Андрей Воронин

Слепой. Танковая атака

© Андрей Воронин, 2014

© ООО «Издательство ACT», 2014

Глава 1

Погода уже вторую неделю держалась ясная, сухая и теплая – теплая, разумеется, настолько, насколько это возможно в средней полосе России во второй половине сентября. Когда ослабевшее, ленивое осеннее солнце переставало согревать землю, неспешно скатываясь за зубчатый лесистый горизонт, из сырых низин выползал плотный, белый, как снятое молоко, туман. Беззвучным медленным половодьем он затоплял равнину, расстилаясь по приречным лугам и окрестным перелескам, чтобы утром, на рассвете, осесть холодной росой. В лучах низкого утреннего солнца роса вспыхивала миллиардами бриллиантовых искр, но это мало кто замечал, а те, кто замечал, далеко не всегда могли по достоинству оценить красоту открывшегося им зрелища. Так называемому простому народу на подобные вещи, как правило, наплевать – независимо от страны проживания и места постоянной регистрации у него, народа, хватает других забот, – а народ непростой в райцентре Верхние Болотники испокон веков был в дефиците. Даже члены местного общества самодеятельных художников и кружка любителей поэзии, что собирался два раза в неделю в городском доме культуры, как это часто случается с представителями российской творческой интеллигенции, предпочитали вечерние посиделки с портвейном любованию восходом. Исключение составляли лишь те случаи, когда восход заставал их на лоне природы, там, где они уснули, не сумев дойти до дома, но и тогда их мутный с похмелья взор оставался слеп к неброским прелестям среднерусского пейзажа. Что же до росы, то она, будучи замеченной, воспринималась как жестокое издевательство мачехи-природы над изнывающим от мучительной жажды непутевым дитятей.

Зато роса питала землю, заменяя собой заблудившиеся где-то осенние дожди. Грибов в этом году уродилось неимоверное количество, и старожилы, особенно пожилые торговки на рынке, авторитетно утверждали, что последний раз такое явление наблюдалось в далеком сорок первом, служа одним из многочисленных знамений большой беды. Зловещий подтекст этого бабьего карканья перекликался с шумихой, поднятой прессой и телевидением вокруг конца света, будто бы назначенного индейцами майя на приближающийся декабрь.

Люди здравомыслящие ко всей этой болтовне относились скептически. Им лично мудрецы племени майя ничего такого не говорили, а тому, о чем трещат коммерческие каналы телевидения, верить трудно даже при очень большом желании. Что же до торговок с их грибными знамениями, то они – дамы хоть и весьма почтенные, но все-таки не настолько древние, чтобы помнить, что да как было в сентябре сорок первого.

Но мыслить здраво в городе Верхние Болотники могли немногие. Людей, обладающих этим редким даром, на свете еще меньше, чем тех, кто способен умиляться при виде распустившегося цветка или поднявшегося над горизонтом малинового шара солнца. Их процент от общего количества населяющих ту или иную местность индивидуумов везде примерно одинаков – ноль целых хрен десятых с несколькими нолями после запятой. И если в мегаполисах их худо-бедно наскребаются сотни, а то и тысячи, то в захолустных городишках наподобие Верхних Болотников счет, как правило, идет на единицы – и хорошо, если не на дроби.

Поэтому на широкую общественность райцентра Верхние Болотники все эти мрачные слухи – как, впрочем, и любые другие, – производили весьма глубокое впечатление. Большинство, традиционно перебивающееся с хлеба на водку, дабы не впасть в отчаяние перед лицом надвигающейся глобальной катастрофы, прибегало к испытанному средству от всех скорбей и, проснувшись поутру с больной головой, испытывало даже некоторое разочарование от того, что конец света опять не наступил и надо опять начинать все с начала. Более обеспеченное, располагающее свободными деньгами меньшинство опустошало прилавки магазинов, метя подчистую спички, соль, консервы и свечи, чтобы доверху забить этим добром кладовки и погреба. В продаже появились наборы для выживания, а член кружка любителей поэзии, творящий под псевдонимом Ярослав Морев, написал:

Взойдет последняя комета,

Восстанут демоны морей…

И там, на грани тьмы и света,

Прошу, люби меня сильней!

Стихотворение опубликовали в районной газете, и уже на следующее утро на калитке дома, в котором проживал автор, появилась сделанная каким-то остряком надпись мелом: «Уже прожевана котлета, на блюде вянет сельдерей… Я подарю тебе конфету, а ты отдайся мне скорей!» Установить личность пачкуна, дерзнувшего обидеть поэта, не представлялось возможным: это мог быть кто угодно, поскольку в таких населенных пунктах, как Верхние Болотники, за псевдонимом не спрячешься, и настоящее имя пиита Ярослава Морева тут было известно каждой собаке.

Звали его Александром Ивановичем Лялькиным. Имя это, в целом вполне обыкновенное, казалось стихослагателю недостаточно громким и благозвучным, чтобы подписывать им публикуемые в районной газете и любовно собираемые в специально отведенную для этого папку вирши; для Верхних Болотников, конечно, сошло бы и оно, но Александр Иванович метил гораздо выше и не без оснований сомневался в том, что какая-нибудь звезда отечественной эстрады согласится исполнять песни на стихи какого-то там Саши Лялькина. В том, что рассылаемые через интернет многочисленные предложения поэта Ярослава Морева пока что оставались без ответа, виновато было, разумеется, не качество стихов, а несовершенство мира, в котором все делается по протекции или за большие деньги.

Не имея ни того, ни другого, поэт Морев добывал хлеб насущный путем преподавания русского языка и литературы в средней школе номер два города Верхние Болотники. Внешность он имел невзрачную, доходы смехотворные и к сорока годам окончательно сложился как закоренелый, безнадежный холостяк без каких-либо перспектив на семейную жизнь. Успехом у слабого пола он не пользовался никогда и давно свыкся с таким положением вещей. Правда, в последнее время он стал все чаще ловить себя на том, что заглядывается на своих учениц – не старшеклассниц, перед которыми откровенно робел, а тех, что помладше, лет, эдак, двенадцати – четырнадцати. Их по-детски угловатые формы и трогательные бугорки, что топорщили спереди кофточки, волновали его, притягивая взгляд. Будучи человеком относительно образованным и где-то даже неглупым, Александр Иванович знал, как называется эта внезапно прорезавшаяся склонность, но не особенно напрягался по этому поводу: дальше вороватых взглядов, исподтишка бросаемых на еще не оформившиеся девичьи прелести, дело не шло и не могло пойти, поскольку Лялькин был чересчур робок и стеснителен.

Скопившийся во время подглядывания за школьницами пар, естественно, требовал выхода, и Александр Иванович спускал его, тайком наведываясь в гости к тридцативосьмилетней вдове Аннушке, что жила в однокомнатной квартирке на верхнем этаже старого двухэтажного дома в паре кварталов от центральной площади. Аннушка славилась на весь город своей слабостью к мужскому полу; было понятно, что таким манером она пытается устроить свою личную жизнь, но на учителя Лялькина матримониальные поползновения веселой вдовы не распространялись: уж очень незавидной была партия, которую он мог составить. Это был секс без обязательств; иногда Аннушка брала себе за труд пришить пуговицу к его единственному пиджаку или погладить рубашку, когда даже под пиджаком было видно, какая она мятая; Лялькин, в свой черед, баловал ее дешевыми подарками (денег Аннушка не брала принципиально, дабы окончательно и бесповоротно не прослыть в городе проституткой), и это было все. Как-то раз, на заре их вялотекущего романа, Аннушка попросила его повесить полочку в прихожей; стену после этого пришлось заново штукатурить, Александр Иванович едва не лишился двух пальцев на левой руке, и больше о помощи по хозяйству речь у них не заходила.

В последнее время поэт Морев все реже баловал Аннушку своими визитами, и на то существовала вполне серьезная, уважительная причина: Александр Иванович нашел себе еще один клапан для стравливания пара. Речь шла вовсе не о другой женщине или, упаси бог, мужчине – о, нет! Просто с некоторых пор Лялькин присоединился к семимиллионной армии зарегистрированных пользователей компьютерной игры «Танки» – попробовал из любопытства и уже не смог остановиться. Игроманом он себя, конечно, не считал, да, пожалуй, им и не был, однако денег на свою «пантеру» за год потратил больше, чем на Аннушку за все время знакомства. О какой именно сумме идет речь, он и сам не знал, потому что сесть и подсчитать реальные расходы на апргрейд виртуального танка просто-напросто боялся. Ясно было, однако, что потрачено немало: с весны предложения продать «пантеру» поступали регулярно, и в последнем речь шла аж о двух с половиной тысячах долларов. Такой суммы учитель Лялькин не держал в руках никогда, и порой его брало отчаяние при мысли, что он, взрослый человек, ухитрился незаметно для себя ухлопать такие деньжищи на усовершенствование существующей только на компьютерном мониторе машины. Тем не менее, о продаже танка он даже не помышлял; это было его детище – лучший, по мнению многих экспертов, танк Второй мировой войны, стараниями провинциального учителя русского языка доведенный почти до совершенства и стяжавший на полях виртуальных сражений славу, о которой его владелец мог только мечтать.

На днях по телевизору в выпуске криминальных новостей передали пришедшее из союзной Белоруссии сообщение о первом в истории угоне виртуального танка. Какие-то поднаторевшие в искусстве барабанить по клавишам ухари взломали пароль, украли чужую машину и успели, прямо как угнанную из чьего-то двора легковушку, распродать ее по запчастям раньше, чем их накрыли. Судя по тону ведущего, на телевидении этот случай рассматривали как курьезный, но Александру Ивановичу он таковым вовсе не казался. Его мнение наверняка разделяли семь миллионов игроков в «Танки»; Аннушка, увы, в их число не входила, и законное беспокойство Лялькина о судьбе его непобедимой «пантеры» не вызывало у нее ничего, кроме раздражения.

Сегодня дело у них дошло до настоящей ссоры. Заметив, что Александр Иванович нынче рассеян сверх обычной меры и при этом явно не может усидеть на месте, Аннушка язвительно осведомилась, о чем это он все время так напряженно думает – уж не о своей ли любимой игрушке? Лялькин ответил утвердительно; острая на язык вдовушка, не стесняясь в выражениях, высказалась в том смысле, что взрослому дядечке не пристало возиться в песочнице, пусть себе и виртуальной, и переживать из-за такой не стоящей выеденного яйца чепухи, как танк – мало того, что игрушечный, так еще и никогда не существовавший в действительности, нематериальный и потому ни черта не стоящий. Язвить она умела виртуозно, и задетый за живое поэт Ярослав Морев, не успев поймать себя за язык, с горделивым и пренебрежительным видом развеял ее заблуждение, сообщив, что за эту не стоящую выеденного яйца чепуху ему буквально на днях предлагали две с половиной тысячи зеленых американских рублей.

Разумеется, об этом лучше было промолчать. Практичная Аннушка мгновенно сообразила, что продать за большие деньги нечто, во что не вложены все те же деньги, невозможно, произвела в уме приблизительный подсчет затрат и сравнила их с тем, что было потрачено на нее. Сравнение получилось не в ее пользу и повлекло за собой организационные выводы: Лялькину швырнули в физиономию его последний подарок, дешевые пластмассовые бусы, и выставили за дверь, посоветовав в дальнейшем удовлетворять свои интимные потребности путем совокупления с «пантерами», «тиграми» и прочими обитателями компьютерного зоопарка.

Вот таким манером поэт Ярослав Морев, он же учитель русского языка и литературы Александр Лялькин, во втором часу ночи очутился на улице спящего районного центра Верхние Болотники. Вокруг стояла глубокая ночная тишина, нарушаемая только стуком его каблуков по испещренному трещинами и рытвинами асфальту мостовой да отдаленным лаем собаки, которой отчего-то не спалось в этот глухой послеполуночный час. Фонари опять не горели, но зависшая над городом почти полная луна давала достаточно света, чтобы не переломать себе ноги, сослепу шагнув в открытый канализационный люк. Асфальт и пыльная трава заросших сорняками газонов еще дышали остатками дневного тепла, но в чистом ночном воздухе уже явственно чувствовалось дыхание приближающихся холодов. Пробивающийся сквозь нависшие над тротуаром кроны берез лунный свет разрисовал корявый асфальт причудливым серебристо-черным узором. Узор этот был по-настоящему красив, но слишком удачно маскировал неровности, и, пару раз споткнувшись, Лялькин сошел с тротуара на пустую проезжую часть.

Здесь было намного светлее, а если поднять голову, можно было насладиться зрелищем усыпанного мириадами ярких, каких ни за что не увидеть жителям больших городов, загадочно мерцающих звезд. Споткнувшись в третий раз, Александр Иванович чертыхнулся и стал смотреть под ноги.

Буря отрицательных эмоций, поднятая истеричной руганью осатаневшей Аннушки, быстро улеглась. Лялькин не особенно дорожил этой связью, да и восстановить ее при желании ничего не стоило: Аннушка была отходчива и, что называется, слаба на передок. Прямо сейчас возвращаться к ней, конечно же, было неразумно, да и не очень-то хотелось. Без малого два часа назад началось воскресенье; впереди ждал абсолютно свободный день, и Александр Иванович знал, как проведет остаток ночи.

После романтической прогулки под луной и звездами уважающему себя поэту полагалось бы вооружиться пером и до зари строчить стихи. Но с калитки его дома еще не до конца стерлись следы сделанной мелом надписи, нанесенная неизвестным завистником обида все еще язвила ранимую душу поэта, а модернизированная по последнему слову истребительной техники «пантера» с полным боекомплектом скучала в виртуальном боксе, грезя о грохоте взрывов, лязге гусениц и заволакивающем горизонты черном дыме ожесточенных танковых боев. Неизвестно, как для кого, а для Александра Ивановича выбор был очевиден, и все его помыслы в два счета переключились с глупой крикливой вдовы на тактику предстоящей схватки.

С этого мгновения Лялькин двигался, что называется, на автопилоте, как вдребезги пьяный. Он не шатался, выписывая по мостовой замысловатые вензеля, но почти не воспринимал окружающую действительность, с головой погрузившись в свои милитаристские бронетанковые фантазии. Виртуальный мир – призрачный мир грез, созданный чьим-то трудом и воображением; поэт Морев, таким образом, не просто грезил наяву, а грезил о грезах, как озабоченный поисками очередной дозы наркоман грезит о героиновом кайфе. Ноги сами несли его знакомой дорогой мимо палисадников с качелями и двухэтажных домишек, построенных в начале пятидесятых годов прошлого века руками немецких военнопленных, в направлении центральной площади. В центре площади был разбит засаженный чахлыми липами небольшой сквер. По одну его сторону стояла на постаменте геройская «тридцатьчетверка» (выкрашенная, по бедности, в неуместно жизнерадостный ярко-зеленый, почти бирюзовый цвет), а по другую виднелось приземистое, с фальшивыми колоннами по всему фасаду, изрядно обветшалое строение, служившее вместилищем обеих ветвей городской и районной власти.

Ничего этого Александр Иванович сейчас не видел: перед его глазами, как на экране, одна за другой разворачивались картины жестоких танковых боев. В мутное от зноя полуденное небо неподвижными черными султанами поднимались дымы от подожженных точными попаданиями машин, в клубах поднятой гусеницами пыли сверкали вспышки выстрелов, вздыбливались косматые кусты разрывов, ревели мощные моторы, с лязгом барабанили по броне осколки, и с глухим похоронным звоном падали на стальной пол боевой машины дымящиеся снарядные гильзы.

За всем этим воображаемым шумом Лялькин далеко не сразу расслышал и еще позже осознал, что доносящиеся откуда-то звуки раздаются наяву, а не внутри его головы. Остановившись на углу, там, где улица, как река в квадратное озеро, впадала в площадь, он прислушался и удивленно задрал над оправой очков жидкие рыжеватые брови: в самом деле, откуда-то слышались до боли знакомые звуки – рев мотора, стальной рокот зубчатых передач, а также лязг и скрежет коверкающих асфальт гусеничных траков.

– Совсем с ума посходили, – вслух посетовал Александр Иванович, на ум которому первым делом пришел пьяный бульдозерист, решивший посреди ночи сгонять за добавочной дозой самогона и не придумавший ничего умнее, как использовать в качестве транспортного средства вверенный ему тяжелый гусеничный механизм.

Звуки приближались. Они доносились из темного устья боковой улицы, застроенной, как и большинство улиц в Верхних Болотниках, деревянными частными домишками. Лялькин шагнул вперед, вытягивая шею, чтобы поскорее рассмотреть недоумка, в этот поздний час отправившегося на поиски крупных неприятностей, и тут же попятился, холодея при виде того, что с обманчивой неторопливостью выползало на площадь.

По всему выходило, что Александр Иванович сильно поторопился с поставленным только что диагнозом: похоже, с ума сошел не какой-то незнакомый ему бульдозерист, а он сам. Потому что на площадь, поблескивая в лунном свете отполированными клыкастыми звеньями траков и стеля за собой сизый дым выхлопа, выезжал выходец из яркого, но нереального мира бронетанковых грез поэта Ярослава Морева – пятнистый бронированный призрак, появление которого здесь и сейчас было абсолютно невозможным.

* * *

Стояла глубокая ночь, когда судно, оставив по правому борту маяк на мысе Эль-Хадд, вошло в акваторию Аравийского моря и взяло курс на Аденский залив. Оно называлось «Стелла ди Маре» – «Морская Звезда», – но с виду мало соответствовало своему названию. Если построенный в середине прошлого столетия и многое повидавший на своем долгом веку сухогруз и напоминал морскую звезду, так разве что дохлую, выброшенную на берег свирепым зимним штормом и основательно измочаленную прибоем. Непроглядная тьма тропической ночи милосердно скрывала многочисленные вмятины и потеки ржавчины, испещрившие борта, но вид ярко освещенной прожекторами палубной надстройки наводил на грустные мысли о корабельном кладбище, где эту посудину уже давно заждались.

На море царил полный штиль. Внизу плескалась и журчала рассекаемая ржавым форштевнем вода, в вышине сияли неправдоподобно крупные, мохнатые звезды тропиков. Луна закатилась за горизонт, и вахтенный, следивший за экраном радара, получил приказ удвоить бдительность: несмотря на любые договоренности, в здешних опасных водах следовало держать ухо востро. Пираты – народ неуправляемый и трудно предсказуемый, и чье-то слово, для одних являющееся законом, для других – пустой звук, которого они, вполне возможно, просто не слышали, а если слышали, то пропустили мимо ушей. Впрочем, шустрых ребят на быстроходных моторных лодках, вздумай они захватить «Морскую Звезду», здесь поджидал сюрприз весьма неприятного свойства: помимо немногочисленного экипажа, на борту сухогруза путешествовала дюжина крепких, прекрасно обученных, прошедших тщательный отбор и недурно вооруженных бойцов. Против патрулирующего беспокойную акваторию Аденского залива крейсера или даже пограничного катера дюжина стрелков с их автоматами, винтовками и пулеметами – ничто, но чернокожим ухарям на резиновых моторках такой орешек не по зубам, и по этому поводу грузоотправитель, равно как и грузополучатель, мог не беспокоиться.

Портом приписки «Стеллы» являлся итальянский Бриндизи, но даже сам черт сломал бы обе ноги, пытаясь через хитросплетения юридических уловок, подставных фирм и липовых таможенных деклараций добраться до настоящих владельцев судна, не говоря уже о происхождении груза, который оно несло на борту в данный момент. Если верить документам, хранившимся в сейфе у капитана, корабль был зафрахтован в Судане южнокорейской транспортной компанией; экипаж, состоявший из русских и украинцев, при желании можно было назвать интернациональным, как и охрану, также изъяснявшуюся на языке Тургенева и Пушкина. Правда, в присутствии моряков эти господа с каменными мышцами и почти полным отсутствием мимики открывали рты крайне редко, но, даже окажись они все до единого глухонемыми, любой русский с первого взгляда признал бы в них соотечественников – не по каким-то особенным отличительным признакам, а просто потому, что рыбак рыбака видит издалека.

Кроме охраны и команды, на судне плыл пассажир. Несмотря на официальный статус праздношатающегося балласта, этот человек пользовался на «Стелле» немалым авторитетом, и даже охранники, откровенно помыкавшие членами судовой команды, со всех ног бросались выполнять его распоряжения раньше, чем он успевал договорить до конца. Любому, кто его видел, сразу становилось понятно, что музыку здесь заказывает именно он, а тяжелая исцарапанная кобура, что оттягивала пояс его камуфляжных брюк, прозрачно намекала на то, что авторитет данной персоны зиждется не на одних только деньгах. Звали его Ираклием Пагавой; он был чистокровным грузином и москвичом в третьем поколении, хотя и о том, и о другом вспоминал лишь тогда, когда это было ему выгодно или просто удобно. Ираклию Шалвовичу было сорок восемь лет, и двадцать из них он посвятил бизнесу, который по праву считается одним из самых, если не самым прибыльным видом человеческой деятельности.

Здесь, на борту бороздящего сапфировые воды теплого моря сухогруза, Ираклий Пагава одевался без затей, в уже упомянутые выше камуфляжные брюки, линялую трикотажную майку, едва не лопавшуюся по швам на его могучем волосатом торсе, высокие армейские башмаки и пятнистое офицерское кепи, из-под козырька которого поблескивали темные стекла солнцезащитных очков. Под кепи скрывалась обширная загорелая лысина, под носом топорщились густые, жесткие, истинно кавказские усы, а всегда гладко выбритые щеки и подбородок, несмотря на густой загар, имели свойственный жгучим брюнетам синеватый оттенок. Зарастал Пагава быстро, бриться ему приходилось не реже двух раз в день, но он не жалел времени на это занятие, и небритым его не видел никто и никогда.

В этот рейс «Стелла ди Маре» отправилась из Владивостока. Плавание проходило при благоприятной погоде и в целом выдалось спокойным, если не считать постоянных проблем с давно выработавшей ресурс судовой машиной да пустякового происшествия, которое случилось, когда судно зашло в Мумбаи для мелкого ремонта. Помощник судового механика, отправленный на берег для приобретения каких-то там топливных трубок, ухитрился ввязаться в драку с местными бездельниками и приземлился на больничной койке со сломанной ключицей. Своего врача на «Стелле», разумеется, не было, а если бы и был, Ираклий Шалвович настоял бы на том, чтобы списать травмированного моториста на берег – просто от греха подальше, чтобы не поддаться искушению выкинуть болвана за борт с ожерельем из якорной цепи на шее.

Пагава требовал, чтобы судно вышло в море сразу же по окончании ремонта, независимо от того, удастся ли найти замену вышедшему из строя члену экипажа. Но капитан, до сего момента не смевший перечить ему ни словом, ни взглядом, на этот раз уперся не на шутку, и Ираклий Шалвович, поразмыслив, нехотя признал его правоту: с учетом состояния, в котором пребывала судовая машина, в одиночку стармеху с ней было не справиться. Деньги и угрозы в этой ситуации были одинаково бесполезными: при всем своем желании механик не мог ни обхаживать капризный агрегат двадцать четыре часа в сутки на протяжении всего рейса, ни дотащить «Стеллу» до места назначения на своем горбу.

По счастью, замена списанному на берег мотористу нашлась почти сразу, еще до того, как механик привел в чувство судовую машину. Русский моряк с нужной специальностью околачивался в порту Мумбаи уже третью неделю, дожидаясь какой-никакой работы или хотя бы оказии, с которой мог добраться до дома. Документы у него были в порядке, а один из портовых чиновников после того, как его материально заинтересовали, охотно подтвердил рассказанную морячком немудреную историю: действительно, чуть меньше трех недель назад в порт заходил российский лихтеровоз – сгрузил одно, загрузил другое и ушел, оставив на берегу загулявшего по пьяному делу матроса. Судя по тому, как горячо чиновник рекомендовал внести его в судовую роль «Стеллы», упирая на полное отсутствие других подходящих кандидатур, парень успел до смерти надоесть всему управлению порта своими настойчивыми просьбами пристроить его на какую-нибудь посудину.

По отзывам стармеха, которому новый член команды помог закончить ремонт, парень был хоть и не гений, но и не дурак, а главное, руки у него росли, откуда следует. Звали его Федором Молчановым, и он активно не нравился Ираклию Шалвовичу – не сам по себе, поскольку крестить с ним детей Пагава не собирался, а из-за обстоятельств, при которых очутился на борту «Морской Звезды».

Пагаве не нравилось, что этот Молчанов не прошел даже той поверхностной проверки, которой подверглись остальные члены экипажа, не нравилось, что он подвернулся под руку именно там и тогда, где и когда в нем возникла необходимость. Ираклий Шалвович понимал, что его подозрительность отдает паранойей. В конце концов, если все это было подстроено, кто-то один – либо стармех, либо его оставленный в Мумбаи со сломанной ключицей помощник – должен был состоять с Молчановым в сговоре, чтобы в нужный момент вывести судовой дизель из строя и вынудить капитана бросить якорь именно в этом порту. А если так, то проведенная при наборе команды проверка оказалась несостоятельной, и нет никакой разницы, проходил ее Молчанов или не проходил. А если проведенная Ираклием Пагавой проверка была пустой формальностью, то и ему самому грош цена – впору сворачивать бизнес и отправляться на пенсию, пока его не отправили туда в наручниках или даже вперед ногами.

Пустым местом Ираклий Шалвович себя не считал, а значит, никакого сговора не существовало, и поломка двигателя действительно была случайной. Что же до Молчанова, так вовремя подоспевшего на смену покалеченному мотористу, то не надо забывать: речь идет о моряках – первых в истории человечества людях, заслуживших право именоваться гражданами мира. Независимо от того, какой герб красуется на обложке его паспорта, моряк чувствует себя как дома, в любом порту земного шара, может бороздить моря и океаны под флагом любой страны и быть выброшенным судьбой на берег любого водоема, если только этот водоем соленый. Некоторые моряки десятилетиями не видят дома, переходя с корабля на корабль и мотаясь по всему свету, как перекати-поле. Все их имущество умещается в спортивной сумке или тощем рюкзаке, у каждого своя история, сплошь и рядом темная, наполовину криминальная, и то, что один из них вовремя оказался под рукой, не повод для беспокойства, а обыкновенное везение, в котором нет ничего странного или подозрительного.

Но именно потому, что Ираклий Пагава по праву не считал себя пустым местом, он относился к своим предчувствиям и подозрениям с должным вниманием. Даже самый мирный и законопослушный обыватель вряд ли доживет до преклонных лет, если станет игнорировать собственную интуицию. Очень многие и не доживают: садятся в самолеты, в которые им до смерти не хочется садиться, лезут в горы или просто на крыши, чтобы превозмочь страх высоты, прыгают с «тарзанки», копаются голыми руками в оголенных проводах или занимают деньги у людей, с которыми, как сами чувствуют, лучше не связываться, – словом, идут наперекор своим страхам, игнорируют предчувствия и погибают пачками, как мошкара в пламени лесного пожара.

Ираклий Шалвович Пагава не мог позволить себе такой опасной роскоши, как игнорирование предчувствий, и потому в эту ночь, как и во все предыдущие с момента выхода из Мумбаи, спалось ему из рук вон плохо. В целом все шло нормально, но интуиция упорно нашептывала, что что-то не так – то ли с новым мотористом, то ли со всем этим рейсом. Путешествие близилось к концу, но терзавшее Ираклия Шалвовича беспокойство не ослабевало, а напротив, росло, и, устав вертеться меж скомканных, влажных от пота простыней, Пагава оделся и вышел на палубу.

После застоявшейся духоты тесной каюты неподвижный ночной воздух показался прохладным и свежим. Над головой, частично затмеваемые светом прожекторов, таинственно мерцали крупные южные звезды, блики электрического света вспыхивали и гасли на рассекаемой носом корабля черной воде. За кормой шумела и пенилась, призрачно мерцая в темноте, кильватерная струя, по пустой палубе прохаживался с автоматом наперевес часовой в желто-коричневом пустынном камуфляже американского морского пехотинца; еще один, вооруженный ручным пулеметом, неподвижным силуэтом маячил на мостике рулевой рубки. Пагава скусил кончик кубинской сигары, сплюнул за борт и прикурил от бензиновой зажигалки. Облачко табачного дыма взлетело и растаяло в темноте за бортом; часовой замедлил размеренную поступь, вглядываясь в появившуюся у фальшборта темную человеческую фигуру, а затем, узнав начальство, зашагал в обратном направлении в сторону носа.

Попыхивая пахучим дымком, Пагава снова и снова анализировал свои ощущения. Чувство надвигающейся угрозы не проходило; оно возникло не вчера и не сегодня, но и не в начале рейса. По пути из Тихого океана в Бенгальский залив, в Полкском проливе, отделяющем Индию от Шри-Ланки, и на траверзе мыса Кумари, что на южной оконечности полуострова Индостан, он чувствовал себя как обычно – не расслабленным и благодушным, о нет, но спокойным и собранным, как хирург во время сложной операции. Да, вот именно, как хирург, не просто сделавший первый надрез, а зашедший уже достаточно далеко, чтобы понимать: теперь жизнь пациента зависит только от него да еще, пожалуй, от Господа Бога.

Беспокойство возникло, когда ему сообщили об очередной поломке двигателя, а с того момента, как на борт «Стеллы ди Маре» поднялся новый моторист, уже не оставляло Ираклия Шалвовича. Оно постоянно нарастало, как будто, двигаясь намеченным курсом, судно с каждым оборотом гребных винтов приближалось к некоему полюсу тревоги. И было непонятно, где он, этот полюс, в пространстве или во времени, что из себя представляет – американский патрульный корабль с чересчур бдительным командиром или день, час и минуту, когда свершится нечто давно кем-то запланированное и крайне нежелательное для Ираклия Пагавы.

Если речь шла о встрече с морским патрулем или пиратами, изменить что бы то ни было Ираклий Шалвович не мог – это зависело не от него, а от случая. А вот если опасность притаилась где-то здесь, на борту, устранить ее он не только мог, но и был обязан. У него уже далеко не впервые возникло искушение просто спуститься в кубрик, отыскать среди спящей матросни моториста Молчанова и свернуть ему, сонному, шею, а потом выбросить тело за борт на корм акулам. Он привычно сдержался: стармех по-прежнему был без помощника, как без рук, да и Молчанов, вполне возможно, не таил в себе никакой угрозы.

Докурив сигару и выбросив окурок в море, Пагава спустился в трюм: он давно не проверял груз и ощущал настоятельную потребность совершить это действие – во многом ритуальное, лишенное практического смысла, как всякий ритуал, но такое же необходимое, как намаз для правоверного мусульманина.

Стоя на верхней ступеньке уходящего в темноту крутого металлического трапа, он вдруг почувствовал, как резко, скачком, усилилась снедавшая его тревога. Инстинктивно прижавшись лопатками к стальной переборке, нащупывая правой рукой клапан кобуры, он клацнул рубильником. Забранные проволочными решетками лампы тускло озарили огромное, как ангар для дирижабля, помещение, примерно до половины загруженное джутовыми мешками – если верить маркировке, с зерном пшеницы. Мировая общественность в лице Международного Красного Креста, как обычно, оказывала гуманитарную помощь традиционно голодающей Северной Африке; если бы решение по данному вопросу принимал Ираклий Пагава, восемьдесят процентов населения этого проблемного региона давно бы пошло на удобрения, а оставшиеся двадцать научились бы, наконец, не только плодить нищету и выпрашивать подачки, но и работать. Это создало бы для него лично определенные проблемы с клиентурой, но, когда речь заходила о глобальных проблемах, Ираклий Шалвович готов был слегка поступиться собственными интересами – с тем, разумеется, чтобы наверстать упущенное в каком-то другом месте и каким-либо иным способом.

Интенсивность чувства притаившейся где-то рядом опасности пошла на убыль, когда Пагава убедился в том, что в трюме, кроме него, никого нет.

– Э, генацвале, – обращаясь к себе, вполголоса протянул он, – ты что, темноты бояться начал? Как маленький, честное слово…

Он спустился вниз и, шагая прямо по тугим джутовым бокам, прошел в дальний угол трюма. В трюме стоял памятный с детства запах пыльной мешковины и сухого зерна, из-за дальней переборки доносился ровный гул судовой машины. Этот звук снова напомнил Ираклию Шалвовичу о новом мотористе, и, прежде чем отвалить в сторону помеченный оливково-зеленой заплатой мешок, он еще раз внимательно огляделся по сторонам.

В трюме по-прежнему никого не было. Сквозь наполняющий стальной корпус ровной вибрацией рокот мощного корабельного дизеля слышалось комариное пение готовящейся перегореть лампочки, потревоженная пыль беззвучно вилась вокруг проволочных защитных сеток, напоминая рой микроскопической мошкары. Оставив в покое явно ненужный пистолет, Ираклий Шалвович наклонился и, ухватившись половчее, отложил в сторонку пятидесятикилограммовый мешок. В мешках действительно было зерно – продукт, являющийся стратегическим для любой страны, а уж для разбойничьих республик, наподобие Сомали, и подавно.

За первым мешком последовал второй, за вторым третий. Сдвинув четвертый, Пагава увидел на дне образовавшегося углубления дощатый настил. Потянув за железное кольцо, он откинул деревянную крышку люка, нашарил ногой верхнюю ступеньку приставной лесенки и стал спускаться по ней в кромешную темноту. Когда его лицо поравнялось с настилом, Ираклий Шалвович слегка присел, на ощупь отыскал лампочку и довернул ее в патроне.

Под дощатым потолком вспыхнул свет. Лампочка была сильная, на двести ватт, но достигаемого с ее помощью освещения хватало лишь на то, чтобы с грехом пополам различать очертания предметов и не расшибить себе голову о выступающие металлические части. Стоя на лестнице, Пагава осмотрел устроенный в трюме и замаскированный мешками с зерном вместительный тайник – фактически, построенный из толстых тесаных брусьев и прочных досок огромный бокс, в котором двумя плотными рядами стоял настоящий груз «Стеллы ди Маре». Тусклые блики слишком слабого для такого обширного помещения света неподвижно лежали на окрашенной в защитный цвет броне и длинных хоботах зачехленных орудий. Одетые в рельефную, поделенную на прямоугольники кору динамической защиты приплюснутые купола башен напоминали панцири гигантских черепах, отполированные прикосновениями земли траки гусениц поблескивали в сумраке, как потускневшие зеркала.

Это были обломки рухнувшей империи, щепки грозной стальной дубины, некогда державшей в страхе всю Европу – порядком устаревшее, но по-прежнему смертоносное оружие, в здешнем захолустье все еще способное сделать своего нового хозяина грозой околотка. Это был мощный козырь в бесконечной партизанской войне за контроль над горсткой разбросанных в горячих песках оазисов или клочком выжженной солнцем саванны, бронированный кулак будущего вторжения, непобедимый до тех пор, пока кто-нибудь – да хоть бы и тот же Ираклий Шалвович Пагава, например, – не подкинет противной стороне пяток оснащенных ракетами класса «воздух – земля» боевых вертолетов. За этим дело не станет; равновесие, таким образом, будет восстановлено, а что до крови, которая прольется, так ведь она же африканская – а эти африканцы как передохнут, так и расплодятся. А не расплодятся, так и не надо, их и так чересчур много… И потом, если не Ираклий Пагава, то кто-нибудь другой займется такого рода грузоперевозками, а если никто ими не займется, если перекроются все лазейки и щели, через которые в Африку непрерывным потоком поступает оружие, эти макаки возьмутся за ножи и дубины и все равно не успокоятся, пока не повышибают друг другу мозги…

Списанные Т-62 стояли двумя идеально ровными, теряющимися в темноте фальшивого трюма рядами. Их было двадцать; ближние были видны во всех деталях, дальние выступали из мрака смутными приземистыми силуэтами, по мере удаления сливавшимися в темный стальной монолит. Точно такие же, а возможно, что и эти самые машины когда-то с лязгом и скрежетом уродовали старинную брусчатку пражских мостовых; теперь им предстояло побегать по раскаленному песочку и пободаться с финиковыми пальмами. Пагава подозревал, что эксплуатироваться машины будут нещадно и надолго их не хватит, но это было ему только на руку: процесс модернизации российской армии набирал обороты, своей очереди пойти на утилизацию дожидались еще двадцать тысяч танков, и проблем с новыми поставками, таким образом, не предвиделось никаких.

Убедившись в том, что ценный груз никуда не делся, Ираклий Шалвович вывернул лампочку, выбрался из тайника, опустил крышку люка и аккуратно уложил на место мешки с пшеницей. На душе стало чуточку спокойнее, и, выключая в трюме свет, он вдруг почувствовал, что готов уснуть прямо на ходу. На часах было без четверти два, причины противиться этому законному, а главное, вполне разумному желанию отсутствовали напрочь, и, передумав курить, Ираклий Пагава заспешил в свою каюту.

Глава 2

На углу, образованном центральной площадью и улицей, из которой, лязгая гусеницами, выползало железное привидение, стояло здание районной библиотеки. Двухэтажный деревянный особнячок затейливой архитектуры, с островерхой, причудливо изломанной крышей и двумя уникальной формы мезонинами некогда принадлежал купцу первой гильдии Голоногову – по воспоминаниям современников, покровителю искусств, меценату, кутиле и большому самодуру. Чудом пережившее две революции, столько же войн и почти три четверти века власти рабочих и крестьян деревянное здание объявили памятником архитектуры еще при Леониде Ильиче; разумеется, ажурная резьба и прочие деревянные финтифлюшки давно сгнили и рассыпались трухой, но сам особняк уцелел, а в последние годы отцы города все чаще – в основном, в ходе предвыборных кампаний – заговаривали о том, чтобы, основываясь на сделанных в конце позапрошлого века фотографиях, вернуть ему первоначальный облик.

Помимо времени, шашеля, войн, пожаров и прочих стихийных бедствий, от ураганов и наводнений до пил и стамесок современных провинциальных реставраторов, старинному особнячку с некоторых пор перманентно грозила еще одна напасть. Напастью этой были водители механических транспортных средств, которые здесь, в Верхних Болотниках, крайне редко садились за руль (а также ложились в постель, приходили на работу, зачинали детей и т. д., и т. п.) в трезвом виде. Первый зафиксированный историей наезд самодвижущегося колесного механизма на угол особняка купца первой гильдии Голоногова был совершен автомобилем председателя местной губЧК Свинцова в октябре одна тысяча девятьсот двадцать первого года, когда поименованный председатель катал по городу свою любовницу, имени которой история, увы, не сохранила. Вторично, уже куда более серьезно, будущий памятник архитектуры пострадал в двадцать третьем, когда во время первомайской демонстрации не вписавшийся в поворот адепт коллективизации въехал в многострадальный угол на первом в уезде тракторе марки «фордзон-путиловец». С тех пор пошло и поехало; в злосчастный угол врезались на полуторках, «эмках», «виллисах», «студебеккерах», ЗиСах, ЗиМах, «победах» и «волгах»; «москвичи» и «жигули» также не проехали стороной, и особнячок с круглыми венецианскими окнами в мезонинах устоял, надо думать, лишь благодаря умению и добросовестности плотников, чьи кости давным-давно истлели на местном кладбище.

Приобретение зданием районной библиотеки статуса охраняемого государством памятника архитектуры мало что изменило: пьяные водители по-прежнему, без проблем преодолев низенький бордюр, с треском и грохотом влетали в едва отремонтированный угол. Другим углам в городе тоже доставалось, но этот был, словно заколдованный или, скажем, намагниченный, поскольку притягивал оснащенное колесами железо так же неумолимо, как магнитный полюс Земли притягивает стрелку компаса. При этом он (угол, разумеется, а не полюс) был отлично виден из окон расположенного наискосок через площадь здания местной администрации. И, потеряв, наконец, терпение, отцы города приняли меры по охране памятника архитектуры: послали на перекресток двух работяг с лопатами, ломом и носилками бетона. С подъехавшего грузовика сбросили пустой баллон из-под сжатого воздуха, работяги выкопали на углу яму, торчком воткнули туда баллон и заполнили свободное пространство между ним и краями ямы бетоном. Поскольку работяги отличались от здешних водителей только тем, что им не надо было садиться за руль, баллон стоял с воинственным креном в сторону проезжей части, как бы говоря: ну, давай, попробуй! Вопреки ожиданиям всего города, желающих попробовать отчего-то не нашлось; аварии на пересечении улицы Пролетарской с площадью прекратились, как по волшебству, и кое-кто почти всерьез утверждал, что до этого они совершались нарочно, чтобы посмотреть, устоит библиотека после очередного столкновения или все-таки завалится.

Библиотека устояла, и вкопанный в далеком семьдесят пятом баллон тоже до сих пор торчал на углу в полуметре от ушедшего в землю бордюра, упорно сохраняя первоначальный наклон в сторону проезжей части. С учетом скорости, с которой в городе Верхние Болотники происходили перемены, можно было ожидать, что он переживет египетские пирамиды, не говоря уже о здании библиотеки.

Но не тут-то было.

На противоположной от библиотеки стороне улицы, буквально в нескольких метрах от перекрестка кто-то припарковал грузовой «мерседес» с тентованным кузовом. На узкой улице с грехом пополам могли разминуться два грузовика, но не грузовик и то, что, лязгая траками, надвигалось на оцепеневшего от горя и ужаса поэта Ярослава Морева.

Учителю Лялькину было от чего впасть в отчаяние. Нынче вечером они с Аннушкой усидели на двоих бутылку красного полусладкого. Произошло это почти четыре часа назад – то есть по местным меркам он был трезв, как стеклышко. И если, будучи трезвым, он видел то, что видел, сомневаться в диагнозе не приходилось: налицо была полновесная шизофрения, если не какой-нибудь, не к ночи будь помянут, маниакально-депрессивный психоз.

Различимый в ярком лунном свете до мельчайших деталей призрак далекого и отнюдь не счастливого прошлого принял правее, чтобы избежать столкновения с припаркованным на левой обочине грузовиком. Его правая гусеница, кроша помнящий первого президента независимой России бордюр, забралась на тротуар и пошла с тупым механическим упорством перемалывать асфальт в опасной близости от стены библиотеки. Лялькин отчетливо расслышал глухой металлический лязг, когда блестящие траки соприкоснулись со стальным боком вкопанного в землю баллона. Сорок тонн высококачественной крупповской стали играючи, как вареную макаронину, переломили и расплющили рассчитанный на высокое давление баллон; послышался душераздирающий скрежет растираемого по бугристому асфальту металла, и выплюнутый вращающейся гусеницей железный блин с чугунным звоном запрыгал по проезжей части.

Доказав таким образом свою материальность и лишь каким-то чудом не задев вновь ставший беззащитным угол библиотеки, бронированный призрак продолжил движение – не направо, как предписывал установленный на перекрестке дорожный знак, и не налево, куда поворачивать было запрещено, а строго по прямой. Ограждавшую сквер легкую железную решетку он смял, как пылкий любовник сминает в кулаке кружево на подоле дамской комбинации; в мокром треске ломающейся древесины и громком шорохе ветвей одна за другой упали четыре липы, гусеницы заскрежетали по дорожке, вдавливая в землю, поднимая на дыбы и выворачивая вон цветные цементные брусья мостовой. Увязая в рыхлом черноземе, танк вполз на расположенную точно по центру площади клумбу с анютиными глазками, посреди которой некогда высился памятник вождю мирового пролетариата, и остановился, рокоча работающим на холостых оборотах двигателем, осыпаемый шелестящим дождем сбитой с поваленных деревьев листвы. В лунном свете зеленые листья казались черными, а те, что успели пожелтеть, напоминали яркие серебряные монетки. Они скользили по размалеванной камуфляжными разводами и пятнами броне и пугливо порхали в струях горячего воздуха над бронированными жалюзи моторного отсека.

Не придумав ничего лучшего, Александр Иванович старательно, изо всех сил ущипнул себя за тощий зад. И даже взвизгнул от боли, но это ни капельки не помогло: танк никуда не делся. И добро бы перед глазами маячил просто танк, какой-нибудь T-72, Т-66 или любой другой из многочисленных послевоенных «Т»! Но нет, дудки; это был T-VI, овеянный грозными легендами «тигр» во всей своей красе – угловатый, приземистый, пятнистый, свирепо скалящий стальные клыки буксирных крючьев, хрипло рычащий, заволакивающий сквер сизым дымом выхлопа.

Разумеется, если помешавшемуся на почве компьютерной игры «Танки» провинциальному педагогу и латентному педофилу Лялькину должно было явиться бредовое видение, то оно могло быть только таким. Странно было только, что это «тигр», а не его любимая «пантера», да и баллон…

Двигатель «тигра» зарычал громче, извергая из выхлопных труб клубы сизого дыма, послышался хорошо знакомый Александру Ивановичу лязгающий рокот шестерен, и приплюснутая угловатая башня начала плавно поворачиваться налево. Лялькин разглядел на пятнистой броне бортовой номер 107 и криптограмму, свидетельствовавшую, если его не подводили глаза и память, о принадлежности машины к дивизии СС «Тоттенкопф» – «Мертвая голова».

Глаза и память, подумал он, едва сдержав истерический смешок. Какая память, чудак! Ты закончишь свои дни в психушке, а тамошним пациентам память ни к чему. Или ты сейчас проснешься, или курс медикаментозного лечения, после которого человек превращается в овощ, тебе гарантирован. Ну, давай же, просыпайся, кретин!

Башня «тигра» продолжала медленно, как в страшном сне, поворачиваться налево. Неожиданно сообразив, что сейчас будет, Лялькин мгновенно позабыл и о психушке, и об Аннушке, и вообще обо всем на свете, кроме разворачивающегося у него на глазах, жуткого в своей невероятности зрелища. Черт с ней, с психушкой; если это бредовый глюк, он стоит того, чтобы его досмотрели до конца.

«Тигр» стоял на клумбе посреди центральной (и единственной) аллеи сквера. Справа от него, как взятая в полукруглую раму из липовых крон картина, виднелось подсвеченное яркими галогенными фонарями здание администрации с безжизненно свисающим с укрепленного над фронтоном флагштока трехцветным полотнищем. Слева, в точно такой же раме, грозила ночному небу воинственно задранным кверху дулом стоящая на облицованном гранитом постаменте, выкрашенная в оскорбительный бирюзовый цвет «тридцатьчетверка». Башня T-VI остановилась, развернувшись под прямым углом к корпусу, увенчанный тяжелым набалдашником дульного тормоза длинный ствол шевельнулся, нащупывая цель, и замер.

«Глюк» по-немецки – «счастье», успел подумать Лялькин за мгновение до того, как «тигр» выстрелил. Его орудие с оглушительным грохотом выбросило длинный сноп рыжего пламени, сорокатонная махина подпрыгнула на месте, окутавшись клубами дыма и пыли. Два громовых раската почти слились в один, в конце аллеи вспухло дымное облако, из которого, рассыпаясь искрами, во все стороны разлетались раскаленные обломки, и оглушенный, окончательно утративший связь с реальностью поэт Ярослав Морев увидел, как сорванная прямым попаданием башня «тридцатьчетверки» в вихре стеклянных брызг, сшибая глупо улыбающиеся, убого одетые манекены, влетает в витрину универмага. Сбитый с полуразрушенного взрывом постамента обезглавленный танк с тяжелым гулом, скрежетом и лязгом боком рухнул на мостовую, немного покачался из стороны в сторону и устало опрокинулся, задрав к равнодушному небу гусеницы, которые сверху были выкрашены черной масляной краской, а снизу, куда не достала кисть маляра, оказались основательно заржавевшими.

Где-то с дребезгом посыпалось оконное стекло, со всех сторон истерично завыли, заулюлюкали и закрякали автомобильные сигнализации, и какая-то разбуженная этим грохотом и звоном баба дурным спросонья голосом завопила на весь город: «Ай, люди! Конец света!!!»

До оглушенного выстрелом танкового орудия Александра Ивановича все эти звуки доносились как сквозь толстое ватное одеяло. Тем не менее, он безошибочно вычленил из пришедшей на смену ночной тишине какофонии возобновившийся лязгающий рокот шестерен, и в следующий миг глаза подтвердили то, о чем предупреждал временно поврежденный слух: башня «тигра» снова начала поворачиваться, описывая полукруг в обратном направлении.

Вот это уже было интересно, и не просто интересно, а где-то даже правильно. Трясущейся рукой нашарив в кармане пиджака мятую пачку, Лялькин кое-как выковырял оттуда сигарету, прикурил с четвертой или пятой попытки и стал смотреть дальше.

Пока он возился с куревом, дуло ископаемого танка описало дугу в сто восемьдесят градусов и снова замерло, нацелившись на выстроенное в убогом псевдоклассическом стиле здание, внутри которого в тесноте, да не в обиде трудились на благо общества администраторы и законодатели города Верхние Болотники и подведомственного ему района размером с пару Бельгии и три-четыре Люксембурга.

Из подъезда, прикрывая скрещенными руками лысую макушку и потешно пригибаясь, выбежал коротышка в синем кителе вневедомственной охраны – ночной дежурный. Споткнулся, едва не навернувшись со ступенек, кое-как удержал равновесие, наддал и в мгновение ока скрылся в темноте за углом. Наученный горьким опытом пиит зажал ладонями уши, широко разинул рот и даже немножечко присел в ожидании очередного удара по барабанным перепонкам. «Тигр» не подкачал, не обманул его ожиданий и исправно ахнул, выплюнув из длинного ствола новый сноп злого рыжего пламени. Фасад управы превратился в стремительно распухающее облако перемешанной с дымом, яростно клубящейся пыли, из недр которого, бешено вращаясь, летели во все стороны дымящиеся кирпичи, горящие доски, балки, куски оконных рам и ошметки сорванной, разнесенной вдребезги крыши. В черном ночном небе белыми птицами порхали разлетевшиеся листы документации. Некоторые горели на лету; яркие галогенные прожекторы погасли, и сквозь белесую дымную муть лениво и мрачно посверкивали языки набирающего силу огня.

Фрицы выбросили танковый десант, подумал Лялькин с чувством, близким к полновесной истерике. Всем, кто может держать оружие, занять оборону, дезертиров и трусов приказываю расстреливать на месте… Слышишь, ты, лысый, тебя это в первую очередь касается!

И еще он подумал: странно. Странно, что при своем ура-патриотическом воспитании, благодаря которому против собственной воли, на подсознательном, прямо-таки генетическом уровне при виде вполне себе мирного, благорасположенного к нам немца не можем не припомнить ему дела давно минувших дней, мы, играя в какие-нибудь «Танки», выбираем для себя, холим и лелеем не «тридцатьчетверку», КБ или ИС, а «тигр», «пантеру» или, в самом крайнем случае, эту квадратную жестяную банку из-под лендлизовской тушенки, американский «шерман». Даже пенсионер из соседней деревни (да не какой попало пенсионер, а военный, подполковник в отставке) – как бишь его, Ерошкин, что ли, – вздумав построить действующую модель танка, почему-то взял за образец не Т-34-85, а все тот же «тигр». С чего бы это, а? Неужели патриотизм сродни конфетам – чуть только переел, как сразу тянет блевать?

«Тигр» попятился, роняя на развороченную тротуарную плитку комья чернозема с разоренной клумбы, со скрежетом и лязгом развернулся на одной гусенице и, треща поваленными липами, двинулся в обратный путь – на базу, а может быть, в далекий сорок второй, год своего триумфального дебюта, когда в бою у станции Мга четыре Т-VI играючи сожгли двенадцать «тридцатьчетверок» и невредимыми вернулись домой.

«Оторвался по полной, – подумал Лялькин, ожесточенно жуя фильтр сигареты, у которой отродясь не было фильтра. – Взял реванш. Сколько там прошло с сорок пятого – шестьдесят семь? Ну да, точно, так и есть – шестьдесят семь с малюсеньким хвостиком. Долгонько пришлось ждать, но он таки дождался – выехал, выступил с сольным номером и целехоньким отвалил восвояси. И где, интересно знать, была в это время наша непобедимая армия? Да хрен с ней, с армией; где хотя бы наши доблестные менты?»

Доблестные менты дали о себе знать далеким воплем сирены, который почему-то сразу же оборвался. Продолжения не последовало, и Лялькин моментально о них забыл. «Тигр» уходил, его пятнистая прямоугольная корма скрывалась в тени районной библиотеки, траки гусениц сверкали под луной, как чешуя парочки бесконечно ловящих себя за хвост стальных змей. На обратном пути бронированный призрак не стал рисковать библиотекой, грубо сдвинув с дороги грузовик, который в скрежете, лязге и треске опрокинулся набок, повалив дощатый забор. Как ни странно, логика, которой руководствовался в своих действиях набранный из погибших на Курской дуге или под Сталинградом офицеров дивизии «Мертвая голова» экипаж, была целиком и полностью понятна учителю русского языка и литературы Лялькину. Баллон на углу – это случайность; «тридцатьчетверка» – это чтобы напомнить, заявить о себе; здание управы – это, извините, целиком и полностью по делу; грузовик – просто припаркованная с нарушением правил машина, груда тронутого ржавчиной железа, пусть себе и немецкого, а вот библиотека тут абсолютно ни при чем. Немцы – культурная нация, так с чего бы им, пускай сто раз мертвым, библиотеки-то ломать?

«Тигр» ушел окончательно, рев мотора и лязгающий скрежет гусениц смолкли где-то на северной окраине переполошенного, ничего не понимающего спросонья городка. Перевернутая, обезглавленная «тридцатьчетверка» слабо дымилась, на руинах управы набирал силу пожар, и подсвеченный снизу оранжевым пламенем, а сверху голубоватым лунным серебром дым весело валил в безоблачное звездное небо. В ушах до сих пор звенело после пальбы и грохота взрывов, во рту стояла вяжущая хинная горечь, и Александр Иванович далеко не сразу понял, что наелся табака – вернее, той насквозь пропитанной химией, сомнительного происхождения травы, которую в наших краях выдают за табак.

Проплевавшись тягучей коричневой слюной и отшвырнув от себя окурок – или, если угодно, огрызок – сигареты, учитель Морев, он же поэт Лялькин, с силой провел по губам тыльной стороной запястья и только тогда обнаружил, что держит в руке мобильный телефон. Аппарат был настроен на режим фотокамеры. Лялькину смутно вспоминалась потерявшаяся на фоне устроенного ископаемым танком файр-шоу голубоватая вспышка блица, и теперь становилось ясно, что это ему не померещилось: на дисплее красовалась четкая, хоть ты на выставку ее отправляй, фотография атакующего «тигра» с бортовым номером 107 и нанесенной на пятнистую серо-зеленую броню башни криптограммой, свидетельствующей о принадлежности к танковой дивизии СС «Тоттенкопф» – «Мертвая голова».

– Утро вечера мудренее, – вслух объявил Александр Иванович, спрятал телефон в карман пиджака, закурил новую сигарету и нетвердой походкой зашагал с разоренной, курящейся едкими дымами площади в направлении своего дома, с калитки которого еще не до конца стерлись следы оскорбительной надписи в стихах про котлету, сельдерей, совокупление и конфету, которой оное якобы было оплачено.

В данном случае старая, навязшая на зубах поговорка содержала в себе простой и ясный практический смысл: свое дальнейшее поведение Александр Иванович намеревался строить на основе того, что увидит поутру на дисплее своего мобильного телефона. Если фотография «тигра», а заодно и руины центральной площади, к утру не развеются, как сон, это одно. А если окажется, что фотографии нет, а управа и «тридцатьчетверка», наоборот, остались каждая на своем месте и в своем первозданном виде, – это, товарищи, совсем другое дело, которое, действительно, попахивает психиатрической лечебницей.

Одно Лялькин знал наверняка: отныне и присно, и во веки веков он ни за какие коврижки не станет играть в «Танки». А если все-таки зайдет на сайт некогда столь горячо любимой игры, так разве что затем, чтобы продать за две с половиной, а может быть, уже и за три тысячи условных единиц свое любовно взлелеянное, но внезапно опостылевшее детище – мощную, скоростную, маневренную «пантеру» с шахматным расположением катков, полным боекомплектом и усиленной броней.

* * *

Когда Пагава погасил свет и вышел, с гулким железным лязгом закрыв люк, освещенный лишь немногочисленными дежурными лампами грузовой трюм «Стеллы ди Маре» погрузился в сумрак и тишину, нарушаемую только ровным гулом судового дизеля за переборкой машинного отделения. Спустя долгую минуту в тишине послышался вороватый шорох. Один из лежащих близ правого борта мешков с зерном зашевелился, как живой, и отвалился в сторону. Из-под него, сдавленно, чтобы не шуметь, чихая в кулак и протирая запорошенные пылью глаза, выбрался человек в испещренных темными пятнами машинного масла брезентовых штанах, грубых рабочих ботинках и футболке – некогда красной, а теперь выгоревшей на солнце, полинявшей от морской воды и тоже основательно пропитанной моторным маслом и графитовой смазкой. Нахлобучив на коротко остриженную темноволосую голову промасленный берет с хвостиком на макушке, предмет тревожных раздумий Ираклия Шалвовича быстро огляделся по сторонам и без дальнейшего промедления уверенно направился в тот самый угол, где давеча копошился Пагава.

Моторист Молчанов, как и подозревал опытный торговец оружием, был вовсе не тем, за кого себя выдавал, и его появление на борту «Морской Звезды» не имело ничего общего со случайным стечением обстоятельств. Настоящими во всей этой истории были, пожалуй, только индусы, что так ловко отполировали мослы предшественнику Молчанова на почетном посту помощника механика, да еще американские доллары, которыми с ними расплатился младший атташе по культуре российского консульства, по совместительству – майор службы внешней разведки.

Это была самая рискованная часть операции. Глебу Сиверову как-то слабо верилось в то, что индусы, получив задаток, не удовольствуются малым и не рванут с деньгами за горизонт, и он сильно сомневался в том, что, даже попытавшись честно выполнить порученную работу, эти ребята сумеют вчетвером так отделать русского моряка, чтобы тот не сумел вернуться на корабль. Но индусы справились, лишний раз убедив Слепого в том, что все традиционные, устоявшиеся мнения одного народа о другом суть не что иное, как основательно сдобренные хвастовством предрассудки. Англичане чопорны, немцы грубы и неотесанны, Бельгия населена дураками, Эстония – тормозами, а Россия – пьяными свиньями, которые медленно запрягают, быстро ездят и никогда не сдаются. Короче, все бабы – дуры и шлюхи, а все мужики, даже евнухи и импотенты – сексуально озабоченные козлы…

Индийский порт Мумбаи с ловкими ребятами, которые с честью отстояли свое национальное достоинство, сделавшись при этом чуточку богаче, остался далеко позади. Находясь на борту, Глеб старался честно и добросовестно выполнять свои должностные обязанности. Работа судового моториста – не сахар, особенно на таком корыте, как «Стелла». Ковыряясь в горячем замасленном железе, Сиверов порядком вымотался, слегка осатанел и давно отряхнул бы прах «Морской Звезды» со своих ног, если бы не одно маленькое «но»: ему до сих пор не удалось установить, точно ли «Стелла ди Маре» везет в Африку то, что, по агентурным данным, должна везти. Внешние признаки – например, наличие вооруженной охраны, присутствие на борту такой одиозной личности, как Пагава и даже тяжелая поцарапанная кобура, с которой тот не расставался, казалось, даже во сне, – косвенно указывали на то, что никакой ошибки нет. Но Глебу были нужны прямые доказательства, а добыть их пока никак не получалось, поскольку он не мог часами перекладывать с места на место тяжелые мешки в охраняемом вооруженным часовым трюме.

Да и с отрясанием праха не все обстояло так просто, как хотелось бы. Сама по себе операция представлялась несложной, особенно для человека с такой квалификацией, которую волей-неволей с годами приобрел Глеб Сиверов. Сложнее было заставить себя примириться с возможными, а пожалуй, что и неизбежными жертвами. За свою карьеру специального агента ФСБ Глеб неоднократно внедрялся в различные криминальные сообщества, от отрядов террористов до обыкновенных шаек грабителей и мошенников, и всякий раз ему оказывалось трудно воспринимать окружающих в черно-белой гамме: этот свой, этот чужой – к ногтю его, и никаких гвоздей! Чаще всего он именно так и поступал, поскольку в этом существовала необходимость, но от привычки видеть в этих людях именно людей, а не просто помеху на пути к цели, все никак не мог избавиться. Объективно все, кто плыл – вернее, шел, поскольку моряки по морю именно ходят, а плавает, по их мнению, только то, что не тонет, – на этом корабле, являлись его смертельными врагами, и любого из них, кто вздумал бы стать на его пути, агент ФСБ по кличке Слепой был готов устранить без малейшего колебания. Но на этот раз его окружали даже не бандиты, а самые обыкновенные люди – моряки, что зарабатывали свой нелегкий хлеб ценой неимоверных усилий, риска и долгой разлуки с семьями. Даже вооруженные охранники, которые как раз таки здорово смахивали на бандитов высшей пробы, в быту, на отдыхе оказались вполне себе симпатичными ребятами, почти сплошь бывшими бойцами элитных подразделений. Они не были виноватыми в том, что судьба поставила их с Глебом Сиверовым по разные стороны баррикад; они просто, как умели, зарабатывали на жизнь. Они вовсе не торговали оружием; одни его охраняли, другие везли, вряд ли даже представляя, что именно находится в трюме под слоем мешков с зерном. И их надо было остановить любой ценой; в этом-то и заключалась проблема, потому что Глеб, несмотря на свою профессию, никак не мог привыкнуть к тому, что железо сплошь и рядом оказывается дороже человеческой жизни.

Настоящих врагов на этом корабле у Глеба насчитывалось всего двое. Врагом номер один был Пагава, который как раз таки торговал оружием, причем давно и весьма успешно, и, судя по тому, как поглядывал на Глеба, в чем-то сильно его подозревал. Ловя на себе эти взгляды, Сиверов понимал, что от решительных действий глубокоуважаемого Ираклия Шалвовича удерживает только статус моториста Молчанова как незаменимого специалиста, лишившись которого, «Стелла» рискует никогда не добраться до пункта назначения или прибыть туда с огромным опозданием. Вот его Слепой шлепнул бы с превеликим удовольствием, но в данный момент груз был важнее, чем сопровождающий, который, к слову, во благовремении мог пригодиться еще и как свидетель – один из очень и очень немногих, кому известно, откуда он взялся, этот груз.

Это тоже было довольно неприятно. Знать, что, выбирая, кому бросить спасательный круг, в интересах дела ты убережешь от смерти того, единственного из всей команды, кто ее по-настоящему заслуживает, – не лучшее средство сохранить душевный покой.

Вторым убежденным, сознательным врагом Сиверова на судне был его непосредственный начальник, стармех Петр Николаевич Данилов, или, как звали его члены экипажа, дядя Петя – уже немолодой, рассудительный и добродушный мужик с прокуренными седыми усами и воистину золотыми руками, благодаря которым «Стелла» сохраняла способность двигаться в заданном направлении, а не просто дрейфовать по воле ветра и волн. Глеб испытывал к дяде Пете симпатию, которая, увы, не была взаимной. Стармех был единственным человеком на корабле, который хотя бы в общих чертах представлял себе, кто такой на самом деле его подобранный в Мумбаи помощник, и смотрел на него волком, хотя, как это чаще всего случается, в неприятностях своих от начала до конца был виноват сам.

С полгода назад стармех Данилов, ходивший в ту пору на другом корабле, под другим флагом и в составе другого экипажа, попал в поле зрения спецслужб. Как именно это произошло, Сиверов не знал; вероятнее всего, речь шла о неприятностях с таможней, возникших при попытке протащить откуда-то куда-то нечто, чего не следовало брать в руки. Очевидно, неприятности на долю дяди Пети выпали крупные, и вероятность лишиться паспорта моряка, а вместе с ним и свободы, была настолько велика, что Петр Николаевич позволил себя завербовать. С этого мгновения он стал послушным инструментом в руках людей, которым не было никакого дела до его судьбы. Это его, естественно, не радовало, и моториста Молчанова, который в его представлении был одним из этих людей, дядя Петя, мягко говоря, недолюбливал.

Страшно было подумать, что случится, если стармех вдруг решит разоткровенничаться с Пагавой. С точки зрения логики и здравого смысла это было невозможно: тот, кто, струсив, пошел на вербовку с целью сохранения за собой такой ерундовой привилегии, как паспорт моряка, вряд ли станет рисковать жизнью, описывая такому человеку, как Пагава, свою роль в поломке судовой машины и проникновении на борт агента ФСБ. Но Глеб успел неплохо изучить людей и знал, что выдерживать страх и нервное напряжение в течение долгого времени способны далеко не все. У каждого свой предел возможностей, и, когда неделями зревший внутри нарыв лопается, человек зачастую начинает откалывать дикие, ни с чем не сообразные, самоубийственные коленца, не имеющие ничего общего ни со здравым смыслом, ни с логикой.

Кроме того, шагающий извилистой и сумрачной тропой мрачных подозрений Пагава мог просто-напросто припереть дядю Петю к стенке и расколоть в два счета, заставив выложить все как на духу. После этого стармех опять останется один на один с барахлящей судовой машиной, а когда судно станет под разгрузку в порту назначения, последует за своим помощником – за борт, на корм рыбам, креветкам и прочим ракообразным.

Словом, со всем этим надо было кончать, и чем скорее, тем лучше. Момент был вполне подходящий – весь вечер судно шло вдоль береговой линии, которая тонкой полоской синеватого тумана маячила на горизонте по правому борту. Несведущий в искусстве кораблевождения и особенностях местного фарватера Глеб решил, что капитан жмется именно к этому берегу из осторожности, инстинктивно стараясь держаться подальше от разбойничьей Сомали и поближе к относительно спокойному, цивилизованному Йемену. Так это или нет, Сиверов не знал, но это было ему на руку: он не испытывал ни малейшего желания в придачу к торговцам оружием возиться еще и с чернокожими пиратами.

Очутившись в углу трюма, где горделивый и надменный, чурающийся, как все кавказцы, черной работы и достаточно обеспеченный, чтобы позволить себе никогда не марать рук, Пагава лично ворочал тяжелые пыльные мешки, Глеб осмотрелся. Мешки с зашитыми фабричным способом горловинами были уложены плотно, один к одному, и выглядели абсолютно одинаково. Где-то под ними скрывался люк, ведущий в потайной трюм, но как узнать, где именно начинать раскопки, если все они на одно лицо?

А впрочем, нет, не все. Один мешок отличался от своих собратьев нашитой на коричневато-серый джутовый бок прямоугольной заплатой защитного цвета. Залатанный мешок – обычное дело, если им пользуются в домашнем хозяйстве или какой-нибудь влачащей нищенское существование жилищно-коммунальной конторе. Но там, где речь идет о крупных оптовых поставках зерна, заплата на мешке выглядит так же неуместно, как и завязанная пояском от старого байкового халата горловина. Большой транснациональной корпорации проще предъявить судебный иск производителю некачественной тары и купить у другого поставщика вагон новых мешков, чем содержать сотрудника, который будет выявлять и латать дырки.

«Где были мои глаза? – беря мешок за углы и откладывая его в сторону, с досадой подумал Глеб. – Вот уж, действительно, Слепой!»

Он работал торопливо, опасаясь, что в трюм заглянет еще кто-нибудь и он уже не успеет спрятаться, прикинувшись частью мертвого груза, как сделал это, когда сюда неожиданно заявился Ираклий Шалвович. Тогда ситуация обострилась бы до предела. В Мумбаи Глеб не стал рисковать, пытаясь пронести на борт оружие; поручить это стармеху дяде Пете почему-то никто не потрудился (а может, и потрудился, только стармех ничего об этом не сказал), и противопоставить автомату, особенно на таком расстоянии, которое отделяло его от верхней площадки трапа, Сиверов не мог ничего.

Теперь, когда Глеб знал, где искать, обнаружить крышку люка не составило для него труда. Она напоминала крышку устроенного в деревенском доме погреба; так же, как в погребе, к ней было прикреплено кованое железное кольцо, и точно так же, как там, вниз вела почти отвесная, наспех сколоченная деревянная лесенка. Спускаясь по ней, Глеб нащупывал в кармане миниатюрный светодиодный фонарик. Однако, заметив справа характерный стеклянный блеск, протянул туда руку и, нащупав, до упора ввернул в патрон электрическую лампочку.

Открывшееся зрелище заставило его тихонько присвистнуть. Он ожидал увидеть именно то, что увидел, и все-таки был сильно впечатлен. Два десятка танков, стоящих бок о бок в тесном для такого количества боевых машин замкнутом пространстве выглядели как-то иначе, чем порознь и на открытом воздухе – более грозно, что ли, более внушительно. В местах, куда они направлялись, таким броневым кулаком можно проломить, разбить вдребезги и развеять прахом любую оборону, остановить, опрокинуть и растоптать любое нашествие. Так, по крайней мере, казалось сейчас, когда они стояли, одинаково свернув назад башни со стальными хоботами зачехленных орудий; для настоящей войны бронесиленок маловато, но для разбойничьих набегов с целью захвата чужих огородов в краю глинобитных хижин под тростниковыми крышами этого более чем достаточно.

Вид этого железа, только прикидывающегося мертвым, а на самом деле одержимого манией убийства, для которого его и создали, развеял все сомнения: груз и впрямь стоил того, чтобы заплатить за него несколькими человеческими жизнями. Потому что, если танки вырвутся из стального чрева корабля на оперативный простор, погибнут не единицы и даже не десятки, а тысячи.

Тусклого света одной на весь фальшивый трюм лампы хватало, чтобы разглядеть на башнях бортовые номера и цифровые коды принадлежности к войсковой части, которые никто не потрудился закрасить. Глебу на мгновение стало интересно, сколько из этих списанных машин до сих пор на ходу, но этот вопрос был продиктован праздным любопытством, и он сейчас же о нем забыл. Сейчас ему пригодился бы фотоаппарат, чтобы сфотографировать номера, – желательно, в водонепроницаемом корпусе.

«Да, – не без сарказма подумал он, – желательно. А еще желательнее было бы просто спокойно перейти на борт российского военного корабля, капитан которого оказался бы настолько любезен, чтобы, сняв с этого корыта и заковав в наручники экипаж, согласился без дальнейших проволочек расстрелять посудину в упор и пустить ко дну. А то знаем мы эти официальные процедуры: семь лет следствия с участием наблюдателей от заинтересованных стран, двадцать пять томов уголовного дела, а в результате – пшик, оправдательный приговор. А вещественные доказательства в виде двадцати Т-62, отправленные для хранения и последующей утилизации на какой-нибудь местный таможенный склад, тем временем тихо испарятся, чтобы вскоре объявиться если не у нынешнего покупателя, то у кого-нибудь из его конкурентов… Милое дело! Так что лучше мы не станем ждать милостей от природы и как-нибудь обойдемся без военного корабля, международного трибунала, а заодно и без фотоаппарата – неважно, в каком именно корпусе, раз его все равно нет…»

Кое-какое техническое оборудование у него все же имелось. Запустив руку в глубокий карман промасленных рабочих брюк, Глеб извлек оттуда и задумчиво подбросил на ладони маленький предмет из черной пластмассы, похожий на брелок пульта дистанционного управления охранной системой автомобиля. Это и был пульт с небольшим прямоугольным дисплеем, парой кнопок для установки времени и круглой клавишей посередине, помеченной лаконичной надписью по-английски: «On». Клавиша с надписью «Off» отсутствовала – приборчик был одноразовый, для однократного применения. Глеб пронес его на борт, подвесив к ключу от несуществующего автомобиля, который будто бы дожидался его на стоянке в порту Находка.

В силу своей компактности данное устройство отличалось предельной простотой конструкции, ввиду чего было небезопасно: единожды включив, выключить его было уже невозможно. Вернее сказать, после включения эта штуковина превращалась в бесполезную игрушку наподобие валяющегося в ящике с инструментами сломанного выключателя: сколько им ни щелкай, люстре под потолком от этого ни жарко, ни холодно. Глеб не имел большого желания из-за случайного нажатия кнопки поменять статус, превратившись из того, кто ходит по морю, в то, что по нему плавает, где-нибудь посреди океана, в сотнях миль от ближайшего берега, и потому предпочитал хранить батарейки отдельно. Сейчас, когда путешествие близилось к концу, характер груза окончательно прояснился, а берег находился в пределах прямой видимости, осторожничать дальше уже не имело смысла.

Он вынул из другого кармана и, сдвинув крышку на корпусе устройства, вставил в гнездо плоский и круглый, похожий на новенькую никелевую монетку элемент питания. Круглая клавиша с надписью «On», как обычно и бывает в подобных случаях, разбудила беса противоречия, который вечно подстрекает человека сделать то, от чего лучше воздержаться – посмотреть, что находится внутри железного шкафчика с надписью «Не влезай – убьет», сказать шефу прямо в лицо все, что о нем думаешь, плюнуть с балкона на фуражку полицейскому или нажать красную кнопку и поглядеть, что из этого выйдет.

Убрав эту провокационную штуковину от греха подальше обратно в карман, Глеб опустил крышку люка и аккуратно пристроил на место мешки. До порта назначения оставалось меньше суток хода, уже к вечеру завтрашнего дня «Стелла» должна была бросить якорь и стать под разгрузку. При свете дня Глеб мог выполнить стоящую перед ним задачу с таким же успехом, как и глубокой ночью, вот только уйти целым и невредимым после восхода солнца будет не в пример труднее. Ждать было нечего; оглядевшись напоследок и убедившись, что мешки пребывают в полном порядке и выглядят так, словно их никто не трогал с момента погрузки, Сиверов пустился в обратный путь.

Он поднялся наверх по крутому железному трапу и осторожно выглянул в прорезанный в двери круглый иллюминатор. Часового поблизости не наблюдалось. Теоретически он мог притаиться справа или слева от двери, в мертвой зоне, но с чего бы ему вдруг вздумалось играть в прятки?

Глеб повернул вниз железную рукоятку – вернее, попытался повернуть, потому что та не сдвинулась ни на йоту. Он нажал сильнее, потом, ухватившись обеими руками, повис на облупленном стальном рычаге всем своим весом, и с тем же результатом: рычаг не поддавался, как будто это был не корабельный вариант дверной ручки, а толстый дубовый сук или ствол орудия одного из тех танков, что стояли в трюме, для блезира замаскированные мешками с пшеницей.

Судя по всему, дверь была заперта.

Люк, мысленно напомнил себе Глеб. Не дверь, а люк, и не заперт, а задраен. Ему всю дорогу приходилось внимательно следить за своим языком, чтобы не выдать себя, случайно назвав переборку стеной или трап лестницей. Теперь это как-то вдруг, в одночасье, потеряло значение и смысл: какая разница, как оно там называется? Хоть горшком назови, только в печку не ставь; в данный момент Глеб Сиверов чувствовал, что его поставили-таки в печку.

И еще он чувствовал, что пятки начинает мало-помалу припекать.

Глава 3

Чтобы попасть с центральной площади на улицу Бакунина, где проживал в своем наследственном имении учитель русского языка и литературы Александр Иванович Лялькин, нужно было пройти мимо расположенного на улице Герцена здания районного управления внутренних дел. В паре кварталов от этого места, не столько страшного или опасного, сколько неприятного, вызывающего инстинктивное желание обойти его стороной, поэт Морев услышал впереди быстро приближающийся топот множества бегущих ног, бряцание металла и людские голоса.

Не испытывая ни малейшей потребности в новых впечатлениях, не говоря уже о приключениях, стремясь лишь поскорее очутиться дома, лечь в постель и с головой укрыться хранящим несвежий запах его тела одеялом, потрясенный недавними событиями пиит сошел с мостовой на травянистую обочину и спрятался в густой тени высокого, слегка покосившегося в сторону улицы дощатого забора, над которым застывшими клубами мрака темнели запущенные, сто лет не знавшие обрезки и должного ухода кроны садовых деревьев. «Величество должны мы уберечь от всяческих ему не нужных встреч», – вспомнилось ему. Действительно, после всего, что случилось, даже если это ему просто померещилось, еще какие-то встречи были Александру Ивановичу нужны, как острый сердечный приступ, особенно здесь и сейчас – в два часа ночи, на неосвещенной улице райцентра Верхние Болотники, жителей которого и в светлое время суток нечасто увидишь трезвыми.

По мере приближения топота Лялькин начал различать и другие звуки – тяжелое пыхтение, кашель, сдавленный мат. Бегущие направлялись в сторону площади, и вскоре Александр Иванович сумел их разглядеть. В безмятежном лунном сиянии мимо него, тяжело топоча форменными башмаками, нестройной толпой пронеслось десятка полтора полицейских – насколько мог судить не особо сведущий в таких делах служитель муз, чуть ли не весь личный состав местного УВД. Некоторые щеголяли в бронежилетах и стальных касках, другие, напротив, были одеты не полностью и имели вид людей, только что грубо выдернутых из постели и еще не до конца проснувшихся. Двое или трое заметно прихрамывали; в целом сцена сильно напоминала бредовое видение, настолько органично вписываясь в общую картину этой безумной ночи, что Александр Иванович опять заподозрил, что спит и видит сон, в котором причудливо смешались его впечатления от повседневной жизни Верхних Болотников и реалии любимой компьютерной игры. Кучка полусонных полицейских, в пешем строю спешащих на отражение танковой атаки, выглядела даже нереальнее, чем «тигр» на площади; они смахивали на сумасшедших, а у Александра Ивановича осталось еще довольно здравого смысла, чтобы понимать: если все вокруг кажутся тебе душевнобольными, крыша, скорее всего, поехала у тебя самого.

– Ох, рано встает охрана, – вполголоса пробормотал Александр Иванович, проводив взглядом замыкавшего процессию толстопузого усатого сержанта в полной боевой выкладке, который, хрипя, как астматик во время приступа и заметно прихрамывая на левую ногу, из последних сил поспешал за ускакавшими далеко вперед коллегами.

Да, побудка у этих ребят нынче и впрямь случилась ранняя – если она была в действительности, эта побудка, а не приснилась Лялькину спьяну.

По законам сна он сейчас должен был «вспомнить», как накануне купил у проживающей через два дома от него самогонщицы Антоновны бутылку сомнительного галлюциногенного пойла – купил, выпил в гордом одиночестве и вырубился, погрузившись в наблюдаемый сейчас кошмар. Но ничего подобного не случилось; весь предыдущий день он помнил превосходно, во всех подробностях, обыденность которых находилась в кричащем противоречии с хулиганствующим на площади «тигром» и личным составом полицейского управления, отчего-то спешившим к месту происшествия на своих двоих.

От всего этого действительно можно было сойти с ума: он знал, что не спит и не бредит, и при этом понимал, что того, что он видит, просто не может быть.

Толстый сержант окончательно затерялся в пестрой мешанине пятен яркого лунного света и угольно-черных теней. Его фамилия была Сорокин, но в городе его чаще всего называли по прозвищу – «Спиннинг», данному каким-то местным остряком из-за внушительной комплекции. Спиннинг был так же реален, как трава под ногами и шершавая древесина забора, но, как и поэт Ярослав Морев, участвовал в абсолютно нереальных событиях.

Лялькин снова вынул из кармана телефон, вошел в меню и просмотрел сделанные встроенной камерой снимки. Фотография «тигра» с бортовым номером 107 никуда не делась; впрочем, это ничего не меняло, поскольку, если «тигр» Александру Ивановичу приснился, то до пробуждения было еще далеко.

Продолжая недоумевать, единоличный владелец виртуальной «пантеры» снова вышел на опустевшую проезжую часть: на здешнем так называемом тротуаре даже днем ничего не стоило по неосмотрительности наступить на следы собачьей жизнедеятельности, не говоря уже о курином помете. Нерешительно оглянувшись в сторону площади, где все еще выли и крякали сирены автомобильной сигнализации и кричали что-то неразборчивое людские голоса, Лялькин побрел в направлении дома. У него за спиной в ночном небе разрастался подсвеченный луной столб дыма, у основания которого мигали, то появляясь над крышами домов, то вновь исчезая из вида, мутно-оранжевые вспышки. Было непонятно, почему не едут пожарные, но Александр Иванович не стал ломать голову в поисках ответа на этот вопрос: отсутствие в зоне бедствия спасателей было, увы, не самым странным из того, что творилось вокруг.

Вскоре он поравнялся с расположенным на другой стороне улицы зданием УВД и убедился в том, что необъяснимые явления продолжаются. Ворота, ведущие во двор управления, были распахнуты настежь, а перед ними, перегородив всю проезжую часть, вкривь и вкось стояли все имеющиеся в распоряжении местных стражей порядка автомобили: два «уазика», микроавтобус той же марки, за форму кузова именуемый в народе «батоном», и служебная «Лада» начальника полиции подполковника Горелова. Все они стояли на спущенных, распластавшихся по асфальту резиновыми блинами шинах; дверцы были открыты, а вокруг, тоскливо матерясь и зачем-то пристально глядя под ноги, бродили водители в полицейской форме. Они явно были не в духе; не желая стать козлом отпущения и провести остаток ночи в «обезьяннике», а потом еще полдня отвечать на дурацкие, с подковыркой, вопросы, Лялькин снова сошел на обочину и, держась в тени, миновал опасное место.

Чтобы попасть домой, нужно было перейти улицу. Делая это, Александр Иванович смотрел не под ноги, а налево, где по-прежнему бродили, раздраженно пиная воздух, обозленные полицейские водители. Тут-то его и подстерегла очередная неприятность, которая, впрочем, сразу многое объяснила: Лялькин наступил на что-то острое – судя по ощущению, на гвоздь. Проклятая железяка проткнула тонкую подошву левой туфли и впилась в плоть – по счастью, неглубоко, ибо, почувствовав укол, Лялькин успел вовремя остановиться, не надавив на гвоздь всем своим весом. Шипя от боли, травмированный поэт запрыгал на одной ноге и почти сразу напоролся на второй гвоздь, который, к счастью, застрял в подошве, не пробив ее насквозь. Осторожно наступив на носок раненой ноги, Лялькин шаркнул подошвой по асфальту, и застрявшая в ней железка со звоном упрыгала в темноту. Тогда Александр Иванович снова принял позу цапли и, дотянувшись рукой, шипя сквозь зубы, выдернул гвоздь из левой ступни.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что это не один, а целых два гвоздя, скрученных друг с другом таким манером, что получился опирающийся на три растопыренных ножки, направленный вверх острый стальной шип. Шляпки гвоздей были скушены клещами; таким образом, получившийся предмет имел целых четыре острия и представлял серьезную угрозу для автомобильных покрышек, как ни брось его на дорогу.

Чувствуя, что начинает прозревать, Лялькин присел на корточки, включил встроенный в корпус телефона светодиодный фонарик и описал лучом полукруг, старательно, как полицейские водители, вглядываясь в освещенный асфальт. Предчувствие его не обмануло: дорога была густо усеяна точно такими же штуковинами, как та, которую он только что извлек из своей левой подошвы.

Картина начинала проясняться, буквально на глазах теряя бредовый налет. Разбросанные по дороге в районе здания УВД самодельные стальные ежи, действительно, объясняли многое – пожалуй, все, кроме того, откуда взялся немецкий танк. Способ, которым господа полицейские добирались до места происшествия, их перемежающаяся хромота и даже отсутствие пожарных, не спешивших тушить такой важный стратегический объект, как здание администрации, больше не выглядели странными и загадочными. Старый танк при всех его неоспоримых достоинствах не может соревноваться в скорости с легковым автомобилем, даже если этот автомобиль – потрепанный полицейский «бобик». Планируя нападение на Верхние Болотники, неизвестные злоумышленники заранее позаботились о путях отхода. Предположение, что кто-то действительно сидел и, расстелив на столе карту местности, разрабатывал план танковой атаки на эту забытую Богом дыру, снова отдавало бредом, но разбросанные по проезжей части металлические ежи не допускали какого-то иного истолкования.

Александр Иванович подобрал один из них и осветил фонариком. Гвозди были новенькие, еще жирные от смазки, сантиметров пятнадцати в длину и, соответственно, чересчур толстые, чтобы говорить о детской шалости. Кто-то потратил солидную сумму, купив никак не меньше ящика этих гвоздей, и приложил массу усилий, скручивая их друг с другом и скусывая шляпки. Этот таинственный кто-то был взрослым человеком и наверняка работал не один. В танке сидели как минимум двое, один в кресле механика-водителя, другой у орудия, и еще двое – один за рулем, другой у открытого окна, с тяжелым мешком на коленях – должны были прокатиться по спящему городу на автомобиле, засеяв дорогу у здания полиции и пожарного депо своими шипастыми поделками.

Речь, судя по всему, шла о настоящем заговоре, результатом которого стало происшествие, подозрительно смахивающее на террористический акт. Александр Иванович живо представил себе грозную обвинительную речь прокурора на предстоящем судебном процессе и подумал, что тем, кому она будет посвящена, не позавидуешь: вломят от души, размотают срок на всю катушку, хотя, в отличие от большинства терактов, этот, кажется, обошелся без жертв.

У него за спиной негромко, знакомо звякнула потревоженная чьей-то ногой железка. Сидя на корточках, грубо возвращенный к реальности этим прозаическим звуком поэт пугливо обернулся через плечо. В глаза, заставив на мгновение зажмуриться, ударил яркий луч сильного аккумуляторного фонаря. Но прежде, чем это произошло, Александр Иванович успел разглядеть метрах в пяти от себя две мужские фигуры с блестящими в лунном свете кокардами, пуговками, нашивками и пряжками – словом, со всей этой мишурой, которой любое государство на планете старательно украшает своих сторожевых псов.

– А ну, стоять! – грозно произнес один.

– Сюда подошел! – не менее грозно потребовал другой.

Александр Иванович Лялькин являлся мирным, законопослушным гражданином Российской Федерации – не из каких-то принципиальных соображений, а в силу свойственной ему робости, сплошь и рядом граничившей с обыкновенной трусостью, и полного отсутствия предприимчивости. Разумеется, если бы его спросили, он ответил бы, что избегает нарушений закона по убеждению, чтобы служить примером своим ученикам и т. д., и т. п., – но на самом деле поэт Морев просто не хотел неприятностей, всю свою сознательную жизнь старательно обходя препятствия и огибая острые углы. Извилистая траектория, по которой он двигался, незаметно для глаза вела под уклон, поскольку идти с горы легче, чем на нее подниматься, но речь не о том. Учитель Лялькин до сего дня не имел дела с правоохранительными органами, но жил он не в вакууме, а в маленьком городке, где все у всех на виду, и поневоле знал – пусть понаслышке, зато довольно отчетливо, – как в здешних краях работают эти самые органы. Перспектива сделаться козлом отпущения, тем самым беднягой, которому вломят от души и размотают на всю катушку, представлялась настолько реальной, что робкий сочинитель, даже не успев задуматься, впервые в жизни поступил не как тряпка, каковой в действительности и являлся, а как нормальный человек с развитым инстинктом самосохранения: вскочил и, забыв о пораненной ноге, бросился наутек.

Увы, здоровые рефлексы пробудились в нем слишком поздно, и убежать далеко Александру Ивановичу не удалось. Напуганный перспективой близкого знакомства с практикуемыми в Верхних Болотниках методами ведения следствия, Лялькин забыл не только о проколотой ноге, но и о том, что стало причиной травмы. Уже на втором шаге он со всего маху насадил здоровую ступню на очередной гвоздь. Это оказалось дьявольски больно; тихонько скуля сквозь стиснутые зубы, Александр Иванович мужественно проковылял еще два или три метра, снова наступил на стальной шип и с жалобным воплем, похожим на крик умирающей чайки, упал на четвереньки. При этом он насквозь проткнул левую ладонь и загнал еще один гвоздь в колено, а когда, не переставая жалобно кричать, опрокинулся на бок, заполучил еще и парочку неглубоких колотых ран в районе ребер.

Те, от кого он пытался убежать, приблизились, двигаясь осторожной, шаркающей походкой людей, не желающих по примеру своей жертвы распластаться на ложе из стальных шипов.

– Набегался, спортсмен? – насмешливо спросил водитель микроавтобуса сержант Круглов.

– Не рой другому яму – сам в нее упадешь, – назидательно добавил водитель подполковничьей «Лады» прапорщик Усанов.

– Какую яму? – проскулил с земли Лялькин. – Вы в своем уме? Ничего я не рыл!

– Разберемся, – пообещал прапорщик. В его устах это прозвучало, как вынесенный без суда и следствия приговор. – Хорош валяться, вставай!

Поэт Морев, которого окончательно оставили даже те крохи мужества, которые подвигли его на неудавшийся побег, покорно попытался выполнить требование прапорщика и с очередным жалобным стоном сел на асфальт. Его тощее седалище при этом уцелело только чудом – видимо, бес, который забавлялся с ним этой ночью, решил сменить пластинку и придумать для Александра Ивановича какую-нибудь новую пытку.

– Здорово напоролся. В больницу бы его, – нерешительно заметил сержант Круглов.

– А на чем ты его попрешь – на горбу? – резонно возразил прапорщик. – Валяй, если не лень. Черт его не возьмет, я на эти гвозди в детстве сто раз наступал, и хоть бы хны – зажило, как на собаке!

Слушая, как два равнодушных человека в блестящих пуговицах препираются, решая его судьбу, не лишенный склонности к философствованию учитель Лялькин вдруг подумал, что эта ночь ужасов неспроста выпала именно ему. Жизнь его, пусть неяркая, незавидная, шла ровно – без головокружительных взлетов, но зато и без падений. Он привык к мысли, что так будет всегда, но, видимо, ошибся: неприятности и потрясения, которые он так старательно обходил, никуда не делись, не рассосались и не растаяли, как утренний туман. Они копились где-то, дожидаясь своего часа, и вот, наконец, дождались. Не стоящая выеденного яйца ссора с Аннушкой из-за виртуальной «пантеры» стала каплей, переполнившей чашу, тем самым мелким камешком, что стронул лавину. Теперь менять что-либо и даже о чем-то сожалеть было поздно: лавина уже накрыла его с головой и стремительно несла – несла, надо полагать, не к сияющим вершинам, а в прямо противоположном направлении – к чертям собачьим в пекло.

Неожиданно Александр Иванович почувствовал полное безразличие к своей дальнейшей судьбе – видимо, перегруженный впечатлениями этой сумасшедшей ночи мозг объявил забастовку и впал в прострацию, предоставив событиям развиваться как им заблагорассудится. Перестав стонать и всхлипывать, виртуальный танкист Лялькин самостоятельно повыдергивал из своих окровавленных конечностей скрученные из гвоздей стальные колючки, без посторонней помощи поднялся на ноги и, хромая, оставляя на освещенном луной асфальте темные кровавые отпечатки, направился к зданию УВД.

* * *

И на старуху бывает проруха. Объяснить произошедшее Глеб Сиверов не мог ничем, кроме этой старой народной поговорки. Понадобился всего лишь краткий миг, чтобы превратить положение из просто дурацкого в безвыходное, и осознание непоправимости допущенной ошибки пришло мгновенно, с задержкой в какую-то мизерную долю секунды.

Стоя у запертой снаружи стальной двери и чувствуя, как проходит, расползаясь по правому бедру и потихонечку исчезая, легкая боль от шлепка ладонью, Глеб подумал, что чересчур глубоко вжился в роль веселого и бесшабашного пьяницы-моториста Молчанова. Специальный агент ФСБ Сиверов, обнаружив, что неожиданно оказался взаперти, не стал бы издавать досадливые возгласы и совершать ненужные телодвижения, а сразу задействовал бы единственный орган, от которого в сложившейся ситуации мог быть хоть какой-то толк, – головной мозг. Иное дело Федор Молчанов; убедившись в том, что никогда не запиравшийся люк наглухо задраен, и открыть его изнутри нет никакой возможности, этот разгильдяй в промасленной робе вполголоса чертыхнулся и от души хлопнул себя ладонью по бедру. Хлопнул, попал по карману, почувствовал, что в кармане что-то есть, и понял, что пропал со всеми потрохами, раньше, чем вспомнил, что это за штука.

Вышло, действительно, очень глупо, и, вынимая из кармана пульт дистанционного управления радиофицированным взрывателем, Глеб понял, что так, наверное, и должно было случиться рано или поздно. Что бы ни уготовила для него судьба, со стороны его гибель в любом случае должна смотреться достаточно нелепо. Ясно, что от смерти не уйдет никто; ясно также, что люди его профессии, если только не сообразили вовремя сменить амплуа и подыскать более спокойную работу, долго не живут. Но именно потому, что по долгу службы эти люди едва ли не каждый день оставляют смерть с носом, когда она их все-таки настигает, окружающие, разводя руками, говорят: «Надо же, как глупо!» И нет никакой разницы, будет это пуля засевшего на дальней крыше снайпера, неожиданно выскочивший из-за угла автомобиль или внезапный сердечный приступ – любая случайная, скоропостижная смерть выглядит нелепо и глупо. Что же до смерти НЕ глупой – от старости или, как пишут в некрологах, после продолжительной болезни, – то до такого конца Глеб Сиверов искренне надеялся не дожить.

Правда, и на такую скорую развязку он как-то не рассчитывал. Что глупо, это ерунда; случайно шлепнул ладонью не по тому месту, не вовремя чихнул, на полградуса недовернул руль или шагнул мимо ступеньки – все это донельзя глупо, и все это периодически случается с самыми разными людьми. Но стоило ли так торопиться?

Глеб посмотрел на пульт. Его худшие предположения подтвердились: случайный шлепок по карману оказался ненужно точным. Прямоугольное окошечко в пластиковом корпусе больше не было слепой темной стекляшкой – оно ожило, и в нем, размеренно помигивая двоеточиями, зловещим красным огнем горели цифры: 00:09:57… 56… 55… Глеб собственноручно настроил взрыватель на десятиминутное замедление. В тот момент ему казалось, что этого более чем достаточно, чтобы спокойно, не привлекая ничьего внимания, собрать вещи и так же спокойно, без суеты покинуть судно.

Теперь оставалось утешаться лишь тем, что смерть его будет не напрасной. Два десятка танков за одну жизнь – не такой уж плохой обменный курс, и по меркам любой войны личное поражение Слепого являлось большой победой. Капитан Гастелло и его экипаж, Александр Матросов и многие, многие другие – отличная компания для стареющего полевого агента, как бы напыщенно и пафосно это ни звучало.

Увы, утешение было слабое: генерал Потапчук рассчитывал на большее, и Глеб был с ним полностью согласен, отлично понимая, что уничтожить танки – это только половина дела, причем как раз та, что полегче. С ней превосходно справилась бы обыкновенная самонаводящаяся ракета – безмозглая металлическая труба, начиненная взрывчаткой и микросхемами, которая, прилетев из-за горизонта, разнесла бы эту посудину вдребезги куда эффективнее, чем заложенный Глебом в машинном отделении заряд. Более того, заодно она прикончила бы и Пагаву, который пока что имел все шансы выйти сухим из воды, преспокойно добравшись до йеменского берега в шлюпке, и заняться организацией новых поставок.

Потапчука интересовали не танки как таковые и даже не Ираклий Шалвович, который был всего лишь посредником, а те люди, которые ему эти танки продали. Цифровой код на башнях мог о многом рассказать, а теперь из-за допущенной Глебом пустяковой оплошности этот код вот-вот должен был отправиться на дно.

Да и вообще, Глеб как-то не привык оказываться единственной жертвой собственной операции. Вот это уже было по-настоящему глупо и обидно – утонуть, как слепой котенок в мешке, в который сам же и залез, пока твои враги в моторных вельботах направляются к недалекому берегу по спокойному, теплому морю.

Он подумал о стоящих в потайном трюме танках, но сразу прогнал эту ненужную мысль: боекомплекта в машинах, естественно, нет, топливные баки пусты, и толку от «шестьдесят вторых», таким образом, даже меньше, чем от мешков с пшеницей, на которых хотя бы можно всласть, с относительным комфортом поваляться перед смертью.

– Ладно, приятель, – вполголоса обратился он к мотористу Молчанову, – ты меня в эту дыру загнал, ты и доставай. – И, барабаня по двери кулаками, благим матом заорал: – Помогите! Люди, ау! Есть кто живой? Люди-и-и!!!

На тот случай, если прохаживающийся по палубе часовой его не услышал, Глеб повернулся к двери спиной и забарабанил по ней каблуком грубого рабочего ботинка. Дверь загудела, как набатный колокол; оставалось только надеяться, что этот грохот и гул не достигнут ушей отправившегося в свою каюту Пагавы.

Барабанить пришлось почти полторы минуты – видимо, часовой, охранявший этот борт, либо ушел далеко, на самый нос, либо задержался на корме, где все звуки заглушали ровный шум винтов и плеск кильватерной струи. Наконец, в паузе между гулкими ударами каблука о вибрирующее железо Глеб услышал ответный стук в дверь и, обернувшись, увидел в круглой раме иллюминатора хмурое и удивленное лицо часового. Толстое стекло исключало возможность ведения переговоров; Глеб завертел перед иллюминатором руками, жестами выражая горячее (и притом абсолютно искреннее) желание поскорее очутиться снаружи. Нахмурившись еще сильнее, часовой посветил в иллюминатор фонариком. Ожидавший этого Сиверов успел зажмуриться, но яркий свет больно ударил по гиперчувствительным зрачкам даже сквозь плотно сомкнутые веки.

Послышался металлический лязг запора – видимо, охранник узнал принятого на борт в Мумбаи моториста и решил выяснить, какого дьявола тот делает в запертом и охраняемом трюме. Поднимать тревогу по всему судну и даже беспокоить уважаемого Ираклия Шалвовича он не стал: у отставшего от своего корабля в заграничном порту моториста Молчанова была репутация выпивохи и разгильдяя, который, само собой разумеется, не мог представлять никакой угрозы для почти двухметрового, сильного, тренированного и хорошо вооруженного профессионального вояки.

В этом их с Глебом мнения расходились: отдавая должное выучке противника и его превосходству в огневой мощи, Сиверов считал, что заливающая запертый железный трюм вода, как ни крути, опаснее сотни таких, как он.

– Ты чего тут? – слегка приоткрыв дверь, неприветливо осведомился часовой. – Чего быкуешь, мазута?

– Свет убери, – прикрываясь рукой, слегка заплетающимся языком потребовал моторист Молчанов. – Пройти дай, мне на вахту скоро!

– А каким это ветром тебя сюда занесло? – подозрительно спросил охранник. При этом он сделал полшага назад и немного прикрыл дверь, явно не горя желанием выполнить требование загулявшего моториста.

– А я знаю? – обиженно заявил Глеб. – Шел, вроде, к себе в кубрик, а проснулся тут, да еще и взаперти… Может, ребята пошутили?

– Пить надо меньше, – посоветовал часовой. – Это ж как надо набраться, чтоб человека, как мешок с дерьмом, от кубрика до трюма через все трапы протащили, а он даже не проснулся! С трезвым так не пошутишь. Какая тебе, такому, вахта, ты ж нас всех на хрен утопишь! Сиди тут – типа, в вытрезвителе. Пускай с тобой твой капитан утром разбирается, а не хочешь – Пагаве скажу, он тебя, барана, враз протрезвит. Пешочком отсюда до порта пробежишься – авось проветришься!

Он сделал еще полшага назад и взялся рукой за железное дверное полотно с явным и недвусмысленным намерением осуществить свою угрозу, но Глеб воспрепятствовал этому, живо просунув в щель ботинок.

– Не спеши, вояка, – пьяно ухмыляясь, сказал он. – А то как бы нам всем вместе с твоим Пагавой в автономное плавание не пуститься. Как ты говоришь, пешочком. Гляди, чего я тут нашел! Это ж, по ходу, бомба!

– Какая еще, на хрен, бомба? – сказал охранник, вглядываясь в приборчик, который с гордым видом демонстрировал ему пьяница-моторист. – Сам ты бомба!

Охранник был человек военный – если не в настоящем, то, как минимум, в недалеком прошлом – и знал, разумеется, что реальные бомбы, в отличие от тех, которые можно увидеть в кино, не мигают красными лампочками, не имеют дисплеев со светящимися цифрами какого бы то ни было цвета, не тикают и вообще не делают ничего такого, что могло бы выдать их присутствие. Знал он, естественно, и то, что устройство размером со спичечный коробок заведомо неспособно нанести достойные упоминания повреждения океанскому сухогрузу. На ладони у моториста Молчанова лежал обыкновенный таймер, но таймер отсчитывал время, которого осталось меньше пяти минут, и можно было только гадать, что произойдет, когда на дисплее разом покажутся шесть нулей.

– Дай-ка сюда, – потребовал охранник, протягивая к таймеру руку.

Что и требовалось доказать.

Схватив за предплечье, Глеб рывком втащил его внутрь. Реакция у часового оказалась неплохая, но в данном конкретном случае ее было недостаточно: сопротивление прекратилось, не успев начаться, когда Слепой, выхватив из висящих у противника на поясе ножен острый, как бритва, вороненый клинок, снизу вверх по самую рукоятку вогнал его под грудную кость.

– Всегда говорил, что от лишнего оружия больше вреда, чем пользы, – сообщил он, глядя в стремительно покрывающееся мертвенной бледностью лицо с изумленно открытым ртом и широко распахнутыми, остановившимися глазами. – Вот на кой черт тебе здесь, на борту, понадобилось это перо?

Охранник тяжело захрипел, из уголка рта на подбородок алой струйкой хлынула кровь. Как всегда в подобных случаях, чувствуя себя мясником, Глеб ловко ободрал с него пробковый спасательный жилет и армейское кепи, завладел автоматом, а потом, выпустив, наконец, ставшую скользкой от крови рукоять ножа, легонько толкнул противника в грудь.

Охранник кувыркнулся через железные перила и, пролетев пять метров по вертикали, с глухим шлепком распластался на мешках с пшеницей. Глаза его так и остались открытыми, металлическая пятка торчащего под грудиной ножа неярко поблескивала в свете дежурных ламп.

– Руслан в степи с мечом в груди, – сверху вниз глядя на дело своих рук, негромко процитировал Сиверов. Ему было грустно, и еще он немножечко жалел, что там, на мешках, лежит не Пагава.

Он нацепил спасательный жилет, заменил промасленный берет с хвостиком армейским кепи, еще хранившим чужое тепло и слегка влажноватым изнутри от пота только что убитого хозяина, и лязгнул затвором, дослав в ствол автомата патрон. Все было готово. Никому не нужный и ни на что более не влияющий таймер лежал на решетчатом железном полу, заговорщицки подмигивая красными двоеточиями. Глеб заметил, что он показывает три минуты с какими-то секундами, и, мысленно пожав плечами, коротким пинком отправил его вниз, составить компанию мертвому часовому.

Он боком выскользнул из трюма и аккуратно прикрыл за собой дверь, очень надеясь, что с высоты ходового мостика благодаря чужому кепи, оранжевому спасательному жилету и автомату сойдет за охранника. Не глядя наверх, где расположился пулеметчик, он неторопливой походкой патрулирующего вверенный ему участок часового двинулся в направлении правого борта, за которым, отделенный от судна несколькими милями спокойной воды, лежал невидимый в темноте берег Йемена. Прожектор на крыше мостика заливал палубу режуще-ярким светом, и Глеб, вынув из кармана, нацепил на переносицу темные солнцезащитные очки.

Глазам сразу стало легче, зато все остальное, увы, пошло кувырком.

– Эй, на палубе! – донесся сверху усиленный мегафоном лязгающий окрик. – Стоять! Покажи лицо!

Глеб досадливо поморщился. Было неизвестно, что именно привлекло внимание дежурившего на мостике пулеметчика – замасленные рабочие штаны вместо камуфляжа или надетые посреди ночи темные очки, – да это и не имело значения, поскольку уйти по-английски, не прощаясь, ему уже в любом случае не светило.

– И чего тебе в другую сторону не смотрелось? – вполголоса пробормотал он, послушно остановился, обернулся и показал пулеметчику свое истинное лицо, дав одну за другой две короткие очереди от живота.

Со звоном и дребезгом посыпалось разбитое стекло, охранник ударился спиной о стену рубки и сполз по ней на стальной настил мостика, оставив на покрытом облупившейся белой краской металле переборки смазанную темную полосу. Осиротевший пулемет задрал к звездам длинный тонкий хобот, как воющая на луну собака, а судно вдруг изменило курс, повернув прочь от берега в открытое море, из чего Глеб сделал вывод, что вахтенному рулевому тоже досталось на орехи.

Маскировка себя исчерпала. Кто-то врубил сирену, и ее потусторонние, скребущие прямо по нервным окончаниям вопли разнесли вдребезги тишину теплой безветренной ночи. Послышался топот бегущих ног, встревоженные крики; суматоха началась так быстро, словно дело происходило не на старом, дышащем на ладан сухогрузе, а на большом военном корабле, где только что объявили боевую тревогу. Глеб побежал, на ходу одной рукой сдирая с себя ставший лишним спасательный жилет. Кто-то послал ему вдогонку ненужно длинную очередь из автомата, заставив усомниться в поголовном профессионализме и хладнокровии наемников уважаемого Ираклия Шалвовича. Трассирующая пуля с коротким треском прошила наполовину снятый жилет, плюнув на выходе пробковой крошкой и клочками тлеющей синтетической ткани. Остальные ушли в никуда, огненным пунктиром нарисовав в бархатной черноте ночного неба длинную пологую дугу. Сиверов обернулся и, слегка припав на колено, срезал стрелка короткой очередью. На смену убитому бойцу со всех ног спешили новые; не имея ни малейшего желания затевать с ними военную игру «Зарница», Глеб отшвырнул автомат, сбросил простреленный жилет, в три прыжка преодолел оставшееся расстояние и с разбега взлетел на стальной фальшборт.

По бугристому от напластований краски, испещренному потеками ржавчины железу, высекая из него искры, с лязгом пробарабанила еще одна очередь. Глеб набрал полную грудь воздуха и прыгнул, постаравшись как можно сильнее оттолкнуться ногами. Человек он был сугубо сухопутный и опасность быть затянутым под бешено вращающиеся гребные винты «Стеллы» представлял себе, в основном, по прочитанным в детстве художественным книгам да просмотренным фильмам соответствующего содержания. Зато перспектива схлопотать пулю в затылок, пока будет, как пробка, болтаться в паре метров от борта, была ему знакома не понаслышке и представлялась вполне реальной. Потому-то он, потеряв пару драгоценных секунд, и избавился от спасательного жилета, который во всем остальном мог оказаться весьма и весьма полезным.

Он вошел в воду по касательной, как торпеда, и отчаянно заработал всеми четырьмя конечностями, стараясь уйти как можно глубже и дальше до того, как по нему откроют огонь.

Глава 4

Из ведущего к реке переулка послышался хриплый рев мотора и лязг гусениц. Было десять утра, с подернутого прозрачным кружевом легких перистых облаков неба светило незлое сентябрьское солнце. Трава вдоль покосившихся дощатых заборов еще стойко зеленела, но в ней уже довольно густо желтели фальшивым золотом монетки опавшей листвы – липовая осенняя валюта, которой наступающая зима расплачивается с нами за украденное лето. Там, где над заборами частных домовладений нависали ветви деревьев, дорога была усеяна осыпавшимися яблоками. Над раздавленными плодами, источающими пьяный аромат гниения, роились мухи, которым щедрая мать-природа в этом году подарила пару дополнительных недель тепла.

Распугивая мух и с неслышным за стальным рокотом гусениц треском давя яблоки, из переулка показалась угловатая, серо-зеленая стальная туша. Увенчанный набалдашником дульного тормоза длинный ствол мотался вверх-вниз, когда танк тяжело переваливался с ухаба на ухаб, за кормой клубилось мутное облако перемешанной с дымом выхлопа пыли. Люк механика-водителя был открыт, из него торчала голова в танковом шлеме. Шлем был русский и даже, пожалуй, советский: порыжелый от старости матерчатый верх прозрачно намекал на то, что данный предмет гардероба присвоили и начали использовать в качестве мотоциклетного шлема задолго до того, как новая Россия обрела независимость. Если приглядеться, спереди на лбу еще можно было разобрать нанесенные белой краской по трафарету цифры – 326. Тот же номер свежо белел на броне командирской башни, и это смотрелось немного странно, потому что танк, в отличие от шлема механика-водителя, никогда не имел и не мог иметь отношения ни к советской, ни к российской армии.

Подъехав к перекрестку, «тигр» дисциплинированно остановился перед знаком «Уступи дорогу». Голова в порыжелом танковом шлеме завертелась из стороны в сторону, оценивая ситуацию; убедившись в том, что путь свободен, механик-водитель тронул тяжелую машину с места, развернулся на одной гусенице, и призрак давней войны бодро запылил по немощеной деревенской улице.

Как ни странно, его появление на центральной транспортной магистрали населенного пункта не вызвало среди местного населения ни малейшего ажиотажа. Напротив, немногочисленные встречные пешеходы приветствовали человека, чья голова торчала из люка, как старого знакомого, каждый на свой манер: кто махал рукой, кто вежливо приподнимал головной убор, а кто-то просто кивал. Механик-водитель отвечал на все эти приветствия одинаково: подносил к козырьку шлема правую ладонь, в небрежной манере находящегося вне строя старого служаки отдавая честь.

Водитель тарахтящего навстречу, густо забрызганного грязью и коровьим навозом трактора, поравнявшись с «тигром», весело бибикнул, и танкист привычно козырнул ему из люка. У него было прорезанное глубокими мимическими морщинами худое загорелое лицо с седой щеточкой аккуратно подстриженных усов и голубовато-серыми, будто выгоревшими на солнце, истинно арийскими глазами. В вырезе потрепанной камуфляжной куртки без знаков различия виднелся полосатый треугольник тельняшки, в зубах, грозя подпалить усы, дымился окурок папиросы. Ненароком выскользнувший из-под одежды оловянный нательный крестик, слегка покачиваясь, мирно лежал поверх выгоревших полосок застиранной тельняшки, указывая на принадлежность своего владельца к православной конфессии. Танк, в отличие от механика-водителя, таким украшением похвастаться не мог: красная звезда смотрелась бы на башне «тигра» неуместно, и еще более неуместным показался бы здесь и сейчас нацистский крест.

За плавным поворотом деревенской улицы, неподалеку от неоштукатуренного кирпичного домика местной управы на пыльной травянистой обочине стояли три автомобиля: известная здесь каждой собаке серебристая «Волга» главы поселения Звонаревой, сине-белая полицейская «шестерка» и сильно запыленный джип, передняя часть которого от бампера до ветрового стекла была густо залеплена разбившейся мошкарой. На крыше внедорожника поблескивало в солнечных лучах синее ведерко проблескового маячка, в котором здесь, за полсотни верст от ближайшего асфальтового шоссе, не было никакой нужды. Загрязненный до почти полной невозможности разобрать буквы и цифры номерной знак многое мог рассказать сведущему в таких вопросах человеку, вызвав разумное желание держаться подальше от этой машины и ее хозяев. Среди местных жителей таких сведущих не было, но синее ведерко, даже если не обращать внимания на стоящие по соседству автомобили, само по себе говорило о многом.

Рядом с машинами топтались те, кто на них приехал – глава поселения Валентина Серафимовна Звонарева, участковый Лузгин, на чьих погонах тускло поблескивали местами облупившиеся до голого олова майорские звезды, и два сравнительно молодых гражданина в штатском, одетые вполне демократично, но при этом как-то так, что в них с первого взгляда можно было признать городских.

– Давно пора, – сердито и неприязненно поджимая густо подведенные перламутровой помадой губы, говорила Валентина Серафимовна. – Я сто раз предупреждала, что добром это безобразие не кончится, но вы же знаете, как это бывает у нас на Руси: пока гром не грянет, мужик не перекрестится. И вот, пожалуйста, доигрались в демократию!

Участковый Лузгин, в огород которого один за другим падали тяжелые булыжники гневного административного красноречия, молча курил, хмуро глядя в сторону.

– Я предупреждала, – раздражаясь еще больше из-за отсутствия сопротивления, взвинчивая себя звуками собственного голоса, воинственно продолжала госпожа Звонарева, – я говорила, что нельзя позволять сумасшедшему с антисоциальными наклонностями разъезжать повсюду на этом… на этом чудовище! Это ведь уже не первый случай. Вы вспомните, как он едва не сровнял с землей здание управы!

– Так уж и сровнял, – проворчал Лузгин, заметивший, хоть и стоял спиной, как разом насторожились при упоминании об управе молодые люди в штатском. – Просто подъехал и постоял полчасика у крыльца. Между прочим, понять его можно, да и свои пятнадцать суток он давно отсидел.

– Пятнадцать суток! – возмущенно воскликнула Звонарева. – Да по нему психбольница плачет! Причем пожизненно.

– Врачи так не считают, – возразил Лузгин. – Водительские права у него в порядке, медицинская справка свежая, а ее без подписи психиатра не выдают.

– И потом, он разбивает дороги, – оставив в стороне вопрос о психическом здоровье обсуждаемого субъекта, добавила Валентина Серафимовна.

– Он же их и ремонтирует, – напомнил участковый.

– Это как? – заинтересовался один из людей в штатском.

– Да очень просто, – сказал майор. – Навешивает нож от бульдозера – да это ведь, если разобраться, бульдозер и есть, – и пошел скрести! Зимой снег чистит, летом ямы да ухабы заравнивает… Вместо грейдера, короче. Если б не он, вы б до нас на своем джипе вряд ли доехали – загорали бы сейчас верстах в тридцати отсюда, думали, где трактор искать.

Он пошевелил губами, явно имея, что добавить, но промолчал: выносить сор из избы, упоминая о том, что единственный на всю округу грейдер давно существует только на бумаге, при этих молодцах явно не стоило.

За поворотом стали слышны звуки, знакомые большинству людей только по фильмам о войне – рев мотора и рокочущий лязг, свидетельствующие о приближении тяжелого гусеничного механизма. В той стороне, откуда они доносились, над ветхими заборами и путаницей корявых яблоневых ветвей встало желтовато-серое облако пыли, в котором можно было разглядеть выбрасываемые из выхлопных труб струи черного дыма. В просвете между шиферными крышами двух соседних домов мелькнула серо-зеленая броневая башня с написанным белой краской номером. Один из молодцев в штатском неуверенно шагнул назад, к своей машине, другой так же неуверенно потянулся к левому лацкану светлой спортивной куртки.

– Так ты уверен, майор, что он не станет… э…

– Чего не станет – воевать? – Лузгин невесело усмехнулся и вытряхнул из пачки новую сигарету. – Я вам свое мнение уже высказал, а дальше, как говорится, хозяин – барин. Охота вам перед всем честным народом позориться – валяйте, вызывайте кого хотите – ОМОН, спецназ, поддержку с воздуха… Люди вам только спасибо скажут: со зрелищами-то в деревне прямо беда, цирк шапито до нас еще ни разу не доехал, а тут целое представление, да еще и задаром…

– А он точно нормальный? – перекрикивая нарастающий рев и лязг, спросил второй оперативник из областного управления ФСБ. – Адекватный?

Лузгин в ответ только пожал плечами. Говорить о степени вменяемости хорошо ему знакомого и всеми здесь уважаемого земляка с людьми, полчаса назад рассказавшими дикую байку о ночном нападении «тигра» на Верхние Болотники, было, по меньшей мере, странно. Если кто-то и был не вполне нормален, так разве что тот, кто сочинил эту историю, более всего напоминавшую болезненный бред пациента психиатрической лечебницы. Расскажи ему все это кто-нибудь другой, Лузгин бы только посмеялся: и чего только люди спьяну ни придумают! Но документы у приезжих были в полном порядке, и вряд ли двум сотрудникам известного учреждения пришло бы в голову ехать сюда из самой области, трястись по ухабам и глотать пыль только затем, чтобы скормить деревенскому участковому дикую, ни с чем не сообразную басню.

Ясно, что эти ребята, как говорится, соврут – недорого возьмут, но какая им от этого выгода, какое удовольствие?

«Тигр» выставил из-за угла длинный хобот с набалдашником дульного тормоза, а потом показался целиком, во всей своей красе – серо-зеленый, угловатый, дымящий и грохочущий на всю деревню.

– Если я вам больше не нужна, то у меня еще куча дел, – по-прежнему неприязненно поджимая губы, сказала глава поселения Звонарева. – Откровенно говоря, видеть его спокойно не могу!

– Да-да, разумеется, – глядя на выползающий из-за поворота танк, рассеянно кивнул один из оперативников.

– Большое вам спасибо за помощь, – также не повернув головы, произнес второй голосом человека, разговаривающего во сне. – Слушай, – добавил он, обращаясь к напарнику, – а бортовой номер не тот!

– Номер – ерунда, – отмахнулся напарник. – Один закрасил, второй намалевал – пара пустяков! По крайней мере, это легче, чем раздобыть живого «тигра». Да еще с боекомплектом.

– Маленький он какой-то, – упрямо гнул свое первый, скептически глядя на утюжащий пыльную деревенскую улицу танк. – Или это мне кажется? И движок дизельный – гляди, как чадит!

– Ну и что?

– А я где-то читал, что у немцев с соляркой были серьезные проблемы, поэтому почти вся их техника бегала на бензине. Насчет «тигров» я, правда, не совсем уверен…

– Ну, вот!

– Все равно он какой-то мелкий, – сказал скептик.

– Я же вам говорил, что это обыкновенный бульдозер, – вставил участковый, но на его слова не обратили внимания – возможно, просто не услышали, а может быть, не поняли, что, собственно, он хотел этим сказать.

«Тигр» приближался, прямо как в кино, и уже были видны мелкие детали – сварные швы, заклепки, брызги грязи на серо-зеленой броне, застрявшие между звеньями траков комья влажной глины, пучки вырванной с корнем травы и раздавленные в гнилое фруктовое пюре яблоки. Скептик по примеру участкового Лузгина зубами вытащил из пачки сигарету и нервно защелкал зажигалкой, не сводя глаз с неторопливо надвигающейся бронированной махины, грозно таращащейся пустым зрачком дула. Капитан ФСБ Зернов проходил срочную службу в РВСН в качестве телефониста на командном пункте дивизии и до сих пор видел танки только на постаментах, музейных площадках под открытым небом, пару раз на железнодорожных платформах, а вот так, в движении, на расстоянии нескольких метров – никогда, разве что по телевизору. Зрелище было, без преувеличения, впечатляющее, особенно если не забывать, что натворил «тигр» прошлой ночью в райцентре Верхние Болотники.

– Вот же дура железная, – вторя мыслям напарника, сказал капитан Самарцев. – Даже смотреть жутко!

– Угу, – утвердительно промычал Зернов. Зажигалка упорно отказывалась работать, он раздраженно выплюнул так и не зажженную сигарету в пыльную траву и прежним скептическим тоном добавил: – Только все равно он как-то маловат.

Сам по себе танк вовсе не выглядел маленьким, но в том, как он смотрелся на фоне деревенских домов, яблоневых деревьев, столбов линии электропередач и прочих деталей пейзажа, чувствовалась какая-то странная диспропорция. Возможно, будь Зернов танкистом, такое ощущение у него бы не возникло, а если бы возникло, он сразу понял бы, что к чему. Собственно, он понимал это и сейчас, просто, не будучи специалистом, опасался целиком довериться своим ощущениям. Вот, например, голова механика-водителя, торчащая из люка, казалась чересчур большой, как будто танкист был михалковским Дядей Степой. «С вашим ростом в самолете неудобно быть в полете: ноги будут уставать, вам их некуда девать. И в пехоту не годны: из окопа вы видны»…

Вспомнилось еще, что, хотя у немцев T-VI считался средним танком, по советской классификации он относился к разряду тяжелых. То, что сейчас приближалось к ним, попирая гусеницами пыльную деревенскую улицу, выглядело, как самый настоящий «тигр», но размерами больше напоминало легкий танк начала Второй мировой или современную БМП.

Участковый Лузгин шагнул с обочины на дорогу, требовательно подняв руку. У Зернова немного отлегло от сердца, когда торчащий из люка танкист приветственно козырнул майору. Что-то протяжно заскрежетало, и танк остановился, окутавшись облаком догнавшей его пыли и сдержанно клокоча работающим на холостом ходу дизельным мотором. Участковый снова, еще требовательнее махнул рукой, двигатель чихнул и заглох, а механик-водитель, ухватившись рукой за основание орудийного ствола, подтянулся и ловко, как настоящий киношный танкист, выбрался из люка на броню, а оттуда спустился на землю. Росточка он оказался небольшого, заметно ниже участкового, которому тоже было далеко до звезды НБА, но макушка его порыжелого от старости танкового шлема почти доставала до серо-зеленой трубы задиристо поднятой кверху пушки.

– Да, действительно, – вполголоса произнес в наступившей тишине капитан Самарцев. – Мне тоже казалось, что «тигр» как-то побольше, повнушительнее, что ли… Но, во-первых, я его живьем ни разу в жизни не видал, а во-вторых, что с того? У тебя есть какие-то предложения? Или, может быть, версии?

Зернов в ответ лишь недовольно дернул плечом. Других версий у него не было, если не считать версией предположение об открывшемся где-то на окраине Верхних Болотников пространственно-временном портале. Экипаж заблудившегося во времени «тигра» впопыхах, не разобравшись в ситуации, атакует мирно похрапывающий городок, а потом уползает восвояси, в свой далекий сорок третий – о, как это было бы славно! А главное, как чудесно объясняло бы все, от внезапного появления танка в центре города до его необъяснимого, таинственного исчезновения…

В общем-то, с точки зрения банальной эрудиции эта версия была не хуже любой другой, вот только проверить ее, не говоря уже о сборе доказательств, не представлялось возможным. Не поддающаяся проверке версия суть не что иное, как праздная болтовня, а раз так, придется работать с тем, что есть – вот с этим экземпляром в старом танковом шлеме, например…

Упомянутый экземпляр тем временем поздоровался с участковым за руку. Взволнованным или, упаси бог, напуганным он не выглядел, но это еще ни о чем не говорило. Устроить этот неописуемый, ни с чем не сообразный погром в райцентре мог либо полный идиот, не осознающий масштаба своих поступков и не думающий о последствиях, либо очень хладнокровный, уверенный в себе негодяй, который заранее спланировал не только нападение на Верхние Болотники, но и линию поведения во время неизбежного расследования.

Правда, прогулки на танке у всех на виду в такую продуманную линию вписывались едва ли не хуже, чем сам «тигр» – в обыденные реалии жизни российской глубинки во втором десятилетии двадцать первого века. Или линия была избрана уж очень мудреная – такая, что капитан Зернов пока что никак не мог уследить за ее замысловатыми зигзагами.

– Ну, что ей опять не так? – спросил «танкист», кивнув острым подбородком, на котором чуть заметно серебрилась проступившая за ночь щетинка, в сторону здания управы.

Покосившись туда, капитан Зернов увидел, что серебристая «Волга» главы поселения Звонаревой уже стоит у крыльца. Валентина Серафимовна показалась ему дамочкой недалекой и вздорной. «Дай свинье роги, а бабе власть», – так, бывало, говаривал покойный дед Зернова, получив очередную трепку от своей благоверной. Капитан не возражал против женского равноправия (поскольку, состоя на государственной службе, не имел права высказывать какое-то особое, отличное от общепринятого, мнение по данному вопросу). С наделенными властью дамами он встречался не впервые и, как правило, рано или поздно вспоминал любимую дедову поговорку. Но почему-то именно мадам Звонарева заставила вспомнить ее сразу, в первую же минуту – посмотрел и вспомнил, а если б не знал такой присказки, непременно сочинил бы что-нибудь в этом роде самостоятельно, экспромтом.

Звонарева явно питала к «танкисту» неприязнь, и дело тут, похоже, было не только и не столько в разбитых дорогах и танке как таковом. Даже вскользь упомянутый ею и участковым инцидент, за который владелец «тигра» схлопотал пятнадцать суток административного ареста, похоже, был не причиной, а следствием этой взаимной неприязни. В причинах ее, как и во многом другом, еще предстояло разобраться, для чего, собственно, Зернов с напарником сюда и прибыли.

– Куда ездил, Трофимыч? – спросил у «танкиста» участковый.

– Да на рыбалку, куда ж еще, – закуривая новую «беломорину», спокойно и неторопливо ответил тот. Просунув руку в открытый люк механика-водителя, он пошарил там и показал участковому наполненный мутноватой речной водой пластиковый пузырь, в котором, вяло шевеля плавниками, толклось с пару дюжин приличных, размером с ладонь, плотвичек. – Совсем в нашей речке рыбы не осталось, всю своими сетями выгребли, браконьеры чертовы.

– С ночевкой ездил? – проявляя абсолютно излишнюю, на взгляд Зернова, инициативу, взялся за расследование Лузгин.

– Ну, – кивнул «танкист». – Комары чуть живьем не сожрали. Правду говорят: конец света скоро. Ты погляди, что делается! Зима на носу, а им хоть бы хны: жрут, как в июне!

Зернов снова посмотрел на гусеницы танка. Застрявшая между звеньями трава здорово смахивала на осоку, а налипшую на траки грязь в такую сухую погоду, действительно, можно было найти только около водоема – речки, болота или лесного озерца.

– Не увяз? – будто угадав, о чем он думает, спросил участковый. – На лугу-то, небось, как всегда, топко!

– Топко, – согласился «танкист». – Только на этой штуке, чтоб увязнуть, еще постараться надо!

Он с гордостью постучал костяшками пальцев по броне. Зернов удивленно приподнял брови и красноречиво посмотрел на Самарцева. Звук получился гулкий, как будто человек в порыжелом шлеме постучал не по толстой танковой броне, а по пустой железной бочке из-под солярки. Самарцев в ответ тоже задрал рыжеватые брови и не менее красноречиво посмотрел на напарника, как бы говоря: да, я это слышал, и что теперь?

Он снова был прав. Рабочая версия чем дальше, тем больше выглядела несостоятельной, но отработать ее до конца следовало в любом случае. Другой у них по-прежнему не было, и, подавив вздох, капитан вынул из внутреннего кармана куртки служебное удостоверение и двинулся к танку, от которого даже на расстоянии трех метров ощутимо тянуло теплом и запахами горячего железа, дизельного топлива и выхлопных газов.

* * *

Глядя поверх высокого бетонного забора с глухими железными воротами, можно было увидеть только верхушку пологого травянистого пригорка. Там, наверху, из травы выглядывало некое приплюснутое, будто прильнувшее к земле сооружение из голого серого бетона, над которым торчала высокая, укрепленная растяжками металлическая мачта – то ли антенна, то ли громоотвод. Издалека это строение больше всего напоминало оголовок какого-то бункера или дота, сразу настраивая того, кто стоял перед воротами, на суровый военно-полевой лад.

Простые смертные оказывались перед этими воротами нечасто и только тогда, когда их сюда зачем-либо приглашали. Чтобы сюда попасть, нужно было проехать идущей через густой смешанный лес извилистой проселочной дорогой, у поворота на которую испокон веков висел «кирпич» – знак, категорически запрещающий проезд любого транспорта, кроме того, которому, как говорится, положено.

Тех, кто игнорировал запрет, в нескольких километрах от поворота встречал шлагбаум. Направо и налево от него, теряясь в лесу, тянулась изгородь из двух рядов колючей проволоки, между которыми через равные промежутки стояли деревянные вышки под четырехскатными шатровыми кровлями. Прикрученные к проволоке жестяные таблички красным по желтому грозно возвещали: «Стой! Запретная зона! Стреляют без предупреждения!»

Где-то в середине девяностых с вышек пропали часовые в серых армейских шинелях и надвинутых на уши пилотках. Проволока заржавела и местами порвалась, столбы покосились, а кое-где и упали, утонув в высокой и жесткой лесной траве. Обломки полосатого шлагбаума догнивали на обочине дороги, и в течение какого-то времени здешние места были довольно посещаемыми: грибники собирали тут маслята и подосиновики, а пронырливые и бесстрашные охотники за цветными металлом (как правило, без определенного места жительства) – пригодные к сдаче в утиль детали и фрагменты танковых снарядов. Периодически и те, и другие погибали; с бомжами это случалось чаще, поскольку в своей бесконечной погоне за легким хлебом они не останавливались даже перед тем, чтобы с помощью молотка и зубила разобрать на части неразорвавшийся снаряд.

Снарядов, различного рода взрывателей, запальных трубок и прочего опасного для жизни добра в здешних лесах хватало, поскольку при Союзе и еще какое-то время после его развала тут располагался действующий танковый полигон. Каждый раз, когда очередного бомжа или компанию подростков, решивших, что будет очень забавно подбросить в костер вместо дров случайно найденную в лесу железяку и поглядеть, что из этого выйдет, разносило на куски, после неизбежной шумихи в прессе с обвинениями в адрес военных на полигон выезжала группа разминирования. Найденные взрывоопасные предметы обезвреживались на месте, а через некоторое время с заброшенного полигона опять привозили то немногое, что удавалось собрать после очередного несчастного случая.

Прекратилось это безобразие году, эдак, в восьмом или девятом. Проволочный забор, будто по волшебству, возродился из ржавого праха и древесной трухи, на месте шлагбаума появились запертые ворота, покосившиеся вышки снесли, а по узкому коридору меж двух рядов колючей проволоки заходили взад-вперед дюжие ребята в камуфляже с матерыми сторожевыми псами на коротком поводке. С бетонных столбиков ограды, не мигая, таращились круглые зрачки следящих камер, ухабистая лесная грунтовка как-то незаметно для широкой общественности превратилась в прямую и гладкую, на зависть немецким автобанам, асфальтированную дорогу. «Кирпич» на съезде со скоростного шоссе никуда не делся, и таблички с грозными, как окрик часового, предупреждениями снова запестрели на фоне лесной зелени. Тревожная красно-желтая цветовая гамма не изменилась, но на смену словосочетанию «Запретная зона» пришел его современный эквивалент: «Частная собственность».

Разумные люди, явившись в знакомые места и обнаружив произошедшие здесь изменения, с недовольным ворчанием поворачивали восвояси; неразумные, случалось, пытались проникнуть внутрь охраняемого периметра, но никто из них не преуспел. Диапазон нажитых при этом неприятностей был довольно широк, но о повторных попытках проникновения на полигон история умалчивает, из чего следует, что даже самым наглым и упертым нарушителям с лихвой хватало одного, первого и последнего раза.

За четыре года желающие посмотреть, что там за забором, повывелись, и теперь всякий, кому посчастливилось беспрепятственно миновать ворота внешнего периметра, мог спокойно, не опасаясь случайных встреч, любоваться из окна автомобиля неброскими красотами русской природы. Лес тут был чистый, ухоженный, как парк, но среди гостей этого уединенного места редко находились желающие совершить пешую прогулку: сюда приезжали не по грибы, да и расстояние между внешним периметром и базой было великовато для этих привыкших ценить свое время на вес золота людей.

В данный момент перед воротами того, что новые хозяина опустевшего танкового полигона для краткости именовали базой, стояли два автомобиля – черный «мерседес» представительского класса и тот самый внедорожник с синим проблесковым маячком на крыше, пассажиры которого буквально накануне впервые в жизни вживую видели настоящий «тигр» – ну, или, как минимум, то, что казалось таковым издалека. Лес остался позади. Он сплошной темно-зеленой, обильно забрызганной осенним золотом стеной возвышался в десятке метров от ворот, и, если оглянуться, можно было насладиться зрелищем прямой, как стрела, асфальтовой дороги, сходящей на нет в его пронизанных сентябрьским солнцем, по-хозяйски прибранных, вычищенных и упорядоченных на европейский манер дебрях. Из машин никто не вышел. Гости были званые, но нежеланные, даже самый титулованный из них далеко не соответствовал высокому статусу этого места. Все они чувствовали себя немного не в своей тарелке, вследствие чего старались держаться с достоинством, не выдавая своего смущения. В результате, как это всегда бывает с людьми, пытающимися задрать подбородок выше, чем ему предназначено природой, их поведение выглядело вызывающим и надменным.

Камер видно не было, но наблюдение, несомненно, велось. Громко щелкнуло реле, раздалось низкое гудение, и тяжелые створки ворот, погромыхивая, как далекий гром, начали разъезжаться в стороны, открывая проезд. «Мерседес» первым тронулся с места, въехал в ворота и остановился, повинуясь повелительному жесту обнаружившегося за ними рослого субъекта в камуфляже и с автоматом поперек живота.

– Проезжайте, вас ждут, – сказал охранник, внимательно всмотревшись в предъявленное пассажиром удостоверение, и отступил на шаг.

За «мерседесом» на территорию базы въехал джип. Сидевший за рулем капитан Самарцев опустил оконное стекло слева от себя и, приветливо осклабившись, сделал охраннику ручкой. Охранник ответил пустым, невидящим взглядом и потянулся к пульту, чтобы закрыть ворота.

– У, козел, – негромко произнес Самарцев. В его голосе звучала ненависть бродячего кобеля, которого кормят ноги, к раздобревшему на хозяйских харчах цепному псу.

– Нашел, с кем связываться, – сказал ему капитан Зернов. – Ты лучше вокруг посмотри! Местечко-то любопытное, с какой стороны ни глянь!

Самарцев внял доброму совету и, изумленно присвистнув, остановил машину. Они очутились на широкой, выложенной цветной цементной плиткой площадке с прямоугольным газоном в центре. Прямо перед ними возвышался пригорок, макушку которого они могли наблюдать из-за ворот. Теперь было хорошо видно, что возвышенность искусственная, насыпная; хорошо виден был и дом – вернее, только его стеклянный фасад, поскольку все остальное скрывалось в толще пригорка, как будто кто-то опорожнил на выстроенный в стиле хай-тек шикарный особняк ковш гигантского, груженого землей самосвала.

– Что-то я не понял, – сказал Самарцев, – это вилла или бункер?

– Вилла, – заверил его Зернов. – Только проектировал ее, по ходу, не архитектор, а военный инженер-фортификатор. А так – самая обыкновенная вилла, скромный загородный домишко рядового российского чиновника.

– С приусадебным участком сорок на двадцать пять километров, – добавил Самарцев. – Живут же люди! Я тоже так хочу!

– Хоти на здоровье, – разрешил Зернов, – только больше никому об этом не говори. Оглянуться не успеешь, как станешь фигурантом служебного расследования. Объясняй потом, на какую такую зарплату ты эту лайбу приобрел!

Он похлопал ладонью по пластику передней панели и первым распахнул дверцу.

Их действительно ждали. С крыльца спускалась группа из четырех человек, двое из которых, здоровенные лбы в камуфляжных штанах, армейских ботинках и едва не лопающихся на могучих торсах майках защитного цвета, несомненно, были личными телохранителями хозяина. Эти держались сзади и по бокам; шествие возглавлял невысокого роста сухопарый гражданин в какой-то серо-зеленой полувоенной одежке, подозрительно смахивающей на обмундирование вермахта, а в центре этого живого треугольника неторопливо перебирал ногами широкие мраморные ступени крыльца господин Кулешов собственной персоной. Он был рослый, когда-то, видимо, очень стройный и спортивный, а теперь слегка раздавшийся, заплывший жирком, раздобревший от спокойной, сытой жизни на бюджетных харчах. Его холеное, лишенное возраста лицо в последнее время начало то и дело мелькать на страницах газет и экранах телевизоров, и, чем чаще это происходило, тем больше сходства оно, это лицо, по твердому (и тайному) убеждению капитана Зернова, приобретало с седалищем.

На Кулешове были брюки из какой-то мягкой коричневой ткани и что-то вязаное с поясом – Зернов не знал, как эта штука правильно называется, и про себя решил пока, до выяснения, считать ее кофтой. Можно было спросить у Самарцева, но Самарцев наверняка тоже этого не знал и ответил бы на серьезный вопрос очередной плоской остротой: полупердон, сказал бы Саша Самарцев, поскольку заведомо не мог придумать ничего умнее.

Звали господина Кулешова Сергеем Аркадьевичем. Подойдя к выбравшемуся из «мерседеса» прокурорскому чину, он снизошел до того, чтобы пожать гостю руку, после чего не преминул осведомиться, с кем имеет честь.

Прокурорский вручил ему свое служебное удостоверение, и хозяин взял себе за труд внимательно с ним ознакомиться.

– Заместитель прокурора области, – словно пробуя это словосочетание на вкус, протянул он, возвращая удостоверение владельцу. – А что ж сам-то времени не выбрал? Понимаю, понимаю – дела… А я вот решил немного отдохнуть на свежем воздухе. Что ж, пусть ваш шеф пеняет на себя – как говорится, ему же хуже. Но у вас ведь, насколько мне известно, имеются какие-то вопросы? Я слышал, областную прокуратуру почему-то заинтересовала моя коллекция?

– Скорее, один-единственный ее экземпляр, – поправил заместитель прокурора, чем, по мнению Зернова, с самого начала похоронил все дело.

Капитан, как и его напарник, с удовольствием обошелся бы без этого хлыща, но обойтись не получилось: Кулешов был птица не того полета, чтобы снизойти до общения с простыми оперативниками. Конечно, перед законом все равны, вот только в России закон не для всех одинаков; конечно, чиновник ранга Кулешова – не такая уж большая шишка на ровном месте, вот только связи у него такие, что ставят его чуть ли не вровень с министром.

– Какой именно? – спросил Кулешов.

– Скажите, нет ли среди экспонатов вашей коллекции «тигра» с бортовым номером сто семь? – спросил прокурорский.

«Баран, – подумал Зернов. – Сейчас он скажет: «Нет», – и что ты тогда станешь делать? Нет и никогда не было, а хочешь в этом убедиться – предъяви ордер на обыск. А пока ты будешь его выбивать, он позвонит своим знакомым, а что будет дальше, мы все прекрасно знаем. Ничего не будет, вот что».

– Сто седьмой? – к удивлению капитана, задумчиво переспросил хозяин. – Из дивизии «Мертвая голова»? Есть такой. Только я не понимаю, почему вас вдруг заинтересовал именно он. Неужели в архивах всплыли какие-то документы, касающиеся его участия в боевых действиях?

– Не совсем так, – сказал заместитель прокурора с кислой миной, означавшей, что спокойная и непринужденная повадка хозяина ему не по нутру. – Хотелось бы знать, не покидал ли этот танк территорию полигона на протяжении, скажем, последней недели.

Наступила довольно продолжительная пауза, в течение которой Кулешов и его спутник, одетый, как пленный фриц, с одинаковым выражением вежливого недоумения рассматривали заместителя прокурора. Выглядело это так, словно господин советник юстиции только что на полном серьезе объявил себя единоличным властелином плоской Земли, а также слонов и гигантской черепахи, на коих зиждется земная твердь. Тот, кто так смотрит, как правило, прикидывает, вызвать собеседнику «скорую» или просто пропустить сказанную им глупость мимо ушей. Зернов предположил бы, что эта пантомима разыграна нарочно, а может быть, даже заранее тщательно отрепетирована, но он накопил уже достаточно опыта оперативной работы, чтобы видеть: Кулешов и его спутник не притворяются, они действительно изумлены.

– Сто седьмой? – будто не веря собственным ушам, для разгона еще раз переспросил Кулешов. Его странный спутник неопределенно хрюкнул, дернул себя за утиный козырек вермахтовского кепи и стал демонстративно смотреть в сторону. – На этой неделе? Вряд ли, вряд ли. Как и на прошлой, и на позапрошлой…

– И он сейчас на месте? – не сдавался прокурор. – Вы в этом твердо уверены?

Кулешов еще немного помолчал, с сомнением глядя на него, как будто до сих пор не мог решить, как поступить: ответить на поставленный вопрос или все-таки вызвать карету «скорой помощи» из ближайшей психиатрической лечебницы.

– Теоретически, – сказал он, наконец, – его могли утащить и, скажем, сдать в металлолом – все-таки, знаете ли, сорок тонн железа, это вам не крышка канализационного люка и не чугунная ванна. Практически же эта задача трудновыполнима, а с учетом того, что территория охраняется… Короче, эта овчинка не стоит выделки даже с точки зрения коллекционера, как и я, помешанного на истории Второй мировой. Так что, полагаю, он стоит там же, где простоял последние двадцать лет.

– Хотелось бы в этом убедиться, – не сдавался прокурор. – А в идеале еще и получить доказательства того, что данная машина не покидала территорию полигона.

– «Это неописуемо», – сказала собака, глядя на баобаб, – вполголоса пробормотал капитан Самарцев. – В смысле – недоказуемо.

Зернов не успел кивнуть, соглашаясь с коллегой, потому что хозяин снова его удивил, непринужденно заявив:

– Нет ничего проще. Полагаю, ваши люди сумеют все увидеть и оценить без вашего участия, – добавил он, соизволив, наконец, заметить спутников господина советника юстиции. – Туда семь километров по бездорожью, на что оно вам сдалось? Если хотите, мы сможем отлично пронаблюдать за процессом с моего НП. – Он указал на верхушку холма, где находилось невидимое с этого места бетонное сооружение, на присутствие которого намекала только вонзающаяся в голубое сентябрьское небо тонкая игла стальной мачты. – Там отличная стереотруба с сорокакратным увеличением, настоящий Карл Цейс. Я предложу вам кофе, а вы, быть может, не откажете мне в любезности объяснить, чем вызван интерес областной прокуратуры к моему сто седьмому. Анатолий Степанович, – обратился он к своему одетому в мышастую униформу без знаков различия спутнику, – устрой господам офицерам экскурсию. И возьмите Вилли, незачем им гробить подвеску на наших кочках. Пойдемте, – сказал он прокурору, сделав приглашающий жест в сторону крыльца, по обе стороны которого торчали, растопырив стальные лапы треножников, тяжелые станковые пулеметы времен последней германской войны. – Не беспокойтесь о доказательствах, вы их получите, и они, смею надеяться, будут весьма убедительными.

Глава 5

Дрожащий, как малиновое желе, в восходящих потоках горячего воздуха раскаленный шар дневного светила уже почти касался всхолмленного песчаными барханами голого горизонта, когда Глеб остановил угнанную в приморском Кишне машину на обочине пустого шоссе. На фоне окрашенного в неправдоподобно яркие закатные цвета неба темнели неподвижные, будто нарисованные на театральном заднике силуэты финиковых пальм. За спиной, на востоке, небо уже пошло наливаться густым ультрамарином, над дюнами пригоршнями рассыпанных карнавальных блесток заблестели первые звезды – по-южному крупные, яркие, дрожащие. Мимо, хлестнув в борт машины волной горячего, с песочком, воздуха, пронесся большегрузный тягач. Замысловатая вязь арабских букв на его номерном знаке была похожа на прогрызенные жучком-древоточцем в толще сосновой доски ходы. Тихонько насвистывая «Не нужен мне берег турецкий, и Африка мне не нужна», Глеб отыскал в бардачке упаковку влажных салфеток и тщательно удалил со всего, к чему прикасался, отпечатки своих пальцев.

После кондиционированной прохлады обшитого светлой натуральной кожей салона слегка ослабевшая к вечеру, но все еще свирепая аравийская жара навалилась на него, как тонна раскаленного песка. Если верить показаниям спутникового навигатора и собственной памяти, до места назначения осталось что-то около пятнадцати километров. Бензина в баке хватило бы еще верст на двести с гаком, но рисковать, бросая краденый автомобиль прямо под окнами своего временного пристанища, Слепой не хотел. Йемен – страна богатая и благополучная; это сочетание, как правило, предполагает хорошо налаженную работу полиции, и уже одно то, что иностранцу без документов удалось проехать без малого триста километров на чужой машине, было сродни чуду. Объяснялось это чудо, вероятнее всего, тем, что хозяин до сих пор не хватился своего уведенного от коновязи стального коня, но искушать судьбу и дальше было бы просто неразумно.

Подошвы грубых рабочих ботинок отбивали размеренный походный ритм по пыльной каменистой обочине, на смену дневной жаре потихоньку кралась ночная прохлада. Вскоре краденый «кадиллак» превратился в крошечное белое пятнышко на склоне пологого холма, потом в яркую красную искру отраженного ветровым стеклом закатного солнца, а когда Глеб обернулся в очередной раз, исчезла и она.

Темнота наступила почти так же быстро, как это случается в кинотеатре, когда там перед началом сеанса постепенно убавляют свет. Тонкая полоска заката над западным горизонтом догорела и погасла, над головой раскинулся высокий звездный купол. Здесь не было искусственных источников света, которые соперничали бы со звездами, что позволяло Глебу насладиться созерцанием Млечного Пути во всей его полузабытой, волнующей и загадочной красе. Время от времени в темноте вспыхивали фары встречного или попутного автомобиля; заметив их далекие отсветы, Сиверов всякий раз сходил с дороги и приседал, а то и ложился, от души надеясь, что не потревожит сон какого-нибудь скорпиона или, чего доброго, змеи.

Он ждал погони, но ее все не было. Угнанный в Кишне «кадиллак» был припаркован рядом с яхт-клубом. Возможно, его хозяин владел еще и яхтой и в данный момент наслаждался видом звездного неба на палубе в компании пары-тройки знойных красоток в бикини или просто мирно спал в каюте под убаюкивающий плеск волн, пребывая в блаженном неведении по поводу судьбы своей дорогой американской телеги. Оставалось только ему позавидовать: о том, что его машину угнали, этот холеный субчик в капитанской фуражке с белым верхом узнает от полицейских только после того, как она найдется, целая и невредимая, на обочине второстепенного шоссе. Блаженное неведение представляло собой состояние, которого Глеб Сиверов не испытывал уже очень давно. И теперь, по прошествии десятилетий, не знал, хорошо это или плохо – пребывать в неведении по поводу того, что происходит вокруг. Наверное, плохо, потому что опасно – почти так же, как вести автомобиль с закрытыми глазами. Но, черт возьми, до чего же приятно!

В данный момент он тоже пребывал в неведении – правда, только частичном и далеко не блаженном. Кое-какие планы на ближайшее будущее у него, конечно, имелись, но даже генерал Потапчук не был до конца уверен, что законсервированная много лет назад явка, которой собирался воспользоваться Слепой, до сих пор существует.

Время близилось к полуночи, когда, поднявшись на гребень очередной возвышенности, он увидел впереди взятое в косматую раму пальмовых крон озеро ярких огней в темном море ночных песков. Заметная издалека, будто повисшая в воздухе неоновая вывеска гласила: «Desert Paradise» – «Рай в Пустыне», или что-то в этом роде.

– Вот мы и дома, – сообщил мерцающим над головой звездам Глеб Сиверов и, ускорив шаг, стал спускаться с холма.

Слева от шоссе, дыша влажным, накопленным за долгий день теплом, тихо лежало под звездами Аравийское море. Дорога мало-помалу забирала вправо, в сторону пустыни. Отель, к которому с каждым шагом приближался Глеб, стоял между ней и берегом. Это было небольшое, уютное, скромное по здешним запредельно высоким меркам заведение – приют усталых путников, любителей уединения, не шибко раскрученная, но приносящая твердый и вполне себе приличный доход база дайверов. Хозяин этого укромного местечка носил не блещущее оригинальностью арабское имя Али и в незапамятные времена получил образование в далекой холодной России. Глеб не имел ни малейшего представления, кто, когда, при каких обстоятельствах и на каких условиях его завербовал; ясно было, однако, что эти самые условия господина Али вполне устраивают. Еще бы они его не устраивали! Насколько было известно Слепому, вся работа упомянутого господина на российские спецслужбы сводилась к тому, чтобы держать в постоянной готовности отдельный номер на тот случай, если в нем вдруг возникнет нужда. Оплачивалась эта непыльная работенка регулярно и весьма щедро, а какой владелец гостиницы откажется год за годом получать плату за номер, не имея при этом никаких хлопот с его постояльцами?

С учетом вышеизложенного Глеб очень надеялся, что лояльность господина Али по отношению к полузабытой за давностью лет стране снегов и балалаек не пошатнулась. В противном случае положение обещало стать не то чтобы катастрофическим, но весьма и весьма неприятным: Аравийский полуостров плохо приспособлен для дальних пеших прогулок без гроша в кармане, без документов и даже без головного убора, в перемазанной машинным маслом рванине и при полном отсутствии хоть сколько-нибудь убедительной легенды.

Надежды его оправдались, а опасения оказались напрасными. Пока он шел через холл к стойке рецепции, смуглый усатый портье смотрел на него, как чистоплотная хозяйка на ползущего по праздничной скатерти таракана. Усач имел вид человека, искренне надеющегося, что увиденный им наяву кошмар вот-вот развеется, как мираж, и не знающего, что делать, если этого не произойдет. Однако, когда Глеб на оксфордском английском доложил ему, что должен передать господину Али привет от проживающего в Европе племянника, портье мгновенно преисполнился радушия – видимо, был заранее предупрежден. Не откладывая дела в долгий ящик и демонстрируя весьма похвальное пренебрежение формальностями, он вручил Глебу ключ от номера. В услугах носильщика явившийся посреди ночи на своих двоих и с пустыми руками постоялец явно не нуждался, а коридорного портье звать не стал – надо полагать, из деликатности. Коридорному полагается давать на чай, а одежда гостя прозрачно намекала, что он нуждается в деньгах гораздо сильнее, чем здешняя обслуга. Глеб остался этим весьма доволен, поскольку, научившись скрывать неприязнь ко всяческого рода холуям, преодолеть ее так и не сумел.

Он еще не успел толком осмотреться в своих блистающих чистотой апартаментах, когда в дверь постучали, и в номер, кланяясь, вошел пожилой седоусый араб в сопровождении нагруженного подносом с едой и питьем слуги. Несомненно, то был господин Али собственной персоной, что он немедленно и подтвердил, представившись и спросив, как обстоят дела у его европейского племянника. Услышав в меру идиотский, как все фразы подобного рода, отзыв, он окончательно проникся к Глебу расположением, чуть ли не взашей вытолкал из номера едва успевшего поставить поднос на стол официанта и с ностальгической грустью поинтересовался, как там Москва.

Глеб пожал плечами и, удивленно заломив бровь, задал встречный вопрос: а с чего, собственно, любезный хозяин решил, что гость прибыл из России? Араб с извиняющейся улыбкой ответил, что ему так показалось, и, благоразумно оставив скользкую тему, как бы между прочим поведал о набитом вооруженными до зубов людьми вельботе, задержанном на рассвете патрульным катером береговой охраны у побережья близ мыса Фартак. Поначалу капитан принял этих людей за сбившихся с курса сомалийских пиратов и едва не расстрелял вельбот, но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что это никакие не сомалийцы, а русские. Сопротивления они не оказали, но закон есть закон, и до выяснения обстоятельств всех их подвергли аресту, тем более что для команды потерпевшего бедствие сухогруза их оказалось чересчур много, да и на моряков торгового флота большинство из них совсем не походило.

– Это передают в новостях каждый час, – закончил хозяин. – Наверное, поэтому я и вспомнил Москву. Подумал, что вы, может быть, тоже с того корабля.

Говоря это, он весьма выразительно смотрел на испещренную пятнами машинного масла и графитовой смазки одежду Сиверова, которой мало помогло даже продолжительное пребывание в морской воде.

– Нет, – отрицательно качнув головой, ответил Глеб, – я не оттуда. Сами подумайте, как я мог всего за день добраться до вас от мыса Фартак – пешком, в таком виде, без единого риала за душой?

– Да, – ровным голосом согласился хозяин, – это было бы затруднительно.

Предложив располагаться и чувствовать себя как дома, господин Али, наконец, откланялся. Глеб последовал приглашению и, проводив его до дверей номера, первым делом залез под душ. Поначалу ему показалось, что из душевой воронки льется соленая вода, но он быстро понял свою ошибку: вода была самая обыкновенная, пресная, просто после длительного купания в море и пятнадцатикилометровой пешей прогулки через пустыню его кожа покрылась таким слоем соли, что смыть ее удалось далеко не сразу.

Справившись с этой нелегкой задачей, Глеб обрядился в пушистый гостиничный халат и отдал должное угощению радушного хозяина. Улыбкам и сладким речам смуглых сынов Востока он перестал верить давным-давно, еще в прошлой жизни, манера господина Али совать нос в чужие дела нравилась Глебу еще меньше, чем его общительность, но выбирать не приходилось. Кроме того, сдав его властям, хозяин не получил бы никакой выгоды, зато потерять мог многое – в первую очередь, давно сложившееся, устоявшееся и очень выгодное для него деловое партнерство.

Сверившись с часами, он включил телевизор: если хозяин не соврал, как раз сейчас должен был начаться очередной выпуск новостей. И верно: едва экран осветился, Глеб увидел знакомые лица, обладатели которых гуськом, с донельзя хмурым и недовольным видом, под вооруженным конвоем входили в гостеприимно распахнутые двери полицейского участка. Диктор говорил по-арабски, бойкой скороговоркой, так что Сиверов разбирал только отдельные слова, титры отсутствовали, но зрелище, которое являл собой Ираклий Шалвович Пагава со скованными стальными браслетами наручников запястьями, говорило само за себя. Оно пролило целительный бальзам на усталую душу агента по кличке Слепой; можно было не сомневаться, что этот скользкий тип не задержится в местной кутузке надолго, но на какое-то время о нем можно было с чистой совестью забыть.

Мотор спасательного вельбота Глеб вывел из строя заранее. Когда заложенный в машинном отделении заряд взрывчатки разрушил судовой дизель и пробил в днище приличных размеров дыру, у команды и пассажиров «Стеллы ди Маре» осталось еще довольно времени, чтобы спокойно, без паники и давки, спустить вельбот на воду и покинуть тонущий сухогруз. До находящегося в пределах прямой видимости берега они могли дойти и на веслах, а вот гоняться в темноте за одиноким пловцом, который поднес им такой подарочек, без мотора было бы затруднительно. Возможно, обозленный срывом крупной сделки Пагава и предпринял такую попытку, но Глеб в этом сомневался: Ираклий Шалвович был человек разумный, здравомыслящий и, как всякий профессиональный игрок, умел не только обеими руками сгребать со стола фишки, но и проигрывать.

Стармеха дядю Петю по телевизору не показали. Возможно, он просто не попал в кадр, но Глеб подозревал, что причина в ином: взрыв произошел в машинном отделении как раз во время дяди Петиной вахты, и шансов уцелеть у него было немного. Это было довольно грустно, но Глеб не хотел себя обманывать: стармех подписал себе смертный приговор уже давно – в тот самый день и час, когда дал согласие на сотрудничество с «компетентными органами». После преднамеренной поломки судовой машины и последовавших за нею событий с участием моториста Молчанова, который был взят на борт не без протекции дяди Пети, Пагава все равно бы его пристрелил, предварительно выпытав все, что он знал. Взрывчатку, которая его прикончила, на борт пронес он же – кто-то передал ему тяжелую сумку, и он протащил ее на корабль и спрятал, где ему велели, даже не удосужившись заглянуть внутрь. Круг совершенных под влиянием обыкновенной трусости и глупости необратимых поступков, таким образом, замкнулся; каждый сам виноват в своей смерти, гласит восточная мудрость, и в отношении дяди Пети это было верно на все сто процентов.

По крайней мере, этим можно было утешаться, если закрыть глаза на то, что стармеха втянули в эту историю, умело манипулируя им при помощи старых, как мир, отработанных до совершенства технологий – втянули, использовали, как одноразовый инструмент, и похоронили на дне теплого Аравийского моря вместе с двумя десятками танков и ржавым сухогрузом. Да, и еще с грузом пшеницы, без которого кто-то где-то имел вполне себе реальную перспективу протянуть ноги с голодухи.

Глеб покосился на мини-бар, но, подумав секунду, решил воздержаться: он находился в гостях у человека, которому вряд ли стоило полностью доверять, так что расслабляться было рановато. К счастью, предусмотрительный хозяин сообразил на всякий случай присовокупить к угощению пачку сигарет и зажигалку. Глеб ободрал с пачки целлофановую обертку, отыскал пепельницу и закурил, глядя в окно, за которым в кромешной темноте тихонько плескалось, омывая плоский песчаный берег, Аравийское море.

Выкурив сигарету на три четверти, он погасил окурок и вооружился телефонной трубкой. Говоривший на ломаном английском сонный оператор установил соединение, и в трубке один за другим потянулись длинные гудки. После четвертого или пятого трубку сняли – человек, которому звонил Глеб, либо держал телефон на прикроватной тумбочке и спал достаточно чутко, либо еще не ложился. Второе казалось более вероятным: было всего около часа пополуночи, а дипломаты по долгу службы обязаны вести активную светскую жизнь. Особенно это касается атташе по культуре, совмещающего свои обязанности с работой резидента российской внешней разведки. Такому человеку должно быть не до сна. А раз должно, значит, так оно и есть, иначе на его месте в российском консульстве в Сане давно сидел бы кто-то другой, менее сонливый и более энергичный.

– Хэлло? – с полувопросительной интонацией осторожно произнес в трубке мужской голос.

Судя по этой осторожности, господин атташе по культуре относился к своим обязанностям резидента достаточно серьезно. Высветившийся на дисплее мобильного телефона номер, с которым до этой ночи его почти наверняка ни разу не соединяли, он явно помнил наизусть, как и то, что означает этот поступивший в неурочное время звонок, иначе просто не ответил бы на вызов. У Глеба гора упала с плеч: отсюда до Саны было уже буквально рукой подать, километров двести или около того – пустяк для мчащегося по гладкому скоростному шоссе современного автомобиля. И, коль скоро проводник российской культуры в широкие массы арабской общественности не забыл о своих вторых и главных обязанностях, Глеб, можно сказать, был уже одной ногой в Москве.

– Алло! Алло, кто это? – пьяным медвежьим голосом зарычал он по-английски. – Позовите к телефону тетю Роуз! Миссис Шульман, я имею в виду… Надеюсь, она не забыла, что ее племянница Джесси выходит замуж? Завтра репетиция свадьбы, мама волнуется, невеста в слезах… Где тетя Роуз? Надеюсь, с ней все в порядке?

– Вы ошиблись номером, – с оттенком вполне законного раздражения произнес господин атташе фразу, которая в данном случае являлась кодовой. И во избежание путаницы а-ля «Бриллиантовая рука» добавил: – Тем не менее, поздравляю. Мысленно буду с вами.

– Зачем же мысленно? Присоединяйтесь, старина! – с пьяным радушием предложил Сиверов.

– Я подумаю, – пообещал атташе и прервал соединение.

Дело было в шляпе. Глеб повесил трубку, выкурил еще одну сигарету, а потом погасил в номере свет, уселся в удобное кресло у окна и, ощипывая виноградную гроздь, стал терпеливо ждать утра.

* * *

Они прошли пронзающим толщу насыпного вала сводчатым коридором. Несмотря на то, что владелец данного объекта недвижимости явно не бедствовал, отделкой коридора он пренебрег – надо полагать, нарочно, для создания у своих гостей соответствующего настроения. Голые бетонные стены со следами дощатой опалубки, тянущиеся вдоль них на высоте человеческого роста пучки толстых силовых кабелей и укрепленные на потолке через равные промежутки лампы в забранных стальной сеткой матовых плафонах создавали полное впечатление пребывания в каком-то военном бункере.

Провожатый в немецком френче (или в чем-то, пошитом на его манер) лязгнул массивным запором, крутанул литой чугунный штурвальчик и, навалившись, распахнул тяжелую стальную дверь. В глаза ударил солнечный свет, и оперативники, переступив высокий порог, увидели перед собой обрамленное неровной стеной леса, голое, чуть всхолмленное пространство, поросшее высокой чахлой травой и кустарником. Искусственный земляной вал, в который был заглублен хрустальный дворец господина Кулешова, загибался подковой в сторону полигона, и, подняв взгляд, капитан Зернов увидел ровными рядами выстроенные на концах этой подковы танки – слева, судя по характерным угловатым силуэтам, немецкие, а напротив – русские. Танки стояли на гребне вала, одинаково подняв к небу длинные хоботы орудийных стволов, как на открытой площадке военного музея. Глядя на них снизу, было трудно отделаться от ощущения, что находишься именно в музее или на территории какого-то мемориального комплекса, уж очень величественно, как настоящие памятники, они смотрелись в этом выгодном ракурсе.

Справа Зернов насчитал один ИС, один КБ, две «тридцатьчетверки» и легкий танк довоенного производства – консервную банку с мелкокалиберной пушчонкой, каким-то чудом уцелевшую в мясорубке первых месяцев войны и дожившую до наших дней. Смотреть налево оказалось не в пример интереснее – потому, наверное, что немецкие танки, в отличие от «тридцатьчетверок» и ИСов, не торчат на постаментах чуть ли не в каждой деревне, не так намозолили глаза и до сих пор вызывают живое, немного опасливое любопытство. Зернов мысленно упрекнул себя за недостаток патриотизма, но тут же возразил себе: патриотизм тут абсолютно ни при чем. Не станешь ведь, в самом деле, обвинять в его отсутствии посетителей зоопарка, которым интереснее смотреть на носорога, чем на корову, или на павлина, чем на петуха!

«Немцев» тоже было пять – легкий Т-III, два «тигра», «пантера», издалека очертаниями напоминающая «тридцатьчетверку», и гигантское бронированное чудище, заметно превосходящее размерами соседей, с непомерно длинным хоботом орудийного ствола.

– Неужели «королевский»? – ахнул Зернов.

– Уникальный экземпляр, – кивнул похожим на утиный нос козырьком вермахтовского кепи Анатолий Степанович, – жемчужина коллекции. Но как боевая машина – так себе, серединка на половинку, гораздо хуже обычного «тигра». Броня, считай, неуязвимая, орудие – самое мощное за всю историю той войны, при удачном попадании с пяти километров насквозь пробивало танковую броню. А движок от того же «тигра», и это при двадцати тоннах разницы в весе! В результате ни скорости, ни маневренности, постоянные поломки подвески и ходовой, перегрев двигателя – вплоть до заклинивания коленвала и даже возгорания… Известен случай, когда группа «королевских тигров» даже не успела толком вступить в бой – увязли на луговине под перекрестным огнем, и, как говорится, ни тпру, ни ну. Несколько сожгли на месте, а из двух экипажи просто драпанули, бросив все, вплоть до секретных техпаспортов, хотя по инструкции должны были уничтожить машины…

– Сто седьмой тоже там? – вернув увлекшегося Анатолия Степановича с небес на грешную землю, прервал лекцию прагматичный капитан Самарцев.

– Нет, – возразил провожатый, – сто седьмой чуток подальше. Не понимаю, на кой ляд он вам сдался. Охота была по кочкам трястись!

– Служба, – со значительным видом изрек Самарцев.

Зернов промолчал. Ему активно не нравилось олимпийское спокойствие, с которым и Кулешов, и этот ряженый пленным фрицем Анатолий Степанович согласились предъявить им искомую единицу боевой техники. Они либо пребывали в блаженном неведении по поводу того, что творится прямо у них под носом, либо, что представлялось куда более вероятным, тут крылся какой-то подвох.

– Ладно, вам виднее, – не стал спорить провожатый. – Сейчас ребята подгонят Вилли, и поедем. О, да вот и они!

«Вилли» оказался немецким полугусеничным бронетранспортером. Угловатый стальной кузов был разрисован камуфляжными разводами, на дверцах красовались обведенные белым черные равноконечные кресты, над кабиной, опустив вниз одетый в дырчатый кожух ствол, будто принюхиваясь, торчал пулемет. Волоча за собой клубящийся хвост пыли, бронетранспортер живо выкатился из-за левой, «немецкой» оконечности вала и лихо затормозил перед выходом из потерны. Из кабины выбрался тщедушный мужичонка в промасленном комбинезоне, кивнул Анатолию Степановичу и, забрав грязноватую тряпку, которую подстилал под себя, чтобы не запачкать сиденье, неторопливо зашагал в обратном направлении.

– Прошу, – сказал Анатолий Степанович, – занимайте места согласно купленным билетам.

И подал пример, усевшись за руль. Зернов забрался в кабину и сел рядом, а Самарцев вскарабкался в открытый железный кузов.

– Ух ты, «МГ сорок два»! – воскликнул он с восхищением человека, знающего толк в стрелковом оружии. – Гляди-ка, и лента полная… Неужели рабочий?

– Вроде того, – сказал Анатолий Степанович, включил передачу и дал газ.

Спрятанный под скошенным вниз пятнистым бронированным капотом движок взревел, гусеницы ответили переливчатым металлическим лязгом, и разговаривать стало затруднительно. Зернов оглянулся на потерну – вернее, на поросший зеленой муравой земляной вал, в толще которого скрывался выстроенный в стиле хай-тек особняк со стеклянным фасадом. Капитан вдруг понял, зачем понадобилось закапывать современное комфортабельное жилище в землю, лишая его обитателей солнечного света. Солидные размеры танковых полигонов объясняются, в основном, тем, что на них проходят стрельбы. Паля по мишеням, танкисты стреляют обыкновенными железными болванками, дальность полета которых, в отличие от фугасного или бронебойного снаряда, отрегулировать невозможно. Не встретив на своем пути препятствий, болванка может улететь в среднем на двадцать километров, но известны случаи, когда она преодолевала все сорок.

Удачно попав в борт танка, болванка способна пробить броню. А прошить навылет дом, независимо от того, в каком именно стиле он построен, для нее и вовсе пара пустяков. Тысячи кубометров земли, под которыми господин Кулешов похоронил свой особняк, прозрачно намекали, что здесь, на полигоне, в полной исправности и постоянной готовности к бою пребывает не только полугусеничный «Вилли» и установленный на нем MG-42. Значит, деревенский Кулибин, владелец жестяной самодвижущейся копии «тигра», не врал, пытаясь отвести от себя подозрение, когда утверждал, что на старом танковом полигоне творятся чертовски интересные дела…

Железного «Вилли» швыряло и мотало из стороны в сторону на ухабах, как лодку в штормовом море. За кормой клубящейся грязно-желтой стеной стояла пыль; броневой щиток, закрывающий ветровое стекло, был поднят, и Зернов видел рывками ползущую навстречу машине исполосованную глубокими следами гусениц, изрытую воронками, как после масштабной артподготовки, землю. Анатолий Степанович гнал напрямик, без дороги, бронетранспортер то и дело опасно кренился на рытвинах и с громким шорохом и треском подминал под себя купы кустарника. Ветки стегали по пятнистым бортам, заставляя приседать и прятать голову под защиту стального борта горделиво торчащего у пулемета Самарцева, в кузов пригоршнями сыпались желтеющие листья. К удивлению Зернова, немногочисленные приборы на железном щитке исправно работали, но стрелка спидометра так скакала взад-вперед по шкале, что об истинной скорости движения оставалось только гадать.

Оглянувшись, он посмотрел назад. Пыль почти полностью скрыла очертания насыпного вала, но на его верхушке, там, где располагалось приземистое бетонное сооружение, которое господин Кулешов назвал своим наблюдательным пунктом, блеснуло отраженным солнечным светом стекло. «Настоящий Карл Цейс», – вспомнил Зернов и, отвернувшись, стал смотреть вперед.

Семь километров, о которых говорил Кулешов, показались семьюдесятью, а понадобившиеся на то, чтобы их преодолеть, двадцать минут растянулись на целую вечность. Но в этой жизни рано или поздно кончается все, в том числе и она сама, и в какой-то момент Анатолий Степанович просто нажал на тормоз и выключил двигатель.

– Приехали, – негромко, буднично произнес он в наступившей тишине. – Вот он, ваш сто седьмой.

Помедлив, Зернов открыл скрипнувшую бронированную дверцу и вышел из машины. Прямо перед ним, в нескольких метрах от «Вилли», из кустов косо торчала вросшая в землю груда ржавого железа. Катки правого борта почти до самого верха ушли в засохший до каменной твердости суглинок, метелки сухой травы щекотали дульный тормоз бессильно поникшего ствола. В ржавых, испещренных глубокими шрамами и вмятинами бортах зияли многочисленные пробоины, гусениц не было и в помине. Крышка открытого командирского люка стояла торчком, и даже издалека было видно, что она приржавела намертво, люк механика-водителя зиял пустой четырехугольной дырой; мятые крылья поросли мхом и травой, над моторным отсеком шелестела увядающей листвой молодая березка. На рыжем фоне ржавчины темнели уцелевшие каким-то чудом чешуйки краски; особенно много их почему-то осталось на свернутой набок башне, и, вглядевшись, Зернов сумел разобрать словно выложенный частично осыпавшейся мозаичной плиткой бортовой номер – 107.

К нему, покачиваясь, подошел и остановился рядом Самарцев.

– Укачало на хрен, – сообщил он, ковыряясь пальцем в пачке сигарет. – Ну и дорога, чтоб я так жил! Короче, обратно в кабине поеду я. А что, – повернулся он к провожатому, – сразу нельзя было сказать, что это обыкновенная мишень?

– А что бы изменилось? – невозмутимо пожал плечами тот. – Вы бы вряд ли поверили, а если бы даже и поверили, просто обязаны были бы проверить.

– Оно-то, конечно, так, – вздохнул Самарцев и защелкал зажигалкой.

Зернов приблизился к танку и обошел его кругом. На правой стороне башни номер сохранился еще лучше, здесь даже можно было разобрать криптограмму – точно такую же, как на фотографии, сделанной учителем из Верхних Болотников. Жалюзи моторного отсека отсутствовали, позволяя убедиться, что внутри нет ничего, кроме толстого ковра перегноя и опавших листьев да пары массивных ржавых железяк непонятного назначения. Капитан не поленился вскарабкаться на броню и заглянуть в командирский люк, убедившись при этом, что в танке нет не только двигателя, но и орудийного замка. Внутри открытой ветру и дождю железной коробки стоял неприятный, затхлый запах годами превшей здесь листвы, под люком в пятне солнечного света покачивались бледные стебли какой-то травы. Зернов разглядел выглядывающий из-под слоя прелого мусора позеленевший, проеденный коррозией до дыр бок стреляной снарядной гильзы, пожал плечами и спрыгнул на землю.

Самарцев, попыхивая сигаретой, тоже подошел к «тигру», бесцельно попинал носком ботинка вросший в землю ржавый каток, зачем-то засунул руку в одну из пробоин, порезался об острый стальной заусенец и, выругавшись матом, принялся отсасывать из ранки кровь. Его легкомысленное поведение в данном случае выглядело вполне уместно: осматривать тут было нечего, все стало ясно буквально с первого взгляда. Отойдя подальше, Зернов для очистки совести сфотографировал танк с разных ракурсов, проверил качество полученных снимков и повернулся к Анатолию Степановичу.

– Можем возвращаться.

На обратном пути «пленный фриц» гнал свою полугусеничную каракатицу уже не так быстро – то ли жалел подвеску, то ли больше не видел смысла спешить, то ли, что представлялось наиболее вероятным, давал своему шефу время как следует обработать заместителя областного прокурора.

– Этот сто седьмой тут испокон веков торчит, – рассказывал он по дороге. – Может, еще с войны остался, а может, притащили, когда открыли полигон. И все эти годы наши бравые танкисты по нему почем зря болванками лупили. Сергей Аркадьевич, когда его обнаружили, сильно расстраивался: такую, говорит, хорошую вещь угробили! Это ж раритет, вымирающий вид, вроде своего тезки, уссурийского тигра… У него, у Сергея Аркадьевича, тогда всего две машины было, КБ и «тридцатьчетверка», а немца ни одного. Так он, пока первого живого «тигра» не отыскал, долго носился с идеей как-нибудь восстановить этот хлам. Но куда там!.. А потом подвернулась ему на аукционе в Бельгии первая «пантера», и пошло, и поехало… Пострелять не хотите, ребята? – оборвав рассказ, неожиданно спросил он.

– В кого? – горько отшутился Зернов.

В другое время он вряд ли упустил бы возможность полоснуть длинной очередью из овеянного грозными легендами МГ, но сейчас у него было не то настроение, да и поговорка о приносящих дары данайцах, неожиданно вспомнившись, неотступно вертелась в голове. Верное дело кончилось ничем, и произошло это во многом благодаря стараниям навязанного им с напарником прокурорского хлыща, который с ходу выложил карты на стол: подавай ему сто седьмой, и дело с концом! Сто седьмой ему предъявили, а что толку? Представлялось почти очевидным, что без одного из экспонатов коллекции господина Кулешова то дело в Верхних Болотниках не обошлось – не могло обойтись, потому что «тигр» – не жигулевская «шестерка», его не купишь на автомобильном рынке провинциального райцентра и не угонишь из соседнего двора. А тут их было целых два, и оба, вероятнее всего, в рабочем состоянии. Но, с учетом личности хозяина здешних мест, Зернов понимал, что второй шанс поближе присмотреться к его коллекции им с Самарцевым представится едва ли.

Пятнистый, как жаба, бронированный «Вилли», рокоча отполированными до блеска гусеницами, подкатил к распахнутой настежь стальной двери и остановился. Анатолий Степанович вышел из кабины и стал у входа в тоннель, молчаливо приглашая гостей проследовать восвояси тем же путем, которым они сюда пришли. Его затененное козырьком вермахтовского кепи лицо оставалось непроницаемо спокойным, уголки губ были слегка приподняты в подобии вежливой улыбки, но Зернову почему-то казалось, что внутренне этот тип от всей души потешается над ними.

Хорошо смеется тот, кто смеется последним, но в данном случае эта старая поговорка вряд ли могла служить утешением. Один раз господин Кулешов любезно пошел сыщикам навстречу, позволив осмотреть интересующий их экспонат своей уникальной коллекции многотонных стальных раритетов. Тем самым он дал понять, что скрывать ему нечего, и что никакой вины он за собой не чувствует. Разрешения на повторный визит добром от него уже не добьешься, и ни один пребывающий в здравом уме прокурор не даст санкции на обыск превращенного в военизированное загородное поместье танкового полигона ввиду полного отсутствия у его хозяина мотивов для совершения расследуемого преступления. Даже сейчас, буквально через пару дней после нападения «тигра» на захолустный провинциальный городишко, описание этого происшествия выглядит глупой байкой, а подозрение в причастности к нему господина Кулешова – пьяным бредом бесталанного сыскаря, которому просто не к кому больше прицепиться. А через неделю-другую, когда задействованные упомянутым господином связи заработают на полную катушку, высокое начальство просто махнет на это нелепое происшествие рукой: у нас в России еще и не такое случается. Вам что, заняться больше нечем?

Сопровождаемые Анатолием Степановичем, который после предложения пострелять так и не проронил ни словечка, они прошагали подземным коридором и вышли во двор. Заместитель областного прокурора уже дожидался их около машин, о чем-то дружески беседуя с хозяином. Одутловатая физиономия раскраснелась и выражала полнейшее благодушие, пиджак был расстегнут, и легкий, напоенный запахами осеннего леса ветерок играл концом полосатого галстука. Подойдя, Самарцев завистливо потянул носом: вблизи от господина советника юстиции отчетливо попахивало дорогим коньяком.

– Убедились? – отрывистым начальственным тоном осведомился он.

– Убедились, – хмуро кивнул Зернов. – «Тигр» с бортовым номером сто семь действительно имеется в наличии, и он действительно не покидал территорию полигона на протяжении многих лет. Правда, о других машинах я этого сказать не могу.

– Вот видите, – с вежливой улыбкой пропустив последнее замечание капитана мимо ушей, сказал прокурору Кулешов. – Сто седьмой – просто куча металлолома, как я вам и говорил.

– Что ж, – развел руками тот, – извините за беспокойство. Сами понимаете – государева служба!

– Об этом можете не рассказывать, – с улыбкой заверил его Кулешов, – что такое служба, я знаю не понаслышке. И извиняться не надо. Поверьте, я искренне рад вашему визиту. Даже самое нелепое обвинение может если не навредить репутации, то, как минимум, изрядно потрепать нервы. Поэтому в подобных делах нужно сразу расставлять все точки над «i» – что, надеюсь, мы с вами только что и проделали.

Зернову захотелось плюнуть с досады, но он сдержался и, развернувшись на каблуках, молча зашагал к своей машине.

Глава 6

Гараж был двухэтажный, с комнатой отдыха наверху, в которой при желании можно было переночевать, а в случае большой нужды и худо-бедно жить. Его когда-то построил отец Белого. Покойный дядя Гриша подолгу пропадал здесь даже после того, как продал свою последнюю машину – рассыпающуюся на ходу жигулевскую «пятерку». Тем, кто имел честь быть знакомым с супругой дяди Гриши Верой Матвеевной, природа его отшельничества была ясна и понятна. Андрей Решетилов такую честь имел, поскольку ходил с Белым в один детский сад, учился в одном классе, шесть лет просидел с ним за одной партой, частенько бывал у него дома и еще чаще в гараже, где дядя Гриша укрывался от своей благоверной, которую за глаза называл не иначе как Коброй.

Здесь, в гараже, они с Белым его однажды и нашли – еще теплого, но уже без пульса. Выпить – или, как он выражался, вмазать – дядя Гриша любил всегда, а после продажи своей «ласточки» почти никогда не бывал трезвым, и смерть в результате отравления техническим спиртом в его случае была всего лишь делом времени. Никто не ожидал, что Вера Матвеевна станет оплакивать безвременно ушедшего из жизни супруга, но всплакнуть, и очень горько, он ее все-таки заставил – правда, не на похоронах, а несколько позже, когда, попытавшись продать гараж, сия почтенная дама обнаружила, что тот ей вовсе не принадлежит. Оказалось, дядя Гриша оставил оформленное по всем правилам, нотариально заверенное завещание, по которому упомянутое строение отходило к его единственному сыну – то бишь, к Белому. Столкнувшись с таким неожиданным коварством, Вера Матвеевна буквально осатанела и во всеуслышание грозилась спалить «чертов гадючник». Никто не удивился бы, если бы она так и сделала, предварительно поместив туда выкопанное из могилы тело супруга, но дело, к счастью, ограничилось одними угрозами.

Позже, уже вернувшись из армии, Андрей Решетилов понял, что иначе, наверное, и не могло быть: тот, кто собирается устроить поджог, не кричит об этом на каждом углу. Крики и угрозы для того и нужны, чтобы сорвать злость, выпустить пар. А если действительно хочешь сделать так, чтобы твоему обидчику небо показалось с овчинку, надо помалкивать, как бы тебя ни распирало, и копить желание поквитаться, как трудовую копейку – авось, со временем накопится достаточно для настоящей, достойной упоминания мести.

Дяди Гришин гараж они с Белым начали называть штабом давно, еще в школе, когда вместе с другими пацанами гоняли по плоским, горячим от солнца и пахнущим битумом крышам, играя в войну. Здесь они резались в карты, здесь впервые попробовали дешевый портвейн и здесь же, каждый в свой черед, лишились девственности на продавленном скрипучем диване. С тех пор утекло уже довольно много воды, но «штаб», как и прежде, оставался местом, где приятели проводили львиную долю свободного времени.

Отперев собственным ключом прорезанную в железных воротах дверь, Андрей вошел в гараж. Люк, ведущий в комнату отдыха, был открыт, и проникающего оттуда дневного света хватало, чтобы разглядеть знакомый интерьер во всей его неприглядной красе. У стены поблескивал хромированными деталями мотоцикл, на осмотровой яме стояла с открытым багажником и поднятым капотом наполовину разобранная «победа» – раритет, который Белый по случаю прикупил за двести долларов и все никак не мог довести до ума. Захламленный инструментами и замасленными железками верстак зарос толстым слоем бурой, липкой даже на вид пыли, и, глядя на эту нетронутую целину, Решетилов привычно подумал, что «победа» поедет еще очень нескоро.

Под верстаком, в непосредственной близости от привинченных к нему тисков, виднелся деревянный ящик, изнутри густо испещренный следами темно-коричневой смазки. Он был простелен промасленной пергаментной бумагой, на дне сиротливо маячили остатки прежней роскоши – десятка полтора или два не пошедших в дело толстых пятнадцатисантиметровых гвоздей. Посмотрев туда, Решетилов почувствовал фантомную боль в суставах пальцев на обеих руках и привычно подумал, что ящик надо бы убрать от греха подальше.

Сверху доносилось шарканье ног, скрип досок и глухие тяжелые шлепки ударяющих по боксерской груше перчаток – Белый тренировался, чтобы, когда настанет время очередной акции, быть на высоте. Потомственный пролетарий и чистокровный русак, Белый твердо стоял на платформе национал-большевизма. В идеологические тонкости данной политической доктрины он не вдавался, поскольку вряд ли был способен в них разобраться, да этого от него никто и не требовал – он был боевиком, и боевиком неплохим, в каковом качестве вполне устраивал своих вождей. Нечего и говорить, что Андрей, друживший с ним с детского сада, не оставил приятеля и здесь, на поле политической борьбы.

За что, собственно, они борются, оба представляли слабо; в то, что борьба в обозримом будущем даст желаемый результат, верилось еще слабее. Но накопившаяся за годы беспросветного полунищенского существования злоба на всех и вся требовала выхода; Белый и Решето, как звали во дворе Андрея, давно стали завсегдатаями и активными участниками устраиваемых «нацболами» акций протеста, а уж против чего протестовать, они знали и без пропагандистских речей. Их обокрали дочиста задолго до рождения, родили и вырастили в скотских условиях, воспитали, как бессловесное быдло, и предоставили блистательный выбор между сумой и тюрьмой; если кому-то кажется, что это недостаточно серьезный повод для протеста, этот кто-то, вероятно, святой.

Белый и Решето святыми не были. Белый, например, буквально сатанел от одного этого слова – «быдло», а человека, рискнувшего употребить данный эпитет в отношении него, запросто мог прикончить голыми руками. Он горячо и искренне ненавидел холеных, упакованных молодчиков с их гарвардами, принстонами, «бентли», «феррари», яхтами и длинноногими продажными телками, увешанными бриллиантами, как новогодняя елка игрушками – всю эту шушеру, жирующую на наворованные папашами народные деньги и свысока взирающую на него, Белого, с опасливым презрением.

Полностью разделяя взгляды приятеля, Андрей Решетилов, помимо абстрактных соображений и хлестких политических лозунгов, имел перед глазами вполне конкретный объект, воплотивший в себе все, что они с Белым ненавидели, против чего бунтовали. И – вот парадокс! – этот самый объект, с которого впору писать портрет эталонного российского буржуя современной формации, с некоторых пор стал причиной возникших между приятелями серьезных разногласий. Фактически, из-за этого козла казавшаяся нерушимой дружба дала трещину; Белый и Решето, каждый со своей стороны, старались, как умели, эту трещину замазать. Но умели они не так, чтобы много, да и уступить в принципиальном споре ни один из них по-настоящему не хотел, и трещина ширилась, грозя окончательно развести их по жизни в разные стороны.

За все свои двадцать пять лет по-настоящему, надолго они расставались всего один раз, когда уходили в армию. Решетилова загнали в Забайкалье, где он весь срок службы крутил баранку приписанного к автомобильной роте стройбата тяжелого самосвала. Белый попал в танковые войска и стал механиком-водителем, каковое обстоятельство, на первый взгляд не имеющее никакого значения, со временем стало одной из причин возникших между закадычными друзьями трений.

После дембеля Решето застрял в Чите почти на полтора года – не потому, что ему там как-то уж очень сильно понравилось, и не из-за блестящих финансовых или, боже сохрани, карьерных перспектив, а просто так, по случаю. Загулял, познакомился с веселой, а главное, обеспеченной и не жадной разведенкой и задержался не на пару дней, как планировал, а чуть ли не на пару лет. Да и куда ему было торопиться? В родном подмосковном Зеленограде Андрея Решетилова не ждало ничего, кроме однокомнатной хрущевки и матери, которая не пилила сына только тогда, когда жаловалась ему же на свои многочисленные болячки и тяжелую бабью долю.

Потом обстоятельства сложились так, что из Читы пришлось экстренно рвать когти; Решето рванул, не прощаясь, прихватив из квартиры сожительницы кое-какие побрякушки, и приземлился на своем запасном аэродроме – восемнадцать квадратов жилой площади, совмещенный санузел и маман, которая за годы разлуки не стала ни здоровее, ни молчаливее. И еще участковый, который по старой памяти поглядывал на Решето, как солдат на вошь, и даже не думал притворяться, будто рад его возвращению к родным пенатам.

Под двойным давлением – с одной стороны, маманя, с порога заявившая, что не собирается кормить дармоеда, а рассчитывает, наоборот, на сыновнюю поддержку на склоне лет, а с другой, участковый с его косыми взглядами – Андрей остепенился настолько, что устроился на работу. Специальность, спасибо армии, у него имелась, и, хотя желание горбатиться на дядю, конкурируя с приезжими хохлами и таджиками, отсутствовало напрочь, Решето, стиснув зубы, сел за баранку. В настоящее время он числился водителем большегрузного тягача в местной ПМК и находился примерно на полпути к увольнению по статье – давление давлением, обстоятельства обстоятельствами, а характер в карман не спрячешь. Или, как однажды выразился Белый, «гены пальцем не раздавишь».

Пока Решето валял дурака и наживал неприятности в далекой Чите, Белый, как выяснилось, времени даром не терял. Ясно, он не поступил на бюджетное отделение престижного университета, не женился на дочке богатенького папаши, не обзавелся собственным успешным бизнесом и не совершил никаких других сказочных, нереальных подвигов по принципу «из грязи в князи». Но работенку он себе подыскал непыльную, недурно оплачиваемую, а главное, редкую, чуть ли не уникальную: более не имея никакого отношения к вооруженным силам, этот шустрый проныра работал по своей армейской специальности – механиком-водителем танка.

Сначала Решетилов ему просто не поверил. Тягач или построенный на базе танка гусеничный вездеход – это ладно, но танк?! Если речь не идет о киностудии (а о киностудии речь как раз таки не шла), то гражданских и, тем более, частных, личных танков на свете не бывает. Ну, пусть не на свете; на свете бывает все, и какой-нибудь президент или диктатор, если у него не все в порядке с головой, вполне может иметь свой собственный, персональный танк и по выходным в компании пьяных баб выезжать на нем на природу. Но у нас, в России, в Подмосковье – нет, не может быть! Не может быть, потому что не может быть никогда.

Так считал Андрей Решетилов. И, как выяснилось, глубоко заблуждался. Оказалось, частный танк в природе существует, причем не один и не где-то за тридевять земель, а прямо тут, под боком, совсем недалеко от Москвы. Некий хорошо упакованный господин ухитрился собрать внушительных размеров коллекцию старых, времен Второй мировой войны, танков; увлечения у этого господина были довольно странные, причудливые, танки у него не просто стояли, а ездили и даже, если верить Белому, время от времени постреливали. Все это ископаемое железо требовало постоянного ухода; кто-то должен был поддерживать его в исправности, заправлять и смазывать, а также сидеть за рычагами и делать все для того, чтобы устраиваемые хозяином для гостей потешные баталии не привели к человеческим жертвам. Словом, тут нужен был технически грамотный персонал, и Белому посчастливилось не только вовремя наткнуться на объявление о найме, но и выдержать нешуточный конкурс.

Своей работой – сутки через двое – Белый был вполне доволен, о чем и уведомил Решетилова при первой же встрече. И, как верный друг, обещал составить протекцию.

– Ты ж водила, – говорил он, энергично жестикулируя зажатой в кулаке бутылкой пива, – а нормальный водила с твоей категорией в таком хозяйстве, как у моего шефа, всегда пригодится. В технике шаришь, армейку отмотал… Короче, я поговорю. Если что, переучишься, дело-то нехитрое! Будем вместе по пересеченной местности гонять – в войнушку, как в детстве, помнишь? Только за бабки. За приличные бабки, понял?

Вдохновленный не столько энтузиазмом Белого, сколько размером получаемой им зарплаты, Андрей поделился своими радужными планами с матерью: не скрипи, старушка, скоро будем в шоколаде и все такое. Будет тебе в старости твой стакан воды – пей, не поперхнись!

Вот тут-то на поверхность и всплыло обстоятельство, мимоходом вбившее клин между закадычными друзьями. Мать, едва услышав имя человека, на которого собрался работать Андрей, решительно и безапелляционно объявила: «Только через мой труп!» А когда сын излил свое искреннее недоумение в кратком и агрессивном: «Не понял», – кое-что ему рассказала.

В свое время, как почти всякий выросший в неполной семье ребенок, Решето вдоволь наслушался баек об отце – командире подводной лодки, геройски погибшем при выполнении боевой задачи. Годам, эдак, к тринадцати или четырнадцати он начал понимать, что легенда о героическом папаше представляет собой именно байку, не содержащую ничего, кроме чистого вымысла. Единственной крупицей правды в ней было существование некоего субъекта мужского пола, который сделал свое липкое дело и отбыл в неизвестном направлении – с тобой пошутили, а ты надулась, и так далее. И вот теперь, когда сын окончательно перестал интересоваться своим происхождением, маман вдруг решила его на этот счет просветить, рассказав вполне прозаическую историю о приехавшем на практику московском студенте и фабричной девчонке из рабочего поселка, которая, дрогнув под напором вина, столичного лоска и обещаний светлого будущего, не сумела удержать колени сдвинутыми.

Студент, ясное дело, повел себя вполне предсказуемо, то есть по-свински, и день, когда мать сообщила ему о своем интересном положении, стал последним днем их непродолжительного знакомства. Так на свет появился Андрей Решетилов по прозвищу Решето; в этой истории не было бы ровным счетом ничего удивительного, если бы не одно маленькое «но»: сбежавшим папашей оказался тот самый помешанный на старых танках денежный мешок, в загородном поместье которого нынче работал Белый.

– Тесен мир, – выслушав в пересказе Андрея эту историю, философски изрек Белый. И, подумав секунду, воскликнул: – Слушай, так это ж реальное бабло! Прикинь, сколько он тебе одних алиментов задолжал! – а потом, подумав еще немного, уже совсем другим, извиняющимся тоном добавил:

– Только, если что, я не при делах.

Вот тогда-то Решетилову впервые и почудился звук, похожий на негромкий треск ломающегося льда, а перед глазами, как наяву, возникла извилистая черная трещина, которая, дыша ледяным холодом, с каждым мгновением становясь длиннее и шире, резво бежала через ровное белое поле, оставляя его на одном берегу растущей полыньи, а Белого – на другом.

Понять Белого, который не хотел терять высокооплачиваемую, а главное – редкий случай! – интересную работу, было нетрудно. И Решето, мужественно проглотив обиду, протянул через полынью руку дружбы, сказав:

– Тебе-то зачем в это лезть? Мой папаша – мне и разбираться.

Но этим дело, увы, не кончилось. Попытки Решетилова «разобраться» с беглым родителем вряд ли стоили того, чтобы их описывать; достаточно сказать, что они оказались столь же эффективными, как попытки новорожденного мышонка обложить данью удава, обитающего в герметично закупоренном, искусственно вентилируемом террариуме из пуленепробиваемого стекла. Общаться с ним папаша не пожелал, Решето даже не получил возможности сколько-нибудь внятно объяснить, кто он, зачем, чего и на каком основании хочет. А когда стал проявлять настойчивость, его просто подкараулили, затолкали в багажник, вывезли за город и хорошенько, со знанием дела, отметелили. А потом, когда он корчился в пыли, наматывая на ободранный кулак кровавые сопли, какой-то хлыщ, по одежке – вылитый битый фриц, наступив ему на голову тяжелым пыльным башмаком, негромко, но очень внятно и убедительно произнес:

– Если еще раз о тебе хотя бы услышу – живьем в землю закопаю.

Ну, что тут скажешь? Комментарии, как говорится, излишни. Кое-как добравшись до «штаба» в гараже, Решето рассказал о своих злоключениях другу. И Белый опять повел себя не по-пацански, ограничившись вздохами и сочувственным бормотанием там, где должен был, а главное, имел реальную возможность отомстить за нанесенную лучшему другу обиду. Андрей его не осуждал: в конце концов, результат разговора был вполне предсказуем, а раз так, то и затевать его не следовало. Незачем было ставить Белого, а заодно и себя, в неудобное положение, жалуясь на больших злых дяденек, которые отполировали бедному Андрюшеньке мослы, напомнив, где его место.

– Все нормально, – сказал тогда Решето, прервав сочувственную тираду Белого.

Но все было далеко не нормально, и оба это прекрасно понимали. И все два года, прошедшие с тех пор, искали компромисс между тем, что должно быть, и тем, что есть.

То, что они в конце концов отчебучили, тоже представляло собой своеобразный компромисс, нечто среднее между двумя полярными крайностями, одна из которых целиком устроила бы Белого, а другая – Решето. Одному хотелось мучить, убивать, крушить и жечь, другому – гонять на раритетных танках по полигону и огребать за это хорошие бабки, поэтому найти среднее арифметическое оказалось нелегко. Ценой долгих, далеко за полночь, споров и серьезного риска компромиссное решение было не только найдено, но и блестяще осуществлено. Оба считали, что совершили не просто акт возмездия, а общественно полезный поступок, смелую акцию протеста против произвола продажных властей. Шороха они навели такого, что о-го-го, неприятностей козлу, не желавшему признать Решето своим сыном, доставили немало, а Белый при этом никак не пострадал – и работа, и зарплата, и расположение хозяина остались при нем.

И Решето, которому так и не удалось до конца утолить жажду крови, не имел ничего против такой концовки, потому что она означала возможность продолжения. То, что удалось один раз, удастся и вторично. Возможно, Белый все-таки изменит свою трусливую оппортунистскую позицию и согласится с доводами Андрея. А если этого не случится, придется обойтись без него. Так ли, этак ли, но, когда старый «тигр» снова выйдет на тропу войны, стрелять он будет уже не по пустому зданию поселковой управы, а по совсем другой мишени – прямой наводкой, в упор, по стеклянному фасаду, чтоб только брызги в стороны полетели!

При грамотном планировании и умелом подходе дело оказалось не таким уж и сложным, хотя и весьма трудоемким. Но они справились; удав больше не чувствовал себя неуязвимым в своей герметичной крепости из пуленепробиваемого стекла, а все вокруг были уверены, что он не жертва, а, наоборот, виновник странного происшествия в захолустном райцентре.

Держа в руке тяжелый полиэтиленовый пакет, в котором позвякивали пивные бутылки, Решето поднялся по крутой лесенке. В основательно замусоренной следами прошлых гулянок комнатушке помещались только знаменитый диван, в обиходе именуемый «траходромом», обшарпанный стол на точеных ногах с крышкой из тонкой фанеры да одинокий колченогий табурет. С низкого потолка, соседствуя с голой, засиженной мухами лампочкой, свисала малая боксерская груша. Она еще раскачивалась; рядом, опустив натруженные руки в легких боксерских перчатках, стоял Белый. Он был голый по пояс, ярко-розовым, как у всех альбиносов, цветом кожи напоминая молочного поросенка. Плечи и безволосая грудь лоснились от пота, физиономия раскраснелась; Белый дышал, как загнанная лошадь, своим примером лишний раз доказывая, что спорт и выкуриваемая ежедневно на протяжении десяти лет пачка сигарет очень плохо сочетаются друг с другом.

– Перекур, – сказал ему Решето и со звоном опустил свою ношу на стол. – Пора восполнить потерю жидкости. И вообще, чего ты дурью маешься? Ты ж танкист, а не спецназовец, с кем ты в танке на кулаках драться-то станешь?

– Салага, – с деланным презрением откликнулся Белый, снимая перчатки, – что ты понимаешь в танках! Вот что, по-твоему, в танке самое главное? Не знаешь? А я тебе скажу. В танке главное – не бздеть!

Андрей невольно фыркнул. Ему едва исполнилось двадцать пять, суровые армейские будни помнились живо и ярко, и он очень хорошо представлял себе, что пришлось бы выслушать человеку, не сумевшему обуздать свой организм и испортившему воздух в закрытой наглухо, тесной стальной коробке.

За спиной у Белого, на стенке слева от заросшего пыльной паутиной окна, висело странное украшение, которое человеку непосвященному могло показаться каким-то непонятным плакатом – средних размеров лист плотной бумаги, грубо размалеванный черно-серо-коричневыми камуфляжными пятнами, с нанесенным белой краской по трафарету номером 107. Справа от стола на полу торчком стояла стреляная снарядная гильза. Над ее краем тонкой струйкой поднимался синеватый дымок, судя по которому, Белый приноровился использовать этот взятый на память сувенир в качестве долгоиграющей пепельницы повышенной вместимости. Медное донышко второй гильзы выглядывало из-под дивана, и, если слегка напрячь зрение, на ободке можно было различить буквы и цифры фабричной маркировки. Цифры были обыкновенные, арабские, а буквы – латинские.

– Зря ты это, – сказал ему Андрей, неодобрительно кивнув в сторону плаката. – Выброси это дерьмо от греха подальше, а еще лучше сожги.

– Да кинься, – легкомысленно отмахнулся Белый, – что ты паришься? На работе тишь да гладь, никакого кипежа. По ходу, они и не заметили, что одна «коробка» дома не ночевала. А скажи, нормально мы это дельце провернули!

– Нормально, – буркнул Решето.

Он действительно считал, что все прошло нормально и даже превосходно, но легкомыслие Белого ему не нравилось, и из-за этого настроение, еще минуту назад спокойное и слегка приподнятое, опять начало стремительно портиться.

Чтобы поправить дело, он вынул из пакета бутылку пива, ударом о край стола сбил крышку, дал стечь на пол хлынувшей из горлышка пене и поднес бутылку к губам. Белый, который уже слегка отдышался, опять закурил и тоже вооружился бутылкой.

Снизу послышался шум подъехавшей машины, негромко скрипнули тормозные колодки. Эти вполне обыкновенные для гаражного кооператива звуки почему-то заставили Решетилова насторожиться и выглянуть в окно. Сквозь густо запыленное стекло он разглядел остановившийся прямо у ворот «штаба» автомобиль – вернее сказать, микроавтобус, грузовую «газель» с глухим цельнометаллическим кузовом и тонированными стеклами кабины. Зрелище, как и сопровождавшие его звуковые эффекты, было самое обыденное. Решето глотнул пива и уже начал отворачиваться от окна, когда дверца «газели» со стороны пассажира отворилась, и оттуда на пыльную землю легко, молодцевато выпрыгнул какой-то сухопарый человек в одежде, покроем и цветом подозрительно напоминавшей обмундирование немецкого пехотинца.

Длинный, похожий на утиный нос козырек кепи скрывал лицо, но одежда, фигура и походка этого типа показались Андрею знакомыми до боли. С замиранием сердца он вспомнил, что не запер дверь, и тут же понял, что это не важно: ну запер бы он ее, забаррикадировал или даже заварил автогеном – ну и что бы это им дало?

Небрежно сунутая на подоконник бутылка опрокинулась и упала вниз, щедро расплескав по грязному полу свое бурно пенящееся, пахучее содержимое. Метнувшись к стене, Решето сорвал и скомкал предательский плакат с белым номером на камуфляжном фоне, а потом на мгновение замер, осознав тщету своих усилий: спрятать фальшивый бортовой номер было некуда, не говоря уже о двух стреляных гильзах от танкового орудия.

Выйдя из ступора, он метнулся к люку, чтобы захлопнуть его и хотя бы ненадолго оттянуть неизбежное. Носок ботинка вдруг за что-то зацепился, и уже в падении Решето понял, что споткнулся о проворно выставленную ногу Белого. В это мгновение он, наконец, все понял и осознал истинную цену крепкой мужской дружбы. Приземлившись на четвереньки, он вскочил и резко обернулся, готовый броситься на предателя, но ведущая наверх лесенка уже скрипела и трещала под чьими-то тяжелыми шагами. В квадратном проеме люка появилась коротко остриженная темноволосая голова с широким, загорелым, будто вырубленным из твердого дерева лицом. За головой показались обтянутые камуфляжной курткой без погон широченные плечи; следом за охранником наверх поднялся «пленный фриц» – тот самый жутковатый тип, что обещал при следующей встрече живьем закопать Андрея Решетилова в землю.

– Сука, – с чувством сказал Белому Андрей.

– Они бы меня убили, – дал абсолютно ненужное объяснение Белый.

Краска отлила от его неизменно розового лица, и теперь по контрасту с белоснежными волосами оно казалось синевато-серым, как у лежалого покойника.

Охранник в камуфляже широко развел руки, молча расталкивая вчерашних закадычных друзей по разным углам.

– На выход, – ровным, бесцветным голосом распорядился «пленный», расправляя и окидывая критическим взором подобранный с пола лист бумаги с бортовым номером сто семь. – Рты на замок и вести себя прилично. Возможность выяснить отношения у вас еще будет. Это я вам, голубчики, твердо гарантирую. Ну, пошли!

– Сука, – не придумав ничего новее и оригинальнее, упавшим голосом повторил Решето и, вяло перебирая внезапно ослабевшими ногами, первым двинулся к люку.

* * *

– Загорел, – одобрительно разглядывая Глеба, констатировал генерал Потапчук, – окреп, обветрился… Настоящий морской волк!

– Послушать вас, Федор Филиппович, – с улыбкой ответил Слепой, – так я вернулся из круиза, в который вы меня отправили исключительно для укрепления здоровья.

– Неважно, зачем я тебя туда отправил, – усмехнулся генерал, – главное, что цель достигнута. Здоровье, по крайней мере, окрепло, это видно невооруженным глазом. Все остальное, надеюсь, тоже в полном порядке.

– Настолько, насколько это вообще возможно. – Глеб включил в сеть электрический чайник и, выставляя на стол все, что необходимо для неторопливого, обстоятельного чаепития, добавил: – Глубина маловата – прямо скажем, не Марианская впадина. Но, с учетом обстановки в акватории Аденского залива, вряд ли кто-то станет затевать там аварийно-спасательные работы – слишком рискованно, кругом полно вооруженных судов. Не миротворцы, так пираты, не пираты, так йеменская береговая охрана, а в трюме, как вы знаете, не жестянки с монпансье… Да и стоимость такой операции чересчур высока, она обойдется едва ли не дороже поднимаемого груза, проще купить это железо еще раз – теперь уже, надеюсь, у другого поставщика.

– Да, арест Пагавы – бонус неожиданный и весьма приятный, – кивнул седеющей головой Потапчук. – Хотя я бы предпочел, чтобы наручники на него надели не арабы, а мы. Мы, по крайней мере, знаем, что это за птица и о чем его следует спрашивать.

Говоря это, он искоса поглядывал на кофеварку, что скромно притаилась на подоконнике, стыдливо прикрытая наполовину задернутой шторой. Раньше Глеб крайне редко притрагивался к чаю и продолжал хлестать кофе, цветом и густотой напоминающий жидкий гудрон, даже после того, как для Федора Филипповича этот напиток стал табу. Со стороны это могло показаться признаком полного отсутствия такта, но генерал знал, что это не так. Демонстративно игнорируя мучения, вызванные отказом от кофе и сигарет, которые испытывал в его обществе Федор Филиппович, Сиверов как бы говорил: да бросьте, все это чепуха! Это временное явление, мелкое неудобство, на которое такому человеку, как генерал ФСБ Потапчук, наплевать с высокого дерева. Рано, товарищи офицеры, ходить вокруг его превосходительства на цыпочках, говорить шепотом и поправлять у него на груди одеяло, держа наготове кислородную подушку! Он еще повоюет, еще даст нам с вами сто очков вперед. Еще бы не дал – глядите, каков орел!

И вот теперь – электрочайник, фарфоровый чайничек для заварки и пачка зеленого чая того самого сорта, к которому в последнее время на безрыбье пристрастился Федор Филиппович. Сверкающая стеклом и хромом новенькая кофеварка высокого давления свидетельствовала о том, что предпочтения Глеба остались неизменными, а затеянное чаепитие прозрачно намекало, что изменился не вкус Слепого, а его отношение к состоянию здоровья генерала. Причем последнее изменилось настолько, что Глеб Петрович даже взял себе за труд быть тактичным. «Неужели я так скверно выгляжу?» – подумал Федор Филиппович.

В нем немедленно пробудился бес противоречия, и генерал с огромным трудом поборол искушение потребовать чашку эспрессо, а заодно – чего там, семь бед, один ответ! – и сигарету.

Пока генерал сражался с лукавым, Сиверов порылся в бренчащей стопке компакт-дисков и, поиграв клавишами музыкального центра, включил воспроизведение. Из динамиков живым, то бурлящим, как весенний ручей, то плавным, как течение равнинной реки, потоком полилась музыка – на взгляд Федора Филипповича, чересчур вычурная и сложная для восприятия. Как человек воспитанный и образованный, он имел некоторое представление о наиболее известных шедеврах мировой музыкальной классики – весьма, впрочем, поверхностное, поскольку меломаном себя никогда не считал и становиться им не собирался. Он вообще не жаловал музыку, для него она всегда была просто упорядоченным шумом, без которого проще обойтись, чем научиться получать от него удовольствие. Увлечение Сиверова классикой его всегда немного раздражало – так же, примерно, как если бы Глеб взял за правило беседовать с ним, стоя на голове или, к примеру, вальсируя по комнате. Сухо кашлянув в кулак, Федор Филиппович поудобнее устроился в кресле. Нога при этом задела стоящий на полу портфель, и генерал отодвинул его в сторонку.

Покосившись на него из-под темных очков, Слепой убавил громкость до минимума и с любопытством спросил:

– Что это у вас в портфеле, товарищ генерал? Часом, не голова поверженного врага?

Федор Филиппович машинально покосился на портфель. Портфель был матерчатый, черный, основательно потрепанный и выглядел так, словно в него затолкали мяч – как минимум, волейбольный, а возможно, что и футбольный.

– Голова, – подтвердил он. – Только не врага, а чересчур любопытного подчиненного.

Сиверов неодобрительно поджал губы.

– Разбазариваете ценные кадры, – озабоченно хмурясь, сообщил он. – Нелюбознательный офицер ФСБ – это же просто бревно со служебным удостоверением в одном кармане… то есть, в дупле, и с пистолетом в другом. Вы же не какой-нибудь Пагава! Вот если бы Ираклий Шалвович имел портфель, сумел бы меня поймать и положил бы в этот портфель мою голову, его поступок выглядел бы вполне логично. Любопытный моторист на корабле, везущем контрабанду, – плохая примета, хуже женщины на борту.

Чайник закипел, побурлил секунд десять и автоматически выключился. Глеб по всем правилам ополоснул кипятком фарфоровый чайничек, насыпал в него заварки, залил и, накрыв сложенным вдвое полотенцем, оставил настаиваться. Стол был придвинут к окну, и, наблюдая за манипуляциями своего агента, генерал попутно мог видеть, как в безоблачном ярко-голубом небе порхают и кружат гонимые ветром листья. Заплутавший в каменном лабиринте улиц и дворов ветер дул, казалось, со всех сторон сразу, и листья, едва коснувшись земли, снова взмывали в воздух, напоминая чаинки в стакане, где только что энергично размешали сахар.

– Ну, – вытряхивая из пачки сигарету, снова заговорил Сиверов, – а что нового на родине? Разумеется, я имею в виду не те новости, которые можно услышать по телевизору или прочесть в интернете, а настоящие.

Федор Филиппович пожал одним плечом.

– Честно говоря, я не испытываю большого желания пересказывать тебе свой доклад на последнем совещании у руководства, – сказал он. – Если хочешь, могу поведать об одном недавнем казусе, по теме близком к твоему последнему заданию.

– Честно говоря, – непочтительно передразнил старшего по званию Слепой, – своим последним заданием я сыт по горло. Но казус – это, должно быть, любопытно.

– Более чем, – заверил его генерал. – Этакая история в стиле милитари с налетом мистики. Вообрази себе картину: ранняя осень, тихая лунная ночь в маленьком провинциальном городке…

– Где-то орут матерные частушки, пахнет навозом… – мечтательно подхватил Сиверов.

– Возможно, – суховато согласился Потапчук. – И вот на этом буколическом фоне неожиданно появляется «тигр».

– Тигр?

– Я имею в виду немецкий танк Т-VI, а не экспонат, сбежавший из передвижного зверинца, – внес необходимую ясность генерал. – Появляется, заметь, своим ходом, и это при том, что никакие художественные фильмы о войне в окрестностях не снимаются, ближайший военный музей находится в Москве… ну, и так далее. В общем, взяться ему неоткуда, но он все же откуда-то появляется. Появляется, выезжает на центральную площадь и делает два выстрела: один по «тридцатьчетверке» на постаменте, другой – по зданию местной администрации.

– Надеюсь, холостыми? – вставил осторожную реплику Глеб.

– Зря надеешься. Обе цели поражены и уничтожены. Причем здание управы дешевле окончательно сровнять с землей и построить заново, чем отремонтировать. После попадания там начался пожар, и оно выгорело начисто, дотла.

– А «тигр»?

Сиверов задал вопрос безмятежно-ровным тоном человека, которому пересказывают сюжет скучноватой художественной книги или фильма – тоже, разумеется, не документального.

– Скрылся с места происшествия и бесследно исчез, – сообщил генерал.

– Вы шутите. Это какой-то анекдот, – убежденно произнес Глеб. – Ничего нелепее я в жизни своей не слышал. Понятно, Россия – не какой-нибудь Люксембург, у нас может произойти все что угодно. Но «тигр»?! Живой, на ходу, да еще и с боекомплектом… Что значит – внезапно появился, бесследно исчез? Это же не легковушка, на нем невозможно проехать сто метров, не собрав толпу зевак! А уж уйти от погони… Да ну, о чем тут говорить! В конце концов, полицейский эскорт просто конвоировал бы его, пока в баке не кончится горючее. И потом, как это: здание администрации выгорело дотла? В этом райцентре что, пожарной части нет?

– Есть, – спокойно ответил Потапчук. – И пожарное депо, и отделение полиции, и спецтранспорт – все это в городе Верхние Болотники имеется и пребывает в полной боевой готовности. До происшествия пребывало и теперь, надо думать, пребывает. А вот непосредственно в момент выезда на тушение пожара и задержания преступников весь транспорт практически одновременно вышел из строя по причине массовых, повальных проколов покрышек. Сколько машин выехало за ворота, столько и стало колом. А выехали, как ты понимаешь, все до единой – в суматохе, не успев разобраться в ситуации, их просто выгоняли одну за другой, пока не угробили все, чуть ли не до последнего велосипеда. Поэтому полиция прибыла на площадь в пешем строю, аккурат к шапочному разбору, а пожарные подъехали, когда тушить уже было нечего. При этом пятеро или шестеро полицейских получили ранения…

– …Наступив на гвозди, – с уверенностью закончил за него Сиверов.

– На своеобразные ежи, скрученные из крупных гвоздей, – поправил генерал. – Следы танка потерялись сразу за окраиной города. В других населенных пунктах его никто не видел. В интернете появилось сообщение под заголовком «Танк-призрак», которое уже через пару часов было заблокировано и изъято из сети – сам понимаешь, кем.

– Это-то я понимаю, – хмыкнул Слепой, – а вот все остальное… А откуда известно, что это был именно «тигр»? Показаниям свидетелей, разбуженных посреди ночи проезжающим мимо танком, вряд ли стоит полностью доверять…

– Есть свидетель, – сказал Федор Филиппович, – который в момент нападения был трезв, не спал и находился прямо на месте происшествия, буквально в нескольких метрах от танка. Знаешь такую компьютерную игру – «Танки»? Насколько я понимаю, это что-то вроде симулятора… Так вот, упомянутый свидетель по стечению обстоятельств оказался заядлым игроком в эти самые «Танки», из чего следует, что в бронетехнике сороковых годов он худо-бедно разбирается и способен отличить не только «тигр» от «пантеры», но и «пантеру» от «тридцатьчетверки», с которой она была частично скопирована. Более того, несмотря на испытанный шок, он успел сфотографировать танк на камеру мобильного телефона. По словам экспертов, фотография подлинная, а то, что на ней изображено, является если не настоящим «тигром», то, как минимум, его точной копией, а не одним из тех муляжей, которые нынче навострились снимать в кино. Ну это, знаешь, когда навесят на какой-нибудь Т-55 или, того хлестче, БМП фанерную будку в виде башни и думают, что это похоже на «тигр».

– А если не похоже, то и так сойдет, – согласно кивая головой, вставил Сиверов. – По принципу «пипл все схавает».

Он разлил по тонкостенным чашкам заварку, добавил кипятка и уселся. Подхваченный порывом ветра желтый лист с отчетливым щелчком ударился об оконное стекло, с шорохом скользнул по жестяному карнизу и беззвучно канул вниз. Из мощных колонок по-прежнему лилась классическая музыка, создавая звуковой фон, который, с учетом минимальной громкости, казался Федору Филипповичу вполне приемлемым и даже приятным, над чашкой поднимался ароматный пар. С тех пор, как генерал бросил курить и отказался от кофе, его обоняние заметно обострилось, и он действительно ощущал тонкий аромат хорошего, правильно заваренного зеленого чая – маленькая радость, дарованная взамен других, безвозвратно утраченных.

– А этот ваш свидетель, случайно, не напускает тумана? – спросил Глеб. Он пригубил чай, с невозмутимым выражением лица вернул чашку на стол и все-таки закурил сигарету, которую уже несколько минут так и этак вертел в пальцах.

– Вряд ли, – возразил Потапчук. – Поначалу его задержали по подозрению в злостном хулиганстве – конкретно в том, что это он разбросал гвозди вокруг отделения полиции. Но, во-первых, этот недотепа, пытаясь убежать от ментов, сам утыкался этими гвоздями чуть ли не с ног до головы, а во-вторых, имеет железное алиби, поскольку собирался заночевать у любовницы, но был выставлен взашей буквально за несколько минут до начала танковой атаки. Кроме того, другие свидетели, которым была предъявлена фотография, в один голос утверждают, что видели именно этот танк – ну, или похожий на него, как две капли воды, что в данном случае можно смело считать признаком полной идентичности – как-никак, не сорок второй год, чтобы «тигры» взад-вперед по улицам ползали…

– Простите, Федор Филиппович, – вклинился в наступившую паузу Сиверов, – при всем моем уважении к вам я не могу отделаться от ощущения, что один из нас просто-напросто бредит. Технически провернуть описанную вами операцию не так уж и сложно, трюк с внезапным появлением и столь же внезапным исчезновением – просто дело техники. Я имею в виду именно технику, транспорт – что-то вроде мощного тягача с платформой, на каких перевозят на большие расстояния тяжелые строительные механизмы – гусеничные экскаваторы, бульдозеры и тому подобное… С мотивом тоже все более или менее понятно – экстремизм, злостное хулиганство с политическим уклоном или просто личная месть. Но «тигр» – это просто не укладывается в голове. Они б туда еще бронепоезд подогнали! Или, если в наличии имеется река, броненосец – колесный, на паровом ходу… Не завидую местным оперативникам! Казалось бы, «тигр» – не иголка, за пазухой его не спрячешь, а на самом деле – ну где его искать? По всем деревенским сараям шарить, во все лесные овраги заглядывать? И не просто искать, а искать то, в существование чего просто не можешь поверить…

– Тем не менее, первый «тигр» был обнаружен буквально на следующий день, – сообщил генерал и сделал глоток из чашки. – На его след оперативников из местного управления ФСБ навел тот самый свидетель, что сфотографировал танк. Он, видишь ли, работает в этих Верхних Болотниках школьным учителем. Буквально этой весной, в конце учебного года, он в рамках внеклассной работы, патриотического воспитания и тому подобного организовал для своих детишек экскурсию в одну из окрестных деревень, верстах, эдак, в пятидесяти, где проживает очень любопытный гражданин. Военный пенсионер, бывший зампотех танкового полка, он устроил в своей усадьбе настоящий музей военной техники времен Второй мировой. Пушки, минометы, стрелковое оружие – точные, собственноручно выполненные копии, муляжи, непригодные ни для чего, кроме того, чтобы на них смотреть и, если хозяин разрешит, трогать руками. Вот такое странное у человека увлечение, а с другой стороны – почему бы и нет? Так вот, осознав, что ему шьют дело, наш педагог живо вспомнил, что в хозяйстве у этого пенсионера имеется и танк, причем не какой попало, а вот именно «тигр». Он на нем по своим делам ездит – на рыбалку, в лес по дрова, а зимой навешивает скребок от бульдозера и дороги чистит.

– Ох, Россия-матушка! – удивленно покачивая головой, вздохнул Сиверов. – И чего в ней только нет!

– Порядка в ней нет, вот чего, – просветил его Федор Филиппович. – Отсюда все аномальные явления.

– Что ж, полсотни верст – не такой уж большой конец даже для старого танка, – задумчиво проговорил Глеб. – Если поднатужиться, за ночь можно обернуться даже без тягача с платформой. Где лесом, где полем, без людей, по бездорожью… Да, это версия.

– Ее проверили, – сказал генерал. – И выяснили, что этот его «тигр» – тоже муляж. Вернее, самодвижущаяся масштабная модель. Причем масштаб выбран не произвольно, а задан размерами шасси, которое удалось раздобыть. Короче говоря, это обыкновенный гусеничный бульдозер Харьковского тракторного завода, вокруг которого построили корпус, внешне очень похожий на T-VI. Никакой броней там, разумеется, и не пахнет, материал – листовое железо, чуть ли не кровельная жесть. Орудие – обрезок водопроводной трубы, изнутри наглухо заваренный, чтобы не сквозило. В общем, к бою этот, с позволения сказать, танк пригоден примерно так же, как детский игрушечный автомат. Второго, настоящего танка у пенсионера не оказалось, и его пришлось отпустить с миром. Но…

– Простите еще раз, товарищ генерал, – перебил Глеб, – я что-то не пойму, зачем вы мне это рассказываете. Начиналось все как обычная байка, а теперь чем дальше, тем больше смахивает на… Нет, даже вслух этого произносить не хочу – не дай бог, сбудется!

– Это не байка, – возразил Потапчук, – это преамбула к вручению ценного подарка. Ты интересовался, что у меня в портфеле. Так вот, это он и есть – подарок.

Он со стариковской неторопливостью поставил портфель к себе на колени, открыл и, вынув оттуда, торжественно водрузил на стол сверток, формой напоминающий тщательно упакованную в оберточную бумагу кастрюлю. Сиверов молча дымил сигаретой, наблюдая, как его превосходительство все так же медлительно, будто нарочно стараясь продлить интригу, разворачивает шуршащую бумагу. Наконец, процесс завершился, и Глеб увидел перед собой некий черный, матово лоснящийся предмет, действительно отдаленно напоминающий перевернутую кастрюлю – не цилиндрическую, а полукруглую – с идущим по краю толстым, упругим на вид валиком.

– Надеюсь, – разглядывая эту штуку как готовую взорваться бомбу, медленно произнес он, – это не то, о чем я подумал.

– Надейся, – не без легкого злорадства разрешил Федр Филиппович и, откинувшись на мягкую спинку кресла, с наслаждением хлебнул чаю.

Глава 7

Легкий, пахнущий горьковатой лесной прелью ветерок гнал по небу полупрозрачные клочья перистых облаков, путался в высокой траве и играл косматыми лоскутками оливково-зеленой материи, нашитыми на маскировочную сеть. Наброшенная на каркас из сосновых жердей, она создавала некое подобие квадратного шатра, посреди которого стоял легкий складной столик. За столом, положив ногу на ногу и рассеянно покачивая носком тяжелого армейского башмака с высокой шнуровкой, сидел полковник в отставке Анатолий Степанович Мордвинов. Одетый, по обыкновению, так, что его можно было перепутать с сильно засидевшимся в плену военнослужащим вермахта, Анатолий Степанович пил кофе из тонкой фарфоровой чашки и курил сигарету, чередуя скупые глотки с такими же скупыми, экономными затяжками. Посреди стола поблескивал серебряный кофейник, рядом лежал портсигар того же благородного металла, а с краю стоял расчехленный полевой бинокль. Когда Мордвинов подносил чашку к губам, чтобы сделать очередной глоток, становилась видна нанесенная на донышко маркировка – стилизованное изображение оседлавшего свастику орла с широко распростертыми крыльями. Пятнистая тень маскировочной сети скользила вверх и вниз по красновато-коричневой ложе прислоненного к столу карабина «маузер 98k» со снайперским прицелом – штатного оружия немецкой пехоты. Многочисленные зарубки на шейке приклада потемнели от въевшейся грязи, и было непонятно, когда их сделали – семьдесят лет или несколько месяцев назад. Сверху на дуло был надет советский танковый шлем – черный, новенький, будто только что со склада.

Позади полковника, расставив ноги на ширину плеч и положив правую ладонь на клапан сдвинутой на живот кобуры, стоял рослый, плечистый охранник в пятнистом полевом камуфляже без знаков различия. Его коллега в точно такой же позе неподвижно замер поодаль, загородив своей массивной фигурой выход из шатра. Перед столом, понурившись и поочередно шмыгая расквашенными носами, стояли основательно измордованные пленники – Белый и его приятель по кличке Решето, имевший наглость утверждать, что приходится родным сыном самому Кулешову.

Разглядывая этого нахала, Анатолий Степанович невольно отметил некоторое сходство со своим глубоко уважаемым боссом Сергеем Аркадьевичем – весьма, впрочем, поверхностное и сомнительное. Ему подумалось, что установить истину раз и навсегда сейчас, во втором десятилетии двадцать первого века – пара пустяков, достаточно просто сдать пробы ДНК на генетическую экспертизу. Но кому это нужно? Вот этому сопляку – да, несомненно. А Кулешову – вряд ли, вряд ли. Дать щенку то, в чем он нуждается, для Сергея Аркадьевича раз плюнуть, но щедрые люди богатыми не становятся, и пример Кулешова – лучшее тому подтверждение. Его позиция проста, понятна и неуязвима, как стальная болванка: ту безымянную провинциальную дуреху никто не насиловал, все произошло по обоюдному согласию. Никто не просил ее беременеть, и, уж тем более, никто силой не принуждал ее рожать. А раз так, почему господин Кулешов должен расплачиваться за чужую глупость?

Так называемый голос крови – ничто, пустой звук по сравнению с властным зовом больших денег. И это, по большому счету, нормально; в конце концов, человек – всего лишь млекопитающее, а где вы видели матерого волка, который подкармливал бы молодого, сильного самца только на том основании, что когда-то спарился с его мамашей?

На Белого отставной полковник Мордвинов почти не смотрел. Изнутри он знал его, как облупленного, а снаружи альбинос с разбитой мордой выглядел точно так же, как любой другой человек в аналогичной ситуации. Решето был куда интереснее, потому что умнее. Дерзость задуманной и осуществленной им провокации доказывала, что этот щенок состоит с Кулешовым в прямом кровном родстве, лучше любой генетической экспертизы: у сынка был отцовский почерк, фирменная папашина повадка, которую ни с чем не перепутаешь.

«Его бы энергию да на мирные цели – цены бы парню не было», – подумал Анатолий Степанович, не испытав при этом ни малейшего сожаления. Он был прирожденным военным, страсть к разрушению прочно сидела у него в генах, а разрушать по-настоящему приятно лишь то, что хоть чего-то стоит.

– Итак, подведем итог, – сказал он, аккуратно, без стука, поставив чашку на блюдце. – Тягач с большегрузной платформой, брезент, мотоцикл, ящик гвоздей, ночной бросок по пустым дорогам – да, вынужден признать, что задумано и проделано все просто блестяще. Минимальными средствами достигнут максимальный эффект – согласен, это настоящая победа. Кстати, чем вы одурманили охрану здесь, на полигоне?

– У него мать в аптеке работает, – кивнул подбородком в сторону Белого Решетилов.

– Все понятно, – кивнул Мордвинов. – Всего-то и дел, что незаметно войти в караулку и зарядить снотворным кулер в коридоре. А под утро, вернувшись из поездки и поставив «коробку» на место, поменять емкость на новую, в которой нет ничего, кроме чистой аш-два-о. Спора нет, ловко.

– Как вы догадались? – бросив на него быстрый, боязливый взгляд исподлобья, невнятно выговорил разбитыми губами Белый.

Мордвинов посмотрел на охранника, и тот, шагнув вперед, налил ему новую порцию кофе из серебряного кофейника. Когда здоровяк в камуфляже тронулся с места, как внезапно ожившая статуя, Белый едва заметно вздрогнул, чем вызвал у полковника легкую презрительную улыбку.

– Вопросы тут задаю я, – напомнил Анатолий Степанович. – Но для разнообразия отвечу. Догадаться несложно, достаточно просто включить логику и вспомнить, кто из персонала совмещает обязанности механика-водителя и уборщика служебных помещений, ответственного, среди всего прочего, за обслуживание кулера. Но в этом не было особой необходимости. Рассуждать логически пришлось бы, если бы ФСБ и областная прокуратура нанесли нам визит попозже, денька, эдак, через три – четыре. К этому времени записи следящих камер уже были бы автоматически стерты, чтобы очистить место на диске. Вот тогда действительно пришлось бы слегка пошевелить мозгами. Но ищейки сработали на удивление оперативно, и все, что мне оставалось, это сесть за компьютер и просмотреть записи.

– Записи? – тупо переспросил Белый.

– Камеры, – тоном, которым констатируют факт ставшей результатом собственной непредусмотрительности катастрофы, чуть слышно произнес Решето и бросил на бывшего приятеля испепеляющий взгляд.

– Так точно, камеры, – с холодной улыбкой подтвердил Мордвинов. – То, что их не видно, не означает, что их нет. Хозяйство у нас тут довольно специфическое, непростое и требует постоянного присмотра. Да что я вам объясняю! Ваша выходка – отличное доказательство того, что осторожность лишней не бывает. Но повторяю, проделано было недурно, вам просто не хватило опыта и знаний. Уверен, со временем из вас мог бы выйти толк.

Стоявший у него за спиной охранник едва заметно ухмыльнулся. Он хорошо изучил характер и повадки своего шефа и видел, что тот играет с пленниками, как кошка с мышью, получая от этого холодное садистское удовольствие. Здесь, на полигоне, полковник в отставке Мордвинов был кем-то вроде управляющего или директора, неся всю полноту ответственности как за материальную часть, так и за соблюдение режима, по строгости мало отличающегося от внутреннего режима секретного военного объекта. С обязанностями своими он справлялся блестяще, хозяин был им доволен, ввиду чего давно предоставил Анатолию Степановичу полную свободу действий. Главное, чтобы по базе не слонялись посторонние, техника пребывала в исправном состоянии, а боекомплект регулярно пополнялся – в общем, чтобы все было в ажуре. А какими средствами достигается эта цель, чем отставной полковник развлекается в свободное время, и какие дела творятся время от времени внутри тщательно охраняемого периметра, Сергея Аркадьевича Кулешова интересовало примерно так же, как подробности личной жизни посудомойки из ресторана, где он обедает.

Услышав про толк, который, по мнению Мордвинова, мог бы из него со временем выйти, Белый вскинул голову и вперил в Анатолия Степановича полный горячей мольбы и внезапно вспыхнувшей надежды взгляд. Чуточку более сообразительный Решето, от внимания которого не ускользнула пропущенная Белым мимо ушей многозначительная частица «бы», посмотрел на полковника с тревогой и сомнением, но и надежда в его взгляде тоже читалась. Это была надежда глупого мышонка, почувствовавшего, как неожиданно разжались цепкие кошачьи когти, и охраннику на мгновение стало жаль этих безмозглых сопляков: кот, в лапы которому их угораздило попасть, свою добычу не упускал никогда.

– Мог бы, да, – повторил полковник. – Но за все в этой жизни приходится платить. Чем, собственно, вы сейчас и займетесь.

Он сделал глоток из чашки с нацистской эмблемой на донышке и зажег новую сигарету от окурка предыдущей. Прилетевшая откуда-то пестрая лесная птица уселась на дульный тормоз стоящего в нескольких метрах от шатра «тигра» с бортовым номером 203 и принялась деловито чистить клювом перья, то и дело настороженно оглядываясь по сторонам. Рядом с «тигром» стоял трофейный грузовой «опель» с разрисованной камуфляжными пятнами фанерной будкой, на крыше которой торчали жестяные раструбы старинных репродукторов. Рядом с шатром желтела куча песка, выброшенного из свежеотрытого окопчика, откуда, растопырив окрашенные в защитный цвет рога, выглядывала стереотруба. Мордвинов окинул все это хозяйство беглым взглядом сквозь сигаретный дым и неторопливо продолжал:

– Чтобы расставить точки над «i», в двух словах обрисую ситуацию. Ты, – тлеющий кончик сигареты указал на Решетилова, – втянул своего лучшего друга в скверную историю, заставив без какой-либо выгоды, без толка и смысла, а исключительно по твоей прихоти рискнуть отличной работой, свободой и жизнью. А ты, – дымящаяся указка переместилась на Белого, – поддавшись на уговоры и по собственной глупости увязнув по уши в дерьме, даже не подумал выгородить приятеля и взять всю вину на себя. Сдал его, как стеклотару, со всеми потрохами, раньше, чем на тебя по-настоящему нажали.

Белый и Решето посмотрели друг на друга и отвернулись в разные стороны.

– Правильно, – сказал Анатолий Степанович и снова пригубил кофе, – друзьями вам больше не быть. В старину подобные конфликты разрешались путем дуэли. Я ведь обещал, что дам вам возможность выяснить отношения, верно? Вот вы их сейчас и выясните. В том, что произошло, виноваты вы оба, поэтому выбор оружия за мной – я ведь, как-никак, представляю потерпевшую сторону. Так что, по-моему, все справедливо, по-честному.

Он сделал небрежный жест рукой, в которой держал сигарету. Охранник у входа в шатер продублировал сигнал, дав энергичную отмашку. Установленные на крыше «опеля» репродукторы хрюкнули, зашипели и разродились минорным гитарным аккордом.

В броню ударила болванка,

Погиб геройский экипаж.

Четыре трупа возле танка

Украсят траурный пейзаж.

– Ты, – под аккомпанемент задушевно выводящих грустную мелодию мужских голосов обратился Мордвинов к Белому, – сядешь за рычаги. Вы ведь штурмовали ту деревню на триста втором, правда? С него начали, им и закончите. Боекомплекта в машине нет, твое оружие – двигатель, гусеницы и броня. А твое, – повернулся он к Решетилову, – голова, ноги и вот этот «маузер» с полной обоймой и великолепной оптикой. Это испытанная тактика пехоты – стрелять по смотровым щелям, история даже знает примеры удачных попаданий. На тот случай, если тебе придет в голову прицелиться не в своего приятеля, а в меня, предупреждаю: я буду наблюдать за вашим поединком из окопа через стереотрубу. Там тебе меня из карабина не достать, поэтому лучше не трать попусту время и патроны, их у тебя всего пять. А ты, – он снова обернулся к Белому, – погляди во-о-он туда.

Белый послушно повернул голову в указанном направлении и, приглядевшись, рассмотрел торчащий из кустов метрах в ста от шатра длинный пятнистый ствол с тяжелым набалдашником дульного тормоза.

– Это «королевский», – проинформировал его Мордвинов. – Боекомплект загружен, все снаряды бронебойные. Если ты вдруг не в курсе, сообщаю, что данная модель разрабатывалась специально для уничтожения бронетехники и оснащена самым мощным в истории той войны танковым орудием, способным при удачном попадании пробить броню на расстоянии пяти километров. Здесь дистанция гораздо меньше, выстрел будет произведен практически в упор – это раз. Наводчик там отличный – Михалыч, ты его знаешь. Это два. Чтобы атаковать мою позицию, тебе придется подставить ему борт – это три. Так что, если «триста второй» вдруг пойдет не в ту сторону… ну, сам понимаешь.

И полетят тут телеграммы

Родных, знакомых известить,

Что сын их больше не вернется

И не приедет погостить,

– с прежней задушевной интонацией внесли окончательную ясность мужские голоса из жестяных репродукторов.

– Правила дуэли простые, – сказал полковник. – Пехотинец получает десятиминутную фору, чтобы выбрать и занять позицию – или, если это покажется ему более целесообразным, убежать как можно дальше. По истечении указанного срока танкист начинает преследование. Победитель получает приз – жизнь, свободу, твердые гарантии безопасности и даже, если пожелает, работу под моим руководством. Это касается и тебя, – обратился он персонально к Решетилову, – естественно, при условии, что ты откажешься от своих дурацких претензий на родство с известным тебе господином. Поверь, в чисто материальном плане ты получишь гораздо больше, чем те отступные, на которые мог бы рассчитывать, продолжая донимать своего якобы отца.

– Слушайте, – с трудом разлепив спекшиеся губы, произнес Решето тоном человека, отказывающегося верить своим ушам, – вы это что, серьезно?

– Более чем, – заверил Мордвинов. – И еще одна маленькая деталь. Горючего в баке примерно на полчаса. Если вы вдруг решите вспомнить о старой дружбе и к тому моменту, когда движок триста второго заглохнет, оба будете живы, мне придется зафиксировать ничью и сделать то, что я обещал тебе при нашей последней встрече: похоронить заживо, но уже не одного, а обоих. Одна могила на двоих – разве не достойное завершение настоящей мужской дружбы? Вас свяжут, поместят вот в этот окопчик, я лично сяду за рычаги и буду утюжить его столько, сколько понадобится, чтобы гарантировать себя от дальнейшего общения с вами. Я понятно выразился? Думаю, вполне. Что ж, если вопросов нет…

– Есть, – сделал последнюю попытку Решето, явно еще не до конца осознавший, во что влип и с кем имеет дело.

– Если вопросов нет, – невозмутимо повторил Мордвинов, – прошу занять места согласно боевому расписанию. К барьеру, господа!

Залпом допив кофе, он встал и, попыхивая сигаретой, направился к окопчику со стереотрубой. Стоявший у него за спиной охранник сунул Белому в руки танковый шлем и взял под мышку немецкий карабин.

– Опять чудит, – не стесняясь присутствия пленников, вполголоса сказал он своему коллеге. – Нет того, чтобы просто пристрелить, обязательно надо целое представление устроить! Пошли, – добавил он, обращаясь к Решетилову, – покажу тебе, где старт. С винтовкой обращаться умеешь?

– Разберусь, – бесцветным, мертвым голосом пообещал Решето и двинулся к выходу, демонстративно глядя мимо Белого.

Второй охранник хлопнул Белого по плечу и повел его к стоящему поодаль «тигру». Жестяные репродукторы, установленные на крыше старого немецкого грузовика, продолжали оглашать изрытое воронками и глубокими колеями танковых гусениц, поросшее редкой жесткой травой и купами кустарников пространство полигона звуками старой, сто раз переделанной и перелицованной песни о молодом коногоне:

Прощай, Маруся дорогая,

Прощай, KB, товарищ мой.

Тебя я больше не увижу,

Лежу с пробитой головой…

– Стартуешь по сигналу, – сказал охранник, когда Белый забрался в люк и устроился в кресле механика-водителя. – Сигнал – зеленая ракета. Гляди, не проворонь, а то упустишь кореша. Ты ведь нашего Степаныча знаешь, он слов на ветер не бросает.

Белый молча кивнул, затравленно глядя из-под надвинутого до самых бровей шлема. Он снова был бледен до синевы, на щеках и верхней губе подсыхала размазанная кровь. Охранник сам опустил бронированную крышку люка, а потом зачем-то полез на танк, как будто собираясь принять непосредственное участие в предстоящей гонке на выживание. Но на деле его поступок был продиктован куда более прозаическими мотивами. Действуя согласно полученной инструкции, он проверил, надежно ли закреплена на лобовой броне башни миниатюрная видеокамера, и включил ее на запись.

Когда укрывшийся в окопчике Мордвинов, подняв руку, выстрелил в голубое сентябрьское небо из ракетницы, охранники уже мирно покуривали, усевшись рядышком на горячем от солнца переднем бампере «опеля». Яркая даже при дневном свете зеленая звезда поднялась к зениту, чертя в воздухе длинную дымную дугу и, беззвучно лопнув в вышине, рассыпалась гаснущими на лету искрами. Сидящий в фанерной будке на колесах радист снова поставил любимую песню полковника про молодого командира с пробитой головой. Высокая пятнистая корма танка окуталась сизым дымом выхлопа, мощный двигатель злобно взревел, заглушив музыку, лязгнули траки, и «тигр», тяжело переваливаясь на неровностях, постепенно наращивая скорость, устремился на поиски добычи.

* * *

Будто желая убедиться в реальности лежащего перед ним предмета, Глеб постучал пальцем по лоснящейся черной макушке немецкого танкового шлема. Шлем отозвался глухим пустотелым звуком, подтвердив тем самым, что не является галлюцинацией или голографическим изображением.

– Бойтесь данайцев, дары приносящих, – пробормотал Слепой и осторожно спросил: – И что означает сие подношение? Он что, настоящий?

– Копия, – возясь с застежкой портфеля, сказал генерал Потапчук, – но абсолютно точная. Можем подобрать настоящий твоего размера – если, конечно, не брезгуешь.

– Хотите сказать, что мне придется надевать его на голову? – еще осторожнее спросил Глеб.

– Коль скоро это именно головной убор, то, по-видимому, да. Полагаю, на какой-либо другой части тела он будет плоховато сидеть. То есть это тебе будет неудобно сидеть, если ты наденешь его на ту часть тела, которой в данный момент прикидываешься.

Сиверов тяжело вздохнул.

– В последнее время все чаще ловлю себя на мысли, – грустно сообщил он, – что реальность отличается от кошмарного сна только одним: отсутствием возможности проснуться. Разница, согласитесь, не в пользу реальности.

– Да, – с серьезным, понимающим видом согласился Федор Филиппович, – мне тоже иногда кажется, что я сплю и вижу какой-то бредовый кошмар. Причем это ощущение многократно усиливается, когда ты в моем присутствии начинаешь разводить кухонную философию.

Еще раз вздохнув, Глеб взял со стола шлем, нахлобучил на голову, дурашливо козырнул и деревянным голосом потомственного прусского служаки пролаял:

– Яволь, экселенц! Приказ заткнуться и слушать понят и принят к исполнению!

– До седых волос дожил, а все дурак дураком, – хлебнув чаю, заметил «экселенц».

– Вот видите, – сказал Глеб. – Это все ваш подарочек. – Он снял шлем. – Так лучше? Умнее?

– Степень разумности определяется не наличием или отсутствием головного убора, а внутренним содержимым черепной коробки, – сообщил Федор Филиппович. – Каковое проявляет себя, в основном, через слова и поступки.

Он обмакнул в чай печенье и аккуратно препроводил его в рот.

– А говорят, одним из признаков ума является умение его скрывать, – сказал Глеб.

– Это придумали те, кому скрывать нечего, – возразил генерал. – Ты кончил паясничать, или мне еще немного подождать?

– Сдаюсь, – сказал Слепой. – Так что все-таки я должен делать с этим горшком?

Он снова постучал костяшками пальцев по шлему.

– Думаю, ты сам сообразишь, как лучше приспособить его к делу. Мотоцикл-то у тебя еще на ходу? Ну, вот. Я, признаться, нарисовал себе этакий романтический образ: брутальный мужчина в расцвете сил, верхом на мощном байке и в этом вот нацистском танковом шлеме…

– И с железным крестом на «косухе», – иронически подсказал Сиверов.

– Крест – это уже перебор, – заметил Федор Филиппович. – Серьезные люди с тобой таким даже разговаривать не станут.

– В шлеме станут, а с крестом не станут, – недовольно проворчал Глеб. – И это называется «серьезные люди»?

– Серьезные люди с небольшими причудами, – поправил Потапчук. – Вернее, с большими. Но причуда причуде рознь. Шлем намекает, что его хозяин помешан на военной истории и, в частности, на бронетехнике. А железный крест – симптом совсем другого помешательства, которое в приличном обществе, мягко говоря, не приветствуется.

– Честно говоря, не вижу большой разницы. Но вы – начальство, вам виднее. – Глеб с силой раздавил в пепельнице окурок. – И куда я должен буду явиться в таком наряде?

– В одно весьма любопытное местечко, о котором рассказал оперативникам из местного УФСБ тот самый чудак, что ездит рыбачить на масштабной копии «тигра», – ответил Федор Филиппович. – Года три или четыре назад, ища приработок к пенсии, он наткнулся на объявление – кто-то нуждался в услугах грамотного специалиста, разбирающегося в бронетехнике. Будучи в прошлом зампотехом танковой части, он, естественно, решил, что эта работенка как раз для него, и не ошибся. Работать пришлось на выкупленном неким частным лицом танковом полигоне, а работа как таковая заключалась в реставрации «тигра». Причем под реставрацией подразумевалась не покраска и восстановление мелких наружных деталей, а полномасштабный капремонт с целью приведения машины в рабочее, боеготовое состояние.

– Коллекционер? – догадался Глеб.

– Так точно. На тот момент в его коллекции уже были «пантера», КВ и пара «тридцатьчетверок», все отремонтированные, на ходу. Свидетель, который, кстати, заразился своим нынешним увлечением именно там, на полигоне, сообщил, что видел в одном из складских помещений штабель снарядных ящиков. Ящики точно были снарядные, но внутрь он не заглядывал, так что утверждать с уверенностью, что случайно забрел на склад боеприпасов, не может. Собственно, из-за этих ящиков его и уволили, что косвенно подтверждает догадку о характере их содержимого.

– Опять чудеса на грани абсурда, – развел руками Сиверов. – Если хозяин полигона коллекционер, зачем ему снаряды? А если готовит военный переворот в масштабах отдельно взятой губернии, толку от этих старых жестянок, как от козла молока. Туда пошлют парочку Т-72 или один боевой вертолет, и от его коллекции в два счета останутся рожки да ножки…

– А ты не сгущай краски. Зачем же так сразу – военный переворот, рожки да ножки… Просто вспомни детство, – посоветовал генерал. – У тебя ведь живое воображение, и разве тебя не раздражало, что водитель игрушечной машинки сидит, как истукан, в одной и той же позе, из трубы игрушечного паровоза никогда не идет дым, а игрушечный пистолет не стреляет настоящими пулями?

– Это верно, – согласился Слепой. – Мне всегда казалось, что перочинный ножик и обыкновенная рогатка как-то честнее. Они не обманывают своим внешним видом, они – настоящие. Обидно, когда ружье не бабахает, нарисованный шофер не крутит баранку, а оловянный солдатик все время замахивается гранатой, которую никогда не бросит. Да, я начинаю понимать. Танк не должен торчать на постаменте, ему полагается хотя бы время от времени ездить, а в идеале еще и стрелять – как минимум, по мишеням. А условия-то просто идеальные – целый, понимаете ли, полигон! Для человека с деньгами и определенными наклонностями искушение прямо-таки непреодолимое.

– Зришь в корень, – возвращая на стол пустую чашку, сдержанно похвалил Потапчук.

– Только непонятно, зачем какому-то толстосуму понадобилось рисковать, устраивая это шоу с фейерверком в какой-то заштатной дыре, – задумчиво произнес Глеб. – Да еще с использованием одной из своих игрушек, каких больше ни у кого нет. Это все равно, что оставить на месте преступления свой паспорт с чистосердечным признанием внутри.

– Это раз, – кивнул, соглашаясь, Федор Филиппович. – Плюс расстояние до упомянутой тобой дыры, которое составляет что-то около двухсот километров в одну сторону. Но, как говорится, кот из дома – мыши в пляс. А что до расстояния, так это, по твоим же собственным словам, не более чем дело техники.

– А полигон проверили?

– Разумеется. – Федор Филиппович вздохнул и пожал плечами. – Но проверили так, что лучше бы вовсе не проверяли. Добиться разрешения на визит оказалось непросто, хозяин – птица высокого полета, с большими связями. А когда разрешение было получено, какой-то болван из областной прокуратуры прямо с порога потребовал предъявить «тигр» с бортовым номером сто семь, который отчетливо виден на сделанной учителем из Верхних Болотников фотографии. Сто седьмой ему предъявили, даже не пикнув, и оказалось, что это просто ржавая пустая коробка без двигателя и гусениц, которая испокон веков торчит в дальнем конце полигона, служа мишенью во время танковых стрельб. На этом, собственно, и сказочке конец. Полигон существует и исправно функционирует, танков там штук десять, и на месте они, судя по некоторым верным признакам, стоят далеко не всегда. Но хозяин этого любопытного местечка оказался не так щедр и терпелив, как золотая рыбка – одно желание худо-бедно выполнил, а с остальными посылает всех подальше: кого к своим адвокатам, а кого и прямо к чертям собачьим. Других исправных, способных вести бой «тигров» поблизости не наблюдается, и из самых общих соображений ясно, что без одной из его жестянок то дело в Верхних Болотниках просто не могло обойтись. Но толку от этих соображений, увы, никакого. Копнуть под него пока никак не получается, подозрения в его адрес выглядят просто нелепо, и, по непроверенным данным, многие из тех, кто мог бы заставить его сотрудничать со следствием, частенько гостят на полигоне – гоняют на гусеницах по бездорожью, постреливают по мишеням, а потом возвращаются к стандартной программе: банька, девочки, шашлычок… А когда к ним приходят за санкцией, выкатывают глаза и колотят по столу кулаком: да вы что, совсем сдурели?! Лучше узнайте у своих так называемых свидетелей, померещился им этот «тигр» спьяну или они намеренно вводят следствие в заблуждение, пороча уважаемого человека и отводя подозрение от настоящих преступников – например, от себя самих…

– Крепкий орешек, – усмехнулся Глеб. – А мне, как я понял, предлагается роль червячка? Я, в принципе, не возражаю. Старые танки, особенно немецкие – это любопытно. А банька, шашлычок и все прочее – просто-напросто заманчиво.

– Ты это Ирине расскажи, – посоветовал Федор Филиппович.

– Никак не получится, – с серьезным до мрачности видом возразил Сиверов. – Банька, шашлык и прочие приятные явления природы существуют не сами по себе, а являются составной частью выполняемого задания. Не могу же я разглашать оперативную информацию! Я только одного не понимаю: почему именно я?

– Например, потому, что я тебе доверяю, – сказал генерал.

– Спасибо, конечно, только это ничего не объясняет. Придется переформулировать вопрос: почему именно вы? Дело-то пустяковое! Странное, не спорю, но, как сказал один литературный герой, чем загадочнее преступление, тем проще его раскрыть. А тут все настолько загадочно, что сразу понятно, кого следует брать за штаны и трясти, пока не расколется!

– Дело далеко не такое пустяковое, как тебе кажется, – заметил Федор Филиппович.

– Ну разумеется! – мгновенно преисполнившись сарказма, воскликнул Сиверов. – А как же! Нынче ведь модно шить всем без разбора если не терроризм, то, как минимум, экстремизм. Сброшенная с постамента «тридцатьчетверка» – плевок в учебник истории, попытка поставить под сомнение наши заслуги в победе над фашизмом. А спаленная управа и того хуже. Это уже попахивает покушением на устои современной российской государственности, вооруженным бунтом…

– Совершенно верно, – спокойно согласился Потапчук. – То есть, верно все, кроме твоего тона. Оставлять такие вещи безнаказанными мы просто не имеем права, жалованье нам платят как раз за то, чтобы ничего подобного в России не происходило. Не найдем виновных сегодня – завтра, глядишь, где-нибудь на Чукотке отыщется запасной аэродром с заметенной снегом «летающей крепостью». Энергичные представители так называемого протестного электората свистнут с забытого всеми склада одну из первых атомных бомб, поднимутся в воздух и уронят этот подарочек на миллионный город – да вот, хотя бы и на Москву. Но, если тебе этого мало, скажу еще кое-что, после чего у тебя, надеюсь, пропадет охота препираться со старшим по званию и зубоскалить. Все дело в том, Глеб Петрович, что найти людей, которые угнали танк и устроили это безобразие в Верхних Болотниках – второстепенная задача, с которой ты, надеюсь, справишься мимоходом. Меня, как, полагаю, и тебя, интересует другой персонаж. Фамилия человека, которому принадлежит полигон со всем, что там находится, Кулешов. Сергей Аркадьевич Кулешов – тебе это имя, часом, ничего не говорит?

– Кажется, должно говорить, – напрягся Глеб. – Кулешов, Кулешов… Что-то чертовски знакомое!

– Не сомневаюсь, – кивнул генерал. – За то я тебя и ценю, что ты всегда относишься к заданию с полной ответственностью и стараешься разузнать и досконально изучить все, что может иметь хотя бы косвенное отношение к делу. Ну, вспоминай! Есть такая фирма…

– Вспомнил, – сказал Глеб. – «Спецтехремонт». Частная фирма, находящаяся в подчинении у «Оборонсервиса». Кулешов – один из ее соучредителей и до последнего времени выступал в роли исполнительного директора. Женат на одной из этих холеных истеричек с карманными собачками, которыми нынешний министр обороны наводнил свой аппарат. «Амазонки Сердюкова» – так, кажется, их называют. Отсюда связи и все прочее. В том числе и крупный госзаказ на утилизацию списываемых в настоящее время устаревших танков – тех самых Т-62, которые я в количестве двадцати единиц на скорую руку переоборудовал в подводные лодки – там, в Аравийском море… Топил и жалел, что не у кого спросить, откуда они взялись: танки говорить не умеют, а Пагава мог бы сказать, но не скажет. А к господину Кулешову я, помнится, планировал присмотреться, только не знал, с какой стороны к нему подойти. Это ведь буквально лежит на поверхности!

– Что именно? – поинтересовался Федор Филиппович.

Он самостоятельно организовал для себя новую порцию чая, всыпал туда две ложки сахарного песка и стал неторопливо размешивать. Серебряная ложечка мелодично позвякивала о края чашки, периодически попадая в такт льющейся из динамиков музыки. Ветер за окном продолжал дуть, пробуя на прочность оконные стекла, и было ясно, что вскоре он принесет в Москву непогоду.

– Золотая жила, – ответил на вопрос генерала Слепой. – Корпуса танков должны пойти на переплавку, а исправные запчасти – коробки передач, торсионы… не помню, что еще, – планируется продавать. Причем желание купить их изъявили уже более двадцати стран. Схема простенькая, она напрашивается сама собой: продаем якобы разрезанный и сданный в утиль танк целиком, в бюджет кладем стоимость этого самого торсиона или пары катков, а разница, и немаленькая, оседает у нас в кармане. Вуаля! Все просто, как блин, и очень по-нашему, по-русски: чем больше и наглее воруешь, тем меньше шансов, что тебя схватят за руку. Тут главное – не забывать делиться с нужными людьми. Отстегнул кому следует, и ты действительно неуязвим… Да, этот бронетанковый дебош в райцентре случился очень своевременно – как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Вы правы, Федор Филиппович, ваш подарочек мне, пожалуй, пригодится. Мелкая милитаристская страстишка господина Кулешова для нас очень удобна, поскольку дает шанс подобраться к нему вплотную. Пагавы нет, выручка от последней сделки уплыла буквально из рук, а выручка-то ожидалась немалая!

– И? – обронил генерал.

Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и спокойно попивал чаек. Вид у него был довольный, чуть ли не блаженный, и было непонятно, что именно доставляет ему такое удовольствие: употребляемый внутрь настой чайных листьев или ход мыслей подчиненного.

– Деньги – тоже разновидность наркотика: чем больше получаешь, тем больше хочется, и так до бесконечности, – сказал Глеб. – Кулешов остался без очередной дозы, которую уже считал своей. И мне очень хочется оказаться рядом с этим господином, когда у него начнется ломка.

– Вот и превосходно, – сказал Потапчук. Он выпрямился и поставил чашку. – Видишь, ты уже практически сочинил для себя легенду. И должен заметить, что она процентов на девяносто совпадает с той, которую придумал я. Осталось уточнить детали, и можешь приступать.

– Одна беда: в танках я разбираюсь, как воробей в аккордеонах, – вздохнул Глеб, доставая из пачки сигарету.

– Все интернет-ресурсы, в том числе и закрытые, в твоем полном распоряжении, – утешил его генерал. – Доступ в музеи, хранилища, на киностудии и в прочие места, где могут находиться… гм… наглядные пособия, тебе обеспечат в течение ближайших суток. Разберешься, невелика премудрость. Это же просто гусеничный трактор, а не компьютер! Вот там – да, настоящий темный лес. Микросхемы, печатные платы, проводки, шлейфы – это все я вижу и понимаю. А вот откуда на экране, когда клавишу нажмешь, буковки берутся, – не понимаю, хоть убей! Это мистика какая-то, черная магия. Или это я так от жизни отстал? Застрял во временах своей молодости, и ни тпру, ни ну!

Глеб понюхал сигарету, пару раз щелкнул зажигалкой, глядя на язычок пламени сквозь темные очки, но закуривать не стал. Судя по сделанному его превосходительством лирическому отступлению, тот считал вопрос решенным, а разговор законченным. В общем и целом Слепой был с ним согласен, но одна маленькая деталь все же требовала уточнения.

– Насколько далеко я волен буду зайти? – спросил он.

Потапчук ответил сразу, не раздумывая ни секунды, как будто ждал этого вопроса и заранее подготовил ответ. Впрочем, наверняка именно так и было.

– Настолько, насколько потребуется, – жестко произнес Федор Филиппович. – На Кулешова мне по большому счету плевать, но его левый бизнес, если он действительно существует, надобно прикрыть раз и навсегда.

– Слушаю и повинуюсь, мой господин, – сказал Сиверов и все-таки закурил, из вежливости отойдя к дальнему от генерала окну своей конспиративной берлоги.

Глава 8

Боясь пропустить сигнальную ракету, Белый сделал то, от чего предостерегал его охранник: проворонил Решето. Всего на мгновение оторвал взгляд от его мелькающей среди поросших жесткой лесной травой и редкими кустиками бугорков спины, а когда снова посмотрел вперед сквозь узкую щель, Решето пропал, как сквозь землю провалился.

Ракета взлетела, рассыпавшись в голубой вышине медленно угасающими зелеными искрами. Белый запустил двигатель, включил первую передачу и, положив руки на рычаги фрикционов, дал газ.

Он не имел ни малейшего представления, что станет делать, когда (и если) обнаружит укрытие Решетилова. По поводу своих мыслительных способностей он нисколько не заблуждался, самостоятельно найти выход из смертельной ловушки, в которую загнал его Решето, не рассчитывал, да и времени на раздумья не было: двигатель уже работал, глотая бензин и вместе с дымом выплевывая из выхлопной трубы драгоценные секунды и минуты, отделявшие Белого от обещанного Мордвиновым страшного конца.

Ситуация осложнялась тем, что Белый никак не мог до конца поверить в реальность происходящего. До сих пор он считал Мордвинова мировым мужиком – жестким, спора нет, но толковым и справедливым. Теперь этот мировой мужик повернулся к нему другой стороной, и увиденное Белому, мягко говоря, не понравилось. А если говорить, как есть, ничего не смягчая, Белый испугался до полусмерти. Он действительно не знал, что предпринять, и пока что просто делал то, что умел, одно за другим совершая привычные, заученные движения – пнуть стартер, выжать сцепление, включить передачу, потянуть на себя рычаг правого фрикциона, одновременно подав вперед левый… Он неплохо управлял танком, а в последнее время еще и полюбил это занятие и, пока машина просто двигалась вперед, мог ни о чем не думать и чувствовать себя почти нормально, как всегда – так, словно ничего особенного с ним и вокруг него не происходит.

Он вел машину почти строго по прямой в том направлении, где последний раз видел спину Решетилова. Когда «тигр» проползал мимо зарослей, в которых затаился его королевский тезка, оттуда выкатился и, заложив крутой вираж, пошел параллельным курсом полугусеничный «Вилли». Некоторое время он держался чуть впереди, позволяя Белому разглядеть через смотровую щель наблюдающего за ним поверх ствола МГ-42 пулеметчика, а потом слегка приотстал, скрывшись из вида. Эта демонстрация серьезности намерений отрезвила Белого, выведя его из ступора. Он прекрасно знал, что установленный на «Вилли» пулемет исправен, отлично пристрелян и всегда заряжен, а о том, зачем понадобилось такое сопровождение, гадать не приходилось: Мордвинов, кажется, и впрямь собирался выполнить свою угрозу и принял меры к тому, чтобы приятели не выскользнули из построенной им мышеловки.

Да, похоже, полковник был по-настоящему зол. Да и как ему не разозлиться! За режим на объекте отвечает он, и кому на его месте понравился бы фортель, который они с Решетом давеча выкинули? Да никому! Другой в этой ситуации сдал бы их ментам, чтобы пришили терроризм и закатали на нары лет на двадцать – двадцать пять, или просто пристрелил обоих, как бешеных собак. А этот, гляди-ка, дал шанс уцелеть хотя бы одному – уцелеть, подумать, как дошел до жизни такой, хорошенько усвоить полученный урок и жить дальше. И, если уж искать виноватых, если выбирать, кому жить, а кому парить землю, для Белого выбор очевиден. Не он все это затеял, ему эта вылазка была нужна, как прошлогодний снег, и вся его вина состоит в том, что дрогнул, поддался на уговоры Решета, который взъярился, не сумев выбиться из грязи в князи, из простого шоферюги в сыновья олигарха… Ишь, размечтался! Правильно Мордвинов сказал: и сам вляпался в дерьмо, и друга под монастырь подвел…

Да, во всех сегодняшних неприятностях виноват Решето. И что теперь – убить его за это? Вот так, запросто, взять и раздавить гусеницами? Смешать с землей, размазать, как клопа, намотать кишки на стальные траки? Не в воображении, не в кино, а в реальной жизни. И не какого-то абстрактного фашиста или злого исламского боевика в бороде по грудь, а живого, простого русского парня, друга детства…

«Вилли» снова вырвался вперед, напоминая о себе, как будто его водитель догадался, что творится у Белого в голове, и решил, что будет небесполезно слегка подкорректировать сумбурный ход его мыслей. Пулеметчик все так же торчал в кузове, уперев в плечо приклад МГ, ствол которого по-прежнему был направлен на «тигр». За кормой бронетранспортера клубилось густое облако пыли, из-под гусениц летели комья земли и пучки вырванной с корнем травы.

Белый еще раз наскоро оценил свои шансы. Полчаса хода по такой пересеченной местности – это километров десять-пятнадцать; ну, от силы, если очень повезет, двадцать. То есть даже с полигона не уйдешь, заглохнешь в дальнем конце, и все, крышка. Бронетранспортер не отстанет, проходимость у него отличная, и бензина наверняка полный бак. Попробовать его протаранить? Увернется, гад, да и как ты станешь за ним гоняться, когда в командирской башне никого, и обзор ограничен мизерным пятачком, что виден через смотровую щель? Да и «королевский» рядышком, считай, под боком. У орудия Михалыч, а этот старый хрыч не промажет – влепит бронебойным точнехонько туда, куда захочет. Перебьет гусеницу, чтоб не загубить безвозвратно ценный хозяйский раритет, а тут и пацаны на «Вилли» подоспеют, и кончится все именно так, как обещал Мордвинов – одной на двоих братской могилкой, в которой их с Решетом похоронят живьем.

Белый вдруг очень ясно, как наяву, представил себе, как это будет: неумолимо надвигающийся лязг гусениц, связанные руки, неслышный за ревом мотора крик, рушащиеся на грудь тяжелые пласты земли, песок забивает рот, лезет в глаза и ноздри, накрывает с головой, а танк не уходит, танцует над засыпанным окопчиком смертельный вальс на одной гусенице. И ты мычишь забитым землей ртом, отчаянно извиваясь в тесной песчаной могиле – еще живой, но уже все равно, что мертвый…

Удушье. Агония. Смерть.

Он почувствовал, что ему не хватает воздуха, словно его уже похоронили заживо, и судорожно вдохнул полной грудью. Нет уж, дудки! Раздумывать, колебаться и выбирать следовало раньше, когда Решето уговаривал угнать вот этот самый танк. А теперь осталось одно: бороться за жизнь.

Танк продолжал бесцельно и тупо ползти вперед, вскарабкиваясь на пологие бугорки, тяжело ухая в ямы и с треском пережевывая стальными зубами траков попадающиеся на дороге кусты. В смысле борьбы за жизнь это была не самая лучшая тактика; осознав, что попусту теряет время, Белый убавил газ и остановил машину, которая едва начала сползать с очередного бугорка. Место для остановки было выбрано случайно, но выбор оказался удачным. По своим размерам возвышенность больше напоминала прыщ на комариной заднице, но все-таки это была возвышенность, а не яма, и машина стояла на ней именно так, как нужно – с небольшим наклоном вперед, что позволяло видеть не небо с облаками, а местность впереди.

Точнее, клочок местности. Белый так и этак вертел головой, вытягивал шею, как гусь, припадая к смотровой щели то одним, то другим глазом и при этом все время помня о немецком карабине со снайперским прицелом. Карабин, да еще и с оптикой, представлял собой серьезную угрозу, и Белого немного ободряло лишь то, что Решето служил в стройбате, а не в десанте.

Однако стройбат стройбатом, а прятаться Решето навострился прямо-таки мастерски – видать, частенько хоронился по кустам от начальства, сачкуя с работы. Время шло, мотор работал, бензин исправно сгорал в цилиндрах, а Белому все никак не удавалось разглядеть этого ловкача. Воображение не ко времени нарисовало неприятную картинку: Решето, пригнувшись, с «маузером» в руке, драпает напрямик через редколесье, пока он, Белый, точит тут под прицелом пулемета, ища вчерашний день.

Внезапно уверившись, что так оно и есть, Белый с чувством, близким к отчаянию, распахнул люк и высунулся из него чуть ли не по пояс, вертя головой во все стороны. Бронетранспортер стоял поодаль, метрах в десяти, и МГ по-прежнему таращил на Белого пустой невидящий зрачок увенчанного воронкообразным набалдашником дула.

Пулеметчик слегка повел стволом вправо и тут же вернул его в исходное положение. Поняв намек (и искренне надеясь, что это был именно намек, подсказка, а не машинальное движение, вызванное зудом под лопаткой), Белый повернул голову в указанном направлении.

Старый танковый движок рычал и хрипел на всю округу, решительно заглушая все остальные звуки, и выстрела Белый не услышал. Что-то вдруг с силой рвануло с головы шлем, но не сорвало, а только залихватски сдвинуло на затылок. Над самым ухом послышался звонкий металлический щелчок, сверкнула замеченная краешком глаза бледная красноватая искра, раздался короткий истошный визг, и едва не отправившая Белого в мир иной винтовочная пуля рикошетом ушла в песок.

С испуганным матерным возгласом ныряя в люк, Белый каким-то чудом успел заметить легкое, прозрачное, как пар, облачко порохового дыма, взлетевшее над поросшим жиденькими кустиками бугорком в полусотне метров впереди и немного правее первоначально избранного курса. Оно мгновенно растаяло в чистом осеннем воздухе, но это уже не имело значения: Решето себя выдал, а заодно дал понять, что мучившие Белого сомнения были напрасны.

У него хватило ума сразу пригнуться, чтобы голова не торчала в люке, как портрет в железной рамке. Еще одна пуля, свистнув над головой, прошила обивку сиденья наводчика и, растеряв по пути смертоносную инерцию, безобидно лязгнула о пустой стеллаж для боекомплекта. К счастью, старый карабин перезаряжался вручную, и, пока Решето возился с затвором, Белый успел дотянуться до рукоятки и захлопнуть люк.

Не успев задержать уже начавший давить на спусковой крючок палец, Решето выстрелил снова и понял, что опять промазал, раньше, чем рассеялся на мгновение затянувший объектив прицела пороховой дым. Двигатель танка зарычал громче, стреляя сизым выхлопом, и пятнистая бронированная громадина пришла в движение. Когда танк переползал через кочки и рытвины, ствол его орудия покачивался вверх-вниз, как грозящий палец: вот я тебя, стервеца!

Белый слегка развернул машину, направив ее прямо на укрытие Андрея, и Решето, наконец, увидел то, что вовсе не рассчитывал увидеть наяву: атакующий «тигр» анфас. Зрелище было по-настоящему жуткое, разница между ним и аналогичной по содержанию картинкой на экране была примерно такая же, как между сексом с живой женщиной и просмотром любовной сцены по телевизору.

Играя в прятки с «тигром», Андрей Решетилов тоже о многом успел подумать, многое по-новому прочувствовал и оценил. Он соображал быстрее тугодума Белого – видимо, сказывались гены папаши-олигарха – и с самой первой минуты не испытывал никаких сомнений: шутки кончились, и при самом лучшем раскладе живым отсюда уйдет, действительно, только один из них. А поскольку жить ему еще не надоело, он твердо решил, что умереть придется Белому – а кому же еще? Ведь, если разобраться, Белый этого вполне заслуживает. Этот упырь во фрицевском лапсердаке сказал чистую правду: на месте Белого любой нормальный пацан взял бы всю вину на себя и до последнего вздоха выгораживал товарища. А Белый оказался обыкновенным слабаком, точь-в-точь как его папаша, который даже собственную бабу не сумел приструнить, поставить на место – так и помер в гараже, как собака, которую из дома выгнали…

Значит, туда им обоим и дорога.

Увы, принять решение оказалось намного легче, чем его осуществить. Когда-то Решето любил просаживать карманные деньги в стрелковом тире, паля по жестяным мишеням из духового ружья. Стрелял он не блестяще, но и неплохо, о том, как работать затвором, имел представление по военным фильмам, а хорошая оптика и знаменитое на весь мир немецкое качество давали, как ему казалось, неплохие шансы на победу в этом страшненьком состязании – танк против карабина.

Но Решето не учел, что танк не будет стоять на месте, дожидаясь, пока он возьмет верный прицел. Проклятая железная дура перла напролом, без дороги, с кочки на кочку, переваливаясь с боку на бок, ныряя и подпрыгивая, и смотровая щель, издалека казавшаяся тоненькой, как сделанный остро заточенным карандашом штрих, едва различимой чертой, все время ускользала из перекрестия прицела. Тщетно пытаясь ее там удержать, Андрей лихорадочно работал мозгами, придумывая спасительный план. Попасть в смотровую щель движущегося танка, наверное, сумел бы профессиональный снайпер или охотник на пушного зверя, но никак не водитель большегрузного тягача Решетилов. Тут, на пересеченной местности, среди кустов, бугорков и заросших травой воронок, он мог играть с танком в прятки до бесконечности. Но бесконечности в его распоряжении не было, о чем лишний раз напоминал движущийся параллельно танку немецкий полугусеничный бронетранспортер с установленным над кабиной пулеметом.

Приблизившись к укрытию Андрея почти вплотную, танк вдруг остановился, хрипло клокоча работающим на холостых оборотах мотором. Видимо, Белый сообразил, что таким манером, по прямой, можно ехать, пока не кончится горючее, и решил осмотреться. Поняв, что это значит, Решето навел перекрестие прицела на люк механика-водителя и задержал дыхание.

Он не ошибся: Белый действительно высунулся из люка, подставившись под выстрел. Решето прицелился ему в лоб и испытал неожиданную вспышку дикой звериной радости, когда представил, как будет выглядеть аккуратная черная дырка точно над переносицей друга детства. Он плавно потянул спусковой крючок, «маузер» хлестко пальнул, сильно толкнувшись в плечо окованным прикладом. Андрей почти попал, но в таких делах, как это, «почти попал» – то же самое, что совсем не попал: пуля угодила в одну из амортизирующих накладок на макушке танкового шлема, сдвинув его на затылок, из-за чего Белый на мгновение приобрел залихватский вид старослужащего, позирующего для фотографии в дембельском альбоме.

В следующую секунду он стремительно скрылся в люке. Решето выстрелил вдогонку, торопливо передернул затвор и, видя, что люк уже закрывается, понимая, что уникальный шанс упущен и стрелять непоправимо поздно, все-таки нажал на спуск.

Приходилось констатировать, что игра почти проиграна. Истратив три из пяти имевшихся в обойме карабина патронов, Андрей добился только того, что выдал Белому свое месторасположение. Теперь танк полз прямо на него, безжалостно давя тонкую поросль молодого березняка, и сбитые с ветвей желтые листья кружились в вихрях дыма и пыли за его кормой.

Покинув огневую позицию за трухлявым стволом поваленной старой сосны, Решето, пятясь, по-пластунски отполз назад и вбок. План «А» не сработал, настало самое время переходить к плану «Б».

Оглушив ревом и лязгом, обдав пылью и вонючим дымом из выхлопной трубы, «тигр» прополз мимо в каком-нибудь метре от вжавшегося в дно неглубокой, заросшей травой воронки Решетилова. В эти мгновения из его головы будто ветром выдуло все постороннее – остатки сомнений, вдолбленных семьей и школой прописных истин и дворового кодекса чести, воспоминания, страхи и надежды. Исчезло все, остались только он и стальная махина, с которой предстояло разобраться практически голыми руками.

Трухлявое бревно затрещало, рассыпаясь в труху, когда танк навалился на него всем своим сорокатонным весом. Решето вскочил и бросился бежать – не от «тигра», а к нему, радуясь, что сама идея бронированной боевой машины в принципе исключает такие излишества, как зеркала заднего вида.

Ему опять повезло. На плоской пятнистой корме танка обнаружился металлический трос, аккуратной восьмеркой намотанный на кривые клыки буксирных крючьев. Решето догнал танк и, вцепившись в трос левой рукой, правой забросил наверх карабин. Казенник лязгнул о металлические жалюзи моторного отсека; Решето схватился за трос второй рукой и, обдирая кожу с ладоней об острые колючки отслоившихся стальных волокон, кое-как вскарабкался на горячую, дрожащую крупной дрожью корму.

Белый никогда не участвовал в боевых действиях и соображал не так быстро и ясно, как Решето. Но в учебке им объясняли, какие приемы может использовать вражеская пехота в борьбе с танками, и, немного придя в себя после неожиданного обстрела, он смекнул, что теперь Решету не остается ничего иного, как прибегнуть к одному из этих приемов.

Ясно, в стройбате Решето ничему такому не учили, но Белый отдавал должное его сообразительности. Конечно, было бы лучше, если бы Решето просто испугался и в панике бросился бежать по прямой, оглашая пустынное пространство старого полигона истошными воплями. Но этого не произошло. Перевалив через бревно, за которым отлеживался стрелок, Белый не увидел впереди мелькающей среди тонких березовых стволов спины, зато не столько услышал, сколько угадал донесшийся откуда-то сзади короткий металлический лязг. Звук получился гулкий, раскатистый, из чего следовало, что какой-то твердый, как железо, предмет ударил по корпусу не изнутри, а снаружи. Единственной железкой, которая в данный момент находилась вне «тигра» с бортовым номером триста два, был «маузер» Решетилова, если только Решето не свихнулся от страха и не начал швыряться в танк камнями, воображая, что это гранаты или бутылки с «коктейлем Молотова».

Белый сообразил, что забыл запереть командирский люк в башне, но не стал исправлять оплошность: в данный момент это было как раз то, что надо. Он слегка развернул машину вправо, задав направление на торчащий из травы поодаль большой валун, поставил ручной газ и, покинув кресло механика-водителя, открыл запасной люк в днище. Тесное, душное внутренне пространство стальной коробки моментально наполнилось клубами едкой, щекочущей ноздри пыли, перед глазами, то вспучиваясь, то опадая, прямо как морские волны, поползла поросшая пучками жесткой лесной травы песчаная почва. Белый схватил подвернувшуюся под руку кувалду, которой танкисты испокон веков пользуются при замене вышедших из строя гусеничных траков, спровадил ее в люк и прямо на ходу последовал за ней.

Он сделал это не так, как учили (потому что этому его никто не учил), а так, как подсказывал здравый смысл: ногами в сторону кормы, спиной вниз. Пятки чертили в пыли извилистые борозды, левый ботинок соскочил с ноги и потерялся. Цепляясь немеющими руками за край люка, Белый увидел, как открылся командирский люк наверху. В проеме показался ствол карабина, а потом нога в потрепанной кроссовке, нащупывающая ступеньку отвесной железной лесенки. Этого и следовало ожидать: дав три промаха подряд с минимальной дистанции по неподвижной мишени, смекалистый Решето был просто обязан задействовать свою соображаловку. А поскольку ничего другого придумать он просто не мог, разгадать и предупредить его маневр оказалось несложно даже такому тугодуму, как Белый.

Набрав полную грудь воздуха, чтобы не задохнуться в пыли, Белый разжал пальцы. Планета Земля дружески хлопнула его по спине, едва не вышибив дух, затылок ударился о какой-то корень. Больно не было – выручил шлем, но на какую-то долю секунды Белый почувствовал, что все вокруг него плывет, и сам он плывет куда-то вбок, плавно скользя и вращаясь, как планирующий с верхушки дерева осенний лист. Вполне по делу, но абсолютно не к месту вспомнился бородатый анекдот про доктора, который радовался, что мотоциклистов обязали ездить в шлемах: дескать, раньше их мозги приходилось соскребать с асфальта, а теперь они аккуратно лежат в шлеме…

Заросшее грязью, исхлестанное травой, исцарапанное камнями и корягами железное днище проползло перед глазами и пропало, в зрачки ударил яркий дневной свет и слегка замутненная пылью и дымом выхлопа небесная голубизна. Резво вскочив, Белый стремглав добежал до лежащей на земле кувалды, подхватил ее и рыбкой нырнул в первое попавшееся на глаза укрытие. Боковым зрением он заметил неторопливо продирающийся через густеющий березовый подлесок бронетранспортер. В кузове рядом с пулеметчиком стоял еще кто-то; там ярко, ослепительно блеснула отраженным солнечным светом стеклянная линза, но Белый не обратил на это внимания: у него хватало других забот.

Все случилось именно так, как он планировал, и даже чуточку лучше. Обнаружив, что его надули, оставив одного в пустой железной коробке, с грохотом и лязгом деловито прущей в никуда, Решето снова высунулся из командирского люка, держа карабин поперек груди, как заправский немецкий снайпер. При виде Белого, который, увы, выбрал далеко не самое надежное укрытие, он хищно осклабился и торопливо упер в плечо облезлый деревянный приклад, нежно прильнув к нему щекой. Но Белый не успел даже толком испугаться: с тупой исполнительностью старого немецкого унтера следуя в заданном направлении, «тигр» достиг цели и с оглушительным скрежетом налетел правой гусеницей на валун.

Он не опрокинулся, а лишь накренился, пытаясь вскарабкаться наверх, соскользнул, оставив на каменном боку валуна глубокие белесые борозды, и слегка изменил курс. Но резкий толчок сбросил Решетилова со скользкой железной ступеньки, палец дернул спусковой крючок, карабин выпалил в небо, выпал из машущих в поисках опоры рук и, лязгнув о броню, свалился на землю.

Белый вскочил и бросился вдогонку за танком. «Вилли» резко повернул налево и пошел напролом через кусты, чтобы стоящий рядом с пулеметчиком оператор успел заснять развязку на видео во всех драматических подробностях. Сверзившийся с лесенки Решето кое-как выкарабкался из люка, на животе сполз с башни на крыло, пробежал, балансируя руками, два или три шага, сорвался, упал, прокатившись кубарем, вскочил и, прихрамывая, бросился туда, где остался «маузер» с последним патроном в обойме.

Он почти успел, но «почти» не пошло в зачет и на этот раз. Подоспевший Белый, как хоккейную клюшку, сунул ему в ноги кувалду на длинной деревянной ручке. Споткнувшись, Решето с болезненным стоном плашмя рухнул на землю. Пальцы вытянутой руки коснулись ложи карабина, но тяжелая кувалда уже поднялась в воздух и, описав дугу, с хрустом ударила его между лопаток.

Решето пронзительно закричал, корчась на земле. Белый с натугой размахнулся и ударил снова, круша ребра и позвонки. Крик оборвался, превратившись в слабый, булькающий хрип, Решето перестал извиваться, только руки и ноги мелко, конвульсивно подергивались, как у распятой на лабораторном столе гальванизированной лягушки. Изо рта на песок, пузырясь, хлынула темная кровь, скрюченные пальцы правой руки выбивали на прикладе карабина мелкую дробь, как будто Решето пытался подать кому-то сигнал SOS азбукой Морзе. Обведенный причудливым узором кровавых потеков и налипшего песка глаз скосился вверх, на Белого. Кроме непереносимой боли и мольбы о пощаде, в его взгляде без труда читалось изумление: неужели это все наяву? Да ты что, братан, попутал? Это ж я, Решето!

– Х…ли ты смотришь?! – истерично выкрикнул Белый и, размахнувшись, как молотобоец, с хрустом и чавканьем ударил тяжелой кувалдой прямо по этому взгляду.

* * *

Из огромного, во всю стену, панорамного окна открывался великолепный вид на Москву-реку и подернутые легкой сиреневой дымкой заречные дали. Отсюда, с высоты, в хорошую погоду можно было заглянуть даже туда, где кажущийся бесконечным мегаполис все-таки кончался, уступая место жухлой зелени полей и постепенно наливающимся осенней желтизной перелескам. За окном, пробуя его на прочность, бесновался ветер, который здесь, на верхотуре, всегда дул с пугающей, почти ураганной силой. Но тройное закаленное стекло играючи противостояло его бешеным наскокам; бессловесные таджики-гастарбайтеры построили этот новенький, с иголочки, небоскреб на совесть, так что ветру, дождю, равно как и прочим неприятным погодным (и не только) явлениям, внутрь этой шикарной двухуровневой квартиры было не проникнуть.

Увы, с самого момента заселения здесь обитала разрушительная сила, по сравнению с которой даже торнадо мог показаться безобидным, как ласковое дуновение теплого майского ветерка. Огромная плазменная панель на противоположной от окна стене сверкала яркими красками; звук был включен почти на максимум, но телевизор не мог заглушить отголоски бушующего в соседней комнате урагана.

– Закрой хлебало и слушай, что тебе говорят! – почти визжал истеричный женский голос. – Как хочу, так и разговариваю! А как еще с тобой, мудаком, разговаривать? Что?.. Что-что?.. Генерал? Ах, генерал! Говно ты собачье, а не генерал! Я тебя вы…у, высушу и выброшу, будешь за Полярным кругом медведям портянки и хозяйственное мыло выдавать, генерал! И ничего от этого не изменится, понял? Даже звездочек у тебя на погонах не убавится – был генерал-лейтенант, а станешь прапорщик, только и всего. А то развелось вас, как на бродячей собаке блох – в кого ни плюнь, каждый, мать его за ногу, генерал! Слушай меня внимательно и запоминай: если завтра к десяти утра все бумаги не будут лежать у меня на столе, я тебя говно жрать заставлю!

Сергей Аркадьевич болезненно поморщился, неуверенно поиграл пультом, но увеличивать громкость не стал: телевизор и так орал, как на стадионе, и дальнейшие попытки заставить его перекричать мадам Кулешову могли привести к повреждению барабанных перепонок. Отложив пульт, он одним плавным движением поднял из кресла свое слегка погрузневшее, но еще не забывшее полученной в молодости спортивной подготовки тело и, шлепая задниками домашних тапочек, вышел из кабинета в холл.

Как он и предполагал, дверь в гардеробную жены была открыта. Армейский китель с полковничьими звездами на погонах висел на спинке стула. Поверх него были небрежно брошены защитного цвета рубашка и такой же, но на два тона темнее, завязанный кокетливым бантом дамский форменный галстук на резинке. Исходящий из открытой двери густой запах дорогих французских духов пребывал в разительном несоответствии с этими атрибутами суровой армейской жизни, как и остроносые, на высоченных шпильках туфли, что валялись на полу рядом со стулом.

Мадам Кулешова, одетая в облегающую форменную юбку защитного цвета и черный кружевной бюстгальтер, раздраженно тыкала кончиком непомерно длинного, разрисованного декоративными завитками и украшенного мелкими стразами искусственного ногтя в сенсорный экран телефона. Сто раз перекрашенные платиновые локоны растрепались в запале склоки, накачанные модным ботексом губы были недовольно оттопырены (как, впрочем, и всегда, поскольку ввиду явно избыточного количества введенного под кожу геля придать им какое-то другое положение было бы весьма затруднительно). Грудь гневно вздымалась, так что увеличенные силиконовыми имплантатами молочные железы едва не выпрыгивали из своих тесных кружевных гнездышек. Бедра у Марины Игоревны были узкие, зад плоский, а ноги худые и жилистые, с острыми, выпирающими коленными чашечками. Несмотря на это, она упорно носила мини, наивно полагая, что непомерное самомнение и надменное выражение лица с лихвой компенсируют любые физические недостатки. Нетерпеливо переступая босыми, в колготках с кокетливым швом ступнями, она закончила набирать номер и порывистым движением поднесла телефон к уху.

Один скандал завершился, на очереди был другой. Сергей Аркадьевич, как обычно, представил себе, что делает и как выглядит в данный момент недавний собеседник жены. Однажды ему довелось увидеть это своими глазами: закончив разговор с Мариной Игоревной, убеленный ранними сединами боевой генерал ВДВ со звездой Героя России на груди швырнул телефон в стену, упал на диван и разрыдался, закрыв руками лицо. С тех пор эта картина вставала у Сергея Аркадьевича перед глазами всякий раз, когда жена обсуждала по телефону служебные вопросы.

Сердито хмуря татуированные брови в ожидании ответа, Марина Игоревна смотрела в одну точку, расположенную где-то на стене левее и ниже своего писаного маслом портрета кисти Никоса Сафронова. Подкравшись ближе, Кулешов взялся рукой за край дверного полотна, намереваясь прикрыть дверь и хотя бы частично приглушить громовые раскаты грядущей телефонной свары. Но остаться незамеченным не удалось: проклятая карманная собачонка жены, о которой Сергей Аркадьевич постоянно забывал ввиду ее микроскопических размеров, была на страже и встретила его появление взрывом истеричного тявканья.

Не поворачивая головы, Марина Игоревна подняла взгляд и посмотрела на мужа. Да нет, не подняла, а вскинула; у Кулешова, как всегда в подобных случаях, возникло ощущение, что он неосторожно приблизился со спины к матерому спецназовцу, охраняющему сверхсекретный военный объект и имеющему приказ без предупреждения открывать по посторонним прицельный огонь. Точно так же смотрело бы дуло резко вскинутого автомата, и Сергею Аркадьевичу пришлось сделать над собой усилие, чтобы подавить инстинктивный позыв испуганно отшатнуться и поднять руки: не стреляйте, сдаюсь!

Вместо этого он придал лицу независимое выражение и, не говоря ни слова, без стука, но плотно закрыл дверь. Посланный Мариной Игоревной в сужающуюся щель между дверным полотном и косяком взгляд был уже не просто недовольным, а многообещающим, и, услышав клацанье дверной защелки, Кулешов прошептал короткое непечатное словечко.

За дверью снова зазвучал, по спирали взмывая ввысь, давно ставший ненавистным голос жены – вернее сказать, делового партнера, с которым приходилось жить под одной крышей, ибо таковы были условия заключенной сделки. Разумеется, со стороны все у них выглядело, как у всех: ухаживания с цветами, ресторанами и дорогими подарками, поднесенное в романтическое обстановке колечко с крупным бриллиантом, пышная свадьба с приглашенными звездами эстрады, криками «Горько!», поцелуями и всем прочим… Было свадебное путешествие на далекие, еще не затоптанные гогочущими и хрюкающими стадами соотечественников тропические острова и даже, как ни странно теперь об этом вспоминать, регулярный, не лишенный некоторой приятности секс. В общем, как пелось в хорошей старой песне: «Все было, было, было… Было и прошло».

Собственно, ничего особенного, трепетно-гормонального между ними никогда и не было. Никаких нежных чувств к своей избраннице Сергей Аркадьевич не испытывал даже в период ухаживания. Делающий вялую карьеру госслужащий Кулешов встретился с будущей женой на вечеринке у общих знакомых. Выдающейся красотой в свои тридцать два года Марина Игоревна не блистала, каким-то особым обаянием не отличалась также, зато имела такое неоспоримое достоинство, как только что полученная должность в управлении имуществом министерства обороны. Она была не первой, но одной из первых женщин, которые со временем заняли ключевые посты в аппарате министерства, получив прозвище «амазонки Сердюкова». Разговоры о необходимости масштабного реформирования армии и, в частности, создания крупной гражданской структуры, которая взяла бы на себя выполнение не свойственных армии вспомогательных функций, были у госслужащего Кулешова на слуху; сложив два и два, Сергей Аркадьевич принял решение.

И не прогадал. Правда, выиграл он только деньги – вернее, возможность их заработать и приумножить. Но ничего иного он от этого брака и не ждал. Для него это с самого начала была именно финансовая сделка, первый шаг в сложной многоходовой комбинации – короче говоря, чистый, без примесей, бизнес. А в любом бизнесе существует только один положительный, приятный момент – деньги. Это и цель, и стимул, и средство, и единственная радость, которую бизнес может доставить человеку. За эту радость всегда приходится расплачиваться своим временем, силами, нервами, душевным покоем и здоровьем – в конечном счете, жизнью, положенной на то, чтобы приобрести как можно больше этих разноцветных бумажек, которые в нашем несовершенном мире служат мерилом всех, сколько их существует, ценностей.

Вполне вероятно, что, получив шанс начать все с самого начала, Сергей Аркадьевич поступил бы точно так же, как в тот вечер, когда сделал ставку на свою будущую жену. Но сейчас, слушая, как за закрытой дверью гардеробной Марина Игоревна гнет в бараний рог очередного вояку, которому не посчастливилось попасть ей под горячую руку, он уже не впервые подумал, что платит за свое богатство явно завышенную цену. А еще – что его очередь тоже, увы, не за горами.

Вернувшись в кабинет, он не стал садиться, а направился прямиком к бару. Пятилетний опыт супружества многому его научил. В частности, Сергей Аркадьевич твердо усвоил, что к обсуждению с женой спорных вопросов надлежит тщательно готовиться заранее – не подбирать аргументы, которых все равно никто не услышит, а готовить нервную систему, как готовят к трудному призовому заезду гоночный автомобиль. Рассчитывать на победу, как правило, не приходилось, бороться оставалось только за психическое здоровье, а без допинга эта борьба представлялась абсолютно безнадежной.

В каждом конкретном случае выбор допинга зависел от предмета предстоящего обсуждения. Когда Кулешову позарез нужно было решить какой-то деловой вопрос, добиться согласия жены на что-либо, вызывающее у нее сомнения или неудовольствие – словом, когда требовался реальный позитивный результат, – он заранее, пока не стало поздно, принимал внутрь гремучую смесь брома и валерьянки. Это позволяло сохранить относительную ясность ума и связность речи, а переговоры он при этом вел как бы из-за толстого пуленепробиваемого стекла, которое почти полностью гасило распространяемые Мариной Игоревной ударные волны отрицательных эмоций.

Но нынче выдался совсем другой случай. Сказать было нечего, ответа на интересующий супругу вопрос Кулешов просто-напросто не знал – очень хотел бы знать, но не знал, хоть вы его режьте. Марина Игоревна была об этом осведомлена, но, судя по посланному из-за двери гардеробной тяжелому, как крупнокалиберная пуля, взгляду, молчать более не собиралась. Говоря попросту, без экивоков, Сергея Аркадьевича ждал обыкновенный скандал, бессмысленный и беспощадный, как русский бунт.

Поэтому о валерьянке не могло быть и речи. Распахнув бар, Кулешов извлек из его зеркальных недр бутылку коньяка марки «экс-о» и недрогнувшей рукой до краев наполнил хрустальный стакан. Сделав могучий глоток, он закрыл бар и вместе со стаканом и бутылкой откочевал назад, в еще не успевшее остыть кресло у журнального столика.

По телевизору передавали рекламу. Кулешов переключил канал, попав на новостной выпуск НТВ, и снова глотнул из стакана, жалея о том, что бросил курить. Выбора у него, в общем-то, не было, потому что этого хотела Марина Игоревна, которая, казалось, могла выжать воду даже из камня. Но пока шли дебаты, сохранялась хотя бы иллюзия свободы выбора; после того как он объявил, что с курением покончено, не осталось даже ее: то, чего единожды добилась госпожа Кулешова, отнять у нее не смог бы сам сатана.

Чтобы отвлечься от невеселой темы предстоящего разбора полетов, Сергей Аркадьевич заставил себя подумать о своей коллекции. Поначалу дело шло туго, мысли все время возвращались к насущным проблемам, но вскоре коньяк начал оказывать свое благотворное воздействие. Окружающий мир подернулся легкой жемчужной дымкой, и через пять минут Кулешов уже всерьез ломал голову, гадая, где раздобыть исправную коробку передач для одного из самых редких, а значит, и самых ценных своих экспонатов – советского легкого танка Т-60, который танкисты в начале войны окрестили БМ-2 – «братская могила на двоих». Эти плохо вооруженные консервные банки с пожароопасным бензиновым двигателем были сравнительно быстроходными, маневренными и неплохо приспособленными для разведки боем, но на полях настоящих танковых сражений горели, как политый керосином хворост, и до сегодняшних дней их сохранились считанные единицы. Тот, что удалось раздобыть Кулешову, до недавнего времени оставался на ходу, но с последних стрельб его притащили волоком, и привести старика в чувство не удавалось уже третий месяц.

Пробивающийся сквозь две закрытые двери и громогласное бормотание телевизионного диктора голос жены неожиданно смолк. Кулешов настороженно прислушался и, убедившись в том, что это ему не почудилось, торопливо, залпом допил коньяк. Он успел налить себе новую порцию и сделать еще один хороший, на четверть стакана, глоток, когда дверь распахнулась, как от сильного порыва ветра, и в комнату энергичной походкой вошла Марина Игоревна. Каблучки ее домашних туфелек выбивали по паркету воинственную дробь, полы шелкового халата развевались, как боевые знамена, выставляя напоказ костлявые коленки и жилистые, как у пожилой курицы, бедра. Подбородок был вздернут (вероятнее всего, затем, чтобы разгладились предательские складки на шее), а по-домашнему собранные в конский хвост на затылке волосы подрагивали в такт шагам, действительно напоминая хвост нетерпеливо гарцующего перед атакой боевого скакуна.

– Уже набрался, – с ходу оценив оперативную обстановку, сварливо констатировала она.

– Не совсем, – благодушно возразил Кулешов. – Примерно наполовину, даже чуточку меньше. А что? Рабочий день окончен, самое время немного расслабиться… Может, вместе куда-нибудь сходим – например, в душ?

– С этим ступай к своим шлюхам. – Мадам Кулешова вынула из кармана халата пачку, сунула в уголок своих почти карикатурно раздутых губ длинную тонкую сигарету с золотым фильтром и резким, мужским движением прикурила от позолоченной зажигалки с вмонтированным в середину корпуса крупным изумрудом. – А мне будь любезен объяснить, когда, наконец, поступят деньги за последнюю партию.

Примостившаяся у нее под мышкой на сгибе локтя чихуа-хуа истерично тявкнула несколько раз, злобно тараща на Сергея Аркадьевича бессмысленные, как стеклянные пуговицы, бусины глаз.

– Сама ты гав, – сказал ей Сергей Аркадьевич, – от такой и слышу. А что касается денег, – перевел он взгляд на жену, – то я, честно говоря, не понимаю, чего ты от меня хочешь. Можешь надорвать глотку или выпрыгнуть в окно, от этого ничего не изменится. Ты сама видела тот репортаж из Йемена. Сухогруз пошел на дно, Пагава арестован – о каких деньгах можно говорить? Какой заказчик станет переводить деньги за груз, которого так и не получил?

– Ты хотя бы понимаешь, какой суммы мы лишились? – подозрительно ровным голосом спросила Марина Игоревна. Она сдерживалась, демонстрируя, что в ее крашеной голове до сих пор сохранились хоть какие-то крохи здравого смысла, но чувствовалось, что хватит ее ненадолго. – Я даже не говорю о прибыли, которую еще позавчера нужно было пустить в дело. Я говорю о взятках, которые я рассовала нужным людям…

– Ты говоришь о них слишком громко, – заметил Кулешов. – Не забывай, даже у стен есть уши, а слово «взятка» – нехорошее слово. Опасное. А от финансовых потерь никто не застрахован. Это бизнес, а в бизнесе всегда так: где-то находишь, где-то теряешь… Да и потери не так уж велики – по крайней мере, по миру мы с тобой из-за них не пойдем.

Сказав так, Сергей Аркадьевич почувствовал, как в душе всколыхнулся оставленный репортажем йеменского телеканала неприятный осадок. Что бы он во избежание скандала с битьем посуды ни говорил жене, уплывших прямо из-под носа денег было до смерти жаль.

Он залпом допил коньяк и потянулся к бутылке, но Марина Игоревна его опередила – ловким движением сдернула бутылку со стола, поколебалась секунду, словно раздумывая, не разбить ли ее о мраморный угол фальшивого камина, а потом глотнула прямо из горлышка, закупорила и сунула в бар.

– Это, по-твоему, повод для благодушия? – язвительно осведомилась она. – Прохлопал сделку на сотни миллионов и пьянствует как ни в чем не бывало! Ему, видите ли, необходим отдых. Он, видите ли, устал! От каких же это трудов праведных ты так утомился – часом, не от кувырканий с секретаршей?

– С каких пор тебя стало волновать, с кем я кувыркаюсь? – пожав плечами, парировал Кулешов. – За собой следи, в твоем министерстве, небось, ни одного лейтенантишки задрипанного не осталось, которого ты до сих пор не объездила.

– А все твой Пагава, – не сочтя нужным как-то отреагировать на прозвучавшее обвинение, продолжала Марина Игоревна. – Я говорила, что этому скользкому типу нельзя доверять!

– Этот скользкий тип – один из крупнейших специалистов в своей области, – сказал Кулешов. – Проколы случаются у всех. Не думаешь же ты, что он выгрузил товар в каком-то другом месте, прикарманил деньги, нарочно утопил корабль и спрятался в йеменской тюрьме!

– А почему бы и нет?

– Потому что его репутация стоит дороже любого груза, – сообщил Сергей Аркадьевич. – Стоит ему кинуть одного клиента, остальные от него отвернутся, и его бизнесу капут. Да еще и властям кто-нибудь капнет. Риск – благородное дело, но это уже не риск, это – самоубийство. Как минимум, деловое. Прошу тебя, успокойся, не кипятись. Хотя бы раз в жизни отнесись к неприятностям по-философски. Что бы мы ни предприняли, сколько бы обидных слов друг другу ни сказали, ничего не изменится: наши жестянки уже не всплывут и до заказчика вплавь, увы, не доберутся. Их нет – считай, что и не было.

– И что ты планируешь делать? – с видимым усилием взяв себя в руки, спросила Марина Игоревна. – Сидеть, сложа руки, и попивать коньячок? Распиливать танки и отправлять на переплавку, честно выполнять госзаказ?

– А что предлагаешь ты – объявить через средства массовой информации тендер на регулярные грузоперевозки в обход таможни? Разместить везде объявление: «Нуждаюсь в услугах опытного специалиста в области контрабанды оружия»? Или по-другому, без посредников: «Продам танки б/у, в хорошем состоянии, возможен опт»… Пойми, такие вопросы с кондачка не решаются, а ошибки в подобного рода делах обходятся очень дорого. Я буду очень рад, если для нас провал этой сделки кончится всего лишь финансовыми потерями.

Марина Игоревна с шумом выпустила на волю набранный в грудь для гневной тирады воздух. Раздражение на ее перекроенном пластическими хирургами лице сменилось озадаченностью и удивлением.

– Что значит «всего лишь»? – настороженно спросила она. – А какие еще потери, кроме финансовых, по-твоему, нам могут угрожать?

– Ты что, действительно не понимаешь? – помолчав, спросил Кулешов.

Вопрос был лишний, риторический. Она действительно не понимала, чем рискует, и даже не допускала мысли, что ей, всесильной помощнице министра обороны, обеими руками гребущей многотысячные откаты и безнаказанно, как своими крепостными, помыкающей генералами, что-то может угрожать. Монолитная, без единой трещинки, броня самомнения покрывала ее с головы до пят, создавая иллюзию полной, окончательной безопасности с пожизненной гарантией от любых невзгод. Перед Сергеем Аркадьевичем стояла самоуверенная горластая дура, убежденная в том, что способность перекричать любого оппонента эквивалентна умственному превосходству над ним.

Этот факт не стал для него открытием, и он уже далеко не впервые подумал, что рано или поздно эта безмозглая стерва в полковничьих звездах доиграется – утонет сама и его за собой утянет.

– Почитай уголовный кодекс, – посоветовал он. – Просто так, для расширения кругозора.

– Сам его читай, – отмахнулась Марина. – Твой «Спецтехремонт» и твои краденые танки меня не касаются.

– Муж и жена – одна сатана, – напомнил Кулешов. – Сама подумай, ведь у себя на службе, когда не полируешь ногти и не разглядываешь глянцевые журналы, ты с утра до вечера занимаешься исключительно коллекционированием тяжких и особо тяжких статей УК. Хочешь со мной поспорить? Не надо, это бесполезно. Кодекс составлял не я, и обсуждать степень своей белизны и пушистости ты, если что, будешь не со мной, а со следователем. Мне этого совсем не хочется, тем более что первым за штаны возьмут именно меня. Но, если гибель корабля и арест Пагавы – не просто стечение несчастливых обстоятельств, моими желаниями интересоваться никто не станет. А тут еще эта катавасия с угнанным «тигром»…

– А я говорила, что ты доиграешься, – снова обретя почву под ногами, взяла привычный сварливый тон Марина Игоревна. – Вот и доигрался! Прожужжал мне все уши своим нытьем: надо быть осторожнее, не надо привлекать к себе внимание… А сам…

– Погоди, – перебил Сергей Аркадьевич, поверх плеча жены внимательно уставившись в телевизор. – Прошу, помолчи минутку.

– Что?! – слегка опешила не привыкшая к такому обращению мадам Кулешова.

Вместо ответа Сергей Аркадьевич лишь прижал палец к губам и нетерпеливо махнул рукой, предлагая отойти в сторону и не заслонять экран. Окончательно растерявшаяся Марина Игоревна машинально выполнила это облеченное в беспрецедентно, самоубийственно грубую форму требование, сделав два шага вправо, в сторону камина, на мраморной полке которого отчетливо тикали старинные бронзовые часы с голыми амурами, психеями и прочими античными бесстыдниками.

– …обвинения в торговле оружием, – отчетливо произнес в наступившей тишине бесстрастный голос диктора. – Более подробный репортаж, включающий в себя интервью с главным героем, смотрите после рекламы. До скорого. Не переключайтесь!

– Это что, о Пагаве? – настороженно спросила Марина Игоревна.

– Откуда мне знать? – пожал плечами Кулешов. – Я же не Юлий Цезарь! Это он, по слухам, умел заниматься несколькими делами одновременно: писать, читать, смотреть телевизор и собачиться с женой…

– Да, – согласилась Марина Игоревна, – ты не Юлий Цезарь, это медицинский факт.

Она сунула в стоящую на камине пепельницу окурок забытой, истлевшей до самого фильтра сигареты и, распахнув бар, вынула оттуда почти ополовиненную мужем бутылку. Донышко с негромким стуком коснулось стеклянной крышки низкого столика; дополнив натюрморт пепельницей и вторым стаканом, мадам Кулешова опустилась в свободное кресло и закурила новую сигарету. Сергей Аркадьевич плеснул из бутылки сначала ей, потом себе, сдержал неразумное желание попросить у жены сигаретку и, потягивая коньяк, стал вместе с ней смотреть по телевизору рекламу жевательной резинки.

Глава 9

Танк заглох, завалившись носом в глубокую рытвину. Водитель бронетранспортера забрал из кузова две канистры с бензином и зашагал к «тигру» через низкую березовую поросль. Жесткие, как проволока, ветки хлестали по камуфляжным штанам и с характерным звуком скребли по жестяным бокам канистр, роняя на землю мелкие, округлые, как монетки, тронутые осенней желтизной листья. Оператор, держа в одной руке цифровую камеру, а в другой – девятимиллиметровый «вальтер Р38» с взведенным курком, заснял крупным планом размозженную ударом кувалды голову Решетилова с выскочившим из орбиты глазным яблоком и касающуюся пальцами приклада карабина мертвую руку, а потом перевел объектив на Белого.

Белый стоял на четвереньках поодаль. Его мучительно рвало. Зафиксировав этот процесс, оператор прервал съемку, подобрал карабин, проверил обойму, хмыкнул, отдавая должное драматизму разыгравшейся перед объективом его камеры схватки, и отнес «маузер» к бронетранспортеру. Покуривающий в железном кузове пулеметчик принял у него оружие и, кивнув в сторону Белого, со смесью сочувствия и насмешки сказал:

– Эк его выворачивает! Видать, впервой.

Оператор аккуратно спустил курок «вальтера», сунул его в кобуру и тоже закурил.

– Лиха беда начало, – сказал он.

– Чудит Степаныч, – негромко, чтобы не слышал Белый, заметил пулеметчик. – Я бы, лично, их обоих тут закопал. На что ему сдался этот огрызок?

– В большом хозяйстве и огрызок на что-нибудь сгодится, – возразил оператор. – Мы с тобой тут за бабки кантуемся, а этот будет за страх. С таким резюме, – он легонько похлопал ладонью по корпусу выключенной камеры, – пацан что хочешь сделает: украдет, убьет, зарежет, зубами загрызет и с кишками схавает, только пальцем ткни, которого надо… Как одноразовый стаканчик – попользовался и выкинул. Вроде, проблевался, – деловито добавил он, бросив взгляд на Белого, который уже выпрямился и, стоя на коленях, утирал рукавом испачканный рот. – Дай-ка лопату.

Пошарив под сиденьем, пулеметчик протянул ему насаженную на длинную ручку немецкую саперную лопату. Оператор забросил ее на плечо и, насвистывая нацистский маршик, двинулся к Белому.

– Оклемался? – спросил он, воткнув лопату в песок около трупа Решетилова. – Давай, прибери за собой. Негоже ему тут валяться – какой-никакой, а все ж таки человек, не собака дохлая, чтоб под открытым небом на виду у всех гнить.

Белый медленно и неуверенно, как во сне, поднялся с колен и взялся за лопату. При этом ему поневоле пришлось посмотреть на труп. Его лицо перекосилось, он торопливо зажал ладонью рот и отвернулся, пережидая рвотный позыв.

– Ничего, – утешил его оператор, – обвыкнешься. По первому-то разу мало кто не блюет, а потом ничего, привыкают. Давай, коллега, шевели поршнями, Мордвинов ждать не любит.

Отойдя в сторонку, он снова включил камеру и стал снимать, как Белый копает могилу. Мимо, гремя пустыми канистрами, прошел водитель «Вилли».

– Как там «коробка»? – не прерывая съемки, спросил у него разговорчивый оператор. – Буксир нужен?

– Своим ходом выберется, – ответил водитель. – Земля сухая, яма неглубокая, так что все ништяк. Этот-то как?

– Нормально, – сказал оператор. – Парень – золото, настоящий орел!

Это было сказано громко, чтобы подбодрить Белого, который вяло ковырял лопатой густо перевитую корнями деревьев песчаную почву.

– Ну да, ну да, – с явным сомнением произнес водитель и неторопливо зашагал своей дорогой.

Тонкий слой сероватого лесного подзола вскоре кончился, дальше пошел чистый желтовато-белый песок. Лопата перестала натыкаться на корни, и копать стало легко. Белый размеренно сгибал и разгибал спину, выбрасывая из углубляющейся ямы песок, ничего не чувствуя и ни о чем не думая, как примитивный станок с числовым управлением, запрограммированный на выполнение одной несложной операции. В голове было пусто, и в этой пустоте неотвязно вертелась одна-единственная строчка из песни, которой их с Решетом полчаса назад провожал Мордвинов: «И дорогая не узнает, какой танкиста был конец».

Когда он углубился в землю по пояс, плоский штык лопаты заскреб по красной материковой глине.

– Хватит, – заглянув в яму, сказал оператор. – Этак ты, брат, до Австралии докопаешься. Вот аборигены удивятся, когда ты своего дружка в яму кинешь, а он там, у них, наружу вылетит!

Белый машинально растянул распухшие, испачканные запекшейся кровью губы в подобие улыбки и со второй попытки неуклюже выбрался из ямы. Парнем он был крепким и ловким, но сейчас тело слушалось плохо, как будто из него незаметно вынули кости и мышцы, натолкав взамен сырой ваты.

Решето лежал в полуметре от ямы. По кровавому месиву, в которое превратилась его голова, уже ползали мухи. Одна из них села на вывалившееся из глазницы глазное яблоко. Белый представил, как ее хоботок быстро-быстро, как игла швейной машинки, ходит вверх-вниз, пробуя на вкус это жуткое лакомство; пустой желудок конвульсивно сократился, послав вверх по пищеводу новый рвотный позыв, но Белый сумел удержать его внутри – потому, наверное, что удерживать было уже нечего.

– Я же говорил: привыкнешь, – прокомментировал его победу над собственным организмом оператор. – Заканчивай скорее, а то жрать охота.

Белый безропотно подошел к трупу и, ухватив за одежду, пятясь, волоком подтащил его к краю ямы. Перешагнул, снова наклонился, поднатужившись, перевернул и столкнул вниз. Тело с глухим шумом упало на дно неглубокой могилы, обвалившийся со стенки пласт песка милосердно присыпал размозженную, страшно деформированную голову. Белый очень боялся, что глаз останется наверху, и его придется сталкивать в яму отдельно, но этого, к счастью, не случилось. Он снова взялся за лопату и принялся торопливо, не глядя, забрасывать Решето землей. Когда он все-таки отважился посмотреть вниз, из-под неровного, бугристого слоя песка выглядывал только рукав красной спортивной куртки и краешек штанины из синтетической джинсовой ткани. Белый быстрее заработал лопатой, чувствуя, как эта простая работа мало-помалу вытесняет будто застрявшее в мускулах ощущение неповоротливой, непослушной тяжести мертвого тела.

Примерно через четверть часа короткая механизированная колонна, состоявшая из «тигра» с бортовым номером триста два и ползущего впереди полугусеничного «Вилли», приблизилась к шатру из маскировочной сети. При ее появлении установленные на крыше антикварного грузового «опеля» жестяные репродукторы снова ожили, огласив окрестности бодрой маршевой мелодией:

Броня крепка, и танки наши быстры,

И наши люди мужества полны…

– В строю стоят еврейские танкисты и перед боем делают в штаны, – утрированно картавя, дурашливо пропел оператор.

Он сидел на краю открытого башенного люка и, покуривая, просматривал запись, сделанную установленной на танке камерой. Когда «тигр» остановился, в последний раз лязгнув гусеницами, оператор ловко спрыгнул на землю и, разгоняя свободной рукой медленно оседающую пыль, побежал к шатру, чтобы отдать обе камеры уже вернувшемуся на свое место за складным столиком Мордвинову.

Вскоре туда же привели Белого. Он все еще был в танковом шлеме; распотрошенная пулей амортизирующая накладка на макушке придавала ему отдаленное сходство с какой-то хохлатой птицей. Двигаясь неуверенно и заторможенно, как сомнамбула, он остановился у входа в шатер и остался неприкаянно стоять, как забытый посреди пустой нежилой комнаты стул.

– А где второй? – подняв взгляд от экрана ноутбука, к которому уже были подключены обе видеокамеры, изумленно спросил Мордвинов. – А?..

– Так, это… – Подыгрывая ему, оператор растерянно и виновато развел руками. – Нету второго.

– То есть как это – нету? Я вижу, что нету. Потому и спрашиваю: где? Погоди, погоди… – Холодное недоумение в его голосе сменилось умело разыгранной тревогой. – Ты хочешь сказать, что он его действительно… того?

Оператор снова развел руками.

– Да вы что, ошалели?! Шуток не понимаете?! – взвился Анатолий Степанович.

– Виноват, – вставил свою реплику водитель бронетранспортера, – чуток не успели.

– Отлично! – с отчаянием в голосе воскликнул Мордвинов. – Просто великолепно! Поздравляю! Кино снять они успели, а мальчишку спасти, видите ли, не успели… Идиоты! Кретины, пальцем деланные! Вы хотя бы понимаете, что натворили?! Час назад вот тут, – он с силой ткнул указательным пальцем в крышку стола, – на этом самом месте стояли два молодых, здоровых, неглупых и смелых парня. Отличных парня, не вам, пушечному мясу, чета. Их всего-то и надо было, что немножко поучить уму-разуму, направить энергию в мирное русло. Им бы цены не было! А что мы имеем теперь? Один – труп, другой убийца… Ему же всего двадцать пять, он настоящей жизни еще и не нюхал, а вы, бараны безмозглые, на него пожизненный срок навесили!

Гремя огнем, сверкая блеском стали,

Пойдут машины в яростный поход,

Когда суровый час войны настанет,

Когда на подвиг Родина пошлет!

– с неуместной кретинической жизнерадостностью громыхали репродукторы.

– Да заткните вы, наконец, эту шарманку! – рявкнул Мордвинов.

Один из охранников пулей выскочил из шатра и замахал руками, как ветряная мельница лопастями. Репродукторы крякнули и замолчали на полуслове. Пользуясь тем, что Белый не видит его лица, охранник широко ухмыльнулся. Когда он вернулся на свое место у входа в шатер, его загорелая физиономия снова имела непроницаемо индифферентное выражение, свойственное нижним чинам, в присутствии которых высокое начальство разносит в пух и прах кого-то другого. Неважно, что я думаю по этому поводу, как бы говорило оно; мое дело телячье, главное – не привлекать к себе внимания, чтобы самому не заработать на орехи.

Второй охранник, стоявший у Мордвинова за спиной, имел точно такое же выражение лица; экипаж «Вилли» в полном составе являл собой вид покаянный и донельзя растерянный.

– Что же ты наделал, сынок? – вздохнув, обратился Мордвинов к Белому. – Как же нам теперь быть-то, а?

Белый, будто не до конца проснувшись, обвел присутствующих непонимающим взглядом и зачем-то стянул с головы поврежденный пулей шлем.

– Как это?.. – тупо переспросил он. – Вы же сами…

– Я? – изумился Мордвинов. – Что – «я сам»?

– Сами сказали: дуэль… Чтоб через полчаса только один, а то обоих живьем закопаете…

– Я?! – пуще прежнего изумился Анатолий Степанович. – Живьем? Ты что, бредишь? Ни один человек в здравом рассудке всерьез такого не скажет, а я пока что в своем уме. И потом, мало ли, кто кому что сказал! Слова – просто сотрясение воздуха, а… – Он поводил указательным пальцем по сенсорной панели ноутбука, прокручивая запись вперед, и изумленно поднял брови. – Ого, вот это да… Слова – это всего лишь слова, а удар кувалдой по голове – это, дружок, убийство, совершенное с особой жестокостью. Лежачего, беззащитного, и не кого попало, а своего лучшего друга… Удивил, ничего не скажешь. Где-то даже напугал. Прямо мороз по коже, честное слово. Посмотрев этот документальный фильм ужасов с тобой в главной роли, ни один адвокат не возьмется защищать тебя в суде – это мало того, что безнравственно, так еще и бесполезно. Вот я и спрашиваю: что мне теперь с тобой делать?

– Да как же? – потерянно забормотал Белый. – Вы же… Я же…

– Что «я же, ты же»? – хмурясь, спросил Мордвинов и вдруг рассмеялся, откинувшись на спинку складного стула. – Ну, все, все, успокойся, я просто шучу. Люблю пошутить, когда обстоятельства позволяют, да и тебе, согласись, небольшой дополнительный урок не помешает – так сказать, для лучшего усвоения пройденного материала…

Белый вдруг пошатнулся. Стоявший ближе всех к нему водитель «Вилли» подхватил его под мышки, охранник живо подставил свободный складной стул, и они вдвоем с водителем осторожно, как больного, усадили Белого.

– Это ничего, – сказал Мордвинов, – нормальная реакция организма на пережитый стресс. Не волнуйся, ты все сделал правильно, а главное, показал себя настоящим бойцом – смекалистым, решительным и бесстрашным. Другой на твоем месте вряд ли рискнул бы вылезти из-под брони и пойти с голыми руками против винтовки. Молодец! Такие люди мне нужны. Именно такие парни, как ты, выиграли войну. Думаю, мы с тобой сработаемся, и в обиде ты, поверь, не будешь. А если тебе снова вздумается пошалить, просто вспомни о двух простых вещах. – Запустив руку в нагрудный карман немецкого френча, он выудил оттуда и показал Белому сверкнувший отраженным солнечным светом миниатюрный компакт-диск в прозрачной пластмассовой коробочке. – Это первая из них. Здесь запись вашего рассказа о ночной экскурсии в Верхние Болотники. А это, – он выдвинул лоток дисковода и вынул оттуда точно такой же диск, – копия записи, на которой видно, как ловко ты умеешь управляться с кувалдой. Это вторая из двух вещей, о которых тебе следует помнить. Помнить – не значит говорить, верно? Все долги списаны, счета оплачены и закрыты. Ты чист, как новорожденный младенец, а это, – он снова продемонстрировал Белому два одинаковых компакт-диска, по одному в каждой руке, – просто гарантия того, что ты останешься чистым и впредь.

Белый сидел, упершись локтями в широко расставленные колени, сгорбившись и уронив лицо в танковый шлем, который держал в руках. Плечи его вдруг начали мелко трястись – со стороны могло показаться, что от смеха, но Анатолий Степанович знал, что это не так: мальчишке было не до веселья. Мордвинов неторопливо закурил, с силой выдул дым в экран ноутбука, брезгливо поморщился, глядя на Белого, и продолжал:

– Сейчас тебе надо успокоиться, отдохнуть и привести себя в порядок. Завтра вернешься к исполнению своих обязанностей – пока, как и раньше, механика-водителя, а потом, думаю, мы подыщем для тебя что-нибудь другое, больше соответствующее твоим талантам… Водки ему дайте, – приказным тоном заключил он и встал из-за стола, одной рукой давя в пепельнице только что зажженную сигарету, а другой убирая в нагрудный карман компакт-диски, каждый из которых содержал в себе готовое уголовное дело с легко прогнозируемым обвинительным приговором.

Спустя две минуты полугусеничный «Вилли», в кабине которого рядом с водителем сидел Мордвинов, тронулся с места и, волоча за собой жидкий хвост пыли, покатил в сторону базы. Следом, тяжело переваливаясь на неровностях почвы, осторожно, будто ощупью, полз грузовой «опель». Из соображений обыкновенного удобства изначально установленный в фанерной будке патефон продублировали современной аудиоаппаратурой, которую можно было использовать на ходу, без оглядки на тряску. В данный момент жестяные репродукторы исполняли очередной номер местного бронетанкового репертуара:

Над границей тучи ходят хмуро,

Край суровый тишиной объят.

У высоких берегов Амура

Часовые Родины стоят.

Один из оставшихся в шатре охранников похлопал Белого по плечу и протянул ему солдатскую алюминиевую флягу в брезентовом чехле. Белый медленно поднял опухшее, разрисованное разводами грязи, крови и слез лицо, некоторое время тупо смотрел на флягу с раскачивающейся на цепочке снятой крышкой, а потом неуверенным движением принял ее и поднес к разбитым губам.

Здесь живут, и песня в том порука,

Нерушимой, дружною семьей

Три танкиста, три веселых друга —

Экипаж машины боевой!

– постепенно слабея, доносилось со стороны удаляющейся колонны.

Песня утонула в мощном рокоте ожившего танкового двигателя. Охранник ловко вскарабкался на башню, уселся, свесив ноги в начищенных до зеркального блеска армейских ботинках, и постучал прикладом автомата по броне. «Тигр» с бортовым номером триста два рывком тронулся с места и пошел вслед за уходящей колонной, оставив Белого с флягой в руке сидеть на складном стуле в опустевшем шатре из маскировочной сети, натянутой на грубо сколоченный каркас из сосновых жердей. Проводив танк пустым, невидящим взглядом, Белый замедленным, деревянным движением снова поднял флягу и надолго припал к горлышку. Его кадык судорожно двигался вверх-вниз, из зажмуренных глаз текли, смешиваясь со струящейся по подбородку водкой, медленные, тяжелые слезы.

* * *

Снаружи по-прежнему толкался в окно, тщетно пытаясь прорваться в квартиру сквозь три слоя прочного закаленного стекла, тугой, холодный ветер высоты. Внутри было тепло и уютно; на мраморной полке фальшивого камина размеренно, звонко тикали старинные бронзовые часы с амурами и психеями, в стеклянной горке ровными рядами, одинаково задрав стволы, стояли масштабные модели танков различных времен и армий. Развешенные по стенам фотографии в рамках тоже были посвящены, в основном, бронетанковой теме: на большинстве из них можно было разглядеть хозяина этого дома Сергея Аркадьевича Кулешова, позирующего в компании известных и не очень известных, но зато богатых, влиятельных и нужных людей на фоне какого-нибудь экспоната своей уникальной коллекции. На самом видном месте, слева от пустого рабочего стола, на стене висел «шмайссер МР-38», служа чем-то вроде завершающего штриха, окончательно и бесповоротно делающего эту комнату похожей не столько на кабинет серьезного бизнесмена, сколько на спальню подростка, упоенно предающегося очередному увлечению.

Чета Кулешовых, как и пять минут назад, сидела в удобных креслах по бокам низкого стеклянного столика, на котором стояли два стакана, пепельница и бутылка хорошего коньяка. В худых, унизанных драгоценными перстнями и кольцами пальцах Марины Игоревны дымилась длинная тонкая сигарета с позолоченным фильтром; лишенный этой пагубной для здоровья радости и вынужденный довольствоваться еще более пагубной ролью пассивного курильщика Сергей Аркадьевич потягивал коньяк, рассеянно играя лежащим на коленях пультом дистанционного управления.

Реклама женских прокладок закончилась; на большом плазменном экране показалась знакомая заставка, которая сразу сменилась лицом диктора. Диктор с умным видом беззвучно зашевелил губами; повернув голову, Марина Игоревна бросила на мужа нетерпеливый взгляд, но тот уже прицелился в телевизор пультом и нажал нужную кнопку, включив звук.

–.. уже сообщали, что позавчера в Россию из добровольного изгнания вернулся бывший подполковник ГРУ Николай Семибратов, на протяжении нескольких лет скрывавшийся за границей от правоохранительных органов и находившийся в международном розыске по подозрению в незаконной торговле оружием, – объявил диктор.

– Слава богу, это действительно не о Пагаве, – с облегчением вздохнул, глядя на экран, Сергей Аркадьевич.

– Помолчи, – отмахнулась жена.

На экране появился некий подтянутый, спортивного вида господин лет сорока с хвостиком, темноволосый, с подбритыми в ниточку а-ля Антонио Бандерас фанфаронскими усиками, в бейсбольной кепке с длинным козырьком, из-под которого поблескивали стекла солнцезащитных очков. Его кожу покрывал ровный тропический загар явно естественного происхождения; одет он был в спортивном стиле, с налетом элегантной небрежности, который многое мог рассказать даже Сергею Аркадьевичу, не говоря уже о мадам Кулешовой. Уж она-то, как не раз убеждался ее супруг, с первого взгляда могла отличить настоящую фирменную вещь от дешевой китайской подделки – за километр, без бинокля, в глухую ненастную полночь и с завязанными глазами.

Раздвигая не особенно густую толпу подкарауливших его в зале прибытия аэропорта журналистов, раздаривая направо и налево белозубые улыбки и отрицательно покачивая головой: нет, простите, сегодня комментариев не будет, я должен отдохнуть с дороги и привести в подобающее состояние лицо, одежду и мысли, – господин Семибратов двигался прямо на камеру. Когда он поднял руку, чтобы поправить на плече ремень дорожной сумки, на запястье блеснул золотой швейцарский хронометр. Судя по цветущему виду, данный персонаж пребывал в отличной физической форме и был упакован куда лучше, чем это подобает такой мелкой сошке, как отставной подполковник.

Покосившись на жену, Сергей Аркадьевич уловил знакомый блеск в ее глазах. Это его не удивило, не встревожило и, уж тем более, не заставило ревновать: он давно знал, что его дражайшая половина, что называется, слаба на передок, и его это нисколько не волновало. Марина Игоревна была не из тех женщин, которым платят за секс; напротив, платила, как правило, она, и Кулешов не без злорадства подумал, что ночь с этим загорелым мачо обойдется жене очень и очень недешево – если она ей вообще обломится, эта ночь.

– В связи с вновь открывшимися в расследуемом главной военной прокуратурой деле обстоятельствами все обвинения в адрес Николая Семибратова сняты, уголовное дело против него закрыто в связи с отсутствием факта преступления, – говорил за кадром голос диктора. – В прошлый вторник представитель военной прокуратуры сделал соответствующее официальное заявление, что позволило Семибратову открыто и беспрепятственно вернуться на родину, не опасаясь преследования со стороны правоохранительных органов.

Камера проводила Семибратова до такси, засняв момент отбытия. О том, что данный господин никого и ничего не опасается, говорить не стоило: это было разборчиво написано у него на лице очень крупными, заметными издалека буквами. Кадр сменился, вместо Семибратова на экране возник прокурорский чин в полковничьих звездах, сытым сановным голосом огласивший упомянутое диктором официальное заявление. На смену ему пришел сам диктор – правда, ненадолго, только затем, чтобы предложить вниманию аудитории эксклюзивное интервью, данное господином Семибратовым корреспонденту канала, который он, диктор, имел честь представлять.

На экране снова появился Семибратов – в темном пиджаке и белой рубашке с небрежно расстегнутым воротом, он сидел за столиком ресторана. Сергей Аркадьевич сразу узнал знакомый интерьер, и это оказалось почти так же неожиданно и приятно, как увидеть по телевизору хорошего приятеля или самого себя.

– Сразу задам не совсем традиционный вопрос, – послышался женский голос. – Почему вы назначили встречу именно здесь?

Семибратов улыбнулся.

– Где же еще встречаться с молодой, красивой девушкой, если не в ресторане?

– Спасибо…

– Кроме того, это мой любимый ресторан.

– Мой тоже, – пробормотал Кулешов. – А у него губа не дура!

– Помолчи, – нетерпеливо повторила Марина Игоревна.

– И потом, я не был в Москве почти четыре года, – продолжал Семибратов, – и теперь вынужденно совершаю что-то вроде сентиментального паломничества по знакомым местам. Надо ведь, согласитесь, посмотреть, насколько сильно они изменились! Вот здесь, к примеру, обновили интерьер…

– Вам нравится?

– Не могу сказать определено. Надеюсь только, что перемены не коснулись кухни. То, как здесь кормили раньше, меня вполне устраивало.

– Раз уж вы сами заговорили о своем более чем трехлетнем отсутствии на родине, давайте вернемся к вашему добровольному изгнанию и вашим планам на будущее. Как известно, все обвинения в ваш адрес сняты…

Семибратов пожал широкими плечами.

– Лучше поздно, чем никогда, – сказал он. – Если вам нужен более развернутый ответ, могу добавить лишь одно: справедливость должна торжествовать хотя бы иногда, иначе люди просто перестанут в нее верить. А официальный проводник справедливости в массы, каким, по замыслу, должна являться судебная система, которому никто не верит, автоматически становится инструментом для сведения счетов, послушным орудием в руках нечистого на руку богатого меньшинства.

– Во завернул, – запив это громкое заявление глотком коньяка, хмыкнул Кулешов.

– А что до планов на будущее, – продолжал Семибратов, – то они пока расплывчаты и неопределенны. Есть кое-какие предварительные наметки, но они носят чисто деловой характер, и мне не хотелось бы сейчас их обсуждать.

– Разумеется, это ваше право, – произнесла берущая интервью дамочка таким тоном, словно ее мнение по данному вопросу могло кого-то интересовать. – Я, собственно, имела в виду ваши дальнейшие взаимоотношения со стороной обвинения – Министерством обороны, военной прокуратурой… Вы намерены предъявить судебный иск о защите чести и достоинства? Будете требовать компенсации?

– Нет и нет, – коротко и решительно ответил Семибратов.

– Так категорично?

– Это не категоричность. – Бывший подполковник снова сверкнул улыбкой, особенно выигрышно смотревшейся на фоне загорелой кожи. – Я произнес «нет» дважды, потому что считаю такой поступок бессмысленным, как минимум, по двум причинам. Прежде всего, я не знаю, кем надо быть, чтобы судиться с судебной системой и рассчитывать на успех. Но это не главное, поверьте. Я твердо убежден, что применительно к таким понятиям, как честь и достоинство, слово «компенсация» звучит оскорбительно. В подобных случаях уместнее говорить о сатисфакции, но такой благородный обычай, как дуэль, увы, давно отмер. Честь и достоинство, если они у человека есть, не продаются за деньги. Причиненный моральный вред невозможно измерить и, тем более, исправить деньгами. У человека отняли воинское звание, боевые награды и доброе имя, лишили возможности спокойно жить на родине, едва не осудили по ложному, бездоказательному обвинению – при чем тут деньги? Пьяный водитель насмерть сбивает ребенка, с него в судебном порядке требуют денежную компенсацию, и два грамотных, интеллигентных, высокооплачиваемых адвоката долго торгуются, жонглируя юридическими терминами, – выясняют, сколько тысяч или миллионов рублей стоит человеческая жизнь. Это же абсурд!

– Если рассматривать проблему под таким неожиданным углом, с вами так и подмывает согласиться. – Голос собеседницы звучал задумчиво, озадаченно. – Но мы живем в современном обществе, где, как вы совершенно справедливо заметили, решение спорных вопросов путем дуэли уже не практикуется. Конечно, деньги, особенно когда они имеются в достаточном количестве, – не самая равноценная компенсация за вред, нанесенный репутации или здоровью. Но ведь другого эквивалента, другого мерила просто нет!

– Представьте себе ситуацию, – быстро ответил Семибратов. – Вы очутились в пустыне, где нет ничего, кроме песка. Ну, или, скажем, камней. Вы одна, без связи, без снаряжения, еды и воды тоже, разумеется, нет. Но это ведь не означает, что вы станете есть камни и утолять жажду песком!

– Пожалуй, вы правы, – сказала журналистка, и теперь в ее голосе Сергею Аркадьевичу почудилось явное смущение.

– В чем-то да, в чем-то нет, – пошел ей навстречу Семибратов. – Тут нет объективных критериев, мнение по данному вопросу зависит исключительно от внутренних принципов каждого отдельно взятого человека. Кто-то горюет из-за недостаточного, по его мнению, размера выплаченной компенсации больше, чем по погибшему родственнику, и у него наверняка имеются аргументы, оправдывающие такую позицию. Но я, хоть и бывший, все-таки русский офицер, а не сутяга. Я вполне доволен тем, что мне вернули доброе имя. А денег на жизнь я как-нибудь сам заработаю. Пусть столичных адвокатов кормят звезды шоу-бизнеса, этот способ обогащения не по мне.

– Можно спросить, где вы провели эти годы, чем занимались в изгнании? – круто свернула в сторону от скользкой темы журналистка.

– Везде и всем понемножку, – обтекаемо ответил Семибратов. – Африка, Азия, Аравийский полуостров, Центральная и Южная Америка… Помните танго из «Двенадцати стульев» в исполнении Андрея Миронова? «Странствуя по свету, словно птица»…

– Искренне вам завидую. Хотя регионы, надо заметить, не самые спокойные…

– Так ведь и я не гувернантка. – Семибратов рассмеялся. – И потом, какая разница? В стране – не важно, какой именно, – которая объявила тебя особо опасным преступником, спрятаться можно только на дне. А по сравнению с обитателями российского дна даже сомалийские пираты выглядят младшей группой церковного хора. Чего я не видел в Саранске или Йошкар-Оле? А тут – джунгли, пески, скалы, водопады, совершенно безлюдные пляжи, алмазные прииски… И люди – от вождей кочевых племен и африканских царьков-людоедов до простых погонщиков верблюдов, рыбаков и контрабандистов. Это же совсем другая жизнь! И я, признаться, по ней уже немножечко скучаю.

– Уходя в дальнейшее пространство, я блесну непрошеной слезой? – с вопросительной интонацией ввернула подходящую строчку из упомянутой собеседником песни журналистка.

– Ну, это не сразу. Но со временем, думаю, да. Меня здесь ничто не держит, я – человек свободный… А теперь еще и официально признанный честным и законопослушным – спасибо, что не посмертно.

К некоторому удивлению Сергея Аркадьевича, которого быстро утомило словоблудие дискредитированного военного разведчика, жена в полном молчании досмотрела интервью до самого конца. Оно завершилось эффектной уличной сценой: вновь обретший родину изгнанник, одетый так, словно собрался сниматься в рекламе мужской туалетной воды или чаевничать с английской королевой, оседлал громадный мотоцикл, который так и подмывало на американский манер назвать чоппером, надел на голову шлем, оттолкнулся от мостовой ногой в туфле из крокодиловой кожи и укатил.

Потянувшись через стол, Марина Игоревна отобрала у мужа пульт и выключила телевизор.

– Ты знаешь, что у него на голове? – удивлено спросил Кулешов.

– Что? – рассеянно и равнодушно откликнулась она.

– Немецкий танковый шлем!

– Ну и что? Кто про что, а вшивый про баню… Меня больше интересует не то, что у него на голове, а то, что в ней!

– В голове или в штанах? – не удержавшись, язвительно уточнил Сергей Аркадьевич.

– Соберись, – сказала Марина Игоревна, – протрезвей хотя бы на пару минут и включи мозги, если они у тебя есть. Ты что, не видишь, что это именно то, что нам нужно?

– Не вижу, – честно признался Кулешов. – А что именно нам нужно, если не секрет?

– Второй Пагава, – коротко и исчерпывающе ответила жена. – А это он самый и есть. Причем говорит об этом не стесняясь, практически открытым текстом.

– Да? – удивился Кулешов. – Наверное, я что-то пропустил.

– Место в очереди за серым веществом, – подсказала Марина Игоревна. – Да разуй же ты глаза! Посмотри хотя бы, как он одет, что у него за часы, на чем он ездит… Так, по-твоему, должен выглядеть уволенный из вооруженных сил подполковник? Четыре года в бегах, да где, а ты погляди на него – принц крови, да и только! Думаешь, он прикупил свои часики на зарплату докера в каком-нибудь вонючем африканском порту? Компенсация ему не нужна… А почему? Да потому, что денег куры не клюют! Прибавь сюда то, что он служил в ГРУ, плюс обвинения в торговле оружием…

– Обвинения сняты, – напомнил Сергей Аркадьевич.

– Кто бы говорил! – с неимоверным сарказмом воскликнула мадам Кулешова. – И кому. Можно подумать, ты не знаешь, как это делается. Подождал, пока немного уляжется пыль, нашел нужного человека, дал денег – думаю, дал немало, – и дело в шляпе: обвинения сняты, подозрения рассеялись, как утренний туман… Можно возвращаться домой и, сидя в дорогущем ресторане, толкать речи о чести, достоинстве и торжестве справедливости… Ты должен с ним встретиться. Просто обязан.

– Ну, не знаю, – неуверенно протянул слегка ошарашенный этим неожиданным, сделанным приказным тоном заявлением Кулешов. – Во-первых, я бы дождался возвращения Пагавы…

– Твой Пагава уже отличился, – безапелляционно отмела это слабое возражение жена. – Я больше не хочу о нем слышать.

– А во-вторых, – добавил Сергей Аркадьевич, – ты сама на него посмотри. Это же явный проходимец!

– Полностью с тобой согласна. Да, проходимец и авантюрист. Судя по виду, удачливый, неглупый, дерзкий, с деньгами, связями, специальной военной подготовкой и опытом как раз в той сфере деятельности, которая нас в данный момент интересует. Тебе не кажется, что это точный портрет идеального торгового представителя, способного незаметно протащить через полмира десяток-другой твоих консервных банок?

– Не знаю, – повторил Кулешов. – Это надо хорошенько обдумать. Такие вопросы с кондачка не решаются. Не хотелось бы из-за излишней поспешности угодить в серьезный переплет.

– А мне не хотелось бы и дальше подсчитывать убытки, пока ты будешь сидеть тут, лакать коньяк и глубокомысленно ковырять в носу, – не терпящим возражений тоном заявила Марина Игоревна.

– Дался тебе этот коньяк! А что мне пить, чтобы ты была спокойна, – денатурат?

– Чтобы я была спокойна, меня нужно избавить от необходимости силой переставлять тебе ноги, – сообщила Марина Игоревна. – Повторяю, ты должен с ним встретиться и поговорить. Возможно, ты прав, и он не заслуживает доверия. Но выяснить это, сидя перед телевизором, нельзя, для этого нужно оторвать пятую точку от дивана и что-то предпринять. Когда к вам на завод приходит очередная партия?

– Где-то через месяц. – Сергей Аркадьевич раздраженно пожал плечами. – Точнее сказать не могу, это зависит не от меня, а от командиров частей и оперативности комиссий по списанию. А какая у них оперативность, не тебе рассказывать. Сказали – месяц, а в действительности эта резина может растянуться на полгода, а то и на год… Воистину, реформа нашей армии необходима позарез!

– Этим займусь я, – решительно произнесла Марина Игоревна и резко встала, демонстрируя полную готовность незамедлительно перейти от слов к делу. – Я их так отреформирую, что они тебе эти танки завтра на своем горбу приволокут!

– Завтра не надо, – запротестовал Сергей Аркадьевич.

– Да завтра и не получится, я же не волшебная фея, – неожиданно вспомнила о скромности Марина Игоревна. – Но через месяц вся запланированная партия будет у тебя. А твоя задача – найти покупателя и посредника, который осуществит сделку. И я уверена, что этот Семибратов – лучшая кандидатура, которую только можно себе представить.

– Поживем – увидим, – без видимого энтузиазма произнес Кулешов.

Ему было тревожно и неуютно. Он ясно видел, что у жены уже все решено и подписано, что она чересчур торопится – торопится опасно, непозволительно и неразумно. И так же ясно понимал, что все, как обычно, будет по ее. Марина Игоревна была искренне убеждена в том, что поговорку «сколь веревочке ни виться…» придумали не про нее; до сих пор ей удавалось все, что бы она ни задумала, за что бы ни взялась, и на этом основании она свято верила, что так будет всегда.

Спорить с ней было бесполезно, да не очень-то и хотелось: деньги Сергей Аркадьевич любил ничуть не меньше, чем жена, и потерю крупной партии товара, которую так бездарно прохлопал Пагава, переживал намного острее и болезненнее, чем старался показать. Оставалось лишь надеяться, что Марина, как обычно, окажется права, и злодейка-судьба, не устояв перед ее бешеным, истеричным напором, дрогнет, склонит голову и покорно сделает все именно так, как хочется госпоже Кулешовой.

Когда Марина ушла, Сергей Аркадьевич налил себе новую, уже вполне умеренную порцию коньяка, подошел к стеклянной горке и, открыв дверцу, стал для успокоения нервов бережно перебирать игрушечные танки – экспонаты своей малой домашней коллекции, собранной еще в те времена, когда у него не было полигона и настоящих боевых машин.

Глава 10

– Ну, как вам? – дождавшись конца интервью и выключив телевизор, спросил Глеб.

Федор Филиппович помедлил с ответом, глядя в потемневший матово-черный экран. За окном постукивал осторожными пальцами по жестяному карнизу редкий, медленный дождь, в сером небе кружили черные птицы – то ли галки, то ли вороны, издалека было не разобрать. На том краю стола, что ближе к генералу, остывал в фарфоровой чашке недопитый чай; на другом конце, подстелив газету, Сиверов чистил «парабеллум» – трофей, добытый в ходе давней операции. Выполненный на заказ из нержавеющей стали, заново отполированный, старый пистолет сверкал, как серебряное ювелирное украшение, и как нельзя лучше соответствовал фанфаронскому, фатоватому образу, который в настоящее время старательно создавал Глеб.

– На мой взгляд, грубовато, – сказал, наконец, генерал Потапчук. – Слишком уж в лоб. Не интервью, а объявление в газете: «Ищу место продавца оружия, имею опыт нелегальной работы».

– А по-моему, в самый раз, – возразил Слепой. – Самое то, что надо. И девочка молодец, хорошо провела свою партию.

– Девочка-то молодец. Правда, она не девочка, а майор ФСБ, но это уже детали. Она-то молодец, а вот ты… Не знаю, Глеб Петрович, не знаю. Не люблю я так работать. Не привык.

– Как – так?

– Так, словно противник – умственно отсталый и не имеет даже отдаленного представления об элементарной осторожности.

Сиверов непочтительно хрюкнул и пожал плечами.

– Так ведь он такой и есть, – сказал он. – Кулешов – не главарь террористического подполья, не резидент иностранной разведки, не цеховик, не киллер с репутацией, не вор в законе и не профессиональный кидала. Он вообще не преступник – по крайней мере, он сам так думает. Наш Сергей Аркадьевич – просто зарвавшийся хапуга, чинуша, настолько глубоко засунувший рыло в бюджетную кормушку, что просто не замечает того, что творится вокруг. А его жена и вовсе уверена в том, что произошла не от папы с мамой, как все простые смертные, а спустилась с Олимпа. И жалеет только об одном: что забыла обратную дорогу. Безнаказанность опьяняет. Один раз принял взятку и не попался – значит, ничто не мешает сделать это снова; выдоил из бюджета пару-тройку миллионов и остался на свободе – молодец, умница, всех обвел вокруг пальца, ступай искать, где бы украсть еще, да побольше… Продала собственному мужу за бесценок танковый полигон, сколько-то там десятков гектаров золотой подмосковной земли – талантище, гений, впору памятник при жизни ставить! Кто больше откусил, тот и самый умный, победителей не судят… Все вокруг так живут, все повязаны намертво, и единственный способ нажить реальные неприятности – это не захотеть или просто забыть поделиться с кем следует. Или поделиться, но в недостаточно крупном размере и с неподобающим выражением лица…

– Эта пламенная речь подводит нас к каким-то конкретным практическим выводам, или ты просто выпускаешь пар? – иронически осведомился генерал. – Не знал, что имею дело со скрытым революционером! Просто Плеханов и Белинский в одном флаконе…

– Конкретный вывод прост и очевиден, – сказал Глеб. Он тихонько чертыхнулся, пристраивая на место мудреный шарнирный механизм затвора. – Кулешов – не противник, а обыкновенная куча дерьма, ждущая только дворника с лопатой и поливочным шлангом. Если выяснится, что я ошибаюсь и ту партию танков Пагава взял на реализацию у кого-то другого, заранее приношу Сергею Аркадьевичу свои извинения. Но сдается мне, что извиняться не придется. Если люди исправно оплачивают коммунальные услуги, а в доме нет ни света, ни тепла, и канализация забита, вряд ли это происки эмиссаров Аль-Каиды – скорее всего, управляющей компанией руководит либо ворюга, либо болван, не замечающий, как подчиненные растаскивают деньги прямо у него из-под носа. То же самое и в нашем случае. Если два десятка списанных танков вместо того, чтобы мирно отправиться на переплавку, вдруг обнаруживаются на борту сухогруза, держащего путь прямиком в Аденский залив, а у директора предприятия, которое должно эти танки утилизировать, деньги буквально лезут из ушей, вряд ли стоит тратить время на поиски несунов, которые в конце рабочей смены по одному перебрасывали Т-62 через заводскую ограду.

Он сильным ударом ладони загнал в рукоятку «парабеллума» обойму и принялся старательно протирать пистолет чистой фланелевой тряпицей. Накладки на рукоятке были сделаны из прозрачного плексигласа, что позволяло контролировать наличие патронов в обойме, не вынимая ее из пистолета. На взгляд Федора Филипповича, пистолет с прозрачной рукояткой смотрелся довольно странно; кроме того, гладкий плексиглас наверняка был скользким, создавая неудобство при стрельбе. «Парабеллум» был откровенно сувенирный, подарочный, что косвенно подтверждал виднеющийся на рукоятке ромбический след от потерявшейся, а может быть, удаленной нарочно пластины с именной гравировкой.

Данный конкретный ствол предназначался не столько для боя, сколько для того, чтобы производить впечатление. Впрочем, при этом он оставался восьмизарядным девятимиллиметровым пистолетом прославившейся своей надежностью и отличными боевыми характеристиками марки и в умелых руках еще вполне мог составить конкуренцию своим современным собратьям.

Глеб отложил в сторону вычищенный и смазанный пистолет, вытер ветошью запачканные оружейным маслом пальцы, с наслаждением потянулся, а потом энергично почесал тыльной стороной запястья верхнюю губу под носом и пару раз со вкусом чихнул.

– Чешутся, – пожаловался он, имея в виду новую деталь своей наружности – щеголеватые, подбритые в ниточку усики.

Федор Филиппович насмешливо фыркнул. Усики составляли отличную пару серебряному «парабеллуму», вместе с немецким танковым шлемом придавая своему владельцу обманчиво несерьезный, фиглярский вид законченного оригинала и чудака, которому глубоко плевать на мнение окружающих, и который глубоко сожалеет о том, что родился не в то время, да вдобавок еще и не в той стране.

– Конечно, – снова заговорил Сиверов, – два десятка танков – это не горсть патронов и даже не ящик автоматов. По карманам их не рассуешь, под кроватью не спрячешь, и протащить такую партию через все границы и таможни – дело непростое. Но это сложности чисто технического характера, да и решением практических проблем занимался, конечно же, не Кулешов, а Пагава. А схема преступления как такового примитивна до обыкновенной тупости. Тупо отгрузили налево списанное казенное имущество, тупо подделали документацию, тупо поделили выручку… О какой осторожности вы говорите?! Масштабная, в рамках всего государства, операция по обновлению парка бронетехники – не секретная, а вполне гласная, с широким освещением в СМИ… Даже если отвлечься от того, что это именно танки, боевые машины, а не ржавые керогазы и оцинкованные детские ванночки, и рассматривать их как обычный металлолом, речь пойдет о сотнях тысяч тонн качественной стали, которая по документам поступила в плавильные цеха, а в действительности просто испарилась. Она украдена, и украдена нагло, неприкрыто, средь бела дня. И даже следы заметать не надо – сами потеряются в море бумажек с печатями. Вот вам и вся осторожность! На кой ляд она им сдалась, ваша осторожность? Им же просто некого бояться! Те, кому по долгу службы полагалось бы вывести их на чистую воду, либо в доле, либо получили приказ сопеть в две дырки и помалкивать. И всех это устраивает, потому что очень выгодно. В ближайшее время планируется заменить все стоящие на вооружении танки машинами нового поколения, а это двадцать тысяч единиц, подлежащих списанию. Даже мизерный процент в таком бизнесе – это очень серьезные деньги. А что до пропавшего металла, так руды у нас в недрах, слава богу, еще предостаточно. Осторожничать им просто некогда, надо ковать железо, пока горячо. Вот пригонят завтра в этот их «Спецтехремонт» новый эшелон с Т-62, а Пагавы-то и нет! И что прикажете делать: честно резать их на куски и загружать в плавильные печи? Да у Кулешова от жадности сердце остановится, это же все равно, что мешками сыпать в огонь доллары! А о госпоже Кулешовой я даже и не говорю, она своего благоверного живьем съест, вместе с ботинками и золотыми запонками…

– Я смотрю, ты от нее просто без ума, – заметил генерал.

– Я без ума от них обоих, но эта мадам – просто перл творения, – с серьезным видом кивнул Глеб. – Ярчайшая представительница команды реформаторов, что нынче орудует в Минобороны. Нет, я, правда, не понимаю, что происходит. Люди крадут буквально без памяти, как будто получили секретную правительственную шифровку, в которой черным по белому сказано, что вся эта болтовня о скором конце света – достоверный, научно подтвержденный факт. Но тогда непонятно, на что им столько денег.

– А они просто получают удовольствие от процесса, – иронически подсказал Федор Филиппович. – Сам ведь давеча говорил: деньги – наркотик. Стоит ли искать логику в действиях наркомана?

– Как-то очень резко все вокруг переменилось, – грустно пожаловался Глеб. – Еще пару лет назад противника приходилось искать, вычислять, выявлять, по крупицам собирать доказательства его вины… А нынче никого искать не надо – прут стеной, как в сорок первом, впору бросать вот это, – он тронул кончиками пальцев лежащий на краю стола «парабеллум», – и браться за пулемет. Прямо эпидемия какая-то!

Федор Филиппович глотнул остывшего чая. Дождь внезапно усилился, выбив на жестяном карнизе окна частую барабанную дробь, и сейчас же ослабел, вернувшись к прежнему медленному, неровному ритму.

– Погода портится, – заметил генерал. – Не лучшие условия для езды на мотоцикле. Воздержись-ка ты от лихачества, Глеб Петрович. Староват ты уже для мелкого хулиганства на дорогах.

– Не понял, – сказал Глеб. – Вы сказали: староват?

– Ворчать стал много, – пояснил Потапчук. – А это первый признак старости.

Сиверов встал, завернул промасленную ветошь в газету, скомкал и сунул в мусорное ведро. Выдвинув ящик письменного стола, он сунул туда вычищенный пистолет, снова почесал под носом, сморщился, но удержался, не чихнул.

– Еще чаю, товарищ генерал? – спросил он.

– Благодарствуйте, – отказался Федор Филиппович, – я уже и так булькаю, как бурдюк с водой. – Он расстегнул свой неразлучный портфель и, отодвинув чашку с недопитым чаем, выложил на стол тощую пластиковую папку бледно-зеленого цвета. – Это тебе для ознакомления. Должен же ты знать, в чем тебя обвиняли! Здесь выдержки из твоего уголовного дела – целиком я бы его просто не дотащил, там восемь томов, да и времени на перелистывание всех этих бумажек у тебя нет. Часть эпизодов – чистый вымысел, некоторые взяты из настоящих дел, по которым конкретные люди получили реальные сроки.

– Ага, – слегка оживился Глеб. – Они, значит, сели, а я отвертелся.

– Что в глазах потенциального работодателя характеризует тебя с положительной стороны – как весьма ловкого, скользкого типа, прожженного авантюриста, умеющего выходить сухим из воды, – закончил за него Потапчук. – Материалы подбирались и фальсифицировались именно с таким расчетом, и наши друзья в военной прокуратуре уже готовы предоставить их для изучения кому следует, – разумеется, за подобающую мзду, иначе нам просто никто не поверит. Здесь же, в папке, краткая биография подполковника ГРУ Семибратова – где родился, как учился, с кем служил, как дошел до жизни такой и при каких обстоятельствах был лишен воинского звания и боевых наград. Основные вехи этой биографии подтверждены документально и выдержат любую проверку. А что до художественных подробностей…

– Они под гифом «совершенно секретно», – с понимающим видом подхватил Сиверов. – Поскольку ГРУ – не жилконтора, и выносить эти самые подробности на суд широкой общественности там не принято. И никто, находясь в здравом уме, не станет об этом выспрашивать. А если станет, вряд ли поверит тому, что ему расскажут.

– Поэтому для создания образа можно плести что угодно, – заключил Федор Филиппович. – Буквально любые байки. Дурак поверит и проникнется к тебе пиететом, а умный отдаст должное твоему умению поддерживать светскую беседу и по ходу этого приятного дела наводить тень на плетень. В обоих случаях ты в выигрыше.

– Да, – рассеянно произнес Глеб, листая краткое досье никогда не существовавшего подполковника ГРУ Семибратова, – ребята поработали на совесть. Даже немного обидно за них. Получается что-то вроде стрельбы из пушки по воробьям. Воробьи-то, конечно, жирные, откормленные, но это всего лишь воробьи, им хватило бы и рогатки.

– Не обольщайся, – посоветовал генерал. – Прости, конечно, но мне не нравится твое поверхностное, легкомысленное отношение к этому заданию. Ты меня просто удивляешь, Глеб Петрович. До такой степени недооценивать противника – это на тебя не похоже. Неужто зазнаваться начал?

– Зазнался, постарел… Может, и мне пора на переплавку? – Сиверов небрежно бросил на стол папку с досье, которая с негромким шлепком приземлилась почти точно на то же место, откуда ее взяли минуту назад. – Сдадите меня по накладной в «Спецтехремонт», они пришлют составленный по всей форме отчет об утилизации, а через месяц выгрузят меня из трюма в желтой жаркой Африке. И буду я там до скончания века отстреливать политических оппонентов какого-нибудь чернокожего гаранта конституции. Как положено, под руководством опытного куратора, генерала Папуаса Мумбо-Юмбовича М'бактумба – в аксельбантах на голое тело и без штанов. А платить мне будут бусами из ракушек… Слушайте, Федор Филиппович, а может, вместе рванем? На что он мне сдался, этот Мумбо-Юмбович? С вами-то привычнее! Мы же там горы свернем! Начнем с Килиманджаро, а дальше видно будет…

– Без штанов – это заманчиво, – сказал генерал. – Надо подумать. А ты пока поразмысли над моими словами. Тем более что я не предполагаю, а точно знаю, что тебе придется столкнуться с довольно опасным противником. Вот он, взгляни.

Вынув из портфеля, он положил на стол цветной фотопортрет какого-то неизвестного Сиверову человека. У незнакомца было худое костистое лицо с острыми скулами, выдающимся вперед подбородком и близко посаженными, с недобрым прищуром, глазами. Лицо это затенял утиный козырек форменного кепи, какие носили в последнюю германскую войну нижние чины вермахта, да и одет обладатель этого лица был во что-то, подозрительно смахивающее на немецкий френч без погон, петлиц и прочих знаков отличия.

– Это что за ископаемое? – поинтересовался Глеб. – Какой же изверг его семьдесят лет в плену-то держал? А главное, как хорошо сохранился! Это в его-то годы! Неужели гитлеровцы все-таки отыскали в Тибете секрет бессмертия?

– Оставим в покое гитлеровцев, – предложил Федор Филиппович. – Хотя, как видишь, данный персонаж склонен, как минимум, романтизировать образ военнослужащего вермахта. Это можно объяснить его нынешней специальностью. Определенного названия у нее нет, а суть сводится к тому, что он присматривает за коллекцией господина Кулешова. Присматривает, как ты понимаешь, в самом широком смысле этого слова – обеспечивает сохранность, исправность и боеготовность техники, а также охрану объекта и контроль над задействованным там персоналом. Короче, если провести напрашивающуюся аналогию с армией, совмещает обязанности зампотеха, зампотыла, командира роты охраны, особиста и так далее.

– Универсал, – сказал Глеб. – От скуки на все руки. Что-то вроде коменданта. Ну, и кто он, этот универсальный гений?

– Некто Мордвинов Анатолий Степанович, полковник в отставке. Так, по крайней мере, он сам себя называет. Вот он-то и является носителем реальной угрозы. Видишь ли, собственной службы безопасности как таковой в «Спецтехремонте» нет. Пропускной режим обеспечивает обыкновенная вневедомственная охрана, в спецчасти сидит человек, который занимается закрытой документацией, и этого, в общем, достаточно: в конце концов, их производственная база – это просто ремонтный завод, на котором разбирают на запчасти и режут на куски танки, давным-давно распространившиеся по всему миру почти так же широко, как автомат Калашникова. Определенная степень секретности обеспечивается скорее по привычке, чем в силу необходимости, красть оттуда нечего, кроме инструмента, да и тот чересчур громоздок… Короче говоря, собственное гестапо там просто не нужно. Иное дело – полигон. Формально это просто не совсем обычное загородное домовладение, а по сути… Ну, ты на месте сам разберешься, что он представляет собой по сути. Охраняется это место по-настоящему, секреты там хранить умеют, и Мордвинов занимается режимом на объекте всерьез, причем по собственному почину, с удовольствием и так эффективно, что другой начальник службы безопасности Кулешову просто-напросто не нужен.

– Энтузиаст? Да, это скверно.

– Это не просто энтузиаст, это гораздо хуже. Вот послушай, что нам удалось о нем узнать…

Глеб посмотрел в окно, за которым медленно, словно нехотя, сгущались неторопливые дождливые сумерки, опустился в свободное кресло, закурил и стал слушать, что людям Федора Филипповича удалось разузнать об отставном полковнике Мордвинове. По мере того, как недолгий рассказ генерала продвигался к финалу, брови благодарного слушателя поднимались все выше, собирая кожу на лбу в изумленную гармошку.

* * *

Анатолий Степанович Мордвинов, одетый, по обыкновению, так, что его можно было принять за пленного нацистского солдата, стоял, привалившись плечом к шершавому бетону стены, и курил, пуская дым в длинную горизонтальную амбразуру. В амбразуре была установлена старая немецкая стереотруба с великолепной цейсовской оптикой: поодаль, угрожающе выставив наружу длинный, одетый в ребристый кожух хобот, тускло отсвечивал вороненым металлом крупнокалиберный станковый ДШК. Пулемет стоял здесь исключительно для антуража, но снаряженная патронами калибра 12,7 лента была заправлена в казенник: хозяин любил, чтобы все было по-настоящему или, как минимум, выглядело как настоящее.

В амбразуру Мордвинов не смотрел, поскольку и так, не глядя, превосходно знал, что именно там увидит. Снаружи от подножия насыпного вала и до затянутого туманной мглой лесистого горизонта распростерлось бугристое, изрытое воронками, исполосованное гусеницами, испятнанное купами кустов и островками леса пространство полигона. Дождя не было, но с самого утра на землю лег туман, сквозь который очертания предметов виделись смутно, как сквозь тонкую папиросную бумагу. Снаружи в амбразуру тянуло сырым холодком с запахами опавшей листвы и грибной прели, откуда-то доносился раскатистый стук бьющего длинными очередями пулемета, накладывавшийся на хриплое, прерывистое рычание танкового двигателя.

Обширное, почти голое помещение наблюдательного пункта расположилось на верхушке земляного вала, в толще которого, надежно защищенный ею от случайных попаданий, притаился особняк Кулешова. Из холла сюда можно было попасть лифтом или по винтовой лестнице, обнесенный металлическими перилами колодец которой виднелся в дальнем углу. Стены были до половины обшиты пластиковыми, под мореный дуб, панелями, выше которых не наблюдалось ничего, кроме серого железобетона со следами аккуратной, дощечка к дощечке, деревянной опалубки. Сергей Аркадьевич, разумеется, предпочел бы пластику натуральное дерево, но обращенные на три стороны света амбразуры НП не закрывались даже зимой, а ежегодно приглашать плотников для замены испорченной обшивки он не хотел – не потому, что жалел денег, а потому, что не выносил присутствия в своих владениях постороннего быдла. «Узок круг этих революционеров, страшно далеки они от народа», – было сказано о декабристах. Происхождение у Сергея Аркадьевича Кулешова было самое что ни есть народное, и, видимо, именно поэтому он старался держаться от народа как можно дальше – если получится, то еще дальше, чем те чудаки, что без малого двести лет назад устроили заварушку на Сенатской площади.

Сергей Аркадьевич сидел за столом почти в центре помещения, свободно развалившись на складном стуле с парусиновым сиденьем. На плечи его был накинут кожаный реглан, добытый на армейском складе вещевого довольствия, где с неизвестной целью – надо думать, на случай войны и всеобщей мобилизации – по сей день хранилось обмундирование, пошитое еще до нападения Гитлера на Советский Союз. В свободное время Сергей Аркадьевич целиком отдавался своему увлечению. Правда, по полной форме он одевался редко, лишь во время костюмированных военных игр со стрельбами и танковыми боями, но, когда здесь, за городом, нужно было надеть что-нибудь немаркое или, как сейчас, набросить что-нибудь для тепла, чтобы не просквозило, с удовольствием прибегал к услугам своего военного гардероба.

Из забранной легкой металлической сеткой шахты в углу послышалось низкое гудение, сопровождаемое ритмичным металлическим громыханием, и вскоре над бетонным полом, как вылезающий из-под земли гриб-дождевик, показалась чья-то голова. Сходство с дождевиком усиливалось тем, что волосы на этой голове имели незапятнанно-белый, без малейшего намека на рыжину, цвет. Сквозь них просвечивала розовая, как у молочного поросенка, кожа, и Кулешов вспомнил, что среди здешней обслуги, кажется, есть один альбинос – неплохой механик-водитель, а в остальном, если верить Мордвинову, ноль, пустое место, не таящее в себе ни угрозы, ни какой-то особенной пользы.

За головой последовали плечи, а потом и все остальное. Поравнявшись с полом, платформа лифта остановилась; беловолосый парень, держа в одной руке поднос, другой открыл затянутую проволочной сеткой дверь и, подойдя, опустил свою ношу на стол. «Альбинос принес поднос», – подумал Сергей Аркадьевич.

На подносе стояла серебряная фляга, с которой соседствовали две стопки того же металла и блюдце с нарезанным лимоном. Когда альбинос переставлял все это богатство с подноса на стол, Кулешов заметил, что ладонь у него исцарапана, как после драки с кошкой, а подняв взгляд, увидел синяки под обоими глазами и уже поджившую, но все еще опухшую нижнюю губу.

– Что у тебя с лицом? – снизошел он до разговора с обслугой.

– Канаву не заметил, – зачем-то посмотрев в сторону амбразуры, где, покуривая, стоял Мордвинов, ответил белобрысый механик-водитель. – Влетел на полном ходу и – мордой об рычаги… Думал, мозги через нос выскочат.

– С танком что? – недовольно, с тревогой спросил Кулешов.

– Да ничего, что ему сделается? – ответил вместо альбиноса Мордвинов. – Это ж ИС, а не «фиат»! Движок после ремонта обкатывали, вот и вышел карамболь. Но волноваться не о чем, как влетел, так и выбрался – своим ходом, без проблем. Одними красными соплями обошлось.

– Ну, красные сопли на рычагах – дело обыкновенное, – успокоившись, с видом знатока изрек Кулешов. – Осторожнее надо быть! Понял? – Белобрысый кивнул. – Тогда свободен. Кстати, о танках, – снова повернувшись к Мордвинову, спохватился Сергей Аркадьевич. – Все забываю спросить: что там с этим нападением на райцентр? Ты разобрался, что к чему?

Направлявшийся к лифту с пустым подносом под мышкой Белый замедлил шаг и испуганно обернулся. Мордвинов поверх головы хозяина послал ему нарочито равнодушный, ничего не выражающий взгляд и сказал:

– Частично. Наши «коробки» тут ни при чем, это факт. А кто при чем, пускай эти долдоны сами ищут, я к ним в помощники не нанимался. Конечно, на нас думать удобнее всего – вон их у нас сколько, этих танков! А только, если прикинуть да хорошенько поискать, по деревенским амбарам да лесным оврагам их не меньше забыто и попрятано. Даже, наверное, больше. А Левшей да Кулибиных у нас на Руси испокон веков хоть отбавляй. Подшаманили, заправили, и полный вперед. Пальнули два раза, навели шороха, танк в болоте утопили, чтоб концы в воду, а теперь сидят где-то за бутылкой самогонки и друг дружке хвастаются, какие они молодцы…

За спиной у Кулешова негромко лязгнула дверца лифта, загудел электромотор, загромыхали шестерни зубчатых передач, и, когда Сергей Аркадьевич повернул голову в ту сторону, белобрысого механика-водителя с разбитым лицом в бункере уже не было – осталась только обнесенная проволочной сеткой прямоугольная яма в бетонном полу.

Снаружи опять гулко, раскатисто загрохотал пулемет, и сквозь натужный рев танкового двигателя послышался лязг ударяющихся о броню пуль.

– Кто это там развлекается? – держа на весу открытую флягу, с оттенком недовольства спросил Кулешов. – Патроны девать некуда? Вон как чешет! Да еще и, насколько я понимаю, по танку…

– Так это наш добрый друг, – покосившись в амбразуру, с кривоватой усмешкой ответил Мордвинов, – заместитель областного прокурора. Денег, что я передал, ему, борову, мало, приспичило из пулемета пострелять! Ну и вы же понимаете: просто так, в туман или по фанерной мишени, стрелять неинтересно, подавай ему атакующий «тигр». «Тигра» мы ему, конечно, не дали, сказали, что не на ходу. Так оно и надежнее, и спокойнее… Не дай бог, движок потом забарахлит – где я к нему запчасти буду искать?

Встав из-за стола, Сергей Аркадьевич подошел к амбразуре и даже без стереотрубы разглядел внизу, метрах в ста от НП, утюжащую сырое после вчерашнего дождя поле «тридцатьчетверку». Явно не желая погибнуть от залетевшей через смотровую щель шальной пули, механик-водитель вел машину параллельно валу, подставляя под обстрел правый борт. Из-под гусениц веером летели комья грязи, на башне отчетливо белели опознавательные знаки: бортовой номер 102 и похожий на частично ощипанного попугая белый орел – герб Речи Посполитой. Один из знакомых Сергея Аркадьевича, дожив до седых волос, ухитрился остаться горячим поклонником старого польского сериала «Четыре танкиста и собака». Человеком он был влиятельным и очень нужным, прямо-таки необходимым, ввиду чего Кулешов, не пикнув, пошел навстречу его странной прихоти – время от времени выезжать в поле на «тридцатьчетверке» с польским гербом, номером сто два и позаимствованной из того же сериала дурацкой кличкой «Рудый» – то бишь, говоря по-русски, рыжий. Ввиду сравнительно широкой распространенности остающихся на ходу «тридцатьчетверок» и, в основном, из-за этой глупой киношной атрибутики «Рыжего» Сергей Аркадьевич слегка недолюбливал, и Мордвинов, скорее всего, руководствовался этой неприязнью, когда решал, какую именно из машин отправить под пулеметный огонь.

На мгновение Сергею Аркадьевичу стало жаль старый танк и даже совестно перед ним. Танк не виноват, что на нем намалевали чужой номер и герб, не виноват, что хозяин его из-за этого невзлюбил, но расплачиваться за глупую людскую прихоть выпало именно ему. Один болван захотел почувствовать себя героем высосанной из пальца истории о том, как два поляка, грузин и овчарка по кличке Шарик сами, почти без посторонней помощи одержали победу над нацистской Германией, другому приспичило пострелять из настоящего немецкого пулемета по настоящему русскому танку… А танк-то при чем?!

«Тридцатьчетверка» лихо развернулась на одной гусенице и, резко изменив курс, пошла прямо на стоящий на забетонированном пятачке у входа в потерну полугусеничный «Вилли», из кузова которого заместитель областного прокурора вел по ней плотный прицельный огонь. Пулемет зашелся длинной, без пауз, сплошной очередью, из чего следовало, что господин советник юстиции порядком сдрейфил. По темной оливково-зеленой лобовой броне запрыгали крохотные, едва заметные с такого расстояния искорки попаданий. Три или четыре сверкнули в опасной близости от смотровой щели: кажется, стрелок испугался всерьез, по-настоящему и вознамерился остановить атакующий танк любой ценой. Механик-водитель тоже, видимо, это понял и, сделав новый крутой разворот, повел «Рыжего» прочь от бронетранспортера, на новый круг. Пулемет замолчал – наверное, кончилась лента, – а потом застрочил снова.

– Полные штаны, – с удовлетворением констатировал Сергей Аркадьевич и, отойдя от амбразуры, вернулся за стол. – Заставь дурака богу молиться… Опять весь танк целиком перекрашивать придется!

– Перекрасим, – пообещал Мордвинов. – Делов-то! Прямо сегодня и перекрасим.

Он щелчком выбросил окурок в амбразуру и, придвинув к столу свободный стул, уселся напротив Кулешова. Тот налил себе и ему коньяка, они чокнулись, выпили и закусили лимоном.

– Между прочим, заедать коньяк лимоном – чисто плебейская манера, – обсасывая лимонную корочку, невнятно сообщил Кулешов. – Зародилась в тяжелые послевоенные годы, когда хорошего коньяка было не достать ни за какие деньги, и пить приходилось обыкновенный коньячный спирт. Вот затем, чтобы заглушить его вкус, народ и придумал закусывать лимоном.

– Да, я тоже где-то об этом слышал, – жуя, согласился Мордвинов. – Но вкусно ведь!

– Это да, – в свою очередь, согласился Кулешов. Пулемет снаружи снова дал длинную очередь. – Ахтунг, ахтунг! Сегодня в лагере дискотека: пулеметчик Ганс достал новые диски, – процитировал он бородатый анекдот. – Даже в детстве не понимал, с какого бока тут какие-то диски. Сроду немцы дисковыми магазинами не пользовались…

– Пользовались, – возразил Анатолий Степанович. – Магазином типа «улитка», например, был оснащен «Бергман» – первый немецкий автомат, с которого наши потом ППД и ППШ, считай, один в один скопировали. Только у «Бергмана» диск крепился слева, а не снизу, и калибр был посерьезнее – целых девять миллиметров. Впервые применен аж в восемнадцатом году на Западном фронте.

– Интересно, наши хоть что-нибудь, кроме лаптей, матрешек и балалайки, сами придумали? – вздохнул Кулешов. – За что ни возьмись, все откуда-то содрано. Да еще и испорчено при этом.

– Матрешку, кстати, придумали японцы, – просветил его Мордвинов. – Как и самовар.

– Тем более, – наливая по второй, буркнул Сергей Аркадьевич. – И откуда ты только все знаешь?

– Из книг. И из бесед с умными, образованными людьми.

– А я, значит, необразованный… Ну-ну. А скажи-ка мне, всезнайка, что полезного ты вынес из беседы с тем умным, образованным человеком, от которого столько шума? Или это просто перевод патронов и свободно конвертируемой валюты?

Мордвинов с вопросительным выражением лица ткнул большим пальцем через плечо в сторону амбразуры, и Сергей Аркадьевич утвердительно кивнул в ответ.

– Если вы насчет Семибратова, то наш приятель сделал все, о чем его попросили: связался со знакомыми из военной прокуратуры, и его свели со следователем, который вел дело. Следака, конечно, тоже пришлось подмазать, но вы же сами понимаете, без этого нынче никак. В общем, нашему приятелю подробно все рассказали и даже позволили заглянуть в дело. На вынос, конечно, не дали, и подробно изучить все материалы он не сумел: все-таки восемь томов – это вам не журнал «Мурзилка». Но, по его словам, все ясно и так. Этот ваш Семибратов – тертый калач. Начинал еще в Афганистане, первый боевой орден привез именно оттуда, а потом пошло и поехало – сколько было «горячих точек», все прошел, ни одной не пропустил. И в какой-то момент своей славной боевой биографии, видимо, понял, что, пока он проливает кровь, кто-то на ней, на его крови, жиреет. А ему швыряет жалкие гроши, чтоб с голода не помер и автомат в бою ненароком от слабости не выронил. Ну и начал, как мог, как умел, исправлять положение. Птица, конечно, не шибко высокого полета, но исполнитель, как я понял, вполне профессиональный. Оружие продавал, так сказать, по совместительству: куда Родина послала, там и торгует, с кем в данный момент воюет, тем свой товар и продает…

– Ай да молодец, – без восторга в голосе заметил Сергей Аркадьевич. – Просто красавчик.

– А что такого? – в интересах справедливости вступился за подполковника Мордвинов. – Он же не планы командования врагу продавал, а просто оружие. Какая разница, от кого именно они его получат, если получат все равно? Свято место пусто не бывает, спрос всегда рождает предложение, и почему там, где могу заработать я или вы, должен зарабатывать кто-то другой?

– Ну-ну, допустим, ты прав. В любом случае, столп принципиальности и образец честного служения Отечеству нам тут нужен, как зайцу стоп-сигнал.

– Отечеству, кстати, он служил честно, – заметил Анатолий Степанович. – Боевые ордена за красивые глаза не дают. Десятки сложнейших, строго засекреченных операций, и ни одного серьезного прокола. Начальство его чуть ли не на руках носило, подчиненные души не чаяли… В общем, как у Лермонтова: слуга царю, отец солдатам. И во всех характеристиках, данных в разное время разными командирами, отдельно подчеркнут нестандартный, смелый и творческий подход к выполнению заданий командования.

– Ну, а то как же, – хмыкнул Кулешов. – Чтобы получать от одной воюющей стороны боевые ордена, а от другой деньги, и при этом оставаться в живых, надо быть очень изобретательным и ловким типом.

– Нужно быть настоящим артистом, – сказал Мордвинов. – Он им и был, о чем свидетельствует его кличка – «Артист». Изобретательность Семибратова ценило не только командование. У группировки, в состав которой он входил, были налажены деловые связи буквально по всему миру – в Азии, Африке, Европе, в обеих Америках, даже в Австралии. Разве что пингвинам в Антарктиде ни одного ствола не продали, да и то, надо думать, просто потому, что не успели… В деле, помимо стрелкового оружия, фигурируют ПЗРК «Стрела» и «Стрела-2», системы залпового огня, минометы…

– Всего-то? – пренебрежительно обронил Кулешов. – Мелковато. Не наш масштаб. Я имею в виду, не те габариты.

– Вагонами, – веско уточнил Анатолий Степанович. – А бывало, что и эшелонами.

– А, – оживился Кулешов, – это совсем другое дело. И на чем же он погорел?

– Да погорел-то, собственно, не он, а один из его подельников, – сказал Мордвинов. – Наши американские коллеги…

– Чьи коллеги?

На сухой, будто от обезвоживания, физиономии Мордвинова на миг проступило смущение.

– Гм… Виноват, оговорился. Я хотел сказать, американцы, которые всюду суют свой нос, прихватили у себя в Штатах совладельца российской частной авиакомпании, которая, по их мнению, была замешана в нелегальных поставках оружия в страны Центральной и Северной Африки. Какое-то время он держал язык за зубами, а потом на него нажали, и он начал давать показания – давать, отказываться, потом снова давать…

На какое-то время Сергей Аркадьевич почти перестал слышать Мордвинова, размышляя над его оговоркой. Военная специальность Анатолия Степановича, как и вся его биография до появления тут, на полигоне, оставалась для Сергея Аркадьевича Кулешова тайной за семью печатями. Редкие оговорки наподобие той, что только что прозвучала, туманные полунамеки, рассказанные после пятой рюмки истории, будто бы происходившие с какими-то его дальними знакомыми, а то и просто услышанные от других людей, – вот и все, на основании чего можно было строить предположения о том, что представлял собой, чем занимался полковник Мордвинов до выхода в отставку. Судя по этим смутным, недостоверным обрывкам информации, жизнь его была не менее богатой и насыщенной, чем у человека, о котором он сейчас рассказывал. Однажды, незадолго до отправки за рубеж самой первой, пробной партии, состоявшей всего из трех списанных Т-55, Сергей Аркадьевич полушутя предложил ему самому заняться погрузкой и сопровождением товара: дескать, на что нам какой-то не до конца проясненный грузин, когда под рукой такие кадры! На что Анатолий Степанович ответил вежливым, но твердым отказом: увольте, не моя специальность. Тут нужны специфические навыки, которых я, увы, не имею, да и здоровье уже не то – хочется покоя, уединения, причем, по возможности, не в одиночной камере Матросской Тишины. А в случае, если приму ваше предложение, она мне практически обеспечена, потому что, повторюсь, в торговле оружием я разбираюсь, как рязанская свинья в авокадо…

При этом он так и не уточнил, какая, собственно, у него специальность. Время от времени возвращаясь мыслями к этому вопросу, Сергей Аркадьевич постепенно пришел к выводу, что в армии Мордвинов ничего особенного из себя не представлял, а был каким-нибудь зампотехом или специалистом по вооружению – отсюда и глубокие познания в военной технике, коими он то и дело блистает. А все остальное – просто треп, наведение тени на плетень с целью придания своей особе дополнительного веса в глазах развесившего уши собеседника.

И вот теперь – это: «наши американские коллеги». Которые, заметьте, по долгу службы заняты отловом международных торговцев оружием…

–.. сбежал, – говорил Мордвинов. – Просто исчез, будто растворился, на глазах у оперативников, которые приехали его брать. Засада была подготовлена очень тщательно, с учетом всех возможных деталей и неожиданностей, но Семибратов ее почуял и сорвался с крючка: вот он спокойно шел по людной улице, а вот его уже нет… Ну, да что тут говорить: разведчик, профессионал высшей пробы! Одно слово – Артист. И вот любопытная деталь: сбежал он, в чем был, на своих двоих и с пустыми руками, а вернулся, сами видите, упакованным, как любимый сын арабского шейха. Значит, либо держал где-то в надежном месте сбережения на черный день, либо в одиночку довел до конца какую-то крупную сделку. Я думаю, верно и то, и другое. А теперь просто откупился – это же ясно, как день!

Кулешов немного помолчал, смакуя коньяк и попутно борясь с желанием попросить у Мордвинова сигарету. Эта борьба представлялась необходимой, но она же и бесила: во-первых, сдаться, пойдя на поводу у дурной привычки, означало бы потерять часть уважения к себе; во-вторых, стрелять сигареты было унизительно – жена все равно не даст, да еще и наговорит кучу гадостей, а Мордвинов даст, конечно, но одному богу известно, что при этом подумает, какие сделает выводы. В общем, не давши слова, крепись, а давши – держись. Все это понятно и, более того, правильно, но курить-то все равно хочется!

– Что ж, – сказал он, наконец, – резюме впечатляющее. Пожалуй, она была права: это здорово похоже на идеальный, эталонный портрет как раз того человека, который нам нужен.

– Она – это Марина Игоревна? – глядя в стол и дымя сигаретой так сосредоточенно и усердно, словно ему за это недурно платили, уточнил Анатолий Степанович.

– Она самая, – подтвердил Сергей Аркадьевич и с любопытством взглянул на своего помощника. – А что? Что-то не так?

– Все так, – по-прежнему не поднимая глаз, сказал Мордвинов. – Просто, если у Марины Игоревны уже есть готовое решение, мое мнение, как я понимаю, роли не играет.

– А у тебя есть отдельное мнение? И каково же оно, если не секрет?

Мордвинов вздохнул.

– Можно откровенно? – спросил он и, дождавшись утвердительного кивка, продолжил: – Мне это все активно не нравится. Обсуждать с вами вашу жену – не мое дело, это непозволительно, и я этим заниматься не стану. Тем более что я просто преклоняюсь перед ее умением решать деловые вопросы, перед ее чутьем, а главное – перед ее везучестью. Про таких, как она, уголовники говорят: фартовая. Чего ни коснется, все превращается в золото…

«Кроме моей жизни», – подумал Сергей Аркадьевич, но, естественно, промолчал.

– Поэтому я считаю себя не вправе не то что оспаривать или возражать, но даже и обсуждать решение, которое вы примете совместно с вашей супругой, – продолжал Мордвинов. – Но, если бы решал я, если бы я нес за это решение ответственность, я бы не стал связываться с этим человеком.

– Аргументируй.

– Аргументация простая: слишком хорошо – уже не хорошо. Сочетание высочайшей квалификации с подмоченной репутацией, с одной стороны, представляет собой, действительно, именно то, что нам нужно. А с другой – предполагает наличие у человека камня за пазухой и двойного дна. Ему удалось переиграть спецслужбы, так где гарантия, что он не захочет переиграть вас? Даже не переиграть, а вульгарно кинуть… Ему это раз плюнуть, и вы его потом до конца дней своих не найдете. Но это, повторяю, мое личное, частное мнение. Которое вполне может оказаться ошибочным или предвзятым. В конце концов, я и раньше часто бывал не согласен с вами или Мариной Игоревной. Особенно с ней, потому что ее предприятия сплошь и рядом просто ошеломляют своей дерзостью. Но жизнь всякий раз доказывала, что права она, а не я. Надеюсь, что именно так все получится и теперь.

– Но свое мнение, тем не менее, высказываешь, – проворчал Кулешов, снова наполняя стопки.

– Уже высказал. И будто камень с души свалился. Вы ведь и сами до конца ни в чем не уверены.

– Как я могу быть уверен в человеке, которого видел только по телевизору, да и то всего один раз? Я, Анатолий Степанович, уверен в одном: если наш танковый проект в ближайшее время не начнет окупаться, эта пиявка…

– Какая пиявка? – водя своей стопкой перед носом, чтобы насладиться тонким ароматом благородного напитка, невинно переспросил Мордвинов.

– Не делай голубые глаза, ты прекрасно знаешь, о ком я. Тебе нельзя говорить о ней плохо в моем присутствии, а мне в твоем – можно. Так вот, если в ближайшее время не швырнуть ей солидный куш, эта пиявка, эта ненасытная упыриха просто разделит полигон на участки по шесть соток – или, как сейчас принято выражаться, распилит – и распродаст под дачную застройку. Это ничуть не более законно и не менее рискованно, чем контрабанда оружия, но ей на это наплевать, и она это сделает – во-первых, потому что жадна до денег, а во-вторых, чтобы насолить мне.

– А расставаться с любимой игрушкой жаль, – с понимающим видом, без тени насмешки покивал утиным козырьком немецкого кепи Мордвинов.

– Представь себе, да! А тебе не жаль будет потерять свою нынешнюю работу? Я, конечно, подыщу тебе местечко в «Спецтехремонте», но, боюсь, замена будет неравноценной.

Пулемет снаружи дал короткую очередь и умолк. Рычание танкового мотора и лязг гусениц начали быстро удаляться и вскоре стихли окончательно.

– Отстрелялся, – констатировал Мордвинов, вытряхивая из пачки новую сигарету. – Дорвался до бесплатного, милитарист доморощенный, аника-воин… Теперь недели полторы при каждом движении будет охать и за плечо хвататься. Я вас понял, Сергей Аркадьевич. И еще раз хочу подчеркнуть, что, хотя и считал себя обязанным высказать свое мнение, никоим образом на нем не настаиваю. Решать в конечном итоге вам.

«Если жена позволит», – добавил он мысленно.

«Издевается, сволочь, – подумал Кулешов. – И что ты ему возразишь? Имеет полное право, потому что год за годом наблюдает, как эта сука берет меня за глотку, прибирает к рукам все, до чего способна дотянуться. А я ничего не могу с ней сделать, и кто я после этого?»

– Надо посмотреть на него вблизи, – сказал он вслух. – Придется вступить с ним в контакт, завести знакомство и хорошенько к нему приглядеться…

– А вы привозите его сюда, – предложил Мордвинов. – Скоро осенние стрельбы, вот и пригласите его посмотреть, а если захочет, то и поучаствовать. Вместе и приглядимся: вы со своей стороны, я – со своей.

– А это мысль, – сказал Сергей Аркадьевич. – Ей-богу, неплохая идея! Недаром же он на мотоцикле в немецком танковом шлеме гоняет! Да, так мы и поступим. Поговорим, послушаем, что он нам скажет, а тогда уж и решим. Ладно, Анатолий Степанович, пойду-ка я, пожалуй, провожу гостя, оближу его напоследок, как полагается. – Он, как водку, выплеснул в рот коньяк и встал. – Да, и еще одно. Марина очень недовольна, и в этом я с ней целиком и полностью солидарен, мышиной возней, которая не утихает вокруг полигона в связи с той дурацкой историей в этих, как их… в Верхних Болотниках. В прессе – пока еще, слава богу, провинциальной – появляются какие-то интервью, и мне уже звонили из «Московского комсомольца», просили разрешения осмотреть и сфотографировать коллекцию. Это надо как-то прекратить. С московскими журналистами я улажу дело сам, а ты…

– Я понял, – сказал Мордвинов. – Они, как и те ребята из ФСБ, пришли к нам не сами, им подсказали, куда идти и о чем спрашивать. Я поговорю с подсказчиком и постараюсь убедить его больше не распускать язык.

– Я на тебя рассчитываю, – сказал Кулешов.

Уходя, он забрал с собой флягу с коньяком. Анатолий Степанович медленно осушил свою стопку, думая о том, что подчеркнутое, почти маниакальное стремление Сергея Аркадьевича держаться на максимальном удалении от серого быдла представляет собой не что иное, как разновидность попытки убежать от самого себя. Гены пальцем не раздавишь, и урожденный жлоб останется жлобом до самой смерти, сколько денег ему ни дай и во что его, жлоба, ни наряди.

Придя к такому выводу, он прикурил от антикварной бензиновой зажигалки с нацистской эмблемой, вернулся к амбразуре и стал, попыхивая дымком, смотреть на затянутое даже не думающим рассеиваться, а, наоборот, постепенно густеющим туманом пространство полигона.

Глава 11

При взгляде сверху до краев заполненная неподвижно льнущим к земле туманом приречная луговина напоминала продолговатое озеро снятого молока, над поверхностью которого там и сям торчали островки кустарников, в неверном предутреннем свете кажущиеся почти черными, и привольно разбросанные по всему берегу приземистые, кряжистые дубы. Неровная черная лента почти сплошных зарослей ивняка в отдалении обозначала противоположный берег тихой равнинной речки. В отличие от этого, тот берег был пологий и топкий, о чем было нетрудно догадаться по жмущимся к корням кустарников, сейчас полностью скрытым туманом зарослям рогоза, который в средней полосе часто по ошибке называют камышом.

Уже светало, и молочное озеро мало-помалу начало мелеть. Туман постепенно оседал, сползая вниз, к реке, и кое-где уже можно было разглядеть выступившие из него мелкие детали пейзажа – торчащие над морем лугового разнотравья высокие стебли конского щавеля и репейника, слабые, еще не вставшие во весь рост побеги расползающихся по ничейной, брошенной земле кустарников и похожие в рассветных сумерках на каких-то древних рептилий, причудливо изогнутые коряги. У самого берега, над невысоким, по грудь взрослому человеку, обрывом из тумана выступал некий угловатый, прямоугольных очертаний предмет, своим видом способный привести случайного наблюдателя в некоторое замешательство. Предмет этот издалека не походил ни на что из того, что можно увидеть на речном бережку туманным осенним утром в начале второго десятилетия двадцать первого века. А того, на что он подозрительно смахивал, здесь и сейчас просто не могло быть; рассудок отказывался верить тому, что видели глаза, и как же тут не растеряться?

«Тигр» с бортовым номером триста двадцать шесть стоял на безопасном расстоянии от подмытого течением песчаного обрыва, грозя противоположному берегу поднятым кверху стволом сделанного из куска водопроводной трубы орудия. На срезе дульного тормоза неторопливо набухали и, отяжелев, беззвучно падали в укрытую туманом сырую траву капли конденсированной влаги. Капли чертили извилистые дорожки по пупырчатым от осевшего тумана жестяным бортам, придавая танку отдаленное сходство с его четвероногим полосатым тезкой. Чуть поодаль виднелась легкая одноместная палатка, рядом слабо дымились черные головешки маленького рыбацкого костерка, у которого коротал ночь любитель утреннего лова. От кострища тянуло горьким запахом гари, в тишине изредка плескала, улепетывая от вышедшей на охоту щуки, мелкая рыбешка, да порой с высоты доносился характерный звук, издаваемый крыльями пролетевшей над головой утки.

Свистнула леска, блесна с негромким плеском упала в туман, зажужжала катушка; леска натянулась струной, вода вскипела под яростными ударами рыбьего хвоста, и, подведя под добычу рыбацкий сачок, военный пенсионер Павел Трофимович Ерошкин с негромким возгласом удовлетворения вытащил на берег первый в это утро улов – небольшого, всего сантиметров на тридцать, щуренка. День начинался неплохо; по крайней мере, любимое лакомство всякого уважающего себя рыбака, наваристая уха, сегодня Павлу Трофимовичу была гарантирована – пока, с учетом скудости улова, плохонькая, чисто условная. Но жор только-только начался, и, если рыбацкий бог сегодня будет на стороне Павла Трофимовича, часам к восьми он обеспечит себя настоящей, истинно царской тройной ушицей.

Спровадив добычу в наполненное водой ведро, Ерошкин снова забросил блесну. Он выбирал леску, водя концом спиннинга из стороны в сторону, когда где-то неподалеку послышался громкий треск мотоциклетного выхлопа. Павел Трофимович даже глазом не повел. Как всякий рыбак, он любил уединение и не жаловал коллег-конкурентов, но при этом отдавал себе отчет в том, что река не является его частной собственностью. Берег общий, рыбы в воде пока, слава богу, хватает, да и злиться из-за того, что в любом случае не можешь изменить, значит попусту расходовать нервные клетки. Наука уже давно доказала, что они восстанавливаются, но происходит это медленно, так что нервы надлежит беречь, не растрачивая свое психическое здоровье по пустякам. Да и совесть надобно иметь: если Павлу Трофимовичу здесь хорошо, это не означает, что прочие любители побросать спиннинг должны страдать, жертвуя удовольствием ради его уединения…

Треск мотоциклетного двигателя приближался, становясь тише, когда двухколесная машина ныряла в ложбины, и снова усиливаясь, когда она из них выкарабкивалась. Стало слышно, как крякают на рытвинах пружины амортизаторов, и бренчат прикрепленные к багажнику снасти. Приблизившись вплотную, мотоцикл чихнул и заглох.

Павел Трофимович поморщился, но только слегка, едва заметно. Этого следовало ожидать: редкий прохожий, повстречавшись с его транспортным средством, не останавливался, чтобы поглазеть, а то и задать пару-тройку стандартных, в меру глупых вопросов. Это было неудобство, с которым приходилось мириться. И, будучи человеком справедливым, Павел Трофимович Ерошкин старался не забывать, что данное неудобство он создал себе сам, причем совершенно сознательно. Каждый, кто своими руками, в свое свободное время и без какой-либо выгоды для себя, исключительно для собственного удовольствия, мастерит что-то, чего не купишь в магазине или на рынке, поневоле становится объектом повышенного внимания, автоматически приобретая репутацию чудака, у которого не все дома. Тем более что его, с позволения сказать, поделка – это не собранный вручную из подобранного на свалке хлама трактор или ветряной двигатель, а точная, хотя и слегка уменьшенная модель «тигра». Как же тут не удивиться, не притормозить, не увериться в том, что глаза тебя не обманывают? Выехал человек порыбачить, едет себе спокойно на мотоцикле вдоль речного бережка, и вдруг – мать моя, мамочка! – «тигр»! Тут не захочешь – остановишься, если раньше не упадешь…

Вынув из воды пустую блесну, Павел Трофимович оглянулся и поверх травянистого края невысокого обрыва посмотрел на танк. Танк, разумеется, стоял на прежнем месте, угловатой темной глыбой выступая из тумана. Над восточным горизонтом уже показался малиновый краешек солнца, и на пятнистой, изборожденной потеками влаги башне лежал его теплый оранжевый отсвет. Рядом с танком обнаружился мотоцикл – старый, советских времен, «Иж Планета Спорт», ярко-желтый, с круглыми накладками из черной резины по бокам вместительного бензобака. Он стоял на подножке, свернув набок переднее колесо с рогатым рулем и скошенным назад плексигласовым ветровым щитком, а рядом, глазея на «тигр», топтался его хозяин – как и следовало ожидать, с разинутым от изумления ртом.

Как обычно, при виде этой картины Павел Трофимович испытал приятное, с оттенком снисходительности, чувство: что, не видал? Ну, гляди, гляди… Конечно, это было тщеславие, и в этом отставной подполковник Ерошкин тоже отдавал себе полный отчет. Человек он был одинокий, бездетный вдовец, и самодельный «тигр», помимо всего прочего, с лихвой компенсировал ему недостаток простого человеческого внимания. Короче говоря, не были б ему приятны вот такие сцены, ездил бы рыбачить на мопеде – оно и дешевле, и скорее, и удобнее…

Мотоциклист, наконец, перестал глазеть на танк и, повернув голову, отыскал взглядом выглядывающего из-под обрыва, как из окопа, Павла Трофимовича. Это был молодой, совершенно незнакомый парень, одетый для рыбалки – в резиновые сапоги, костюм из камуфляжной ткани, с рюкзаком за плечами, из которого торчал зачехленный спиннинг, и в таком же, как у Павла Трофимовича, танковом шлеме, который, плюя на запрет, использовал вместо мотоциклетного.

– Утро доброе, – вежливо поздоровался он. – Как улов?

– Пока так себе, – отдав должное дипломатичности, с которой незнакомый парнишка первым делом спросил об улове, а не о том, что его интересовало на самом деле, ответил Ерошкин. – Один щуренок всего.

– Лиха беда начало. – Парень чуть сдвинул назад шлем, выпустив на волю прядь волос – то ли белых от природы, то ли преждевременно поседевших, и кивнул подбородком в сторону танка. – Ваш аппарат?

– Положим, мой. Нравится?

– А то! – Парень бросил взгляд на танк и удивленно покрутил головой. – «Тигр», да?

– Копия, – признался Павел Трофимович. – Немного уменьшенная. Шасси подходящего размера не подобрал, вот и пришлось выкручиваться.

– Да ладно! – изумился парень. – Это что же, вы это все своими руками?..

– Вроде того.

– С ума сойти… Охренеть можно! Копия, значит, да? То-то же я смотрю, что соляркой пахнет…

Павел Трофимович, который уже собрался закинуть спиннинг, чтобы закруглить разговор, отказался от своего намерения.

– А чем должно? – спросил он.

– Так «тигры» ж на бензине ездили, – объяснил парень, – на семьдесят четвертом.

– Разбираешься, что ли?

– Механик-водитель первого класса, – похвастался незнакомец.

– Ишь ты, – удивился Ерошкин, – почти коллега. Я тоже в танковых служил, зампотехом батальона. А теперь вот, видишь, на пенсии – рыбку ловлю, мастерю от скуки всякую всячину…

– Золотые у вас руки, – с чувством сообщил белобрысый механик-водитель. – А где служили?

– Да много где, – пожал плечами Ерошкин. – Демобилизовался из-под Питера.

– Не может быть! – ахнул белобрысый. – Под Питером? В отдельном гвардейском?.. Так это ж моя часть! Нет, всухомятку такое не переваришь, это обмыть надо – обязательно и непременно…

– Надо ли? – усомнился Павел Трофимович, не жаловавший тех, кто норовит залить глаза с утра пораньше, и избегавший застолий в компании незнакомых людей. – Еще и солнце-то толком не встало…

– Надо, надо, – с уверенностью произнес парень, живо скидывая с плеч лямки рюкзака. – Не думал, не гадал – однополчанина встретил! Это, что ли, не повод? Да я же не пьянствовать предлагаю, у меня и пить-то толком нечего – чекушка всего!

В подтверждение своих слов он показал Павлу Трофимовичу упомянутую емкость, которая заманчиво блеснула отраженным светом встающего над туманным озером солнца. За бутылкой последовали пластиковые стаканчики и сверток с бутербродами; демонстрируя похвальное уважение к возрасту однополчанина, белобрысый осторожно спустился сверху на сырой песчаный бережок и, как на скатерти, утвердил на дерновом краю обрыва сначала чекушку, а потом и все остальное.

– Меня Лехой зовут, – сворачивая голову бутылке, оживленно говорил он, – а друзья все больше Белым кличут – из-за масти, видите? – Он снял шлем, показав, что не врет, и снова нахлобучил его на голову. – Надо же, как знал, стаканчики прихватил… Вот же радость нежданная!

– Помногу не лей, – предупредил Ерошкин. – И спешить некуда, и добавить нечем… На гражданке-то к чему пристроился? На начальника выучился или, может, при гусеницах остался?

– При гусеницах, – аккуратно разливая водку, ответил белобрысый Леха. Стаканчики стояли в траве почти на уровне его глаз, и делить поровну было легко. – Я ведь сирота, безотцовщина, при наших с матерью достатках не очень-то и выучишься. Нынче ведь без денег никуда. Платное обучение мне не по карману, а чтоб на бюджет поступить, я узнавал, на лапу столько надо сунуть, сколько я отродясь в глаза не видывал. Да и не всем же начальниками быть! Нет, правда, кому ж работать, если кругом одно начальство? Ходят с утра до вечера друг за дружкой с бумажками в руках и командуют…

– Тоже правильно, – принимая из его рук хлипкий, так и норовящий смяться в пальцах пятидесятиграммовый стаканчик, согласился Ерошкин. – На рабочем человеке земля держится. И если у человека руки растут, откуда им расти положено, он нигде не пропадет. Ты, Леха, видать, в механике разбираешься. Вон, мотоцикл у тебя, гляжу, старенький, Брежнева, поди, помнит, а выглядит, как молодой!

– Своими руками до ума довел, – с законной гордостью подтвердил Белый. – Считай, из металлолома восстановил. Но куда мне до вас!

– Какие твои годы, – утешил его Ерошкин. – Ну, за танковые войска!

– И за золотые руки, – дополнил тост Белый.

Они осторожно, чтобы не смять ненадежную посуду, чокнулись.

– Ух ты! – вдруг ахнул Белый, глядя на реку поверх поднесенного ко рту стаканчика. – Вот это хвостище! Сом, что ли?

– Где?

Павел Трофимович машинально посмотрел туда, куда был устремлен взгляд собутыльника, но ничего не увидел, кроме лениво перемещающихся над поверхностью темной воды белесых прядей редеющего тумана. Белый быстрым вороватым движением выплеснул содержимое своего стаканчика на землю. Водка беззвучно стекла по стеблям травы и мгновенно впиталась в дерн.

– Ушел, – разочарованно констатировал Белый. – Вот это рыбина! Настоящий ихтиозавр.

Он разломил бутерброд с вареной колбасой и стал жевать, нарочито шумно дыша через нос. Ерошкин выпил, крякнул и завладел второй половинкой бутерброда.

– Что водишь-то, механик? – спросил он с набитым ртом. – Бульдозер? Вездеход?

– Так «тигра» и вожу, – наливая по второму кругу, спокойно, как ни в чем не бывало, ответил Белый.

– Это на старом полигоне, что ли? – мгновенно сориентировался Павел Трофимович.

– Ага. Нормальная работа – и интересно, и платят прилично… А вы откуда про полигон знаете?

– Ты гляди, Алексей, – напряженным тоном предупредил Ерошкин. – Деньги – это хорошо, а что интересно, и того лучше. Только люди там непростые, мудреные. Насмотрелся я на них, тоже там работал одно время. «Королевского» видел? Моими руками, можно сказать, с того света возвращен.

– Ну?! – ахнул Белый. – Вот встреча-то – нарочно не придумаешь! Стало быть, вдвойне однополчане… Предлагаю выпить за «королевский»!

– Да пропади он пропадом, твой «королевский»… – Ерошкин рассеянно выпил, на какое-то время застыв в позе горниста, трубящего утреннюю зорю, со стаканчиком в руке, донышко которого смотрело почти в зенит. Движения его стали замедленными и неуверенными, а голос – тягучим, как на заедающей пластинке. – О чем это я?.. А, так ты гляди! Гляди в оба, а лучше держись от них подальше…

– Да в гробу я их видел, в белых тапочках. – Белый спокойно, уже не таясь, выплеснул водку в реку. – Я себя тоже не на помойке нашел. Про «тигр» в Верхних Болотниках слышал? Так это мы с корешем провернули. Охрану я усыпил, загнали его на грузовую платформу, доставили по-быстрому куда надо, навели шороху и спокойно отвалили. Никто и не врубился…

– Ты бы, парень, об этом лучше… помалкивал, – заплетающимся языком с трудом выговорил Павел Трофимович. – Я тебе… не судья, но ты бы… помалкивал, а то другие… найдутся, которые… с… с… судьи…

– Я-то помалкиваю. – Белый с хрустом смял в кулаке стаканчик и сунул его в карман. – А вот ты, старый козел, в последнее время слишком много звонишь про полигон и про то, что там делается. Это ты, дед, зря. Не подумавши.

– Ах ты… щенок! – Ерошкин пошатнулся, неуверенно опершись рукой о крошащийся, осыпающийся песчаный откос. Пустой стаканчик выпал из его руки, с негромким шлепком приводнился в паре сантиметров от берега, покачался на мелкой речной волне, словно не зная, на что решиться, а потом отчалил, подхваченный течением, и быстро затерялся в тумане, держа путь в неизведанные дали. – Это они тебя… подослали? Ты… чем меня… опоил?

– А тебе легче станет, если узнаешь? Мать у меня в аптеке работает, так что клофелин – не проблема, – сообщил Белый.

Оттолкнувшись рукой от обрыва, отставной подполковник шагнул к нему, но не дошел – остановился, пьяно качнулся и начал валиться на Белого с полузакрытыми, закатившимися под лоб глазами.

Белый удержал его, схватив за плечи, развернул лицом к реке и несильно толкнул ладонью между лопаток. Ерошкин упал на колени и сразу же, без паузы, с плеском, как бревно, повалился лицом в зеленовато-коричневую воду. Ноги в стоптанных армейских берцах остались на берегу, и Белый не стал их трогать.

Выставив голову из-под обрыва, он огляделся. Почти очистившаяся от тумана приречная луговина мирно дремала под лучами набирающего высоту и силу солнца. Зелень травы и тронутых осенней ржавчиной кустов уже приобрела естественный цвет, только кроны старых кряжистых дубов там, где их не позолотил восход, по-прежнему оставались темными, почти черными. Осевшая на башне «тигра» влага высохла, как по волшебству, оставив после себя только темные полоски, промытые в пыли стекавшими вниз каплями. Ярко-желтый мотоцикл сверкал на солнце, как пришелец из другого мира, где все измеряется деньгами и скоростью, будто приглашая хозяина поскорее вернуться туда. Белый не имел ничего против, но сначала нужно было закончить дела.

Убедившись, что вокруг по-прежнему никого нет, он вылил в реку остатки отравленной водки, размахнулся и швырнул бутылку, как гранату. Поднятый падением фонтанчик брызг взметнулся почти посередине реки, на самой стремнине, и подхваченная течением чекушка, поблескивая на солнце и пританцовывая, отправилась догонять пластиковый стаканчик.

Лежащее у берега тело не шевелилось, лишь слегка покачиваясь на плещущей в берег мелкой речной волне. Оно лежало ничком, голова была почти полностью погружена в воду, выставив наружу только облепленный мокрыми седыми волосами затылок. Привалившись лопатками к краю обрыва, Белый закурил, засек по наручным часам время и застыл в ожидании.

Он неторопливо выкурил подряд две сигареты и, глянув на часы, убедился в том, что прошло целых двенадцать минут. За это время Ерошкин так ни разу и не шевельнулся, из чего следовало, что не шевельнется и впредь: задержать дыхание на такой срок невозможно, как невозможно, не имея жабр, дышать речной водой. Выбросив окурок в реку, Белый полез наверх.

Вскарабкавшись на обрыв, он оглянулся. Труп отставного подполковника все так же лежал лицом вниз на мелководье, как якорями, уцепившись за берег увязшими в сыром песке носками ботинок. Рядом на песке валялся спиннинг, в наполненном водой жестяном ведре вяло плескался, пытаясь выбраться из тесной тюрьмы, обреченный на бесславную гибель щуренок. Присев на корточки над открытым рюкзаком, Белый вынул оттуда еще одну чекушку, открыл, из осторожности, чтобы не оставлять на стекле своих отпечатков, придерживая полой куртки, хлебнул из горлышка, вылил три четверти того, что осталось, на землю и поставил почти пустую бутылку на жестяное крыло самодельного танка.

Теперь все выглядело именно так, как надо, создавая простую, непротиворечивую картину несчастного, но, увы, далеко не редкого случая на рыбалке: выпил, чтобы согреться, потерял осторожность, оступился, упал в воду и захлебнулся. И при чем тут его показания, при чем тут данное корреспонденту местной газетенки интервью? То-то, что ни при чем. Как и расположенный в двухстах километрах отсюда старый танковый полигон.

В эту простую, не требующую комментариев картину не вписывался только ярко-желтый мотоцикл, но данное упущение было очень легко исправить. Белый застегнул и пристроил на спину рюкзак, оседлал мотоцикл и снял его с подножки. Пнув стартер, он в последний раз оглянулся в сторону обрыва. Лежащий на мелководье труп отсюда не просматривался, и, выжимая сцепление, Белый поймал себя на мысли о том, что охранник там, на полигоне, был прав, когда утверждал, что убивать страшно и муторно только по первому разу.

* * *

Водитель Жора был опытным профессионалом с солидным стажем управления автомобилем и, получив конкретное задание, проделал все, как было заказано, без сучка и задоринки. Въезжая на стоянку перед рестораном, тяжелый бронированный «майбах» задел крылом припаркованный сбоку мотоцикл, и черный, сверкающий многочисленными хромированными деталями чоппер с грохотом и лязгом завалился набок. Правое боковое зеркало разлетелось вдребезги, длинный хромированный кронштейн погнулся, а на крыле роскошной иномарки президентского класса осталась длинная, заметная издалека царапина. Висевший на рукоятке рогатого мотоциклетного руля немецкий танковый шлем, хлопая кожаными крыльями клапанов, откатился в сторону, опрокинулся и лег, сделавшись похожим на перевернутую шляпу в руке просящего подаяние нищего.

– Молодец, – похвалил водителя расположившийся на заднем сидении «майбаха» Кулешов. – Если по уму, за такую езду тебя надо бы уволить без выходного пособия.

– Задолбали эти байкеры, – откликнулся водитель тоном человека, произносящего заведомую чушь и знающего, что собеседник отлично понимает истинный смысл его слов. – Бросают свои драндулеты, где бог на душу положит, нормальным людям припарковаться негде! Сейчас я с ним разберусь.

– Разберись, разберись, – сказал Сергей Аркадьевич и демократично, без посторонней помощи, выбрался из машины.

Не удостоив перевернутый мотоцикл и царапину на крыле своего автомобиля даже беглого взгляда, он неторопливо поднялся на крыльцо и мимо согнувшегося в подобострастном поклоне швейцара проследовал в ресторан.

Закрыв за ним зеркальную дверь, швейцар занял пост на крылечке и стал с любопытством ждать развития событий. Ресторан, где он имел честь служить привратником, был очень дорогим даже по столичным меркам; посетителей здесь бывало немного, особенно в дневное время, новых впечатлений, соответственно, тоже недоставало, и швейцар был рад представившейся возможности бесплатно утолить сенсорный голод. Да не просто бесплатно, а еще и с солидной прибылью, размеры которой будут зависеть от степени стремления каждой из задействованных в назревающем конфликте сторон во что бы то ни стало отстоять свою правоту.

Вина водителя «майбаха» очевидна, это да, но Москва есть Москва. Многие из тех, кого в этом городе принято считать сливками общества, нажили состояния именно на отрицании очевидных фактов, и вряд ли они поступятся своими привычками и принципами даже в таком пустяковом деле, как мелкое, рядовое ДТП. Им почти наверняка понадобится свидетель, а свидетель – вот он, тут как тут. А в чью пользу он станет свидетельствовать, зависит, как водится, от того, кто больше предложит. И, если кошелек мотоциклиста окажется не таким толстым, как у хозяина «майбаха», картинка, как по волшебству, изменится на противоположную: «майбах» без водителя спокойно стоял на парковке, а подлетевший мотоциклист задел его, оцарапал, бросил свой байк на мостовую и пошел обедать. И кто его знает, почему он так поступил? Может, пьяный, может, обкуренный или под кокаином… А что вы хотите – Москва!

Водитель Жора обошел «майбах» кругом, попутно перешагнув через поваленный мотоцикл, присел на корточки, с озабоченным и недовольным видом разглядывая царапину на крыле, зачем-то потрогал ее пальцем, а потом, просунув руку в салон, длинно, раздраженно посигналил.

Как и следовало ожидать, этот современный эквивалент вызова на бой остался без ответа. Хозяин задетого мотоцикла обедал в этом ресторане, а среди здешних посетителей не было людей, которые оборачиваются на свист. Осознав это, водитель раздраженным жестом поправил узел галстука, запер машину и, набычившись, как перед дракой, стал подниматься на крыльцо.

Швейцар, умевший, как и все лакеи, с первого взгляда безошибочно отличать своих коллег от тех, кто заказывает музыку, посторонился, с индифферентным видом считая галок. Не лишенный актерских способностей Жора одарил его тяжелым, неприязненным взглядом, с избыточной силой рванул на себя зеркальную дверь и, внутренне потешаясь, тяжелой, грозной поступью Каменного Гостя протопал в вестибюль.

Когда дверь за ним закрылась, швейцар выкопал из-под форменной ливреи с гербом заведения мобильный телефон, ткнул пальцем в клавишу быстрого набора и, без промедления получив ответ, негромко сказал в трубку:

– Саня, это я. На парковке – видал? Запись быстренько сотри, о'кей?

– Бабки пополам, – сразу же откликнулся охранник, следивший за мониторами камер наружного наблюдения.

– Как обычно, хапуга, – с ухмылкой сказал швейцар и дал отбой.

Водитель Жора решительно вступил в обеденный зал ресторана. Тут было чертовски много мраморных колонн, белой с золотом лепнины, воздушных драпировок и фресок. Мраморный пол под ногами сверкал, как зеркало, хрусталь дробил дневной свет на острые, переливающиеся спектральными цветами искры, белизна скатертей и салфеток резала глаз. Сдержанно позвякивало о фарфор столовое серебро, примостившийся на подиуме в уголке струнный квартет изливал на головы немногочисленной обедающей публики негромкую, способствующую улучшению пищеварения классическую музыку. Добывающему хлеб свой в поте лица Жоре немедленно пришла на ум аналогия с коровами, у которых, по слухам, от классической музыки повышаются надои.

Небрежно отодвинув набежавшего метрдотеля, Жора воинственно вздернул подбородок и громко, на весь зал, воззвал:

– Эй! Чей мотоцикл на парковке?

Этот боевой клич вломился в плавную гармонию ресторанных звуков, как потерявший управление мусоровоз в витрину ювелирной лавки. Лица присутствующих, как по команде, повернулись в сторону входа – все, кроме одного. Некий подтянутый, дочерна загорелый, дорого и со вкусом одетый гражданин с подбритыми в ниточку усиками а-ля Антонио Бандерас, расположившийся за угловым столиком у окна, продолжал невозмутимо потягивать кофе, глядя в газету.

На Жору насели сразу с трех сторон, пытаясь тихо, по возможности незаметно вытолкать вон, но не тут-то было.

– Мотоцикл, говорю, чей?! Слышь, парень, не знаю, где ты есть и как тебя звать, но попал ты конкретно!

Сергей Аркадьевич Кулешов, обосновавшийся за столиком по соседству с обладателем щегольских усиков, поднялся, торопливо пересек зал, раздавая направо и налево извиняющиеся поклоны и виноватые улыбки, растолкал вцепившихся в Жору официантов и негромко, но так, чтобы его услышало как можно большее количество посетителей, с холодной угрозой в голосе произнес:

– Эт-т-то что еще такое?! Прекратить немедленно! Да я тебя за такие выходки в порошок сотру! Немедленно возвращайся в машину, я с тобой потом поговорю!

Ресторанная публика незамедлительно вернулась к приему пищи, обставленному, как священный ритуал. Возвращаясь к своему столику, Сергей Аркадьевич ловил на себе бросаемые исподтишка быстрые, косые взгляды, полные любопытства и осуждения: надо же, что учудил! Каков поп, таков и приход, а мы-то думали, что биндюжникам в это место вход воспрещен…

Господин с усиками, опустив газету на стол, смотрел прямо на него. Темные очки, с которыми он, похоже, не расставался даже ночью, были сдвинуты на лоб, на губах играла легкая, не лишенная приветливости улыбка.

– Прошу прощения, – первым обратился он к Сергею Аркадьевичу, – боюсь, я и есть тот бедняга, которого так стремился разыскать ваш водитель. Что-то случилось?

– Случилось, – вздохнул Кулешов. – Я принял на работу кретина, вот что случилось. Он задел ваш мотоцикл, разбил зеркало, оцарапал машину, испугался и от большого ума решил, видимо, что если будет кричать достаточно громко, то сумеет повесить вину, а заодно и убытки, на вас.

– А машина… – Подавшись влево, к окну, господин в усиках сдвинул в сторону полупрозрачную занавеску и выглянул наружу. – А, да, понимаю. Царапина на крыле «майбаха» – это серьезный повод для испуга.

– Надеюсь, вы не в претензии, – сказал Сергей Аркадьевич. – Ремонт мотоцикла я, разумеется, оплачу.

– Это ерунда, – отмахнулся собеседник. – Было бы, о чем говорить – зеркало! Главное, чтобы шлем остался цел. Это подарок, память о некоторых интересных местах, событиях и людях. Да вы присаживайтесь, в ногах правды нет.

– Да, шлем у вас, насколько я успел заметить, необычный, – усаживаясь за стол напротив собеседника, согласился Кулешов. – Мне показалось, что это немецкий танковый шлем…

– Наследство, оставленное в Северной Африке корпусом Роммеля, – кивнув, согласился визави. – Мне его презентовал один босоногий монарх в горном Камеруне в знак признательности за небольшую услугу.

– Северная Африка, Роммель, горный Камерун… – мечтательно повторил Сергей Аркадьевич. – Звучит как аннотация приключенческого романа. Всегда мечтал попутешествовать по Африке, но так до сих пор и не собрался. Курорты, разумеется, не в счет… Погодите-ка! – Подавшись вперед, он пристально вгляделся в лицо собеседника. – Ведь я вас видел по телевизору! Вы – Семибратов, верно? Николай… э…

– Федорович. Но лучше просто Николай, – с улыбкой ответил Семибратов. – Не люблю обращения по отчеству. Слишком длинно, слишком официально, и сразу начинаешь чувствовать себя старым, солидным и ни на что, кроме написания мемуаров, не годным.

– Тогда я – просто Сергей. – Не вставая, они обменялись рукопожатием. – Сергей Кулешов. Очень рад знакомству.

– Что, у вас тоже засорился карбюратор? – с комичной озабоченностью поинтересовался Семибратов.

– Как, простите?

– Карбюратор, – повторил Семибратов. – Там, в Камеруне, его босоногое величество пожаловался мне, что его непобедимая армия осталась без танковых войск ввиду поломки единственной имеющейся в наличии единицы бронетехники. Беда, как водится, пришла нежданно: девяносто лет подряд его «Самец» исправно заводился, а тут вдруг взял и перестал…

– «Самец»? – не поверил своим ушам Кулешов. – Вы имеете в виду британский Mk-V?

– Угу. – Семибратов сунул в уголок рта сигарету, прикурил от золотого «ронсона» и, откинувшись на спинку удобного ресторанного полукресла, деликатно выдул дым под стол. – Раньше у него был еще и «тигр», прикупленный по случаю у североафриканского коллеги – откуда, собственно, и взялся этот шлем. Но механик-водитель – естественно, местный – как-то раз перепил пальмового вина и утопил его в трясине. Водителя отправили следом за машиной, но «тигр» от этого, естественно, не всплыл. Несколько лет они там обходились своим англичанином, а потом мотор забарахлил и танк встал колом, чем окончательно подорвал наступательную мощь местных вооруженных сил. Они и на буксире его пытались завести, и колдунов приглашали, и все, как вы понимаете, без толку. А взять и прочистить карбюратор никто, само собой, не догадался.

– Кроме вас, – подсказал Кулешов.

– Ну да. В деревне по этому случаю устроили праздник, забили и съели целых трех коз, а уж этого их пальмового вина выпили просто неимоверное количество. Жуткая, скажу вам по секрету, дрянь… Его величество здорово набрался и долго рыдал у меня на плече, горюя по своему «тигру». И его можно понять. Это для нас с вами Mk-V – антик, редкий и страшно дорогой раритет, а для него это просто старая жестянка, которой приходится довольствоваться за неимением лучшего.

– Mk-V «Самец», – мечтательно повторил Сергей Аркадьевич. – Живой, на ходу… А вооружение?

– Порядком изношено, но тоже в рабочем состоянии, – щурясь на него сквозь завесу табачного дыма, с понимающей полуулыбкой сказал Семибратов. – Вообще, для своего возраста он превосходно сохранился. Да и с кем ему там, в горном Камеруне, воевать? Мне вообще непонятно, как и, главное, зачем его туда затащили. Его величеству он достался по наследству, как и милитаристские замашки. Видимо, кто-то из его предков по женской линии согрешил с британскими колонизаторами. При этом сам он – очень милый, абсолютно мирный, добрейшей души человек. Но – почему-то не мыслящий государства без армии, а армии – без бронетанковой составляющей. А государство – курам на смех, плотность населения – полчеловека на сто квадратных километров, хотя километров этих там, как говорится, не меряно. Во всяком случае, вздумай мой августейший приятель нанести танковый удар по территории соседней державы, блицкриг провалится, не успев толком начаться – старикашка «Самец» просто не доползет до ближайшей границы.

Кулешов с силой провел ладонью по лицу.

– Вы меня просто ошеломили, – признался он. – Все так неожиданно – эта глупая авария, наше знакомство, и вдруг вот так сразу – Mk… Постойте, – спохватился он, только сейчас кое-что осознав. – Вы сказали: для нас с вами это антик, раритет… Что значит: для нас с вами?

– Это означает как минимум общее увлечение старинной бронетехникой, – спокойно ответил Семибратов. – Маленькое невинное хобби – в моем случае чисто умозрительное, теоретическое. Мой образ жизни не позволяет всерьез заняться даже коллекционированием марок, не говоря уже о таких безделушках, как танки. У вас же, насколько мне известно, дело обстоит немного иначе. Потому я и спросил насчет карбюратора. Как говорится, в каждой шутке есть доля шутки.

– Но откуда вы…

– Да полно вам, Сергей Аркадьевич!

– Просто Сергей, – напомнил Кулешов.

– Да, просто Сергей… Полно вам, в самом-то деле! Вы же сами сказали, что видели меня по телевизору. Значит, вам известно, кем я был до всей этой нелепой истории с военной прокуратурой. Ни один профессионал, особенно находясь в моей ситуации, не ступит и шага, предварительно не разведав местность.

– И вы разведали именно меня… С чего бы вдруг?

– Вот именно: с чего бы вдруг именно и только вас? Никоим образом не желая задеть ваше самолюбие, должен сказать, что вы – один из многих, о ком я счел небесполезным навести кое-какие справки перед возвращением к родным пенатам. А в вашем случае это, к тому же, не составило особого труда: слух о вашей коллекции просочился в средства массовой информации в связи с тем странным инцидентом в каком-то райцентре, будто бы атакованном одним из ваших T-VI…

– Иногда мне до смерти хочется самому сесть за рычаги «тигра» и проехаться по редакциям, – признался Сергей Аркадьевич. – Написать на башне что-нибудь типа: «Клеветников на фонарь!» – и вперед… Идиоты! Давно установлено и доказано, что ни одна из моих машин не покидала территорию полигона, а они все не угомонятся. Надеюсь, вы не воспринимаете их безответственную болтовню всерьез?

– А если бы и воспринимал, вам-то что за печаль? Но вы правы: это, разумеется, полная чушь. Двести верст в один конец, столько же в другой, и все это за одну ночь, на старом танке, у которого запас хода по пересеченной местности всего-то восемьдесят километров, – это просто нереально. Да и вам, солидному человеку, незачем откалывать такие коленца.

– Ценю ваше понимание. – Сергей Аркадьевич рассеянно кивнул официанту, который принес сделанный им заказ. – Но сам не понимаю одного. Вы так увлекательно говорите, причем из всех возможных тем для беседы выбрали ту единственную, которая меня по-настоящему интересует…

– Помимо бизнеса, – невинным тоном вставил Семибратов.

– Разумеется, помимо бизнеса, – нетерпеливо кивнул Кулешов. – Вот и возникает вопрос – вернее, целых два вопроса. Первый: вы что, готовились к нашей встрече? И второй: если да, то почему действуете так прямолинейно, буквально прете напролом, как танк? Что, я так похож на недоумка?

– Это уже целых три вопроса, – невозмутимо заметил Николай Федорович. – А ответ на них один: не надо валить с больной головы на здоровую. Я как воспитанный человек просто иду вам навстречу в вашем стремлении завязать более близкое знакомство.

– В моем стремлении?..

– Возвращаю вам ваш вопрос: я что, похож на недоумка? Я давал интервью телевизионщикам здесь, в этом ресторане, сидя вот за этим самым столиком. И имел неосторожность не только сказать, что это мой любимый ресторан, но и позволить им снять меня вместе с моим Буцефалом. После всего этого вы, человек с довольно специфическими интересами, занимающийся не менее специфическим бизнесом, приезжаете сюда, тараните мой припаркованный по всем правилам, никому не мешающий мотоцикл, а потом всплескиваете руками и восклицаете: ах, я такой неловкий! Примите извинения и разрешите представиться… Ой, да я же вас знаю! – Семибратов усмехнулся, погасил в пепельнице окурок и сейчас же закурил снова. – Меня в этом городе многие знают, – продолжал он уже другим тоном, – но не спешат возобновить знакомство, а, напротив, стараются о нем забыть. Кто-то до сих пор должен мне денег, кто-то стыдится своей роли в известных событиях, кто-то просто не хочет себе навредить, общаясь с человеком, репутация которого, как ни крути, основательно подмочена… А вы – повторяю, солидный, уважаемый человек с вполне определенным кругом деловых и личных интересов, – напротив, так стремитесь со мной познакомиться, что опускаетесь до того бездарного любительского спектакля, который только что наблюдали присутствующие.

– А вы не слишком много себе позволяете? – надменно осведомился слегка огорошенный полученной отповедью Кулешов.

– Думаю, в самый раз, – заверил его Семибратов. – А если я неправ, что с того? Что вы предпримете – полезете в драку? Или поручите это дело своему водителю? Подумайте хорошенько, сумеете ли потом самостоятельно доехать до дома на этом своем корыте. Кстати, забыл спросить: а «порше» в вашей конюшне нет? Вы ведь просто млеете от «тигра», а на этом танке, помимо двигателя от Майбаха, установлена еще и башня от Порше…

Сергей Аркадьевич порывисто встал.

– Не надо, – сказал Семибратов. Он говорил негромко, так, что даже стоявшему рядом Кулешову приходилось напрягать слух, но очень твердо и спокойно, как человек, знающий себе цену и убежденный в своей правоте. – Воздержитесь от драматических жестов: они привлекают внимание, а толку от них никакого. Я и в мыслях не имел вас оскорблять. Просто считаю, что недоговоренности хороши лишь там, где могут принести пользу. А в нашем с вами случае от них один вред. Совершенно очевидно, что вам от меня что-то нужно, иначе вы, директор предприятия, занимающегося тем, чем оно занимается, не подошли бы ко мне, подозреваемому в том, в чем меня подозревали, на пушечный выстрел. У вас ко мне дело, но вы не знаете, можно ли мне доверять, вот и решили будто бы случайно познакомиться и присмотреться поближе. Так я же не против! Валяйте, присматривайтесь! Только не надо держать меня за наивного дурачка, я поумнел уже очень давно и снова глупеть не собираюсь. Темнить со мной не стоит, это пустая трата времени. Как говорил один мой знакомый, в той школе, где вы этому учились, я работал преподавателем. Садитесь, просто Сергей, и займитесь своим лангетом, а то он у вас совсем остынет. Все равно я уже ухожу, у меня на сегодня назначена еще пара встреч – сентиментальное паломничество, помните?

Сергей Аркадьевич медленно уселся на прежнее место и придвинул к себе тарелку.

– Не буду говорить, что с вами приятно иметь дело… – начал он.

– И не надо, – быстро вставил Семибратов. – Вы ведь еще не знаете, каково это – иметь со мной дело. Пообтешемся немного, оботремся, попривыкнем – глядишь, и понравится. И потом, дело делу рознь. Не факт, что мы сговоримся.

– Не факт, что у нас есть тема для серьезных переговоров, – уточнил Кулешов. – Но ваша прямота мне импонирует. И вообще, вы кажетесь мне довольно интересным собеседником. Скажите, а насчет «Самца» вы сами сочинили, или это правда?

– Ara, – ввинчивая в донышко пепельницы окурок, усмехнулся Семибратов, – зацепило! Я знал, что зацепит. Это чистая правда.

– Я бы купил, – решив, что ничем не рискует, делая это заявление, сказал Кулешов.

– А он бы продал, – также ничем не рискуя, расписался за несуществующего босоногого венценосца Глеб Сиверов. – А с еще большим удовольствием отдал бы по бартеру. Т-55, например, его вполне бы устроил. Я уж не говорю от Т-62.

– Или об «армате», – иронически подсказал Сергей Аркадьевич. – За кого вы меня принимаете?

– За человека с возможностями, – невозмутимо ответил Семибратов. – Мочь не значит хотеть, хотеть – не значит сделать, и наказание за возможности, желания и мысли уголовным кодексом пока, слава богу, не предусмотрено. Каждый из вас двоих имеет то, в чем нуждается другой. По-моему, тут есть, о чем подумать. А вы говорите: нет темы… Чем вам не тема? По крайней мере, для начала.

– Да, с вами очень интересно разговаривать, – убежденно повторил Кулешов. – Не разговор, а трасса скоростного слалома: сплошные крутые повороты. Что ж, напрямик так напрямик. Мне действительно хотелось бы узнать вас немного лучше, прежде чем обсуждать какие-то серьезные вещи. И знаете что? Приезжайте-ка вы ко мне на полигон! Завтра я занят, а послезавтра приезжайте. Покажу вам коллекцию, побеседуем, выпьем по чуть-чуть за знакомство… Не возражаете?

– Напротив, – с готовностью откликнулся Семибратов, – буду очень рад. И благодарен вам за то, что избавили от необходимости напрашиваться в гости. Дела или не дела, а коллекцию вашу я бы осмотрел с превеликим удовольствием. Что бы вы обо мне ни думали, танки – моя слабость, которой не хватает только материальной базы, чтобы перерасти в страсть. – Он встал, рассовывая по карманам пиджака сигареты, зажигалку и мобильный телефон. – Значит, послезавтра?

– Да, ближе к полудню. Постойте, а адрес-то!.. Адрес запишите…

– Сказал полевой командир исламских боевиков командиру разведгруппы, – посмеиваясь, закончил Семибратов. – Я вас умоляю!

Он пожал Кулешову руку, зачем-то потрогал свои фатовские усики, будто проверяя, не отклеились ли они ненароком, сунул под кофейное блюдце крупную купюру и удалился, на ходу опуская на переносицу темные солнцезащитные очки. Через минуту снаружи с треском завелся и сразу же густо, злобно взревел мощный мотоциклетный мотор. Под аккомпанемент этого заглушающего тихую струнную музыку рева рассеянно ковыряя вилкой гарнир, Сергей Аркадьевич пытался и все никак не мог понять, что все это значило, и кто кого, в конечном итоге, подцепил на крючок.

Глава 12

Почти стершаяся, но еще вполне читаемая надпись мелом на покосившейся, чертящей нижним краем по земле, трухлявой калитке говорила о многом; более того, она рождала вдохновение, которое грех было не приспособить к делу.

На придвинутом к крошечному подслеповатому окошку старом обеденном столе, игравшем роль письменного, горела настольная лампа. Лампочка была яркая, галогенная, но змеиную головку офисной лампы опустили так, что она освещала только клавиатуру, и в помещении царил уютный желтоватый сумрак. Убедившись, что занавески на окне плотно задернуты, Анатолий Степанович Мордвинов присел на вертящийся офисный стул – деталь меблировки, приобрести которую считает своим долгом едва ли не каждый, кто впервые покупает себе компьютер.

На мониторе застыла статичная картинка – изрытое воронками, утыканное покосившимися столбами смятого проволочного заграждения, затянутое черным дымом неровное поле, а в центре экрана – перечеркнутая паутинными линиями прицела «тридцатьчетверка». Очертания танка едва просматривались сквозь дым и пламя разрыва; снаряд угодил под основание башни, и та уже начала отделяться от корпуса, когда пользователь остановил игру.

Справившись с искушением посмотреть, как далеко она отлетит, Анатолий Степанович отыскал на интерфейсе нужную кнопку и вышел из игры. Бегло просмотрев содержимое жесткого диска, он без труда отыскал папку, озаглавленную «Poetry» – «Поэзия». Три или четыре невнимательно, наискосок прочитанных стихотворения не только убедили его в том, что автор – законченный и вдобавок бездарный графоман, но и дали общее представление о стиле. Откинувшись на спинку стула, Мордвинов на минуту задумался. Потом щелкнул кнопкой мыши, войдя в текстовый редактор; руки в медицинских латексных перчатках легли на клавиатуру, и ничего не забывшие пальцы бойко забегали по клавишам, заставляя их негромко, мягко стрекотать.

Я дверь кошмару в явь открыл.

О, вы, живущие без веры!

Во сне пугают вас химеры,

А я химеру породил!

Перечитав написанное, Анатолий Степанович остался доволен. Это был стопроцентный бред – то есть именно то, что надо.

Снова подавшись вперед, он нажатием клавиши ввода открыл абзац и продолжил писать уже в прозе. «С Павлом Трофимовичем Ерошкиным я познакомился в конце прошлой весны, когда привозил своих учеников на экскурсию в самостоятельно организованный им музей военной техники. Все экспонаты этого музея Ерошкин изготовил собственноручно из подобранного везде, где только можно, металлического лома. Затея глупая, бессмысленная, с какой стороны ни глянь, а манера Павла Трофимовича разъезжать по деревне на самодельной и, спора нет, довольно убедительно выполненной копии немецкого танка и вовсе заставляла усомниться в его вменяемости. Однако собеседником он оказался интересным; мы разговорились, и почти сразу выяснилось, что наши взгляды на историю государства российского и его нынешние реалии во многом совпадают».

Негромко скрипнула ведущая в сени дверь. Обернувшись через плечо, Анатолий Степанович увидел, как в комнату, пригнув голову в низком дверном проеме, вошел Белый. В руке у Белого был старый, вылинявший почти добела солдатский вещмешок, в народе именуемый «сидором». Мешок был полупустой, но даже с виду казался тяжелым. Мордвинов кивнул, и Белый, присев на корточки и откинув край свисающего с кровати покрывала, стал возиться там, передвигая какие-то сумки и чемоданы.

«Мы стали довольно часто встречаться, стараясь не особенно это афишировать, – почти не задумываясь, продолжал строчить Анатолий Степанович. – Ответ на вопрос «почему?» мне представляется очевидным. Здесь, в российской глубинке, чудак всегда воспринимается как чужак – или, как тут выражаются с легкой руки Василия Шукшина, «чудак на букву "м"». Когда два таких чудака начинают встречаться, всякий раз покрывая для этого по 50 км в один конец, их могут заподозрить в чем угодно, от гомосексуальной связи до заговора. Подхваченные местечковыми сплетницами, подозрения мгновенно превращаются в уверенность, воображаемые злодеяния множатся, день ото дня делаясь все страшнее, и исполнение вынесенного без суда и следствия приговора становится делом времени».

Белый кончил возиться под кроватью, опустил угол покрывала и, пятясь, отошел на середину комнаты. Он откровенно трусил и, видимо, затем, чтобы скрыть это не делающее ему чести обстоятельство, вынул сигареты и с независимым видом закурил.

– Бах! – негромко, но резко, отрывисто сказал ему в спину Анатолий Степанович.

Белый испуганно подпрыгнул, поперхнувшись дымом.

– Шутки шутками, – сказал Мордвинов, – а открытый огонь и самодельная взрывчатка не очень хорошо монтируются друг с другом. Держись оттуда подальше и не вздумай разбрасывать окурки.

Белый молча отошел к печке и, присев на низкую скамеечку, стряхнул пепел в поддувало.

«А заговор и в самом деле был, – пробежав глазами уже написанное, бойко настучал на клавиатуре Мордвинов. – Он возник как-то незаметно, сам собой, родившись из горьких шуток наподобие: «А жалко, что твой «тигр» ненастоящий! Здорово было бы кое в кого пальнуть!» Так, слово за слово, за каких-нибудь три месяца сложился план, к началу сентября обретший стройность и четкость очертаний.

Не буду надолго останавливаться на наших мотивах. Мотивов для того, что мы совершили, предостаточно у любого рядового россиянина. Спрятавшись за непрошибаемой броней щедро финансируемых силовых структур, власть имущие давно перестали принимать собственный народ в расчет, живя по принципу: «А что вы нам сделаете?» Что сумеем, то и сделаем, решили мы. И сделали, что могли, не замарав рук ни каплей человеческой крови».

– Пепельницу подай, – не оборачиваясь, потребовал Мордвинов. – А то хорошо устроился: я, понимаешь, работаю, а он в печку покуривает!

Пошарив по углам, Белый поставил у его левого локтя сто лет не мытую, покрытую серым налетом пепла и черными следами затушенных окурков керамическую пепельницу с изображением старинного автомобиля на донышке. Из отгороженного грязной ситцевой занавеской угла за печкой послышалось нечленораздельное мычание и какой-то деревянный стук.

– Проверь, как он там, – отрывисто распорядился Мордвинов. – Свалится раньше времени – я тебя рядышком пристрою!

Белый, который только-только нацелился поглядеть, что он там печатает, с недовольным сопением скрылся за занавеской.

– Стой спокойно, козел! – послышался оттуда его полный агрессивного уличного напора голос. – Тебе жить надоело, что ли? Если да, кивни, я это мигом оформлю!

За занавеской стало тихо – видимо, утвердительного кивка Белый не дождался. Анатолий Степанович закурил, сделал пару-тройку глубоких, жадных затяжек и, положив дымящуюся сигарету на край пепельницы, вернулся к работе.

«Это оказалось совсем не сложно. Ерошкин изготовил взрывчатку по найденному мной в интернете рецепту. Он же сконструировал и собрал управляемые по мобильному телефону взрыватели и доставил все это сюда, в Верхние Болотники. После этого мне оставалось только заложить заряды, активировать детонаторы и ждать. Трудным оказалось только ожидание, остальное прошло как по маслу – отъевшиеся на копеечных взятках отцы нашего городишки чувствовали себя в полной безопасности, как жирные бройлеры в клетке на птицефабрике.

Мы рассчитали время с точностью до секунды, и самодельные взрыватели Ерошкина не подвели. Игрушечный «тигр» дважды «выстрелил» – на закупку петард целиком ушла моя месячная зарплата и пенсия Ерошкина, – и на площади один за другим, каждый точно в свой черед, прогремели два мощных взрыва. Я сделал фотографию – вы ее видели, она подлинная, хотя изображенный на ней танк настоящим не был никогда, – и спокойно пошел посмотреть, как там себя чувствуют наши бравые блюстители порядка».

– Ты ящик принес? – спросил Анатолий Степанович.

– Блин, – сказал Белый и торопливо вышел.

Мордвинов докурил сигарету, старательно загасил окурок и сунул его в боковой карман немецкого френча. Часы в правом нижнем углу монитора показывали без четверти два. Пора было закругляться.

«В том, что сегодня говорят и пишут об этом происшествии официальные лица и СМИ, нет ни слова правды. Правда перед вами, нравится она вам или нет. Что до причин моего ухода – а я ухожу, если кто-то этого до сих пор не понял, – то к изложенной выше истории они имеют лишь косвенное отношение. Это был бессмысленный акт отчаяния и протеста; он ничего не изменил, и принесенное им облегчение оказалось временным, мимолетным. Причина проста до банальности: мне ненавистна жизнь в тех условиях, которые мне навязали против моей воли. Изменить эти условия не в моих силах, зато в моей власти перестать жить».

Вернулся Белый, без видимых усилий неся перед собой хорошо знакомый обоим деревянный ящик, до этого стоявший под верстаком в его гараже. Внутри мелодично позвякивали, перекатываясь по выстланному пергаментной бумагой дну, остатки почти полностью израсходованных на изготовление стальных колючек пятнадцатисантиметровых гвоздей. Поискав глазами и не найдя более подходящего тайника, Белый сунул ящик на печку.

Внезапно ощутив, что сыт литературным трудом по горло, Анатолий Степанович передумал сочинять еще одно, прощальное стихотворение, скопировал письмо в буфер обмена, закрыл текстовый редактор и перешел на сайт «Одноклассников». В квадратном окошечке рядом с командой «Запомнить меня» стояла галочка, но компьютер почему-то все равно потребовал ввести пароль.

– Белый, – позвал Анатолий Степанович, – спроси-ка у него… Впрочем, нет, погоди, попробуем обойтись своими силами, – добавил он, увидев лежащий поверх стопки книг на краю стола потрепанный паспорт.

Паспорт, как и следовало ожидать, принадлежал хозяину дома. Открыв нужную страничку, Мордвинов отыскал дату рождения и ввел пароль: двадцать пять ноль девять семьдесят два. Он нажал клавишу ввода, и личная страничка учителя Лялькина в социальной сети «Одноклассники» послушно открылась.

– Не перевелись дураки на земле русской, – укоризненно качая головой, вздохнул Анатолий Степанович. – И хрен когда переведутся!

Он никогда не пользовался социальными сетями, но разобраться, как опубликовать письмо для всеобщего ознакомления, оказалось несложно. Он переместил курсор в нужное окошко, собираясь вставить туда скопированный текст, и вдруг заметил, что за последние пару часов на имя поэта Ярослава Морева поступило целых четыре сообщения. Открыв их одно за другим, он с удивлением обнаружил, что это поздравления с днем рождения.

– Е-мое, – сказал он вполголоса, – сегодня ж аккурат двадцать пятое!

– И что? – спросил с другого конца комнаты Белый.

– День рождения у него, – просветил младшего коллегу Мордвинов. – Вот уж, действительно: день рожденья – грустный праздник… Ступай, поздравь человека!

Одним щелчком разместив свое сочинение в окошке сообщений, Мордвинов ударил по клавише ввода. Белый не стал отдергивать ситцевую занавеску, чтобы случайный прохожий, заглянув с улицы в окно, не стал свидетелем предстоящих событий, а лишь слегка сдвинул ее в сторону, боком проскользнув в отгороженный угол. Поэт Ярослав Морев стоял на выкрашенном масляной краской, липком от грязи табурете со связанными за спиной руками и заткнутым грязной тряпкой ртом. Руки тоже были связаны тряпками – предусмотрительный Мордвинов настоял на этом, чтобы путы не оставили следов на коже. Лялькин стоял на цыпочках, поскольку переброшенная через потолочную балку и захлестнутая у него на шее скользящей петлей пеньковая веревка была коротковата. От непривычной нагрузки ноги у него мелко дрожали, и ножки табурета выбивали по неровному дощатому полу такую же мелкую, неровную, чуть слышную дробь.

– Притомился, танкист? – заметив это, сочувственно спросил Белый. – Ясно, это тебе не за компьютером сидеть! Потерпи чуток, сейчас тебе облегчение выйдет.

В полумраке, который тут, за занавеской, был особенно густым, блеснули белки вытаращенных, как у напуганной лошади, глаз. Учитель что-то замычал сквозь кляп, осторожно, чтобы неловким движением не затянуть петлю, мотая головой в интернациональном жесте отрицания.

– Сейчас, сейчас, – подходя вплотную, успокоил его Белый. – Хеппи бёздей, сука!

Отброшенный ударом ноги табурет с грохотом ударился о бревенчатую стену. Белый отпрыгнул, инстинктивно зажмурившись, а когда снова открыл глаза, короткий танец смерти уже закончился. Кажущееся непомерно длинным тело слегка раскачивалось на конце короткой веревки, голова была неестественно свернута к левому плечу, и белки оставшихся открытыми глаз жутковато поблескивали в полумраке в такт раскачиваниям.

– В лужу не наступи, – посоветовал из-за занавески Мордвинов.

– В какую лужу? – тягучим пьяным голосом переспросил Белый.

– Непроизвольное мочеиспускание – весьма распространенное явление в таких случаях, – сообщил ровный голос полковника. – Как и непроизвольное семяизвержение. Последнее, впрочем, нас не касается. Тряпки убрать не забудь. И смотри под ноги.

Белый осветил пол мобильным телефоном. Мордвинов не соврал: лужа была тут как тут. Брезгливо морщась, Белый вынул изо рта покойника и спрятал в карман слюнявый тряпичный кляп, а потом, развязав тугой узел, снял скрученную жгутом рубашку, которой были стянуты за спиной руки повешенного учителя русского языка и литературы Лялькина. В отличие от занятого более тонкой работой шефа, Белый действовал в перчатках из дешевого синтетического трикотажа. На внутренней, рабочей стороне ладоней на ткань было нанесено резиновое покрытие ярко-красного цвета, всегда напоминавшее Белому кровь. Сейчас это сходство показалось таким сильным, что Белого слегка замутило. Совладав со своим строптивым желудком, он скомкал рубашку и вышел из отгороженного угла, где висел удавленник.

Они покинули дом через черный ход, пересекли заросший сорняками огород, перелезли через гнилой, ходящий ходуном и грозящий рассыпаться под их тяжестью в труху забор и кривыми неосвещенными переулками направились туда, где осталась машина. На пути им повстречалась панельная пятиэтажка, уныло и одиноко царящая над россыпью почерневших от старости шиферных крыш частных домовладений. В заставленном машинами дворе обнаружилась контейнерная площадка, где Белый, наконец, с огромным облегчением сунул мятую рубаху и влажный от слюны мертвеца кляп в смердящий тухлятиной мусорный бак.

– Надо же – день рождения! – изумленно повторил Мордвинов, садясь за руль «газели». – Что ж, это даже неплохо. Что ни делается, все к лучшему. Ну, чего скис? Эх, Алеша, нам ли жить в печали! Гляди веселей, мы с тобой сегодня молодцы!

– Да я в порядке, – ответил Белый, с лязгом захлопнув дверцу. – Просто спать охота, поздно уже.

Это была ложь – целиком, от первого до последнего слова. Он не был в порядке, не хотел спать и вовсе не считал, что они с Анатолием Степановичем молодцы. То, что они поодиночке и сообща творили, начиная с того недоброй памяти дня, когда Мордвинов нагрянул в «штаб», здорово смахивало на действия парочки маньяков.

Все это чем дальше, тем больше не нравилось Белому – не нравилось, в первую очередь, потому, что он мало-помалу начал привыкать к такому образу жизни и даже получать от него удовольствие.

* * *

На фоне окруженных буйной тропической растительностью глинобитных хижин под низко надвинутыми коническими кровлями из почерневшего от старости и непогоды тростника танк смотрелся особенно внушительно. Он был неуклюжий, громоздкий, древний, как пирамиды, сверху донизу разрисованный косыми волнистыми полосами камуфляжа. Камуфляж был выполнен в две краски, оливково-зеленую и охристо-желтую; угловатые бортовые башни, отдаленно напоминающие башенки готического баронского замка, бессмысленно грозили джунглям одетыми в облезлые ребристые кожухи стволами пулеметов. В сочленениях траков громадных, выше человеческого роста, гусениц застряли измочаленные ветки и пальмовые листья. Позирующие на фоне танка чернокожие вояки были одеты в набедренные повязки и пестрые саронги. На голове у одного из них красовалась немецкая каска, довольно странно смотревшаяся в сочетании с почти полным отсутствием одежды и древним, музейного вида кремневым ружьем; двое гордо выставляли напоказ АК-47, остальные довольствовались копьями, дубинками и мачете. Высокий и стройный, несмотря на почтенный возраст, с головы до ног увешанный бусами седовласый африканец, который, небрежно опираясь правой рукой на древко копья, стоял впереди этой чернокожей гопкомпании, был, судя по всему, местным самодержцем. Левой рукой его босоногое величество дружески обнимал за плечи некоего гражданина европейской наружности, смахивавшего телосложением и одеждой на легендарного Индиану Джонса. На поясном ремне у гражданина висела большая исцарапанная кобура, размер и характерная форма которой наводили знающего человека на мысль о лежащем внутри «парабеллуме», а черты затененного полями мятой фетровой шляпы, остро нуждающегося в бритье лица имели ярко выраженное сходство с чертами лица отставного подполковника ГРУ Николая Семибратова.

– Черт те что, – бросив на монитор компьютера невнимательный взгляд, недовольно проворчал генерал Потапчук.

– Если что-то не устраивает, можно сделать еще несколько снимков, – с оттенком обиды произнес фотограф. Он был толстый, лысый, обильно потеющий и носил поверх матросской тельняшки рыбацкий жилет с великим множеством набитых всякой профессиональной всячиной карманов.

– Спасибо, не стоит, – отказался Глеб Сиверов, обирая с лица накладную растительность. – Не надо забывать, в каких условиях, по замыслу, сделано это фото. И кем.

– Значит, остановимся на этом? – спросил фотограф тоном, каким говорят: «Мое дело – предложить, ваше – отказаться».

Глеб вопросительно посмотрел на Федора Филипповича.

– Да делайте, что хотите! – раздраженно отмахнулся тот. – Я в ваш цирк клоуном не нанимался.

Глеб кивнул фотографу.

– Спасибо, все свободны! – повернувшись к ним с генералом спиной, зычно провозгласил толстяк.

Чернокожее воинство, набранное с бору по сосенке буквально за несколько часов, кое-как составив около танка свое разномастное вооружение, с веселым гомоном отправилось переодеваться и получать гонорар. В основном это были студенты московских вузов, а «его величество» на время позаимствовали прямо из камеры следственного изолятора, где «монарх» чалился по подозрению в совершении ряда карманных краж в общественном транспорте. На выходе из павильона его встретили два конвоира и, прежде чем увести в раздевалку, не поленились обыскать.

Незаметно появившийся откуда-то из фальшивых джунглей худощавый, желчного вида гражданин в роговых очках с мощными бифокальными линзами пустился в обход танка, придирчиво оглядывая его со всех сторон и чуть ли не обнюхивая. Это был сотрудник музея, ответственный за сохранность ценного экспоната. Держался он так, словно оберегал не бронированную боевую машину, а одного с ней размера драгоценную вазу китайского фарфора, на которую посягала целая орда варваров с каменными топорами.

Фотограф, явно недовольный тем, что ему не дали в полной мере раскрыть свой талант, сбросил снимок на съемный диск, который и был с довольно кислой миной передан Глебу. Поблагодарив, Глеб взял Федора Филипповича под локоток и увлек к выходу из павильона.

– Ты думаешь, он настолько туп, что клюнет на эту липу? – спросил генерал, очутившись в коридоре киностудии.

– Во-первых, ему очень хочется на нее клюнуть, – сказал Глеб. – Я сам не ожидал, что он поведется на эту шитую белыми нитками байку об Mk-V в горном Камеруне, а он взял и повелся. Одно слово – коллекционер! Они все немного ненормальные. А чтобы собирать не живопись, антиквариат или холодное оружие, а танки, надо, по-моему, быть законченным психом. Это во-первых. А во-вторых, почему, собственно, липа? Танк самый настоящий, хоть под микроскопом его изучай. Африканцы тоже настоящие, на снимке никаких следов монтажа или компьютерной обработки, декорации очень правдоподобные, да и Кулешов, насколько я понимаю, не шибко большой знаток африканской флоры. И он, вот именно, туп – как раз настолько и даже чуточку больше, чем нужно. А чтобы воровать, в наше время большого ума не надо. Все воруют, а попадаются только отдельные, особенно невезучие единицы. Потому что тем, кто обязан ловить воров, некогда этим заниматься – они сами воруют.

Федор Филиппович промолчал. Так, в молчании, они покинули студию и сели в дожидавшийся у ворот автомобиль.

– Есть новая информация по делу о нападении «тигра» на Верхние Болотники, – сказал Потапчук, когда машина уже катилась по Мосфильмовской. – В свете которой твое благодушие представляется мне еще более неоправданным и опасным, чем раньше.

– Вот как? – деланно изумился Сиверов. – Вы меня просветите или еще немного подержите интригу?

– Улыбайся, улыбайся, – мрачно проговорил генерал. – Лошадиный череп в канаве, вон, тоже скалится во весь рот. Знать бы, чему он радуется, посмеялись бы вместе! На дорогу смотри, – резко добавил он, адресуясь к водителю, которого его последняя реплика заставила изумленно воззриться в зеркало заднего вида. – Ситуация, Глеб Петрович, неожиданно обострилась, и это странно – ведь ничто, казалось бы, не предвещало, все было шито-крыто… Правда, известный тебе военный пенсионер проболтался корреспонденту местной газеты о том, что ФСБ заинтересовалась загородным имением Кулешова, а заодно и о том, чем вызван этот интерес.

– Это тот, у которого «тигр» на базе ХТЗ? Он что, с ума сошел?

– Просто пожилой человек, испытывающий дефицит общения. А как журналисты умеют втираться в доверие и вытягивать информацию, ты знаешь не хуже моего. В общем, этот щелкопер тиснул в своем листке разухабистую статейку – «Тигриный питомник» или что-то в этом роде, – интернет подхватил, и, по слухам, Кулешову уже звонили из «Московского комсомольца». А не далее как позавчера этот отставник, Ерошкин его фамилия, утонул во время рыбалки. Его так называемый танк обнаружили на берегу с недопитой чекушкой на крыле, а самого танкиста выловили из реки двумя километрами ниже по течению. На теле никаких механических повреждений, в легких полно воды, в крови алкоголь – в общем, картина ясная, типичнейший несчастный случай…

– Может, так оно и есть? – осторожно предположил Глеб.

– Возможно, так и есть, – сказал Федор Филиппович тоном, противоречившим смыслу слов. – А только вот какая оказия: буквально вчера, в ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое, у себя в доме повесился некто Лялькин Александр Иванович – тот самый учитель словесности из Верхних Болотников, которому удалось сфотографировать «тигр» с бортовым номером сто семь. Повесился, заметь, прямо в день своего рождения.

– На фоне вызванной этой знаменательной датой депрессии, – с понимающим видом подхватил Глеб. – Откровенно говоря, в свой собственный день рождения я не раз испытывал желание сделать нечто подобное. Но у меня, как минимум, Ирина. А у него, как я понимаю, даже собаки, и той не было.

– Тоже, вроде, все сходится, верно? – сказал Потапчук. – Жизнь беспросветная, как генеральские погоны, а тут еще осень, день рождения без гостей и подарков, неприятности с полицией… Взгрустнулось человеку, пошел он в уголок за печкой да и повесился. Хорошего мало, но и выдающегося, в общем, ничего – так, рядовой случай, любой участковый мент тебе еще не такое расскажет, только слушай. Но это, брат, еще не сказка, а только присказка. Этот Лялькин оставил предсмертное послание – не по старинке, от руки, а на современный лад: набрал на компьютере и опубликовал в социальной сети. Если хочешь, могу дать почитать. Пространный и довольно любопытный документ, даже стихи есть. Как это… – Он наморщил лоб, припоминая, и невыразительной скороговоркой продекламировал: – Я дверь кошмару в явь открыл. О вы, живущие без веры! Во сне пугают вас химеры, а я химеру породил!

– Я дверь кошмару… – пробормотал Сиверов. – Химеры вас пугают, а я ее, значит, породил…

– Вот-вот, – сказал генерал.

– Бред собачий, – вынес окончательный вердикт Глеб. – Графомания девяносто шестой пробы. Но, если в этом есть хоть какой-то смысл, и если до него докопаться, звучит интригующе. Почти как признание.

– Это и есть признание. Дальше там идет подробное описание – слава богу, уже в прозе, – того, как они с Ерошкиным познакомились, задумали и осуществили ту мистификацию в райцентре. Для этого будто бы понадобился известный тебе самодвижущийся макет танка, несколько килограммов пороха, добытого из обыкновенных китайских петард, два довольно мощных заряда самодельной взрывчатки и пара радиоуправляемых взрывателей, работающих на волне обычного мобильного телефона, которые якобы смастерил Ерошкин. Взрывчатку, неиспользованные остатки которой были при осмотре места происшествия обнаружены в доме Лялькина, в вещмешке прямо под кроватью, заложил он, и он же разбросал возле отделения полиции и пожарного депо ежи из гвоздей. Почти пустой ящик с гвоздями, идентичными тем, что были обнаружены на месте преступления, найден там же, в доме – стоял на печке… На сделанном учителем снимке не виден масштаб – рядом есть деревья, но судить об их высоте по фотографии сложно, как и об истинных размерах сфотографированного танка. То есть, побывав на месте и произведя сравнительно простые вычисления, подтвердить или опровергнуть признание Лялькина несложно, но кому это надо, кто станет этим заниматься, когда подвернулся такой шанс закрыть дело? Прекращено ввиду смерти подозреваемых – отличная, вполне законная, а главное, очень удобная формулировка. Следы борьбы и насилия на трупе отсутствуют, странгуляционная борозда четкая, не двойная – никто его не душил и мертвым в петлю не совал.

– А мотив самоубийства?

– Есть там и про мотив. Дескать, управу-то мы взорвали, отвели душу, но легче все равно не стало – как был кругом бардак, так и остался. В общем, если выпарить из этой части послания всю воду, останется одна-единственная крупинка соли: жить стало невмоготу, захотел и повесился.

– Ишь ты, – хмыкнул Сиверов. – Ты гляди, как оно все одно к одному… И компьютер. Графологическую экспертизу интернет-рассылки не проведешь, и удивляться, вроде, нечему: как привык человек, как ему показалось удобнее, так и написал – сразу всем, чохом. Станет он перед смертью о доказательной базе волноваться! Странно, что он заодно и в убийстве Ерошкина не признался.

– Там несчастный случай, – напомнил генерал, – ни у кого не вызывающий сомнений. Зачем же своими руками ломать то, что так удачно построилось? Это был бы уже явный перебор.

– Да, действительно, – задумчиво согласился Глеб. – Пока все выглядит как обычное совпадение, которое, к тому же, вполне устраивает местные следственные органы. Ясно, любой следователь прокуратуры, любой опер, если только у него в голове осталась хоть капелька серого вещества, сообразит, что это довольно странно. Как в сказке: жили долго и счастливо и умерли в один день. По отдельности ни то, ни другое не вызывает вопросов. Умереть в один день для двух человек – не проблема, это дело случая, лотерея. Но чтобы это произошло с подельниками – случайно произошло, без посторонней помощи, – не знаю, не знаю… Верующий человек сказал бы: что значит – случайно? Как это – без посторонней помощи? Без высшего соизволения и лист с дерева не упадет; надоело Господу мерзость их греховную терпеть, вот и прибрал, считай, в одночасье… Но следователь прокуратуры или опер из угро так, конечно, не скажет, а просто подумает: что-то тут не то. Но доказательств насильственной смерти никаких, и на что ему лишняя головная боль? Дополнительная работа за те же деньги никому не нужна, на то и расчет. Только…

– Ну-ну?

– Понимаете, Федор Филиппович, противоположная версия, согласно которой этого графомана Лялькина и отставника Ерошкина аккуратно убрали по приказу Кулешова, меня тоже не особенно вдохновляет. Потому что тут тоже налицо перебор, явная избыточность применяемого насилия, как если бы кто-то начал отгонять муху топором или выстрелами из охотничьего ружья. Зачем Кулешову эти обставленные под несчастный случай убийства, когда у него и так все тип-топ? Подумаешь, журналисты им заинтересовались! ФСБ он не испугался, а «Московского комсомольца» испугался – как же, держи карман шире! Да и с точки зрения обыкновенной целесообразности убийство свидетелей – не лучший способ заставить прессу охладеть к этой истории. Наоборот, это только подогреет интерес, заставит строить версии, одна из которых может снова привлечь нежелательное внимание органов… Журналисты – не менты, для них это настоящий подарок, сахарная косточка, шанс в очередной раз дать волю фантазии. А Кулешов, что бы я тут о нем ни говорил, не настолько глуп, чтобы этого не понимать. Серьезной угрозы для него погибшие не представляли, а раз так, зачем мараться?

– Выводы? – с рассеянным видом глядя на проплывающую за тонированным оконным стеклом панораму столичных улиц, спросил генерал.

– Выводы очевидные. Либо Кулешов – ошалевший от страха болван, не способный просчитать ситуацию хотя бы на пару ходов вперед, либо его аккуратно, грамотно, неявно подставляют – например, чтобы занять его место в «Спецтехремонте» и прибрать к рукам только-только начавший раскручиваться прибыльный бизнес. Либо тут орудует настоящий маньяк, для которого убийство – цель, а не средство ее достижения. Я говорил с Кулешовым, и он вовсе не показался мне напуганным – напротив, держался спокойно, уверенно, как человек, которому нечего бояться. Следовательно…

Он замолчал, впав в задумчивость. Федор Филиппович, с любопытством глядя на него, подождал продолжения, не дождался и тоном спокойной констатации подсказал:

– Следовательно, мы возвращаемся к тому, с чего я начал: твои шапкозакидательские настроения до добра не доведут. Как видишь, противник действует непредсказуемо и очень решительно. Он уже начал одну за другой убирать с доски фигуры. Позавчера это был Ерошкин, вчера – Лялькин, а завтра… Ты ведь едешь на полигон именно завтра, не так ли? Ты представляешь себе, что это такое – танковый полигон? Огромное, тщательно охраняемое, по преимуществу безлюдное пространство, где полно укромных местечек, огнестрельного оружия и людей, которые умеют с ним обращаться. Так что на твоем месте я бы не стал слишком широко улыбаться.

– Нас извлекут из-под обломков, поднимут на руки каркас…

– Вот именно.

– Никогда не понимал, при чем тут какой-то каркас, – признался Сиверов.

– Вот заодно и узнаешь, – мрачно предрек Потапчук.

Улыбка, которая, было, снова расцвела на губах Слепого, погасла, лицо приобрело угрюмое выражение. Уже ставшим привычным жестом потеребив усы, Сиверов тяжело вздохнул и, помолчав еще немного, сказал:

– У меня, товарищ генерал, будет к вам одна просьба личного характера. Если со мной что-то… ну, словом, если что…

– Типун тебе на язык, – перебил его Федор Филиппович. И, в свою очередь, помолчав, так же серьезно добавил: – Можешь не волноваться. Ирину я не оставлю, сделаю, что смогу. Хотя чем тут поможешь!..

– Да я не об Ирине, – сказал Глеб. – Ирина – это само собой. Я о другом. Если со мной что-нибудь случится, умоляю: прикажите перед похоронами убрать у меня из-под носа эту шерсть!

Со стороны водительского сиденья послышался сдавленный хрюкающий звук.

– На дорогу смотри! – повторил Федор Филиппович. – А то коммунальные службы испытывают нехватку водителей мусоровозов. Могу составить протекцию.

– Чур, я первый! – поспешно влез Сиверов. – Я способный, я справлюсь!

– Господи! – вперив в потолок салона мученический взор, воззвал к равнодушным небесам генерал Потапчук. – С кем приходится работать!

Машина, управляемая молчаливым, сосредоточенным, очень серьезным и заметно уменьшившимся в размерах водителем, пронеслась по короткому Воробьевскому шоссе, проскочила мост через Сетунь и помчалась по набережной в сторону Киевского вокзала. Немного не доехав до Бородинского моста, она остановилась. Глеб забрал с сиденья слегка поцарапавшийся в ходе инцидента около ресторана немецкий танковый шлем, не прощаясь, выбрался из салона и, ни разу не оглянувшись, направился к парковке, посреди которой поблескивал черным лаком и хромом его оперативно отремонтированный мотоцикл.

Глава 13

Погода опять наладилась. Небо прояснилось, как по заказу, солнце ощутимо пригревало, и нежащийся в его лучах танковый полигон изо всех сил старался показать, что в определенную пору года и при определенных погодных условиях даже такое место может быть красивым. Разбросанные по равнине купы кустарника сверкали позолотой и бронзой, лимонная желтизна березовых крон выгодно контрастировала с темной зеленью хвои, пушистая газонная трава, которой были засеяны крутые откосы земляного вала, зеленела свежо и ярко, почти как в мае. Отмытые недавним дождиком от летней пыли танки выглядели так, будто совсем недавно сошли с конвейера, но при этом почему-то не производили впечатления музейных экспонатов, особенно вблизи, где явственно чувствовались исходящие от них запахи дешевого бензина с низким октановым числом и дизельного топлива.

– Впечатляет, – с восхищением в голосе сказал бывший подполковник ГРУ Семибратов и уважительно похлопал ладонью по теплому от солнца, бугристому от наложенной в несколько слоев краски крылу «королевского тигра». – Экая махина, даже смотреть жутковато! Поздравляю вас, Сергей, вы обладаете настоящим раритетом. Их ведь во всем мире остались считанные единицы. Отличный образчик типичной военной истерии, в которую неизменно впадает проигрывающая сторона – построить для устрашения противника что-нибудь этакое, весом в сто пятьдесят тонн, с экипажем из двадцати двух человек, как немецкий «К-ваген» восемнадцатого года… Вам здесь для полноты картины только «Мауса», этого сверхтяжелого гроба на гусеницах, и не хватает. Но и «королевский» хорош, спора нет. Хотя движок слабоват – тот же «майбах», что на первом «тигре», а разница в весе – о-го-го! Лишние двадцать тонн – это вам не фунт изюма! Простите, – спохватившись, смущенно добавил он, – я, кажется, слишком много говорю. Понимаю, что вы все это и без меня прекрасно знаете, но просто не могу удержаться перед лицом всего этого великолепия…

Он обвел рукой выстроенные ровными рядами танки и снова, будто не веря собственным глазам, провел ладонью по лобовой броне «королевского тигра».

– Вы напрасно извиняетесь, Николай, – добродушно посмеиваясь, сказал ему Сергей Аркадьевич. – Симптомы вашей болезни мне знакомы. Вон, Анатолий Степанович, – он указал на стоящего рядом в своем привычном «военнопленном» облачении Мордвинова, – уж который год на полигоне, но возится с этими железками с утра до ночи, а бывает, что и сутки напролет. Казалось бы, давно должно было осточертеть. А только задень его за живое, задай какой-нибудь вопрос, готово дело: вскочил на любимого конька и поскакал, только пыль столбом! Оно и понятно: когда знаешь что-то, чего не знают другие, так и подмывает со всеми поделиться. Думаю, вы найдете, о чем поговорить.

– Сомневаюсь, – опередив Семибратова, скрипучим голосом неприязненно произнес Мордвинов. – При всем моем уважении к гостю, от его познаний за версту разит Википедией.

Кулешов распрямил спину, медленно развернулся всем корпусом в сторону своего помощника и, задрав подбородок, посмотрел на него сверху вниз с выражением холодного начальственного недоумения.

– Ты что это себе позволяешь? Какая муха тебя нынче укусила? Извините, Николай, с ним явно что-то не в порядке, обычно он себя так не ведет…

– Пустяки, – с безмятежной, дружеской улыбкой отмахнулся Семибратов, – я давно перестал придавать значение словесным выпадам. Тем более что в словах Анатолия Степановича содержится изрядная доля истины. Википедия, не Википедия, а с танками я и впрямь знаком, в основном теоретически – так сказать, заочно. Это мое увлечение, а не специальность. Некоторые люди, например, целиком отдают себя уфологии, и разве можно винить их за то, что никто из них ни разу в жизни не пилотировал летающее блюдце?

– Ну вы-то свое «блюдце» трогали руками хотя бы раз – если не пилотировали, то, как минимум, ремонтировали, – с улыбкой сказал Кулешов.

– Это вы о «Самце»? Да, было дело, и притом не однажды. Все-таки я, хоть и в прошлом, человек военный, и карьеру делал не в штабе и не на складе вещевого довольствия, а в поле. А там чего только ни бывало – и на броне случалось прокатиться, и даже за рычагами посидеть. Но это так, эпизоды, не делающие любителя профессионалом. Кстати, о «Самце», – вспомнил он, проигнорировав кислую, скептическую мину, которой отреагировал на его в меру хвастливую речь Мордвинов. – Я был так обрадован вашим приглашением, что захотел, в свою очередь, сделать для вас что-нибудь приятное. Конечно, это не бог весть что… В общем, я позвонил моему царственному собутыльнику и спросил, как там поживает его старикан. А его величество не поскупился на расходы и прислал мне MMC. Вот, взгляните.

Вынув из кармана кожаной мотоциклетной куртки, он протянул Кулешову новенький смартфон, на широкий дисплей которого была выведена цветная фотография стоящего на фоне джунглей и глинобитных хижин старинного британского танка.

– На переднем плане рядом со мной, как вы понимаете, царственная особа собственной персоной, – пустился в пояснения Семибратов. – Конечно, он со своей бандой ряженых мешает хорошенько рассмотреть танк, но что поделаешь, ради дружбы приходится терпеть маленькие неудобства! Особенно когда имеешь дело с целым, понимаете ли, королем.

– С ума сойти, – восхищенно разглядывая снимок, произнес Сергей Аркадьевич. – Действительно, как новенький! Анатолий, взгляни!

Склонившись к его плечу, Мордвинов посмотрел на экран.

– Ничего особенного, – сказал он, выпрямляясь, – танк как танк. Очень распространенная модель. Это ровным счетом ничего не доказывает. Вон, в Кубинке, в бронетанковом музее, точно такой же стоит. Одинцовский район, шестьдесят пять километров от Москвы – грузи, вези, строй декорацию и фотографируй. Нанести камуфляж проще пареной репы, негров, пальмы и себя, любимого, на компьютере дорисовать тоже не проблема…

– Ну зачем вы так, Анатолий Степанович? – мягко обратился к нему Семибратов. – Допускаю, что не вызываю у вас ни симпатии, ни доверия, и благодарен за то, что высказываете мне это прямо в лицо, без экивоков, без камня за пазухой… Против этого я ничего не имею. Но мне страшно не нравится, когда меня принимают за умственно отсталого. Допустим, я с какой-то непонятной мне самому целью вздумал втереться к вам в доверие – это еще куда ни шло. Но чтобы я в подтверждение своих слов совал вам под нос липу, которую в наше время способен не только состряпать, но и распознать любой школьник, – это уже не лезет ни в какие ворота. Такое предположение просто-напросто оскорбительно, и я убедительно прошу вас впредь более тщательно обдумывать свои высказывания. Да, кстати, о Кубинке, – резко сменил он тему, не дав Мордвинову возможности адекватно отреагировать на прозвучавшую только что небрежно завуалированную угрозу. – На днях я в рамках своего сентиментального паломничества смотался туда и заглянул в музей – давно не был, соскучился. И что вы думаете? Захожу в павильон, где стояла «пантера», а там вместо танка табличка: «Экспонат на реставрации». Сразу вспомнился фильм «Старики-разбойники» – ну, помните, как они вместо картины в музее на стенку такую же табличку повесили? Вот гляжу я теперь на вашу «пантеру» и думаю: а это, часом, не она?

– А? – обернувшись к Мордвинову, со смехом спросил Кулешов. – Давай, парируй! Это ведь ты ее откуда-то привез, а откуда, так толком и не объяснил. И реставрировать ее пришлось, совсем никакая была… Признавайся: она? Музейщики-то, небось, до сих пор ждут, когда их ценный экспонат из ремонта вернется!

– Была охота связываться, – не сумев сдержать ответную улыбку, проворчал Мордвинов. – Это ж не областной краеведческий, а музей Министерства обороны!

Он явно хотел добавить что-то еще, но проглотил реплику, увидев подошедшего молодого парня в чистеньком танковом комбинезоне. Парнишка был ярко выраженным альбиносом и держал перед собой металлическое блюдо, на котором стояли вместительная серебряная фляга и три стопки того же благородного материала.

– Выпьем, – предложил Кулешов. – За знакомство, за мир во всем мире…

Он бросил многозначительный взгляд на Мордвинова, давая понять, кому конкретно был адресован призыв к разрешению конфликтов мирным путем дипломатических переговоров.

– И за людей, которые ценят и бережно хранят предметы старины, эти немые материальные свидетельства истории! – торжественно добавил Семибратов.

Мордвинов немного помедлил, будто раздумывая, стоит ли чокаться с этим не внушающим доверия болтуном, но все-таки чокнулся, решив, по всей видимости, не портить хозяину настроение, обостряя конфликт.

Увы, этот дипломатический реверанс не был оценен по достоинству.

– А знаете, что я еще подумал? – небрежно сунув на блюдо в руках альбиноса пустую стопку, обратился непосредственно к Анатолию Степановичу Семибратов. – В этом вашем «грузи и вези» таки имеется рациональное зерно. Я вот давеча говорил Сергею Аркадьевичу, – он отвесил Кулешову легкий полупоклон, – что все подозрения в ваш адрес по поводу обстрела «тигром» центральной площади какого-то там райцентра – чепуха на постном масле. Чепуха, в первую очередь, из-за расстояния, которое за одну ночь вряд ли способен покрыть даже современный танк. Но вы навели меня на дельную мысль. Если предположить, что кто-то ухитрился тайком водрузить «тигр» на грузовую платформу – знаете, из тех, на которых всякие экскаваторы, скреперы и прочие бульдозеры перебрасывают с места на место, – в таком ночном рейде нет ничего невозможного. Вы об этом не думали?

Стоящая на металлическом блюде посуда коротко звякнула, когда державший его беловолосый парень непроизвольно вздрогнул. Мордвинов метнул в ту сторону быстрый предостерегающий взгляд, но увлеченный своими разглагольствованиями Семибратов, казалось, ничего не заметил. Зато Кулешов поперхнулся коньяком и, кашляя, вопросительно воззрился на Анатолия Степановича.

Внизу, у подножия вала, направляясь по каким-то своим делам, с рокотом и лязгом деловито прополз пятнистый полугусеничный «Вилли».

– Ух ты, – опять восхитился Семибратов, – Эс дэ ка эф зет двести пятьдесят дробь один! Насилу выговорил, – посетовал он. – Что за народ эти немцы! Техника отличная, а названия – язык сломаешь!

– Думал, – глядя на Кулешова, ответил на предыдущую реплику Семибратова Анатолий Степанович. – И пришел к выводу, что это ерунда. Загнать тяжелый танк на грузовую платформу – это не яблоко с прилавка свистнуть. Охрана здесь, смею вас уверить, вполне надежная, мышь не проскочит, а Т-VI, согласитесь, не мышь. Это во-первых. А во-вторых – где смысл?

– Да, – согласился Семибратов, глядя вслед бронетранспортеру, – смысла маловато. С точки зрения Сергея Аркадьевича, а возможно, что и с вашей тоже, его вовсе нет.

– Вы, главное, журналистам эту идейку не подбросьте, – переводя дух, взмолился Кулешов. – Для них, скудоумных, это настоящее золотое дно! Пойдемте лучше постреляем!

– Пойдемте, – согласился Семибратов, тоном и выражением лица намекая, что, в отличие от старинных танков, стрельба для него – не хобби, а уже успевшая слегка поднадоесть часть профессиональных обязанностей.

На огневом рубеже их уже дожидалось приготовленное загодя оружие. Оно было разложено на длинном, обитом оцинкованной жестью столе под крытым красной глиняной черепицей навесом. Стволы, как один, нарезные, тоже имели солидный возраст и музейный вид. Ассортимент впечатлял, но Семибратов, оглядев представшее его взору великолепие, заявил:

– Если позволите, я все-таки предпочту свой. Полагаю, он недурно впишется в общую картину.

И небрежным жестом опытного фокусника извлек из-под полы кожанки сверкнувший на солнце любовно отполированным серебром «парабеллум».

– Вот это да! – восхитился Кулешов. – Позволите полюбопытствовать?

Семибратов молча протянул ему пистолет. Сквозь прозрачные плексигласовые накладки на удобно изогнутой рукоятке была видна обойма с уложенными плотным рядком патронами. Выгравированная на бронзовой именной табличке надпись гласила: «Любимому командиру Николаю Федоровичу Семибратову от благодарного личного состава».

– Любимому командиру от благодарного личного состава, – будто пробуя эту фразу на вкус, проговорил Мордвинов. – Странно, что тут не написано: «Его благородию от нижних чинов». А от какого личного состава, кстати, не указано.

– Может быть, вас интересует еще и боевой путь моей части? – принимая из рук Кулешова «парабеллум», любезно осведомился Семибратов. – В войсках, где я служил, афишировать такие вещи как-то не принято. Что же до данного конкретного ствола, то первоначально он, по непроверенным слухам, принадлежал какому-то генералу из корпуса Роммеля. До меня им владел один… ну, это неважно. Когда мы подоспели и прорвали кольцо, в которое эти чернокожие ухари взяли наших ребят, прежнему хозяину пистолет стал уже ни к чему. Солдаты его подобрали и презентовали мне, вот и вся история. Инструмент, кстати, отменный.

В доказательство своих слов он оттянул шарнирный затвор, дослав в ствол патрон, вскинул руку и, не целясь, почти не глядя на мишень, быстро расстрелял обойму. Там, где на вырезанной из фанеры человеческой фигуре располагалось нарисованное красной краской яблочко, образовалась неровная дыра, в которую при большом желании можно было просунуть два пальца.

– Военный билет можете не предъявлять, – разрешил Кулешов и повернулся к Мордвинову. – Ты это видел?

Мордвинов молча пожал плечами. Сергей Аркадьевич взял со стола армейский «Томпсон» сорок пятого калибра с прямым магазином на тридцать патронов, припал щекой к прикладу и, сощурив левый глаз, принялся палить длинными очередями. От его мишени отлетело несколько щепок, и она постепенно, не вдруг, украсилась созвездием немногочисленных, расположенных с большим разбросом дырок. Пока Кулешов переводил дорогие боеприпасы, Мордвинов смотрел на него с тем непроницаемо-терпеливым выражением лица, которое свойственно матерям маленьких мальчиков в те минуты, когда их чада дают выход избыточной энергии, избивая прутиком куст крапивы или тщетно пытаясь пнуть спокойно сидящую на заведомо недосягаемом расстоянии кошку – снова и снова, раз за разом, не выпуская при этом мамину руку, чтобы не шлепнуться на асфальт.

Затвор «томми» выбросил последнюю стреляную гильзу и лязгнул вхолостую. Кулешов опустил курящийся едким пороховым дымком автомат. Гильза, дребезжа, покатилась по оцинкованной поверхности стола, наткнулась на казенник лежащего наготове «шмайссера», качнулась пару раз и замерла. В наступившей тишине стали слышны обрывки доносящейся откуда-то знакомой с детства бодрой маршевой мелодии:

Но разведка доложила точно,

И пошел, командою взметен,

По родной земле дальневосточной

Броневой ударный батальон!

В кармане у Кулешова, заставив его вздрогнуть, зазвонил телефон. «Уси-пуси, пуси-муси, миленький мой, я горю, я вся во вкусе рядом с тобой…» – послышались из-под кожаного комсоставского реглана слова популярной некогда песни. О том, кто звонит, было нетрудно догадаться по мелодии вызова. Недовольно морщась, Сергей Аркадьевич полез в карман.

– Броневой ударный телефон, – с улыбкой сказал Семибратов.

– Да уж, – невесело улыбнулся в ответ Кулешов, кивнул, извиняясь, и, приложив телефон к уху, отошел в сторону. – Да, Марина, я слушаю.

– А вы что же, – светским тоном обратился Семибратов к Мордвинову, – пострелять не желаете?

– В армии настрелялся, – ответил Анатолий Степанович. Чувствовалось, что ему хочется добавить: «В отличие от вас», – но он воздержался, что делало честь его самообладанию. – Вот что я вам хочу сказать, господин Семибратов, или как вас там…

– Очень хотите? – уточнил Семибратов. – Или можете потерпеть?

– Могу, но не считаю нужным, – прояснил ситуацию Мордвинов. – Скажу как отставной полковник подполковнику, которого с позором уволили из армии: ты слишком торопишь события, приятель. И чересчур много болтаешь для разведчика, пусть себе и бывшего. Если хочешь дельного совета, рекомендую держаться скромнее и ни на минуту не забывать, что я за тобой очень пристально наблюдаю.

Мчались танки, ветер поднимая,

Наступала грозная броня.

И летели наземь самураи

Под напором стали и огня!

– горланили где-то вдалеке репродукторы.

– Спасибо за добрый совет, – меняя в «парабеллуме» обойму, все тем же светским тоном ответил Семибратов. – Отвечу по пунктам. События надо торопить, потому что жизнь коротка, а человек смертен – зачастую, как верно подметил классик, внезапно смертен. А что до болтовни, так болтовня болтовне рознь. Согласись… гм… полковник: болтать о сравнительных характеристиках танковых движков и пушечно-пулеметного вооружения – далеко не то же самое, чем делиться с одними людьми маленькими секретами других. Я говорю далеко не все, что знаю. Как тебе, например, история об учителе, извини за каламбур, истории, которого с позором, как ты выразился, вышибли из школы? Причем вышибли, заметь, не из-за диагноза «начальная стадия шизофрении» и даже не из-за привычки во время занятий развлекать учеников чтением избранных отрывков из «Майн кампф», а из-за того, что вдобавок ко всему этому он еще и начал проявлять повышенный интерес к мальчикам девяти-одиннадцати лет…

Мордвинов молчал. Его костистое лицо под козырьком немецкого кепи закаменело, приобретя сероватый цвет застиранной простыни, на острых скулах, грозя прорвать кожу, играли желваки, зло прищуренные глаза неподвижно смотрели в одну точку. Местный ди-джей сменил пластинку, и теперь из-за правой оконечности земляного вала доносилась одна из многочисленных версий старой песни о погибшем танкисте:

Моторы пламенем пылают,

И башню лижут языки.

Судьбы я вызов принимаю

С ее пожатием руки…

– Прекрати орать, – повернувшись спиной к оставшимся у огневого рубежа спутникам, сгорбившись и прикрывая ладонью телефон, негромко, но с большим напором говорил в трубку Кулешов, – когда ты так верещишь, я просто не в состоянии понять, что тебе от меня нужно…

Мимо опять протарахтел, волоча за собой полупрозрачный шлейф пыли и выхлопных газов, пятнистый длинноносый «Вилли» – легкий полугусеничный бронетранспортер с непроизносимым заводским индексом SdKfz-250/l. В кузове, держась широко расставленными руками за верхний край броневого щитка пулемета, стоял какой-то человек. Он помахал стрелкам рукой; Семибратов махнул в ответ, Мордвинов не шевельнулся.

В броню ударила болванка,

Погиб геройский экипаж.

Четыре трупа возле танка

Украсят траурный пейзаж…

– Ты должен ценить мою скромность, – продолжал Семибратов. – Я ведь не рассказал твоему работодателю, что один хорошо знакомый ему отставной полковник – никакой не полковник, а уволенный из школы педофил с тараканами в башке, который в свое время симулировал прободную язву желудка, чтобы его не забрали в армию и не отправили в Афган. Я промолчал даже о судьбе твоего коллеги из Верхних Болотников и его предсмертном послании, не говоря уже о том безобидном старикане-отставнике с его жестяным «тигром». Не уверен, что эта информация порадовала бы нашего Сергея Аркадьевича, а зачем ему лишние огорчения? – Он с легкой улыбкой кивнул в сторону Кулешова, который продолжал ругаться по телефону с женой. – Вообще, боюсь, наш радушный хозяин очень плохо представляет себе, что делается в его загородных владениях, пока он ворует у государства и продает налево списанные танки. Я бы его просветил, вот только никак не могу решить, что станет для него более пагубным: неведение или неожиданное прозрение. Тут надо соблюсти осторожность, человек-то хороший!

И будет карточка пылиться

На полке пожелтевших книг —

В солдатской форме, при петлицах,

И ей он больше не жених.

– Много же ты, оказывается, знаешь, – сквозь зубы процедил Мордвинов. – Интересно, откуда?

– От верблюда. В разведке мне объяснили, что информация – ключ к победе, и научили ее добывать. А в моей нынешней профессии без полной информации – не только о противнике, но и о союзнике – вообще никуда. Пропадешь с концами, сожрут в два счета и не поперхнутся…

– Не все знания полезны для здоровья, – сказал Анатолий Степанович. – Не боишься?

– Кого – тебя? Я же не второклассник с льняными волосенками и сладкой попкой, чтобы тебя бояться! Бояться должен ты. Потому что твоя дальнейшая судьба зависит от того, что покажется мне более целесообразным и менее обременительным: работать с тобой рука об руку или помножить тебя на ноль и по совместительству занять нагретое тобой местечко. Поэтому заруби на носу: попытаешься мне помешать, встанешь у меня на дороге – раздавлю, как гниду!

Даже если бы у Анатолия Степановича нашлось, что на это ответить, он бы все равно не успел: вернулся Кулешов. Пряча в карман мобильный телефон, он тяжело отдувался, утирая со лба несуществующий пот.

– Ну, с-с-с… – начал он и осекся, с некоторым опозданием вспомнив о присутствии постороннего. – Давайте выпьем. Где этот-то, в перекиси купаный?

Заметив, как он вертит головой, хорошо изучивший хозяйские привычки Белый в два счета очутился рядом, держа наготове поднос. Серебряные стопки наполнились темно-янтарной жидкостью; Белый аккуратно опустил поднос на железный стол между «томми» и «шмайссером» и тихонько отступил, опасливо поглядывая на чересчур догадливого гостя.

– Выпьем, – подняв на уровень груди наполненную до краев стопку, повторил Сергей Аркадьевич.

– За что? – с готовностью повернулся к нему Семибратов.

– Не за что, а зачем. Для расширения сосудов и укрепления нервной системы, – ответил Сергей Аркадьевич Кулешов и первым, ни с кем не чокаясь, опрокинул стопку.

* * *

С утра, как назло, опять зарядил дождик – мелкий, спорый, занудливый, он вмиг перекрасил мир в скучные серо-коричневые тона, приглушив яркие краски золотой осени. Над деревней, оглашая округу унылым карканьем, кружили намокшие вороны. Дороги раскисли моментально, будто только того и ждали, и, устав препираться под дождем с пребывающим в мрачно-романтическом настрое, уже с утра пораньше успевшим изрядно принять на грудь, а может быть, просто не протрезвевшим с вечера электоратом, глава поселения Валентина Серафимовна Звонарева махнула рукой: да делайте вы, что хотите!

Ее серебристая «Волга» укатила, сердито фырча глушителем и разбрызгивая скопившуюся в глубоких колеях грязную воду, которая обещала в ближайшее время превратиться в жидкую грязь. Проводив ее взглядом, приходской священник отец Дмитрий, до этого терпеливо и смиренно дожидавшийся окончания диалога власти с народом, раздул кадило и приступил к церемонии отпевания.

Народу собралось неожиданно много, человек сто или даже чуточку больше. Некоторые бабы плакали, сморкаясь в платки и утирая ими же слезы – не столько по покойнику, на которого при жизни недоверчиво, с подозрением косились, сколько по привычке и из страха перед участью, которая никого не минует. Краснорожие с похмелья мужики, подставив дождю ничем не прикрытые плеши и космы, мрачно курили, время от времени обмениваясь какими-то короткими замечаниями. На большом, как заведено в деревне, приусадебном участке мокли под дождем выстроенные в два ряда, окрашенные в защитный цвет макеты – пушки, броневики, пулеметы; в открытых настежь воротах превращенного в мастерскую сарая виднелись очертания почти законченного полкового миномета, над которым в последнее время работал покойный Павел Трофимович Ерошкин. Лениво и бесцельно перемешивающаяся, как густое варево в поставленном на медленный огонь котле, толпа постепенно оттеснила Самарцева и Зернова к самой калитке, что вела со двора на превращенный в музей под открытым небом участок. Чтобы аборигены окончательно не оттоптали ноги своими грязными сапожищами, оперативники прошли через калитку и стали наблюдать за происходящим поверх низкого штакетника.

Капли дождя одна за другой срывались с дульного среза стоящей рядом полевой гаубицы, почти неотличимо похожей на настоящую. Это зрелище неожиданно вызвало из небытия строчку из старой, навсегда, казалось бы, забытой песни, и капитан Зернов пробормотал вполголоса:

– Дождик капал на рыла и на дула наганов…

– Во-во, – поддакнул капитан Самарцев, – в точности так. Черт, до чего же неудачно вышло! Сколько нам тут теперь торчать?

– Да успеете, – негромко произнес неожиданно обнаружившийся рядом участковый Лузгин. – Куда он денется? Не станете же вы при всем честном народе ерундой заниматься. Того и гляди, бока намнут, не посмотрят, что вы при исполнении. Зайдете в дом, обсохнете, помянете Трофимыча – хороший он был мужик, хоть и с чудинкой. А потом берите свои образцы, сколь душа пожелает. Только, если по уму, бросили бы вы, мужики, это дело. Только время зря теряете.

– Это не нам – начальству решать, – не повернув головы, ответил Самарцев. – Не знаю, как у вас, а у нас так. Дело не закрыто, в нем открылись новые обстоятельства, обстоятельства необходимо изучить… Короче, все как обычно. Ты предсмертное письмо этого Лялькина читал?

– Читал, – сказал участковый. – Не знаю, как там насчет него самого, а насчет Трофимыча – бред собачий, вранье чистой воды. Помню я этого учителя, по весне, действительно, с детишками приезжал, но с тех пор он и носа сюда не показывал. Общались они, как же…

– Взрывчатку в доме учителя нашли? – сказал Самарцев. – Нашли. Гвозди нашли? Нашли. Как минимум, половина из того, что он написал, подтверждена вещественными доказательствами. Это прямые улики, майор. И не мне тебя учить, что они означают. А если в стволе этого его танка обнаружатся следы порохового нагара…

– А если не обнаружатся? – перебил Лузгин.

– Тогда следствие придет к выводу, что их тщательно удалили, – вставил мрачную реплику в их разговор капитан Зернов.

– То-то и оно-то, – вздохнул участковый. – Вот я и говорю: чего время зря теряете?

Стоявшие на крыльце люди зашевелились, начали пятиться; из открытых дверей, как паста из тюбика, стала задом наперед выдавливаться толпа, над головами которой возник, приближаясь, надтреснутый тенорок отца Дмитрия, речитативом читающего заупокойную молитву. Батюшка не замедлил последовать за своим голосом – умолкнув, вышел из дома, перекрестился, спустился с крыльца и стал в сторонке, лицом к двери, размеренно помахивая дымящимся кадилом.

Четверо мужиков, теснясь и пригибаясь в дверном проеме, вынесли гроб. Дождь неожиданно стих, словно затем, чтобы покойнику не пришлось проделать последний путь в преждевременно закрытом гробу. Шурша сапогами по мокрой траве и расплескивая мелкие лужи, мужики вынесли гроб на улицу и, поднатужившись, не шибко изящно, но сравнительно аккуратно водрузили на корму поджидающего за воротами «тигра», прямо поверх жалюзи моторного отсека. Они еще некоторое время возились там, брякая какими-то железками и приглушенно матерясь – видимо, принимали меры к тому, чтобы во время движения гроб с покойником не соскользнул с плохо приспособленной для перевозки таких грузов металлической поверхности в грязь.

Наконец, приготовления завершились. Тракторист в выходном пиджаке, при галстуке и в измазанных глиной кирзовых сапогах неуклюже забрался в люк механика-водителя. Отец Дмитрий занял место во главе траурной процессии, ему в затылок пристроился здоровенный седой дядька – церковный староста с деревянным кладбищенским крестом. Двигатель старого харьковского бульдозера завелся с оглушительным треском, затарахтел, гроб заволокло сизым дымом дизельного выхлопа. Староста вскинул крест на плечо, как кремневое ружье, и украшенный свежесрубленными еловыми лапами танк осторожно тронулся с места, увозя своего хозяина в недалекий последний путь – за околицу, на дремлющее под лоскутным покрывалом опавшей листвы в тени березовой рощи крохотное деревенское кладбище.

– Ты знаешь, а в этом что-то есть, – глядя ему вслед, сказал капитан Самарцев. – Даже немножечко завидно.

Зернов удивленно покосился на напарника, в котором вдруг, не ко времени и не к месту, проснулась чувствительность, но промолчал. Толпа начала расходиться. На кладбище отправились далеко не все: покойник был человек пришлый, посторонний, поминки ожидались скромные, без пьянки заполночь и порванных баянов, а раз так, то и месить ногами грязь до кладбища и обратно не было никакого резона.

– Так ты проследи, майор, чтоб танк обратно пригнали, – сказал Зернов, придержав за рукав двинувшегося вслед за траурной процессией участкового.

Лузгин молча кивнул и, шлепая сапогами по грязи, отправился догонять колонну. Издалека, особенно если слегка прищурить глаза и не вдаваться в подробности, похоронная процессия напоминала отступающие остатки разбитой, почти поголовно уничтоженной в тяжелых боях войсковой части. Зернову подумалось, что в некотором смысле так оно и есть: вот эта деревня, к примеру, как и тысячи других, уже который десяток лет выходила и все никак не могла выйти из окружения, неся катастрофические потери в живой силе и технике. Так что «тигр» покойного Ерошкина, что бы ни думала по этому поводу мадам Звонарева, смотрелся здесь едва ли не более уместно, чем ее серебристая «Волга».

Выкурив по сигарете, оперативники вернулись в дом, где три или четыре пожилые женщины в черных платках, тихо переговариваясь и позвякивая посудой, накрывали поминальный стол. Не зная, куда себя девать и к чему приспособить, офицеры снова вышли на крыльцо. Опять начался дождь, на улице было сыро, зябко и неуютно, а в доме – неловко. В воздухе стоял аммиачный запах размокшего куриного помета; к плюсам ситуации можно было отнести разве что исчезновение ворон, которые куда-то откочевали – возможно, в сторону кладбища, вслед за похоронной процессией.

– Поминки – это надолго, – заметил Самарцев. – По ходу, придется ночевать. Блин, до чего же неудачно!

– Неудачно – не то слово, – мрачно возразил Зернов. – Правильное слово: тупо. У нас в России покойников испокон веков на третий день хоронят. Кем надо быть, чтобы этого не знать? А мы, как гестапо: у людей поминки, а нам обыск подавай. Эх, начальнички!

– Надоела мне эта Москва, – вдруг ни к селу, ни к городу признался Самарцев. – Ну ведь все же не как у людей! Из пробки на работу, с работы в пробку, все остервенелые, как цепные псы, и впереди никакого просвета. Непонятно, за каким хреном меня на свет родили – в пробках торчать?

– Родили – тебя не спросили, – через не хочу закуривая новую сигарету, буркнул Зернов. – Чего ты разнылся? Собирай вещички и вали к госпоже Звонаревой под крылышко. Для таких, как ты, даже специальное слово придумали: дауншифтеры. Те, которые от цивилизации на природу бегут.

– Даже слово нерусское, – с отвращением заметил Самарцев.

Одна из женщин, выйдя на крыльцо, поманила их в дом и вручила каждому рюмку водки и тарелочку с какой-то закуской. Рюмки были старые, мутноватые, с коричневым ободком вокруг донышка, и тарелки тоже казались не до конца отмытыми, хотя и было понятно, что это не так. Тарелка, что досталась Зернову, вдобавок оказалась треснувшей, и в трещину, как водится, набилась не удаляемая никакими мочалками и моющими средствами темно-коричневая грязь. Зернов торопливо выпил – не в охотку, а для дезинфекции организма, – и принялся вяло, не чувствуя вкуса, закусывать, между делом приглядываясь к обстановке.

Жил отставной подполковник Ерошкин, по всему видать, небогато, но чистенько. На виду ничего криминального не наблюдалось, и капитан с тоской подумал о том, что им действительно придется заночевать в этой деревне, чтобы с утра приступить к заведомо безрезультатному обыску. Участковый Лузгин, конечно же, был прав на все сто: предсмертное послание учителя Лялькина представляло собой полнейший бред. Улики ему, вероятнее всего, подбросили, а его самого повесили, чтобы поменьше болтал о том, чего сам толком не знает. Ерошкин, вполне возможно, тоже погиб не случайно, но кого это интересует? Услужливо подсунутая гипотетическим убийцей версия полностью устраивает высокое начальство, а это автоматически возводит ее в ранг непреложной истины. В самом деле, кому охота ковыряться палочкой в дерьме, да и зачем, если разобраться, это нужно? Чтобы найти и покарать настоящего преступника? Я вас умоляю! И абсолютно не важно, найдут они с Самарцевым здесь что-нибудь или не найдут; обидно только, что искать все равно придется.

Тетка лет шестидесяти – не та, что поднесла им угощение, а какая-то другая, – приблизившись, протянула ему обтянутую винно-красным сафьяном, изрядно засаленную и обтрепавшуюся по углам коробочку с потемневшей латунной застежкой.

– Ребятки, вы же милиция… – неуверенно начала она.

– Во-первых, не милиция, а полиция, – поправил Самарцев. – Во-вторых, мы не оттуда, а… Ну, это неважно. Вам чего, мамаша?

– Тут какие-то его ордена, – сказала тетка, – не знаем, что с ними делать. Вы б забрали их от греха, ребятки, да сдали, куда следует.

Приподняв крышку, Зернов заглянул внутрь. «Ордена», – подумал он с горечью. Внутри беспорядочной кучкой лежали перемешанные друг с другом юбилейные медали – дешевые блескучие бляхи, которые государство вечно норовит всучить своим солдатам взамен человеческих условий существования. Их было штук пять или шесть, не больше.

– Да в… – Самарцев хотел сказать: «Да выбросьте вы их на помойку!», но осекся, вовремя осознав, что в доме покойника это прозвучало бы, мягко говоря, неуместно. – В военкомат их сдайте.

– Так это ж в город ехать надо, – вздохнула тетка, покорно делая движение, чтобы забрать у Зернова коробку и уйти.

– В какой еще город? – удивился Самарцев, решивший, что речь идет о Москве.

– В Верхние Болотники, – удерживая коробку и не понимая, зачем это делает, специально для него уточнил Зернов. – А не боитесь, что мы их украдем, присвоим?

– Как это – украдем? – искренне удивилась тетка. – Вы же власть!

– Обалдеть можно, – негромко, но внятно сказал Самарцев. – Хочу сюда на ПМЖ!

– Давайте, – мягко произнес Зернов и, преодолев слабое сопротивление слегка обескураженной его ненужным вопросом тетки, забрал у нее и аккуратно закрыл коробку. – Не волнуйтесь, мы передадим – как положено, под расписку.

Тетка поблагодарила и ушла, привычно сутулясь и шаркая опорками резиновых сапог.

– Не было бабе заботы – купила порося, – прокомментировал поступок напарника капитан Самарцев. – На кой хрен тебе эти побрякушки?

– Не понимаешь? – убирая коробку в карман куртки, спросил Зернов.

– Не понимаю, – с вызовом ответил Самарцев.

– Ну, тогда тебе сюда переезжать незачем – не приживешься.

– Фу ты, ну ты! – пренебрежительно фыркнул Самарцев. – Смотрите, какой правильный! Тоже мне, столп нравственности и православия…

Снаружи послышался басистый, хрипловатый рокот дизельного мотора. Приблизившись, он затих где-то рядом с домом.

– Быстро управились, – заметил Самарцев.

Зернов посмотрел на часы. Похоронная процессия отчалила менее получаса назад, и, если это и впрямь вернулся «тигр» Ерошкина, Самарцев был прав: церемония предания тела земле осуществилась с рекордной даже по деревенским меркам, где-то даже неприличной быстротой. Та же мысль была разборчиво написана на лицах обернувшихся в сторону входной двери женщин. Снаружи опять зарычал мотор, загомонили какие-то голоса, послышался протяжный металлический скрип, и что-то сломалось с гнилым деревянным хрустом.

Самарцев уже копошился в темных сенях, дребезжа пустыми ведрами в поисках выхода. Зернов щелкнул прибитым к дверному косяку выключателем и последовал за напарником. Тот уже стоял на крыльце, загораживая проход широкой спиной.

– Да это не они, – сказал он с непонятным Зернову изумлением в голосе. – Ты гляди, чего делают!

Отодвинув его с дороги, Зернов вышел на крыльцо и длинно присвистнул, увидев открывшуюся взору картину.

Глава 14

Танк лихо развернулся, затормозил на полном ходу, шевельнул хоботом орудия, нащупывая цель, и выстрелил, подпрыгнув на месте и окутавшись сероватым дымом. Стальная болванка вместе со снопом рыжего пламени вылетела из дула и, с шелестом рассекая прозрачный воздух, ушла в никуда. Фанерная мишень в форме идущего прямо на наблюдателя танка опять осталась невредимой.

– Это последний, – нейтральным тоном заметил Анатолий Степанович Мордвинов. – Все, боекомплект израсходован.

– Ну, и слава богу, – сказал Сергей Аркадьевич Кулешов. – А то надоело тут торчать. Ну, вы потолковали? Нашли общий язык?

– В общем и целом да, – сказал Мордвинов. Голос у него был ровный, слегка задумчивый, затененные козырьком кепи глаза смотрели мимо Сергея Аркадьевича куда-то вдаль.

– Ну? – нетерпеливо подстегнул его Кулешов. – Что-то ты сегодня сам не свой. Чего ты на него кидаешься, как пес? Хочешь, чтобы он развернулся и ушел?

– Хочу, чтобы знал свое место. А то распустил перья, ворошиловский стрелок, духовный наследник Индианы Джонса… А волноваться не стоит, он в любом случае никуда не денется. Если ему нужна эта работа и он готов за нее взяться, не уйдет, все стерпит. В крайнем случае, даст мне в морду и получит сдачи. А если работает на органы и явился, чтобы что-то разнюхать, не уйдет и подавно, хоть в глаза ему плюй.

– На о-о-органы? – протянул Кулешов. Судя по тону, эта мысль ему в голову до сих пор не приходила, а если приходила, то была поспешно изгнана, поскольку никоим образом не устраивала хозяина головы. – Ну, и какой же из двух случаев, по-твоему, мы здесь имеем?

– Мне кажется, с ним все в порядке, – помолчав, словно затем, чтобы напоследок еще раз обдумать ответ, сказал Мордвинов. – Он мне не нравится, потому что фат и гусар, и потому что я не перевариваю людей, которые трещат без умолку. Но это мое личное отношение, никак не относящееся к делу. А для дела, действительно, он подходит, как никто. Его болтовня – просто дымовая завеса, способ скрывать информацию, а заодно собственные мысли и намерения. Способ, кстати, классический, весьма широко распространенный среди политиков и дипломатов. Да вы вспомните хотя бы Горбачева! Или Жириновского… Разумеется, риск, что он завербован спецслужбами, остается, и этот риск достаточно велик: в конце концов, неизвестно, почему с него сняли все обвинения – за деньги или в обмен на какие-то услуги. Но, – поспешно добавил он, увидев, как изменилось выражение лица Кулешова, – в таком деле, как наше, этот риск присутствует постоянно. Тот же Пагава, на мой взгляд, заслуживал доверия ничуть не больше, чем этот хлыщ в усиках.

– Спасибо, – буркнул Кулешов, – ничего не скажешь, успокоил так успокоил! – Он поднес ко рту серебряную стопку, обнаружил, что она пуста, схватил флягу, перевернул над стопкой и потряс. С винтового горлышка сорвалась и упала на дно стопки одинокая янтарная капля. – Черт, и выпивка кончилась…

– А ты определись, – перейдя на «ты», посоветовал Мордвинов, – реши, что тебе нужно, чего ты хочешь: спокойствия или денег. Большие деньги – это всегда большая головная боль.

– Тебе-то откуда знать? – насмешливо фыркнул задетый за живое Сергей Аркадьевич. – Тоже мне, лидер рейтинга «Форбз» нарисовался!

– Из художественной литературы, – не дрогнув ни единым мускулом лица, ответил Мордвинов.

– И из разговоров с умными, образованными людьми, – пьяно хихикнув, подсказал Кулешов.

– А также из личных наблюдений, – закончил смысловой ряд Анатолий Степанович. – А чего, если не секрет, хотела Марина Игоревна?

– Не секрет. Того же, чего и всегда – денег. Требовала срочно организовать отправку новой партии, которая уже на подходе, грозилась продать полигон… Словом, ничего нового, все то же, что и каждый божий день. – Он искоса, с хитрецой взглянул на Мордвинова. – А ты, я вижу, зришь в корень?

Анатолий Степанович пожал плечами.

– Женщина – первопричина и вдохновительница большинства совершаемых мужчиной поступков, – сказал он. – Пожалуй, даже всех. Это установленный факт. Его нельзя расценить как хороший или плохой, он просто существует, как земное притяжение. Ты можешь с уверенностью сказать: гравитация – это хорошо или плохо? Она есть, и с ней приходится считаться.

– Как с Мариной, – пробормотал Сергей Аркадьевич.

– Как с Мариной. Она тебе мешает, не дает воспарить над грешной землей, но где бы ты был без нее? Глупо ненавидеть гравитацию, но и любить ее вовсе не обязательно. И незачем становиться ее рабом – надо ее изучать, преодолевать и заставлять работать на себя.

– Да ты философ. – Кулешов поморщился, как от зубной боли. – Мы что, собственно, сейчас обсуждаем – Марину?

– Не что, а кого, – машинально поправил Мордвинов.

Щурясь от бьющего в глаза солнца, он посмотрел в направлении мишенного поля. Танк возвращался, ныряя в воронки и перемахивая бугры, окруженный клубящимся золотистым ореолом подсвеченных солнечными лучами выхлопных газов.

– Тебе бы в школе работать, – сказал Кулешов, – учителем. И все-то ты знаешь, и пофилософствовать любишь, а уж поучать так просто обожаешь! Что, в армии на личном составе тренировался? Солдатики, поди, от твоих лекций пачками из части дезертировали, по каптеркам да сортирам вешались! Слушай, а где опять болтается этот твой белобрысый протеже?

– За рычагами, – отведя от своего работодателя пытливый, с недобрым прищуром взгляд, которого тот не заметил, напомнил Мордвинов.

– Ах, да! – Кулешов хлопнул себя ладонью по лбу. – Черт, плохо! Совсем в глотке пересохло.

Помедлив, Анатолий Степанович вынул из внутреннего кармана и протянул ему слегка изогнутую по форме бедра фляжку – тоже серебристую, блестящую, но не из серебра, а из обычной нержавейки. Сергей Аркадьевич торопливо отвинтил пробку, понюхал горлышко и надолго припал к нему губами.

– Так что ты посоветуешь насчет Семибратова? – спросил он, шумно переводя дух.

– Время покажет, что он за птица. Но я считаю, что его надо использовать – больше-то все равно некого. Людей, которым можно полностью, безоговорочно доверять, на свете просто не существует, а этот, пожалуй, и впрямь лучший из всех, кого мы можем найти. Я проверю все, что только можно…

– Что ты там проверишь! Он же служил в ГРУ, а у этих парней гриф «Совершенно секретно» оттиснут прямо на лбу!

– Вот это и проверю, – сказал Мордвинов. – Если он действительно там служил, а установить это я могу, если он и в самом деле Семибратов, а не его созданный спецслужбами двойник, все в порядке. И потом, риск не так уж велик. Все, кто мог бы схватить тебя за руку, давно едят с этой руки – не с твоей, так с руки Марины Игоревны. Поэтому, полагаю, Россию груз покинет без проблем. А остальное зависит уже только от Господа Бога и от этого трепача. А трепач со своей задачей справится, это как раз его стихия. Главное, чтобы Марина обеспечила таможенный коридор.

– Эта обеспечит, – пьяно ухмыльнулся Кулешов. – Для нее любой горы свернет, лишь бы только отстала.

Он снова надолго припал к фляжке. Опустив голову, Мордвинов искоса посмотрел на него, усмехнулся уголком рта и сунул в зубы сигарету. Антикварная бензиновая зажигалка с нацистской эмблемой на крышке звонко щелкнула и расцвела треугольным язычком пламени; Анатолий Степанович прикурил, выпустив на волю облачко табачного дыма, и перевел взгляд на приближающийся танк.

«Тридцатьчетверка» остановилась, развернувшись к ним правым бортом с номером сто два и белым польским орлом на башне. Семибратов выбрался из командирского люка, спустился на землю и двинулся к хозяевам, неловко переступая затекшими ногами и уже издалека виновато разводя руками, в одной из которых болтался танковый шлем.

– Надо же было так осрамиться! – с огорчением объявил он, подойдя. – Никогда не думал, что стрелять из пушки так сложно! Любое стрелковое оружие – запросто, сами видели, а тут – ни тпру, ни ну! Это включил я на днях телевизор, а там какой-то сериал идет – наснимали их, как грязи, какой канал ни включи, обязательно на эту белиберду наткнешься… Так вот, там парень и девушка из охотничьего ружья в цель стреляли. Девушка бьет в десятку, как снайпер, парень, естественно, мажет… И говорит: дескать, из танкового орудия я бы эту твою мишень одним выстрелом в клочья разнес! Вот и у меня та же история, только с точностью до наоборот.

– Бывает, – с деланным сочувствием сказал Сергей Аркадьевич. – Как говорится, кто на что учился.

– Можно потренироваться, – неожиданно изменив отношение к гостю с гнева на милость, сказал Мордвинов. – Скоро осенние стрельбы, а у нас как раз одного башенного не хватает.

– Как так – не хватает? – вскинулся Кулешов. – А куда он подевался?

– Уволился, – снова пожал плечами Анатолий Степанович. – По семейным обстоятельствам. Мать у него заболела, ей уход нужен, так что наш график его перестал устраивать.

– А кто это – башенный? – с любопытством спросил Семибратов. – Впервые о таком слышу. На домового похоже. Или, там, на водяного…

– Постоянно содержать полные экипажи – роскошь, – с готовностью пустился в объяснения Мордвинов. – Не скажу, что непозволительная, но явно излишняя. А каждый раз набирать людей со стороны, во-первых, хлопотно, а во-вторых, небезопасно – мало ли, кого нелегкая к нам занесет! Психи, клептоманы, журналисты – зачем они нам здесь нужны?

– Особенно журналисты, – с понимающим видом кивнул Семибратов.

– Вот именно – особенно они. И потом, экипаж из четырех человек необходим для настоящего боя, а в наших условиях, как показала практика, вполне достаточно двоих – механика-водителя и еще одного человека, который совмещает обязанности командира, наводчика и заряжающего. Он сидит в башне, потому и башенный. Ну, как вы только что сидели. Сами видели: не курорт, приходится повертеться, но справиться можно. Так как?..

Заскучавший Кулешов снова надолго присосался к фляжке. Семибратов посмотрел на него, удивленно заломив бровь, и перевел взгляд на Мордвинова. Анатолий Степанович его проигнорировал.

– Предложение лестное, – сказал Семибратов, – более того, заманчивое. Но я ведь снова опозорюсь!

– И что с того? – сказал Мордвинов. – Не бойтесь, наряд вне очереди вам за это не дадут и увольнительной не лишат. Зрителей будет немного, кто сидит под броней, они не знают и, в общем-то, не интересуются, так что ваш позор пройдет незамеченным. Да и будет ли он еще, позор? Наш Михалыч еще раз, более подробно и профессионально, чем я, объяснит вам, как пользоваться прицелом, и все будет в порядке. Нет, я не настаиваю, не хотите – как хотите…

– О чем вы говорите! – воскликнул Семибратов. – Это же не я вам, а вы мне делаете одолжение! Конечно, хочу, о чем разговор!

Сергей Аркадьевич глотнул из фляжки и похлопал в ладоши. При каждом хлопке его слегка покачивало.

– Отлично! – громко объявил он. – Я очень рад, что вы подружились, и все такое. Как говорится, миру – мир! То чуть не подрались, я даже забеспокоился, то воркуете, как голубки… Любо-дорого смотреть! Но, может быть, мы все-таки поговорим о деле?

– О деле? – переспросил Семибратов таким тоном, словно впервые слышал это слово и плохо представлял себе, что оно означает. Он снова оценивающе посмотрел на Кулешова, а затем, уже вопросительно, на Мордвинова. Последний демонстративно отвел взгляд, всем своим видом как бы говоря: говорите, о чем хотите, вам виднее, а я умываю руки. – Что ж, о деле так о деле. Если говорить об интересующем вас Mk-V «Самец», то его нынешний владелец в телефонном разговоре поставил вопрос ребром: деньги не предлагать, только бартер, и никаких гвоздей! Ему нужен исправный Т-62 с полным вооружением, желательно с ремонтным и боевым комплектами. И, насколько я понимаю, для вас это не проблема.

– Допустим, – кивнул Сергей Аркадьевич. – Так, для примера, чисто теоретически. Ну, а дальше?

– Дальше – моя забота. При определенной финансовой и технической поддержке, которую, уверен, вы легко можете оказать, я берусь устроить этот обмен. Вы отдаете мне один танк, получаете другой, а все, что происходит в промежутке между двумя этими волнительными моментами, вас не касается. О моем гонораре договоримся, сейчас это не главное.

– А что, по-вашему, главное?

Семибратов усмехнулся и по примеру Мордвинова закурил.

– Главное – выделить главное, – сказал он. – Вы ведь искали встречи со мной вовсе не затем, чтобы пополнить свою коллекцию, верно? Откуда вам было знать про этот неведомо каким ветром занесенный в Камерун британский танк! Вы рассуждали примерно следующим образом: дыма без огня не бывает, и, если подполковника ГРУ обвинили в причастности к торговле оружием, обвинение, скорее всего, не голословное. Поскольку свидетелей и записывающей аппаратуры здесь нет, скажу… Да нет, ничего я не стану говорить, вы сами все отлично понимаете. Скажу одно: с опытом контрабандных поставок или без, для человека моей профессии и квалификации протащить через любое количество границ какой угодно груз – не то чтобы пара пустяков, но и не такая уж большая проблема.

Кулешов с заинтересованным видом протянул ему фляжку, Семибратов кивнул в знак благодарности, сделал глоток, вернул фляжку и продолжал.

– Это что касается меня. Теперь о вас. Вы заняты утилизацией списанных танков – это ни для кого не секрет, об этом можно прочесть в любой газете. Госзаказ наверняка недурно оплачивается, но кто же у нас, в России, упустит дополнительный заработок? Да какой!.. Тупо распиливать на куски и отправлять в переплавку танки, которые еще могут кому-то пригодиться, было бы расточительно и просто-напросто неумно. Кроме того, до плавильных печей они все равно не дойдут: не вы, так кто-то другой, не другой, так третий… Госбюджету не привыкать, да и убытки от такой аферы меркнут и теряются на фоне хищений в сфере того же многострадального ЖКХ. Они просто незаметны – не то, что танки, которые не провезешь через границу в чемодане с двойным дном.

– То-то и оно, – сказал Сергей Аркадьевич, глотнул из фляги и снова протянул ее Семибратову.

Тот сделал глоток, предложил флягу Анатолию Степановичу и, получив в ответ отрицательное покачивание головой, вернул ее Кулешову.

– Повторяю, – сказал он, промокнув губы сложенным носовым платком, – это чисто технический вопрос, и решить его не особенно сложно. Конечно, риск есть, но в каком бизнесе его нет? Полагаю, затем, чтобы это обсудить, вы меня и позвали. Решение за вами. А от себя добавлю только одно. «Самца», коль уж пообещал, я вам добуду, но, пока я за ним не поехал, подумайте вот о чем. Когда нелегально везешь через границу оружие, разницы между одним стволом и целой фурой таких же стволов почти никакой. То же и с танками: что один, что десять – расходы, считайте, одинаковые, как и мера наказания в случае, если поймают. Иными словами, риск один и тот же, зато прибыль разная. Вот сами и посудите, стоит ли мараться, из-под полы меняясь танками, как почтовыми марками? Да что я, собственно, к вам пристал? – оборвал он себя и, не дожидаясь предложения, отобрал у Кулешова флягу. – Вы для себя этот вопрос давно решили, иначе меня бы здесь просто не было.

Он хлебнул из фляги и со стуком поставил ее на обитый оцинкованной жестью стол.

– Да, прямой вы все-таки человек, – задумчиво проговорил Сергей Аркадьевич. – Это поневоле вызывает доверие. Но…

– Доверяй, но проверяй, – с понимающим видом кивнул Семибратов. – Да и с чего бы вы стали верить мне на слово? Я и сам опасаюсь людей, которые первыми кидаются мне на шею, потому что они чаще всего оказываются обычными карманниками – в самом широком смысле слова, разумеется. Полагаю, Анатолий Степанович – хоть и бывший, но все-таки полковник, и явно не железнодорожных войск, – без особого труда сумеет навести обо мне справки и проверить все, что поддается проверке. Да вы ведь уже наверняка этим занимаетесь, верно, Анатолий Степанович?

– А вы как думали, – усмехнулся Мордвинов. – Я не разделяю мнения Сергея Аркадьевича по поводу вашей прямоты. Мне она не нравится, потому что граничит с обыкновенным нахрапом, что, как вы сами только что сказали, не может не вызывать подозрений. Но она же говорит в вашу пользу: даже провинциальные менты уже давно не работают так грубо и прямолинейно. Что уж говорить о спецслужбах! Но принимать серьезные решения на основании общих рассуждений никто, разумеется, не станет. Проверка идет, и она в любом случае будет доведена до конца.

– Ваше право, – развел руками Семибратов.

– Вот и договорились, – сказал Кулешов. – Пойдемте уже в дом, договорим в тепле. Заодно и выпьем по-человечески, под хорошую закуску.

– С удовольствием, – сказал Семибратов.

Он снова бросил в сторону Мордвинова пытливый, вопросительный взгляд, на который Анатолий Степанович опять никак не отреагировал.

* * *

Улица за воротами была заставлена транспортом. Прямо напротив калитки стоял КамАЗ с длинным бортовым полуприцепом, который в народе именуется «шаландой». Рядом виднелся автокран с работающим мотором. Опорные лапы уже были раздвинуты, одна из них уверенно и непринужденно попирала остатки частично поваленного забора. Стрела нависла над участком Ерошкина, и на глазах у Зернова и Самарцева тяжелый литой крюк начал опускаться вниз. Сквозь грязь, которой была густо забрызгана кабина грузовика, проглядывала сделанная залихватской, идущей наискосок дугой рекламная надпись: «Все ненужное на слом, соберем металлолом!» Лозунг был до боли знакомый, и, покопавшись в памяти, Зернов вспомнил, откуда это: из книжки детского писателя Эдуарда Успенского о приключениях Крокодила Гены и Чебурашки. Ниже этого броского слогана мелким шрифтом было написано: «Скупка черных и цветных металлов, дорого». Там был написан еще и номер телефона, но он располагался слишком низко, и брызги грязи покрывали его практически сплошным слоем.

Чуть поодаль стояла знакомая серебристая «Волга». Глава поселения Звонарева, обутая в кокетливо разрисованные ромашками резиновые сапоги, расхаживала вокруг автокрана, отдавая неслышные за рокотом мотора распоряжения и самим фактом своего присутствия давая понять, что происходящее не имеет ничего общего с грабежом средь бела дня.

– Оперативно работает, – заметил Самарцев. – А что, все по закону: наследников нет, дом и участок со всем имуществом переходят в коммунальную собственность…

– По закону факт отсутствия наследников считается установленным через полгода после смерти владельца, – сквозь зубы напомнил Зернов. – Торопится мадам.

– Видно, знает, что делает, – равнодушно сказал Самарцев. – Да и к чему наследникам, даже если они объявятся, этот хлам? А для нее время – деньги. Мне участковый рассказывал, что ей кто-то из города за этот участок хорошие бабки предлагал. Ну, она хотела его у Ерошкина отнять – дескать, если не возделываешь, отдай добром, земля-то в аренде, а ты на ней черт те что развел. Так довела мужика, что он завел свой «тигр», заехал на нем чуть ли не на крыльцо управы и пушку на окно ее кабинета навел. Пушка-то из водопроводной трубы, да где бабе в этом разобраться! Знаешь, как оно: а вдруг?..

Мордатый стропальщик в синей робе и ватном подшлемнике завел петли стальных тросов под ствол и казенник гаубицы и махнул перемазанной солидолом и ржавчиной рукавицей, подавая сигнал крановщику. Очень похожая на настоящую полевая гаубица вздрогнула, как от боли, обутые в лысую резину колеса одно за другим с неохотой оторвались от земли, роняя налипшие снизу сырые комья, и самодельная пушка, описав в воздухе дугу, с тяжелым лязгом опустилась на железное дно «шаланды», где ее принял еще один стропальщик.

– Им бы сперва «болгаркой» поработать, а то как бы не пришлось вторую ходку делать, – сказал Самарцев. – Железа-то, вроде, и немного, да вон оно все какое растопыренное…

– Торопятся, – по-прежнему сквозь зубы сказал Зернов и полез в карман за сигаретами.

Кабина крановщика развернулась, вновь занеся над превращенным в некое подобие музея под открытым небом деревенским огородом стальную руку стрелы. Формой кабина отдаленно напоминала башню «тигра» и была окрашена в тот же темный защитный цвет, что и самодельный танк Ерошкина. Свисающие с крюка стропы свободно болтались в воздухе, и петли на их концах вдруг напомнили Зернову о незавидной участи графомана из Верхних Болотников. Капитан сунул сигарету в уголок рта и зашарил по карманам в поисках зажигалки.

В это время из-за угла улицы, что вела на край деревни, в сторону кладбища, показался «тигр». Траурное убранство в виде еловых лап с него уже сняли, машина была густо облеплена возвращающимися с похорон людьми. «Обалдеть можно», – словами Самарцева подумал Зернов, разглядев сидящего верхом на основании пушки участкового Лузгина.

– Что-то будет, – вполголоса произнес Самарцев.

Зажигалка, наконец, нашлась – почему-то в нагрудном накладном кармане куртки, где ей абсолютно нечего было делать. Зернов прикурил, сделал пару коротких, злых затяжек и только после этого ответил:

– Да ни хрена не будет. Добро-то не их, и оно им ни к чему. Разве что самим на лом сдать. Так тут, как говорится, кто успел, тот и съел.

Танк остановился на другой стороне улицы, люди начали слезать с него, удивленно глядя на кран и все прочее. Высунувшийся по пояс из люка механика-водителя полупьяный тракторист в мятом выходном пиджаке и неуместно ярком голубом галстуке открыл, было, рот, но, сообразив, по всей видимости, что за ревом мотора и лязгом железа его все равно никто не услышит, ограничился тем, что сунул туда сигарету. Участковый, первым разобравшийся в происходящем, довольно ловко для своего возраста покинул ненадежный железный насест, перепрыгивая через лужи, подошел прямиком к Звонаревой и затеял с ней какой-то оживленный и, судя по выражению лиц беседующих, не шибко приятный разговор.

Разговор получился коротким; подводя черту, Валентина Серафимовна раздраженно отмахнулась от участкового, как от надоедливой мухи, и, повернувшись к грузчикам, закричала так, что ее пронзительный голос перекрыл рокот двигателя:

– Шевелитесь там, что ли! Все забирайте, до последней железки, чтоб и духу от этого хлама тут не осталось!

Лузгин, вынужденно умыв руки, с хмурым видом сошел с грязной дороги на травянистую обочину и полез в карман за куревом. Стрела крана опустилась, рабочий принялся заводить стропы под копию легкого советского БА – бронеавтомобиля, построенного на базе ГАЗ-67. Опасаясь, по всей видимости, что груз окажется чересчур тяжелым, он постучал костяшками пальцев по капоту, уперся в борт обеими руками и толкнул. Пустотелая жестяная коробка на колесах легко накренилась; стропальщик удовлетворенно кивнул и вернулся к работе.

Тракторист, которого в деревне наверняка дразнили Рыжим из-за цвета шевелюры, неуверенно выбрался из люка, подошел к Звонаревой и что-то спросил.

– Не твое дело! – громко и неприязненно ответила она. – В дом ступай, тебя там водка заждалась! И остальных алкашей с собой забери!

Цеплять к крану макет броневика оказалось неудобно и сложно. Крановщик заглушил двигатель, чтобы попусту не жечь солярку, пока коллега ползает на четвереньках по мокрой земле, придумывая, как бы понадежнее закрепить стропы. Получивший отлуп по полной программе тракторист, понурив буйну головушку и сунув руки в брюки, прежней неуверенной походкой направился восвояси. Незажженная сигарета свисала с его нижней губы; неожиданно он остановился, выплюнул сигарету, оглянулся на Звонареву и возобновил движение, заметно ускорив шаг. Теперь было видно, что он не просто бредет куда попало, а движется именно к танку с какой-то известной ему одному, но вполне конкретной целью.

– Я же говорю: что-то будет, – предвосхитив догадку Зернова, сказал Самарцев.

Внимание присутствующих было приковано к крану, и никто, кроме стоявших на крыльце напарников, не увидел, как тракторист в галстуке с невесть откуда взявшейся ловкостью, чуть ли не грацией, вперед ногами молодцевато нырнул в люк. Люк остался открытым, но водителя в нем видно не было. Башня дрогнула, шевельнулась и начала разворачиваться дулом назад. Она поворачивалась медленно, рывками: если поворотный механизм и имел привод от двигателя, что вряд ли, сейчас, когда мотор не работал, от него все равно не было никакого толку, и разворачивать башню приходилось вручную.

– Надо бы его остановить, – озабоченно произнес Самарцев.

– Ну, ступай и останови, раз надо, – сказал Зернов.

Самарцев не тронулся с места. Закончив разворот, башня остановилась, почти касаясь набалдашником дульного тормоза окошка ближнего к танку дома. Зернов представил, каково пришлось бы хозяевам, находись они сейчас внутри и взбреди им в голову выглянуть в окно. В открытом люке механика-водителя показалась рыжеволосая голова и знакомый ярко-голубой, в косую белую полоску, галстук. Пулеметный треск пускателя заставил всех повернуть головы в сторону танка; выхлопная труба несколько раз стрельнула голубым дымком, потом двигатель завелся, взревел, выбросив из трубы толстую струю густого черного дыма, которая сейчас же иссякла, расплывшись редеющим, оседающим на траву жирной копотью облаком.

– На поле танки!.. Грохотали!.. Солдаты шли!.. В последний бой!!! – перекрикивая рев мотора, не столько пропел, сколько проорал тракторист.

Торчащие из люка плечи начали шевелиться в такт движениям дергающих рычаги рук; лязгнули траки, танк тронулся с места, повернулся на одной гусенице и, наискосок пересекая деревенскую улицу, устремился в атаку.

– А молодо-о-ого! Команди-и-ира! Несут с пробитой! Головой! – надсаживаясь, горланил слетевший с катушек на почве хронического алкоголизма и патриотического воспитания механик-водитель.

– Твою ж мать! – со смесью испуга и восхищения ахнул Самарцев.

Зернов промолчал, не отрывая взгляда прищуренных глаз от атакующего танка. Участковый Лузгин бросился наперерез, хватаясь за кобуру, и замер, сообразив, что остановить уже набравшую ход гусеничную машину ему не под силу. Стропальщик какое-то время неподвижно стоял в кузове грузовика, глядя на танк и явно будучи не в силах поверить в реальность происходящего, а потом метнулся к борту, спрыгнул на землю, упал, вскочил и, оскальзываясь в мокрой траве, кинулся наутек.

– За Родину! За Сталина! – оборвав песню, выкрикнул тракторист, а в следующее мгновение танк с громовым грохотом и лязгом протаранил «шаланду».

Полуприцеп дрогнул и накренился; смятая, как консервная банка, башня, проскрежетав по моторному отсеку, уткнулась дульным тормозом в грязь и упала, перевернувшись и выставив напоказ обрамленное зубцами поворотного механизма основание. Обезглавленный жестяной танк продолжал напирать, «шаланда» кренилась все сильнее. Загруженная в нее пушка, скользнув по железному днищу, всем своим весом ударила в борт, заставив его распахнуться, и выпала, приземлившись почти на то же место, откуда ее недавно забрали. Шаланда опрокинулась, стащив в канаву и повалив набок тягач; старенький гусеничный трактор Харьковского завода вскарабкался на нее, подминая под себя, корежа гусеницами металл, и стал, задрав к небу исковерканный столкновением нос.

Зернов, будто проснувшись, торопливо спустился с крыльца.

– Погоди, ты куда? – поспевая за напарником, спросил Самарцев.

– Домой, – не оборачиваясь, ответил Зернов, – в Москву.

– Постой, а пробы?!

– Пробы? – Зернов на секунду остановился, а потом, изменив направление, все так же решительно устремился к калитке, ведущей на приусадебный участок. – Будут тебе пробы!

Подойдя к лежащей на боку полевой гаубице, он открыл лезвие карманного ножа, просунул его в сделанный из куска железной трубы ствол и немного поскреб. Потом, убрав нож, голой рукой собрал с внутренней поверхности трубы щепотку красно-коричневой ржавчины и ссыпал в полиэтиленовый пакет для вещественных доказательств.

– Вот твои пробы, – сказал он, вручая пакет Самарцеву, и отряхнул испачканную ладонь о штанину. – Думаешь, в той трубе ржавчина другая?

Двигатель бывшего бульдозера заглох. В наступившей тишине послышались негромкие бабьи причитания и всхлипы. Спустя какое-то время из груды искореженного, дребезжащего листового металла, в которую превратилась передняя часть жестяного танка, тяжело, с трудом выбрался тракторист. Из глубокой ссадины у него на лбу сочилась кровь, и он промокал ее концом своего голубого галстука.

– Ты чего творишь, волчина?! – взревел пришедший в себя крановщик и, спрыгнув с платформы крана, бросился к нему с монтировкой в руке.

Тракторист оставил в покое свой лоб и замахнулся кувалдой, которая неизвестно когда и как очутилась у него в руках. Бабы ахнули хором; крановщик инстинктивно закрылся рукой, тракторист сейчас же бросил кувалду и красиво, от всей души, в лучших традициях деревенского кулачного боя закатал ему в зубы. Поверженный противник рухнул в канаву и накрылся ногами. К нему на помощь с разных сторон уже спешили, топоча сапогами и матерясь сквозь одышку, водитель КамАЗа и оба стропальщика.

– Что, суки, не ждали?! Я вам устрою Сталинград! – хриплым ликующим голосом проорал геройский тракторист. – Гаси их, мужики! Бей фашистов!

Мужики не заставили дважды повторять приглашение. Относительная тишина деревенской улицы взорвалась многоголосым матерным ревом и бабьим визгом, зазвенело разбитое брошенной кем-то бутылкой стекло кабины крановщика. «Прекратить безобразие!» – выкрикнул участковый Лузгин и самоотверженно кинулся в гущу драки – разнимать.

Захлопнув за собой дверцу кабины, капитан Зернов со второй попытки попал ключом в замок зажигания. Руки у него буквально ходили ходуном – разумеется, не от испуга, а от какого-то другого чувства, которое он сам затруднился бы с уверенностью определить: то ли от злости, то ли от обиды, то ли от едва сдерживаемого желания кого-нибудь придушить.

– А обыск-то!.. – плюхнувшись на соседнее сиденье, спохватился Самарцев.

– Не дал результатов, – сквозь зубы ответил Зернов и запустил двигатель. – Ты-то куда собрался? А как же ПМЖ?

Самарцев ответил после непродолжительной паузы.

– Ненавижу, когда ты оказываешься прав, – сказал он, – но из песни слова не выкинешь: я тут, наверное, действительно не приживусь.

Позади один за другим хлестко ударили два выстрела: отчаявшийся участковый стрелял в воздух, чтобы утихомирить драчунов, пока дело не дошло до смертоубийства. Зернов передвинул рычаг автоматической коробки передач, газанул и сразу же резко ударил по тормозам, чтобы избежать столкновения с проскочившей мимо в опасной близости серебристой «Волгой» главы сельского поселения Звонаревой.

– Драпает, сука, – с удовлетворением констатировал Самарцев.

– А ты бы на ее месте не драпал? – спросил Зернов, трогая машину с места.

Когда они миновали дорожный указатель с названием населенного пункта, на ветровое стекло упали первые капли возобновившегося дождя. Дождь быстро усиливался; Зернов включил «дворники», а Самарцев от нечего делать принялся тыкать пальцем в кнопки магнитолы, пытаясь найти по радио какую-нибудь музыку.

И будет карточка пылиться

На полке позабытых книг…

– А, чтоб тебя! – с сердцем воскликнул Самарцев и выключил радио.

Глава 15

Какие бы неприглядные тайны ни раскопал в прошлом Анатолия Степановича разговорчивый и не в меру активный господин Семибратов, дело свое Мордвинов знал неплохо и относился к нему добросовестно, творчески и с душой. В этом не было ничего удивительного: обстоятельства, которые сильнее нас, часто ставят людей на место, предназначенное для кого-то другого, заставляют осесть совсем не в том городе, где им хотелось бы жить, и поселяют под одной крышей отнюдь не с тем человеком, который мог бы сделать их счастливыми. И нужно очень много мужества и сил, чтобы переломить судьбу и отыскать свое предназначение. Это трудно, а зачастую больно и даже опасно; зато, одержав победу над бесчисленными привходящими и заняв свою, а не чужую клетку на гигантской шахматной доске мироздания, человек волшебным образом преображается. Он становится способным на многое и многого может добиться – не через «не могу», не потому, что так надо, а в охотку, с удовольствием, и плоды одержанных побед больше никогда не покажутся ему морщинистыми и горькими.

Именно это в свое время произошло с учителем истории Анатолием Степановичем – тогда еще не Мордвиновым, а Литвиновым. С тех пор утекло уже довольно много воды, и об учительстве своем Анатолий Степанович теперь вспоминал очень редко и неохотно, как о совершенной в пьяном угаре неприличной глупости наподобие танца, исполненного нагишом на столе при большом стечении народа. Было, да, из песни слова не выкинешь, а зачем я это сделал, почему, и какое мне от этого удовольствие – не спрашивайте, сам не знаю. Одно слово: перепил…

Зато теперь, вместе с прежней фамилией отряхнув прах незадавшегося прошлого со своих ног, Анатолий Степанович чувствовал себя превосходно – вот именно, в своей тарелке. У него было множество обязанностей, в большинстве своем приятных, милых его сердцу, а открывшиеся не так давно перспективы и вовсе манили радужными переливами, от которых слегка захватывало дух. Даже то, чем он занимался в данный момент, доставляло ему удовольствие, хотя сидящий за рулем «газели» Белый, как и подавляющее большинство людей на его месте, этого удовольствия не разделял.

– Направо, во двор, – глядя на экран стоящего у него на коленях ноутбука, скомандовал Анатолий Степанович.

Белый послушно притормозил, перешел на вторую передачу и свернул, куда было сказано. Микроавтобус осторожно переполз через глубокую выбоину на въезде во двор и медленно покатился по узкому, загроможденному припаркованными машинами проезду, что тянулся вдоль выстроенных в кажущийся бесконечным ряд унылых панельных пятиэтажек. Справа, за редким частоколом деревьев, которыми был засажен вытоптанный до голой земли двор, серели стены других домов, земля под деревьями и асфальт под колесами машины были устланы опавшей листвой. Одетая в грязный оранжевый жилет тетка откровенно среднеазиатской наружности шаркала метлой, сметая визитки золотой осени в конические кучи. Работы у нее был непочатый край, но дворничиха сохраняла истинно восточную невозмутимость, как будто не зарабатывала на хлеб себе и детям, а совершала моцион для собственного удовольствия.

Анатолий Степанович ее отлично понимал, поскольку сам чувствовал себя точно так же: как будто не выполнял скучную и одновременно опасную работу за деньги, а играл в увлекательную игру, правила которой придумывал и устанавливал сам по мере развития событий.

Размеренно мигающая красная точка на экране ноутбука обозначала миниатюрный радиомаяк, установленный под задним крылом мотоцикла Семибратова. Данное усовершенствование в конструкцию двухколесного транспортного средства было внесено, пока поименованный господин тешил беса на полигоне, распивая коньяк и попусту переводя баснословно дорогие снаряды. На историческом факультете пединститута такому не учат, но охота пуще неволи; Анатолий Степанович до всего дошел своим умом, и, судя по тому, что Семибратов так и не обнаружил маячок, талантливому самоучке на этот раз удалось обставить зазнавшегося и утратившего осторожность профессионала. Белая треугольная стрелка, которой было отмечено положение в пространстве их «газели», почти уперлась острием в красную точку. Поискав глазами, Мордвинов увидел мотоцикл, нахально припаркованный чуть ли не на ступеньках низкого крылечка второго с краю подъезда, и велел Белому остановить машину.

Белый, в свою очередь, проявил творческий подход: проехал дальше и, описав сложный зигзаг по внутридворовым проездам, припарковал микроавтобус на дорожке, идущей перпендикулярно дому. Теперь они могли наблюдать за подъездом, не вертя головами, прямо через ветровое стекло.

– Молодец, – одобрил действия водителя Мордвинов. – Только в следующий раз, уж будь так добр, выполняй полученный приказ сразу и дословно: сказали остановиться – останавливайся, сказали ехать – езжай.

– Извините, – помедлив, нехотя произнес Белый, – я хотел как лучше.

Мордвинов не снизошел до ответа. Закрыв и отложив в сторону ноутбук, нужда в котором временно отпала, он вооружился биноклем и принялся методично, одно за другим, осматривать окна подъезда, перед которым стоял мотоцикл Семибратова.

До этого момента в передвижениях отставного подполковника ГРУ по столице не было ничего подозрительного или хотя бы интересного. Около полудня покинув гостиницу «Космос», в которой временно остановился, он отправился в ближайший паспортный стол, где проторчал почти до трех. Оттуда он поехал прямиком в ресторан – тот самый, где познакомился с Кулешовым, из чего следовало, что это и впрямь его любимое заведение. Пообедав, он встретился в кафетерии торгового центра с каким-то человеком; Анатолию Степановичу удалось оперативно установить, что это агент по торговле недвижимостью – видимо, месье Семибратов по бедности присматривал себе квартирку в Москве. Мордвинов лично наблюдал за этой встречей, делая вид, что выбирает костюм в соседнем бутике; разговора он, естественно, не слышал, но, судя по тому, как пренебрежительно Семибратов швырнул риэлтору через стол бегло просмотренные бумаги, предложенные варианты его не устроили.

Белый откровенно скучал, всем своим видом показывая, что считает эту затею со слежкой пустой тратой времени. Его поведение казалось Анатолию Степановичу, без преувеличения, забавным. Парень, похоже, забыл, что он не партнер, а бесправный, безгласный раб, прочно насаженный на крючок грубого шантажа, и искренне считал, что неплохо устроился. Видимо, он возомнил себя особо доверенным лицом Мордвинова, и Анатолий Степанович с удовольствием предвкушал момент, когда поставит сопляка на место. Как именно это сделать, он еще не придумал, а потому не особенно торопился с экзекуцией: он любил подобные процедуры и не хотел, чтобы процесс окунания зарвавшегося мальчишки мордой в дерьмо вышел скомканным.

Расставшись с риэлтором, Семибратов заглянул в оружейный магазин и купил коробку пистолетных патронов. В порыве вдохновения Анатолий Степанович зашел в тот же магазин через десять минут после того, как Семибратов его покинул, и спросил у продавца, имеются ли в продаже патроны для девятимиллиметрового «парабеллума».

– Что за день сегодня? – удивился продавец. – Всем подавай «маслята» к «люгеру»! Вообще-то, товар редкий, неходовой, его заказывать надо. Была у меня одна коробка, но ее забрали буквально перед вами. Заказ оформлять будете?

– Пока повременю, – отказался Мордвинов. – Может, в другом месте повезет.

– Сомневаюсь, – сказал продавец, – это же «парабеллум», а не «Макаров». Но дело ваше. Надумаете – приходите.

– Обязательно, – пообещал Анатолий Степанович и вышел. Он был доволен: купить патроны для незарегистрированного ствола можно и из-под полы, но в этом случае продавец ни за что не признался бы первому встречному в совершении незаконной сделки. Значит, разрешение на ношение именного «парабеллума» у Семибратова есть, и, следовательно, он именно тот, за кого себя выдает. И установить это удалось без проблем, буквально в два счета, стоило лишь слегка пошевелить мозгами.

Еще раз с чувством глубокого удовлетворения убедившись в собственном профессионализме, Анатолий Степанович вернулся в машину и, следуя подсказкам спутникового навигатора, устремился в погоню за мерцающей красной точкой. Двигаясь за Семибратовым на расстоянии одного-двух километров, они незамеченными повторили его маршрут из центра в этот спальный район и легко отыскали припаркованный у подъезда мотоцикл. Теперь осталось только установить, в какой именно квартире находится объект наблюдения, а потом выяснить, кто здесь проживает.

– Баба у него тут, наверное, – будто подслушав мысли Мордвинова, тоном эксперта предположил Белый.

– Ты думаешь? – водя биноклем от окна к окну, рассеянно произнес Анатолий Степанович.

– Да тут и думать нечего, – сказал Белый. – Что еще ему здесь делать?

Анатолий Степанович замер, наведя бинокль на одно из окон третьего этажа. Там, отдернув занавеску, секунду назад появился господин Семибратов собственной персоной. Он был голый по пояс, а возможно, и ниже – угол, под которым велось наблюдение, не позволял разглядеть такие подробности. В одной руке он держал бокал вина, в другой дымилась сигарета. Сделав затяжку и выпустив дым в открытую форточку, Семибратов глотнул из бокала, обернулся в сторону комнаты и что-то сказал, сопроводив слова утвердительным кивком.

– А знаешь, – сказал Мордвинов, с легкой завистью разглядывая в бинокль его мускулистый, покрытый ровным густым загаром торс, – как ни странно, ты прав. Пожалуй, у него здесь действительно женщина.

– Если только он не педик, – уточнил Белый. – Усики его видели? Вылитый голубец!

– В данном случае его ориентация не имеет никакого значения, – сказал Анатолий Степанович. – Лет тридцать – сорок назад его еще можно было бы этим шантажировать, а сейчас разницы никакой – голубой он, розовый или зеленый в белую полоску.

– Да, развелось этих извращенцев, как на бродячей собаке блох, – не подозревая, с кем разговаривает, продолжил углублять собственную могилу Белый. – И не прячутся, черти, даже гордятся: вот, мол, мы какие – особенные, не то, что вы, натуралы… Гей-парад им подавай! А я бы, лично, разрешил: валяйте, выходите! Собрались бы они в кучу, вышли на этот свой парад, а я бы улицу с двух сторон перекрыл и – из пулеметов! А потом танки пустил бы, чтоб уж наверняка, в кашу…

– А ты, оказывается, стратег, – нейтральным тоном заметил Мордвинов.

Семибратов докурил сигарету, выбросил окурок в форточку и отошел от окна, задернув занавеску. Смотреть стало не на что, и Анатолий Степанович опустил бинокль.

– На второй заход пошел, – предположил Белый, который прекрасно видел все и без оптики, невооруженным глазом. – Двигаем, шеф?

– Подождем, – сказал Мордвинов.

– А чего его ждать? – заспорил вконец распоясавшийся Белый. – Видно же, что человек никуда не торопится. Трах-тибидох, винишко, порнушка по телеку… Может, он ночевать останется, так что ж нам – до утра здесь загорать?

– Я-то здесь до утра загорать точно не буду, а вот ты, если понадобится, просидишь хоть неделю, – сказал Мордвинов. – Но, думаю, справлять нужду в бутылку тебе не придется. Рановато ему на ночлег устраиваться, ты не находишь? Паренек-то активный! Между делом, пока муж на работе, заскочил к старой знакомой, бросил пару палок и отвалил по своим делам… Внимание, – напряженным тоном добавил он, услышав переливчатую трель отпираемого изнутри электронного замка на двери подъезда.

Дверь распахнулась, и оттуда, шаркая стоптанными башмаками, вышел сгорбленный старик, издалека смахивающий на классика русской литературы Льва Николаевича Толстого. На голове у него была музейного вида соломенная шляпа, из-под которой торчали длинные седые лохмы, косматая белая борода доставала до середины груди; в левой руке старик держал пустую пластмассовую кошелку, а правой опирался на толстую трость. Бочком, как краб, обойдя стоящий у подъезда мотоцикл, старикан медленно поплелся в сторону магазина. Раньше, чем он повернулся к «газели» спиной, Мордвинов разглядел на груди его засаленного, мятого, болтающегося, как на вешалке, коричневого пиджака два ряда наградных планок.

– За кефиром почапал, – глядя ему в спину, сказал Белый. – Орденские планки нацепил… Неужели и впрямь воевал?

– Возможно, – пожал плечами Мордвинов, доставая сигареты. – Если да, то застал самый конец войны. Но, скорее всего, нет. Просто отставник. Настоящих ветеранов войны с каждым годом становится все меньше. А когда их совсем не останется, кто-нибудь сядет и перепишет историю – так, как это будет угодно власти. Да ее, собственно, уже начали переписывать. Учителям в школах не позавидуешь, а уж преподавателям истории в университетах и подавно: вчера говорили одно, сегодня другое, а послезавтра придется говорить третье. История вообще не наука, а просто один из рычагов управления государством…

Белый, которого подобные вопросы никогда не волновали, слушал разговорившегося начальника, всем своим видом выражая повышенное внимание, – вернее сказать, не слушал, а делал вид, что слушает, терпеливо дожидаясь, когда шефу надоест молоть эту заумную чепуху. Когда Мордвинов умолк, он из вежливости подождал еще немного и осторожно вернулся к теме, которая его действительно интересовала.

– Слушайте, Анатолий Степанович, я все хочу спросить: а чего это вы сами за этим фраером с самого утра по пятам ездите? Могли бы послать кого-нибудь…

– Вообще-то, это не твоего ума дело, – сказал Мордвинов. – Но, чтобы ты не отвлекался на посторонние мысли, объясню. Это опасный и очень ловкий человек, обладающий профессиональными навыками, о каких ты, дружок, даже не слышал. Я должен выяснить, чем он дышит, как проводит время, чем занимается, с кем контактирует. Есть такая поговорка: если хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, сделай это сам. Сейчас как раз такой случай, когда мне не просто хочется, а очень нужно, чтобы дело было сделано без сучка, без задоринки. И чем меньше людей будет об этом знать, тем лучше.

– Ага, – удовлетворенно кивнул, мгновенно преисполнившись сознания своей значимости, польщенный доверием начальника Белый.

Мордвинов мысленно усмехнулся: манипулировать этим недоумком было легче, чем управлять трехколесным велосипедом. На самом деле личное участие Анатолия Степановича в слежке за Семибратовым объяснялось намного проще: поручить эту работу было просто некому. Специалистов нужного профиля среди подчиненных Мордвинова не наблюдалось, и где их взять, бывший учитель истории представлял себе очень смутно. Конечно, в Москве полно охранных и детективных агентств, не говоря о криминальных структурах, но вмешивать в это дело посторонних он категорически не хотел: такое вмешательство могло навредить ему самому больше, чем Семибратову. Но не говорить же об этом Белому! Беседы с ним смахивали на диалог с неодушевленным предметом, смысловую нагрузку в них несли только реплики Анатолия Степановича, но слова и темы для разговора все-таки приходилось выбирать: данный неодушевленный предмет обладал тем же свойством, что и диктофон, и мог не только услышать и запомнить то, что ему говорили, но и кому-нибудь пересказать.

Они дружно задымили и, устроившись поудобнее, стали терпеливо ждать окончания сексуальных забав господина Семибратова – профессионала, который настолько уверовал в свое превосходство над окружающими, что забыл об осторожности и дал дилетантам обвести себя вокруг пальца.

* * *

Седобородый старик в соломенной шляпе, шаркая стоптанными, потерявшими форму и цвет башмаками, с томительной медлительностью доковылял до угла дома и свернул направо, на вымощенную растрескавшимися бетонными плитами дорожку, что вела наискосок через двор в сторону детского сада, за которым примерно в пяти минутах ходьбы располагался магазин. При такой скорости передвижения пять минут обещали стать пятьюдесятью пятью; впрочем, свернув за угол, старикан зашагал немного бодрее. Переложив пустую кошелку из левой руки в правую, которая сжимала рукоятку трости, он выудил из кармана пиджака и нацепил на переносицу темные солнцезащитные очки. Пиджак был ему непомерно велик – потому, наверное, что хозяин, как это часто происходит с людьми его возраста, к старости сильно усох.

За высокой железной оградой детского сада с визгом и гиканьем носилась вышедшая на прогулку малышня. У ворот приметой неспокойного времени маячил охранник в броской, заметной издалека униформе, отдаленно напоминающей обмундирование патрульного полицейского из какого-нибудь захолустного американского штата наподобие Техаса или Аризоны. На поясе брюк, оттягивая его книзу, висела резиновая дубинка, с которой соседствовал газовый баллончик в специальном кожаном кармашке. Разглядев вооружение охранника, двойник классика русской литературы задался вопросом, от кого доблестный секьюрити намерен обороняться при помощи этих причиндалов: от гипотетических злоумышленников или от взбунтовавшейся и затеявшей массовый побег детворы?

Миновав детский сад, старик пересек еще один загроможденный припаркованными машинами двор, где был облаян выгуливаемым на поводке жирным мопсом. Почтенный любитель кефира издалека погрозил мопсу своей тростью, которую едва сумел приподнять на полметра от земли. Угроза была смехотворная, но мопс отчего-то струсил, умолк и, поджав обрубок хвоста, спрятался за хозяйку. Вполголоса обозвав пса бдительной заразой, старец продолжил свой нелегкий путь. К счастью, его сердитого возгласа никто не слышал, иначе у случайного свидетеля мог бы возникнуть законный вопрос: почему зараза, понятно, но при чем тут бдительность?

Похожие на пару ржавых утюгов, разношенные и облупленные коричневые ботинки, когда-то являвшиеся форменной обувью офицеров Советской Армии, размеренно шаркали по усеянной опавшей листвой дорожке, резиновый наконечник трости мягко постукивал, ударяясь об асфальт. Сорвавшийся с ветки желтый березовый листок упал на дно пустой пластмассовой кошелки, и старик потратил несколько секунд на то, чтобы его оттуда извлечь, как будто эта дополнительная тяжесть была для него непосильной. Занимаясь этим важным делом, он как бы невзначай оглянулся назад, но во дворе никого не было, кроме молодого человека лет одиннадцати или двенадцати – судя по висящему за спиной школьному ранцу и пакету со сменной обувью, отъявленного прогульщика, – который со скучающим видом раскачивался на детских качелях. Качели пронзительно скрипели; пробегавшая мимо по каким-то своим делам кошка испуганно припала к земле, услышав этот звук, некоторое время наблюдала за качелями, оценивая обстановку, а потом, придя к выводу, что непосредственной угрозы ее драгоценному организму нет, уселась, приняв позу фаянсовой копилки, и принялась умываться.

Немного не дойдя до магазина, старик вдруг изменил траекторию движения и, кое-как спустившись с тротуара на проезжую часть, наклонился над приоткрытым окошком машины, за рулем которой сидел, попивая минеральную воду, какой-то немолодой, солидного вида человек в темном деловом костюме.

– Извиняюсь за беспокойство, – дребезжащим, надтреснутым голосом обратился старик к этому человеку, – бутылочку не соизволите?..

Водитель повернул к нему удивленное лицо.

– Что, простите? Вам чего, уважаемый?

– Мне бы бутылочку, – повторил назойливый старикан, – бутылочку не выбрасывайте, мне за нее копеечку к пенсии дадут…

И протянул к окошку дрожащую ладонь.

– Виноват, – убирая едва-едва ополовиненную бутылку подальше, вежливо запротестовал водитель, – может быть, я сначала все-таки доп…

Он осекся, глядя на протянувшуюся за бутылкой руку. Ладонь у старика была совсем не стариковская – загорелая, крепкая, с аккуратно подстриженными чистыми ногтями. Водитель медленно поднял взгляд от этой ладони к лицу и увидел лишь косматую седую бороду, усы да собственное искаженное отражение в поблескивающих из-под полей соломенной шляпы темных стеклах очков.

– Ась? – повернув в его сторону занавешенное седыми лохмами ухо, переспросил старик и вдруг хихикнул.

– О, господи! – простонал генерал Потапчук. – Час от часу не легче… Что за маскарад? Полезай в машину, артист погорелого театра…

Напоследок оглядевшись по сторонам, липовый старец живо юркнул на заднее сиденье и закрыл за собой дверь. Оконные стекла были густо затонированы и, пользуясь тем, что снаружи его не видно, дедуля первым делом засунул пятерню под бороду и принялся ожесточенно чесаться.

– Моя покойная теща в таких случаях говорила: что ни дурно, то потешно, – глядя на него в зеркало заднего вида, сказал Федор Филиппович. – Лавры Шерлока Холмса покоя не дают? Ну, теперь, по крайней мере, понятно, зачем тебе понадобились продукты, да еще и в таком странном ассортименте…

– За продукты спасибо. – Глеб Сиверов перестал скрестись и начал деловито перекладывать содержимое лежащего на сидении полиэтиленового пакета в свою кошелку. В пакете обнаружились две пластиковые бутылки нежирного кефира, упакованная в пищевую пленку половинка нарезанного батона и пачка овсяных хлопьев. – А маскарад вынужденный. Мордвинов, скотина этакая, нацепил на мой мотоцикл «жучка» и целый день, прямо с утра, таскается за мной по пятам, как привязанный, жалованье отрабатывает.

– Мог бы придумать что-нибудь поумнее, – заметил генерал.

– Мог бы, – согласился Слепой, – но зачем? Мне просто было интересно, расколет он меня или нет.

– Ну и как – расколол?

– О чем вы говорите! Можете съездить полюбоваться. Так и торчит под окном конспиративной квартиры, как влюбленный кабальеро под балконом прекрасной дамы, караулит мотоцикл. И пускай караулит – хоть какая-то польза от дурака…

– Ну-ну, – с сомнением сказал Федор Филиппович. – Так что там у них на полигоне?

– Там у них на полигоне очень любопытно, – сообщил Сиверов. – И очень странно. Танки там действительно есть и находятся в прекрасном состоянии, в чем я имел случай лично убедиться. Боеприпасы тоже имеются, и их там, судя по всему, не экономят. Я уверен, что нападение на Верхние Болотники совершил один из принадлежащих Кулешову T-VI. Их у него целых три. Правда, один, как вы и говорили, это просто груда мертвого железа без мотора и гусениц, которая ржавеет в дальнем конце полигона. Но зато другие два, как огурчики, хоть сейчас в бой. И мне показалось, что Мордвинов, в отличие от своего босса, знает о той истории в райцентре многое, если не все.

– Организатор? – предположил Федор Филиппович.

– Не знаю, – ответил Глеб. – Сомневаюсь. Хотя ничего невозможно в этом нет, тем более если он действительно чокнутый. Я же говорю, там очень странно. Знаете, пока я с ними общался, меня не оставляло ощущение, что в нашей компании каждый считает себя самым умным и хитрым, а остальных держит за безмозглых баранов, которыми можно вертеть, как заблагорассудится.

– А результат?

– Стопроцентный успех. Я действовал напролом, по-суворовски: быстрота и натиск. И крепость пала практически без боя. Дело на мази, мы обо всем договорились, и недельки через три или четыре ваш покорный слуга примет на станции Москва-Сортировочная ценный транзитный груз – пятнадцать Т-62. Четырнадцать планируется продать, благо, спрос на этот товар сильно превышает предложение, а один предназначен для обмена на тот древний британский сундук, что мы с вами одолжили в Кубинке. А вы говорили – цирк, клоунада…

– То есть дело сделано, Кулешова можно паковать, – все тем же странным, полным сомнения тоном констатировал Федор Филиппович. – Да ты прямо волшебник!

– Ага. Старик Хоттабыч. – Глеб выдернул из накладной бороды длинный синтетический волос и разорвал его пополам. – Трах-тибидох-тибидох…

– Только мусорить у меня в машине не надо, чародей, – предупредил генерал.

– Да какой там чародей, – пряча обрывки в карман пиджака, вздохнул Сиверов. – Я, как и вы, в чудеса не верю, а легкость, с которой мы втроем обстряпали это непростое, с какой стороны ни глянь, дельце, действительно, отдает мистикой. Отсюда у меня возник вопрос: а с чего, собственно, все это началось? Откуда стало известно о танках, которые вез в Африку Пагава?

– Хороший вопрос, – кивнул Федор Филиппович. – Я его ждал и был бы чертовски разочарован, если бы ты его не задал. Отвечаю: информация поступила из анонимного источника и была довольно расплывчатой, предположительной. Кто-то позвонил в общественную приемную из уличного таксофона и скороговоркой сообщил, что на таком-то судне, стоящем под погрузкой там-то и там-то, возможно, попытаются контрабандой вывезти из страны серьезную партию бронетехники. Удержать абонента на проводе не удалось, он сразу повесил трубку и скрылся. Анализ голоса показал, что он был искажен с помощью какого-то электронного устройства, так что эксперты даже не смогли определить, мужчина звонил или женщина. Именно из-за гадательного характера поступившей информации я отправил туда не группу захвата, а тебя.

– Так я и думал, – сказал Глеб. – И не спрашивайте, почему. Почему-то. Странности в поведении людей, занимающихся контрабандой тяжелой бронетехники, сами по себе не возникают, они должны иметь серьезные причины.

– Рад, что ты это понимаешь. – Генерал бросил взгляд в зеркало заднего вида и досадливо крякнул. – Ну и рожа… Я вижу, это дело уже не кажется тебе таким пустячным, как раньше. А чтобы окончательно привести тебя в чувство и наставить на путь истинный, сообщу одну новость. Вчера вечером, сразу после твоего визита на полигон, в общественную приемную опять поступил анонимный звонок. На этот раз информация была вполне конкретной, аноним указал точное количество и даже марку танков, назвал промежуточную станцию – Москва-Сортировочная, – откуда груз вместо производственной базы фирмы «Спецтехремонт» должен уйти налево…

– Так прямо и сказал: «Спецтехремонт»?

– Он сказал не только это. Степень информированности у этого стукача-невидимки настолько высока, что он назвал даже человека, ответственного за подготовку и проведение сделки. Семибратов Николай Федорович, бывший подполковник ГРУ, находившийся в международном розыске по подозрению в причастности к нелегальной торговле оружием, – тебе это никого не напоминает?

– Даже не знаю, что сказать, – помолчав, произнес Сиверов.

– Вот и не надо ничего говорить, – ответил Федор Филиппович. – Все, что ты можешь сейчас произнести, я сам могу тебе пересказать практически слово в слово. Это версии, причем простенькие, лежащие на поверхности. А нам нужна полная определенность. Работай, Глеб Петрович. И внимательно смотри вокруг. Сдается мне, что в этом деле орудует какая-то третья, неизвестная нам заинтересованная сторона.

– Похоже на то, – вздохнул Сиверов.

Он поправил парик и соломенную шляпу, прихватил кошелку с продуктами и, заранее кряхтя, со стариковской медлительностью неуклюже полез из машины. Он уходил, не оглядываясь, ковыляя и постукивая тростью, легкий ветерок играл его длинными седыми космами и путался в бороде. Пройдя шагов двадцать, он остановился, медленно наклонившись, поставил кошелку на землю, переложил трость из левой руки в правую, а левой, снова мучительно медленно нагнувшись, взялся за ручки кошелки. Наблюдая за ним, Федор Филиппович почувствовал, как начала ныть его собственная поясница.

– Обормот, – сердито сказал он и повернул ключ зажигания.

Глава 16

Старик, издалека неотличимо похожий на сильно опустившегося Льва Толстого, снова появился в поле зрения Анатолия Степановича и Белого, возвращаясь из магазина. Тяжело опираясь на свою палку, он едва волок кошелку со скудной провизией – двумя бутылками кефира, пачкой овсяных хлопьев и половинкой батона. Доковыляв до подъезда, старец поковырялся в кнопочной панели электронного замка и скрылся внутри. Мотоцикл Семибратова он опять обошел стороной, как будто опасаясь, что тот самопроизвольно заведется и поедет, а то и, чего доброго, укусит.

– Вот жизнь, – сочувственно вздохнул Белый. – Чем так жить, лучше умереть молодым.

– Могу устроить, – с готовностью пошел навстречу его пожеланию Мордвинов.

– Ну, нет. – Белый коротко хохотнул. – Годиков до сорока я бы еще пожил.

– Некоторые утверждают, что в сорок настоящая жизнь только начинается, – просветил его Анатолий Степанович. – И я с ними целиком и полностью согласен. Так что не торопись, Алексей, твое тебя не минует.

В окошке третьего этажа зашевелилась занавеска. Мордвинов поднес к глазам бинокль и увидел Семибратова, который опять нагишом торчал в окне и курил в форточку, время от времени делая глоток из бокала с красным вином.

– Видал? – кивнув в ту сторону, сказал Мордвинов. – Ему ведь уже хорошо за сорок, а он, гляди-ка, цветет и пахнет. Живет полной жизнью и ни о чем не беспокоится. Знаешь, как говорили римские стоики? Что мне смерть, говорили они; пока я жив, смерти для меня не существует, а когда она придет, меня здесь уже не будет. Вот именно так и живет объект нашего с тобой наблюдения.

– Сука он, а не объект, – с ненавистью проворчал Белый.

– Понимаю, ты его не любишь, – усмехнулся Мордвинов. – И даже знаю, почему. Ваш фокус с грузовой платформой он раскусил играючи, что лишний раз подтверждает мои слова: он очень опасен, потому что далеко не дурак. Мне он тоже не нравится, но злиться на него бесполезно и глупо. Негативные эмоции разрушают психику, а это на руку как раз тому, на кого ты злишься. Гораздо умнее и продуктивнее держать себя в руках и спокойно делать свое дело. В данном случае, если ты до сих пор не понял, наше дело – вырыть яму максимально возможной глубины и спихнуть в нее нашего приятеля.

– Правда? – оживился Белый.

– А ты думал, мы сюда приехали воздухом подышать? Так на полигоне его больше, и он не в пример чище, чем тут.

Вдоволь наглотавшись дыма, Семибратов отошел от окна.

– Дать бы ему по кумполу, и все дела, – агрессивно произнес Белый.

– Как Решету? – с усмешкой подсказал Мордвинов. – Это тебе не твой приятель. Вряд ли он станет ждать, пока ты дашь ему по кумполу. Как он стреляет, ты видел, и жив он до сих пор наверняка только потому, что привык стрелять первым. И надень-ка ты, братец, шапку, а то твоя блондинистая шевелюра на весь двор отсвечивает. Чует мое сердце, ждать нам осталось недолго.

Он как в воду глядел: Белый едва успел отыскать в захламленном бардачке и натянуть на голову выгоревшее красное кепи, когда дверь подъезда отворилась, и оттуда вышел Семибратов. Легко, чуть ли не вприпрыжку сбежав с крыльца, объект наблюдения оседлал своего железного Росинанта, напялил на голову немецкий танковый шлем, снял мотоцикл с подножки, пятясь, выкатил его на дорогу, пнул стартер и укатил, оглашая двор злобным густым ревом мощного заграничного мотора.

– Козел, – напутствовал его Белый.

Он потянулся к ключу зажигания, но Мордвинов отрицательно покачал головой.

– Наведаемся к его бабе, – сказал он.

– Так она ж ему накапает, – возразил Белый. – Обязательно капнет, даже к гадалке не ходи!

– С чего бы вдруг? – пожал плечами Анатолий Степанович. – Ну, зашел контролер из энергонадзора или, там, водоканала, проверил показания счетчика – что тут криминального, о чем стоило бы рассказывать любовнику? Мужу, если таковой имеется, можно и сказать, а приходящий дружок, особенно такой, как Семибратов, в хозяйственные мелочи вникать не станет. Человека убить ему раз плюнуть, а вот прокладку в кране поменять – сомневаюсь, сомневаюсь… Ну, хватит трепаться, пошли!

Он первым вышел из кабины. Белый запер машину и последовал за ним – сунув руки в узкие карманы джинсов, привычно ссутулившись и подняв плечи, как будто мерз или не хотел быть узнанным. Когда он поднялся на невысокое крылечко подъезда, Мордвинов уже разобрался с замком. Это не составило никакого труда: кнопки с цифрами кода оказались основательно вытертыми, тогда как остальные блистали новизной. Анатолий Степанович первым вошел в подъезд; Белый последовал за ним, напоследок оглядев двор с таким видом, словно снимался в пародийном фильме про шпионов.

Когда притянутая доводчиком дверь подъезда закрылась за ним с характерным металлическим клацаньем, из припаркованного поодаль «форда» вышел какой-то человек. Ведя себя спокойно и непринужденно, всем своим видом демонстрируя, что ему некого бояться и нечего скрывать, человек закурил сигарету и направился к только что покинутой самозваными детективами «газели». Проходя мимо нее, человек на мгновение задержался, чтобы, слегка наклонившись, сунуть что-то под переднее крыло. После этого, сделав вид, будто что-то вспомнил, он развернулся на сто восемьдесят градусов, вернулся к «форду», сел за руль, тронулся и, немного отъехав, припарковался в соседнем дворе. Поднявшись на второй этаж и выглянув в окно на лестничной площадке, Анатолий Степанович увидел, как отъезжает машина, но не придал этому ровным счетом никакого значения: они находились в густонаселенном спальном районе, было начало шестого пополудни, и движущийся по дворовому проезду автомобиль здесь и сейчас не представлял собой ничего особенного, выходящего из ряда вон.

Остановившись перед дверью нужной квартиры на третьем этаже, Мордвинов сделал нетерпеливое движение рукой в сторону Белого, безмолвно предлагая ему отойти в сторонку и не отсвечивать. Белый послушно отступил, спустился на одну ступеньку и стал у стены, вне поля зрения дверного глазка. Мордвинов нажал на кнопку звонка, и они отчетливо услышали доносящееся из-за двери стандартное переливчатое «дилинь-дилинь». Анатолий Степанович убрал палец с кнопки и прислушался. В квартире царила мертвая, ничем не нарушаемая тишина: не скрипели половицы, не шаркали по полу домашние тапочки, и не бормотал работающий телевизор, который теоретически мог помешать хозяйке (или хозяину, если Белый не ошибся насчет ориентации господина Семибратова) услышать звонок.

Мордвинов позвонил снова. Квартира молчала, как будто Семибратов развлекался здесь с надувной резиновой куклой или перед уходом в целях конспирации придушил любовницу подушкой.

– До смерти он ее затрахал, что ли? – вторя мыслям начальника, тихонько пробормотал Белый.

Анатолий Степанович сердито покосился на него и позвонил еще раз, уже начиная понимать, что ему не откроют. Это было скверно, поскольку рождало массу вопросов, ответы на которые можно было получить, только войдя в квартиру. Даже имея опыт по части проникновения со взломом (а он такого опыта, увы, не имел), Анатолий Степанович поостерегся бы его применять: а вдруг хозяйка все-таки дома? Что тогда с ней делать – убить? Человек может иметь массу причин, чтобы не открывать дверь, и, коль скоро он у себя дома, а ты – не полицейский с ордером на обыск и арест, любая из этих причин считается уважительной. Не хочу и не открываю, а почему не хочу – это, ребята, не ваше собачье дело. Душ принимаю, в сортире сижу, сплю или просто глазею в окошко – это мое законное право, черным по белому прописанное в Конституции Российской Федерации…

Капитулировав перед обстоятельствами, преодолеть которые явно был не в силах, Мордвинов разочарованно отступил от двери. Нога его при этом зацепилась за коврик, коврик поехал по выложенному метлахской керамической плиткой полу, и они услышали негромкий скребущий звук, издаваемый, судя по тембру, чем-то металлическим.

– Да ну на фиг! – изумленно и недоверчиво выдохнул Белый.

Как и он, не веря себе, Анатолий Степанович отступил еще на шаг и указал глазами на коврик. Белый быстро наклонился, приподнял коврик за угол и выпрямился, держа на ладони плоский никелированный ключ.

– Охренеть можно, – сказал он. – Я думал, таких баранов на свете уже не осталось.

Мордвинов помедлил, глядя на ключ и чувствуя, как в душе стремительно разрастается, пуская цепкие корни, смутное, но явно нехорошее предчувствие. Делать, однако, было нечего, если не рассматривать в качестве приемлемой альтернативы вариант, при котором ключ возвращался на свое место под ковриком, а они с Белым, поджав хвосты, отправлялись восвояси, так ничего толком и не узнав.

– Открывай, – вполголоса скомандовал он, и Белый с готовностью приступил к порученному нехитрому делу.

Замок дважды щелкнул, дверь открылась, и из полумрака прихожей в ноздри им ударил запах сигарет, которые курил Семибратов. Они осторожно, крадучись, переступили порог; прикрывая за собой дверь, Анатолий Степанович свободной рукой вынул из кармана пистолет.

Квартира оказалась однокомнатной, основательно запущенной и крайне скудно обставленной. Отставшие обои вздулись пузырями, а кое-где и вовсе отклеились, обнажив желтые от клейстера газеты времен застоя. Из мебели здесь наблюдались двустворчатый платяной шкаф, шаткий, исцарапанный и облупившийся стол-книга, два полумягких стула с засаленными сиденьями и прохудившейся обивкой, и узкая, ничем не застеленная тахта. На кухне не было и того. Меблировка тут ограничивалась древней, откровенно взрывоопасной газовой плитой, навесной полкой с немногочисленной, разрозненной и грязноватой на вид посудой, а также облупившейся табуреткой, живо напомнившей Анатолию Степановичу ту, которую Белый вышиб из-под ног учителя Лялькина. На табуретке красовался натюрморт из одинокого хрустального бокала с остатками красной жидкости на дне и вскрытого пакета вишневого сока. Анатолий Степанович понюхал бокал. Пахло не вином – соком, причем именно вишневым.

– Вот стервец, – уже понимая, что его надули, но не представляя, зачем это понадобилось, тихонько пробормотал Мордвинов.

Квартира была пуста и выглядела так, словно в ней не жили уже лет десять или сдавали ее внаем – не постоянно, а посуточно, и не приличным людям, а заезжему сброду без гроша в кармане. Возможно, так оно и было; возможно также, что таинственно испарившаяся любовница (или любовник) обитала в этом же подъезде и, когда Семибратов сделал свои дела и уехал, незамеченной вернулась домой. Такая схема выглядела чересчур громоздкой и сложной, но ничего невозможного в ней не было, да и оставленный под ковриком ключ отлично вписывался в эту версию. Почему бы и нет? Семибратов – профессиональный разведчик, привычка путать следы намертво въелась ему в мозг, а что до здешней антисанитарии и бытовых неудобств, так ему, надо думать, в служебных командировках приходилось терпеть еще и не такое…

Из комнаты, заставив Анатолия Степановича вздрогнуть, послышался протяжный, пронзительный скрип. Обернувшись на звук, он увидел застывшего перед распахнутым настежь шкафом Белого.

– Ах ты, падло! – разглядывая что-то в шкафу, негромко, но с большим чувством произнес Белый.

Мордвинов подошел к нему и заглянул в шкаф. Шкаф был практически пуст, только внизу, в самом углу, небрежно скомканной кучей лежали засаленные, с пузырями на коленях серые брюки и старый, обтерханный коричневый пиджак с двумя рядами орденских планок на левой стороне груди. Из-под одежды выглядывали исцарапанные носы старых офицерских ботинок, формой напоминающих утюги. В другом углу шкафа стояли кошелка с продуктами и инвалидная трость, а на верхней полке рядом со старой соломенной шляпой виднелась спутанная копна седых волос, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся париком и накладной бородой.

Анатолий Степанович физически ощутил, как в крови гуляет гормон стресса – адреналин. Ноги сделались ватными, а тело – легким, как надутый гелием воздушный шар. Голова слегка кружилась, в ушах звенело, а чувство, что он находится там, где не должен находиться, и занимается чем-то, за что его не погладят по головке, достигло апогея.

– Я же говорю: козел, – убежденно произнес Белый.

– Закрой рот, – чуть слышно приказал Мордвинов. – И валим отсюда. Быстро!

– А… – начал Белый, но, только раз глянув на переменившееся лицо шефа, послушно захлопнул рот и заторопился на выход.

Они заперли дверь, сунули ключ обратно под коврик и почти бегом, стараясь не шуметь, спустились по лестнице.

– Чего это было-то? – усевшись в машину и переведя дух, спросил Белый. – Вот сучара! Развел нас, как лохов!

– Я тебе скажу, что это было, – сквозь зубы произнес Мордвинов. – Это была конспиративная квартира. Проторчи мы там еще немного, и пришли бы те, для кого он оставил под ковриком ключ. Пришлось бы либо сдаваться, либо стрелять, а затевать перестрелку с конторой – последнее дело. Развел… Да, развел! Я ведь тебе говорил, что ему палец в рот не клади. Заметил слежку, поводил нас по всему городу, разыграл целый спектакль…

– Куда теперь – за ним? – теребя головку ключа зажигания, спросил Белый.

Анатолий Степанович посмотрел сначала на уже довольно низкое солнце, а потом на часы.

– Без четверти шесть, – сказал он. – Нет, за ним ехать бесполезно. Он явно с кем-то встретился или сделал что-то важное, пока ходил за этим чертовым кефиром. Сегодня ничего интересного уже не будет, а завтра, прямо с утра, мы с тобой сгоняем в Кубинку. Был когда-нибудь в настоящем танковом музее? Вот заодно и посмотришь, пока я буду наводить кое-какие справки. Заводи, поехали.

Когда белая «газель» скрылась из вида, водитель припаркованного в соседнем дворе «форда» выключил и спрятал в бардачок рацию, которая принимала сигнал с установленного под крылом микроавтобуса подслушивающего устройства.

– Развел, как лохов, – пренебрежительным тоном повторил он слова Белого. – Да вы и есть лохи! К сожалению, не вы одни, – добавил он, подумав, и включил зажигание.

* * *

Неделя, пришедшаяся на стык двух осенних месяцев, снова выдалась сухой и относительно теплой, как по заказу. В день, на который были назначены последние перед наступлением зимы танковые стрельбы, погода тоже не подкачала. С самого утра в небе не было ни облачка, и солнце напоследок светило в полную силу, ощутимо, почти как летом, пригревая через одежду. Прохладный, пахнущий грибной прелью и хвоей ветерок играл полукруглыми фестонами полосатого матерчатого навеса, установленного на гребне насыпного вала. Под навесом стоял длинный, накрытый белоснежной скатертью стол. Официантов не было – хозяин по вполне понятным причинам не жаловал посторонних халдеев, – и их роль пришлось взять на себя охранникам. Собственно, подаваемая гостям еда здесь, на полигоне, никогда не отличалась изысканностью. Умудренные жизненным опытом, осиянные созвездиями генеральских звезд сановные участники устраиваемых Сергеем Аркадьевичем празднеств на открытом воздухе – так сказать, «open air», – обычно не имели ничего против того, чтобы тряхнуть стариной, снова вкусить прелестей сурового походного быта и принять капающий мясным соком шашлык из рук неразговорчивого здоровяка в камуфляже, а не плутоватого шпака в белой манишке. Напитки гости, не чинясь, наливали себе сами, тем более что напитки были хороши. Что же до ресторанных изысков, то без них все с удовольствием обходились, находя их на фоне палящих по мишеням танков столь же неуместными, как и на лесном привале около охотничьего костра.

Гости еще не начали собираться. По гребню вала от бетонного оголовка НП к навесу и обратно деловито, как рабочие муравьи, сновали нагруженные мангалами, охапками дров, емкостями с маринованным мясом и ящиками с коньяком и водкой охранники. Звякало и бренчало стекло, тюкал топор, с треском раскалывая сухие поленья, откуда-то доносилось рыканье моторов – механики в последний раз проверяли машины перед началом большого милитаризованного представления. Танков на валу не было, ветер с шорохом гонял по пустым бетонированным площадкам сухие березовые листья, принесенные из ближней рощи. Вдалеке по полю неторопливо перемещались фанерные макеты танков – там засевшие в железобетонных блиндажах дизелисты напоследок испытывали механизмы лебедок и проверяли состояние тросов, к которым крепились мишени. Сглаженные расстоянием и синеватой атмосферной дымкой очертания мишеней напоминали настоящие боевые машины. Вскоре им предстояло превратиться в щепки, и снующие взад-вперед охранники то и дело поглядывали в ту сторону со сдержанным неудовольствием: хозяин любил чистоту, а лазать по заросшим ежевикой и колючим ельником воронкам, собирая обломки фанеры и обрывки перебитых стальных тросов, – дело не из приятных.

Анатолий Степанович заглянул сюда буквально на минутку, дабы убедиться в том, что подготовка к торжественному открытию осенних стрельб идет своим чередом, без задержек и сбоев. Как всегда, отправляясь на полигон, он облачился в «униформу» – в немецкий солдатский френч без знаков различия, брюки того же происхождения, заправленные в высокие армейские башмаки, и вермахтовское кепи с длинным, похожим на утиный клюв козырьком. Здесь, на полигоне, Мордвинов был не как дома, а вот именно дома – просто дома, безо всяких «как». Официально, по документам, это место принадлежало Кулешову и его жене, но по-настоящему домом оно являлось для Анатолия Степановича. Он, а не Кулешов, был тут истинным хозяином, который знал каждый бугорок и каждую воронку в поле, каждый закоулок в доме и ремонтных боксах и каждую заклепку на броне. Он знал в лицо каждый патрон в любой обойме, каждый снаряд в стеллажах, и был полностью в курсе профессиональных навыков, особенностей характера, способностей и семейных обстоятельств каждого, кто работал здесь под его началом. Иногда ему начинало казаться, что даже погода на полигоне и в его окрестностях зависит от его настроения и пожеланий, и сейчас, прохаживаясь вдоль установленного под полосатым навесом стола, он привычно наслаждался чувством полного контроля над происходящим.

Кулешов приехал на полигон чуть меньше двух часов назад и, убедившись, что дело, как обычно, недурно движется и без него, уединился у себя в кабинете. Анатолий Степанович дважды заглядывал туда, чтобы уточнить кое-какие незначительные детали наподобие списка приглашенных, и оба раза заставал Сергея Аркадьевича ругающимся по телефону с женой. Это было их привычное состояние, их семейная манера общаться друг с другом; Анатолий Степанович подозревал, что иначе, по-человечески, между собой они разговаривали разве что в первые дни, а может быть, и часы после заключения брака. Впрочем, их личные отношения его никоим образом не касались; в конце концов, собаки тоже общаются между собой при помощи более или менее громкого лая – так уж они устроены, и разве можно их за это винить?

Он уже собирался спуститься вниз, чтобы проверить, как продвигаются дела в зоне гаражей и ремонтных боксов, когда лежащая в нагрудном кармане френча рация напомнила о себе характерным хрюкающим звуком. Анатолий Степанович подхватил болтающийся на груди на эластичном витом шнуре наушник, вставил его в ушную раковину и ответил на вызов.

Вызывал охранник, дежуривший у главных въездных ворот базы, чтобы доложить о прибытии гостя, не значащегося в списке приглашенных.

– Кто?! – выслушав его, не поверил своим ушам Мордвинов. – Погоди минуту, я сейчас.

Нетерпеливо отмахнувшись от набежавшего с каким-то пустяковым вопросом человека в камуфляже, Анатолий Степанович быстрым шагом направился к оголовку НП, обогнул его и остановился у низкого бетонного парапета, за которым искусственный земляной вал обрывался вниз отвесной стеной из укрепленного на прочном стальном каркасе сплошного поляризованного стекла. Отсюда площадка перед парадным входом в дом и въездные ворота просматривались, как на ладони. Перед воротами стоял темно-зеленый «форд» – обычный, не шибко престижный и дорогой хэтчбек того класса, на котором мог себе позволить разъезжать кто-нибудь из охраны или технического персонала, но никак не званый гость Сергея Аркадьевича Кулешова. Окно со стороны водителя было открыто; машина стояла так, что Мордвинов мог видеть лицо сидящего за рулем человека, и он не замедлил этим воспользоваться. Немецкий полевой бинокль в потертом кожаном чехле висел у него на груди; Анатолий Степанович вынул его и, поднеся к глазам, навел на машину.

Водитель «форда» спокойно сидел за рулем, глядя прямо перед собой и демонстративно не замечая охранника, который в ожидании вызова по рации топтался рядом с машиной. Чувство полного контроля над ситуацией сменилось ощущением стремительного и неуправляемого движения под откос в ту самую секунду, когда Анатолию Степановичу сообщили о прибытии этого человека. Теперь, когда Мордвинов увидел в бинокль знакомое лицо, теплившаяся у него слабенькая надежда на то, что приезжий окажется самозванцем, угасла. Его появление никоим образом не вписывалось в рамки тщательно разработанного и уже полным ходом осуществляемого плана; это была палка в колесе, гвоздь в покрышке, противотанковая мина под гусеницей; словом, на глазах у Мордвинова происходила если не катастрофа, то что-то очень и очень к ней близкое.

Опуская бинокль, Анатолий Степанович остро пожалел о том, что при нем нет верного, отлично пристрелянного «маузера» со снайперским прицелом. И тут же подумал: хорошо, что нет. Если б был, преодолеть искушение оказалось бы трудно, если вообще возможно. Одно движение лежащего на спусковом крючке пальца способно навсегда изменить человеческую жизнь, причем, как правило, не в лучшую сторону. А уж если это судьбоносное движение совершается второпях, необдуманно, под влиянием внезапно вспыхнувших эмоций, оно может в один миг привести к той самой катастрофе, которой вы так стремились избежать.

На несколько секунд Анатолий Степанович глубоко задумался. Сосредоточенно хмуря брови, беззвучно шевеля губами и загибая пальцы, он напряженно просчитывал варианты. Решение пришло раньше, чем водитель зеленого «форда» потерял терпение; это был, конечно, не шедевр, но в сложившейся ситуации ничего лучшего не придумал бы, пожалуй, и сам Будда.

Анатолий Степанович вызвал по рации охранника и приказал пропустить гостя.

– Скажи ребятам, пусть отведут его прямо к хозяину, – сказал он. – Только не забудьте его проверить и, если вооружен, заберите ствол. Ладно, – добавил он вполголоса, отключив рацию, – что ни делается, все к лучшему.

Ворота гостеприимно распахнулись, зеленый «форд» плавно, что делало честь воистину железной выдержке водителя, тронулся с места, прокатился по подъездной дорожке и скрылся из вида за краем парапета. Мордвинов этого уже не видел: придерживая на груди бинокль, он почти бегом направлялся в сторону гаражей: прежний план в одночасье утратил актуальность, и его надлежало незамедлительно откорректировать в соответствии с изменившейся оперативной обстановкой.

На просторной площадке перед воротами боксов было не продохнуть от выхлопных газов. Уши закладывало от разноголосого рева моторов, вокруг суетились люди в промасленных робах, с неслышным за рокотом движков скрипом катились нагруженные снарядами тележки, и механики-водители, бережно, как младенцев, передавая снаряды с рук на руки, грузили в машины боекомплект. Стрельбы затевались не учебные, какие проводились не реже раза в месяц, а показательные, и для пущей зрелищности господин Кулешов решил хорошенько тряхнуть мошной. Результатом этого решения стал категорический, не терпящий возражений приказ: никаких подкалиберных, никаких болванок и, тем более, холостых – только бронебойные, осколочные и фугасные!

«Что ни делается, все к лучшему», – снова подумал Анатолий Степанович.

Первым делом он отыскал Белого и услал его прочь с каким-то вздорным, выдуманным на ходу поручением, выполнение которого должно было отнять никак не менее пятнадцати минут. Затем поймал за рукав пробегающего мимо главного механика и, поскольку разговаривать было затруднительно, отдал команду жестом, подняв на уровень лица и сложив крестом предплечья. Механик кивнул и суетливо забегал от машины к машине. Моторы начали глохнуть один за другим, и вскоре на площадке наступила тишина, после хриплого механического рева и лязга железа казавшаяся абсолютной, как в межпланетном пространстве.

– Построиться, – негромко скомандовал Мордвинов.

Люди затопотали каблуками по бетону, зашаркали подошвами, выравнивая строй, и замерли, глядя на него со смесью ожидания, готовности и недоумения. Это были его люди, его бойцы, прошедшие через мелкие сита строжайшего отбора и многочисленных проверок; это было лучшее, что он мог себе позволить за те деньги, которыми имел право распоряжаться, и в тех условиях, в которых приходилось работать. Анатолий Степанович, как мог, старался стать для них не просто начальником, а настоящим командиром – отцом, которого горячо любят и одновременно боятся до икоты и дрожи в коленях. И теперь, наконец, пришло время узнать, насколько он в этом старании преуспел.

– Слушайте внимательно, дважды повторять не стану, – все так же негромко, но четко и внятно заговорил он. – План мероприятия меняется. Ситуация не совсем обычная, я бы даже сказал: нештатная. Поэтому тем, кто не чувствует себя готовым беспрекословно и точно выполнить приказ и держать рот на замке, предлагаю немедленно выйти из строя, принять душ, переодеться и покинуть базу. Расчет получите завтра. Желающие есть?

Шеренга не шелохнулась. Кто-то тихонько кашлянул, кто-то шаркнул подошвой по бетону, но строй не дрогнул, как будто перед Анатолием Степановичем стояли не живые и притом гражданские, вольнонаемные люди, а поставленные в ряд каменные изваяния.

– Так и думал, что слабаков и трусов среди вас нет, – выдержав паузу, одобрительно произнес он. – Это правильно. Как сказал товарищ Сталин, нужно иметь очень большую храбрость, чтобы быть трусом в Красной Армии. Что ж, раз так, слушай мою команду. Техникам вернуться к проверке двигателей и ходовой, оружейникам продолжать работу по своей части. И пошевеливайтесь, машины должны выйти в поле на час раньше, чем планировалось. А еще лучше – на полтора. Механики-водители и башенные – за мной. Выполнять!

Строй распался. Люди в промасленных комбинезонах врассыпную бросились к танкам, а механики-водители и башенные стрелки нестройной, но дружной группой двинулись за Мордвиновым в сторону учебного класса, где возобновившийся рев моторов не слишком сильно мешал продолжению инструктажа.

Глава 17

В полном соответствии с достигнутой ранее договоренностью бывший подполковник ГРУ Николай Федорович Семибратов остановил свой сверкающий черным лаком и хромом мотоцикл перед воротами базы примерно за полтора часа до начала прибытия приглашенных на военизированный пикник гостей. Упомянутая договоренность была достигнута при полном обоюдном согласии и к взаимному удовлетворению высоких договаривающихся сторон. Говоря простыми словами, Семибратов хотел до начала стрельб немного освоиться в башне незнакомого танка, а Сергей Аркадьевич Кулешов был не прочь спрятать его от остальных гостей. С некоторых пор г-н Семибратов сделался медийной персоной, и сомнительная слава прожженного авантюриста, которую он стяжал на поприще нелегальной торговли оружием, могла навредить репутации радушного хозяина, а то и, чего доброго, привлечь к нему внимание компетентных органов.

На крыльце спрятанного в толще искусственного земляного вала стеклянного особняка гостя поджидал Мордвинов. Стоящие по обе стороны от парадного входа на растопыренных треногах пулеметы, французский «гочкис» модели четырнадцатого года и «браунинг М2» пятидесятого калибра в сочетании с висящим на груди у Анатолия Степановича полевым биноклем в рыжем исцарапанном чехле сразу создавали необходимое для предстоящего мероприятия военно-полевое, со слегка дурашливым налетом настроение. Примерно в таком же настроении среднестатистический российский обыватель, какой-нибудь менеджер среднего звена или начинающий молодой бизнесмен натягивает на себя непромокаемую камуфляжную одежонку с чужого плеча, собираясь сыграть с друзьями в пейнтбол. Сюда, на полигон, менеджеров среднего звена не пускали, здесь собирались люди куда более крупного калибра, и «пейнтбол» у них, соответственно, был совсем другой.

Выражая полную готовность принять посильное участие в ожидающемся увеселении, бывший подполковник Семибратов молодцевато спрыгнул с мотоцикла, вытянулся перед Мордвиновым во фрунт, выпятил грудь, щелкнул каблуками и вскинул руку в нацистском приветствии.

– Зиг хайлюшки, партайгеноссе Анатолий фон Степанович! Слушайте, пока не забыл. Я знаю место, где можно недорого прикупить исправную душегубку. Не интересуетесь? Нет? Надо у Сергея Аркадьевича спросить – вдруг ему нужна?

«Партайгеноссе» отреагировал на его мальчишескую выходку кривой, с оттенком сдерживаемого нетерпения, нерадостной улыбкой.

– Хорошо, что вы вовремя, – сказал он. – Точность – вежливость королей.

– И снайперов, – подсказал Семибратов. – Так где хозяин?

Мордвинов еще раз холодно улыбнулся, отдавая должное умению собеседника быстро сравнивать счет. С ним заговорили, как с прибывшим по вызову водопроводчиком, и он немедленно дал адекватный ответ, тоном и словом «хозяин» напомнив, что и сам Анатолий Степанович недалеко от него ушел.

– У него важные переговоры, – сообщил он. – Маленький форс-мажор, мелкие издержки большого бизнеса. Он скоро освободится. Пойдемте, я вас провожу на наш машинный двор. Только сначала сдайте пистолет.

– Простите?..

– Вы меня слышали. Тут нет ничего личного, просто таковы правила.

– Но в прошлый раз…

– В прошлый раз мы были одни. А сегодня сюда приедут люди, за любого из которых и Сергея Аркадьевича, и меня в случае чего просто растерзают. Я понимаю, что вы не собираетесь никого из них убивать, да и возможности такой у вас не будет, но сед дура – дура лекc…

– Закон суров, но это закон, – перевел Семибратов. – Дальше можете не объяснять. Есть правила, не допускающие исключений, и правила внутренней безопасности относятся как раз к этому разряду. Держите. Только не потеряйте, это не просто шпалер, это – память!

Держа за ствол, он рукояткой вперед протянул Анатолию Степановичу свой блестящий, будто игрушечный, «парабеллум» с прозрачной рукоятью, а затем, слегка приподняв руки, со снисходительной улыбкой развел их в стороны. Подошедший сзади охранник быстро ощупал его от подмышек до щиколоток и, кивнув в знак того, что все чисто, удалился. Он ступал практически бесшумно; Мордвинов задался вопросом, как это Семибратову удалось почуять его приближение, а потом заметил, что солнце светит бывшему разведчику в спину, отбрасывая на светлый бетон подъездной дорожки четкую тень, и успокоился: никакой мистикой тут и не пахло, просто Семибратов был наблюдателен, отлично знал порядок и неплохо соображал. Кроме того, прямо перед ним находилось огромное зеркало – стеклянный фасад дома, которое заменяло глаза на затылке много лучше, чем перемещающиеся по бетону тени.

– Извините, – сказал Анатолий Степанович.

– Порядок есть порядок, – ответил Семибратов.

Они рука об руку зашагали в сторону потерны, ведущей на полигон. Мордвинов на ходу задрал полу френча и пристроил «парабеллум» сзади за пояс брюк. На руках у него, несмотря на теплую погоду, были перчатки из тонкой коричневой кожи.

– Зад себе не отстрели, учитель, – рискуя нарушить хрупкое перемирие, негромко посоветовал Семибратов.

– Бросьте, – сказал ему Анатолий Степанович, – зря стараетесь. Я вас не боюсь, и ссориться со мной не в ваших интересах. То, о чем вы говорите, было в прошлой жизни. Здесь я на своем месте, Кулешов без меня, как без рук…

– А его жена, Марина Игоревна? – перебил Семибратов. – Она без вас, как без чего, а?

– Что за бред? – сбившись с шага, изумился Мордвинов.

– Так уж и бред, – хмыкнул Семибратов.

– В любом случае это вас не касается, – неприязненным тоном сообщил Анатолий Степанович.

– Вот тут вы правы, я не папарацци и не адвокат по бракоразводным процессам, чтобы рыться в чужом белье. Не беспокойтесь, трезвонить я не стану. Я – могила…

– Не понимаю, о чем вы толкуете. Не понимаю, хоть убейте.

– Заманчивое предложение, – сказал Семибратов. – Я над ним подумаю.

«Если успеешь», – подумал Анатолий Степанович.

«Тут и думать не о чем», – подумал Глеб Сиверов.

– Прошу вас, – сказал Мордвинов, указывая на вход в потерну, и вежливо посторонился.

Они вступили под гулкие бетонные своды и зашагали на доносящийся откуда-то спереди приглушенный звук множества работающих вразнобой моторов. Глебу показалось, что бетонный пол под ногами слегка вибрирует, но это, вероятнее всего, был просто плод воображения, как и чувство, что идущий сзади Мордвинов вот-вот выстрелит ему в затылок из «парабеллума». Если Глеб хоть немного ошибся в расчетах, этот глухой подземный коридор и впрямь мог стать для него расстрельным. Дразнить упыря в немецкой униформе в таком случае наверняка не стоило; впрочем, в этом случае сюда вообще не стоило приезжать. Если он ошибся в оценке ситуации и фигуры на шахматной доске стоят не так, как ему представлялось, а как-то иначе, дальнейший ход событий вполне предсказуем: пуля в черепе и безымянная могилка в дальнем конце полигона, в которой его похоронят вместе с мотоциклом и немецким танковым шлемом, который презентовал генерал Потапчук. Если, если…

– Планы немного переменились, – сказал Мордвинов. Догнав Глеба, он пошел рядом. – Наш главный механик настаивает на том, чтобы сделать пробный выезд в поле еще до прибытия гостей. Такое случается – не часто, но случается. Со стороны может показаться, что он, механик, просто мнительный человек, но я сто раз убеждался: во всем, что касается машин, интуиция у него просто великолепная. Если он опасается, что какая-то из «коробок» может заглохнуть в десятке километров от ремонтного бокса, то так оно, скорее всего, и произойдет – разумеется, если вовремя не принять меры. В общем, дополнительная проверка не помешает. А когда соберутся гости, я дам сигнал по рации, и танки вернутся в район мишенного поля, чтобы дальше работать по программе.

– То есть, – замедлив шаг, чтобы закурить, сказал Глеб, – выехать предстоит… – Он посмотрел на часы. – Прямо сейчас, да?

– Если вас это устроит, – кивнул Мордвинов. – Собственно, если мир не перевернулся вверх тормашками и мои люди не начали игнорировать отдаваемые мной распоряжения, все машины, кроме вашей, уже должны были выдвинуться. Как вы понимаете, настаивать на чем-либо я не вправе. Не хотите – танк уйдет в поле без вас.

– Почему это, собственно, я должен этого не хотеть, если я именно за этим и приехал? – пожал плечами господин Семибратов. – Какая мне разница – часом раньше или часом позже? Потренируюсь в наведении орудия на ходу, это полезнее и интереснее, чем вертеть рукоятки, стоя на месте. И потом, если я откажусь, то, во-первых, подведу вас с Сергеем Аркадьевичем – у вас ведь нет башенного, верно? А во-вторых, что мне тут делать – водку в подсобном помещении хлестать? Попадаться на глаза гостям человеку с моей репутацией явно не стоит, среди них вряд ли есть кто-то, не способный сложить два и два – мою трудовую биографию и полученный «Спецтехремонтом» госзаказ на утилизацию Т-62. Так что лучше мне перед ними не отсвечивать.

– Спасибо за понимание, – с самым серьезным видом кивнул Мордвинов.

У Глеба опять возникло ощущение, что он спит и видит какой-то бредовый сон. Окружающие вели себя, как участники описанного Льюисом Кэрроллом чаепития в «Алисе в стране чудес»; в их словах и поступках начисто отсутствовали логика и здравый смысл, а общая линия поведения выглядела просто самоубийственной. Принимая участие в этом странном фарсе, он и сам поневоле действовал и говорил, как помешанный; он плыл по течению, слыша впереди усиливающийся шум водопада, и не мог ни повернуть назад, ни выбраться на берег.

Миновав потерну и обогнув левую оконечность вала, они очутились в зоне, которую Мордвинов назвал мехдвором. Широкие ворота ремонтных боксов были открыты настежь; три из четырех боксов пустовали, в четвертом стоял полугусеничный «Вилли» с поднятым капотом и снятым передним колесом. На бетонированной площадке перед боксами, рокоча работающим на холостых оборотах мотором, горой размалеванной камуфляжными разводами мощной брони возвышался T-VI В – «королевский тигр». Из открытого люка механика-водителя торчала беловолосая голова в таком же, как у Глеба, немецком танковом шлеме.

– Этот? – восхищенно ахнул господин Семибратов. – Я поеду на нем?

– Помнится, я лично вам это обещал, – сказал Мордвинов. – А я привык держать свое слово.

– Только теперь обратил внимание, что машина-то не какая попало, а из первой выпущенной в Касселе полусотни, – разглядывая танк, как только что полученный дорогой, долгожданный подарок, заметил Семибратов. – Башня конструкции Порше, боекомплект из семидесяти семи снарядов…

– Ну, за нами-то, в отличие от вермахта, нет всей мощи германского военно-промышленного комплекса, – усмехнулся Мордвинов, – да и вы идете не в бой. Поэтому заполнен только башенный стеллаж.

– Ну и правильно, – застегивая под подбородком ремешок шлема, легко согласился Семибратов. – Это же не война, а забава. А семьдесят семь раз зарядить, навести орудие и выстрелить – уже не забава, а адский труд, какого врагу не пожелаешь.

– Вот именно, – сказал Мордвинов. – Механик-водитель вам уже знаком – это Алексей, помните, вы с ним ездили? Так что прошу. И удачи на стрельбах!

– Только на нее и надежда, – вздохнул Семибратов. – Наводчик из меня, как вы сами видели, никудышный.

Махнув на прощанье рукой, он подбежал к танку, запрыгнул на крыло, вскарабкался на башню и ловко, как заправский танкист, вперед ногами скользнул в командирский люк.

– На то и расчет, голубчик, – вполголоса произнес ему вслед Анатолий Степанович.

Семибратов не услышал бы его, даже если бы двигатель «тигра» молчал, настолько тихо это было сказано. Но двигатель работал – как только что сказал Анатолий Степанович, на том и строился расчет.

Задранные кверху выхлопные трубы извергли из себя две густые струи сизого дыма, мотор оглушительно взревел, и «Konigstiger», лязгая гусеницами, отправился в сторону мишенного поля – догонять своих ушедших далеко вперед бронированных собратьев.

Мордвинов всухую плюнул ему вдогонку и, более никуда не торопясь, пустился в обратный путь к потерне: настало самое время посмотреть, чем заняты Кулешов и приехавший на зеленом «форде» нежданный гость, а заодно послушать, что новенького они скажут.

* * *

– Нет, – отказался от предложенной рюмки коньяка Ираклий Шалвович Пагава, сопроводив свои слова отрицательным жестом. – Сам не буду и тебе усиленно не рекомендую. Сейчас не время пить, Сергей.

– Даже за твое возвращение? – держа рюмку на весу, с преувеличенным изумлением задрал бровь Кулешов.

– Не уверен, что ты так рад меня видеть, как стараешься показать, – сухо произнес Пагава. – В противном случае сделал бы хоть что-то, чтобы приблизить этот счастливый миг.

– Но помилуй, что я мог сделать?! – воскликнул Кулешов. – Я даже не знал, где ты и что с тобой – то ли тебя арестовали, то ли… гм…

– То ли я сбежал с твоими деньгами, – закончил за него Ираклий Шалвович. – Полагаю, кое-кто настаивал именно на этой версии. И, судя по некоторым признакам, в конце концов возобладала именно она.

Кулешов досадливо поморщился, поставил нетронутую рюмку на стол и энергично прошелся по просторному кабинету.

– По каким еще признакам? – спросил он. – И что, скажи на милость, ты сам подумал бы на моем месте?

– Я делал и делаю все, чтобы на нем не оказаться, – холодновато сообщил грузин. – Твое место… Тебе не позавидуешь, Сережа. Ты даже не подозреваешь, насколько плохи твои дела. Признаться, когда земляки помогли мне выбраться из йеменской тюрьмы, я хотел только одного: поскорее вернуться в Москву и убить тебя, как собаку.

– Меня? – На этот раз изумление Сергея Аркадьевича было искренним. – За что?

– Меня подставили, – сказал Пагава. – И сделал это кто-то, кому были известны все детали операции. Все было разыграно, как по нотам – поломка судовой машины, исчезновение младшего моториста… А тот тип, которого мы приняли на борт вместо него, оказался самым настоящим диверсантом – обученным, ловким, профессиональным. Он пустил посудину на дно и сбежал вплавь. Я долго надеялся, что он утонул или погиб от рук сомалийских головорезов, но недавно выяснилось, что это, увы, не так. Но к нему мы еще вернемся. Поговорим о тебе. Желание пристрелить тебя прошло раньше, чем я получил такую возможность. И знаешь, почему? Потому что с твоей стороны такое предательство было бы абсолютно бессмысленным.

– Рад, что ты это понимаешь, – сказал Кулешов. – Я даже не знаю, что тебе сказать. Видишь ли, не зная, что с тобой стряслось, вернешься ты или нет, я подыскал тебе замену…

– Не надо объяснять, я все знаю. Я знаю намного больше, чем ты, потому что, вернувшись сюда, взял себе за труд провести небольшое частное расследование. Результаты его таковы, Сережа, что я не стал бы с тобой работать даже за очень большие деньги.

– Как это? Почему?

– Почему…

Пагава, в свою очередь, прошелся по кабинету, всматриваясь в многочисленные фотографии, которыми были почти сплошь увешаны три стены. Четвертая, представлявшая собой сплошную пластину золотисто-коричневого поляризованного стекла, смотрела на въездные ворота, за которыми сплошным частоколом стоял расцвеченный осенними красками лес. Пользуясь образовавшейся паузой, Сергей Аркадьевич перевел дух. Внезапное появление Пагавы на пороге кабинета само по себе способно было выбить из колеи кого угодно, а уж его полные невнятной угрозы, туманные речи и вовсе заставляли сердце сжиматься в предчувствии каких-то неведомых, страшных в своей фатальной неотвратимости катастроф.

Фотографии, которые с непонятным Сергею Аркадьевичу вниманием разглядывал Пагава, были сродни тем, что висели у Кулешова дома: среди них не было ни одной, где среди всего прочего не фигурировал бы какой-нибудь танк. Кулешов уже собирался прервать затянувшуюся паузу, задав очередной вопрос, но тут Пагава, наконец, остановился и с каким-то горьким удовлетворением воззрился на последнее приобретение хозяина – фотографию в простой металлической рамке, на которой группа полуголых, вооруженных чем попало негров позировала на фоне британского танка времен первой мировой войны.

– Так я и знал, – сказал Ираклий Шалвович и, щелкнув ногтем указательного пальца по изображению единственного на фото европейца, повернулся к Кулешову. – Кто это, по-твоему?

– Твой коллега, – независимо пожав плечами, ответил тот. Прозвучавший в его голосе вызов представлял собой просто защитную реакцию, и Сергей Аркадьевич прекрасно об этом знал. Почти неприличная поспешность, с которой он прибег к услугам первого подвернувшегося под руку проходимца, была, мягко говоря, рискованной. Он долго закрывал на это глаза, но под полным презрительной горечи взглядом грузина все отговорки и оправдания осыпались, как мертвая листва под сильным порывом холодного ветра, обнажив голый уродливый скелет неприглядной истины: кажется, он совершил ошибку, исправлять которую уже поздно. – Торговец оружием, бывший подполковник ГРУ Семибратов.

– Никакого Семибратова не существует, Сережа, – вздохнув, сказал Пагава. – То есть человек с такой фамилией наверняка есть; возможно, он даже служил в ГРУ, но это не имеет значения. Во-первых, он не торговец оружием. Это очень серьезный бизнес, в котором крайне нелегко удержаться и достичь хотя бы маломальских высот. Государство очень болезненно реагирует на попытки нарушить его монополию в данной сфере, и большинство новичков оказывается за решеткой раньше, чем успевают заключить первую крупную сделку. А те, кому удалось уцелеть и наладить дело, знают друг друга в лицо и по имени так же хорошо, как и те, чьи имена расположены на соседних строчках в списке журнала «Форбз». Среди этих людей нет и никогда не было подполковника ГРУ Семибратова, Сергей. И, во-вторых, этот человек – не Семибратов. Я видел интервью с ним в записи. И, если я не сошел с ума, а он не лгал, получается, что он как-то ухитрился одновременно находиться в двух разных местах: по дороге домой из своего изгнания и на борту «Стеллы ди Маре». Там, на корабле, он фигурировал под фамилией Молчанов. Это тот самый моторист, который подложил бомбу в машинное отделение. У тебя большие неприятности, дорогой, и лучшее, что ты можешь сделать, это бежать из страны, не дожидаясь ареста.

Сергей Аркадьевич издал неопределенный квакающий звук. Катастрофа, приближение которой он с огромным опозданием почувствовал всего минуту назад, разразилась. Рассудок еще отказывался до конца поверить в реальность и осознать истинные масштабы происходящего бедствия, но сердце, которое не обманешь, уже знало наверняка: все кончено. Падение с высоты было таким стремительным, что все тело онемело и потеряло чувствительность, как в первые секунды после настоящего, а не воображаемого сильного удара о землю.

– Погоди, – беспомощно забормотал он, – постой… Этого не может быть, тут какая-то ошибка!

– Если бы я совершал такие ошибки, меня давно не было бы в живых, – сказал Пагава. – Какая ошибка, дорогой? Ты под колпаком у ФСБ, и моя единственная ошибка заключалась в том, что я с тобой связался!

– Не может быть, – по инерции повторил Кулешов и, как за спасительную соломинку, ухватился за фотографию, которая стала отправной точкой его падения. – А это?! Как ты это объяснишь? Этот танк…

– Этот танк, – послышался от дверей спокойный, с ленцой, голос Мордвинова, – в данный момент стоит на своем законном месте – в Кубинке, в бронетанковом музее, откуда его не так давно, буквально на днях, позаимствовали.

Глава 18

Перемалывая гусеницами и без того сыпучий, как мелкий речной песок, лесной подзол и слежавшийся до консистенции засохшего сахарного печенья суглинок, «королевский тигр» полз более или менее на северо-запад, догоняя основную группу. Он торопился, как мог, как умел; увы, в смысле скорости дано ему было немного, и бугристый, измочаленный, словно после настоящего танкового сражения, пейзаж полз навстречу с судорожной неторопливостью спешащей со всех ног по какому-то важному делу улитки. Порывшись в памяти, Глеб извлек из нее нужную информацию: максимальная скорость по шоссе тридцать восемь километров в час, по пересеченной местности – двадцать. Да, рысак ему достался еще тот, но с этим приходилось мириться.

Он курил, по пояс высунувшись из командирского люка, по-прежнему теряясь в догадках по поводу причин и истинной сути происходящего. К старым вопросам прибавилось несколько новых – например, такой: что это еще за внеплановая проверка в полевых условиях перед самым началом показательных стрельб? Танки старые, механизмы, узлы и агрегаты изношены до предела, заменить их наверняка сложно, если вообще возможно, и какой из этого вывод? Вывод напрашивающийся – беречь, как зеницу ока, и не подвергать излишним нагрузкам. Выползли на огневой рубеж, отстрелялись и вернулись на свои места – дай бог, чтобы все и своим ходом. А их вместо этого зачем-то затеяли по кочкам гонять…

«Что-то тут нечисто», – подумал он и едва не рассмеялся вслух. Нечисто, да; а что, если вдуматься, здесь чисто? Само это место нагло присвоено, украдено средь бела дня, так что говорить о делах, которые тут творятся?

Информация о некоторых аспектах личной жизни бывшего учителя истории из Нижнего Тагила Анатолия Степановича Литвинова, ныне именующего себя Мордвиновым, пришла слишком поздно – буквально час назад, когда Глеб уже ехал сюда. Федор Филиппович передал ее по телефону, предоставив Глебу полную свободу действий: хочешь – поезжай на полигон и действуй по обстановке, а нет, так заворачивай оглобли и гони обратно в Москву. Картина в общем и целом уже ясна, а отдельные белые пятна они, голубчики, заполнят на допросах. В общем, если повезет, дело, быть может, удастся довести до суда…

Глеб отлично понял содержавшийся в последней произнесенной генералом фразе намек. Быть может, удастся, а быть может, нет; быть может, судья вынесет обвинительный приговор, но и противоположная возможность не исключена. Пять лет лишения свободы условно с лишением права занимать руководящие должности сроком на два года – как вам покажется такой или даже более мягкий приговор? Причастность угнездившейся на полигоне теплой компании к гибели учителя Лялькина и пенсионера Ерошкина практически недоказуема, да и кто станет этим заниматься? И так далее, и тому подобное, и так до бесконечности, пока не станет окончательно ясно, что вся проделанная работа пошла драной козе под хвост, и что вороватые чинуши абсолютно правы, считая, что законы писаны не для них.

Поэтому Глеб выбрал первый из двух предложенных вариантов – поехал на полигон и, действуя по обстановке, сначала попытался вывести Мордвинова из терпения (как и в первый раз, тщетно), а потом дал посадить себя в эту консервную банку конструкции отца всемирно известной австрийской фирмы профессора Порше и отправить на все четыре стороны по принципу: пойди туда – не знаю, куда, принеси то – не знаю, что.

Но бог с ней, с консервной банкой, будь она от «порше» или от «хеншеля», как ее чуточку более поздняя версия. Но Мордвинов-то!.. Глеб не зря оставил ключ от конспиративной квартиры под ковриком у двери. Просмотрев запись, сделанную скрытой камерой, он убедился в том, что Мордвинов и тот белобрысый паренек, что в данный момент управлял танком, побывали внутри и обнаружили использованный им реквизит. Сделать из этой находки неверный вывод было просто невозможно; Мордвинов знал, что Глеб не тот, за кого себя выдает, и наверняка догадывался, что он действует не в одиночку, а от лица очень серьезной государственной структуры. Знал, догадывался, но все равно продолжал вести себя, как ни в чем не бывало, вместо того чтобы драпать со всех ног, куда глаза глядят – от Москвы до самых до окраин и дальше, за бугор…

Глеб чувствовал, что движется с завязанными глазами прямиком к волчьей яме, до края которой осталось уже очень недалеко, и этим очень себе кого-то напоминал. Среди его недавних знакомых имелся один такой, и, вспомнив о нем, Сиверов вдруг, словно наяву, увидел, как одна за другой встают на отведенные им места детали этой не такой уж сложной, если разобраться, головоломки. Да, придуманный хорошим писателем сыщик был прав, утверждая, что, чем сложнее и загадочнее на вид преступление, тем легче оказывается его раскрыть…

Тут он заметил, что танк, и прежде не летевший птицей, едва-едва ползет. Глеб нащупал у подбородка тангенту внутреннего переговорного устройства и, свесив голову в люк, спросил:

– В чем дело, боец? Задремал?

Механик-водитель повернул к нему напряженное лицо, которое в обрамлении черного шлема казалось белым, как лист ватмана. Перепачканные черной смазкой руки лежали на рулевой дуге, нога в пыльном кирзовом сапоге едва касалась педали газа.

– Так, а куда ехать-то? – спросил он с легким вызовом. – Пять километров уже прочапали, а впереди никого. И по рации никто не отвечает…

Глеб обернулся. Насыпной холм с бетонным бункером НП на макушке отсюда выглядел просто продолговатым бугорком. Ушедших вперед танков действительно нигде не было видно, как будто все это время они на максимальной скорости двигались строго по прямой, стремясь к какой-то неведомой цели – уж не на Берлин ли?

«Тигр» совсем остановился, и в мерном клокотании его мотора Глебу почудились нотки растерянности. Вокруг по-прежнему никого не было, поросшая редкой травой, купами кустов и островками смешанного леса, чуть всхолмленная равнина нежилась под ласковым солнцем бабьего лета. В прозрачном осеннем воздухе парили, серебрясь, невесомые паутинки; над бронированными жалюзи моторного отсека нагретый воздух струился и дрожал, как расплавленное стекло. Земля вокруг была исполосована следами гусениц, и Глеб вдруг заметил, что впереди эти следы веером расходятся в разные стороны.

Одна колея по дуге уходила куда-то направо чуть ли не из-под самых гусениц «королевского» и терялась из вида за гребнем поросшего редкими, наполовину облетевшими кустами пригорка. Хорошенько приглядевшись, Глеб не столько рассмотрел, сколько угадал в путанице тонких ветвей какую-то плотную темную массу; в мозгу мелькнула догадка, и одновременно с ней там, в кустах, сверкнула бледная при солнечном свете рыжая вспышка. Над кустами взлетело и пошло расползаться в стороны сероватое облако дыма; громовой раскат выстрела докатился оттуда вместе с шелестом пролетевшего прямо над головой снаряда, и Глеб, выплюнув окурок, с коротким возгласом нырнул в люк.

– Пошел! – рявкнул он, укладывая в лоток механизма заряжания тяжелый, норовящий вывернуться из рук снаряд – судя по окраске головки, бронебойный. – Поворот на два часа и полный вперед!

Орудийный замок с лязгом стал на место; вжавшись лицом в резиновый нарамник прицела, Глеб задействовал гидравлический привод поворотного механизма, и длинный ствол 88-миллиметрового орудия плавно пошел вправо, отыскивая цель. Руки машинально совершали отработанные на тренажерах танкового училища движения, в то время как мозг все еще отказывался до конца поверить в реальность происходящего, силясь подыскать ему какое-то другое, менее очевидное, зато более приемлемое и не столь пугающее объяснение.

«Тигр» тяжело содрогнулся от мощного, отдавшегося в ушах густым похоронным звоном удара. Наклонный броневой лист башни отклонил снаряд, и тот рикошетом ушел далеко в сторону. Попадание расставило точки над «i»: если первый выстрел мог оказаться случайным, то второй, попавший точно в цель, был равносилен старинному «иду на вы». Белобрысый механик-водитель испугано вякнул и, выйдя, наконец, из ступора, выполнил команду: тронулся с места и, направив танк в сторону пригорка, дал газ.

– Вижу! – закричал он. – Они что, охренели?!

Глеб тоже увидел, как из кустов, стремительно набирая скорость, выскочила и пошла прямо на них знакомая «тридцатьчетверка» с белым польским орлом и номером 102 на башне. В голове немедленно зазвучала знакомая с детства мелодия из старого черно-белого сериала, и, мимоходом отметив про себя полнейшую неуместность этого фантомного звукового сопровождения, Глеб скомандовал:

– Держи прямо на него. Поглядим, чего он хочет. Смелее, в лоб ему нас не взять!

Это была правда, наверняка известная экипажу «тридцатьчетверки». Но по каким-то причинам эти чудаки решили проверить аксиому на прочность: а вдруг?..

«Вдруг» не случилось. «Тигр» содрогнулся от еще одного, пришедшегося прямиком в мощную лобовую броню удара, центральный отсек заволокло едким тротиловым дымом, но тяжелый танк даже не замедлил хода. В наушниках шлемофона слышался бессловесный панический визг Белого. Глебу очень не ко времени вспомнилась одна из главных причин, по которой башню от Порше на «королевском» заменили конструкцией «хеншель» с прямой лобовой броней. Попадая в нижний скос броневого фартука башни, снаряды часто рикошетировали вниз и могли пробить относительно тонкую крышу корпуса. Оптимизма это воспоминание не прибавило, поскольку на данном конкретном танке стояла именно такая башня.

Дистанция между идущими лоб в лоб танками быстро сокращалась, и, не имея ни малейшего желания проверять свои энциклопедические познания на практике, Глеб выстрелил.

Снаряд, способный на расстоянии километра пробить насквозь броневой лист двадцатисантиметровой толщины, остановил «тридцатьчетверку» на полном ходу, как если бы та наскочила на несокрушимую железобетонную стену. Изо всех щелей и отверстий в корпусе, густея и чернея прямо на глазах, повалил серый дым; Глеб до последнего мгновения продолжал смотреть в прицел и отчетливо видел, что до того момента, когда в «Рыжем» взорвался боекомплект, ни один из его люков так и не открылся.

Белый перестал визжать и отвернул в сторону от обезглавленного, чадно горящего танка с мертвым экипажем.

– Что это? Ты что творишь?! – послышался в шлемофоне его срывающийся голос.

Глеба опередили с ответом. Земля слева от «тигра» вдруг вспучилась горбом, поднялась на дыбы и выстрелила в небо косматым фонтаном разрыва, на верхушке которого крутился, распадаясь на куски, вырванный с корнями дымящийся куст. По броне забарабанили сухие комья и мелкие осколки; осколок покрупнее, с визгом полоснув по башне, рикошетом ушел в пространство.

– Пытаюсь выжить, – все-таки ответил Глеб, глядя в командирский перископ. – И от души советую присоединиться.

Впереди и правее танка тяжело вздыбился еще один фонтан земли и дыма. Глеб, наконец, увидел, откуда ведется огонь. На расстоянии около километра, развернувшись в цепь, шли сразу четыре танка, атакуя «королевский» с тыла. Их темные приземистые силуэты были хорошо видны на фоне белесой, с такого расстояния кажущейся неподвижной стены поднятой гусеницами пыли.

– Что они делают?! – почти простонал вконец перетрусивший, ничего не понимающий Белый.

– Лупят в нас прямой наводкой, – просветил его Сиверов. – Проводят традиционные осенние стрельбы по движущейся мишени. Почему на роль мишени выбрали меня, я понять могу. Ну, а ты-то? Ты ведь был не в курсе этой их затеи, иначе просто не сел бы за рычаги. Чем провинился, боец? Выкладывай, пока не поздно, облегчи душу. Признавайся, Верхние Болотники – твоя работа?

– А ты кто такой, чтобы я перед тобой исповедовался?

– Единственный, кто может спасти твою шкуру, – заряжая орудие, ответил Глеб.

Впереди, почти прямо по курсу, из перелеска показались еще три машины.

– Ты? – не поверил Белый. – Ты же мазила! Подумаешь, один раз почти в упор, прямо в лоб попал! Тут бы и слепой не промахнулся!

– А я и есть Слепой, – сообщил Глеб, беря прицел. – Бессмертный Козьма Прутков сказал: если на клетке с ослом написано «тигр», не верь глазам своим. Обратное тоже справедливо. Слышал такое выражение: волк в овечьей шкуре? Согласен, один раз – это случайность…

Он выстрелил. Вырвавшаяся вперед «пантера» окуталась дымом, замедлила ход и отвернула, выходя из боя. Она продолжала двигаться, но свернутая набок башня не шевелилась – видимо, башенный стрелок получил серьезное ранение или погиб.

Выброшенная затвором гильза со звоном упала на железный пол отсека, коротко зашипел, продувая ствол, автоматически поданный из резервуара сжатый воздух. Глеб снова зарядил, клацнул орудийным замком и припал к прицелу.

– Два подряд уже наводят на мысль о закономерности, ты не находишь? – спросил он и выстрелил еще раз.

Прямо перед танком разорвался снаряд, по броне опять забарабанило и залязгало. «Королевский» с ходу проскочил сквозь повисшее в воздухе облако дыма и пыли, и Белый увидел впереди дымящийся, с перебитой гусеницей и бессильно поникшим стволом «тигр», из открытых люков которого торопливо выбирались темные людские фигурки.

– Триста второй, – против собственной воли произнес Белый. – Тот самый, из Верхних Болотников…

– Три – это уже стабильно работающая система, – сообщил Глеб, – а стабильность – признак мастерства.

Справа и слева почти синхронно взметнулись два взрыва, по отсеку снова поплыл перемешанный с пылью дым.

– Я уже не говорю о четырех, – сказал Сиверов и выстрелил.

Угловатый тяжелый КВ завалился носом в глубокую воронку и вспыхнул, как охапка хвороста. Глеб не стал смотреть, выбрался оттуда кто-нибудь или нет: на войне как на войне. Он развернул перископ и посмотрел назад. Танки, поочередно стреляя, заметно сократив дистанцию, продолжали преследование. Их по-прежнему было четыре, и Глебу это очень не понравилось: где-то поблизости, до поры оставаясь невидимым, околачивался еще один, и Сиверов даже догадывался, какой именно.

– Давай за тот бугор, – скомандовал он, – там развернешься и пойдешь им навстречу. И говори, говори, не стесняйся. Рассказывай все, что знаешь, это тебе потом зачтется как чистосердечное при…

Он осекся, увидев облачко пыли, неожиданно поднявшееся над макушкой того самого пологого бугорка, за которым рассчитывал найти временное укрытие. Танк то тяжело клевал носом, то задирал ствол орудия к небу на многочисленных неровностях почвы. Глеб бросил беглый взгляд назад, на преследователей. Пользуясь преимуществом в скорости, они подошли еще ближе, и теперь он мог их не только сосчитать, но и с уверенностью определить, кто есть кто. Там, позади, постепенно догоняя, неровной цепью утюжили поле еще один «тигр», уцелевшая «тридцатьчетверка» и два легких быстроходных попрыгунчика – немецкий Т-III и довоенный советский Т-60.

Главный козырь, как и подозревал Сиверов, был припрятан у противника в рукаве. Это был очень серьезный козырь, против которого даже «королевский» казался слегка жидковатым.

– А ну, стой! – рявкнул он так грозно, что Белый повиновался машинально, на подсознательном уровне.

Танк встал, как вкопанный, клюнув носом и, будто в знак приветствия, мотнув длинным хоботом ствола. Пылевое облако над верхушкой пригорка сделалось гуще, и на его фоне, как стремительно тянущийся к небу росток, показалась тонкая удлиняющаяся черта. Глеб дал на прицел максимальное увеличение и отчетливо увидел задранный кверху набалдашник дульного тормоза. Предчувствие его не обмануло: тяжелый ИС-2, грозное и почти неуязвимое оружие Победы, покидал засаду, готовясь атаковать своего не менее грозного противника.

«Тигр» вздрогнул от прямого попадания в корму, в стеллаже забренчали, ударяясь друг о друга, снаряды. Глеб больно ударился лицом о нарамник прицела; в шлемофоне причитал плачущий голос Белого, но все это сейчас не имело значения: вслед за стволом орудия в поле зрения появился приплюснутый, обтекаемый стальной блин башни, потом клиновидный нос. На солнце блеснули отполированные прикосновениями земли звенья траков, а затем на единственный краткий миг в перекрестии прицела показалось плоское днище штурмующего гребень высотки танка.

В этот самый, единственный и неповторимый миг Глеб выстрелил и, кашляя в едком тротиловом дыму, еще не зная, попал или нет, не столько услышал, сколько почувствовал, как в кармане зазвонил мобильный телефон.

* * *

– Это не бред, – отвечая на сорвавшуюся с языка Сергея Аркадьевича бессмысленную протестующую реплику, небрежно произнес Мордвинов. Он вразвалочку подошел к столу, опустился в удобное кресло для посетителей и вынул из бокового кармана френча портсигар. – Я не поленился съездить в Кубинку и проверить все на месте. Так вот, буквально за день до того, как этот так называемый Семибратов покорил твое сердце небезызвестной фотографией, в танковый музей явились два каких-то господина на машине с мигалкой. Один из них, тот, что постарше, предъявил удостоверение действующего генерала ФСБ. Несмотря на это, в дирекции пытались брыкаться, но разве с ФСБ поспоришь! В общем, Mk-V погрузили на платформу и отправили в Москву, выделив для сохранности сотрудника музея. Я говорил с ним – кстати, он не так уж дорого берет, – и выяснил, что танк был доставлен в один из павильонов «Мосфильма», где в соответствующих декорациях и при участии костюмированной массовки и был сделан известный снимок.

Кулешов, слушавший его с приоткрытым от изумления ртом, вдруг вновь обрел спокойствие, собранность и деловитость.

– И как давно ты это выяснил? – ровным голосом осведомился он.

– Недавно, – по-прежнему небрежно, с ленцой ответил Мордвинов, – дня три или четыре назад. Ну, от силы неделю.

– И ты молчал все это время?!

Мордвинов кивнул и щелкнул зажигалкой с нацистской эмблемой на крышке.

– А что говорить? – попыхивая дымком, сказал он. – Какой в этом смысл? В том, что он шпион и провокатор, я убедился намного раньше. И я не виноват, что ты покорно пошел за ним, как баран на бойню. Ты знаешь, раньше на скотобойнях держали специального козла – козла-провокатора, так это называлось. Он встречал доставленных на убой животных у ворот и на правах старожила увлекал за собой – сам понимаешь, куда.

– Иногда мне кажется, что ты ненормальный, – сказал Сергей Аркадьевич. – Что ты такое несешь?!

– Позволь, я объясню, – вмешался в их диалог Пагава, до этого скромно куривший в сторонке. – Умнее было бы просто уйти, но ради нашей старой дружбы я тебе кое-что растолкую. Видишь ли, он и есть ненормальный – настоящий, с диагнозом и справкой. И он очень многого тебе не сказал – не только о Семибратове, или как его там, но и о себе.

Мордвинов привольно развалился в кресле и издал пренебрежительное фырканье.

– Ну-ну, – сказал он.

– Не нукай, не запряг, – сказал ему Пагава, при желании умевший быть достаточно грубым. – Здесь не зал суда, и твоя медицинская справка тут не поможет. Знаешь, – обратился он к Кулешову, – у Акутагавы есть такой афоризм: идиот убежден, что вокруг него одни идиоты. Это сказано про него. – Ираклий Шалвович указал на Мордвинова. – А самое обидное, что до сего момента он имел полное право так думать. Ведь ты даже не представляешь, кто перед тобой! Обыкновенный учитель истории с Урала, который так увлекся своим предметом, что не заметил, как свихнулся и начал прямо на уроках цитировать семиклассникам «Майн кампф». Правда, у него хватало ума не ссылаться на источник цитат, а детишки самостоятельно установить этот источник не могли, потому что нынешняя молодежь вообще ни черта не читает, даже приключенческую литературу. Поэтому до поры, до времени никто ничего не замечал.

Слушая его, Мордвинов непринужденно стряхнул сигаретный пепел на сверкающий кленовый паркет, сунул сигарету в уголок рта и, щуря от дыма левый глаз, принялся неторопливо, картинно натягивать на ладони извлеченные откуда-то тонкие кожаные перчатки.

– Полюбуйся на него, – сказал Пагава. – И ты еще спрашиваешь, нормален ли он!

Сергей Аркадьевич послушно повернул голову и посмотрел на своего ближайшего помощника и, как ему представлялось до этой минуты, друга, целиком и полностью разделявшего его увлечение старинной бронетехникой. Помощник и друг, в гитлеровской униформе, с сигаретой на губе, без цели и смысла нацепивший в теплом помещении перчатки и теперь разглядывающий их, как ценное произведение искусства, действительно, смахивал на чокнутого. «Где были мои глаза?» – с ужасом подумал Сергей Аркадьевич.

– Если болезнь не лечить, она прогрессирует, – продолжал Ираклий Шалвович. – Наш приятель докатился до того, что начал щупать по углам десятилетних мальчиков. Чужой дяденька, учитель, который лезет к тебе в штанишки – это уже не теория нацизма, в этом нынешнее молодое поколение разбирается превосходно. Кто-то пожаловался родителям, случился скандал с увольнением… Один папаша подстерег его около подъезда и попытался набить морду, но наш поклонник фюрера был к этому готов и пырнул драчуна эсэсовским кортиком. Пострадавший выжил, а уголовное дело закрыли, потому что судебно-психиатрическая экспертиза признала нашего друга невменяемым. Его приговорили к принудительному лечению, а он ухитрился сбежать…

– А чего я там не видел? – вставил Мордвинов, продолжая поочередно разглядывать свои обтянутые тонкой перчаточной кожей ладони. – Не хватало еще, чтобы они меня превратили в растение!

– Для тебя это было бы лучше, – сказал ему Пагава. – Очень скоро ты станешь удобрением для растений, придурок!

– Это еще неизвестно, кто тут придурок, – заявил Анатолий Степанович, по-прежнему любуясь своими перчатками. – В Нижнем Тагиле меня до сих пор ищут, обшаривают деревни, лесные заимки и расширительные камеры теплотрасс. А я живу под Москвой, имею ответственную, интересную работу и великолепную зарплату – как говорится, кум королю и сват министру. Более того, вскоре меня ждет серьезное повышение, а вас двоих… – Он скрестил перед глазами указательные и средние пальцы рук, изобразив тюремную решетку, и добавил, обращаясь персонально к Кулешову: – Особенно тебя. Потому что самый большой придурок здесь – ты.

– Что?! Ты что себе…

Сергей Аркадьевич, сжав кулаки, шагнул от окна к столу. Мордвинов и бровью не повел в его сторону, а Пагава остановил, придержав за локоть.

– Прости, Сережа, но в чем-то он прав. Не понимаю, как ты мог пригреть у себя на груди эту змею. Ведь у него наверняка даже паспорта нет, недаром же он здесь поселился! Тут, за забором, никто не поинтересуется его регистрацией. Никто, кроме тебя, Сергей. А тебе, я вижу, это даже в голову не пришло. Почему, а?

– Потому что я был полезен, – вместо Кулешова ответил Мордвинов. – Полезен и удобен. Фактически, это место обустроил я, и благодаря мне оно до сих пор существует и работает, как часы. Ты думаешь, – снова обернулся он к Кулешову, – все держится только на твоих ворованных деньгах? Да черта с два! Знал бы ты, сколько трупов зарыто на этих гектарах – ночей бы не спал, поседел от страха! Но ты ничего не знал – жил себе припеваючи, корчил из себя шишку на ровном месте. Должность и полигон тебе подарила жена, танки, которые ты даже не украл, а просто распорядился украсть, за тебя продавал Пагава, а ты только и делал, что жрал коньяк и развлекался своими игрушками, которые для тебя собирал и реставрировал я. И грязные делишки, без которых такой образ жизни просто невозможен, за тебя тоже делал я. А ты знать ничего не хотел, делал вид, что так и надо, так и должно быть. Конечно, кто же станет спрашивать регистрацию у доброго волшебника, без которого, как без рук! За все на свете приходится платить, Сергей Аркадьевич. В том числе – да нет, особенно – и за излишества. А разве собственный добрый волшебник – не излишество?

– Что за чушь? О чем он?! – обращаясь к Пагаве, жалобно взмолился Кулешов.

– О том, что пришло твое время платить по счетам, – сказал Мордвинов. – Это, как правило, неприятно, но ничего не поделаешь: процесс пошел, и остановить его не сможет уже никто. И я не смог бы, даже если бы вдруг очень захотел.

Откуда-то, подтверждая его слова, вдруг донесся приглушенный расстоянием, до боли знакомый звук – гулкий, хлесткий удар выстрела из танкового орудия. Вслед за ним послышался глухой грохот разрыва, а после паузы, достаточной для того, чтобы перезарядить орудие, этот парный звук повторился.

Кулешов машинально посмотрел на часы.

– Это еще что? – изумился он. – Кто это палит раньше времени?

– Не отвлекайся, – посоветовал Мордвинов. – Нашел, о чем беспокоиться! Все идет по плану.

Он уронил коротенький окурок на пол и растер по паркету подошвой грубого армейского башмака.

– По какому еще плану?! – вскричал Сергей Аркадьевич.

– Ты неверно ставишь вопрос, – опередив Мордвинова, сказал Пагава. Он стоял, привалившись плечом к углу книжного шкафа, и, скрестив на груди волосатые руки, со смесью недоумения и брезгливого любопытства разглядывал беглого учителя из Нижнего Тагила. – Не какой план, а чей – вот о чем надо спрашивать. Кто это придумал, – обратился он к Мордвинову, – ты или Марина?

– При чем тут Марина? – слегка опешил Кулешов.

– А ты разве не в курсе, что этот хлыщ уже полгода спит с твоей женой? – с презрительным сочувствием спросил Ираклий Шалвович. – Только не надо устраивать сцену ревности. Во-первых, сейчас для этого не самое подходящее время, а во-вторых, если принять во внимание его не вполне традиционный вкус, речь в данном случае наверняка идет не о любви, а о своеобразной форме сугубо деловых отношений. Верно, Мордвинов? Или как тебя там – Литвинов, что ли?

– А?.. – растерянно произнес Сергей Аркадьевич. Пагава напрасно предостерегал его от сцены ревности. Никакой ревности не было и в помине, Кулешов давно знал, что жена напропалую спит со всем, что шевелится, и не испытывал по этому поводу никаких эмоций, поскольку последний раз сам занимался с ней сексом то ли три, то ли четыре года назад. Но упомянутые Ираклием Шалвовичем деловые отношения – это был сюрприз, и сюрприз неприятный.

– Все верно, – кивнул Мордвинов. – Будь моя воля, я бы к ней пальцем не притронулся. Как и она ко мне, полагаю. Но мы друг другу нужны, отсюда и деловой альянс с попутным удовлетворением чисто физиологических потребностей. А ты как думал, Сергунек? Свято место пусто не бывает, да и надоел ты ей до смерти с этим своим танкодромом…

– Деньги, – вполголоса утвердительно произнес Пагава.

– Конечно, деньги, что же еще! Продажа налево списанных танков – это, конечно, прибыльный бизнес, но денег никогда не бывает достаточно. А полигон, который можно было бы распилить на дачные участки и загнать за бешеные бабки, сейчас вроде того же дачного участка, на котором ни хрена не растет, кроме газонной травы. Поливать ее надо, подстригать надо, земельный налог платить надо, а прибыли никакой – сплошные убытки, плата за чье-то удовольствие. И что прикажете делать, если муж, с одной стороны, контролирует процесс присвоения и реализации ходового товара, а с другой – сидит на огромном куске золотой подмосковной земли, как собака на сене, и ни о чем не хочет слышать?

– Что делать, что делать… – Пагава пренебрежительно фыркнул. – Тоже мне, вопрос! Изъять из обращения дурака-мужа и заменить его другим человеком – кем-то, кто по-прежнему будет толкать налево списанные «коробки» и при этом не станет возражать против земельной аферы с полигоном. Теперь понятно, кто на меня настучал! Как я понимаю, на должность в «Спецтехремонте» и тепленькое местечко под бочком у Марины Игоревны метишь именно ты?

– Правильно понимаешь, – сказал Мордвинов. – Только замечу в интересах истины, что стучал на тебя не я, а она. Ей все равно, с кем спать, лишь бы дела шли так, как она хочет. И мне все равно, кого и куда иметь, если этот несложный процесс дает солидную финансовую отдачу.

– Твари, – с ненавистью и отвращением процедил Кулешов. – Выходит, цена вопроса – полигон? Всего-то?

– Выходит, так, – согласился Мордвинов. – А что тебя удивляет? Людей за бутылку бормотухи убивают, а тут такая сумма! Не думай, что ты из какого-то особенного теста и стоишь дороже, чем строитель-таджик. Твоя цена, как и моя, и коробка спичек, зависит не от умения одеваться, не от этикетки, а от конъюнктуры рынка.

В кабинете на какое-то время воцарилось молчание, на фоне которого стала особенно хорошо слышна продолжающаяся в отдалении пальба. Пригорки и перелески отражали звук, рождая эхо, которое, витая над полигоном, связывало разрозненные громовые удары в слитный гул канонады.

– Слышите? – нарушил молчание разговорившийся, как перед казнью, Мордвинов. – Все идет по плану… Если кому-то интересно, могу сообщить, что это мои ребята расстреливают вашего Семибратова. Так что об этом хлыще с усиками можете забыть, он вам больше не опасен. Правда, вместе с ним придется забыть и о «королевском»…

– Что?! – вскинулся Кулешов.

– Да тебе-то какая разница? – снисходительно улыбнулся Анатолий Степанович. – У тебя других проблем выше крыши, а ты все об этом корыте беспокоишься… Ну, сам посуди, разве я мог поступить иначе? Ему был обещан именно «королевский», и он бы насторожился, предложи я ему сесть, скажем, в Т-60. Да, у «королевского» крепкая броня и мощное орудие, зато скорости и маневренности ноль, что делает его отличной мишенью, какой бы ас ни сидел в кресле механика-водителя. А от пушки никакого толка, потому что наводчик из господина Семибратова, как из дерьма пуля. Они и палят-то до сих пор, наверное, только потому, что никак не могут до конца расковырять этот крепкий орешек. Но насчет остальных машин не беспокойся, они в такой же безопасности, как если бы этот умник стрелял холостыми.

– Да, сумасшествие и вправду прогрессирует, – заметил Пагава. – Слушай, ты же законченный маньяк! На что ты рассчитываешь, убогий?

– А вот лаяться и оскорблять меня не надо, – с холодной улыбкой сказал Мордвинов. – Между прочим, это ты спутал мне все карты и заставил устроить этот филиал Курской дуги. Черт бы подрал вашу кавказскую солидарность! Сидел бы себе в арабской тюрьме и горя не знал, так нет же – его не ждали, а он приперся! Я все так чудесно придумал и организовал! Сначала засветившаяся в Аравийском море партия танков, потом эта вылазка в Верхние Болотники… Да-да! Не я ее устроил, но я о ней прекрасно знал. Один из ее участников – помнишь белобрысого холуя, механика-водителя, которого давеча за коньяком гонял? – повернулся он к Кулешову, – предупредил, что твой новоявленный родственничек, пащенок, которого ты нагулял в золотые студенческие годы, решил устроить тебе неприятности вот таким нетрадиционным способом. Ну, я подумал немного и дал «добро», а заодно и пару дельных советов – например, насчет бортового номера. Нападение «тигра» на райцентр привлекло к тебе внимание, что и требовалось доказать. Потом появился этот скользкий тип, Семибратов, и мы с Мариной, каждый со своей стороны, заставили тебя пойти на сотрудничество с ним. Через пару-тройку недель пришла бы очередная партия «коробок», нашего Сереженьку взяли бы с поличным и упекли, куда Макар телят не гонял, на исторически значимый срок…

– А ты? – перебил Пагава. – Понимаю, поначалу ты рассчитывал, что Семибратова тоже посадят, а может, если повезет, даже и убьют при задержании. Но теперь-то, когда знаешь, кто он такой, на что надеешься? Ты же наверняка участвовал в переговорах, он же все про тебя знает, даже диагноз!

– Когда за мной придут, меня уже не будет, – спокойно сообщил Мордвинов. – Будет другой человек с новой биографией и чистыми документами, которые, кстати, уже готовы и дожидаются меня в сейфе на службе у одной известной вам дамы. И потом, что за вопрос? Семибратов – вон он, в поле, под перекрестным огнем девяти танков. Я же говорю, планы пришлось резко изменить…

– Ты кретин, – скрипучим от ненависти голосом перебил его Сергей Аркадьевич. – У тебя опилки вместо мозгов, если думаешь, что тебе позволят выйти сухим из воды. Я тебя уничтожу, слышишь? Даже если на меня прямо в эту секунду наденут наручники, думаешь, я стану про тебя молчать?

– Ты, конечно, глуп, но все-таки не настолько, – поднимаясь из кресла, признал Мордвинов. – Разумеется, молчать ни один из вас не станет, но я это предусмотрел.

Рука в коричневой кожаной перчатке протянулась за спину, нащупывая что-то в районе поясницы. Обладавший развитыми рефлексами хищника Пагава привычным быстрым движением сунул руку за левый лацкан куртки и бессильно уронил ее вдоль тела, вспомнив, что пистолет у него отобрали при входе в дом. Сообразивший, что происходит, Кулешов метнулся к столу, в верхнем ящике которого хранился его любимый полуавтоматический «кольт» сорок пятого калибра. Блеснул серебристый металл, один за другим ударили два выстрела, и бросившийся, было, в рукопашную Ираклий Шалвович, запрокинувшись назад, с глухим шумом обрушился на паркет в паре шагов от Мордвинова.

Именной «парабеллум» выстрелил еще дважды, опрокинув и отшвырнув к стене так и не успевшего вынуть из стола пистолет Кулешова. Подойдя к столу, который загораживал мишень, Мордвинов вытянул руку и, хорошенько прицелившись, сделал контрольный выстрел. Тело Сергея Аркадьевича дернулось, судорожно перебрало ногами и замерло. Отвернувшись от него, Анатолий Степанович подошел к Пагаве.

– Гиена… загрызла льва, – глядя на него снизу вверх, с трудом выговорил мертвеющими губами грузин. – Парадокс!

– Это бывает, – успокоил его Мордвинов и выстрелил.

Ему пришлось еще два раза нажать на спусковой крючок, когда в кабинет, привлеченный шумом, вбежал случившийся в коридоре охранник. Одна пуля попала здоровяку в горло, вторая угодила в лоб над левым глазом. Охранник рухнул на пороге, остановившимся взглядом уставившись в потолок. Анатолий Степанович за ноги втащил его в кабинет, бросил пистолет с врезанной в рукоять именно пластиной на пол и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

В коридоре было пусто и тихо. Мордвинов посмотрел на часы. Первые гости должны были вот-вот постучаться в ворота, и их надлежало достойно встретить. Его немного беспокоила поредевшая, но все еще не утихшая стрельба на полигоне, но он твердо верил, что все кончится хорошо. Это была его игра, его мир, построенный его руками и живущий по придуманным им законам, и как же еще это все могло кончиться, если не так, как запланировал он?

Пройдя пустым коридором, он повернул за угол и очутился у подножия винтовой лестницы, ведущей в железобетонный скворечник наблюдательного пункта. Здесь, в глухом подземном тупике, грохот танкового боя был практически не слышен, лишь пол под ногами время от времени едва ощутимо вздрагивал.

– Что они там возятся? – недовольно пробормотал Анатолий Степанович и стал быстро подниматься наверх.

Выглянув в амбразуру, он первым делом обратил внимание на то, что работа на валу почему-то полностью прекратилась. Люди стояли, одинаково опустив руки, и неотрывно смотрели вдаль – туда, где над затянутым легкой сиреневой дымкой полем неподвижно стояли черные, густые внизу и редеющие к верху столбы дыма. Зрелище было, мягко говоря, неожиданное, и Мордвинов, не чуя под собой ног, метнулся к стереотрубе.

Он наблюдал за далеким боем почти минуту, слегка поворачивая рогатую стереотрубу из стороны в сторону, а затем, отступив от нее, покосился на установленную на столике в углу старую немецкую рацию. Потом снова глянул в трубу, пересчитал уцелевшие машины, прикинул шансы и решил, что не станет засорять эфир невыполнимыми приказами.

– Опять обманул, стервец! – сквозь зубы процедил Анатолий Степанович и скорым шагом покинул НП.

Глава 19

Подожженный двумя прямыми попаданиями «тигр» горел, как пионерский костер, завалившись правым бортом в глубокую рытвину. «Тридцатьчетверка» с заклинившей, развернутой на сорок пять градусов влево башней покинула бой и двинулась в направлении ближнего перелеска. На полпути ее мотор заглох, и Глеб увидел в прицел, как экипаж торопливо покидает танк. Легкий Т-III выпалил издалека и сразу же задним ходом ушел за пригорок, явно опасаясь получить сдачи. Снаряд упал с большим недолетом и, похоже, был осколочным. Т-60 не было видно, но эта жестянка беспокоила Глеба меньше всего: все, на что она была способна, это геройски погибнуть, не причинив противнику ни малейшего вреда.

– Трогай помалу, – сказал Сиверов в переговорное устройство. – Пора возвращаться, у меня есть парочка вопросов к твоему любимому шефу.

Ответа не последовало. Танк не сдвинулся с места, продолжая мерно клокотать работающим на холостых оборотах мотором, и, оторвавшись от прицела, Глеб обнаружил, что остался в машине один. Люк механика-водителя был открыт, на жестяном приборном щитке, выкрашенном, как и все внутри «королевского тигра», в темно-желтый цвет, горел, сигнализируя о перегреве двигателя, тревожный красный огонек. Белого и след простыл, и, осторожно высунувшись из командирского люка, Глеб увидел далеко впереди его мелькающую от кустика к кустику и от бугорка к бугорку сгорбленную фигуру. Петляя, как заяц, Белый бежал в сторону базы, до которой было больше пяти километров.

Впрочем, по-настоящему запыхаться ему было не суждено. Глеб вспомнил об установленном в шаровой подвеске перед местом стрелка-радиста МГ-34, но не успел решить, хочет ли им воспользоваться. Все решилось за него и помимо него: из-за купы ракитника, издалека немного похожей на прильнувшего к земле упитанного кота, протрещала длинная очередь. Белый пригнулся еще ниже, но залечь не успел: новая очередь ударила его в левый бок, опрокинув на землю. Глеб видел, как он приподнялся, силясь не то поползти, не то позвать на помощь, и тут потерявшийся, было, Т-60, выскочив из засады, на полном ходу прошелся по нему гусеницами. Одержав эту не шибко красивую победу, легкий танк круто забрал влево и, отчаянно пыля, скрылся из вида в тех же кустах, из которых только что появился.

Т-III напомнил о себе разорвавшимся неподалеку снарядом. Глеб пригнулся, спустился в башню и захлопнул над собой люк. По броне запоздало простучала пулеметная очередь, за которой последовал еще один выстрел из пушки. Сиверов соскользнул вниз, в кресло водителя, опустил перед лицом броневую заслонку, включил первую передачу и дал газ. Попавший в руки неопытного водителя танк некрасиво, рывком тронулся с места и начал с тупым упорством карабкаться по пологому склону пригорка, на вершине которого дымилось то, что осталось от ИСа. Глеб развернул его, коротко выругавшись, когда от башни рикошетом отскочил еще один снаряд, вывел на относительно ровное место и, наконец, вынул из кармана телефон, который все это время не переставал упорно трезвонить.

– Чем, черт возьми, ты там занят? – с места в карьер напустился на него Федор Филиппович. – Битый час тебе звоню!

– В войнушку играю, – сообщил Глеб. – В танчики. Докладываю: пять уничтожил, два подбил. Осталось еще два, но это уже семечки.

– Прекрати, Глеб Петрович, мне сейчас не до шуток. Только что звонил наш человек с полигона…

Глеб хотел высказаться по поводу «нашего человека» в стане противника, о существовании которого до этой минуты даже не подозревал, но тут «тигр» болезненно содрогнулся от еще одного попадания, пришедшегося в левый борт. Центральный отсек заволокло едким тротиловым дымом, в котором продолжала тревожно рдеть красная лампочка на приборном щитке. Глеб читал, что в «королевском тигре» была предусмотрена автоматическая система пожаротушения, которая, помимо всего прочего, разбрасывала в моторном отсеке гасящую смесь, как только температура в нем поднималась до ста двадцати градусов. Пока что ничего подобного не произошло, и он не знал, в чем причина – в том ли, что воздух в моторном отсеке еще не прогрелся до критической отметки, или в том, что древняя противопожарная автоматика приказала долго жить.

Он читал о «королевских» еще кое-что, но об этом в данный момент лучше было не вспоминать.

– Что там у тебя за шум? – сердито спросила трубка голосом генерала Потапчука.

– Здесь, на минуточку, все-таки танковый полигон, – прокашлявшись, напомнил Глеб. Вдаваться в дальнейшие подробности вдруг расхотелось. Не до шуток ему там, видите ли… А кому до шуток-то?!

– Мне сообщили, что примерно полчаса назад на полигон прибыл Пагава, – сказал Федор Филиппович.

– Ух ты, – удивился Глеб. Повинуясь внезапному порыву, он резко ударил по тормозам, и посланный с упреждением снаряд вздыбил землю в метре от замершего на месте «тигра».

Не имея возможности выстрелить в ответ, Глеб развернул танк почти на девяносто градусов и повел его прямо на идущий параллельным курсом Т-III, подставив его маломощному орудию непробиваемую лобовую броню. Противник отвернул и пошел по широкой дуге, норовя зайти в тыл. Обретающийся где-то вне ограниченного смотровой щелью поля зрения Т-60 (он же БМ-2 – братская могила на двоих, как окрестили его в первые дни войны танкисты) пальнул из своей куцей мелкокалиберной пушчонки. Удар пришелся в броневой фартук, защищающий катки левого борта. Он был смехотворно слаб, но служил признаком наметившейся неприятной тенденции: понимая, что их орудия ничего не могут поделать с толстой шкурой «королевского», наводчики оставшихся в строю танков противника сосредоточили огонь на его гусеницах.

– Будь осторожен, – говорил тем временем Федор Филиппович, – не попадись на глаза Пагаве. Я уже выслал туда опергруппу, но ты лучше уноси ноги, пока цел. Да, – добавил он, не дав Глебу возможности поблагодарить за своевременное предупреждение, – и еще одно. Мне тут докладывают, что твой приятель Мордвинов только что, буквально минуту назад, покинул полигон на машине Кулешова.

– Один? – спросил Глеб, свободной рукой поворачивая рулевую дугу, чтобы не врезаться в догорающий КВ.

– Как перст. Даже без водителя.

– Вот это уже интересно, – сказал Сиверов. – Спасибо, до связи.

Он первым прервал соединение и, сунув телефон в карман, освободившейся рукой развернул планшет с картой местности – не картой, собственно, а составленной от руки и размноженной на ксероксе примитивной, но очень подробной схемой, на которой был изображен только полигон и его ближайшие окрестности. Проведенная толстым красным маркером черта обозначала границу владений господина Кулешова, пересекать которую на гусеницах, мягко говоря, не рекомендовалось. Если верить условным обозначениям на схеме и визуально наблюдаемым на местности приметам, отсюда до нее по прямой было километра три или четыре, а оттуда оставался еще примерно километр до дороги – асфальтированного лесного проселка, что, огибая полигон по двум сторонам периметра, немного дальше круто сворачивал влево, в сторону скоростного шоссе.

Нога вдавила педаль газа в пол раньше, чем Глеб успел во всех подробностях представить себе мчащийся по гладкому асфальту бронированный «майбах». Нипочем не успеть, подумал он. И тут же мысленно добавил: а вдруг? Асфальт-то гладкий, да дорога кружная, непрямая – поворот на повороте, особенно не разгонишься, и толку от мощного движка на этом серпантине, считай, никакого. Километров семь до внешнего периметра, небольшая заминка у ворот и дальше – лесом, по всем петлям и изгибам, вдоль забора, километров двадцать или около того…

– Поднатужься, старичок, – сказал он «тигру» и не услышал собственного голоса за грохотом разорвавшегося на лобовой броне башни снаряда.

Глеб утер сочащуюся из рассеченной брови кровь и поставил ручной газ.

– Достали, – сказал он с досадой. – Ну некогда мне с вами вожжаться!

«Королевский тигр», неотступно сопровождаемый и обстреливаемый двумя легкими танками, медленно полз по направлению к границе полигона. Мишень была легкая, малоподвижная, но прочная – совсем как орех с непомерно толстой скорлупой, который вроде бы никуда не убегает, но и до сердцевины добраться не дает. Боекомплект подходил к концу, и надеяться оставалось только на то, что рано или поздно «королевский» остановится – либо с перебитой гусеницей, либо сам, из-за того, что кончилось горючее. Тогда запертый в неподвижной стальной коробке человек превратится в легкую добычу, и выковырять его оттуда будет не особенно сложно.

Неожиданно башня «королевского» начала плавно поворачиваться, отыскивая цель длинным хоботом орудийного ствола. Немецкий Т-III, в сторону которого нацелилась эта смертоносная указка, торопливо сменил курс, стремясь найти хоть какое-то укрытие. Орудие «тигра» оглушительно ахнуло, рыгнув пламенем и заставив тяжелую машину слегка присесть. Под правой гусеницей легкого танка сверкнула короткая вспышка, сейчас же утонувшая в лохматом гейзере выброшенной мощным взрывом земли. В стороны, бешено вертясь, полетели сорванные с осей катки и искореженные траки, танк подпрыгнул, кренясь, тяжело завалился набок и опрокинулся, выставив напоказ грязное днище. Через какой-то промежуток времени в нем открылся запасной люк, и оттуда вместе с клубами дыма ползком выбрался и мешком скатился на землю окровавленный человек в свисающей клочьями тлеющей одежде.

Легкий Т-60, которому в предстоящей дуэли ровным счетом ничего не светило, благоразумно пустился наутек. Потом до кого-то из членов экипажа дошло, что от снаряда не убежишь; машина резко остановилась, ее люки синхронно распахнулись, и экипаж в полном составе, все два человека, пригибаясь, как под обстрелом, брызнул в разные стороны.

Продолжая грозить капитулировавшему противнику развернутым почти строго назад орудием, «королевский» презрительно рыкнул мотором и ускорил ход с явным намерением как можно быстрее набрать максимальную скорость движения по пересеченной местности. На заявленные в техпаспорте заводские двадцать километров в час Глеб даже не надеялся; в данный момент он вообще ни на что не надеялся и ни о чем не думал, целиком сосредоточившись на том, чтобы напоследок выжать из пережившего свой век стального бронтозавра все, на что тот еще способен.

Бронтозавр, увы, находился не в лучшей спортивной форме. Его гусеницы и катки в бою не пострадали, но Глеб все равно не мог отделаться от ощущения, что танк хромает на все четыре ноги, как лошадь со сбитыми копытами. Из моторного отсека доносились какие-то нехорошие лязгающие звуки, в центральном становилось все жарче, и все сильнее пахло горячим машинным маслом, бензином и тлеющей изоляцией. Красная лампочка на приборном щитке погасла, но тут же зажглась снова, стоило только постучать по ней ногтем. Противопожарная автоматика себя никак не проявляла, из чего следовал напрашивающийся вывод, что она либо давно сдохла, либо так же давно демонтирована. Глеб распахнул люк механика-водителя и выставил из него голову. Стало заметно легче – к сожалению, только ему, но не машине, от которой по-прежнему зависело многое.

С шорохом и треском подминая под себя кусты и молодые деревца, танк начал подниматься по длинному пологому склону очередного пригорка, на вершине которого торчала заметная издалека приземистая, почти квадратная сторожевая вышка. Снизу проволочную ограду было не разглядеть, но она, несомненно, тоже была там, обозначая промежуточный финиш этой гонки на выживание.

Глеб тревожно потянул носом и, опустив голову, увидел, что по отсеку, лениво выползая из открытого люка, плавает серый дым. Наблюдаемое явление, несомненно, означало, что к концу подходит не только трехкилометровая дистанция, но и моторесурс опрометчиво вверенного подполковнику Семибратову боевого гусеничного механизма.

– Давай, дружище! – вслух обратился к старому танку Глеб. – Ты же у нас молодчина! Ты погляди, как мы им ввалили, каких пачек накидали! Потерпи еще чуток, скоро расслабишься…

Хрипло, с одышкой рыча, «тигр» медленно вскарабкался на вершину пригорка. Задетая гусеницей вышка с терском и грохотом завалилась, в падении разваливаясь на куски; с хрустом переломился столб подмятой многотонным корпусом ограды, по броне противно заскрежетали стальные колючки, несколько раз резко щелкнула лопающаяся проволока. Потом со стороны моторного отсека послышался короткий оглушительный лязг, двигатель замолчал, и танк, судорожно вздрогнув, замер на месте. Дым из люка механика-водителя пошел гуще; Глеб бросил ставшие бесполезными, мертвые рычаги, перебрался в башню и выглянул из командирского люка.

Увиденное было столь же ожидаемо, сколь и неутешительно: моторный отсек горел – пока еще лениво, будто нехотя, но пробивающиеся между планками бронированных жалюзи языки огня прямо на глазах набирали силу. Об этом Глеб тоже читал в интернете: чересчур слабые для шестидесятидевятитонной машины двигатели часто выходили из строя из-за критического перегрева. Наиболее частыми в этом случае были заклинивание коленчатого вала и пожар в моторном отсеке, и Глебу, кажется, посчастливилось собрать обе эти разновидности поломок в одно время и в одном месте.

Цель, между тем, была близка. На глаз до нее оставалось меньше километра, и Глеб отчетливо видел впереди, в разрыве между позолоченными осенью березовыми кронами, клочок сухого, пестрого от опавшей листвы асфальта.

Он почти успел. «Почти», как обычно, не считалось, шанс остановить Мордвинова, перекрыв бронированной тушей «королевского» путь к свободе, был непоправимо упущен. Впрочем, в запасе оставалась еще одна, последняя возможность, и Глеб не замедлил к ней прибегнуть.

Набрав в грудь как можно больше воздуха, он нырнул в едкий дым и нащупал маховик поворотного механизма. При вращении башни «королевского тигра» вручную, без гидравлики, для полного оборота в триста шестьдесят градусов необходимо повернуть маховик ровно семьсот раз. Глебу предстояло развернуть башню градусов, эдак, на сто пятьдесят – сто шестьдесят, и он прикинул, что должен уложиться примерно в триста оборотов. Он думал об этой чепухе нарочно, чтобы не думать о другом – о том, например, что, вращая маховик, не просто нацеливает пушку на лесную дорогу, но еще и перемещает стеллаж с остатками боекомплекта прямиком в набирающий силу огонь.

Закончив разворот, он зарядил орудие, еще раз высунулся из башни, чтобы глотнуть воздуха, и, вернувшись в дымное, все сильнее накаляющееся стальное пекло, тщательно выставил прицел. Левее того места, на которое уставился пустой немигающий зрачок орудийного дула, сверкнуло отраженное ветровым стеклом солнце, среди желтой листвы и темной зелени еловых лап мелькнула покрытая отполированным черным лаком крыша. «А вдруг не он?» – с испугом подумал Глеб, вжимаясь лицом в нарамник прицела и ставя ногу на педаль спускового механизма.

Почти пустой бензобак воспламенился с глухим хлопком, увенчанное клубящимся султаном жирного черного дыма темно-рыжее пламя взметнулось вверх и потекло вперед вдоль бортов, слизывая с брони пятнистый камуфляж. Миновав очередной крутой поворот лесной дороги, Анатолий Степанович Мордвинов боковым зрением заметил неожиданно поднявшийся в голубое небо черный, с грибовидной верхушкой столб и, повернув голову, увидел на вершине невысокого пригорка «королевский тигр» с пылающим моторным отсеком.

Дуло погибшего, казалось бы, танка неожиданно выплюнуло облачко серовато-белесого дыма. Вспыхнувшая, было, свирепая радость победителя сменилась пониманием того, что сейчас произойдет, за мгновение до того, как выпущенный легендарным немецким танком снаряд превратил столь же легендарный бронированный немецкий лимузин в груду дымящихся обломков, стремительно разлетающихся в разные стороны из недр вспучившегося посреди дороги, быстро распухающего черного, с прожилками пламени, дымного облака.

Глеб спрыгнул с башни, прокатился, гася загоревшуюся на спине куртку, несколько метров вниз по склону, и залег лицом вниз, накрыв руками голову. В следующую секунду в «тигре» начал рваться боекомплект. Снаряды взрывались по одному и пачками, на перемешанный с рыжей прошлогодней хвоей песок градом сыпались горящие куски искореженного железа. Глеб лежал неподвижно, пережидая канонаду, а когда она прекратилась, встал и, отряхнув с одежды песок, начал неторопливо спускаться к дороге.

* * *

Зернов свернул на обочину и затормозил. Под колесами захрустел схваченный ранним морозом снежок, машина остановилась, и Зернов выключил зажигание.

– Ну, и куда ты меня привез? – с недоумением спросил капитан Самарцев, озирая подступивший вплотную к дороге молчаливый, заснеженный лес.

– Помнишь, ты, когда вернулся с Кавказа, спрашивал, чем кончилась та катавасия с танковой атакой на райцентр?

– Помню, – кивнул Самарцев, – спрашивал. А ты ничего не сказал.

– Потому что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

– Ну, и?

– Ну вот и смотри.

– Куда смотреть-то? На что?

Вместо ответа Зернов взял напарника за плечо и, заставив пригнуться так, что тот едва не уткнулся носом в переднюю панель, указал рукой куда-то в сторону и вверх.

– Вон туда смотри.

Вывернув шею, Самарцев посмотрел в указанном направлении и не сразу, но все-таки разглядел в просвете между голыми кронами облетевших, запорошенных снегом берез то, чем, по всей видимости, предлагал полюбоваться Зернов.

– Ну, и что это? – со смесью недоумения и недовольства спросил он. – Камень какой-то…

– Камень? – странным тоном переспросил Зернов.

– Погоди, – замирающим голосом произнес Самарцев. – Постой-постой…

– Да ты выйди из машины, – посоветовал Зернов. Голос у него был довольный, как у человека, которому удался тщательно подготовленный сюрприз. – И вот, бинокль возьми.

Самарцев, не глядя, взял протянутый напарником бинокль и вышел из машины, двигаясь, как сомнамбула, и не отводя взгляда от того, что стояло на вершине пологого пригорка примерно в километре от дороги. Поднеся бинокль к глазам, он отрегулировал резкость и некоторое время внимательно разглядывал горелый, присыпанный снегом угловатый остов.

– Это то, что я думаю? – опустив бинокль, спросил он.

– Оно самое, – кивнул Зернов. – Подойдем? Это ведь только присказка!

Зима еще не до конца вступила в свои права, снега за последнюю неделю выпало совсем немного, и подниматься по слегка припорошенному им пологому склону оказалось сравнительно легко. Хорошо изучив характер и повадки своего напарника, капитан Самарцев благоразумно воздерживался от расспросов: если Зернов сказал, что лучше один раз увидеть, придется или смотреть, или вообще отказаться от намерения получить информацию. Кроме того, то, что Зернов назвал присказкой, выглядело достаточно внушительно и интригующе, чтобы забыть о лени ради самой «сказки».

Перебравшись через обломки деревянной сторожевой вышки и притаившиеся в снегу спутанные мотки колючей проволоки, они подошли к венчающей пригорок холодной глыбе мертвого металла. «Королевский тигр» стоял, бессильно опустив длинный ствол, в покрывающие закопченные борта выщерблины и вмятины набился снег. Самарцеву почудилось, что он чувствует едкий запах гари, но на самом деле этого, разумеется, не могло быть.

– Последняя огневая позиция, – тоном экскурсовода сообщил Зернов. – Помнишь того типа, который нас на бронетранспортере катал? Такой занятный мужик, на пленного фрица похож…

– Помню, – сказал Самарцев.

– Так вот, он оказался одним из главных фигурантов дела. То нападение на райцентр – мелочь по сравнению с делами, которые тут проворачивались. Ну и вот, когда по-настоящему припекло, этот военнопленный, Мордвинов была его фамилия, прыгнул в тачку и… Короче, вот с этого места его одним выстрелом на молекулы и разнесли. Танк к этому времени уже вовсю горел, но наводчик не промазал. Если хорошо поискать, вокруг дороги, наверное, еще можно подобрать какие-нибудь мелкие обломки.

– С трудом верится. – Самарцев сунул бинокль под мышку и энергично потер озябшие ладони. – Прямо какая-то героическая сага у тебя получается.

– Это, по-твоему, сага?

– Ну, а то!..

– Тогда поднимись повыше – на танк заберись, что ли, – и посмотри во-о-он туда!

Стараясь не перепачкаться сажей, Самарцев взобрался на корму «тигра», оттуда на башню и, выпрямившись во весь рост, посмотрел в бинокль. Некоторое время он озирал белое заснеженное поле, водя биноклем из стороны в сторону, а потом замер, найдя, наконец, то, что искал.

– Ого, – сказал он. – Ого… О-го-го!!! Так это ж, по ходу, вся кулешовская коллекция!

– Почти, – подтвердил снизу Зернов. – Две машины он только подбил, еще одна драпанула.

– И все это – один человек? С ума сойти можно… Подробности знаешь?

Налетевший со стороны полигона резкий порыв студеного ветра хлестнул по щекам и, без труда проникнув под одежду, мигом прохватил до костей.

– В общих чертах, – зябко поежившись, ответил Зернов. – По дороге расскажу. Пойдем, а то холодно, мне только ангины сейчас и не хватало.

Вскоре они выбрались на дорогу и дружно затопали ногами, стряхивая с обуви налипший снег.

– Вот, собственно, и все, – подвел черту под недолгим рассказом Зернов. – Жена Кулешова сейчас под следствием, и дело, насколько я понимаю, уверенно движется в направлении зала судебных заседаний. При обысках нашли очень много любопытных документов, да еще и Кулешов, не будь дурак, писал свой последний разговор с Пагавой на диктофон – испугался, что тот станет наезжать, и включил на всякий случай. Машинку нашли в ящике стола рядом с пистолетом, и роль мадам Кулешовой в этом деле стала ясна со слов Мордвинова. При своих связях она, конечно, могла бы отвертеться. Но эта дура поначалу не восприняла вызов на Лубянку всерьез и начала качать права: дескать, какой еще арест на имущество, подавайте сюда мой полигон! Стала орать, ссылаться на знакомых и загнала себя в такое болото, что все, кто хотя бы теоретически мог ей помочь, попрятались по углам и сделали вид, что впервые слышат ее имя. Многим, кстати, это не помогло – слишком крепко были повязаны, слишком красиво она их засветила, сама посыпалась и других за собой утащила.

– И все это устроил один человек, – недоверчиво повторил Самарцев. – Пришел, увидел, победил. И пропал. Это прямо Терминатор какой-то!

– Я бы на его месте тоже постарался пропасть, – заметил Зернов, протягивая напарнику открытую пачку сигарет. – Потому что с точки зрения закона он не Терминатор, а обычный серийный убийца.

– А по мне, он просто хороший солдат, – возразил Самарцев. – Победитель – тот самый, которого не судят.

– Официально Россия в данный момент ни с кем не воюет, – напомнил Зернов. – Тем более на своей территории, в ста километрах от Московской кольцевой.

– Правда? – удивился Самарцев. – А я и забыл. Только что, понимаешь, с Кавказа, а там такие вещи забываются буквально на раз.

Они закурили, отчего-то не торопясь сесть в машину.

– Приказа устраивать эту бойню ему никто не отдавал, – помолчав, выдвинул новый аргумент Зернов. – И, если бы он сейчас стоял перед нами, мы были бы обязаны его задержать.

– Такого задержишь! – скептически воскликнул Самарцев. – Я бы, лично, и пробовать не рискнул. А если б даже исхитрился и каким-то чудом изловил, он бы потом от меня обязательно сбежал – парень-то ловкий!

– Да, что ловкий, это факт, – с понимающей улыбкой поддакнул неожиданно вспомнившему о скромности коллеге капитан Зернов. – Такого, пожалуй, и я бы не удержал.

Придя к согласию, напарники затоптали сигареты и вернулись в тепло и уют не успевшего по-настоящему остыть автомобильного салона. Зернов запустил двигатель и, развернув машину, повел ее обратно, в сторону Москвы. Перекрутившись на сиденье винтом, Самарцев обернулся, но стоящий на вершине пригорка танк уже скрылся из вида, заслоненный верхушками придорожных деревьев. Откинувшись на спинку сиденья, Самарцев вдруг задумался о том, что может сниться танку, навеки оставшемуся на последнем огневом рубеже после одержанной победы – тоже последней, но славной. Не придумав ничего умного, капитан отогнал странную, неподобающую его возрасту и званию мальчишескую фантазию, закурил и включил радио.

Он был почти уверен, что радио опять затянет «На поле танки грохотали…», но ошибся: передавали выпуск новостей, и дикторша, судя по голосу, молодая и симпатичная, бодрой скороговоркой рассказывала о набирающем силу коррупционном скандале в Министерстве обороны.

«Хрен редьки не слаще», – подумал капитан Самарцев и принялся тыкать пальцем в кнопки, пытаясь настроиться на какую-нибудь музыкальную волну.

Content

Андрей Воронин
Слепой. Танковая атака

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19