смерти. Заядлый охотник, Валерий Павлович не успел воспользоваться подарком – погиб во время испытательного полета на Тушинском аэродроме. Семья передала ставшие ненужными патроны какому-то родственнику, тоже баловавшемуся охотой. При первом же выстреле дробовик дал осечку, а когда стрелок переломил ружье, чтобы заменить негодный патрон, тот неожиданно бабахнул, и выброшенная из ничем не запертого канала ствола гильза просвистела в сантиметре от лица охотника.

Позднее выяснилось (а может, то было просто предположение), что все патроны снабжены замедлителями, дающими небольшую паузу между ударом по капсюлю и воспламенением порохового заряда. Вдова погибшего героя отправила оставшиеся боеприпасы лично Лаврентию Берии, приложив к ним письмо соответствующего содержания, но ответа, естественно, так и не дождалась.

Нащупывая на поясе патронташ, Леонид Иванович успел подивиться причудам своего сознания, которое в самый неподходящий момент подсунуло ему эту сомнительную байку. Да хоть бы и не байку, а чистую правду – он-то здесь при чем? Эти патроны ему никто не дарил, он снаряжал их собственными руками и, видимо, ухитрился проморгать парочку негодных, бракованных капсюлей. Или порох подмок… Но когда, как?!

Ответа на этот вопрос Леонид Иванович не получил – видимо, было не суждено. В полном соответствии с каноническим текстом только что вспомнившейся ему легенды патрон в правом стволе неожиданно выпалил сразу в обе стороны. Снабженная придающим продольное вращение хвостовиком свинцовая пуля, взметнув фонтан снега, ушла в сугроб, а латунная гильза – архаичная, довольно дорогая по сравнению с такими же изделиями из картона и пластмассы, но зато пригодная для многократного использования, – оставляя за собой тающий дымный след, ракетой просвистела у самого лица, едва не задев щеку.

Зарецкий инстинктивно отдернул голову, и в это мгновение прозвучал второй выстрел. Рефлекторное движение оказалось роковым: выброшенная мощной струей пороховых газов гильза, которая, не будь его, могла попасть куда угодно или вообще никуда, ударила аккурат в яблочко.

Курящееся синеватым дымком ружье с непомерно длинными стволами и вырезанными на ложе красного дерева сценами охоты на слонов почти беззвучно упало в снег. Напуганный выстрелами кабан резко изменил направление и с раздраженным хрюканьем, хрустя валежником, скрылся в зарослях. С потревоженных ветвей еще некоторое время тихо сыпался снег, но Леонид Иванович Зарецкий этого уже не видел. Он лежал на спине, широко разбросав руки и изумленно глядя в безоблачное, уже начавшее по-весеннему голубеть небо широко открытым правым глазом. На месте левого зияла кровавая дыра, из которой, слабо дымясь, торчал пустой латунный цилиндр ружейной гильзы.

Если бы при этой сцене присутствовал четырнадцатилетний племянник Леонида Ивановича и если бы в кармане у него случайно завалялся литой барашек от водопроводного вентиля (маловероятно, конечно, но чего только ни встретишь в карманах у подростков!), взращенный на кровавых 3D-шутерах бессердечный сопляк, вполне возможно, попытался бы приспособить барашек к торчащей из дядюшкиной глазницы латунной трубке для придания покойнику окончательного сходства с героем любимой игры Гордоном Фрименом. Впрочем, никакой необходимости в таком надругательстве над трупом не было: Леонид Иванович, и при жизни не претендовавший на звание Мистер Вселенная, после своей нелепой кончины выглядел достаточно неприятно и без такого излишества, как торчащий на месте глаза водопроводный вентиль.

* * *

Над морщинистой, свинцово-серой, как всегда перед рассветом, водой длинными косматыми прядями стелился белесый туман. Солнце еще не поднялось, но было уже достаточно светло, чтобы разглядеть встающую впереди отвесную стену неприступных береговых утесов, отороченную поверху курчавой, при таком освещении почти черной, тропической зеленью, а снизу – слегка извилистой, издалека кажущейся неподвижной, белопенной лентой прибоя. «Апач» шел низко, почти над самой водой, что делало его невидимым для радаров. Положа руку на сердце, сержант Камински плохо представлял себе, откуда в этой глуши могут взяться радары, зато точно знал, что осторожность лишней не бывает. Кроме того, пилоту было виднее, в противном случае за штурвалом вертолета сидел бы не он, а кто-нибудь другой – например, сержант ВМФ США Тэд Камински или эта черномазая макака Локсмит.

Его полное имя, записанное в военном билете, было Таддеус Уильям Камински; оставшаяся в Квинсе матушка звала его Тадеушем, но это было уже очень давно. С тех пор, как надел военную форму, он был просто Камински, а когда нацепил шевроны, звать его стали еще проще: сержант.

Приблизившись к береговой линии, которая только издалека выглядела ровной, будто обрезанной гигантским ножом, а в действительности оказалась основательно изрезанной, вертолет круто набрал высоту, взмыл над лесом и, сейчас же камнем провалившись вниз, едва не задевая салазками макушки деревьев, пошел на юго-запад.

– Не спи, ниггер, – толкнув локтем соседа, круглолицего дурашливого губошлепа по фамилии Арчер, сказал Локсмит. – Лучше помолись за свою черную задницу, пока эти латинос не превратили ее в решето.

– Закрой свою пасть, ниггер, – ответил Арчер и, в свою очередь, ткнул Локсмита локтем в защищенные легким бронежилетом ребра.

Завязавшаяся было шутливая потасовка быстро угасла под тяжелым, многообещающим взглядом сержанта. Тэд Камински не знал сочиненной каким-то русским остряком шутки, но жил в полном с ней соответствии, более всего на свете ненавидя две вещи: расизм и негров, которые, по его наблюдениям, как раз и были самыми отъявленными, махровыми расистами на планете.

С металлическим клекотом и громовым шелестом рассекая лопастями влажный от испарений раскинувшихся внизу джунглей воздух, следуя изгибам постепенно повышающейся местности, вертолет двигался в направлении выступающей из предутреннего тумана горной гряды. Установленный в открытом дверном проеме по правому борту пулемет немного напоминал выставившего наружу нос любопытного пса. Сидящий рядом с ним рядовой первого класса Флинстоун вынул из кармана открытую пачку сигарет, понюхал, глубоко вдохнув терпкий аромат сухих табачных листьев, убрал пачку обратно в карман и, проведя веснушчатой ладонью по огненно-рыжей макушке, со вздохом сказал:

– Скорей бы.

– Не терпится получить свою порцию свинца? – немедленно встрял неугомонный Локсмит.

– Не терпится взглянуть, что это за «Крысиная нора», – невозмутимо ответил Флинстоун.

– Это интересно не тебе одному, – сказал ему Камински. – Именно поэтому мы здесь. А ты, – повернув голову, обратился он к Локсмиту, – заткни пасть и не каркай, пока я не вышвырнул тебя за борт.

– Позвольте, это сделаю я, сержант, – расплывшись в широкой белозубой ухмылке, с готовностью предложил чернокожий Арчер. – Тогда у него не будет оснований подать жалобу на притеснения по расовому признаку.

– Согласен, – с самым серьезным видом кивнул Камински. – Жди моего сигнала, солдат.

– Есть, сэр! – молодцевато гаркнул Арчер и дурашливо сложился пополам, получив от соплеменника очередной тычок локтем.

Привалившись лопатками к ощутимо вибрирующему под мягкой стеганой обивкой борту, сержант прикрыл глаза. Люди, даже те, что молчали, немного нервничали, и он их за это не осуждал. Первоначально расположенный в труднодоступном горном районе объект U-8135 носил название «Гнездо орла». Название это наверняка было придумано одним из тех романтиков в погонах, которых полным-полно в любом штабе, и которые, кажется, получают жалованье именно за то, что сочиняют дурацкие, чем нелепее, тем лучше, кодовые названия для объектов и операций, а также всевозможные пароли и опознавательные фразы. Но уже после заброски в этот район первой разведывательной группы название изменилось: с того момента, когда стало окончательно ясно, что группа не вернется, «Гнездо орла» стали называть «Крысиной норой» и никак иначе.

Собственно, само существование в данном районе какого-то объекта до сих пор оставалось под сомнением. Косвенным свидетельством его присутствия стало бесследное исчезновение со сделанных шпионскими спутниками ЦРУ фотоснимков целого участка одного из многочисленных горных ущелий. Странное изменение рельефа заметили случайно, поскольку эта пустынная, практически не населенная местность никого не интересовала. Но потом кто-то, положив рядышком два снимка, изумленно воскликнул: «Что за чертовщина?!», – и после более детального изучения сделанных в разное время фотографий в штабе признали, что никакой ошибки и путаницы тут нет, а чертовщина, напротив, налицо. Буквально только что, всего сутки назад, на этом месте было ущелье, и вдруг оно исчезло – ну не чертовщина ли, в самом деле?

Разумеется, никакой мистикой тут и не пахло. Даже сержанту Камински было понятно, что, имея желание, чисто технически проделать этот фокус с исчезновением сравнительно несложно. Чтобы на сделанных методом аэрофотосъемки картах глубокое ущелье сменилось мелкой, едва заметной сверху, заросшей густым тропическим лесом котловиной, достаточно всего лишь перекрыть его маскировочными сетями. Иное дело, что для этого должны существовать серьезные причины; столь же, если не более серьезные причины должны иметься для того, чтобы с фантастической по здешним меркам скоростью напрямик через сельву тянуть к исчезнувшему ущелью железнодорожную ветку.

Не стоит и говорить о том, что эти таинственные причины вызвали глубокую заинтересованность у старого доброго дядюшки Сэма, которому есть дело до всего на свете. Старик просто не мог не заинтересоваться тем, что происходит почти у него под боком, в богатой полезными ископаемыми латиноамериканской стране, которая в один прекрасный день вдруг объявила себя независимой и национализировала недра, оттяпав у него изрядный кусок собственности, которую он давно и по праву привык считать своей.

Ничего не зная наверняка, сержант Камински не без оснований предполагал, что агентурные методы получения информации не дали желаемого результата – в противном случае не было бы никакой нужды пускать в ход палубную авиацию и составленные из отборных морских пехотинцев разведгруппы. А о степени испытываемого дядюшкой Сэмом любопытства можно было судить хотя бы потому, что группа Тэда Камински была уже третьей по счету, отправленной в течение полугода в район дислокации объекта U-8135. И Камински надеялся, что ей суждено стать первой, которая в полном составе вернется на базу, чтобы рассказать, наконец, что же представляет собой этот таинственный объект. Он не просто надеялся, а свято верил в это, потому что три – счастливое число. Так утверждала его матушка, а она знала, что говорит, поскольку сменила три страны проживания и пережила трех мужей. Третьей страной, в которой она окончательно осела, стала благословенная Америка, а третий и последний ее муж, благодаря которому миссис Камински и очутилась в числе счастливчиков – подданных дядюшки Сэма, мало того, что практически не пил и не давал воли кулакам, так еще и оставил ей в наследство кругленькую сумму.

– Выходим в заданный район, – прозвучал в правом ухе транслируемый миниатюрным микрофоном голос пилота. – Минутная готовность.

– Всем приготовиться, – сев ровнее, скомандовал Камински, – проверить снаряжение.

Снизившись настолько, насколько позволяла растительность, вертолет завис над сельвой в точке, расположенной на расстоянии десяти миль от исчезнувшего со спутниковых снимков ущелья. Поднятый винтами ураган трепал и пригибал книзу макушки деревьев, заставляя густую темно-зеленую листву струиться и идти мелкими волнами, которые концентрическими кругами расходились в стороны, как это бывает, если сильно подуть в самый центр миски с горячим супом. Защелкнув на металлическом поручне стальной карабин десантного троса и немного напряженно улыбнувшись показавшемуся над восточным горизонтом краешку солнечного диска, Камински дослал патрон в ствол автоматической винтовки и первым шагнул за борт.

Повисший над морем трепещущей под тугими воздушными струями листвы «апач» уподобился фантастическому гнезду пауков, которые стремительно и беззвучно спускались вниз на удлиняющихся паутинках тросов. Когда последний из них, пробив зеленый полог, в кружащемся вихре сбитых листьев погрузился в извечный душный сумрак тропического леса, сельва вдруг ожила, взорвавшись хлещущими со всех сторон автоматными очередями.

Пилот почувствовал неладное, только когда одна из них с лязгом простучала по плоскому брюху железной стрекозы. Он резко бросил вертолет в сторону и вверх, и темно-зеленая винтокрылая машина взмыла над сельвой по пологой дуге, увлекая за собой свободно болтающиеся пуповины тросов. На конце одного из них, безвольно свесив руки и ноги, запрокинув голову, животом вверх висел чернокожий зубоскал Локсмит. Над курчавой зеленью джунглей, волоча за собой извилистый дымный хвост, с шипением поднялось продолговатое темное тело. Вовремя заметив опасность, пилот попытался отвернуть, но на такой дистанции шансов уйти от «стингера» у него не было, и спустя секунду вертолет исчез в клубящемся, распухающем на глазах облаке рыжего пламени и жирного черного дыма, из недр которого, бешено вращаясь, разлетались горящие обломки.

Первое, что увидел сержант Камински, придя в себя, было наполовину залитое кровью веснушчатое лицо рыжего Флинстоуна. Рядовой первого класса морской пехоты ВМФ США Флинстоун лежал навзничь на толстом ковре опавшей листвы и перегноя, и по его лицу деловито ползали какие-то мелкие крылатые насекомые. Разом вспомнив все, Камински уперся ладонями в землю и с трудом приподнялся на руках, но тут же снова упал, получив безболезненный, но сильный толчок между лопаток.

В поле его зрения возник начищенный до зеркального антрацитового блеска армейский ботинок с высокой, почти до середины голени, шнуровкой. Ботинок слегка притопывал, как будто от нетерпения или с трудом сдерживаемого желания пуститься в пляс. Вокруг шуршали быстрые шаги, знакомо бряцало оружие и раздавались голоса, что-то быстро, оживленно говорившие по-испански. Поискав глазами, Камински увидел в каком-нибудь полуметре от себя свою винтовку, из которой не успел сделать ни единого выстрела. Он потянулся за ней, уже зная, что из этого ничего не выйдет, и не ошибся: еще один ботинок, приходившийся близнецом тому, что маячил у него перед глазами, аккуратно наступил ему на запястье, пригвоздив руку к пружинящему ковру лесного перегноя.

– Не спеши, гринго, – на довольно чистом английском обратился к нему владелец ботинок. – Тебе больше некуда торопиться. Поверь, то, что тебя ожидает, может подождать еще немного. Без проблем! А вот у тебя серьезные проблемы – ты себе даже не представляешь, насколько серьезные. Поднимайся, живо! Ты ведь хотел посмотреть на «Гнездо орла», верно? Будем считать это последним желанием приговоренного, и я не стану тебе в нем отказывать.

Глава 2

Был такой бородатый и довольно-таки похабный анекдот про двух мужиков в бане. Вообще-то, изначально он повествовал о двух лицах вполне себе определенной национальности, но нынче повсеместно вошла в моду так называемая политкорректность, поэтому пусть будет просто: два мужика. Стоят они, значит, голышом посреди бани и пристально друг на друга смотрят. Полчаса стоят, час, другой, и ни один не шевелится. Даже моргают через раз. Подходит к ним третий и спрашивает: вы чего, мужики, уже который час тут, как два столба, торчите? А один из них ему этак нехотя, сквозь зубы отвечает: «Мыло упало»…

Иногда даже странно становится, какой только мусор ни хранит в себе человеческая память. Это как у Цветаевой: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда…» Впрочем, вирши упомянутой поэтессы, вероятнее всего, произрастали все-таки из перегноя почище и пожирнее, чем пресловутый анекдот о закатившемся под банную скамейку обмылке. Вообще, помнить подобную непроизносимую в приличном обществе чепуху подобало бы какому-нибудь находящемуся на полпути к окончательной деградации люмпену, в башке у которого никогда не было, а если и было, то давно уже не осталось ничего, кроме такого вот словесного хлама. Но Юрий Никодимович Кравцов, как по заказу, вспоминал этот глупый, не шибко смешной и далеко не самый свой любимый анекдот всякий раз, когда, стянув нижнее белье и оставшись в натуральном, природном виде, входил в душевую или, скажем, в ванную. В парилку, даже когда там находились дамы (ну ладно, ладно, не дамы – девки), он тоже шастал нагишом, но там история про двух мужиков и коварное мыло ему на ум не приходила никогда. Да оно и понятно: какое в парилке может быть мыло, откуда ему там взяться?!

По телевизору в последнее время стали много трещать про экстрасенсов, магов, колдунов и прочих ведьмаков, будто бы умеющих много всего такого, что недоступно подавляющему большинству простых смертных. Юрий Никодимович во весь этот бред не верил принципиально, а сейчас, сбросив мокрые плавки и автоматически вспомнив про мужиков и мыло, про себя еще и порадовался тому, что никакой телепатии и телекинеза на свете, вероятнее всего, не существует. Ну, телекинез – это ладно; это просто аттракцион, который можно за деньги показывать в цирке. Но вот если бы какой-нибудь телепат подслушал, о чем думает, готовясь принять душ, начальник одного из ведущих управлений министерства строительства Кравцов, вышла бы явная неловкость.

Юрий Никодимович был человек простой – что называется, из народа, – никогда этого не стеснялся и даже не думал скрывать от окружающих свое не шибко благородное происхождение. Легко добиться всего, чего душа пожелает, имея папашей дипломата или члена ЦК, а мамашей – народную артистку СССР; еще легче в наше время окончить Оксфорд и сделаться крупным бизнесменом или даже политиком, опираясь на денежки угнездившегося на Рублевке ворюги-олигарха, приходящегося тебе близким родственником. А попробуйте-ка, приехав в семнадцать лет в Москву из глухой алтайской деревни в штопаных портках и с единственной сменой белья в чемоданчике, не просто зацепиться в столице, но и выбиться в люди! Для этого, господа хорошие, нужны острый ум, трудолюбие и железная хватка, которой ни в каком Оксфорде не научат. Вот и нечего тыкать человеку в нос каким-то дурацким анекдотом. Подумаешь, анекдот! Просто маленькая, простительная слабость сильного человека. Не нарочно ведь Юрий Никодимович его вспоминает – само вспоминается. Самопроизвольно, как чихание или это… ну, когда, бывает, гороха на ночь переешь.

Яркое утреннее солнце весело било в высокие и узкие, как бойницы, стрельчатые окна, что по трем сторонам периметра опоясывали просторный двадцатипятиметровый бассейн. Изнутри бассейн был выложен мальтийской плиткой, цвет которой постепенно менялся от бледно-голубого к сочному, насыщенному ультрамарину, создавая впечатление настоящей глубины. Впервые в жизни воду такого чистого, без примесей, синего цвета Юрий Никодимович увидел в возрасте двадцати восьми лет в открытом море под Балаклавой, где, если верить капитану прогулочного катера, глубина превышает сто метров. Прогрызая себе путь наверх без посторонней помощи, он многое увидел, узнал и попробовал гораздо позже своих более удачливых сверстников, но ни о чем не жалел и никому не завидовал. Лучше поздно, чем никогда; к тому же то, чего добился сам, и на вкус слаще, и ценится дороже. Да и воспринимать новую информацию с возрастом начинаешь иначе, чем в юности, гораздо объективнее, правильнее и полнее.

Вода беспорядочно плескалась в кафельной чаше, дробя солнечные блики и понемножечку успокаиваясь. Высокий, как в боковом притворе храма, сводчатый потолок отражал и множил мокрые шлепки и плеск, возвращая их гулким эхом. Пользуясь тем, что его никто не видит, Кравцов самодовольно усмехнулся. Здесь, в недавно достроенном загородном доме, ему нравилось все, даже эхо; нечего и говорить, что больше всего прочего в этом доме, как и на всем белом свете, Юрию Никодимовичу нравился он сам.

А почему бы, собственно, и нет?

С того далекого, полузабытого за давностью дня, когда Кравцов впервые увидел неправдоподобно ультрамариновую воду на выходе из Балаклавской бухты и понял, наконец, почему море так часто называют синим, прошло почти полных двадцать два года – целая, как ему когда-то казалось, жизнь. За эти годы он многое успел повидать, объездил всё постсоветское пространство и половину земного шарика в придачу, возмужал, заматерел и вошел в настоящую силу. Помимо нескольких десятков глупых анекдотов, память бережно хранила воспоминания о множестве сказочных, экзотических мест, где Юрий Никодимович побывал, и приятных, веселых, а зачастую очень полезных людей, с которыми он познакомился и завязал приятельские отношения. Он жил на полную катушку, работал с полной отдачей; бабы его любили, друзья уважали, а начальство ценило, признавая его высокие заслуги и отменные деловые качества.

Так почему бы, в самом деле, ему себе не нравиться? Вон ведь он какой удалец! Полвека за плечами, в январе отпраздновал юбилей, пенсия не за горами, а до сих пор как огурчик!

Размашистым движением, почти не глядя, нацепив на крючок вешалки мокрые, капающие слегка хлорированной водицей плавки, Юрий Никодимович повернулся лицом к укрепленному на стене раздевалки большому зеркалу, поднял согнутые в локтях руки на уровень плеч, втянул живот, выпятил грудь и напряг бицепсы – не как современный культурист на подиуме, а как старинный цирковой борец на арене. Хотя силенкой папа с мамой его не обделили, на культуриста он и вправду не тянул. Поросшее пучками жестких темных волос бледное коренастое тело уже заметно одрябло и заплыло жирком, живот округлился, а грудь начала приобретать сходство с трясущимся, не влезающим ни в один лифчик бесполезным выменем растолстевшей старухи. Словом, огурчик уже слегка подувял, но заметно это было только вот так, без одежды, при беспощадно ярком дневном свете, соперничающем со светом люминесцентных ламп.

Да, огурчик стал уже не тот, что прежде. Вон, и хвостик обвис… Но это временно – так сказать, ввиду отсутствия в ближайшем обозримом будущем перспектив практического применения. А так он у нас еще о-го-го! По крайности, до сих пор никто не жаловался.

Взявшись обеими руками за основание своего «хвостика», начальник одного из ведущих управлений министерства строительства Юрий Никодимович Кравцов помахал им своему зеркальному двойнику. Двойник ответил тем же неприличным жестом.

– Дурак, – сказал ему Юрий Никодимович. – Посмотри на себя! Взрослый, солидный мужик, а чем занимаешься?

Пристыженный двойник убрал руки оттуда, где им в данный момент решительно нечего было делать, повернулся налево и, сделав три шага, скрылся из вида за краем зеркала – разумеется, не сам по себе, а копируя движения Юрия Никодимовича, который, бросив валять дурака, направился, наконец, в душ.

В просторной душевой было пусто, сухо и чисто, как в операционной. Такое излишество, как пластиковые кабинки, здесь отсутствовало ввиду полной ненадобности. Насвистывая мотив старой песенки, которая начиналась словами «Закаляйся, если хочешь быть здоров», Кравцов прошлепал босыми ногами по кафелю своего любимого темно-синего цвета. На сухом кафеле оставались мокрые отпечатки его подошв, судя по которым, Юрий Никодимович страдал плоскостопием. Хромированная стойка душа без единого пятнышка известкового налета блестела, как узкое кривое зеркало, в котором маячило искаженное до полной неузнаваемости отражение приближающегося Кравцова. Его любимая веревочная мочалка висела на специальном крючке слева от стойки; справа, на сверкающей хромом полочке, расположились прочие принадлежности – свежий кусок душистого мыла и бутылочка шампуня против перхоти.

Впрочем, пардон: шампунь куда-то подевался. Мыло лежало на месте, а вот белую с синей крышечкой бутылку как корова языком слизала. Или он просто забыл ее принести?

Даже не успев толком удивиться, Юрий Никодимович сделал еще один шаг и вдруг поскользнулся – не слегка, а всерьез, по полной программе. Правая нога стремительно поехала вперед по внезапно сделавшемуся скользким, как покрытый тончайшей водяной пленкой оттепельный лед, кафелю, и взметнулась в воздух, как будто Юрий Никодимович пробивал победный пенальти. Беспорядочно машущие в поисках опоры руки встречали только пустоту, заставляя сожалеть об излишнем, как теперь выяснилось, размахе, с которым было построено данное помещение.

Совершив немыслимый, фантастический пируэт, Кравцов каким-то чудом сумел удержать равновесие. Но в тот самый миг, когда правая нога наконец-то коснулась пяткой пола, левая вдруг решила пойти по ее стопам и, в свою очередь, неудержимо рванулась вперед. Панический удар правой пяткой по кафелю только усугубил ситуацию – пол оказался залит сплошным тонким слоем жидкого мыла, и необдуманно резкое рефлекторное движение поставило в деле жирную точку: Юрий Никодимович рухнул, как срубленное дерево.

– Мыло, б…дь, упало, – успел выговорить он уже в падении, а в следующую секунду его затылок с коротким неприятным треском вошел в соприкосновение с темно-синим, цвета балаклавской воды, кафелем.

Примерно с минуту в душевой ничего не происходило. Поросшее пучками жестких темных волос обнаженное тело неподвижно лежало в почти невидимой на фоне блестящего кафеля прозрачной луже жидкого мыла. Из-под его головы медленно и беззвучно расползалась еще одна лужа, имевшая другой, густой и темный вино-красный цвет.

Потом в тишине послышались легкие шаги, и в кривом зеркале хромированной трубы душевой стойки показались очертания еще одной человеческой фигуры. С головы до ног затянутый в черное человек осторожно, чтобы не поскользнуться, приблизился к лежащему в мыльной луже телу и, присев на корточки, пощупал пульс. Пульс отсутствовал. Исполняя предсмертный балетный номер на скользком полу, покойный начальник управления министерства строительства развернулся лицом к выходу, и теперь его расколовшаяся, как гнилой орех, голова лежала почти под воронкой душа, в десятке сантиметров от закрытого металлической решеткой сточного отверстия в полу. Человек в черном слегка пожал плечами, безмолвно отдавая дань уважения фортуне, которая по-прежнему оставалась его верной союзницей: такое расположение тела не было необходимым, но представлялось весьма удачным, являя собой маленький дополнительный бонус – что-то вроде премии за безупречно выполненную работу.

Выпрямившись, незнакомец пустил горячую, а затем и холодную воду. Отрегулировав температуру до приемлемых сорока двух – сорока четырех градусов, он снова наклонился и положил на кафель под полочкой для мыла открытую пластиковую бутылочку из-под шампуня, а затем, отступив, на глаз оценил плоды своих усилий.

Труп лежал ногами к выходу под работающим душем, растопырив плоскостопные, с кривыми мизинцами ступни, и тугие струйки воды били ему прямо в лицо. Доверху наполнив открытый рот, вода начала вытекать наружу; вспененный бьющими сверху струйками шампунь резво убегал в канализацию, смешиваясь с кровью и унося ее с собой. Лежащая на краю мыльной лужи открытая пластиковая бутылочка прозрачно намекала на ее происхождение, внося полную и окончательную ясность в и без того несложную картину трагического и нелепого несчастного случая.

Все было нормально. Неторопливо направляясь к выходу, человек в черном негромко, с оттенком уважительного изумления повторил последние слова покойного:

– Мыло упало… Надо же, какой веселый, юморной мужик!

* * *

Существует такое устойчивое выражение: романтика железных дорог. За последние суматошные, трудные, начисто лишенные романтизма, прагматичные десятилетия данное словосочетание практически вышло из употребления, но оно сохранилось на пожелтевших страницах пылящихся на библиотечных полках, всеми забытых книг; оно по-прежнему существует, и это по-прежнему не пустой звук.

Есть что-то таинственное и притягательное в ночных гудках маневровых тепловозов и разносящемся на многие километры в тихом предутреннем воздухе лязге буферов. Понятный только посвященным язык горящих красными и пронзительно-синими огнями семафоров, маслянистый блеск убегающих к горизонту стальных рельсов, хруст щебенки под ногами, исходящий от нагретой солнцем насыпи запах горячего мазута – все это сродни плеску волн и крикам чаек над гаванью, в которой стоит готовый сняться с якоря и уйти на поиски неведомых земель парусный фрегат.

Громыхающий стальными колесами по стыкам железнодорожный состав – не просто деталь ландшафта и помеха движению застрявших на переезде посреди чистого поля автомобилей. Никто, кроме членов поездной бригады, не знает наверняка, откуда и куда он следует, когда прибудет на место и сколько времени проведет в чужих краях. Эти чужие края могут быть лучше или хуже тех, в которых обитаете вы; хорошо там, где нас нет, сказал кто-то, и мчащийся мимо курьерский поезд всякий раз напоминает нам о справедливости этой старой как мир истины.

Никто не знает, откуда; никто не знает, куда. Вы просовываете в окошечко кассы наличные или расплачиваетесь пластиковой картой, получая взамен билет, на котором, помимо всего прочего, черным по белому указано название станции назначения. Вы садитесь в вагон (тут, на верхнем боковом около туалета романтика бесследно улетучивается, но сейчас речь не о том), поезд трогается с места и везет вас – куда? Чаще всего, разумеется, именно в то место, название которого указано в купленном вами билете. Но сама идея того, что вы полностью вверяете свою судьбу машинисту и с приличной скоростью перемещаетесь в пространстве, не имея ни малейшей возможности хоть как-то повлиять на направление этого движения, заключает в себе возможность, пусть только теоретическую, очутиться совсем не там, куда вы намеревались попасть – не в том городе, не в той стране, в другом времени года, а может быть, и в другом, совсем не похожем на наш, мире.

Земля тоже перемещается в пространстве, причем довольно быстро. А кому-нибудь пришло в голову поинтересоваться, куда, собственно, она нас везет? Просто катает по кругу? Вы в этом уверены?..

Выступая с приветственной речью на открытии первой очереди новенького, с иголочки, вагоностроительного завода, возведенного российскими специалистами на окраине Сьюдад-Боливара, Александр Андреевич Горобец слегка перегнул палку с пресловутой железнодорожной романтикой. Вообще, ему, инженеру-технологу Уралвагонзавода, прибывшему в Венесуэлу, чтобы руководить пусконаладочными работами на новом производстве, на эту тему распространяться не пристало, поскольку в тонкостях железнодорожной кухни он смыслил немногим больше, чем любой российский гражданин, время от времени пользующийся услугами данного вида транспорта. Но говорить о вещах, которые ему по-настоящему близки и понятны, Александр Андреевич не имел права, а выпитая час назад стопка текилы, вступив в преступный сговор с палящим солнцем Южной Америки, вызвала бурную реакцию в виде конспективно приведенного выше словоизвержения.

Впрочем, ничего страшного не случилось. Большинство присутствующих слушали пламенную речь Александра Андреевича в изложении местного переводчика и, как и сам толмач, поняли из нее лишь то, что железные дороги – это хорошо, и что выступающий с трибуны русский – большой энтузиаст своего дела. Господин президент, в ту пору еще живой и даже небезуспешно пытающийся сойти за здорового, одетым в красную национальную рубаху одутловатым пугалом торчал в своей ложе и, казалось, спал с открытыми глазами. Местные журналисты и политиканы ласково называли его «команданте», всерьез утверждая, что это высокое неофициальное звание присвоил своему вождю свободолюбивый народ. Немногочисленные соотечественники – те, кто мог для галочки почтить своим присутствием митинг без ущерба для ведущихся на главном сборочном конвейере работ, – судя по закаменевшим лицам, с трудом сдерживали смех, но они были не в счет. Кто слушал Александра Андреевича по-настоящему, так это журналисты, особенно зарубежные. Пуще всех старался не пропустить ни единого словечка американец из «Ассошиэйтед Пресс» – по утверждению личного помощника команданте генерала Моралеса, матерый шпион, агент ЦРУ. Этот субчик не только внимательно слушал, но, кажется, еще и понимал то, что слышал. Это было просто превосходно: пусть-ка попробует извлечь из этих романтических бредней хотя бы завалящее рациональное зерно!

Один из способов что-нибудь скрыть – заставить всех поверить, что тебе нечего скрывать. Лучший способ что-то спрятать – положить это на самое видное место и держать там, пока окружающие не перестанут его замечать. Кроме того, приветственная речь Александра Андреевича не содержала ни единого слова неправды. Масштабная индустриализация в прошлом отсталой, по преимуществу аграрной страны, долгое время являвшейся сырьевым придатком развитой иностранной экономики, невозможна без строительства и развития современной сети железных дорог, это раз. Железным дорогам нужны локомотивы, это два. А чтобы локомотивы не бегали туда-сюда налегке, без видимой пользы, к ним необходимо цеплять вагоны, которые, в свою очередь, сами собой, от сырости, в хозяйстве не заводятся. Их надо или покупать за границей, или строить самостоятельно. Правительство молодой боливарианской республики решило, что строить умнее и дешевле; возможно, кто-то захочет с этим поспорить, но это уже его личное дело, его проблема. Духовные наследники Симона Боливара, дерзнувшие показать большой смуглый кукиш дядюшке Сэму, вряд ли станут прислушиваться к некомпетентному мнению постороннего человека, будь он хоть сам Папа Римский. Да, сам Папа, а что такого? При всем уважении к сану понтифика, что его святейшество может смыслить в вагоностроении?

Короче говоря, в тот раз взрывоопасное сочетание текилы и южноамериканского солнца пошло только на пользу общему делу. В этом Александра Андреевича убедило не только разочарованное выражение лица, с которым американский журналист по окончании его выступления захлопнул свой блокнот, но и слова сеньора Моралеса, который во время последовавшего за митингом банкета отвел его в сторонку и сделал комплимент, назвав Горобца достойным учеником президента Горбачева, умевшего говорить часами, ничего при этом не говоря.

Со дня пуска первой очереди прошло уже почти полгода. С тех пор утекло много воды, многое изменилось. Давняя болячка, с которой мужественно боролся здешний «команданте», в конце концов его доконала, и после череды пышных прощальных церемоний посмертно награжденного копией шпаги Симона Боливара покойника было решено забальзамировать и поместить в одном из залов столичного музея революции. Российские специалисты, к числу которых относился и Александр Андреевич, не принимали участия в траурной шумихе. Договорных обязательств безвременная кончина президента не отменила, сроки чувствительно поджимали, а сеньор Моралес, который по совместительству курировал архиважный для молодой южноамериканской демократии проект, прозрачно намекнул, что продолжение работ по утвержденному графику станет лучшей, наиболее достойной данью уважения, которую русские друзья могут отдать усопшему команданте.

Русские друзья не спорили: не очень-то и хотелось. Заниматься привычной работой было интереснее, чем торчать на солнцепеке в жидкой тени пальм и приспущенных в знак траура флагов, слушая непонятные речи на испанском; кроме того, эта работа очень солидно оплачивалась, да и опасность ненароком сболтнуть лишнее здесь, на территории завода, автоматически сводилась к нулю.

Перешагивая через блестящие, то и дело перекрещивающиеся, чуть ли не сплетающиеся в косички стальные рельсы, Александр Иванович направлялся к главному сборочному цеху. Мимо, приветственно свистнув, прогромыхал замызганный маневровый тепловоз, буксирующий в отстойник для готовой продукции коротенький состав из двух новеньких, блестящих, как игрушки, пассажирских вагонов. Если приглядеться, вагоны были не такие уж и новенькие – во всяком случае, запылиться они успели гораздо основательнее, чем это подобает изделиям, только что покинувшим сборочный конвейер. На стекле одного из наглухо закрытых окон чья-то преступная рука написала пальцем в пыли короткое слово «Puta», означавшее, если Горобца не подводила память, женщину легкого поведения. При ярком солнечном свете пыль выглядела ржаво-коричневой; она лежала на стеклах густым слоем, мешая рассмотреть, что делается внутри, но Александр Андреевич и без того знал, что смотреть не на что, что там внутри ничего нет, кроме голого стального каркаса.

Остановившись, чтобы не споткнуться об рельс, он задрал голову и посмотрел наверх. Там, в выгоревшей на солнце небесной голубизне, прямо сейчас с большой степенью вероятности мог находиться один из американских спутников-шпионов. Горобец где-то слышал, что аппаратура современных спутников позволяет рассмотреть и сфотографировать на поверхности земли объект размером со спичечный коробок и пересчитать звездочки на офицерских погонах. Ему захотелось помахать летящему по орбите спутнику рукой или по примеру здешних боливарианских революционеров показать кукиш, но он сдержал неразумный порыв. Бог с ними, с американцами, им и без Александра Андреевича показывают много такого, ради чего не стоило тратиться, выводя в околоземное пространство шпионские спутники: было бы на что смотреть!

Еще раз пронзительно свистнув, толкающий перед собой пустые жестяные коробки на колесах тепловоз вполз в гостеприимно распахнутые ворота отстойника. Горобец хорошо знал, что будет дальше. Не далее как сегодня ночью часть скопившихся в отстойнике вагонов и грузовых платформ по подземной железнодорожной ветке вернется в сборочный цех, чтобы с началом рабочего дня через равные интервалы по одному и небольшими партиями снова проследовать в отстойник. С орбиты весь этот цирк должен выглядеть как часть нормального, проходящего в штатном режиме производственного процесса. Точно так же дешевый искусственный фонтанчик китайского производства создает иллюзию бьющего из-под земли (вернее, из-под пола или прямо из крышки стола) родника, бесконечно гоняя по кругу один и тот же несчастный литр воды. И дешево, и сердито, и, главное, все довольны – даже американцы…

Больше всех был доволен сеньор Алонзо Моралес. Почему-то именно эта, не блещущая новизной и оригинальностью выдумка привела его в полнейший восторг, настолько бурный, что его превосходительство долго топал ногами и даже прослезился от смеха. Вспомнив о нем, Александр Андреевич тихонько вздохнул. Его превосходительство генерал Моралес… По звучанию это было что-то книжное, наполовину забытое и не имеющее никакого отношения к реальной жизни. Кажется, такой персонаж был у О'Генри в «Королях и капусте». Президент свободной республики Анчурия Моралес – вроде бы, так, хотя, возможно, и нет. Да это не так уж и важно; суть в том, что поначалу словосочетание «генерал Алонзо Моралес» вызывало у Александра Андреевича ассоциации с иронической комедией, фарсом, буффонадой – словом, с чем угодно, но только не с тем мрачным военно-политическим триллером, который, судя по некоторым признакам, затевался прямо у него на глазах. Да и сам сеньор Моралес при своей наружности и манерах опереточного латиноамериканского военного на поверку оказался персонажем отнюдь не комическим, а местами, и не столь уж редкими, даже и страшненьким.

Горобцу уже не впервые пришло в голову, что он напрасно ввязался в это дело. Высокий оклад, отличные премиальные, пальмы, скалы, океан, вкусная еда, отменная выпивка и смуглые, ласковые и сговорчивые мулатки, танцующие при свете факелов на пустынных песчаных пляжах – все это лишь на время, и притом далеко не до конца, могло отвлечь его от крайне неприятного ощущения, что он участвует в чем-то, чего лучше было бы совсем не затевать.

Откуда-то из-под земли, заставив ее ощутимо вздрогнуть, донесся тяжелый лязгающий удар. Александр Андреевич встрепенулся, словно вдруг пробудившись от сна наяву, озабоченно посмотрел на часы и, более не поднимая глаз к нашпигованному американскими спутниками-шпионами небу, заторопился в направлении главного сборочного цеха.

Глава 3

Мир за окном был окрашен в различные – в основном, светлые, основательно разбеленные – оттенки серого. С жемчужно-серого полуденного неба беззвучно и неустанно сыпался густой, липкий снег, покрывая ровным пушистым слоем все, чего касался. Неутомимые дворники-таджики капитулировали примерно час назад, вместе с пластиковыми лопатами и оранжевыми жилетами укрывшись в своих пропахших китайской лапшой и гашишем каморках, и несвоевременный мартовский снегопад не спеша, со вкусом стирал с московских улиц и дворов последние следы их трудовой деятельности. Припаркованные на дворовой стоянке машины буквально на глазах превращались в округлые бесформенные сугробы, электрические провода опасно провисли под тяжестью налипшего на них снега, и наученные горьким опытом прошлой зимы москвичи загодя доставали из ящиков и выкладывали на видные места предусмотрительно припасенные свечи.

– Мыло, говоришь, упало? – с неопределенной интонацией переспросил генерал Потапчук, невидящим взглядом наблюдая за тем, как набирающая силу весенняя метель ткет за окном подвижный, густеющий с каждым мгновением снежный занавес.

– Так точно, – подчеркнуто деловитым тоном добросовестного служаки подтвердил Глеб Сиверов. – Был, знаете ли, такой бородатый анекдот про двух кавказцев в бане.

– Знаю, знаю, – проворчал Федор Филиппович. – Дурацкий анекдот. Плоский, как земная твердь в представлении древнего грека.

– Зато помянут к месту, – возразил Глеб. Он помолчал, дожидаясь ответной реплики, не дождался и нарочито бодро, чтобы не выдать своих опасений, спросил: – Надеюсь, это всё?

– Надежда – наш компас земной, – сообщил генерал. – Но на этот раз твой компас, увы, безбожно врет. Вот, ознакомься.

Извлеченная из потертого матерчатого портфеля тонкая пластиковая папка с негромким шлепком приземлилась на полированную поверхность стола и скользнула по ней к Глебу. Не прикоснувшись к ней, агент по кличке Слепой посмотрел на своего куратора поверх темных солнцезащитных очков и осторожно осведомился:

– Неужели из той же оперы?

– Опера, может, и другая, – сказал Федор Филиппович. – Но манера исполнения должна остаться прежней.

– Взглянуть бы хоть одним глазком на партитуру, – рассеянно обронил Слепой.

– Зачем?

– Не люблю непредсказуемых финалов. А от этих нот, – Сиверов слегка приподнял за уголок пластиковую папку и тут же уронил ее обратно на стол, – за версту разит какой-то тухлятиной. И вообще… Знаете, как-то раз француз, американец и русский попали в кораблекрушение…

– Опять анекдот?

– И притом бородатый. Но – тоже к месту, в тему. Плывут они, стало быть, по морю, вокруг на воде обломки всякие болтаются, и среди них – вот удача! – целый ящик виски. Выпили они бутылку, выпили другую, а в третьей оказался джинн – не тот, который со льдом, а настоящий, арабский. Ну, и, как водится, он им предлагает выполнить их заветные желания…

– Короче, – морщась, потребовал Федор Филиппович.

– Слушаю и повинуюсь… Если коротко, то русский оказался в очереди последним. Товарищи по несчастью уже сидят на новеньких виллах в объятиях знойных красоток и пересчитывают волшебные миллионы, а этот, наш, как обычно, плавает посреди океана в обнимку с пустым ящиком из-под вискаря. Джинн у него спрашивает: чего, мол, тебе надобно, старче? А тот огляделся по сторонам и с такой, знаете ли, обидой, говорит: «Плыли вместе, пили вместе… Всех назад и ящик водки!»

– Глубокое проникновение в загадочную русскую душу, – с кислой миной прокомментировал услышанное Федор Филиппович. – Занятно, я раньше такого и не слыхал… Только не пойму, какое отношение это имеет к… к чему, собственно?

– К ситуации, – ответил Глеб. – И ко мне, лично. Имеет, товарищ генерал, причем самое прямое. Я уже неделю чувствую себя примерно так же, как эти бедняги из анекдота, француз и американец. Только что сидел за столом – в объятиях, по уши в миллионах и так далее, радовался, что все позади, и вдруг – бац! То же море, тот же русский и тот же ящик, но уже без джинна… Уже и не вспомню, сколько лет подряд я так не работал: по фотокарточке, без объяснения причин, без суда и следствия…

– Гордыня взыграла? – то ли спросил, то ли подсказал генерал.

– Если угодно, можете называть это гордыней. Но факты – упрямая вещь. То, чем я сейчас занимаюсь – просто грязная работенка по заметанию на совок оставленного кем-то другим мусора. Это дело для одноразового исполнителя со стороны, а что бывает с одноразовыми исполнителями, мы с вами прекрасно знаем: сделал дело – гуляй смело. Желательно, ногами вперед. Чем я вам так насолил, товарищ генерал?

Федор Филиппович поморщился, как от зубной боли, засунул руку в боковой карман пиджака, замер на мгновение, будто припоминая, что именно собирался оттуда вынуть, и снова положил ладонь на колено – разумеется, пустую. Раньше именно в этом кармане пиджака у него лежали сигареты; потом их сменила круглая жестяная коробочка с монпансье, но и это было уже очень давно, лет пять, а то и все восемь, назад. Глебу эти манипуляции очень не понравились, поскольку свидетельствовали о том, что чувство «дежа вю» здесь испытывает не он один.

– Я сам не знаю, в чем тут соль, – неохотно признался Федор Филиппович. – Просто выполняю приказ, и все.

– Еще того лучше! – воскликнул Слепой. – Их бин зольдат, да? Может, вы даже не заглядываете в эти папочки? А зря! Не боитесь, что однажды заглянете, и… – Порывистым движением придвинув к себе лежащую на столе папку, он вынул оттуда портретную фотографию и, озабоченно хмурясь, вгляделся в черты лица изображенного на ней человека. – Странно, где-то я уже наблюдал эту физиономию… Кто же это, а? Черт, никак не вспомню… – Сунув фотографию на место, он выхватил из папки листок с установочными данными очередного клиента. – Та-а-ак, поглядим, кто тут у нас… Некто Потапчук Федор Фи… ну да, Филиппович. Глядите-ка, товарищ генерал, ваш полный тезка нашелся! И с лица – ну, точная копия!

– Хватит валять дурака, – проворчал генерал. – Помнится, это мы уже проходили.

– Так я ж о том и толкую! Проходили, причем давным-давно. Насилу прошли и вроде, слава богу, забыли, а оно опять тут как тут. Вот я и говорю: всех назад и ящик водки. А вы: плоско, не смешно… Конечно, что уж тут смешного!

– Не думай, что я сам в восторге от этой ситуации, – помолчав, негромко сказал генерал. – И поверь, что я ничего от тебя не скрываю – по крайней мере, ничего, что имело бы отношение к данному конкретному делу. Я действительно не знаю, что это за дело, одно ли оно, или это несколько никак не связанных между собой акций – действительно, как ты говоришь, заметание на совок чужого мусора…

– Очень похоже на то, – рассматривая листок с установочными данными, рассеянно вставил Глеб. – Первый был из министерства тяжелого машиностроения, вчерашний – из министерства строительства, а этот вообще заместитель министра жилищно-коммунального хозяйства в правительстве Москвы. В огороде лебеда, а в Киеве дядька… Такое впечатление, что кто-то в нашем руководстве слегка подвинулся умом, вообразил себя этаким узко специализированным Бэтменом и вознамерился нашими с вами руками извести всех, сколько их есть на Руси, взяточников. Потому что никакой другой связи, кроме взяток и казнокрадства, я между этими чинушами не наблюдаю. Но так ведь никаких патронов не хватит!

– Патронов-то хватит, – возразил генерал, – да где взять столько стрелков?

– Когда последний враг упал, труба победу проиграла. И в этот миг я осознал, насколько нас осталось мало, – грустно продекламировал Сиверов. – Да нет, это, конечно, чепуха. А кто отдал приказ?

– Не скажу.

– Ну вот, – развел руками Глеб, – а говорите, ничего не скрываете…

– Это не имеет значения, – отмахнулся Потапчук. – У меня сложилось совершенно определенное впечатление, что он сам ни черта не знает. Такое, во всяком случае, у него было выражение лица. И тон.

– Тон – это, конечно, да… – Сиверов вздохнул. – Как бы он – уж не знаю, кто он такой, – не выходя из состояния блаженного неведения, нам с вами шеи не посворачивал – просто так, на всякий случай, чтоб лишнего не сболтнули. А что, конкретно, он вам сказал этим своим красноречивым тоном?

– Не сказал, а приказал воздержаться от ненужного любопытства. Мне, лично, приказал.

– Вам, – многозначительно повторил Глеб, как всегда, безошибочно вычленивший ключевую фразу. – Лично.

– Ну да. – Это было сказано вскользь, как о чем-то незначительном и вряд ли стоящем упоминания. – С этим коммунальником надо разобраться как можно быстрее.

– Коммунальников начальник и мочалок командир… – задумчиво проговорил Слепой. – А надо ли торопиться? Для начала хотелось бы все-таки установить, какая между этими троими связь. Ведь должна же она быть! Причем что-то подсказывает, что запрятана эта связь совсем неглубоко – копни разок, и вот она, как на ладони.

– Возможно, – снова беря нейтральный, отстраненный тон, сказал Федор Филиппович. – Только хочу напомнить, что такая самодеятельность, сопряженная с вольной интерпретацией полученных от высшего руководства приказов, может привести к непредсказуемым и крайне неприятным последствиям.

– Как и боевые действия, ведущиеся с завязанными глазами, – добавил Глеб. – Хрен редьки не слаще, вы не находите?

– Никогда не сравнивал, – вставая из кресла, ответил генерал Потапчук. – Терпеть не могу ни того, ни другого. А с этим коммунальным деятелем не тяни. Мне ясно дали понять, что дело не терпит отлагательств. Так прямо и сказали: промедление смерти подобно. Впрочем, что я тебя уговариваю? Для тебя, полагаю, это не составит особенного труда. С твоим опытом, с твоими способностями…

– Да какой опыт, какие способности! – отмахнулся Сиверов. – Какие там тренировки, просто трусы за корягу зацепились… Был еще и такой анекдот – про соревнования на длительность пребывания под водой без акваланга.

– Тьфу на тебя, – не оборачиваясь, сказал направляющийся в сторону выхода генерал.

Спускаясь по лестнице из мансарды старого четырехэтажного дома, под крышей которого агент по кличке Слепой свил себе очередное конспиративное гнездо, Федор Филиппович старался отогнать от себя невеселые мысли и дурные предчувствия. Это задание, от выполнения которого он как человек военный просто не мог отказаться, нравилось ему ничуть не больше, чем Глебу, и он не хуже своего агента знал, чем кончаются такие игры втемную. Сначала ты таскаешь для кого-то каштаны из огня, а потом тебя же и делают крайним. А в делах подобного рода крайний – значит мертвый. Вот и сохраняй после этого бодрое, оптимистическое, деловое настроение…

Его машина стояла у самого подъезда, забравшись двумя колесами на тротуар – когда он приехал, все парковочные места в радиусе ста метров оказались заняты, и ее просто некуда больше было поставить. С низкого серого неба продолжал неслышно и густо сыпаться пушистый, как на Рождество, снег. Федор Филиппович машинально стряхнул его с непокрытой головы, неодобрительно взглянул на сразу сделавшуюся мокрой ладонь и, на ходу натягивая перчатки, подошел к машине.

За те полчаса, что он провел наверху, «мерседес» замело так основательно, словно он простоял тут не одну неделю. Ветровое стекло, как и все прочее, было покрыто сплошным толстым слоем снега, который, как всегда при близких к нулю температурах, словно не знал, как быть: слежаться и смерзнуться или растаять. Придерживая у горла воротник расстегнутого пальто, Федор Филиппович свободной рукой в перчатке сгреб с покатого лобовика сыроватую, слипающуюся массу и плюнул с досады: под снегом обнаружился большой, на добрую половину ветрового стекла, круглый стикер. «Мне на всех наплевать, паркуюсь, где хочу!» – было написано на нем.

– Город дебилов, – перестав, наконец, сдерживаться, с раздражением процедил генерал ФСБ Потапчук. – Столица страны дураков!

Забравшись в остывший, сумрачный из-за залепившего окна снега салон, он вооружился мобильным телефоном и стал звонить в ведомственный гараж: возиться с закрывающей весь обзор наклейкой, прилепленной пешими и явно не обремененными избытком ума и социальной ответственности борцами за дорожную справедливость, не было ни времени, ни желания.

* * *

Узкая извилистая тропка круто поднималась вверх, лепясь к иссеченному глубокими трещинами и разломами, собранному в морщинистые вертикальные складки базальтовому обрыву. На камнях лежал пятнистый подвижный узор света и тени, и, подняв голову, можно было увидеть наброшенную на протянутые поперек ущелья стальные тросы маскировочную сеть. Наверху дул слабый ветерок, сеть лениво колыхалась, и пробивающееся сквозь нее солнце ударяло в глаза короткими слепящими вспышками. Непомерно длинные тросы заметно провисли под собственной тяжестью, что вкупе с относительно свободной сетью при взгляде сверху наверняка добавляло картине правдоподобия, создавая видимость волнистого рельефа.

Снизу доносились лязгающие металлические удары и хриплый рокот мощных дизельных моторов. Оглянувшись через плечо, сержант Камински бросил прощальный взгляд на место своего недолгого и отнюдь не приятного пребывания – пресловутый объект U-8135 «Гнездо орла» или, если воспользоваться более привычным, а главное, точным наименованием, «Крысиная нора». Сержант Камински выполнил задание – по крайней мере, первую его часть, что касалась получения информации о характере и назначении объекта. Что же до второй части, а именно передачи полученных данных командованию, то о ней, судя по всему, следовало поскорее забыть – как, впрочем, и обо всем, что составляло жизнь Тэда Камински с момента рождения и до этого дня.

Если что-то выглядит, как живая лошадь, то это, скорее всего, именно она и есть. Объект, который ударными темпами возводили в горном ущелье пропахшие чесноком и дрянным местным самогоном латинос, выглядел как большой противоатомный бункер в начальной стадии строительства, а значит, вероятнее всего, таковым и являлся – точнее, должен был со временем стать. И вряд ли стоило долго гадать, для кого именно он предназначен. Их драгоценный «команданте», стараниями которого дядюшка Сэм потерял не только контроль над этой страной и ее недрами, но и изрядный кусок недвижимости, приказал долго жить, но что с того? Как говорят русские, свято место пусто не бывает. Король умер, да здравствует король! На смену одному диктатору придет другой – как заведено в этих псевдодемократических пародиях на независимые государства, всенародно и единогласно избранный, – и укромное местечко, где можно спрятаться как от Большого Северного Брата, так и от собственного народа, ему пригодится не меньше, чем предшественнику.

Приходилось признать, что целых три разведывательно-диверсионных группы, укомплектованных отборными морскими пехотинцами, погибли напрасно. Кому есть дело до этого недостроенного бетонного сарая?! Конечно, хорошо, что это именно сарай, а не фабрика по производству оружейного плутония; бесспорно, отрицательный результат – тоже результат, но стоило ли ради него погибать? Подумаешь, стратегически важный объект – бетонная нора, где жирная латиноамериканская крыса рассчитывает отсидеться, когда дядюшка Сэм, устав возиться с Ираком и Афганистаном, пришлет свои бомбардировщики сюда!

И потом: какая разница, что здесь, если Конгресс США все равно этого не узнает? То есть, со временем, конечно, узнает, но не от Тэда Камински, а от кого-то другого – увы, увы…

Подъем стал более пологим, и, посмотрев вперед поверх плеча конвоира, сержант увидел вмурованное в скалу массивное стальное крепление троса. Рядом на камешке, укрывшись от палящего солнца в подвижной тени маскировочной сети, расположился часовой в расстегнутой до пупа рубахе защитного цвета, заляпанных чем-то линялых шортах и широкополой панаме. В зубах у него дымилась самокрутка, на смуглой небритой физиономии застыло выражение ленивой скуки. На стволе торчком прислоненного к камню АК-47 сидела, сложив яркие крылышки, крупная, каких встретишь только в тропиках, бабочка. Идиллическую картину дополняла большая оплетенная фляга, лежащая у часового на коленях.

Передний конвоир приблизился к часовому и о чем-то бойко заговорил с ним по-испански, по ходу разговора непринужденно завладев флягой и сделав несколько богатырских глотков из горлышка. Мутноватая жидкость струйками потекла по подбородку и закапала на грудь, оставляя на оливково-зеленой ткани пропотевшей насквозь солдатской рубахи темные влажные пятна, в воздухе отчетливо запахло брагой. Второй конвоир, вынув из кожаной петли на поясе тяжелое мачете, одним точным движением перерезал веревки, что стягивали за спиной запястья пленника.

– Покури, гринго, – на ломаном английском обратился он к Камински, протягивая ему самодельную сигарету. – Кури не спеша, наслаждайся каждой затяжкой: это твоя последняя сигарета, следующую ты выкуришь уже в аду.

– Я оставлю тебе пару затяжек, – аккуратно, чтобы не просыпать табак, вставляя самокрутку в уголок разбитого, покрывшегося черной коркой свернувшейся крови рта, пообещал Камински. – Поверь, когда ты туда явишься, я буду поджидать тебя прямо у входа.

– Смотри, не обожги пальцы, – предупредил конвоир. – Ждать придется долго, за это время успеет истлеть не одна сигарета!

Посмеиваясь, он высек огонь и поднес пленнику бензиновую зажигалку. Камински вдохнул дым и тяжело закашлялся: в сигарете был вовсе не табак.

– Мировая дурь, – с довольной ухмылкой сообщил конвоир и несильно толкнул его в спину. – Шевелись, гринго, докуришь на ходу.

Камински хотел выбросить сигарету, но передумал. За всю свою жизнь он всего пару раз баловался травкой, так почему бы теперь, перед самым концом, хотя бы частично не наверстать упущенное? Тем более что конвоир не солгал: дурь, действительно, была мировая, высшего качества. Уже после второй затяжки тело стало легким, почти невесомым, голова слегка закружилась, а настроение без видимой причины поднялось настолько, что сержант начал видеть в своем теперешнем плачевном положении некий юмористический аспект. Ну, не смешно ли, в самом деле, затевать возню с палубными вертолетами и пачками гробить сливки морской пехоты только затем, чтобы подсмотреть, как банда латиноамериканских мартышек строит в этой дикой, труднодоступной местности противоатомный погреб для овощей?

Наверху, на гребне пологого отрога лесистого горного хребта, маскировочная сеть уже не заслоняла солнце. Тут было по-настоящему жарко, по спине и бокам, неприятно щекоча кожу, потекли струйки пота. Пройдя сотню шагов, сержант снова обернулся и не увидел ущелья: даже на таком мизерном расстоянии маскировочная сеть почти идеально его скрывала. При очередной затяжке коротенький, подмокший слюной и потом окурок чувствительно обжег губы. Камински уронил его под ноги, наступив ботинком, и глупо улыбнулся. Он был под кайфом и находил это предосудительное состояние не только приятным, но и весьма своевременным, поскольку оно избавляло от моральных мучений, связанных с приближающейся смертью.

Впереди напоминанием о скором конце показалась жутковатая картина: вбитые в каменистую почву редким частоколом колья с насаженными на них человеческими головами. Их было около десятка; большинство усохло и почернело, мумифицировавшись на здешнем беспощадном солнце, но три или четыре оставались еще достаточно свежими, чтобы различить искаженные предсмертной мукой черты лиц. В одном из этих лиц Камински узнал рыжего Флинстоуна, другое, чернокожее и круглое, кажется, принадлежало Арчеру. Два других были ему незнакомы, но, судя по цвету кожи и коротко остриженных волос, принадлежали не латиноамериканцам.

Отдающее средневековой дикостью жуткое зрелище не произвело на обкурившегося сержанта никакого впечатления, как будто это была промелькнувшая на телевизионном экране картинка или фрагмент мимолетного, мгновенно забывшегося сна. Рыжий Флинстоун дружески подмигнул ему с верхушки испачканного засохшей кровью шеста, и Камински подмигнул в ответ.

Именно это бессмысленное, кощунственное, вызванное наркотическим дурманом действие неожиданно вывело его из состояния прострации. Реальность обрушилась на него со всех сторон, как разом выплеснувшаяся из перевернутого многотонного бака ледяная вода. Маленькое злое солнце яростно палило с пустого, блеклого от жары неба, по всему телу струился пот, от насаженных на колья отрезанных голов сливок морской пехоты невыносимо разило мертвечиной. Густой соленый пот щипал слизистую оболочку глаз, и Камински рассеяно вытер его грязным рукавом рубашки.

– Помолись, если умеешь, – предложил тот из конвоиров, что худо-бедно владел английским, и картинно, с оттяжкой, лязгнул затвором АК-47.

Камински повернулся к своим убийцам спиной. Он вырос в набожной католической семье и, хотя в последние годы почти не посещал церковь, в душе оставался ревностным католиком – таким же, как бы смешно и нелепо это ни прозвучало, как и те два головореза, что через несколько секунд должны были изрешетить его из автоматов. Сержант Камински истово перекрестился и, сложив перед грудью ладони, начал шептать слова молитвы. Воздетый к небу взгляд сразу пришлось опустить – солнце било прямо в глаза, мешая не только смотреть, но и сосредоточиться мыслями на последней покаянной молитве, которую, как подозревал сержант, ему вряд ли было суждено дочитать до конца.

Он опустил глаза и увидел перед собой широкую, подернутую легкой дымкой панораму поросшей густым тропическим лесом гористой местности. Где-то там, за теряющимся в знойном мареве горизонтом, спокойно плескалось Карибское море. В той стороне были Соединенные Штаты, Нью-Йорк и Квинс, где в маленькой квартирке на третьем этаже старого доходного дома его дожидалась матушка. На плите в большой кастрюле медленно остывал бигус, приготовленный на случай неожиданного приезда любимого сына, в духовке, распространяя по всему дому умопомрачительный аромат, поспевали пирожки с телячьими потрохами – излюбленное лакомство Тадеуша Каминского, которое он уже никогда не попробует…

Молитвенно потупив взор, одними губами шепча знакомые с детства слова, сержант Камински посмотрел прямо перед собой. У самых носков его пыльных армейских ботинок каменистая почва обрывалась вниз крутым, поросшим непролазными джунглями косогором. Смыкающиеся друг с другом кроны совсем чуть-чуть не доставали до гребня, сливаясь в сплошную ядовито-зеленую завесу всего в нескольких метрах от края тропы. Слабый порыв ветра коснулся лица, принеся с собой густую, плотную волну нестерпимого смрада, и Камински понял, куда подевались тела людей, чьи головы торчат рядом с ним на шестах. Вскоре ему предстояло составить им компанию, и сержант вдруг подумал: а чего я, собственно, жду – пули в спину?

Он еще раз перекрестился, запрокинул голову, как бы вознося к небесам последнюю мольбу, и, собравшись с духом, внезапно и стремительно метнулся вперед и вниз. Позади раздались почти неслышные за шорохом и перестуком сыплющихся из-под ног мелких камней встревоженные крики, оглушительно простучала длинная автоматная очередь, но сержант уже на полном ходу вломился в заросли. Жесткие и шершавые, как наждачная бумага, листья хлестнули по лицу, острая ветка пробороздила щеку, едва не выколов глаз, но непроницаемый зеленый полог уже сомкнулся над головой, лишив автоматчиков возможности вести прицельный огонь. Уже на третьем шаге Камински оступился, упал и поехал вниз на боку, увлекая за собой клубящуюся, кувыркающуюся, увеличивающуюся с каждой секундой лавину камней, пыли и прелой листвы. Вслед ему наугад густо палили из двух автоматов, свинцовые плети очередей хлестали джунгли вдоль и поперек, сшибая с деревьев листья и ветки. Пули щелкали о камни и стволы, с сочным чмоканьем впивались в мясистые стебли, перерубая их пополам; земля вдруг куда-то исчезла, и, пролетев два или три метра по воздуху, Камински с маху приземлился на что-то мягкое, с неприятным чавкающим звуком подавшееся под его тяжестью.

Лавина потревоженного его головоломным спуском лесного мусора, догнав, осыпала сержанта градом мелкого щебня, сухих веток и листвы, но даже сквозь шум обвала он расслышал слитное, басовитое жужжание разом взметнувшихся в воздух неисчислимых полчищ мух. В ноздри опять ударил невыносимый, густой, как кисель, липкий смрад разложения. Опустив глаза, Камински увидел торчащую из отвратительного черно-коричневого месива человеческую руку со скрюченными пальцами. В другом месте в глаза бросился солдатский ботинок, потом пряжка форменного ремня, рукав с нашивками капрала… Зажав руками рот, чтобы сдержать крик, давясь подступающей к горлу рвотой, сержант Камински с трудом выбрался из страшной кучи и, шатаясь, заковылял вниз по крутому склону.

Сверху дали еще несколько очередей, а потом пальба разом прекратилась – видимо, у стрелков кончились патроны.

– Езус-Мария, – трясущимися губами пробормотал Камински, судорожно перекрестился и скрылся в сельве.

Упустившие пленника конвоиры одинаковым движением забросили за спины курящиеся синеватым пороховым дымком автоматы. Один из них – тот, что говорил по-английски, – достал из нагрудного кармана рубашки пачку сигарет, сунул одну в зубы, а остальные протянул коллеге. Сигареты были самые обыкновенные и не содержали в себе ничего, кроме выращенного на местных плантациях табака.

– Надеюсь, мы в него не попали, – сказал он, – иначе капитан спустит с нас три шкуры.

– Если попали, – выковыривая из предложенной пачки сигарету, с ухмылкой отозвался второй конвоир, – то нам достался какой-то уж очень невезучий гринго.

Они закурили, но тут же были вынуждены спрятать сигареты за спину, поскольку капитан Гонсалес, как обычно, был легок на помине.

– Ушел? – спросил он, щурясь из-под козырька кепи на раскинувшееся внизу волнистое море курчавой зелени.

Спрашивать было незачем: колыхание крон и вспархивающие над лесом стайки спугнутых появлением человека птиц отмечали путь беглеца так же ясно, как если бы тот двигался по открытой местности, держа в руках большой, заметный издалека транспарант со своим именем и воинским званием.

– Да, сеньор капитан, – в один голос подтвердили конвоиры.

– Мы сделали для него все, что могли, – добавил тот, что владел английским. – Осталось только дать ему денег на дорогу, но тогда бы он, наверное, удивился, а то и заподозрил бы, что это розыгрыш.

– Что ж, свою увольнительную вы заработали, – сказал капитан Гонсалес. Соседствующее с кокардой у него на лбу полукружье латунных пятиконечных звездочек придавало сеньору капитану некоторое сходство с бутылкой коньяка четырехлетней выдержки, но никому из его подчиненных это сравнение на ум не приходило по той простой причине, что они привыкли обходиться выпивкой попроще. – Надеюсь, генерал Моралес будет доволен. Всем будет спокойнее, если гринго клюнут на его приманку и перестанут, наконец, совать в наши дела свой длинный нос. Передайте Хуанито, чтобы начинал сворачивать лагерь. И дайте команду бульдозеристам, пусть немедленно прекращают этот балаган и возвращаются на объект. Машины уже в пути, через полчаса техника должна быть готова к погрузке.

Глава 4

Лес рубят – щепки летят. Глеб Сиверов всеми фибрами души ненавидел эту поговорку, но время от времени обстоятельства вынуждали его действовать в полном соответствии с ней.

Снегопад, постепенно усиливавшийся на протяжении последних двух дней, к утру превратился в метель – да нет, в настоящую пургу, в снежный буран, какого Москва не видела уже много лет подряд. Свирепый порывистый ветер мчал косые полотнища снега почти параллельно земле, видимость то и дело падала до нуля, чему немало способствовал сырой оттепельный туман, заполнивший собой каменные ущелья городских улиц. Дороги заметало раньше, чем их успевали расчистить. Колесные тракторы с оранжевыми мигалками и навесными бульдозерными лопатами стойко и обреченно бодались с прямо на глазах растущими посреди проезжей части сугробами, а метель, пританцовывая в ритме вальса, шла за ними по пятам, заметая следы покрышек, сглаживая углы и выступы и превращая город в ровное снежное поле.

Штормовое предупреждение поступило своевременно, но толку от него не было никакого, поскольку справиться со снежным шквалом такой интенсивности коммунальные службы заведомо не могли. Были приняты все необходимые меры по минимизации последствий стихийного бедствия – так, по крайней мере, утверждали официальные сводки, – после чего всем обитателям заметаемого тысячами тонн снега гигантского мегаполиса, кроме дворников и водителей снегоуборочных машин, осталось только одно: смириться с неизбежным и терпеливо ждать весны.

Только наивный чудак, не имеющий ни малейшего представления о том, чем живет, дышит и руководствуется в своих действиях среднестатистический российский чиновник, может полагать, что в такие моменты движимые чувством долга серьезные, облеченные властью, способные справиться с любой проблемой люди с тяжелыми от бессонницы веками пробиваются сквозь метель, стоя на подножке бульдозера, или ночи напролет просиживают в служебных кабинетах, сорванным голосом выкрикивая в трубки многочисленных телефонов по-военному отрывистые команды. Густой табачный дым лениво клубится в конусе света от настольной лампы, на свесившейся со стола подробной карте столицы остывает в стакане с массивным литым подстаканником недопитый чай… Воспользовавшись короткой паузой, человек в белой рубашке с наполовину распущенным галстуком и расстегнутым воротником берет со стола стакан, делает глоток, морщась от горечи чересчур крепкой заварки, закуривает невесть которую по счету сигарету и, подойдя к окну, с тревогой и ожиданием смотрит в исполосованную метелью темноту. Его умное волевое лицо осунулось от усталости, но об отдыхе не может быть и речи: он ждет очередного тревожного звонка, готовясь лицом к лицу встретить новую проблему, решить которую может только он, и никто, кроме него…

Держи карман шире!

Руководитель по-настоящему хорош лишь тогда, когда возглавляемый им коллектив может спокойно и плодотворно работать без вмешательства с его стороны. А если не может, значит, руководитель ни на что не годен, и его надо гнать взашей. Никто не станет спорить (по крайней мере, вслух) с тем, что этой страной управляют грамотные, очень неглупые, компетентные люди. И, если означенный руководитель среднего звена в течение энного количества лет не только ни разу не был выгнан взашей, но и уверенно продвигается по служебной лестнице, это означает, что он таки хорош. А раз хорош, значит, встревать в производственный процесс ему незачем – работа организована и налажена, подчиненные решат все проблемы без него. Тем более, что сколько ни прыгай по подножкам бульдозеров и ни ори в телефон, снега от этого меньше не станет.

Логично? Ну, а то!.. К тому же, рано или поздно весна все-таки наступит, и проблема борьбы со снежными заносами решится сама собой. А поскольку до прихода тепла снег все равно никуда не денется, то и надрывать пупок незачем – один ведь он, пупок-то, и другого не предвидится.

Конечно, когда доходит до крайности, и руководство самого высокого уровня начинает метать громы и молнии, требуя совершить невозможное или издохнуть на боевом посту, можно сделать исключение и действительно пожить несколько суток у себя в кабинете – с умным усталым лицом, ослабленным галстуком, крепким чаем и так далее. Но, пока до этого не дошло, заместитель министра жилищно-коммунального хозяйства Москвы Вячеслав Эдуардович Ромашин предпочитал не мешать подчиненным изображать героическую борьбу с разгулявшейся стихией.

Эта политика невмешательства по принципу «вам доверие – с вас и спрос», увы, не избавляла от необходимости ежедневно являться на службу – участвовать в совещаниях, проводить совещания, и так с утра до вечера, пока не потемнеет и за окошком, и в глазах. До настоящего форс-мажора еще не дошло, но дело уверенно продвигалось именно в этом направлении, и Вячеслав Эдуардович мало-помалу начал нервничать.

Когда Вячеслав Эдуардович Ромашин нервничал, всем, кого угораздило подвернуться ему под руку, приходилось несладко. Хорошо изучив своего шефа, водитель служебного автомобиля господина Ромашина в это утро поднялся с постели ни свет ни заря. Головомойки все равно было не избежать, но головомойка головомойке рознь. Когда пассажир просто вымещает на тебе дурное настроение, вызванное необходимостью в кои-то веки заняться своими прямыми обязанностями, это одно. А втык за допущенное по твоей вине опоздание на совещание у министра – о, это уже совсем другое дело! Как говорится, было бы за что – вообще убил бы…

С учетом дорожной обстановки, которую так и подмывало назвать катастрофической, выехать следовало как можно раньше. Несмотря на штормовое предупреждение и прочие неприятные вещи, господин Ромашин не посчитал нужным поступиться своими привычками и провел эту ночь не в городской квартире, а в загородном доме, расположенном недалеко от Барвихи. (Когда новые знакомые его об этом спрашивали, он отвечал, что живет не около, а в Барвихе; звучало это солидно, а заключенная в таком ответе ложь была совсем крошечной, невинной – не ложь, собственно, а так, вполне допустимая в бытовом разговоре маленькая неточность).

Наспех выпив большую кружку крепкого черного кофе, водитель вышел из квартиры. Заранее зная, какое веселенькое утро ему предстоит, он договорился с начальником ведомственного гаража и с вечера поставил служебную машину Ромашина у себя во дворе, под окнами. Это автоматически порождало необходимость утром выкапывать ее из сугроба и дольше обычного прогревать двигатель, зато экономило почти час, который в противном случае пришлось бы потратить на дорогу до гаража.

Было начало шестого утра, на дворе стояла кромешная темень, лишь слегка разжиженная светом уличных фонарей. Ветер трепал одежду и забивал дыхание, по двору вдоль и поперек гуляли полотнища и косые крутящиеся столбы летящего со страшной скоростью снега. Сойдя с крыльца, водитель сразу же выше щиколотки провалился в сугроб; порыв ветра, как в парус, ударил в деревянный штык снеговой лопаты, едва не вырвав ее из руки и исторгнув из груди водителя сердитый непечатный возглас.

Не сразу вспомнив, под каким из совершенно одинаковых горбатых сугробов похоронена вверенная ему служебная «ауди» Ромашина, водитель направился туда. Какая-то с головы до ног облепленная снегом, сгорбленная, толстая из-за наверченного на нее тряпья фигура, неожиданно вынырнув из метели, шагнула ему наперерез и сиплым, насквозь пропитым голосом завела знакомую до отвращения волынку:

– Уважаемый, минуточку вашего внимания, если позволите. Не откажите в любезности…

– Отвали, – коротко и без тени столь необходимой раннему попрошайке любезности буркнул водитель, – без тебя тошно.

Попрошайка, пьяно качнувшись, отступил с дороги. Это был типичный, ярко выраженный бомж – краснорожий, косматый, до самых глаз заросший грязной, местами подпаленной у костра пегой бородищей, в чересчур просторной куртке с чужого плеча и намотанном поверх нее драном бабьем платке.

– Я только хотел узнать, не соблаговолите ли вы…

– Отвали, – беря наперевес лопату, повторил водитель. – А то сейчас как соблаговолю вот этой хреновиной поперек хребта!

Бомж отвалил, горбатым шатающимся призраком утонув в метельной круговерти. Ворча себе под нос нелицеприятное, водитель вступил в единоборство с сугробом. Для начала он решил откопать левую переднюю дверь, чтобы, включив двигатель, спокойно расчистить остальное, пока он будет прогреваться. Задача перед ним стояла не особенно сложная: градусник за окном кухни показывал всего-то минус один, а значит, снег не примерз к стеклу и железу и его будет сравнительно легко убрать – просто смахнуть, и все.

Сноровисто орудуя лопатой, он вдруг не столько заметил, сколько почувствовал постороннее присутствие. Подняв голову, он увидел невероятную в своей неописуемой наглости картину: давешний бомж, пристроившись к машине со стороны правого переднего крыла, ковырялся заскорузлыми пальцами в ширинке с явным и недвусмысленным намерением справить малую нужду прямо на украшенный четырьмя серебряными кольцами радиатор.

– Э! – не веря своим глазам, со смесью изумления и угрозы выкрикнул водитель. – Але, убогий! Ты охренел, что ли?!

Даже не повернув в его сторону головы, бомж терпеливо и неуклюже продолжал свои раскопки. Вряд ли в его действиях присутствовал какой-то недобрый умысел; скорее всего, разрушенный суррогатным алкоголем, необратимо деградировавший мозг этой человеческой развалины просто был не в состоянии трезво оценить обстановку. В общем, хорошо быть кисою, хорошо собакою – где хочу, пописаю, где хочу, покакаю… Недолго думая, водитель от греха подальше воткнул лопату в снег и бросился спасать казенное имущество. Действуя быстро, но обдуманно, он приблизился к противнику с фланга, чтобы в запале грядущей битвы ненароком не попасть под ту самую струю, которую стремился отвести от бампера «ауди», и, схватив его одной рукой за грудки, другой съездил по прикрытому спутанными, мокрыми от налипшего снега космами уху.

Бомж рефлекторно отдернул голову, и богатырский замах пропал даром.

– Чего, чего? – невнятно забормотал он, слабо отпихиваясь руками. – Чего тебе от меня, дядя? Отлить, что ли, нельзя?

– Я тебе сейчас отолью! Грабли свои вонючие убери и чеши отсюда, пока я тебе твою лейку с корнем не выдернул и в пасть не затолкал!

Схватив бомжа за грудки обеими руками, водитель встряхнул его, как пустой мешок, и тут же с болезненным шипением отдернул правую руку, ощутив короткий укол в подушечку среднего пальца. Наброшенный на плечи бомжа дырявый, клетчатый с бахромой, платок соскользнул, трепеща, как боевое знамя, и наверняка улетел бы по ветру, если бы хозяин его не поймал. Что-то недовольно бормоча, сутулясь пуще прежнего и неуверенно переставляя ноги, бомж покинул театр военных действий и опять, на сей раз уже окончательно, затерялся в метели.

Запустив, наконец, двигатель, водитель включил в салоне верхний свет, стянул с правой руки перчатку и осмотрел пострадавший палец. Крови не было, на месте укола виднелось едва различимое красноватое пятнышко. Водителю вспомнился по-бабьи наброшенный на плечи бомжа клетчатый платок. Концы его, по всей видимости, были скреплены булавкой, которая во время потасовки расстегнулась и вонзилась в палец – к счастью, совсем неглубоко. Боль была вполне терпимой, а к тому моменту, когда черная «ауди А6», мрачно посверкивая фарами сквозь метель, осторожно выбралась с заметенной снегом стоянки, прошла совсем.

Творящийся на дорогах кромешный ад заставил его окончательно забыть о маленьком утреннем инциденте. Москва – очень большой город, и в ней очень много всего – в том числе, к сожалению, и лиц без определенного места жительства. И человек, постоянно проживающий и работающий в этом непомерно огромном городе, просто физически не в состоянии надолго сосредоточиться мыслями на такой чепухе, как опустившийся до полной потери человеческого облика бродяга, едва не обмочивший бампер его машины. Какой-нибудь недалекий провинциал, наверное, рассказывал бы об этом пустячном инциденте годами, постепенно добавляя к рассказу все новые художественные подробности, пока тот не превратился бы в эпическую поэму наподобие «Одиссеи» или мифа о Гильгамеше. И он пересказывал бы эту героическую повесть снова и снова детям, внукам и правнукам, пока кто-нибудь из них, потеряв, наконец, терпение, не придушил бы старого брехуна подушкой. Но москвичи не таковы; жизнь москвича представляет собой сплошную череду стрессовых ситуаций, и мозг столичного жителя в целях самозащиты автоматически стирает из памяти лишнюю негативную информацию.

Для водителя персонального автомобиля высокопоставленного столичного чиновника это справедливо вдвойне. Постоянный источник дополнительного, и притом неслабого, стресса все время находится прямо у него за спиной, на заднем сидении авто, и работает этот источник бесперебойно. Герой одного из недавно вышедших на экраны фильмов, персональный водитель какого-то депутата, говоря о своем хозяине, заметил, что, когда тот сидит в машине, становится трудно соблюдать не только правила дорожного движения, но и законы физики. Вячеслав Эдуардович Ромашин, особенно когда торопился, был именно таким пассажиром, а торопился он всегда – в основном, потому, что, как всякий русский человек, любил быструю езду. А еще, как всякий русский чиновник, знал, что ему за такую езду ничего не будет.

Сначала вы понимаете: за такую мелочь, как превышение скорости, меня никто не накажет, потому что я – государственный, наделенный властью человек. Потом вам начинает представляться, что, если вас никто не наказывает, это значит, что вы не совершаете ничего предосудительного или, упаси бог, противозаконного. А через какое-то, как правило, непродолжительное, время вы преисполняетесь уверенности, что все, что бы вы ни сделали, хорошо и правильно – по крайней мере, до тех пор, пока вами довольно начальство. Это замкнутый круг, попасть в который легко, а выбраться очень трудно – трудно потому, что находиться внутри этого круга удобно и комфортно. А кто же по доброй воле откажется от комфорта и дополнительных удобств? Кто-то, наверное, отказался бы, но такой «кто-то» никогда не сделает карьеры на поприще государственной службы.

С рассветом метель не прекратилась. Загородное шоссе напоминало поле танкового сражения. Оранжевые снегоуборочные машины шли уступом, сгребая с проезжей части снег и громоздя его на обочинах высокими гребенчатыми валами. Отдельные участки трассы превратились в свалку битых машин; снег заметал искореженное железо и черные лужи моторного масла, нежданно-негаданно наступивший в середине марта день жестянщика стремительного набирал обороты, и конца этому пока что не предвиделось.

– Что в городе? – брюзгливым начальственным тоном поинтересовался развалившийся на заднем сидении «ауди» Ромашин.

– Пробки, – лаконично ответил водитель.

Справа промелькнула разбитая на обочине брезентовая армейская палатка – оборудованный в срочном порядке пункт обогрева и оказания первой медицинской помощи. Рядом с ней стояла наготове техника – мощный тягач, оранжевая окраска которого указывала на принадлежность к коммунальным службам, ярко-красная пожарная машина и карета «скорой помощи». Сине-белая машина ДПС тоже была тут как тут, и упакованный в толстое зимнее обмундирование патрульный прохаживался вдоль обочины, внося своим присутствием дополнительную нервозность.

– Пробки, – недовольно проворчал Ромашин. – Накупили этого хлама на колесах, ни проехать, ни пройти! Ездили бы на метро – не было бы пробок, а то нынче каждому лимузин подавай!

Водитель благоразумно промолчал, тем более что ответа от него не ждали – его мнение тут, как обычно, никого не интересовало.

– По Кольцевой езжай, – отрывисто скомандовал Вячеслав Эдуардович. – Так оно скорей получится. Да газу, газу подкинь! Что ты ползешь, как вошь по мокрому месту!

Когда, миновав заснеженную развязку, они выбрались на МКАД, было уже совсем светло. Снег густо летел навстречу, в бледно-серой пелене ненастья неярко посверкивали залепленные тающими хлопьями фары и оранжевые вспышки проблесковых маячков на кабинах дорожных машин. Здесь, на Кольцевой, мощный, щедро профинансированный механизм коммунальных служб столицы противостоял разгулу стихии настолько успешно, что одержанные им победы были видны невооруженным глазом. Расчищенная дорога была щедро посыпана реагентами, и, почувствовав под колесами вместо снеговой каши твердый, хотя и мокрый асфальт, водитель, наконец, выполнил требование пассажира, плавно утопив педаль газа. Турбированный двигатель запел на высокой ноте, и черная «ауди», перестроившись в крайнюю левую полосу, сорвавшейся с направляющих пусковой установки самонаводящейся ракетой стремительно рванулась вперед.

– Газ справа, – ворчливо напомнил с заднего сиденья Ромашин, как обычно, недовольный отсутствием перегрузок, которые испытывает пилот сверхзвукового истребителя. – Дави на него, дави! Ногой дави, а не усилием мысли! Этак мы и к завтрему не доберемся, а у меня в девять совещание.

– Успеем, Вячеслав Эдуардович, – пообещал водитель, неожиданно для себя зевнул и мгновенно, безболезненно умер, навалившись грудью на ступицу рулевого колеса.

Ромашин издал какой-то нечленораздельный возглас – не столько испуганный, сколько сердитый. Потерявшая управление на скорости сто шестьдесят километров в час машина вильнула влево и задела металлический отбойник, разделяющий встречные транспортные потоки. От толчка мертвый водитель завалился вправо, повернув в ту же сторону руль, на котором лежал. Идущий в соседнем ряду джип ударил «ауди» в правое заднее крыло, отшвырнув под колеса мчащейся еще правее фуры, и сам закрутился в смертельном вальсе на скользкой дороге, пока не стал, с грохотом врезавшись в отбойник.

К тому моменту, когда последний удар выбросил, наконец, превращенную в рассыпающуюся груду искореженного металла иномарку на заснеженную обочину, Вячеслав Эдуардович Ромашин был уже мертв. К сожалению, здесь и сейчас умер не он один: запущенная внезапно скончавшимся водителем цепная реакция продолжалась в лязге и пушечных ударах налетающих друг на друга машин, и было ясно, что в печальную статистику дорожных катастроф прямо сию минуту вписывается новая кровавая строка.

* * *

За окном уже совсем стемнело. Снегопад немного ослабел, ветер поутих, и при желании сквозь частую сетку падающих с мутного от электрического зарева большого города неба хлопьев можно было разглядеть заснеженный двор с холмиками заметенных авто, освещенные окна соседнего дома и вообще все, что угодно. У Глеба Сиверова желание смотреть в окно отсутствовало: он знал, что ничего нового и интересного там не увидит. Он смотрел телевизор; ничего интересного не показывали и там, но оставалась надежда увидеть хотя бы что-то новое – иначе зачем, скажите на милость, существуют выпуски новостей?

Главной новостью дня оставался, конечно же, снежный шторм, принесенный циклоном из погребенной под метровыми сугробами Европы. Редакторы, готовившие сюжет, явно взяли на вооружение опыт коллег из некоторых братских республик. Для начала диктор подробно и красочно рассказал, каких бед натворило ненастье в соседних Украине и Белоруссии: парализованное движение на трассах, десятки оставшихся без электричества населенных пунктов, сотни разбитых вдребезги машин, – и лишь потом плавно перешел к незначительным, с самой первой минуты взятым под неусыпный контроль неудобствам, которые побившая столетний рекорд мартовская вьюга доставила жителям российской столицы.

Текст звучал за кадром, на фоне иллюстрирующих его видеозарисовок, и Глебу подумалось, что это сделано неспроста. С одной стороны, такое построение сюжета выглядит вполне современно – информативно, динамично, в ногу со временем. А с другой, избавляет от тяжкой – пусть не для всех, но для кого-то все-таки тяжкой – необходимости врать, не краснея. Ври, сколько душе угодно, и, если не разучился, красней себе на здоровье – все равно никто, кроме твоих коллег, этого не увидит, а коллегам не привыкать.

С кухни доносились по-домашнему уютный вечерний звон посуды и шипение масла на раскаленной сковороде. Оттуда тянуло вкусным, вызывающим обильное слюноотделение запахом жареного лука и подрумянивающегося мяса – Ирина готовила ужин, и Глеб уже добрых десять минут с трудом перебарывал желание ее поторопить. На кухне тоже бормотал телевизор; приглушив звук, Сиверов убедился, что жена смотрит ту же программу, что и он. Смотрит, разумеется, так, как обычно смотрит телевизор занятая стряпней женщина – спиной, поглощенная своими мыслями, воспринимая его бормотание просто как звуковой фон.

– Это какой-то кошмар, – сказала Ирина, неожиданно появившись в дверях гостиной. – Ты не знаешь, нынешняя зима когда-нибудь кончится, или это начало нового ледникового периода?

Глеб понял, что ошибся: если жена и не следила за картинкой на экране, то звучащий за кадром текст слышала от первого до последнего слова.

– Кончится, кончится, – заверил он. – Все когда-нибудь кончается. В том числе и человеческое терпение. Мы есть сегодня будем, или ты решила подождать с ужином до весны? Отвечай, женщина!

– Я поставила сковородку на медленный огонь, – смеясь, ответила Ирина. – Путь немного протушится. А то ты же потом первый станешь ныть, что мясо жесткое.

– Не ныть, а конструктивно критиковать, – поправил Сиверов. – А то развели тут какой-то советский общепит: сперва еды не дождешься, а потом оказывается, что ее еще и есть невозможно!

– Ах, ты… – задохнулась от притворного возмущения Ирина. – Не дождешься, да? Есть невозможно? Вот и не дождешься!

Назревшая, было, шутливая перепалка прекратилась, не успев по-настоящему начаться: Глеб пропустил свою реплику, целиком сосредоточив внимание на экране. Удивленно приподняв бровь, Ирина посмотрела туда же и увидела картину, которая, увы, давно стала привычной для всякого, кто хотя бы время от времени смотрит новости по телевизору: оживленное шоссе, вспышки полицейских мигалок, лежащая вверх колесами в придорожном кювете большегрузная фура и скопление до неузнаваемости изуродованных, разбитых вдребезги машин на обочине.

– Сегодняшний день ознаменовался еще одним масштабным ДТП, которое произошло на Московской кольцевой автодороге в нескольких километрах от съезда на Рублево-Успенское шоссе, – говорил за кадром голос диктора. – В аварию попало более двух десятков автомобилей. По словам сотрудников ДПС, причиной трагедии, как ни странно, стали вовсе не плохие погодные условия. По свидетельствам очевидцев и участников столкновения, аварию спровоцировала черная «ауди», водитель которой, как позднее установили медики, скончался за рулем от внезапной остановки сердца прямо во время движения.

– Какой кошмар, – ахнула Ирина.

Сиверов не ответил, неотрывно глядя на экран.

– Сотрудникам полиции удалось установить, – продолжал диктор, – что ставший виновником аварии автомобиль был приписан к ведомственному гаражу правительства Москвы и закреплен за заместителем министра коммунального хозяйства столицы Вячеславом Ромашиным. В момент аварии Ромашин находился в салоне, направляясь на работу из своего загородного дома, и погиб на месте. По словам прибывших на место происшествия медиков и спасателей, шансов спасти жизнь чиновника не было. По предварительным данным, дорожная трагедия унесла жизни восьми человек, и еще около двадцати с травмами различной степени тяжести доставлены в столичные больницы…

На экране появилась черная «ауди», выглядевшая так, словно по ней прошлись асфальтовым катком или пару раз проехались на танке. На смятом бампере белела чудом уцелевшая пластина номерного регистрационного знака. Оператор не отказал себе в удовольствии снять крупным планом лежащий в забрызганном кровью снегу на обочине разбитый цилиндрический стаканчик синего проблескового маячка. Этот кадр, содержащий в себе намек на уже слегка поднадоевшую тему беспредела «синих ведерок», служил лишним подтверждением тому, о чем Глеб уже думал не далее как сегодня утром: в таком большом городе, как Москва, очень много всего: домов, машин, полицейских, адвокатов и бомжей. А еще – дураков.

– Ужасно, – сказала Ирина, глядя на разбитый автомобиль. – Так нелепо… Умер за рулем, а теперь его еще и называют виновником аварии… Восемь погибших!

– Лес рубят – щепки летят, – чуть слышно пробормотал Сиверов и выключил телевизор. Он знал настоящего виновника, но распространяться на эту тему не собирался. Лес рубят – щепки летят, цель оправдывает средства… Черт бы побрал козлов, которые сочиняют такие поговорки!

– Что ты говоришь? – уже из коридора спросила Ирина. И, не дожидаясь ответа, позвала: – Ну, ты ужинать будешь? У меня все готово!

– Наконец-то, – громко сказал Глеб Сиверов и энергично встал из кресла.

Аппетит куда-то пропал, но и об этом его жене вовсе не обязательно было знать.

Глава 5

Вылет рейса из Челябинска задержали на сутки: не принимала заметенная снегом, как какой-нибудь степной полустанок, Москва. После непродолжительного обсуждения предложение отправляться по домам было единогласно признано неконструктивным.

«Возвращаться – плохая примета», – изрек по этому поводу Сумароков, у которого дома остались жена, пятнадцатилетняя дочь и крепкая, как настоящая сибирячка, горластая и вездесущая теща. С тех пор, как дочь вступила в так называемый переходный возраст, жизнь в квартире Сумароковых, и до того нескучная, стала напоминать трудовые будни отделения для буйных какой-нибудь нищей психиатрической лечебницы. Так что возвращение в это пекло, действительно, было для Сумарокова плохой приметой – каждый раз, даже когда он просто возвращался с работы или, скажем, из магазина. Зная это, коллеги отнеслись к его словам с большим пониманием, тем более что и сами не горели желанием расходиться по домам только затем, чтобы назавтра повторить процедуру сборов и прощания с самого начала.

«Чего я там не видел?» – пожав широкими не по росту плечами, пренебрежительно обронил простодушный и прямолинейный Сердюк. Он до сих пор был неженат и жил в общежитии, где постоянно был кому-нибудь должен. Очевидно, должен он был и на этот раз; длительность предстоящей командировки и отдаленность мест, в которые направлялась группа, наводили на мысль, что долг можно и не отдавать – авось, забудется, – и нежелание Сердюка возвращаться туда, где его поджидали многочисленные кредиторы, также было вполне объяснимо и простительно.

«Командировка-то уже началась, – подытожил рассудительный Гриняк, – проводы состоялись, командировочные на кармане… Ну, что – ко мне или в гостиницу?»

Этот вопрос не стоило задавать, поскольку ответ был известен заранее. Гриняк овдовел три года назад. Детей у него не было, о том, чтобы жениться вторично, он и слышать не хотел, храня трогательную верность покойной жене. Кое-кто на заводе из-за этого даже пытался за глаза называть его Лебедем, но скорый на руку Сердюк со свойственными ему прямотой и простодушием быстро положил конец глупым насмешкам. Словом, Гриняк жил один, и его расположенная в центре города сталинская «трешка» была идеальным местом для проведения задуманного мероприятия – как, впрочем, и множества других подобных мероприятий.

Женщины на эти мероприятия, как правило, не приглашались, и происходило это вовсе не потому, что друзья боялись ненароком оскорбить память покойной жены Гриняка. Просто их дружеские холостяцкие посиделки представляли собой суровое, сугубо мужское таинство сродни охоте или рыбалке, и присутствие на них баб казалось, мягко говоря, неуместным, чтобы не сказать кощунственным. Привести на одну из этих неторопливых, несуетных, тихих вечеринок женщину, будь она профессором филологии, привокзальной шлюхой, чьей-нибудь женой или невестой, означало бы все испортить. Есть вещи, которые просто нельзя менять, если вы хотите, чтобы они и впредь оставались с вами. Даже самые незначительные перемены часто оказываются необратимыми, и то, что было вам дорого, по вашей неосторожности превращается во что-то другое – тоже хорошее и даже, вполне возможно, лучшее, чем то, что было прежде, но – другое, чужое и абсолютно вам не нужное.

Сдав чемоданы в камеру хранения аэропорта, приятели поймали такси и по накатанному зимнику, в который после недавнего снегопада превратилось скоростное шоссе, направились обратно в город.

К вечеру снова пошел забирать морозец, и идущие по трассе автомобили волочили за собой курчавые султаны пара. Ехали молча: болтунов среди них не было, да и общие темы, которые друзьям действительно хотелось бы обсудить, при посторонних лучше было не затрагивать. Посторонние в лице угрюмого, как от сильного недосыпания, таксиста, тоже помалкивали, сосредоточенно вертя баранку. Над заснеженным полем неторопливо сгущались ранние сумерки, встречные машины через одну ехали с включенными фарами.

– В магазин заскочим, шеф, – вспомнив о главном, обратился к таксисту сидящий спереди Сумароков.

– Само собой, – лаконично ответил таксист, тоже, по всей видимости, не представлявший, каким образом три взрослых русских мужика, едущие по одному адресу, могут скоротать вечер без водки.

Впереди, машины за три или четыре от них, из-за высокого снегового вала на обочине неожиданно выскочил танк – именно выскочил, а не выехал и уж тем более не выполз. Задорно задрав кверху длинный хобот орудия и ствол установленного на башне зенитного пулемета, он лихо перемахнул через шоссе прямо перед движущимися навстречу друг другу машинами и скрылся из вида за точно таким же снежным валом на противоположной стороне дороги. Это произошло так быстро, что никто из водителей даже не успел притормозить, чтобы избежать возможного столкновения с этим многотонным бронированным живчиком: вот он был, а вот его нет.

– Вот дает, – сказал Сердюк. – Интересно, кто это?

– Макар, – уверенно заявил Сумароков. – Я милого узнаю по походке… Факт, он, больше некому. Его, блин, манера.

– Когда-нибудь доиграется, – предрек Гриняк. – Раскатает кого-нибудь в коровью лепешку и приземлится на нарах, дурья башка.

Водитель промолчал. Он был местный – суровый челябинский мужик и все такое – и хорошо знал, что в его родном городе полным-полно щелей, в которые лучше не совать свой нос, если он тебе дорог. Машина как раз проезжала мимо одной из них – заснеженного второстепенного проселка, пересекающего шоссе под прямым углом. Справа от дороги за морем снегов у самого горизонта маячили трубы Уралвагонзавода, слева не было видно ничего, кроме снега. В той стороне находился испытательный полигон; увидев то, что только что видели водитель и пассажиры такси, даже последний дурак догадался бы, что испытывают там не вагоны.

Остаток пути обошелся без приключений. Действуя в рамках достигнутой договоренности, таксист остановил машину у продовольственного магазина, куда на правах самого молодого был откомандирован Сердюк.

– Пожрать прихвати, – напутствовал его Гриняк, – я перед отъездом холодильник выключил.

Через полчаса они уже сидели за столом – по-холостяцки, на кухне, хотя вся просторная трехкомнатная квартира была в их полном распоряжении. На кухне было привычнее и уютнее; кроме того, приятели следовали простой мужской логике, согласно которой разводить грязь еще и в столовой, чтобы потом вместо одного помещения прибираться в целых двух, было нецелесообразно. Пустой, чисто вымытый и насухо вытертый изнутри холодильник с чуть приоткрытой дверцей безмолвно напоминал о том, что вернулись они ненадолго; выдернутая из розетки вилка лежала на потертом линолеуме, свет внутри не горел, на дверце пестрела россыпь магнитных наклеек, которые собирала покойная Оксана. Здесь, как и во всей квартире, о жене Гриняка напоминало многое – чайная чашка на полке, к которой Гриняк не прикасался со дня похорон, кастрюли, сковородки и даже занавески на окне, которые, на взгляд Сумарокова, давно пора было поменять. Глядя на все это бережно хранимое, пережившее хозяйку барахло, Сумароков подумал, что командировка подвернулась очень кстати: Гриняку будет небесполезно сменить обстановку, пожить несколько месяцев вдали от этой мало-помалу превращающейся в мемориальный склеп квартиры. Глядишь, там, на ярком солнышке, под плеск волны и шелест пальм, и присмотрит себе какую-нибудь крепкозадую мулаточку…

– Эх, хорошо все-таки у тебя, Алексей Ильич! – занюхав водку корочкой хлеба, мечтательно произнес Сердюк. – Тихо, чисто, просторно… И чего нам дома не сидится? Куда нас черти волокут?

– А чего сидеть-то? – пожав плечами, возразил Гриняк. – Финансирование по «Объекту-195» прикрыли, и что прикажешь делать: серийные коробки обкатывать? Скучно.

– Интересно, зачем мы им понадобились, – наливая по второй, задумчиво проговорил Сумароков. – Вот черти, развели секретность! Нет того, чтобы прямо сказать, что к чему – очертить, так сказать, круг должностных обязанностей… Откуда я знаю, может, они набег на соседей затевают?

– Это вряд ли, – сказал Гриняк.

– А чем плохо? – одновременно с ним произнес горячий по молодости лет Сердюк. – Там же Штаты буквально под боком! Построиться в колонну и двинуть прямо на Вашингтон!

– Угу, – иронически буркнул Сумароков. – Двигай, Саня, мы с тобой. Прикроем, если что. Как двинем-то – напрямик через Карибское море или посуху? Плевое дело, прогулка по бульвару! Сперва налево через Колумбию, потом по Панаме, через канал и дальше – через Коста-Рику, Никарагуа, Гондурас, Гватемалу и Мексику, а там уже и граница. Правда, Сальвадор и Белиз остаются в стороне, но для бешеной собаки сто верст не крюк, заглянем и туда…

– Да ладно, – отмахнулся широкой мясистой ладонью Сердюк, – отстань ты со своей географией! Уже и пошутить нельзя… Ясно ведь, что мы там будем делать – учить местных мартышек газ от тормоза отличать.

– Это вряд ли, – словами Гриняка возразил Сумароков. – Ничего, что у них собственная военная академия имеется? Так что учителей, которые умеют газ от тормоза отличить, у них и без нас хватает.

– Да будет вам чепуху молоть, – сказал Гриняк. – Как дети, честное слово. Сколько нам платить будут, слыхали? Ну так чего вам еще не хватает? Климат тропический, условия – чистый курорт, участие в военных действиях контрактом не предусмотрено… Давайте лучше выпьем, что ли, а то у меня от вашей трескотни во рту пересохло.

– Контракт, – с готовностью поднимая рюмку, проворчал Сердюк. – А кто его видел, этот контракт?

Они чокнулись и выпили.

– Кому надо, тот видел, – аккуратно поддевая вилкой норовящую развалиться шпротину, туманно ответил на вопрос Сердюка Гриняк. – Плохо, что рейс отложили. Горобец там, поди, совсем изведется…

– Кто-о? – не донеся до рта бутерброд с вареной колбасой, изумился Сердюк.

– Го-ро-бе-е-ец? – тем же тоном протянул Сумароков.

Гриняк усмехнулся как человек, которому блестяще удался давно задуманный розыгрыш.

– А вы не знали? Горобец, Горобец. Что, соскучились? Давно он вас в хвост и в гриву по матушке не крыл!

– Да по матушке – это ладно, – отмахнулся Сумароков. – Чего он там делает-то, в Венесуэле?

– Налаживает главный конвейер на вагоностроительном заводе, – ровным голосом, как о чем-то вполне обыкновенном и малозначительном, сообщил Гриняк.

Сердюк длинно присвистнул и впился зубами в бутерброд. Теперь у него был вид человека, который наконец-то все понял, во всем разобрался и больше не имеет к присутствующим никаких вопросов.

– Да, дела, – задумчиво произнес Сумароков. – Ты гляди, что делается! А я, помнится, услышал как-то краем уха в новостях и долго удивлялся: на кой ляд, думаю, им в этой их Венесуэле вагоностроительный завод? Да еще наш, российский… А так, конечно, все ясно. Раз им Горобец конвейер налаживает, значит, вагоны получатся знатные. Еще те вагоны!

– Универсальные, – энергично жуя, с энтузиазмом поддакнул Сердюк. – Для любой колеи. Наливай, папа Гриша, не томи! Это дело необходимо спрыснуть.

После первой бутылки на кухне стало шумно – не так, чтобы очень, поскольку народ тут собрался серьезный и обстоятельный, но все-таки шумнее, чем обычно.

– А что? – увлеченно жестикулируя дымящейся сигаретой, горячо разглагольствовал вдохновленный хорошей новостью Сердюк. – Нет, ты скажи, чем плохо-то? Поди, лучше, чем за валюту всякое старье покупать!

– Конечно, строить завод, чтобы собирать на нем то же самое старье, не в пример умнее, – хмыкнул в ответ Сумароков. В общем и целом он был согласен с Сердюком, но, видя, что тому до смерти хочется спорить, снисходительно шел навстречу этому желанию.

– А что, не так, что ли? – мгновенно проглотил наживку вместе с крючком и леской простодушный Саня. – Вон, посмотри на корейцев! Купили у «Опеля» права на старый «кадет», штампуют свои «дэу» и пачками налево и направо продают. Да ты сам четыре года на «нексии» ездил и горя не знал! Радовался, что новенькая, из салона, без пробега совсем – муха не садилась! А «Опель» эту модель еще в середине восьмидесятых с конвейера снял – устарела.

– Ну, ты сравнил, – посмеиваясь над горячностью младшего коллеги, продолжал дразнить его Сумароков. – Это тебе не «опель».

– То-то, что не «опель»! «Опель» у человека может быть, а может и не быть. А без нашего товара до сих пор ни одно государство обходиться не научилось. Ну, кроме, разве что, какого-нибудь Монако или Люксембурга, так это и не государства вовсе, а так, пара мелких недоразумений. Прикинь, сколько бабок они поднимут, пока всех своих соседей отоварят!

– Как бы их америкосы за такие штучки раньше не отоварили, – вскользь заметил Сумароков.

– А вот это уже не наши проблемы, – заявил Сердюк.

– Пока мы тут, на Лехиной кухне керосиним, факт, не наши. А там видно будет…

Гриняк перестал слушать спорщиков. В голове слегка шумело, мир перед глазами подернулся знакомой жемчужной дымкой, и Алексей Ильич удивился: с чего бы? Выпили-то всего по сто пятьдесят! Водка паленая попалась, или, может, просто настроение такое? Не захворать бы, а то будет тебе командировка в жаркие страны…

Рассеянно взяв с подоконника пульт, он зачем-то включил телевизор. Передавали новости; бормотание диктора практически ничего не добавило к общему шумовому фону, и на него никто не обратил внимания, в том числе и сам Гриняк, неожиданно для себя всерьез задумавшийся о предмете продолжающегося на кухне спора.

Схема, вкратце обрисованная Сердюком, выглядела не только логичной, но и вполне жизнеспособной. Регион, куда они сейчас направлялись, никогда не отличался спокойствием, и реализация такого проекта, действительно, представлялась довольно разумной и выгодной, потому что позволяла не только укрепить обороноспособность страны, но и оттяпать у дядюшки Сэма приличную долю в весьма и весьма прибыльном бизнесе. Россия, построившая в Венесуэле, фактически, филиал Уралвагонзавода, конечно, будет иметь процент с прибыли. И, если Сердюк не ошибся, предполагая, что речь идет о продаже прав на выпуск одной из морально устаревших моделей, сделка выгодна вдвойне: на тебе, боже, что нам негоже, не пропадать же добру! Зачем выбрасывать на помойку то, что можно выгодно продать?

Вытряхнув из лежащей на столе пачки сигарету, Алексей Ильич закурил, встал с табурета, чтобы немного размять ноги, и подошел к окну. Снаружи уже стояла непроглядная тьма, в которой яркими пятнышками света горели окна жилых домов и рубиновые позиционные огни на заводских трубах. Когда несколько недель назад над Челябинском рванула та хреновина, которую официально объявили крупным метеоритом, оконные стекла в квартире Гриняка устояли – как, впрочем, и во всем доме, прикрытом как раз с той стороны, где рвануло, кварталом выстроенных поблизости девятиэтажек. Тогда, сразу после взрыва, некоторые предприимчивые деятели нарочно били окна в своих квартирах и резались осколками, чтобы получить обещанную пострадавшим денежную компенсацию. Гриняк ничего такого делать, разумеется, не стал, за что некоторые соседи до сих пор косо на него поглядывали: на фоне их затянутых полиэтиленом пустых оконных проемов и переломанных рам целехонькие стекла в окнах квартиры Алексея Ильича, мягко говоря, вызывали вопросы. Один из этих деятелей даже рискнул прямо в глаза назвать Гриняка штрейкбрехером. «А ты подай на меня в суд, – посоветовал Алексей Ильич. – Или морду набей». Деятель увял: ни один из предложенных вариантов не сулил успеха. А Гриняк потом еще долго удивлялся: что за народ?! У них над головами взорвалось крупное космическое тело, город не сровняло с землей только чудом – можно сказать, отделались легким испугом, хотя могли и костей не собрать. Такие события в человеческой истории можно пересчитать по пальцам одной руки, миллиарды людей прожили своей век и померли, не увидев ничего похожего, а они из-за компенсации морды себе стеклом полосуют…

Пожав плечами, Гриняк выбросил из головы жадное дурачье, которого за последние десятилетия в России развелось как-то уж чересчур много, и вернулся мыслями к насущным проблемам. В неожиданно здравых рассуждениях Сани Сердюка, который, вообще-то, разбирался в бизнесе, как верблюд в устройстве акваланга, имелось всего одно слабое место. Место это называлось Александр Андреевич Горобец. Все они знали Горобца как облупленного, потому что долго работали с ним бок о бок. И именно поэтому Алексею Гриняку казалось, что для налаживания выпуска в Латинской Америке снятых с производства российских моделей (каких моделей, чего, ясно даже и ежу – вагонов, разумеется, чего же еще!) этот человек подходит даже хуже, чем они трое – на роль каких-нибудь механизаторов широкого профиля или бульдозеристов. То есть с наладкой конвейера Горобец справится играючи, как и его тезка Саня Сердюк с управлением бульдозером любой модели, будь то сверхмощный японский «Камацу» или один из первых отечественных ЧТЗ. Но это будет то же самое, что забивать микроскопом гвозди или вскрывать дешевые рыбные консервы космической лазерной пушкой прямо с орбиты. Или, скажем, вспахивать дачный участок на «Черном орле».

Бормотание продолжающего работать телевизора неожиданно проникло в сознание. В новостях рассказывали, каких бед натворила снежная буря в Москве и ее окрестностях. Беды были, в общем-то, стандартные, и большей их половины легко можно было избежать, если бы люди чуть меньше полагались на авось и чуточку больше уважали мир, в котором живут, как черви в яблоке, выгрызая его изнутри. Внезапно уловив в скороговорке диктора знакомое словосочетание, Алексей Ильич увеличил громкость телевизора.

– А ну, цыц, – прикрикнул он на спорщиков. – Дайте послушать.

– …личный водитель заместителя министра коммунального хозяйства столицы Вячеслава Ромашина, – отчетливо произнес в наступившей тишине знакомый всей стране голос одной из ведущих первого канала. – По заключению медиков, смерть наступила от внезапной остановки сердца. Потерявший управление на большой скорости автомобиль спровоцировал масштабное ДТП, в котором, кроме Ромашина и его водителя, по последним данным, погибло одиннадцать человек. Трое из них скончались в больнице, куда были доставлены для оказания медицинской помощи. Эксперты сообщают, что вскрытие не обнаружило в крови водителя служебной «ауди» следов алкоголя, а также наркотических и отравляющих веществ.

Гриняк выключил телевизор.

– Ромашин? – переспросил Сумароков. – Тот самый, что ли?

– Какой еще Ромашин? – удивился Сердюк.

– Да ты наверняка его помнишь, – сказал Сумароков. – Сидел одно время у нас на заводе представителем заказчика. Гляди ты, куда забрался – в самую, понимаешь ли, Москву!

– А, – вяло, без энтузиазма воскликнул Сердюк, – помню, как же. Был такой. Харю от задницы не отличишь, и разговаривал так же – слушаешь и не знаешь, то ли уши заткнуть, то ли нос. То ли хайло это вонючее – кулаком, а еще лучше – чугунной болванкой.

– Опомнись, Саня, – с упреком сказал Сумароков, – чего несешь-то, помер ведь человек!

– Ну да, ну да, – все так же вяло согласился Сердюк, – о мертвых либо хорошо, либо никак… Тогда я – никак. Хотя, заметьте, как жил, так и помер – сам копыта отбросил и еще десять человек с собой на тот свет утащил.

– Он-то при чем? – вступился за покойника Сумароков. – Помянуть бы надо, что ли…

– Не стану я его поминать, – неожиданно заупрямился обычно покладистый, особенно когда речь шла о том, чтобы выпить, Сердюк. – Помер и помер, мало ли народу каждый день мрет!

– Ну, на нет и суда нет, – вмешался в разговор хозяин. Снова присев к столу, на свое любимое место в уголке между столом и холодильником, он вооружился бутылкой. – Ссориться нам, что ли, из-за него?

– Еще чего не хватало – ссориться, – сказал Сердюк, с готовностью подвигая поближе к нему пустую рюмку. – Мы вместе пуд соли съели, нам еще работать и работать… И опять с Горобцом, прямо как раньше. – На его круглой румяной физиономии вдруг проступило выражение нежной ностальгической грусти, которое шло этому тридцатипятилетнему круглоголовому крепышу, как бегемоту пенсне. – А знаете, мужики, у меня родился тост.

– Валяй, – с усмешкой разрешил Сумароков.

– Слава ГГСС! – торжественно воздев к потолку наполненную Алексеем Ильичом рюмку, провозгласил Сердюк.

– Точно, – сказал Гриняк, сдержанно улыбаясь. – А я уже и забыл.

ГГСС – это были первые буквы их фамилий: Горобец, Гриняк, Сумароков и Сердюк. Так их прозвали на заводе, когда экипаж Гриняка работал в тесной связке с инженером-технологом сборочного производства Горобцом. Александр Андреевич был мужик грамотный, понимающий и уважительный, дело свое любил без памяти, и сработались они отлично. Когда работы над «Объектом-195» свернули по приказу сверху, Горобец уволился с завода и куда-то пропал, а недавно вдруг дал о себе знать, прислав весточку из далекой Венесуэлы. Что ж, что бы они там ни затевали под своими пальмами, Алексей Ильич был не прочь хоть разок побывать в дальних заморских странах, о которых не смел даже мечтать, и снова поработать бок о бок таким грамотным специалистом и мировым мужиком, как Горобец.

– Слава ГГСС! – подхватил предложенный Сердюком тост Сумароков.

– И долгие лета, – как обычно, подытожил Алексей Ильич, поднимая наполненную до краев рюмку.

* * *

Следует еще раз заметить, что в таком большом городе, как Москва, живет очень много людей. Все они разные и многое из того, чем им приходится заниматься, тоже делают по-разному, всяк на свой лад и манер. Это относится и к тому, как люди воспринимают передаваемые по телевизору новости. Конечно, несмотря на индивидуальные различия, вменяемым представителям рода человеческого свойственны всего несколько хорошо изученных психологами типов стандартных реакций. Так, например, новость о крупной аварии на МКАД, в которой погиб высокопоставленный чиновник из правительства Москвы Ромашин, многие просто не заметили, занятые какими-то другими, более важными, чем сидение перед телевизором, делами. Подавляющее большинство тех, кто просмотрел посвященный данному событию сюжет или прочел о нем в интернете, отреагировали приблизительно так же, как простодушный Саня Сердюк: конечно, в гибели людей хорошего мало, но тут ничего не поделаешь – люди гибнут ежедневно. Как говорится, такова се ля ви. И, что характерно, с каждым днем она становится еще «селявее». В общем, мое дело – сторона, в этот раз накрыло не меня, и слава богу.

Кого-то эта новость взволновала всерьез – в первую очередь, родных и близких погибших, а также тех, кто получил в этой аварии травмы или просто лишился своего движимого четырехколесного имущества. Далее круги волнения пошли распространяться по убывающей: медики, спасатели, страховые агенты, священнослужители, соседки-плакальщицы на похоронах, должностные лица, ответственные за состояние дорог и безопасность движения, кредиторы погибших, водители эвакуаторов и так далее, вплоть до домашних питомцев, которых некому стало кормить и баловать.

Таких людей по сравнению с общим количеством населения Москвы насчитывалось совсем немного. Но был среди никем до конца не сосчитанных миллионов москвичей и гостей столицы всего один человек, который воспринял известие о гибели Вячеслава Эдуардовича Ромашина не как обычную дурную новость, а как прямое предупреждение, адресованное лично ему.

Вообще-то, если подумать, он был один такой на всю Россию и даже, черт возьми, на всю планету. Да что планета! Он был один на всю необозримую Вселенную, единственный и неповторимый, и, к огромному сожалению, не испытывал от своей уникальности ни малейшего удовольствия.

Вообще, мало кто остается доволен, получив предупреждение. Такое уж это слово – «предупреждение», что ничего хорошего от него ждать не приходится. Предупреждают чаще всего о чем-то неприятном – например, о намерении отключить электричество, газ и воду за неуплату или уволить с работы за регулярные на оную опоздания. Никто не говорит: «Предупреждаю: в этом месяце вы получите премию в размере двойного оклада за особые заслуги перед компанией!» Или: «Предупреждаю: я люблю вашу дочь и хочу на ней жениться!» То есть, так сказать тоже можно, но тогда известие, по замыслу хорошее, радостное, автоматически приобретет мрачный оттенок угрозы: дескать, я-то женюсь, да только как бы вам после об этом не пожалеть…

Фраза: «У меня для тебя приятный сюрприз» – по сути тоже предупреждение. Но о приятных вещах почему-то не предупреждают, а, например, заранее ставят в известность или, что то же самое, предварительно сообщают. А предупреждают чаще всего об опасности – бывает, что выстрелом в воздух, который недаром зовется предупредительным. А еще «предупредить» – значит предотвратить. Потеря права на управление автомобилем предупреждена путем своевременно сделанного предупреждения о недопустимости нахождения за рулем в пьяном виде – вот, как-то так.

Уникального, одного на все мироздание, индивидуума, о котором идет речь, именно предупредили, причем очень конкретно и жестко. Человек этот был не из тех полоумных адептов тайных учений, которые повсюду ищут (и, разумеется, постоянно находят) некие понятные им одним мистические знаки. Он не гадал о будущем по траектории полета падающей с высоты голубиной какашки или по той причудливой форме, которую приняла после столкновения на Кольцевой черная «ауди» Ромашина. Он был разумный, здравомыслящий, блестяще образованный человек, сотрудник российского дипломатического корпуса, и даже церковь посещал скорее для приличия, потому, что так принято, а не потому, что действительно, всерьез во что-то такое верил. Ни о какой мистике применительно к сложившейся ситуации говорить не приходилось: его предупредили, а он, в свою очередь, услышал предупреждение, правильно его понял и принял к сведению.

Теперь оставалось понять главное: что ему в связи со всем этим делать.

Чуть больше недели назад Игоря Вадимовича Чернышева отозвали в Москву из Белграда, где он служил в российском посольстве в качестве особого представителя по развитию торгово-экономических связей. После окончания института международных отношений Игорь Чернышев счел небесполезным заочно получить второе высшее образование – экономическое. Этим миром движет торговля; причина всех, сколько их было на планете, войн заключается в переделе торговых рынков и сфер экономического влияния. И в наше прагматичное, склонное все на свете мерить исключительно деньгами время лишь тот, кто изучил законы торговли и умеет заставить их работать на себя, может добиться стоящих упоминания успехов на дипломатическом поприще.

Правда, каких-то особенных, блестящих успехов на означенном поприще Игорь Вадимович в свои тридцать восемь лет пока не достиг. Назначить его послом или хотя бы секретарем посольства почему-то не торопились, да и страны пребывания, в которых довелось служить, были так себе – не то чтобы совсем уж третий сорт, но и далеко не высший. Он успел поработать в Латинской Америке, Северной Африке, Восточной Европе и, не к ночи будь помянута, Средней Азии. Дипломатическая служба сродни военной: куда пошлет родина, туда и пойдешь, и скажи спасибо, если это будет не Сомали, Афганистан или какая-нибудь из постсоветских республик – не надо улыбаться, речь сейчас вовсе не о Прибалтике.

В Сербии Игорь Вадимович проработал меньше полугода – фактически, едва успел освоиться, а освоившись, сразу заскучал. В смысле торгово-экономического сотрудничества эта небогатая балканская страна не представляла почти никакого интереса, а значит, и скорого продвижения по карьерной лестнице пребывание здесь не сулило. Поэтому, получив вызов в Москву – как было сказано в телефонограмме, для решении вопроса о новом назначении, – Чернышев поначалу обрадовался, вообразив, что его наконец-то заметили, и что впереди его ждет Европа – настоящая, Западная, – а то и, чего доброго, Соединенные Штаты – «United States of-таки America», как сказал герой одного фильма.

Правда, в Москве практически сразу выяснилось, что вопрос о новом месте его работы еще не решен, и когда решится, неизвестно. Ему приказали считать себя в отпуске, отдыхать, но быть под рукой и ждать звонка. Первый, пока еще легкий, укол беспокойства Игорь Вадимович ощутил уже тогда. Прикинув, какие из текущих международных новостей могли повлиять на задуманную руководством рокировку в одной из зарубежных дипломатических миссий, он не смог вспомнить ничего более значимого и заметного, чем смерть президента Венесуэлы Уго Чавеса. Всенародный официальный траур по национальному лидеру – не лучшее время для перестановок внутри иностранного посольства; это та переправа, на которой коней, действительно, лучше не менять.

Тогда-то он и начал беспокоиться. Проанализировав сегодняшние отношения России с ведущими мировыми державами, он не нашел в них ничего такого, что могло бы как-то повлиять на нормальную повседневную работу дипломатических представительств. Оставался только безвременно почивший команданте Уго Чавес, и это было плохо, потому что означало, что Игоря Вадимовича опять собрались закатать в Венесуэлу, где он и так уже порядком наследил. А если покойный команданте не имел отношения к этому делу, еще того хуже. Возможно, на одной из стадий согласования кандидатура Игоря Чернышева вызвала у кого-то сомнения, а это скверно. Человека срочно вызывают на родину, ясно дав понять, что его ждет новое место службы, а вместо нового места отправляют в какой-то странный неурочный отпуск – не странно ли? Да, если кто-то наверху в нем усомнился, то усомнился, надо полагать, крепко – настолько, что заразил своим сомнением окружающих, а такие сомнения уже попахивают катастрофой.

На деле все могло оказаться намного проще или, наоборот, сложнее, и, ничего не зная наверняка, не имея никакой возможности прояснить положение, Игорь Вадимович решил до поры точно следовать полученным инструкциям: отдыхать, оставаясь при этом под рукой у начальства и пребывая в полной готовности по первому звонку явиться и предстать пред светлые очи.

Конечно, настоящим, полноценным отдыхом такое времяпрепровождение в подвешенном состоянии не назовешь. Беспокойство не проходило, то усиливаясь, то ослабевая до приемлемого уровня; нечего и говорить, что за выпусками новостей Игорь Вадимович следил с повышенным вниманием, и сообщение о гибели Ромашина от него не ускользнуло.

Кто угодно сказал бы, причем с полной уверенностью, что нелепое и трагическое происшествие на Московской кольцевой автодороге не имеет и не может иметь никакого отношения к дипломатии и международным отношениям. Кто угодно, кроме Игоря Вадимовича Чернышева; пока не зная этого наверняка, он не без оснований подозревал, что имеет, причем самое прямое и непосредственное.

К счастью, у него имелся способ это проверить.

Однокашник Игоря Вадимовича по элитной московской спецшколе с углубленным изучением иностранных языков за годы, прошедшие с тех пор, как прозвенел последний школьный звонок, недурно продвинулся по линии МВД и к моменту описываемых событий ходил уже в генерал-майорах. Отыскав в старой записной книжке телефонный номер, Чернышев созвонился с ним и попросил по старой дружбе оказать небольшую услугу. О смерти Ромашина он узнал из утреннего выпуска новостей, старому приятелю позвонил сразу же и уже к двум часам пополудни имел на руках то, о чем просил – список жертв несчастных случаев, произошедших в Москве за последний месяц.

Вовремя сообразив, что, коль скоро речь идет не о деревне в пять дворов, а о Москве, данный документ может оказаться размером с телефонный справочник, он попросил включить в него только фамилии на буквы «3» и «К». Фамилии на «Р» его не интересовали – с Ромашиным все и так было сравнительно ясно.

Однокашник, по всему видать, не зря дослужился до генерала и не стал ничего уточнять по телефону. Но при личной встрече, передавая список (к слову, не такой уж и длинный), все же не преминул спросить, в чем тут фокус.

Игорь Вадимович объявил, что с некоторых пор увлекся научной работой и в свободное время проводит некое исследование на стыке статистики и социологии с легким уклоном в оккультизм, пытаясь установить связь между временем года, фазами луны, именем человека и его подверженностью различного рода несчастным случаям. Иначе говоря, выяснить, кто имеет больше шансов, переходя улицу на зеленый сигнал светофора, попасть под самосвал: Иванов или какой-нибудь Свербигуз?

– Конечно, Иванов, – не задумываясь, сказал господин генерал-майор. – Потому что Ивановых в сотни, если не в тысячи раз больше, чем Свербигузов. Опять темнишь, Игореша, – добавил он, секунду помолчав. – Каким в школе был, таким и остался – темнило мутное, ж… с закоулками. Тоже мне, хиромант нарисовался!

Впрочем, углубляться в упомянутые темные закоулки его превосходительство не стал, и Игорь Вадимович был ему за это очень благодарен. Благодарность выразилась в кругленькой сумме; генерал взял деньги, не моргнув глазом, и Чернышев снова подумал, что имеет счастье говорить с человеком, сумевшим найти свое призвание и по праву занимающим именно свое, будто специально для него придуманное место.

И вот теперь Игорь Вадимович сидел у барной стойки в гостиной своей двухуровневой квартиры на Новом Арбате, пил абсент, курил умопомрачительно крепкие кубинские сигареты и мрачно разглядывал уже слегка помятый, украшенный кольцеобразными отпечатками донышка рюмки список. Предчувствие его не обмануло: оба голубчика были тут как тут.

Высокопоставленный чиновник министерства тяжелого машиностроения Леонид Иванович Зарецкий погиб во время охоты с неделю назад, чуть ли не в тот самый день, когда Игорь Чернышев вернулся в Москву из Белграда. Ружье дало две осечки подряд, а когда Зарецкий переломил его, чтобы заменить негодные патроны новыми, те неожиданно выстрелили один за другим. Одна из выброшенных отдачей гильз, пробив глазное яблоко, проникла в мозг, и смерть была мгновенной. Следствие выяснило, что патроны Зарецкий всегда снаряжал собственноручно; те, что остались в патронташе, по данным экспертизы, были в полном порядке; никаких фактов, свидетельствующих о возможной подмене боеприпасов, выявить не удалось, и дело закрыли с формулировкой «Несчастный случай».

Буквально через пару дней начальник управления промышленного строительства соответствующего министерства Юрий Никодимович Кравцов, принимая душ в своем недавно достроенном загородном доме, поскользнулся на пролитом шампуне, ударился головой о кафельный пол и скончался на месте в результате несовместимой с жизнью черепно-мозговой травмы. Тут следователям даже не пришлось ничего проверять: налицо был нелепый несчастный случай с летальным исходом.

И вот теперь – Ромашин. Игорь Вадимович знал его не ближе, чем двух других, но запомнил хорошо: крикливый, упивающийся вседозволенностью, компенсирующий невежество напористостью хам, он являл собой эталонный, почти карикатурный образчик российского чиновника. Стальные жернова автомобильной катастрофы перемололи его жирное тело в кровавый студень, в перемешанный с клочьями фирменного костюма, сдобренный осколками костей и стекла фарш, и это тоже была не более чем трагическая случайность.

О, да, конечно! Разумеется! А как же иначе! Только надобно заметить, что в этом деле его величество Случай действовал с особой, наводящей на размышления избирательностью.

Чернышев плеснул себе абсента, и налитая в прозрачный бокал ядовито-зеленая жидкость засверкала в ярком свете галогенных точечных ламп, как огромный изумруд чистейшей воды. Чиркнув фосфорной спичкой об искусственный мрамор, которым была отделана крышка барной стойки, он прикурил набитую черным кубинским табаком сигарету и сделал глоток из бокала. Впитавший в себя ароматы полыни и аниса семидесятипятипроцентный алкоголь привычно обжег пищевод и мягко взорвался в желудке, мгновенно разлившись по всему телу приятным – разумеется, зеленым – теплом.

Ментов не в чем упрекнуть, подумал Игорь Вадимович. Эти трое могли умереть одновременно, в одну и ту же секунду, находясь на расстоянии ста метров друг от друга, и никто бы даже не заподозрил, что эти три смерти как-то связаны между собой. До той поездки в Южную Америку их ничто не объединяло, а уж после нее они наверняка изо всех сил старались забыть о своем коротком деловом знакомстве. Каждый получил, что ему причиталось, и больше не хотел слышать о тех, кто знал, за какие именно заслуги он это получил.

Получили, что причиталось… Да, теперь-то уж точно получили, причем сполна. Получили все, кроме одного, самого последнего. Теперь Чернышев понял, что на самом деле означал этот внезапный вызов в Москву, и удивлялся только одному: как это он ухитрился дожить до сего дня? Судя по тому, как обставили смерть Ромашина, этим людям ничего не стоило угробить самолет, на котором Игорь Вадимович летел из Белграда, вместе с другими пассажирами. А что такого, если разобраться? Лес рубят – щепки летят…

Большая, погруженная в тишину и вечерний сумрак квартира была шикарно отделана и обставлена по последнему писку моды, но почему-то имела нежилой, заброшенный вид. Собственно, она и была нежилой – сюда лишь изредка заглядывали, чтобы переночевать, во время нечастых и кратких наездов в Москву. Брак дипломата Чернышева был данью необходимости, заключенным по взаимному согласию и без малейшего удовольствия с обеих сторон деловым союзом: я тебе деньги и окно в мир, а ты мне – штамп в паспорте и соответствующую строчку в личном деле, дополнительное свидетельство благонадежности и должного морального облика. К чести его супруги следовало признать, что свою часть договора она выполняла добросовестно и почти безукоризненно, до сих пор оставаясь в рамках приличий и не ставя мужу палок в колеса своим разгульным, недостойным жены российского дипломата поведением. Но видеться они старались как можно реже, и в данный момент мадам Чернышева увлеченно сорила мужниными деньгами в далеком экзотическом Таиланде. С учетом ситуации ее отсутствие было большим благом, но молчаливая пустота за спиной и затаившийся по углам сумрак действовали Игорю Вадимовичу на нервы чем дальше, тем ощутимее.

Глотнув абсента, он перебрал возможные варианты спасения. Нанять личную охрану? А где гарантия, что они за твои же деньги не устроят тебе, как водителю Ромашина, внезапную остановку сердца?

Обратиться к приятелю-генералу? Господи, что за чепуха лезет в голову! Давай, обратись. Только не забудь объяснить, кого, а главное, почему боишься. Он тебя выслушает, достанет именной пистолет – наверняка ведь уже обзавелся, у них без этого никак, – и пристрелит, как собаку. А потом сам застрелится. Потому что, судя по развитию событий, каждый, кто посвящен в этот маленький секрет, может с чистой совестью считать себя покойником.

Все-таки вымолить у начальства назначение и спрятаться на краю света, в каком-нибудь задрипанном консульстве со штатом в полтора человека? Но, во-первых, назначения, скорее всего, не дадут, а во-вторых, руки у этих людей длинные – достанут где угодно, хоть в Антарктиде.

А генерал – это идея, подумал он вдруг. Только не этот долдон Мишка Мельников, а другой, тоже на «М» – Моралес. Сам меня в это втравил, сам и выпутывай, сеньор Алонзо, чтоб ты был здоров…

Стараясь не замечать притаившихся за спиной тишины и сумрака, он с воодушевлением схватился за телефон и стал звонить в аэропорт – узнать, не возобновилась ли работа международных линий.

Глава 6

Ласковое Карибское море волна за волной лениво накатывалось на белоснежный песчаный пляж. На мелководье вода была прозрачной, как в горном ручье, по мере удаления от берега меняя цвет сначала на желтоватую зелень бутылочного стекла, затем на воспетую множеством поэтов морскую бирюзу, а вдалеке, у самого горизонта, становясь густо-синей. Впрочем, синевы с пляжа было не разглядеть, она тонула в ослепительном сверкании солнечных бликов, превращавших поверхность моря в озеро расплавленного золота. Набегающая со стороны Малых Антильских островов пологая волна у берега становилась выше, увенчиваясь барашками пены, с плеском разбивалась о песок и с шорохом откатывалась назад, в море, смывая следы босых ног и велосипедных шин. Похожие на метелки из перьев кроны растущих вдоль пляжа пальм старательно мели и без того чистое, без единого облачка небо; в той стороне шумела набережная, за которой высились, сверкая на солнце, как гигантские кристаллы горного хрусталя, небоскребы столичного Каракаса.

– С ума сойти можно, – стоя по пояс в воде, сказал Сумароков. – До сих пор не могу поверить. Как во сне, честное слово.

– А что такого? – пожал широкими покатыми плечами приземленный Сердюк. – Море как море, пальмы как пальмы… Моря ты, что ли, не видал? Ничего особенного, на Сочи похоже.

– Со-о-очи, – передразнил Сумароков. – Темный ты, Саня, человек. А еще – начисто лишенный воображения. Ты только погляди! Вон там, – повернувшись к морю лицом, Сумароков вытянул руку и указал ею куда-то вперед и налево, – Кюрасао, Ямайка и Куба, там, – его указательный палец сместился немного правее, – Гаити, дальше Пуэрто-Рико, Гваделупа, Барбадос, Тринидад и Тобаго…

– И чо? – сделав тупое лицо, спросил Сердюк.

Он уже успел основательно обгореть на солнце, цветом кожи уподобившись ошпаренному поросенку; на нем были полосатые плавки с якорем, наводившие на мысль, что хозяин приобрел их за бешеные деньги в антикварном магазине, и какая-то невообразимая панама местной выделки, из-под украшенных бахромой полей которой поблескивали зеркальные стекла «полицейских» солнцезащитных очков. На правом плече синела кустарная татуировка, изображавшая повернутый к зрителю в три четверти танк, в котором понимающий человек с трудом, но все же признал бы Т-72, на выпуклой, почти безволосой груди поблескивал золотой православный крестик.

– Тормозной шланг через плечо, – сказал ему Сумароков. – Чудак, это же звучит, как песня! Помнишь такую: «В флибустьерском дальнем синем море бригантина поднимает паруса»? Так вот, оно перед тобой – флибустьерское синее море. Ты в нем стоишь и спрашиваешь, как баран: и чо? Капитан Морган, капитан Флинт, Черная Борода… да мало ли кто еще! Тут по дну испанских галеонов с золотом разбросано больше, чем на твоей башке волос!

– Так нырни и достань, раз такой умный, – предложил Сердюк. Уголки губ у него едва заметно подрагивали: он никогда не умел долго валять дурака с невозмутимым видом, и к настоящим, тщательно продуманным, сложным розыгрышам его старались не привлекать – слишком быстро раскалывался. – А сказочки про пиратов дочке своей рассказывай.

– Шел бы ты в тень, – сказал ему Гриняк. – Обгоришь, как головешка, а где я тебе тут сметану достану?

– Да, – сказал Сумароков, – сметана – чисто русское изобретение. Придется его йогуртом мазать. С кусочками фруктов.

– Взрослые, пожилые, можно сказать, люди… – Вздохнув, Сердюк укоризненно поцокал языком, а потом зачем-то оглянулся на берег. – Не хочу я в тень. И вообще, ни черта я больше не хочу! Айда в отель. Возьмем по дороге пару баллонов…

– Опять бухать? – только наполовину притворно ужаснулся Сумароков.

– А что прикажешь делать? Еще одна экскурсия, и я кого-нибудь зубами загрызу. Или до вечера будем торчать тут, как три тополя на Плющихе? Что так, что этак – готовый международный скандал, и больше ничего.

Гриняк и Сумароков, как по команде, тоже оглянулись на берег. Окаймленный пальмами почти пустой пляж на берегу Карибского моря выглядел как воплощенная мечта любого туриста, но именно этот простор, о котором в другом месте и в другое время приходилось бы только мечтать, здесь и сейчас вызывал острую неловкость. Сердюк был прав: на фоне всенародной скорби по умершему лидеру нации – неважно, искренней или притворной – их пляжное времяпрепровождение выглядело, мягко говоря, неуместно, напоминая пир во время чумы.

– Что слышно от Горобца? – спросил Сумароков. Он знал, что спрашивать бесполезно, но все-таки спросил: а вдруг?

– А что Горобец? – В голосе Гриняка прозвучало тоскливое раздражение. – Молчит Горобец – ни слуха, ни духа. Я его номера не знаю, а местные молчат, как партизаны, и улыбаются… Да что я рассказываю! Можно подумать, мы с вами по отдельности живем, и вы сами всего этого не видите.

– Да уж видим, – опередив Сумарокова, мрачно проворчал Сердюк. – Улыбаются они… Так и тянет зубы кому-нибудь пересчитать!

– Тише, тише, – сказал ему Гриняк. – Что ж ты, чуть что, так сразу: загрызть, зубы пересчитать… Держи себя в руках! Ты ж тут, считай, полномочный представитель России – можно сказать, лицо нации…

– Вот поэтому ж… к ихней Венесуэле и стою, – буркнул Сердюк. – Чтоб выражения лица не видать было.

Сумароков невольно фыркнул. При всем своем простодушии и некоторой серости, которой стеснялся и потому постоянно ею бравировал, младший член их дружной маленькой команды иногда умел сказануть, что называется, не в бровь, а в глаз. В данный момент они, действительно, стояли спиной не только к Венесуэле, но и ко всему Южноамериканскому континенту – можно сказать, на краю земли.

От этого веяло какой-то первобытной тоской и окончательной, безысходной заброшенностью. Сумароков вдруг подумал, что они втроем немного напоминают компанию белоэмигрантов сразу после побега из революционной России – никому не нужные ни там, ни тут, всеми забытые, отверженные и потерянные. И еще он подумал, что безделье – родная мать сумасшествия.

Встретили их, как дорогих гостей, поселили в шикарном отеле с видом на море, кормили от пуза, поили, сколько душа примет, и всячески развлекали – разумеется, за государственный счет. В первый день они решили, что попали в рай. Простодушный Сердюк так прямо и сказал: «Мужики, да мы в раю!» Второй день запомнился плохо; на третий они заскучали, а сейчас, во второй половине пятого дня своего пребывания на гостеприимной земле независимой Венесуэлы, готовы были лезть на стенку от скуки. Этого бы не было, если бы они приехали на курорт и за все платили сами. Но их пригласили сюда на работу и прямо с момента прибытия начисляли очень приличное жалованье. Даже куда более легкомысленный человек, чем любой из этой троицы суровых уральских мужиков, заподозрил бы в таком положении вещей что-то неправильное; тут был какой-то подвох, и, чуя его, они просто не могли в полной мере насладиться нежданно-негаданно свалившимися на них радостями жизни.

Потому что бесплатный сыр, ребята, бывает только в мышеловке.

На мысль о мышеловке наводила и история с паспортами, которые у них, сославшись на установленные здесь правила, отобрали при заселении в отель. Взамен паспортов им дали гида, который мог худо-бедно изъясняться по-русски и неотвязно таскался за ними по пятам с утра до вечера – с улыбкой встречал поутру в вестибюле гостиницы, а вечером, не переставая улыбаться, провожал до дверей номера. Сердюк всерьез утверждал, что этот тип ночует там же, в вестибюле, на одном из полукруглых кожаных диванчиков, потому что, спустившись однажды поздно вечером в бар за бутылкой пива, обнаружил его сидящим с развернутой газетой в руках и тонкой сигарой во рту примерно на полпути между выходом и лифтами.

Этот гид, которого все тот же Саня Сердюк за глаза именовал не иначе как гадом, был единственным официальным лицом, с которым им довелось увидеться и переговорить за все время пребывания в Каракасе. И это со всей очевидностью было совсем не то лицо, которое могло ответить на их вопросы или как-то повлиять на ситуацию. Выражаясь языком Сани Сердюка, это было и не лицо вовсе, а как раз наоборот – то самое место, которым они в данный момент были повернуты ко всему Южноамериканскому континенту.

Почему они стояли так, а не иначе, было понятно; непонятно было, почему свободолюбивая Венесуэла, так жаждавшая их скорейшего прибытия, с самого начала развернулась к ним кормой – правда, не забыв нарисовать на этой корме широкую дружелюбную улыбку. Похоже было на то, что у местных неожиданно и резко поменялись планы, и они пока что просто не придумали, как им поступить с тройкой нанятых за большие деньги русских испытателей – с извинениями отправить восвояси или тихо придавить подушкой в темном уголке. И даже простодушный Сердюк не мог не понимать, что эти изменения как-то связаны с Горобцом и его работой, что, в свою очередь, не могло не вызвать тревогу.

Какие уж тут развлечения, какая культурная программа!

Не утерпев, Сумароков снова оглянулся. Гид никуда не делся – сидел, как приклеенный, в шезлонге под навесом, и курил очередную тонкую сигару. Поймав на себе взгляд Григория, он слегка приподнял шляпу и улыбнулся, сверкнув ровными белыми зубами из-под черных, как смоль, усов.

– Издевается, гад, – с ненавистью процедил Сердюк, который, оказывается, тоже смотрел в ту сторону. И добавил, обращаясь к Гриняку: – Командуй, папа Леша. Чего делать-то станем? Мое предложение прежнее: сперва в магазин, потом в отель.

– В отель, так в отель, – вздохнув, сказал Алексей Ильич.

Раздвигая прозрачную, как стекло, теплую, как парное молоко, воду, они плечом к плечу направились к берегу.

– В чешуе, как жар, горя, целых три богатыря, – перефразировав Пушкина, сказал Сумароков.

Никто даже не улыбнулся, но он не обиделся: ему самому было не до смеха.

* * *

Ближайший соратник и личный друг покойного команданте Чавеса генерал Алонзо Моралес просматривал последние донесения из Сьюдад-Боливара, когда в кабинет, тихонько постучав в дверь, заглянул адъютант и доложил, что в приемной дожидается Эстебан Торрес, уверяющий, что явился по крайне важному, не терпящему отлагательств делу.

– Пусть войдет, – отложив бумаги, ровным голосом произнес генерал.

Спрашивать, какой осел впустил старого дурака в президентский дворец и позволил добраться до его приемной, сеньор Алонзо не стал. Торрес был из старой революционной гвардии – бесстрашный, не раз доказавший свою преданность делу боливарианской революции боец, прошедший с команданте огонь и воду и до последнего дня пользовавшийся его горячей и искренней дружбой. В президентском дворце, как и во всей стране, об этой дружбе знали все. При жизни президента Торрес мог без стука входить здесь в любую дверь – мог, но, как правило, не входил, потому что, несмотря на отсутствие образования, был не глуп и знал свое место. Именно эта скромность в сочетании с высокой популярностью и авторитетом делала Торреса похожим на человека-невидимку. Не имея другого приказа, охрана всюду его пропускала, а генерал Моралес все время забывал отдать этот приказ, потому что не помнил о самом Торресе так же, как люди не вспоминают о вбитом в стену гвозде до тех пор, пока не соберутся повесить на него шляпу.

Торрес вошел и остановился у дверей, теребя снятую широкополую шляпу с выгоревшими на солнце полями и пропотевшей тульей. Он был уже немолод, гораздо старше и генерала Моралеса, и покойного президента, но, в отличие от них обоих, даже не пытался выглядеть моложе своих лет. Шапка густых, издалека похожих на парик волос давно побелела, смуглое лицо покрыла густая сетка глубоких морщин, пожелтевшие от табака усы подковой окружали заросший седой щетиной подбородок. Эстебан Торрес начинал личным адъютантом самого команданте, но после победы революции карьеры так и не сделал – ни политической, ни административной, ни военной. Крестьянин из отдаленной южной провинции, он не имел ни желания учиться, ни способностей к этому трудному делу, ни честолюбия. От должности начальника личной охраны президента он отказался сам, предпочтя ей скромную роль слуги и телохранителя. С возрастом, когда его орлиное зрение притупилось, а реакция ухудшилась, он спокойно пересел за руль президентского автомобиля, а позже и вовсе ушел в тень, удовольствовавшись ролью садовника. Но команданте о нем не забывал, в память о былых днях и ради поддержания имиджа сохраняя видимость дружбы – странной, с какой стороны ни глянь, дружбы между президентом страны, по площади почти вдвое превосходящей бывшую метрополию, и повелителем граблей, мотыг, поливочных шлангов и садовых ножниц.

Эта игра, которую затеял не он, смертельно надоела генералу Моралесу, но в интересах дела ее пока приходилось поддерживать.

Без недостойной поспешности, но и без промедления встав из-за стола, он устремился навстречу посетителю и с улыбкой протянул ему руку. Ладонь у Торреса оказалась жесткой, как подошва, и шершавой, как вулканическая пемза. Государственная идеология настаивала на глубоком уважении к обладателям таких рук, но, пожимая ее, генерал не испытал ничего, кроме брезгливости и легкого раздражения из-за неожиданно возникшей пустяковой помехи.

– Проходи, Эстебан, – обнимая садовника за плечи и направляя к мягкому дивану в углу кабинета, перед которым стоял низкий столик для закусок, с улыбкой заговорил он. – Я давно тебя не видел и очень рад, что ты выбрал время и наконец-то сам заглянул ко мне.

– У вас много важных дел, сеньор генерал, – сказал Торрес, – а время садовника стоит дешево.

Правила игры диктовали следующую реплику; у Моралеса возникло сильное искушение обойтись без надоевшей фамильярности, но он сделал над собой маленькое усилие и сказал то, что должен был сказать:

– Алонзо, Эстебан. Для тебя я не генерал и не сеньор Алонзо, а просто Алонзо – твой старый боевой друг, товарищ по оружию. Садись, я распоряжусь, чтобы нам принесли чего-нибудь выпить.

– Благодарю, сеньор Алонзо, – сказал садовник, и Моралес больше не стал его поправлять. – Вы можете не поверить, но у меня к вам действительно крайне срочное дело государственной важности.

Старый осел ошибался: генерал Моралес ему верил и, более того, догадывался, о каком именно деле пойдет речь. Пользуясь своим не вполне определенным, но весьма высоким статусом, король удобрений и император дождевых червей недавно проделал очередной трюк из репертуара человека-невидимки, ухитрившись незваным проникнуть на церемонию прощания с усопшим президентом и подойти к гробу чуть ли не одновременно с прибывшими в Каракас руководителями дружественных держав. В отличие от них, Торрес давно и очень близко знал покойника и мог заметить кое-что, чего не должен был замечать.

Впрочем, еще оставалась надежда, что старик пришел поговорить о чем-то другом – например, о том, что кто-то из охраны повадился справлять малую нужду на лелеемые им розы или, скажем, орхидеи.

– Дело государственной важности? – значительно наморщив лоб, переспросил генерал. – Тогда меняем курс. Садись вот сюда, за стол для совещаний, и выкладывай, в чем дело. Может быть, кто-то из нашего персонала работает на ЦРУ?

– Это мне неизвестно, сеньор, – со стариковской медлительностью присаживаясь к дальнему краю Т-образного стола, заявил Торрес. – Но, боюсь, здесь, во дворце, творится что-то нехорошее. Вы уверены, что нас никто не подслушает?

– Если бы то, что иногда говорится в этом кабинете, достигло чужих ушей, на моем месте давно сидел бы какой-нибудь американский полковник и, подобно корове, жуя жвачку, отдавал нашим людям приказы. Говори спокойно, Эстебан, кроме меня, твоих слов никто не услышит.

– Что ж, – пристроив поверх острого колена потрепанную шляпу, заговорил садовник, – дело, как я уже сказал, очень серьезное. Это жуткое дело, генерал! Оно попахивает кощунством, если не чем-то худшим. Вы знаете, что покойный команданте оказывал мне великую честь, при всех называя своим другом…

Согласно кивая чуть ли не после каждого слова садовника, генерал Моралес неторопливо обогнул стол, уселся в свое вертящееся кресло, выдвинул верхний ящик, покопался там и выпрямился, приняв позу напряженного внимания: корпус наклонен вперед, сплетенные в замок ладони лежат на крышке стола, глаза неотрывно, с выражением пристального, вдумчивого интереса смотрят на собеседника.

На самом деле генерал его почти не слышал, занятый собственными мыслями. Как только старик заговорил о своей дружбе с покойным президентом, цель его визита стала окончательно ясна – ясна так же, как и его судьба. На мгновение Моралес почувствовал себя если не самим господом богом, то, как минимум, его дальним родственником. От всемогущества он был, конечно же, далек, но в отдельных случаях мог не только предсказать, какое будущее ждет того или иного человека, но и лично это будущее организовать. Сейчас был как раз такой случай; садовника можно было вообще не слушать, но генерал решил дать ему еще один, последний шанс. Пусть немного постоит на распутье, пусть сам вынесет окончательный, не подлежащий обжалованию вердикт, сказав то, что собирается сказать, или переведя разговор на какую-то другую, не столь сколькую тему.

– Вот тогда-то, стоя у самого гроба, я это и заметил, – зловещим тоном записного враля, у ночного костра рассказывающего молодым олухам страшную байку, объявил Торрес.

– Что же ты заметил, Эстебан? – рассеянно перекладывая на столе бумаги, слегка поторопил его Моралес.

– Уши, сеньор.

– Уши? – с деланным изумлением переспросил генерал. – Чьи уши?

– Его, – сказал старик. – Уши команданте.

– А ты не знал, что у команданте есть уши? – пуще прежнего изумился генерал.

– Это были не его уши, сеньор.

– Не его уши?.. – Моралес откинулся в кресле и сложил руки на животе, с веселым недоумением глядя на садовника. – Надо же, а мне никто не говорил, что ты пристрастился к бутылке. Осторожнее, омбре, вино – коварная вещь, особенно когда человек, как ты, подолгу находится на солнцепеке.

– Это не повод для шуток, сеньор генерал, – неодобрительно поджав губы, заявил садовник.

– Ты прав, извини. В чем-то другом ты можешь заблуждаться, но мой тон, пожалуй, и впрямь неуместен. Так чьи же, по-твоему, это были уши? И… гм… как они туда попали?

– Единственное, что я могу сказать наверняка, – неторопливо, раздельно проговорил, глядя ему в глаза, Эстебан Торрес, – это что уши принадлежали человеку, которого положили в гроб вместо команданте. Мне он показался похожим на Себастьяна – того двойника президента, который куда-то пропал около месяца назад. Только не говорите, что впервые слышите о двойниках команданте, сеньор генерал, это заставит меня усомниться в вашей искренности.

– Нет, этого говорить я не стану, – сказал Моралес, стараясь, чтобы это прозвучало как можно искреннее. – Но, может быть, ты ошибся? Кроме того, ты уже давно не общался с команданте накоротке, а с годами в человеке меняется все…

– Есть вещи, которые не меняются, – неожиданно твердо, даже резко возразил старик. – Я слышал по телевизору, что форма ушей так же неповторима, как отпечатки ладоней и стоп или рисунок сетчатки глаза. Она не меняется с возрастом, и по ней человека можно узнать всегда. Так вот, сеньор генерал: это были другие уши. А значит, и покойник тоже был другой.

– Телевизор? Да, это серьезно. – Генерал позволил себе усмехнуться – чуть-чуть, одними уголками губ. – Я бы не стал слепо верить всему, что говорят по телевизору, Эстебан, дружище. Но из уважения к тебе я проконсультируюсь со специалистами. Если они подтвердят то, что ты слышал по этому ящику, нам придется провести экспертизу. Скольким еще людям ты рассказал о том, что, как тебе кажется, ты видел?

– Я необразован и не слишком умен, генерал, – сказал Торрес, – но даже я понимаю, что о таких вещах не стоит болтать направо и налево. Это слишком серьезное дело…

– Вот именно, – перебил Моралес, – слишком серьезное. Если ты прав, омбре, то речь идет не о кощунстве, а о чем-то намного худшем – об измене. Пока мы все не выясним, нужно хранить твои подозрения в тайне. Поэтому…

Он сел ровнее и, запустив правую руку в оставленный открытым ящик стола, вынул оттуда тускло-черный длинноствольный «смит-и-вессон» тридцать восьмого калибра. Генерал любил этот револьвер за мощь и стопроцентную, обусловленную предельной простотой конструкции безотказность, любил видеть, как сверкают медным блеском донышки гильз в гнездах откинутого барабана, любил плавный ход курка и даже то, как сильно и зло револьвер толкается в ладонь в момент выстрела, подбрасывая вверх руку.

Тяжелые портьеры и бархатные драпировки погасили воздушную волну, приглушив звук револьверного выстрела. Торрес с грохотом опрокинулся набок вместе со стулом; широким веером брызнувшее из пробитого навылет черепа содержимое его глупой седой головы, не долетев до дальней стены, запачкало паркетный пол.

– Приберите здесь, – сказал Моралес вбежавшим на шум с автоматами наперевес солдатам, за спинами которых маячило встревоженное лицо адъютанта. – Карлос, зайдите на минутку.

Посторонившись, чтобы пропустить волочащих мертвеца солдат, адъютант приблизился к столу.

– Что русские? – не предложив ему сесть, спросил Моралес. Он, не торопясь, откинул барабан револьвера, извлек из курящегося пороховым дымком гнезда стреляную гильзу и аккуратно вставил на ее место новый патрон. Гильза со звоном упала на дно украшающей письменный стол мраморной пепельницы, на краю которой, расправив крылья, сидел золотой кондор с рубиновыми глазами, покачалась немного, перекатываясь с боку на бок, и замерла.

– Похоже, устали от своих каникул, – конфиденциально склонившись к уху Моралеса, негромко доложил адъютант. – Пьют, ворчат и пристают с расспросами к Суаресу – интересуются, почему молчит человек, который их сюда вызвал, и когда, наконец, можно будет приступить к работе.

– Странные люди, – пожал плечами Моралес. – Я до сих пор не слышал о русских, которые предпочли бы работу бесплатной выпивке. Впрочем, их можно понять. Контакты?

– Никаких, даже по телефону. Один из них сразу по приезде позвонил домой, чтобы сообщить жене, что благополучно добрался до места, и с тех пор они ни с кем не связывались – подозреваю, что из экономии. Наши люди проверили все, что возможно, и не обнаружили ничего подозрительного. Кажется, никакой секретной миссии у них нет.

– Это только кажется, Карлос. – Генерал положил револьвер на место и задвинул ящик стола, сделав вид, что не заметил, как адъютант украдкой перевел дух. – Ни одно государство не отпустит своих людей работать на другое государство, не сделав хотя бы попытки их завербовать. Но это несущественно. Насколько мне известно, работы на главном конвейере в Сьюдад-Боливаре практически завершились. Пожалуй, пора пойти навстречу пожеланиям наших гостей и дать им, наконец, заняться любимым делом. Распорядитесь, чтобы их отправили на завод не позднее завтрашнего утра и обеспечили всем необходимым.

Чтобы дать уборщикам возможность навести в кабинете порядок, а заодно немного поразмыслить, генерал уединился в примыкающей к кабинету курительной. Здесь он отдыхал, здесь вел особо конфиденциальные переговоры и здесь же частенько ночевал на диване, который только с виду казался плохо приспособленным для полноценного ночного сна. Повалившись на это мягко пружинящее чудо конструкторской мысли в сфере функционального дизайна, Моралес закурил кубинскую сигару и, положив ноги на столик для курительных принадлежностей, погрузился в размышления.

О Торресе он не думал, с ним все было ясно. Старик сам подписал себе приговор, по глупости не только сунув нос, куда не следовало, но еще и распустив после этого язык. Конечно, молчание не спасло бы его, но могло продлить жизнь на несколько дней, недель, а может быть, и месяцев – месяцев, да, но не лет. Разобравшись с более насущными делами и проблемами, Алонзо Моралес непременно вернулся бы к процедуре прощания с команданте, внимательно просмотрев все сделанные в этот печальный день записи. В ходе такого просмотра факт присутствия садовника в непосредственной близости от гроба всплыл бы в любом случае, и старика все равно пришлось бы поставить к стенке. И хорошо, что он пришел сам: теперь, по крайней мере, можно быть почти на сто процентов уверенным, что он больше никому не проболтался об увиденном.

Генерал думал о русских – и о тех, что находились здесь, в Каракасе и Сьюдад-Боливаре, и о тех, что остались в далекой холодной Москве. Здешних можно было не принимать в расчет – это были простые исполнители, наверняка не осведомленные об истинной сути происходящего. Те, московские, были важнее, и последние известия, пришедшие из России, казались хорошими настолько, что генерал счел возможным отправить испытателей в Сьюдад-Боливар, не дожидаясь полного окончания зачистки.

Алонзо Моралесу нравилось работать с русскими. Это оказалось намного проще, чем он ожидал, потому что он и его российские друзья, дети разных народов, разговаривали на одном международном языке – языке коррупции. Российские партнеры владели этим хрустким эсперанто едва ли не лучше самого генерала, и он понимал их с полуслова – так же, как и они его.

Зачистка, конца которой он ждал целую неделю и пока что не дождался, была необходима. Все на свете имеет предел. Когда коррупция борется сама с собой, она улыбается. И иногда эта сытая улыбка становится такой широкой, что концы ее начинают предательски торчать из-за ширмы громких официальных заявлений и показательных судебных процессов, которой, как ладонью, коррупция прикрывает ухмыляющийся, жирно лоснящийся рот. Тогда улыбку приходится в срочном порядке ушивать, суживать – как правило, хирургическими методами. Генерал Алонзо Моралес привык действовать, как мясник, но, будучи человеком разумным и здравомыслящим, признавал, что не может служить эталоном, образцом для подражания, особенно когда речь идет о России. Там время мясников, если не кончилось, то уже подходило к концу; настала эпоха более тонких способов, до прихода которой сюда, в Венесуэлу, Моралес искренне надеялся не дожить.

Расстрелять ставших ненужными исполнителей из автоматов было бы проще, дешевле и намного быстрее, но московские партнеры были правы: это вызвало бы подозрения. Генерал внимательно следил за московскими новостями и, кроме того, имел в русской столице собственный надежный источник информации. Неторопливая аккуратность, с которой заокеанские партнеры заметали следы, немного раздражала, но она же и вызывала невольное уважение. Когда грянет гром и в России начнут искать виноватых, окажется, что все они уже мертвы, и спросить, таким образом, не с кого. Причины смерти каждого из тех, кто умер, сделав свое дело, разные – обратный выстрел охотничьего ружья, пролитый на кафельный пол шампунь, дорожная авария во время сильного снегопада, – зато вынесенный следствием вердикт всегда один и тот же: несчастный случай. И, когда это выяснится, большому русскому медведю останется только одно: судиться, причем не с кем попало, а со страной, которая в свое время спокойно национализировала собственность, принадлежавшую компаниям из Соединенных Штатов, а еще – с покойным команданте, чьей подписью скреплен один очень любопытный, хитро составленный и не имеющий обратной силы документ.

– Не те уши, – пробормотал генерал Моралес и улыбнулся. Если посмотреть с определенной точки зрения, история с ушами мертвого президента и впрямь смахивала на анекдот.

Внезапно ощутив желание пересказать этот анекдот тому, кто способен по достоинству его оценить, генерал Алонзо Моралес поднялся с дивана и вышел в свой рабочий кабинет. Уборщики уже покинули помещение, набранный из ценных пород дерева паркет сверкал незапятнанной чистотой. Ткнув пальцем в клавишу селектора, Моралес приказал себя не беспокоить – ни под каким предлогом, даже если начнется империалистическая агрессия со стороны США. Подойдя к двери кабинета, он запер ее на ключ, после чего вернулся в курительную, также заперев ее изнутри.

Стенная панель резного красного дерева беззвучно скользнула в сторону, открыв низкую квадратную дверцу. Пригнувшись, генерал переступил порог. Как только его нога коснулась пола, над головой вспыхнула неяркая лампа в круглом матовом плафоне. Моралес аккуратно поставил на место панель, скрыв потайной ход, и набрал на вмонтированном в стену пульте известную только ему одному секретную комбинацию. Пол под ногами мягко, почти неощутимо вздрогнул, и кабина скоростного лифта стремительно и плавно заскользила вниз.

Глава 7

Когда-то Игорю Чернышеву очень нравился мультфильм, который назывался «Ноги, крылья и хвосты». Там гриф пытался научить страуса летать, аргументируя свою настойчивость тем, что «лучше день потерять, а потом за пять минут долететь». Словно взяв на вооружение этот сомнительный постулат, самолеты до сих пор летали через пень-колоду, в результате чего ситуация в переполненных пассажирами аэропортах сложилась такая, что ее предпочитали замалчивать даже средства массовой информации. Хорошо помня, чем кончились попытки энергичного, но недалекого стервятника поднять в воздух своего пернатого, но, увы, бескрылого собрата, Игорь Вадимович не стал валять дурака и воспользовался услугами РЖД.

До начала курортного сезона было далеко даже по календарю, а громоздящиеся повсюду схваченные ледяной корой сугробы всем своим видом нахально утверждали, что о таком природном явлении, как сезонное потепление, лучше поскорее забыть. Поэтому поезда на юг отправлялись полупустыми, и Чернышеву без проблем удалось заполучить в свое полное распоряжение двухместное купе в спальном вагоне поезда «Москва – Новороссийск». В Новороссийске Игорь Вадимович погрузился на паром и, преодолев узкий пролив, сошел на берег в Керчи.

Здесь он впервые за время поездки вздохнул относительно свободно. Стоя на причале в порту Крым, он невооруженным глазом видел за неширокой полосой по-зимнему серой морской воды туманные очертания противоположного берега. Там располагался порт Кавказ, откуда он отбыл чуть больше сорока минут назад. Всего четыре километра, меньше часа неторопливого хода по спокойной воде, и вот он уже за границей, на территории независимой и не шибко дружественно настроенной по отношению к России Украины, более того – на территории автономной республики Крым, которая, в свою очередь, живет по украинским законам, не разжимая спрятанной в кармане фиги.

Начало было положено, и начало удачное. Каждый дипломат немножечко шпион – не Джеймс Бонд, разумеется, и не Максим Исаев, но все же. Обладая кое-какими знаниями и навыками, присущими адептам этого древнего, как мир, ремесла, Игорь Вадимович постарался заранее подготовиться к тому, что в России принято называть «черным днем». С некоторых пор ему стало казаться, что черный день не за горами, и он не ошибся в своих прогнозах. Гром грянул, но Игорь Чернышев, в отличие от мужика из старой русской поговорки, перекрестился заблаговременно, и сейчас ни одна ищейка не смогла бы отыскать его ведущий прочь из превратившейся в смертельную ловушку Москвы извилистый след – не смогла потому, что никакого следа не существовало.

Купе до Новороссийска приобрел некий гражданин Захаров, изорванный в мелкие клочья паспорт которого был по частям, в пять приемов, спущен в вагонный сортир с интервалами от нескольких десятков до нескольких сот километров. Пройдя пограничный и таможенный контроль в порту Крым, Игорь Вадимович занялся паспортом, выданным на имя жителя Воронежа Льва Моисеевича Фридмана. Запершись в кабинке платного туалета, он вырвал из паспорта, изорвал в конфетти и по сложившейся доброй традиции спустил в унитаз странички с номером, фотографией и личными данными владельца, а то, что осталось от паспорта после этой процедуры, сунул в первую же повстречавшуюся на улице мусорную урну.

Температура в Крыму стояла плюсовая, осточертевшего снега не было и в помине. У каменной стенки пирса покачивались на волнах в ожидании подачки зазимовавшие лебеди, вокруг которых буквально роились готовые кинуться наперехват шустрые вороватые чайки. Несмотря на устойчивый плюс, резкий холодный ветер временами прохватывал до костей; со стороны моря косыми столбами наползал туман, и мир, как фантастическая зебра, был разрисован неровными чередующимися полосами солнечного света и сырой туманной полумглы.

Чтобы ненароком не запечатлеться в памяти какого-нибудь не в меру наблюдательного таксиста, Игорь Вадимович пренебрег настойчивыми предложениями кучкующихся у ворот порта продавцов скорости и сел в следующую до автовокзала маршрутку. Он не припоминал, чтобы ему когда-либо в жизни доводилось пользоваться этим плебейским видом транспорта, но на поверку в таком способе передвижения не оказалось ничего страшного. Деньги он обменял еще на пароме; стоимость проезда оказалась мизерной, маршрутка полупустой, и единственным стоящим упоминания неудобством стал устойчивый запах рыбы, который появился в салоне где-то на полпути вместе с двумя бедно одетыми пожилыми женщинами и оставался там до самого автовокзала. Игорь Вадимович чувствовал себя, как школьник, впервые прогулявший урок. Тревога боролась с эйфорией, смешиваясь с нею в некий сложный, будоражащий коктейль. Несмотря на это, он сообразил, откуда взялся запах: рядом с остановкой, где в маршрутку вошли почтенные дамы со своими сумками, стояла непрезентабельная кирпичная будка без окон и с единственной, открытой настежь дверью, над которой красовалась вывеска с надписью «Рыба».

На автовокзале ему почему-то бросилось в глаза и запомнилось распечатанное на принтере объявление на двери магазина, где, судя по некоторым признакам, торговали компакт-дисками. Магазин назывался «КуМир»; «Кумир переехал на север. Север там», – гласило объявление, а нарисованная снизу стрелка вносила окончательную ясность, указывая направление, в котором, по мнению автора, следовало искать север. Приблизительно сориентировавшись по сторонам света, Чернышев пришел к выводу, что накропавший текст объявления остряк не солгал: стрелка и впрямь указывала более или менее на север.

Еще он заметил, что надписи по-украински здесь можно найти только на дорожных указателях да на вывесках государственных учреждений, и улыбнулся, поймав себя на том, что эта мелочь, оказывается, льстит его самолюбию русского человека. От подобных вещей следовало отвыкнуть как можно скорее: теперь он был человек мира, добровольно отряхнувший прах отечества с подошв своих модельных полуботинок и достаточно состоятельный, чтобы это себе позволить.

Он знал, что в Керчи есть аэропорт, но для верности решил потратить еще немного времени и денег и доехал на маршрутке до Симферополя. Под Феодосией дорога шла по самому берегу моря, и высокие косматые волны, которых и в помине не было в узком Керченском проливе, яростно штурмовали сушу, разбиваясь в мелкую водяную пыль чуть ли не у самых колес автобуса. Это было как знак, как привет от другого моря, теплого и ласкового, которое ждало Игоря Вадимовича в конце пути, и он, загородившись ладонью от соседа по сиденью, дружески подмигнул волнам: я все понял, передайте, что скоро буду!

Цепляющиеся узловатыми корнями за оплывающие известняковые склоны низкорослые сосновые рощи и по-весеннему зеленеющая под мартовским солнцем крымская степь промелькнули за грязным оконным стеклом и развеялись как сон. Симферополь, в котором Игорь Чернышев не был с тринадцати лет, проплыл мимо путаницей узких, основательно обветшалых и замусоренных улочек и тоже остался позади. Очередной паспорт, на этот раз дипломатический, открыл дорогу к стойке регистрации и дальше – прочь из капкана, туда, где бирюзовое море ласкает белоснежный песок, и королевские пальмы на волосатых слоновьих ногах полируют косматыми верхушками синее небо тропиков.

Перелет был долгим и скучным, но все когда-нибудь кончается, и по истечении положенного срока, почти минута в минуту по расписанию, гражданин Соединенных Штатов Америки Лоренс Джексон Макферсон спустился с небес на грешную землю в аэропорту столицы Колумбии Санта-Фе-де-Богота – пятимиллионного мегаполиса, чаще для краткости именуемого просто Боготой.

Один за другим предъявляя пограничникам, а затем уничтожая липовые паспорта, Игорь Вадимович сравнивал их с патронами, каждым из которых можно воспользоваться только один раз. Этот патрон был последним в его обойме, и Чернышев твердо рассчитывал, что другой ему уже не понадобится. Паспорт был настоящий и сам по себе мог выдержать любую проверку. Иное дело – никогда не существовавший в действительности владелец этого паспорта. Вздумав порыться в подробностях его биографии, легавые сильно удивятся, когда обнаружится, что никакой биографии у почти сорокалетнего мистера Макферсона нет. Но с какого перепуга им этим заниматься? Кому интересен добропорядочный, никогда не попадавший в поле зрения полиции и ФБР обыватель из Луизианы?

То-то, что никому. А значит, все в порядке – было, есть и, можно надеяться, будет впредь.

Прямо в аэропорту он отыскал телефонную будку и, сунув в прорезь таксофона только что приобретенную в киоске электронную карточку, по бумажке набрал заветный номер. Он был готов к тому, что попытку придется повторить не один раз, но к его удивлению трубку сняли буквально после второго гудка.

– Алонзо Моралес у телефона, – произнес по-испански знакомый, чуть хрипловатый голос.

– Буэнос диас, мой генерал, – на том же языке сказал в трубку Чернышев. – Как поживает «Черный орел»?

Он удивился вторично, обнаружив, что генерал не только его узнал, но даже и не думает скрывать это обстоятельство.

– Буэна сэра, Игорь! – жизнерадостно воскликнул его превосходительство. – Рад слышать ваш голос, амиго! Надеюсь, неосторожность, с которой вы помянули известную птицу, вам не повредит?

– Не повредит, – с легким оттенком иронии заверил его Чернышев. – Там, где я сейчас нахожусь, черный орел – это просто черный орел, и ничего больше. Не хочется омрачать ваше хорошее настроение, сеньор Алонзо, но должен сказать, что звоню по делу. Мне нужны мои деньги, причем срочно.

– Никаких проблем, амиго, – без задержки откликнулся генерал. В его голосе не было ни тени неудовольствия. – Если вы не боитесь обсуждать это по телефону, могу сказать, что причитающаяся вам сумма лежит наготове и ждет, когда вы укажете номер счета и банк, в который ее следует перевести.

– Никаких счетов и банков, амиго, – передразнил его Игорь Вадимович. – Обстоятельства сложились таким образом, что мне нужны наличные.

– А еще, судя по всему, убежище, – вкрадчиво подсказал Моралес. – Вы ведь звоните не из России, верно? По моим приблизительным подсчетам, нас с вами сейчас разделяет всего тысяча километров или что-то около того.

Чернышев закусил губу.

– Оперативность, с которой вы отследили мой звонок, делает честь вашим людям, генерал, – сказал он, помолчав.

– Вы нам льстите, Игорь. – Моралес коротко, дружелюбно рассмеялся. – На дворе двадцать первый век, амиго, и телефонный аппарат с автоматическим определителем номера давно перестал быть редкостной диковинкой. А знать международный код соседней страны в нашем тесном латиноамериканском мирке и вовсе не фокус, компренде? Так вы в Боготе? Где вы остановились?

– Я бы не сказал вам этого, даже если бы знал, – сочтя небесполезным сразу очертить границы доверия, честно ответил Чернышев. – В данный момент я в аэропорту и пока не решил, в какую сторону направиться.

– Так даже лучше, – подумав всего секунду, сказал Моралес. – Переночуйте в отеле, отдохните, а завтра утром ступайте на автобусную станцию и поезжайте в Букарамангу. Это уже недалеко от границы с Венесуэлой. Я буду ждать вас после полудня в кафе на центральной площади. Надеюсь, вы не забыли, как я выгляжу? Обещаю, что приеду один, и ваши деньги будут при мне – все, до последнего цента. Там и поговорим – я чувствую, что нам многое надо обсудить.

– Договорились, – сказал Чернышев.

На разных концах телефонной линии два очень довольных собой человека почти синхронно опустили трубки на рычаги. Невидимый глазу простого смертного гигантский черный орел, облик которого на этот раз шутки ради приняла небезызвестная костлявая старуха, шевельнулся на покрытой вечными снегами горной вершине, чуть приподнял широкие призрачные крылья и на секунду приоткрыл налитой мрачным рубиновым огнем глаз, в глубине которого мерцали золотистые искорки дьявольского веселья. Независимо от формы, которую принимала в том или ином своем воплощении, эта птаха питалась исключительно человечиной. Сейчас она была довольна, потому что знала, что очередная обильная трапеза уже не за горами.

* * *

На переезде джип остановился, чтобы пропустить маневровый тепловоз, который, лениво погромыхивая колесами по стыкам и время от времени издавая пронзительный разбойничий свист, тащил в сторону отстойника для готовой продукции коротенький состав из пассажирского вагона и двух грузовых платформ. Воспользовавшись отсутствием крыши, неугомонный Сердюк поднялся в машине во весь рост и заглянул в пыльное окошко проезжающего мимо вагона.

Сумароков дернул его за подол свободной, уже успевшей пропотеть на спине цветастой распашонки, заставив сесть на место.

– Чего тебе неймется? – негромко спросил он.

– Не стоит этого делать, сеньор Алехандро, – сказал переводчик, сидевший на одном из расположенных в багажном отсеке откидных сидений. На втором, упираясь коленями в колени переводчика, безмолвным чучелом торчал смуглый тип в камуфляжном обмундировании и лихо заломленном берете с кокардой. На поясе у него висела тяжелая кобура, из которой выглядывала пистолетная рукоятка, судя по толщине, содержавшая внутри себя вместительный двухрядный магазин, между ног торчком стоял АК-47. – Я понимаю, вам заранее известно все или почти все, что вы можете здесь увидеть. Но для всех остальных, в том числе и для часовых на вышках, вы – просто иностранец, проявляющий излишнее любопытство на территории секретного стратегического объекта.

– Съел? – вполголоса сказал Сердюку Сумароков. – Вот схлопотал бы сейчас пулю в башку, как Кеннеди!..

– Подумаешь, – легкомысленно отмахнулся Сердюк. – От моей башни еще и не такое отскакивало! Тоже мне, государственная тайна с двумя нолями – перед прочтением сжечь, пепел сожрать, запить бензином и закусить горящей спичкой… А ребята особо не заморачиваются, – добавил он уже другим тоном. – Вагончик-то – одна видимость, чистая фикция!

– Правильно, – сказал с переднего сиденья Гриняк. – Зачем нужны вагоны в стране, где, если верить географическому атласу, нет ни одной железной дороги?

– Дороги будут, – пообещал сзади переводчик. – Они уже строятся.

– Подковы купили, теперь будем копить на лошадь, – неприязненно косясь назад, проворчал Сердюк.

Переводчик, тот самый гид, что ни на минуту не оставлял их едва ли не с первой минуты пребывания в Венесуэле, ему активно не нравился, и прямодушный Саня даже не пытался это скрыть. Гиду его неприязнь была, как с гуся вода; он продолжал улыбаться даже после того, как впечатленный посещением столичного океанариума Сердюк перестал называть его гадом и окрестил рыбой-прилипалой. Это звучало слишком длинно, и Сердюк быстро сократил рыбу-прилипалу до Липы.

– Да, – с улыбкой отреагировал на его ворчливую и вовсе не нуждавшуюся в ответе реплику непрошибаемый Липа, – это есть как-то так.

Сумароков, преисполнявшийся веселья и радости жизни всякий раз, когда судьба на время выдергивала его из персонального двухкомнатного ада на окраине Челябинска, тихонько фыркнул.

– Вы молодец, сеньор Умберто, – похвалил он переводчика. – Русский язык достаточно сложен для иностранцев, и, чтобы на нем шутить, его надо очень хорошо знать.

– Я стараюсь, – расцвел польщенный Липа. – Очень рад, что вы заметили… ну, что это была шутка.

– Скорее уж догадались, – непримиримо буркнул Сердюк.

Неспешно ковыляющий от стыка к стыку и от стрелки к стрелке тепловоз, наконец, освободил переезд. Джип тронулся и, подскакивая на неровностях, бодро покатил к виднеющемуся в отдалении длинному приземистому корпусу главного сборочного цеха.

– Гляди ты, – с любопытством вертя головой по сторонам, сказал Сумароков, – прямо как дома! Вылитый Уралвагон! Только чище.

– Так новый же, – не оборачиваясь, сказал Гриняк.

– И ни хрена не работает, – добавил Сердюк, в котором под влиянием обстоятельств проснулся ярый патриот. – Ведь видимость же одна!

– Истинная суть некоторых вещей и явлений скрыта от человеческих глаз, Алехандро, – просветил его Липа, и Сумароков про себя отметил, что сеньор Умберто – та еще язва.

– Кто бы сомневался, – фыркнул Сердюк.

Миновав участок, на котором, перекрещиваясь, сходясь вместе и снова расходясь, встречались сразу несколько заводских железнодорожных веток, джип пошел веселее. Справа, параллельно дороге, поблескивала на солнце еще одна железная колея. Вскоре она скрылась из глаз в узком коридоре, образованном двумя высокими бетонными заборами, которые вплотную примыкали к приземистому полукруглому ангару из гофрированного оцинкованного железа. Сидевший рядом с водителем Гриняк некоторое время пристально разглядывал этот ангар, а затем молча отвернулся и стал смотреть вперед. Зрелище было до боли знакомое и не нуждалось в комментариях, которые улыбчивый Липа непременно запомнил бы и слово в слово пересказал своему начальству. Да добро бы слово в слово, а то ведь, чего доброго, напутает что-нибудь или приврет. А особисты – они и в Африке особисты, не говоря уже о Южной Америке, население которой славится горячим, вспыльчивым нравом. Горячий, вспыльчивый и не связанный необходимостью отчитываться перед международным сообществом латиноамериканский Берия – это был персонаж, познакомиться с которым Алексей Ильич Гриняк хотел в самую последнюю очередь.

Их уже ждали. Гриняк пришел к такому выводу, увидев, как при приближении джипа высокие и широкие, как в локомотивном депо, сверкающие свежей краской ворота цеха, как по щучьему велению, распахнулись настежь. Внутри раскаленной солнцем бетонной коробки царил душный желтоватый полумрак, в котором после яркого дневного света лишь с трудом угадывались очертания оборудования и стоящих на проложенных вдоль цеха рельсах, пребывающих на различных стадиях сборки вагонов и платформ. В цеху было безлюдно и тихо. Не трещала, сыпля слепящими голубыми искрами, электросварка, не лязгал металл; мощные электромоторы козловых кранов молчали, их подвижные кабины со свисающими снизу массивными крюками и магнитными захватами были одинаково сдвинуты вправо, к тянущейся под крышей металлической балюстраде. Все это была ширма, бутафория – правда, построенная на совесть, без дураков, с учетом всех тонкостей технологического процесса. Насколько мог судить Гриняк, полжизни проведший на территории вагоностроительного завода, здесь вполне можно было работать, строить и выпускать на линию подвижной состав железных дорог. Здешнее революционное правительство явно не поскупилось, вдохновенно ваяя эту декорацию. А вот трескотня по поводу создания новых рабочих мест столь же явно была всего лишь пропагандистской трескотней – дымовой завесой, призванной, как выразился велеречивый Липа, скрыть от человеческих глаз истинную суть этого любопытного, с какой стороны ни глянь, места.

Справа от въездных ворот обнаружилась стеклянная будка, у которой, держа наготове автомат, широко расставив ноги, торчал часовой в камуфляже и натянутом почти до бровей берете. Липа протянул ему пропуск, и часовой мучительно долго изучал его, придирчиво осматривая со всех сторон. Сердюк легонько толкнул Сумарокова локтем в ребра и взглядом указал куда-то вверх. Подняв глаза, Сумароков не сразу разглядел еще одного солдата, который, с удобством расположившись в кабине крановщика, держал их под прицелом ручного пулемета.

– Это ничего, – сказал он Сердюку, – это, брат, с непривычки всегда так. Не обращай внимания, пообвыкнут чуток, пооботрутся – глядишь, и успокоятся. А пока терпи, казак – атаманом будешь!

Томительная процедура изучения пропуска, наконец, завершилась. Джип тронулся и, прокатившись почти через весь цех, въехал на обнесенную легкими поручнями железную платформу. Рискуя вывалится за борт, Липа дотянулся до укрепленной на верхушке металлического столбика коробки пульта, ткнул пальцем в одну из двух кнопок, и платформа начала с негромким электрическим гудением опускаться вниз.

– Ишь ты, лифт, – с неодобрительной завистью проворчал Сердюк. – Как им, так пожалуйста, а как себе, так дудки!

– Наш-то завод когда строился, ты вспомни, – справедливости ради напомнил Сумароков.

– Да как он вспомнит, если его самого тогда еще и в проекте не было? – сказал с переднего сиденья Гриняк.

– В проекте не было – как это понять? – удивился Липа.

– Его падре и мадре тогда еще не познакомились, – объяснил Сумароков.

– Вернее, не родились, – уточнил Гриняк.

– Я понял, – заулыбался Липа. – Не было в проекте – это надо запомнить.

– Лучше запиши, – ворчливо посоветовал Сердюк и, оглянувшись через плечо, восхитился: – Гля, мужики, в натуре пишет!

– Саня, – негромко, не оборачиваясь, позвал с переднего сиденья Гриняк, – а, Саня! Скажи, ты серьезно намерен с ним подраться? Если нет, кончай цепляться, как репей к собачьему хвосту.

– Благодарю вас, сеньор Гриняк, – убирая в задний карман шортов блокнот с прикрепленной к нему витым шнурком маленькой шариковой ручкой, с чувством сказал Липа. – Это был мой вопрос, который я не мог задать. Потому что это не… эээ…

– Негостеприимно, – подсказал Сумароков.

– Да, так правильно – негостеприимно.

– Подумаешь, – смущенно проворчал Сердюк, – уже и обиделся. С тобой пошутили, а ты надулась… Можешь записать еще и это.

– Надулась? – мигом забыв о конфликте, заинтересовался Липа. – Почему?

Проигнорировав полученный от Сумарокова тычок локтем в ребра, непотопляемый Сердюк с охотой пустился в подробные разъяснения: какая ситуация подразумевается, кто надулся, каким образом и в результате чего надулся, и из чьих уст обычно звучит данная реплика. К счастью, несмотря на глубокие познания сеньора Умберто, языковой барьер был преодолен еще не до конца, и, пока Сердюк тщился подобрать соответствующие нормам литературного русского языка синонимы к словам и выражениям, которых не найдешь ни в одном словаре, грузовой лифт прибыл на нижний уровень и остановился. Соскучившийся водитель слишком резко тронул машину с места, Липе, чтобы не кувыркнуться через задний борт, пришлось в срочном порядке хвататься за что попало, и познавательная беседа прервалась на самом интересном месте, чему немало способствовал еще один, куда более увесистый и чувствительный, тычок, полученный Сердюком от политкорректного Сумарокова.

Джип покатился по длинному, плавно изгибающемуся коридору, выложенные кафелем стены и низкий бетонный потолок которого множили и усиливали тарахтение немолодого, порядком изношенного движка. Ехать пришлось минуты три или около того – пустяк, когда речь идет о скоростном шоссе или даже ухабистом российском проселке, но многовато по меркам закрытого помещения. По дороге то Сумароков, то Гриняк, повернув голову, поглядывали на Сердюка, но младший член экипажа сидел с невозмутимым видом и разглядывал пробегающие мимо скучные кафельные стены с таким вниманием, словно на них были нанесены видимые ему одному фрески. Наконец старшие перестали ждать от него очередной реплики и успокоились, сообразив, почему он молчит, и безмолвно отдав должное его осторожности: Липа, который, вне всякого сомнения, был не только гидом и переводчиком, мог дать таланту Сердюка свою собственную оценку, и оценка эта при определенных обстоятельствах обещала выйти боком всем троим.

Вообще, талант у Сердюка был не один. В сфере изящных искусств Саня Сердюк представлял собой ноль, да не простой, а абсолютный – тот самый, который, как нам известно из школьного курса физики, равен минус двумстам семидесяти градусам по шкале Цельсия. Рисовать он не умел и не пытался, и ценителем живописи был еще тем, не видя существенной разницы между полотнами признанных мастеров кисти и цветными иллюстрациями в книгах для детей дошкольного возраста. К изящной словесности, за исключением похабных анекдотов и побасенок аналогичного содержания, Сердюк не проявлял ни малейшего интереса, пел, как страдающий от сильной зубной боли медведь, а танцевал так, что ему хотелось незамедлительно оказать медицинскую помощь. Зато в технике он разбирался на каком-то подсознательном, инстинктивном, чуть ли не мистическом уровне, мог с любого разумного расстояния попасть окурком в мусорную урну, двести раз отжаться от пола на кулаках, ломал теми же кулаками доски и кирпичи, а главное, ориентировался в пространстве не хуже перелетной птицы, без карты, компаса и навигационных приборов, темной ночью, под проливным дождем и на совершенно незнакомой местности безошибочно отыскивая верную и притом самую короткую дорогу из точки А в точку Б.

Именно этот свой талант Сердюк в данный момент старательно скрывал от улыбчивого сеньора Умберто. В его действиях был резон: люди, которые так носятся со своей секретностью, вряд ли обрадовались бы, начни он принародно вслух перечислять расположенные на поверхности ориентиры, под которыми они проезжали. С учетом местных нравов и удаленности от мест, где авторитет России – не пустой звук, такая демонстрация способностей могла кончиться весьма и весьма скверно.

Подумав об этом, Алексей Ильич Гриняк неожиданно ощутил, как твердая тропинка железной логики, по которой он шагает, вдруг круто пошла под уклон и сделалась скользкой, как мартовский лед. Сознание неудержимо заскользило по ней вперед и вниз, к краю пропасти, на дне которой, как острые камни, его поджидали очень неприятные, но, увы, абсолютно логичные выводы. Гриняк попытался усилием воли остановить это скольжение, но было поздно: край пропасти мелькнул под ногами и остался позади, догадка сверкнула, как ударивший в глаза прощальный луч солнца, охваченный дурным предчувствием рассудок упал с высоты на твердые булыжники правды и разбился в лепешку – шмяк!

Эта катастрофа прошла незамеченной окружающими, и Алексей Ильич в интересах дела решил о ней промолчать. В любом случае, выбора у них уже не осталось. Думать надо было раньше – когда они приняли приглашение Горобца поработать с ним в Венесуэле, или, по крайности, когда Липа предложил осмотреть завод. На кой ляд он им сдался, этот завод, чего они тут не видели?!

А может, все и не так плохо, подумал Алексей Ильич. Что это я так распсиховался – голову, что ли, напекло? Чему быть, того не миновать, и мы еще поглядим, как оно все обернется, чья возьмет. Как там было у Высоцкого? «Из худших выбирались передряг…» В общем, еще не вечер.

Миновав массивные, как в противоатомном бункере, открытые ворота, джип вкатился в подземный цех. Здесь было намного оживленнее, чем наверху, но ожидаемого грохота, лязга и прочего производственного тарарама не наблюдалось и тут. На поблескивающих в свете мощных потолочных ламп рельсах стояла грузовая железнодорожная платформа, и смуглые плотники, оглушительно стуча молотками, обшивали брезентом установленный на ней каркас из толстых деревянных брусьев. Работа близилась к концу, разглядеть то, что находилось под брезентом (если там что-то находилось), не представлялось возможным, но гости из далекой России не особенно в этом нуждались. Картина была знакомая до боли, как будто сеньор Липа, используя какие-то сверхсекретные достижения местных ученых, доставил их подземным коридором прямо домой, в Челябинск, в один из подземных цехов родного Уральского вагоностроительного завода.

Они едва успели выбраться из машины, когда откуда-то появился деловитый и озабоченный Горобец. Он тоже выглядел точь-в-точь, как дома – в поношенном синем халате, из нагрудного кармашка которого торчал штангенциркуль, в мятых, вздувшихся пузырями на коленях брюках, в черном берете и косо сидящих на переносице очках в старомодной пластмассовой, под натуральный рог, оправе. Походка у него была летящая, как будто некто, притаившийся в темноте за кулисами, только что придал ему мощное начальное ускорение хорошим пинком в корму, а кончик носа, который он вечно теребил, когда о чем-нибудь глубоко задумывался, был испачкан черной графитовой смазкой.

– Ну, наконец-то! – со смесью облегчения и досады воскликнул он, по очереди пожимая соотечественникам руки. – Где вас носит? У нас все готово, ждем только вас, а вы… Вы что, вплавь сюда добирались?

Простодушный Сердюк открыл, было, рот, но Сумароков его опередил.

– Типа того, – сказал он, и Сердюк тихо поставил нижнюю челюсть на место.

– Чем займемся, Александр Андреевич? – спросил Гриняк, сделав вид, что не заметил пристального, оценивающего взгляда, брошенного на Сумарокова сеньором Умберто.

– Тем же, чем и всегда, – ответил Горобец. – Испытания, обкатка, демонстрационный показ… Плюс начальное обучение местных специалистов.

– Академия, академия, – толкнув локтем Сумарокова, тихонько сказал ему Сердюк. – Что я тебе говорил?

– Сейчас подпишете контракт, – продолжал Горобец, – а потом…

Договорить ему не дал какой-то смуглый черноволосый тип в промасленном рабочем комбинезоне, который, подойдя со спины и дернув Горобца за рукав халата, что-то горячо и быстро затараторил по-испански. Горобец немного послушал, а затем, сделав нетерпеливый жест, длинно и резко ответил на том же языке.

– Ого, – уважительно сказал Сумароков, когда тип в комбинезоне ушел, – да ты, оказывается, полиглот! Вот не знал…

– Посидишь тут с мое, сам полиглотом станешь, – пообещал Горобец. – Ну что, айда в мой кабинет, или сперва глянете?..

Он указал глазами на затянутую брезентом платформу посреди цеха.

– А чего на него глядеть? – пожал широкими плечами Сердюк. – Что я, Т-72 не видел?

– Т-34, – иронически уточнил Сумароков. – А можно?

Он обращался к Горобцу, но смотрел при этом на сеньора Умберто.

– Нужно, – снова расплывшись в своей фирменной белозубой и черноусой улыбке, ответил Липа. – Вы будете работать именно с этим… эээ… агрегатом, так почему бы не свести первое знакомство прямо сейчас – как у вас говорят, не откладывая в длинный ящик?

– В долгий ящик, – рассеянно поправил Сумароков и первым двинулся к платформе.

Он приблизился к ней, отодвинул смуглолицего плотника, уже готового приколотить последний незакрепленный угол брезента, и, приподняв ткань, заглянул внутрь. Присоединившийся к нему Сердюк длинно присвистнул и озадаченно поскреб пятерней коротко остриженный затылок. Гриняк подошел к платформе последним – он никуда не торопился, потому что уже догадывался, что увидит под брезентом.

Некоторое время они молча стояли рядом и смотрели в треугольную дыру, в глубине которой, таинственно поблескивая, выступали из сумрака знакомые, как лицо любимого человека, очертания.

– Да, – первым нарушил молчание Сумароков, – это, блин, агрегат.

– Т-34, – хмыкнул Сердюк и обернулся к стоящему сзади Горобцу. – Андреич, признайся по старой дружбе: как ты ухитрился протащить через таможню техническую документацию – в заднем проходе? Снимаю шляпу перед твоим мужеством: это ж столько томов! Как ты только их туда запихнул? Слыхал я про разных шпионов, но чтобы венесуэльский, да где – у нас, на Уралвагоне, – это, Андреич, что-то новенькое, это ты отжег так отжег…

– Не горячитесь, Алехандро, – вступился за Горобца неслышно подошедший откуда-то сбоку Липа. – Вы неверно оцениваете ситуацию…

– Да ну?!

– Вот именно. Этот проект осуществлен в рамках договора, заключенного на высоком государственном уровне. Смею вас уверить, что данный документ скреплен подписями официальных лиц, уполномоченных на это высшим руководством России. Так что вы совершенно правы: венесуэльский шпион на Урале – явление, до сих пор никем не зафиксированное и вряд ли возможное.

– Охренеть можно, – потерянно пробормотал Сердюк.

Липа не стал уточнять, что означает незнакомое слово – то ли был в курсе, то ли догадался о его значении по интонации и не счел необходимым засорять свой русскоязычный лексикон.

– Насколько я понимаю, к испытаниям все готово, – продолжал он, – и к ним можно приступить в любое время. Сейчас вы ознакомитесь с условиями контракта и, полагаю, охотно его подпишете, поскольку условия эти, поверьте, очень для вас выгодные. После этого вас доставят в район проведения испытаний для предварительного ознакомления с местностью…

– Когда начнем? – спросил Горобец.

– Терпение, сеньор Алехандро. Я понимаю, что вам хочется продолжить работу, и приношу извинения за очередную маленькую задержку. Генерал Моралес хотел лично присутствовать при испытаниях и настоятельно просил отложить начало до его возвращения из Колумбии. Он отправился туда ненадолго, чтобы уладить один небольшой деловой вопрос, и должен вернуться не позднее завтрашнего вечера. Вы ведь сможете потерпеть еще сутки, верно?

– Генерал Моралес? – переспросил Горобец. – Просил? Н-да… Подозреваю, что сеньор Алонзо не привык, чтобы ему отказывали в его просьбах…

Сумароков рассеянно отпустил край брезента, и тот беззвучно упал, скрыв то, что стояло на платформе, надежно закрепленное вбитыми между катками и приколоченными к настилу деревянными клиньями. Застоявшийся, как жеребец в стойле, смуглый черноволосый плотник, деликатно отодвинув Сумарокова плечом, протиснулся между ним и платформой и стал сноровисто пришивать брезент к каркасу при помощи мощного пневматического степлера. Под шипение сжатого воздуха и резкие щелчки впивающихся в древесину стальных скоб они отошли в сторонку, чтобы не мешать работе, и остановились.

– Охренеть можно, – повторил Сердюк. – Чего они там, в своей Москве, нанюхались?

– Я давно заметил, – поддержал его Сумароков, – что мир сошел с ума.

– Начальству виднее, – как обычно, подвел черту под обсуждением рассудительный Гриняк.

Утверждение было столь же бесспорное, сколь и бессмысленное, но ничего более содержательного Алексей Ильич не придумал – старался, но не смог, уж очень сильно был растерян и выбит увиденным из колеи.

Глава 8

Несмотря на солидные размеры, Букараманга оправдала худшие ожидания Игоря Вадимовича, оказавшись именно такой, какой он ее себе представлял по снятым в Голливуде приключенческим фильмам, действие которых происходит на территории Колумбии, – перенаселенной захолустной дырой, где национальный испано-индейский колорит в равных пропорциях смешался с худшими проявлениями современной западной цивилизации. В Керчи, когда он оттуда уезжал, было плюс двенадцать, в Симферополе – четырнадцать, а здесь, как и в столичной Боготе, столбик термометра показывал без малого тридцать градусов в тени – понятно, что не мороза. Зиму Игорь Чернышев никогда особенно не любил, а нынешняя и вовсе успела ему осточертеть, но к такой резкой смене времен года он, как выяснилось, был не готов. Дело усугублялось особенностями местного климата: за городом было не продохнуть от густых влажных испарений тропического леса, а в городе к ним добавлялся не менее густой смог, извергаемый выхлопными трубами бесчисленных автомобилей, мотоциклов и мопедов, владельцы которых никогда не слышали о европейских стандартах, ограничивающих выброс вредных веществ в атмосферу.

Автостанция, по счастью, располагалась в двух шагах от центральной площади – карту покупать не пришлось, хватило языка, которым Игорь Вадимович недурно владел благодаря опыту работы в Латинской Америке. По пути туда в глаза ему бросилась вывеска скобяной лавки. Повинуясь внезапному порыву, Чернышев вошел и некоторое время разглядывал разложенные в стеклянной витрине револьверы и пистолеты всех мыслимых марок, форм, цветов, размеров и калибров. Толстый хозяин лавки, по виду – чистокровный индеец, осведомился, остановил ли сеньор на чем-нибудь свой выбор. Чернышев указал на приглянувшийся револьвер – тупоносый компактный «харрингтон-ричардсон», сверкающий серебряным блеском отполированной нержавеющей стали.

– Отличный ствол, – одобрил его выбор хозяин. – Модель девятьсот. Недорогой, легкий, удобен для скрытого ношения, безотказный, а главное, многозарядный – обратите внимание, барабан рассчитан на целых девять патронов, что дает преимущество в перестрелке – преимущество, осмелюсь заметить, могущее спасти вам жизнь. У сеньора есть лицензия на право ношения оружия?

– У сеньора нет лицензии, – честно ответил Игорь Вадимович.

– Тогда это будет стоить немного дороже, – просто и буднично сообщил толстяк. – Надеюсь, наличные у сеньора имеются?

Наличные у сеньора имелись, и через две минуты он покинул лавку, чувствуя, как правый карман пиджака тяжело оттягивает заряженный револьвер, а левый – пригоршня высыпанных из коробки патронов двадцать второго калибра. Солидная тяжесть оружия успокаивала, внушая уверенность в себе, которая была Игорю Вадимовичу жизненно необходима. Каждый дипломат – немножечко шпион, но вот именно и только немножечко. Игорь Чернышев никогда не считал себя классическим авантюристом, искателем приключений, и это едва начавшееся турне по экзотическим местам с подложным паспортом в одном кармане и купленным из-под полы дешевым револьвером в другом уже успело надоесть ему хуже русской зимы. Он не привык и не хотел привыкать к жизни бродяги, все имущество которого помещается в небольшой дорожной сумке, и мечтал, чтобы все это поскорее кончилось.

Генерал Моралес, как и обещал, дожидался его на открытой веранде расположенного на центральной площади кафе. На площади присутствовало все, чему полагается быть в таких местах: католический храм, старинное здание ратуши с неработающими курантами, банк, торговые ряды, а также булыжная мостовая, по которой, лениво увертываясь от человеческих ног, собачьих лап и колес велосипедов, с утробным курлыканьем бродили сексуально озабоченные голуби. В голубовато-сиреневой дымке на горизонте, напоминая далекий облачный фронт, маячили снеговые вершины гор, влажный тропический зной ощутимо давил сверху, как пропитанный кипятком ватный компресс весом в несколько десятков тонн. Обвисшие мясистые листья каких-то незнакомых Игорю Вадимовичу деревьев безжизненно обвисли в полном безветрии, напоминая китайскую подделку из дешевого, пропитанного формальдегидами пластика; посреди площади была разбита клумба, в центре которой стоял на гранитном постаменте памятник какому-то бородатому гражданину в ботфортах, легкой испанской кирасе и с широкой длинной шпагой в руке. Поза у гражданина была горделивая, вид воинственный, и буйно разросшиеся на клумбе вокруг памятника ярко-красные цветы издалека смахивали на груду кровавого мясного фарша, в который означенный hombre изрубил своих многочисленных оппонентов.

Моралес сидел на виду, у самых перил, ограждавших накрытую полосатым парусиновым тентом веранду. В своей белой пиджачной паре, шляпе того же цвета и кремовых туфлях он выглядел настоящим аристократом, потомком старинного испанского рода, ведущего свою историю от первых конкистадоров, ступивших на здешние девственные берега. Игорь Вадимович не занимался изучением генеалогического древа этого лощеного латиноамериканского упыря, да это и не имело особенного значения: в конце концов, если вспомнить историю, конкистадоры тоже были вурдалаки хоть куда, едва ли не хлеще эсэсовцев.

Генерал с праздным и безмятежным видом делил свое внимание между газетой, чашечкой кофе и сигарой. Стараясь не попадаться ему на глаза, Игорь Вадимович сделал пару кругов по площади. Засады он не заметил; это вовсе не означало, что ее действительно нет, но, с другой стороны, осторожничать нужно было раньше. Какие-то деньги у него при себе имелись, но надолго ли их хватит? Он не затем пересек океан, оставив позади полмира, чтобы в решающий момент струсить, испугавшись рожденных собственным воображением химер, и с паническими воплями убежать в джунгли – налаживать дипломатические отношения между враждующими стаями мартышек, питаясь личинками и ягодами.

Он подошел к Моралесу со спины и, в последний раз окинув настороженным взглядом млеющую в лучах жаркого послеполуденного солнца площадь, поднялся по ступенькам веранды. Сеньор Алонзо сделал микроскопический глоток из чашки, затянулся сигарой, неторопливо сложил и отложил в сторону газету и, не поворачивая головы, сказал:

– Наконец-то вы решились. Садитесь, амиго, освежитесь чашечкой кофе перед дальней дорогой. Настоятельно рекомендую, кофе здесь просто отменный. Садитесь, садитесь! Хватит будоражить общественность. Я собственными ушами слышал, как хозяин заведения и официантка бились об заклад по поводу вашей персоны. Хозяин уверен, что вы замыслили ограбление банка, а официантка считает, что вы – маньяк, выбирающий очередную жертву. Впрочем, это дело вкуса. Если хотите, можете обойти площадь по периметру еще несколько раз.

Пока словоохотливый сеньор генерал произносил свою ироническую речь, Чернышев успел обойти столик и сесть, поставив на свободный стул дорожную сумку и положив поверх нее зимнюю куртку, от которой по непонятной ему самому причине до сих пор не удосужился избавиться.

– Как добрались? – поинтересовался Моралес. – Сеньора, чашечку кофе для моего друга!

– Я хотел бы получить свои деньги, – сказал Чернышев.

Моралес сделал движение ногой. Из-под стола послышался характерный звук, какой получается, когда по шероховатой поверхности двигают что-то тяжелое, и, опустив глаза, Игорь Вадимович увидел у своих ног вместительный кожаный саквояж. Наклонившись, он расстегнул латунный замочек. Саквояж распахнулся, явив его завороженному взору ряды аккуратно уложенных обандероленных пачек, с каждой из которых на Игоря Вадимовича, чопорно поджав губы, смотрел президент Франклин. Чернышев наугад взял в руки одну из них и, не вынимая из-под скатерти, провел большим пальцем по срезу. Его опасения оказались напрасными: никакой резаной бумагой тут и не пахло.

Он успел положить пачку на место и застегнуть саквояж раньше, чем подоспела немолодая и некрасивая официантка с заказанной Моралесом чашечкой кофе.

– Грасиас, сеньора, – вежливо поблагодарил Игорь Вадимович и ногой задвинул саквояж под свой стул.

– Полагаю, деньги будет небесполезно проверить и пересчитать, – сказал Моралес. – Лучше сделать это в моей машине, вдали от посторонних глаз. Одну секунду, амиго, – быстро добавил он, предупредив готовую сорваться с губ собеседника реплику. – Выслушайте меня, прошу вас. Эти деньги ваши, вы их хозяин – так же, как и своей судьбы. Решать вам, и я ни на чем не стану настаивать. Но написанное на вашем лице желание как можно скорее расстаться со мной и удалиться в направлении бразильской границы мне, лично, кажется не совсем разумным. Вы ведь работали в Латинской Америке и сами прекрасно знаете, что в одиночку путешествовать по здешним местам с набитым долларами саквояжем в руке, мягко говоря, небезопасно. При всем уважении к вам, вы сотрудник дипломатического корпуса, а не коммандо, и такая прогулка неизбежно кончится для вас весьма плачевно. Откровенно говоря, я сомневаюсь, что вы со своим багажом доберетесь живым хотя бы до автобусной станции, не говоря уже о Боготе или более отдаленных местах. Согласитесь, то, что вам удалось живым покинуть Россию, уже сродни чуду. А чудеса – не настолько распространенное явление, чтобы строить свои планы в расчете на него. Советую довериться мне. Хотя, повторяю, решение остается за вами.

Игорь Вадимович пригубил кофе. Моралес не соврал: кофе и впрямь был отменный.

– Ценю ваше доброе отношение к моей скромной персоне, генерал, – сказал Чернышев. – И, рискуя злоупотребить им, прямо скажу, что мне больше всего не нравится в этой ситуации.

– Что же это, амиго? – с искренней заинтересованностью подался вперед Моралес.

– Ваша осведомленность. Вы не задаете вопросов, зато так и сыплете добрыми советами, как будто я уже подробно рассказал вам о своих злоключениях и попросил помощи. Вы сказали: чудо, что мне удалось покинуть Россию живым. Вот я и спрашиваю: с чего вы это взяли?

Моралес улыбнулся и затянулся сигарой.

– Если верить сэру Чарльзу Дарвину, все мы произошли от обезьян, – сообщил он. – И, что бы вы ни думали обо мне и моем народе, мы ушли от своих волосатых предков не менее далеко, чем вы. Да и обезьяны, от которых мы произошли, вряд ли были намного глупее тех, от которых ведете свой род вы, Игорь. Я умею пользоваться интернетом, амиго, и, зная кое-что обо мне, вы не должны удивляться тому, что я внимательно слежу за новостями из России. Сеньор Зарецкий, сеньор Кравцов, сеньор Ромашин… Кажется, я перечислил всех, верно?

– И даже в хронологическом порядке, – кивнул Чернышев.

– Для человека неосведомленного это просто три взятых наугад фамилии из длинного списка жертв несчастных случаев, – продолжал Моралес. – Но мы-то с вами знаем, что это не так. И мы по отдельности, независимо друг от друга, пришли к одному и тому же выводу, поняв, кто должен стать следующим в этом списке. После известия о гибели сеньора Ромашина в автомобильной катастрофе я ждал одного из двух: вашего звонка или сообщения о несчастном случае, жертвой которого стали вы, амиго. Человеческая алчность не знает границ, и кое-кто, по всей видимости, решил, что даже те мизерные крохи, которые перепали вам и вашим компадрес от этой сделки, пригодятся ему больше, чем вам.

Чернышев украдкой потрогал ногой стоящий под стулом саквояж. Мизерные крохи, подумал он. Вот суки! И ведь ничего не возразишь: крохи и есть…

– Вы имеете полное право мне не доверять, – говорил Моралес, не забывая обмакивать губы в кофейную чашку и затягиваться сигарой. – Я, в отличие от вас, не получил ни крошки этого пирога – это в будущем, до которого еще надо дожить. Проект, осуществлению которого способствовали вы и ваши, увы, покойные коллеги, начнет приносить прибыль не сегодня и не завтра, а деньги нужны всем – причем, как правило, не в отдаленном будущем, а сейчас, прямо сию минуту. Не стану скрывать, я тоже люблю эти хрустящие бумажки, но здесь, у нас, еще сохранились люди, не забывшие, что такое честь. Перед вами один из них, амиго. И, если вам этого мало, подумайте сами: если бы я хотел вас обобрать, мне было достаточно просто не ответить на ваш звонок, предоставив вас судьбе, или прислать сюда кого-нибудь, кто лучше меня управляется с оружием.

– Звучит убедительно, – слегка покривив душой, сказал Игорь Вадимович. – И что же вы предлагаете?

– Допивайте кофе, и поедем, – просто ответил Моралес. – Детали обговорим по дороге.

– Имейте в виду, я вооружен, – решительно отодвинув чашку, предупредил Чернышев.

– Я заметил, – с улыбкой сказал Моралес и, сунув в зубы окурок сигары, поднялся из-за стола.

* * *

Зима, от которой так ловко и изобретательно сбежал Игорь Вадимович Чернышев, даже не думала сдавать свои позиции, через плечо пренебрежительно поплевывая на календари. Температура воздуха оставалась минусовой даже днем, при ярком солнечном свете, а по ночам становилось по-настоящему холодно. Синоптики пугали новым похолоданием и очередным циклоном, движущимся из Европы, с абсолютно неуместной уверенностью заявляя, что наступления настоящей весны не следует ждать раньше апреля.

В спор с синоптиками неожиданно вступил шаман, о чем широкой зрительской аудитории не замедлил сообщить один из специализирующихся на мистике, паранормальных явлениях и прочей астрально-уфологической байде телеканалов. Шаман по имени Александр Потапенко прямо перед телекамерой провел ритуал общения с духами, во время которого просил их ускорить приход тепла. В заснеженной березовой роще, подозрительно смахивающей на городской парк, был разведен ритуальный костер, в который шаман торжественно положил подношение духам – пару кусочков магазинного печенья «Аленка». Печенья было маловато, зато запить его духи могли на выбор – чаем, молоком или водкой, которой предусмотрительный шаман запас целых две бутылки. Это выглядело вполне логично: духи, хоть и существа бестелесные, обитают на территории Российской Федерации, а значит, должны уважать обычаи и традиции страны проживания. Закуска градус крадет, гласит народная мудрость; судя по дальнейшему развитию сюжета, духи целиком и полностью разделяли это мнение.

Сопровождая каждое свое действие пространными комментариями на камеру, шаман Александр Потапенко прикурил от ритуального костра ритуальную трубку и сделал три ритуальные затяжки. Первую затяжку он выдохнул вверх, дав глотнуть табачного дыма духам воздуха; вторую выдул прямо перед собой, адресовав духам деревьев, травы, камней и прочих объектов, расположенных на поверхности земли – духам местности, как он выразился, – а третью послал себе под ноги, духам подземного царства. После чего заверил съемочную группу и телезрителей в том, что духи услышали его просьбу и твердо пообещали, что, вопреки прогнозам синоптиков, тепло наступит не позднее, чем через десять дней.

Случайно просмотревший этот сюжет Глеб Сиверов так смеялся, что едва не сверзился с дивана. Московский шаман с украинской фамилией ничем не рисковал, делая свое смелое заявление: на дворе стояло двадцать первое марта.

На дворе стояло двадцать первое марта – день похорон заместителя министра коммунального хозяйства Москвы Вячеслава Эдуардовича Ромашина. В отличие от первых двух жертв Слепого – Кравцова и Зарецкого, – которых, как дрова, сожгли в газовой печи крематория, господина Ромашина зарыли в мерзлую землю Новодевичьего кладбища, и можно было не сомневаться, что кто-то из столичных скульпторов в ближайшее время получит выгодный заказ на создание надгробного монумента. Их похоронили в разное время, в разных местах и при более или менее массовом стечении разного, не знакомого между собой народа. Тем не менее, Глеб был уверен, что между этими тремя людьми должна существовать еще какая-то связь помимо той, которую установил он сам, одного за другим аккуратно отправив их на покой вперед ногами.

Укрепленный за окошком спиртовой термометр показывал минус восемь. В рано наступившей темноте опять беззвучно сыпался мелкий кристаллический снег, неторопливо скрывая отпечатавшиеся на свежей пороше следы человеческих ног и обутых в зимнюю резину колес. Вымыв и составив в сушилку немногочисленную посуду, оставшуюся после одинокого холостяцкого ужина, Глеб выключил телевизор, который включил и настроил на фонтанирующий отборным бредом канал специально, чтобы хоть ненадолго отвлечься от своих раздумий. Его превосходительство хранил молчание, новых заданий не поступало, но поверить, что это уже конец кажущегося бессмысленным кровавого марафона, было нелегко.

Когда голос зачитывающей астрологический прогноз на завтра худощавой миловидной шатенки умолк на полуслове, на Глеба со всех сторон навалилась тишина пустой квартиры. Он множество раз ночевал один – в разных местах, с разным уровнем комфорта, в том числе и при полном отсутствии такового, – не испытывая ни моральных, ни стоящих упоминания физических неудобств. Но здесь, где каждый предмет напоминал о жене, одиночество было тягостным и странным, вызывая ощущение, похожее на то, которое должен испытывать человек, улегшийся спать абсолютно здоровым, а наутро обнаруживший, что у него недостает одной ноги.

Ничего страшного, разумеется, не случилось. В этот вечер одна из подруг Ирины отмечала день рождения; мужчин решили не приглашать, затеяв девичник с посиделками до утра в ночном клубе. Глеб не знал, как отнеслись к этому другие мужья, но сам он испытал сложное тройственное чувство облегчения, радости и огорчения. Облегчение было вызвано тем, что отпала не особо радужная перспектива торчать всю ночь в клубе в компании подвыпивших полузнакомых и совершенно незнакомых дамочек не первой молодости, под оглушительный какофонический грохот так называемой современной музыки развлекая их анекдотами и потакая многочисленным капризам. Оставшись один, он мог спокойно, ни от кого не прячась и не испытывая неловкости, заняться своими делами или просто хорошенько подумать, не отвлекаясь на разговоры с Ириной, и это радовало. И в то же время было невозможно не огорчиться, узнав, что один из очень немногих, в сущности, вечеров, которые они с женой могли целиком посвятить друг другу, пропал из-за какого-то дурацкого дня рождения.

Чтобы не лишать себя удовольствия и не вызвать нареканий со стороны Ирины, которая не любила, когда он дымил в комнатах, Глеб перетащил ноутбук на кухню. Здесь он с удобством расположился за обеденным столом, погасив верхний свет и оставив включенной только подсветку рабочей поверхности, поставил справа от себя пепельницу, слева положил пачку сигарет и зажигалку, после чего, убедившись, что все готово, включил питание.

Пока ноутбук загружался, негромко попискивая и урча электронными потрохами, Глеб зажег сигарету. В сущности, то, чем он в данный момент занимался, было не нужно никому, кроме него самого да еще, может быть, Федора Филипповича. Дело, хорошее оно или плохое, сделано, следы заметены, ожидаемых осложнений так и не последовало; работа выполнена без сучка и задоринки, итоги, судя по затянувшемуся молчанию генерала, подведены, гонорар выплачен, и к чему теперь раскапывать смрадные помойки, оставленные после себя безвременно ушедшими из жизни чинушами? О мертвых или хорошо, или ничего; правда, жили они не в вакууме, и тот, кто их заказал, по-прежнему вызывал у Глеба серьезные опасения, как оставшийся в тылу победно наступающей армии вооруженный до зубов гарнизон противника – того и гляди, ударит в спину, да так, что костей не соберешь.

Он, как и прежде, оставался при своем мнении по поводу того, что могло связывать троих работавших в различных областях и, казалось бы, не имевших никаких точек соприкосновения чиновников. Взяточничество и казнокрадство – разумеется, это, а что же еще?

Коррупция не нравится лишь тем, кто в ней не участвует, не получает от нее личной выгоды, а значит, не имеет в обществе никакого веса и ничего не может с ней поделать. А если о необходимости борьбы с коррупцией заговаривает высокопоставленный госслужащий, это означает одно из двух: он или наивный романтик, чудак не от мира сего, которому нечего делать во властных структурах, или прожженный хапуга, заигрывающий с общественным мнением с одной-единственной целью – подгрести под себя все и ни с кем не делиться. Неподкупный чиновник – фигура столь же мифическая и трудно совместимая с реалиями повседневной жизни, как человек, которому не в чем покаяться на исповеди. В конце-то концов, работа чиновника не самая приятная и легкая на свете, и кто станет ею заниматься, если не планирует принимать подношения и грести откаты?

Говорят, в Сингапуре коррупцию победили, назначив государственным служащим фантастически высокие оклады и введя суровые, по-настоящему жесткие наказания за мздоимство. Что ж, в добрый час! Восток – дело тонкое. На Востоке ворам отрубали руки, но нынче не средние века, да и вряд ли эта мера была бы эффективной у нас, в России. Русский чиновник, даже оставшись без обеих рук, будет красть культями, ногами и зубами; кроме того, чтобы доить госбюджет, руки, по большому счету, и не нужны. Ну, разве только затем, чтобы держать телефонную трубку и подписывать бумаги…

Когда Глеб во время последней встречи с Федором Филипповичем развил перед ним эту мысль, генерал только пожал плечами. «Веревка – вервие простое», – сказал он, и Глебу было нечего возразить: он и сам понимал, что в его рассуждениях нет ничего нового и оригинального. Небо голубое, трава зеленая, а вода мокрая; подброшенный камень падает вниз, огонь жжется, чиновник берет взятки. Рыба ищет, где глубже, человек – где лучше; словом, веревка – вервие простое, и больше ничего.

Слово «коррупция» объясняло все и ничего. С таким же успехом причиной гибели человека, упавшего с крыши высотного здания, можно назвать закон всемирного тяготения, основным проявлением которого является земная гравитация. Упал и разбился, да; а вы чего ожидали – что он воспарит к облакам? Гравитация одинаково действует на все материальные тела, и практически все чиновники в той или иной мере подвержены коррупции. Закон всемирного тяготения объясняет, почему сорвавшийся с крыши человек полетел не вверх, а вниз, но не отвечает на вопрос, каким образом он очутился на крыше и по какой причине спикировал оттуда по воздуху, вместо того чтобы спокойно, как все нормальные люди, спуститься по лестнице. Тысячи людей ежедневно берут взятки, при этом оставаясь живыми, здоровыми и очень довольными существующим положением вещей. И, чтобы трое из этой огромной армии мздоимцев и казнокрадов практически одновременно подверглись физическому устранению, их должно было объединять какое-то общее дело, общий секрет – вероятнее всего, неприглядный, дурно пахнущий и достаточно серьезный, чтобы послужить поводом для принятия таких крутых мер.

Если они крупно проворовались и их решили наказать, это одно. Но то, что с ними сделали, мало напоминало наказание. Когда коррупция начинает напоказ бороться сама с собой, громкие разоблачения и судебные процессы следуют друг за другом непрерывной чередой. Их фигуранты чаще всего отделываются легким испугом и минимальными сроками, но об этом широкую общественность, как правило, уже не информируют. А когда коррупционеров тихо шлепают, старательно делая вид, что ничего не происходит, это не борьба с коррупцией, а обычная криминальная разборка, поножовщина над кучей краденого барахла, которое господа разбойнички не сумели или не захотели правильно поделить между собой.

А может быть, я не прав, подумал Глеб, уже в который раз вбивая в командную строку поисковика фамилию одной из своих последних жертв. Может быть, я возвожу напраслину на покойников, которых своими руками отправил на тот свет. Может быть, их убили не за то, что они что-то украли, а как раз наоборот, за то, что не захотели красть сами и мешали это сделать другим.

Глеб печально улыбнулся, поймав себя на том, что, дожив до своих лет и став тем, кем стал, все еще продолжает время от времени сочинять сказки, в которые самому хотелось бы поверить.

Он еще раз пробежал глазами некролог, в котором перечислялись заслуги перед обществом похороненного нынче в полдень замминистра коммунального хозяйства Москвы Ромашина. Трудовой путь Вячеслава Эдуардовича, как и послужной список любого достигшего мало-мальски значимых карьерных высот управленца, был в меру извилистым. Молодого, энергичного руководителя беспорядочно носило по городам и весям, из одной отрасли народного хозяйства в другую; оставленный им в экономике страны петляющий след служил очередным подтверждением старого, советских времен, постулата: чтобы руководить, нужны организаторские способности, а без знания тонкостей технологического процесса вполне можно обойтись – для того и существуют специалисты. Перечисление должностей, которые занимал покойный, а также предприятий и населенных пунктов, которые осчастливил своим присутствием, как и следовало ожидать, ничего не дало Глебу.

А впрочем, пардон. Так ли уж и ничего?

Глеб торопливо пролистал пространный текст, отыскивая строчку, которая занозой засела в памяти. Ага, вот оно! С августа две тысячи девятого по февраль две тысячи двенадцатого – представитель заказчика на производственном объединении «Уральский вагоностроительный завод», под наблюдением и при непосредственном участии которого выполнялся ряд важных заказов Министерства обороны.

Сиверов хмыкнул. Ему подумалось, что времена нынче уже не те, что при Союзе. Завеса секретности, которой в ту пору так и норовили затянуть все подряд, заметно поредела, и теперь любой школьник, которому это интересно, знает, что на Уралвагонзаводе делают не только вагоны, как и на Владимирском тракторном – не одни лишь слабосильные тарахтелки «Владимирец».

Ну и что, собственно?

Глеб догадывался, что. Уральский вагоностроительный с его основной продукцией, ради которой, скорее всего, и был когда-то построен, просто всколыхнул воспоминания о делах не столь давно минувших дней. Перед глазами, как наяву, встала громоздкая угловатая туша вмерзшего в обледеневший мартовский снег «королевского тигра» с покосившейся башней и бессильно поникшим стволом в бахроме длинных мутноватых сосулек. «И танк в сугробе, как в болоте, и бьют снаряды по броне…» Это было совсем недавно, в конце прошлой осени. Впечатленный тогдашними событиями, Глеб, что называется, оставался в теме, и проскочившее в некрологе упоминание об Уральском вагоностроительном заводе породило ассоциацию с устроенной на закрытом танковом полигоне военно-исторической мясорубкой.

Но, возможно, дело было не только в воспоминаниях. «Коммунальников начальник и мочалок командир» в недалеком прошлом работал представителем Минобороны на Уралвагонзаводе, а это был уже совсем другой коленкор. Если раньше Глеб никак не мог взять в толк, какая связь может существовать между министерством строительства, Минтяжпромом и коммунальным хозяйством Москвы, то теперь у него в мозгу само собой выстроилось что-то вроде простой логической цепочки. Строительство, машиностроение и Уралвагон недурно сочетались друг с другом, наводя на кое-какие мысли.

Осененный новой идеей, которая, как он сразу же сообразил, все время, оставаясь незамеченной, лежала на поверхности, Глеб закрыл некролог и ввел в поисковик все три фамилии разом: Зарецкий, Кравцов, Ромашин.

– Давай, давай, – сказал он тихонько похрюкивающему винчестером ноутбуку.

И ноутбук дал – правда, довольно сдержанно, выбросив на экран всего одну ссылку. Глеб щелкнул кнопкой мыши, прочел датированную позапрошлым годом коротенькую заметку, присвистнул и торопливо закурил новую сигарету.

– Вот вы и попались, голубчики, – сказал он. – Интересно, что же такого вы там намутили?

Перечитав заметку еще дважды, он с трудом поборол желание сразу же позвонить его превосходительству и поделиться своим открытием. Было уже довольно поздно, да и с открытием он разобрался еще далеко не до конца. Докурив сигарету, Сиверов вернулся на главную страницу и ввел в командную строку всего одно слово: «танк».

Часы в правом нижнем углу экрана показывали двадцать два сорок пять – то есть четырнадцать сорок пять по времени Санта-Фе-де-Богота. В ту самую минуту, когда Глеб Сиверов в своей московской квартире, рассеянно почесывая щеку, решал, по какой из многочисленных появившихся на экране ссылок ему пойти, в окрестностях колумбийской Букараманги генерал Алонзо Моралес, у которого все уже было решено, свернул на обочину узкой горной дороги и остановил машину.

Глава 9

Спустившись с веранды кафе, Игорь Вадимович с огромным удовольствием затолкал в стоящую у крыльца мусорную урну свою зимнюю куртку. Он буквально обливался потом, остро завидуя генералу, который, несмотря на липкую, влажную жару, ни капельки не вспотел и, вообще, выглядел как огурчик. Машина, на которой его болтливое превосходительство проделал неблизкий путь из Каракаса, оказалась мощным, от колесных арок до крыши забрызганным грязью японским полноприводным пикапом. Действуя по принципу «доверяй, но проверяй», Чернышев поставил саквояж на заднее сиденье и сам забрался туда же. Это было немножко невежливо, поскольку автоматически низводило генерала до роли таксиста, зато гарантировало Игоря Вадимовича от нападения с его стороны.

– Только не стреляйте мне в затылок, – с улыбкой попросил Моралес, верно оценивший его маневр. – Или сделайте это прямо сейчас, пока мы не выехали за город. Там, на горных дорогах, внезапная смерть водителя служит почти стопроцентной гарантией гибели пассажира.

– Если угодно, я могу пересесть, – буркнул пристыженный Чернышев.

– Полноте, какое это имеет значение! Я просто пошутил, а сзади вам будет не только спокойнее, но и просторнее. Вы наверняка устали, так что можете прилечь. В конце концов, так удобнее и для меня. Сладко спящий пассажир на соседнем сиденье действует, как снотворное, а тот, кто уснул за рулем на здешних так называемых дорогах, рискует проснуться уже на том свете.

– Ну, это везде так, – сказал Чернышев. – Разница только в мелких подробностях. На немецком автобане или Московской кольцевой это будет лобовое столкновение, а здесь – падение в пропасть. Дороги разные, а пункт назначения один – могила… Послушайте, а куда, если не секрет, вы меня везете?

За тонированным окном россыпью разбросанных по крутому склону справа от дороги черепичных крыш промелькнули последние дома пригорода, и шоссе сразу обступила непролазная сельва. Перед самой машиной над дорогой с пронзительными криками пролетела стайка каких-то ярких птиц; навстречу, заставив Моралеса прижать пикап к обрывающейся в глубокое ущелье узкой обочине, продребезжал размалеванный, как эти птицы, дочерна набитый людьми, навьюченный сваленными в багажнике на крыше пожитками рейсовый автобус. Слева от шоссе курчавой от буйной тропической зелени стеной уходил, казалось, прямо в небо крутой склон горы; точно такой же склон справа не менее круто спускался на дно ущелья, по которому, поблескивая серебристой змейкой, текла река с женским именем Магдалена.

– К одному старому знакомому, – помолчав, будто в раздумье, ответил Моралес. – Он мой приятель и вечный должник, а по совместительству – глава одного из здешних наркокартелей. У него прекрасный дом и отличная охрана, и под его защитой вы будете в полной безопасности.

Машина бодро барабанила колесами по многочисленным неровностям извилистой горной дороги, с плеском разбрызгивая оставленные недавним проливным дождем мутные лужи. Следуя изгибам дороги, количество и крутизна которых придавали ей ярко выраженное сходство с издыхающей в страшных корчах змеей, палящее солнце сложно маневрировало по небосклону, заглядывая то в одно, то в другое окошко и постепенно превращая салон в подобие раскаленной духовки. После крепкого колумбийского кофе и множества выкуренных натощак термоядерных кубинских сигарет во рту было сухо и горько. Игорь Вадимович вскрыл предусмотрительно купленную перед уходом из кафе бутылку минеральной воды и разом отпил почти половину. Вода мгновенно выступила потом по всему телу, не принеся ощутимого облегчения.

– Отдых на свежем воздухе вам не повредит, – говорил Моралес. – Полный покой, экологически чистая пища и приятный собеседник в лице радушного хозяина – это как раз то, в чем вы в данный момент остро нуждаетесь. А главное, что там вас никто не найдет.

– Такой отдых больше напоминает домашний арест, – заметил Чернышев и снова приложился к бутылке. Жажда не проходила, а теперь к ней добавилось еще и давление в районе мочевого пузыря, которое благодаря непрерывной тряске нарастало с пугающей быстротой. – И как долго, по-вашему, я должен сидеть взаперти, под вооруженной охраной местных «бандидос»?

– Рискуя вам надоесть, повторюсь еще раз: выбор по-прежнему за вами, – терпеливо напомнил генерал.

– Я сделал выбор, – сказал Игорь Вадимович. – Мне просто интересно: как долго?

– Я бы сказал, до внеочередных президентских выборов в Венесуэле, – ответил Моралес. – Если мой народ по вашему примеру сделает правильный выбор, эта страна станет для вас, Игорь, настоящим раем на земле.

– Эге, – сделав еще пару глотков из горлышка, сказал Чернышев, – да вы далеко метите, мой генерал!

– Скорее, высоко, – с улыбкой, которая была не видна Игорю Вадимовичу, но ясно угадывалась по голосу, поправил сеньор Алонзо. – А почему бы и нет?

– Действительно, – хмыкнул Игорь Вадимович, – почему бы и нет?

Желание сделать «зеленую остановку» усиливалось с каждой секундой. Словно угадав его, Моралес вдруг свернул на обочину, затормозил и выключил зажигание.

– Прошу прощения, – сказал он, – мне необходимо на минутку отлучиться. О таких вещах не принято говорить в приличном обществе, но я настоятельно рекомендую вам присоединиться. Впереди дорога еще хуже, и ближайшее место, где можно остановиться, не рискуя быть сброшенными в пропасть встречной машиной, находится в сотне километров отсюда.

– Оставьте извинения, – поспешно выбираясь наружу, сказал Чернышев. Выходя, он не забыл прихватить с собой саквояж. – Даже особам королевской крови время от времени приходится отвлекаться от государственных дел, чтобы справить малую нужду. Кроме того, ваше предложение пришлось очень кстати, я уже и сам подумывал о том, чтобы попросить вас сделать небольшую остановку. Сто километров, говорите? Далеко же забрался ваш приятель!

– Не забывайте, кто он, – стоя в характерной позе спиной к дороге и орошая тропическую растительность, отозвался генерал. – По-моему, у вас в России это называется производственной необходимостью. Как всякий фермер, он должен держаться поближе к своим посевам, а посевы таковы, что их, в свою очередь, следует держать подальше от полиции. Вам известно, что делает местная полиция, обнаружив плантацию марихуаны? Расстреливает хозяев из пулеметов, не щадя ни женщин, ни детей, а посевы сжигает.

Отойдя от машины на несколько метров, Игорь Вадимович остановился на краю обрыва, утвердил саквояж с деньгами на каменистой почве меж расставленных ног и, ощущая лодыжками прикосновения его тугих кожаных боков, расстегнул «молнию» на брюках. Моралес, который к этому моменту уже управился со своими делами, сунул в зубы очередную сигару и вынул из кармана предмет, неотличимо похожий на зажигалку. Собственно, это и была зажигалка, хотя и не совсем обычная, имеющая дополнительную функцию, редко встречающуюся в такого рода устройствах. Услышав металлический щелчок откинувшейся крышечки, Чернышев повернул голову на звук. Моралес дружески улыбнулся ему и погрузил кончик сигары в треугольный язычок пламени. Игорь Вадимович отвернулся, сосредоточившись на своих не терпящих отлагательства делах; попыхивая дымком, сеньор Алонзо со щелчком захлопнул крышку зажигалки и прежде, чем убрать ее в карман, нажал большим пальцем на рельефное золотое украшение в центре корпуса.

Стоящий у Чернышева между ног саквояж взорвался с оглушительным хлопком, превратившись в облачко серого дыма, над которым, кружась, порхали тлеющие бумажки, с виду, действительно, неотличимые от купюр достоинством в сто долларов США. Когда дым рассеялся, Чернышева на краю обрыва уже не было. Там виднелось только мелкое дымящееся углубление в земле, вокруг которого валялись присыпанные фальшивыми деньгами клочья саквояжа. Здесь же, рядом с воронкой, лежала ампутированная взрывом ступня в модельном полуботинке из крокодиловой кожи; вторая, с торчащим из окровавленного носка острым обломком кости, лежала двумя метрами правее.

Снизу доносились шорохи и дробный перестук потревоженных камней. Потом оттуда послышался набирающий силу нечеловеческий вопль, постепенно перешедший в протяжный, тоскливый вой. В первые секунды после мгновенной травматической ампутации человек не ощущает боли; к тому же от боли так не кричат. Это был крик ужаса и отчаяния, последнее «прости», адресованное умирающим человеком миру, который подло и жестоко его обманул. Слушая эту постепенно слабеющую песнь смерти, генерал Моралес улыбнулся и, не вынимая сигары изо рта, направился к тому месту, где над мелкой воронкой в каменистой почве все еще поднимался легкий сероватый дымок. На ходу он завел правую руку за спину и, запустив ее под измятую полу белого полотняного пиджака, извлек оттуда свой любимый револьвер – вороненый длинноствольный «смит-и-вессон» тридцать восьмого калибра. Поравнявшись с оторванной ступней в полуботинке крокодиловой кожи, генерал небрежным пинком спровадил ее вниз – составить компанию хозяину; через пару секунд та же участь постигла вторую ногу беглого сотрудника дипломатического корпуса Российской Федерации Чернышева.

Игорь Вадимович лежал на издающем дурманящий запах прели толстом ковре гниющей листвы и смотрел на свои ноги – вернее, на то, что от них осталось. Тлеющие обрывки брючин едва прикрывали колени, позволяя в ненужных подробностях рассмотреть кровавые лохмотья кожи и мяса с торчащими из них острыми осколками костей на месте лодыжек. Кровь толчками выбивалась из обрубков ног, пропитывая землю; боли все еще не было, но Чернышев знал, что она обязательно придет и будет невыносимой. Скорее всего, он потеряет сознание и, когда кровопотеря станет критической, просто умрет, как сбитая машиной собака в придорожной канаве.

«Нужно наложить жгут», – подумал он и тут же поправился: два жгута, парень. Ремень у тебя только один, галстука нет, он остался в сумке, и… и что? Покорно истечь кровью на радость этому вероломному скоту Моралесу?

Он попытался сесть и тут же с коротким болезненным вскриком снова упал на спину. Оказалось, что оторванными ногами список полученных им травм не исчерпался; судя по ощущениям, у него были сломаны правая рука и ключица, а также парочка ребер с левой стороны.

На краю дороги, обозначившись на фоне неба четким темным силуэтом, показался Моралес. Он как ни в чем не бывало попыхивал сигарой, а в его опущенной руке Игорь Вадимович без удивления разглядел большой черный револьвер. Это зрелище кое о чем ему напомнило; кряхтя и постанывая от боли, он дотянулся левой рукой до правого кармана пиджака и с трудом вынул запутавшийся в складках ткани «харрингтон-ричардсон».

Револьвер показался тяжелым, как двухпудовая гиря, трясущаяся от напряжения рука ходила ходуном, заставляя куцее дуло описывать в воздухе сложные кривые. В глазах двоилось, и, несмотря на жару, Игорь Вадимович чувствовал, что начинает мерзнуть. Он понимал, почему это происходит, и это понимание не прибавило ему сил. Сухой щелчок выстрела из мелкокалиберного оружия прозвучал жалко и неопасно, как треск сломавшейся под ногой сухой ветки, пуля взметнула фонтанчик лесного мусора в нескольких метрах от ног сеньора Алонзо. Моралес не шевельнулся, невозмутимо посасывая сигару. Превозмогая слабость и стремительно нарастающую боль, Чернышев заставил себя прицелиться снова и спустил курок. Третий выстрел был сделан наугад – навести оружие в цель просто не осталось сил. Уронив руку с дымящимся револьвером, Игорь Вадимович заплакал от боли и бессилия. Моралес был неуязвим; пули до него просто не долетали, предназначенный для самозащиты дешевый револьвер на такой дистанции оказался бесполезнее самодельной рогатки, из которой Игорь Чернышев в детстве стрелял по голубям.

Сеньор Алонзо вынул сигару изо рта, чтобы лезущий в глаза дым не мешал целиться, и начал поднимать револьвер. В это время распростертое в неестественной позе на пестром ковре опавшей листвы тело снова зашевелилось. Разглядев, что делает Чернышев, генерал неторопливо вернул сигару в рот, а револьвер, в котором, как выяснилось, не было никакой нужды, опять засунул за пояс.

Четвертый выстрел оказался намного точнее трех предыдущих. Чернышев замер, уронив руку и обиженно отвернув от дороги мертвое лицо с аккуратной черной дыркой в левом виске. Упавший с дерева лист зеленым пластырем лег прямо на рану, словно в запоздалой попытке остановить кровь. Презрительно хмыкнув, генерал Моралес повернулся к мертвецу спиной и вернулся к машине.

Достав из перчаточного отделения спутниковый телефон и убедившись, что сигнал, хоть и слабый, все-таки есть, он по памяти набрал номер, известный лишь очень узкому кругу особо доверенных лиц. Генерал подозревал, что по завершении операции его выведут за пределы этого круга, просто сменив номер, и нисколько не был этим задет: на месте московского партнера он сам поступил бы точно так же. Если бы их не разделял океан и бог весть сколько государственных границ, дело вряд ли обошлось бы простым разрывом телефонного контакта; тогда в ход наверняка пошло бы оружие, но расстояние практически полностью исключало как необходимость, так и чисто техническую возможность кровопролития.

– Здравствуйте, амиго, – дождавшись ответа, заговорил сеньор Алонзо на довольно чистом русском языке. – Я взял на себя смелость побеспокоить вас по весьма важному и, не стану скрывать, приятному делу. Вам больше не нужно искать нашего четвертого друга. Да-да, – смеясь, заверил он, выслушав реплику собеседника, – именно так. Представьте, нашелся сам, без каких-либо усилий с моей стороны. Знаете, амиго, что бы вы ни говорили, я по-прежнему не согласен с тем, что Россия – страна глупцов. Но вынужден признать, что представителей этой породы у вас немало – по крайней мере, не меньше, чем у нас. Чтобы дурак попал на дипломатическую службу, несколько других, и притом высокопоставленных, дураков должны были собраться вместе и принять ответственное коллегиальное решение доверить ему представлять за рубежом свою великую страну. А наш приятель и впрямь был глуп как пробка. Даже мышь, спасаясь от кота, не станет прятаться в мышеловке. Так что препятствий на пути к цели больше нет, амиго, можете спокойно готовиться к международному скандалу. – Он снова рассмеялся и глубоко затянулся сигарным дымом. – Совершенно верно, я тоже надеюсь это пережить. Почему бы и нет? Все, кому не следовало это переживать, мертвы, а оставшимся в живых ничто не угрожает – конечно, если они сами не накличут на себя беду. Всего доброго, амиго. Надеюсь когда-нибудь с вами увидеться… Чтоб ты издох, жадная свинья, – добавил он по-испански, прервав соединение.

Когда сеньор Алонзо запустил двигатель, ему показалось, что он услышал знакомый звук. Выставив голову в окно, генерал посмотрел наверх и быстро нашел то, что искал. В синем небе, постепенно сужая круги и пронзительными криками скликая сородичей на пир, парила на распростертых крыльях пара стервятников.

– Приятного аппетита, – сказал им генерал Моралес и, тронув машину с места, направил ее в сторону венесуэльской границы.

* * *

Глеб Сиверов поставил на стол перед генералом курящуюся паром чашку чая и вазочку с печеньем, налил себе крепкого кофе и с размаху плюхнулся на диван.

– Эврика! – с торжеством в голосе воскликнул он.

Вид у него был бледный и осунувшийся, а обведенные темными кругами глаза отсвечивали красным, как у вурдалака, прозрачно намекая на проведенную без сна ночь. Поймав на себе испытующий взгляд его превосходительства, Слепой, не вставая, дотянулся до подоконника и, взяв оттуда, водрузил на переносицу своеобычные темные очки. От этого, увы, мало что изменилось: теперь он смахивал на того же вурдалака, только в солнцезащитных очках.

– Вижу, что эврика, – дуя на чай, сказал Федор Филиппович. – Спасибо, что хоть голый по улицам не бегаешь.

– Посмотрел бы я на Архимеда в такую погоду, – хмыкнул Сиверов. – Далеко бы он убежал нагишом по морозу, да еще и сразу из ванны! Примерз бы пятками к первому попавшемуся канализационному люку, и дело в шляпе – за десять минут превратился бы в тот самый рычаг, с помощью которого собирался перевернуть Землю.

– По-моему, ты не в себе, – терпеливо выслушав эту тираду, заметил Потапчук.

– Вполне возможно, – легко согласился Глеб. – То ли и вправду старею, то ли этот интернет, как сказано у классика, хуже гуталина… Нет, в самом деле, по мне лучше три ночи просидеть по пояс в болоте, чем одну – в мировой паутине. Но зато овчинка стоила выделки. Докладываю: связь между господами Ромашиным, Зарецким и Кравцовым мной выявлена. За что, конкретно, мы с вами их грохнули, по-прежнему можно только гадать, зато теперь я точно знаю, где искать причину того, что с ними приключилось.

– И где же?

– Там, – Сиверов махнул рукой куда-то в сторону совмещенного санузла, – за лесами, за морями, за высокими горами… Короче, в Венесуэле. Каракас, январь две тысячи одиннадцатого – вот единственная обнаруженная мной точка в пространстве и времени, где эти люди не просто случайно пересеклись, а некоторое время работали сообща. Более того, я прямо сейчас могу назвать имя человека, который станет следующим по списку. Его зовут Игорь Вадимович Чернышев, и в ту пору он занимался развитием российско-венесуэльского экономического сотрудничества по дипломатической линии. Эти четверо подписали один любопытный двухсторонний документ…

– Погоди, – перебил его генерал, – не надо так гнать лошадей. Документ – это понятно, Чернышев… Ну, это мы обсудим потом. Но при чем тут Ромашин? Что этот коммунальщик делал в Каракасе – перенимал передовой опыт венесуэльских коллег, пузо на Карибском побережье грел за казенный кошт?

– Это он умер коммунальщиком, – усмехнулся Глеб. – А в ту пору наш Вячеслав Эдуардович работал представителем заказчика на Уральском вагоностроительном заводе.

– Какого заказчика? – глотнув чаю, поинтересовался Потапчук.

– А то вы не догадываетесь! Понятно, что не РЖД. Хотя надо заметить, что упомянутый выше договор был подписан как раз в рамках правительственной программы развития в Венесуэле железнодорожного транспорта.

– А о чем был договор?

– А вы догадайтесь, – предложил Слепой. – Мы имеем четыре подписи под официальным документом. Одну поставил дипломат, с которым все более или менее ясно – он работал по своей линии, обеспечивал переговорный процесс. Вторая поставлена представителем министерства тяжелого машиностроения, третья – начальником управления промышленного строительства Минстройархитектуры. Сразу становится ясно, что речь идет о строительстве какого-то крупного промышленного объекта. Собственно, тут нет никакого секрета, сообщение о том, что Россия подписала договор с Венесуэлой о возведении в Сьюдад-Боливаре вагоностроительного завода, открыто для свободного доступа. А участие в подписании договора представителя министерства обороны на Уралвагонзаводе прозрачно намекает, что это будет за завод. Точнее, наверное, уже есть, времени-то прошло полных два года…

– Танки? – уточнил Федор Филиппович.

– Да уж, наверное, не педальные автомобильчики, – сказал Сиверов и грустно вздохнул. – Вам не кажется, что конец света и впрямь не за горами? Это какое-то повальное сумасшествие!

– Да какое там сумасшествие, – вяло отмахнулся от его мировой скорби Потапчук. – Россия – один из признанных мировых лидеров в торговле оружием, и половина стран третьего мира уже много лет самостоятельно и вполне успешно выпускает и продает отдельные, по преимуществу устаревшие, образцы нашего оружия и боевой техники. Если этим занимаются Китай и Вьетнам, почему бы Венесуэле к ним не присоединиться? Чем, скажи на милость, она хуже? Будут прямо под боком у американцев без шума и пыли собирать какие-нибудь Т-72 или даже Т-80 – что-то оставят себе, что-то продадут соседям… Нам эти устаревшие машины уже не нужны, а для Латинской Америки сойдут вполне. Вон, Аргентина с Англией опять из-за Фолклендских островов сцепилась. Высадятся британские коммандос на побережье, а там – свежий, с иголочки, танковый полк…

– Не нужны, да, – вздохнул Сиверов. – Нам много чего не нужно.

– Ты это о чем? – насторожился Федор Филиппович, с годами худо-бедно научившийся понимать, когда его лучший агент просто мелет чепуху, давая выход настроению, а когда всерьез говорит о серьезных вещах.

– Это я, товарищ генерал, о том, что за помощь развивающейся стране в налаживании производства морально устаревших танков людей не убивают, – сказал Глеб. – Да еще на таком высоком государственном уровне, что даже генерал ФСБ вынужден действовать, как тупой исполнитель, не задавая вопросов и не до конца представляя, кто отдает ему приказы. Нет, я нутром чую: с этим договором что-то неладно. Есть там какое-то шило, которое то ли уже вылезло, то ли вот-вот вылезет из мешка. Шило в мешок, насколько я понимаю, поместили известные нам с вами господа. И кто-то очень не хотел, чтобы они при случае рассказали, каким образом и по чьей команде оно туда попало.

– Туманно излагаешь, – попенял Федор Филиппович. – Чересчур образно – шила какие-то, мешки… Нутро свое приплел. Нет, интуиция у тебя развита превосходно, да и история, действительно, какая-то темная. Но ведь никакой же конкретики! Ты можешь сказать хоть что-нибудь определенное?

– Если бы я на основании имеющихся в данный момент фактов мог сказать что-то определенное, то не работал бы на родную контору, а предсказывал будущее, лечил наложением рук и греб деньги лопатой, – заявил Глеб. – Но я – вот он, и все, что у меня есть, это всего лишь предположения. Вот вы говорите: старые танки нам уже не нужны. Все правильно, весь стоящий на вооружении модельный ряд, начиная с Т-55, решено списать, распродать по запчастям, утилизировать и заменить новейшими «арматами». И я, в свою очередь, повторяю: нам много чего не нужно. Вы слышали о «Черном орле»?

– Краем уха, – сказал Федор Филиппович. – Честно говоря, бронетанковая тематика меня мало интересует. На мой взгляд, танки в наше время – такой же анахронизм, каким была конница в начале Второй мировой. И опыт их применения в последние десятилетия доказывает мою правоту. «Буря в пустыне», Грозный, Цхинвал – ты вспомни, что осталось от всех этих танковых колонн! Танк в наше время относительно эффективен против пехоты да еще, пожалуй, бронетехники противника. А лупани по нему ракетой из-за горизонта или из стратосферы, и все – остались от козлика рожки да ножки… Только в страны третьего мира и продавать, да и те, наверное, скоро брать перестанут – зачем?

– Демонстрации разгонять, – подсказал Сиверов. – Толпа гражданских с палками и пивными бутылками – это даже не пехота. Помните, как в Москве Белый дом штурмовали? Тогда много чего случилось, но ни один из танков не пострадал – чего не было, того не было.

– Ты говорил что-то о «Черном орле», – подводя черту под лирическим отступлением, напомнил Потапчук.

– Так точно. «Объект сто девяносто пять», он же Т-95 «Черный орел», разрабатывался конструкторским бюро Уралвагонзавода, – Глеб сделал многозначительную паузу, – чуть ли не с начала девяностых. Пробные образцы уже прошли испытания, и общая информация об этой машине тоже давно открыта для свободного доступа. Я, как и вы, не в курсе последних достижений в области танкостроения, поэтому то, что я прочел о «Черном орле», меня достаточно сильно впечатлило. Это, Федор Филиппович, на танк, а какой-то НЛО на гусеницах! Безлюдная башня, полностью автоматизированное управление огнем, весь мыслимый и немыслимый электронный фарш, вплоть до лазерной системы отклонения самонаводящихся и управляемых ракет противника. Снаряд в стволе разгоняется электромагнитным полем – вы когда-нибудь о таком слышали? Разгоняется и бьет так, что с пяти километров играючи пробивает насквозь лобовую броню любого – любого! – из современных натовских танков. Один точный выстрел, и его как не бывало… Причем, заметьте, при необходимости этой штуковиной даже в бою может управлять всего один человек. Полный экипаж – три танкиста, три веселых друга, запертые в бронекапсуле. Вооружение – стодвадцатимиллиметровая гладкоствольная пушка, спаренный с ней пулемет калибра семь и шестьдесят две сотых и новый зенитный пулемет – называется «корд», калибр, если мне не изменяет память, двенадцать и семь… Боекомплект изолирован от всех жизненно важных узлов, и даже когда он взрывается, ничего страшного не происходит: взрывная волна выбивает специальные заслонки, и вся энергия взрыва уходит наружу, не нанося никакого вреда экипажу. Орудие заряжается автоматически, из укрепленного на казеннике магазина, а когда тот пустеет, происходит сброс – опять же автоматический. Об отличной броневой и динамической защите я не говорю, равно как и о скорости, проходимости, маневренности и способности на полном ходу вести точный прицельный огонь по любым мишеням и любыми видами боеприпасов, вплоть до управляемых ракет, которые выстреливаются прямо из пушки…

– И?..

– И вот совсем недавно, то ли в прошлом, то ли в позапрошлом году, во время очередного демонстрационного показа командующий сухопутными войсками весьма пренебрежительно высказался в том смысле, что «Черный орел» представляет собой не более чем очередную модификацию стоящих на вооружении старых машин. Кроме того, конечная цена Т-95 оказалась, по мнению Минобороны, чересчур высокой. Финансирование работ по «объекту сто девяносто пять» прекращено, перед спецами Уралвагонзавода поставлена задача уже в пятнадцатом году спустить с конвейера пробный образец «арматы». Срок, как вы понимаете, мизерный, так что ничего нового они, вероятнее всего, не придумают. Эксперты поговаривают, что «армата», в свою очередь, почти наверняка станет всего лишь удешевленной, а значит, сильно упрощенной модификацией «Черного орла». Планируется убрать лишнюю пару катков – у «орла» их семь против традиционных для русских танков шести – и исключить из броневой защиты титановые сплавы.

– Опять деньги на ветер, – сквозь зубы прокомментировал полученную информацию Федор Филиппович.

– Да еще какие, – согласился Слепой. – Если так пойдет и дальше, никакие яблони на Марсе не зацветут, да и следы свои на пыльных тропинках далеких планет мы оставим еще очень нескоро.

– Дались тебе далекие планеты, – проворчал генерал. – Тут бы на своей с бардаком разобраться… А почему ты решил, что в Венесуэле собираются производить именно Т-95?

– Да ничего я не решил, – со вздохом возразил Сиверов. – Просто это выглядит вполне логично. Новая разработка стоит намного дороже, чем морально исчерпавшее себя старье, которое все, кому не лень, шутя расстреливают чуть ли не из рогаток. Так почему бы не вернуть свои денежки, выгодно продав то, от чего отказались генералы из Минобороны? И покупателю приятно – дорого, но приятно: ни у кого нет, а у меня есть. А подать сюда американскую танковую колонну! Сейчас мы ее разделаем под орех, да так, что дядя Сэм не узнает! Правда, складывается впечатление, что денежки собираются положить отнюдь не в государственный карман, отсюда и устранение лиц, подписавших известный исторический документ. Но это, повторяю, только мое предположение.

Федор Филиппович немного помолчал, не столько размышляя, сколько борясь с неприятным впечатлением, которое произвели на него речи подчиненного. Предположения, интуитивно сделанные выводы – все это можно было бы не принимать в расчет, если бы речь шла о ком-то другом. Что же до Глеба Сиверова, то его интуиция, как не раз доказала практика, вплотную граничила с настоящим ясновидением, а предположения, даже самые мрачные, подтверждались с удручающим постоянством.

Генерал живо представил себе буйно зеленеющую под щедрым южноамериканским солнцем плантацию конопли, уютно разместившуюся в труднодоступной горной долине. В ярко-синем небе неподвижно, как углядевший добычу стервятник, завис полицейский вертолет, по пыльной ухабистой дороге к плантации подъезжают два или три оливково-зеленых джипа с установленными в кузовах пулеметами. Смуглолицые солдаты пинками и ударами прикладов выгоняют на дорогу и ставят на колени у края конопляного поля семью фермера – его самого, жену, тещу, отца и троих сыновей, младшему из которых на его беду только позавчера исполнилось четырнадцать. Лязгают затворы, и в это время над шелестящим морем ядовито-зеленых стеблей с остроконечными лапчатыми листьями вдруг поднимается струя черного дыма из выхлопной трубы. Стебли начинают шевелиться, с шорохом и сочным хрустом ложась на землю, и на дорогу, давя их в зеленую кашу и смешивая с черноземом, выползает то, что Глеб окрестил «НЛО на гусеницах» – Т-95 «Черный орел». Короткая прицельная очередь из крупнокалиберного зенитного пулемета настигает пустившийся наутек вертолет, превращая его в распухающее шарообразное облако дымного пламени. Затем настает очередь джипов, которым хватает всего одного орудийного выстрела, чтобы разлететься по долине веером горящих обломков. Спаренный с орудием пулемет грохочет взахлеб, как траву, скашивая разбегающихся в разные стороны солдат, и через минуту все кончено – здесь, в соседней долине, в ста километрах отсюда и еще в нескольких десятках таких же укромных и плодородных горных долин в Венесуэле, Колумбии, Перу и где угодно еще.

Гипотетический десант британских коммандос, потопленный вместе с кораблями и палубной авиацией в пяти километрах от береговой линии острова Восточный Фолкленд, опрокинутые и развеянные пеплом по ветру вместе с прибывшими на подмогу войсковыми соединениями пограничные кордоны Бразилии и Аргентины, походя растоптанная гусеницами мелочь наподобие Эквадора, Парагвая, Суринама и Чили, поднятые в воздух по тревоге американские бомбардировщики… Кровавый бедлам, необратимое нарушение и без того шаткого равновесия, короткая, но яркая прелюдия конца света, первую скрипку в которой, как всегда, играет простая человеческая жадность.

Бред, подумал Федор Филиппович. Надо же, я и не знал, что у меня настолько живое воображение…

– Да, – сказал он вслух, – жалко, что ты до этого раньше не дотумкал.

– Видимо, клиентов нам заказывали по одному, а не пачкой, именно с этой целью: чтобы мы не дотумкали, – предположил Глеб. – Чтобы не возникло искушение сначала задать пару-тройку вопросов, а уж потом… Но это дело поправимое, у нас ведь еще остался четвертый – Чернышев. Если поступит приказ, касающийся его персоны, это окончательно докажет, что все дело, действительно, в том договоре. Или приказ – вернее, заказ – уже поступил? Судя по тому, как спокойно вы отреагировали на эту фамилию, вы ее слышите не впервые.

– Вчера, с утра пораньше, – подтвердил генерал. – А сегодня, тоже с утра, почти ровно через сутки, его отменили.

– Отменили?

– Просто позвонили по телефону и сказали: не надо, забудь. И о Чернышеве забудь, и об этой операции. И чем скорее, тем лучше. Понимаешь, что это значит?

– Обошлись без нас, – блеснул догадливостью Слепой. – Значит, задавать вопросы некому. Черт! Ну, и что будем делать – забудем?

– А есть другие предложения?

– Пока нет, – честно признался Сиверов. – Но я постараюсь их выработать.

– Лучше не надо, – посоветовал Федор Филиппович. – Здоровее будешь.

Глава 10

«Черный орел» стоял на исходной. По покрытой рельефной, поделенной на прямоугольники, как плитка шоколада или черепаший панцирь, корой динамической защиты броне лениво перемещались пятна солнечного света. Их было немного, потому что свет пробивался через два слоя маскировочной сети – тот, которым было накрыто ущелье, и второй, под которым затаился танк. Бесплодная каменистая почва была испещрена следами гусеничных траков: за последние три дня танк почти не стоял на месте, неутомимый Сердюк гонял его из конца в конец полигона, придирчиво вслушиваясь в рычание двигателя и в конце каждого дня не менее придирчиво исследуя ходовую часть. Никаких дефектов и поломок он так и не обнаружил, машина пребывала в полной исправности и была готова к чему угодно – хоть к демонстрационному показу, хоть к активным боевым действиям.

Сердюк торчал наверху, оседлав основание пушки, и, вооружившись полевым биноклем, который неизвестно где и когда успел раздобыть (читай – свистнуть), смотрел на приткнувшуюся к крутому каменному склону ущелья наспех сколоченную гостевую трибуну. К трибуне минуту назад подкатил небольшой кортеж, состоявший из двух черных внедорожников с тонированными стеклами, небольшого автобуса и двух армейских джипов охраны.

– Аморалес прибыл, – сообщил Сердюк, заметив поднимающегося на трибуну генерала Моралеса.

– Ты только при нем это не ляпни, – предостерег Сумароков.

Он стоял рядом с танком, засунув руки в глубокие карманы комбинезона, и неодобрительно разглядывал сверкающую свежей краской эмблему вооруженных сил Венесуэлы, которую буквально накануне нарисовал на башне специально доставленный из города мазила в военной форме.

– Да где уж мне, – легкомысленно откликнулся сверху Сердюк. – Его превосходительство до меня не снисходит. Что ему какой-то механик-водитель!

На пластиковый стул рядом с генералом опустился какой-то плотный, коренастый человек в камуфляже без знаков различия и армейском кепи без кокарды. На руках у него, несмотря на жару, были кожаные перчатки, а голова представляла собой сплошной шар намотанной во много слоев марли с прорезями для глаз, ноздрей и рта. Поверх марли, придавая этому странному персонажу окончательное сходство с человеком-невидимкой, поблескивали темными стеклами большие солнцезащитные очки. Сердюку, который привык ко всему на свете подходить с профессиональной бронетанковой меркой, первым делом пришло в голову, что этот тип недавно горел в танке и прибыл специально, чтобы поглядеть на машину, которую не так легко поджечь.

Один из армейских джипов, отделившись от группы, кратчайшим путем запрыгал по кочкам в направлении исходной позиции. Сердюк навел на него бинокль, но так и не сумел разглядеть тех, кто сидел в машине: проникающее через маскировочную сеть солнце светило прямо в ветровое стекло, и блики отраженного света били в глаза, как вспышки сигнального прожектора. Впрочем, о том, кого это несет, было нетрудно догадаться и без бинокля.

Подъехав к танку, джип затормозил. Пылевой шлейф догнал его и накрыл клубящимся, медленно оседающим серо-желтым одеялом. Попавший под раздачу Сумароков принялся громко чихать.

– Привет, три танкиста, три веселых друга! – поздоровался выпрыгнувший из машины Горобец.

– Демонтаж рейсшины головой, – откликнулся сверху Сердюк.

– Что? – не понял Горобец.

Сумароков издал сдавленный хрюкающий звук и снова чихнул.

– Есть такая песня, – с охотой пояснил Сердюк. – Три танкиста, три веселых друга… Пилотаж мужчины с бородой.

– Затыкаж всех дырок языком, – послышался из открытого люка голос Гриняка.

– Не в рифму, – всем телом развернувшись к люку, сообщил Сердюк.

– Зато по существу, – сказал Гриняк, выбираясь из башни. Он закрыл люк и, ловко спустившись на землю, обратился к Горобцу: – Что, пора?

– Старт по моей отмашке, – сказал Горобец. Он заметно нервничал, напоминая кутюрье перед показом или режиссера за пять минут до начала премьеры. – По местам, ребята, гости уже собрались.

Перед тем как покинуть свой насест, Сердюк напоследок еще раз посмотрел в бинокль.

– Слушай, Андреич, – сказал он, повиснув на стволе и нащупывая ногами края открытого люка механика-водителя, – а что это за чучело в марле? Вылитый человек-невидимка!

– Насколько я понял, потенциальный покупатель, – с явным неодобрением пожав плечами, сказал Горобец. – Не местный, кто-то из соседей – говорит по-португальски. И фамилия – Гомеш.

– Бежжубый мекшиканеч, – шепелявя, предложил свой вариант Сердюк. – Фу, ну и жарища! – Разжав руки, он мягко соскользнул в люк и спросил уже оттуда: – Ты ему под очки заглянуть не догадался? Может, там и вправду ничего нет?

– Гы, – без малейшего намека на веселье сказал Сумароков и снова чихнул.

– Наверное, в танке горел, – не унимался Сердюк.

– В лимузине, – отрицательно качнув головой, поправил Горобец. – Покушение, говорит, было.

– Тогда понятно, зачем ему наша коробчонка. – Сердюк одобрительно похлопал ладонью по горячей броне. – Выбросит все лишнее, поставит кондиционер, кожаный VIP-салон и DVD-плеер с плазменным экраном – милое дело! Покушайтесь на здоровье, бабы новых дураков нарожают…

– Гы, – повторил Сумароков, ловко запрыгнул на броню и, придерживаясь одной рукой за ствол, наклонился к люку. – Посторонись-ка, Петросян венесуэльский, пропусти старшего по званию!

– Старикам везде у нас почет, – сказал Сердюк и подвинулся.

– По местам, ребята, – нервно потирая ладони, повторил Горобец. – Трассу-то изучили?

– Да чего ее изучать, – гулко откликнулся из люка Сердюк, брякая какими-то железками. – Узковата, правда, но для сельской местности сойдет. Не волнуйся, Андреич, все будет, как всегда – в полном ажуре.

– Ну, тогда ни пуха, – сказал Горобец и заторопился к джипу.

– Иди ты к черту, Саня, – за всех ответил ему Гриняк и, нахлобучив на голову шлем, полез в танк.

Когда джип остановился у подножия ведущей на гостевую трибуну лестницы, Горобец поднялся в машине во весь рост и махнул над головой извлеченным из-под сиденья большим, как средних размеров скатерть, белым флагом. Издалека послышался крепнущий рев набирающего обороты мощного мотора. Бросив флаг на сиденье, Горобец выпрыгнул из джипа и начал почти бегом подниматься по лестнице: у зрителей могли возникнуть вопросы, ответить на которые было некому, кроме него. Все они видели демонстрационные ролики и листали папки с подробным описанием, но это было ничто по сравнению с тем, что ожидало их буквально через минуту.

Волоча за собой густой клубящийся шлейф пыли, танк стремительно выскочил на открытое место из-за мощного скального выступа, с ходу перемахнул через огороженный колючей проволокой ров, преодолел без малого метровую бетонную стенку, развернулся поперек ущелья, одновременно повернув башню под прямым углом к направлению движения и, не сбавляя хода, выпалил из пушки. Все головы на трибуне, как по команде, повернулись налево – туда, где в дальнем конце ущелья были установлены едва различимые невооруженным глазом мишени. Стекла полутора десятков биноклей почти синхронно блеснули, провожая пролетающий мимо трибуны огненный шар; шар ударил точно в центр намалеванного на деревянном щите круга, и щит с грохотом разлетелся в мелкую щепу.

Преодолев наполненную водой глубокую яму, танк взлетел на верхушку трамплина, на мгновение завис в воздухе, приземлился, взметнув новую тучу пыли, и снова выстрелил едва ли не в тот самый миг, когда гусеницы коснулись земли. Намертво вмурованный в скальное основание на противоположном от трибуны склоне ущелья броневой щит двадцатисантиметровой толщины окутался облаком серого дыма, по склону, поднимая тучи пыли, сошел небольшой каменный оползень. Дым быстро рассеялся; броневой щит, слегка покосившись, стоял на месте, и счастливые обладатели биноклей могли насладиться лицезрением образовавшейся в нем почти точно по центру аккуратной круглой дыры.

Экипаж опытных профессиональных испытателей из далекой холодной России блистал, как гастрольная труппа Большого театра, демонстрируя немногочисленной, почти сплошь одетой в шитые золотом генеральские мундиры публике фантастические возможности вверенной ему боевой машины. От гулких ударов пушечных выстрелов закладывало уши, двигатель победно ревел, пренебрежительно плюя на палящий зной и клубящиеся над моторным отсеком тучи песка. Затаившаяся в скалах ракетная установка рыгнула пламенем, скрывшись в клубах дыма и поднятой реактивным выхлопом пыли; управляемая ракета, чертя в воздухе извилистый дымный след, нащупала цель и, выровняв полет, с хищной радостью устремилась прямо к танку. В какой-то момент она вдруг неуверенно вильнула, будто внезапно ослепнув, отвернула от обреченной, казалось, мишени и, по длинной дуге уйдя вправо, в дыму и грохоте мощного взрыва снесла макушку ни в чем не повинной скалы.

Публика встретила это событие негромкими возгласами одобрения и сдержанными аплодисментами. Горобец не успевал давать пояснения и отвечать на вопросы; не особенно полагаясь на свои познания в испанском, он говорил по-русски, и переводчик сеньор Умберто, он же Липа, по торжественному случаю сменивший легкомысленный штатский прикид на парадный китель с аксельбантами и майорскими звездами на погонах, не успевал переводить. Оба говорили в микрофоны, и установленные на столбах громкоговорители усиливали их голоса, которые в противном случае были бы просто не слышны за ревом мотора, лязгом гусениц и грохотом пальбы.

Сеньор Гомеш, тот самый hombre с забинтованным лицом, который напомнил Сердюку человека-невидимку, сидел рядом с генералом Моралесом и общался исключительно с ним, игнорируя остальную публику. Голос у него был сиплый, как будто сеньору Гомешу обожгло не только лицо и руки, но и голосовые связки, речь какая-то заторможенная, а жесты – медленные и неуверенные, словно, помимо всего прочего, упомянутый сеньор имел серьезные проблемы еще и с координацией движений. Вблизи было видно, что из-под марли, сплошным слоем покрывающей его лицо, тут и там неопрятными клочьями выбивается довольно длинная, черная с проседью борода.

В какой-то момент обратив на эту бороду внимание, Александр Андреевич вдруг подумал, что перед ним никакой не латиноамериканец и не Гомеш («бежжубый мекшиканеч», вспомнилось ему некстати), а чистокровный кубинец по фамилии Кастро – Рауль, а может быть, даже и сам Фидель. Да, Фидель умер, но кто это говорит? Может быть, ему просто надоело десятилетиями играть в пятнашки с наемными убийцами из ЦРУ, вот он и инсценировал свою кончину… Немного отдает дешевой многосерийной мелодрамой, но это ведь Латинская Америка – родина столь любимых российскими домохозяйками телевизионных сериалов!

Готовая явиться на свет догадка умерла, не родившись: кто-то из господ генералов задал очередной вопрос, поинтересовавшись, зачем «Черному орлу» лишняя пара катков, и Александру Андреевичу пришлось снова пуститься в объяснения. Судя по царящему на трибуне оживлению, уральская новинка вызвала у здешних военных большой интерес. Это было хорошо во всех отношениях, поскольку заключенный два года назад договор предусматривал равноправное партнерство двух стран не только в реализации проекта, но и в получении прибылей от торговых операций на оружейном рынке Центральной и Южной Америки.

Генерал Моралес спросил, правда ли, что демонстрируемая модель способна одним точным выстрелом уничтожить любой из стоящих на вооружении в странах НАТО танков. Вопрос, несомненно, был задан на публику, поскольку сеньор Алонзо курировал проект со дня подписания договора и знал о «Черном орле» все, что может знать человек, не являющийся дипломированным инженером-конструктором бронетехники и современного вооружения.

– Вы видели броневой щит, – сказал Александр Андреевич. – К сожалению, более убедительная демонстрация с участием самого мощного американского или израильского аналога данной модели обошлась бы чересчур дорого. Но если вы, сеньор Алонзо, сумеете решить вопрос финансирования, такую демонстрацию очень легко устроить. Это будут выброшенные деньги и впустую потраченное время; на мой взгляд, тратить миллионы только затем, чтобы пустить их по ветру одним выстрелом, неразумно. С другой стороны, если пригласить сюда представителя Пентагона и показать ему, на что способен «Черный орел», мы, вполне возможно, получим богатого оптового покупателя. Согласитесь, дядюшке Сэму вряд ли понравится, если сопредельная ему Мексика вооружится техникой, многократно превосходящей все, чем он располагает!

Это чуточку чересчур смелое заявление было встречено сдержанным смехом и жидковатыми ввиду малочисленности аудитории аплодисментами: козлобородого старикана в звездно-полосатом цилиндре здесь традиционно не жаловали, это был старинный общий враг, перед лицом которого эти люди были готовы на время даже забыть о раздорах и взаимных претензиях. Да, судя по всему, дело было на мази, и хорошо изучивший публику подобного рода Александр Андреевич Горобец не без оснований полагал, что скоро оно начнет приносить солидный доход. Для генералов суперсовременный танк – то же самое, что для ребенка новый заводной автомобильчик, без которого он просто не может жить и который страстно желает заполучить любой ценой, невзирая на возражения родителей, лепечущих что-то о слишком высокой цене, зарплате, недостаточно хорошем поведении и комнате, которая и так уже ломится от игрушек. Да и политики не постоят за ценой, стремясь раньше соседей завладеть компьютеризированной стальной дубиной, которую в здешних краях практически нечем перешибить.

Откатав обязательную программу, танк резко затормозил, окутавшись облаком пыли, и остановился прямо напротив трибуны. До него было не больше ста метров, и расположившиеся на трибуне со стаканами и дымящимися сигарами зрители могли невооруженным глазом видеть, как экипаж покидает машину.

– В чем дело? – недоуменно спросил кто-то. – Авария?

– Не волнуйтесь, господа, – перейдя на испанский, чтобы дать переводчику возможность передохнуть и смочить пересохшее горло, сказал Горобец. – Это не поломка, а просто очередной, заключительный этап демонстрации. Сейчас вы своими глазами увидите то, о чем я уже рассказывал, давая краткое техническое описание данного образца. Боекомплект в машине расположен таким образом, что при попадании в него вражеского снаряда и детонации экипаж остается невредимым. Усиленная броня отсека защищает людей и жизненно важные узлы и агрегаты от повреждений, а выбитые взрывной волной вышибные заслонки направляют кинетическую энергию взрыва вовне.

Два солдата уже вынимали из подъехавшего к «Черному орлу» джипа одетый в комбинезон и танковый шлем манекен. Экипаж, все три человека, неторопливо шагал к заблаговременно отрытому на некотором удалении от танка укрытию. Бородатый сеньор Гомеш, склонив к уху генерала Моралеса забинтованную голову, что-то негромко сказал. Брови сеньора Алонзо удивленно приподнялись над оправой солнцезащитных очков; пожав плечами, он обратился к Горобцу:

– Сеньор Гомеш пребывает в некотором недоумении, – сказал он. – Ему понятно, почему тяжелый американский танк заменили броневым щитом. Но он не понимает, почему экипаж покинул машину и направляется в укрытие, если ему, как вы говорите, ничто не угрожает.

– Простите? – слегка растерявшись, переспросил Горобец.

Он превосходно понял вопрос, но не знал, что на него ответить. Эти люди охотно соглашались, что покупать тяжелый «Абраме» только затем, чтобы его расстрелять, неумно и расточительно. Но ценность человеческой жизни – любой, кроме своей собственной, – для них равнялась нулю, и ради своего удовольствия они с радостью были готовы ухлопать любое количество народа.

Александр Андреевич так и не успел придумать достаточно твердого и в то же время дипломатичного ответа, сводившегося бы к тому, что при всем уважении к сеньору Гомешу, его бинтам, бороде и несомненно высокому статусу никто не собирается подвергать экипаж ненужному риску. За него все решил переводчик, вообразивший, по всей видимости, что Горобец не расслышал вопрос, и поспешивший ему на помощь, дав довольно точный русский перевод. Микрофон при этом оставался у него в руке, и усиленные мощными репродукторами слова, эхом отражаясь от каменистых склонов, прозвучали, казалось, на все ущелье.

Шедший последним с незажженной сигаретой на губе Сердюк остановился, помедлил секунду, а потом молча развернулся на сто восемьдесят градусов и, постепенно убыстряя шаг, заторопился обратно к танку.

– Вот козлы-то, – сказал Сумароков идущему рядом Гриняку.

– Хлеба и зрелищ, – проворчал тот. – С одной стороны, оно, конечно, правильно. А с другой – пусть сами туда лезут, если охота.

За этим обменом пренебрежительными репликами отряд не заметил потери бойца. Лишь остановившись на краю бетонированного окопчика, Сумароков обернулся и обнаружил, что Сердюка с ними нет.

– Что делает, дурак! – с огромной досадой воскликнул он. – Санька, а ну, назад! Вернись, я все прощу!

Сердюк уже вытаскивал из водительского люка манекен, действуя при этом так энергично, что пластмассовая голова в танковом шлеме оторвалась и осталась у него в руках.

– Лови! – крикнул Сердюк одному из солдат и бросил голову ему.

По-русски солдат не понимал, но ситуация не допускала двоякого истолкования. Сделав рефлекторное хватательное движение, он поймал – увы, не совсем то, что надо: в полете шлем свалился с пустотелой скользкой головы манекена, отчего та уподобилась разделяющейся боеголовке, солдат схватил шлем обеими руками, а пролетевшая мимо голова, кувыркаясь, покатилась по песку. На гостевой трибуне засмеялись: генералы или нет, эти люди были латиноамериканцы и ценили юмор именно такого сорта.

Сумароков сделал движение в сторону танка, но Гриняк удержал его, поймав за рукав.

– Не надо усугублять, Гриша, – сказал он. – Ни черта ему не сделается, а потом, без чужих глаз, я этому ухарю лично пыль с ушей отряхну.

– Главное, чтобы уши при нем остались, – мрачно проворчал Сумароков и спрыгнул в окопчик.

Солдаты подобрали выброшенный Сердюком из люка манекен, и джип, набирая скорость, заторопился прочь от замершего на месте с неработающим двигателем танка. Люк механика-водителя плавно закрылся. Александр Андреевич Горобец стоял на трибуне, нерешительно вертя в руках пульт заложенного в отсеке с боекомплектом радиоуправляемого взрывного устройства, и мысленно на все лады костерил и себя, и Сердюка и, в особенности, сеньора Гомеша, которому приспичило подсыпать в пресноватый, по его мнению, демонстрационный показ перчику, поставив на карту человеческую жизнь. Проводимые конструкторами автомобилей краш-тесты доказывают, что ремни и подушки безопасности могут спасти водителя и пассажиров во время аварии. Могут спасти, а могут и не спасти, и никто, пребывая в здравом уме, не посадит за руль обреченной на скорую встречу с бетонной стенкой машины живого человека.

– Прошу, – приняв решение, которое даже ему самому представлялось весьма сомнительным, сказал он и довольно невежливо сунул пульт в руки генералу Моралесу.

– Подумайте хорошенько, Алехандро, – вкрадчиво предложил тот, почесывая антенной пульта левую щеку. – Может быть, не стоит рисковать?

Горобец открыл рот, чтобы ответить: да я бы не стал, но кто платит, тот и заказывает музыку, – как вдруг сеньор Алонзо без предупреждения нажал большим пальцем на красную кнопку. Возникла секундная пауза, показавшаяся Александру Андреевичу долгой, как вечность, а потом танк взорвался, разлетевшись на куски – так, по крайней мере, это выглядело со стороны. Серия почти слившихся воедино мощных взрывов сотрясла ущелье, машина полностью скрылась в облаке дыма и пыли; выбитые заслонки, дымясь и кувыркаясь, взлетели в воздух, и это рвущееся к небесам железо усиливало иллюзию того, что танк разнесло в клочья.

Потом пыль осела, дым развеялся, и все увидели танк. Он еще дымился, из оставшихся на месте вышибных заслонок отверстий в корпусе лениво валили желтовато-серые клубы. Люк механика-водителя открылся, и оттуда показалась голова в танковом шлеме.

– Вот это пукнул дедуля! – сказал Сердюк, но его никто не услышал, в том числе и он сам.

Танк завелся, выстрелив черным дымом из выхлопных труб, как ни в чем не бывало, тронулся с места и, описав лихую дугу, направился к окопчику, чтобы взять на борт укрывшихся там членов экипажа. На гостевой трибуне аплодировали. Генерал Моралес, с дымящейся сигарой в одной руке и стаканом в другой, благосклонно кивая, сказал Горобцу:

– Великолепно! Это было воистину незабываемое зрелище, Алехандро. Вы прекрасно поработали.

– Спасибо, генерал. Но не стоит петь дифирамбы. Мы всегда работаем так, потому что нашу работу, как, собственно, и любую другую, нужно или делать хорошо, или не делать вовсе. Нам еще работать и работать, и…

– Увы, – перебил его Моралес. – Вы ошибаетесь, амиго. Ваша работа здесь окончена, и, как ни жаль с вами расставаться, должен сообщить, что ваш рейс вылетает в Москву завтра утром.

– Но мой контракт…

– Ваш контракт расторгнут, Алехандро. Расторгнут автоматически, в связи с тем, что договор между нашими странами признан недействительным.

– Что?!

– Он противоречит нашему законодательству, амиго. Его подписание было незаконным, и нам, как, полагаю, и вам, еще предстоит разобраться, каким образом и по чьей вине это произошло.

Зрители, оживленно переговариваясь, спускались с трибуны. Забинтованный сеньор Гомеш отчего-то задержался; стоя у лестницы, он поблескивал в сторону беседующих Горобца и Моралеса темными стеклами солнцезащитных очков. «Черный орел», вздымая гусеницами пыль, уходил в дальний конец полигона, на исходную. Демонстрационный показ был окончен, как и работа группы российских инженеров в этой жаркой латиноамериканской стране. То, о чем только что уведомил Горобца сеньор Алонзо, называлось простым жаргонным словом «кидалово». В роли лоха, без которого не обходится ни одно подобное мероприятие, на этот раз выступила Россия, и в это, действительно, было трудно поверить: да как они осмелились?!

На смену растерянности и чувству ирреальности происходящего пришло холодное, злое спокойствие.

– Вы понимаете, что творите? – сквозь зубы осведомился Александр Андреевич. – Не надейтесь, что это пройдет вам даром!

– Не нужно усугублять ситуацию необдуманными высказываниями, амиго, – с улыбкой сказал Моралес. – Я все отлично понимаю. И что-то подсказывает, что ваша угроза – пустой звук.

Танк скрылся из вида за дальним выступом скалы. Публика в шитых золотом мундирах, оживленно гомоня, рассаживалась по машинам. Все было сказано, и Александр Андреевич, не дав себе труда попрощаться, почти оттолкнув торчащее на дороге забинтованное чучело в темных очках, стал торопливо спускаться по лестнице.

* * *

Отпустив водителя, генерал Моралес сам уселся за руль большого черного внедорожника с тонированными стеклами. В зеркале заднего вида маячил марлевый шар с нахлобученным сверху армейским кепи – голова сеньора Гомеша, который в создаваемом затемненными стеклами полумраке смахивал на Человека-невидимку еще больше, чем снаружи, при ярком солнечном свете. В замкнутом пространстве автомобильного салона явственно ощущался исходящий от него резкий запах каких-то медицинских препаратов, применяемых при перевязках.

Примерно в двух кварталах от президентского дворца машина свернула с правительственной трассы и, немного попетляв по второстепенным улицам, въехала в подземный гараж. Охранник в застекленной будке на въезде поспешно вскочил и, вытянувшись в струнку, отдал честь. Не обратив на него внимания, генерал повел внедорожник по винтовому съезду. Выложенные кафелем стены отражали звук работающего мотора, укрепленные на потолке люминесцентные лампы заливали спускающийся вниз плавной спиралью коридор мертвенным голубоватым светом. Очутившись на самом нижнем уровне, Моралес повел машину в дальний конец просторного подземного паркинга. Сейчас, в разгар рабочего дня, здесь было почти пусто, и можно было не бояться случайных свидетелей. Впрочем, генерал Алонзо Моралес не без оснований полагал, что бояться должен вовсе не он, а именно свидетели, которым лучше было не видеть того, что при крайне несчастливом стечении обстоятельств они могли бы здесь увидеть.

Сделав несколько поворотов, машина очутилась в глухом тупике – вернее, в месте, которое могло показаться таковым непосвященному. Взяв с приборной панели миниатюрный пульт, Моралес ткнул пальцем в кнопку, и то, что выглядело монолитной бетонной стеной, послушно повернулось на оси, открыв темный проезд. Как только машина миновала ворота, в тоннеле автоматически вспыхнул свет, а тяжелая стальная пластина ворот позади внедорожника начала медленно опускаться. Нажав на пульте другую кнопку, генерал деактивировал автоматическую охранную систему и прибавил газу. Покрытые рельефным узором бетонные стены быстрее побежали навстречу; справа промелькнула небольшая бетонная платформа со сложенным из мешков с песком пулеметным гнездом. Людей в гнезде не было, лишь похожий на тощего сторожевого пса пулемет, растопырив сошки и задрав к потолку тонкий черный хобот, охранял подземный тоннель. Хитро запрятанные в стенах, полу и потолке системы активной защиты, играючи способные превратить в груду закопченного металлолома бронетранспортер или даже легкий танк, молчали, никак себя не проявляя. Тоннель шел сложным зигзагом; это несколько затрудняло вождение, зато было очень удобно в смысле обороны: каждый поворот здесь обещал стать смертельной ловушкой для ворвавшегося в подземный коридор противника.

Ведя машину, генерал привычно думал о многих вещах сразу: о танке «Черный орел», о русских специалистах, о множестве насущных проблем и большой, глупой, насквозь проеденной коррупцией заокеанской стране, которую так ловко оставил с носом. О человеке с забинтованным лицом, что истуканом торчал на заднем сидении, он думал тоже. Грядущие внеочередные выборы президента, высокооплачиваемое светило пластической хирургии, в погоне за фантастическим гонораром примчавшееся в Венесуэлу из далекой Швейцарии, хорошо замаскированная известковая яма в одном из боковых ответвлений тоннеля, по которому они сейчас ехали, – все это каруселью вертелось в его мозгу, то и дело складываясь в мозаичные, никогда не повторяющиеся, как в калейдоскопе, картинки.

Генерал Моралес думал о том, что человек – раб привычки. Один привык литрами глушить крепкий черный кофе и выкуривать по две пачки сигарет в день, другой не мыслит себе жизнь без ежедневных десятикилометровых пробежек; кто-то вполне доволен, выбирая из мусорных баков гнилые объедки, а кто-то еще настолько привык к льстивым дифирамбам клюющих у него с ладони журналистов, что считает их искренним проявлением всенародной любви, а главное, уверен, что так будет всегда. Конечно, будет, а как же иначе, ведь он ко всему этому привык!

Машина миновала три пары массивных, способных выдержать прямое попадание тяжелого бронебойного снаряда автоматических ворот. За последними из них, наконец, обнаружились люди – трое вооруженных до зубов, гренадерского роста молодцов в камуфляже и малиновых беретах. Один из них держался за рукоятки крупнокалиберного пулемета, другой, расставив ноги на ширину плеч и держа поперек груди автомат, пятнистым изваянием застыл слева от шахты грузового лифта. Третий, в чине капрала, заглянул в машину, узнал сидящего за рулем генерала и, отчетливо козырнув, отступил в сторону. Моралес загнал внедорожник на платформу подъемника, и та сейчас же плавно пошла вниз.

Прибыв на последний подземный уровень, они вышли из машины, которая так и осталась стоять на платформе лифта. Здесь охраны уже не было. Человек остается человеком, сколько его ни дрессируй, пытаясь превратить в послушный, не рассуждающий и ни в чем не сомневающийся механизм. Даже у самого тупого исполнителя мозг достаточно сложен, что делает его способным на неожиданные выходки. Есть секреты, которые нельзя доверять никому, и места, в которые никого нельзя допускать. Роскошный пятизвездочный бункер, расположенный на глубине двадцати метров под президентским дворцом, был как раз таким местом. Солдаты, сторожившие шахту лифта, знали, что охраняют секретный правительственный объект особой важности, но не имели ни малейшего представления о его характере и назначении.

На стене обставленной удобной низкой мебелью гостиной беззвучно переливалась яркими красками большая плазменная панель; фальшивое окно в противоположной стене при невнимательном взгляде с некоторого расстояния создавало полную иллюзию нахождения в пентхаусе небоскреба.

– Наконец-то, – впервые за всю дорогу нарушил молчание сеньор Гомеш. Его сиплый голос, наводивший на мысль, что у него что-то не так с голосовыми связками, волшебным образом изменился, став нормальным мужским баритоном, да и говорил он теперь не по-португальски, как на полигоне, а по-испански. – Я уже начал думать, что вот-вот задохнусь!

Сказав так, сеньор Гомеш снял кепи и очки и принялся энергично сматывать с головы бинт. Генерал Моралес с сильно преувеличенной готовностью бросился ему помогать. Вскоре ворох пропотевшей, издающей резкий запах медикаментов марли отправился в мусорную корзину вместе с фальшивой бородой. Сбросив камуфляжную куртку, так называемый сеньор Гомеш облачился в просторную национальную рубаху навыпуск и со вздохом облегчения опустился в кресло. Его широкое одутловатое лицо было вдоль и поперек облеплено пластырем и представляло собой почти сплошной багрово-фиолетовый синяк.

– Что сказал тебе этот русский? – спросил он у возящегося с сигарой Моралеса.

– А что он мог мне сказать? – пожал плечами генерал. – Пообещал, что даром это мне не пройдет. Ха! Хотел бы я посмотреть, что они предпримут. Раздувать международный скандал не в их интересах. Если американцы пронюхают, что они не только построили у нас танковый завод, но и поделились одной из своих новейших разработок в этой области – о, вот тогда разразится настоящий скандал, который больно ударит по имиджу России на международной арене. Действовать силовыми методами, не объясняя мировому сообществу причин, они тоже не могут. У них надежно связаны руки, им остается только смириться, сделать выводы из допущенной ошибки и впредь быть умнее.

Моралес высек огонь и закурил, окутавшись облачком ароматного дыма.

– Ты блестяще провел эту операцию, Алонзо, – сказал «сеньор Гомеш», осторожно трогая кончиками пальцев свое распухшее лицо. – И, видимо, сильно устал. По крайней мере, раньше ты не сыпал благоглупостями. О какой ошибке ты говоришь, амиго?

– Это просто шутка, команданте, – сказал Моралес. – Обыкновенная ирония. Единственная ошибка этих людей состоит в том, что они родились на свет и продолжают плодить себе подобных. Европейцы чуточку умнее – они в последние десятилетия почти перестали размножаться, осознав, по всей видимости, что больше ничего не могут дать этому миру. А эти, как и гринго, все еще продолжают мнить себя великой нацией, хотя давно превратились в вымирающее сборище воров, пьяниц и взяточников.

– Теперь тебя повело произносить пламенные речи, – заметил тот, кого генерал только что назвал команданте. – Уж не репетируешь ли ты роль президента?

– Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом, – посмеиваясь, ответил Моралес. – Но боюсь, когда станет известно о возвращении на родину потерянного брата самого команданте Чавеса, шансов одержать победу на предстоящих выборах не останется ни у меня, ни у сеньора вице-президента, что бы он там ни воображал по этому поводу.

«Сеньор Гомеш» снова потрогал пальцами облепленное пластырем, покрытое оставшимися после операции кровоподтеками лицо.

– Не знаю, – с сомнением произнес он. – Не уверен, что мы правильно поступили, затеяв этот балаган. Какой-то потерянный и неожиданно нашедшийся брат… Какой брат, откуда? Где он скрывался все эти годы?

– Мы обсуждали это уже много раз, команданте, – терпеливо произнес генерал Моралес. – И неизменно приходили к выводу, что этот шаг был необходим. Norte Americano еще долго будут хлопать в ладоши, празднуя ваш уход из жизни, и хотя бы на время перестанут засылать сюда своих головорезов. Да и России в связи с последним инцидентом остается только развести руками. Тот договор подписан лично вами, вы являлись главным гарантом его выполнения с нашей стороны. Гарант умер, а с остальных, как говорят русские, взятки гладки. Теперь и они, и американцы займут выжидательную позицию, не зная, какой курс возьмет новое руководство нашей страны. Ваш брат, несмотря на кровное родство, это все-таки не вы, и ему не составит труда осуществить любые перемены, не потеряв при этом лица. А что до того, где он пропадал все эти годы, так тут, по-моему, сойдет любая басня. Конечно, было бы небесполезно подключить к этому делу профессионалов, но, учитывая его деликатный характер, нам с вами придется придумать все вдвоем, никого не посвящая в наш маленький секрет. Полагаю, ума на это у нас с вами хватит. Например, так: ваш брат выполнял секретное задание особой важности – был резидентом нашей разведки в США. Или без суда и следствия томился в застенках Гуантанамо, откуда совершил единственный в истории этой тюрьмы побег. Американцы станут это опровергать, но кто их будет слушать, особенно когда речь идет о Гуантанамо?

– Что с тобой сегодня, hombre? – удивился «сеньор Гомеш». – Что ты сочиняешь – биографию будущего президента или сюжет бразильского телесериала?

«Некролог», – чуть было не сказал Моралес, но, разумеется, сдержался.

– Вспомните некоторые подробности своей собственной биографии, команданте, – предложил он вслух. – Вспомните Кастро, Че Гевару, Боливара, наконец… Здесь, у нас, народ хочет видеть в своем президенте не просто высокооплачиваемого государственного служащего, а героя, истинного вождя. Поэтому я считаю, что начать предвыборную кампанию можно в ближайшее время, даже не дожидаясь, пока с вашего лица окончательно сойдут синяки. Скажем, что это следы пыток, и половина голосов избирателей сразу окажется у нас в кармане.

«Сеньор Гомеш» невесело фыркнул и зашипел от боли, осторожно кривя перекроенное скальпелем покойного светила пластической хирургии лицо.

– Как бы то ни было, отступать поздно, – продолжал Моралес. – Президент Венесуэлы Уго Чавес умер в результате продолжительной тяжелой болезни, его тело в настоящее время бальзамируется нашими специалистами и будет помещено в одном из залов музея революции. Наши люди уже произвели все необходимые подчистки, так что теперь подмену не докажет никто. Отпечатки пальцев и зубная карта покойного президента Чавеса полностью совпадают с отпечатками и зубами того человека, с которым недавно, рыдая, прощалась страна. Теперь Уго Чавес – он, а не вы, и копия шпаги Симона Боливара, которой вас посмертно наградили, навсегда останется при нем. Вам так или иначе нужно начинать новую жизнь, команданте. Выбор за вами, но я не думаю, что вы всерьез намерены стать пастухом или конторским служащим.

– Такая перспектива сулит покой, которого мне недоставало все эти годы, – заметил «сеньор Гомеш».

– Если бы вы хотели покоя, вы жили бы спокойно, – возразил Моралес. – Вы же умрете от скуки!

– Не знаю, Алонзо, не знаю, – задумчиво проговорил команданте. – Иногда мне кажется, что умереть от скуки – не самый скверный из возможных вариантов. Только, боюсь, мне такая смерть не суждена.

«Это уж точно», – подумал Моралес. Поднимаясь в потайном лифте к себе в кабинет, он все время чувствовал на бедре тяжесть кобуры, в которой лежал «смит-и-вессон». Как всякий профессиональный военный, он давно привык к этому ощущению и перестал его замечать, но сегодня оно казалось каким-то новым и незнакомым. Оружие не просто лежало в кобуре, оттягивая на сторону поясной ремень, его тяжесть сейчас не была мертвой тяжестью неодушевленного предмета: револьвер будто старался привлечь к себе внимание генерала, как это делает трехлетний ребенок, дергая отца за штанину или теребя за палец руки.

В одном запертый в бункере под президентским дворцом ходячий покойник был, несомненно, прав: все это чем дальше, тем больше напоминало балаган, и теперь, кажется, настало время с этим балаганом покончить.

В общем и целом все было готово. Вагоностроительный завод в Сьюдад-Боливаре уже спустил с конвейера первый пробный образец продукции, презентация которого прошла с ошеломляющим успехом: более половины присутствовавших на показе гостей выразили намерение немедленно заключить контракты на поставку крупных партий этого ходового товара. Что до остальных, их желание раскошелиться было только делом времени: ни одно государство не станет сидеть, сложа руки, когда ближайшие соседи вооружаются ускоренными темпами.

В окрестностях колумбийской Букараманги спасатели с трудом вытащили из ущелья и погрузили в карету «скорой помощи» черный пластиковый мешок, внутри которого лежал до полной неузнаваемости исклеванный стервятниками безногий труп. На теле обнаружили паспорт, выданный на имя гражданина Соединенных Штатов Америки Лоренса Джексона Макферсона. В левой руке мистер Макферсон сжимал револьвер двадцать второго калибра, из которого, судя по всему, выстрелил себе в висок, а на дороге близ места происшествия полицейские и спасатели собрали целый ворох фальшивых стодолларовых купюр на сумму около двух миллионов долларов США. Кто-то предположил, что покойник был наркоторговцем из Штатов, поплатившимся за попытку всучить местным баронам фальшивые деньги в обмен на товар. Если так, то умственные способности мистера Макферсона оставляли желать лучшего, что никого не удивило: глупцов, которые считают себя умнее всех, на свете хватало во все времена. Этот решил перехитрить колумбийских наркобаронов, и то, что с ним приключилось, выглядело вполне закономерно.

Соответствующий департамент министерства внутренних дел Колумбии оперативно послал запрос своим коллегам в США. Поскольку дело касалось наркотрафика, американцы ответили быстро. Ответ, увы, был негативным: паспорт с указанными в запросе данными никому не выдавался и, следовательно, является фальшивым, а человек, изображенный на фотографии в этом паспорте, не значится ни в одной из существующих баз данных. Колумбийцы, в глубине души ожидавшие именно такого ответа, лишь пожали плечами и занялись другими делами. След таинственно исчезнувшего из своей московской квартиры сотрудника российского дипломатического корпуса Игоря Чернышева, таким образом, затерялся окончательно и бесповоротно.

На приличном удалении и от Москвы, и от Каракаса, и от Букараманги, в католическом храме нью-йоркского района Квинс служили заупокойную мессу по военнослужащим, геройски погибшим при выполнении поставленной командованием боевой задачи. Погибшие исповедовали разные религии; среди них были и атеисты, но заказавший мессу сержант морской пехоты Таддеус Камински считал, что перед богом все равны, и что это вдвойне справедливо для тех, кто пал на поле боя. Под высокими сводами храма торжественно рыдал орган. Сержант Камински стоял, низко склонив голову в знак искренней скорби по ушедшим товарищам, а на его парадном кителе сверкала, отражая пламя свечей, полученная накануне за успешное выполнение сложной секретной миссии медаль Конгресса.

Трюк был не нов и не блистал оригинальностью, но он помог генералу Моралесу выиграть время. А когда обман все-таки раскроется, будет уже поздно: глядя в дула сотен новейших танков, даже чванливые американцы волей-неволей станут более уступчивыми.

Да, танки… Конечно, чтобы по-настоящему напугать Соединенные Штаты, одних танков мало. Да это и не требуется; зато здесь, внутри страны, они придутся ко двору. До внеочередных президентских выборов завод в Сьюдад-Боливаре успеет выпустить с десяток новых машин, которые в случае возможных беспорядков станут в руках сеньора Алонзо мощным козырем. Скоро начнется предвыборная кампания, самым заметным событием которой станет зверское убийство вырвавшегося из застенков Гуантанамо брата покойного президента Чавеса. Стремясь дестабилизировать политическую обстановку в Венесуэле, продажные наймиты американского империализма развяжут настоящую охоту на участников президентской гонки, отстреливая их одного за другим. Чтобы остановить террор, в стране придется ввести военное положение, передав всю полноту власти хунте, которую возглавит – угадайте, кто?

Разумеется, только временно, пока не восстановится порядок.

Разумеется.

Да.

– Потерпи, амиго, – опустив ладонь на клапан кобуры, сказал своему револьверу генерал Моралес.

Глава 11

– По-прежнему никакой определенности, – раздраженно, как тигр в клетке, расхаживая по мансарде из угла в угол, говорил генерал Потапчук. – Я пытался связаться с Уралвагонзаводом. По телефону мне ответили, что это не телефонный разговор, а на официальный письменный запрос не ответили вообще.

– А как давно вы послали запрос? – спросил Глеб.

От попыток удержать генерала в поле зрения у него уже ныла шея, и ему стоило немалых усилий не попросить его превосходительство перестать маячить взад-вперед, как стрелка метронома, и куда-нибудь сесть.

– Три дня назад, – с возмущением ответил Федор Филиппович.

Глеб, не удержавшись, фыркнул.

– На Урал, – сказал он. – Письменный запрос. Три дня назад. Действительно, хамство! Да они, наверное, его до сих пор даже толком не прочли, не говоря уже о том, чтобы сесть за ответ.

– Не вижу ничего смешного, – проворчал Потапчук. – На дворе не восемнадцатый век, и запрос мой отправился в Челябинск не на почтовых тройках. И потом, я не начальник жилконторы и не представитель инициативной группы праздношатающихся граждан, чтобы месяцами думать, отвечать мне или, может, не стоит.

– Правильно, – с серьезным видом сказал Глеб. – Бюрократия внутри ФСБ – внутреннее дело самой ФСБ, в которое посторонним соваться не рекомендуется. А бюрократия, с которой ФСБ сталкивается вовне, – это и впрямь возмутительно. Хотите, я туда съезжу? Пытками заставлю признаться, продали «Черного орла» Венесуэле или нет, а потом перестреляю всех к чертовой матери, чтоб неповадно было бюрократию разводить…

– Дал господь подчиненного, – проворчал Федор Филиппович.

– Я вас тоже люблю, – сказал Слепой. – А с тех пор, как выяснилось, что мы с вами приобрели официальный статус платных киллеров и помогли кому-то спрятать концы в воду, моя любовь к вам стала вдвое горячей.

– Кстати, о концах. – Перестав расхаживать, генерал запустил руку во внутренний карман пиджака и вынул оттуда компакт-диск в простом бумажном конверте. – Вот, просмотри на досуге, вдруг да пригодится.

– А что это?

– Видеозаписи, сделанные на похоронах твоих клиентов – Зарецкого, Кравцова и Ромашина.

– Вот не знал, что там было телевидение! Или нынче вошло в моду снимать на видео не только свадьбы, но и похороны?

– Перестань паясничать, – сказал Федор Филиппович. – Записи сделаны скрытой камерой по моему приказу. Я отдал приказ еще до того, как ты раскопал эту историю с договором о строительстве завода, в надежде обнаружить связь между убитыми. Просмотрел это кино трижды и ничего не увидел. Совершенно разные люди, хотя речи произносят, в общем, одинаковые. Посмотри сам, у тебя глаза помоложе моих – авось, что-нибудь заметишь, что я проглядел.

– Посмотрю, – без энтузиазма пообещал Сиверов. – Я вот тут подумал… Завод – это завод, его не спрячешь. Но если там действительно производят танки, их надо где-то испытывать, обкатывать, или как там это у них называется… Короче, нужен полигон, а полигон – это такой объект, который должен быть заметен даже из космоса. Наличие полигона косвенно подтвердило бы, что весь этот звон насчет строительства железных дорог – просто дымовая завеса. Большого толку нам с вами от этого не было бы, зато, по крайней мере, стало бы понятно, движемся мы в верном направлении или бредем куда попало, исходя из неверной предпосылки. Может, они там и в самом деле вагоны строят!

– Да при чем тут вагоны! – с досадой отмахнулся генерал. – Ты прекрасно понимаешь, что дело тут не в вагонах и не в танках даже, а в той темной, гнилой истории, в которую я, старый дурак, позволил себя втянуть. Не поверишь, по ночам просыпаюсь и жду, когда за мной придут – поднимут с постели, дадут по морде и предъявят обвинение в организации тройного убийства.

– М-да, – глубокомысленно изрек Слепой. – Не все коту масленица.

– Что?

– Я говорю, тяжелая ситуация. В такие моменты герои детективных драм обычно просят у кого-нибудь закурить. Им говорят: так ты же бросил! А они: дай, и все. Если что, пачка на подоконнике.

– Трибунал по тебе плачет, – вздохнул Федор Филиппович. – Не понимаю, с чего ты так развеселился. Смотри, как бы плакать не пришлось.

– Смех без причины – признак дурачины, – ввернул Глеб.

– А что касается спутниковой съемки, – отмахнувшись от него, как от мухи, вернулся к делу генерал, – так тут, действительно, есть кое-что любопытное. Вернее, было.

– То есть как это – было?

– Ну, видишь ли, в один прекрасный день кто-то из операторов обратил внимание на то, что в горном районе близ этого самого Сьюдад-Боливара странным образом изменился рельеф местности: со снимков бесследно исчез отрезок ущелья. Сверху это выглядело так, словно участок длиной километров в десять заполнили землей и насадили лес…

– Маскировочная сеть, – с уверенностью сказал Сиверов. – Чертовски много маскировочной сети. И работы тоже. Да, это уже теплее.

– Увы, – отрицательно покачал головой Федор Филиппович. – Мы связались с американскими коллегами, и те сочли возможным поделиться с нами информацией. Они, разумеется, тоже заметили этот фокус с исчезновением ущелья и, поскольку все это происходит не так уж далеко от их границы, задались целью во что бы то ни стало узнать, что там затеяли господа латиноамериканцы. Это любопытство стоило им нескольких разведгрупп «морских котиков», которые в полном составе пропали без вести вместе с вертолетами. А совсем недавно командир последней группы, взятый в плен и сумевший бежать, сообщил, что в горах строится всего-навсего противоатомный бункер – надо полагать, для руководства страны.

– Ставка Гитлера «Волчье логово», – сказал Глеб. – Действительно, мимо. А это точно?

– Ну, сам я там не был, – не без яду ответил Потапчук. – Но, по-моему, даже американский морпех неспособен перепутать бункер, пусть себе и в начальной стадии строительства, с танковым полигоном.

Выпив чаю (Глеб с трудом поборол неразумное желание предложить его превосходительству валерьянки), Федор Филиппович собрался уходить.

– Одну минуту, – неожиданно не только для генерала, но даже и для себя самого сказал Глеб. – Давайте, я выйду первым. Мне все равно надо вынести мусор. А вы подождите пару минут и ступайте следом. Дверь захлопните и ступайте.

– Это что еще за фортели? – настороженно спросил Федор Филиппович.

– Если б я знал, сказал бы непременно, – ответил Сиверов, вынимая из ящика стола «Стечкин» и проверяя обойму. – Что-то вы меня разволновали, неспокойно мне как-то. Что же это, думаю, такое: на свете вон что творится, а у меня мусор не вынесен…

Генерал почел за благо промолчать, решив, что это лучший способ заткнуть фонтан красноречия, который опять – как всегда, не к месту – ударил из его агента. Кроме того, предчувствиям Сиверова он уже давно доверял больше, чем своим. В прошлом Слепого, среди всего прочего, была поросшая густым быльем история, в ходе которой ему будто бы довелось встретиться с самой Вангой и даже, согласно каноническому тексту легенды, получить от нее если не провидческий дар как таковой, то, по крайности, признание врожденных экстрасенсорных способностей. Относясь к подобным вещам с умеренным скепсисом, Федор Филиппович, тем не менее, признавал, что в своих предвидениях Слепой ошибается крайне редко. Словом, если приспичило ему выносить мусор именно сейчас, да еще и с пистолетом за пазухой – пусть выносит. Кому от этого хуже?

Глеб натянул снятый с вешалки в прихожей старый армейский бушлат, нахлобучил на голову вязаную лыжную шапочку, выглядевшую так, словно ею долго вытирали пыль и чистили обувь, прихватил мусорное ведро и вышел. Генерал послушал, как стучат вниз по ступенькам, постепенно становясь тише, его удаляющиеся шаги, хмыкнул, пожал плечами и начал неторопливо натягивать пальто.

* * *

– Ну, куда, куда ты полез? Что ты делаешь, убогий?

Сердюк чуть ли не за шиворот оттащил от приборной доски латиноамериканца в чистеньком синем комбинезоне техника, который пытался при помощи отвертки вскрыть панель бортового компьютера. Техник дернул плечом, сбросив его руку, что-то сказал – судя по тону и выражению лица, не особенно приятное, – вылез из танка и, демонстративно сунув руки в брюки, независимой походкой запылил туда, где несколько его соотечественников дымили сигаретами, сидя на штабеле зарядных ящиков.

– Ну, и куда он почесал? – устало поинтересовался Сердюк. – Что он хоть сказал-то?

– Поблагодарил вас за своевременную подсказку, – сообщил сеньор Умберто, он же Липа, который, стоя около открытого люка, с любопытством наблюдал за ходом ремонтных работ. – Сказал, что должен обсудить проблему с коллегами.

Сердюк некоторое время молча наблюдал за техником, который, остановившись у штабеля, взял из протянутой кем-то пачки сигарету, тоже задымил и начал, оживленно жестикулируя, что-то горячо объяснять «коллегам». При этом он дважды оглянулся на танк; дувший с той стороны легкий ветерок донес дважды прозвучавшее слово «побрекито» – дурачок, недоумок.

– По ходу, Саня, главную техническую проблему он видит в тебе, – сказал сверху Сумароков.

Горобец не обманул, обещая, что испанский они освоят быстро. Полиглотом никто из них, конечно, не стал, но совместными усилиями всего экипажа они уже могли бы составить краткий словарь наиболее употребительных в здешних краях ругательств.

– Ну вот какого хрена? – горестно воззвал к затянутым маскировочной сетью равнодушным небесам Сердюк. – Кому это надо – мне или им?

Небеса, как и следовало ожидать, воздержались от ответа. Провисшая маскировочная сеть лениво колыхалась; кое-где в ней уже появились прорехи, и даже снизу было видно, сколько листвы, мелких веток и прочего растительного мусора нанесло туда вчерашней бурей.

Вместо небес Сердюку ответил Липа.

– Вы неверно ставите вопрос, Алехандро, – сказал он. – Людям этого сорта, – он пренебрежительно указал на вяло митингующих земляков дымящимся кончиком тонкой сигары, – во все времена и в любой стране нужно только одно: поплотнее набить брюхо, затуманить мозг алкоголем и смотреть по телевизору футбол или боевик со стрельбой и кровью. Или комедию – чем глупее, тем лучше. А работа для них – просто неприятный, не единственный, но самый простой и безопасный способ все это получить.

– И что из этого следует? – опередив механика-водителя, который по молодости лет сгоряча мог ляпнуть что-нибудь не то, сдержанно поинтересовался из глубины центрального отсека Гриняк.

– Вы правы, Алекс, – подумав секунду, склонил в знак согласия прилизанную голову переводчик. – То, что людям присущи животные инстинкты, вовсе не означает, что им нужно потакать.

Резко повернувшись на каблуках, он решительно направился к штабелю. Первый залп, совсем как «Черный орел», сеньор Умберто дал еще на ходу, после чего, приблизившись вплотную, пошел по всем правилам утюжить деморализованного противника гусеницами своего латиноамериканского красноречия. Всевозможные «cabrones» и «perra» градом сыпались на втянутые в плечи черноволосые головы; сопротивления не было и не могло быть, поскольку сеньор Умберто, как недавно выяснилось, оказался целым майором и, по наблюдениям экипажа, пользовался на полигоне почти неограниченной властью.

– Эх, – вслушиваясь в доносящуюся со стороны снарядного штабеля словесную канонаду, мечтательно произнес Сердюк, – развернуть бы сейчас башню да жахнуть по этой шайке осколочным!

– Ты чего, Саня? – удивился Гриняк. – Чего взъелся-то? Ну лентяи, ну бестолочи, так разве ж за это из танка расстреливают?

– Не знаю, – недовольно проворчал Сердюк, – не в этом дело. Мутные они какие-то, ни хрена я их не пойму. То торопились, как голый к бабе под одеяло, то резину тянут, как эти…

Он умолк на полуслове и, безнадежно махнув рукой, принялся в сотый раз ощупывать соединения проводов под приборным щитком, явно надеясь, что случайное прикосновение восстановит нарушенный контакт или что танк, оценив его усилия и заботу, починится сам собой.

Взрыв боекомплекта, устроенный на потеху потенциальным заказчикам, возымел определенные последствия. Этого, в общем-то, стоило ожидать: современный танк – машина тонкая и сложная, и, несмотря на мощную броневую защиту, подобные встряски ему на пользу не идут. Помимо ряда мелких повреждений, которые практически не влияли на ходовые качества и были вполне устранимы в полевых условиях, нежданно-негаданно забарахлил бортовой компьютер. В отличие от вызванной взрывом временной глухоты Сердюка, эта неисправность сама собой не прошла, и даже головастому Сумарокову до сих пор не удалось привести мудреную электронику в чувство. Тут нужен был грамотный инженер, и не какой попало, а хорошо знакомый с устройством и назначением данного конкретного аппарата – то есть один из оставшихся на заводе в Сьюдад-Боливаре инженеров и техников с Уральского вагоностроительного.

Казалось бы, что может быть проще, чем позвонить в город и организовать доставку нужного специалиста на полигон? Но не тут-то было; если верить словам Липы, все российские специалисты в настоящее время были настолько загружены работой, что отвлечься на мелкий ремонт уже спущенного с конвейера и прошедшего испытания танка ни один из них не мог. Доставить машину для ремонта на завод тоже оказалось невозможно по целому ряду причин; причины эти все время менялись, но меньше их не становилось, и даже человек, настроенный куда более миролюбиво и доброжелательно, чем сразу проникшийся к сеньору Умберто неприязнью Сердюк, заподозрил бы, что тут что-то нечисто. Говоря простыми словами, Липа врал, как сивый мерин. Это было очевидно даже для рассудительного и толерантного Гриняка, но понять, зачем майору понадобилось наводить тень на плетень, никто из них не мог.

Эта бодяга продолжалась уже третьи сутки. За это время стало очевидно, что обнаружить и устранить неисправность своими силами экипаж не в состоянии; собственное бессилие порождало раздражение, которое грозило перерасти в настоящую злость. Поэтому неожиданно возникшее у Сердюка желание дать своим эмоциям выход, пальнув по местному техническому персоналу из пушки, было вполне понятным, но, к счастью, трудновыполнимым: бортовой компьютер продолжал чудить, истолковывая поступающие команды по собственному усмотрению или вовсе их игнорируя, из-за чего танк слегка напоминал взбесившегося робота из научно-фантастического романа, управлять которым не так-то легко. Кроме того, в машине отсутствовал боекомплект – даже пулеметы, и те не были заряжены.

– Дерьмо! – с большим чувством произнес Сердюк, нащупав под приборной доской оголенный провод и получив несильный, но чувствительный удар током.

– Ну хватит уже его мучить, – сказал Гриняк. – А то скоро он нас человеческим голосом к чертовой бабушке пошлет. Перекур, братцы!

– Опять перекур, – тряся в воздухе пострадавшей рукой, недовольно проворчал Сердюк. – Курим и курим, я этим никотином скоро потеть начну, честное благородное слово…

Они с Гриняком выбрались из душного железного нутра, а спустя секунду к ним присоединился спустившийся с башни Сумароков. Отойдя в тенек, приятели закурили и стали наблюдать, как вразумленные Липой техники энергично, но бестолково суетятся вокруг танка, делая вид, что производят ремонт. Один из них, то ли получив соответствующий приказ, то ли в порыве энтузиазма решив проявить инициативу, приволок откуда-то ведро мыльного раствора и тряпку и принялся мыть танк, почему-то начав с кормы.

– Вот это правильно, – одобрительно сказал Сердюк подошедшему Липе. – Знаешь, есть такой анекдот. Едет блондинка за рулем и видит: на обочине стоит машина с поднятым капотом, а около нее ходит еще одна блондинка и явно не знает, как быть. Ну, первая решает помочь, останавливается и спрашивает: что, не заводится? Та ей отвечает: да, мол, не заводится. Что уж только ни делала, а она ни тпру, ни ну! «А под капот смотрела?» – «Смотрела». – «А колеса вот так ножкой пинала?» – «Пинала». – «А зеркальце протирала?» – «Протирала». – «Ну, тогда даже я не знаю!»

Переводчик вежливо улыбнулся, сосредоточенно посасывая сигару.

– Ты не прав, Саня, – сказал Сердюку Сумароков. – Армию, что ли, забыл? Личный состав постоянно должен быть чем-то занят, это же первая заповедь любого уважающего себя командира. А есть в этом занятии смысл или нет, это уже дело десятое.

– Очень верное наблюдение, – невозмутимо произнес сквозь завесу сигарного дыма сеньор Умберто. – Нижние чины и безделье – весьма взрывоопасный коктейль.

– Так об этом же и речь, – оживленно произнес Сердюк. – Я, к примеру, всего-то до старшего сержанта дослужился, а бездельничаю уже третьи сутки. Того и гляди, шандарахну.

– О, это, наверное, будет весьма впечатляющее событие, – вежливо и прохладно улыбнулся Липа.

– Скорее, удручающее, – поправил Сумароков. – Саня в печали – это, скажу я вам, зрелище не для слабонервных.

– Воображаю себе, – с притворным сочувствием сказал Липа. – И со своей стороны делаю все от меня зависящее…

– Во заливает, – негромко, но очень отчетливо произнес Сердюк.

– Заливает? – не понял Липа.

– Давайте поговорим серьезно, Умберто, – сказал Гриняк. – Вы видите, что работа стоит уже третьи сутки. И, если вы действительно делаете все возможное, чтобы исправить положение, нам непонятно, почему не видно результата. Компьютерные системы «Черного орла» многократно протестированы, и на сборочном конвейере с ними просто не могло возникнуть проблем. Так чем, в таком случае, так сильно заняты наши электронщики и программисты, что не могут подъехать сюда и устранить пустяковую неисправность? Не хочу вас обидеть, но пока что прилагаемые вами усилия, о которых вы только что сказали, больше напоминают обыкновенный саботаж.

– Вы напрасно горячитесь, Алекс, – проникновенно сказал ему Липа. – Никаких поводов для волнения нет, в ближайшее время из Каракаса прибудет группа специалистов нужного профиля. В конце концов, рано или поздно нам придется научиться обходиться без помощи российских инженеров. Иначе, как у вас говорят, эта овчинка не стоит выделки. А ваши соотечественники, действительно, загружены работой сверх всякого мыслимого предела…

– Подавляют бунт машин, – предположил Сумароков. – Чем еще могут круглые сутки заниматься на сборочном конвейере танкового завода два инженера-электронщика и программист бортовых компьютерных систем? Знаете, сеньор Умберто, я склоняюсь к мнению моего младшего коллеги сеньора Алехандро: мне тоже кажется, что вы таки заливаете. То есть просто-напросто врете и не краснеете. Врете ведь, а?

– Вру, – после коротенькой паузы просто признался Липа. – Надеюсь, вы понимаете, что я занимаюсь этим без злого умысла и отнюдь не по собственной инициативе, а лишь в силу необходимости. Очевидно, пришло время провести для вас небольшую… как это говорят по-русски?.. политформацию?

– Политинформацию, – машинально поправил Сумароков. – Ну, и?..

– Пойдемте в тень, – предложил Липа, – наше солнце бывает трудно выдержать даже нам.

Он был прав. Карабкающееся к зениту свирепое тропическое солнце уже выползло из-за юго-восточного склона, зависнув над ущельем, как выискивающий добычу стервятник, и тень, в которой несколько минут назад укрылся экипаж, пугливо отпрянула к самым скалам. Они переместились в тень «Черного орла», усевшись прямо на землю. Сердюк привалился лопатками к теплому пыльному катку и, несмотря на недавно сделанное заявление о том, что больше не может курить, зажег очередную сигарету. Липа, низко наклонившись, прикурил от его зажигалки потухшую сигару, выпустил изо рта пяток аккуратных дымных колечек и откашлялся в кулак – как показалось, немного смущенно.

– С вами приятно и в то же время чертовски трудно работать, – признался он для разгона. – Девять из десяти моих соотечественников, обнаружив, что работа застопорилась не по их вине, устроили бы по этому поводу праздник, и их потом еще неделю пришлось бы приводить в чувство. Но вы слеплены из другого теста. Вы приехали сюда, чтобы работать, и, к моему восхищению, искренне хотите именно работать, а не просто получать повременную оплату. Мне очень нравится ваш стиль, я горжусь знакомством с вами, и мне очень жаль, что именно мне выпала сомнительная честь сообщить вам неприятные новости.

– Я собрал вас, чтобы сообщить пренеприятное известие: к нам едет ревизор, – вполголоса пробормотал Сумароков.

– Короче, Склифосовский! – потребовал Сердюк, тоже любивший цитаты, но не такие длинные и иносказательные.

– Если коротко, то российские специалисты, на прибытии которых вы так настаиваете, еще позавчера вылетели в Москву, – сообщил Липа. – Теперь они, наверное, уже дома.

– Не понял, – растерянно произнес Сердюк.

– Сам просил короче, – напомнил Сумароков. – Краткость – сестра таланта. А это уже где-то на грани гениальности.

– Я просил короче, – обиженно согласился Сердюк, – но не настолько же!

– Дело в том, – пошел навстречу пожеланиям трудящихся вежливый Липа, – что наши юристы изучили договор, на основании которого был составлен подписанный сеньором Горобцом и его коллегами контракт, и признали его недействительным, поскольку он противоречит ряду статей нашего законодательства и даже конституции. В частности, закон запрещает привлечение иностранного капитала в отрасли оборонной промышленности и обороны как таковой. Я глубоко огорчен этим печальным недоразумением..

– Ничего себе недоразумение! – Сердюк вскочил, далеко отшвырнув окурок сигареты. – Значит, пока завод строили, все было нормально, по закону. Когда секретную документацию по новейшей военной разработке вам передавали, ваших юристов тоже все устраивало. Когда производство налаживали, вот эту коробку собирали и испытывали, все было в ажуре. Когда, сука, у меня за спиной боекомплект взрывали, ни у кого рука не дрогнула. А как только убедились, что машинка работает, сразу вспомнили про закон. Нормально! Завод есть, выпуск продукции налажен, заказчиков после презентации, небось, столько, что хоть дороги ими мости, и выручкой ни с кем делиться не надо: закон запрещает! Это, браток, не недоразумение, это – кидалово.

– Кидалово? – с трудом повторил незнакомое слово сеньор Умберто.

– El truco, – перевел лучше товарищей поднаторевший в испанском Сумароков. – Мошенничество, афера.

Липа вздохнул.

– Могу сказать только две вещи. Первое: я не имел и не имею к этому truco никакого отношения. И второе: пока происходили события, перечисленные вами, Алехандро, президент Чавес был жив и оставался у власти. Напомню, что под договором в числе прочих стоит и его подпись, проект осуществлялся по его приказу, под его личным наблюдением, что, на мой взгляд, объясняет многое, если не все. Возможно – я в этом сомневаюсь, но возможности все-таки не исключаю, – что это действительно truco, и что замыслил его именно покойный команданте. Но если так, почему люди, подписавшие договор с российской стороны, не взяли себе за труд хотя бы поверхностно ознакомиться с нашими законами?

– Тоже мне, загадка, – угрюмо фыркнул Сердюк. – Бабла им откатили, вот они глазки-то и прикрыли. На что люди рассчитывали, не понимаю! С них же теперь за это дело семь шкур спустят!

– Это уже несущественно. – Гриняк тоже встал, машинально отряхивая испачканный пылью зад танкового комбинезона. – Айда собирать вещички, погостили, и будет. Как говорится, пора и честь знать.

– О, нет! – живо возразил Липа. – Вы меня неправильно поняли, Алекс. Вас это никоим образом не касается. Ваш контракт остается в силе до истечения оговоренного в нем срока. И, если вы помните, он предусматривает право нашей стороны в одностороннем порядке продлить его еще на такой же срок, то есть на год.

– Да щас, – с неимоверным презрением процедил Сердюк, – только галоши наденем. Хрен тебе моржовый на оба твоих уса! Ты что, майор, не соображаешь, о чем говоришь? Вы ж не лоха на рынке на бабки развели – Россию! Это дело ваше – откуда я знаю, может, у вас у каждого, как у кошки, по девять жизней? Если так, то одной не жалко, можно и рискнуть. Но мы в этом участвовать не собираемся, уж извини.

– Я уполномочен предложить вам повышенный оклад, вдвое превышающий оговоренную контрактом сумму, – объявил Липа, то ли не поняв излишне эмоциональной и перенасыщенной жаргонными выражениями тирады Сердюка, то ли решив в интересах дела пропустить ее мимо ушей. – А в перспективе, если у вас возникнет такое желание, гражданство Венесуэлы и службу в ее вооруженных силах в качестве офицеров. Разумеется, танковых войск.

– А если мы не согласимся? – ровным голосом поинтересовался Гриняк, жестом заставив Сердюка закрыть рот.

Сердюк с шипением выпустил набранный в грудь для очередной гневной тирады воздух. Судя по продолжительности звука, тирада обещала стать весьма пространной и эмоциональной. Липа улыбнулся со смесью снисхождения и печали.

– Никакого «если» не существует, Алекс, – сказал он. – Альтернатива настолько непривлекательна, что о ней даже не стоит думать. На вашем месте я был бы очень благодарен генералу Моралесу – не только за озвученное мной предложение, но и за то, что он специально запретил мне упоминать об этой самой альтернативе.

– Так, а мы чего? – смущенно забубнил, потупившись и возя ножкой по песку, неожиданно утративший воинственный пыл Сердюк. – Мы, это, того… благодарны, в общем. Ты ее, благодарность нашу, непременно своему генералу Аморалесу передай. Вот она – держи, не растеряй!

Его перепачканный графитовой смазкой кулак стремительно мелькнул в воздухе, врезавшись точно в середину снисходительной белозубой улыбки сеньора Умберто. Сломанная и расплющенная о передние зубы сигара рассыпалась облаком красных искр; как крыльями, взмахнув руками, Липа отлетел на два метра и плюхнулся на землю, подняв целую тучу пыли.

Момент был знаковый, переломный, но никто из присутствующих не оценил его важности: в такие минуты люди, как правило, не склонны философствовать.

Глава 12

Во дворе старого четырехэтажного дома в одном из пощаженных реконструкцией кривых арбатских переулков уже ощущался несильный, но явственный запах заплутавшей по пути из дальних заморских стран весны. Свисающие с крыш длинные прозрачные сосульки дружно плакали талой водицей, продалбливая в схваченном коркой наста снегу глубокие узкие траншеи. По жестяным карнизам, скрежеща коготками по металлу, выпятив грудь и раздув перья, с утробным курлыканьем и бесчисленными поклонами маршировали преследующие пернатых красавиц сексуально озабоченные голуби. Время от времени кто-нибудь из них, в пылу ухаживаний забыв об осторожности, оступался и срывался с карниза, но тут же возвращался, шумно хлопая крыльями, чтобы продолжить преследование. Со стороны помойки то и дело доносились душераздирающие вопли пробующих голос перед началом весенних гастролей котов. Обнюхивающие метки на снегу бродячие собаки, казалось, стали держаться как-то бодрее, и в размеренных взмахах их весело задранных хвостов без труда читалось радостное удивление: да неужто и впрямь весна? Неужто дожили, протянули еще одну зиму? Теперь живем, братцы!

Электронная трель домофона спугнула большую серую ворону, которая, расположившись на верхней ступеньке крыльца, деловито потрошила украденную из мусорной урны обертку от мороженого. Выронив добычу, ворона с раздраженным карканьем взлетела на верхушку дерева и, склонив голову к левому плечу, стала внимательно наблюдать за оставшейся в снегу у крыльца бумажкой на тот случай, если ее кто-нибудь захочет присвоить.

Дверь подъезда открылась, и на крылечко вышел какой-то среднего возраста мужик в спортивных шароварах, поношенном армейском бушлате и вязаной лыжной шапочке, нахлобученной явно второпях, как попало, с сильным креном на левое ухо. На переносице у него кривовато сидели темные солнцезащитные очки, скверно вязавшиеся с бушлатом и шапочкой, но зато вполне уместные при неожиданно ярком после долгого ненастья солнечном свете. В руке мужик держал полупустое мусорное ведро; придерживая свободной рукой дверь, он обернулся и громко сказал кому-то, оставшемуся в подъезде:

– Сама дура!

После чего, ступая не вполне твердо, но с большим достоинством, направился к контейнерной площадке для сбора твердых бытовых отходов – говоря попросту, по-русски, к помойке. К большому облегчению сидевшей на дереве вороны, бумажки от мороженого, издающей умопомрачительные запахи кокосового масла и ванильного ароматизатора, мужик не заметил, а если и заметил, то не соблазнился легкой добычей: как-никак, это была не бутылка портвейна. Он шел неторопливо, с праздным видом глазея по сторонам, а примерно на полпути вдруг остановился и, опустив свою ношу на снег, долго возился, прикуривая сигарету.

Пока он этим занимался, дверь подъезда снова отворилась, и из нее вышел пожилой, солидного вида господин, широко известный в узких кругах как генерал ФСБ Потапчук. Ворона взволнованно переступила с ноги на ногу, взмахнув крыльями, чтобы удержать равновесие и не сверзиться с пружинящей, прогибающейся под ее весом ветки. Волновалась она напрасно: генералы, даже если служат не в ФСБ, а в железнодорожных или, скажем, строительных войсках, обычно не конкурируют с пернатыми из-за вкусно пахнущих бумажек и черствых, заплесневелых огрызков сдобы. Впрочем, нервную птицу можно было понять: Федор Филиппович относился к той категории высшего командного состава, которая крайне редко одевается по форме, документов своих вороне не предъявлял и надписи, из которой окружающие могли бы узнать его воинское звание, ни на лбу, ни на какой-либо иной части тела не имел. Оказаться он, таким образом, мог буквально кем угодно, в том числе и непривычно хорошо одетым дворником – главным после котов, крыс и бродячих собак конкурентом ворон и галок, вечно норовящим захапать себе все, сколько их есть во дворе, бумажки, пластиковые бутылки, стаканчики, объедки и огрызки.

Не обратив на лежащую в метре от его ног скомканную, исклеванную и изодранную цветастую бумажку ровным счетом никакого внимания, генерал начал спускаться с крыльца. Этим он моментально заслужил снисходительную благосклонность вороны: лопух, конечно, и растяпа, как большинство ему подобных, но на чужое добро не покусился, и на том спасибо. В общем, пусть себе идет, куда шел; пусть живет, в общем.

Увы, это мнение разделяли не все, и наблюдала за генералом Потапчуком не одна лишь ворона. Во дворе его давно и с нетерпением дожидались. Боковое стекло стоящей на дворовой парковке напротив подъезда зеленой «семерки» опустилось, и в окошко высунулся ствол автомата.

В начале недели на смену запоздалым мартовским метелям пришла очередная оттепель. По ночам еще держался морозец, но днем столбик термометра поднимался выше нуля, а на солнце и вовсе показывал плюс пятнадцать. Не успевший запачкаться после недавних снегопадов наст сверкал и искрился, напоминая сахарную глазурь, безоблачное небо ярко, уже совсем по-весеннему голубело. И когда торчащий посреди двора со своим мусорным ведром пьяница в потрепанном камуфляжном бушлате, не выпуская изо рта сигареты, вдруг выстрелил по «семерке» из большого черного пистолета с длинным заводским глушителем, этот нехороший поступок выглядел настолько неуместным на фоне весенней капели, солнышка и всего прочего, что было проще счесть его галлюцинацией, чем поверить в реальность происходящего.

Убитый наповал пассажир «семерки» ткнулся простреленной головой в ветровое стекло, торчащий из окна ствол автомата безобидно и ненужно задрался кверху. Водитель, не ожидавший такого поворота событий, запустил двигатель и, прежде чем спешно покинуть театр так неудачно начавшихся военных действий, попытался исправить положение и все-таки выполнить полученный приказ: оттолкнув загораживающего мишень мертвого коллегу, выхватил пистолет и трижды выстрелил в стоящего на крыльце подъезда генерала. Потапчук не остался в долгу, и выпущенные им четыре пули украсили борт «семерки» созвездием круглых дырок. Спугнутая неожиданно начавшейся пальбой ворона разразилась хриплым карканьем, которое подозрительно напоминало непечатную брань, сорвалась с шаткого насеста и, панически колотя крыльями, со всей возможной поспешностью рванула куда глаза глядят. Следуя ее примеру, водитель воткнул передачу и отчаянно газанул, чего, с учетом состояния дорожного покрытия, делать явно не стоило. Машину опасно занесло, «Стечкин» с глушителем деликатно хлопнул еще один раз, и потерявшая управление «Лада», с лязгом и хрустом ударившись об угол трансформаторной будки, замерла на месте.

Пьяница в бушлате и лыжной шапочке подхватил мусорное ведро, к донышку которого пристало с килограмм сырого оттепельного снега, и прежней нетвердой поступью возобновил движение в направлении контейнерной площадки. Генерал неторопливо убрал пистолет в наплечную кобуру и двинулся к своей машине, на ходу доставая из кармана мобильный телефон, чтобы сообщить о покушении на свою драгоценную персону и вызвать труповозку.

Они даже не переглянулись, не говоря о том, чтобы обменяться мнениями по поводу произошедшего, но оба прекрасно понимали: это было не что иное, как долгожданный, прямой и недвусмысленный ответ на посланный Федором Филипповичем в далекий Челябинск официальный запрос.

* * *

Стоявший в двух шагах от Сердюка Алексей Ильич Гриняк не успел ничего предпринять, не говоря уже о Сумарокове, который, задумчиво грызя травинку, сидел в прежней позе в тени «Черного орла». На какой-то миг все вокруг, казалось, застыло в полной неподвижности, как на сделанной хорошей цифровой камерой цветной фотографии: лежащий с задранными ногами в облаке пыли Липа, замершие в странных позах солдаты возле палатки охраны, чудак с ведром и тряпкой, выставивший из-за покрытой хлопьями мыльной пены бронированной кормы удивленное лицо, Сердюк в позе только что отправившего соперника в аут боксера и распластавшаяся в воздухе над его головой фигура в синем комбинезоне техника с большой крестообразной отверткой, зажатой в занесенной для удара руке.

Потом фотография ожила. Жилистый латиноамериканец в синем комбинезоне, как спрыгнувшая с дерева большая кошка, упал Сердюку на спину, сбив его с ног, и прямо в падении вонзил отвертку ему в шею. Отвертка с отвратительным хрустом вошла в плоть почти по рукоятку; раньше, чем кто-нибудь успел отреагировать на происходящее, техник с усилием вырвал свое импровизированное оружие из раны и нанес еще один удар.

С жестяным дребезгом упало и откатилось в сторону ведро, грязная мыльная вода хлынула на землю, растекаясь по ней кривыми ручейками, и мгновенно впиталась в песок, оставив на нем лишь темные разводы с ноздреватыми хлопьями серой пены. Все еще сидя на земле, Сумароков сделал подножку, и хозяин ведра с разбега плюхнулся на живот. В руке у него был большой складной нож; навалившись сверху, Сумароков схватил техника за скользкое от пота запястье и принялся выворачивать руку, стараясь обезоружить. Латиноамериканец отчаянно сопротивлялся, брыкаясь и нечленораздельно вереща. Его подоспевший товарищ сильно ударил Сумарокова в ребра тяжелым армейским башмаком; зарычав от боли, Сумароков резким рывком перекатился на спину, взвалив на себя противника, и, продолжая одной рукой удерживать руку с ножом, другой обхватил его за шею и хорошенько сдавил. Латиноамериканец перестал верещать и захрипел, но нож не выпустил.

На пути у бросившегося на помощь Сердюку Алексея Ильича, как из-под земли, возникли двое в синих комбинезонах. Уклонившись от размашистого удара большим разводным ключом, Гриняк ударил в ответ. Здоровьем его не обделили; коротко вякнув, воинственный сын независимой Венесуэлы отлетел в сторону, шмякнулся о крыло танка и прилег отдохнуть в его тени, положив на гусеницу всклокоченную черноволосую голову. Второй большой потной обезьяной прыгнул на Гриняка и вцепился обеими руками ему в горло с явным и недвусмысленным намерением задушить. Алексей Ильич боднул его головой в лицо и коротко, резко ударил с двух сторон по почкам ребрами ладоней. Он никогда не занимался изучением боевых искусств, считая это дело пустой тратой времени: в повседневной жизни ему вполне хватало навыков, приобретенных в детстве и ранней юности во дворах и на улицах родного Челябинска. Теперь применять эти навыки ему приходилось нечасто, но всякий раз, когда это происходило, окружающим становилось ясно: старый конь, действительно, борозды не портит. Противник Алексея Ильича этой поговорки явно не слышал, о чем свидетельствовало почти комичное выражение искреннего изумления, появившееся на его смуглой физиономии за мгновение до того, как он упал.

Все это продолжалось считанные секунды. Оседлавший поверженного Сердюка механик в третий раз занес над головой окровавленную отвертку. Другой, не успев ни изменить направление удара, ни хотя бы умерить его свирепую мощь, со всего размаха пнул сапогом в пах своего товарища, которым, как щитом, прикрылся Сумароков. Полузадушенный бедняга издал короткий хрюкающий звук и, наконец, выпустил нож, который мертвой серебряной рыбкой безобидно блеснул в пыли. Гриняк с расцарапанным чужими грязными ногтями горлом подхватил с земли разводной ключ и шагнул вперед, чтобы помочь Сердюку, и в это мгновение беспорядочный шум стихийно возникшей потасовки перекрыл хлесткий щелчок пистолетного выстрела.

На прикрывающем катки стальном фартуке вдруг появилась большая, влажно поблескивающая, медленно оплывающая красная клякса в ореоле множества мелких брызг. Латиноамериканец, сидевший у Сердюка на спине, покачнулся, выронил отвертку и мягко завалился набок. Его свирепый оскал неуловимо изменился, сделавшись мученическим, как у издохшей в корчах собаки; разом потухшие глаза остались открытыми, во лбу зияло круглое отверстие, оставленное прошедшей навылет пулей.

Драка мгновенно прекратилась, но сеньор Умберто этого, казалось, не заметил. Он лежал на спине, опираясь на левый локоть, с дымящимся пистолетом в правой руке. Оттолкнувшись от земли, он сел, направил пистолет вверх и выстрелил в воздух. Поднявшись на колени, Липа выстрелил еще раз и продолжал нажимать на спусковой крючок, пока не замер, выпрямившись во весь рост и держа над головой разряженный пистолет с заклинившимся в крайнем заднем положении затвором.

Слегка дрожащей рукой вынув из нашитого на кобуру кармашка запасную обойму, майор перезарядил пистолет, вернул на место затвор, щелкнул предохранителем и спрятал оружие в кобуру. Затем достал из кармана сложенный вчетверо белоснежный носовой платок и начал осторожно вытирать испачканное кровью и пеплом раздавленной сигары лицо. Губы у него были буквально расквашены – чувствовалось, что без наложения швов дело не обойдется, и что на память о Сердюке сеньору Умберто почти наверняка останется парочка шрамов.

– Немедленно позовите врача! – резко скомандовал он своим людям и обратился к Гриняку. – Я приношу вам свои глубочайшие и самые искренние извинения по поводу произошедшего инцидента, Алекс. Это моя вина, мне следовало быть более дипломатичным. Хочу заверить, что вашему товарищу будет оказана самая квалифицированная медицинская помощь…

Сумароков, который уже стоял на коленях над распростертым в перемешанной с кровью пыли Сердюком, медленно поднял голову.

– Помощь? – переспросил он таким тоном, словно впервые слышал это слово, и так же медленно, будто через силу, начал подниматься с колен. – Не стоит беспокоиться, помощь ему уже не нужна. Мертвый он, понял? А вот тебе, козлина, помощь сейчас понадобится…

Гриняк остановил его, мертвой хваткой вцепившись в плечо. Он видел, что Сердюк мертв, но видел и расстегнутую кобуру на боку у Липы, и торчащую из нее вороненую рукоятку пистолета. Дырку во лбу механика-латиноамериканца он видел тоже; со всем этим нужно было что-то делать, и принять решение предстояло командиру экипажа – ему, Алексею Ильичу Гриняку, персонально.

– Пусти, – вперив в майора слепой от ярости взгляд, сквозь зубы процедил Сумароков. – Убью, зубами загрызу гада!

Гриняк промолчал, даже не подумав ослабить хватку. Некоторое время Сумароков так же молча напирал, как человек, вздумавший грудью продавить каменную стену, но Алексей Ильич был сильнее, и, осознав тщету своих усилий, Сумароков обмяк. Легонько оттолкнув его в сторону, Гриняк шагнул вперед.

– Инцидента, говоришь? – переспросил он. – Это не инцидент, майор, это – жопа.

– Жопа? – машинально, как делал всякий раз, когда встречал незнакомое слово, переспросил Липа.

– Culo, – вспомнив испанское слово, перевел Гриняк. – А ну, отойдем-ка, есть разговор.

– Леха, – голосом человека, отказывающегося верить своим глазам и ушам, позвал сзади Сумароков. – Леха, опомнись, что ты делаешь?!

Даже не обернувшись, Гриняк взял сеньора Умберто за рукав и повел его к штабелю снарядных ящиков.

– Ах ты, сука, – с неимоверным изумлением сказал ему в спину Сумароков и бессильно опустился на землю рядом с мертвым Сердюком.

Перевернув убитого на спину, он положил его голову себе на колени, вынул из нагрудного кармана комбинезона клочок чистой, еще не бывшей в употреблении ветоши и принялся вытирать испачканное кровью и налипшим песком мертвое лицо. Совершая несложные и, по большому счету, никому не нужные движения, он вполголоса приговаривал что-то о жарких странах, горячих латиноамериканских девчонках, коктейлях со льдом, океанских волнах и отдельной квартире, которую по возвращении из командировки собирался купить Сердюк, то и дело горестно повторяя: «Эх, ты, Санька, Санька…» Сбившиеся в кучку поодаль техники молча наблюдали за ним. Теперь, когда запал неожиданно вспыхнувшей драки прошел, они не испытывали к этому русскому ничего, кроме сочувствия, в котором тот вовсе не нуждался.

Около штабеля снарядных ящиков Гриняк что-то негромко, но с большим напором втолковывал сеньору Умберто. Он оживленно жестикулировал, то тыча пальцем через плечо в сторону танка, то вертя им у виска, то стуча себя кулаком по лбу; Липа внимательно слушал, сосредоточенно наклонив голову и прижимая к разбитым губам запятнанный кровью носовой платок. Сумароков в ту сторону больше не смотрел, а вот его недавние противники то и дело поглядывали на беседующих, и в этих взглядах явственно читалось недавно произнесенное Сумароковым ругательство: сука.

Вернее, целых две.

Глава 13

Переводчик в майорских погонах по прозвищу Липа не соврал: группа российских инженеров и техников во главе с Александром Андреевичем Горобцом действительно вылетела из Каракаса в Москву в названный им день. Другое дело, что домой, в Челябинск, она так и не прибыла. В этом слова переводчика расходились с истиной, но вины сеньора Умберто тут не было никакой: он просто не мог этого знать и потому, говоря, что Горобец и его коллеги, наверное, уже дома, просто высказал свое предположение – вполне логичное, но, увы, ошибочное.

Еще по дороге в аэропорт в группе произошел раскол. Большинству, как обычно, было на все наплевать. Некоторое сожаление в народе вызывало только преждевременное окончание заграничной командировки и расторжение контракта, по которому каждый получал очень приличные деньги в твердой валюте. Что до причин этого печального происшествия, то они практически единогласно были признаны вполне естественными и нисколько не удивительными: в России испокон веков творились, творятся и, наверное, еще долго будут твориться дела, по сравнению с которыми это надувательство с договором – просто детский лепет и ничего больше. Подумаешь, прогадили танковый завод! Подумаешь, подарили латиносам за их красивые креольские глаза новейшую секретную разработку! Вы вспомните хотя бы продажу Аляски, а уж потом возмущайтесь. Или, если не в курсе той замшелой истории, вспомните, что общими усилиями сотворили Горбачев и Шеварнадзе. Вспомните великую державу, со всех сторон окруженную буферными государствами, которая нынче превратилась в удобную мишень, буквально со всех сторон огороженную частоколом натовских военных баз, вспомните миллионы квадратных километров подаренного американцам нефтеносного арктического шельфа… да мало ли, что еще! Напрягитесь, вспомните все, что у нас нагло стибрили прямо из-под носа, подсунув взамен «Макдоналдс», «Монополию», корпоративную этику и тряпки от Хьюго Босс, и тогда у вас разом пройдет охота горевать из-за какого-то несчастного, не так подписанного договора.

Да вы, вообще, в курсе, что этот ваш любимый Хьюго Босс в конце двадцатых лично разрабатывал униформу для гитлеровских штурмовиков? Нет? Вот и молчите! А Генри Форд был ярым антисемитом и по этой причине оказывал нацистам всяческую поддержку. При чем тут Форд и нацисты? Да ни при чем! При том, что вот ты, к примеру, ездишь на «форде» и не нарадуешься, хотя сам рассказывал, что твой дед на Курской дуге погиб. «Приору» себе купи, если такой принципиальный да патриотичный, а еще лучше – «калину»… Проснись, старик! С момента изобретения денег миром правят именно они, и, у кого их больше, тот и прав, тому все можно…

И что ты, вообще, предлагаешь? В ФСБ бежать? Ну-ну. А про второго твоего деда, которого энкаведешники на Колыме сгноили, тебе напомнить? По его стопам пойти не терпится? Замордуют ведь, затаскают по допросам, а потом самого же виноватым и сделают. Потому что настоящих виноватых искать – себе дороже. Руки у них коротки, кишка тонка, и деньги они, заметь, любят так же, как и все простые смертные, в том числе и мы с тобой.

Александр Андреевич Горобец остался глух ко всем этим обывательским аргументам. Он участвовал в разработке и доведении «Черного орла» до ума с тех далеких дней, когда чертежи конструкторов начали воплощаться в металл самых первых опытных образцов, и потому, наверное, воспринял эту историю как личное оскорбление. Говорите и делайте, что хотите, объявил он, – но в Москве я прямо из аэропорта отправлюсь на Лубянку и не успокоюсь, пока не выведу этих сволочей на чистую воду.

Инженер-программист Виктор Гордеев не принимал участия в споре, который разгорелся прямо в салоне следующего в аэропорт Каракаса микроавтобуса. Привалившись плечом к оконному стеклу в задней части салона, он по обыкновению водил пальцем по сенсорному экрану своего планшетника. С ним все было ясно: человек не от мира сего, как все программисты, Гордеев бесцельно блуждал по закоулкам мировой информационной паутины. Так считали окружающие, и Гордеев находил это общее заблуждение весьма для себя удобным.

Ни для кого не секрет, что во времена расцвета СССР в состав каждой выезжающей за рубеж группы советских граждан, будь то простые туристы, артисты гастрольной труппы или, как в данном случае, завербованные для работы в дальних заморских краях специалисты, включался информатор КГБ. В наше сравнительно демократичное время от этой практики пришлось отказаться – за всеми не уследишь, но группа Горобца представляла собой особый случай, и кое-кто счел небесполезным иметь в ней своего человека.

Разумеется, программист Гордеев работал не за страх и не за идею, как стукачи советских времен, а за зеленые американские рубли. Работа была непыльная, платили за нее хорошо, и никаких угрызений совести по поводу своего стукачества Виктор Гордеев не испытывал – во-первых, он ничего не крал и никого не убивал, а во-вторых, искренне считал совесть вредным пережитком, одним из проявлений стадного инстинкта, с которым современному цивилизованному человеку надлежит всячески бороться.

Она, совесть, напоминает о себе, когда человек намерен совершить или уже совершил нечто, чего может не одобрить общественное мнение. Но господа мои, товарищи! Деяния, наносящие реальный вред обществу и его отдельным членам, перечислены в уголовном и административном кодексах, и за каждое из них предусмотрено наказание, соответствующее тяжести совершенного проступка. Применительно к таким деяниям совесть бесполезна: зачем она, если есть закон? А если поступок не относится к категории уголовно или хотя бы административно наказуемых, к чему его стыдиться? Зачем от него воздерживаться – чтобы понравиться стаду, которому на тебя наплевать, и которое ты искренне презираешь? Стаду, которое замечает человека, только когда тот идет наперекор его мнению?

Программист Гордеев всю жизнь сторонился стада, стараясь мыслить и жить как можно независимее. Независимость – штучный, дефицитный товар, который не залеживается на прилавках. И, чтобы заработать на эту дорогую игрушку, нужно пользоваться каждой представляющейся возможностью срубить немного деньжат.

К тем, на кого работал, Гордеев относился точно так же, как ко всему остальному человечеству, то есть со снисходительным пренебрежением. Считается, что в спецслужбы дураков не берут; это мнение распространяют и всячески поддерживают сами спецслужбы, но существует и противоположная точка зрения, и Виктор Гордеев придерживался именно ее. До сих пор программисту Гордееву не довелось встретить на своем жизненном пути человека, который показался бы ему умнее, чем он, и он не видел причин, по которым люди, платящие ему вторую зарплату, должны отличаться от всех остальных. Для него эти анонимные, незнакомые люди были просто коровой, которую он регулярно доил, и хитрить с ними программист Гордеев не пытался исключительно потому, что не видел в этом никакой необходимости.

В свое время Виктору Гордееву довелось познакомиться с творчеством Акутагавы по случайно подвернувшемуся под руку сборнику повестей и рассказов. С тех пор Гордеев время от времени с удовольствием цитировал принадлежащий перу талантливого японца афоризм: идиот убежден, что вокруг него одни идиоты. К себе эту простую истину инженер-программист Гордеев не применял никогда, и это обстоятельство само по себе может служить довольно точным диагнозом.

Сидя в уголке салона, он аккуратно набрал на сенсорном экране планшетника текстовое сообщение и отправил его на знакомый адрес электронной почты. «Горобец намерен из аэропорта ехать на Лубянку, чтобы вывести всех на чистую воду», – без затей гласило сообщение. Ответа Гордеев не ждал, поскольку работодатели, как правило, не затрудняли себя отправкой ответных посланий, ограничиваясь перечислением денег на его банковский счет. Но сегодня, как ни странно, ответ пришел, причем незамедлительно. Прочтя его, Гордеев аккуратно удалил сообщение, выключил и зачехлил планшетник и подлил масла в угасающий огонь словесной перепалки, во всеуслышание объявив:

– Я тут подумал немного и решил: ну, ребята, вы и козлы! Александр Андреевич, я с тобой. На Лубянку, если не передумаешь, поедем вместе. А если передумаешь, обойдусь без тебя.

Рейс из Каракаса приземлился в Москве точно по расписанию. В аэропорту вернувшихся из Венесуэлы специалистов Уралвагнозавода встречали. Назвавшийся представителем концерна субъект в яркой спортивной куртке и мохнатой волчьей шапке предложил прибывшим организованно проследовать в гостиницу, где они смогут отдохнуть и привести себя в порядок перед вылетом в Челябинск. Места в самолете уже забронированы, рейс вылетает завтра в девять утра, сообщил он; микроавтобус ждет, как и шведский стол в гостиничном ресторане, поэтому надевайте свои теплые вещи и следуйте за мной.

Горобец, боевой пыл которого нисколько не остыл за время долгого перелета, не соблазнился ни душем, ни мягкой постелью в двухместном полулюксе, ни даже шведским столом с горячительными напитками. За весь полет он так и не сомкнул глаз: стоило смежить веки, как из темноты выступало ухмыляющееся лицо генерала Моралеса. Хорошо смеется тот, кто смеется последним; это заклинание побежденных, и Александр Андреевич повторял его про себя до тех пор, пока слова не утратили смысл, превратившись в ничего не означающий набор звуков.

Выслушав его, представитель концерна лишь пожал плечами и указал рукой в отороченной мехом перчатке на стоянку такси, с трех сторон, как артиллерийская огневая позиция бруствером, обнесенную высокими, смерзшимися до каменной твердости снеговыми валами.

Гордеев, как и обещал, отправился с Александром Андреевичем в качестве свидетеля, готового подтвердить правдивость его рассказа – ну, и для оказания моральной поддержки, разумеется. Неожиданно прорезавшаяся в этом закоренелом индивидуалисте гражданская позиция Горобца не удивила: его мысли были заняты другим, да и в поддержке он, откровенно говоря, нуждался как никогда.

Водитель яично-желтой «Волги» с шашечками на дверце, неприятно напомнивший латиноамериканца смуглым цветом лица и скверным умением говорить по-русски, загнул астрономическую, явно с запросом, цену за проезд. Горобец, который на правах старшего уселся на переднее сиденье, в ответ лишь рассеянно кивнул и назвал адрес:

– Общественная приемная ФСБ.

– Ва-а-ай, – с опасливым уважением протянул таксист и тронул машину с места.

Мимо понеслись дремлющие под низким, насморочно-серым небом заснеженные поля и перелески ближнего Подмосковья.

– Ты гляди, апрель на носу, а у нас до сих пор зима! – сказал с заднего сиденья Гордеев. – Поверить не могу, что еще вчера в рубашечке без рукавов потел и в теплом море бултыхался!

Горобец ничего не ответил, а таксист ничего не спросил. Наверняка хотел, но не осмелился затеять разговор с пассажирами, которым прямо из аэропорта приспичило ехать не по домам, не в кабак и не к бабам, а в общественную приемную ФСБ – место, от которого гордый сын Кавказских гор инстинктивно старался держаться как можно дальше.

В нескольких километрах от аэропорта таксист неожиданно свернул с дороги на очищенную от снега обочину и остановил машину. Впереди, метрах в десяти или пятнадцати, замызганный желтый скрепер сгребал ковшом и загружал в кузов большегрузного самосвала собранный грейдерами в высокие кучи грязный снег.

– В чем дело? – сердито поинтересовался недовольный задержкой Горобец.

– Технический причина, уважаемый, – охотно объяснил таксист. – Понимаешь, машина, чтобы ехал, надо бензин залить, а мне, чтобы хорошо вез, наоборот, отлить надо! Одну минутку подожди, ладно?

– Я, пожалуй, присоединюсь, раз такое дело, – слегка оттаяв, решил Горобец.

– Совсем хорошо, слушай! – неизвестно чему обрадовался кавказец.

Александр Андреевич открыл дверцу, собираясь выйти. В эту секунду в руке у таксиста откуда-то появился пистолет с глушителем. Негромкий хлопок выстрела был едва слышен за хриплым рокотом дизельных моторов работающих поблизости дорожных механизмов. Выброшенная затвором гильза, кувыркнувшись в воздухе, упала прямо на колени остолбеневшему Гордееву, кровавые брызги веером вылетели в открытую дверь и окропили придорожный сугроб. Не проронив ни звука, Горобец завалился вправо и замер, свесив наружу простреленную голову.

– А… – коротко вякнул программист Гордеев и замолчал, не зная, что сказать, и надо ли в этой ситуации вообще что-либо говорить.

Увесистый набалдашник глушителя просунулся между подголовниками передних сидений и уставился ему в лицо пустым, слегка дымящимся, распространяющим резкий запах пороховой гари черным зрачком.

– Вытащи эту падаль из машины, – негромко скомандовал таксист, из речи которого волшебным образом улетучился кавказский акцент. – Живо!

Торг, судя по всему, был неуместен. Гордеев торопливо выбрался из машины и подошел к открытой передней дверце. Побежать или позвать на помощь ему даже не пришло в голову, и это был тот случай, когда инстинкт пребывал в полном согласии с рассудком: от пули не убежишь, и никакая помощь раньше нее к тебе не подоспеет.

«Ну, суки, вы мне за это заплатите! – мысленно обратился он к своим анонимным работодателям. – На такое я не подписывался!»

На такое он, действительно, не подписывался. Полученное в Каракасе электронное письмо предписывало ему сопровождать Горобца на Лубянку и постараться услышать и запомнить как можно больше из того, что он там скажет. О перетаскивании трупов в том письме не было ни слова; это была совсем другая работа, другой уровень игры, до которого программист и геймер с солидным стажем Виктор Горобец вовсе не собирался доходить. Это было прямое соучастие в убийстве – одно из тех самых деяний, что черным по белому прописаны в уголовно-процессуальном кодексе Российской Федерации. И, поскольку отвертеться от выполнения этой грязной работенки ему явно не светило, Гордеев твердо намеревался получить за нее достойную оплату, а не те жалкие гроши, которые ему платили до сих пор.

Впрочем, дела могли обстоять намного хуже. Если таксист – не сотрудник спецслужб, а обычный шофер с не совсем обычными привычками и наклонностями, все это может кончиться очень скверно. А что, почему бы и нет? Услышал про жаркое солнце и теплое море, прикинул, откуда прилетел последний рейс, сообразил, что везет в своей машине парочку жирных, набитых валютой карасей, и решил подзаработать…

– Послушайте… – наклонившись к дверце, нерешительно начал Гордеев.

– Шевелись, – поторопил его таксист, заталкивая во внутренний карман куртки паспорт и бумажник Горобца. – Не дрейфь, привыкнешь. Конечно, это тебе не по клавишам барабанить, но в накладе не останешься, обещаю.

Все-таки это был не грабитель. У Гордеева немного отлегло от сердца. Наклонившись, он взялся обеими руками за воротник зимней куртки свесившегося с пассажирского сиденья Горобца. В этот момент таксист почти в упор выстрелил ему в голову; разжав пальцы, мертвый программист ткнулся лицом в плечо убитого при его непосредственном участии Александра Андреевича и мешком распластался на обочине.

Вывалив в кузов самосвала очередную порцию снега, скрепер ловко развернулся и резво подкатился к желтой «Волге». Его ковш опустился, с лязгом коснувшись промерзшей земли. Водитель торопливо спустился по лесенке из своей стеклянной кабины и помог таксисту забросить трупы в ковш. Маневренная дорожная машина снова развернулась почти на одном месте, одновременно задирая ковш, и покатилась к самосвалу. Водитель скрепера туго знал свое дело, и трупы скатились из ковша в кузов так, что никто из водителей и пассажиров проносящихся мимо машин их не заметил.

Еще одна порция грязного, слегка подтаявшего снега накрыла тела сверху сырым бугристым одеялом. Самосвал завелся, выбросив из выхлопной трубы султан густого черного дыма, тронулся с места и, развернувшись, отправился разгружаться. Мигающий оранжевым проблесковым маячком скрепер с тарахтением укатил в сторону Москвы. Таксист проверил, не запачкалось ли сиденье, захлопнул дверцу, сдал немного назад, а потом чуть правее и вперед, поставив машину так, что оставшееся на утрамбованном снегу обочины кровавое пятно очутилось прямо под ней. Не глуша двигатель, он затянул стояночный тормоз, закурил и стал ждать.

Ждать пришлось недолго. Спустя две или три минуты мимо проехал микроавтобус, за рулем которого сидел субъект в яркой спортивной куртке и косматой волчьей шапке. Автобус ехал сравнительно медленно, никак не быстрее девяноста километров в час, волоча за собой шлейф неприятного запаха, учуяв который, обитателям многоквартирных жилых домов в целях собственной безопасности предписывается открыть все форточки и срочно звонить в аварийную газовую службу. Недовольно морщась от проникшей в салон вони не до конца сгоревшего и выброшенного в атмосферу через выхлопную трубу пропана, таксист вооружился мобильным телефоном, сделал звонок и, дождавшись ответа, прервал соединение.

– Да, – сказал в молчащую трубку своего мобильника субъект в волчьей шапке – так называемый представитель концерна. – Да, Анатолий Эдуардович, я слушаю. Одну секундочку, прошу вас. – Съехав на обочину, он остановил автобус, обернулся к пассажирам и, прикрыв ладонью микрофон, извиняющимся тоном произнес: – Буквально одна минута. Очень важный звонок из министерства.

Пассажиры не возражали: шведский стол за одну минуту никуда не денется, а после латиноамериканской расхлябанности видеть в лице сопровождающего дисциплинированного водителя, избегающего говорить по телефону во время движения, оказалось неожиданно приятно.

– Слушаю вас, – повторил в молчащую трубку счастливый обладатель волчьей шапки.

Он выключил зажигание, открыл дверцу и, посмотрев назад, чтобы ненароком не угодить под колеса попутной машины, выбрался из кабины. Кто-то из пассажиров, следуя широко распространенной среди россиян привычке использовать для перекура каждую, даже минутную, остановку в пути, сунулся следом. Прямо у него перед носом кнопка дверного замка с мягким клацаньем опустилась вниз. Курильщик, уже успевший сунуть в зубы сигарету, по инерции потянул дверную ручку, а потом, когда заблокированный замок даже не подумал открыться, требовательно постучал по стеклу.

Субъект в волчьей шапке, продолжая утвердительно кивать в ответ на слова воображаемого телефонного собеседника, рассеяно улыбнулся курильщику и сделал успокаивающий жест рукой: все нормально, сейчас поедем. Рядом с ним, коротко прошуршав по асфальту покрышками, затормозила яично-желтая «Волга» с шашечками на борту. На глазах у своих изумленных пассажиров «представитель концерна» открыл дверцу и опустился на заднее сиденье такси. «Волга» тронулась, с места взяв приличный разгон. «Что-то я не догоняю», – со смесью обиды и изумления произнес курильщик, и в это время под днищем микроавтобуса начали один за другим взрываться газовые баллоны.

Их было целых восемь штук – гораздо больше, чем требуется даже для круглосуточно находящегося на линии маршрутного такси, – и, когда синхронно ахнули последние два, живых в объятом пламенем салоне микроавтобуса уже не осталось.

Переводчик Липа этого не знал, и незримо присутствующий за спиной у каждого из смертных ангел-писец не стал ставить это лыко в строку: список числящихся за сеньором Умберто грехов и так был достаточно длинным, чтобы дополнять его еще и этой мелкой, невольной, допущенной по неведению ложью.

* * *

Загородное шоссе напоминало темную реку, что текла среди заснеженных полей и по пояс утонувших в сугробах, плачущих капелью, изукрашенных сосульками перелесков. По мокрому, зернисто поблескивающему асфальту мчался черный седан представительского класса с синим ведерком проблескового маячка на крыше. Все сигналы наружного оповещения, от «крякалки» до упрятанных за хромированной решеткой радиатора мигалок красного и синего цвета, были включены. Следом, едва поспевая за хищно льнущей к дороге мощной иномаркой, шел тяжелый джип охраны, на крыше которого тоже сверкал холодными синими вспышками работающий проблесковый маячок.

Машина генерала Потапчука, покинувшая охотничий домик в глубине Завидовского заповедника получасом раньше представительского седана, добиралась до Москвы другой дорогой и, разумеется, без охраны. Так было нужно для дела, да и там, куда направлялся сидевший на упругих кожаных подушках роскошного салона хозяин правительственного авто, Потапчук был не нужен. Он уже сказал все, что должен был сказать, и ему вовсе незачем было без видимой необходимости, просто за компанию и из чувства солидарности подставлять голову под топор.

И вообще, могло случиться так, что Потапчук из помощника и верного соратника превратился бы в серьезную помеху; став свидетелем и участником предстоящего разговора, он мог услышать, а то и, чего доброго, сказать что-нибудь лишнее.

За окном, возносясь на почти двухметровую высоту, тянулись бугристые, пестрые от вкраплений песчано-соляной смеси снеговые валы. Из снега, как последние остатки материальной культуры погребенной под сошедшими с полюсов ледниками цивилизации, торчали синие щиты дорожных указателей. Из машины дорога была похожа на пробитый в вечных снегах Антарктиды тоннель, и было по-настоящему трудно поверить, что буквально через пару дней начнется апрель.

Расположившийся на заднем сидении грузный немолодой человек в расстегнутом кашемировом пальто и строгом деловом костюме, порывшись в карманах, вытряхнул из пластикового пузырька и сунул под язык таблетку. Погода в марте гуляла, как хотела, вместе с ней гуляло давление, и самочувствие пожилых и метеочувствительных людей в эти дни оставляло желать лучшего. Сегодня ко всему прочему добавилась изжога, которая мучила генерал-полковника Лужина с самого утра и, казалось, многократно усилилась из-за принесенных Потапчуком невеселых известий. Знакомый симптом прозрачно намекал, что генерал-полковника заждалась койка в гастроэнтерологическом отделении ведомственного госпиталя. Поддавшись слабости и дурному настроению, он почти целую минуту всерьез размышлял, не податься ли ему, в самом деле, под крылышко заведующей упомянутым отделением Анны Яновны – давней знакомой, полковника медицинской службы, выдающегося специалиста в своей области и в высшей степени приятной собеседницы. В отличие от старого негодяя Потапчука, Анна Яновна не станет во всех омерзительных подробностях объяснять своему пациенту, в какую дрянную историю втравил его другой старый знакомый, а просто назначит эффективное лечение по последнему слову медицинской науки и обеспечит больному полный покой – то есть, именно то, в чем он сейчас нуждается гораздо сильнее, чем в патентованных лекарствах, доставленных из самого Израиля.

Генерал-полковник Лужин ехал в Кремль. Обычное во время таких поездок ощущение, что он собирается сплясать гопака на минном поле, сегодня было гораздо сильнее, чем в другие разы, сильнее даже, чем тогда, когда он точно знал, что едет получать грандиозный разнос. Иначе и не могло быть: предстоящий разговор сильно напоминал разведку боем, партизанскую вылазку по принципу «или грудь в крестах, или голова в кустах».

И на старуху бывает проруха, скажет он. Хорошенькое начало, спора нет, но, как ни выбирай слова, сколько ни напускай тумана, смысл прелюдии все равно сведется к этой поговорке: да, бывает. Даже с саперами случается, не говоря уже о генералах спецслужб.

Не секрет, скажет он дальше, что физическое устранение некоторых лиц – такая же рутинная часть нашей работы, как наблюдение за подозреваемыми, выработка версий, прослушивание телефонных переговоров или простое подписание бумаг – например, приказов о предоставлении сотрудникам очередных отпусков и присвоении воинских званий. И бывают ситуации, когда обстоятельства заставляют принимать решение о ликвидации самостоятельно, ни с кем не советуясь и не особенно вникая в подробности.

Поэтому нет ничего странного, продолжит он, что, когда человек, которого все мы хорошо знаем – облеченный властью, с наивысшим уровнем информированности и социальной ответственности, заслуженный, проверенный и так далее, и тому подобное, – по-дружески попросил помочь ему решить одну щекотливую проблему, мысли об отказе просто не возникло. Все нужно было сделать тихо, не привлекая внимания общественности во избежание очередного грандиозного скандала; я выбрал человека, которому мог поручить это сложное дело, и человек с ним блестяще справился.

А потом оказалось, что мы просто заметали следы банального, хотя и весьма масштабного воровства. Далекой латиноамериканской стране, фактически, подарили оборудованный по последнему слову современной техники танковый завод и техническую документацию по небезызвестному «Объекту-195», он же танк Т-95 «Черный орел». Те, кто подписывал договор, знали, что это самая настоящая филькина грамота, и сознательно действовали в ущерб государственным интересам. Поэтому, скажет он, о том, что с ними случилось, я нисколько не сожалею. Есть такое устойчивое выражение: путать свой карман с государственным. Так вот, все, сколько их было, карманы с камзола государства Российского давным-давно аккуратно спороты и нашиты на цивильные пиджаки и армейские кители, и бюджетные деньги… Э, да что я вам рассказываю! Суть в том, скажет он, что нас нагло обокрали средь бела дня, и по всему выходит, что я приложил-таки к этому воровству руку. Ничего с этого не поимел, кроме нервотрепки и больших неприятностей, но – увы, увы… Недоглядел, прошляпил – видимо, и впрямь постарел и ни на что более не гожусь. Примите рапорт об отставке, а решение о привлечении меня к уголовной ответственности тоже, как обычно, остается за вами. Только сначала позвольте все исправить и наказать виновного, благо, мне известно, кто он, этот злодей.

Очень мило. Главное, благородно. Потапчук, видимо, рассчитывал, что он поступит именно так. И он наверняка поступил бы именно так в те далекие годы, когда они с Федором Филипповичем бок о бок начинали службу. Но времена меняются, и люди меняются вместе с ними. И нынче куда более разумным представляется другой вариант доклада высшему руководству страны. Факты останутся прежними, изменятся только местоимения: вместо «я» и «мы» появятся «они» и «он» – Кравцов, Ромашин, Чернышев, Зарецкий… И Потапчук. Первые четыре уже умерли, им не оправдаться. А на Потапчука, по его же собственным словам, уже открыли сезон охоты. Первая попытка оказалась неудачной, но будут и другие – столько, сколько понадобится. И скоро, гораздо скорее, чем он думает, Федор тоже не сможет ничего сказать в свое оправдание.

Это подлая большая игра, в которой проигравшему достается не только смерть, но еще и сомнительный бонус в виде бесчестья. А впрочем, не такой уж и сомнительный; принять смерть все-таки легче, когда знаешь, что доживать остаток лет придется либо за решеткой, либо в добровольном изгнании, вдали от всех, кого когда-то знал, и кто нынче при встрече так и норовит плюнуть в лицо, обозвать предателем… Кому нужна такая жизнь?

Федор, конечно, не дурак и наверняка постарался подстраховаться. Но в таких играх надежной страховки не бывает, и все что он может – это, умирая, попытаться утащить за собой кого-то еще. И единственный, кого ему под силу прихватить на тот свет, это генерал-полковник Лужин, с чьей подачи Федор Филиппович убрал тех четверых. Следовательно, выбор невелик: либо, действительно, положить голову на плаху, либо действовать по обстановке и попытаться как-то вырулить из этого неприятного положения – раскрыть аферу, наказать настоящих виновников и не пострадать при этом самому. Если удастся сберечь еще и Потапчука – отлично. А не удастся… Что ж, если не удастся, он сам виноват. Говорили ведь ему: не суйся в это дело, не раскапывай эту выгребную яму – вони не оберешься, задохнешься сам и всех вокруг задушишь…

Еще генерал-полковник Лужин размышлял о том, не сделать ли ему напоследок звонок своему старинному другу и благодетелю – тому самому человеку, который втравил его в эту историю. Возможно, тот сумел бы придумать какой-то выход, накормить вечно голодных волков и оставить в целости и сохранности овец. Ведь не может же быть, чтобы все эти годы и десятилетия он всячески продвигал и опекал Павла Лужина только затем, чтобы в один прекрасный день использовать втемную и выбросить, как какой-нибудь одноразовый шприц или побывавший в употреблении презерватив!

Или может?..

Может, подумал генерал-полковник. Ох, может! Еще как может. У этой игры железные, не допускающие исключений правила, и самое главное из них гласит: своя рубашка ближе к телу. Поэтому пусть пеняет на себя. Надо было трижды подумать, прежде чем отводить генерал-полковнику ФСБ Лужину роль тупого разового исполнителя.

Черный «БМВ» представительского класса стрелой летел по загородному шоссе, распугивая попутные машины вспышками проблесковых маячков и потусторонними воплями сирены. В данный момент он представлял собой второстепенную деталь некоего сложного, собранного вручную механизма наподобие старинных часов со множеством шестеренок, зубчатых колесиков и пружин. Механизм был запущен, и остановить его теперь можно было, только сломав или дождавшись, когда кончится завод.

«БМВ» пулей пронесся мимо очищенного от снега дорожного кармана, где дремали в ожидании ночи, когда можно будет въехать на МКАД, забрызганные грязью большегрузные транзитные фуры. Водитель одной из них вынул из держателя на приборном щитке портативную рацию и, включив на передачу, сказал в микрофон:

– Объект прошел отсечку. Приготовились.

Главная шестерня часового механизма с металлическим щелчком провернулась еще на один зубец. Грязный, мафусаилова века оранжевый микроавтобус с трудом вполз на путепровод, замедлил ход и остановился. Ритмичные вспышки оранжевых огней аварийной сигнализации намекали на то, что эта остановка в неположенном месте произошла не по вине водителя, а была вынужденной; разумеется, это было вранье, но, с учетом возраста и технического состояния автомобиля, вранье весьма правдоподобное.

В свое время генерал Лужин плотно и довольно эффективно занимался вопросами восстановления конституционного порядка на Северном Кавказе. В Чечне и Дагестане его хорошо помнили; люди, которые заочно вынесли ему смертный приговор, в большинстве своем давно уже были мертвы, но сам приговор никто не отменял, и он до сих пор оставался в силе.

Выбравшийся из оранжевого микроавтобуса человек в теплом армейском бушлате опустил на лицо трикотажную спецназовскую маску и, с удобством облокотившись о бетонные перила путепровода, навел на проходящее внизу шоссе заряженную верной смертью широкую трубу противотанкового гранатомета. Мчащийся в сторону Москвы черный «БМВ» немедленно, как по заказу, появился в перекрестии прицела, будто нарочно, чтобы стрелок по ошибке не влепил гранату в кого-нибудь другого, сверкая красно-синими молниями проблесковых маячков.

В черном «БМВ» и идущем следом джипе охраны ехали настоящие профессионалы. Стоящий на путепроводе оранжевый микроавтобус был ими своевременно замечен и автоматически расценен как источник потенциальной угрозы. Но, когда они разглядели на его фоне человека с гранатометом, было уже поздно: рука в перчатке нажала на спуск, граната прочертила в воздухе дымную дугу, и «БМВ» в дыму и грохоте встал на дыбы, разваливаясь в воздухе на чадно пылающие куски.

Генерал-полковник Лужин умер мгновенно и безболезненно, даже не успев понять, что умирает. Это было все, что мог сделать для него старинный друг и благодетель. Но, с учетом доброй памяти, которую хранили о генерале Лужине во многих горных селениях Северного Кавказа, это было не так уж мало.

Джип охраны резко затормозил, развернувшись поперек дороги, чтобы избежать столкновения с коптящим погребальным костром, в который превратился перевернутый вверх колесами остов «БМВ». Высыпавшие на дорогу охранники открыли беглый прицельный огонь по путепроводу. Несколько пуль с лязгом продырявили забрызганный дорожной грязью оранжевый борт, но четверо кавказцев в микроавтобусе не снизошли до ответной стрельбы: они сделали свою работу, приведя в исполнение приговор, и не имели ни малейшего желания ввязываться в затяжную перестрелку. Пригнувшись к самому рулю, чтобы не зацепило шальной пулей, до самых глаз заросший густой черной щетиной смуглый водитель запустил мотор и включил передачу, но уехать с путепровода кавказцам было не суждено, поскольку план предусматривал иную развязку.

Собранный вручную с филигранной точностью часовой механизм продолжал работать. Главная шестерня опять повернулась, приведя в движение сложную зубчатую передачу, и четыре экипажа ДПС, спешившие по ложному вызову к месту несуществующей массовой аварии, одновременно заметив и правильно оценив происходящее, окружили микроавтобус, блокировав своими машинами все пути к отступлению.

Приказ бросить оружие и выходить с поднятыми руками, переданный через внешний громкоговоритель одной из патрульных машин, прозвучал не до конца: сдаваться никто не собирался, и храбрые джигиты ответили на оскорбительное предложение дружным автоматным огнем. Остаток произносимой через громкоговоритель фразы потонул в грохоте очередей, звоне бьющегося стекла и лязге дырявящих металл пуль. Один из патрульных был убит сразу, еще двое получили ранения, после чего у оставшихся моментально пропало желание брать пленных. По оранжевому микроавтобусу открыли беглый огонь со всех сторон, в том числе и снизу, где остался джип с охранниками покойного генерал-полковника Лужина.

Четыре изрешеченных автоматными пулями джигита умерли почти одновременно, своей и вражеской кровью вписав очередную страницу в историю бессмысленной кавказской бойни. Что бы они ни думали в последние секунды своей жизни, их мысли были очень далеки от истинной сути происходящего.

Суть же была проста: в ту самую секунду, когда выстрел из противотанкового гранатомета поразил цель, список лиц, осведомленных о некоторых аспектах заключения небезызвестного российско-венесуэльского договора, сократился еще на одно имя.

Глава 14

В разгар рабочего дня во дворе высотного дома на Новом Арбате остановился новенький черный внедорожник, явно не так давно покинувший мойку, но уже успевший основательно забрызгаться талой соляной жижей, которой в эти последние мартовские дни были сплошь покрыты улицы Москвы. Из машины выбрался человек в синей форме подполковника службы судебных приставов. Щурясь от солнца, которое в этот день было по-весеннему ярким, он надел солнцезащитные очки, поправил на голове форменное кепи и, сверившись с записанным в блокноте адресом, отыскал взглядом нужный подъезд. Опуская в карман расстегнутого бушлата ключ от машины, он нажал кнопку на брелке, и внедорожник, моргнув оранжевыми огоньками сигнализации, утвердительно пиликнул: все в ажуре, хозяин, граница на замке. Или, как говорили бойцы интернациональных бригад в Испании, но пасаран.

Тщательно выбирая, куда ступить, чтобы не промочить ноги в дорогих, не по сезону легких туфлях, пристав пересек вымощенный разноцветной тротуарной плиткой двор и поднялся по ступенькам подъезда. Почти незаметно оглядевшись по сторонам, он быстро и уверенно проделал некую манипуляцию с цифровой панелью кодового электронного замка, после чего железная дверь безропотно открылась, сообщив о своей капитуляции монотонным жалобным писком.

Писк оборвался одновременно с металлическим клацаньем, которое раздалось, когда сработал электромагнит дверного замка. Только после этого в разместившейся на скамеечке около детской площадки компании пенсионерок произошел краткий обмен мнениями по поводу личности описанного гражданина и цели его прибытия. Личность была единодушно признана неприятной, а цель визита, скорее всего, неблаговидной. Придти к иному мнению почтенные дамы не могли, поскольку, как все, кому ни разу не довелось в судебном порядке урвать у кого-нибудь солидную долю имущества и сбережений, видели в судебных приставах просто стервятников, жиреющих на людском горе. Посетовав на несовершенство мира, где сильные, здоровые мужики, на которых пахать и пахать, с утра до ночи только тем и заняты, что описывают чужое имущество и выселяют женщин, стариков и детей на улицу, эти живые видеорегистраторы вернулись к наблюдению за своими играющими на площадке внуками.

Резвящиеся внуки, как водится, со стороны здорово смахивали на шайку бесноватых, и созерцание этой орущей, плюющейся, виснущей вверх ногами на качелях и швыряющейся друг в друга игрушками оравы могло вызвать острый приступ мизантропии и жажды убийства несовершеннолетних у любого, кроме их ближайших родственников. Кто-то из бабушек завел разговор о возможных причинах, которыми было вызвано появление во дворе судебного пристава, но тут румяный черноглазый карапуз лет четырех повел себя не по-джентльменски, с размаху надев на голову своей не менее румяной и глазастой ровеснице ведерко с подтаявшим снегом. Жертва нападения взревела, как атомный ледокол в арктическом тумане, и в начавшемся переполохе пристав был мгновенно забыт.

Если бы его спросили, а он имел бы желание ответить, человек в форме судебного пристава мог сказать, что человек в форме судебного пристава и судебный пристав – не всегда одно и то же. Но он, как обычно, не испытывал ни малейшего желания откровенничать, а потому делал все возможное, чтобы к нему не приставали с глупыми вопросами. Да и сформулировать вопрос, на который можно получить такой ответ, не очень-то легко. Не станешь ведь, в самом деле, спрашивать у человека, одетого как подполковник федеральной службы судебных приставов, в самом ли деле он пристав, или вырядился так, чтобы повеселить знакомых или принять участие в ролевой игре с проживающей в одной из квартир данного многоэтажного дома на Новом Арбате любовницей. «Я пришел, чтобы обеспечить выполнение судебного постановления, согласно которому вам предписано…» Короче, раздевайтесь, и приступим к описи движимого имущества.

Войдя в подъезд, подполковник опустил до самых бровей козырек форменного кепи и наклонил голову, как это делают различного рода злоумышленники, подозревающие, что находятся в поле зрения следящей видеокамеры. Задняя стенка просторного лифта представляла собой сплошное зеркало, и пристав, не поднимая головы, сразу повернулся к нему спиной. В его трудовой биографии бывали крайне щекотливые моменты, когда ему приходилось позировать перед телевизионными камерами и давать интервью от имени куда более колоритных персонажей, чем сотрудник службы судебных приставов. Но он хорошо понимал смысл поговорки «До поры кувшин воду носит» и не хотел в одно далеко не прекрасное утро, когда количество перейдет, наконец, в качество, проснуться знаменитым.

Потому что известность для человека его профессии во все времена и в любой части света означала и означает одно из двух: полосатую робу смертника или могилу.

Выйдя из лифта на пятнадцатом этаже, он остановился перед дверью нужной квартиры. О том, что ошибки нет, и что это именно та квартира, а не какая-то другая, помимо номера, свидетельствовала наклеенная на дверь в районе замка полоска бумаги с неразборчиво оттиснутыми печатями. Действуя спокойно и неторопливо, пристав достал из кармана загодя изготовленные дубликаты ключей, поочередно отпер замки, небрежно надорвал бумажку с печатями и непринужденно, как к себе домой, вошел в квартиру.

Просторное двухуровневое жилище в центре столицы до недавнего времени принадлежало сотруднику дипломатического корпуса России Игорю Чернышеву. В начале весны Чернышева отозвали в Москву из Белграда для нового назначения. Решение вопроса о назначении неожиданно затянулось, а когда соответствующее предписание об отправке Игоря Вадимовича в Лондон, наконец, было составлено, должным образом согласовано и подписано, вдруг оказалось, что вручать его некому: Чернышев пропал. Он перестал регулярно появляться в министерстве иностранных дел, чтобы узнать, не сдвинулось ли его дело с мертвой точки, и не отвечал на телефонные звонки. В дверь ему тоже звонили, и с тем же результатом, исчерпывающе описываемым короткой английской фразой: «No reply» – нет ответа.

Супруга Игоря Вадимовича не могла пролить свет на эту темную историю по той простой причине, что ее тоже не сумели разыскать. Она по обыкновению проводила время где-то за рубежом – где именно, знал только ее муж, который заодно являлся единственным человеком, имевшим в своей записной книжке ее заграничный телефонный номер. Так, по крайней мере, считалось на первой стадии поисков, до тех пор, пока обеспокоенное руководство не обратилось с соответствующим заявлением в компетентные органы.

Компетентные органы в лице участкового поначалу даже не смогли проникнуть в квартиру, чтобы поглядеть, не лежит ли где-нибудь там, среди подобающей высокому статусу сотрудника дипломатического корпуса роскоши, разлагающийся труп хозяина. Слесарь из домоуправления, только разок глянув на дверь квартиры, объявил, что без «болгарки» и автогена тут нипочем не обойдешься, и что оплачивать из своего кармана ремонт (читай – приобретение и установку новой такой же двери) он не имеет ни желания, ни возможности.

Компетентные органы поставили в известность начальство Чернышева; начальство согласилось взять расходы на себя, и приглашенный им же специалист ровно за сорок восемь секунд по часам участкового без проблем открыл оба замка. Компетентные органы проникли в квартиру, убедились, что Чернышева там нет ни живого, ни мертвого, и, не обнаружив ничего подозрительного, удалились вместе с понятыми и специалистом, который перед уходом запер дверь, каковую органы тут же и опечатали.

По настоянию все того же начальства компетентные органы предприняли определенные меры к отысканию господина Чернышева – в частности, установили круг знакомств его отсутствующей супруги и раздобыли у одной из ее московских подруг заветный номер. Из состоявшегося телефонного разговора органы уяснили, что мадам Чернышева уже около месяца весело проводит время в Таиланде, порядком устала от этой страны и намерена в ближайшее время откочевать – куда именно, она еще не решила, но уж точно не в Москву. Коль скоро муж не скончался, а всего лишь куда-то пропал, и о похоронах и вступлении в наследство речь пока не шла, в заметенной снегами России, по твердому убеждению поименованной мадам, делать ей было абсолютно нечего. Куда подевался супруг, она не знала и, как показалось органам, не очень-то хотела знать. «Да пьет где-нибудь с дружками», – легкомысленно предположила она и повесила трубку раньше, чем органы успели спросить, откуда у нее такая уверенность: он что, запойный?

У следствия мгновенно родились две версии. Согласно первой из них, госпожа Чернышева была просто дура, а согласно второй, знала об исчезновении мужа намного больше, чем сочла нужным сообщить, а возможно, и приложила к этому исчезновению руку. Вторая версия показалась кое-кому довольно перспективной, поскольку проверить ее не представлялось возможным без командировки в Таиланд, а то и куда-нибудь подальше, в зависимости от того, какое решение примет подозреваемая по поводу своего дальнейшего времяпрепровождения. Но тут другие, куда более компетентные органы прозрачно намекнули, что это дело не следует копать чересчур глубоко и рьяно; оплаченный за казенный счет побег из заснеженной Москвы к теплому морю накрылся медным тазом, и интерес компетентных органов к загадочному исчезновению перспективного сотрудника дипломатического корпуса моментально иссяк. Люди пропадают каждый день, и переворачивать из-за каждого из них вверх дном всю Россию, понятно, никто не станет. Никаких уголовно или хотя бы административно наказуемых деяний Чернышев не совершил, заявления от родственников не поступило (а если бы и поступило, что с того?), оснований считать, что его убили и похоронили под кафелем в ванной комнате, не имеется… Короче, нет тела – нет и дела. Погуляет и вернется, а не вернется – признают его по истечении положенного срока умершим, и дело с концом.

Эта не шибко оригинальная и довольно скучная история была известна подполковнику службы судебных приставов во всех подробностях. Он знал даже чуточку больше, чем удалось установить следствию, и не без оснований предполагал, что хозяин квартиры, в которую он только что совершенно незаконно проник, не вернется никогда.

Повесив в стенной шкаф форменный бушлат и кепи, пристав отправился в ознакомительную прогулку по квартире. Шикарная обстановка его не особенно впечатлила: во-первых, он видел и не такое, а во-вторых, умел четко отделять главное от второстепенного. Вот господин Чернышев таким умением явно не обладал, поскольку ухитрился в погоне за деньгами и ни черта не стоящим барахлом, которое можно на эти деньги приобрести, потерять главное – жизнь.

Если бы нечто подобное сказали Игорю Вадимовичу в глаза, он бы наверняка стал возражать – с его точки зрения все это наверняка выглядело не так примитивно. Но погиб он именно из-за денег – недопрыгнул, пытаясь с разбега перемахнуть финансовую пропасть, отделяющую скромного секретаря российского посольства в Венесуэле от «владельца заводов, газет, пароходов», и расшибся в лепешку на такой глубине, что никто даже не слышал, как он там шмякнулся.

Некоторую заинтересованность человека в форме судебного пристава во всей квартире вызвал только музыкальный центр – вернее, хранящаяся в специальных хромированных подставках внушительная коллекция компакт-дисков. Некоторое время, сняв темные очки, он внимательно изучал надписи на обложках, а затем, так и не включив музыку, двинулся на кухню: дисков в лотках было что-то около трех сотен, и во всей этой груде пластика не нашлось ни одной записи, которую ему захотелось бы послушать. Классикой тут даже не пахло; было невооруженным глазом видно, что собранные здесь диски делятся на три категории: те, что нравились Чернышеву, те, которые любит его жена, и те, что приберегались для гостей – судя по названиям групп и именам исполнителей, гостей не простых, а начальственных. К этой категории можно было смело отнести несколько сборников шансона и песен мэтров российской эстрады – Пугачевой, Ротару, Кобзона и иже с ними, а также сборник альбомов «Любэ» – любимой группы действующего президента.

Сам Чернышев предпочитал рок, преимущественно западный; что до его супруги, то она, судя по музыкальным пристрастиям, была блондинкой – если не по цвету волос, то по внутреннему содержанию. Поискав, пристав нашел семейную фотографию и убедился, что угадал: мадам Чернышева была вылитая кукла Барби.

Банка с кофе, по счастью, была запрятана неглубоко и оказалась почти полной. С учетом профессии хозяина, нюхать содержимое банки стоило едва ли, но пристав все же понюхал и был вознагражден: кофе оказался отменного качества. Зарядив кофеварку, которой, судя по коричневому налету на стенках колбы, пользовались довольно часто, он закурил и уселся за стол у окна.

За окном вовсю светило солнце, с пятнадцатого этажа открывался отличный вид на город, который сверху выглядел вполне себе пристойно. Мимо окна, сверкая в солнечных лучах, как бриллианты, одна за другой пролетали капли талой воды, и пристав вдруг задумался: интересно, а вырастают ли сосульки на небоскребах? Подумав, он пришел к выводу, что могут, но не должны, потому что упавшая с такой высоты сосулька способна пробить не только человеческий череп, но, наверное, даже и танковую броню.

Кофеварка астматически захрипела, плюясь горячими брызгами. Человек в синем подполковничьем кителе выключил ее, и в это время со стороны прихожей послышалось характерное царапанье вставляемого в замочную скважину ключа. Сделав два скользящих, бесшумных шага, пристав очутился около кухонной двери и прикрыл ее, оставив небольшую щелочку, чтобы посмотреть кто пришел. Он догадывался, кто это, но возможность случайного визита какого-нибудь не в меру ретивого сотрудника полиции, а то и возвращения хозяев тоже не исключалась. Возможны были и другие, куда менее приятные варианты; имея их в виду, пристав достал из-под форменного кителя пистолет и одним привычным круговым движением надел на ствол длинный вороненый глушитель заводской работы.

В прихожей стукнула закрывшаяся дверь, послышалось шарканье вытираемых о половичок ботинок, и чей-то голос осторожно позвал:

– Эй, хозяева! Есть кто дома?

Усмехнувшись, пристав поставил пистолет на предохранитель и снял глушитель со ствола.

– Значит, никого нет, – не дождавшись ответа, громко, на всю квартиру констатировал новый гость. – А кофе, тем не менее, пахнет. Домовой, что ли, кофейком в опечатанной квартире балуется? Давай уже, конспиратор, выбирай что-то одно: или выходи, или стреляй! Причем второй вариант предпочтительнее, – уже вполголоса ворчливо добавил он.

– Неужели все так плохо? – выйдя из кухни, сочувственно поинтересовался Глеб Сиверов.

– И даже чуточку хуже, чем ты можешь себе представить, – с явно преувеличенной стариковской медлительностью снимая пальто, заверил его генерал Потапчук.

* * *

Преодолев последний крутой подъем, джип покатился веселее. Колеса прогромыхали по бетонным плитам железнодорожного переезда. Проложенный в одну нитку рельсовый путь, лепясь к поросшему густым лесом крутому склону, спускался в ущелье и окончательно терялся из вида под маскировочной сетью, которая отсюда, сверху, создавала полную иллюзию того, что рельсы просто обрываются или зачем-то уходят под землю.

Майор Умберто Хорхе Суарес сидел за рулем, с таким вниманием и сосредоточенностью следя за дорогой, словно участвовал в финальном заезде престижного международного ралли. На самом деле ему было просто страшно повернуть голову и посмотреть направо, где на пассажирском сидении, прямой, как палка, сидел генерал Моралес с дымящейся сигарой в зубах. Русский механик-водитель Алехандро за несколько секунд до смерти назвал генерала Аморалесом. Благодаря тесному общению с экипажем «Черного орла» майор Суарес значительно улучшил свои познания в русском языке и теперь изучил его достаточно глубоко, чтобы оценить нехитрую игру слов. Впрочем, «мораль» – слово отнюдь не русское, но сочинить эту хохму, по мнению майора, мог только русский.

В зеркалах заднего вида маячила частично скрытая клубами серовато-желтой пыли оливково-зеленая морда армейского грузовика. Выгоревший и пропыленный брезентовый тент кузова хлопал, как парус корабля, рулевой которого по неопытности или по недосмотру взял не тот галс и потерял ветер, радужное от старости ветровое стекло сверкало ослепительными вспышками отраженного солнечного света. Солнце светило почти прямо в лицо, справа от машины, кривляясь и приседая на неровностях почвы, бежала короткая косая тень. Майор Суарес ее не видел, поскольку, как уже упоминалось, смотреть в ту сторону ему было боязно.

– Скажите-ка, майор, – нарушил молчание генерал Моралес, – как там ваши подопечные?

Майор Суарес подавил вздох: начиналось именно то, чего он надеялся как-то избежать. Знал, что избежать не удастся, но все равно надеялся – надежда, как известно, умирает последней. А зря.

– Работают, сеньор генерал, – ответил он. – Мне показалось, что сразу после… э… инцидента между ними возникли некоторые разногласия, возможно, даже ссора, но сейчас все нормально – по крайней мере, общаются они ровно, и их взаимоотношения никак не отражаются на работе.

– Разногласия, – с иронической интонацией повторил генерал. – Могу себе представить эти разногласия. Очевидно, одному из них хотелось посмотреть, что у вас внутри, а другой, более благоразумный и осмотрительный, против этого возражал… Не так ли?

– Совершенно верно. – Суарес заставил себя кивнуть. Ощущение в шее было такое, словно вместо нее пристроили обрубок бревна. – Но прибытие специалистов, которые привели в порядок бортовой компьютер, отвлекло их от посторонних мыслей, и теперь и машина, и они готовы начать обучение наших людей, как только прибудет новый механик-водитель.

– И вы действительно считаете, что нам необходим именно русский механик-водитель?

– Увы, сеньор генерал, – по-прежнему глядя прямо перед собой, вздохнул Суарес, – это так. И не просто русский, а знакомый с данной конкретной моделью. На этом настаивают члены экипажа, но дело не столько в них, сколько в том, что это представляется действительно необходимым. Танкистов хватает и у нас, но без специальной подготовки управлять этой машиной – то же самое, что, получив лицензию на пилотирование легкомоторного самолета, сесть за штурвал современного сверхзвукового истребителя.

– На этом тоже настаивает экипаж?

– Увы, нет. – Майор снова горестно вздохнул. – Я понимаю, что вы имеете в виду. Меня первым делом посетила та же мысль: что они просто хотят максимально усложнить нам жизнь в отместку за… за все. Поэтому, не вняв их предупреждениям, я взял на себя смелость доставить на полигон один из наших лучших экипажей – разумеется, взяв подписку о неразглашении и предупредив о наказании, которое ждет их, если они распустят языки. Полагаю, они не проронили бы ни словечка даже без моего предупреждения: боюсь, похвастаться перед приятелями у себя в гарнизоне им нечем. Этот эксперимент стоил нам порванной гусеницы, поврежденного катка и довольно серьезного ремонта подвески. О раздавленной и перемешанной с землей палатке, в которой хранился недельный запас продовольствия и питьевой воды, я уже не говорю.

– Превосходно, – сказал генерал. – Результаты вашей деятельности просто поражают воображение, Умберто. Признайтесь, амиго, как давно вы начали работать на ЦРУ? Вам хотя бы хорошо платят? Если да, я, пожалуй, подумаю о том, чтобы присоединиться. Получать деньги сразу от двух хозяев только за то, что с важным видом валяешь дурака у всех на виду и портишь все, к чему ни прикоснешься – это, должно быть, не только легко и приятно, но еще и довольно весело.

– Сеньор генерал, я…

– Молчать, – ровным голосом приказал Моралес, и майор послушно умолк на полуслове. – Мне не нужны ваши оправдания, тем более что я отлично знаю все, что вы можете сказать. Вы неплохо выучили русский язык, но не потрудились хотя бы поверхностно изучить русских. Среди них встречаются экземпляры, и притом нередко, которые реагируют на предложения, подобные сделанному вами, именно так, как отреагировал этот танкист: ударом в зубы. Это следовало знать, и нужно было, как минимум, держаться подальше – там, где он не смог бы достать вас кулаком. Да еще в присутствии нижних чинов! Но все это чепуха по сравнению с тем, во что вылилась ваша оплошность. Черт вас подери, майор, вы даже не представляете, во что меня втравили! И не просто меня – страну, которой служите.

– Я…

– Молчать! Русский механик-водитель, знакомый с данной моделью – вы понимаете, кто это? Верно, амиго, это всего-навсего еще один испытатель с Уральского вагоностроительного завода – того самого, который мы так ловко оставили с носом. И что прикажете делать в этой ситуации? Отправить запрос в официальном порядке, через посольство, или как-то иначе попросить русских прислать нам недостающего члена экипажа мы не можем – положение и так балансирует на грани серьезного международного скандала, а тут еще возникшая благодаря вам необходимость объяснять, куда подевался механик-водитель. И что нам остается? Не знаете? Не скрипите мозгами, следите лучше за дорогой. Могу вас немного утешить: все необходимые шаги уже сделаны, нужный нам человек прибудет со дня на день. Я обратился к серьезным, проверенным людям, которые зарабатывают себе на хлеб с маслом как раз тем, что устраивают подобные дела. Повторяю, эти люди заслуживают доверия, но они работают не в вакууме. Даже им не под силу сделать механика-водителя, хотя бы издалека видевшего эту машину, из собственного ребра или за неделю вырастить его в пробирке. Русские сейчас наверняка ломают голову, пытаясь придумать способ тихо и незаметно свести с нами счеты. И я уверен, что они постараются использовать шанс, который вы им дали, просто позволив какому-то трактористу разбить себе лицо. Поэтому человек, который вскоре прибудет из России, почти наверняка окажется вовсе не механиком-водителем. Или, как минимум, не только механиком-водителем. Кем же еще, спросите вы, и я с легкостью вам отвечу: шпионом.

– Клянусь, я не спущу с него глаз! – горячо пообещал майор Суарес.

Он был далеко не глуп и вполне мог самостоятельно продумать все последствия такого рядового, казалось бы, события, как недавняя драка на полигоне. Мог, да, но совсем этого не хотел. Допущенная им оплошность была пустяковой, и усугубило ее не его поведение, а отвертка, не ко времени оказавшаяся в руке у дурака-механика. Пара неосторожных слов, удар по лицу, который можно было предвидеть, а предвидя, предотвратить, нижний чин с отверткой, не посчитавший нужным держать в узде свой горячий латиноамериканский темперамент – глупое недоразумение, которое, не стань его участниками русские танкисты, наверняка прошло бы незамеченным. И думать о том, что эта чепуха способна поставить под угрозу проект, на который были ухлопаны миллиарды долларов, а также масса времени, сил и нервов высших руководителей страны, майору Суаресу было, мягко говоря, неприятно.

Надеяться оставалось только на доброе расположение генерала Моралеса, который при желании мог сделать вид, что ничего не заметил, а если и заметил, то не считает происшествие таким уж катастрофическим, а вину майора – столь огромной, что на нее так уж и нельзя закрыть глаза. В самом деле, почему бы и нет? Он виноват, и с этим бесполезно спорить. Но, во-первых, провинился он не по злому умыслу, а в результате недоразумения: кто же мог знать, что эти северные медведи на поверку окажутся горячее никогда не отличавшихся кротостью нрава местных жителей? А во-вторых, так или иначе, разбираться с последствиями придется не ему, а кому-то другому, обученному решать подобные вопросы и гораздо более высокопоставленному, чем майор Суарес. И поскольку взять с него в этой ситуации нечего, стоит ли его слишком сурово наказывать? Словесная выволочка наподобие полученной только что – это было именно то, на что в глубине души рассчитывал сеньор Умберто, и теперь, когда настало время давать обещания, он наконец-то почувствовал под ногами твердую почву.

Так, по крайней мере, ему показалось.

– Я стану его тенью, – добавил он для пущей убедительности, – и буду следовать за ним по пятам днем и ночью!

– Вряд ли в этом возникнет необходимость, – рассеянно ответил генерал Моралес. – Я сам присмотрю за ним. Да и настоящего присмотра, думаю, не потребуется. Его дело – управлять танком и учить этому наших водителей. Пусть занимается этим, и пусть смотрит по сторонам сколько душе угодно. Что он может увидеть такого, чего не видел у себя в России? Украсть у нас и вывезти обратно на Урал завод вместе с технической документацией и опытным образцом машины ему не под силу, а остальное не имеет значения. Пусть вынюхивает на здоровье, а мы постараемся, чтобы у него сложилась именно та картина, которая устраивает нас.

– Как с тем американцем? – с понимающим видом уточнил майор.

– Да, как с тем американцем. К этому даже не придется прилагать каких-то особенных усилий. Вдоволь насмотревшись на вас и ту банду имбецилов, которой вы командуете, он самостоятельно придет к заключению, что без постоянной технической и кадровой поддержки со стороны России завод просто зачахнет, как растение без солнечного света. Оборудование сломают и разворуют, секретную техническую документацию пустят на самокрутки с марихуаной, а единственный сошедший с конвейера танк украдут и продадут какому-нибудь колумбийскому картелю, главарь которого будет для собственного удовольствия гонять на нем по пересеченной местности, пока не утопит в болоте… Это заключение никого не удивит, поскольку будет целиком соответствовать бытующему в так называемом цивилизованном мире классическому представлению о латиноамериканцах.

– А если он не поверит? Если придет к другим выводам? – рискнул предложить альтернативный вариант майор Суарес.

– Поверит, – сказал генерал. – Должен поверить, потому что это правда. И нам придется немало потрудиться, чтобы эта правда осталась в прошлом, иначе рано или поздно она нас просто раздавит. Когда Соединенные Штаты окончательно подомнут под себя весь Аравийский полуостров, им придется решать, кто станет следующим – Африка, Азия или Латинская Америка. И мне хочется, чтобы, глядя в нашу сторону, они видели могучий бронированный кулак, который одним ударом сотрет в порошок их наземную группировку. Поэтому надо сделать все, чтобы русский шпион нам поверил. А если все-таки не поверит, мы его просто шлепнем и станем ждать следующего, comprende?

– Я понял, сеньор генерал, – сказал Суарес. – И сделаю все, что от меня зависит…

– Вам давно следовало научиться мыслить масштабно, – перебил его Моралес, – государственными категориями. Вы не просто майор вооруженных сил Венесуэлы, не тупой исполнитель. Вам доверили очень ответственный участок работы, а вы ее фактически провалили. Поэтому на вашем месте я бы воздержался от громких фраз и обещаний. Из ваших уст в данный момент они звучат не слишком убедительно, и я, положа руку на сердце, еще не решил, как с вами поступить. Вы меня очень разочаровали, Суарес. Очень!

– Клянусь, это больше не повторится…

– Вот в это я почему-то верю, – сказал сеньор Алонзо. – Полагаю, произошедшее станет для вас хорошим уроком на всю оставшуюся жизнь. Остановите здесь. Место, по-моему, подходящее.

Съехав с дороги на поросшую жесткой, как проволока, травой каменистую обочину, майор затормозил и выключил зажигание. Грузовик тоже остановился, и дующий со стороны обрыва легкий ветерок погнал клубившуюся за ним пыль куда-то вглубь плоскогорья, рассеивая ее по пологому склону с торчащими из травы, причудливо обглоданными эрозией каменными останцами. Временами ветер усиливался и начинал свистеть, наигрывая на струнах травы и окаринах иссеченных глубокими трещинами камней какую-то заунывную мелодию.

Генерал Моралес легко выпрыгнул из машины, подошел, шурша травой и похрустывая мелким щебнем, к самому краю обрыва и некоторое время молча смотрел на раскинувшуюся внизу подернутую синеватой дымкой испарений панораму. Когда он, наклонившись, заглянул под обрыв, майор Суарес поспешно отвернулся: от этого зрелища у него закружилась голова, а в коленях появилась противная ватная слабость.

– Да, место подходящее, – повернувшись к обрыву спиной, констатировал Моралес. – Прошу вас, майор, командуйте.

Отойдя в сторонку, он принялся щелкать зажигалкой, заново раскуривая потухшую сигару. Суарес отдал короткий приказ топчущимся у грузовика солдатам, и те, с грохотом и лязгом отвалив задний борт, принялись, покрикивая, выгонять оттуда понурых людей в синих комбинезонах – оставшихся в живых участников недавней драки на полигоне. Его превосходительство генерал Моралес нашел воспитательный метод, примененный майором к убийце русского, не только абсолютно верным, но и пригодным для более широкого использования, результатом чего и стала данная поездка.

Шофер грузовика поднял капот, достал из освободившегося кузова мятое жестяное ведро и, погромыхивая им, направился за водой к ближайшему ручейку, который, прыгая с камня на камень, стекал по склону и срывался в пропасть небольшим, рассеивающимся на лету в мелкую водяную пыль водопадом. Он – шофер, разумеется, а не водопад – старательно делал вид, что происходящее его не касается, и ему оставалось только позавидовать: он был единственный из присутствующих, кто мог позволить себе такую роскошь.

Приговоренных пинками и ударами прикладов прогнали до самого обрыва и оставили там – четыре понурые фигуры со связанными за спиной руками. Один, споткнувшись, упал на колени и остался в этой позе, уронив на грудь всклокоченную голову. Вместе со знакомыми запахами тропического леса ветер доносил с той стороны не менее знакомую вонь застарелого пота и неразборчивое бормотание – кажется, кто-то из механиков молился. Солдаты, тоже четверо, выстроились у грузовика в короткую шеренгу. Суарес поднял руку с зажатыми в ней перчатками и посмотрел на генерала. Сеньор Алонзо коротко кивнул, дымя сигарой: он явно был не расположен шутить.

Майор резко опустил руку, с трудом подавив желание зажмуриться. Он был штабной работник с университетским образованием, профессиональный переводчик, лингвист в погонах; командовать расстрелом ему до сих пор не приходилось ни разу, и сгоряча застреленный на полигоне механик с отверткой был единственным человеком, которого Умберто Хорхе Суарес собственноручно отправил на тот свет. Порученная ему в самом начале строительства завода несложная миссия гида и переводчика как-то незаметно трансформировалась; теперь у него появились полномочия, к которым он никогда не стремился, и обязанности, без которых с удовольствием мог обойтись. С одной стороны, доверие генерала Моралеса радовало, а с другой, пугало. Да и было ли это доверием? И нужно ли оно Умберто Суаресу, такое доверие?

От грохота автоматных очередей заложило уши, на землю, дымясь, градом посыпались горячие гильзы. Один за другим сломавшись в коленях, приговоренные механики поочередно исчезли из вида за краем обрыва. Стрельба затихла, и майор успел услышать удаляющийся крик, который почти сразу оборвался.

Солдаты почему-то не двигались, продолжая целиться из автоматов в пустоту на том месте, где только что стояли четыре живых человека. «Ах, да, – спохватившись, подумал майор, – конечно…» Он не своим, чужим и непослушным голосом подал команду, и стрелки, опустив оружие, полезли в кузов грузовика. Возможно, они тоже что-то чувствовали, думали, имели по поводу происходящего какое-то свое мнение, но по поведению их сейчас было практически невозможно отличить от роботов из фантастического романа или обыкновенных рабочих муравьев. И майор Суарес, откровенно говоря, не понимал, что ими движет в данный момент: дисциплина и привычка к беспрекословному послушанию или инстинкт самосохранения.

Вернувшийся водитель долил в горячий радиатор воды, с лязгом захлопнул капот и, получив от генерала утвердительный кивок, торопливо юркнул за руль. Грузовик завелся, заглушив посвист ветра бормотанием дряхлого дизельного движка, немного поскрежетал шестернями коробки передач, кое-как развернулся и, переваливаясь на ухабах, укатил в обратном направлении.

Генерал отчего-то медлил. Он опять подошел к краю обрыва и, остановившись почти точно на том месте, где всего пару минут назад стояли расстрелянные механики, неторопливо закурил новую сигару. Потом наклонился, упершись руками в колени, и посмотрел вниз. Повинуясь манящему жесту его руки, Суарес подошел и стал рядом.

– Плохо, – глядя в пропасть, озабоченно произнес сеньор Алонзо. – Как это по-русски?.. Никуда не годится, вот.

Осторожно приблизившись к самому краю, майор тоже заглянул вниз. У него опять закружилась голова, но он усилием воли взял себя в руки и внимательнее всмотрелся в то, что открылось его взору.

Более пристальный взгляд ровным счетом ничего не изменил: там, внизу, как и прежде, не наблюдалось ничего особенного. Они с Моралесом стояли на краю высокого плато, под которым безбрежным морем курчавой зелени расстилалась сельва. Прямо из-под их ног скала уходила вниз отвесной стеной, до подножия которой на глаз было метров сорок, если не все пятьдесят. Дальше начинался крутой, ощетиненный неровными каменными зубцами, изрезанный глубокими расселинами и трещинами, поросший густым кустарником и невысокими деревьями склон. Майор ожидал увидеть распростертые на камнях тела, но их не было, лишь в одном месте не серо-желтом боку большого валуна виднелось какое-то темное пятно, которое с одинаковым успехом могло оказаться как кровью, так и какой-нибудь разновидностью лишайника.

– Что плохо, сеньор генерал? – спросил майор.

– Да вон же, вон! Смотрите внимательнее! Видите?

Моралес указал рукой с зажатой в ней дымящейся сигарой куда-то влево и вниз, одновременно положив свободную руку майору на плечо, словно затем, чтобы развернуть его в нужную сторону. Майор послушно наклонился ниже, глядя в указанном направлении, и, наконец, увидел среди камней крошечное темное пятнышко, которое, если немного напрячь воображение, можно было принять за ботинок. Вероятно, ботинок сорвался с ноги одного убитых, когда тело ударилось о камни перед тем, как навеки исчезнуть в одной из многочисленных расселин; впрочем, с такой же долей вероятности пятно могло оказаться обыкновенным камнем.

– Вы говорите о ботинке, сеньор генерал? – на всякий случай спросил он, хотя и так было ясно, что ничего иного Моралес просто не мог иметь в виду: никакого другого непорядка, способного вызвать его неудовольствие, под обрывом не наблюдалось.

– Ботинок? – В голосе генерала Суаресу почудилось что-то вроде недоумения. – Да, разумеется, именно ботинок. Он не должен там лежать. Его надо убрать, майор.

В первое мгновение Суарес просто удивился: убрать? Но как это сделать и, главное, зачем?

В следующий миг он вдруг понял, к чему клонит его превосходительство, и попытался, выпрямившись, отпрянуть от края пропасти. Но было поздно: лежавшая на плече поверх погона ладонь сжалась, как стальные тиски, и резко толкнула его вперед.

Выброс адреналина был таким мощным, что майор Суарес не сумел даже вскрикнуть. Он летел головой вперед, слыша, как свистит в ушах тугой поток встречного воздуха, и видя, как стремительно приближаются, увеличиваясь в размерах, острые выступы скальной породы. Он успел увидеть, что привлекшее его внимание пятно на самом деле не ботинок и не камень, а просто кучка перьев – все, что осталось от какой-то умершей на лету птицы. Потом несущаяся навстречу планета Земля одним молниеносным рывком покрыла остаток разделявшего их расстояния и со страшной силой ударила майора в лицо острым каменным бивнем.

Камнем летящее вниз тело отскочило от скального выступа, изменив траекторию полета и моментально приобретя сходство с большой тряпичной куклой, ударилось о большой валун ниже по склону и боком соскользнуло в трещину, которая сверху казалась тонкой, как волосок. В воздухе в последний раз мелькнули беспорядочно болтающиеся, будто веревочные, руки и ноги, и труп исчез из вида, оставив на каменном боку валуна еще одно продолговатое темное пятно, которое теперь, когда единственный оставшийся наверху зритель точно знал, что это, нисколько не походило на лишайник.

Генерал Моралес еще немного постоял на краю обрыва, задумчиво попыхивая сигарой. В чистом голубом небе над сельвой опять кружили на распростертых крыльях стервятники. Сеньор Алонзо подумал, что в последнее время стал что-то очень часто видеть этих птиц, как будто они, чуя в нем надежного кормильца, записались в его официальную свиту. Но, разумеется, это было не так, просто в последнее время он стал чаще бывать за городом, в местах, где стервятники испокон веков водятся в великом множестве.

Еще он думал о майоре Суаресе, вина которого, по большому счету, была не так уж велика и вряд ли заслуживала столь суровой кары. Но генерал не жалел о сделанном. Он чувствовал, что в его жизни, как в жизни любого профессионального игрока, вот-вот настанет момент, когда лишние фигуры на доске будут ему только мешать.

Докурив сигару, генерал выбросил окурок в пропасть, вернулся к машине и сел за руль: пришло время свести более близкое знакомство с русскими танкистами.

Глава 15

– Дела, как сажа бела, хуже не придумаешь, – дуя на заваренный Сиверовым чай, сказал генерал Потапчук. – Зато чаек отменный, давно такого не пил.

– Настоящий цейлонский, без дураков, – подтвердил Слепой. – Ни крошки мусора, лично проверял. И потом, ворованное всегда вкуснее.

– М-да, – неопределенно молвил Федор Филиппович и осторожно хлебнул из чужой фарфоровой чашки чужого – или, как верно подметил Глеб, ворованного – чаю.

Глеб глотнул кофе, терпеливо дожидаясь продолжения. Снятый китель судебного пристава с подполковничьими звездами на погонах висел на спинке стула. В шикарно обставленной двухэтажной квартире пропавшего без вести дипломата Чернышева стояла глухая ватная тишина, вокруг все словно вымерло – видимо, соседи поголовно находились на работе, или здесь была какая-то уж очень надежная многослойная звукоизоляция. Сюда не проникал даже шум Нового Арбата, который пенным потоком разноцветного железа и людских голов катился в тумане выхлопных газов мимо подножия двадцатиэтажного железобетонного утеса. На стене гостиной отчетливо тикали электрические часы, но их размеренное, как капель из неисправного водопроводного крана, щелканье только подчеркивало тишину, которая по контрасту с ним казалась еще глубже и непроницаемее.

– Вчера я произвел что-то вроде разведки боем, – сообщил, наконец, генерал. – Договорился о встрече с человеком, который втянул меня в эту историю, и поговорил с ним начистоту: изложил известные нам факты, в том числе и те, о которых ты пока не знаешь.

– Ммм? – глядя на него поверх чашки, вопросительно промычал Глеб.

– Докладываю: твоя версия блестяще подтвердилась. Позавчера из Челябинска пришел, наконец, ответ на мой запрос. Для этого на них пришлось хорошенько надавить, и они нехотя, сквозь зубы признались, что в рамках подписанного соглашения передали Венесуэле документацию по этому твоему «Объекту сто девяносто пять». А еще направили туда группу специалистов по наладке оборудования и экипаж испытателей.

– Удивительно, как это они раскололись, – заметил Глеб. – Проект явно засекреченный, со строго ограниченным числом лиц, имеющих допуск к информации.

– Жареным запахло, вот и раскололись, – проворчал Федор Филиппович. – Твоя интуиция, как всегда, на высоте: договор-то оказался с душком, как ты и предполагал. На днях из Венесуэлы на завод пришло официальное уведомление о том, что он расторгнут ввиду очевидного несоответствия действующим в стране законам. Эти самые законы действуют там со дня принятия нынешней конституции. В момент подписания договора они, соответственно, тоже действовали, и твои недавние клиенты, вероятнее всего, отлично знали, что ставят свои подписи под документом, не имеющим в этой стране никакой юридической силы. Теперь Уралвагонзаводу ясно дали понять, что предусмотренных договором дивидендов им не видать, как своих ушей. О том, чтобы вернуть вложенные в строительство средства, оборудование или хотя бы техническую документацию по Т-95, естественно, нечего и мечтать: все это, сам понимаешь, национализировано и является достоянием свободолюбивого, а главное, кристально честного народа Венесуэлы.

– Ну, народ, – хмыкнул Сиверов. – Народ-то, как мне кажется, получит от этой аферы ничуть не больше, чем наши челябинские лопухи. А у лопухов, действительно, никаких шансов. Революционное правительство, до сих пор скорбящее по поводу смерти своего лидера, с администрацией какого-то там завода даже разговаривать не станет. А чтобы задействовать мощь российской дипломатии, придется для начала признаться, да не попу на исповеди, а Кремлю, что подарили шайке проходимцев набор «Собери танк». И не какой попало танк, а такой, какого пока нет на вооружении ни в одной стране мира, в том числе и у нас. Кому же захочется в таком признаваться? После таких признаний с людьми обычно происходят очень неприятные метаморфозы: заснул директором завода или, скажем, одним из главных акционеров, а проснулся безработным, да еще и подследственным. Нет, я бы не стал признаваться – аллах с ним, с заводом, не говоря уже о танке… Значит, вы прямо так поехали к нему и все это выложили? И что он?..

– Обещал во всем разобраться, – с кривоватой улыбочкой сообщил генерал.

– Это называется «нулевая реакция», – заметил Глеб. – Так говорят, когда сказать нечего. Или когда хотят уклониться от прямого ответа. Извиняюсь, конечно, но я не понимаю, чего, собственно, вы ждали от этого разговора.

– От разговора как такового я ничего не ждал, – заверил его Федор Филиппович, – я еще не настолько выжил из ума, что бы ты по этому поводу ни воображал. Мне было интересно посмотреть, как, собственно, он станет разбираться, с чего начнет, к кому обратится.

У Глеба чесался язык спросить, не опасался ли его превосходительство пули в затылок, но он благоразумно воздержался от этого обидного вопроса: Потапчук и впрямь еще не настолько выжил из ума, чтобы не предусмотреть такую возможность. А если бы выжил и не предусмотрел, то сейчас не сидел бы перед Глебом, попивая чаек, а лежал бы на обитом цинком столе в прозекторской, и какой-нибудь небритый хмырь в заляпанном кровью белом халате, держа в одной руке обкусанный бутерброд с котлетой, другой копался бы в его внутренностях, пытаясь установить, какие анатомические особенности отличают генерала ФСБ от рядовых граждан Российской Федерации.

– И каковы результаты? – спросил Глеб, чтобы не молчать.

– Результаты, как ты только что сказал, нулевые, – ответил генерал. – Ни да, ни нет – по-прежнему сплошная неопределенность. Мы встречались за городом, в Завидово. Сразу после нашего разговора он отправился в Москву. По дороге его машину расстреляли из гранатомета. Нападавшие были уничтожены на месте. Все четверо – чистокровные чеченцы, активные участники бандформирований, находящиеся в международном розыске еще со времен контртеррористической операции.

– Так это был Лужин! – сообразил Глеб. – Генерал-полковник, Герой России, гроза и ужас боевиков. Значит, они до него все-таки добрались. И теперь сам черт не разберет, было это исполнение старого приговора или отголосок нынешней истории.

– Ну, на этот вопрос я тебе отвечу легко, – заявил Федор Филиппович. – Причем не гипотетически, а вполне обоснованно, я бы даже сказал, доказательно. Это, Глеб Петрович, было и то, и другое. Кое-кому подсказали, где и когда можно свести с Лужиным счеты, и намекнули, что эта небольшая акция принесет исполнителям не только моральное удовлетворение. Полагаю, четыре машины ДПС, появление которых решило исход дела, тоже очутились там не случайно. Все это было очень тщательно организовано и разыграно как по нотам. Я говорю с такой уверенностью, потому что в кармане у одного из убитых чеченцев обнаружили мобильный телефон, а в нем – один любопытный номерок, известный очень и очень немногим людям…

– И чей же, если не секрет, это был номерок? – осведомился Глеб.

– Не секрет, – сказал Федор Филиппович. – Мой.

Сиверов поперхнулся кофе и некоторое время кашлял в кулак.

– Ну правильно, – сказал он, прокашлявшись. – Теперь понятно, к чему вся эта конспирация. Поздравляю, товарищ генерал. Свершилось! Я так и знал, что рано или поздно вам надоест разыгрывать из себя рыцаря без страха и упрека, вы бросите работать и начнете, наконец, зарабатывать. Недурная комбинация, шеф! Чур, я в доле.

– Очень смешно, – пару раз беззвучно ударив в ладоши, похвалил Федор Филиппович. – Я бы с удовольствием развил тему, да жаль, времени мало. Я, знаешь ли, в бегах, так что мне нынче не до твоих шуточек. Спасибо, вовремя предупредили, а то… – Он безнадежно махнул рукой. – Выбор, сам понимаешь, так себе: быть убитым при задержании или повеситься в камере следственного изолятора. Ну, или скончаться от какой-нибудь острой сердечной недостаточности. И быть похороненным с клеймом предателя на лбу.

– Да, выбор кислый, – перестав улыбаться, согласился Слепой. – Кстати, сердечная недостаточность – это мысль. Вы подумайте хорошенько, Федор Филиппович. Все равно ведь не отстанут!

– Я уже думал, – признался Потапчук. – А тебе не кажется, что не стоит так частить? Еще парочка подобных фокусов, и меня после очередного воскресения вызовут на ковер и проткнут осиновым колом – просто так, для окончательной ясности, чтоб больше не вводил народ в заблуждение.

Глеб осторожно усмехнулся. Шутка прозвучала мрачновато, но это была именно шутка, а не что-то иное – например, жалоба на то, что его, заслуженного, кристально честного человека, в жизни не прикарманившего ни одной казенной копейки, на старости лет выставили изменником, предателем государственных интересов, убийцей и казнокрадом. Да и вообще, его превосходительство сегодня выглядел, хоть и озабоченным до предела, но оживленным и даже чуточку помолодевшим. Неплохо его изучив, Глеб понимал, что это означает: Федор Филиппович был зол, как сто чертей, а из этого, в свою очередь, следовало, что скучать в ближайшее время не придется.

– Можно подумать, предыдущий вариант лучше, – сказал он, оставив все эти мысли при себе. – Не умрете понарошку – вам обязательно помогут сделать это по-настоящему. А насчет осинового кола бабушка надвое сказала. А другая бабушка, по имени Екатерина Вторая, она же Великая, очень правильно подметила, что победителя не судят. Так что подумайте, товарищ генерал. Правда, сердечная недостаточность – это, наверное, все-таки не вариант. При таком диагнозе опознать тело – раз плюнуть. А желающие вас опознать, чтобы лично убедиться в вашей безвременной кончине, полагаю, найдутся. Эти-то точно явятся в морг с осиновым колом за спиной – как вы сказали, для окончательной ясности. Надо бы придумать что-нибудь такое, этакое – яркое, с фейерверком и обугленным скелетом на выходе…

– Хватит смаковать подробности, – перебил его Потапчук. – Ишь, размечтался! В любом случае это не твоя забота. Твой военно-транспортный борт в Челябинск вылетает сегодня в двадцать один ноль-ноль. На ознакомление с аппаратом и приобретение первичных навыков управления даю двое суток, начиная с завтрашнего утра.

– С каким таким аппаратом? – невинно округлил глаза Сиверов.

– Прекрати паясничать. Сам знаешь, с каким. И отнесись к делу со всей серьезностью. Это тебе не «тридцатьчетверка» и даже не «королевский тигр», эта машина уже очень далеко ушла от обыкновенного гусеничного трактора. А когда прибудешь на место, надо будет хотя бы издалека смахивать на механика-водителя.

Сиверов длинно присвистнул.

– А место, как я понимаю, называется Сьюдад-Боливар?

– Предположительно, – кивнул Федор Филиппович. – Более точный адрес укажет местное начальство.

– А с чего вы взяли, что местное начальство станет со мной общаться и что-то такое мне указывать?

– С того, что оно в тебе нуждается, – сообщил генерал. – Причем настолько остро, что вот-вот начнет размещать объявления соответствующего содержания в средствах массовой информации. Они ищут механика-водителя, знакомого с Т-95 или хотя бы Т-90 – ищут, как ты понимаешь, по неофициальным каналам…

– Это понятно, – кивнул Глеб. – Официальные-то они сами себе перекрыли, бортанув в лице Уралвагонзавода всю Россию-матушку!

– Один из этих каналов, – продолжал Федор Филиппович, – контролирует некто Ицхак Соломонович Вейсман – гражданин Израиля, иногда шутки ради указывающий в качестве адреса постоянного проживания планету Земля. Серьезный, вполне легальный бизнесмен, мультимиллионер, среди всего прочего владеющий одним из крупнейших в мире агентств по найму рабочей силы…

– А, – сказал Глеб, – понятно. Такие конторы вроде московского птичьего рынка. На прилавке белые мыши и аквариумные рыбки, а под прилавком все, чего душа попросит: обезьяны, кашалоты, крокодилы, бегемоты… И зеленый попугай.

– Примерно так, – кивнул Потапчук. – Именно – чего душа попросит, от землекопа до программиста и от нейрохирурга до специалиста по проведению секретных спецопераций и захвату алмазных копей. Вейсман, если можно так выразиться, коренной израильтянин, его родители поселились там сразу после провозглашения государства. Во время заварушки на Синайском полуострове его угораздило угодить в лапы арабам, и один советский наблюдатель в составе миротворческих сил ООН – не надо таращить глаза, это был не я, я не такой древний, мне этот контакт достался по наследству от предшественника, – из чистого человеколюбия помог ему выбраться из этой передряги. С тех пор он не устает повторять, что даже среди русских таки встречаются приличные люди, и частями отдает должок, время от времени делясь с нами информацией, которая кажется ему любопытной. Берет он, правда, недешево, зато поступающие из этого источника данные всегда оказываются, во-первых, точными, а во-вторых, по-настоящему ценными. Так вот, буквально на днях из Венесуэлы пришел запрос на механика-водителя танка, разбирающегося в конструкции и особенностях управления известной тебе моделью. Общеизвестно, что среди соплеменников господина Вейсмана дураки попадаются крайне редко. Ицхак Соломонович – не исключение, и у него хватило ума сообразить, что это, как минимум, странно. Ну, а у меня, хоть я и в бегах, еще хватило влияния на то, чтобы конкурс среди возможных претендентов на открывшуюся вакансию не состоялся, и чтобы выбирать господину Вейсману и его коллегам пришлось всего из одной кандидатуры.

– И эта кандидатура моя, – констатировал Глеб.

– Так точно. Поэтому постарайся не подвести старика, он очень дорожит своей репутацией. Впрочем, ему в любом случае вряд ли станут предъявлять претензии. Те, кто затеял эту аферу, тоже не на помойке себя нашли и наверняка понимают, что человек, который явится по их запросу, будет не просто водителем танка. Для них это неизбежное зло, которое они наверняка постараются обратить себе во благо.

– А если это не получится, похоронить в бетоне, – закончил за него Глеб. – Веселенькая перспектива, ничего не скажешь. А не проще послать туда одну из наших подлодок и жахнуть по заводу ракетой?

– Не проще, – ответил генерал. – Во-первых, для такого удара нужны точные координаты цели. Или ты предлагаешь поднять на воздух все эти гектары, которые заняты заводом? А может, заодно и весь Сьюдад-Боливар? А во-вторых, кто я такой, чтобы отдавать приказы атомному подводному флоту? Дискредитированный беглец от правосудия, без пяти минут покойник… Такие команды поступают из Кремля, а Кремль… гм, да.

– Понимаю, – задумчиво кивнул Сиверов. – Если Лужина – генерал-полковника, героя и так далее – использовали как простую пешку, каков же тогда калибр самого игрока? Этот игрок может обнаружиться где угодно, в том числе и за кремлевской стеной. И это, скорее всего, не один игрок, а целая команда. И нет никакой гарантии, что, вступив в контакт с Кремлем, правительством, Думой, нашей дирекцией или Священным Синодом, вы не начнете делиться своими проблемами и планами с противником.

– Группа специалистов из Челябинска, работавшая в Сьюдад-Боливаре, на днях прибыла из Каракаса в Москву, – ровным голосом сообщил Федор Филиппович. – Вернее, до Москвы они так и не добрались. В микроавтобусе, который вез их из аэропорта, по неизвестной причине взорвались газовые баллоны. Погибли все, документы сгорели тоже, и то, что это были именно они, удалось установить только после просмотра записей, сделанных следящими камерами в аэропорту. На одной из них видно, как они садятся в автобус. Вот эта запись, на досуге можешь полюбопытствовать. – Генерал протянул Глебу миниатюрный компакт-диск. – Еще одна интересная деталь. Если пассажиров не подменили по дороге, что представляется маловероятным, и это точно были они, то двух трупов почему-то не хватает. Вернее, целых трех, считая водителя, который куда-то пропал – за рулем, во всяком случае, его не оказалось. Вот эта деталь представляется мне довольно существенной и, на мой взгляд, многое говорит о противнике.

– Ничего нового она не говорит, – возразил Слепой. – С самого начала ясно, что это упырь или целая компания упырей, для которых человеческая жизнь ничего не стоит. А если стоит, так никак не больше той суммы, которую пришлось потратить на ее прерывание – патроны-то ведь на деревьях не растут, их покупать надо, как и газовые баллоны. Скажите лучше другое. Это опять насчет противника – не того, с которым мы имеем дело в данный момент, а традиционно потенциального. Я думаю, ввиду большой спешки наше латиноамериканское жулье обратилось не только к вашему Ицхаку Соломоновичу. Да и сам почтенный старец, не будь он лицом совершенно определенной национальности, почти наверняка поделился любопытной новостью не с вами одним. Интересно, как смотрят на всю эту катавасию Соединенные Штаты?

– С беспокойством смотрят, – сказал Федор Филиппович. – С озабоченностью. И мне эта озабоченность очень не нравится. Пока что они не знают ничего, кроме того, что Каракасу зачем-то понадобился механик, умеющий управлять новейшими моделями наших танков. Зачем, конкретно, понадобился, они не в курсе, но догадаться несложно. А когда спецслужбы начинают гадать на кофейной гуще, догадки у них рождаются, как ты понимаешь, одна мрачнее другой. Они уже начали понимать, что с этим строительством противоатомного бункера в окрестностях Сьюдад-Боливара их ловко надули, и очень этим недовольны: дядя Сэм не любит, чтобы его водили за нос. Конечно, старику полегчает, когда он узнает, что эти пройдохи обобрали Россию почти точно так же, как когда-то его, но для нас это ровным счетом ничего не меняет. Статус-кво необходимо восстановить, Глеб Петрович, и сделать это надлежит до того, как начнется обмен резкими дипломатическими нотами и высадка «морских котиков» на побережье Венесуэльского залива.

– Я, по-вашему, кто? – удивился Глеб. – Джеймс Бонд? Терминатор? Двуногая водородная бомба мощностью в полторы гигатонны тротилового эквивалента? Как вы себе это представляете? Мне что, облить весь завод керосином и поджечь?

– Если замерзнешь, – сказал генерал. – Не многовато ли вопросов? Не волнуйся, ответы на них, как и необходимую поддержку, ты получишь.

– Когда?

Федор Филиппович посмотрел на часы и открыл рот, но ответить не успел: в прихожей раздался звонок.

– Точность – вежливость королей, – с удовлетворением заметил он. – Убери пистолет, только этого мне сейчас и не хватает! Лучше пойди открой.

Для разнообразия Глеб воспринял эту реплику как приказ и беспрекословно выполнил все, что от него требовалось: убрал с глаз долой пистолет и направился в прихожую. Правда, отпирая замок, он на всякий случай держал правую ладонь на рукоятке торчащего сзади за поясом брюк «Стечкина», но обнаружившийся на лестничной площадке гражданин его слегка разочаровал, даже не подумав совать ему в нос ствол, кидаться на него с топором и как-либо иначе проявлять недобрые, агрессивные намерения. Это и впрямь было огорчительно: поговорив с Федором Филипповичем, Глеб лишний раз убедился в несовершенстве окружающего мира и испытывал сильное желание сделать кому-нибудь больно.

На вид визитер казался ровесником Глеба. Одет он был с обманчивой демократичностью – не так, разумеется, как питерский резидент ЦРУ в одном из фильмов об агенте 007, но все-таки достаточно просто, чтобы не слишком выделяться из толпы на центральных улицах Москвы. Правда, если приглядеться, от его джинсов, спортивной куртки и, в особенности, ботинок за версту разило махровой заграницей, да и лицо выдавало в нем иностранца так же ясно, как если бы он потрудился наклеить себе на лоб страничку из паспорта с визой, выданной российским посольством где-то очень далеко, за семью морями. Дело тут было не в цвете и гладкости кожи – мужиков с холеными физиономиями нынче предостаточно и у нас, – и даже не в выражении лица, а в чем-то глубинном, трудноуловимом, чего не могут дать ни правильное питание и здоровый образ жизни, ни ежедневный уход, ни нож пластического хирурга. Наверное, это была свобода – ну, или, как минимум, ее иллюзия, которой предки этого человека, как и он сам, тешились на протяжении веков.

– Кажется, я ошибся дверью, – сказал он с едва уловимым англо-американским акцентом.

На его лице было написано искреннее недоумение; Глеб, в свою очередь, удивился, но потом вспомнил, во что одет, и улыбнулся.

– Не думаю, – сказал он.

– Вот как? – пуще прежнего изумился гость. – Так это засада, верно? Эта танцовщица из «Дягилева» все-таки подала на алименты! Иначе откуда тут взяться судебному приставу?

– Хватит стоять в дверях и выбалтывать подробности своей личной жизни, Боб, – послышался из комнаты голос генерала Потапчука. – Проходите, нам есть о чем потолковать, помимо ваших сексуальных похождений.

– Полагаю, что есть, – согласился подозрительный тип по имени Боб, расстегивая куртку, и дружески, как закоренелый чревоугодник жареной индейке, подмигнул Глебу.

* * *

Вилла стояла на каменистом склоне у подножия поросшей густым вечнозеленым лесом горы. Склон полого спускался к лазурной бухте, которая сверху казалась мелкой, как лужа. Эта иллюзия возникала из-за прозрачности воды, сквозь толщу которой в безветренный день можно было разглядеть каждый камешек на дне. На самом деле уже в десятке метров от берега там было довольно глубоко – насколько именно, выяснить так и не удалось, поскольку даже Сумароков, плававший, как рыба, ни разу не сумел донырнуть до дна.

К бухте вела петляющая среди скал и причудливо изогнутых муссонами деревьев, вымощенная желтовато-серым ракушечником тропинка. Если спускаться к морю было лень (а лень стало уже на второй день), можно было поплескаться в бассейне, который гигантским голубым сапфиром сверкал посреди уютного тенистого патио.

Вилла была обставлена без ненужной роскоши, но тут имелось все необходимое, вплоть до кондиционеров, которые непривычные к здешней липкой жаре сибиряки нещадно гоняли круглые сутки. В число предметов первой необходимости гостеприимные хозяева включили также повариху и горничную. Их явно не случайно было именно двое, и обе опять же неспроста выглядели так, словно только что спрыгнули с обложки одного из тех журналов, которые продаются только в строго определенных местах, только совершеннолетним и только в плотной целлофановой обертке. Судя по скудости гардероба, сошествие этих чаровниц с глянцевых страниц в реальность происходило в большой спешке: их микроскопические халатики практически не оставляли места воображению, а когда дамочки зачем-нибудь наклонялись (что происходило с завидной регулярностью), складывалось совершенно определенное впечатление, что на них отсутствует нижнее белье.

Проверить это было легче легкого, каждый шаг, каждый взгляд и каждый вздох этих горячих латиноамериканских штучек представлял собой грубую и эффективную сексуальную провокацию, но от такой проверки до сих пор без особых усилий воздерживался даже сравнительно молодой и по примеру многих женатиков вечно ищущий приключений на стороне Сумароков. И дело тут было вовсе не в супружеской верности; по его собственному признанию, Сумароков был просто не в состоянии выпить столько, чтобы захотеть переспать с камерой видеонаблюдения или извлеченным из телефонной трубки электронным «жучком».

– Понимаю, что глупо, – рассуждал он, когда после третьего или четвертого стакана на него нападала разговорчивость. – Я же себе потом этого не прощу, все волосы на ж… с корнем повыдергаю, как вспомню, какую возможность упустил. Ведь можно же круглые сутки из койки не вылезать, да хоть с двумя, если здоровья хватит! Но как подумаю, что они каждое мое слово на ус мотают, а в это время где-нибудь за вентиляционной решеткой еще и камера кино снимает – бр-р-р! Так и до импотенции недалеко, честное слово…

– Больно ты им нужен – кино про тебя снимать, – нарочно громко отвечал Гриняк. – Ты не дипломат и не президент, чтобы тебя компроматом шантажировать. И вербовать тебя не надо – слава богу, уже завербовали, сколько же можно-то? Уясни ты, наконец, что мы у них в кулаке! Захотят – приласкают, захотят – раздавят в мясное пюре для грудничков… Сейчас ласкают, так пользуйся, пока есть возможность! Охота тебе за эти шоколадки подержаться – полный вперед! Если что, я – могила, Зинке твоей ни гу-гу. Расслабляйся, пока время есть!

В другое время, в других местах и на трезвую голову они вели совсем другие разговоры. Во время одной из прогулок по окрестностям им посчастливилось найти в лесу срывающийся с вершины скалы небольшой водопад. Вода в нем была ледяная, как в проруби на Крещенье, и Гриняк, на протяжении почти двух десятков лет укреплявший здоровье зимними купаниями, не преминул поплескаться под тугими холодными струями в выдолбленной ими же глубокой каменной чаше. Красиво тут было до умопомрачения, но главными достоинствами этого места являлись полное безлюдье и производимый водопадом шум, делавший бесполезными любые попытки установить здесь скрытые микрофоны.

Выше по склону в гуще леса они наткнулись на электрифицированный забор из колючей проволоки. Это их нисколько не удивило, чего-то в этом роде следовало ожидать, жаль было только убитых током птиц и мелкой лесной живности, что в изобилии висела на проволоке и валялась вокруг. Разумеется, это была тюрьма – комфортабельная, чуть ли не пятизвездочная, но именно тюрьма, а не отель и не чья-то дача, как можно было вообразить, если не приглядываться к мелким деталям наподобие этого забора.

Они загорали тут уже без малого неделю, с того самого дня, когда внезапно нагрянувший на полигон в сопровождении грузовика с солдатами Моралес увез оттуда участвовавших в драке техников и допустившего это безобразие майора Липу. Грузовик на полигон не вернулся; Моралес, наоборот, вернулся, но один, без Липы. Толковать это событие можно было как угодно. Рассудительный и умеренный Гриняк предположил, что механиков по вполне понятным причинам отстранили от работы в тесном контакте с русскими и отправили обратно на завод, а может быть, в родную танковую часть. А проштрафившегося Липу перевели в какое-то другое место – влепили выговор, понизили в звании и отправили на границу ловить колумбийских наркокурьеров, обращать конфискованный кокаин в доход государства. Сумароков, напротив, считал, что всю компанию просто вывезли в укромное местечко и расстреляли к чертовой матери, чтоб другим неповадно было. Теория была излишне смелая, ничем, в том числе и здравым смыслом, не подтвержденная, но в глубине души Алексей Ильич Гриняк и сам почему-то склонялся именно к ней. Поэтому, когда генерал на неожиданно чистом русском языке приказал им загнать машину в укрытие и грузиться в джип, оба решили, что эта поездка станет последним путешествием в их жизни.

Генерал, к слову, оказался мужиком неглупым и проницательным. Едва отъехав от лагеря, он высказался в том смысле, что пытаться напасть на него с целью свернуть шею, завладеть машиной и совершить побег не стоит. «Бежать вам незачем и некуда, – объявил он, вертя баранку. – Никто здесь не желает вам зла, и я, пользуясь случаем, еще раз приношу вам извинения за прискорбный инцидент, жертвой которого пал ваш товарищ. Мне жаль, что я не успел свести с ним близкое знакомство, он был настоящий мужчина и истинный патриот, и вдвойне неприятно, что он погиб в результате глупого недоразумения. Так, к сожалению, случается: из-за оплошностей, допущенных государственными мужами, гибнут простые, ни в чем не повинные, хорошие люди… Жаль, очень жаль!»

Далее последовал пространный монолог, из которого пассажиры уяснили, что, коль скоро нормальная работа экипажа без знающего механика-водителя невозможна, им вовсе не обязательно потеть и кормить москитов на полигоне. Переговоры о вербовке недостающего члена экипажа уже ведутся, а до его прибытия сеньорам предлагается погостить на правительственной даче на побережье – увидите, вам понравится!

Еще они уяснили, что генерал Моралес – большой любитель поговорить, буквально упивающийся звуками собственного голоса. Это было даже хорошо; не будь у него этого бьющего в глаза недостатка, он выглядел бы вполне приличным мужиком, каковым не являлся по определению. Симпатия, испытываемая к врагу, сильно усложняет жизнь; куда лучше, если его рожа так и просит кирпича, а изо рта непрерывным потоком льется болтовня, которую буквально подмывает остановить, схватив табуретку и наотмашь съездив оратору по сопатке.

Именно таким человеком был сеньор Алонзо Моралес. Стелил он мягко, а насчет того, каково будет спать, сомневаться не приходилось: сколько ни говори о прискорбном недоразумении, кража останется кражей, обман – обманом, а свидетели всего этого проживут ровно столько, сколько сочтут нужным воры и обманщики в погонах с большими звездами.

Мир между ними восстановился давно. Слегка поостыв, выслушав доводы Гриняка и поразмыслив, Сумароков нашел в себе силы вслух признать, что Алексей Ильич прав: кулаками и бранью тут ничего не исправишь. Положение, в котором они очутились, было близко к безвыходному, и даже геройски погибнуть по примеру Сердюка они не могли: как совершенно справедливо заметил Гриняк, их пребывание здесь было щедро оплачено в твердой валюте, и кто же станет попусту швыряться деньгами, отстреливая вышедшие из повиновения ценные кадры?

Впрочем, по поводу своей и Сумарокова ценности тот же Гриняк не менее справедливо заметил, что всему на свете существует предел. Если перегнуть палку, кое-кто может плюнуть на потраченные деньги ради удовольствия пару раз нажать на спусковой крючок и поглядеть, как мозги русских танкистов, курясь паром, стекают по горячей от тропического солнца броне. Танк при этом никуда не денется, а научиться управлять им не так уж и сложно – в конце концов, это, хоть и новейший, все-таки танк, а не образчик технологии инопланетной цивилизации.

Разумеется, безмятежного спокойствия, которое они старательно изображали, в действительности не было и в помине. Время от времени, когда был уверен, что за ними не подглядывают, Сумароков доставал из-за пазухи и принимался внимательно рассматривать свое сокровище – подробную топографическую карту прилегающей к полигону местности. Когда на второй день после драки на полигон явился «Аморалес», напуганный неожиданным приездом начальства Липа забыл на лобовой броне «Черного орла» свою полевую сумку. Позже сумку забрал какой-то незнакомый лейтенант, посланный специально за ней. Гриняк и Сумароков не возражали – нам чужого не надо, – тем более что карта к тому времени уже перекочевала из планшета к Сумарокову за пазуху. Теперь она, пропотевшая, засаленная и основательно истрепанная, служила ему чем-то вроде талисмана, на который он разве что не молился, как на чудотворную икону.

Толку от этого талисмана, увы, было немного. В ущелье – и, разумеется, из него тоже – вела всего одна дорога, которую Моралесу и его банде ничего не стоило перекрыть. Что до бездорожья, то в здешних краях его не представлялось возможным преодолеть даже на танке: сколько ни называй гусеничную машину орлом, через горное ущелье ей не перелететь и с отвесной пятидесятиметровой скалы не спуститься.

– Пешком попробовать? – в сотый, наверное, раз задумчиво произнес Сумароков под плеск падающих в глубокую каменную чашу прозрачных ледяных струй.

– Далеко ты пешком уйдешь? – скептически спросил Гриняк, с удовольствием подставляя солнечным лучам мокрую после купания грудь. – В километре от лагеря возьмут за штаны и вернут на место. Еще и по шее накостыляют.

– По железной дороге можно, – предложил свежий вариант Сумароков. – Затихариться на какой-нибудь платформе, выехать за линию постов, соскочить, и поминай, как звали! Или прямо отсюда – вплавь. Доберемся до нашего посольства…

– Без штанов, – подсказал Гриняк. – Ерунда это все, Григорий. Ты еще предложи повариху или горничную в заложницы взять. Обрати внимание, охраняют нас с тобой спустя рукава. Думаешь, это из-за нашего примерного поведения? Да ничего подобного! Просто Аморалес прав: бежать нам с тобой нет никакого смысла. Танк-то у них останется, а уж кого посадить за рычаги, они как-нибудь найдут.

– Танк угнать можно, – не сдавался Сумароков. – Пусть попробуют остановить!

– И далеко ты на нем уедешь? Прямо в Каракас двинем, в посольство? Да о чем тут говорить! Раздолбают ракетами, и весь разговор. Прямо там, в горах, и раздолбают.

– Ну и пусть долбают, – упрямо набычился Сумароков. – Сами смастерили, сами и раздолбают, и все за собственные денежки. Да мы его и сами можем взорвать – какой-никакой, а все же урон противнику.

– В масштабах государства урон копеечный, – заметил Гриняк. – Ты им танк на куски разнесешь, а они тебе башку. При этом, заметь, у них есть завод, на котором этих танков можно наштамповать сколько хочешь, а у нас с тобой не то что запасных голов – даже ремкомплекта к ним не наблюдается.

– Что-то часто ты стал об этом вспоминать: раздолбают, башку разнесут… Скажи-ка честно, Алексей Ильич: сдрейфил? Все правильно, потерю одного танка они как-нибудь переживут, а с заводом мы с тобой ничего не сделаем – прямо скажем, кишка тонка. И что? Что ты предлагаешь – сидеть сложа руки и как ни в чем не бывало обучать этих клоунов управлять «орлом»? А когда обучим, отправиться следом за Саней?

Гриняк спокойно обтер мокрые ладони полой лежащей на траве рубашки, вынул из нагрудного кармашка сигареты, закурил и присел на камень, но тут же, ойкнув, вскочил – лежащий на самом солнцепеке камень оказался горячим, как сковородка.

– Ты, Гриша, не кипятись, – миролюбиво сказал Гриняк, потирая обожженное место. – Я, как и ты, офицер и, поверь, не забыл, кому давал присягу. И ничего я не сдрейфил, просто храбрость храбрости рознь. Не знаю, были ли на самом деле такие командиры и политруки, каких иногда в кино показывают. Прет на его позицию целый танковый батальон, а он прыг из окопа, руку с наганом кверху задрал и, как водится: за Родину, за Сталина, ура! А фриц полоснул из пулемета – брык, и нет героя… Это, по-твоему, храбрость? Глупость это, Григорий, и больше ничего. А что до трусости, так побег, на котором ты так настаиваешь, это она самая и есть. Бросить все и слинять, пока не пришили – конечно, чего проще-то! Добежать, если получится, до посольства, пожаловаться: глядите, что творят! Но в посольстве-то, поди, все и без нас отлично знают. Знают, а поделать ничего не могут – вот именно, руки коротки. И нам они не помогут – с какой радости, какая такая у нас с тобой беда? Условия контракта выполнять расхотелось?

– А Сашку кто угробил – тезка его, Пушкин Александр Сергеевич?

– А драку кто затеял – Понтий Пилат? – парировал Гриняк. – Свидетелей уйма, а понадобится, так их еще впятеро больше станет. Убит в драке, которую сам же и учинил, виновные установлены и наказаны. Остальные члены экипажа живы, здоровы и как сыр в масле катаются – ну, где он, повод для дипломатического вмешательства? Повод – это завод, но мы-то с тобой к нему никаким боком…

– Так что ты все-таки предлагаешь? – Сумароков взял из пачки Алексея Ильича сигарету и тоже закурил, опустившись на корточки. – Принять здешнее гражданство, как Липа советовал, обжиться, баб завести, наплодить ребятишек и помаленьку готовить государственный переворот? А что, это мысль! Венесуэльская автономная республика в составе Российской Федерации – чем плохо? И завод автоматически вернется на родину, и мы с ним заодно… И американцам это будет такой подарочек, что смешнее не придумаешь! Чавес вам не нравился, так как насчет Путина?

– Думать надо, Григорий, – сказал Гриняк. – Думать и ждать – по крайности, до возвращения на полигон. Очень мне интересно поглядеть, что за птица этот новый механик-водитель, которого нам Аморалес обещал. Чует мое сердце, что наши этого им так не оставят, и что паренек, которого мы ждем, будет непростой, с сюрпризом.

– Твои бы слова да богу в уши, – проворчал Сумароков.

– Даже не сомневайся, – с уверенностью, которой вовсе не испытывал, произнес Алексей Ильич.

Сумароков не ответил – самолично затеянный спор его уже утомил. Поднявшись с корточек, он вынул из озерца под водопадом одну из помещенных туда для охлаждения банок пива, присел на камешек в тени скалы и стал, чередуя глотки с затяжками, смотреть на море, которое синело над курчавой, как волосы на голове африканца, зеленью тропического леса. В детстве, с жадностью глотая книги Рафаэля Сабатини, повествующие о приключениях благородного корсара Питера Блада, Григорий Сумароков страстно мечтал когда-нибудь побывать в этих краях. Со временем мечта поблекла и зачахла, не выдержав конкуренции с серыми буднями, но эти названия – Ямайка, Барбадос, Аруба, Картахена – по-прежнему звучали, как песня дальних странствий. И вот он здесь, но много ли ему от этого радости?

Радости было мало, тем более что эти мысли всколыхнули воспоминания о Сердюке, в котором он совсем недавно пытался отыскать и расшевелить романтическую жилку. Старая мечта окончательно умерла, но теперь на смену ей пришла новая, куда менее романтическая, но зато гораздо более яркая, а главное, вполне осуществимая: дождаться подходящего момента и, развернув башню, жахнуть прямой наводкой по джипу его превосходительства генерала Алонзо Моралеса.

Глава 16

Как и обещал шаман Александр Потапенко, с наступлением апреля в город робко вступила весна. Днем температура стойко держалась выше ноля, а на пригреве, в укромных уголках, куда не доставал холодный ветер, было уже по-настоящему тепло. Весьма обрадованные этим обстоятельством коты окончательно забыли о приличиях и принародно предавались разнузданным оргиям, привлекая к себе внимание общественности хриплыми потусторонними воплями. Из регионов начали приходить первые сообщения о массовых подтоплениях, да и по Москве далеко не везде можно было пройти, не замочив ног.

Несмотря на относительно теплую погоду, гражданин, выбравшийся из передней дверцы роскошного «майбаха», что остановился у чугунной больничной ограды, был одет по-зимнему, в теплую спортивную куртку яркой расцветки и косматую волчью шапку. В тот короткий миг, когда он стоял около машины, держась рукой в отороченной мехом перчатке за верхний край дверцы, его демократичный наряд резко и неуместно контрастировал с роскошью элитного немецкого авто. Но, как только гражданин захлопнул дверцу и, перепрыгнув скопившуюся у бордюра лужу талой воды, сделал пару шагов по тротуару, все стало на свои места: «майбах» существовал сам по себе, а яркая куртка, волчья шапка, поношенные джинсы и желтые ботинки, равно как и их владелец – сами по себе, отдельно от машины.

Старательно огибая лужи и скопления талой снеговой жижи, желтые замшевые ботинки прошествовали по главной аллее, а затем свернули на боковую дорожку, что, петляя среди мокрых голых деревьев, вела к отдельно стоящему в глубине больничного парка, подальше от глаз пациентов и посетителей, приземистому одноэтажному строению под низкой двускатной крышей. Закрашенные изнутри белым окна строения были забраны прочными решетками. Владелец волчьей шапки и желтых туристских ботинок хорошо знал, что на свете полно извращенцев, однако при виде этих решеток все равно было трудно отделаться от мысли, что они поставлены не затем, чтобы не пустить злоумышленников внутрь, а наоборот, затем, чтобы не выпустить тех, кто заперт внутри здания.

«Спасибо Голливуду», – с иронией подумал человек в волчьей шапке, поймав себя на этой мысли. Его живое и в данный момент ничем не занятое воображение быстренько прокрутило красочный ролик в жанре «хоррор», в котором он, прячась за деревьями, бегал по тающим апрельским сугробам и отстреливался из табельного пистолета от вырвавшихся на волю голых жмуров с казенными бирками на большом пальце ноги. Потом он сообразил, что не помнит, на палец какой именно ноги покойникам вешают эти самые бирки, а потом размышлять о ерунде стало некогда, потому что он пришел.

На очищенной от снега и почти целиком превратившейся в мелкое озеро талой воды площадке перед входом в больничный морг, как и следовало ожидать, стоял черный «мерседес» среднего класса с синим ведерком проблескового маячка на крыше. Забрызганные грязью номера могли подсказать сведущему человеку, что данный автомобиль приписан к ведомственному гаражу ФСБ. Гражданин в волчьей шапке был достаточно сведущ в подобных вопросах, но на номер «мерседеса» даже не взглянул: он и так знал, откуда это корыто, а также кто и зачем приехал на нем в это скорбное место.

Прошлой ночью на одном из загородных шоссе произошло очередное ДТП: идущий на большой скорости автомобиль потерял управление, сошел с трассы, перевернулся несколько раз и загорелся. Поскольку авария случилась глубокой ночью на пустынном отрезке дороги, свидетелей происшествия не было, а первые доброхоты с огнетушителями подоспели, когда тушить было уже нечего: десятилетний «мерин» выгорел до голого железа, и то, что осталось от водителя, больше всего смахивало на упавший в костер и забытый там по пьяному делу шашлык. Документы, естественно, превратились в пепел и развеялись по ветру, но по номерным знакам удалось установить, что машина принадлежала генералу ФСБ Потапчуку, а на превратившемся в головешку запястье мертвеца обнаружились дорогие швейцарские часы. Золотой корпус расплавился и потерял форму, но нержавеющая стальная крышка механизма уцелела, как и гравировка, гласившая: «Генералу Потапчуку Ф. Ф. на добрую память от сослуживцев».

Помимо часов, на теле обнаружили пистолет – вернее, то, что осталось от пистолета после того, как взорвалось содержимое обоймы. По заводскому номеру удалось установить, что данный ствол зарегистрирован на имя все того же генерала ФСБ Потапчука. Из выгоревшего дотла багажника извлекли пригоршню мелких оплавленных железок – остатки двух чемоданов и находившихся в них предметов одежды и туалетных принадлежностей. Машина двигалась из Москвы в южном направлении: похоже, находившийся в розыске по подозрению в организации убийства генерал-полковника Лужина Потапчук намеревался найти убежище у своих сообщников на Кавказе.

Казалось бы, все было ясно – яснее некуда. Но кое-кто считал, и не без оснований, что в свете недавних событий такая смерть представляется чересчур удобной для всех – в первую очередь для самого покойника. Клеймо изменника и предателя вряд ли способно украсить остаток дней; в такой ситуации и впрямь куда лучше умереть, чтобы со временем, когда заживут оставленные скальпелем пластического хирурга шрамы, воскреснуть где-то далеко-далеко, на берегу теплого моря или, на худой конец, туманного Альбиона. Для этого у ставшего на скользкий путь государственной измены генерала ФСБ Потапчука было все – и навыки, и опыт, и возможности, и, самое главное, нажитые преступным путем немалые деньги.

В глубине души владелец желтых ботинок и волчьей шапки был убежден, что все это полнейшая ерунда. Жизнь сама по себе достаточно сложная штука, чтобы усложнять ее еще больше, выдумывая небылицы, которым самое место на страницах дешевых детективных романов. В отличие от тех, кто по долгу службы занимался расследованием обстоятельств смерти генерал-полковника Лужина, данный гражданин хорошо знал цену выдвинутым против Потапчука обвинениям. В этой ситуации такой старый упрямец, каким зарекомендовал себя Потапчук, не стал бы убегать и прятаться. Напротив, он сопротивлялся бы до последнего, доказывая свою невиновность и пытаясь вывести на чистую воду настоящих виновников. Из Москвы он почти наверняка уехал лишь затем, чтобы выиграть время, и погиб, как гибнут тысячи людей, в результате банальной дорожной аварии – заснул за рулем и вылетел с трассы, только и всего.

Так думал человек в шапке, пошитой из шкуры собственноручно застреленного матерого волка. Но решения здесь принимал не он, и ему, как дисциплинированному офицеру, оставалось только беспрекословно и точно выполнять приказы. Он и выполнял, хотя, с учетом характера предстоящего мероприятия, не испытывал по этому поводу ни малейшего восторга. Не то чтобы он боялся мертвецов; но кто, скажите на милость, их любит?

Для начала, как водится, пришлось пообщаться с живыми. Небритая личность в бледно-зеленой медицинской униформе, обнаружившаяся за столом в помещении, которое так и подмывало назвать приемным покоем, в ответ на вопрос, имеются ли в морге неопознанные трупы, ответила:

– Да куда ж без них!

Голос у личности был сиплый, вид помятый, а глаза скрывались за темными стеклами солнцезащитных очков, из чего посетитель сделал вывод, что перед ним не врач, а медбрат или даже санитар, страдающий от жестокого похмелья.

– Родственника ищете? – шумно прихлебывая чай из большой щербатой чашки с изображением двух снегирей на сосновой ветке, поинтересовался этот тип.

– Вроде того, – коротко ответил посетитель. – Куда пройти?

– Вообще-то туда, – ткнул большим пальцем через плечо санитар. – Но туда сейчас нельзя. Опознание там.

– Ничего, я не помешаю, – сказал посетитель, делая движение в сторону двери, на которую указал санитар.

– Это ты так думаешь, – вместе с офисным стулом на колесиках выдвинувшись из-за стола и перекрыв ему дорогу, возразил санитар. – А они, может, по-другому считают. Сам посуди, на что мне неприятности? Вот если бы их как-то компенсировать, что ли… Желательно, в жидкой валюте, но сойдет и денежный эквивалент.

– Перетопчешься, любезный, – сказал этому наглецу человек в волчьей шапке и, вынув из внутреннего кармана, сунул ему под нос служебное удостоверение.

Санитар протянул руку, чтобы взять документ, посетитель живо отвел свою подальше.

– Но-но, – сказал он, – без рук!

Санитар поднял на лоб темные очки. Как и следовало ожидать, вокруг глаз у него залегли темные круги, а сами глаза были красные, как у лабораторной крысы.

– Ишь ты, – протянул он, вчитываясь в удостоверение, – целый полковник! Так бы сразу и сказал.

Рокоча пластмассовыми колесиками по кафельному полу, он вернулся на исходную позицию и шумно отхлебнул из чашки.

– Так я пройду? – убирая удостоверение в карман, без особенной необходимости уточнил посетитель.

– Да мне по барабану, – сообщил несостоявшийся взяточник. – Я вообще-то в хирургии работаю, а сюда забежал чайку попить.

– Бардак, – направляясь к двери, поставил окончательный диагноз посетитель.

– Кругом бардак. А мы чем хуже? – сказал ему в спину санитар.

За дверью, в которую вошел мгновенно забывший об его существовании посетитель, обнаружился недлинный коридор. Одна из выходящих в него дверей была приоткрыта; услышав доносящиеся оттуда голоса, человек в волчьей шапке остановился и стал слушать.

– …недостаточность, – услышал он. – Для его возраста вполне обычное явление. Мужчина немолодой, внутренние органы изношены, сердце вообще ни к черту… Таких, если хотите знать мое мнение, за руль сажать нельзя категорически. Большая удача, что это произошло ночью, на пустой трассе. А если бы днем и в городе – вы представляете, что он мог натворить?

– Ближе к делу, если можно, – прервал оратора другой голос.

– А что, собственно, вы желаете от меня услышать? – сдержанно возмутился тот. – Это вы должны его опознать, а не я, я его в глаза не видел! Все, что мог, я вам уже сказал. Пол и возраст соответствуют описанию, зубы… Ну, протезы, как видите, сильно повреждены – видимо, ударился лицом об руль, а потом еще и огонь… Но их конструкция и конфигурация имеющихся в наличии зубов совпадают с предоставленной мне зубной картой…

– А экспертиза ДНК? – вставил еще один голос.

– Во-первых, это не по моей части, – сказал патологоанатом. – А во-вторых, нужен материал для сравнения – образец ДНК кого-то из кровных родственников.

– Насколько нам известно, родственников у него нет, – сказал голос, который давеча предлагал перейти к делу.

– В таком случае, господа офицеры, должен заметить, что на «нет» нет не только суда, но и судебно-медицинской экспертизы, – довольно ядовито сообщил врач.

– Ну, что – он? – неуверенно спросил кто-то.

– А хрен его разберет, – отозвался другой голос. – Часы, машина, ствол, зубная карта… Этого для любого суда достаточно. Будем считать, что он.

– Острая сердечная недостаточность… Выходит, не мучился?

– Вероятнее всего, нет, – сказал патологоанатом.

– Вот же везучий старый хрен! Надо же, как легко отделался!

Человек в волчьей шапке не стал слушать дальше: все было ясно. Он знал, что генерал Потапчук не был виновен в инкриминируемых ему злодеяниях, но тоже считал, что старик легко отделался: останься он в живых, ему бы не поздоровилось. Он умер бы в любом случае и при любом обороте событий, поскольку это предусматривалось четким, тщательно разработанным и успешно осуществляемым планом, но смерть его обещала стать насильственной и далеко не такой легкой, как та, что выпала на его долю. Собственно, его гибель можно было считать результатом несчастного случая лишь с большой натяжкой; скорее всего, сердце пожилого генерала просто не справилось с нагрузкой, которую для него старательно организовали. Так что, если хорошенько разобраться, безвременная кончина старого хрыча отчасти, если не целиком, была заслугой полковника Губанова.

Его звали Олегом Степановичем. Так было написано в предъявленном санитару удостоверении; именно так его когда-то назвали папа с мамой, и он действительно служил в федеральной службе охраны. Санитар в больничном морге был слишком мелкой сошкой, чтобы скрывать от него свое настоящее имя и звание; он был никто, а в случае необходимости Олегу Степановичу ничего не стоило сделать так, чтобы он вообще перестал быть.

Эта каверзная мыслишка – а не шлепнуть ли его в самом-то деле, чтобы не звонил направо и налево о встрече с прижимистым полковником ФСО, который пожалел трудящемуся человеку на пузырь, – неожиданно показалась не лишенной некоторой заманчивости. Мертвый не выдаст, как сказано в одной старой книжке, да и пришить потенциального свидетеля прямо под носом у целой шайки этих клоунов из ФСБ – ну, разве не отличная хохма? Кроме всего прочего, это заставит их насторожиться и с куда большими вниманием и ответственностью отнестись к рутинной процедуре опознания горелого жмура, который может быть, а может и не быть их вчерашним коллегой.

Но, во-первых, такая акция не предусмотрена планом и может вызвать неожиданные и весьма неприятные осложнения – мало ли что они нароют, на что наткнутся, пытаясь установить, кому и зачем понадобилось с риском засыпаться мочить какого-то никчемного алкаша! Во-вторых, риск засыпаться таки существовал, и немалый, а рисковать большим делом только из-за того, что тебе вдруг захотелось немного порезвиться – ну, на что это похоже? А в-третьих, когда полковник покинул пропитанный едва уловимым, но весьма откровенным душком белый коридор, выяснилось, что ничтожество, судьбу которого он походя решал на протяжении пары или тройки секунд, пока шел от одной двери до другой, уже откочевало в неизвестном направлении – надо думать, в свою хирургию. На его месте за столом сидело другое ничтожество в точно такой же бледно-зеленой робе и напяленной поверх нее меховой безрукавке. Оно читало спортивную газету, поверх которой бросило на полковника рассеянный, невидящий взгляд.

Знакомая чашка со снегирями, до краев залитая свежим кипятком, курилась паром на краю стола, над верхним краем газеты вился сигаретный дымок. Запах дешевой отечественной сигареты напоминал вонь тлеющего сушеного навоза, но по сравнению с тем, чем попахивало в только что покинутом коридоре, даже он казался приятным, как аромат французских духов.

Толкнув тяжелую, обитую железом дверь, полковник Губанов вышел на крыльцо и с удовольствием окунулся в яркий солнечный свет, чириканье воробьев и шлепки падающей в осевший ноздреватый снег капели. Счастливо, без ущерба для своих желтых замшевых ботинок миновав затопленную стоянку, он зашагал обратно через парк – по боковой дорожке, потом по центральной аллее к воротам и прочь из этого гиблого, пропитанного болью и страхом смерти места, на волю – уж какая она ни есть, а все-таки лучше, чем тюрьма или больница.

Тяжелый, солидный, как крейсер, «майбах», сверкая хромом и черным лаком, дожидался его на прежнем месте. Олег Степанович открыл дверцу и опустился на переднее сиденье. Водитель сразу запустил двигатель и мягко тронул машину с места.

– Ну? – послышалось с заднего сиденья.

– Все в порядке, Рудольф Витальевич, – обернувшись через плечо, сказал полковник. – Настолько, насколько это вообще возможно в нашей ситуации.

– Подробнее, – потребовали сзади.

– Слушаюсь, – сказал полковник и стал излагать подробности.

* * *

Оставшись в одиночестве, небритый санитар отчего-то сразу раздумал чаевничать. Вынув из кармана своей бледно-зеленой медицинской робы мобильный телефон, он быстро набрал текстовое сообщение. «Полковник ФСО Губанов Олег Степанович», – гласило оно. Отправив сообщение адресату, санитар длинно зевнул, встал из-за стола и открыл дверь подсобки.

– Выходи, – сказал он обнаружившемуся там человеку в такой же, как у него, униформе. – Вставайте, граф, вас зовут из подземелья!

– А… э… – многозначительно замялся тот, поднявшись с кушетки, на которой до этого с удобством возлежал.

– Конечно, – сказал человек в темных очках и снова зевнул, протягивая собеседнику тысячерублевую купюру. – Уговор дороже денег. Получи и распишись.

Сунув деньги в карман, настоящий санитар занял свое законное место за столом и принялся хозяйничать: не вставая, дотянулся до раковины, сполоснул чашку со снегирями, набрал в электрический чайник воды и включил его в сеть. Пока он этим занимался, Глеб Сиверов снял надетую поверх джинсов и свитера медицинскую униформу и натянул куртку. Перед тем как застегнуть «молнию», он вынул из наплечной кобуры пистолет и проверил обойму. Стрелять в кого бы то ни было он не собирался, да и обойма, все это время вместе с пистолетом находившаяся у него под мышкой, вряд ли могла куда-то подеваться. Но трудился он не напрасно: характерный металлический звук привлек внимание уже уткнувшегося в спортивную газету санитара, и тот, подняв глаза, как завороженный, уставился на пистолет.

– Физкультпривет, – убирая оружие в кобуру, сказал ему Глеб. – Будь здоров, не кашляй. И поменьше открывай рот. Время нынче самое гриппозное, того и гляди, проглотишь какую-нибудь бациллу. А то и что-нибудь похуже.

– Знал бы – содрал вдвое дороже, – сказал санитар.

Не видя больше пистолета, он заметно успокоился.

– Да, бизнес – дело тонкое, – посочувствовал ему Глеб, – никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Но ты не расстраивайся, вспомни лучше про Золотую Рыбку. Как она старуху-то, а?

Издав неопределенный хрюкающий звук, санитар закрылся газетой. Глеб не стал ни повторять угрозу, ни придавать ей более конкретный характер: собеседник и так все отлично понял и усвоил, а хорохорился исключительно по привычке, чтобы показать, что и санитар больничного морга может быть достаточно крутым парнем. Выглядело это, если вдуматься, смешно и грустно, но, к счастью, никоим образом не касалось Глеба. Поэтому вдумываться в санитара он тоже не стал, а просто толкнул дверь и вышел на улицу.

Яркий солнечный свет больно ударил по усталым глазам даже сквозь темные стекла очков. В воздухе была сильная болтанка, и по пути из Челябинска Глебу удалось урывками подремать всего пару часов. Пока он шел по больничному парку, мысли его почему-то навязчиво крутились вокруг обгорелого трупа, что лежал сейчас на холодном, обитом оцинкованной жестью столе в прозекторской. Это был какой-то неопознанный, никем не востребованный бомж с подходящим диагнозом; с приведением его прикуса в соответствие с зубной картой Федора Филипповича наверняка пришлось повозиться, да и сама инсценировка аварии была делом трудоемким. И сейчас, старательно глядя себе под ноги, чтобы было не так больно глазам, Глеб мысленно благодарил судьбу в лице его превосходительства за то, что не пришлось возиться еще и с этим.

Выходя за ворота, он обернулся, но на крыльце морга все еще никого не было. Глеб перешел улицу, открыл машину, уселся за руль и первым делом налил себе крепкого черного кофе из предусмотрительно прихваченного на одной из конспиративных квартир термоса. Все, что он успел сделать по возвращении в Москву, это связаться с генералом, забрать со стоянки машину и приготовить кофе. На то, чтобы побриться, не говоря уже о свидании с женой, времени не нашлось. Да оно, пожалуй, и к лучшему: щетина придала достоверности создаваемому образу больничного санитара, а Ирина все равно была на работе. И потом, долгие проводы – лишние слезы; он еще не закончил дело, и расслабляться в обществе любимой женщины просто не имел права.

Да, повозиться пришлось, и это, судя по всему, был еще далеко не конец. Хлебнув кофе, Глеб на секунду прикрыл глаза, но тут же снова их открыл: в темноте под сомкнутыми веками опять, как минувшей ночью в самолете, кровавой каруселью завертелись лица, места и события, которыми были до предела насыщены последние недели. Тактико-технические данные «Черного орла», патронташ Зарецкого, шампунь Кравцова, водитель Ромашина, заснеженный, пропахший заводскими дымами, все еще судачащий о недавнем взрыве метеорита Челябинск, гусеницы, катки, торсионы, перестрелка у подъезда – все это подстерегало, ждало, так и норовя навалиться со всех сторон, стоило лишь на секундочку расслабиться. И Глеб знал, что конца этому не будет, пока он не поставит в деле последнюю точку. А до нее, как он чувствовал, было еще очень далеко.

В отдалении над крышами старых четырех– и пятиэтажных домов поблескивали сусальным золотом купола не так давно возведенного храма. Глядя на них, Глеб почему-то вспомнил, что сейчас в самом разгаре Великий Пост, и криво улыбнулся. Откровенно говоря, он не знал, что ему надлежит в связи с этим думать, но догадывался, что ничего приятного и жизнеутверждающего не придумает – не та у него профессия, не тот образ жизни, чтобы на старости лет становиться набожным и на что-то рассчитывать.

Отведя глаза от увенчанных крестами куполов, он увидел припаркованный у обочины на противоположной стороне улицы роскошный черный «майбах». Архитектуру часто сравнивают с застывшей музыкой; для Глеба Сиверова архитектура православных храмов уже давно стала застывшим, материализованным в камне, дереве и кровельной жести упреком. Не то чтобы смотреть на «майбах» было намного приятнее, но эту музыку он, по крайней мере, понимал и мог, что называется, читать с листа, не отвлекаясь при этом на мысли о неприятностях, поджидающих его в загробной жизни.

Марка, цвет, цена и, в особенности, отчетливо видный номерной знак этой машины буквально криком кричали о бесстыдно огромном богатстве, источником которого явился многострадальный, долготерпеливый государственный бюджет Российской Федерации. На этом тяжелом, как средний танк, и роскошном, как круизный лайнер, корыте разъезжал один из потенциальных клиентов Глеба Сиверова – человек, которого можно было смело вытаскивать за шиворот из кожаного салона и ставить к стенке, не особенно вдаваясь в подробности его трудовой биографии. Таких людей было чудовищно много, Москва буквально кишела этими разжиревшими, зажравшимися гнидами, и их, увы, не становилось меньше, сколько бы агент по кличке Слепой ни нажимал на спусковой крючок. Ему уже дано начало казаться, что его работа суть не что иное, как участие в собачьей грызне над кучей гнилых отбросов, а история с ликвидацией участников подписания российско-венесуэльского договора окончательно убедила его в собственной правоте: его руками одни гниды давили других, только и всего. И тот факт, что раздавленные получили по заслугам, в свете этого открытия служил очень слабым утешением.

Он посмотрел на часы. До вылета в Каракас оставалось чуть больше четырех часов – вполне достаточно, чтобы побриться и привести себя в относительный порядок, но маловато для аккуратной, вдумчивой, а главное, результативной слежки за полковником ФСО. Эти ребята тоже не лыком шиты, навыки у них будь здоров, и слежка за одним из них – дело, требующее серьезной подготовки и очень обстоятельного подхода. Предъявленное типом в волчьей шапке удостоверение было настоящим, но существовал ли в действительности человек, чьи имя и фамилия значились в этом документе, оставалось только гадать. В любом случае, полномочиями он располагал достаточно широкими: такую ксиву в подземном переходе не купишь, и человеку с улицы ее не раздобыть.

Глеб снова посмотрел на «майбах». Возможно, он погорячился, мысленно обвинив хозяина этой машины во всех смертных грехах и заочно приговорив к расстрелу. Возможно, дело опять было в той случившейся прошлой осенью истории, когда он разнес на куски точно такой же «майбах» метким выстрелом из башенного орудия «королевского тигра». В финансовом Вавилоне, каким уже давно стала Москва, о людях судят по одежке – в частности, по тому, на чем они ездят. И люди лезут из кожи вон, стараясь как можно выше поднять свой статус и не задумываясь о том, что кое-кто, глядя на их «бентли», «феррари» и «мазератти», испытывает не зависть и восхищение, а желание посмотреть на перечисленные чудеса автомобилестроения и, в особенности, на их хозяев чуточку иначе – через прорезь прицела, например.

Он залпом прикончил кофе, протер крышечку термоса, из которой пил, салфеткой, сунул салфетку в пепельницу под приборным щитком и закрыл термос. Занимаясь этим, он продолжал поглядывать по сторонам и не пропустил момент, когда из калитки в больничной ограде появился знакомый гражданин в яркой спортивной куртке, желтых замшевых ботинках и меховой шапке.

Сиверов усмехнулся, уже не впервые отдав должное этому пестрому попугаичьему оперению. С одной стороны, оно привлекало к своему владельцу внимание, а с другой, маскировало его наружность не хуже накладной бороды. Спроси сейчас любого, с кем он случайно перекинулся парой слов, как выглядел этот человек, ответ во всех случаях будет один и тот же: красная с черным лыжная куртка, косматая шапка, желтые ботинки и голубые джинсы. И ни слова про лицо или, скажем, походку, потому что их никто не то что не запомнил, но даже толком и не разглядел. По этому же принципу действовал и сам Глеб, когда явился на встречу с генералом Потапчуком и улыбчивым мистером Бобом в форме судебного пристава. После такого маскарада редкий свидетель сумеет опознать того, кого так подробно и красочно описывает, даже если тот будет стоять прямо перед ним – разумеется, в другой одежде.

Да, кое-какую специальную подготовку этот парень явно прошел, как и разговорчивый знакомый Федора Филипповича, мистер Боб. Ах, мистер Боб, мистер Боб!.. Скользкий вы, однако, тип, и улыбочкам вашим верить стоит столько же, сколько и вашим обещаниям. Ну да ничего, поживем – увидим, как сумеем, так и сыграем…

Старательно огибая лужи, чтобы не запачкать свои явно недешевые педали, человек с удостоверением полковника ФСО в кармане спортивной куртки подошел прямо к «майбаху» и спокойно уселся на переднее пассажирское место. «Майбах» сразу же тронулся и укатил, проехав на расстоянии какого-нибудь полуметра от загородившего ладонью лицо Сиверова. Глядя в зеркало заднего вида на его удаляющуюся корму, Глеб длинно присвистнул. Вся философия разом вылетела у него из головы: такого он, честно говоря, не ожидал.

Следить за «майбахом» он не стал: это было бы уже чересчур. Вместо этого он отыскал в кармане телефон и по памяти набрал номер. Слушая длинные гудки, Глеб увидел, как из ворот больницы выезжает черный «мерседес» с синим проблесковым маячком на крыше и номерами, указывающими на принадлежность к одному из ведомственных гаражей ФСБ. Ему подумалось, что с точки зрения людей, едущих в этой машине, он сейчас проводит сеанс связи с духами, пытаясь дозвониться прямиком на тот свет, но тут ему ответили.

– Какие новости в загробном мире? – спросил он, вставляя в уголок рта сигарету. – Понимаю, скучно… Так я нашел вам занятие на время моего отсутствия. Сообщение мое вы получили?.. Да, разумеется, объясню, за тем и звоню. Помните диски, которые вы мне передали для ознакомления? Ну да, те самые – один с записями похорон, другой из аэропорта… Так точно, изучил. И на всех обнаружил одно лицо – то самое, которое пять минут назад предъявило мне служебное удостоверение полковника ФСО Губанова. Он маячил в задних рядах на похоронах Зарецкого, Ромашина и Кравцова, и он же – тот самый водитель, который таинственным образом испарился из салона сгоревшего по дороге из аэропорта микроавтобуса…

– Где это ты ухитрился заглянуть в его служебное удостоверение? – недоверчиво осведомился покойный генерал.

– А в морге, – сообщил Глеб, – в момент опознания вашего тр… пардон, вашего опознания. Я же говорил, что туда непременно явится кто-нибудь с осиновым колом за пазухой! Вот он и явился, как до этого являлся к перечисленным выше гражданам – чтобы убедиться своими глазами и доложить начальству: все в порядке, клиент тот самый, и он действительно остыл. Явился, а тут ханыга-санитар: дай на бутылку, а то не пущу! А он, видать, по будням не подает – взял и сунул алкашу в небритую физиономию удостоверение, чтоб знал свое место и не тявкал. Так вот, исключительно в целях расширения кругозора было бы небесполезно узнать, есть ли в ФСО такой полковник, и сравнить фотографию в личном деле с материалами видеосъемки. Предполагаю, что корочки у него настоящие, и что это он самый и есть – Губанов Олег Степанович. Уж больно нагло себя ведет, явно ничего и никого не опасается. И вот тут, Федор Филиппович, возникает законный вопрос: а стоит ли овчинка выделки?

– ФСО испугался? – подначил его генерал. Впрочем, тон у него был озабоченный.

– Во-первых, испугался я не за себя, – счел необходимым внести ясность Слепой. – А во-вторых, не ФСО. ФСО – собака, у которой есть хозяин. Только что на моих глазах знакомый нам песик забрался в машину с оч-ч-чень интересным регистрационным номером и пропуском в Кремль под ветровым стеклом. И поехал – надо понимать, к себе в будку. Ту самую, в которую пропуск. Вот я и говорю: а может, не стоит мне лететь в Венесуэлу? Вам не кажется, что, встряв в это дело, мы с вами здорово превысили свои полномочия?

– Не то слово, – без раздумий согласился Потапчук. – Но ты сам давеча цитировал Екатерину Вторую.

Да, – подумал Глеб, – цитировал, было такое дело. Помнится, граф Александр Васильевич Суворов, будучи отправленным матушкой-императрицей на усмирение мятежных поляков и литовцев, одержал победу над многократно превосходящим его войско в живой силе противником, напав ночью и устроив кровавую резню в спящем лагере. В те наивные времена понятия о чести и рыцарстве еще не вышли из употребления, и подобные методы ведения военных действий общественным мнением, мягко говоря, не приветствовались. Многие уважаемые люди считали, что графу Суворову за такую викторию надобно голову носом к пяткам повернуть – как минимум, в фигуральном смысле, а может статься, что и в прямом. Вот тогда-то государыня императрица, по легенде, и произнесла эту ставшую крылатой фразу: победителя не судят.

Вот только времена с тех пор изменились не в лучшую сторону. Да и потом, вздумай граф Суворов выкинуть фортель наподобие того, который замыслил генерал Потапчук, ему бы, наверное, тоже не поздоровилось. Потому что заслуги заслугами, времена временами, а власти всегда не нравилось, когда ей напоминали о необходимости хотя бы делать вид, что законы писаны и для нее тоже. При царе Горохе не нравилось, нынче не нравится и через триста лет, наверное, не понравится: не для того люди к ней, к власти, рвутся, чтобы, дорвавшись, законы соблюдать!

Ну и ладно, подумал он. Подумаешь! Не нравится им… Мало ли, кому что не нравится! Мне вот, к примеру, тоже не улыбается для тузов на «майбахах» голыми руками каштаны из огня таскать, и что с того? Таскаю и не жалуюсь… Генерал мой, конечно, чокнутый, не от мира сего, но Россия испокон веков худо-бедно держится именно на таких чудаках, как он. С точки зрения хапуги, которому деньги застили весь белый свет, Федор Филиппович – просто выживший из ума старый упрямец, неудачник и дурень, каких поискать. Но я-то знаю, что он прав – настолько, насколько вообще возможно в наше время быть хоть в чем-то правым. А раз так, о чем тут думать, в чем сомневаться? Чего, в конце-то концов, бояться – смерти? Пока я жив, ее для меня не существует, а когда она придет, меня здесь уже не будет – так, кажется, говорили римские стоики…

– Вам виднее, – сказал он вслух.

– Вот именно, – ворчливо подтвердил генерал. – Высоко сижу, далеко гляжу… Ты номер-то запомнил?

– Обижаете, товарищ генерал.

– Тогда диктуй!

Глеб послушно продиктовал номер, воздержавшись от дальнейших комментариев.

– Посмотрим, что это за пташка, – пообещал Потапчук. – Что ж, Глеб Петрович, ни пуха тебе, ни пера!

– К черту, – сказал Глеб. И, не сумев удержаться, добавил: – Покойтесь с миром, Федор Филиппович, пусть земля вам будет пухом!

– А чтоб тебя, – сказал генерал и прервал соединение.

Глеб вынул изо рта так и не закуренную сигарету, рассеянно повертел ее в пальцах, сунул в пепельницу и вставил ключ в замок зажигания: что бы он ни думал по этому поводу, пришла пора собираться в дальнюю дорогу.

Глава 17

Штирлиц шел по Берлину, и ничто не выдавало в нем советского разведчика, кроме волочившегося сзади парашюта.

Резидент ЦРУ в Каракасе Джонатан Дикенсон никогда не работал в России, не знал русского языка, совершенно не разбирался в русском фольклоре и не имел ни малейшего представления о том, кто такой Штирлиц. Тем не менее, в самых общих чертах он понял, что означает мимоходом оброненная собеседником фраза, и оценил заключенный в ней юмор. Иное дело, что на месте только что прибывшего из России коллеги сам мистер Дикенсон не рискнул бы передвигаться по Каракасу описанным способом и вообще постарался бы повести дело тоньше. Но это была не его война, и советов у него никто не спрашивал; он просто выполнял полученные из штаб-квартиры в Лэнгли инструкции, стараясь по мере возможности соблюсти интерес своей страны.

Кроме этого, хоть и недолюбливал русских, мистер Дикенсон получал от происходящего некоторое удовольствие: ради того, чтобы хорошенько позлить и оставить с носом этого ублюдка Моралеса, он был готов заключить сделку хоть с самим дьяволом. Особенно радовало то, что сам мистер Дикенсон ничем не рисковал: в конце концов, с волочащимся сзади парашютом по Каракасу разгуливал не он.

Даже у самого ярого ненавистника покойного команданте Чавеса и всего, что принесла народу Венесуэлы возглавляемая им боливарианская революция, не повернется язык назвать эту страну настолько отсталой и дикой, что прибытие в аэропорт Каракаса иностранца вызывает ажиотаж или хотя бы привлекает повышенное внимание. Но и шастать через здешнюю границу взад-вперед, как через проходной двор, ни у кого не получится. Поэтому, получив уведомление о том, что человек, прибытие которого ожидается буквально со дня на день, может оказаться не тем, за кого себя выдает, соответствующие службы международного аэропорта приняли все необходимые меры к тому, чтобы появление этого загадочного мистера Икс не прошло незамеченным.

Собственно, ничего особенного от пограничной и таможенной служб аэропорта в описываемой ситуации не требовалось. Они продолжали работать в штатном режиме, разве что уделяя чуточку больше внимания проверке багажа и документов пассажиров с иностранными паспортами. Паспортные данные вводились в компьютер, и эта информация немедленно появлялась на мониторе, расположенном в одном из служебных помещений на втором этаже главного пассажирского терминала. На соседний монитор были выведены изображения с видеокамер, установленных на каждом пункте пограничного контроля и таможенного досмотра. В эти жаркие дни начала апреля у мониторов, помимо обычного дежурного наряда службы безопасности аэропорта, неустанно бодрствовали, сменяясь через каждые четыре часа, двое людей в штатском, но с заметной даже издалека военной выправкой.

Эти двое производили тщательный отсев пассажиров, уделяя особое внимание рейсам, прибывшим из Восточной Европы и, в особенности, из России и стран бывшего СССР. Та же картина наблюдалась во всех пунктах пересечения границы – в морских портах, на вокзалах и автомобильных дорогах. Правительственные делегации и группы официальных лиц, прибывающие для налаживания экономического сотрудничества, людей в штатском интересовали мало, тем более что они автоматически попадали в поле зрения компетентных органов, и каждый шаг их членов был известен этим органам так же хорошо, как заинтересованному исследователю известно каждое движение бактерий, беспечно размножающихся в капельке воды на предметном стекле микроскопа.

Зато туристы, особенно неорганизованные, прибывающие самостоятельно, в одиночку или мелкими группами, сразу брались под пристальное наблюдение. Наиболее интересные результаты этого наблюдения доводились до сведения самого генерала Моралеса, который лично принимал решение о целесообразности дальнейшей слежки.

Сеньор Алонзо никогда не увлекался изящной литературой, а к поэзии, особенно иностранной, и вовсе относился с полным равнодушием: даже если бы все эти бумагомараки со всем своим творческим наследием вдруг куда-нибудь исчезли, сеньор Алонзо Моралес этого бы даже не заметил. Тем не менее, имя одного из российских туристов, прибывших этим утром в Венесуэлу через столичный аэропорт, показалось знакомым даже ему. Генерал взял себе за труд навести справки и получил исчерпывающий ответ на свой вопрос много раньше, чем ожидал: его адъютант Карлос, как выяснилось, разбирался в иностранной литературе настолько лучше своего шефа, что с ходу, не задумываясь, объяснил, кто именно прославил только что упомянутое его превосходительством имя.

Если бы его превосходительство не поторопился шлепнуть изрядно поднаторевшего в русском языке майора Суареса, он узнал бы гораздо больше, поскольку это имя часто упоминалось русскими танкистами – упоминалось всуе, в основном, в риторических вопросах типа: «А эту гайку кто закручивать будет – Пушкин?» Сеньор Алонзо этих вопросов не слышал, но полное совпадение имени классика русской литературы с именем прибывшего в Каракас российского туриста показалось ему явлением неоднозначным. С одной стороны, оно могло быть случайным, а с другой, сильно смахивало на обыкновенную, хотя и не особенно умную, браваду: вот он, я, любуйтесь! Возьмите меня голыми руками, если сумеете!

Впрочем, бравада редко бывает умной, и последнее, что стал бы делать сам генерал Моралес, будучи посланным в чужую страну с тайной миссией, это бравировать и выставлять себя напоказ. Причина многих поражений кроется в недооценке противника; сеньор Алонзо не горел желанием наступить на эти грабли и заочно относился к своему противнику как к человеку умному и осторожному. Следовательно, совпадение имен было вот именно и только совпадением, что, впрочем, не исключало возможности, что этот человек окажется именно тем, кого поджидал сеньор Алонзо.

Слежку было решено продолжить. Поначалу турист со звучным именем вел себя вполне пристойно: поселившись в отеле, принял душ, пообедал в гостиничном ресторане, искупался в море и немного побродил по городу, осматривая достопримечательности. Потом он вдруг отколол неожиданное коленце, сильно удивившее сеньора Алонзо и заставившее его насторожиться: взял и ни с того, ни с сего нанес визит в столичное бюро «Ассошиэйтед Пресс» – это гнездо шпионажа, клеветы и империалистической пропаганды, с которым генерал твердо намеревался когда-нибудь покончить раз и навсегда.

Пробыл он там недолго, от силы минут десять, но после этого постоянно ведущееся наблюдение за бюро и, в частности, его начальником Джонатаном Дикенсоном пришлось усилить. Не то чтобы сеньор Алонзо не доверял своему российскому партнеру или, тем более, господину Вейсману, который подыскал нужного специалиста; более того, он вовсе не был уверен, что русский турист со звучной фамилией – именно тот, кого завербовал Ицхак Соломонович. Но поведение этого приезжего в любом случае вызывало вопросы.

Дикенсон работал на ЦРУ, это следовало принять как аксиому. Если приезжий – обычный механик-водитель без камня за пазухой, почему он сразу не связался с сеньором Алонзо, как было условлено? Хорошо, допустим, он решил сначала насладиться пребыванием в таком экзотическом месте, как Каракас, морем, пальмами и всем прочим. Но на кой дьявол простому танкисту понадобилось бюро «Ассошиэйтед Пресс»?

Если, как предполагал генерал Моралес, этот русский являлся не только водителем танка, но по совместительству еще и шпионом, зачем ему Дикенсон и ЦРУ? Ведь эта история явно не относится к разряду тех, которыми России стоило бы гордиться, которые ее руководству хотелось бы обнародовать. Такие дела решаются тихо, за закрытыми дверями, их принято тщательно скрывать от резидентов иностранных разведок и, тем более, от прессы, которая хуже любой шпионской сети. Какое может быть сотрудничество с ЦРУ, когда речь идет о размещении прямо под боком у США, в не особо дружественной по отношению к этой сверхдержаве Венесуэле, современного танкового завода?

А если этот русский не имеет никакого отношения к Ицхаку Вейсману, он вдвойне любопытный тип. Потому что в бюро «Ассошиэйтед Пресс» невозможно зайти, ошибившись дверью, и на свободного фотокорреспондента, живущего продажей разным изданиям сделанных из засады снимков, этот человек не похож – по крайней мере, во время таможенного досмотра камеры при нем не было. Так кто он, черт побери, такой?

Ответ представлялся очевидным: кто угодно, но только не простой турист, за которого пытается сойти.

Генерал Моралес все еще ломал голову, пытаясь понять, не является ли предмет его раздумий подсадной уткой, посланной русскими спецслужбами в Каракас исключительно затем, чтобы отвлечь на себя внимание и дать кому-то другому шанс незамеченным подобраться к заводу, когда от группы наружного наблюдения поступило новое сообщение.

Смысл сообщения был прост и сводился всего к двум словам: русский исчез.

Как это случилось, никто не понял. Была вторая половина дня, солнце едва-едва миновало зенит и начало клониться к горизонту. Рослый, одетый в белые тропические брюки и яркую рубашку навыпуск турист из России спокойно шел по оживленной центральной улице, заметно выделяясь из толпы своим ростом, по-европейски бледным цветом кожи и купленной на уличном рынке широкополой панамой того фасона и расцветки, по которым туриста можно отличить от местных на расстоянии километра. Он двигался неторопливо, то и дело задерживаясь у витрин магазинов, чтобы поглазеть на разложенные там товары, и прицениваясь к пестрому барахлу, которое норовили всучить ему уличные торговцы. Поскольку предполагалось, что это не просто турист, а человек, получивший специальную подготовку, следить за ним отправили грамотных, хорошо обученных профессионалов, которые – как, опять же, предполагалось, – могли составить достойную конкуренцию хоть самому Джеймсу Бонду.

И, если правильность первого предположения так и осталась под вопросом, то второе, насчет профессионализма, достойной конкуренции и так далее, пришлось признать ошибочным. Прямо на глазах у всей группы наружного наблюдения русский вдруг пропал – просто исчез, как будто был коллективной галлюцинацией или голографическим изображением, от которого не остается и следа, стоит лишь выключить проектор.

Меры, принятые к отысканию пропавшего объекта наблюдения, желаемого результата не дали. Генерал Моралес взял ситуацию под личный контроль, но, объявляя о своем решении возглавить поиски, понимал, что это бесполезно: с таким же успехом можно пытаться контролировать вращение Земли или, скажем, миграцию насекомых. Смирив гордыню, сеньор Алонзо встретился с начальником каракасского бюро «Ассошиэйтед Пресс» Дикенсоном и после получасовой беседы ни о чем задал вопрос, ради которого пошел на это унижение: что делал в бюро русский турист?

Дикенсон очень достоверно изобразил полнейшее недоумение и любезно обещал во всем разобраться. К удивлению генерала, слово свое он сдержал: позвонил буквально через час после встречи и подтвердил, что человек из России действительно заходил в офис, чтобы встретиться с одним из сотрудников – вернее, сотрудницей, семья которой эмигрировала из России в США в конце семидесятых годов прошлого века. В Москве у мисс Спивак остались родственники, которые, узнав, что их знакомый отправляется в Венесуэлу, просили передать ей весточку и небольшой сувенир. Мисс Спивак, добавил Дикенсон, готова в любой момент встретиться с сеньором генералом, чтобы ответить на его вопросы и, если понадобится, дать письменные показания. Упомянутый сувенир также может быть предъявлен для осмотра; словом, в этом вопросе сеньор Моралес может целиком и полностью рассчитывать на сотрудничество и понимание со стороны мистера Дикенсона и его подчиненных. А в чем, собственно, дело?

Объяснять этому матерому шпиону, в чем дело, сеньор Алонзо, разумеется, не стал. Он сказал, что в показаниях мисс Спивак пока нет необходимости, поблагодарил Дикенсона за оказанную помощь и положил трубку, уверенный, что слова американца не содержали ничего, кроме заведомой лжи. Ясно было, что мисс Спивак существует и готова повторить болтовню своего шефа в любой форме – хоть устно, хоть письменно, хоть на языке жестов. Сувенир, какое-нибудь грошовое колечко или потертая бумажная иконка, у этих ловкачей тоже приготовлен; уличить их во лжи не удастся, а правду можно вырвать разве что пытками, применить которые в данном случае генерал, увы, не имел права – по крайней мере, пока.

Если Дикенсон солгал, в чем сеньор Алонзо ни минуты не сомневался, исчезнувший русский наверняка не был простым туристом. А то, как ловко он испарился, в свою очередь, подтверждало, что американец рассказал генералу далеко не все, что ему известно. Получался замкнутый круг; получалось, тысяча чертей, что прямо на глазах у генерала Моралеса прибывший с неизвестной миссией неизвестно чей шпион открыто прогулялся по Каракасу и, играючи обманув группу наружного наблюдения, растворился в толпе, чтобы на свободе заняться выполнением задания.

Если бы разбившийся в лепешку при падении со скалы майор Суарес был жив, он, вполне возможно, вспомнил бы бородатый русский анекдот о Штирлице и его парашюте. Но и без Суареса было понятно, что генералу Моралесу не просто бросили вызов – над ним посмеялись, дав понять, что он не хозяин в собственном доме, и что на контролируемой им территории кто угодно может безнаказанно творить все, что ему заблагорассудится.

Хорошо смеется тот, кто смеется последним. Эта поговорка генералу была известна, и он не сомневался, что ему еще представится случай доказать ее справедливость и мистеру Дикенсону, и этому русскому ловкачу. Но в данный момент он мог очень немногое, и это немногое было сделано: посты на заводе в Сьюдад-Боливаре удвоили, на автомобильных дорогах, ведущих в том направлении, выставили полицейские кордоны, и еще до полуночи на руках у каждого патрульного имелась фотография исчезнувшего российского туриста.

Убедившись, что полицейская машина государства приведена в полную боевую готовность перед лицом неведомой угрозы, и приказав незамедлительно докладывать ему обо всем, что заслуживает внимания, сеньор Алонзо отправился спать. До утра его сон никто не потревожил, и, проснувшись, он вовсе этому не обрадовался: «Штирлиц» со своим парашютом за ночь так и не отыскался, и это было скверно.

* * *

Событие, вестей о котором тщетно дожидался генерал Моралес, произошло на территории расположенной в сотне километров от Сьюдад-Боливара тщательно охраняемой правительственной дачи, временно отданной в распоряжение русских танкистов. Сообщить о происшествии его превосходительству никто не потрудился по той простой причине, что это никому не пришло в голову: уж очень оно, происшествие, было мелким, нелепым и курьезным, чтобы беспокоить из-за него не то что генерала Моралеса, но даже и начальника полицейского участка ближайшего городка.

Утро началось со скандала, отголоски которого достигли открытой террасы, где Гриняк и Сумароков, наслаждаясь, с одной стороны, видом на море, а с другой – лицезрением едва прикрытых тесным коротеньким платьем прелестей горничной Долорес, приканчивали поздний завтрак.

– Кто там так орет? – потягивая свежевыжатый апельсиновый сок, лениво поинтересовался Гриняк.

Сумароков, сидевший ближе к перилам, перекрутился в плетеном кресле и посмотрел вниз, во двор, откуда доносилась отборная испанская брань. Он увидел сержанта Чучо Лопеса, который, размахивая толстыми, как окорока, волосатыми руками, поминутно хватаясь за кобуру и ругаясь на чем свет стоит, носился по всему двору как угорелый. Его объемистое, как дирижабль, брюхо тряслось в такт шагам, смоляные усы были воинственно встопорщены, глаза выпучены, а под мышками расплылись темные круги пота. Фуражки на нем не было, и смуглая, обрамленная вороной шевелюрой лысина поблескивала в лучах утреннего солнца, как обернутое черным мехом пасхальное яйцо.

– Чукча Хлопец беснуется, – сообщил Сумароков. – Интересно, какая муха его укусила? Ке паса, Долорес? – обратился он к горничной, которая, склонившись над плечом Гриняка и услужливо подставив чуть ли не под самый нос на две трети обнаженный пышный бюст, наливала ему кофе.

Горничная с готовностью пустилась в объяснения, из которых Сумароков с грехом пополам уяснил, что сержанта Лопеса обокрали. Чукча, как по созвучию с именем прозвали его русские гости, жил в соседней деревне и приезжал на службу на велосипеде, который, судя по виду и издаваемым при езде звукам, должен был неплохо помнить первых конкистадоров. Работал он, совсем как какой-нибудь российский вохровец, сутки через двое, и служба у него, по наблюдениям постояльцев, была непыльная: он ел, спал и при каждой подворачивающейся возможности норовил ущипнуть то горничную, то повариху за тугой зад или иные выступающие части тела.

Намного труднее оказалось понять, что именно неизвестные злоумышленники похитили у храброго сержанта. Дело, без сомнения, пошло бы веселее, если бы Сумароков не усомнился в точности собственного перевода: слова звучали, казалось бы, понятные, но складывались в какую-то нелепицу. Он трижды уточнил у Долорес, правильно ли ее понял, для верности жестикулируя руками и даже нарисовав черенком вилки на салфетке парочку окружностей, и горничная подтвердила, что все верно: какой-то неизвестный вор потрудился тайно проникнуть на территорию охраняемого объекта только затем, чтобы присвоить резиновую шину с заднего колеса принадлежащего сержанту Лопесу велосипеда. Лысую покрышку обнаружили минут десять назад в розовых кустах неподалеку от навеса, под которым хранилось транспортное средство; что до камеры, то она исчезла бесследно. Естественно, сдавший дежурство и уже настроившийся на отдых в кругу семьи сержант был вне себя, и насмешливые комментарии коллег, которыми сопровождался процесс расследования, только подливали масла в огонь его праведного гнева.

– Бред сивой кобылы, – подытожил, выслушав объяснения Сумарокова, Алексей Ильич. – Странное у них чувство юмора.

– Странное, – согласился Сумароков. – Хотя насчет кобылы ты не прав, кобылка очень даже ничего себе и ни капельки не сивая.

Он подмигнул убирающей со стола лишнюю посуду Долорес, и горничная в ответ сверкнула белозубой улыбкой. В улыбке этой, как обычно, без труда читалось недвусмысленное предложение, и Сумароков уже не впервые спросил у напарника, как это ей до сих пор не надоело делать остающиеся без ответа авансы. Это чувство долга в ней так развито или, может, она от природы такая шалава?

– Не знаю, – отрывисто буркнул Гриняк, которому явно не хотелось вдаваться в рассуждения о моральном облике здешней обслуги.

Крики во дворе постепенно шли на убыль: сержант то ли выдохся, то ли осознал, наконец, что попусту сотрясает воздух. Гриняк, несомненно, был прав: таинственное исчезновение велосипедной камеры наверняка представляло собой чью-то неумную шутку. В подобных случаях, даже если речь не идет о коллективном сговоре, найти шутника, как правило, не удается, и это должен был понимать даже такой недалекий человек, как Чукча Хлопец.

Гриняк предложил прогуляться к водопаду. Сумарокову, который так и не пристрастился к ледяным купаниям, больше хотелось на море – вернее сказать, вообще никуда не хотелось, – но спорить он не стал: Алексей Ильич явно был не в духе, злить его еще сильнее стоило едва ли, да и достойной упоминания альтернативы прогулке, как обычно, не наблюдалось.

Спускаясь с террасы, они увидели, как потный и удрученный сержант Лопес грузит свой искалеченный велосипед в кузов старенького пикапа, который на вилле использовался для доставки продуктов и иных повседневных хозяйственных нужд. Покончив с этим ответственным делом, сержант залез в кабину, так хлопнув дверцей, что с заднего брызговика сорвался ком присохшей грязи. Водитель с третьей попытки запустил двигатель, и провожаемый насмешливыми напутствиями охраны пикап с тарахтением покатился в сторону ворот.

Посыпанная мелким гравием аллея с утопающими в экзотических цветах каменными скамьями, вазонами и копиями (а может, то были оригиналы) каких-то страхолюдных местных идолов, которые, будто нарочно, выставляли из кустов свои уродливые лица в самых неожиданных местах, привела их к полуразрушенной каменной ограде. Плети каких-то вьющихся растений густо заплели неровную кладку, угнездившиеся в щелях корни медленно, но верно довершали процесс разрушения, начатый беспощадным к творениям человеческих рук временем. Какие-то незнакомые птицы в ярком, как карнавальный наряд, оперении шумно перепархивали с ветки на ветку, оглашая округу неблагозвучными, как брань сержанта Лопеса, криками. Воздух был горяч и влажен, и выпитые за завтраком кофе и сок сразу выступили на коже липкой испариной. Чувствуя, каким неприятно скользким стало под рубашкой тело, Сумароков, как обычно, поймал себя на том, что по сравнению с этим пакостным ощущением даже поджидающая впереди ледяная купель кажется ему желанной и вовсе не такой уж холодной.

Шагая по едва заметной тропинке, что вела к водопаду, они почти не разговаривали. В сотый раз сетовать на безделье и скуку в расчете на то, что скрытые микрофоны донесут их слова до генерала Моралеса, и тот, наконец, хоть как-то ускорит события, не хотелось – надоело, да и неизвестно было, есть тут на самом деле микрофоны, или это просто плод их воспаленного воображения. Сумароков попытался, было, вернуться к перманентно беспокоящей его теме сложных взаимоотношений с прислугой женского пола, но быстро умолк – не хватило дыхания, да и Гриняк не проявил никакого желания поддержать разговор.

Вскоре они услышали впереди шум водопада и, выйдя из леса, изумленно замерли на месте: на любимом плоском камне Алексея Ильича, где тот обычно отдыхал после купания, расселся какой-то незнакомый тип откровенно нездешней, европейской наружности. Он был чуть выше среднего роста, темноволосый и, несмотря на далеко не юношеский возраст, ладно скроенный и крепко сшитый. Мечта Остапа Бендера, белые тропические штаны, в которых щеголял этот неизвестный гражданин, были слегка испачканы землей и зеленью; расстегнутая до самого низа пестрая рубашка с коротким рукавом открывала мускулистый незагорелый торс, из-под полей почти такой же, как у покойного Сердюка, широкополой панамы поблескивали темные очки. Незнакомец что-то строгал перочинным ножиком, бездумно роняя стружку в ручей, который подхватывал ее и, кружа, уносил в сторону недалекого моря. При появлении Гриняка и Сумарокова незнакомец убрал свое рукоделье за спину, спрятал ножик в карман и вежливо поздоровался:

– Буэнос диас, сеньоры!

– Буэнос диас, – машинально ответил на приветствие Сумароков и только потом сообразил, что слово «сеньоры» было произнесено на русский манер, с «ы» на конце. Сообразить-то он сообразил, но с небольшим опозданием, и вопрос, который при всей его закономерности следовало бы задать на другом языке, прозвучал по-испански: – Ке паса?

– Но пасаран, – сообщил незнакомец, ясно дав понять, насколько именно владеет – вернее, не владеет – испанским.

– Кто вы такой? – хмуро и неприветливо поинтересовался Гриняк.

– Пушкин, – с улыбкой ответил незнакомец, – Александр Сергеевич.

Если бы он сказал: «Конь в пальто», это не прозвучало бы ни менее невежливо, ни более информативно. Уставший от жары и неопределенности Сумароков немедленно почувствовал острое желание слегка поучить этого хама хорошим манерам, о чем и не замедлил его уведомить.

– Не верит, – невозмутимо хмыкнул хам. – Вот чудак! На, читай, Фома неверующий!

Сумароков заглянул в протянутый паспорт и, в свою очередь, хмыкнул.

– Пушкин Александр Сергеевич, – прочел он вслух, показывая открытый паспорт Гриняку. – Ты гляди, какой ухарь! На все у него ответ готов. Небось, если спросить, откуда он тут взялся, скажет, что ветром надуло, и справку с печатью предъявит: каким именно ветром, при каких погодных условиях…

– А не надо задавать вопросы, на которые не рассчитываешь получить правдивый ответ, – посоветовал полный тезка великого русского поэта, убирая паспорт в нагрудный карман своей распашонки. – Я же, к примеру, не спрашиваю, что вы тут делаете. Потому что в вашей ситуации надо быть последним дураком, чтобы сказать правду совершенно незнакомому человеку.

– Он такой же Пушкин, как мы с тобой – Гоголь и Толстой, – сказал Сумарокову Гриняк и обратился к незнакомцу: – Тебя Моралес прислал?

– Я мог бы сказать, что впервые о таком слышу, но это было бы абсолютно ненужное, а значит, лишнее вранье, – сообщил «Пушкин». – Нет, меня прислал не Моралес. Полагаю, он сейчас ищет меня с собаками по всей Венесуэле. Пусть поищет, ему полезно хотя бы ненадолго почувствовать себя комендантом осажденной крепости, а не полновластным хозяином положения. Где вас искать, мне подсказал резидент ЦРУ в Каракасе. Не надо удивляться, в определенных кругах вы с некоторых пор стали настоящими знаменитостями. И ваш Моралес так же наивен, думая, что электрический забор и толстый сержант в будке у ворот гарантируют полную секретность, как и вы, когда рассчитываете, что тут, в лесочке у водопада, вас никто не видит и не слышит.

– Что он несет? – обратился к Гриняку Сумароков. – Леха, переведи!

– Один момент, – не дав Алексею Ильичу вставить реплику, которая, с учетом полной непонятности происходящего, обещала стать бессмысленной, сказал «Александр Сергеевич». Он поднялся с камня, на котором сидел, и, задрав голову, стал зачем-то осматриваться по сторонам, словно ища что-то в кронах деревьев. – Где же эта зараза? Ведь только что был тут… Ага, вот ты где! Попался, приятель!

Неожиданно для присутствующих достав из-за спины свежевыструганную рогатку, он вложил в нее камень, оттянул резину и выстрелил. Резина – черная, показавшаяся какой-то странно знакомой, – издала характерный щелчок, треугольный камешек коротко просвистел в воздухе, послышался трескучий удар, и какая-то подстреленная на лету птица, сбивая листья и ломая ветки, кувырком упала на землю в паре десятков метров от водопада. Она рухнула среди камней на берегу ручья; место было открытое, и Сумароков не стал, как собирался, спрашивать, что это за дурацкие выходки: когда беспорядочное падение закончилось, он, наконец, разглядел, что это вовсе не птица.

– Беспилотник, – сказал он, поскольку рот все равно уже был открыт. – Ну и ну!

Гриняк бросил в ту сторону короткий, невнимательный взгляд и снова уставился на рогатку. Рогатка была самодельная, и смастерили ее точно так, как это делал в подростковом возрасте сам Алексей Ильич: из крепкого раздвоенного сучка и куска велосипедной камеры. То есть камера могла быть и автомобильной, но где в наше время найдешь автомобильную шину с камерой?

– Не знал, что в Венесуэле гастролирует московский цирк, – сказал он.

– А я во время прошлогодних гастролей потерялся, – поддержал шутку «Александр Сергеевич». – И самое печальное, что меня до сих пор не хватились… Этот сувенир, – сменив тон, кивнул он в сторону сбитого беспилотника с переломленным крылом, – отдадите Моралесу. Скажете, что камнем подбили – заметили и подбили. Покажете место, где я перелез через ограду – это там, примерно в полукилометре отсюда на северо-восток, – скажете, что вас навещал человек Дикенсона… Не забудьте – Дикенсона! Предлагал большие деньги и вид на жительство в США в обмен на сотрудничество – в частности, за информацию о том, что происходит в небезызвестном ущелье неподалеку от Сьюдад-Боливара. И между делом намекнете, что все хорошенько обдумали и пришли к выводу, что вполне справитесь с работой и без механика-водителя из России, на приезде которого раньше так настаивали. Он, конечно, сообразит, что до сих пор вы занимались обыкновенным саботажем, а эту бодягу с механиком-водителем затеяли исключительно для того, чтобы дать своим о себе знать. Но он вас охотно простит – сбитый беспилотник и ярко выраженная готовность к сотрудничеству того стоят…

– Айн момент, – отчего-то перейдя на немецкий, перебил чересчур скорого и деловитого тезку классика Сумароков. – А с чего ты, собственно, взял, что мы станем всем этим заниматься? Откуда следует, что мы тут что-то саботируем и ждем от кого-то помощи? Может, у нас у обоих давно венесуэльские паспорта в кармане, и нам действительно нужен механик-водитель?

– Возможно, но маловероятно, – снова присев на камешек и закуривая, объявил «Александр Сергеевич». – Если бы вам был нужен механик-водитель, вы бы давно подготовили его из местных кадров…

– Много ты понимаешь! – пренебрежительно перебил Сумароков. – Это не так просто, как тебе кажется. Ты ведь, если я хоть что-то соображаю, разбираешься в танках, как свинья в апельсинах…

– Чуточку лучше, – возразил «Пушкин». – Во всяком случае, азы управления «Черным орлом» я, лично, освоил за двое суток – просто так, на всякий случай, если придется здесь задержаться. Потому и говорю, что при желании вы бы запросто обошлись без механика-водителя. Саботаж налицо, господа танкисты. Конечно, допускаю, что вы – обыкновенные лентяи и лодыри, и прохлаждаетесь тут исключительно для собственного удовольствия, чтобы потянуть резину и подольше понежиться на тропическом солнышке…

– И что тогда? – спросил Сумароков.

– А ничего, – легко и просто ответил «Пушкин». – Шлепать я вас, во всяком случае, не стану, у меня без этого работы выше крыши. Да и мараться лишний раз не больно-то хотелось – господь вас, убогих, рассудит, а мое дело сторона. Я не за вами сюда приехал, а за танком. Если что, справлюсь в одиночку. С трех человек до двух ваш экипаж уже сократили. Сидите, ждите, пока вас тут окончательно на ноль помножат, а я со своими делами как-нибудь сам разберусь. Хотя втроем, конечно, ловчее получится.

– Знаешь, Леха, – обратился Сумароков к Гриняку, – что-то этот субчик здорово похож на провокатора!

– А ты кто такой – вождь пролетарской революции? – хмуро спросил Алексей Ильич. – Ленин в Разливе, Крупская в Шушенском? Клара Цеткин в изгнании? Кто ты есть, чтоб к тебе через целый океан провокаторов подсылать – Троцкий?

– Вот про Троцкого не надо, – забеспокоился Сумароков. – Ишь, чего удумали! Я себя разными железками по черепу бить не позволю!

– Станет Аморалес тебя спрашивать, – заметил Гриняк.

– Аморалес – это звучит, – сказал «провокатор». – Это вы хорошо придумали.

– Это не мы придумали, – вздохнул Сумароков, – это тезка твой, Саня Сердюк его так окрестил… Хорошо, беру свои слова насчет провокатора обратно. Но все равно непонятно, что ты предлагаешь. Чего мы добьемся, рассказав генералу твою сказочку?

– Возвращения на полигон, – сказал потерявшийся в Каракасе русский турист.

– А дальше?

– А дальше, Гриша, как в песне поется: на поле танки грохотали, – ответил вместо «Пушкина» Гриняк. – Согласно присяге. И, так сказать, во исполнение твоих многочисленных пожеланий.

– Нас извлекут из-под обломков, – словами из той же песни предрек Сумароков. – Но оттянуться успеем, причем по полной программе!

– Оттянетесь, – пообещал Глеб Сиверов. – А насчет обломков бабушка надвое сказала, это почти целиком будет зависеть от вас.

– Есть план? – оживился Сумароков.

– Нет, – саркастически ответил Глеб, – я за ночь проехал чуть ли не полстраны на угнанной машине только затем, чтобы насладиться общением с соотечественниками! Ну что, будем дальше обмениваться любезностями или потолкуем по существу?

– Потолкуем, – согласился Алексей Ильич Гриняк.

Сумароков молча кивнул, глядя на сбитый беспилотный аппарат. Беспилотник лежал, уткнувшись закругленным безглазым рылом в мелкую прозрачную воду, и течение слегка шевелило его, делая похожим на издыхающую крылатую рыбу. Где-то внутри серебристого обтекаемого корпуса была запрятана миниатюрная видеокамера, и Григорий Сумароков от души понадеялся, что она до сих пор продолжает работать, показывая оператору, засевшему где-то в безопасном месте – например, на борту самолета-разведчика, – захватывающую панораму каменистого дна и драматические сцены из жизни населяющих ручей рачков, личинок и прочей водоплавающей мелочи.

Доставая из-за пазухи украденную из полевой сумки майора Липы карту, Сумароков улыбнулся: жить прямо на глазах становилось веселее, и, судя по всему, это было только начало.

Глава 18

С громовым рокотом и свистом рассекая лопастями воздух, разрисованный камуфляжными разводами вертолет с эмблемой вооруженных сил Венесуэлы на борту шел над сельвой. Он летел, ни от кого не прячась, на небольшой высоте, и расстилающаяся под ним панорама лесистого плоскогорья напоминала рельефную топографическую карту, на которую неизвестный умелец наклеил кривые ленточки рек из серебристой фольги, неровные зеркала озер и окрашенную зеленкой губку, которая должна изображать растительность. То и дело земля вздыбливалась навстречу вертолету скалистыми выступами, и тогда сидящий рядом с пилотом генерал Моралес мог видеть стремительно скользящую по кронам деревьев и крошащимся каменным зубцам тень стальной стрекозы.

Генерал был мрачнее тучи. Денек у него выдался хлопотный и беспокойный. Вообще-то, будучи от природы человеком деятельным, сеньор Алонзо любил такую жизнь, в которой нет ни минуты не безделье и скуку. Чего он не любил, так это когда его водили за нос и отчитывали, как мальчишку, а за последние сутки ему с лихвой хватило и того, и другого.

Исчезнувший из-под носа у группы наружного наблюдения турист, американский резидент Дикенсон с его шитыми белыми нитками россказнями о какой-то мисс Спивак и привезенном из далекой России сувенире, русские танкисты, которые, вдоволь понежившись за казенный счет на государственной даче, вдруг решили, что вполне могут обойтись без механика-водителя – вся эта шайка вралей и мошенников вызывала у генерала крайнюю степень раздражения и желание пустить в ход свой любимый «смит-и-вессон». Те же чувства вызвал у сеньора Алонзо и временно исполняющий обязанности главы государства вице-президент, вздумавший с утра пораньше устроить ему выволочку по поводу состояния дел на заводе в Сьюдад-Боливаре. В чем-то этот мешок с трухой был, несомненно, прав. Завод работал в три смены, в стадии сборки на данный момент находились целых четыре новеньких, с иголочки, машины, которые некому было обкатывать, а ответственный за реализацию важнейшего оборонного проекта генерал Моралес до сих пор возился с типами наподобие этого Ицхака Вейсмана и ублажал окопавшихся на правительственной вилле русских саботажников.

Со всем этим следовало что-то делать, причем незамедлительно. В этом сеньор вице-президент был целиком и полностью прав. Но кто дал ему право повышать на генерала Моралеса голос?

Впрочем, полоса невезения, кажется, подошла к концу. Невообразимый клубок непрестанно громоздящихся друг на друга нелепиц понемногу начал распутываться. Это было хорошо, потому что сеньор Алонзо превосходно понимал: в таких делах, как это, нелепиц не бывает. И, если происходящее кажется тебе нагромождением глупых случайностей и дурацких совпадений, это может означать только одно: ты чего-то не понимаешь, и твое непонимание вот-вот обернется для тебя весьма тяжелыми последствиями. С того мгновения, когда ему доложили об исчезновении русского туриста, генерал Моралес чувствовал себя как человек, вынужденный драться с плотным мешком на голове, не видя противника и не зная, с какой стороны следует ожидать удара.

Теперь этот воображаемый мешок не то чтобы свалился совсем, но, фигурально выражаясь, прохудился, и сквозь образовавшуюся прореху сеньор Алонзо начал хоть что-то видеть. И он горячо и искренне благодарил всевышнего за то, что надоумил внять просьбе русских и, бросив все дела, посетить их на вилле. Как раз благодаря этой поездке, которую поначалу подумывал отложить, а то и отменить вовсе, генерал начал понемногу прозревать.

Он был зол на Гриняка и Сумарокова за то, что заставили его валять дурака, правдами и неправдами разыскивая третьего члена экипажа, в котором эти хитрецы, оказывается, вовсе не нуждались. Но генерал благоразумно воздержался от метания громов и молний: эти двое пока что были нужны ему буквально позарез, да и поднесенный ими подарок заслуживал того, чтобы отнестись к этой парочке с максимально возможным снисхождением. Когда придет время, он разом припомнит им все, но сейчас – о, сейчас он нуждался в этих людях не только как в инструкторах.

В целом их рассказ выглядел очередной нелепицей, но эта нелепица, в отличие от предыдущих, многое объясняла, а главное, была подтверждена фактами. Миниатюрный беспилотный самолет-разведчик с надписью «US Air Forces» на фюзеляже был налицо, и, какой бы неправдоподобной ни казалась история об удачно брошенном камне, налицо было и крыло, перебитое явно не пулей, а именно камнем. «Только не надо просить меня повторить бросок, – предупредив возникшее у сеньора Алонзо желание проверить эту байку на прочность, сказал младший член экипажа, Сумароков. – Случайно вышло, я и не целился даже – просто заметил, швырнул и попал. С вами так разве не бывало?»

С сеньором Алонзо такое, действительно, случалось – давно, в отрочестве. Как-то раз он битых полчаса швырялся камнями в установленную на верхушке придорожного столбика пустую пивную бутылку и ни разу не попал. А потом, отчаявшись и заскучав, перед уходом бросил последний кусок щебня – не примериваясь, от бедра, на авось, – и бутылка красиво, как от попадания револьверной пули приличного калибра, разлетелась вдребезги. Можно было допустить, хотя и с некоторой натяжкой, что и с Сумароковым в это утро произошло нечто подобное. А допустить это приходилось поневоле: в конце концов, вероятность того, что эти русские мошенники сами смастерили беспилотник только для того, чтобы сломать его и предъявить как доказательство своей неправдоподобной истории, была еще меньше.

Эта история, действительно, объясняла многое. Начав разбираться в ситуации, сеньор Алонзо остро пожалел о том, что, поддавшись эмоциям, подарил майору Суаресу чересчур быструю и легкую смерть. Этот недотепа заслуживал куда большего. С него следовало бы живьем содрать шкуру, искупать в уксусе и оставить на солнцепеке, чтобы смерть показалась ему желанным избавлением от мучений. Именно по его недосмотру погиб русский механик-водитель, и эта смерть дала двум оставшимся в живых членам экипажа возможность руками самого сеньора Алонзо послать весточку на родину: SOS, мы в беде!

Весточка была получена – правда, не теми, кому была адресована, а их давними конкурентами. Очевидно, кто-то из тех самых серьезных людей, к которым обратился генерал Моралес, не упустил возможности подзаработать деньжат и сообщил своим знакомым из американского посольства, что правящей верхушке Венесуэлы зачем-то понадобился танкист, да не какой придется, а именно русский и притом знакомый с последними российскими разработками в области танкостроения. Американцам, естественно, не составило труда сложить два и два, следствием чего и стало появление в окрестностях виллы беспилотного самолета-шпиона и прибытие в Каракас подозрительного русского туриста по имени Александр Пушкин.

Этот Пушкин допустил серьезную ошибку, вступив с русскими танкистами в контакт и сделав прямое предложение. Собственно, это была даже не ошибка как таковая, а обычное невезение: агент ЦРУ просто не мог знать, что столкнется с двумя твердолобыми ослами, до сих пор остающимися во власти химер, которыми им когда-то затуманили мозги на политзанятиях в танковом училище. Рассказывая о своей встрече с американцем, Гриняк и Сумароков выглядели донельзя удрученными, что, несмотря на серьезность ситуации, от души позабавило сеньора Алонзо. В отличие от своих собеседников, он не понаслышке знал две вещи: что ЦРУ – серьезная организация и умеет работать, и что, когда речь заходит о больших деньгах и международном престиже, государству, будь это Россия, Америка, Венесуэла или Конго, глубоко наплевать на своих подданных и их проблемы.

Оказавшись в сложной, запутанной ситуации, русские сделали выбор – с точки зрения здравого смысла неправильный, глупый и даже роковой, но зато целиком устраивающий генерала Моралеса. Они исходили из глубоко укоренившейся привычки считать Соединенные Штаты своим врагом, а свободолюбивый народ Латинской Америки – в частности, Венесуэлы – другом, забывая о том, что в бизнесе друзей не бывает. Их послала сюда Россия; они были люди военные и действовали по присяге, не замечая или не желая замечать, что дух ее в данном случае прямо противоречит букве. Присяга предписывает беспрекословно выполнять приказы, подразумевая, что начальству виднее, каким именно образом следует блюсти интересы родного государства. А начальство этих чудаков сейчас было озабочено только тем, как набить карманы и сберечь свою шкуру. После всего, что случилось, возвращение этой парочки на родину не было нужно никому, даже им самим, и, если бы они это поняли, у них появился бы шанс спастись и спокойно дожить до старости где-нибудь в Нью-Йорке, Чикаго или Сан-Франциско.

Теперь этого шанса у них не осталось. Покидая виллу, сеньор Алонзо приказал усилить уже и без того удвоенную охрану полигона и завода в Сьюдад-Боливаре. Коль скоро в ход пошли беспилотники и полевые агенты с широкими полномочиями и фантастически высокой квалификацией, можно было не сомневаться, что шило вылезло-таки из мешка. Это заставляло торопиться и нервничать, но генерал твердо верил, что после более или менее шумного скандала все закончится благополучно. Почему бы и нет? Взгляните на Северную Корею с ее ядерной программой, и вам многое станет ясно; прибавьте сюда Индию, постоянно грозящую Пакистану водородной дубиной, оглянитесь на Африку, по которой, вздымая красную пыль, носятся взад и вперед шайки оголтелых черномазых психов с АК-47, и вы поймете, какова на самом деле цена совету безопасности ООН с его многочисленными велеречивыми резолюциями.

Правда, шило вылезло из мешка слишком рано; что бы ни утверждал покойный команданте, Венесуэла еще не готова победоносно отразить масштабное вторжение империалистических интервентов. Если дойдет до прямой агрессии со стороны США, придется прибегнуть к запасному варианту. Мечта о власти над целой страной в этом случае так и останется мечтой, зато предусмотрительно размещенных в оффшорах по всему миру денег сеньору Алонзо Моралесу хватит на три жизни вперед.

На минуту генералом овладело почти непреодолимое желание сразу же по возвращении в Каракас спуститься в подземелье президентского дворца и сделать покойного команданте покойным по-настоящему, но он сумел взять себя в руки: эта маленькая приятная процедура по-прежнему могла подождать.

Сеньор Алонзо обернулся. Русских в салоне вертолета уже не было, их высадили в окрестностях полигона, где дожидался посланный специально за ними грузовик с вооруженной охраной. Их места заняли двое солдат в камуфляже и малиновых беретах. На полу у их ног, напоминая то ли крылатую ракету, то ли выловленную в каком-то подземном водоеме бледную безглазую рыбину, лежал сбитый беспилотник. Его сбили обыкновенным камнем; это сильно смахивало на анекдот, но генерал Моралес сейчас размышлял вовсе не о юмористической стороне дела: он думал, как поступить с этой штуковиной. Ему очень хотелось отнести этот сувенир в столичное бюро «Ассошиэйтед Пресс» и колотить им мистера Дикенсона по голове до тех пор, пока что-нибудь одно, или голова, или беспилотник, не развалится на куски. Он подозревал, что первым не выдержит легкий планер; кроме того, данное мероприятие – тоже, спора нет, весьма и весьма приятное – обещало стать не только бесполезным, но и очень рискованным. Доказательств того, что Дикенсон – обыкновенный шпион, и что запуск беспилотника – его рук дело, у генерала нет, а за покушение на своего официального представителя Америка раздавит его, как клопа. Как минимум, добьется его официальной отставки, которую этот отпрыск хромого осла, сеньор вице-президент, подпишет с превеликим удовольствием, а в худшем случае пришлет по его душу какого-нибудь очередного головореза наподобие этого Александра Пушкина.

Поднимать шум, нести беспилотник в американское посольство и демонстрировать его журналистам тоже бесполезно: американцы заявят, что это провокация, да еще и поинтересуются, что, по мнению генерала Моралеса, пытался разнюхать этот аппарат на территории виллы. Ответа они, конечно, не получат, зато журналистов эта тема может зацепить; щелкоперы начнут строить предположения, кто-нибудь аккуратно, в виде непроверенной версии, подбросит им правду, и тогда поднимется такой звон, что под угрозой может оказаться весь проект.

Решение было принято. Кашлянув в микрофон внутреннего переговорного устройства, чтобы привлечь внимание солдат, генерал указал пальцем сначала на беспилотник, а затем на дверь. Один из бойцов открыл дверь; другой, отворачивая лицо от ворвавшегося в нее тугого воздушного вихря, поднял легкий аппарат и выбросил за борт сначала его, а затем и обломок крыла.

Беспилотник падал, вращаясь, как сухой лист, наконец-то сделавшись похожим не на птицу или рыбу, а на то, чем являлся в действительности, то есть на сбитый самолет. Ударившись о верхушку какого-то дерева, он завалился набок, потерял второе крыло и скрылся среди колышущихся ветвей, спугнув стайку каких-то птиц. Солдат закрыл дверь, и пятнистая стальная стрекоза, заложив пологий вираж, выправила курс на уже недалекий Каракас.

* * *

На черном бархате неба, как разложенные в витрине ювелирной лавки бриллианты, сверкали крупные звезды тропиков. Они складывались в созвездия, рисунок которых был до головокружения непривычным, едва ли не пугающим. Глаз не особо сведущего в астрономии европейца мог бы отыскать среди них разве что Южный Крест, да и то лишь в том случае, если бы у европейца нашлось достаточно много времени и желания глазеть на небо, силясь найти в нем что-нибудь крестообразное. В начале второго десятилетия двадцать первого века среди европейцев, у которых хватило денег добраться до Латинской Америки, редко встретишь такого романтически настроенного ротозея. В такой же, если не большей, степени данное утверждение справедливо в отношении американцев, предпочитающих с наступлением темноты попеременно поглядывать то на полуголых танцовщиц в баре, то на донышко стакана, но никак не на звездное небо.

Звезды в наше высокотехнологичное, суетное и прагматичное время практически полностью утратили свое прежнее значение. Даже самые заядлые мечтатели уже не рассчитывают в обозримом будущем до них добраться; капитаны морских и воздушных судов нынче ориентируются в пространстве не по этим небесным маякам, а по подсказкам спутниковых навигаторов, и, если в бархатной тьме южной ночи чей-то голос негромко произносит: «Смотри, вон там Южный Крест!», – можно не сомневаться, что он принадлежит какому-нибудь сексуально озабоченному самцу, усыпляющему бдительность партнерши (или партнера) с намерением вскоре ею (или им) овладеть.

Повальное безразличие людей к звездам можно расценивать как наконец-то наступившую ответную реакцию на полнейшее ледяное равнодушие, которое звезды проявляли к человечеству на всем протяжении его истории. Как аукнется, так и откликнется; астрологи придерживаются по этому поводу иного мнения, и их легко понять: редкий сумасшедший станет плевать в колодец, из которого пьет, и испражняться в кастрюлю, из которой ест.

Загадочно мерцая в поднимающихся от разогретой за день земли потоках теплого воздуха, звезды со свойственной им философской отстраненностью наблюдали, как в распахнутые ворота заводской транспортной проходной, рыча дизельным двигателем, вползает мощный тягач с длинной, старательно укутанной брезентом грузовой платформой. Тягач прибыл из речного порта в Сьюдад-Гуаяна, где несколько часов назад пришвартовалась пришедшая по Ориноко со стороны побережья самоходная баржа. Груз, доставленный им на завод, был достаточно важным, чтобы его охраняли целых два набитых вооруженными до зубов солдатами джипа.

Если бы звезды дали себе труд запомнить такую ничего не значащую мелочь и сочли необходимым с кем-нибудь ею поделиться, они могли бы рассказать, что тягач доставил из порта привезенные сначала морем, а затем по реке длинные стальные трубы, подозрительно смахивающие на танковые орудия. Звезды видели, как их выгружали из трюма баржи и бережно укладывали на платформу тягача; в отличие от грузчиков и вооруженной охраны, звезды видели еще кое-что любопытное, но, как обычно, не стали вмешиваться в людские дела, предоставив событиям идти своим чередом.

Пройдя проверку, которая сегодня была куда более придирчивой, чем обычно, тягач въехал на территорию вагоностроительного завода. Джипы охраны остались снаружи: здесь, внутри тщательного охраняемого периметра, в них уже не было необходимости, да и солдаты, которые в них ехали, не имели допуска, соответствующего установленному на объекте уровню секретности.

Преодолев последний короткий отрезок пути, тягач остановился под длинным навесом, где его уже поджидала стоящая на рельсах мотодрезина с подъемником и пустой грузовой платформой. Не по-здешнему молчаливые и расторопные грузчики живо сняли брезент и приступили к перегрузке. Стрела подъемника плавно поворачивалась из стороны в сторону, переправляя длинные, маслянисто поблескивающие в свете прожекторов орудийные стволы с прицепа на платформу. По контрасту со слепящим сиянием сильных галогенных ламп тьма за пределами освещенного пространства казалась густой и угольно-черной, как китайская тушь. Поэтому бесшумно отделившаяся от днища прицепа и тенью скользнувшая за угол грузового пандуса человеческая фигура осталась никем не замеченной. Этому немало способствовали черный, как тьма тропической ночи, комбинезон и густо нанесенный на лицо грим того же цвета. Со стороны этот человек мог показаться похожим на японского ниндзя, но при ярко выраженном сходстве имелись и отличия: описываемый персонаж, во-первых, не являлся японцем, а во-вторых, был безоружен. При нем не было даже перочинного ножа, и вовсе не потому, что бесшумно скользящий во тьме черный призрак причислял себя к пацифистам: просто сегодня он охотился на крупную дичь и не собирался размениваться на такие мелочи, как снятие часовых и перестрелки с охраной.

Что он действительно собирался сделать, так это попасть в плен, но – не сразу и по возможности живым, что было бы довольно затруднительно, устрой он беготню со стрельбой на территории тщательно охраняемого стратегического объекта.

Кроме того, разжиться достойным упоминания оружием, которое могло бы выручить не в случайном столкновении с уличными грабителями, а в стычке с элитным армейским подразделением, ему было негде. Чужак в чужом краю, он поневоле больше полагался на голову и простое человеческое везение, чем на огнестрельное оружие. Когда-то давно, в юности, он прочел, что оружие способно сыграть со своим владельцем злую шутку, заставив его чувствовать себя всесильным хозяином положения, от поступи которого содрогается земля, и все живое в страхе бросается врассыпную. В подавляющем большинстве случаев это ощущение всесилия – просто опасная иллюзия; прежде чем пустить оружие в ход, нужно очень трезво и тщательно оценить свои шансы на победу. А если шансов заведомо нет ввиду отсутствия оружия, человек поневоле становится предельно осторожным и старательно избегает ситуаций, в которых его могли бы запросто укокошить, волоки он на себе хоть весь ассортимент крупного оружейного магазина.

Позже, когда юность давно осталась в прошлом, вычитанную в приключенческом романе истину подтвердили опытные инструкторы в закрытой школе. Истина эта справедлива, в основном, для не нюхавших пороха и не получивших специальной психологической подготовки новичков, говорили они, – но забывать о ней все равно не стоит. Глеб Сиверов таких вещей не забывал никогда; кроме того, он сам по себе являлся достаточно грозным оружием, чтобы не особенно переживать по поводу отсутствия за пазухой любимого «Стечкина».

Железнодорожная платформа, на которую перегружали орудийные стволы, наверняка направлялась в подземный сборочный цех. Именно туда стремился попасть Глеб; платформа обещала стать почти идеальным транспортным средством, но садиться в этот следующий до нужной станции автобус было рано: у Слепого еще остались незаконченные дела на поверхности.

Перед тем как совершить партизанскую вылазку с проникновением на охраняемую государственную дачу на побережье, Глеб довольно долго колебался и раздумывал, решая, стоит ли эта овчинка выделки. Но в конце концов решил, что стоит: втроем они действительно могли управиться с работой намного быстрее, а главное, качественнее, чем он сделал бы это в одиночку. А время, как и прежде, решало многое. Федор Филиппович был объявлен в розыск и находился на нелегальном положении, готовиться к экспедиции в Латинскую Америку по-настоящему, всерьез было некогда. Где-то жили и работали люди, которые проектировали и строили завод в Сьюдад-Боливаре, и Глеб допускал, что большинство из них до сих пор живы и здоровы; где-то почти наверняка хранилась проектная документация, которая позволила бы обойтись без общения с этими людьми. Но мотаться по Москве, разыскивая этих людей и эти бумаги, не было времени, а застрявшие в Венесуэле танкисты, предположительно, могли знать, в какой именно точке обширной заводской территории расположен подземный сборочный цех.

На резидента ЦРУ в Каракасе Дикенсона в этом плане надежды было мало. Он получил от своего руководства приказ оказать Глебу посильную помощь и при встрече был само дружелюбие, очень напомнив этим своего московского коллегу мистера Боба. Но обольщаться на его счет, разумеется, не стоило: он был офицер разведки и работал не на Москву, а на Вашингтон; в этом деле он приходился Глебу случайным попутчиком, и попутчик этот был сильно себе на уме.

Он не столько давал информацию, которой, скорее всего, не владел, сколько пытался вытащить ее из собеседника. Глеб отнесся к его ухищрениям с полным пониманием и даже сочувствием, однако откровенничать с ним не стал: дружба дружбой, а табачок врозь.

Интерес американцев к вагоностроительному заводу в Сьюдад-Боливаре представлялся вполне закономерным. Простой здравый смысл подсказывал, что стране, в которой нет достойной упоминания сети железных дорог, такой завод нужен, как кашалоту мобильный телефон. О том, что на самом деле представляют собой Уралвагонзавод и его основная продукция, в наше время известно любому, кто не ленится время от времени читать новости в интернете или хотя бы смотреть телевизор. Чтобы это знать, не нужно оканчивать разведшколу, и участие в реализации амбициозного проекта молодой боливарианской республики специалистов именно этого предприятия, естественно, не могло не встревожить дядюшку Сэма.

Поначалу американцев наверняка беспокоила в основном перспектива незапланированного и резкого обострения конкуренции на латиноамериканском рынке торговли оружием. Но, когда стараниями генерала Моралеса, поднявшего на ноги чуть ли не всех, сколько их есть на свете, вербовщиков, в узких кругах распространилась информация о том, что Каракасу нужен специалист, знакомый с Т-95, тревога осведомленных лиц из штаб-квартиры в Лэнгли значительно усилилась и приобрела гораздо более конкретные и зловещие очертания, чем раньше. Соответственно, усилился и интерес ко всему происходящему в Сьюдад-Боливаре и его окрестностях – в частности, на объекте с кодовым названием «Гнездо орла». Отбирать у сержанта Камински медаль Конгресса не стали, но уже было окончательно ясно, что наградили его за услугу, оказанную противнику – попросту говоря, за то, что с риском для жизни помог Моралесу подсунуть ЦРУ дезинформацию.

Нет худа без добра; если бы не вся эта возня, Глебу пришлось бы потратить массу времени и усилий на то, чтобы отыскать запертых на вилле Гриняка и Сумарокова. Он до сих пор не знал, что Федор Филиппович наплел улыбчивому мистеру Бобу, насколько близко подошел к черте, отделяющей оперативную игру от государственной измены, но подозревал, что достаточно близко: терять генералу было нечего, да и выбора у него, можно сказать, не осталось: или действуй по обстановке, или сложи лапки и иди на дно, вот и весь выбор.

Как бы то ни было, танкистов Дикенсон и его коллеги нашли – как обычно, использовав для этого нехитрого дела явно избыточную техническую мощь, которой в последнее время начали все чаще заменять интеллект. Наметившаяся тенденция лишний раз подтверждала тот общеизвестный факт, что миром правят деньги. Специалисты крупных компаний, не покладая рук, трудятся над созданием все новых и новых видов вооружения и технических приспособлений, призванных сделать процесс истребления себе подобных максимально легким, комфортным и безопасным для истребителя. Делается это с единственной целью: заработать как можно больше денег. Министерство обороны, ссылаясь на неспокойную международную обстановку, добивается от правительства постоянного увеличения расходов на военные нужды, и запуганное правительство безропотно отдает столько, сколько требуют военные. А поскольку в США бюджет разворовывают чуточку скромнее, чем в России (а может быть, он у них просто настолько большой, что после того, как все вдоволь наворовали, еще что-то остается), выделенные средства приходится осваивать, покупая у компаний-разработчиков все новые и новые электронные штучки-дрючки.

То, что куплено за большие деньги, грех не использовать, и в результате там, где хватило бы одного-двух опытных оперативников и скромной суммы на карманные расходы, в воздух поднимаются целые тучи беспилотных самолетов-разведчиков. Часть их неминуемо гибнет; по ходу дела выясняется, что один из аппаратов был сбит из примитивнейшей рогатки, и специалисты крупных корпораций, потирая руки, садятся за разработку нового устройства с улучшенными характеристиками и повышенной устойчивостью к попаданиям из самодельной рогатки. Спустя какое-то время и энное количество проданных военным новых, улучшенных моделей кто-нибудь придумает, как защитить начиненный мудреной электроникой планер от пистолетной пули, сохранив при этом малый вес и летные качества. Потом изобретут что-нибудь еще более хитроумное и дорогостоящее, и конца этому не будет до тех пор, пока не наступит всеобщее полное изобилие, и деньги не отомрут за ненадобностью. А изобилие не наступит до тех пор, пока человечество тратит львиную долю того, что зарабатывает, на создание, закупку, а потом и утилизацию оружия, которое ему, человечеству, нужно, как рак прямой кишки. Это замкнутый круг, и вырваться из него можно, только очень сильно поумнев.

Впрочем, в данном случае цель действительно оправдывала средства: Дикенсон разыскал русских танкистов, а каким способом он это сделал, какой урон нанес госбюджету США, Глеба не особенно интересовало. Зато сами танкисты в полной мере оправдали его надежды: они не только горели желанием задать жару местным ловкачам, но и подсказали Глебу, где искать подземный цех.

По их словам, убитый в нелепой драке на полигоне механик-водитель обладал редким даром ориентации в пространстве. После экскурсии на завод и посещения сборочного цеха он с уверенностью утверждал, что точно знает, где тот расположен. И теперь, стремительной сгорбленной тенью перебегая освещенные прожекторами участки, Глеб действовал именно по его подсказке. При этом он отлично сознавал, что во многом полагается на авось: покойный Сердюк мог ошибаться, а то и намеренно говорить неправду – неважно, просто так, для придания своей персоне дополнительного веса в глазах коллег, или в соответствии с чьими-то инструкциями. Последнее тоже не исключалось: с учетом характера командировки, в которую отправлялся экипаж испытателей Уралвагонзавода, кого-то из них могли счесть небесполезным завербовать.

Сейчас думать об этом было уже поздно. Боковым зрением уловив ослепительный блеск прожекторного луча, Глеб боком скользнул в тень за углом какой-то кирпичной будки и замер там, дыша через раз. По гладким стальным рельсам, что поблескивали в паре метров от его укрытия, заскользили яркие световые блики, слуха коснулись рокот мотора и неторопливый металлический перестук колес. Маневровый тепловоз притормозил у стрелки, пронзительно свистнув; где-то клацнул контакт, лязгнула переведенная стрелка, громыхнули буфера, и короткий состав из тепловоза, единственного пассажирского вагона и порожней грузовой платформы снова пришел в неторопливое движение.

Когда он проезжал мимо, Глеб отчетливо рассмотрел высунувшегося из окна кабины усталого машиниста с прилипшим к нижней губе тлеющим окурком. На голове у него была белая пластмассовая каска, а сам машинист, несмотря на густые и пышные черные усы, что подковой охватывали подбородок, выглядел совсем молодым. Это лишний раз напомнило, что кадрам опытных железнодорожников в этой стране просто неоткуда взяться, и Глеб мысленно пожал плечами: в самом деле, желая замаскировать предприятие по сборке современных танков, ребята могли бы придумать что-нибудь поумнее.

В тот момент, когда с укрытием Сиверова поравнялся идущий первым в сцепке вагон, машинист, как по заказу, скрылся в кабине. Одним стремительным броском преодолев открытое пространство, Глеб запрыгнул на буфер между вагоном и платформой. Задняя торцовая дверь тамбура не то что не была заперта – она просто отсутствовала, позволяя во всех подробностях разглядеть запыленное и изрядно замусоренное нутро пустой железной коробки. Все было логично: от своих скрывать нечего, они и так в курсе, а с воздуха, тем более с орбиты, такую мелочь, как пустой дверной проем, не очень-то и разглядишь.

По полу медленно перемещались косые четырехугольные пятна света, проникавшего в вагон через запыленные окна. Никакой звукоизоляцией здесь, естественно, даже не пахло, пустой железный кузов усиливал стук колес, как гитарная дека, и ощущение было такое, словно Глеба угораздило забраться в большую жестяную бочку, по которой кто-то неравномерно, но сильно колотил молотком. Оставленная каким-то злостным нарушителем трудовой дисциплины пустая бутылка с рокотом перекатывалась от стены к стене; бутылка была пузатая, темного стекла – не иначе, из-под рома. Глебу подумалось, что в этом нет ничего удивительного: здесь, на поверхности, настоящей работой, похоже, и не пахло, а для имитации бурной трудовой деятельности вовсе не обязательно быть трезвым, как стекло.

Лязгнув буферами, состав остановился. Глеб услышал доносящиеся со стороны тепловоза голоса сцепщиков; локомотив снова свистнул и, судя по звуку мотора, начал удаляться. Сиверов осторожно выглянул в окно, но то, что он там увидел, нисколько не походило на конечный пункт назначения. Снова послышались голоса, говорившие по-испански, свистнул тепловоз, и звук мощного двигателя опять начал приближаться, теперь уже сзади. Глеб сообразил что к чему, почти одновременно с очередным мощным, грубым толчком, который едва не сбил его с ног – машинист то ли и впрямь был совсем неопытный, то ли не считал необходимым церемониться с металлическими муляжами: железо – не пассажиры, жаловаться не станет!

Состав тронулся. Теперь тепловоз не тащил его за собой, а толкал сзади – видимо, в отстойнике для так называемой готовой продукции не было места для маневра, и его совершили снаружи, на просторе.

– Катится, катится, голубой вагон, – пробормотал Глеб Сиверов под лязгающий перестук колес, что доносился из-под голого железного пола.

Вагон был не голубой, а темно-красный, но он действительно катился, и, посмотрев вперед, Глеб увидел конечную точку маршрута – глухие железные ворота отстойника, около которых на ярко освещенном прожекторами пятачке, расставив ноги на ширину плеч и привычно положив руки на казенники автоматов, торчали двое солдат в камуфляже и сдвинутых набекрень малиновых беретах.

Глава 19

Краткость – сестра таланта. Однажды знаменитый сказочник Ханс Кристиан Андерсен укладывал спать своего младшего сынишку. «Папа, расскажи сказку!» – капризно потребовал тот. «С удовольствием, малыш, – ласково ответил знаменитый сказочник. – Устраивайся поудобнее и слушай. Крибле, крабле… Все, мля. Спи, мля».

Денек нынче выдался не то чтобы очень трудный или тяжелый, но до того насыщенный событиями, что к вечеру было по-настоящему трудно поверить, что начался он, как полагается, утром, а не неделю или даже месяц назад. В половине девятого утра они завтракали на просторной каменной террасе с видом на море и не без удовольствия изучали особенности дизайна опорно-двигательного аппарата горничной Долорес, сдержанно грустя по поводу еще одного пропащего, убитого без цели и смысла дня. А потом понеслось: водопад, Александр Сергеевич с рогаткой, сбитый американский беспилотник, велосипед сержанта Лопеса, переполох, поднявшийся на вилле, когда они принесли туда потерпевший крушение летательный аппарат, крики в телефонную трубку, объяснение с хмурым Моралесом, вертолет, полигон…

Моралес даже не думал скрывать, что относится к рассказанной ими истории с недоверием, особенно в той ее части, которая касалась внезапной перемены планов и столь же внезапно вспыхнувшего желания незамедлительно, не дожидаясь прибытия нового водителя, вернуться к работе. Но откровенно липовый тезка великого поэта не ошибся в прогнозе: под давлением обстоятельств «Аморалес» проглотил свое недоверие, даже не попросив водички, чтобы запить. Его можно было понять: производство в Сьюдад-Боливаре набирало обороты, мало-помалу приближаясь к проектной мощности, а в его распоряжении до сих пор не было ни одного грамотного механика-водителя, который сумел бы, как минимум, вывести «Черного орла» из цеха, не наломав дров. О специалистах по управлению навигационными приборами и огнем не приходилось даже говорить, а о том, чтобы навербовать их в России, хотя бы на время, в качестве инструкторов, «Аморалесу» и его компании следовало поскорее забыть – уж очень сильно они там наследили, чтобы теперь обращаться к бывшим партнерам за помощью.

«После такого кидалова, – высказался по этому поводу Сумароков, – в эту их Венесуэлу еще лет десять ни одного нашего танкиста не выпустят. Прямо на границе в аэропорту будут спрашивать: где служил? Ах, в танковых! Тогда свободен. Домой иди, телевизор смотри – может, Венесуэлу твою покажут… А ты где работаешь, уважаемый? На Уралвагонзаводе? Домой, домой – вагоны строить, чай с вареньем хлебать. Так что мы с тобой, Алеша, в настоящий момент на всю страну самые ценные, уникальные специалисты штучной выделки».

«Ты особо-то не заносись, – одергивал его Алексей Ильич. – В том, что один человек построил, другой всегда разобраться сумеет, если у него в черепушке мозги, а не рисовая каша с черносливом. Тем более что наш «девяносто пятый», хоть и новый, а все ж таки танк – как был танком, так танком и остался. А танком управлять, когда чуток пообвыкнешь, дело нехитрое, ему при большом желании даже медведя обучить можно. Мы с тобой на волоске висим, Гриша, и ты, будь добр, об этом не забывай. Не дразни ты его, Аморалеса этого, а то ведь плюнет на все и шлепнет собственной рукой!»

«Так все равно ведь шлепнет, – возражал Сумароков. – Сперва выжмет все, что сумеет, а потом шлепнет, чтоб никому его военную тайну не открыли…»

Если Моралес в общем и целом повел себя вполне предсказуемо, то на полигоне их поджидали сюрпризы – как ни странно, по большей части приятные. Людей здесь по вполне понятным причинам почти не было, осталась лишь контролирующая занятый полигоном участок ущелья охрана. На смену брезентовой армейской палатке, в которой они обитали раньше, пришел довольно уютный балок, в котором имелись даже кондиционер и портативный телевизор. Но главным сюрпризом стал танк, который, укрытый брезентом, стоял там, где они его оставили, под навесом из уже заметно обтрепавшейся и выгоревшей на солнце маскировочной сети. После драки, в которой погиб Сердюк, навес перенесли метров на двести, и товарищи, не сговариваясь, старательно избегали смотреть туда, где он стоял раньше. Они даже не знали, где местные похоронили младшего члена экипажа. Моралес сказал, что тело предано земле с воинскими почестями, но кто б ему поверил?

Машину они проверили первым делом. Перед тем, как отбыть на своем вертолете в столицу, генерал обещал, что первая группа курсантов прибудет не позднее завтрашнего утра. «На рассвете», – сказал он, и в этом, по крайней мере, можно было не сомневаться: в том, что касалось повседневной жизни полигона – расписания работы, сроков поставки горючего, продовольствия, запчастей и боеприпасов, – его превосходительству смело можно было верить. Поскольку группа местных танкистов должна была появиться на полигоне прямо с утра пораньше, затеянная Гриняком проверка не вызвала у охраны ни малейшего подозрения. Танк был просто предметом, который эти парни сторожили, экипаж к нему прилагался, а как они там взаимодействуют, что делают, никого не интересовало до тех пор, пока «орел» оставался на своем месте под навесом.

Двигатель был исправен, уровень масла и охлаждающей жидкости в норме; солярки в баках плескалось километров на сто хода («Хватит с головой, – заметил Сумароков, – уйти дальше все равно не дадут»), а отсек для боекомплекта к удивлению экипажа оказался набит под завязку. Видимо, тот, кто остался здесь за главного после отстранения от дел проштрафившегося Липы, от нечего делать занимался поддержанием танка в полной боевой готовности.

Судя по некоторым признакам, попытки самостоятельно освоить сложную науку управления напичканным электроникой современным боевым аппаратом все-таки прекратились не до конца: кто-то явно пробовал оружие, в том числе и пушку, о чем свидетельствовала появившаяся на противоположном краю ущелья свеженькая, с пылу, с жару каменная осыпь. В нескольких метрах от осыпи, перекосившись на спущенных шинах, стоял покрытый ровным слоем желтовато-белесой пыли грузовик – армейский «Урал» повышенной проходимости с выбитыми стеклами, помятой кабиной и изодранным в клочья тентом, остатки которого печально свисали с покореженных, погнутых, торчащих вкривь и вкось стоек. Осыпь при этом выглядела основательно развороченной, из нее торчало несколько ломов, у скалы стояли и валялись лопаты. Сумароков предположил, что эта осыпь и покалеченный грузовик в течение некоторого времени составляли одно целое, и что было это совсем недавно – возможно, буквально вчера, а то и сегодня утром. «Черти безрукие, – заключил он тоном, каким ставят неутешительный диагноз. – Их счастье, что Аморалес этого не видел!»

Прикончив поздний ужин и выкурив напоследок по сигаретке, они отправились на покой. Под потолком шелестел, нагнетая в спальный отсек балка холодный воздух, кондиционер, снаружи доносились стрекот каких-то насекомых, протяжные жутковатые крики ночной птицы, да изредка – хруст мелких камешков под ногами неторопливо прохаживающегося взад-вперед часового.

Перед ужином Сумароков битый час обследовал балок на предмет скрытых камер и микрофонов, но так ничего и не нашел. Это, по его мнению, не означало, что микрофонов нет, но Гриняк, которому лень было простукивать стены, ползать под низкими складными кроватями и ковырять ногтями обшивку, его успокоил. Все на свете имеет конец, в том числе и слежка за людьми, сказал он. Тут, на полигоне, русского никто не знает, а прибор, способный без проводов транслировать поступивший с микрофона сигнал в Каракас или хотя бы в Сьюдад-Боливар, должен иметь весьма солидные размеры. А с учетом того, что полигон расположен на дне довольно глубокого ущелья, понадобилась бы еще как минимум одна радиомачта, не заметить которую было бы трудновато. У них тут сплошная секретность, и что получится, если они затеют эту бодягу с радиотрансляцией? Да ничего, кроме демаскировки! Американцы внимательно прослушивают эфир, а зачем Аморалесу надо, чтобы они слушали нас? А если тут упрятана какая-нибудь хреновина, которая работает на запись, так это на здоровье: завтра нас тут так или иначе уже не будет.

– Вот именно – так или иначе, – невесело вздохнул Сумароков. – Слушай, а чего его ждать, утра? Утром сюда нагонят целый батальон этих латинос, и на кой ляд нам сдалось с ними воевать?

– Уговор дороже денег, – сидя на кровати и стаскивая брюки, напомнил Гриняк.

– Уговор… – недовольно проворчал Сумароков. – Этот твой Александр Сергеевич, наверное, цыган, уж больно ловко он нам глаза запорошил. Как загипнотизировал, ей-богу! Обо всем договорились, а кто он такой на самом деле есть, толком даже не спросили.

– Будто и так не ясно, – сказал Гриняк.

– А что тебе ясно? Мне вот, например, ни черта не ясно! Может, он и в самом деле цээрушник, откуда ты знаешь?

– Знаю, – с уверенностью сказал Алексей Ильич. – Цээрушник действовал бы по-другому, и уговор у нас с ним получился бы другой. Ты понимаешь, о чем я. Наша коробочка, как ни крути, секретная военная разработка. Все знают, что она есть, смотрели ролики в интернете, а некоторые так и на показах бывали, видели своими глазами. Ну и что? Танк и танк, а что у него внутри, чем он от других танков отличается и, главное, почему, как оно там работает – поди знай! Нет, Гриша, кабы этот парень работал на ЦРУ, Ми-6 или любую другую разведку, кроме нашей, он бы нас с тобой в другую сторону толкал. Я бы сказал, в прямо противоположную.

– Можно подумать, наши лучше, – непримиримо пробурчал Сумароков. – Все они одним миром мазаны! Им же на нас наплевать с высокого дерева, мы же для них просто расходный материал наподобие патронов к пулемету или, там, графитовой смазки – попользовался, выкинул и забыл. Наши… Где они нынче наши? Ты для меня свой, Санька был свой, а остальные – извини-подвинься. Корочки, которые у него в кармане, ни черта не значат. Что с того, что он, скажем, с Лубянки? Когда и кому это мешало на две стороны работать?

– Баламут ты, Григорий, – укладываясь, объявил Гриняк. – Ну вот что толку впустую языком молоть? Допустим, я тоже не в восторге – и от Пушкина этого, и от его плана. Ну и что с того? У меня, лично, лучшего плана нет. А если у тебя такой имеется, не ходи вокруг да около, поделись с народом. Ну?

– Да нет у меня никакого плана, – вздохнул Сумароков. – Откуда? Тоже мне, нашел стратега… Просто помирать неохота.

– А ты не помирай, Гриша, – посоветовал Алексей Ильич. – Ты живи и радуйся. Вот откатаем завтра прощальное показательное выступление и – домой…

– К теще на блины, – подсказал Сумароков. – Ей-ей, не знаю, что лучше. Вернее, хуже.

– Баламут, – убежденно повторил Гриняк. – Свет гаси и, это… крибле, крабле…

Сумароков снова вздохнул, вспомнив Сердюка, который обожал рассказывать анекдот про знаменитого датского сказочника, хлопнул ладонью по выключателю и повалился на койку. Некоторое время он еще ворочался, шурша простынями, скрипя деревянным каркасом и что-то неразборчиво ворча, потом затих, и через минуту балок уже содрогался от его богатырского храпа.

Алексей Ильич еще немного полежал на спине, глядя в темноту и думая о завтрашнем дне, но вскоре уснул и он. Теперь они храпели дуэтом. Издаваемые ими звуки, похожие на рокот двух работающих вразнобой дизельных движков, были отчетливо слышны снаружи. Если бы их мог услышать генерал Моралес, они окончательно убедили бы его в том, что русские ничего не замышляют: так храпеть могут только люди с чистой совестью. Но храп танкистов слышал только прохаживающийся по лагерю часовой, который по этому поводу ничего не думал, а просто люто завидовал тем, кто, в отличие от него, в этот глухой полуночный час мог спокойно дрыхнуть, а не бродить под открытым небом с автоматом на шее, отмахиваясь от москитов.

* * *

Перед воротами короткий состав снова остановился, лязгнув буферами и издав еще один требовательный свисток. Капрал в сдвинутом на правую бровь малиновом берете шагнул навстречу тепловозу, требовательно подняв ладонь. Вторая ладонь сжимала рукоятку висящего на плече автомата, указательный палец находился в предписанном уставом положении – поверх предохранительной скобы, в непосредственной близости от спускового крючка. Два солдата, вооруженные, помимо автоматов, сильными ручными фонарями, ловко вскарабкались в кабину тепловоза и приступили к осмотру; еще двое, по одному с каждой стороны, остались стоять сбоку от рельсов, держа состав под прицелом. Так выглядели принятые по приказу генерала Моралеса усиленные меры безопасности; здесь и сейчас они являлись простой формальностью, но полученный приказ выполнялся неукоснительно: в карауле стояла гвардия, и этим сказано абсолютно все.

Пройдя тепловоз насквозь, заглянув в каждый уголок и не обнаружив посторонних, группа досмотра взялась за вагон. Для начала солдаты заглянули под днище, осветив его фонарями, затем поднялись по лесенкам и через расположенные в разных концах вагона двери прошли внутрь. Длинное, лишенное внутренних перегородок помещение просматривалось насквозь; сойдясь посередине, солдаты обменялись замечаниями по поводу валяющейся на полу бутылки из-под рома, после чего один из них, поддев длинным проволочным крючком, поднял крышку расположенного под днищем багажного ящика. Железный ящик был пуст – как, впрочем, и следовало ожидать. С грохотом и лязгом уронив крышку на прежнее место, солдат с крючком махнул рукой напарнику, и оба двинулись к выходу.

Когда лучи их фонарей зашарили по железному днищу пустой грузовой платформы, откуда-то из-под потолка вагона на пол мягко, как большая кошка, спрыгнул человек в черном комбинезоне и с замазанным черным гримом лицом. Упав на корточки, он пару секунд оставался в этом положении, вслушиваясь в доносящиеся снаружи голоса. Установленные на гребне ограды сильные галогенные прожекторы заливали площадку перед воротами беспощадно ярким белым светом. В вагоне из-за них тоже было намного светлее, чем хотелось бы, и Глеб искоса, с неудовольствием поглядывал на целых две свои тени, одинаково глубокие и темные, что лежали на пыльном замусоренном полу у его ног, под тупым углом расходясь в разные стороны.

Говорящие на чужом непонятном языке голоса снаружи звучали спокойно, буднично, из чего следовало, что трюк из репертуара человека-паука прошел незамеченным. Гвардия гвардией, а особенности национального менталитета в карман не спрячешь: по мнению Глеба, осмотр вагона был проведен из рук вон безалаберно и небрежно – вот именно, спустя рукава. Впрочем, возмущаться по этому поводу и, тем более, указывать солдатам на допущенный просчет было не в интересах Глеба: прояви они должную бдительность, он сейчас валялся бы на этом самом месте в луже собственной крови, свободно покидающей тело через многочисленные пулевые отверстия.

Осмотр порожней платформы не занял много времени. Прежде чем дать команду машинисту тепловоза, начальник караула что-то спросил у проверявших состав солдат. Там, у водопада в окрестностях правительственной дачи, Глеб потратил минут десять, чтобы выслушать из уст Сумарокова и запомнить небольшой набор самых необходимых испанских слов. Ему почудилось, что капрал помянул вагон; после короткого отрицательного ответа последовал взрыв начальственного возмущения; слов Глеб не понимал, но он достаточно долго общался с военными, чтобы вникнуть в смысл сердитой тирады начальника караула без помощи переводчика.

Ворча, как побитые псы, солдаты снова поднялись в вагон и исправили оплошность, старательно осветив фонарями потолок. Потолок как таковой отсутствовал; лучи яркого света пробежались по уже тронутым ржавчиной поперечным балкам каркаса, скользнули по округлому жестяному горбу крыши и убрались. Получив доклад о том, что вагон проверен повторно и действительно пуст, как ему и полагается, удовлетворенный капрал махнул рукой. Металлические створки ворот, дрогнув, разошлись в стороны, тепловоз свистнул и толчком сдвинул состав с места. По грязному железному полу пустого вагона опять поползли косые четырехугольники света, которые заметно потускнели, когда короткий поезд, миновав ворота, вкатился на территорию отстойника.

Вагон еще двигался, когда железная крышка багажного ящика сдвинулась в сторону, и из открывшейся прямоугольной ямы в полу выбрался безбилетный пассажир. Аккуратно вернув крышку на место, он переместился к окну и, осторожно выглянув наружу, осмотрелся.

Ничего интересного он не увидел. То, что проплывало за покрытым толстым слоем пыли стеклом, напоминало обычный вагонный отстойник железнодорожного депо или запасные пути узловой станции – бесконечные ряды пустых вагонов и платформ, какие-то кирпичные строения с высокими, во всю стену, окнами с частым переплетом, рельсы, навесы, стрелки…

После очередного толчка, опять едва не сбившего Глеба с ног, состав остановился. Послышался грохот сцепного устройства, и сквозь пустой дверной проем в заднем торце вагона Сиверов увидел медленно удаляющийся маневровый локомотив. В незапамятные времена у него был знакомый, который в подобных случаях любил приговаривать: «Станция Березай, кто приехал – вылезай!» Глеб не знал, почему ему вдруг вспомнилась эта присказка – наверное, на радостях, поскольку, ввиду спонтанности его нынешних действий, «Березай» для него мог наступить гораздо раньше запланированного срока – у ворот отстойника, а то и на транспортной проходной завода.

Такое с ним случалось и раньше – нечасто, но все-таки случалось. Когда занимаешься тем, что называется «действовать по обстановке», некоторым людям, и таких немало, твои действия могут показаться неоправданно рискованными, необдуманными и даже безумными. В этом, бесспорно, что-то есть, потому что невозможно обдумать то, чего не знаешь, о чем не имеешь ни малейшего представления. Что же до риска, безумия и всего прочего, то, и это тоже бесспорно, намного благоразумнее и безопаснее сидеть дома на диване и смотреть телевизор, чем бегать ночью по каким-то расположенным за тридевять земель вагоностроительным заводам, рискуя схлопотать пулю. И Глебу оставалось только сожалеть, что он не относится к категории граждан, которые могут позволить себе сидеть на диване, твердя: что сделано, то сделано и не может быть переделано. Или, как говорили в детском саду, рыбка передом плывет, а назад не отдает.

Когда тепловоз удалился на безопасное расстояние вместе со своими фарами и прожекторами, Глеб спрыгнул с подножки вагона на коротко хрустнувший гравий насыпи. Локомотив въехал в длинное строение с высокими окнами, похожее на ремонтный цех железнодорожного депо. Оттуда послышался приглушенный лязг буферов, но, вопреки ожиданиям Глеба, выезжающего из ворот тепловоза он так и не увидел. Слабеющее гудение мотора и перестук колес вскоре окончательно смолкли. Все было ясно: состав ушел под землю, чтобы по замаскированному тоннелю вернуть часть «готовой продукции» в фальшивый сборочный цех. Это, помимо всего прочего, означало, что здание с высокими окнами не представляет для Глеба Сиверова никакого интереса: ему туда не надо.

Определить, куда ему надо, оказалось чуточку сложнее. Над головой по-прежнему мерцали крупные звезды тропиков, но они вряд ли могли помочь Глебу найти дорогу. В вышине, соперничая со звездами, рдели красные позиционные огни на заводских трубах, над которыми белесыми султанами стояли подсвеченные снизу дымы: построенный российскими специалистами завод работал даже ночью, продолжая крепить обороноспособность молодой республики и чье-то материальное благосостояние. Земля под ногами едва ощутимо вздрагивала, и эти толчки сопровождались чуть слышным тяжелым уханьем, как будто где-то неподалеку работал гидравлический молот или мощный пресс. Это действительно было недалеко – если покойный Сердюк не ошибся и не соврал, прямо у Глеба под ногами. Оставалось только найти способ спуститься в подземелье и воочию убедиться в его правоте.

Выбравшись из лабиринта вагонов и платформ, он увидел еще одно здание – вернее, просто железобетонный каркас, прикрытый сверху легкой кровлей из профилированного металла. Судя по тому, что виднелось внутри, крыша здесь служила защитой не столько от дождя, сколько от нескромных взглядов сверху. Похожее на вкопанный глубоко в землю гигантский церковный орган скопление толстых асбестовых труб наверняка представляло собой внешний выход мощной вентиляционной системы, обеспечивающей приток свежего воздуха – куда, догадаться было несложно. С той стороны доносилось ровное басовитое гудение, ясно дающее понять, что Глеб напрасно трудился, таская с собой моток прочного нейлонового шнура со стальной кошкой на конце. Могучие промышленные вентиляторы работали на всю катушку, и о заманчивой идее проникнуть на подземный завод через вентиляционные трубы следовало поскорее забыть, если только он не хотел попасть туда в виде мелко порубленного мясного фарша.

Должен был существовать какой-то другой способ. Затаившись в тени, Глеб терпеливо ждал. Он не ошибся в расчетах: часовой с автоматом поперек живота появился в поле его зрения менее чем через минуту. Он вышел из темноты на освещенный прожектором участок, продефилировал мимо похожей на снятый с колес строительный вагончик будки, что приткнулась к подножию асбестового органа, и прежде, чем снова скрыться в темноте, задрал голову и помахал кому-то рукой. Посмотрев в ту сторону, Глеб увидел еще одного солдата, который, держа под мышкой снайперскую винтовку, прохаживался по плоской крыше соседнего строения.

Точный адрес подземного цеха можно было считать установленным: грубо выполненные муляжи вагонов и грузовых платформ вряд ли стоят того, чтобы их так тщательно охраняли. Присутствие снайпера, как и всей остальной вооруженной гопкомпании, здесь, в самом сердце тщательно охраняемого по всему периметру объекта, прямо указывало еще и на то, что старания Глеба привлечь к своей персоне как можно больше внимания не пропали даром: его превосходительство генерал Алонзо Моралес был не на шутку обеспокоен и занял глухую круговую оборону.

Часовой вернулся через две минуты. Глеб дал ему совершить еще один обход, чтобы убедиться, что он патрулирует участок в одиночку, без напарника, и сосредоточил внимание на снайпере. Когда тот отвернулся и исчез из вида за парапетом, откочевав на противоположный край крыши, Сиверов покинул укрытие и одним броском пересек освещенное пространство.

Дверь строительного вагончика оказалась незапертой. Проскользнув в нее, Глеб очутился в слабо освещенном проникающими через пыльное зарешеченное окошко отблесками прожекторных лучей тесном голом помещении. У стены напротив двери стояла грязная деревянная скамья; к стене над скамьей была приколочена вешалка, на которой поблескивали три пластмассовые каски – две белые и одна красная. Глеб надел красную; висящее на стене пыльное зеркало беспристрастно засвидетельствовало, что в сочетании с покрывающим лицо черным гримом этот аксессуар сделал его неотличимо похожим на поднявшегося из забоя после рабочей смены шахтера. Что делает шахтер на танковом заводе, было непонятно, и Глеб решил временно считать себя не Александром Сергеевичем Пушкиным, а его предком – арапом Петра Великого Ибрагимом Петровичем Ганнибалом.

За пыльным окошком опять прошагал часовой, и Глеб услышал, как он насвистывает какую-то сложную, печальную мелодию. Когда свист и звуки шагов затихли в отдалении, Глеб приоткрыл расположенную справа от входа дверь и боком проскользнул в соседнее помещение. Ровный гул вентиляционной системы многократно усилился; здесь горели неяркие лампы, и Глеб сразу закрыл дверь, чтобы снайпер на крыше, заметив свет, раньше времени не поднял тревогу.

Как и рассчитывал, он очутился на верхней площадке лестницы, которая марш за маршем уходила в глубь кажущейся бездонной вертикальной шахты. Ухающие удары гидравлического молота стали слышнее, решетчатый стальной настил под ногами вибрировал и гудел, как резонатор, лишний раз подтверждая, что Глеб находится на правильном пути.

Глеб вынул из кармана мобильный телефон и включил его. Аккумулятор был заряжен под завязку, аппарат находился в зоне действия сети. Отправляя пустое SMS-сообщение на номер мистера Дикенсона, Глеб мимоходом подивился тому, как быстро летит время, и какими семимильными шагами движется технический прогресс. В начале карьеры Слепого для того, что он сейчас задумал, понадобилась бы специальная аппаратура с громоздким аккумулятором, теперь же ему вполне хватало простого бытового прибора, который в наше время имеется почти у каждого человека. Беспечное человечество редко задумывается о грозной разрушительной силе, заключенной в его давно ставших привычными игрушках. Наверное, мало кто представлял, что можно натворить посредством одного звонка по мобильному телефону, пока президент независимой Ичкерии Джохар Дудаев, вздумав поболтать с кем-то из своих сподвижников, в ответ на простое нажатие клавиши не получил точечный ракетный удар.

Сообщение ушло. Глеб старательно очистил память аппарата, удалив оттуда номер американца. Он знал, что, если дело дойдет до официального расследования, толку от этой предосторожности не будет никакого; впрочем, если дойдет до официального расследования, ему, Глебу Сиверову, будет уже все равно. Удаление номера было тем, что американцы называют «foolproof». В буквальном переводе это означает «простой, не портящийся от неумелого обращения», но чаще данное слово переводят как «защита от дурака». Глебу вовсе не улыбалось, чтобы какой-нибудь мастер по обслуживанию вентиляционных систем, затеяв внеурочную ночную проверку своего сложного хозяйства и случайно наткнувшись на этот телефон, набрал единственный значащийся в памяти номер и услышал что-нибудь вроде: «Дикенсон у аппарата».

Став ногами на перила, он пристроил телефон поверх жестяного вентиляционного короба, постаравшись сделать это так, чтобы он не соскользнул вниз от вибрации. Полдела было сделано, и рассчитывать теперь оставалось только на две вещи: что Дикенсон не проспал сообщение, и что у него хватит порядочности сдержать свое обещание и немного подождать.

Кажущаяся бездонной шахта на поверку оказалась не такой уж и глубокой. Спускаясь в нее, Глеб на глаз оценил толщину перекрытий. Толщина была солидная, но Глеб не собирался расстраиваться по поводу того, что не мог изменить. Кроме того, он помнил, что в этом деле его союзниками выступают американцы, склонные к гигантомании во всем, от рекламы пончиков и рабочих объемов двигателей внутреннего сгорания до нанесения ракетно-бомбовых ударов. Заставь дурака богу молиться – он и лоб расшибет, гласит народная мудрость; Глеб надеялся, что союзники и на этот раз не изменят своим привычкам, и немного опасался, что они могут начать молиться преждевременно и с такой энергией, что, того и гляди, прошибут насквозь планету Земля.

Очутившись на нижнем уровне, он толкнул железную дверь и очутился в выложенном зеленоватым кафелем коротком коридоре. Вдоль стены под низким потолком тянулся жестяной короб вентиляции; справа, из-за поворота коридора, доносилось ставшее отчетливым и громким уханье пресса, которому вторили визг вгрызающихся в металл абразивных кругов, частый перестук отбойных молотков и треск сварочного аппарата.

Углядев дверь с табличкой, на которой красовалось условное изображение мужской фигуры, Глеб нырнул туда. В туалете было пусто, светло и чисто. Положив каску на пол, Сиверов пустил в умывальнике воду, набрал в горсть жидкого мыла и старательно удалил с лица и рук сажу, которой воспользовался за неимением настоящего грима. Придирчиво осмотрев себя в зеркале и убедившись, что отмылся полностью, без огрехов, он быстро стянул черный комбинезон, под которым обнаружились основательно замызганные белые тропические брюки и пестрая рубашка навыпуск – тот самый наряд, в котором он ускользнул из-под носа у группы наружного наблюдения. Не хватало только дурацкой панамы, которая где-то потерялась и по которой Глеб нисколько не скучал.

Пригладив ладонью влажные после умывания волосы, он нацепил темные очки, вышел в коридор и, более нигде не задерживаясь, проследовал в цех.

То, что он увидел, мало отличалось от точно такого же цеха Уралвагонзавода. На главном конвейере стояло четыре машины, пребывающих на различных стадиях сборки. На глазах у Глеба мостовой кран скользнул по направляющим, бережно неся откуда-то из дальнего конца цеха танковую башню без орудия. Быстро сориентировавшись, Сиверов направился к виднеющейся поодаль небольшой группе людей в белых касках, один из которых что-то энергично втолковывал остальным.

Смуглый латиноамериканец, который обрабатывал болгаркой сварные швы на корпусе крайнего танка, опустил инструмент и застыл, смешно разинув рот, когда мимо него непринужденно продефилировало привидение в белых штанах. Другой толкнул локтем товарища, который при виде незнакомца откровенно европейской наружности отложил отбойный молоток и принялся тереть грязными кулаками глаза, будто и впрямь принял незваного гостя за галлюцинацию. Глеб шел вперед, и там, где он проходил, работа прекращалась, как по мановению волшебной палочки. Преодолевая искушение обернуться, чтобы посмотреть, не следует ли за ним по пятам молчаливая толпа с ломами и кувалдами наперевес, он преодолел остаток пути и, похлопав по плечу человека, который так увлекся процессом отдачи распоряжений, что остался единственным, кто не заметил чужака, старательно проговорил заученный наизусть испанский текст:

– Меня зовут Александр Пушкин. Немедленно свяжите меня с генералом Моралесом. Это срочное дело государственной важности, и, если вы сейчас же не позвоните сеньору Алонзо, вас ждут большие неприятности.

И поднял руки над головой, с широкой дружелюбной улыбкой капитулируя перед набежавшей охраной в малиновых беретах.

Глава 20

Армейский джип, за рулем которого в гордом одиночестве восседал его превосходительство генерал Моралес, пулей пронесся по цеху, распугивая зазевавшихся рабочих, и резко остановился у подножия лестницы, что вела на балюстраду, куда выходили двери кабинетов инженерно-технического персонала. Отстранив кинувшегося навстречу начальника смены, который вознамерился, было, помочь ему выйти из машины, сеньор Алонзо легко соскочил на рубчатые чугунные плиты пола, расправил плечи, вздернул подбородок и отрывисто спросил:

– Где он?

В выражении его лица не было ни малейшего намека на ту легкость, которая сквозила в его движениях; напротив, сейчас это отмеченное печатью жгучей латиноамериканской красоты лицо казалось тяжелым, как чугунная баба, которой ломают кирпичные стены, и одного взгляда на него начальнику смены хватило, чтобы проглотить заготовленную пространную речь, ограничившись коротким:

– Там. Заперт в кабинете сменного мастера.

Подняв голову, генерал посмотрел в указанном направлении и увидел маячащую в одном из выходящих на балюстраду окон фигуру в пестрой распашонке. Заметив его движение, фигура приветливо помахала рукой. Сеньор Алонзо сумел сдержаться и даже не скрипнул зубами: этот явно издевательский жест практически ничего не добавил к общей абсурдной картине происходящего. Резким отрицательным движением головы дав понять, что сопровождающие ему не нужны, генерал поднялся по лестнице и кивнул вытянувшемуся в струнку при его появлении солдату, который караулил хлипкую фанерную дверь кабинета.

Гвардеец отпер замок, который взрослому мужчине ничего не стоило выбить одним ударом ноги, и генерал переступил порог.

Исчезнувший в Каракасе русский турист, который уже сидел за столом с дымящейся сигаретой в зубах, даже не подумал оторвать зад от единственного в помещении стула. При виде его нагло ухмыляющейся физиономии сеньору Алонзо немедленно захотелось вынуть «смит-и-вессон» и разнести ее вдребезги, как гнилую тыкву. Он допускал, что в скором времени, возможно, именно так и поступит, но сначала нужно было узнать, что у этого типа на уме.

– Кто вы такой? – отрывисто спросил он. – Какого дьявола означает весь этот цирк?

– Но абла эспаньол, – с варварским акцентом сообщил русский и непринужденно стряхнул пепел с сигареты прямо на стол. – Зато вы, насколько я знаю, недурно владеете русским. Вы ведь Моралес, верно?

– Да, это мое имя, – сдерживаясь, по-русски ответил генерал. – А ваше? Кто вы и с чем пожаловали?

– Я Пушкин, – с улыбочкой, прозрачно намекающей на степень правдивости данного утверждения, сообщил турист, – Александр Сергеевич. А с чем я пожаловал, во многом зависит от вашего поведения, амиго. Мне поручено действовать по обстановке, а обстановка, насколько я вижу, не блещет.

– Боюсь, проникновение сюда было последним вашим действием, – сказал генерал. – Я имею в виду, самым последним, что вы сделали в этой жизни.

– Как всякий живой человек, я тоже этого опасаюсь, – объявил рассевшийся за столом наглец. – Но, если вы тверды в своем намерении меня убить, выслушайте добрый совет: вы сэкономите кучу сил, нервов и времени, а заодно и патрон тридцать восьмого калибра, прострелив не мою, а свою собственную голову. Потому что, если через полтора часа меня не увидят в условленном месте, ваша манера разъезжать с ветерком в открытой машине приведет вас к такому же концу, какой постиг Джона Кеннеди. Кстати, вы очень правильно поступили, что сразу приехали сюда. Реши вы хорошенько выспаться перед нашей встречей, я бы вас точно не дождался.

Он согнул указательный палец, спустив воображаемый курок, и дернул рукой, имитируя отдачу, после чего вынул изо рта окурок и энергично раздавил его об крышку стола – вернее, прямо об лежащую на столе ведомость.

– Не обращайте внимания, – дружелюбным тоном посоветовал он и смахнул испорченную ведомость на пол, – все равно эта бумажка уже никому не пригодится. Очень скоро от этого места не останется камня на камне.

– Вы слишком много на себя берете, – холодно сообщил сеньор Алонзо. – Не думайте, что меня можно испугать пустыми угрозами.

– Почему же пустыми? – возразил Глеб Сиверов. – Вы не господь бог, не император Латинской Америки и даже не президент Венесуэлы, а самый обыкновенный мошенник в генеральском мундире. Причем мошенник настолько бесталанный, самонадеянный и глупый, что ухитрился практически полностью провалить верное, прибыльное дело. Вы сидите по уши в выгребной яме и до сих пор даже не подозреваете об этом. А между тем вонь, которую вы подняли, уже распространилась по всему свету, достигнув и Москвы, и Вашингтона. Вас обвели вокруг пальца два обыкновенных танкиста, один в чине майора, другой – капитана, а вы продолжаете корчить из себя шишку на ровном месте!

– Может быть, вы перестанете, наконец, говорить загадками? – еще холоднее осведомился сеньор Алонзо. – Для человека, у которого есть ко мне не терпящее отлагательств дело государственной важности, вы слишком много болтаете языком, а информации не даете.

– Зато вы по части информативности давно переплюнули крупнейшие новостные агентства мира, – заявил Глеб. – Как вы могли поверить, что два опытных танкиста, два испытателя с огромным стажем работы неспособны заменить обыкновенного механика-водителя? И кто, скажите на милость, надоумил вас устроить им экскурсию в этот цех? Всего две небольшие, казалось бы, ошибки, и что мы имеем?

– Кто это – «мы»? – надменно уточнил генерал Моралес.

– Меня прислал ваш российский партнер, – сказал Глеб, – господин Полунин. Не надо округлять глаза, Моралес, вы отлично знаете, кто такой Рудольф Витальевич Полунин, и вряд ли он, договариваясь с вами, пользовался псевдонимом или услугами третьих лиц. Во всяком случае, будь это так, он бы меня предупредил…

– Гм, – сказал сеньор Алонзо. – Ну, предположим, что мне известно имя этого господина. И что же он поручил мне передать?

– Передать? Кроме того, что вы болван, пожалуй, ничего. Я пришел за документацией по «Черному орлу», амиго. Отдайте мне ее, и я, так и быть, позволю вам и дальше коптить небо – так долго, как это у вас получится.

– Документацию? Только и всего?

– Ваша ирония неуместна, Моралес. Повторяю, вы провалили дело. Благодаря вашей самоуверенной тупости американцам теперь известно не только то, какую продукцию на самом деле выпускает этот завод, но и точное местоположение подземных цехов. Им известно, что в действительности представляет собой объект под кодовым названием «Гнездо орла», вы своими руками рассекретили собственную дезинформацию. Вы конченый человек, амиго, и все, что вам осталось, это бежать настолько далеко и быстро, насколько сумеете. Через несколько дней, часов, а может быть, и минут это место подвергнется ракетному удару, и документация, которую еще можно выгодно продать, просто-напросто превратится в пепел.

– И только на этом основании я должен вот так, запросто, отдать ее вам?

– Вам она точно не пригодится, – заверил Глеб. – Новый завод вы, лично, не построите, да и вообще… Вообще, амиго, единственный способ не отдать мне эти бумаги состоит в том, чтобы меня убить. А о последствиях этого поступка вы уже предупреждены: троньте меня пальцем, и вы труп, которому не нужна ни документация по Т-95, ни деньги, которые за нее можно получить. Словом, выбор за вами, и он невелик: либо вы отдаете бумаги, и мы расстаемся друзьями, либо вы их не отдаете, и тогда вы – покойник. Возможно, я тоже, но разве вам от этого легче? Ну давайте, зовите ваших головорезов! Что они торчат там, как семейка подосиновиков?

– Подосиновиков?

– Это такой гриб с красной шляпкой, – объяснил Глеб. – Когда гриб совсем молодой, и шляпка еще не раскрылась, она очень похожа на глубоко натянутый красный берет.

– Будьте вы прокляты, – пробормотал сеньор Алонзо. – Может быть, вас и в самом деле пристрелить?

– Как хотите, – сказал Сиверов. – Только решайте поскорее. Я не шутил, когда говорил об угрозе ракетно-бомбового удара. Как знать, возможно, ракеты уже на подлете!

– Они не посмеют, – без особенной уверенности сказал генерал.

– Это почему же? – удивился Слепой. – А что, если не секрет, их остановит? Чем вы их напугаете, чем накажете – подадите в суд? Швырнете в Обаму ботинком? Расскажете всему миру, какой именно объект они уничтожили?

– Не понимаю, зачем вам нужны эти бумаги, – проворчал сеньор Алонзо. – Можно подумать, они существуют в единственном экземпляре!

– Нет, конечно, не в единственном, – согласился Глеб. – На том же Уралвагонзаводе, если поискать, наверняка найдется парочка копий. Но кто станет этим заниматься? И зачем так рисковать, когда есть ваш экземпляр, который, повторяю, вам абсолютно не нужен и вот-вот погибнет?

– А с чем останусь я?

– С опытным образцом на полигоне, который тоже можно продать, и недешево. Кроме того, я уполномочен предложить вам десять процентов выручки от продажи документации.

– Десять процентов – это мизер, – заметил генерал.

– Во-первых, не такой уж это и мизер. Во-вторых, вы, на мой взгляд, не заработали и его. А в-третьих, если вам угодно торговаться, позвоните Рудольфу Витальевичу и говорите на эту тему с ним. Я – простой исполнитель, мое дело забрать бумаги и доставить их… не важно, куда именно.

– Не понимаю, – объявил генерал. – У вас концы с концами не сходятся. Если вас прислал Руди, зачем понадобилась эта эскапада в Каракасе? Зачем вы проникли на завод? Подозреваю, что и на вилле под видом агента ЦРУ тоже побывали вы. Зачем?

– Что вы заладили, как попугай – зачем, зачем?.. А что бы вы предприняли, если бы я прямо в день прилета в Венесуэлу пришел к вам и потребовал бумаги? Как минимум, посадили бы меня за решетку и стали промывать мозги, теряя драгоценное время. Да, я побывал на вилле и убедился, что танкисты дважды вас обманули: первый раз, когда убедили, что не могут работать без третьего члена экипажа, и второй, когда сообщили побывавшему на вилле человеку Дикенсона все, что им известно о заводе.

– Кстати, а для чего вы сами встречались с этим американцем?

– Чтобы привлечь ваше внимание к себе и отвлечь его от тех, кто сейчас дожидается меня у всех заводских проходных. Когда мы с вами выедем с завода на вашем джипе, они просто зачехлят прицелы и тихо, мирно разойдутся кто куда. А если вы покажетесь один, завтрашние газеты напечатают ваш некролог. Как видите, все очень просто, амиго! Политик должен уметь проигрывать. А вы проиграли, как бы трудно и неприятно ни было вам это признать. Не берите слишком близко к сердцу, займитесь лучше подготовкой к предстоящим выборам. Вы ведь наверняка метите в президенты, а живой президент, согласитесь, намного лучше, чем мертвый мошенник, убитый из-за собственной жадности, потому, что не захотел отдать добычу, которая ему самому не нужна.

– По-моему, вы блефуете, – сказал сеньор Алонзо, задумчиво вертя в пальцах незажженную тонкую сигару.

Глеб вздохнул. Его превосходительство как в воду глядел, но информировать его об этом никто, естественно, не собирался.

– А вы проверьте, – посоветовал он. – Это ведь так просто! Штуковина, которая выглядывает из кобуры у вас на животе, отлично подходит для такой проверки. Кто предупрежден, тот вооружен, с этим не поспоришь. Допускаю, что, совершив это безумство, вы сумеете выбраться с территории завода живым и вывезти документацию до того, как американцы превратят это местечко в груду дымящихся обломков. Это не так уж сложно сделать, достаточно просто подняться на поверхность и вызвать бронеавтомобиль с вооруженным эскортом. Ну, и что дальше? Так и будете прятаться по бетонным норам, пока вас не отыщут и не возьмут к ногтю, как Саддама или бен Ладена? В этом случае вы не получите вообще ничего. Вы всего лишитесь – и денег, и надежды стать президентом, и даже своего нынешнего поста. Потому что, согласитесь, невозможно руководить официальной государственной структурой, одновременно прячась от всех на свете! И не надейтесь, что сможете отсидеться и вернуться к нормальной жизни, когда уляжется пыль. Эта пыль не уляжется, Моралес. Ваш российский партнер в этом деле выступает как частное лицо, не связанное необходимостью соблюдать законы и оглядываться на общественное мнение. Возможности у него самые обширные, память долгая, а руки, как видите, достаточно длинные, чтобы достать вас в любой точке планеты. И он уже достаточно зол, чтобы послать за вами небольшую, но зато очень, очень профессиональную армию. Не надо злить его еще сильнее, амиго. Вам самому не кажется странным и зловещим то обстоятельство, что он не попытался уладить с вами этот вопрос по телефону, а сразу прислал оперативную группу? Подумайте хорошенько, генерал! В вашем случае поговорка любителей покера верна как никогда: пас – не ошибка. Даже если я блефую, вы не потеряете ничего, кроме стопки чертежей, которые, повторяю, вам уже ни к чему. Самостоятельно вы этот завод восстановить не сумеете, а Россия, не говоря уже об Америке, вам помогать не станет – один раз уже помогли, и такой опыт, поверьте, способен кое-чему научить даже наших чиновников.

Генерал закурил свою сигару и, наконец, сел – за неимением другой посадочной площадки, на край стола, вполоборота к собеседнику. Глеб расценил это как добрый знак: его превосходительство пребывал в явной и притом весьма глубокой задумчивости. Все действия, предпринятые Глебом на протяжении последних двух суток, были направлены, в основном, на то, чтобы ввергнуть сеньора Алонзо в это состояние. Игра была рискованная, но она привела к желаемому результату: после всех этих фокусов с необъяснимыми исчезновениями в одном месте и столь же необъяснимыми появлениями в другом голословные, ничем не подкрепленные угрозы Сиверова звучали уже не так легковесно, как могли бы. Кажется, генерал поверил, что ему противостоит не одиночка, а целый отряд опытных профессионалов, присланный в Венесуэлу специально по его генеральскую душу. На тот свет он явно не торопился, ему было за что держаться на этом, и его задумчивость выглядела красноречивее любых заявлений. Если бы он был уверен в себе, он бы ни о чем не стал думать, а просто приказал бы своим бойцам взять Глеба за штаны и отправить в допросную камеру, где пленнику так или иначе развязали бы язык. Но он колебался, и его осталось лишь немного подтолкнуть.

Глеб решительно поднялся из-за стола, со скрежетом отодвинув стул.

– Время вышло, амиго, – сообщил он. – Сидеть, наблюдая, как вы боретесь с жадностью, и ждать, когда на голову начнут рушиться плиты перекрытия, – занятие не по мне. Тем более мне не улыбается быть похороненным заживо в вашей компании – если сразу не раздавит, вы, того и гляди, попытаетесь употребить меня в пищу. Поэтому – думайте. Я буду ждать вас около кабинета секретной части в течение пяти минут с этого самого мгновения. – Он посмотрел на часы, демонстративно не замечая того, как правая ладонь сеньора Алонзо скользит по направлению к кобуре. – Время, генерал!

– Все-таки вы чересчур много себе позволяете, – отстегивая ремешок, который удерживал револьвер в открытой кобуре, убежденно произнес генерал. – Часовой!

Дверь немедленно открылась, и шагнувший через порог гвардеец с автоматом наизготовку очутился нос к носу с безоружным тезкой великого русского поэта. Глеб аккуратно взялся за ствол автомата, отведя его в сторону, и еще аккуратнее, чтобы не покалечить, ткнул солдата двумя пальцами в шею под подбородком. Гвардеец с шумом обрушился на пол, и его превосходительство, едва успевший до половины вытащить револьвер из кобуры, обнаружил себя глядящим в дуло автомата. Открывшееся его взору зрелище было завораживающим, но не сказать, чтобы приятным.

– Ну? – с насмешкой сказал Глеб и с лязгом отшвырнул автомат в угол. Моралес до конца вынул револьвер и прицелился Сиверову в лоб. – Ну?! – требовательно повторил тот, и мощное оружие, способное на бегу остановить африканского буйвола, опустилось.

– Ваша взяла, – сказал сеньор Алонзо. – Но документы вы получите, только когда я удостоверюсь, что мне ничто не угрожает.

– Да на здоровье, – великодушно согласился Глеб и, зевнув, посмотрел на часы. – Дайте команду эвакуировать завод, и пойдемте в закрома. Надо поскорее с этим кончать, вы меня дьявольски утомили.

* * *

В затянутом маскировочной сетью, перекрещенном едва различимыми в темноте паутинными нитками тросов небе мерцали крупные, мохнатые звезды тропиков. На востоке небо уже начало светлеть, предвещая скорый восход солнца, но со дна ущелья этого было не разглядеть. Здесь все еще царила глубокая ночь, и солдат, заступивший на пост в этот глухой предутренний час, отчаянно зевал и едва перебирал заплетающимися спросонья ногами. У моряков это время называется «собачьей вахтой»; солдат, за всю свою жизнь не прочитавший и двух книжек, этого выражения не знал, но, когда он, совершив все предписанные уставом караульной службы формальности, двинулся по маршруту, на языке у него вертелось что-то именно в этом роде.

Принимая пост, он поинтересовался у своего предшественника, как там русские. «Храпят», – ответил тот, и на его смуглом лице ясно читалось удовольствие от того, что очень скоро, буквально через пару минут, то же самое можно будет сказать и о нем.

Расставшись с начальником караула, который, дымя сигаретой, отправился досматривать нарезанный кусками по количеству ночных смен сон, часовой двинулся в обход охраняемого участка. Миновав замершую под навесом из маскировочной сети, укутанную в брезент бесформенную тушу танка, он ненадолго остановился, чтобы справить малую нужду. Стало легче, но ненамного – желание свернуться калачиком прямо на песке и уснуть, по крайней мере, не прошло и даже не ослабело. Оглядевшись, не видит ли кто, часовой нырнул за угол балка, в котором поселили русских танкистов, и вынул из нагрудного кармана униформы пачку сигарет. Курение на посту, естественно, строго воспрещено, но неужели будет лучше, если он в буквальном смысле уснет на ходу и рухнет лицом в землю прямо посреди маршрута? Рухнет и останется лежать, оглашая ущелье храпом и дожидаясь, пока его в таком виде обнаружит начальник караула… Нет, сеньоры, это будет не лучше, а хуже, причем, поверьте, намного, чем маленькое, никем не замеченное нарушение устава!

Чиркнуло колесико зажигалки, в темноте расцвел старательно прикрытый ладонями робкий оранжевый огонек. Он почти сразу погас, и во мраке зарделась красная точка тлеющей сигареты. Первая после сна затяжка ударила по бронхам, как кузнечный молот, мигом прогнав сон и взбодрив лучше самого крепкого кофе. Рядовой затянулся снова, жалея, что в сигарете не марихуана, и напомнил себе с утра наведаться в радиорубку и узнать у радиста новости о ходе предвыборной кампании. Он приходился однофамильцем одному из семи кандидатов в президенты, Николасу Мадуро, и поставил месячное жалованье на то, что тот победит. Сейчас, втихомолку покуривая в кулак за углом жилого вагончика, он уже немного жалел о своей горячности. Шансы у двух основных кандидатов приблизительно равные; что изменится для него, лично, в случае победы или поражения однофамильца, рядовой Мадуро представлял слабо, а терять месячное жалованье было жаль. Кроме того, в последнее время в некоторых газетах начали проскакивать упоминания о каком-то потерянном, а теперь вдруг нашедшемся брате покойного команданте, который будто бы заявил каким-то журналистам о своем намерении принять участие в президентской гонке. Рядовой Мадуро газет не читал ввиду нелюбви к этому занятию и удаленности нынешнего места службы от киосков со свежей прессой, но слухи ходили разные, и сослуживцы все чаще подначивали его по поводу уже почти наверняка проигранного жалованья. И в чем-то они, увы, были правы: если бежавший из застенков американской тюрьмы Гуантанамо родной брат команданте выдвинет свою кандидатуру на голосование, результат предсказать несложно.

Густой, теплый и душистый воздух тропической ночи дрожал от пения цикад, в звездном свете над головой хаотично, как несомые ураганом хлопья черного пепла, порхали возвращающиеся с ночного промысла летучие мыши. Выкурив сигарету примерно до половины, часовой неожиданно осознал, что именно уже на протяжении нескольких минут беспокоит его даже чуточку сильнее, чем президентские выборы: в балке, за углом которого он притаился, царила мертвая тишина. Сменщик сказал, что русские храпят, и это наверняка не было обычной фигурой речи: как умеют храпеть гости из далекой загадочной России, рядовой Мадуро слышал собственными ушами, поскольку заступал на этот пост далеко не впервые.

Редкий человек храпит всю ночь напролет; кроме того, танкистов могла одолеть бессонница. Тем не менее, часовой поспешно затоптал окурок и, обойдя балок, приблизился к входной двери. Он толком не знал, что именно ожидает увидеть – распахнутую дверь, кровь на песке, следы поспешного бегства, – но увиденное его немного успокоило: дверь была плотно закрыта и даже заперта на ключ, в чем он убедился, осторожно подергав ручку.

Кристо Мадуро, естественно, не являлся воплощенным идеалом военнослужащего, каким его представляют себе сочинители уставов и армейских правил внутреннего распорядка. Но солдатом он был неплохим, в должных пропорциях сочетая в себе лень, разгильдяйство, храбрость и верность долгу. Сеньоры начальники, от капрала Фернандо до генерала Моралеса, могут сколько угодно твердить, что между выкуренной на посту сигаретой и государственной изменой почти нет разницы. На самом деле это не так, и они сами об этом прекрасно знают, иначе в армии без расстрела не проходило бы не то что дня, но, пожалуй, даже и часа. Все, в том числе и строгое соблюдение устава, хорошо в свое время и на своем месте, и хождение в уборную строевым шагом выглядит так же нелепо, как спящий в полдень посреди полкового плаца пьяный в стельку унтер-офицер.

Сейчас, по мнению рядового Мадуро, пришло самое время проявить бдительность. Достав из петли на поясе электрический фонарик, он приблизился к окну и осторожно посветил внутрь. Жалюзи на окне, как по заказу, были приподняты; правда, разглядеть удалось всего одну кровать, но на ней точно кто-то лежал, с головой укрывшись простыней от вездесущих и надоедливых москитов.

Прихлопнув на щеке одного из представителей этой подлой, неприятной породы, часовой погасил фонарик, опустил его рукояткой вниз в кожаную петлю на поясе, взял наперевес автомат и возобновил прерванный для перекура обход.

Когда он скрылся из вида за выступом скалы, под днищем балка возникло какое-то движение. Из узкой щели на животе выполз Сумароков и помог выбраться наружу чуточку более крупному и менее ловкому Гриняку.

– Зараза латиноамериканская, – тихонько выругался он, имея в виду бдительного часового. – У меня чуть сердце не остановилось!

– Экий ты, брат, впечатлительный, – так же тихо откликнулся Гриняк.

Пригибаясь, они направились к навесу, под которым стоял танк. В целях сохранения секретности разбитый на краю полигона временный военный лагерь в ночное время не освещался, а в жилых помещениях рекомендовалось соблюдать светомаскировку. О светомаскировке и Сумароков, и Алексей Ильич регулярно забывали, и сейчас все это было им очень даже на руку: темнота позволяла скрытно подобраться к машине, а ставшая притчей во языцех забывчивость русских танкистов стала для часового вполне приемлемым объяснением того, почему в балке в ночное время подняты не только светомаскировочные шторы, но и жалюзи. Жалюзи же, в свою очередь, были оставлены в таком положении специально, чтобы всякий, у кого возникнет такое желание, мог вдоволь полюбоваться лежащей на постели Сумарокова тряпичной куклой. Мера предосторожности, казавшаяся явно излишней, их неожиданно выручила: поступи они иначе, и чересчур добросовестный чудак, который только что ушел по своему маршруту, мог начать ломиться в вагончик и перебудить весь лагерь.

Сумароков вовремя услышал шаги возвращающегося часового и, дернув Гриняка за рукав, первым присел на корточки в густой тени скальной стены. Из-за края ущелья показалась ущербная луна, света которой часовому вполне хватало, чтобы не пользоваться фонариком. Проходя мимо балка, он ненадолго задержался и, снова вооружившись фонарем, посветил на дверь.

– Вот же тварь дотошная, – чуть слышным шепотом посетовал Сумароков, и Алексей Ильич молча сунул ему под нос почти неразличимый в темноте кулак.

Следующим броском они достигли танка. Гриняк остался стоять на стреме, а Сумароков ящерицей бесшумно скользнул под брезент. Там зашуршало, негромко стукнуло, и сдавленный голос Сумарокова тихонько позвал:

– Леха, давай сюда!

Алексей Ильич подождал еще немного, пропуская мимо себя часового, и не так ловко, как более молодой коллега, но все же без приключений забрался в машину. Сообразительный Сумароков уже успел расчехлить наружные датчики и линзы и даже включить приборы, так что теперь, сидя под надежной защитой титановой брони, они могли видеть происходящее в ущелье лучше, чем при неверном свете луны и звезд.

– Туристы-авантюристы, – давая оценку собственным действиям, пробормотал Сумароков. – Ну что, будем ждать с моря погоды или прямо сейчас рванем?

– Ну куда ты рвешься, как пудель на прогулку? – осадил его Гриняк. – Раз уж начали, будем и дальше действовать, как договорились. Делом лучше займись, рвач!

– Это каким же? – удивился Сумароков.

– Боекомплект в центральный отсек перегрузи. Ты подавай, а я тут складывать буду. Только тихо давай, без звона!

– Весь? – помолчав, уточнил Сумароков.

– Пулеметы не трогай, – сказал Гриняк, – и на орудии оставь одну кассету – вдруг пригодится!

Сумароков снова помолчал, не делая попытки выполнить приказ командира экипажа.

– Что значит – пригодится? – спросил он осторожно. – Ты не стрелять ли собрался? В живых-то людей!

Алексей Ильич длинно вздохнул.

– А в мертвых, Гриша, стрелять незачем – они и так мертвые, – сообщил он. – Привыкай, на войне как на войне!

– Да уж, – проворчал Сумароков.

Тон у него был недовольный, но спорить дальше он не стал. Отличный специалист, настоящий мастер своего дела, в боевых действиях он, в отличие от Гриняка, не участвовал ни разу и (в отличие от покойного Сердюка) не особенно к такому участию стремился. Романтические настроения, которые приводят многих вчерашних школьников в военные училища, давно развеялись под натиском суровой реальности, и со временем Григорий Сумароков четко уяснил, что, хотя любит свою работу и не мыслит себя в какой-то иной профессии, по натуре является человеком миролюбивым, не склонным к агрессии и кровопролитию. А когда ему указывали на то, что офицер танковых войск с пацифистскими замашками представляет собой фигуру, мягко говоря, странную, отсылал указчиков к академику Сахарову – известному на всю планету правозащитнику, борцу за демократию, лауреату Нобелевской премии мира и по совместительству отцу советской водородной бомбы.

В принципе, в его позиции не было ничего нового или оригинального, если не считать того, как открыто он ее высказывал. Некоторые говорили – случалось, что и в глаза, – что его служба в армии представляет собой роковую ошибку, которая, когда дойдет до дела, может выйти боком, причем не ему одному. Сумароков не спорил и в драку не лез, оставаясь при своем мнении, и Алексей Ильич почему-то не сомневался, что в бою на него можно положиться.

А если бы даже и сомневался, это уже ничего не меняло: другого напарника у него все равно не было и пока что не предвиделось.

Перетаскивать из отсека в отсек боекомплект – работа не из легких, особенно когда приходится соблюдать тишину. Лишь слегка ослабевшая с наступлением ночи влажная тропическая жара задачу тоже не облегчала, и к тому времени, когда вмонтированные в приборный щиток часы показали без четверти четыре, оба уже основательно взмокли. Дело к этому моменту было уже почти закончено, и в центральном отсеке, и без того неспособном соперничать с бальным залом, стало окончательно не повернуться. Сумароков предложил перекурить и полюбоваться звездами, и Гриняк, глянув на часы, не стал возражать.

Осмотревшись через прибор ночного видения, они осторожно открыли люк и выставили головы из-под брезента. Спустя полминуты мимо опять прошел часовой; напарникам показалось, что он посмотрел в их сторону, но это было не страшно: увидеть их головы на фоне бесформенной темной груды брезента и возносящейся позади к звездному небу скальной стены он все равно не мог.

В течение нескольких минут ничего не происходило. Алексей Ильич уже начал слегка волноваться, но тут над дальним концом ущелья, в той стороне, где находился Сьюдад-Боливар, стремительно и беззвучно поднялось, на глазах набирая силу, мигающее мутно-красное зарево. Земля слабо содрогнулась от далекого сокрушительного удара; за первым толчком последовал второй, более сильный, и еще, и еще один…

– Вот это пукнул дедуля, – вспомнив Сердюка, под отдаленное громовое ворчание заметил Сумароков.

– Да, похоже, началось, – согласился Гриняк и снова посмотрел на часы. – А Александр Сергеевич-то наш не соврал! Люблю грозу в начале мая…

– Когда весенний первый гром так долбанет из-за сарая, что хрен опомнишься потом, – с готовностью подхватил Сумароков. – Только это, Леха, не Пушкин.

– Знаю, – с прищуром глядя на уже разлившееся на полнеба зарево, согласился Алексей Ильич. – Это Сумароков.

– Тоже мимо, – скромно возразил Григорий. – Это, Леха, народ. А красиво, скажи!

В мутно-оранжевом небе на северо-востоке мигали яркие вспышки, похожие на зарницы далекой грозы, глухие перекаты, похожие на рычание разбуженного среди зимы матерого медведя, чередовались с гулкими пушечными ударами. С определенной точки зрения это и впрямь выглядело довольно красиво, но Гриняк не разделил восторга напарника.

– Век бы этой красоты не видать, – сказал он. – Ладно, раз такое дело, надо потихонечку двигать. Как говорится, спасибо этому дому…

– Погоди, – остановил его Сумароков, которому еще час назад не терпелось запустить двигатель и дать полный газ. – Гляди, чего это они?

Происходящий где-то за горизонтом катаклизм привлек внимание часового. Немного поглазев с разинутым ртом на небо, он неуверенно направился в сторону караулки – надо полагать, чтобы доложить начальству о наблюдаемом непорядке. Но начальство в сопровождении полудюжины заспанных, полуодетых солдат уже топотало ему навстречу, на бегу выкрикивая какие-то команды. По всему лагерю начали загораться фонари, из палаток выбегали полуголые люди с оружием. Все это напоминало боевую тревогу; впрочем, это, несомненно, именно она и была. С учетом обстоятельств удивляться поднявшейся суете не приходилось; внимание Сумарокова привлекла не она, а то, что начальник караула в сопровождении своих не до конца проснувшихся подчиненных бежал не куда попало, а к балку.

– А ведь они по нашу душу, – со смесью недоумения и нарастающей злости произнес он, когда солдаты забарабанили в запертую дверь прикладами.

– Вот и радуйся, что совесть будет чиста, – сказал ему Алексей Ильич. – Сам видишь, война объявлена, объявили ее не мы…

– А на войне как на войне, – закончил вместо него Сумароков и, опустившись на сиденье, закрыл у себя над головой люк. – Запуск?

– А чего ждать? – устраиваясь в кресле наводчика, сказал Гриняк. – Заводи, пошел!

Ущелье огласил громовой треск выхлопа, мгновенно перешедший в оглушительный плотный рев, в темноте вспыхнули фары, лязгнули разбуженные траки, и «Черный орел», намотав на гусеницы и втоптав в землю запыленный, выгоревший на солнце брезент, пришел в движение.

Глава 21

Невзирая на особенности латиноамериканского менталитета, горячую южную кровь и прочее в этом же роде, дисциплина на заводе поддерживалась на должном уровне, и объявленная генералом Моралесом эвакуация персонала происходила спокойно и деловито, без малейших признаков паники. Этому немало способствовали как малочисленность работающих в ночную смену «вагоностроителей», так и их уверенность в том, что происходящее представляет собой обычную учебную тревогу. Большинство, как это заведено у пролетариев в любой точке земного шара, было даже радо случаю повалять дурака с сохранением среднего заработка, и только два человека из всех, кто находился в этот предутренний час на территории предприятия, знали, что тревога не учебная, а самая настоящая. Сидевший за рулем джипа генерал Моралес до сих пор явно пребывал в некоторых сомнениях по этому поводу, но Глеб оставил попытки убедить его в своей правоте: у него было ощущение, что он наговорился на год вперед. Правда, овчинка стоила выделки: физически ноющий от усталости язык все-таки сделал то, что было не под силу пистолету, о чем безмолвно и красноречиво свидетельствовал выглядывающий из-под водительского сиденья джипа шикарный, хотя и несколько старомодный портфель крокодиловой кожи.

Дисциплина дисциплиной, а проходную они миновали не без труда, кое-как протиснувшись через скопление автомобилей, велосипедов, мопедов и людей. Сидящего за рулем открытой машины генерала узнавали; некоторые угрюмо отворачивались, но большинство с улыбкой махало руками, приветствуя большого государственного человека. Глеб немного опасался, как бы сеньор Алонзо, поддавшись искушению, не бросил его на растерзание этой толпе, но генерал проявил благоразумие, и вскоре, вырвавшись на оперативный простор, машина устремилась прочь от завода, в сторону города.

Они уже добрались до окраинных кварталов, когда Глеб, тронув генерала за рукав, молча указал на небо. Там, соперничая со звездами, появилось несколько движущихся красноватых точек. Они шли с севера, напоминая рой светящихся пчел, и их на глазах становилось все больше. Глеб насчитал десяток, сбился и плюнул: и так было ясно, что американцы не подкачали, и что подземным цехам, а может быть, и всему заводу крышка.

– Дьявол, – остановив машину, пробормотал генерал, – так это был не блеф!

– Как и все остальное, – нагло солгал Сиверов.

Световые точки быстро увеличивались в размерах, расцветая смертоносными хризантемами. Их полет, издалека казавшийся неторопливым, медлительным, резко ускорился, когда ракеты начали пикировать на цель. Глеб представил себе мирно лежащий на пыльном вентиляционном коробе мобильный телефон и то, как наведенная по его сигналу ракета, пробив жестяной настил крыши, ударяет прямо в темный дисплей, в мгновение ока делая аппарат недоступным для входящих звонков и всех видов сообщений.

Ночь разорвала череда коротких яростных вспышек, земля задрожала, а через секунду со стороны завода докатился оглушительный грохот. Тугая воздушная волна ударила в открытый кузов, сорвав с головы сеньора Алонзо фуражку и заставив машину несколько раз качнуться на амортизаторах, дымное оранжевое зарево поднялось до звезд, заслонив их и в мгновение ока залив собой половину неба. Оно еще не опало, когда генерал Моралес, отвернувшись от разверзшегося у него за спиной ада, вынул из кармана униформы мобильный телефон.

– Не понял, – сдержанно напомнил о своем присутствии Глеб.

Моралес бросил в его сторону короткий неприязненный взгляд.

– Если вы станете настаивать на неприкосновенности этих cabrones, ваших соотечественников, это сильно осложнит наши деловые отношения, – объявил он, набирая номер. – Я своими руками вырву их лживые языки и заставлю съесть!

– На здоровье, – повторил Глеб. – Я не консульский хлыщ, чтобы расшибаться в лепешку, пытаясь отстоять интересы людей, которые нарушили и воинскую присягу, и заключенный с вами контракт, пойдя на сотрудничество с американской разведкой. Они сами сделали свой выбор, и мне нет до них никакого дела. Так что буэнавентура, амиго, действуйте, как считаете нужным.

– Мучас грасиас, – саркастически поблагодарил Моралес и бросил в телефон несколько отрывистых, лающих фраз по-испански.

Прервав соединение, он включил передачу и резко тронул машину с места. Глеб заметил, что его превосходительство то и дело поглядывает в зеркало заднего вида, и заподозрил, что сеньора Алонзо интересует вовсе не слабеющее зарево над разбомбленным заводом: генерал высматривал позади себя машину, набитую мифическими русскими снайперами, и успокаивался буквально на глазах, видя, что ее нет.

Послышался звонок мобильного телефона. Моралес покосился на Глеба и, когда тот демонстративно отвернулся, на ходу достал аппарат из кармана и ответил на вызов. Он говорил по-испански. Первым произнесенным им словом, насколько понял Сиверов, было «что»; за ним последовало «кто», прозвучавшее все с той же интонацией, свойственной человеку, который не верит собственным ушам и возмущен до глубины души, а далее из его превосходительства излился бурный поток высказываний, представлявших собой, судя по уже знакомому «cabrones», отборную испанскую брань.

Впрочем, бил этот фонтан недолго; через несколько секунд сеньор Алонзо умолк на полуслове, некоторое время молча слушал, а потом коротко что-то уточнил – Глебу показалось, что он разобрал вопрос: «Сколько?»

Спутать испанское «хорошо» с каким-то другим словом было невозможно; произнеся его, генерал спрятал телефон и сосредоточил свое внимание на дороге. На пассажира он даже не взглянул, но у Глеба почему-то сложилось совершенно определенное ощущение, что только что завершившийся разговор имел к нему самое прямое и непосредственное отношение.

– Чертовски плохо не знать языка страны пребывания, – сообщил он. – Все вокруг что-то обсуждают, общаются между собой, обмениваются новостями, а ты сидишь, как у нас говорят, пень пнем…

– Это звонили с завода, – поняв намек, сказал Моралес. – Сообщили о разрушениях.

– Ну, и каковы же разрушения? – сделав вид, что поверил, поддержал светскую беседу Сиверов. Прозвучавшее из уст сеньора генерала вранье его нисколько не задело: долг платежом красен.

– Катастрофические, как вы и предрекали, – сквозь зубы произнес Моралес. – Черт бы вас подрал!

– Не надо валить с больной головы на здоровую, – посоветовал Глеб. – У нас в России до сих пор очень популярен старый комедийный фильм, один из персонажей которого любит повторять своему жуликоватому зятю: «Тебя посадят. А ты не воруй!» Признаться, мне нечего к этому добавить. Я, конечно, догадываюсь, зачем вам это понадобилось. Постепенное изменение политического курса государства, капитализация, приватизация, свобода предпринимательства и в итоге – оп-ля! – весьма ограниченная группа крепко повязанных между собой лиц превращается в олигархическую верхушку общества, владеющую львиной долей финансовых, природных и промышленных ресурсов страны. В том числе, как вы понимаете, и заводом, производящим продукцию, у которой на сегодняшний день просто нет достойных упоминания конкурентов. Ведь вы с покойным команданте планировали именно это, верно?

– Что вы понимаете в наших планах! – с горечью отмахнулся Моралес. – И какое вам до них дело?

– Вот это верно, – согласился Слепой. – До них теперь вообще никому нет дела, кроме, разве что, финансово пострадавших акционеров Уралвагонзавода. Так до них, в свою очередь, нет дела ни вам, ни мне – опять же, никому, кроме них самих. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов, а вы отдайте портфель, и расстанемся друзьями. Куда вы меня так целенаправленно и быстро везете – в городскую тюрьму?

Моралес резко свернул в какую-то арку, остановил машину, выключил фары и заглушил двигатель.

– Нет, – сказал он, – в тюрьме вам делать нечего.

– Слишком много знаю, – подсказал Глеб Сиверов, глядя в дуло револьвера тридцать восьмого калибра. Проникавших снаружи отсветов далекого пожара едва хватало на то, чтобы худо-бедно озарить пятачок корявого асфальта на въезде в арку, но Глеб с его кошачьим зрением отчетливо, во всех деталях, видел и револьвер, и лежащий на спусковом крючке палец, и хищный, победный оскал под встопорщенными усами генерала Моралеса. – Я даже знаю, что вам звонили не с завода. Это ведь был Дикенсон, верно? Сколько он вам предложил за документацию по «Черному орлу»?

– Достаточно, чтобы пойти на определенный риск и проверить на практике рассказанную вами сказочку о наводнивших страну охотниках за моим скальпом, – ответил генерал. – А вас я, так и быть, прикончу даром, ради собственного удовольствия.

– Знаете, сеньор Алонзо, – устало произнес Глеб, – я убил чертовски много людей – пожалуй, даже чересчур много. Я очень хотел обойтись без крови хотя бы в этот раз, и мне это почти удалось. Но, как говорят у нас в России, «почти» не считается. Вы просто не оставили мне выбора. А зря.

Темноту провонявшей аммиаком подворотни разорвала вспышка дульного пламени, от оглушительного хлопка, многократно усиленного стенами и низким сводом узкого тоннеля, на мгновение заложило уши. Пуля тридцать восьмого калибра с треском впилась в видавшую виды облупленную стену, отколов целый пласт державшейся на честном слове штукатурки со сделанной аэрозольным баллончиком неприличной надписью по-испански. Моралес зачем-то – наверное, просто по инерции – еще раз спустил курок. Третьего выстрела не последовало: сжимавшая генеральское запястье рука оказалась дьявольски сильной, она неумолимо, сантиметр за сантиметром, направляла дуло револьвера туда, куда было нужно ей, и следующим выстрелом сеньор Алонзо рисковал почти неминуемо ранить себя.

Глеб резонно предполагал, что противник попытается использовать свободную руку, чтобы нанести удар. Но вместо этого генерал зачем-то, извернувшись, засунул ее в карман форменных брюк и вынул оттуда какой-то небольшой предмет. Если бы не повышенная светочувствительность зрачков, из-за которой в незапамятные времена и получил свою кличку, Слепой ни за что не заметил бы этого странного маневра. Но старая контузия, как уже не раз случалось, сослужила добрую службу, а умение не переставать думать даже в самых острых и динамичных ситуациях включило в мозгу тревожный сигнал: Глеб заметил и правильно оценил непонятное, кажущееся абсурдным действие противника. Мало кто, борясь за жизнь и явно проигрывая в этой борьбе, станет играть с зажигалкой; тем не менее, его превосходительство в данный момент занимался именно этим: вынул из кармана дорогую бензиновую зажигалку и с характерным металлическим щелчком откинул большим пальцем крышечку.

Глеб перехватил его запястье и с силой вонзил большой палец в ямку у основания большого пальца Моралеса. Болезненно охнув, генерал разжал руку, и зажигалка упала на пыльный резиновый коврик под ногами. Неудавшаяся попытка воевать сразу на два фронта оказалась роковой: сопротивление было сломлено, и после секундной борьбы ствол револьвера занял нужное положение. Глеб протолкнул свой указательный палец под предохранительную скобу поверх пальца Моралеса. В последний миг их взгляды встретились.

– Мы так… не договаривались! – сдавленным от напряжения голосом выговорил сквозь стиснутые зубы генерал.

– Возможно, – ответил Глеб. – Но не тебе возмущаться по этому поводу, амиго. Поверь моему опыту: с твоим умением выполнять договорные обязательства и держать слово ни в бизнесе, ни в армии делать нечего. Рано или поздно все равно грохнут, так зачем тянуть резину?

Моралес отчаянно рванулся в последней попытке высвободиться из железного захвата. Это резкое движение лишь приблизило и без того недалекую развязку: курок был спущен практически без участия Глеба. Ствол револьвера упирался Моралесу под подбородок; выстрел прозвучал глухо, как в подушку, и содержимое генеральского черепа, фонтаном взлетев над подголовником, обильно забрызгало заднее сиденье и багажник джипа.

Оттолкнув безвольно обмякшее, почти обезглавленное тело, Глеб вытащил из-под водительского кресла портфель. Портфель оказался увесистым – пожалуй, даже чересчур увесистым для своего сравнительно небольшого объема. Протянувшаяся к латунному замочку рука нерешительно повисла в воздухе: открывать портфель почему-то вдруг расхотелось.

Этот портфель лежал в сейфе секретной части вместе с бумагами по проекту «Объект-195». Открыв сейф, Моралес показал Глебу документы, дав убедиться, что это именно то, за чем он пришел, и положил их в портфель, с которым с этой минуты уже не разлучался. Глеб видел эти папки и точно знал, что в них бумага, а не кирпичи; значит, в портфеле лежало что-то еще.

Пошарив по полу под ногами мертвеца, он нащупал зажигалку. Зрение его не подвело: зажигалка и впрямь была бензиновая и притом довольно дорогая, в массивном серебряном корпусе с рельефным золотым украшением посередине. Это украшение вызвало на губах Глеба Сиверова тень легкой понимающей улыбки; выбравшись из машины, он подошел к багажнику и поставил портфель туда, втиснув между двумя запасными канистрами с бензином.

Ситуация требовала какого-нибудь драматического жеста или хотя бы коротенькой, на пару слов, напутственной речи, но ничего подходящего на ум не приходило, да и разговоры с покойниками агент по кличке Слепой всегда считал пустой тратой времени. Отойдя на безопасное расстояние, Глеб нажал на украшение, которое подозрительно смахивало на замаскированную кнопку. Украшение мягко, без щелчка, вдавилось в корпус – это и была кнопка, но взрыва, которого ждал Сиверов, почему-то не последовало.

Мимо подворотни, сверкая синими молниями проблесковых маячков и завывая, как вырвавшаяся из преисподней армия тьмы, пронеслась колонна из трех пожарных машин и двух полицейских джипов. Они двигались в направлении разбомбленного завода; за ними поспевали три кареты «скорой помощи», и, увидев их, Глеб подумал: зря. Тушить там уже нечего, а лечить и спасать некого: люди заблаговременно покинули обреченные цеха. По этому поводу у местного руководства наверняка возникнет целый ряд вопросов к генералу Алонзо Моралесу, который отдал приказ об эвакуации, но ответы им придется выдумывать из головы: сеньор Алонзо уже ничего не скажет. Зато его развороченный череп и револьвер в руке придадут мыслям совершенно определенное направление, и генерал Моралес хотя бы посмертно получит то, что заслужил – клеймо изменника, вора и предателя.

Дав колонне отъехать подальше, Глеб захлопнул крышку зажигалки, которая все еще была откинута, и снова нажал на кнопку. На этот раз все получилось как надо: портфель из крокодиловой кожи ахнул, как хороший фугас. Канистры с бензином рванули практически одновременно с ним, затопив подворотню жидким пламенем. Следом взорвался бензобак; пламя выбило из подворотни, как из дула старинной мортиры, в ночном воздухе, кружась, запорхали догорающие на лету черные хлопья – все, что осталось от попавшей не в те руки секретной документации по проекту «Объект-195».

Задание было выполнено ровно наполовину, в связи с чем у Глеба, наконец, нашлись нужные слова.

– Штучки-дрючки, – презрительно произнес он и, бросив зажигалку в объятое дымным пламенем жерло подворотни, быстрым шагом удалился в редеющую предрассветную темноту.

Найденная в соседнем дворе развалюха с эмблемой «шевроле» на побитой ржавчиной решетке радиатора завелась со второй попытки. Момент для угона был выбран не самый подходящий, взрывы перебудили всю округу, и какие-то полуодетые люди, крича по-испански и размахивая большими, устрашающе рабочего вида ножами, довольно долго гнались за машиной. Но потом улица пошла под уклон, дряхлый рыдван с горем пополам набрал скорость, и погоня отстала.

* * *

Алексей Ильич Гриняк считал, что на текущий момент проблем у них с напарником более чем достаточно, и потому не горел желанием наживать новые. Человек он был спокойный, рассудительный и уравновешенный, без недавно вошедшей в моду тяги к головоломным приключениям и экстремальным забавам. К тому же, как уже упоминалось, он успел-таки повоевать, и острые ощущения, связанные с танковыми дуэлями и отражением вертолетных атак, были нужны ему, как прострел в пояснице: этого добра, по его собственному признанию, он уже наелся по самое «не могу».

Поэтому, как только «Черный орел» покинул укрытие, Алексей Ильич первым делом развернул башню в сторону радиорубки. Спаренный с орудием пулемет дал короткую очередь, пули простучали по обшитой жестью стенке утыканного антеннами автофургона заведомо выше человеческого роста (если только дежурному радисту не взбрела на ум странная фантазия нести вахту, стоя на столе или стуле). Радист, на свое счастье, оказался вполне вменяемым и достаточно сообразительным, чтобы понять прозрачный намек: дверь фургона распахнулась настежь, радист кубарем скатился по крутой железной лесенке и, пригибаясь, бросился наутек. Пушка Т-95 оглушительно бахнула, и то, что осталось от радиорубки, градом горящих обломков разлетелось по ущелью, заставив бестолково мечущуюся охрану залечь.

«Черный орел» покидал гнездо, пренебрежительно игнорируя плотный автоматный огонь и хлопки подствольных гранатометов, которые ни при каких условиях не могли причинить ему вреда. Когда машина вошла в зону проведения испытаний, Гриняк снова развернул башню, и солдаты, со всех ног спешившие к позиции укрытой в скалах ракетной установки, так же резво брызнули врассыпную. Еще один точный выстрел превратил установку в дымящуюся груду искореженного железа; сложенные рядом боеприпасы украсили сцену расставания ярким фейерверком, забросав дно ущелья градом раскаленных, как вулканические бомбы, обломков скалы.

Слабые опасения Алексея Ильича не оправдались: утыкать противотанковыми минами единственную ведущую из ущелья дорогу никто не потрудился. Очевидно, «Аморалесу» просто не приходило в голову, что русский танк может вдруг пойти на бессмысленный, с какой стороны ни глянь, прорыв, потому что это был бы прорыв в никуда.

Там, где подступающая вплотную к дороге скальная стена слегка подалась назад, образовав небольшой пятачок относительно ровной каменистой почвы, стоял контрольно-пропускной пункт – полосатый шлагбаум и брезентовая армейская палатка, к которой приткнулся открытый джип с установленным в кузове пулеметом. Выбежавшие на шум караульные попрятались кто куда, увидев, чем вызван переполох. Причина поднявшейся на полигоне кутерьмы, не сбавляя скорости, разнесла в щепки шлагбаум и промчалась мимо, рыча мотором, лязгая стальными гусеницами и отчаянно пыля. Гриняк развернул зенитный «корд», прицелился и дал длинную очередь. Уже недалекий гребень скалы вспенился облаками каменной пыли, по броне застучали сыплющиеся сверху обломки; одно из вырванных точным попаданием стальных креплений с гулким лязгом упало прямо на башню, и полтора гектара маскировочных сетей вместе со спутанными клубками оборванных тросов накрыли собой дорогу позади танка. Водитель переднего из устремившихся в погоню джипов от неожиданности резко вывернул руль, и опутанная сетью, как пойманный зверь, машина замерла, уткнувшись смятым радиатором в придорожный камень. Вторая ударила ее сзади; следом подоспела третья, а замыкающий колонну грузовик, врезавшись в эту кучу малу, окончательно поставил на погоне жирный крест – надо заметить, к немалому облегчению ее участников, которые очень слабо представляли себе, что, собственно, станут делать, догнав танк. Понять их было нетрудно: то, чем они сейчас занимались, напоминало погоню за рассерженным тигром с сачком для ловли бабочек, и доводить это самоубийственное мероприятие до логического завершения не хотелось никому.

К тому же охрана полигона, как и генерал Моралес, и любой здравомыслящий человек на его месте, была уверена в бессмысленности устроенного русскими танкистами бунта. Это место являлось для них тюрьмой, которая, как всякая по-настоящему надежная тюрьма, была предусмотрительно устроена в месте, откуда просто некуда бежать; что же до охраняемого имущества, то, даже ускользнув каким-то чудом из всех ловушек и вернувшись на родину, унести с собой танк русские заведомо не могли.

Выбравшись из ущелья и перемахнув через рельсовый путь, танк еще немного увеличил скорость. Небо уже налилось жемчужно-серым предутренним светом, и движущаяся почти строго на север машина вырисовывалась на его фоне четким темным силуэтом. Экипаж «Черного орла» не подозревал о том, что ведет танк той же дорогой, которой ехал в свой последний путь майор Умберто Суарес по прозвищу Липа; впрочем, если бы Гриняк и Сумароков об этом знали, это вряд ли могло что-либо изменить.

Они не разговаривали: в отсеке было слишком шумно, а внутреннее переговорное устройство перестало работать еще вчера. В разговорах не было нужды, они обговорили все десять раз и хорошо понимали, что иного пути у них просто-напросто нет.

Там, где дорога подходила ближе всего к краю плоскогорья, Гриняк остановил машину и, повернув голову, посмотрел на Сумарокова. Поймав его взгляд, Григорий вопросительно вздернул подбородок; Алексей Ильич утвердительно кивнул, и они молча взялись за последние приготовления.

Когда все было готово, Гриняк тронул машину с места и, развернув почти на девяносто градусов, повел в сторону обрыва. Сумароков открыл люк и выволок из тайника рюкзак с водой и консервами. И в эту секунду прямо перед ними над краем обрыва, как в кино, поднялось звено вертолетов – тяжелая грузовая машина с белой пятиконечной звездой и надписью «US NAVY» на борту и два палубных «апача» огневого прикрытия, отягощенные тоннами навесного вооружения – кассетными пусковыми установками управляемых ракет, многоствольными пушками и прочим смертоносным железом, которого было чересчур много для одного, пусть даже самого современного танка.

Впрочем, пускать все это добро в ход пока никто не собирался, появление летучей армады означало всего лишь, что перед экипажем открылся тот самый второй, альтернативный путь, которого не существовало раньше. «Пушкин» еще на вилле предупреждал их, что этот путь, скорее всего, откроется – днем раньше, часом позже, но откроется непременно. И приходилось признать, что дядюшка Сэм выбрал для этого самый подходящий момент – тот самый, когда процесс завладения новейшей российской разработкой в области танкостроения обещал стать наименее трудоемким.

Сумароков выбрался из люка, выпрямился во весь рост, дурашливо отдал повисшим над краем обрыва вертолетам честь и приветливо помахал рукой. Грузовая «вертушка» в ответ трижды моргнула прожектором; налицо было полное взаимопонимание и готовность оказать попавшим в крутой переплет иностранцам посильную помощь. Наклонившись, Сумароков принял у Гриняка рюкзак с харчами и помог ему выбраться из люка. Танк продолжал двигаться, с тупым упорством перемалывая гусеницами скудную каменистую землю Гвианского плоскогорья, и вертолет снова отчаянно замигал прожектором, словно пытаясь напомнить водителю о необходимости нажать на тормоз и выключить зажигание.

Утвердительно покивав: да, да, мы в курсе, все будет о'кей, – Сумароков перебрался с лобовой брони на левый борт. Гриняк, даже после смерти жены так и не освоивший несложную науку ходить налево, двинулся в противоположную сторону. Они спрыгнули с танка одновременно и успели подняться на ноги за секунду до того, как машина, достигнув края обрыва, тяжело клюнула носом и скрылась из вида.

Десятком метров ниже танк ударился о выступ скалы и в облаке пыли и каменных обломков перевернулся кверху днищем. Он продолжал падать, ударяясь о почти отвесный склон, вздымая новые тучи пыли и тяжело кувыркаясь, и тогда Сумароков, который всего этого не видел, но очень живо представлял, скривив лицо в гримасе болезненного сочувствия, перебросил тумблер компактного прибора, который накануне собственноручно смастерил из деталей внутреннего переговорного устройства.

Под обрывом тяжело, оглушительно громыхнуло, из пропасти поднялось грибовидное облако черного дыма, вертолеты качнуло взрывной волной. Взрывы грохотали один за другим, а когда они, наконец, смолкли, даже сквозь рев вертолетных двигателей и шелестящий свист лопастей стал слышен голос каменных обвалов – громыхание, треск, частый перестук и громовой шорох рушащихся и сползающих на дно пропасти сотен и тысяч тонн скальной породы.

Напарники подошли к краю пропасти и заглянули вниз, но не увидели ничего, кроме клубящейся серо-желтой пыли и горбатой каменной осыпи далеко внизу. Тогда Сумароков поднял голову, поглядев на все еще висящие над местом крушения вертолеты, и сделал в их сторону неприличный жест: ударил правой рукой по сгибу левой, одновременно вскинув кверху кулак. Алексей Ильич был почти уверен, что в ответ по ним дадут залп, но этого не произошло: разочарованно покачавшись над ускользнувшей добычей, звено бронированных шершней развернулось и ушло в сторону побережья.

– Эй, вы куда? А мы?! – дурашливо закричал им вслед Сумароков, прыгая на краю пропасти и размахивая руками, как ветряная мельница. – Финита ля комедия, – буднично констатировал он в наступившей тишине и, сняв с головы, бросил в пропасть ставший ненужным танковый шлем.

Через минуту, уточнив маршрут по украденной у Липы карте, они уже напрямик, без дороги двигались к условленной точке встречи. Сумароков попытался затеять разговор, но Алексей Ильич его одернул. У него было не то настроение, да и дыхание следовало поберечь: впереди их ждала продолжительная прогулка по пересеченной местности в сопровождении веселого гида в белых штанах, приходящегося полным тезкой великому русскому поэту Александру Сергеевичу Пушкину.

…Глухие отголоски прогремевших в Сьюдад-Боливаре и его окрестностях взрывов достигли пятизвездочного бункера под президентским дворцом в Каракасе в виде бойкой скороговорки телевизионного диктора. У кого-то хватило ума не выносить сор из избы, но полностью скрыть такое событие, как взрыв, поднявший на воздух чуть ли не половину крупного промышленного предприятия, невозможно, и средства массовой информации выдали в эфир наспех приглаженную официальную версию: на вагоностроительном заводе в Сьюдад-Боливаре произошел взрыв использовавшегося для производственных нужд пропана.

Новость о гибели генерала Моралеса в результате дорожно-транспортного происшествия прозвучала как бы вскользь и без какой-либо связи с происшествием на заводе, но у добровольного узника бункера хватило ума связать эти события в одно целое и подвести неутешительный итог: все пропало. Прибыльное предприятие, ради которого он временно отказался от власти и даже инсценировал собственную смерть, развеялось дымом по ветру. А единственный человек, который знал, что он жив, то ли и впрямь погиб, то ли трусливо бежал, по его примеру инсценировав свою смерть и бросив на произвол судьбы команданте, которому клялся в верности и вечной дружбе.

Нужно было что-то делать, если только он не хотел тихо умереть от голода в этой роскошно обставленной крысиной норе. Постоялец бункера не стал бы тем, кем стал, если бы имел привычку подолгу оплакивать неудачи и крушение своих планов. Правда, это крушение было самым крупным в его жизни; в результате этой катастрофы он из могущественного и всеми любимого лидера целой страны превратился в безымянное ничто, но это ничего не значило: жизнь продолжалась, и все еще можно было исправить.

Гвардейцы, с утра заступившие на пост у входа в подземные апартаменты, не имели ни малейшего представления о том, какой именно объект охраняют. Они вообще ничего не знали, кроме одного: право беспрепятственного доступа на его территорию имеет только генерал Моралес. Сеньор генерал нелепо и трагически погиб в результате глупой дорожной аварии, но приказ никто не отменял, и, услышав доносящееся из шахты гудение ожившего лифта, гвардейцы взяли оружие наизготовку: приказ есть приказ, и тот, кто поднимался в лифте, если только это не был призрак сеньора Алонзо, автоматически причислялся к категории посторонних.

Лифт остановился, решетчатая дверь откатилась в сторону, и из нее прямо под дула автоматов шагнул плотный, коренастый человек с шапкой густых темных волос и одутловатым, покрытым пожелтевшими синяками, кое-где оклеенным пластырем лицом. В руке у него был большой автоматический пистолет, прихваченный на тот случай, если проверенная харизма и давно вошедший в привычку приказной тон не помогут достичь нужного результата.

– Смирно! – скомандовал посторонний и для убедительности вскинул над головой руку с пистолетом.

Этого делать не стоило. Два автомата ударили почти одновременно, стена около лифта мгновенно украсилась созвездием пулевых отверстий в ореоле кровавых клякс.

– Посмотри, – глядя на распростертое у шахты изрешеченное пулями тело поверх дымящегося ствола, обратился к товарищу один из гвардейцев, – он немного похож на команданте!

– Не очень, – скептически ответил тот. – Хватит болтать, понесли.

Действуя в строгом соответствии с инструкцией, солдаты подхватили убитого за ноги и волоком потащили по бетонному полу туда, где в боковом ответвлении подземного тоннеля его ждало место последнего упокоения – наполненная негашеной известью глубокая яма. На полу оставалась широкая кровавая полоса, и когда через четверть часа один из охранников смывал ее струей воды из шланга, ему даже не пришло в голову, что это – последний след, оставленный в этой жизни человеком, которого многие до сих пор считают великим.

Но это был еще не конец. Конец наступил через две недели после взрывов в Сьюдад-Боливаре и примерно через минуту после того, как на террасу роскошной вилы в окрестностях Майами деловитой походкой вышел загорелый и подтянутый господин в белых тропических одеждах и солнцезащитных очках модного в этом сезоне фасона. Без волчьей шапки и яркой лыжной куртки в этом человеке было нелегко признать полковника ФСО Олега Губанова, но это был именно он – ну разве что с одним небольшим уточнением: полковником ФСО Олег Степанович более не являлся, поскольку находился в бегах. Судя по цветущему виду и окружающей обстановке, в бегах он чувствовал себя весьма и весьма недурно.

Чуть ниже террасы призывно голубел наполненный прозрачной, как горный хрусталь, водой обширный бассейн, а еще дальше сверкал под лучами полуденного солнца океан. Вдали от берега на водной глади темнело едва различимое пятнышко – рыбацкий катер или чья-то прогулочная яхта. По углам террасы, напоминая своей полной неподвижностью каменных истуканов, безмолвно застыли два автоматчика, а если обернуться и задрать голову, можно было увидеть прогуливающегося по плоской крыше снайпера. Вилла охранялась, как полевая ставка главнокомандующего в разгар активных боевых действий, и это не было следствием паранойи: владелец данного объекта недвижимости имел все основания думать, что его активно разыскивают, и вовсе не затем, чтобы вручить Нобелевскую премию в области литературы или уведомить, что он сорвал рекордный джек-пот в лотерее.

Упомянутый господин сидел в глубоком плетеном кресле лицом к океану и наслаждался видом, имея слева от себя низкий сервировочный столик с выпивкой и легкой закуской, а справа – точно такой же столик с открытым ноутбуком. Над спинкой кресла время от времени поднимались и лениво таяли в неподвижном воздухе клубы сигарного дыма – здесь, на приволье, босс вернулся к старой, давно, казалось бы, забытой дурной привычке. Покинув Россию, он наслаждался жизнью на полную катушку, будто перед концом, и, поймав себя на этом сравнении, экс-полковник Губанов мысленно поплевал через левое плечо.

Впрочем, плюй не плюй, а ему, опытному профессионалу, было понятно, что конец действительно не за горами. И, идя от раздвижных стеклянных дверей к хозяйскому креслу, он подумал: хватит, пора валить отсюда, пока цел.

Эта мысль пришла ему в голову далеко не впервые, но сегодня он звучала без малейшего оттенка неопределенности, как четкий приказ: кругом, бегом – марш!

– Что у тебя? – заметив его тень на белых каменных плитах пола, не оборачиваясь, спросил человек в кресле.

– Новости из Москвы, Рудольф Витальевич, – ответил Губанов, обогнул кресло и, остановившись перед хозяином, раскрыл папку.

– В сторонку, – брюзгливо потребовал Рудольф Витальевич, – весь вид закрыл!

Олег Степанович не успел ни ответить, ни выполнить приказание. Способная пробить насквозь кирпичную стену крупнокалиберная пуля, прилетев из такой дали, что никто из находившихся на террасе людей не слышал выстрела, как сухой прутик, перебила его позвоночник, прошла навылет и ударила Рудольфа Витальевича в левый глаз. В высокой спинке плетеного кресла мгновенно образовалась рваная дыра, откуда на мраморный пол широким веером брызнула кровь с белесыми комочками мозгового вещества. Не утратившая убойной силы пуля продырявила закаленное стекло раздвижной двери, прошила, постепенно замедляясь, четыре перегородки и, безобидно булькнув, упала в унитаз, к мытью которого как раз собирался приступить слуга-филиппинец. Последний некоторое время стоял неподвижно, переводя взгляд с отверстия в стене на лежащую под слоем воды на дне унитаза пулю, а потом аккуратно поставил на место ершик, положил на пол тряпку, вышел из туалета и, все убыстряя шаг, направился к выходу из дома.

Автоматчики, притаившись за каменными перилами террасы, заняли оборону. По ним никто не стрелял, да и оборонять было некого: посреди террасы в луже крови медленно остывали под жаркими лучами южного солнца два трупа. Получив пулю в позвоночник, Губанов упал на колени, уткнувшись лицом в живот своего хозяина, и со стороны они напоминали парочку гомосексуалистов, увлеченно предающихся оральному сексу. Охранники до сих пор не могли понять, что произошло, лишь засевший на крыше снайпер успел увидеть в прицел, как какой-то человек в темных очках бросил в море с борта дрейфующей в двух километрах от берега прогулочной яхты темный продолговатый предмет. Стрелять в него снайпер не стал: на таком расстоянии он с одинаковым успехом мог попытаться поразить мишень плевком или выстрелом из духового ружья.

Дальнобойная винтовка пятидесятого калибра, булькнув, ушла на дно.

– И одною пулей он убил обоих, и бродил по берегу в тоске, – продекламировал Глеб Сиверов.

Сплюнув за борт, он вернулся за штурвал, запустил оба двигателя и синхронно сдвинул вперед рукоятки хода. Заложив крутую дугу, яхта взяла курс в открытое море и вскоре бесследно затерялась в слепящем мельтешении пляшущих на поверхности воды солнечных бликов.

Content

Андрей Воронин
Слепой. Живая сталь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21