Игорь Прелин

Агентурная сеть

Если шпионы станут говорить правду, они обманут весь мир.

Талейран

От автора

Любителям сенсаций, громких скандалов, всякого рода разоблачений, скабрезных анекдотов и невероятных приключений я советую не терять время зря и отложить эту книгу, не читая.

В ней нет сенсаций. Сенсация в разведке — предвестница провала. Скандалов и разоблачений тоже нет, хотя в любой разведке, как и везде, время от времени разгораются большие и малые скандалы и, тоже, как везде, многие явления и факты заслуживают того, чтобы кто-нибудь занялся их разоблачением.

Но я не собираюсь этого делать. Пусть этим займутся те, в чьей профессиональной карьере не было ничего, достойного благодарной памяти и светлых воспоминаний. Те, кто во всем и всегда видел только недостатки, но, находясь на службе, дорожил своим местом и поэтому ничего не делал, чтобы их исправить. Теперь они облегчают свою бессовестную душу тем, что разоблачают и изобличают всех и вся, стараясь задним числом доказать, что они всегда были правдолюбцами и борцами с Системой.

Невероятных приключений в этой книге тоже нет. Я не старался написать захватывающий детектив, шпионский триллер с лихо закрученной интригой. Я просто хотел рассказать о том, что многие десятилетия держалось в строжайшей тайне и потому было неизвестно массовому читателю: как функционирует, чем каждодневно живет и за что получает жалованье резидентура — зарубежный аппарат внешней разведки.

У начинающего литератора (а я отношу себя к таковым) есть два способа проявить себя в литературе и запомниться читателям: о простом рассказывать сложно или наоборот — стремиться о сложном рассказывать как можно проще. Я выбрал второй путь. Но не потому, что считаю своего читателя недалеким или сомневаюсь в его способности уразуметь специфику разведывательной профессии, а исключительно из желания вести с ним равноправный и доверительный разговор.

Эта книга является продолжением написанных еще в советское время повестей «Год рождения» и «Автограф президента». И хотя в нашей жизни произошли большие перемены, я не стал под них подлаживаться и в угоду новой конъюнктуре что-либо менять или от чего-то отрекаться. Еще Талейран (а он понимал толк в разведке!) говорил, что отречься от прошлого можно либо будучи молодым, либо накануне смерти. А я, как мне кажется, сейчас нахожусь в промежуточном возрасте, так что, как говорится, не вижу оснований.

А еще у меня перед глазами пример человека со сложной судьбой, патриарха нашей литературы С. Михалкова, написавшего, как мне кажется, честную и искреннюю книгу «Я был советским писателем». Если бы я писал эту книгу о себе, я тоже с полным правом мог бы назвать ее «Я был советским разведчиком».

Я считаю, что мне и многим моим бывшим коллегам повезло. Мы работали в советской разведке, прожили интересную жизнь, повидали мир, встречались с необыкновенными людьми, были причастны к событиям, которые оставили неизгладимый след в истории человечества — и потому нам есть что вспомнить и чем гордиться!

Многим из нас повезло еще в одном: нам не приказывали заниматься грязными делами, и поэтому нам нечего стыдиться и не в чем раскаиваться. Пусть нас судит История!

Как и в своих предыдущих повестях, и на этот раз я практически ничего не выдумал. Все, о чем я написал, когда-то, где-то, с кем-то происходило. Я только объединил разрозненные события и факты единым сюжетом, поменял время и место действия и придумал всех действующих лиц, чтобы не навредить живым людям и избежать обвинений в разглашении служебных секретов.

Что касается описанных мной форм и методов оперативной деятельности, то они не представляют никакого секрета: все они были изобретены еще на заре человеческой цивилизации, и потому ни одна спецслужба мира не может претендовать на приоритет в этой области. В последующие столетия спецслужбы лишь беззастенчиво заимствовали их друг у друга.

И еще одно соображение. Мне кажется, сейчас (наконец-то!) появилась уникальная возможность честно и беспристрастно рассказать о недавнем — советском — периоде нашей истории. В том числе и о деятельности советской разведки. Интерес со стороны читателей, я в этом убежден, к нашей истории, какой бы она ни была — героической, трагической или постыдной, — и всему, что с ней связано (а разведка играла в СССР не последнюю роль!), будет неуклонно возрастать. Правды никогда не может быть слишком много!

И мне искренне хотелось бы в меру своих способностей удовлетворить хоть малую толику этого интереса…

1

Великие разведчики не умирают никогда!

Эта несколько претенциозная, но, на мой взгляд, не лишенная справедливости фраза принадлежит бывшему сотруднику английской разведки Дэвиду Корнуэллу. Я не знаю, когда она пришла ему в голову, и как долго он вынашивал ее в себе. Возможно, заявить об этом ему мешала профессиональная скромность, возможно, сдерживало золотое правило не болтать лишнего, пока работаешь в разведке. Однако мне доподлинно известно, что он решился обнародовать это изречение, когда оставил секретную службу Ее Величества, которая обрекала его на полную безвестность, и предстал перед изумленной общественностью знаменитым писателем Джоном Ле Карре.

В устах профессионала эта фраза имеет особый смысл. Но чтобы он стал доступен не только профессионалам, надо иметь в виду, что я привожу ее в переводе с английского. А в оригинале, как и на многих других иностранных языках, которые обходятся без некоторых эвфемизмов, свойственных великому и могучему, эта фраза звучит не так изящно, потому что вместо гордого слова «разведчик» употребляется менее респектабельное слово «шпион». К тому же под словом «шпион» чаще всего подразумевается не кадровый сотрудник разведки (их в разных странах называют, хотя и по-разному, но в любом случае иначе), а агент, то есть человек, завербованный специальной службой или по собственной инициативе решивший оказывать ей услуги. И при этом не всегда из самых благородных побуждений.

Если верить Библии, разведка является второй после строителя (вспомните Бога-творца!) древнейшей профессией. Заранее предвидя возможные возражения, попутно, опять же со ссылкой на Библию, уточняю, что, вопреки утверждениям отдельных «знатоков» истории цивилизации, проституция не первая, не вторая, а просто одна из древнейших профессий и появилась она намного позже разведки. Более того, по ряду весьма авторитетных свидетельств, зафиксированных все в той же Библии, во многом благодаря ей! И вскоре стала одним из самых эффективных приемов в многообразном арсенале разведки.

Так вот, учитывая столь почтенный возраст этого вида человеческой деятельности, ни одна разведка, в том числе и английская, несмотря на свою более чем пятивековую историю, не может претендовать на приоритет в том, что касается ее теоретических и практических основ. Поэтому я позволю себе довольно бесцеремонно вторгнуться в творческую лабораторию известного мастера политического детектива и порассуждать о том, каких разведчиков, то бишь шпионов, то бишь агентов он отнес бы к категории великих.

Я думаю, Джон Ле Карре не станет возражать, что величие того или иного агента определяется не столько его предрасположенностью и способностями к разведывательной работе, сколько достигнутыми результатами. А результатом работы агента является добытая им информация. Информация и только она одна определяет ценность агента для разведки!

И в самом деле: агент может обладать выдающимися способностями, но так и не сумеет реализовать их, если у него нет такой «мелочи», как доступ к сведениям, составляющим тайну того государства, против которого он работает.

Но и этого мало!

Нужно, чтобы обладание этой тайной было необходимо тому государству, в пользу которого работает этот агент.

Можно вытащить все секретные документы из личного сейфа самого главы государства — президента или премьер-министра, но не найти на них «потребителя», потому что в этих документах содержатся тайны сугубо «местного значения», ненужные никому, кроме самого главы и некоторых его подданных.

И таких государств, самые сокровенные секреты которых могут интересовать разве что их ближайших соседей, но уж никак не великие державы, едва ли не половина из состоящих на учете в Организации Объединенных Наций.

Один из самых, пожалуй, показательных случаев как раз и был связан с ООН.

Постоянный представитель одной из небольших развивающихся стран в этой международной организации трудился не только на благо своего народа, но и на советскую разведку. И был ей весьма полезен, так как водил дружбу с представителями ведущих западных стран и располагал весьма интересной информацией. Все было великолепно до тех пор, пока не пришло время возвращаться домой. И вот тут произошло нечто невероятное: несмотря на то, что агент стал членом правительства, он потерял разведывательные возможности, и разведка прекратила с ним работу.

А все дело было в том, что страна, в правительство которой он входил, не представляла никакого интереса для советской разведки! В ней даже не было нашей резидентуры!

Но и в том случае, когда на добытую агентом информацию есть спрос, он сможет претендовать на величие лишь в том случае, если эта информация будет иметь жизненно важное значение для страны, на разведку которой он работает, да к тому же будет получена в критический момент ее истории.

Рискуя уже в самом начале моего повествования утомить читателя избытком профессиональных подробностей, должен все же заметить: чтобы постичь тонкости какой-то профессии, нужно для начала разобраться в том, что составляет ее основу. А потому вновь возвращаюсь к информации.

Разведывательная информация — чрезвычайно капризная «дама»!

Многие агенты добивались ее «благосклонности», но лишь немногим она ответила «взаимностью».

На качество информации влияют такие факторы, как своевременность и актуальность, достоверность и точность. Информация может быть кратковременного и длительного действия, она может носить тактический и стратегический характер. Ее ценность в значительной мере зависит от того, в каких взаимоотношениях в данный момент находятся противостоящие друг другу страны: конечно, и в мирное время степень конфронтации может варьироваться в весьма широком диапазоне, но и наивысший ее накал не идет ни в какое сравнение с напряженностью накануне возможного столкновения, не говоря уже о вооруженном конфликте, а тем более большой войне!

Успех в разведке, а к успеху относится прежде всего получение ценной информации, не поддается планированию. Очень часто он становится результатом удачи или везения, и поэтому никогда нельзя заранее сказать, какой агент оставит заметный след в истории разведки, вызывая ненависть одних, восхищение других и интерес третьих, а какой не вызовет к себе столь противоречивых чувств по причине то ли малой своей полезности, то ли элементарного невезения, то ли безвестности.

У каждого агента, который в конце своей небезопасной и не всегда по достоинству оцененной карьеры заслужил право на бессмертие, бывает свое «звездное» мгновение. У наиболее удачливых агентов бывает несколько таких «звездных» мгновений, которые при чрезвычайно благоприятном стечении обстоятельств могут складываться в «звездные» часы, дни, годы и даже «звездные» пятилетки.

Так, «звездным» мигом Рихарда Зорге было получение информации о том, что Япония не собирается начинать войну с СССР в 1941 году, что позволило своевременно перебросить на фронт части Дальневосточной армии и отстоять Москву.

«Звездным» мигом для сотрудника британской разведки Джорджа Блейка стала передача в Москву сведений, приведших к провалу англо-американской операции «Золото» — строительства специального туннеля на границе между американским и советским секторами в Берлине и подключения к кабельным линиям связи. Правда, в оперативной биографии Джорджа Блейка была целая россыпь и других подобных «звездочек», из которых сложился если и не «Млечный путь», то по меньшей мере целое «созвездие».

И у таких агентов советской разведки, как Ким Филби и Дональд Маклин, «звездный» период тоже растянулся на долгие годы!

Но информация, полученная с помощью агентуры, как и разведка вообще — не самоцель. Разведка является всего лишь предпосылкой и одним из средств эффективной политики или стратегии, но сама по себе никак не может заменить ни политику, ни стратегию, ни военную мощь государства.

Во все времена решающим фактором являлась способность руководителей государства эффективно использовать данные, добытые с помощью разведки. Без мудрой и реалистической политики даже самые своевременные и достоверные разведывательные данные будут бесполезны и не принесут никакой пользы государству. Поэтому полезность и необходимость разведки полностью зависит от того, как она направляется и используется теми, кто отвечает за безопасность и процветание государства.

Отдавая должное подвигу Рихарда Зорге, необходимо все же уточнить, что он заслужил право называться великим разведчиком намного раньше, когда, подобно многим другим агентам советской разведки, заблаговременно получил и передал в Москву информацию о готовящемся нападении Германии и при этом указал точную дату вторжения. Однако эта информация не была должным образом использована, и это имело для нашей страны трагические последствия.

Впрочем, не только Сталин не верил лучшим своим разведчикам! Многие западные демократии тоже не избежали непостижимых и непоправимых ошибок. Достаточно вспомнить агента французской разведки Ганса Шмидта, в течение восьми лет информировавшего своих шефов о самых сокровенных секретах Третьего рейха: он сообщил об агрессивных планах Гитлера на целое десятилетие, раскрыл планы и сроки германских вторжений в Австрию, Чехословакию и Польшу, предупредил о сроках и направлениях вторжения во Францию! Все эти сведения имели стратегическое значение и не только могли, но и должны были повлиять на развитие событий в Европе!

Однако, увы, этого не произошло! Ни Франция, ни ее будущие союзники по антигитлеровской коалиции не смогли остановить Гитлера и позволили ему развязать вторую мировую войну.

Американцы дешифровали японский военно-морской код и заблаговременно получили информацию о движении японского флота в направлении Гавайских островов, но недооценили эту информацию и не сумели предотвратить нападение на Перл-Харбор.

Да и в послевоенный период можно встретить немало примеров, когда руководителям той или иной разведывательной службы не удавалось преодолеть рутину государственной бюрократической машины, развеять недоверие и убедить высшее руководство страны в необходимости соответствующим образом реагировать на данные разведки.

Безусловно, агенты никогда не являлись монополистами в сфере добывания разведывательной информации: разведка имеет и другие возможности. Так было во все времена, но особенно много покушений на монополию агентуры стало с развитием технического прогресса.

В начале века появилась авиационная разведка, позднее — электронная, а в середине столетия — космическая. С этого момента периодически находились «горячие головы», особенно среди руководителей американской разведки, призывавшие ограничить или вообще отказаться от использования агентов, поскольку, как им казалось, теперь их вполне могут заменить электронные приборы, фиксирующие и расшифровывающие любые радиоизлучения на территории вероятного противника, или фотоаппараты, способные с высоты в несколько десятков километров зафиксировать объект размером в спичечный коробок.

Но жизнь, точнее, та ее сторона, от которой зависит безопасность любого государства, внесла необходимые коррективы, и пыл этих горе-реформаторов быстро поостыл, поскольку оказалось, что ни один самый чувствительный фотоаппарат и ни одна самая хитроумная электронная система не способны проникнуть во внешнеполитические и военные намерения вероятного противника, вскрыть устремления и замыслы его политического и военного руководства, узнать, что оно предпримет в случае возникновения какой-либо кризисной ситуации.

Кроме этого, оказалось, что сбор информации даже с помощью самых современных технических средств не давал исчерпывающих результатов, потому что противник применял различные уловки, чтобы замаскировать свои военные и другие стратегические объекты. Требовалась постоянная «доразведка», которую способны были осуществить только квалифицированные и специально подготовленные агенты.

И тогда во всех развитых странах мира наступил своеобразный баланс между различными средствами сбора разведывательной информации, баланс весьма гибкий, чутко реагирующий на изменения оперативной обстановки и достижения научно-технической революции, но все же отдающий явное предпочтение агентурной разведке, тому самому «человеческому фактору», без которого не обходится ни одна сфера современных общественных отношений.

Агентурный аппарат разведки пополняется двумя путями: за счет людей, по своей инициативе предлагающих ей свои услуги, и за счет тех, кого разведка находит и привлекает к сотрудничеству самостоятельно. И если в первом случае офицеру разведки остается только обсудить условия секретного сотрудничества и отработать способы передачи информации, то во втором от него требуется неизмеримо больше: не только найти, изучить и проверить человека, располагающего сведениями, которые составляют тайну чужого государства, но и уговорить, как правило, вопреки его воле и желанию, передать эти сведения иностранной разведке.

Эту работу можно разбить на несколько этапов, ее могут последовательно выполнить несколько сотрудников разведки, но все равно рано или поздно наступает такой момент, когда в дело вступает последний из них, который проводит заключительную беседу и завершает вербовку агента.

И вот здесь самое время подробнее рассказать о тех, кто не столько по причине распределения служебных обязанностей или случайного стечения обстоятельств, сколько по призванию и в силу особой предрасположенности к такого рода оперативной деятельности занимается вербовкой агентуры.

Вербовщики — это золотой фонд любой разведки: люди, создающие основу ее эффективной и устойчивой работы в интересах своего государства в любых условиях.

Вербовщик должен обладать многими качествами: хорошо разбираться в людях, быть тонким психологом, коммуникабельным и обаятельным человеком, способным быстро адаптироваться к людям и располагать их к себе: у него должна быть хорошая реакция, умение мгновенно переключать свое внимание, чутко улавливать перемену в настроении собеседника и в зависимости от этого вносить коррективы в тактику беседы и свое поведение.

Аналогичные качества необходимы любому агентуристу — тому, кто непосредственно работает с агентом, но вербовщик в дополнение к этому должен обладать большим волевым потенциалом, в его характере должна быть определенная «агрессивность», проявляющаяся в умении воздействовать на эмоционально-волевую сферу другого человека, или, говоря простым языком, в способности в необходимом случае подавить его волю и заставить принять нужное разведке решение.

Настоящий вербовщик знает себе цену, его отличают уверенность в себе, независимость в общении с окружением и коллегами по работе. Среди вербовщиков практически не встречаются люди, поддающиеся чужому влиянию, подхалимы и угодники, любители вовремя «прогнуться» перед начальством; у них всегда есть свое мнение по любому вопросу, и они не боятся его высказывать даже в тех случаях, когда оно расходится с мнением руководства.

Такие черты характера, конечно, сильно осложняют им жизнь, делают их неудобными, а иногда и неугодными в коллективе, особенно если возглавляет этот коллектив руководитель, которому самому нечем похвастаться, поскольку его послужной список не отягощен конкретными результатами в вербовочной работе, и поэтому вербовщик вольно или невольно становится для него своеобразным укором и ограничивает его возможности «вдохновлять и мобилизовывать» молодых сотрудников на ратные подвиги, лишает морального права увлечь их, так сказать, «личным примером».

Вербовщики никогда не бывают «паиньками» и в этом смысле чем-то сродни большим спортсменам. И в самом деле: встречались ли когда-нибудь большие спортсмены, которых можно было бы назвать «паиньками»?! Я, например, ни среди вербовщиков, ни среди больших спортсменов таких не встречал, потому что и те, и другие прежде всего личности. А личность — она на то и личность, чтобы не укладываться в рамки среднего, обычного человека с заурядными способностями.

Личность всегда несет в себе задатки неформального лидера, а у лидера какие-то качества всегда гипертрофированы, и это, естественно, не всем нравится. Именно вербовщики чаще всего как раз и становятся неформальными лидерами тех коллективов, где они работают, особенно в резидентурах, потому что там их способности проявляются особенно ярко и наглядно.

Если продолжить аналогии со спортом, то я сравнил бы вербовщиков с футбольными нападающими, действующими непосредственно в штрафной площадке соперника.

Любому футболисту известно, что в центре поля, в условиях, так сказать, «разреженного пространства», не встречая активного противодействия со стороны защитников, действовать намного легче.

Но даже люди, далекие от футбола, знают, что с центра поля голы забивают чрезвычайно редко, и подобный успех приходит к игроку зачастую не столько благодаря его феноменальным способностям или сверхчеловеческим усилиям, а исключительно по причине благоприятно сложившихся обстоятельств или какого-то невероятного везения.

И все же в памяти любителей и специалистов футбола остаются не такие «счастливчики», а те мужественные и готовые на самопожертвование ради интересов команды бомбардиры, которые, продираясь через частокол ног, прорываются в штрафную, а то и во вратарскую площадки, откуда (и статистика тому порука!) и забивается большинство голов. Тут уж не до демонстрации технических приемов, здесь и толкнуть могут, и по ногам ударить, и на газон уложить, и решается все в считанные мгновения!

И потому далеко не каждый игрок выбирает себе такую судьбу и решается играть вблизи от чужих ворот, рискуя своим здоровьем и футбольным долголетием. А уж в разведке, где поощрение или награда за достигнутый успех несоизмерима с футбольной славой и, как правило, редко соответствует усилиям и риску способных, а главное желающих посвятить себя вербовочной работе, стать «бомбардиром», и того меньше.

Вот и отсиживаются некоторые в «центре поля», демонстрируя «чудеса» разведывательного искусства вдали от чужих «ворот», где в роли защитников выступают сотрудники контрразведки, которые, подобно своим футбольным «коллегам», не стесняются в выборе средств и способны так «приложить», что незадачливого «бомбардира» от разведки «унесут с поля на носилках» и его оперативная карьера будет прервана надолго, если не навсегда.

А другие, кто желает и «ноги» сберечь, и показать в разведке «высший класс», пускаются на всевозможные ухищрения, стараясь во что бы то ни стало забить этот самый вербовочный «гол», хоть из офсайда, хоть подыграть себе рукой и любым способом заслужить репутацию «бомбардира» и продвинуться по службе.

Благо, и некоторые «судьи», то бишь руководители подразделений, обязанные пресекать подобные нарушения, закрывают на них глаза, а то и прямо подыгрывают своим подчиненным поскольку (куда от этого уйдешь?) от их сомнительных успехов зависят результаты работы возглавляемого ими отдела, а значит, и их собственное благополучие.

А всему виной порочная система планирования и отчетности, которая, разложив все наше общество, не обошла стороной и разведку.

И вот, чтобы облегчить жизнь себе и себе подобным те, кто всю жизнь «играл» в центре поля или вообще предпочитал подавать мячи из-за ворот, специально напридумывали и, главное, узаконили в соответствующих приказах, наряду с полноценной агентурой, всевозможные суррогаты под названием «доверительные связи», «особые официальные связи» и черт знает, что еще, лишь бы дать возможность «вербовать» тем, кто не умеет или не хочет делать это по-настоящему, и уравнять их в правах с истинными вербовщиками.

И при этом как-то само собой упустили из виду, что уж если информация — не самоцель, то вербовка агента — тем более, поскольку это всего лишь промежуточный этап на пути к получению информации. Но при желании можно все извратить и поставить с ног на голову, превратив средства в цель, а вербовку агента в «зачетные очки», по количеству которых судят о профессиональной пригодности и ценности сотрудника разведки.

Что поделать, любят у нас планы, отчеты и прочую чепуху, поощряя тем самым приписки и откровенную липу. Время от времени то в одной, то в другой стране вскрывались подобные злоупотребления, причем применяемые при этом способы не отличались особым разнообразием. Чаще всего использовался, например, такой: в любой мало-мальски цивилизованной стране можно найти какую-нибудь бульварную или оппозиционную газетенку, хлестко и с претензией на объективность расписывающую закулисную деятельность правительства и критикующую его внутреннюю и внешнюю политику, а то и просто выдающую нечто, как говорится, «из ряда вон» — и информация готова, тем более что при изобилии средств массовой информации посольство не в состоянии выписывать все газеты и отслеживать все публикации. Теперь остается сделать ссылку на какой-то источник, какого-то человека, который якобы и сообщил эту информацию.

Такого человека можно выдумать, но многоопытные «профессионалы» обставляют дело более грамотно: подбирают какого-то реального чиновника государственного ведомства, чтобы можно было сослаться на «источник из правительственных кругов», который проходит по официальным справочникам или с которым поддерживается светское знакомство. При этом тот даже не подозревает, что в отчетах резидентуры постепенно превращается из обычной нейтральной связи, каких у каждого сотрудника советского учреждения могли быть десятки, в агента советской разведки.

А далее все идет по накатанной дорожке: с этим липовым «агентом» проводятся регулярные «встречи», ему выплачивается вознаграждение за «информацию» — и все это только для того, чтобы на бумаге оправдать свою беспомощность или бездеятельность.

Иногда резидент не догадывается о том, что его подчиненный симулирует активность, но такое случается очень редко, потому что обманывать таким образом резидента и Центр — занятие сложное да и небезопасное. Поэтому гораздо чаще начальник и подчиненный вступают в сговор и начинают гнать «липу» вместе.

Правда, возникает одна трудноразрешимая проблема: рано или поздно срок пребывания в стране сотрудника резидентуры, у которого на связи находится несуществующий «агент», подходит к концу, и ему надо передать этого «агента» своему коллеге. Но и из этой ситуации умудряются найти выход: направить «агента» в другую страну, где его затем не удается найти, перевести на другую работу, отправить на пенсию, похоронить, в общем, тем или иным способом сделать невозможной его передачу на связь другому работнику.

А иногда поступают иначе: «передают» этого «агента» на связь такому же «умельцу», как и липовый вербовщик, и продолжают извлекать из этого фиктивного сотрудничества выгоду, получать награды, не слишком утруждая себя настоящей работой.

Однажды мой старый приятель Олег Киселев, с которым мы когда-то учились вместе в разведывательной школе, готовясь к выезду в загранкомандировку, вышел еще на один способ.

Анализируя деда на агентов, которых ему предстояло принять на связь, он обратил внимание, что его предшественник энергично занимался поиском перспективных источников информации и у него это неплохо получалось. Установив контакт с интересующим разведку человеком, он приступал к его разработке и спустя какое-то время начинал получать от него заслуживающую внимания информацию. Постепенно объем этой информации возрастал, она становилась все интереснее и интереснее, и спустя еще какое-то время их отношения естественным образом перерастали в агентурные.

К этому времени работник заводил знакомство с другим иностранцем, и вскоре после того, как первого включали в агентурную сеть, ситуация повторялась: от его нового знакомого начинала поступать заслуживающая внимания информация, ее объем постепенно возрастал, и разработка подходила к своему логическому завершению. Так он завербовал четырех довольно ценных агентов и, естественно, в отделе считался одним из лучших работников.

Но Киселева насторожило одно обстоятельство: как только с очередным объектом утверждались агентурные отношения, объем передаваемой им информации резко сокращался, но зато, как по мановению волшебной палочки, возрастала отдача от очередного кандидата в агенты. Складывалось впечатление, что вся информация последовательно приписывалась сначала одному, затем другому, и так обставлялись все «вербовки».

Своими соображениями Олег поделился с руководством отдела, но ему не очень поверили: уж очень крепка была вера в порядочность тех, кто имел отношения к этой «комбинации»! Но тем не менее в резидентуру был направлен соответствующий запрос.

В ответ резидентура сообщила, что один из агентов по семейным обстоятельствам собирается покинуть страну, а того, который был «завербован» последним, предложила передать на связь работнику, уже в течение года находившемуся в стране, мотивируя это тем, что он лучше знает обстановку и сможет обеспечить большую безопасность в работе.

Как признавался потом Киселев, уже в этот момент ему все стало ясно. Поэтому он настоял, чтобы в резидентуру ушло указание передать ему всех трех оставшихся агентов.

Однако, когда он прибыл в страну, оказалось, что указание не было выполнено. Один агент уже передан, передача второго не состоялась, так как он не вышел на запланированную встречу, а третий, как только предшественник представил его Олегу, заявил, что он согласен продолжать знакомство с советским представителем, однако сразу хочет предупредить, чтобы он не пытался выходить за рамки чисто дружеских отношений и интересоваться конфиденциальными вопросами. Стало очевидно, что никакой он не агент, а просто хороший знакомый.

Ситуация сложилась критическая: выводить своего недобросовестного коллегу на чистую воду и с первых дней осложнять отношения с резидентом он не решился, но и брать на себя ответственность за «агента», который в любой момент может отказаться от встреч, было неразумно: горе-вербовщик уедет героем, а ему предъявят претензию в том, что он не сумел наладить с «агентом» деловой контакт, и обвинят в потере ценного источника.

И тогда, вернувшись в резидентуру, Киселев потребовал, чтобы его предшественник написал объяснение, в котором честно изложил истинный характер своих взаимоотношений с этим «агентом» и взял на себя вину за его возможный отказ от работы. Взамен он пообещал, что никому не расскажет о его недобросовестности, если в дальнейшей работе не произойдет никаких осложнений.

Мой приятель был опытным и, главное, честным работником. Через год он сумел все же «приручить» недовербованного иностранца и сделать из него настоящего агента, но вся эта сложная и кропотливая работа осталась, как говорится, за кадром, поскольку в переписке с Центром все выглядело как рутинная работа с надежным и квалифицированным источником информации.

Но еще задолго до этого выяснилось, что второй «агент», вернее, человек, числившийся этим самым «агентом», примерно за полгода до его несостоявшейся передачи Киселеву погиб в автомобильной катастрофе. Увлеченный своими «достижениями», предшественник Олега не только прозевал это печальное событие, но все эти полгода продолжал отчитываться о якобы проведенных с ним встречах, получать от него информацию и регулярно выплачивать вознаграждения.

Обман стал очевиден. Было проведено служебное расследование, после которого предшественника Олега, а заодно и резидента, покрывавшего его проделки и самого занимавшегося очковтирательством, уволили из разведки.

Вся работа разведки снизу доверху строится на доверии. Если разведка не пользуется доверием своего правительства, ее информация ничего не стоит, а вся ее многосторонняя деятельность теряет смысл.

Если офицер разведки не пользуется доверием своего непосредственного руководства, ему не место в этой службе.

Каждый офицер разведки должен быть абсолютно уверен, что ему полностью доверяют, должен ценить это доверие и никогда им не злоупотреблять. Однако доверие не исключает, а, напротив, подразумевает соответствующий контроль за деятельностью всех элементов разведывательной организации, а в кадровой политике — разработку таких критериев оценки деятельности каждого отдельного работника, которые бы стимулировали его активность, способствовали объективной оценке его достижений и его служебному росту и не толкали на злоупотребления.

К счастью для внешней разведки, ее кадровую основу составляют не очковтиратели, иначе она уже давно бы выродилась и потеряла всякий авторитет среди аналогичных служб мирового сообщества, а добросовестные и честные сотрудники. Благодаря их усилиям разведке удалось осуществить ряд операций, которые и спустя многие десятилетия продолжают будоражить воображение современников и вызывать неослабевающий интерес со стороны специалистов и историков…

Вот на такие размышления навела меня крылатая фраза Джона Ле Карре.

Мою заочную дискуссию с известным писателем прервал раздавшийся в динамике жизнерадостный голосок бортпроводницы, которая на русском и французском языках объявила:

— Уважаемые пассажиры! Наш самолет идет на посадку. Прошу всех занять свои места, застегнуть ремни безопасности и не вставать до полной остановки самолета.

Я послушно застегнул ремень и огляделся по сторонам. Большинство пассажиров первого класса встрепенулись и дружно посмотрели в иллюминаторы. Я тоже посмотрел, но ничего не увидел, если не считать узкой светлой полоски, оставленной заходящим солнцем и видимой на высоте десяти километров.

В течение пятнадцати минут самолет снижался, погрузившись в кромешную тьму, но вскоре прямо по курсу я увидел сначала цепочку, а за ней целую россыпь огней и понял, что самолет заходит на посадку со стороны Атлантического океана.

Еще через несколько минут колеса мягко коснулись бетонки, из туристского салона, где располагалась более демократичная и эмоциональная публика, в адрес пилотов раздались аплодисменты, а пассажиры в салоне первого класса прильнули к иллюминаторам и с любопытством стали смотреть на приближающиеся огни аэропорта.

Самолет долго рулил за автомашиной, на крыше которой светилось табло с надписью на французском языке «Следуйте за мной», пока не остановился на отведенной ему стоянке. К двери, расположенной позади первого салона, подкатили трап, затем она открылась, и в тот же миг кондиционированную прохладу вытеснила волна горячего и влажного воздуха.

У меня и до этого не было никаких сомнений, что мы летим в правильном направлении. Теперь же, не глядя в иллюминатор, я был абсолютно уверен: мы приземлились в тропической Африке!..

2

Первая загранкомандировка, как и первая любовь, остается в памяти навсегда! Особенно, если вам «повезло», и для первой загранкомандировки судьба уготовила вам Африку.

Казалось бы, ну какая это к черту «заграница» и что там особенного вспоминать? И климат не приведи Господи, как пишут в медицинских справках — «жаркий и влажный»; и бытовые условия порой хуже, чем даже в каком-нибудь нашем захолустье, потому что то воды нет, то электроэнергии, а то и того и другого вместе; и с питанием неважно, и малярия со всевозможными лихорадками мучает постоянно, и прочих напастей предостаточно, и тем не менее даже много лет спустя все эти жестокие испытания вспоминаются, как едва ли не самая лучшая пора жизни!

В чем же секрет такого неожиданного восприятия всех реальных и действительно стоивших большого здоровья лишений, с которыми советскому человеку приходилось сталкиваться при первом знакомстве с Африкой? Только ли в том, что ему впервые удалось вырваться за пределы своей многострадальной Отчизны и даже суровая африканская действительность воспринимается им, как награда за многотерпение и веру в светлое будущее? Или в том, что советского человека нелегко удивить какими-то трудностями и он с детства привык их преодолевать.

Некоторые, особенно попавшие в Африку молодыми, полагают, что все дело в возрасте и свойственном ему несколько романтическом отношении к любым проблемам.

Другие считают, что, как и в первой любви, все дело в новизне впечатлений, исключительно остром и потому незабываемом восприятии жизни и тех событий, к которым оказываешься причастным именно в первой загранкомандировке. Со временем эта восприимчивость притупляется, душа черствеет, теряет чувствительность к новизне, к неожиданным превратностям бытия, взволновать ее по-настоящему могут только все более и более сильные ощущения, наступает пресыщение, и то, что в первой командировке казалось тебе необычным и потрясало воображение, становится пресным до отвращения.

Все это, наверное, так. Но при самых теплых воспоминаниях о своей первой любви более соответствующей действительности мне кажется другая версия. А суть ее в том, что Африка способна до такой степени поразить воображение европейца, вызвать у него такой интерес, что, однажды побывав здесь, он не забудет ее никогда!

Я также еще со времен моей первой загранкомандировки был неизлечимо болен Африкой, и сейчас, стоя в автобусе, который плавно катил по летному полю к зданию аэровокзала, с любопытством вглядывался в лица окружавших меня пассажиров.

Даже не обладая сверхъестественной наблюдательностью, без применения дедуктивного метода и прочих штучек можно было без особого труда разделить советских граждан на две группы: тех, кто возвращался из отпуска или ранее бывал в Африке, и тех, кто впервые высадился во владениях доктора Айболита.

И дело, конечно, не в одежде, хотя это первое, что сразу бросается в глаза: приобретенные в «Березках» модные и легкие наряды на одних и шерстяные костюмы и столь же «современных» фасонов платья, сработанные на фабрике «Большевичка» или иных не менее передовых советских предприятиях легкой промышленности — на других. Еще сильнее, чем одежда, впервые прибывших выдает смятение в глазах и застывший в них немой вопрос: «Куда я попал? Зачем я сюда приехал?»

Я улыбнулся стоявшей рядом полной, насквозь пропотевшей женщине, жадно хватавшей насыщенный влагой воздух и безуспешно пытавшейся вдохнуть его полной грудью, и, глядя на нее, вспомнил, как мы с Татьяной впервые прибыли в бывшую французскую колонию, с которой и началась наша разведывательная деятельность в Африке.

Мы долго и тщательно готовились к этой поездке, прочитали массу всевозможной литературы, переговорили со многими нашими коллегами и, казалось, знали о том, что нас ожидает, если и не все, то по крайней мерей самое главное. Как наивны мы были! Действительность превзошла все наши предположения!

Был январь, в Москве стояли настоящие крещенские морозы, и, естественно, мы прибыли в аэропорт в полном зимнем облачении. Уступая рекомендациям провожавших нас бывалых коллег, мы оставили им свои шапки и дубленки, чтобы не выглядеть в Африке полными идиотами и не смешить аборигенов, и налегке пошли на регистрацию.

Тогда в Шереметьево еще не подгоняли авиалайнеры к самому зданию аэровокзала, и пассажиры добирались к ним не по специальным «рукавам», а на автобусах. Мы промерзли, пока бежали к этому автобусу, ехали к самолету, который, как назло, поставили на самую дальнюю стоянку, а потом еще, как у нас водится, ждали у трапа. На Татьяне было какое-то легкое, «тропическое» одеяние, я отдал ей пиджак и стоял на лютом ветру, метавшемуся по летному полю между разнокалиберными самолетами, в одной сорочке и галстуке, на разных языках проклиная «советчиков» и мечтая поскорее попасть в теплые края и отогреться.

Как и в этот раз, мы приземлялись со стороны океана. Я смотрел в иллюминатор на белую полоску прибоя, утопающий в тропической зелени берег и чувствовал, что мои мечты превращаются в реальность.

Но очень быстро эта реальность сменилась легким шоком!

Уже через несколько мгновений после открытия самолетной двери, еще до выхода на трап, меня обволокла липкая испарина, по спине побежали ручейки пота, костюм пропитался влагой и прилип к телу, и я вскоре пожалел, что так опрометчиво проклинал московскую зиму.

Но в этот момент по проходу к кабине пилотов бодрой походкой прошагал представитель Аэрофлота, и я с удивлением заметил, что на лице его нет ни капельки пота, да и дышит он как-то легко, как будто эта парная, в которую мы все попали, не раздеваясь, на него абсолютно не действует. И я подумал, что не надо отчаиваться, скоро и я буду чувствовать себя не хуже. Тогда я еще и представить себе не мог, что наступит время, когда в Африке я буду мерзнуть!

Кроме нас, в посольство прибыли еще две семьи. Мы погрузили в автобус багаж и, усевшись бочком между многочисленными чемоданами и коробками, расставленными на полу и сиденьях, двинулись в город. Только мы поехали, как нас ждало первое потрясение.

В это время года на бывшую французскую колонию (впрочем, такое случалось и при колонизаторах) совершают нашествие несметные полчища каких-то тварей, напоминающих саранчу, которых местное население называют «грилями». Чтобы бороться с этой нечистью, деревья и прочую растительность опыляют химикатами из специальных автомашин, после чего эти «грили» падают на землю, покрывая ее толстым коричневым ковром. И вот дорога из аэропорта запомнилась мне тем, что мы ехали по этому ковру из высохших на тропическом солнце «грилей», и они с противным треском лопались под колесами автобуса.

Не обошлось и без юмора. Только мы слегка оправились от потрясения, вызванного «грилями», как дочь наших попутчиков — пятилетняя Аленка, долго с удивлением смотревшая в окно, наконец, не выдержала и тихонько прошептала:

— Мамочка, здесь же одни черные! А где же люди?

В отличие от Аленки, мы были подготовлены к тому, что у коренных жителей Африки темный цвет кожи, как были готовы и ко многому другому, но тем не менее уже в эти первые часы нам было суждено пережить еще несколько потрясений.

Подъехав к дому, где жил технический персонал посольства, мы вышли из автобуса и, обливаясь потом, стали помогать нашим попутчикам выгружать багаж и поднимать его на третий этаж, с удивлением отмечая, что суетившиеся тут же старожилы почему-то совсем не потеют и не задыхаются, как астматики, таская чемоданы и коробки.

И только Аленкина мама находилась в состоянии глубокой прострации, такое впечатление на нее произвело все, что она увидела по дороге из аэропорта. А когда она вошла в свою будущую квартиру и увидела полчища тараканов, обнаглевших от отсутствия жильцов и теперь с любопытством взиравших из всех углов на новых постояльцев, то вообще разрыдалась и заявила мужу, что следующим рейсом вместе с дочерью вернется в Москву, а он, если ему так нужна эта несчастная машина, пусть остается здесь с этими тварями.

Расселявший вновь прибывших завхоз посольства попытался хоть как-то ее успокоить и сказал, что это одна из лучших квартир, потому что в ней почти всегда есть вода, а тараканов, можно уморить хлебными крошками, замоченными на пиве с бурой. С этими словами он прошел в ванную комнату и сначала открыл кран, а затем нажал на рукоятку сливного бачка, чтобы продемонстрировать исправность сантехники.

Из крана потекла бурого цвета жидкость, из бачка с урчанием тоже хлынула жидкость аналогичного цвета, и в этот кульминационный момент из унитаза вылезла большая мокрая крыса!

Татьяна, с любопытством взиравшая на действия завхоза, с визгом бросилась вон из квартиры, а Аленкина мама упала в обморок.

Однако, невзирая на эти и многие другие потрясения, никуда она не улетела не только следующим рейсом, но и другими самолетами, вылетавшими в Москву регулярно два раза в неделю. Прошло два года и, несмотря на то, что семьи дежурных комендантов в течение этого срока находятся в стране без отпуска, Аленкина мама с большой настойчивостью добивалась, чтобы им продлили командировку на третий год!

Что касается Татьяны, то она тоже довольно быстро освоилась с обстановкой, и когда ей выпало по графику дежурить в клубе посольства, буквально потрясла своих подруг, бесстрашно расправляясь с «грилями», тараканами, крысами и другими представителями африканской фауны.

Кстати, о крысах. Работавшие в тот период в стране эксперты ООН каким-то им одним известным способом подсчитали, что на каждый квадратный метр приходится по восемь крыс!

Безусловно, эта не поддающаяся здравому пониманию цифра совсем не означает, что крысы равномерно расселись по всей территории страны в количестве, определенном дотошными экспертами. Они все где-то попрятались, но то, что их действительно было невероятно много, я сам однажды имел возможность убедиться, и это едва не закончилось для меня плачевно.

Возвращался я как-то поздно вечером по загородному шоссе, проходившему между городской свалкой и трущобами, в которых проживали те, кто и после независимости остался в стороне от обещанной цивилизации. И вот на повороте я вдруг заметил на проезжей части какую-то темную полосу шириной более десяти метров.

И тут я совершил непростительную ошибку: пренебрег наукой, которую преподавали нам в разведывательной школе. Один из наставников по автоделу, бывший гонщик, всегда говорил, что опытный водитель должен снижать скорость только в двух случаях: когда на дороге непреодолимое препятствие и когда дорога поменяла цвет.

Вот этим последним правилом я и пренебрег, врезавшись на скорости в эту темную полосу и не сразу сообразив, отчего это вдруг автомашину повело из стороны в сторону, как на льду, и она перестала слушаться руля. И только услышав странный визг, я понял, что врезался в стадо крыс, мигрировавших со свалки в сторону трущоб. Крысы, ведомые своим вожаком, двигались сплошным многоярусным потоком, налезая друг на друга и не обращая внимания на свет фар.

От столкновения с толстенными пальмами, росшими по обеим сторонам шоссе, меня спасло то, что у моего «Пежо» был передний привод, и в этот поздний час на шоссе не было ни попутного, ни встречного транспорта. Вместо тормозов я нажал на педаль газа, выровнял машину и, стараясь не слышать противного визга из-под колес, проскочил это поганое место.

Когда я наконец выбрался на свободное шоссе и сбросил газ, меня буквально колотило от омерзения и осознания того, что я чудом избежал аварии.

На следующее утро я отогнал автомашину на станцию техобслуживания, объяснил, что случилось со мной накануне вечером, и попросил тщательно вымыть ее снизу доверху.

Но все это произошло гораздо позже. А тогда, в тот самый первый день, выгрузив наших попутчиков и оставив их приводить в чувство вконец расстроившуюся женщину, мы поехали дальше.

Доставшаяся нам по наследству от нашего предшественника квартира находилась на втором этаже дома, мало отличавшегося по своему санитарному состоянию от того, в котором жили сотрудники нашего посольства. И все же была в нем одна примечательная особенность: вода из городского водопровода самотеком натекала в бетонированную яму-накопитель, находившуюся прямо в цоколе дома, откуда насос качал ее в бак на крыше, из которого она и растекалась по квартирам.

Когда-то, возможно, еще в колониальную эпоху, яма-накопитель закрывалась металлической крышкой, но вскоре после достижения независимости ее, видимо, ликвидировали, потому что коммунальное хозяйство быстро пришло в упадок, население столицы увеличилось в несколько раз, а водоразборных колонок на улицах не хватало, и поэтому ямой пользовались жители всего квартала.

Естественно, это страшно не нравилось жильцам дома, потому что в подъезде вечно толпились женщины и дети, черпавшие из ямы воду, под ногами хлюпала грязная жижа, однако все попытки закрыть яму крышкой оканчивались неудачей: местные народные умельцы моментально сбивали замок, срывали крышку с петель и она бесследно исчезала. Жильцы дома долго, но безуспешно боролись с этой ужасной антисанитарией, вполне резонно опасаясь, что до добра такое положение не доведет. Да и оснований для этого было более чем достаточно: вода периодически то чем-то пахла, то приобретала разнообразные цветовые оттенки, то даже после фильтрования выпадали какие-то странные осадки.

Так бы мы, наверное, и пили эту водичку до конца командировки, если бы не произошло одно событие, оставшееся абсолютно неизвестным для других жильцов, но имевшее для них самые благоприятные последствия.

А случилось вот что. Однажды я провел у себя дома встречу с одним весьма полезным для нас человеком, снабжавшим разведку сведениями о политике западных держав, и получил от него ряд документов, в том числе протоколы переговоров премьер-министра и помощника госсекретаря США по африканским делам. Дело было за полночь, и мы договорились, что он оставит документы у меня, утром я их перефотографирую, а вечером верну на кратковременной встрече в городе.

Но на следующий вечер наша встреча не состоялась. Не явился он и на запасную встречу, а все попытки связаться с ним или перехватить по дороге на службу или домой тоже закончились неудачей.

Не берусь описывать, что я пережил за эти несколько дней, пока ничего не знал о судьбе этого агента. Документы, от которых зависела его судьба, а возможно и жизнь, и которые я никак не мог ему вернуть, жгли мне руки. Мы с резидентом уже не знали, что и думать, однако нас в какой-то мере успокаивало и обнадеживало то, что никаких сведений, указывающих на его провал, тоже не поступало, хотя у нас были очень надежные источники в спецслужбах.

И лишь на пятый день он снова поздно вечером пришел ко мне на квартиру и рассказал леденящую кровь историю.

Как только он вышел из моей квартиры и за ним закрылась дверь, агент оказался в кромешной темноте: никакого освещения в подъезде не было и быть не могло, так как все попытки ввернуть лампочки заканчивались тем, что их немедленно выворачивали. Да, честно говоря, я никогда и не пытался их вворачивать (этим грешили некоторые мои наиболее пугливые соседи), потому что темнота вполне меня устраивала: она обеспечивала скрытность посещений квартиры теми, кто не хотел, чтобы об этом знали люди, не посвященные в характер наших взаимоотношений.

И вот мой источник, спустившись наощупь по лестнице и пытаясь найти выход из подъезда, неожиданно угодил в эту проклятую яму. Мало того, что при этом он сильно поранил ногу, из-за чего и не выходил на последующие встречи, он едва не утонул, поскольку глубина ямы была более двух метров. Нахлебавшись воды, он с большим трудом сумел все же выбраться из нее, кое-как добрался домой, где и просидел, вернее, пролежал все последующие дни, с ужасом ожидая, что шефу потребуются протоколы и окажется, что их нет там, где они должны быть.

Как только он смог передвигаться, он немедленно, пренебрегая всеми условиями связи и мерами безопасности, отправился ко мне.

После этого случая, чудом не закончившегося трагически и едва не повлекшего за собой провал агента, я понял, что терпеть подобное безобразие больше никак нельзя. Я обратился к нашим специалистам, работавшим в одной местной строительной организации, и они любезно (любезность была стимулирована пятью бутылками виски) согласились помочь. Через день они изготовили стальную раму, залили ее бетоном, а затем намертво приварили эту крышку к горловине ямы.

Но предварительно мы, конечно, общими усилиями ее почистили.

И вот тут-то глазам нашим открылась ужасная картина, объяснившая, откуда брались и запахи, и цвет, и подозрительные осадки!

Чего мы только из нее не извлекли! Ведра, кувшины, банки, ковшики, кружки, оброненные в яму при заборе воды.

Но и это было далеко не все! Мы выгребли из нее пару десятков ведер грязи, а заодно утонувших при попытке напиться или при иных обстоятельствах ворон, кур, и даже одну кошку! А ведь считается, что кошки отлично видят в темноте и по теории не должны попадать в подобные передряги. В общем, зрелище это было не для слабонервных!

Мы пережили все это, как пережили и многое другое, потому что человек ко всему привыкает и способен преодолеть любые трудности. А эволюция отношений европейцев к особенностям африканского бытия лучше всего, как мне кажется, иллюстрирует один весьма популярный в их среде анекдот.

Приехавший впервые в Африку европеец приходит в ресторан и заказывает национальное блюдо. Ему подают кушанье, он видит в тарелке таракана, поднимает страшный шум и с возмущением требует, чтобы ему заменили блюдо.

Спустя пару месяцев европеец вновь приходит в ресторан, снова делает заказ и снова в принесенном блюде обнаруживает таракана. Но на этот раз он ведет себя намного скромнее, не устраивает скандала, а спокойно выбрасывает таракана и начинает есть.

Еще через несколько месяцев европейцу приносит тарелку, и, к своему удивлению, он не обнаруживает в ней никаких посторонних ингредиентов. Посидев в растерянности какое-то время, европеец ловит пробегающего мимо столика таракана, бросает его в тарелку и, удовлетворенный, начинает есть…

Для меня и этот анекдот, и прочная экзотика были уже в далеком прошлом, и после всего увиденного и пережитого в первой африканской командировке меня было трудно чем-либо удивить. По крайней мере, мне так казалось.

А сейчас, в первые минуты пребывания на неведомой доселе земле меня интересовали вещи более прозаические. С улыбкой глядя на страдающую рядом со мной женщину и потные лица других «первопроходцев», я думал о том, кто приедет меня встречать, и что это будет за встреча.

Подобно тому, как театр начинается с вешалки, так и знакомство с коллективом резидентуры, позволяющее сделать вполне определенный вывод о его профессионализме, начинается в аэропорту. Приятно, конечно, когда тебя встречают товарищи по работе, но разведчики не имеют право и на такое маленькое удовольствие, поэтому лучше, когда первая встреча с ними происходит в более подходящем для этого месте.

Представьте себе такую ситуацию: из самолета выходит впервые прибывший в страну дипломат, и вдруг на глазах многочисленных соотечественников (прибытие самолета всегда событие!), полиции аэропорта и определенной категории иностранцев, как бы случайно появляющихся в аэропорту именно в те дни и часы, когда прилетают или улетают рейсы Аэрофлота, ему на шею бросаются корреспонденты, сотрудники торгпредства и других советских организаций, с которыми, по обычной человеческой логике, он никак не может быть знаком!

И это действительно так, потому что, будь он стопроцентным или «чистым» дипломатом, он вряд ли имел бы возможность до приезда в страну завести столь разнообразные знакомства, а вот в разведывательной школе или в коридорах КГБ можно познакомиться с кем угодно! И достаточно полиции или сотрудникам иностранных спецслужб, наблюдающим за подобной встречей, знать или хотя бы подозревать о принадлежности к разведке одного из встречающих, как они имеют все основания автоматически причислить к ней и вновь прибывшего, несмотря на то, что он еще не сделал ни одного шага и не успел провести ни одного мероприятия.

В тех случаях, когда горе-профессионалы пренебрегают элементарными мерами предосторожности, вслед за теплой встречей в аэропорту, как правило, следуют и другие не менее недопустимые «вольности». Вновь прибывшего, едва дав ему переодеться, а иногда прямо из аэропорта везут в гости, где его ждет обед или ужин с обильными возлияниями в тесной и потому чересчур откровенной компании остальных сотрудников резидентуры, и во время этого застолья из него не только вытряхивают привезенные из Москвы деликатесы, письма, посылки и прочее, но и все новости и сплетни, циркулирующие в центральном аппарате разведки: кто откуда приехал, кто куда уехал, кто кем назначен, как руководство оценивает их работу, чего от них ждет в дальнейшем и массу других, не менее пикантных подробностей, над каждой из которых витает гриф секретности.

И если местные или какие другие спецслужбы сумели оборудовать гостеприимную квартиру техникой подслушивания, то такие «посиделки» — сущая находка и кладезь самой разнообразной информации, за которой охотятся все спецслужбы мира.

Я тоже вез и селедку, и вареную колбасу, и черный хлеб, но предпочел бы принести и по-братски разделить все эти непритязательные по тем временам в Москве, но невероятно ценные в Африке деликатесы завтра утром, когда я приду в посольство и встречусь с коллегами в помещении резидентуры. Поэтому очень рассчитывал, что в аэропорт приедут только те, кому действительно необходимо там быть по работе.

Конечно, кроме моих коллег, в аэропорту могли быть и другие встречающие: телеграмму о моем прибытии, как это принято, дали не только по нашей линии, но и в посольство, у меня в стране было порядочное количество знакомых, так что вполне можно было рассчитывать на теплую встречу, поскольку прибытие советника посольства, тем более нового резидента — это всегда заметное событие для всех, кому по долгу службы положено находиться с ним в тесном контакте и кто заинтересован в поддержании нормальных служебных и личных отношений.

Всегда приятно встретить за границей друзей, и если бы не протокольный характер подобной встречи, я не имел бы ничего против, тем более что это не сулило никаких неприятностей, хотя и могло навести наблюдателей на некоторые размышления. Но тут уж ничего не поделаешь: не могли же мы нарушать сложившиеся традиции и специально указывать в телеграмме, чтобы меня никто не встречал…

Все оказалось гораздо проще, и к моей большой радости у входа в зал пограничного контроля меня поджидали всего два человека. Я понял это, когда один из них, молодой человек в белой сорочке с коротким рукавом и галстуке, выудил меня взглядом из толпы пассажиров и, когда мы встретились с ним глазами, обратился ко мне:

— Простите, не вы будете Михаил Иванович?

— Да, это я, — подыграл я ему, хотя мы отлично знали друг друга: еще каких-то полгода назад мы вместе готовились к работе в резидентуре, только для него это была первая командировка, а для меня четвертая.

— Я вице-консул Базиленко. А это завхоз посольства Шестаков, — указал он на стоявшего рядом с ним мужчину лет сорока пяти в такой же сорочке, но без галстука. — Давайте ваш паспорт, сейчас я все оформлю.

Шестаков с удивлением прислушивался к нашему разговору. Как и все завхозы, он отлично разбирался во всех ведомственных хитросплетениях, наверняка давно разобрался и в ведомственной принадлежности Базиленко, знал, кого он встречает, и теперь недоумевал, как это может быть, чтобы подчиненный не знал своего начальника. Но вокруг нас были и другие люди, вот и пришлось разыгрывать перед ним эту комедию.

Отдав Шестакову свои багажные квитанции, я подошел к стойке, возле которой Базиленко оформлял мои документы.

Чиновник иммиграционной полиции долго разглядывал фотографию на моем паспорте, поочередно поглядывая то на меня, то на Базиленко, а потом спросил:

— Кто из вас Михаил Вдовин?

Мы были разного возраста с Базиленко и абсолютно не похожи друг на друга, но меня ничуть не удивил этот вопрос: как для европейца все африканцы или азиаты на одно лицо, так и им все европейцы кажутся если не близнецами, то по крайней мере близкими родственниками.

— Это я.

Сделав это важное признание, я поймал на себе явно небезразличный взгляд чиновника иммиграционной полиции и подумал, что личность владельца паспорта он уточнял неспроста. Видимо, как только на меня запросили визу, местная служба безопасности проверила меня не только по своим учетам, но и по учетам французских спецслужб, а те в свою очередь поинтересовались моей личностью у американских коллег, сообща они собрали на меня массу интересного и, хотя и не стали препятствовать моему въезду в страну, поставили мое прибытие на контроль. Вот теперь чиновник и хотел окончательно удостовериться, что перед ним стоит именно тот советский дипломат, о прибытии которого он должен проинформировать службу безопасности.

Возвращая мой паспорт, чиновник еще раз внимательно посмотрел на меня, и я представил, как завтра, а может, послезавтра моя регистрационная карточка поступит в госсекретариат внутренних дел и безопасности, после чего каждый мой шаг в этой стране станет предметом повседневных забот этого учреждения. Безусловно, это создаст мне массу неудобств, однако все же было приятно сознавать, что тебя здесь уже знают и проявляют по отношению к тебе такую заботу.

Теперь только от меня зависело, оправдаю ли я их надежды…

3

Если бы год назад кто-то сказал мне, что вскоре я окажусь в африканской стране да еще в качестве резидента, я, наверное, счел бы это за розыгрыш и вскоре забыл, как забывают несбывающиеся прогнозы всевозможных прорицателей.

И дело было не только в том, что сотрудники внешней контрразведки, специализирующиеся прежде всего на обеспечении безопасности, редко становятся резидентами. Гораздо существеннее то, что по натуре своей я не слишком властолюбивый человек, и, наверное, поэтому меня никогда не влекло к руководящей работе. Напротив, я устроен таким образом, что больше всего мне нравится работать самому, притом желательно на самом остром участке, пропуская через себя все, из чего складывается оперативная деятельность. По этому поводу один древний мыслитель, на себе, видимо, испытавший все прелести руководящей работы, как-то сказал, что глупые стремятся управлять всеми, умные — только собой. Вот и я еще задолго до того, как мне на глаза попалось это мудрое изречение, интуитивно прочувствовал всю его справедливость и всегда стремился жить, руководствуясь этим принципом.

И действительно, какое это счастье, когда в твоем подчинении всего один человек — ты сам, особенно если ты достаточно умен и умеешь подчиняться самому себе. Остается только досконально и всесторонне изучить себя, знать все свои сильные и слабые стороны — и идеальный подчиненный готов. И если к тому же ты не страдаешь раздвоением личности, а всегда знаешь, чего хочешь и к чему стремишься, возникает полное единодушие между начальником и подчиненным, которого никогда не удается добиться в самом дружном коллективе и о котором можно только мечтать.

Руководящая работа вообще связана с выполнением многочисленных функций, отвлекающих от основного дела и мешающих сосредоточиться на том, что наиболее привлекательно в руководящей работе — возможности самому спланировать какое-то мероприятие и добиться его реализации, а не быть рядовым исполнителем, простой пешкой в руках другого руководителя. И все же с моей точки зрения издержки руководящей работы, и прежде всего административные, финансовые и воспитательные функции значительно перевешивают все ее достоинства и являются обузой для настоящего профессионала, который видит свое основное предназначение в том, чтобы делать дело. К тому же в разведке ни один руководитель не может быть полностью самостоятельным, над ним всегда есть другой руководитель, с которым нужно согласовывать едва ли не каждое свое решение.

Я, наверное, так никогда и не стал бы резидентом и не почувствовал на своей шкуре все «прелести» этой роли, если бы речь не шла об африканской стране и моему назначению не предшествовали некоторые обстоятельства.

Что касается специфики работы резидента в Африке, то она заключается в том, что ввиду относительной малочисленности резидентур в африканских странах всем сотрудникам, включая резидентов, приходится в полном объеме нести на себе бремя оперативной работы, то есть заниматься всем, что является ее содержанием: искать источники информации, разрабатывать и вербовать их, работать с агентами, писать информацию, планировать и осуществлять всевозможные мероприятия и выполнять массу черновой работы.

Это в крупных европейских странах или США резидент, подобно главному тренеру футбольной команды, сидит во время игры на лавочке или где-нибудь на трибуне, наблюдая за игрой, и оттуда, иногда сам, иногда через второго тренера и других своих помощников руководит действиями своей команды. А в Африке резидент выступает в роли капитана команды или играющего тренера, занимая место иногда в воротах, иногда в защите, а иногда и в нападении, и его так же кормят ноги и так же по ним бьют, как и всех остальных игроков.

Это обстоятельство и сыграло решающую роль, когда я давал согласие на предложение стать резидентом, поскольку роль капитана команды, играющего в нападении и имеющего возможность забивать «голы», меня вполне устраивала.

Был и еще ряд обстоятельств, повлиявших на мое решение.

Когда я возвратился из не слишком удачно закончившейся для меня командировки в натовскую страну, о которой попытался в меру своих способностей рассказать в предыдущей повести, меня принял Юра Подшивалов, мой бывший однокашник по разведывательной школе. Ни во время учебы, ни позже мы никогда с ним не ссорились, но и не были дружны, по работе непосредственно тоже не были связаны, так что рассчитывать на какое-то особое расположение ко мне с его стороны не приходилось. К тому же несколько лет назад произошел один эпизод, который не мог не отразиться на наших взаимоотношениях.

Между второй и третьей командировками избрали меня секретарем партийного бюро нашего отдела. Произошло это довольно неожиданно, особенно для руководства отдела, потому что на пост секретаря был намечен и согласован с парткомом совсем другой работник, по многим своим качествам более подходящий на эту должность, чем я.

Дело в том, что в нашем специфическом коллективе секретарь партбюро должен быть покладистым, послушным и достаточно легко управляемым человеком, готовым постоянно идти на компромиссы с руководством, а я такими качествами не обладал, как говорится, с малолетства, да и не приобрел их за годы службы в органах госбезопасности.

Когда накануне перевыборного собрания «подрабатывался» состав нового партбюро и кто-то назвал мою фамилию, то, с учетом моих наклонностей, было решено в случае моего избрания поручить мне участок военно-физкультурной работы. Но на первом заседании вновь избранного партбюро, когда решали, кого сделать секретарем, и представитель парткома порекомендовал заранее подобранного кандидата, неожиданно для многих, и в первую очередь для меня, была предложена моя кандидатура.

Я пытался отказаться от этой нагрузки, которую приходилось совмещать с основной работой, ссылался на то, что меня вообще впервые выбрали в партийный орган и у меня нет никакого опыта, но мои доводы не были приняты во внимание. При голосовании за моего покладистого соперника было подано лишь два голоса, из которых один наверняка принадлежал ему самому, а второй мне.

Так я стал секретарем и пробыл в этой должности почти до самого отъезда за границу.

Видимо, я не слишком оправдывал оказанное мне высокое доверие, особенно ту его часть, которая составляла долю начальства: при распределении квартир отстаивал интересы наиболее нуждающихся, а не тех, кто стремился улучшить хорошие жилищные условия на очень хорошие, хлопотал за «пахарей», пробивая им повышение в должности и присвоение очередных воинских званий, и вообще делал много такого, чего мне, наверное, не следовало делать, чтобы не осложнять отношений с некоторыми руководителями отдела.

Не обходилось, конечно, и без конфликтов.

Один из таких конфликтов как раз и случился с Юрой Подшиваловым, бывшим в ту пору начальником одного из направлений.

Традиционным методом работы партбюро всегда было заслушивание работников, прибывших в очередной отпуск или завершивших командировку. Мы тоже не стали отступать от этой традиции и наметили заслушать нескольких работников, причем для большей объективности на три-четыре отличившихся решили заслушать одного нерадивого, чтобы у проверяющих (еще одна дань партийной показухе!) не дай Бог не сложилось впечатление, что партбюро намеренно пытается скрыть недостатки.

Естественно, при составлении плана работы на первое полугодие некоторые начальники направлений более охотно называли фамилии хороших работников и весьма неохотно соглашались, чтобы их подчиненные фигурировали в числе плохих. И только Подшивалов к большому моему удивлению по своей инициативе предложил заслушать одного такого нерадивого работника, который ничем не проявил себя за полтора года работы в стране.

План был утвержден, и когда сотрудник прибыл в отпуск, я стал готовиться к его обсуждению на партбюро. Предварительно Подшивалов предложил мне поприсутствовать на отчете этого работника, так сказать, в служебном порядке, то есть у руководства направления.

Отчет, конечно, был довольно жалким, потому что похвастаться ему действительно было нечем.

После того, как куратор детально разобрал все, что он сделал, вернее, должен был сделать, но не сделал за полтора года, слово взял Подшивалов и, несмотря на то, что это была первая командировка, устроил несчастному такой разнос, что на него смотреть было жалко. Для меня стало очевидно, что если к этому «отчету» добавить еще заслушивание на партбюро, то мы окончательно добьем человека, сломаем его психологически, и от таких разборок он вряд ли когда-нибудь сумеет оправиться.

Но было еще одно обстоятельство, которое заставило меня воздержаться от вынесения этого вопроса на партбюро. Слушая выступление Подшивалова, в котором он совершенно справедливо указывал, что и это сотрудник не сделал, и то не сумел, я никак не мог отделаться от ощущения, что присутствую на каком-то спектакле, потому что хорошо знал своего однокашника и всю его деятельность на разведывательном поприще и был убежден, что он просто не имеет морального права на подобную критику. Мне ничего не оставалось, как предположить, что Подшивалов по каким-то одному ему известным соображениям хочет руками партбюро освободиться от неугодного подчиненного.

Когда мы остались с ним наедине, он, все еще находясь под впечатлением от своей зажигательной речи, спросил:

— Ну, как мы с ним поговорили?! Теперь надолго запомнит, как сачковать в резидентуре!

— Да, поговорили вы круто, — сказал я. — Только я вот что хотел тебя спросить… Почему ты за две командировки не сделал и половины того, что требовал от этого парня за полтора года работы?!

Конечно, задавая такой вопрос, я понимал, что после этого разговора мои отношения с Подшиваловым будут испорчены окончательно и навсегда, но (черт меня подери!) не мог отказать себе в удовольствии поставить его на место! Как часто мне приходилось встречать в нашем ведомстве руководителей, беззастенчиво изображающих корифеев от разведки, не имея на то никакого права, потому что на руководящую должность они были выдвинуты не за успехи в оперативной работе, а исключительно благодаря своим родственным или партийным связям. Вот и Подшивалов тоже был выдвинут на должность начальника направления, как у нас говорили в подобных случаях, по партийно-половому признаку, потому что состоял в родстве с одним крупным партийным работником.

Так и случилось: за то время, пока я был в последней командировке и выяснял отношения с американским разведчиком Ричардом Палмером, Подшивалов стал заместителем начальника отдела кадров и теперь решал мою судьбу.

И он, конечно, постарался сделать все, чтобы решить ее по своему разумению.

— Видишь ли, дорогой мой Михаил Иванович, — глядя на меня так, словно мы с ним встретились впервые, сказал мне Подшивалов, — мы не рассчитывали на твое досрочное возвращение. К тому же, сам понимаешь, хвастаться тебе особенно нечем, что ни говори, а работа с подставой — это прокол. Мне очень жаль, но мы пока не можем предложить тебе должность в управлении. Подержим тебя пока в резерве, а там посмотрим.

До встречи с Подшиваловым я уже успел побывать в своем управлении и потому знал, что он меня обманывает: при желании можно было найти вакантную должность, соответствующую моим возможностям и опыту работы. Но это при желании! А вот этого желания у моего злопамятного товарища как раз и не оказалось.

Конечно, я мог бы пойти к Вадиму Александровичу, лучше Подшивалова осведомленному об обстоятельствах моей работы с подставой и особенно о том, чем эта работа закончилась, и поплакаться. Он бы меня понял и постарался помочь. Но, во-первых, он был в отпуске, а затем, не выходя на работу, уехал в краткосрочную командировку, а во-вторых, не в моих правилах было ходить по начальству и хлопотать за самого себя.

В общем, в своем управлении я остался не у дел.

Через какое-то время Подшивалов вновь пригласил меня к себе и предложил на выбор два варианта: работа в качестве преподавателя разведывательного института или действующий резерв.

Мне показалось, что я не созрел еще для того, чтобы учить других, к тому же, откровенно говоря, несколько опасался, что могу надолго, а может быть и навсегда застрять на преподавательской работе, как это уже неоднократно случалось с моими коллегами, а потому счел за лучшее принять второе предложение.

Отгуляв отпуск, я приступил к работе в консульском управлении МИДа, в небольшой, но достаточно дружной компании «подкрышников», коротавших время до очередной командировки или до пенсии.

А вскоре произошло еще одно событие, которое и определило мою дальнейшую судьбу по крайней мере на ближайшие четыре-пять лет. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

А произошло самое настоящее несчастье: в авиационной катастрофе погиб находившийся в отпуске резидент Игорь Матвеев, с которым мы когда-то учились в разведшколе и даже работали в первой командировке. Погиб вместе с женой, возвращаясь в Москву после недельного пребывания у родственников.

Узнав о катастрофе, мы пошли к нашим коллегам из транспортного управления, выяснили все обстоятельства и даже прослушали запись переговоров экипажа с наземной диспетчерской службой.

Это была нелепая и жуткая история.

Через полчаса после взлета начался пожар в багажном отделении (потом следствие установило, что причиной возгорания явился провоз горючих веществ, но наказывать было некого: виновник пожара тоже погиб). Экипаж запросил разрешения на аварийную посадку. Но, как назло, все ближайшие гражданские и военные аэродромы не могли их принять по погодным условиям, и они тянули, сколько могли, тянули до последней возможности, хотя с каждой минутой их положение становилось все более критическим.

Им не повезло: они так и не сумели дотянуть до аэродрома, готового их принять, в кабине было полно дыма, пилоты почти ничего не видели, а тут еще отказали приборы.

В этой безнадежной ситуации командир принял единственно возможное решение. Его последние слова, адресованные авиадиспетчерам, рвали душу:

— Сажаю на грунт, в пассажирском салоне паника, прощайте!

Но им не повезло еще раз: и без того невероятно сложные условия посадки усугубила линия электропередачи, пересекавшая заснеженное поле со скирдами скошенной соломы. Оставляя за собой шлейф черного дыма, самолет зацепил одну опору, другую и еще до соприкосновения с землей стал разваливаться на части. Из него посыпались люди, чемоданы, из отвалившейся плоскости на землю хлынул вспыхнувший керосин, фюзеляж развернуло, он ударился о последнюю опору и взорвался.

Наши сотрудники, выезжавшие на место катастрофы, рассказали, что даже на третий день глубокая борозда, которую пропахал самолет на месте своей трагической посадки, продолжала дымиться.

Но их, повидавших немало подобных катастроф, поразили не эти ужасные подробности гибели самолета. Гораздо ужаснее и отвратительнее было то, что к месту его падения бросились жители окрестных деревень и вместо того, чтобы попытаться оказать помощь пострадавшим (впрочем, потом стало ясно, что спасать было некого), стали растаскивать чемоданы и сумки с личными вещами погибших пассажиров.

Присланные на место катастрофы милиционеры и курсанты военного училища, закончив эвакуацию трупов, в течение нескольких дней обходили дома и, где путем уговоров, где используя силу закона, изымали награбленное.

По факту мародерства прокуратура возбудила уголовное дело, но разве может следствие или даже суд возместить тот моральный ущерб, который нанесли своим собственным душам люди, снимавшие с трупов обувь, сдиравшие с них окровавленную одежду, часы, драгоценности?

Казалось бы, что может быть страшнее и омерзительнее этой картины?! Но в Москве нам предстояло столкнуться с еще более изощренным мародерством.

На похороны Матвеева и его жены съехались многочисленные родственники со всей страны, в том числе, естественно, и те, возвращаясь от которых, они погибли. И пока товарищи Матвеева занимались организацией похорон, пока отдавали ему последние воинские почести, все родственники разбились на несколько враждующих лагерей и, не дожидаясь окончания траурной церемонии и не стесняясь присутствия посторонних, стали оспаривать права на наследство и на опекунство над его четырнадцатилетним сыном.

Всем им, даже самым близким, было глубоко наплевать на осиротевшего мальчишку, он был никому не нужен, их интересовало другое: опекунство давало право пользоваться московской квартирой, машиной, дачей, валютными накоплениями во Внешторгбанке.

Кульминации эта безобразная история достигла после похорон, когда все собрались помянуть светлую память нашего боевого товарища. Пока в гостиной произносились речи, пока мы поднимали «горькое вино» за помин его души, женская половина родственников затеяла на кухне дележ имущества. Началась ссора, едва не закончившаяся дракой, в которой были готовы принять участие вышедшие из-за стола мужчины.

Поминки были скомканы, а с сыном Матвеева случилась истерика. Он наотрез отказался от всех опекунов и заявил, что никто ему не нужен, он будет жить один и продолжать учиться в мидовском интернате.

Нам кое-как удалось развести враждующие стороны и убедить их разъехаться по своим городам и весям, пообещав, что мы сами позаботимся о мальчишке.

Этот случай навел меня на мысль, что мародерство на колхозном поле не было случайным. И не меня одного.

В течение многих лет оторванные от советской действительности и, что скрывать, слабо разбиравшиеся в тех явлениях, которые подспудно назревали в нашей стране, мы, может быть, впервые задумались над тем, что наше общество, в несомненные ценности которого мы безоговорочно верили и безопасность которого защищали, тяжело больно. В том, что эта болезнь неизлечима, мы убедились позднее…

Вот после этих поминок, когда мы, еще не остыв от семейной свары, вышли на улицу, начальник африканского отдела и обратился ко мне:

— Слушай, Михаил Иванович, ты чем там занимаешься в МИДе?

— Да так, бумажки перекладываю с места на место, — откровенно ответил я.

— Бросай-ка ты это дело да оформляйся резидентом на место Матвеева. Рано тебе протирать штаны в этом «отстойнике»!

То ли от того, что начальник отдела попал в самую точку, то ли находясь под впечатлением от всего увиденного и услышанного в квартире Матвеева, я чуть было не принял это предложение, но потом решил все же сначала посоветоваться с женой.

В наши планы сейчас вообще не входило куда-либо ехать, тем более в Африку. И причиной тому было обстоятельство, можно сказать, интимного свойства.

Мы с Татьяной давно мечтали иметь сына, но по разным причинам в течение многих лет откладывали из опасения, что после рождения второго ребенка наша семья утратит столь необходимую в нашей профессии мобильность. И дооткладывались до того, что дальше «отступать» было некуда: возраст Татьяны приближался к критическому, дочери шел десятый год и она требовала к себе все большего внимания.

И вот, оказавшись «на приколе» без реальной перспективы в ближайшие годы вновь оказаться за границей, мы, наконец, решились на этот ответственный шаг. Так что предложение начальника африканского отдела было сделано в довольно неблагоприятный момент.

Африка — не самое лучшее место для европейцев, чтобы рожать и выхаживать младенцев. И дело даже не в климате. Напротив, под палящими лучами африканского солнца дети растут, как на дрожжах, и уже в восемь-девять месяцев начинают ходить. Все дело в малярии, этом биче Африки.

Чтобы избежать или хотя бы снизить вероятность заболевания малярией, надо регулярно и в огромных количествах принимать противомалярийные таблетки, а это абсолютно исключено во время беременности. Можно не принимать таблеток и не заболеть, но это относится скорее к области удачи, чем закономерности. И уж если беременная женщина заболеет, то надо прерывать беременность и лечиться, потому что не лечиться нельзя, сама по себе малярия не пройдет никогда, а лечение противопоказано.

Та же проблема возникает и после рождения ребенка, поскольку кормить его грудью после того, как тебя напичкали делагилом или фанзидаром — все равно что сознательно травить собственное дитя! Поэтому и не рожают наши милые женщины в Африке, да и своих малышей привозят, когда им исполнится хотя бы полтора-два года.

Вот и выходило, что согласие поехать в Африку означало для меня примерно двухлетнюю разлуку с женой и детьми: мне придется жить и работать в стране одному, а Татьяне, правда, не без помощи своей мамы, нести все заботы, связанные с рождением ребенка и воспитанием дочери.

Поэтому-то я и не смог взять на себя ответственность решать за нас обоих и не дал определенного ответа, пообещав подумать над этим предложением.

Не могу сказать, что Татьяна была в восторге от перспективы вновь остаться одной. До этого мы очень редко расставались с ней надолго, за исключением двух случаев: рождения Иришки, когда все из-за той же Африки она уехала рожать в Москву, и недавней разлуки, когда она, отнюдь не по своей воле, оставила меня одного в натовской стране завершать начатое мероприятие.

И в том, и в другом случае она уехала незадолго до окончания командировки, теперь же все обстояло гораздо сложнее, и нам было, о чем подумать.

— Я считаю, тебе надо соглашаться, — тяжело вздохнув, сказала Татьяна. — Я как-нибудь тут обойдусь, не первый год замужем. А ты можешь застрять в своем МИДе, когда еще тебе предложат стоящее дело!

Кончилось все тем, что уже через день после беседы с начальником африканского отдела я дал согласие, а еще через пару недель приступил к подготовке: «точка» осталась без резидента, и надо было форсировать мой отъезд…

Однажды мне уже приходилось работать в африканской стране, но в той командировке я находился по линии внешней контрразведки. Теперь же, готовясь стать резидентом, я детально вникал в весь комплекс проблем, которые мне придется решать, занимая этот пост.

Только непосвященному или далекому от разведки человеку может показаться, что Африка находится где-то на задворках настоящей разведывательной деятельности. Безусловно, наиболее важные международные события происходят не здесь, а в Америке, Европе на Ближнем Востоке, но влияние Черного континента на расстановку политических сил в мире тоже весьма заметно и не считаться с этим нельзя.

Через Африку и омывающие ее моря и океаны пролегают важнейшие стратегические пути, чем и объясняется геополитическая заинтересованность всех ведущих стран мира в обеспечении своего присутствия и влияния на континенте.

Африка является «кладовой» полезных ископаемых и сырьевых ресурсов, на которых базируется экономика многих западных государств, и это обстоятельство играет, пожалуй, решающую роль в их стремлении упрочить свое влияние.

К этим двум факторам добавляется и роль африканских государств, составляющих около одной трети мирового сообщества, в мировой политике и дипломатии.

В общей политике глобального противостояния СССР и США, которая оказывала решающее влияние на расстановку политических сил в мире в описываемые годы, учитывалось даже то обстоятельство, что около двадцати миллионов американцев ведет свою родословную из Африки.

Но это, так сказать, общие составляющие, которые должны были учитывать все внешнеполитические ведомства нашей страны, планируя свою африканскую политику. А разведка учитывала еще и такой фактор, как возможность приобретения в Африке источников информации, которых затем можно выводить в ведущие страны Запада и использовать для освещения военных, политических и экономических процессов, имеющих большое значение для нашей страны и всего мира. В африканских странах работают тысячи американцев, французов, китайцев, словом, представителей всех рас и народов, и это превращает континент в своеобразный «вербовочный полигон», на котором все разведки мира оттачивают свое профессиональное умение в организации вербовочной работы.

Как раз этот аспект оперативной деятельности и стал основным во время заключительной беседы с заместителем начальника разведки, состоявшейся накануне моего отъезда. Региональный зам, курирующий Африку, долго выяснял, как и по каким направлениям я собираюсь организовать вербовочную работу резидентуры, и, как мне показалось, остался доволен. В конце беседы он спросил:

— Вам не попадалась книга бывшего президента США Ричарда Никсона «Реальная война»?

— Попадалась, — ответил я и вспомнил одно очень яркое высказывание бывшего президента, которое я даже выписал в свою рабочую тетрадь: «Разрабатывая стратегию победы, Запад должен особое внимание обратить на „третий мир“, который является полем, где происходит значительная часть сражений третьей мировой войны».

А чтобы у его читателей не осталось никаких сомнений в том, какая часть «третьего мира» имеется в виду, несколькими строчками ниже Ричард Никсон со всей определенностью подчеркнул, что именно «Африка является важнейшей ставкой в третьей мировой войне».

Возможно, как раз об этом и хотел напомнить мне региональный зам, но в очередной раз наш разговор был прерван звонком телефона правительственной связи, и по коротким репликам я понял, что через час региональному заму надлежит быть на каком-то совещании.

— Вы должны помнить главное, — видимо, отказавшись от идеи обсудить со мной высказывания Никсона, напутствовал меня заместитель начальника разведки. — Несмотря на то, что освободившиеся от колониальной зависимости страны различаются по характеру существующих в них общественных систем, сложившихся международных связей, уровням экономического развития и ряду других объективных признаков, их объединяет общее: антиимпериалистическая направленности внешней политики и борьба за полную политическую и экономическую самостоятельность. И содействовать сохранению этой антиимпериалистической направленности в политике африканских государств — значит содействовать укреплению позиции миролюбивых сил во всем мире. Поэтому ваша главная задача — обеспечить получение информации об африканской политике США и их политических союзников.

С этим напутствием я и покинул Москву…

4

Вечером в день прилета, расставаясь с Базиленко на пороге отведенной мне квартиры, я передал через него просьбу всем сотрудникам резидентуры собраться к десяти часам утра.

На следующий день к началу рабочего дня Базиленко привез меня в посольство. Пока в резидентуре делили привезенные мной деликатесы и читали письма, я нанес три протокольных визита.

Первым делом я представился послу Гладышеву.

Прежде чем стать чрезвычайным и полномочным, Гладышев побывал на комсомольской и партийной работе, затем в еще сравнительно молодом возрасте закончил Высшую дипломатическую школу и начал дипломатическую карьеру в должности первого секретаря посольства. Потом он стал советником, поверенным в делах, а в третьей командировке послом, так что, в отличие от карьерных дипломатов и тех, кто стал послом непосредственно после партийной работы, за его спиной было поровну и того, и другого.

По партийной, а затем дипломатической работе Гладышев с давних пор был знаком со многими руководителями Комитета госбезопасности, в том числе с начальником разведки и некоторыми его заместителями, поэтому с моими коллегами держался не то чтобы независимо (должность посла гарантировала ему эту самую независимость), но с явным оттенком какого-то непонятного превосходства.

В короткой беседе с Гладышевым не было ничего примечательного, если не считать подчеркнуто покровительственного тона, которым он излагал мне прописные истины, и неоднократных упоминаний о хороших личных отношениях с моим руководством в Москве.

Я не стал при первом же знакомстве разочаровывать его по поводу моей покладистости и готовности принять его покровительство, но про себя подумал, что мне придется изрядно попотеть, пока наши отношения войдут в нормальное деловое русло. Насколько мне было известно, Матвееву это не удалось, хотя мой покойный товарищ, при всей своей принципиальности, умел идти на компромиссы и, как опытный агентурист, легко находил общий язык с самыми разными людьми.

Обнадеживало лишь то, что Гладышев по многочисленным отзывам о нем, которые я собрал в Москве, превыше всего ставил интересы государства, а значит, можно было рассчитывать, что если уж не личная дружба, то по крайней мере хорошие рабочие отношения с ним вполне возможны.

Второй визит я нанес секретарю парткома Денису Петровичу Драгину. Это была по-своему легендарная личность, поскольку его известность вышла далеко за пределы тех коллективов внутри страны и за рубежом, в которых ему довелось работать. Когда-то давным-давно его окрестили Дэ-Пэ-Дэ, и эта кличка, ассоциировавшаяся у многих с известным непристойным выражением, как нельзя лучше соответствовала его отношению к любому порученному делу.

Вообще-то он приехал в страну на должность советника посольства по межпартийным связям и формально отвечал за контакты с местной Партией независимости, которую угораздило встать на марксистскую платформу и тем самым навлечь на себя немилость со стороны президента, разработавшего собственную теорию построения африканского социализма. Несколько лет назад Партия независимости была запрещена и с тех пор находилась фактически на нелегальном положении, а потому связь с ее руководством поддерживал не Дэ-Пэ-Дэ, а резидент КГБ.

В принципе должность, которую занимал Дэ-Пэ-Дэ, давно надо было ликвидировать, но у него были друзья в ЦК, и они решили сохранить эту «кормушку» для него и ему подобных, мотивируя это решение невесть откуда взятой информацией о якобы предстоящей легализации опальной партии.

Международный отдел ЦК пытался приспособить Дэ-Пэ-Дэ к поддержанию контактов с находившимся в стране представительством национально-освободительного движения одной из сохранившихся колоний на Юге Африки, но из этого тоже ничего не вышло, поскольку представительство существовало чисто номинально и никакой погоды в многолетней борьбе угнетенного народа не делало. Впрочем, национально-освободительное движение от этого только выиграло, потому что вмешательство Дэ-Пэ-Дэ могло серьезно осложнить и без того затянувшийся процесс обретения независимости.

И тогда, чтобы хоть как-то оправдать пребывание Дэ-Пэ-Дэ в стране, его сделали секретарем парткома, вернее, профкома, потому что, стремясь запутать всех явных и тайных врагов, ЦК распорядился все партийные организации за рубежом называть профсоюзными, а профсоюзные — месткомовскими. Вот и изображал Дэ-Пэ-Дэ из себя недремлющее око и отождествлял руководящую роль ЦК.

От беседы с секретарем профкома у меня остался неприятный осадок, потому что он моментально и в полном объеме оправдал те нелестные характеристики, которые давали ему в Москве. Я вышел от него в большом расстройстве, потому что от одной мысли, что в течение нескольких лет придется регулярно общаться с этим человеком, мне захотелось удавиться.

Мое скверное настроение несколько поправилось после визита к заведующему референтурой посольства Захарову, также вполне оправдавшему данную ему характеристику и оказавшемуся милейшим и понятливым человеком. Он провел меня по секретно-шифровальному отделу, показал свое хозяйство и заверил, что я всегда могу рассчитывать на его помощь и содействие.

Затем в сопровождении радиста-шифровальщика я поднялся на третий этаж, он провел меня по коридору и, остановившись у одной из дверей, показал, где находится потайная кнопка.

Я надавил неприметный миниатюрный штырек, вмонтированный в нижнюю поверхность подоконника, щелкнул электрический замок, и перед нами отворилась дверь, за которой находилась резидентура внешней разведки КГБ…

Как только мы вошли, собравшиеся в общей комнате сотрудники прошли в кабинет резидента и расселись по своим привычным местам.

Я сел за стол и, прежде чем начать «тронную речь», окинул своих подчиненных внимательным взглядом.

Под моим началом было всего шесть человек. Из них разведчиками было четверо, пятый отвечал за оперативную технику, а шестой был радистом-шифровальщиком.

Раньше я знал только двоих: второго секретаря посольства Гагика Хачикяна, с которым год назад познакомился в сочинском санатории имени Дзержинского, не подозревая, что когда-нибудь нам придется вместе работать, и вице-консула Базиленко, который проходил стажировку в консульском управлении МИДа. С остальными я был знаком заочно по их личным делам.

И личные, и заочные знакомства не давали каких-либо оснований предполагать, что с кем-то из них у меня могут не сложиться отношения или нам придется конфликтовать, хотя некоторые опасения на этот счет у меня все же были.

С Хачикяном нас объединило и сблизило знакомство с Матвеевым, который был его начальником, а моим старым товарищем. В Сочи мы вместе играли в теннис, общались на пляже, ходили пить пиво в «Золотой петушок». И вот спустя всего год он стал моим заместителем. Более того, после гибели Матвеева, он в течение полугода исполнял обязанности резидента и не без оснований рассчитывал, что его утвердят в этой должности, а вместо Матвеева пришлют заместителя или рядового работника.

Приняв на связь агентов, с которыми работал Матвеев, он волею обстоятельств стал наиболее информированным и потому самым полезным сотрудником резидентуры, и по этим показателям, безусловно, значительно превосходил меня. И будет превосходить еще долго, по крайней мере до тех пор, пока я не освоюсь с обстановкой и не обзаведусь собственными источниками информации.

Как в этой ситуации сложатся наши отношения?

Не затаит ли он на меня обиду за то, что я перешел ему дорогу, не дал возможности возглавить резидентуру и сделать следующий шаг по служебной лестнице? Хотя, конечно, он должен был понимать, что вопрос, кому быть резидентом, решался без моего участия, но кто его знает?

Как мне казалось, с Базиленко особых проблем у меня возникнуть не могло. Он уважал и ценил меня, как выходца из управления внешней контрразведки, и уже во время стажировки, еще не зная, что нам придется вместе работать, относился ко мне как своему более опытному наставнику. Оставалось сохранить эти отношения и сейчас, тем более что он правильно воспринял некоторые мои практические советы и за полгода пребывания в стране сумел приобрести хорошего агента.

Правда, этот агент служил не в контрразведке, а всего лишь в дорожной полиции, и в этом смысле Базиленко пошел по самому легкому пути, потому что первый сотрудник спецслужбы, с которым приходится сталкиваться вице-консулу, это, как правило, инспектор дорожной полиции.

Но для первой командировки и это было неплохо. Я тоже начинал когда-то аналогичным образом, и первым завербованным мною агентом тоже был инспектор дорожной полиции.

Рядом с Базиленко сидел Лавренов, работавший под прикрытием Агентства печати Новости. Как и у Хачикяна, это была его вторая командировка, однако в отличие от заместителя резидента, достижения Лавренова были намного скромнее. Он был не слишком силен в агентурной работе, но зато его несомненным «коньком» было умение обрабатывать информацию. Этого, кстати, как раз и не хватало Хачикяну, что, как я знал, и оказалось решающим обстоятельством, когда рассматривался вопрос, утверждать ли его резидентом или прислать из Москвы.

В дополнение к своим источникам Лавренов принял на связь агента из канцелярии премьер-министра, с которым раньше работал Матвеев. Это было очень ответственное дело, и меня просили взять организацию связи с этим агентом под личный контроль.

Впрочем, это было излишне: резидент отвечает за все, что происходит в резидентуре, и поэтому вся работа должна находиться под его личным контролем!

Последним оперативным работником был Выжул, работавший под прикрытием торгпредства. Он приехал на несколько месяцев раньше Базиленко, но, в отличие от вице-консула, ничего существенного пока сделать не сумел.

По наследству от предшественника ему достался агент в министерстве экономики и финансов, освещавший проблемы сотрудничества с другими странами, и худо-бедно он с ним работал, но новых связей почти за год работы приобрести не смог, да и не очень старался, и это вызывало обоснованное недовольство руководства, потому что где еще вербовать, как не в Африке?!

Но еще более, чем недостаточная активность в приобретении новых источников информации, руководство африканского отдела было обеспокоено многочисленными (естественно, по мерам загранработы), хоть и мелкими, но чреватыми большими осложнениями происшествиями, словно преследовавшими невезучего Выжула. Трудно сказать, чем это объяснялось: и парень он вроде бы был вполне самостоятельный, в институт международных отношений поступил после службы в воздушно-десантных войсках, и прошел, казалось бы, неплохую жизненную школу, однако во многих его действиях сквозили то какая-то непонятная робость, то наоборот какое-то пренебрежение здравым смыслом и элементарными мерами безопасности. Такое случается с людьми, пытающимися скрыть от окружающих неуверенность в себе и хоть как-то компенсировать недостаток решительности и отваги.

А в итоге на этой почве одна за другой происходили различные накладки, за которыми рано или поздно, могло последовать и более серьезное происшествие.

В общем, для меня это был еще один объект пристального внимания и контроля.

В немногочисленных резидентурах, а именно к таковым относится большинство резидентур в африканских странах, каждый сотрудник на счету. Когда в распоряжении резидента всего три-четыре человека, он не может позволить, чтобы хотя бы один из них выпадал из «ансамбля», потому что сразу оголяется какой-то важный участок. В таких резидентурах все, независимо от своей специализации, должны заниматься всеми направлениями оперативной работы: вербовать агентов и работать с ними, добывать информацию, писать сообщения, обеспечивать безопасность проводимых мероприятий, советских учреждений и всей советской колонии — то есть быть специалистами широкого профиля, мастерами на все руки.

Это в больших резидентурах можно разделить всех работников по линиям работы и каждому поручить какой-то конкретный участок или поставить перед ним ограниченную задачу: один ищет полезные связи и устанавливает с ними первичный контакт, другой ведет их изучение, третий осуществляет вербовку, четвертый работает с агентом, пятый занимается поддержанием безличной связи, шестой прикрывает четвертого или пятого, седьмой… впрочем, всего и не перечислить!

А в итоге в больших резидентурах работник может провести за границей много лет, но, выполняя какие-то узкие задачи, так и не овладеть всеми направлениями и приемами оперативной работы.

Когда я находился в натовской стране, один из моих коллег по резидентуре работал с агентом, занимавшим скромную должность охранника в региональном штабе этого военно-политического блока. Впрочем, слово «работал» применительно к данному случаю звучит весьма относительно, потому что за две командировки общей продолжительностью более восьми лет мой коллега виделся с этим агентом всего несколько раз, а все остальное время поддерживал с ним безличную связь.

Эта безличная связь заключалась в том, что охранник в течение нескольких недель набирал определенный объем секретных документов, предназначенных для уничтожения, однако ухитрялся не сжигать их или спускать в бумагорезательную машину, а вывозить на городскую свалку и оставлять там в обусловленном месте.

Примерно раз в месяц, получив от охранника условный сигнал, мой коллега, предварительно тщательна проверившись и убедившись в отсутствии наблюдения, приезжал на свалку и забирал мешок, одновременно оставляя в другом месте пакет с деньгами.

Эту ответственную операцию прикрывали еще несколько сотрудников резидентуры, в задачу которых входило гарантировать скрытность посещения свалки и доставку мешка в посольство.

Последующие две-три недели мой коллега, закрывшись в специально отведенном для этого помещении, раскладывал на нескольких больших столах пасьянсы из обрывков секретных документов, собирал их постранично, клеил, фотографировал, переводил и т. п. Иногда он едва успевал закончить эту работу до следующей передачи.

Эффект от этой затеи был, конечно, потрясающий, потому что в документах содержались сведения, предоставляющие для нашей страны исключительный интерес, и мой коллега, как и все, кто, кроме него, имел отношение к работе с этим агентом, неоднократно получали поощрения и государственные награды. Учитывая важность и трудоемкость этой работы, других поручений ему не давали, чтобы не ставить его под удар и не давать контрразведке повода окружить его навязчивой заботой и вниманием.

И вот при всей значимости того, чем он занимался, мой коллега так и не приобрел многих навыков, столь необходимых полноценному оперативному работнику. Если бы ему довелось оказаться, скажем, в какой-нибудь африканской стране, где от него потребовалось бы выполнять и другие обязанности, то, несмотря на большой стаж работы в разведке, он, скорее всего, оказался бы просто беспомощным.

Конечно, работать в Америке или Европе намного престижнее, чем в той же Африке. Но начинать, по-моему, лучше все же с какой-нибудь африканской или азиатской страны, потому что только там можно приобрести весь комплекс профессиональных навыков и стать настоящим разведчиком. А уж потом можно ехать куда угодно, хоть в Нью-Йорк или Париж!

В некотором смысле резидентуру можно сравнить со сборной футбольной командой, где есть игроки различных амплуа: вратари, защитники, полузащитники, нападающие, не считая различного вспомогательного персонала. И, подобно сборной команде, коллектив резидентуры можно формировать, руководствуясь двумя принципами: «звездным», когда в команду включаются яркие индивидуальности — игроки, каждый из которых способен самостоятельно решить стоящую перед командой задачу, или набрать в команду пусть средних по классу и возможностям, но хорошо дополняющих друг друга и тяготеющих к коллективным действиям игроков и попытаться создать из них дружный и слаженный ансамбль.

Применяя второй принцип, можно комплектовать команду из «связок», состоящих из двух-трех игроков, постоянно выступающих в одном клубе и понимающих друг друга с полуслова.

Как-то, возвратившись примерно в одно время из второй командировки, я и еще двое моих коллег — представители трех ведущих оперативных подразделений — обратились к руководству разведки и попросили направить нас вместе в любую страну, пообещав, что мы сообща обязательно добьемся хороших результатов.

Однако к нашему предложению отнеслись довольно подозрительно (что это они так «спелись»?), и оно было отвергнуто под тем предлогом, что это непозволительная роскошь. Другими словами: зачем при дефиците хороших работников собирать трех, каждый из которых способен повести за собой коллег, в одной резидентуре, если можно рассредоточить их по разным!

А еще сослались на одного авторитетного теоретика американской разведки, который сравнивал резидентуру не с футбольной командой (как известно, футбол в США не слишком популярен), а с экипажем академической восьмерки, и рекомендовал при ее комплектовании ориентироваться на средних, но равных по классу «гребцов», потому что «звезды» склонны к индивидуализму и своими чересчур сильными, но несогласованными гребками только «раскачивают лодку».

При таком теоретическом и практическом единодушии все резидентуры формируются, как правило, стихийно, потому что состоят из представителей различных управлений и отделов, причем каждый из них руководствуется прежде всего своими интересами и мало заботится о том, как тот или иной сотрудник впишется в коллектив и насколько этот коллектив будет жизнеспособен.

И все же хорошо, когда в резидентуре есть если уж не «звезда», то хотя бы «звездочка»!

Однажды один знаменитый футбольный тренер сказал, что если в его распоряжении будет игрок, который обладая скверным характером, не умеет ничего, но в каждой игре забивает хотя бы один гол, то ему всегда найдется место в основном составе его команды.

Так и в разведке: если разведчик умеет, как говорится, стабильно вербовать, то, какой бы он ни был непокладистый, любой резидент, озабоченный не столько показухой, сколько болеющий за успех дела, всегда захочет видеть его в числе своих подчиненных.

На эффективность работы резидентуры влияет и еще одно немаловажное обстоятельство, которое нельзя сбрасывать со счетов.

Не знаю, как в других разведках (вернее, знаю, но считаю неэтичным одобрять или критиковать чужой опыт!), а в советской системе подготовка кадров поставлена — во всяком случае, мне всегда так казалось — с ног на голову.

И если бы только она одна!

Впрочем, судите сами. Пожалуй, только в разведывательной школе можно столкнуться с таким невероятным для учебного заведения положением, когда распределение будущих специалистов производится еще до начала учебы! И в самом деле, что может быть нелепее: сначала решить, в каком отделе молодой разведчик будет работать, чем заниматься, в какие страны ездить, и только потом начинать учить его профессии и определять, способен ли он оправдать возлагаемые на него надежды!

Это все равно, как если бы в музыкальной школе сначала первоклассника зачислили в симфонический оркестр, а потом, даже не проверив, есть ли у него слух, стали учить играть на скрипке!

А в итоге все зачисленные таким образом в разведшколу, независимо от их способностей, проходят одинаковый курс наук, правда, разной продолжительностью, да и та вызвана не какой-то особой специализацией или стремлением как-то индивидуализировать обучение, а исходной языковой подготовкой, и перед всеми без исключения ставятся одинаковые задачи.

Вот и получается, что в страну, где вербовать агентуру невозможно по причине серьезных помех, создаваемых местной контрразведкой, попадают прирожденные вербовщики, вынужденные не по своей вине бездействовать или преждевременно ломать себе шею в неравной борьбе с превосходящими силами спецслужб. И в то же время те, кто вербовать не могут, направляются туда, где для этого есть все возможности, а потом тратят все свои силы на то, чтобы найти подходящее оправдание своей профессиональной беспомощности.

Но в разведке нужны не только вербовщики. Нужны и хорошие агентуристы, специалисты по поддержанию личной и безличной связи с агентами в любых условиях. А условия бывают самыми разнообразными!

Есть страны, где местная контрразведка не дает разведчику и одного шага ступить бесконтрольно, но есть и такие, где спецслужбы либо немногочисленны и слабы, либо больше озабочены внутренними проблемами и слежкой за оппозиционными партиями и группировками и потому проявляют полное или частичное безразличие к сотрудникам иностранных посольств, среди которых как раз и маскируются большинство разведчиков.

К сожалению, в подготовке разведчиков не всегда учитываются эти разнообразные условия.

Следствием заблаговременного распределения является и то, что сотрудники, не умеющие выявлять наблюдение и уходить от него, оказываются в странах, где слежка является самым грозным оружием контрразведки, и потому благополучно проваливают ценных агентов или вылетают из страны, как «персона нон грата», подобно пробке из бутылки со скороспелым «Советским шампанским» (настоящее французское шампанское пробками не стреляет), после провала какой-нибудь операции по связи.

А тем, кто чувствует присутствие наблюдателей спиной и умеет без видимых усилий «растаять», как говорится, на ровном месте, так никогда и не суждено увидеть за собой слежку по причине ее полного отсутствия в тех странах, куда их распределили еще до того, как они продемонстрировали свои недюжинные способности.

Все недостатки подобной практики в наибольшей степени проявляются в первой командировке, которая и расставляет всех по своим местам соответственно их реальным способностям и отношению к порученному делу. Может быть, поэтому первая командировка у многих молодых разведчиков превращается в некое подобие стажировки или ознакомительной практики.

В то время как одни вербуют, другие работают с агентами, завербованными первыми, третьи проводят операции по связи, четвертые обрабатывают информацию и пишут сообщения, некоторые вообще ничего не делают, уповая на случайную удачу, а чаще на своих высокопоставленных родственников и покровителей.

Еще в самой первой командировке мне пришлось столкнуться с одним таким деятелем. До сих пор не знаю, как при таких связях и возможностях его занесло в Африку!

Естественно, он считал себя обиженным и весьма тяготился тем, что другие работают в Европе, а он оказался в тропиках, которые еще никому не прибавили здоровья. С грехом пополам ему удалось на третьем году работы наладить дружбу с одним западным журналистом, и эта дружба могла бы завершиться вербовкой, если бы не подошел к концу срок командировки и он не засобирался домой.

Я по наивности никак не мог понять, как он может уехать, не завершив такое перспективное дело, которое сулило неплохой результат, и однажды сказал ему:

— Послушай, старик, почему ты не хочешь задержаться хотя бы на пару месяцев? Вернешься с хорошей вербовкой, получишь повышение, а там…

— Это тебе нужны вербовки, чтобы получить повышение, — перебил он меня. — А я и так вырасту, без всяких вербовок!

Он даже не счел нужным скрывать от меня технологию своих будущих «успехов», настолько сильна была в нем уверенность, что ему обеспечен в разведке особый, персональный путь.

Вот в этом-то все и дело!

Казалось бы, что может быть проще: сломай эту не слишком разумную систему, верни все с головы на ноги, поставь распределение выпускника разведшколы в прямую зависимость от его способностей и отношения к своей будущей профессии, и удастся избавиться от многочисленных и неоправданных издержек, от которых страдает дело.

Однако, идут годы, меняются руководители разведки, а все остается по-прежнему!

В чем же тогда причина?

Конечно, каждому отделу хочется самому подбирать свои будущие кадры и быть уверенным, что понравившийся ему кандидат после окончания учебы не будет направлен в другое подразделение.

Безусловно, можно найти массу других аргументов в пользу подобной практики.

Но немаловажно и то, что предварительное распределение гарантирует таким, как мой бывший коллега по первой командировке, место в престижных — американском или европейском! — отделах и, соответственно, командировки не куда-нибудь к черту на кулички, а в США, Канаду или европейские страны.

Не знаю, удастся ли когда-нибудь изменить это положение, но уверен, что сделать это будет очень трудно, потому что партийная, правительственная и прочая «элита» будет всегда, а следовательно, всегда будут льготы и привилегии, в том числе для отпрысков этой «элиты».

Хорошо, если после первой командировки происходит перераспределение сотрудников и каждый из них начинает заниматься делом, в наибольшей степени соответствующим его способностям.

Те, кто умеет вербовать и работать с агентурой, остаются в оперативном отделе, кто умеет готовить информационные сообщения — отправляются в информационную службу, кто умеет и то, и другое, занимает руководящую должность в своем отделе или становится резидентом, а кто не умеет ничего, отправляется в один из «отстойников» — в секретариат, кадры, партком или… занимает руководящую должность или становится резидентом наравне с теми, кто умеет делать многое или все!

В общем, и в разведке все, как везде!

5

По причине неожиданной гибели Матвеева его замена происходила, можно сказать, заочно, и после моего приезда не было традиционного приема-передачи дел от одного резидента другому. Это избавило меня от решения многих административных и хозяйственных проблем, которые всегда сопутствуют смене резидентов и представляют утомительное и довольно нудное занятие.

Хачикян, все эти месяцы исполнявший обязанности резидента, быстренько передал мне документацию, радист-шифровальщик показал, как пользоваться личным шифром, и на этом процедура была закончена.

Обычно значительная часть времени при смене работников уходит на передачу агентов и прочих полезных людей, но в моем случае не было и этого: агентов, особенно ценных, бросать на полгода без связи не положено, и потому, учитывая, что новый резидент приедет не скоро, тех агентов, с которыми работал Матвеев, распределили между сотрудниками резидентуры: одного принял на связь Лавренов, а остальных заместитель резидента Хачикян.

В любом другом случае это был бы идеальный вариант — еще до приезда замены передать всю агентуру уезжающего работника тем, кто уже находится в стране. Не секрет, что контрразведки всех стран особенно внимательно наблюдают за известным или подозреваемым разведчиком накануне его отъезда, хорошо зная, что именно в этот период идет передача агентуры другим работникам, и стремясь задокументировать его действия. Тем более что за неделю, которая обычно отводится на передачу дел, организовать качественную и конспиративную передачу агентов довольно сложно, а в спешке легко натворить всяких глупостей.

Но Матвеев уезжал не окончательно, а в отпуск, о чем было известно местной контрразведке, а потому своих агентов на связь другим работникам не передавал. Связь с ними была установлена после того, как стало известно, что Матвеев в страну не вернется, а потому зафиксировать эту процедуру было практически невозможно.

Не имело никакого значения и то, что контрразведка в течение нескольких месяцев пристально наблюдает и за вновь прибывшим работником, стараясь зафиксировать его первые шаги, а заодно и попытки восстановить связь с теми агентами, которых ему не сумел передать его предшественник. Можно было сколько угодно наблюдать за мной и изучать мой распорядок дня — все было напрасно: я ни с кем в контакты не вступал и документировать было нечего!

Но если с точки зрения профессиональных хлопот и личной безопасности все обстояло благополучно, то с точки зрения дальнейшей работы и руководства резидентурой проблем было более чем достаточно. Главная из них состояла в том, что я остался без личных источников информации и на какое-то время попадал в положение иждивенца, вынужденного пользоваться той информацией, которую добывали мои подчиненные.

Забирать на связь агентов, с которыми раньше работал Матвеев, было неразумно, во всяком случае до отъезда из страны Хачикяна и Лавренова. В разведке не полагается, чтобы агент знал сразу двух работников, находящихся в стране. А отъезд Хачикяна и Лавренова на ближайшие два года не планировался.

Вот и выходило, что мне придется начинать на пустом месте и какое-то время совмещать обязанности руководителя и рядового работника.

Но, как говорится, нет худа без добра: не отягощенный работой с агентурой и не обремененный семейными заботами, я имел все возможности сосредоточиться на том, что доставляло мне наибольшее профессиональное удовольствие: поиском, изучением и вербовкой иностранцев, представляющих интерес для внешней разведки!

Какие бы задачи ни стояли перед резидентурой, ее деятельность всегда протекает в обстановке конфронтации со службой безопасности страны пребывания.

Степень этой конфронтации различна и определяется характером и уровнем межгосударственных отношений, а также квалификацией, численностью, технической оснащенностью и материальными ресурсами местной контрразведки. Применительно к Африке эта конфронтация определяется еще и тем, имеются ли в местной контрразведке иностранные советники и в каких отношениях находится страна разведчика со страной, направившей своих советников в местную контрразведку.

В той стране, где я возглавил резидентуру, отношение к Советскому Союзу было не то, чтобы враждебным, но без особой любви, а в отдельные периоды так и просто недружественным. И иностранные советники в спецслужбах тоже были, и притом французские, что тоже, само собой разумеется, не облегчало, а усложняло нашу работу.

Но если бы мы имели дело только с французами!

В стране весьма активны были еще две разведки: американская и китайская. Первая — традиционно, поскольку нет практически ни одной страны мира, где бы ЦРУ не стояло на страже «национальных интересов» США и где бы советские учреждения и граждане не являлись основным объектом его деятельности.

Что касается китайской разведки, то в те годы Африке отводилось, пожалуй, не меньшее место во внешней политике КНР, чем Азии, а какое место в проведении внешнеполитического курса отводилось разведке, можно судить хотя бы по тому, что китайские послы выполняли функции резидентов.

Самые жестокие и напряженные сражения на фронтах необъявленной тайной войны происходят между советской и американской разведками. Начались они давно, еще в конце второй мировой войны, когда не без участия советской разведки были сорваны сепаратные переговоры между США и гитлеровской Германией.

Именно тогда, наверное, будущий директор ЦРУ Аллен Даллес, лично проводивший эти переговоры, затаил смертельную обиду на советскую разведку, которая, несмотря на исключительные меры безопасности, сумела зафиксировать его встречи с генералом СС Карлом Вольфом.

А может, это сражение началось еще раньше, когда советская разведка проникла в тайну «Манхэттенского проекта» и узнала секрет американской атомной бомбы, а американские спецслужбы стремились, правда, без особого успеха, помешать этому.

В послевоенные годы эти сражения приобрели глобальный и всеобъемлющий характер. Если сравнить их с боксерским поединком, то он бы, наверное, выглядел следующим образом.

На ринге два боксера ведут плотный, темповой бой, в котором применяется многое из того, что запрещено правилами: захваты, удары ниже пояса и по затылку, локтями и даже коленями. Бой не лимитирован по времени и проводится без перерывов между раундами, боксеры поочередно оказываются то в легком, то в глубоком нокдауне, но каждый раз находят в себе силы, чтобы подняться и продолжить бой. Когда один из них падает, другой бросается к нему и стремится добить лежачего.

Никто не следит за соблюдением правил, никто не ведет подсчета очков, не останавливает бой и не разводит боксеров по углам, никто не оказывает им помощь после травм, потому что секундантов нет, как нет рефери на ринге и судейской коллегии за его пределами. Есть только зрители, разделившиеся на две части, каждая из которых симпатизирует одному из боксеров, но и среди болельщиков нет единодушия и далеко не каждый из них желает победы «своему» боксеру, потому что даже некоторые соотечественники тайно сочувствуют его противнику…

А вот «боксерский» поединок между советской и французской разведками выглядит совсем по-другому. Есть и судейская коллегия, и многочисленные секунданты, и рефери в белоснежном одеянии и с бабочкой, строго следящий за соблюдением всех правил. Перерывы между раундами продолжительнее, чем сами раунды, и заполнены действом, не имеющим никакого отношения к боксу: проходами длинноногих красавиц, рекламными шоу, выступлениями популярных групп и прочей чепухой.

Да и сам бой выглядит весьма необычно: боксеры долго и грациозно кружат по рингу, демонстрируя виртуозную технику нырков и уклонов, имитируя разнообразные удары и, кажется, не слишком заботясь о там, чтобы нанести ощутимый удар и заработать очередное очко. Никаких грубостей, никаких запрещенных приемов, никаких столкновений! Боже упаси! Все предельно корректно!

И только изредка один из боксеров делает шаг вперед и с дальней дистанции наносит иногда легкий, иногда тяжелый удар, не забывая моментально отскочить в сторону, остановиться и, прижав перчатки к груди и мило улыбаясь, сказать:

— Пардон, месье, простите за беспокойство! Как вы себя чувствуете? Я не слишком сильно вас ударил? Еще раз простите!

Когда после сильного удара один из боксеров оказывается на полу, его противник сразу же отбегает в свой угол и там, не переставая улыбаться и приносить свои извинения за причиненный ущерб, терпеливо ждет, когда поверженный противник поднимется, ему окажут помощь, и он будет способен продолжить прерванный поединок.

Зрители сравнительно спокойно следят за происходящим, не обращая особого внимания на то, что творится на ринге, с гораздо большим интересом наблюдая за тем, что происходит в перерывах между раундами. И только изредка после наиболее эффектных ударов, закончившихся нокдауном одного из боксеров, то в одном, то в другом месте зрительного зала раздаются негромкие аплодисменты…

Если продолжить эти аналогии, то возникавшие в те годы конфликты между советской и китайской разведками в сравнении с боксерским поединком выглядели бы примерно так.

В центре большого спортивного зала, на трибунах которого разместилась по преимуществу публика азиатского и африканского происхождения, установлен ринг, а на нем в окружении своих секундантов стоит хорошо размявшийся и готовый к схватке советский боксер. Он прыгает и приседает в своем углу, иногда в состоянии боевого возбуждения выскакивает в центр ринга и молотит руками воздух.

Но время идет, а бой все не начинается, потому что его китайский противник в ярком халате и боксерских перчатках не торопится подняться на ринг. Он в сопровождении целой своры секундантов и поклонников носится по залу, выкрикивая ругательства и угрозы в адрес советского боксера, и подстрекает то одного, то другого зрителя подняться на ринг и вместо него начать бой.

Он предлагает зрителям надеть свои перчатки, хватает их за руки, сулит поделиться вознаграждением за победу, иногда ему удается дотащить кого-либо до самого ринга, но дальше дело не идет, и он снова начинает выкрикивать угрозы и ругательства в сторону своего соперника.

А тот, устав от бесплодного ожидания и разозленный бранью китайского боксера, стоит на ринге и уговаривает:

— Ну иди, иди сюда! Хватит болтать, давай поговорим по-мужски!

Публика то восторженно ревет, то смеется, но до настоящей драки дело так и не доходит…

Рассчитывать на успех в вербовочной работе по сотрудникам правительственных учреждений, как и на то, что, не имея хороших источников информации в местных спецслужбах, резидентура сможет работать безаварийно, было по меньшей мере наивно.

По материалам, имевшимся в Центре, я еще до приезда в страну знал, что, кроме завербованного Базиленко «Артура», работавшего в дорожной полиции, других агентов из числа сотрудников полиции и службы безопасности у резидентуры не было. Как не было их и среди сотрудников спецслужб других стран.

Конечно, можно было обвинять в этом предыдущих резидентов, в том числе покойного Матвеева, но это было не в моих правилах, и сваливать вину на других я не собирался. Тем более, что у того же Матвеева были объективные причины: два года назад, еще при его предшественнике, провалился агент, работавший в полиции, после чего из страны был выдворен сотрудник внешней контрразведки и полтора года эта должность была вакантна, пока не прибыл Базиленко и не начал все заново.

Я тоже еще не успел забыть своей прежней специализации и старых привязанностей, а потому рассчитывал, что и мне удастся кое-чего добиться в поединке со своими коллегами из враждебного лагеря.

Но для начала надо было собрать и проанализировать все сведения, которые имелись в резидентуре на людей, каким-то образом связанных со спецслужбами.

Поэтому во время бесед со всеми сотрудниками резидентуры я прежде всего интересовался, какие зацепки у них есть и можно ли извлечь из них какую-то пользу. А еще, не полагаясь на их записи и память, каждого попросил побеседовать с агентами и выяснить, есть ли у них в спецслужбах родственники или знакомые.

Естественно, в первую очередь я рассчитывал на Базиленко, поскольку агентурное проникновение в специальные службы входило в круг его непосредственных обязанностей. Я понимал, что за несколько месяцев пребывания в стране ему было трудно добиться ощутимых результатов, но зная настырность и хватку Базиленко, надеялся, что ему все же удалось кое-что сделать.

И действительно, он раскрыл свою рабочую тетрадь, и, найдя нужную запись, стал вспоминать:

— Еще когда я разрабатывал «Артура», он рассказывал, что лекции по контрразведке в полицейской школе читал заместитель начальника службы безопасности Мустафа Диоп. Тогда же я дал ему кличку «Рок». Так вот, со слов самого «Рока» «Артуру» известно, что до провозглашения независимости он служил во французской армии в звании унтер-офицера, в составе французского экспедиционного корпуса воевал в Индокитае, там же стал сотрудником 2-го бюро и приобщился к контрразведывательной работе. С момента провозглашения независимости «Рок» работает в местной контрразведке. Часто выезжает во Францию и другие западные страны. Несколько раз бывал в СССР в качестве сотрудника охраны правительственных делегаций.

— А что он из себя представляет, так сказать, в социальном плане? — поинтересовался я.

Базиленко перевернул страницу в своей рабочей тетради и ответил:

— Я задавал «Артуру» и эти вопросы. «Року» сейчас сорок пять лет, он женат, имеет троих детей. Материальных затруднений не испытывает, так как, по мнению «Артура», кроме высокой зарплаты, имеет кое-какие дополнительные доходы.

— Какие могут быть доходы у сотрудника контрразведки? — удивился я.

— Я тоже усомнился в этом, но «Артур» полагает, что «Рок» использует свое служебное положение и занимается какими-то махинациями. Короче говоря, спекулирует, — пояснил Базиленко.

— А поконкретнее «Артур» ничего не сказал? — спросил я, потому что, когда речь идет о вербовке, нужны не общие рассуждения, а факты.

— Сказал, — улыбнулся Базиленко, и я понял, что он основательно допросил своего агента. — В частности, «Артур», привел такой случай: несколько лет назад «Рок» через посредническую фирму купил подержанный «жигуленок», проданный советским учреждением, затем оформил на него местный номер, не заплатив пошлины, после чего перепродал машину, да так выгодно, что купил себе «рено».

— Неплохой бизнес! — согласился я. — А откуда «Артуру» известны все эти подробности?

— Дело в том, что «Артур», как бывший ученик «Рока», помогал ему провернуть это дело!

— А какое советское учреждение продало эту автомашину? — был мой очередной вопрос: сейчас я дублировал беседу Базиленко с «Артуром».

Но оказалось, что я несколько переоценил возможности Базиленко.

— Я не интересовался этим вопросом, — смутившись, ответил он.

— А зря, — укоризненно сказал я. — Такие вопросы надо изучать сразу и со всей тщательностью. Когда-нибудь эти детали могут очень пригодиться.

— Хорошо, Михаил Иванович, — кивнул головой Базиленко. — На очередной встрече я выясню все, что имело отношение к этой сделке.

— И не только это. Надо еще раз обстоятельно побеседовать с «Артуром» и собрать на «Рока» как можно больше сведений.

Но прежде, чем Базиленко встретился с «Артуром», информация о «Роке» поступила от Лавренова: у него на связи был агент «Монго» — журналист местной правительственной газеты. Нельзя сказать, что эта информация нас очень обрадовала. Скорее напротив, потому что «Монго», неоднократно по заданию главного редактора встречавшийся с «Роком» и получавший от него материалы для различных публикаций, охарактеризовал «Рока» как антисоветски и профранцузски настроенного человека, преданного режиму службиста колониальной школы.

Узнав об этом, Базиленко явно расстроился. И было от чего: привлечение к сотрудничеству с советской разведкой человека с такой характеристикой было маловероятно.

— А ты на что рассчитывал, Павел Игнатьевич? — спросил я его. — Что «Рок» с симпатией относится к Советскому Союзу? Где ты таких видел, особенно среди руководителей службы безопасности?

Как мы и ожидали, информация, полученная от «Артура», оказалась обширной и дала нам обильную пищу для размышлений.

В частности, «Артур» рассказал, что вместе с ним в Национальной школе полиции учился Сайфулай Диоп — сводный брат «Рока» от третьей жены его отца. (Чтобы сразу снять возможные вопросы, необходимо пояснить, что основной религией в стране был ислам, а потому многоженство было вполне обычным явлением).

В соответствии с мусульманскими обычаями, после смерти их общего отца «Рок», как старший сын, стал фактическим главой семьи и взял на свое содержание Сайфулая, который к тому времени оказался круглым сиротой, поскольку его мать умерла еще раньше.

Во время учебы «Артур» не был близко знаком с Сайфулаем, не стали они друзьями и после окончания полицейской школы. Однако «Артуру» было известно, что в настоящее время Сайфулай работает в иммиграционной службе того самого управления безопасности, одним из руководителей которого являлся его брат.

— Ну что ж, это уже по твоей части, — сказал я, выслушав Базиленко, потому что иммиграционная служба для вице-консула, что дом родной: ни в одном местном учреждении консульские работники не бывают так часто, как в иммиграционной службе.

— Мне кажется, я уже видел этого Сайфулая, — заметил Базиленко. — В иммиграционной службе работают, в основном, пожилые сотрудники, и только одному из них на вид лет двадцать пять. Возможно, это и есть брат «Рока».

— Остается проверить, так ли это, — благословил я Базиленко. — И сделать это надо аккуратно, но быстро.

Впрочем, мое последнее пожелание было излишним: энергии и настойчивости Базиленко можно было только позавидовать.

Уже через несколько дней он доложил, что познакомился с братом «Рока». Прошло еще некоторое время, и, пообщавшись с ним по делам своего учреждения прикрытия, Базиленко выяснил, что Сайфулай холост, на его иждивении находятся трое братьев и сестра, а проживает он вместе с семьей старшего брата.

Когда Базиленко осторожно поинтересовался, кто его старший брат, Сайфулай от ответа на этот вопрос уклонился и перевел разговор на другую тему. В общем, он вел себя так, как и должен себя вести сотрудник спецслужбы при общении с иностранцем.

Гораздо интереснее было то, что, к удивлению Базиленко, Сайфулай довольно хорошо говорил по-русски. Оказалось, что он закончил лицей, где работали советские преподаватели, и русский язык преподавался в качестве второго иностранного языка.

Теперь предстояло проанализировать собранную информацию.

Самым ценным из того, что мы знали о Сайфулае Диопе, было наличие у него влиятельного брата, хотя сам этот брат был нам явно «не по зубам».

Конечно, в любой стране, в том числе и в нашей, хорошие родственные связи могут существенно облегчить человеку продвижение по служебной лестнице, но в Африке, где все держится на родственных и племенных отношениях, особенно. У меня самого был в этом плане некоторый личный опыт, связанный с той самой первой моей вербовкой, о которой я упоминал ранее.

Когда я за двенадцать лет до описываемых событий впервые оказался в африканской стране, то, подобно Базиленко, обзаводился полезными связями в различных подразделениях спецслужб и так же при урегулировании какого-то дорожного происшествия познакомился с инспектором дорожной полиции. Он назвал мне свою фамилию, которая ни о чем не говорила, и я принял эту информацию просто к сведению и только.

Мы были знакомы уже довольно длительное время, между нами сложились приятельские отношения, но я не стремился переводить их на деловую основу, поскольку не видел в этом смысла: чем мог быть полезен рядовой инспектор, весьма далекий от контрразведки и тех вопросов, которые нас интересовали в первую очередь?

Однажды после очередного дорожного происшествия (а они в советской колонии происходили часто) я посетил комиссариат полиции, чтобы подписать кое-какие документы. Не застав моего знакомого инспектора, я обратился к находившемуся в кабинете сержанту и, указав на пустой стул, спросил:

— А когда будет ваш коллега?

— Вы имеете в виду…? — переспросил сержант и назвал фамилию, от которой я невольно вздрогнул, потому что это была фамилия одного из руководителей службы безопасности!

Не проявив никакого любопытства по поводу такого невероятного совпадения, я покинул дорожную полицию, но при первой же встрече с инспектором уточнил его фамилию, сославшись на то, что при первом знакомстве, видимо, неверно уловил ее на слух.

Инспектор помялся немного, а потом назвал свою настоящую фамилию и признал, что является двоюродным братом заместителя начальника службы безопасности. На мой недоуменный вопрос по поводу произошедшего недоразумения он, нисколько не смутившись, объяснил, что при первом знакомстве назвал мне вымышленную фамилию потому, что сотрудникам полиции не рекомендуется называть свою подлинную фамилию при общении с иностранцами.

Когда я рассказал об этом резиденту, мой многоопытный шеф немедленно посоветовал:

— Вербуй его побыстрее! С таким братом да при нашем содействии он быстро сделает карьеру и со временем будет нам весьма полезен.

Так и случилось. Уже через пару месяцев я договорился с инспектором о сотрудничестве, а еще через несколько месяцев не без нашей подсказки и при самом непосредственном участии своего брата он перешел на работу в контрразведку. Вскоре он стал одним из самых надежных и эффективных наших источников!

Но в случае с Сайфулаем все было несколько сложнее.

Во-первых, следовало учитывать, что становление Сайфулая, как личности, формирование его мировоззрения проходило в специфических условиях: он вырос в семье старшего брата, который, безусловно, стремился воспитать из него не просто верного сторонника режима, а будущего сотрудника службы безопасности, которая во всех странах является опорой режима.

Никаких сомнений не вызывал у нас и тот факт, что Сайфулай стал изучать русский язык с ведома и согласия «Рока», а возможно, по его прямому указанию, потому что это тоже отвечало его планам в отношении дальнейшей профессиональной специализации Сайфулая — подготовить из него квалифицированного специалиста по «советскому блоку». Наша уверенность базировалась на том, что в лицее, который закончил Сайфулай, были обязательные для изучения иностранные языки, но русский к ним не относился, и его выбор был делом сугубо добровольным.

Во-вторых, имело значение и то, что, заменив Сайфулаю отца, «Рок» по африканским традициям стал для младшего брата непререкаемым авторитетом и примером для подражания. К тому же Сайфулай был обязан ему тем, что он его вырастил, помог получить образование, устроил на хорошо оплачиваемую и престижную работу, потому что в Африке нет престижней звания, чем офицер армии или полиции.

В общем, было очевидно, что Сайфулай находится под большим влиянием своего брата и, скорее всего, разделяет его взгляды и политические убеждения. Фактически в лице Сайфулая мы имели уменьшенную копию «Рока» со всеми вытекающими из этого последствиями.

И если бы Сайфулай рассказал своему брату о том, что вице-консул советского посольства Базиленко проявляет к нему повышенный интерес или предлагает встретиться в неофициальной обстановке, тот сделал бы вполне определенный и, что самое главное, совершенно правильный вывод, и вскоре Базиленко последовал бы за своим предшественником, объявленным «персона нон грата» два года назад!

Итак, после всех наших трудов оказалось, что разработка Сайфулая Диопа не сулит нам радужных надежд и столь же бесперспективна, как и разработка его старшего брата!

Придя к такому выводу, мы, скрепя сердце, решили отказаться от его дальнейшего изучения.

6

В каждом стоящем деле бывают свои ключевые моменты, после которых события приобретают совершенно неожиданный поворот. В том деле, которым мы занимались, этот ключевой момент совпал с приемом в китайском посольстве по случаю очередной годовщины образования КНР.

Это был первый дипломатический прием, на котором мне довелось присутствовать после приезда в страну, и я рассматривал его, прежде всего, как прекрасную возможность в один вечер составить себе некоторое представление обо всем дипломатическом корпусе, аккредитованном в стране, а заодно завести полезные знакомства.

К тому же примерно через пять недель должен был состояться прием в советском посольстве по случаю годовщины Октября, и было весьма полезно перенять китайский опыт и прикинуть, как лучше организовать это мероприятие у нас.

Только несведущему человеку может показаться, что дипломатические приемы являются всего лишь атрибутом светской жизни и устраиваются исключительно для того, чтобы выпить и закусить в изысканном обществе, а подготовка к ним ограничивается только приготовлением закусок, откупориванием бутылок и наглаживанием выходных костюмов.

Не берусь судить о том, как готовятся к ним в других дипломатических представительствах, но в советском посольстве каждый прием — это сложное и ответственное мероприятие, которому предшествует длительная и многосторонняя подготовка.

Начинается она с определения денежной суммы, которую посольство и другие советские организации, функционирующие в стране, готовы потратить на ублажение своих гостей. Иногда все расходы берет на себя какая-то одна организация, иногда договариваются и устраивают складчину, как это бывает в любой студенческой компании. Затем в зависимости от количества средств, имеющихся в распоряжении организаторов приема, определяется количество иностранцев и советских граждан, которые будут приглашены на прием, причем квота для каждого учреждения не всегда соответствует размеру его доли в «общем котле», а определяется совсем по другим критериям.

Чтобы не утомлять читателя, я не буду останавливаться на хозяйственной стороне приема, на том, кто, как и где готовит многочисленные и разнообразные закуски, закупает спиртные и безалкогольные напитки, готовит помещение и прочая и прочая. Попытаюсь лишь, исходя из сложившейся практики и кое-какого личного опыта, рассказать о том, какую роль в организации и проведении приема играет резидентура внешней разведки.

Все начинается с того, что руководители всех советских учреждений представляют в протокольный отдел посольства списки местных граждан и иностранцев, которых они хотели бы видеть в числе своих гостей. После того, как эти списки приводятся в соответствие с предполагаемой общей численностью приглашенных, они поступают на «обработку» в резидентуру, где из них вычеркиваются те, кого по каким-то соображениям приглашать нецелесообразно: это прежде всего объекты заинтересованности резидентуры (то есть лица, разрабатываемые с целью привлечения к сотрудничеству с разведкой), если их появление в советском посольстве нежелательно по причине возможной расшифровки; сотрудники и агенты спецслужб; лица, известные своими экстремистскими настроениями или связями с оппозиционными, террористическими или иными подрывными организациями, приглашение которых может скомпрометировать посольство перед официальными властями.

Да мало ли кто еще относится к числу «нежелательных иностранцев»!

Когда список приглашенных основательно почищен, в него вносятся фамилии тех, в чьем приглашении заинтересована резидентура. В их числе, как это ни парадоксально, могут оказаться и лица, разрабатываемые с целью привлечения к сотрудничеству с разведкой, если они поддерживают официальные контакты с посольством и такой визит не может иметь для них нежелательных последствий; известные сотрудники и агенты спецслужб, в знакомстве с которыми заинтересованы сотрудники внешней контрразведки — в общем, все определяется пресловутой оперативной целесообразностью, на которой и строится вся работа резидентуры.

Согласованный с резидентом КГБ и утвержденный послом окончательный список возвращается в протокольный отдел, сотрудники которого заполняют и рассылают соответствующие приглашения. Это, так сказать, видимая часть протокольной работы, выполняемая сотрудниками посольства и других учреждений.

Но есть еще невидимая часть, которую берут на себя сотрудники резидентуры и о которой протокольному отделу не известно, поскольку, помимо утвержденного списка, на прием приглашается много лиц, в этом списке не указанных, приглашения которым вручают сотрудники резидентуры или другие советские граждане, выполняющие их конфиденциальные поручения.

Но в формировании контингента лиц, посещающих дипломатический прием, принимают участие не только протокольный отдел посольства и резидентура КГБ, но и местные спецслужбы и резидентуры других разведок, которые явно и тайно вносят свои коррективы, опять-таки исключая из числа приглашенных тех, чье появление в советском посольстве нежелательно теперь уже по их оперативным соображениям, и заменяя их теми, чье присутствие с их точки зрения желательно по тем же самым оперативным соображениям, которые кардинально расходятся с заинтересованностью посольства и резидентуры КГБ.

Ну и на каждом приеме всегда есть определенное количество «зайцев» — любителей пошляться по иностранным посольствам без всяких приглашений, которым неведомо какими путями удается проникать на самые закрытые протокольные мероприятия.

Но подготовка к дипломатическому приему не ограничивается только проблемами, связанными с приглашением гостей желательных и отводов гостей нежелательных. Как и на рядовом дне рождения, так и на самом пышном посольском приеме гости бывают всякие: официальные, обязательные, полезные, бесполезные, нейтральные, приятные и не очень, а также самые дорогие, которых надо окружить особой заботой и пристальным вниманием.

А потому каждому сотруднику резидентуры перед приемом ставится конкретная задача: один заводит полезные знакомства; другой укрепляет отношения со специально приглашенным для этого на прием человеком; третий собирает информацию в беседах с гостями; четвертый наоборот ее «разглашает», чтобы она дошла до ушей тех, кому предназначена; пятый контролирует действия известных сотрудников местной контрразведки и иностранных разведчиков, которые тоже пришли не просто так, а чтобы решать свои профессиональные задачи; шестой наблюдает за теми, кто пришел на прием, чтобы вести наблюдение; седьмой фиксирует контакты своих соотечественников с лицами, подозреваемыми в связях со спецслужбами, чтобы потом выяснить цель и характер этих контактов; восьмой… это если в резидентуре есть этот самый восьмой, поскольку не в каждой из них, особенно в Африке, есть даже седьмой, шестой или пятый.

Там же, где их нет, все эти задачи выполняют первые четверо, а то и трое, если четвертый болен, в отпуске или как раз в этот день проводит какое-то оперативное мероприятие, пока внимание всей контрразведки приковано к приему, а потому вертеться этим троим приходится основательно.

Особо хотелось бы отметить действия тех, кто ведет наблюдение за американскими разведчиками, потому что именно с их стороны всегда отмечается наибольшая активность. Причем наблюдение это осуществляется не бессистемно, не вообще, а каждый сотрудник резидентуры отвечает за «своего» сотрудника ЦРУ и обязан непрерывно держать его в поле зрения.

В том, насколько иногда полезно бывает понаблюдать со стороны за некоторыми американскими разведчиками, и к чему может привести небрежение этим золотым правилом, убеждает одна очень поучительная, хотя и на удивление банальная история, приключившаяся с помощником советского военного атташе в одной из африканских стран за несколько лет до описываемых событий.

Это была его вторая командировка, однако он, похоже, так и не уловил разницы между сибирской глухоманью или провинциальными городками Нечерноземья, где ему довелось служить до зачисления в Военно-дипломатическую академию, и пусть плохонькой, но все же заграницей, а потому так и не избавился от повадок гарнизонного ловеласа. Говоря другими словами, он был одним из тех офицеров, у которых влечение к женскому полу отнимало не меньше времени, чем исполнение воинского долга, что и было впоследствии зафиксировано в материалах его уголовного дела.

Я не буду вдаваться в некоторые технические детали, чтобы не уводить повествование в сторону от существа дела, однако те же самые материалы позволяют сделать вывод, что о его избыточных сексуальных потребностях хорошо знала американская разведка, которая, и до этого не отличавшаяся особой изобретательностью в выборе средств, решила на этом сыграть.

К тому времени, когда американцы разработали свой не слишком изящный план, военный атташе на три месяца отнял у своего любвеобильного помощника служебную автомашину. Поводом для этого послужили несколько мелких автоаварий, но дело было не столько даже в их количестве, сколько в том, что совершил их помощник в состоянии когда легкого, а когда и среднего подпития, и потому военный атташе прибег к этой воспитательной мере.

За эти три месяца, дарованные им строгим военным атташе, американцы и успели реализовать свой замысел.

Однажды, когда в обеденный перерыв помощник пешком направился домой, возле него остановилась автомашина, и миловидная женщина на хорошо ему понятном французском языке предложила его подвезти.

В этом благородном поступке прекрасной незнакомки не было ничего экстраординарного, потому что в Африке существует такое понятие как «белая солидарность», обязывающая всех европейцев, независимо от пола, возраста и национальной принадлежности, оказывать друг другу всяческие мелкие услуги.

Расчет оказался верным: езда в машине в обществе прекрасной дамы была гораздо приятнее пешей прогулки под палящими лучами полуденного солнца, и потому помощник принял предложение.

А дальше все пошло по многократно всеми спецслужбами использованной схеме, не знать которую выпускник Военно-дипломатической академии не мог, — он мог ею только сознательно пренебречь!

Через две минуты незнакомка поведала ему, что является женой иностранного специалиста, который бурит нефтяные скважины в нескольких сотнях километров от столицы, а поэтому она страдает от одиночества. Еще через две минуты она придумала великолепный повод, чтобы встретиться с помощником еще раз: он неосторожно обмолвился, что интересуется книгами, описывающими обычаи и правы коренного населения страны.

Незнакомка и тут пришла ему на помощь, сказав, что у нее есть одна замечательная книга (что стоит американской разведке найти подходящую книгу, если это очень нужно для дела!), однако ее взяла почитать подруга. Она предложила навестить ее через несколько дней и дала адрес.

На этом невинная беседа была закончена, потому что они подъехали к дому, где проживал потерявший бдительность помощник.

Несмотря на столь многообещающее начало, американская разведка не стала полагаться на инициативу помощника и, как только была найдена нужная книга и проделана кое-какая подготовительная работа, организовала ему «случайную» встречу с прекрасной незнакомкой. Впрочем, к тому времени она уже успела сообщить ему свое имя, так что на этот раз они встретились, как старые друзья.

Итак, она привезла помощника к себе домой, включила приятную музыку, налила рюмку французского коньяка… в общем, не прошло и пятнадцати минут, как коварная соблазнительница успешно справилась с заданием американской разведки.

Провожая профессионально обласканного помощника, она напомнила ему о том, чтобы он не забыл вернуть книгу, поскольку она принадлежит ее мужу. После всего, что случилось, эта просьба могла показаться по меньшей мере странной, но только на первый взгляд: повторный визит помощника в напичканную специальной аппаратурой квартиру-ловушку мог понадобиться в том случае, если бы эта аппаратура по каким-либо причинам подвела.

Но к счастью для американцев и к несчастью для помощника, аппаратура сработала безотказно, а потому ждать, когда он надумает вернуть книгу, не было никакой необходимости. Незнакомку вывели из игры, и через несколько дней почти в то же время и почти на том же месте, где помощник садился в ее машину, его перехватил прилично одетый господин европейской наружности и, действуя по однажды оправдавшей себя схеме, снова предложил подвезти.

Самое удивительное заключается в том, что и на этот раз помощник согласился: какая-то злая сила упорно толкала его к трагическому концу!

Ну а дальше все было, как говорится, делом техники.

Резидент ЦРУ (а это в его машину угораздило сесть помощника!) не стал терять времени на пустые разговоры, свернул в тихую улочку, остановил машину и бросил изумленному помощнику на колени пачку фотографий, на которых он был запечатлен вместе с незнакомкой в таких откровенных позах, что и ребенок догадался бы, что за этим последует вульгарный шантаж.

Дав помощнику налюбоваться акробатикой в собственном исполнении, резидент ЦРУ представился, чтобы тот знал, кому он обязан любовным приключением, а потом с отеческими нотками в голосе спросил:

— Как вы собираетесь выпутываться из этой ситуации?

Я умышленно опускаю детский лепет помощника и его жалкие попытки уговорить резидента ЦРУ простить ему несанкционированные сексуальные прегрешения. Опускаю потому, что не уважаю неучей и дилетантов, забывающих азбучные истины, коими для всех разведчиков, в том числе и для военных, являются меры по обеспечению их личной безопасности.

Ведь мог же помощник врезать как следует шантажисту, благо по своим физическим кондициям ни в чем ему не уступал, и уйти с гордо поднятой головой от осознания своей безнаказанности, не опасаясь, что он попытается его догнать или когда-нибудь использовать эти фотографии для его компрометации!

Ведь обязан он был знать, что ни одна разведка никогда не будет использовать эти так называемые компрометирующие материалы, потому что ничего стоящего в этом случае не добьется: и объекта своих устремлений не вернет, так как его немедленно откомандируют из страны и выгонят с работы, после чего разведка потеряет к нему всяческий интерес, и методы своей работы раскроет, поскольку по этому факту будет проведено расследование, которое выявит и соблазнительницу, и конспиративную квартиру, где она охмурила помощника, и вербовщика, — в общем, никаких дивидендов, одни неприятности!

Но не нашелся помощник, что сказать резиденту ЦРУ в ответ на его неинтеллигентное поведение, и пообещал на следующий день прийти по указанному ему адресу для деловой беседы.

Правда, он оказался необязательным человеком, обещание свое не выполнил и на обусловленную встречу не явился. Но вместе с тем ничего не предпринял, чтобы пресечь дальнейшие домогательства со стороны резидента ЦРУ. А для этого ему, раз уж не хватило смелости рассказать обо всем военному атташе, было достаточно под любым самым безобидным предлогом прервать командировку, найти повод, чтобы вернуться в Москву, а затем попросить направить его служить туда, где американская разведка никогда не сумеет его найти, благо таких мест в нашей необъятной стране сколько угодно.

Но он этого не сделал, забыв, что ни одна уважающая себя разведка не останавливается на полпути, когда речь идет о завершении вербовки. Вот и в этом деле наступил закономерный финал!

Не дождавшись обещанного визита, резидент ЦРУ явился в советское посольство на прием по случаю дня Советской. Армии, отлично зная, что на нем он наверняка встретит помощника военного атташе.

И вот тут мои коллеги, отвечавшие за безопасность, явно опростоволосились: они не только не придали значение тому, что резидент ЦРУ без приглашения (!) пришел на прием, на который американские дипломаты, как правило, вообще не ходят, потому как не испытывают больших симпатий к Советской Армии и ее славной истории, но и не организовали тщательное наблюдение за каждым его шагом, за каждым его контактом.

А понаблюдать за ним стоило!

Войдя в зал, резидент ЦРУ взял стакан виски с содовой, а затем, не мешкая и не особенно конспирируя свои действия, подошел к помощнику и, не разводя особых церемоний, в довольно грубой форме пригрозил, что если он завтра же не придет по указанному ему адресу, порнографические снимки с его участием окажутся на столе у советского посла.

Если бы кто-то в этот момент наблюдал за их беседой, он вне всякого сомнения сразу же обратил бы внимание на ее необычность, на растерянный вид помощника военного атташе, и тогда удалось бы предотвратить и его предательство, и выдачу американской разведке государственных секретов, и много всяких других неприятностей.

Но все были заняты своими делами, и этот кратковременный разговор, после которого, получив клятвенные заверения помощника, резидент ЦРУ столь же неожиданно, как появился, покинул прием, остался незамеченным.

Через четыре года помощник военного атташе был задержан в Москве во время встречи с сотрудником ЦРУ, работавшим под прикрытием американского посольства, и приговорен к высшей мере наказания.

Находясь на приеме в китайском посольстве и внимательно присмотревшись к тому, что происходит вокруг, я невольно позавидовал тому, как у них организовано наблюдение за гостями.

Конечно, китайцы в этом отношении располагали значительно большими возможностями, чем мы, поскольку большинство сотрудников посольства и других учреждений не владели иностранными языками и потому не отвлекались на пустую болтовню с иностранцами. К тому же то ли по причине экономии, то ли опять-таки для того, чтобы заниматься делом, а не набивать себе желудки за государственный счет, китайцы на своем приеме практически не пили и не ели. А если еще учесть, что, кроме посла и первого советника, все сотрудники китайских учреждений находились в командировке без жен, становилось понятным, почему все их внимание было приковано к гостям.

Оценив по достоинству организацию наблюдения и переняв на будущее кое-что полезное и для нашей практической работы, я занялся тем, чем и положено заниматься на дипломатическом приеме.

Должен отметить, что, помимо чисто профессионального интереса (о выпивке и закуске не говорю, потому что, особенно в Африке, имею обыкновение приходить на приемы сытым, а спиртные напитки употреблять не удовольствия ради, а исключительно ради дела), само нахождение в разноязыкой и многонациональной толпе чрезвычайно интересно.

Особое удовольствие я всегда получаю, наблюдая за жестикуляцией иностранцев и стараясь по ней определить их национальность.

Давно известно, что наши жесты говорят не хуже речи. Но разным людям они скажут о разном. Движения головой, плечами, руками, прикосновения, походка, взгляд означают далеко не одно и то же, например, во Франции, Англии, России или Америке. В них, как и в языке, выражаются национальные особенности народа, его темперамента, характера, обычаев.

Еще в разведшколе, где преподавались едва ли не все более или менее распространенные языки мира, я обратил внимание, как даже внешне различается между собой преподавательский, преимущественно женский состав языковых кафедр. Строгие, педантичные, неулыбчивые «немки», несколько чопорные, спокойные, но с тонким чувством юмора «англичанки», всегда веселые, жизнелюбивые «француженки», темпераментные и чрезвычайно контактные «испанки» и «итальянки» являли собой лучшую иллюстрацию на тему влияния языка на внешние проявления и поведение личности.

Даже у одного и того же человека могут меняться манеры, жестикуляция и темперамент в зависимости от того, на каком языке он в данный момент говорит. Ну, а что касается жестов, то можно смело утверждать, что в каждой стране — свое немое кино, причем один и тот же жест может иметь самое неожиданное значение.

Так, для испанца прикосновение собеседника к мочке уха — оскорбление, а для грека оскорбление означает поднятие руки с открытой ладонью в его сторону. Даже в различных местностях одной и той же страны «код» жестов различен. В Париже и Марселе, в Риме и Неаполе идентичные жесты имеют совершенно разный смысл!

Возьмем, к примеру, самые простые жесты, означающие «да» или «нет». Говоря «да», грек, турок или болгарин будут поворачивать голову справа налево, что для большинства европейцев равнозначно «нет».

Африканцы и азиаты считают на пальцах не так, как это делают в Мадриде или Вашингтоне. Японец начинает с открытой руки, загибая большой палец на счет «один», указательный — на счет «два» и так далее. Когда все пальцы загнуты, начинается обратный отсчет: отогнутый мизинец — «шесть», безымянный палец — «семь», и так до десяти.

Или такой популярный во многих странах жест, имеющий, однако, разнообразное толкование: большой и указательный пальцы, сложенные в виде кольца. Для американца — это «о'кей», для жителя французского Средиземноморья — «ноль» или «ничто», для тунисца — «я тебя убью», а для японца — «деньги».

Указательный палец, приложенный к виску, выражает глупость во Франции и ум в Голландии. Тот же палец, приложенный к носу, в Шотландии означает «знаю секрет», а в соседнем Уэльсе — обыкновенное любопытство. А палец у века в Италии выражает проявление доброжелательности, в Испании — недоверие, а француз посчитает, что его принимают за лжеца. Махать рукой при прощании можно в любой стране, кроме Греции: там подумают, что вы их посылаете куда подальше.

Если на приеме разговаривают англичанин и итальянец, то наблюдательный человек сразу определит, «ху из ху». Англичанин сдержан в жестах, не пожимает руки, голову держит высоко, свое восхищение выражает редкими и легкими хлопками, никаких бурных аплодисментов! Если ему во время беседы сказали какую-нибудь гадость или проявили явное неуважение, англичанин выразит свое отношение к обидчику типично по-британски: молча поднимет два пальца, что в переводе на русский означает нечто похожее на наше «ну, погоди!»

В противовес англичанам итальянцы слывут «королями мимики и жеста», этой своеобразной речи без слов.

Американцы и англичане, беседуя с кем-либо, предпочитают находиться от него на расстоянии вытянутой руки. Немцу же такое расстояние покажется явно недостаточным, он будет считать, что в его «личную сферу» осуществлено несанкционированное вторжение, и обязательно отступит на полшага.

Напротив, итальянец или испанец постараются подойти к собеседнику еще ближе. Вот почему иногда на каком-либо приеме можно наблюдать такую забавную сцену, когда один из гостей все время отступает от наседающего на него собеседника, а тот с непостижимым упорством преследует его. Так и ходят они друг за другом по залу, только один пятится, а другой догоняет, чтобы соблюсти нужную ему дистанцию.

Француза всегда можно выделить из толпы гостей по плавным жестам, запоминающейся мимике и привычке сидеть в кресле или на стуле, скрестив ноги. Американец же, независимо от происхождения и социального положения, в состоянии расслабленности, которое обычно наступает после нескольких порций крепких напитков, положит ногу на ногу, а то и на стол, руки скрестит за головой, чем приведет в замешательство даже, казалось бы, ко многому привычных французов и итальянцев.

Естественной жестикуляцией, характерной для представителей той или иной страны, пользуются, как правило, обычные люди, к коим относятся те, кто не имеет никакого отношения к спецслужбам. Что касается кадровых разведчиков, то, в отличие от дипломатов, бизнесменов или, скажем, журналистов, они в силу специфики их профессиональной деятельности стараются «раствориться» в окружающей их среде, не привлекать к себе излишнее внимание, а иногда и специально скрыть свою национальную принадлежность. А потому стремятся избавиться от характерных привычек, жестов и других примечательных особенностей, указывающих на их национальность, нивелируют или обезличивают свою манеру поведения, адаптируясь к той среде, в которой им приходится работать.

Зная такие нюансы и улавливая несоответствие в жестикуляции, манере держаться и говорить у того или иного иностранца с привычками и обычаями, присущими гражданам представляемой им страны, можно достаточно обоснованно заподозрить его в принадлежности к разведке.

Каждый прием, особенно организованный по случаю национального праздника какого-нибудь крупного государства, становится примечательным событием и долго потом обсуждается в тех самых кругах, которые принято называть «дипломатическими».

И почти ни один прием не обходится без какого-нибудь приключения или происшествия, поскольку это одно из немногих мест, где одновременно собирается достаточно много самых разнообразных мужчин и не менее разнообразных женщин, причем как среди первых, так и среди вторых, несмотря на различие пола и кажущуюся респектабельность, хватает и любителей напиться за чужой счет, и устроить какой-нибудь бытовой, а то и политический скандальчик, и вообще «повеселиться» не в меру.

Вот и на этот раз, на приеме в китайском посольстве, не обошлось без такого происшествия, о котором потом много говорили и которое вполне могло закончиться не слишком приятным инцидентом или даже скандалом. И самое для меня примечательное заключалось в том, что одним из «героев» этого происшествия оказался я.

В какой-то момент, примерно через час после начала приема, я очутился в компании западных журналистов, на время оставивших своих жен и прочих прекрасных дам в шикарных вечерних туалетах и собравшихся вместе, чтобы обсудить различные международные проблемы. Очутился я в этой компании, прошу мне поверить на слово, с совершенно невинной целью, поскольку к тому времени уже выполнил намеченную программу и теперь просто хотел немного расслабиться в приятном мужском обществе, К тому же, по распределению обязанностей в резидентуре всеми иностранными журналистами занимались Хачикян и Лавренов.

Пробежавшись галопом по «горячим» точкам необъятного африканского континента и обсудив события в Западной Сахаре и в районе Огадена, где разгорался конфликт между Эфиопией и Сомали, журналисты-международники обратили свои пытливые взоры к противоположной оконечности материка, где уже много лет продолжались гражданские и национально-освободительные войны.

После обсуждения ситуации в Анголе и Зимбабве, которая в ту пору еще не добилась независимости, а потому называлась Северной Родезией, разговор зашел о взбудоражившей весь цивилизованный, да и не только цивилизованный мир информации, в которой, со ссылкой на данные американской разведки, утверждалось, что Южно-Африканская Республика намеревается в ближайшее время провести испытания собственного атомного оружия.

Правда, вслед за этой сенсационной информацией последовала целая серия опровержений со стороны правительства ЮАР, но они никого не могли ввести в заблуждение, а тем более успокоить: собравшиеся на приеме журналисты работали не первый день и давно усвоили один из законов своей профессии, гласивший, что любой информации можно верить, как только она официально опровергнута.

И вот в самый разгар этой волнующей беседы, когда мнения журналистов относительно возможных последствий испытания атомной бомбы в ЮАР разделились в зависимости от того, средства массовой информации какого противостоящего блока они представляют, корреспондент агентства Франс Пресс, известный своей зловредностью по отношению к представителям стран социалистического содружества, неожиданно обратился ко мне. Ехидно улыбаясь, он попросил меня прокомментировать обстановку в ЮАР и высказать свое отношение к ее экспансионистским устремлениям по отношению к так называемым «прифронтовым государствам».

Честно говоря, мне совсем не хотелось высказываться на эту тему, и не потому, что я в ней не разбирался, а именно потому, что разбирался слишком хорошо: как раз накануне я получил из Центра ориентировку об обстановке в южноафриканском регионе, и, стало быть, квалифицированный комментарий мог навести моих собеседников на мысль, что я пользуюсь не только открытыми источниками информации.

По этим соображениям я решил уклониться от ответа, сославшись на то, что Советский Союз не поддерживает дипломатических отношений с ЮАР, и поэтому мне не слишком удобно высказываться по этому поводу.

Продолжая ехидно улыбаться, корреспондент оглядел своих коллег-журналистов, и по его глазам я понял, что сейчас он сделает мне какую-нибудь гадость.

Так и случилось: не слишком громко, но так, чтобы его услышали все, кто стоял рядом, он сказал:

— Напрасно вы скромничаете, месье Вдовин. Я уверен, что отсутствие дипломатических отношений не может помешать офицеру КГБ знать все, что происходит в ЮАР.

Конечно, с его стороны это было откровенное хамство, извинить которое не могло даже то обстоятельство, что к концу приема корреспондент был уже в приличном подпитии. Но самое интересное, что он не только правильно определил мою ведомственную принадлежность (представляемое им агентство вполне могло пронюхать что-нибудь о событиях, произошедших около года назад в натовской стране, после чего я так стремительно уехал), но и высказал совершенно справедливое суждение относительно моей осведомленности: из той самой ориентировки Центра следовало, что наша разведка тоже не сидела, сложа руки, и сумела добыть кое-какие сведения о создаваемом в ЮАР атомном оружии.

Но в тот момент, когда корреспондент заявил о моей принадлежности к КГБ, мне было не до выяснения причин его необыкновенной проницательности. Если бы мы были с ним наедине, все было бы значительно проще, и мне не составило бы никакого труда нейтрализовать его выпад. Да и он, если бы мы были наедине, никогда не решился бы сказать то, что сказал.

Но сейчас вокруг нас стояли люди, притом в большинстве своем его единомышленники, а это исключало любые неджентльменские поступки, в том числе откровенную грубость и рукоприкладство. Из подобных ситуаций надо выходить интеллигентно, но при этом желательно, конечно, раз и навсегда указать оппоненту его место в этом мире, где спецслужбы играют не менее значительную роль, чем средства массовой информации.

Я заметил, как стоявшие вокруг нас журналисты и прочая публика замерли и с интересом уставились на меня, ожидая ответной реплики с моей стороны.

А один из них даже вздрогнул, когда корреспондент произнес слово «КГБ», что навело меня на мысль, что он, возможно, в силу профессиональной солидарности или особых симпатий принял этот недружественный выпад так же близко к сердцу, как и я.

Отметив для себя это обстоятельство и решив, когда позволит время, соответствующим образом это проверить, я лихорадочно стал искать достойный ответ. В подобных случаях раздумывать некогда: продолжительная пауза может погубить все дело, и поэтому лучше ответить не слишком складно, но сразу, чем очень правильно, но спустя какое-то время.

Вообще-то в этой ситуации не было ничего сверхъестественного. Подобные случаи имели место не только со мной, но и с многими моими коллегами, которым в той или иной обстановке приходилось выслушивать скрытые или явные намеки, а то и прямое обвинение в принадлежности к разведке.

И те, кому приходилось попадать в такие ситуации, выходили из них по-разному, в соответствии со своей находчивостью, быстротой реакции и темпераментом.

Так, во время моей предыдущей командировки сотрудник нашей резидентуры Лавров накануне Нового года по поручению торгпреда посетил фирму, заинтересованную в расширении сотрудничества с советскими внешнеторговыми организациями, чтобы, по установившейся традиции, вручить ее руководителям «русские сувениры».

Один из сотрудников фирмы, видимо, несколько разочарованный тем, что ему досталась не водка с икрой, а всего лишь балалайка, обратился к Лаврову с просьбой научить его играть на этом экзотическом для иностранцев инструменте.

Когда Лавров ответил, что, к сожалению, и сам не умеет играть на балалайке, сотрудник фирмы, являвшийся, видимо, по совместительству еще и штатным шутником, изобразил «недоумение» и заявил:

— А я слышал, что всех офицеров КГБ специально обучают пить водку, танцевать казачок и играть на балалайке!

Сотрудник фирмы не учел, что и среди разведчиков тоже водятся люди, которые за словом в карман не лезут, а потому стал жертвой собственной «шутки», в которой юмора было меньше, чем пропагандистских штампов.

Реакция Лаврова на его выпад была мгновенной:

— А я слышал, что в вашей фирме не держат людей, которые своими плоскими шутками наносят вред деловым отношениям с торговыми партнерами!

Я не знаю, стал ли этот «шутник» профессиональным юмористом, но только после этого инцидента в этой фирме он больше не работал.

Нельзя сказать, что руководство фирмы симпатизировало нашей стране, а уж тем более КГБ, но бизнес есть бизнес, и когда дело касается крупных сделок, тут уж учитываются не какие-то там абстрактные симпатии или антипатии, а совсем иные, и притом более конкретные факторы!

Знание тонкостей «большого бизнеса» не раз выручало наших разведчиков в сложных ситуациях.

Как-то раз одна из западных фирм организовала прием по случаю успешного и весьма выгодного завершения поставок в СССР оборудования для строительства газопровода. А надо напомнить, что эта эпопея, вошедшая в историю международного сотрудничества как «контракт газ-трубы», сопровождалась большими осложнениями, связанными со стремлением США любой ценой не допустить строительства газопровода из Западной Сибири в Европу.

Но газ и трубы, по которым он идет, как и торжества по случаю завершения «сделки века», для настоящего разведчика всего лишь повод, позволяющий решать стоящие перед ним задачи. И один мой коллега, работавший под прикрытием торгпредства, пришел на этот прием, чтобы завести полезные контакты в Ассоциации промышленников, представлявшей большой интерес для научно-технической разведки, поскольку, наряду с фирмами, выпускающими компрессоры для газопроводов, в нее входили и такие, которые имели отношение к новейшим видам вооружений и самым современным технологиям.

Ему повезло, и он не только познакомился с одним из деятелей этой ассоциации, но и после дружеской беседы обменялся с ним телефонами и договорился о встрече в неофициальной обстановке.

Решив эту локальную задачу, мой коллега не стал форсировать события и переключился на корреспондента крупной местной газеты, объективно освещавшей ход реализации контракта на поставку оборудования в СССР и негативно высказывавшейся по поводу навязанных США ограничений. Едва он успел изложить ему свою точку зрения на перспективы дальнейшего сотрудничества, как к нему вновь подошел представитель ассоциации, извинился и заявил, что аннулирует договоренность о встрече и просит никогда не пытаться возобновить с ним знакомство.

После этих слов моему коллеге стало ясно, что казавшийся ему столь перспективным контакт навсегда загублен, тем более, что они были сказаны не наедине, а в присутствии журналиста. Но профессиональное любопытство взяло верх, и он спросил, чем все же вызвана такая перемена в его взглядах на возможность содействовать развитию торговых отношений между СССР и его страной.

Тот ответил, что присутствующий на приеме местный предприниматель, которому он рассказал о знакомстве с сотрудником торгпредства, по-дружески предупредил его, что его новый знакомый на самом деле никакой не внешторговец, а сотрудник КГБ.

После такого заявления несколько заскучавший было журналист встрепенулся в предвкушении сенсации и включил свой диктофон.

Времени на раздумье не было: это не КВН, где доброжелательный ведущий отпускает на подготовку ответа аж целых тридцать секунд. Западные журналисты — народ острый, в таких случаях своего не упустят и могут умело обыграть любую заминку.

— Вы знаете, — громко сказал мой коллега, — мне тоже расхотелось с вами встречаться!

И когда на его голос обернулись стоявшие рядом гости, он продолжил:

— Потому что, видимо, и ваш знакомый, и вы из тех, кто делал все, чтобы помешать нашему взаимовыгодному сотрудничеству, а теперь, когда из этого ничего не вышло, пришел сюда, чтобы испортить наш праздник!

На следующий день в местной газете появилась пространная статья, в которой нашлось место и описанию этого инцидента, причем незадачливый представитель Ассоциации промышленников был подвергнут такому осмеянию, что его деловая репутация была бесповоротно испорчена.

Вот и я оказался в подобной ситуации, только у меня не было поддержки в виде газа, труб, бизнеса и заинтересованности деловых кругов в расширении торговых отношений с нашей страной. Но зато на моей стороне была моя специфическая профессия, о принадлежности к которой столь неосторожно упомянул нагловатый корреспондент агентства Франс Пресс.

И я решил ему подыграть, но так, чтобы это обратилось против него.

— Сколько раз я объяснял вам, — назидательным тоном сказал я, — что агент не должен афишировать свои отношения с сотрудником разведки, у которого находится на связи и который ему платит деньги! В следующем месяце я вас накажу и не заплачу вам за информацию!

Услышав это, корреспондент застыл от изумления и только жадно хватал воздух широко открытым ртом.

Прежде, чем до остальных окружающих дошел смысл сказанного, у меня за спиной раздались те самые редкие и легкие хлопки, которыми обычно выражают свое восхищение англичане.

Я оглянулся, рассчитывая, в соответствии с моими представлениями об обычаях и нравах англичан, увидеть одного из сотрудников британского посольства.

Однако, к моему большому удивлению, этим человеком оказался не англичанин, а американец, и к тому же не какой-то там рядовой дипломат, а резидент ЦРУ Гэри Копленд. Не успел я подумать, откуда у него такие повадки, как вспомнил, что он по происхождению англосакс, и сразу проникся к нему еще большим уважением: приятно, когда встречаешь истинного профессионала, способного хоть на мгновение отрешиться от идеологических разногласий и традиционной враждебности и по достоинству оценить находчивость своего противника.

Наконец, коллеги корреспондента тоже переварили мои слова (все же до журналистов некоторые мысли доходят медленнее, чем до разведчиков!) и дружно расхохотались. Думаю, никто из них сейчас не захотел бы оказаться на его месте!

Если бы в этот момент я знал, чем для француза закончится этот инцидент!..

Вернувшись после приема в свою холостяцкую квартиру, я принял душ и лег спать.

По наследству от Матвеева мне досталась квартира, состоявшая из холла и двух спален, причем в той из них, которая была предназначена для взрослых, кондиционер шумел так, словно его сотворили не в Японии, а на одном из советских заводов. Первое время я никак не мог уснуть и собирался поэтому его заменить. Но сначала в посольстве не оказалось резервного кондиционера, а потом я привык и перестал обращать на него внимание.

Вот и в этот вечер я заснул под привычный скрежет кондиционера, не предполагая, что именно в эту минуту совсем неподалеку от моего дома начинают разворачиваться события, которые самым непредсказуемым образом отразятся на обстановке в стране, а значит и на условиях, в которых придется работать нашей резидентуре…

7

Спал я скверно. Всю ночь мне снились какие-то кошмары и прочая чертовщина.

В семь часов утра я внезапно проснулся с ощущением какого-то неясного беспокойства. Было воскресенье, и я имел полное право позволить себе поваляться еще час-полтора, но беспокойство, с которым я проснулся, стало стремительно трансформироваться во вполне осязаемую тревогу, и я понял, что больше уже не усну. Я полежал еще пяток минут, анализируя свое состояние, и пришел к выводу, что надо вставать и готовиться к какой-то ожидающей меня неприятности.

Выключив скрежещущий кондиционер, я собрался идти в ванную, как вдруг до моего натренированного за годы участия в стрелковых соревнованиях слуха донеслись характерные звуки, которые я никогда и ни с чем не спутаю: это была стрельба!

Я прислушался, стараясь, понять, где стреляют, как вдруг звуки одиночных выстрелов, приглушенные расстоянием и влажным тропическим воздухом, накрыла длинная пулеметная очередь, а затем раздались два гулких взрыва.

Я подскочил к окну, поднял жалюзи и с высоты третьего этапа оглядел прилегающие улицы. Они были пустынны, ни людей, ни движущегося транспорта не было видно. И только вдалеке, там, где располагался военный городок, и еще в одном месте, точные координаты которого из-за большого расстояния мне определить не удалось, поднимались клубы дыма и пыли.

Теперь я понял, почему мне снились кошмарные сны и почему я так внезапно проснулся: видимо, какие-то неизвестные мне пока события, но явно связанные с вооруженным столкновением неведомых мне пока сил, начались еще ночью, но, оглушенный скрежетанием кондиционера, я не услышал стрельбы и взрывов, и лишь чуткое подсознание, постоянно находящееся в полной боевой готовности, сигнализировало мне во сне о надвигающейся опасности.

Посетовав, что в квартире нет телефона, чтобы позвонить в посольство, я кинулся в ванную, наскоро умылся и, не завтракая, выскочил на улицу. Потом я не раз пожалел, что не догадался позавтракать или хотя бы захватить с собой «сухой паек». Но откуда в этот момент я мог знать, что обстоятельства сложатся таким образом, что почти весь этот день мне придется прожить впроголодь?

В моем пользовании была автомашина «Пежо-504» белого цвета, доставшаяся мне по наследству от Игоря Матвеева. Я не стал, как обычно, включать кондиционер, а, напротив, открыл все окна, чтобы хорошо слышать все, что происходит вокруг, и на скорости около пятидесяти километров двинулся в сторону посольства.

Мне предстояло преодолеть около четырех километров: сначала выехать из небольшого «европейского» района, где проживали преимущественно иностранцы, пересечь «африканскую» часть города, так называемую Медину, проехать мимо рынка, нескольких кинотеатров и мечетей, затем по набережной, а потом мимо порта, центральной таможни, генерального штаба и жандармерии, откуда собственно и начиналась центральная часть города, где и находилось советское посольство.

Можно было выбрать и другую дорогу, но обычно я ездил именно этим путем, досконально знал все его особенности, каждый перекресток, каждый поворот, и поэтому предпочел в это тревожное утро знакомый мне маршрут, на котором, как мне казалось, меня не могли подстерегать какие-то неожиданности.

Город действительно словно вымер. Мне встретились лишь несколько автомашин, следовавших в противоположном от центра направлении и даже возле рынка, где всегда было людское столпотворение и по воскресеньям шла особенно бойкая торговля, я заметил только немногочисленные группы людей, испуганно жавшихся к стенам домов или выглядывавших из подворотен. Все торговые лавки, забегаловки и многочисленные в этом районе пошивочные мастерские были закрыты, что также свидетельствовало о том, что в городе происходят серьезные события.

Периодически до меня доносилась стрельба, однако, где стреляют, определить было невозможно.

Набережная тоже была совершенно пуста. Отсутствие машин на этой кратчайшей и наиболее скоростной дороге к центру города меня еще больше насторожило, но я не видел серьезных оснований менять из-за этого свой маршрут: ехать по узким, местами разбитым улочкам между тесно стоящими домами было, как мне казалось, еще опасней.

Набережная же хорошо просматривалась, поскольку с одной ее стороны был Атлантический океан, а с другой — фешенебельные виллы чиновной знати.

Я благополучно доехал до морского порта, набережная перешла в тенистую улицу, которая дугой огибала его огороженную территорию. Теперь справа тянулся решетчатый забор, за которым находились причалы, склады, грузовые площадки и прочие сооружения, а слева — колониальных времен мрачноватые здания, в которых располагались различные портовые службы, представительства морских компаний, страховых обществ и другие офисы, так или иначе связанные с деятельностью порта.

Этот участок я также преодолел без каких-либо осложнений.

Но стоило мне доехать до здания центральной таможни, как обстановка резко изменилась: прямо на проезжей части стояли несколько брошенных автомашин с распахнутыми дверцами, еще несколько приткнулись к тротуару в положениях, в которых ни один уважающий себя водитель никогда не бросит автомашину, если его к этому не вынудят какие-то чрезвычайные обстоятельства.

Подчиняясь не столько здравому смыслу, сколько инстинкту самосохранения, подсказавшему, что быстро едущая автомашина является соблазнительной мишенью и дает больше поводов для того, чтобы пресечь ее движение, я сбросил скорость до двадцати километров и медленно поехал по улице, внимательно посматривая по сторонам.

И уже через каких-то полсотни метров, когда я поравнялся со зданием генерального штаба, мне открылась ужасная картина: я увидел несколько машин с пулевыми пробоинами на бортах и с простреленными стеклами, возле которых в лужах крови лежали мертвые пассажиры.

В этот момент я пожалел, что, увидев брошенные автомашины, не развернулся и не поехал подальше от этого места, и уже хотел было исправить допущенную оплошность, но какой-то внутренний голос подсказал мне, что делать этого теперь никак нельзя, потому что любой неожиданный маневр может привести к большим неприятностям.

И только я успел об этом подумать, как внезапно увидел въехавшую передними колесами на бордюр и уткнувшуюся в толстый ствол пальмы бежевую «симку» со знакомым номером, принадлежавшую корреспонденту Франс Пресс. Весь передок ее был смят, осколки ветрового стекла валялись на капоте, а сам корреспондент уронил окровавленную голову на руль и так и застыл в этой позе.

У меня мелькнула мысль остановиться, подойти к его машине и посмотреть: возможно, он еще жив и нуждается в помощи. Но я сразу выкинул ее из головы, и не только потому, что корреспондент был явно мертв и ни в какой помощи уже не нуждался, а потому, что, посмотрев по сторонам, понял, что нахожусь в узком, насквозь простреливаемом коридоре: с одной стороны, за портовым забором залегла цепь солдат, а с другой, за изгородью, окружавшей генеральный штаб, ощетинилась стволами такая же цепь, целившаяся в ту, что залегла напротив.

Чего хотели солдаты, находившиеся по обе стороны коридора, что заставило их целиться друг в друга, я не знал и разбираться в этом у меня не было ни времени, ни возможности. Мне оставалось одно: сохраняя беспечный вид, продолжать двигаться дальше, всем своим видом демонстрируя миролюбие и нейтралитет.

До сих пор не знаю, почему никто из солдат не нажал на спусковой крючок и не расстрелял в упор мою медленно ехавшую машину!

Возможно, их удержало то, что это была машина французской марки, хотя это совсем не означало, что за рулем был француз. Возможно, то, что у нее были дипломатические номера, хотя тем, кто смотрел на нее сбоку, они вряд ли были видны. Не исключено, что от рокового для меня выстрела их удержал мой внешний вид: представьте себе короткое затишье после ночного боя, и вдруг на ничьей земле, разделившей две враждующие стороны, появляется ненормальный европеец в белой сорочке и в галстуке, что явно свидетельствует о его принадлежности к элитной части иностранной колонии! Точно определить национальную принадлежность этого психа, а следовательно, его политические взгляды, и таким образом решить его судьбу, чрезвычайно трудно, он вполне может оказаться как врагом, так и другом, вот поэтому никто и не решился стрелять!

Так это было или не так, но я благополучно преодолел участок улицы протяженностью около двухсот метров, на каждом из которых меня поджидала смерть, обогнул жандармерию и через каких-то пять-семь минут подъехал к родному посольству.

Постоянно торчавшие возле ворот полицейские в форме куда-то исчезли, располагавшихся обычно на противоположном тротуаре торговцев открытками, орехами кола, апельсинами и прочими колониальными товарами, среди которых маскировались сотрудники наружного наблюдения, тоже не было видно. Отметив про себя, что даже сотрудников контрразведки от несения службы отвлекли какие-то важные обстоятельства, я подошел к калитке и позвонил.

Мне долго не открывали, видимо, разглядывая меня на экране монитора замкнутой телевизионной системы, как будто за прошедшую ночь я неузнаваемо изменился. Наконец, щелкнул электрический замок, я открыл калитку и по асфальтовой дорожке направился к центральному входу.

Перед закрытой дверью посольства меня снова долго рассматривали, словно, пока я шел от калитки, меня могли подменить, и, еще не вступая в контакт с дежурным комендантом, я понял, что в посольстве все основательно напуганы теми событиями, что произошли в течение минувшей ночи.

Когда я наконец вошел в холл, собравшиеся там сотрудники посмотрели на меня, как на инопланетянина или выходца с того света.

— Как вы сумели проехать в посольство? — спросил меня заведующий референтурой, из-за спины которого выглядывали едва ли не все технические работники, включая жен и детей.

— Как обычно, — не вдаваясь в подробности своего путешествия, ответил я и в свою очередь спросил: — Где посол?

— Он в своей резиденции, — ответил Захаров.

— С ним есть связь?

— Да, все телефоны работают, — обрадовал меня Захаров. — Евгений Павлович сообщил, что в районе казарм воздушно-десантного батальона идет бой, поэтому весь район блокирован, и он не может проехать в посольство.

Я мысленно прикинул, где находится резиденция, а где казармы, и понял, что посол прав: проехать в центр города, минуя эти проклятые казармы, было действительно невозможно.

— А кто из дипломатов в посольстве? — обратился я к дежурному коменданту.

— Драгин, Гаманец, Хачикян и Базиленко, — доложил дежурный комендант, не глядя в регистрационный журнал.

С удовлетворением отметив про себя, что половина моих «бойцов» первыми сумели прорваться в посольство, потому что Дэ-Пэ-Дэ и резидент ГРУ Гаманец жили в доме напротив и им прорываться не было никакой надобности, а остальные дипломаты вообще то ли еще не проснулись, то ли не решились, я пошел в резидентуру.

Там меня, кроме Хачикяна и Базиленко, ожидали радист-шифровальщик, проживавший в здании посольства, и «технарь» Колповский, занимавший однокомнатную квартиру в пятнадцатиэтажной «башне» в двух кварталах от посольства. Сообща мы обобщили имевшиеся у каждого из нас предположения о том, что происходит в городе, обсудили сложившуюся ситуацию и, поскольку радио молчало и никаких официальных сообщений пока не было, пришли к выводу, что ночью начался то ли мятеж, то ли военный переворот, хотя, если честно, первое мало отличалось от второго, если не обращать внимания на словесную казуистику.

Придя к такому выводу, мы подготовили коротенькую шифртелеграмму в Центр, изложили в ней свои предположения и пообещали в течение дня собрать дополнительную информацию, детально во всем разобраться и дать развернутую информацию…

В том, что в столице происходит переворот и притом именно военный, не было ничего удивительного: в Африке каждый год случается несколько удачных или неудачных попыток подобных переворотов, и еще, пожалуй, не было случая, чтобы они затевались исключительно гражданскими лицами без участия военных. И вообще в большинстве африканских стран вооруженные силы занимают особое место в государственной структуре, и их роль и влияние на происходящие в стране события исключительно велика.

Объясняется это целым рядом причин.

Во-первых, в условиях бесклассового общества в значительной части африканских государств, полного или почти полного отсутствия массовых политических партий, профсоюзов и других влиятельных общественных организаций и движений, вооруженные силы представляют порой единственную организованную, сплоченную и мобильную силу, способную выступить и действовать, подчиняясь чьей-то воле или приказу.

Во-вторых, армия, наряду с полицией и силами безопасности, является вооруженной силой, способной к тому же в случае необходимости подавить и полицию, и силы безопасности, потому что она располагает тяжелым вооружением, в том числе танками, бронетранспортерами, артиллерией, а иногда и авиацией.

В-третьих, в армии собраны наиболее образованные, а значит, способные к самостоятельным действиям кадры: даже простые солдаты, прежде чем освоить современное вооружение, обучаются грамоте и этим выгодно отличаются от основной массы безграмотного или в лучшем случае малограмотного населения. А что касается офицеров, то они и подавно порой на порядок образованнее многих гражданских чиновников, в большинстве своем закончили зарубежные военные училища и академии, и потому не без оснований убеждены, что способны возглавить не только военное министерство или генштаб, но и любое гражданское ведомство, ведающее будь то экономикой, образованием или здравоохранением, не говоря уже о полиции или службе безопасности.

И, наконец, в-четвертых, командный состав вооруженных сил лучше представителей других сословий знает, что происходит в мире, потому что поддерживает тесные связи с наиболее развитыми странами, откуда поступает вооружение, где многие офицеры проходят переподготовку, чьи советники постоянно работают в штабах, а специалисты помогают осваивать боевую технику. Эти международные связи во многом определяют политические настроения в армии и существенно влияют на происходящие в ней процессы.

Что касается страны, о которой идет речь, то она являлась оплотом французского экономического и военного влияния в Африке, и армия играла особую роль в расстановке политических сил.

Сам по себе начавшийся мятеж ни для посольства, ни тем более для резидентуры не явился полной неожиданностью.

Мы располагали информацией о том, что в вооруженных силах происходит сильное брожение, что среди солдат, а в последние годы и среди офицеров становится все больше недовольных режимом, провозгласившим достижение подлинной политической и экономической независимости и даже построение «африканской модели» социализма, а на деле фактически отдавшим страну на разграбление бывшей метрополии и ее западным партнерам.

Кроме этого, в армии были и другие поводы для недовольства, не столь значительные, но все же существенные: и назначение на командные посты представителей определенных этнических групп, и необоснованные задержки с присвоением очередных воинских званий, и плохое материальное положение основной массы военнослужащих, и нерегулярная выплата жалованья и многое другое.

И все же, располагая подобной информацией, ни резидентура, ни посольство не предвидели, что все эти общие и частные причины для недовольства в вооруженных силах приведут к выступлению против правящего режима. Мы принимали во внимание и стабильность этого самого режима, всемерно поддерживаемого Францией и получающего от нее щедрые дотации, и наличие в вооруженных силах и спецслужбах французских советников, контролировавших все происходящие в среде военнослужащих процессы, и разобщенность офицерского корпуса, и отсутствие поддержки со стороны остальной части населения, находившегося под большим влиянием религиозных авторитетов, в большинстве своем являвшихся активными сторонниками президента.

И тем не менее выступление состоялось, а мы, скажем прямо, его проглядели.

Были времена, когда каждый подобный случай ставился едва ли не в вину нашим разведчикам и дипломатам, которые, как полагало руководство КГБ и МИДа, были просто обязаны заблаговременно предвидеть любую попытку изменить существующий строй в стране их пребывания. Иногда это им удавалось, но далеко не всегда. Потом жизнь подсказала, что в основе подобных неудач, особенно в африканских странах, не их нерадивость или недостаточно высокий профессионализм, а внезапность и непредсказуемость происходящих событий.

А все дело в особой специфике африканских стран, где по целому ряду причин маловероятно, а в отдельных случаях даже практически невозможно осуществить переворот после длительной и тщательной подготовки, когда какие-то силы исподволь готовят заговор и планируют свержение неугодного им правителя, втягивая в это дело значительное число своих единомышленников.

Гораздо чаще такой переворот становится результатом спонтанного, заранее не планировавшегося выступления небольшой группы военных, а сигналом для него, как правило, является неожиданно возникший повод для резкого недовольства в каком-то полку или батальоне, а то и роте или взводе.

Потому-то в результате большинства переворотов, произошедших в африканских странах за последние десятилетия, к власти приходили сержанты, капралы или лейтенанты, и гораздо реже майоры и подполковники, ну а уж полковники и генералы возглавляли перевороты в исключительных случаях.

Вот и попробуй тут предсказать, что к власти в стране придет какой-то дотоле совершенно безвестный капрал или лейтенант, который и служит-то не в столице, а в каком-нибудь удаленном от нее гарнизоне, и который еще за два дня, а то и за несколько часов до выступления и сам не знал, что ему суждено стать президентом страны, а может быть даже «отцом нации»!

Отправив первую шифртелеграмму в Центр, мы приступили к составлению плана наших дальнейших действий.

Главная задача сейчас заключалась в том, чтобы сохранить жизни всех советских людей, находившихся в стране, и не допустить неоправданных жертв. Поэтому Базиленко с подошедшим к тому времени консулом пошел в консульский отдел, и они стали обзванивать другие советские учреждения, группы специалистов и квартиры отдельных граждан по имевшемуся телефонному справочнику и передавать указание всем оставаться по местам работы и жительства и без крайней нужды не выходить в город, поскольку можно попасть под обстрел.

Одновременно они поручили руководителям учреждений и старшим групп организовать наблюдение за происходящими в городе событиями и обо всех заслуживающих внимания фактах сообщать в посольство.

Так к ведению визуальной разведки были привлечены многие наши граждане.

Еще до моего приезда в посольство позвонили Выжул и Лавренов. Выжул со свойственной ему безрассудностью предложил объехать весь город и выяснить, что же на самом деле происходит и как развиваются события, но Хачикян приказал ему оставаться в торгпредстве и помочь в обеспечении безопасности сотрудников и членов их семей.

Лавренову он также посоветовал пока оставаться в бюро АПН, расположенном в самом центре города неподалеку от канцелярии президента, министерства иностранных дел и других правительственных учреждений, и вести наблюдение за обстановкой.

В десять часов утра по радио передали, наконец, коротенькое правительственное сообщение о том, что ряд частей столичного гарнизона поднял мятеж, однако оставшиеся верными президенту войска блокировали казармы мятежников и вступили с ними в бой. Какие именно части приняли участие в мятеже, не указывалось, поэтому из этого сообщения трудно было извлечь нечто полезное.

Но к этому времени мы уже наладили перехват сообщений всех радиостанций, работавших в столице, в первую очередь, конечно, армии и полиции, и постепенно ситуация стала проясняться.

До той поры мы только эпизодически использовали имевшуюся в нашем распоряжении аппаратуру для контроля эфира, поскольку она предназначалась, главным образом, для перехвата переговоров местной службы наружного наблюдения, однако, к большой нашей радости, эта самая служба по причине своей малочисленности и слабой технической оснащенности не доставляла нам больших хлопот и не создавала ощутимых помех при проведении операций по связи.

Поэтому мы прибегали к контролю эфира, в основном, при проведении наиболее ответственных операций, когда требовалось соблюдение особых мер безопасности. А такими мероприятиями были встречи с несколькими ценными агентами и руководителем находившейся на нелегальном положении Партии независимости, с которым мы поддерживали конспиративный контакт по поручению Центрального Комитета КПСС.

Тем не менее, несмотря на небольшую загрузку пункта радиоперехвата, Колповский регулярно прослушивал эфир, проверяя работу интересующих нас радиостанций и своевременно внося необходимые коррективы в график используемых ими частот.

И вот теперь Хачикян и Колповский когда по очереди, а когда и вместе постоянно прослушивали эфир, переходя с частоты на частоту и выуживая в разноголосице передач сведения о том, что происходит в городе. Это позволило нам компенсировать временное отсутствие агентурной информации, потому что в условиях боевых действий ни о каких встречах с агентами не могло быть и речи.

Уже к середине дня мы имели достаточно полное представление, какие воинские части выступили против президента, кто ими командует, в каких местах города и с чьим перевесом идут уличные бои, зафиксировали несколько попыток мятежников связаться с гарнизонами в других городах и привлечь их на свою сторону.

Все это в сочетании с информацией, поступавшей в посольство по телефону от руководителей учреждений и групп специалистов, позволило составить детальную картину происходящих событий и подготовить подробную информацию в Центр.

Сообщения, поступавшие от руководителей различного ранга, настраивали нас на оптимистический лад: ни в одном из них не было даже намека на какую-то реальную угрозу советским гражданам. Все были на местах, никто не числился пропавшим без вести, не было ни одного убитого или раненого.

Исключением являлась только информация, поступавшая из резиденции посла, волею судьбы оказавшейся в зоне самого яростного столкновения мятежников с верными президенту войсками.

Периодически Гладышев звонил в посольство и, заметно волнуясь, сообщал, что постоянно слышит сильную стрельбу, совсем близко рвутся гранаты и снаряды. Несколько раз в резиденцию звонил Дэ-Пэ-Дэ и согласовывал с послом информацию, которую он за своей подписью направлял в МИД. Однажды к телефону долго никто не подходил, а затем трубку поднял личный шофер посла и на вопрос Дэ-Пэ-Дэ о том, что там у них происходит, с паническими нотками в голосе поведал, что на территории резиденции разорвалось несколько снарядов, а пули так те вообще постоянно бьют по стенам, а потому все обитатели резиденции перебрались в «бункер», где нет телефона, и никуда оттуда не высовываются.

После этого разговора Дэ-Пэ-Дэ вызвал меня и Гаманца и потребовал, чтобы мы немедленно организовали охрану резиденции посла, и при этом заявил, что если мы этого не сделаем, то вся ответственность за его судьбу ляжет на нас.

В ответ на это требование Гаманец с армейской прямотой заметил, что в связи с временным отсутствием Гладышева вся ответственность за жизнь и здоровье всех советских граждан лежит на Дэ-Пэ-Дэ как на фактически исполняющем обязанности руководителя посольства, и негоже перекладывать эту ответственность на чужие плечи, тем более что и у него, и у его «соседа», то есть у меня, и своих забот хватает.

Я по своему обыкновению не стал пререкаться с Дэ-Пэ-Дэ, а только выразил сомнение в достоверности сообщения шофера, поскольку из данных радиоперехвата доподлинно знал, что тяжелое вооружение, включая артиллерию и танки, в столкновении не используется, а следовательно, никакие снаряды на территории резиденции рваться не могли, а забросить туда гранату из расположения воздушно-десантного батальона было просто невозможно.

Позднее позвонил сам посол и действительно опроверг информацию своего шофера.

А тем временем Дэ-Пэ-Дэ, получив подкрепление в лице очнувшихся от пережитого потрясения дипломатов, с некоторым опозданием вспомнивших, наконец, что в трудную минуту их место в посольстве, почувствовал себя значительно увереннее и решил, видимо, в отсутствие посла набрать как можно больше очков. К полудню Дэ-Пэ-Дэ развил такую бурную активность, а его административный зуд дошел до такой степени, что Гаманец пожалел, что так неосторожно напомнил ему о его руководящей роли: он попытался командовать не только своими непосредственными подчиненными, но и отдавать распоряжения сотрудникам обеих резидентур.

Пришлось нам с Гаманцом еще раз, теперь уже по своей инициативе, встретиться с Дэ-Пэ-Дэ и несколько поубавить его пыл.

Около двух часов дня было передано очередное правительственное сообщение, в котором впервые делался намек на то, что, по данным службы безопасности, к подготовке мятежа якобы причастно советское посольство. Поскольку ни один нормальный дипломат никогда ни с чем подобным связываться не станет, и причастными могли быть только разведчики, я сразу же поднял трубку и набрал номер Гаманца.

— Николай Викторович, ты слушаешь радио? — спросил я, узнав его голос.

— Слушаю, — подтвердил резидент ГРУ и в свою очередь спросил: — Твоя служба имеет какое-нибудь отношение к этим событиям?

— Моя не имеет. Я тебя как раз о том же хотел спросить.

— О чем ты говоришь! — воскликнул Гаманец, видимо, забыв, что не постеснялся задать мне этот деликатный вопрос.

— Значит, они или сами придумали, или эту «липу» им кто-то подсовывает, — заключил я. — Как ты думаешь — французы или американцы?

— А Бог их знает! И те, и другие наши «лучшие друзья», сам знаешь!

Я не стал ему возражать, хотя никогда не стал бы сравнивать, а тем более отождествлять французов с американцами. Уж слишком различными, несмотря на союзнические обязательства и скоординированную внешнюю политику, были их подходы к африканским делам и отношениям с СССР.

Да главное для нас сейчас было и не в этом. Гораздо важнее было то, что за этим намеком о причастности посольства к попытке государственного переворота могли последовать серьезные санкции, и к этому надо было соответствующим образом подготовиться.

Я немедленно написал очередную шифртелеграмму в Центр, в которой указал на возможность каких-то антисоветских проявлений и провокационных акций против сотрудников советских учреждений, а заодно сообщил о мерах, которые мы в этой связи собираемся предпринять.

Описывая события этого суматошного дня, я умышленно опускаю некоторые бытовые подробности и прочие детали, не имевшие к ним непосредственного отношения, а являвшиеся всего лишь их следствием. Да, честно говоря, они и не задерживались в сознании, поскольку их заслоняли более важные обстоятельства, от которых в данный момент зависело очень многое.

Прошло уже больше двенадцати часов, как мы отправили первую шифртелеграмму, но из Центра не поступало никаких указаний и рекомендаций.

— Почему они молчат? — недоумевал Базиленко.

— Так сегодня же воскресенье, — напомнил ему Хачикян. — Все руководители на дачах. Вот завтра приедут на работу и надают нам всяческих «цэ-у».

Около двадцати двух часов Хачикян отправился в банкетный зал и улегся там спать на диване, а Базиленко с Колповским продолжали слушать разноголосицу эфира. Я уже подумал, что в этот день мы так и не дождемся сообщений из Москвы, и тоже собрался прилечь на сдвинутые кресла и немного отдохнуть, как вдруг около полуночи позвонил радист-шифровальщик и сообщил, что принял большую и срочную телеграмму и приступает к ее расшифровке.

А еще через час Ноздрин принес почти три страницы текста, написанного аккуратным убористым почерком.

В полной уверенности, что Центр наконец-то разродился рекомендациями о том, как лучше организовать работу в условиях кризисной ситуации, возникшей в стране, я схватил телеграмму и стал читать. После первых же слов мне едва не стало дурно:

«Срочно проведите в коллективе резидентуры обсуждение книги Л. И. Брежнева „Малая земля“».

Далее на двух страницах излагались подробные методические указания, как проводить это обсуждение, какие вопросы, касающиеся организующей и руководящей роли коммунистической партии и лично начальника политотдела полковника Брежнева следует рассмотреть и какие выводы из этого сделать.

Заканчивалась телеграмма так:

«О выполнении данного указания доложите телеграфом».

8

Прошло два дня и две практически бессонные ночи, наполненные тревожным ожиданием, настойчивыми и разнообразными попытками получить информацию о происходящих событиях и спрогнозировать их дальнейшее развитие, беспокойством за судьбы соотечественников, блокированных по местам проживания и находившихся под все более пристальным вниманием властей, охваченных необоснованными и неизвестно откуда взявшимися подозрениями в причастности советского посольства к попытке государственного переворота.

В течение этих двух суток никто из нас не покидал посольства. Постепенно мы обжились, наладили быт и сносное питание. Что касается сотрудников резидентуры, то заботу о них взяла на себя гостеприимная жена Ноздрина, являвшаяся по совместительству нашей машинисткой.

Как и бывает иногда в самой взрывоопасной и чреватой любыми неожиданностями обстановке, не обошлось и без курьезов.

Утром во вторник в посольство прибыли посланцы из группы преподавателей русского языка, работавших в местных лицеях и столичном университете. Воспользовавшись тем, что занятия были отменены, они, невзирая на смертельную опасность и игнорируя непрекращающуюся стрельбу, а также то в одном, то в другом месте возникавшие стычки между противниками и сторонниками президента, решили выяснить чрезвычайно волновавший всю их немногочисленную группу вопрос: будет ли им начислена надбавка за то, что они находятся в «зоне военных действий»?

У них был чисто денежный интерес, а потрясенного их отчаянным безрассудством Базиленко заинтересовало, как они сумели под шальным огнем пробраться в посольство.

Когда они с некоторой долей смущения объяснили, как им это удалось, Базиленко понял, почему они источают такой специфический запах, оказалось, что определенная часть их смертельно опасного маршрута проходила по открытым сточным канавам, которых было очень много в африканской части города и по которым, слегка пригнувшись, можно было сравнительно безопасно преодолеть наиболее простреливаемые участки.

Расспросив преподавателей обо всем, что они видели, пока пробирались в посольство, и заверив, что Родина не забудет их подвиг и, в случае чего, возместит все моральные и материальные издержки, Базиленко попытался убедить их остаться в посольстве и переждать смутное время.

Но где там! Лишний раз ему пришлось убедиться, что, когда дело касается твердой валюты, для советского человека нет ничего невозможного и он готов рисковать чем угодно, даже собственной жизнью!

Только преподаватели отправились восвояси, как Дэ-Пэ-Дэ пригласил меня к телефону. Звонил посол:

— Нам с Ольгой Васильевной необходимо перебраться в посольство. Если вы сумеете это организовать, я буду по гроб жизни вам обязан.

Я посмотрел на Дэ-Пэ-Дэ и по его виду понял, что, прежде чем говорить со мной, посол обсудил эту проблему с ним. Видимо, за время вынужденного отсутствия посла он успел освоиться с обстановкой, вошел во вкус неожиданно свалившегося на него единоначалия, не хотел его лишаться и потому делал мне теперь знаки, означавшие, чтобы я отказался выполнить просьбу посла.

Пока я размышлял над тем, как мне поступить, в трубке снова раздался умоляющий голос Гладышева:

— Помогите нам, Михаил Иванович. Я знаю, вы все можете. Прошу вас не в службу, а в дружбу.

Я понимал, почему Гладышев изменил свою точку зрения на взаимоотношения с резидентом и стал вместо покровительства, означавшего подчинение, предлагать дружбу, дававшую какой-то шанс на деловое партнерство: шел уже третий день переворота, а он оставался в стороне от руководства посольством, о чем, безусловно, знали в Москве, потому что все телеграммы в МИД уходили за подписью Драгина. Все это неизбежно поднимало рейтинг советника и, соответственно, снижало рейтинг посла, а, учитывая связи Дэ-Пэ-Дэ в ЦК, кто знает, какие из этого могут быть сделаны выводы!

Если бы не это обстоятельство, вряд ли Гладышев стал бы так заискивать передо мной и просить меня о дружеской услуге!

За те неполных два месяца, что я провел в стране, наши отношения, можно сказать, еще не сложились, но, к моему большому и искреннему сожалению, явно стала просматриваться тенденция к тому, что в дальнейшем они не только не сложатся, а могут вообще испортиться. А началось все с пустяка, с мелочи, из которых и состоит наша жизнь и последствия которых порой бывает трудно или даже невозможно предусмотреть.

Через две недели после приезда в страну я помогал Хачикяну проводить ответственную встречу с агентом, работавшим во французском посольстве. Раньше с этим агентом встречался Матвеев, а Хачикян ему ассистировал. Теперь я ассистировал Хачикяну, поскольку хотел посмотреть на этого агента: мне было полезно знать его в лицо на тот случай, если когда-нибудь придется с ним работать. К тому же поручать это дело другому работнику было нецелесообразно, чтобы не расширять круг знающих его лиц. Ну, а мне в любом случае это было положено по должности.

Хачикян встретился с этим агентом в обеденный перерыв, получил несколько важных документов, передал мне, и я поехал в посольство, чтобы сфотографировать их и быстренько привезти обратно, поскольку агент должен был после окончания перерыва положить документы на место.

Времени у меня было в обрез, поэтому, подъехав к посольству, я не стал парковать автомашину на своем обычном месте, а остановился прямо у входа и побежал в резидентуру, где меня уже ожидал Колповский и подготовленная к работе фотоаппаратура.

Я знал, что обычно у входа останавливается машина посла, это было, так сказать, ее штатное место, но пренебрег этим обстоятельством, поскольку был перерыв, посол, как я полагал, уехал к себе в резиденцию обедать, да и вообще мне в этот момент было как-то наплевать на всякие протокольные условности.

Оказалось, что я все же не учел некоторых тонкостей этикета и поступил опрометчиво.

Пока я находился в фотолаборатории, подъехал посол, который вместе с атташе, ответственным за протокол и одновременно выполнявшим функции его личного переводчика, ездил к министру иностранных дел. И вот из-за того, что у калитки стояла моя автомашина, он был вынужден остановиться не на своем «законном» месте, а в сторонке, и пройти до калитки лишний десяток метров.

Когда мы с Колповским закончили фотографирование, и я вышел из резидентуры, чтобы ехать к Хачикяну, меня перехватил атташе и сделал мне замечание:

— Михаил Иванович, убедительно прошу вас никогда больше не ставить свою машину у калитки. Евгений Павлович был очень недоволен!

И тут я допустил вторую оплошность: вместо того, чтобы по-философски отнестись к этому замечанию и промолчать, я, находясь в состоянии легкого возбуждения от проводимой операции, не сдержался.

— Это посол поручил вам сделать мне замечание? — спросил я.

— Да, — ответил атташе, который по молодости лет, видимо, готов был выполнить любое поручение своего шефа.

— Тогда передайте, пожалуйста, Евгению Павловичу, — с холодной вежливостью сказал я, — что замечания советникам следует делать лично, а не перекладывать воспитательную работу на младших дипломатов.

Естественно, атташе немедленно доложил послу о разговоре со мной. Не знаю, насколько он был при этом объективен, но ответная реакция последовала незамедлительно: до конца этого дня я испил всю чашу унижения, поскольку все приближенные к послу лица, включая завхоза и даже некоторых дежурных комендантов, посчитали своим долгом вступиться за его честь и достоинство и тоже сделать мне замечания типа «ай-ай-ай»: как нехорошо вы поступили, нарушив субординацию, да еще при этом позволив себе критиковать действия самого посла!

А еще через несколько дней в посольстве состоялось партийное, то есть (пардон!) профсоюзное собрание, и надо же было так случиться, что на нем отсутствовал Хачикян, который, как я уже говорил, в силу сложившихся обстоятельств работал с повышенной нагрузкой.

Даже у Дэ-Пэ-Дэ, который всегда болезненно относился к отсутствию на собраниях разведчиков, хватило ума не заострять на этом внимания. Открывая собрание, он, как обычно, объявил, что на нем отсутствуют три коммуниста, то есть (опять пардон!) члена профсоюза, из которых двое в отпуске, а Хачикян занят по работе.

И вдруг посол, нисколько не смущаясь тем, что собрание было открытым и на нем присутствовали не только дипломаты, но также технический состав и приглашенные из других организаций, обратился ко мне:

— Михаил Иванович, почему как только у нас какое-то мероприятие, так кто-нибудь из ваших сотрудников обязательно занят по работе?

Это была откровенная бестактность, тем более что я не имел возможности даже ответить на этот вопрос, и посол это знал! Не мог же я в самом деле при всем честном народе объяснять ему, что Хачикян отсутствует потому, что собрания назначаются, как правило, за неделю, а встречи с агентами — за две-три недели, а то и за месяц, и предусмотреть, что именно в этот день в посольстве будет какое-то мероприятие, невозможно. Да и не могли мы подстраивать нашу работу под работу парткома (профкома) и других общественных организаций!

В зале раздались ехидные смешки, все посмотрели в мою сторону, и мне стоило большого труда сдержаться, хотя меня так и подмывало сделать ответный ход.

Однажды в аналогичной ситуации один мой знакомый резидент взял да и раздраконил на собрании политический доклад, сделанный послом, да так грамотно и хлестко, что стенограммой его выступления потом буквально зачитывались в ЦК. Ну и чего он этим добился? А того, что окончательно испортил с послом отношения, и только!

Поэтому я в очередной раз решил промолчать, памятуя, что дипломатия — это искусство навязывать противнику свои условия, и что в этой профессии, как и в разведке, верх одерживает тот, у кого больше выдержки и умения дождаться своего часа…

Взаимоотношения между послами и резидентами КГБ — одна из наиболее примечательных и достойных описания, порой комических, иногда трагических или скандальных сторон жизнедеятельности любого советского посольства!

Хорошо, когда посол и резидент пусть не с первого знакомства, но все же в конце концов находят общий язык, причем, естественно, не на почве взаимных пороков или злоупотреблений, а на почве честного и бескорыстного служения своему Отечеству.

Тогда посольство, а с ним и все остальные учреждения, под «крышей» которых затаились разведчики, работают, как выверенный и хорошо отлаженный часовой механизм, сочетая эффективное выполнение функциональных задач с четким взаимодействием и высокой дисциплиной.

Хуже, когда и посол, и резидент честно служат своему Отечеству, но делают это как-то поврозь, каждый сам по себе, как будто представляют не разные ведомства, а разные государства, потому что у них, при всей их деловитости и порядочности, почему-то не складываются личные отношения. Это сразу замечают их непосредственные подчиненные и остальное окружение, после чего в коллективе посольства происходит сначала скрытое, а потом и явное размежевание на два лагеря, объединившихся по принципу симпатий или антипатий. Затем эти процессы нарастают, углубляются, и мало-помалу посольство начинает лихорадить от местечковых амбиций и несогласованности, а это неизбежно сказывается на результатах работы как по дипломатической, так и по разведывательной линии.

Ну и, конечно, совсем плохо, если посол и резидент находятся в непримиримом противостоянии, независимо от того, что является его причиной и кто из них прав, а кто виноват.

Тогда уже работа отодвигается на задний план, а на передний выходят интриги, взаимное доносительство, всяческие козни, единственной целью которых является стремление доказать, что твой противник является никудышным работником, а то и вообще аморальным типом, позорящим свое ведомство и всю страну.

Если в подобном, зачастую сугубо личном конфликте верх одерживает посол, то это немедленно отражается не только на работе самого резидента, но и на работе всех остальных сотрудников резидентуры: руководители других учреждений прикрытия чутко держат нос по ветру и, заметив превосходство посла, сразу начинают «прижимать» работающих у них разведчиков, загружая их сверх всякой меры работой по линии прикрытия, перекладывая на них массу поручений, от которых под любым предлогом отказываются другие сотрудники, делая их объектом критики за малейшие должностные упущения и вообще всячески сводя пресловутые «личные счеты».

Если же сначала руководители, а за ними и остальные сотрудники загранучреждений замечают, что события развиваются в пользу резидента, это тоже ни и чему хорошему не приводит, потому что резидент заменить даже самого захудалого посла никогда не сможет, и успех от его «победы» чисто кажущийся, поскольку не может дать никаких положительных результатов.

К тому же и в этом случае неизбежно ухудшается моральный климат в коллективе, устанавливается атмосфера всеобщей слежки, когда многие находят удовлетворение в том, чтобы «настучать» на посла и его сторонников и руками КГБ обеспечить себе какие-то преимущества или продвижение по карьерной лестнице.

Возможно, я пристрастен, но многолетний опыт загранработы дает мне право утверждать, что в большинстве конфликтов между послами и резидентами все же были виноваты послы. И объяснение этому я нахожу в том, что при всех своих индивидуальных недостатках резиденты были все же профессионалами, имели большой опыт практической работы и по крайней мере досконально разбирались в том, что относилось к их компетенции.

В отличие от них в ту незабвенную пору больше половины, а в некоторых регионах мира едва ли не все послы не имели за плечами опыта рядовой дипломатической работы, которая только и дает возможность постичь все ее особенности, как не имели и соответствующего образования или подготовки, то есть не были, как говорится, карьерными дипломатами, а становились послами непосредственно после крупной партийной или хозяйственной работы. А потому и посольством руководили, как каким-нибудь периферийным горкомом или обкомом, к руководителям других учреждений, включая резидента, относились как к инструкторам или в лучшем случае заведующим отделами, да и взаимоотношения с руководителями государства, в котором они были аккредитованы, пытались строить, как со своими подчиненными, обязанными прислушиваться ко всем их «ценным указаниям».

Об одном таком после я слышал от Скворцова, под началом которого мне довелось работать в предыдущей командировке.

До приезда в натовскую страну Скворцов был резидентом на Ближнем Востоке, и на третьем году его работы послом туда был назначен чем-то там проштрафившийся руководитель одной из среднеазиатских республик. Вскоре после его приезда Скворцов доложил ему важную информацию, полученную от агента в окружении главы правительства.

— От кого получена эта информация? — поинтересовался посол, привыкший к тому, что в своей республике от него не было никаких секретов.

— Вы знаете, у нас не принято задавать такие вопросы, — спокойно напомнил ему Скворцов.

— Не принято, говорите? — переспросил посол. — В одном царстве двух царей не бывает! Больше можете не докладывать мне такую информацию!

Естественно, после этого разговора ни о каком взаимопонимании между Скворцовым и послом не могло быть и речи, а дальнейшая работа превратилась в нескончаемую череду различного рода конфликтов и стычек. К счастью для Скворцова, продолжалось это недолго, потому что его командировка подошла к концу.

Замене Скворцова также пришлось несладко. Но все же справедливость восторжествовала, и это был тот редкий, но зато показательный случай, когда в подобном конфликте верх одержал резидент.

А повод посол дал сам! В течение нескольких лет он, используя все свое влияние и связи, добивался разрешения на строительство нового здания посольства. Наконец, разрешение было получено, утвержден проект величественного здания, своими размерами и архитектурой соответствующего амбициям посла.

Строить его подрядилась одна западная фирма. Подписывая с ее президентом контракт, посол (от него это следовало ожидать!) не забыл и о себе, а также о тех, кто по его просьбе пробивал в Союзе разрешение на это строительство, и договорился, что часть выделенной на строительство суммы, а конкретно пятьдесят тысяч долларов, вернется к нему наличными.

Эти деликатные переговоры посол вел с помощью переводчика, но не опасался утечки информации, поскольку переводчик, как говорят в таких случаях, был его человеком и умел держать язык за зубами.

Однако посол не учел, что у резидентуры есть источники на «той стороне», в том числе и в спецслужбах, и что эти самые спецслужбы вознамерятся, используя договоренность посла с президентом фирмы, провести крупномасштабную акцию по его компрометации, как проходимца и взяточника.

Если бы не это обстоятельство, то, скорее всего, его высоким московским покровителям удалось бы замять эту историю и спустить ее на тормозах. А так пришлось срочно отзывать посла и спасать честь державы.

Когда Скворцов узнал, что его «лучший друг» погорел на взятке, отозван из страны и отправлен на заслуженную пенсию, он не то чтобы возрадовался (чему уж тут радоваться!), но испытал чувство глубокого удовлетворения. Вот тогда-то он и поведал мне всю эту историю.

Конечно, работать с такими послами профессиональным дипломатам и резидентам было невероятно трудно, а наблюдать их выходки больно и стыдно, но дипломаты, задавленные своей зависимостью от посла, предпочитали помалкивать или «плакать в жилетку», а отдельные наиболее горячие или не в меру принципиальные резиденты с отчаянием обреченных лезли в драку, безуспешно пытаясь сначала разъяснить и убедить, а затем столь же безуспешно открыть руководству центральных ведомств глаза на порочный стиль работы посла, своими неразумными действиями наносившего непоправимый ущерб интересам государства.

Обреченными же действия резидентов, как и они сами в этих конфликтах, были потому, что приходилось выступать против Системы. В девяноста девяти случаях из ста правыми всегда оказывались послы, поскольку ЦК — последняя инстанция в этих конфликтах — всегда вставал на их сторону, а конформистское руководство разведки, заведомо зная позицию Старой площади, в самый кульминационный момент «сдавало» своих неуступчивых резидентов. После этого находился удобный, а иногда и не очень, предлог, чтобы отозвать резидента в Москву, и конфликт считался исчерпанным.

Иногда, правда, бывало и так, что одновременно либо спустя какое-то время, чтобы соблюсти бюрократические «приличия», меняли и посла, но только в одном (ну, может, в двух!) случае из ста, когда посол и в самом деле совершал нечто совершенно непотребное (вроде случая со взяткой) или в глазах местного руководства становился одиозной фигурой, конфликт заканчивался его поражением.

Естественно, в этом случае как в ЦК или МИДе, так и в КГБ, появлялось много людей, затаивших неприязнь к резиденту, позволившему себе посягнуть на святая святых — партийную иерархию! — и при первом же подходящем случае старый инцидент напоминал о себе длительной отсидкой в центральном аппарате или назначением в какую-нибудь второстепенную, а то и третьестепенную страну.

Именно так, кстати, и произошло с заменой Скворцова!

И еще. Даже не вникая в существо того или иного конфликта между послом и резидентом, я беру на себя смелость полагать, что в большинстве случаев бывали правы именно резиденты, потому что они, в отличие от послов, не несли персональной ответственности за состояние отношений со страной пребывания, и поэтому, находясь в положении своего рода независимого эксперта, могли более объективно оценивать уровень этих самых отношений.

Любой посол же, напротив, приезжает в страну, чтобы развивать и укреплять межгосударственные отношения, и, естественно, не желая выглядеть нерадивым или неспособным, объективно вынужден представлять дело таким образом, как будто бы исключительно благодаря его усилиям эти отношения постоянно улучшаются.

Представьте себе посла, который, пробыв в стране несколько лет, доложит, что за время его работы межгосударственные отношения стали хуже, чем были до его приезда! Это же немыслимая вещь!

Вот потому-то послы изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год демонстрируют (на бумаге!) укрепление дружбы и сотрудничества с правительством и народом страны пребывания, хотя в действительности никакого укрепления не происходит, а отношения в лучшем случае стабилизировались на каком-то оптимальном уровне, либо испытывают естественные колебания, а то и вовсе день ото дня становятся все хуже и хуже.

Если, к примеру, взять и проанализировать переписку послов, работающих в какой-либо стране, за несколько лет, то иногда вырисовывается удивительная картина: такое впечатление, что еще немного, еще чуть-чуть, и мы будем лобызаться с лидерами этой страны и пить с ними на брудершафт!

Впрочем, и лобызаний тоже было достаточно, и на брудершафт пили, но это совсем не означало, что отношения соответствовали продолжительности поцелуев или количеству загубленных напитков.

Бывало и по-другому: когда какая-то страна находилась в натянутых, неприязненных, а тем более враждебных отношениях с нашим государством, то послы, стремясь всячески угодить «большому руководству», в своих отчетах подвергали все, что происходило в стране пребывания, все действия ее руководителей уничтожающей критике, из года в год предрекая то падение режима, то народное восстание, то переворот, то какие-то другие напасти, непременным следствием которых будет приход к власти политических деятелей, симпатизирующих нашей стране и только и мечтающих о том, как бы поскорее заключить с ней договор об искренней дружбе и взаимовыгодном сотрудничестве.

Однако проходили годы, ничего не менялось, но даже это не останавливало посла, стремившегося хоть как-то, хоть чем-то, хоть в переписке угодить ожиданиям тех, кто направил его в эту страну!

Что же касается резидента КГБ, то его положение совсем иное, и оно позволяло ему быть выше карьерных, политических или меркантильных расчетов и рисовать реальную картину того, что происходило в стране, опираясь при этом не на официальные беседы, не на анализ прессы, не на слухи и домыслы, а на достоверную, многократно и всесторонне проверенную агентурную информацию.

Вот в этом-то — в агентурной информации — и заключалось главное преимущество резидента при возникновении любых недоразумений и конфликтов с послом.

Еще в самом начале разведывательной карьеры у меня был повод убедиться в том, насколько эффективным в руках резидента может оказаться это «тайное оружие». Обстановка в стране была довольно сложной, официальные лица на контакты с послом и другими сотрудниками посольства не шли, и вот в этой не самой благоприятной для обычной дипломатической деятельности обстановке послу вдруг захотелось продемонстрировать, что именно он самый главный, хотя его приоритет никто не собирался ставить под сомнение или тем более оспаривать. В том числе и резидент, который четко знал свое место и не претендовал на большее.

Все попытки резидента сохранить статус-кво в отношениях с послом ни к чему не привели, того, как говорится, зациклило, и тогда резидент прибег к неоднократно использованному его коллегами и потому безотказному средству — информационной блокаде.

В ту пору, да и позднее существовало неписаное правило, согласно которому резидент был не то чтобы обязан, а скорее уполномочен знакомить посла с теми информационными сообщениями, которые он направляет в Центр. Естественно, знакомить в обезличенном виде, то есть не раскрывая источники этой информации, и к тому же не сразу, не в тот же день, когда то или иное сообщение отправлено в Центр, а несколько позднее, когда информация уже реализована в соответствующие инстанции.

Чтобы добиться обезличенности и не дать послу повода для обид, что его знакомят с большой задержкой, все так называемые «реквизиты» на телеграммах либо зачеркиваются жирным фломастером, либо просто отрезаются таким образом, что остается только само сообщение без каких-либо сопровождающих его пояснений.

Но неписаное правило становится писаным только тогда, когда к этому располагают хорошие личные и служебные отношения. Если же их нет, то неписаное правило может интерпретироваться как угодно, а то и вообще перестать действовать.

Так и произошло в этом случае: сначала резидент стал знакомить посла с большим опозданием, потом потихоньку утаивать от него некоторые наиболее важные сообщения, а затем и вообще перестал показывать информационные телеграммы. Безусловно, это было не совсем прилично, но, если судить по большому счету, то государственные интересы от этого не страдали, так как вся информация своевременно поступала в Москву и докладывалась, кому следует, а то, что посол чего-то не знал — от этого страдал только он сам, ну и, конечно, его служебная репутация, потому что своей информации, тем более достоверной, у него было недостаточно.

Естественно, посол почувствовал перемену во взаимоотношениях с резидентом и понял ее причину, но его амбициозность достигла той опасной для дела черты, когда человеку кажется, что именно он является центром мироздания, вокруг которого должны вращаться все остальные тела и объекты, а потому и обсудить по-деловому с резидентом создавшееся положение посчитал ниже своего достоинства.

Но очень быстро он убедился, чего он стоит без информации резидента!

По случаю национального праздника в страну прибыла высокая делегация. Ознакомившись попутно с обстановкой в стране и реальным положением дел в посольстве и других советских учреждениях, глава делегации собрал совещание руководящего состава и на нем во всеуслышание заявил, что с недавних пор Инстанция (а именно так на эзоповском языке именовались все структурные подразделения ЦК от отделов до Политбюро включительно) перестала верить информации посла, которая неоднократно опровергалась последующим ходом событий, а ориентируется только на информацию «ближних соседей» (так на том же самом языке именовалась резидентура КГБ), заслуживающую самой высокой оценки.

Когда делегация отбыла в Москву, посол пригласил резидента и, смирив гордыню, признал, что был неправ, после чего предложил мировую.

Почему же не могут порой поладить между собой послы и резиденты? Что может помешать установлению нормальных взаимоотношений между людьми, призванными заниматься одним и тем же делом — укреплением позиций и авторитета своей державы в стране пребывания?

Ответы на эти вопросы надо искать прежде всего в сфере межличностных отношений, столь же многообразных, как и климатические условия.

Иногда это объясняется стремлением посла, особенно пришедшего с партийной работы, самоутвердиться, подмять всех под себя и таким образом компенсировать свою профессиональную некомпетентность. И чем менее компетентен посол, чем меньше он отвечает требованиям, предъявляемым к этой сложной и ответственной работе, чем больше у него амбиций и комчванства, тем с большим энтузиазмом он использует силовые методы для утверждения своего авторитета.

Применительно к резиденту это выражается в том, что он добивается от него прямого и непосредственного подчинения, пытается указывать, чем должны и чем не должны заниматься сотрудники резидентуры, или давать несвойственные разведке задания, досаждать мелочной опекой, то есть стремится превратить резидентуру в один из отделов посольства, а резидента — в послушный инструмент, которым можно манипулировать, как угодно.

Бывают случаи, когда посол вообще считает, что резидентура существует для того, чтобы собирать информацию о положении в посольстве и охранять его персону!

Естественно, какому нормальному резиденту это может понравиться?

Причиной конфликта с карьерным дипломатом, пробившимся в послы, нередко становится его неприязнь к органам государственной безопасности, которые, по его убеждению, когда-то в чем-то его ущемили, помешали его карьере, собрали и сейчас где-то прячут на него компромат, который, как ему кажется, в любую минуту может всплыть и погубить его, — да мало ли каких реальных или мнимых поводов не любить это ведомство может возникнуть у того или иного дипломата на протяжении его длительной служебной карьеры!

К тому же многие послы убеждены, что резидентура КГБ осуществляет за ними слежку, оборудовала их служебный кабинет и резиденцию техникой подслушивания, совершенно забывая о том, что уж если кто следит и подслушивает их, так это в первую очередь спецслужбы других стран, а уж никак не КГБ. Но что такое иностранная контрразведка по сравнению со своей собственной? Чем она может навредить послу? Вот и боятся свою, а на чужую не обращают никакого внимания, словно ее и нет совсем!

И все же мне не хочется, чтобы ссылки на профессиональное пристрастие дали повод думать, что во всех конфликтах между послами и резидентами я занимаю сторону последних. Объективность повелевает мне признать, что и резиденты далеко не всегда бывают безгрешны. Среди них тоже хватает людей амбициозных, чванливых, стремящихся при каждом удобном случае козырнуть своими исключительными полномочиями, особым положением в посольстве, отдельной линией связи с Москвой, что, естественно, только вызывает обоснованное раздражение посла и уж никак не способствует достижению взаимопонимания.

В системе межличностных отношений совершенно особое место занимают жены послов и резидентов. Им можно посвятить отдельную главу, но я пока воздержусь от этого, тем более что в моих взаимоотношениях с Гладышевым Татьяна по причине ее отсутствия никакой роли пока не играла, и все это мне еще предстояло пережить, когда она приедет в страну.

9

Я был искренне заинтересован в том, чтобы наладить отношения с Гладышевым, и поэтому не стал обращать внимания на знаки, которые мне подавал Дэ-Пэ-Дэ. Но в то же время я отлично понимал, с каким риском связано выполнение этой просьбы, и потому попробовал отговорить посла от опасной затеи.

— Евгений Павлович, а может, имеет смысл переждать в резиденции?

— Нет, Михаил Иванович! — твердо ответил посол. — Я отвечаю за посольство и в это трудное время должен быть там!

Меня так и подмывало сказать ему, что к этому решению он пришел с опозданием ровно на два дня. Но я не стал ничего говорить, потому что как раз в этот момент вспомнил об отважных преподавателях, рисковавших своими жизнями ради нескольких чеков «Внешпосылторга», а заодно и их рассказ о том, каким образом они преодолели простреливаемое пространство в районе резиденции посла, поскольку проживали именно там, и пришел к выводу, что судьба, похоже, дает мне подходящий шанс протянуть ему руку помощи.

Решив для полной гарантии посоветоваться с Базиленко, потому что без его помощи в этом деле мне было никак не обойтись, я сказал Гладышеву:

— Хорошо, Евгений Павлович, мы продумаем, как лучше выполнить вашу просьбу, и через пятнадцать минут я вам перезвоню.

Закончив разговор, я вернулся в резидентуру и обсудил с Базиленко наиболее безопасный маршрут, по которому можно было добраться до резиденции и обратно. Мы решили ехать вдвоем и на моей автомашине, хотя мое участие в этой затее было, конечно, определенным безрассудством, если учесть, что я, как и посол, тоже отвечал за большой участок работы. Но чисто по-человечески мне было гораздо легче взять всю ответственность за возможную неудачу на себя, чем подставлять кого-либо из своих подчиненных. Что касается выбора транспорта, то после воскресной поездки под перекрестным прицелом мятежников и сторонников президента я уверовал в то, что моя машина заколдована, и поэтому остановил свой выбор именно на ней.

Разработав план предстоявшей операции, я снова спустился к дежурному и попросил соединить меня с резиденцией. Звонить из кабинета посла, где сейчас восседал Дэ-Пэ-Дэ, я не стал, чтобы снова не выслушивать его доводы о том, что послу лучше находиться в резиденции до разблокирования района.

— Евгений Павлович, — сказал я, когда Гладышев поднял трубку, — мы попробуем доставить вас в посольство. Но ваша безопасность может быть гарантирована при соблюдении одного условия. И я хотел бы заручиться вашим словом, что вы его выполните.

— Какого условия? — перепросил осторожный посол.

— Вы будете беспрекословно, я подчеркиваю — беспрекословно — выполнять все мои указания! — твердо сказал я.

Я думал, что гонористого посла возмутит мое нахальство, но он, истерзанный длительной разлукой со своими подданными, смиренно произнес:

— Хорошо, я обещаю.

— Тогда мы выезжаем, — обнадежил я, — и, если по пути не случится непредвиденных задержек, минут через тридцать-сорок будем у вас.

Мне было слышно в трубку, как посол облегченно вздохнул.

— Да, еще одно, — добавил я. — Пожалуйста, попросите Ольгу Васильевну надеть какие-нибудь брюки.

— Брюки? — удивился Гладышев. — Но Ольга Васильевна никогда не носит брюк!

Честно говоря, продумывая детали предстоящего путешествия, мы с Базиленко как-то упустили из виду комплекцию Ольги Васильевны и то обстоятельство, что брюки на ее фигуре — это такой удар по общественной нравственности, от которого даже ко всему привыкшие африканцы могут оказаться в шоке! Но я представил себе, как она будет пробираться по сточным канавам в юбке или платье, и это придало мне дополнительного нахальства.

— Возьмите джинсы у Сметанина, — посоветовал я. — Я думаю, они ей вполне подойдут.

Человек с такой «съедобной» фамилией являлся поваром посла и вместе с его личным шофером постоянно проживал в резиденции. По комплекции он, как и положено настоящему повару, мало чем отличался от дородной Ольги Васильевны, и поэтому мог выручить свою хозяйку.

— Хорошо, посмотрим, что из этого получится, — хихикнул в трубку посол, и я понял, что его тоже увлекла эта идея.

Через две минуты, дав Хачикяну кое-какие наставления на случай нашей задержки или каких-то происшествий (тьфу-тьфу!), мы с Базиленко выехали из посольства.

За те два дня, что я не выходил из посольства, обстановка в городе заметно изменилась. На улицах появились люди, кое-где работали лавки, улицы и особенно перекрестки патрулировались усиленными нарядами верных президенту солдат и полицейских.

Пока мы ехали по центральной части города, нас несколько раз остановили, проверили документы и осмотрели автомашину. Учитывая накаленную до предела обстановку, мы решили для пользы дела на время забыть о своем дипломатическом иммунитете, по опыту зная, что лучшим пропуском сейчас являются не дипломатические карточки, а лучезарные улыбки, доброжелательное отношение к проверяющим, раздаваемые направо и налево сигареты и готовность по первому требованию открыть багажник, капот, а, если потребуется, то и вообще разобрать машину на части, лишь бы патруль мог убедиться, что мы не перевозим мятежников, оружие, радиостанции и прочие предметы, которые могут способствовать успеху заговорщиков.

На одном из контрольно-пропускных пунктов начальник патруля, проверив наши документы, попросил нас подвезти двух его солдат до штаба. Поскольку штаб располагался неподалеку от резиденции, мы охотно согласились, резонно полагая, что нахождение в нашей машине солдат облегчит нам проезд по городу и последующие проверки.

Начальник махнул рукой, и на заднее сиденье быстренько уселись два симпатичных аборигена в пятнистой униформе. В руках одного из них был старенький автомат «стерлинг», причем затвор был взведен, и в прорези виднелся 9-миллиметровый патрон: достаточно было сильного толчка или неосторожного движения пальца, постоянно находившегося на спусковом крючке, и автоматная очередь прошила бы крышу моего «пежо», а то и что-нибудь посущественнее.

Второй солдат был вооружен карабином неизвестного мне происхождения, который стрелял одиночными выстрелами и хотя бы поэтому представлял для окружающих меньшую угрозу, чем «стерлинг», но зато на груди и поясе этого солдата висела целая гроздь «лимонок». Прицепил он их за кольца, которыми выдергивают чеки, а потому, сам того не сознавая, превратился в ходячий фугас.

Так мы и доехали до штаба, постоянно рискуя получить случайную очередь в спину, а то и вообще взорваться к чертовой матери. Однако, ощущение постоянной опасности не помешало нам по дороге расспросить солдат об обстановке в городе и выведать довольно любопытную информацию о происходящих событиях.

Высадив солдат и выполнив таким образом свой гражданский долг, мы вздохнули с облегчением и тронулись в дальнейший путь.

Но не проехали мы и километра, как Базиленко по привычке оглянулся, чтобы посмотреть, что творится позади нас, и увидел на заднем сиденье забытый карабин. Первым нашим желанием было выбросить его на шоссе и продолжать свой путь, но потом мы сообразили, что рано или поздно солдаты вспомнят о карабине и будут нас искать, а в условиях мятежа это не сулило нам ничего хорошего.

Пришлось возвращаться и сдавать карабин дежурному по штабу, потому что солдаты уже успели куда-то испариться, так и не вспомнив о пропаже. Мы внимательно осмотрели салон, чтобы убедиться, что где-нибудь между сиденьями не завалилась «лимонка», и только после этого поехали в сторону резиденции нашего посла.

Однако через каких-нибудь полтора километра снова пришлось остановиться и на этот раз окончательно, поскольку дальнейшая дорога была небезопасна: мы находились всего в нескольких сотнях метров от казарм воздушно-десантного батальона, которые, как подтвердил солдат, забывший свой карабин, как раз и являлись одним из опорных пунктов мятежников, а потому все прилегающие улицы были блокированы верными президенту войсками.

И здесь мы стали свидетелями довольно забавной картины: солдаты, спрятавшись за различными естественными укрытиями, кто лежа, кто встав на колено, направили свои карабины и автоматы в сторону казарм и выцеливали невидимых мятежников, а у них за спиной, совершенно не прячась ни за какие укрытия, в полный рост стояли толпы зевак и оживленно комментировали боевые действия.

Когда со стороны казарм раздавался выстрел или автоматная очередь, зевак как ветром сдувало, однако вскоре они снова как ни в чем не бывало занимали прежние позиции. Ничего не поделаешь — африканцы народ особенный, их любопытству нет предела, и никакие опасности не могут остановить африканцев, если какой-то предмет или событие завладели их вниманием!

Чтобы преодолеть блокированный район и добраться до резиденции, у нас с Базиленко было две возможности: уподобиться преподавателям русского языка и пробираться кратчайшим путем по сточным канавам или выбрать неизведанный кружной путь, где нас могли поджидать любые неожиданности.

Идти по канавам было унизительно, и потому мы решили рискнуть. Спрятав машину за каменным забором госпиталя, где ползком, где перебежками от кустика до кустика, где прячась за различные укрытия, но зато в гораздо более благоприятных санитарных условиях, мы обошли опасный участок и, измазанные, по счастливые вышли к месту, откуда до резиденции было уже рукой подать.

На наш звонок от калитки из одного из подсобных помещений выглянул бледный, не в меру перепуганный шофер посла. Крадучись и постоянно озираясь по сторонам, он приблизился к калитке. Наш уверенный вид несколько его успокоил, и, открывая нам, он даже позволил себе улыбнуться.

Вспомнив его панический телефонный разговор, мы внимательно оглядели территорию резиденции и все находившиеся на ней сооружения. Не заметив следов ни от пуль, ни от осколков и не обнаружив ни одной воронки от снаряда, Базиленко не без издевки спросил:

— А где же следы обстрелов?

Шофер не успел ответить: в это время неподалеку раздалась длинная пулеметная очередь, и он, бросившись на землю, быстро пополз по дорожке на четвереньках.

Мы оставили его в покое, подошли к двери резиденции и еще раз позвонили. Нас долго разглядывали в глазок, потом дверь открылась ровно настолько, чтобы в образовавшуюся щель мог проскользнуть человек более чем хрупкого телосложения, и нам пришлось протискиваться.

За дверями нас встретил не менее напуганный Сметанин.

— Где Евгений Павлович? — спросил я, и он указал нам на одну из многочисленных дверей.

Однако мы не успели сделать и двух шагов, как дверь отворилась и появился посол. В отличие от своей прислуги он держался молодцом и был готов к опасному путешествию: в руках у него был элегантный кейс и солидных размеров чемодан.

Следом за ним с объемистой сумкой в руке вышла Ольга Васильевна. Я оглядел ее и с трудом одержал приступ смеха: она действительно напялила на себя джинсы Сметанина, но они, видимо, все же не сошлись то ли на поясе, то ли где-то пониже, и ей пришлось идти на какие-то ухищрения. Не знаю уж, что она придумала, чтобы они с нее не свалились, но только поверх джинсов в целях маскировки была надета навыпуск фирменная майка с надписью на английском языке, которая в переводе на русский гласила нечто вроде «люби меня, как я тебя».

— Вы готовы? — спросил я, умоляя Всевышнего, чтобы Базиленко не расхохотался и не испортил так хорошо складывавшуюся диспозицию.

Но я напрасно опасался: у Базиленко хватило воли и разума сдержать свои эмоции, и мы с подобающим тревожной обстановке видом выслушали короткий рапорт посла:

— Мы готовы!

— Тогда вперед! — бодро сказал я, взял из рук посла чемодан и направился к выходу.

Базиленко выхватил у Ольги Васильевны сумку и занял место в арьергарде. У выхода из резиденции нас поджидали Сметанин и шофер. Они смотрели на нас так, как будто мы бросали их в тылу врага, обрекая на верную погибель.

Я посоветовал им без нужды не высовываться, посол пожелал удачи, Ольга Васильевна мило улыбнулась, Базиленко рекомендовал в случае чего звонить в посольство, и мы, провожаемые их томными взглядами, покинули резиденцию.

Без особых приключений мы проделали путь до того места, где начинался забор госпиталя, служивший нам укрытием по дороге в резиденцию, но на этот раз вместо того, чтобы скрыться за его спасительной толщей, а затем где ползком, где перебежками от кустика до кустика, где прячась за различные укрытия пробираться к тому месту, где мы запарковали нашу машину, я свернул в сторону разветвленной сети сточных канав.

Еще по дороге в резиденцию я предупредил Базиленко, что обратно мы, невзирая на такие неприятности, как грязь и невыносимый запах, будем пробираться по сточным канавам. Это решение я принял даже не столько безопасности ради, сколько потому, что посол, а особенно его рано располневшая супруга вряд ли сумели бы преодолеть ту «полосу препятствий», которую представлял собой пройденный нами маршрут.

А еще я пошел другим путем из чисто педагогических соображений, чтобы продемонстрировать заносчивому послу и его не менее заносчивой супруге, что профессия дипломата — это не только протокольные мероприятия, встречи с президентом, премьер-министром, послами дружественных и недружественных государств, не только проход без таможенного досмотра, но и такие неприятные вещи, как путешествие по сточным канавам.

Ну что ж, как сказал бы в аналогичном случае один французский король: «Париж стоит обедни!»

Однако, сделав несколько шагов по канаве, я пожалел о принятом решении и едва не повернул назад, чтобы воспользоваться однажды проверенным маршрутом. И дело было даже не столько в ужасном запахе или опасности поскользнуться на неровных и скользких склонах и вместе с чемоданом провалиться по колено, а то и по пояс в зловонную жижу, сколько в том, что канава оказалась недостаточно глубокой, и чтобы наши головы не стали мишенью для засевших в военном лагере мятежников, нужно было основательно пригибаться.

Идти в этом положении даже нам с Базиленко, не страдавшим избыточным весом и поддерживавшим спортивную форму, было очень нелегко. Каково же было Гладышеву, который, насколько я знал, никогда спортом не увлекался, и тем более Ольге Васильевне?

Я оглянулся и заметил, что она уже почти выбилась из сил и теперь передвигается, помогая себе руками.

Где-то на середине пути нас обстреляли, а может и не нас совсем, потому что пулеметная очередь полоснула по бетонному забору метрах в двадцати позади, однако пули ударились с таким звуком, что было полное ощущение: чуть пониже, и все!

Ольга Васильевна испуганно вскрикнула и едва не плюхнулась на дно канавы.

В отличие от своей слабонервной супруги, посол в этот критический момент проявил недюжинную храбрость и даже не пригнул головы.

— Нагнитесь, Евгений Павлович! — совершенно забыв о субординации, скомандовал шедший последним Базиленко.

— Советские послы вражеским пулям не кланяются! — не то пошутил, не то на полном серьезе изложил свое жизненное кредо Гладышев, но все же благоразумно присел на корточки и так, на полусогнутых, проделал оставшуюся часть пути.

Добравшись до автомашины, мы, взмокшие и противные самим себе от исходившего от всех нас запаха, плюхнулись на чистые сиденья и несколько минут приходили в себя не столько от недавней угрозы нашим драгоценным жизням, сколько от пережитого унижения.

Останавливавшие нас на обратном пути патрули, приступая к проверке документов, сначала удивленно принюхивались, а потом, заглянув в салон, испуганно шарахались в сторону, как будто это была не дипломатическая, а мусороуборочная машина.

Подъехав к посольству, я специально остановился у служебного входа. Посол и послиха выскочили из машины и, стараясь остаться незамеченными, наперегонки бросились в свою резервную квартиру отмываться и приводить себя в порядок.

Базиленко помог мне содрать чехлы с сидений и понес их в общественную прачечную. Я же тем временем зашел в туалет, слегка почистился, умылся и поднялся в резидентуру, решив немедленно провести оперативное совещание.

Как бы ни сложилась обстановка в последующие дни, было очевидно, что рано или поздно нам придется возобновить разведывательную работу, а для этого всем сотрудникам, кроме Ноздрина, придется регулярно выезжать в город. Насколько я знал, только у меня был какой-то опыт работы в условиях чрезвычайного положения (мне в этом смысле везло в предыдущих командировках!), да еще в бытность Хачикяна в Марокко там произошло покушение на короля. Остальные в такой обстановке оказались впервые. Поэтому я решил, не дожидаясь рекомендаций Центра, сам провести необходимый инструктаж.

Окинув взглядом сосредоточенные лица подчиненных, я начал свой монолог.

— Сложная агентурно-оперативная обстановка, в которой нам придется работать в обозримом будущем, потребует от всех нас без исключения максимальной собранности, бдительности, дисциплины, ответственности за каждый свой поступок, за каждое принятое решение.

В кабинет вошел задержавшийся Базиленко и тихонько сел на свободный стул. Это несколько отвлекло меня, и следующая фраза получилась какой-то заумной:

— Те рекомендации, которые я сейчас изложу, учитывают не только уже произошедшие изменения в агентурно-оперативной обстановке, но и ожидаемые или вероятные изменения, о которых свидетельствуют тенденции развития кризиса.

Я заметил, как у Выжула округлились глаза от усилия вникнуть в смысл сказанного, и решил выражаться предельно доходчиво.

— В условиях комендантского часа и других чрезвычайных мер безопасности работать в городе будет намного сложнее. Выезжая в город, обязательно проверять наличие водительских прав, дипломатической карточки или консульского удостоверения. При движении по городу строго соблюдать все правила дорожного движения, не превышать скорость, в темное время не пользоваться дальним светом. И вообще лучше ездить только с включенными подфарниками.

Все это были, конечно, азбучные истины, но сколько наших сотрудников пострадало от пренебрежительного к ним отношения! Я вспомнил свою утреннюю поездку в день начала переворота, едва не стоившую мне жизни, и продолжил:

— Окна автомашины должны быть постоянно открыты, чтобы вовремя услышать и среагировать на окрики, свистки и другие звуковые сигналы военных патрулей и дорожной полиции.

— А как вести себя при проезде через КПП? — нетерпеливо спросил Выжул.

В другое время я непременно сделал бы ему замечание, но сейчас, учитывая общее возбуждение и накопившуюся за эти дни усталость, не стал, как говорится, «качать права» и спокойно ответил:

— При остановке патрулем вести себя спокойно, без суеты и спешки выполнять все указания. Тем, у кого на машине дипломатический номер, советую не козырять своим иммунитетом. Если требования патруля приемлемы, лучше без лишних разговоров подчиниться. Захотят осмотреть салон или багажник, откройте и покажите все, что они требуют. Ничего страшного не произойдет. Если же по каким-то соображениям вам нужно избежать этой процедуры, пригласите офицера и спокойно разъясните ему, кто вы и почему вас не следует досматривать. Офицеры — люди грамотные, и есть надежда, что они вас поймут.

На что еще может надеяться разведчик, если у него в машине лежит нечто, представляющее угрозу его безопасности, и нет никакой возможности прорваться?

— Особенно осмотрительно нужно вести себя при проверке документов. Документы доставайте плавно, без резких движений, держите их только в нагрудном кармане сорочки. Кстати, в пиджаках и куртках советую пока не ездить. Белая сорочка и галстук производят на военных благоприятное впечатление и не вызывают настороженности. Разговаривать с патрулем надо предельно вежливо, корректно, не повышать голос. В любой ситуации проявляйте такт и выдержку, стремитесь завязать непринужденную беседу. Избегайте сложных объяснений, особенно когда имеете дело с малограмотными солдатами. Представляйтесь так, чтобы они сразу поняли, с кем имеют дело. Например: «Я из советского посольства» или «я — советский дипломат». Избегайте появляться или проезжать в местах скопления людей, в районах, где расположены увеселительные или зрелищные заведения, стадионы. Выбирайте малолюдные, тихие улицы, где нет правительственных учреждений, штабов воинских подразделений и других охраняемых объектов.

Я умолк, и Выжул, как школьник, поднял руку.

— Михаил Иванович, а если остановит какая-то вооруженная группа и потребует отдать им автомашину?

— Ни в коем случае не следует оказывать сопротивление! Черт с ней, с машиной!

Когда я закончил, своими соображениями поделился Хачикян, потом, как водится, произошел общий обмен мнениями, а я подвел окончательный итог:

— Прошу принять все указания к неукоснительному исполнению! Хочу особо подчеркнуть — несоблюдение этих рекомендаций может спровоцировать патруль на применение оружия и другие нежелательные действия, в том числе задержание или арест…

После ухода оперативных работников я собрался было пойти к послу, но меня остановил телефонный звонок. Звонил Ноздрин:

— Михаил Иванович, у вас есть на отправку какие-нибудь телеграммы? А то через сорок минут у меня сеанс связи.

— Нет, Алексей, — ответил я и тут вспомнил, что у меня в папке лежит срочная телеграмма, на которую обязательно нужно ответить.

Получив позавчера указание провести обсуждение, повести «Малая земля», я подумал: «Ну, вот, нашли время!» и едва не психанул из-за того, что в такой исключительно трудный для нас момент Центр не придумал ничего лучше, как заставлять нас заниматься всякой ерундой.

Но потом я сообразил, что это не персональное указание, а циркуляр, разосланный по линии парткома Первого главного управления в резидентуры по всему миру. Правда, от осознания глобальности этого мероприятия мне нисколько не полегчало, так как это не избавляло меня от необходимости отчитаться за его проведение.

Перед выездом в командировку я уже был свидетелем необычайного ажиотажа, поднятого по всей стране в связи с выходом в свет бессмертного творения генерального секретаря. Апофеозом этого ажиотажа, с моей точки зрения, была состоявшаяся в доме Советской Армии и широко разрекламированная по телевидению и в прессе научно-практическая (!) конференция, на которой офицеры Генштаба и слушатели военных академий рассматривали «стратегические аспекты» малоземельной эпопеи.

Помнится, тогда был очень популярен анекдот, в котором на вопрос, какое место в истории Великой Отечественной войны занимала Сталинградская битва, следовал ответ, что это был всего лишь незначительный эпизод в великом сражении за «Малую землю»!

Возможно, я так никогда и не прочитал бы эту повесть, однако накануне утверждения моей партийной характеристики меня специально предупредили, что на парткоме может быть задан соответствующий вопрос. Так и произошло: когда все вопросы, относящиеся к моей служебной и общественной деятельности были исчерпаны, один из членов парткома поинтересовался, читал ли я повесть «Малая земля».

Я ответил утвердительно, и тогда он спросил, какой эпизод оставил в моей душе неизгладимый след.

Обдумывая свой ответ, я обратил внимание, как некоторые наиболее уважаемые мною члены парткома опустили глаза, давая понять, что они не имеют никакого отношения ни к этому вопросу, ни к той шумной кампании, которая развернулась вокруг самой книги.

Я мысленно перелистал небольшую книжицу, отыскал в ней нужное место и вполне искренне ответил, что самое сильное впечатление на меня произвело описание дня рождения одного из защитников «Малой земли»: по этому случаю его друзья скинулись и подарили ему столько автоматных патронов, сколько, ему исполнилось лет.

При этом я пояснил, что, на мой взгляд, в этом истинно мужском поступке наиболее наглядно проявились лучшие черты характера советского человека, готового отдать товарищу последнее, что у него есть, и что в той ситуации лучшего подарка нельзя было и придумать.

Не знаю, удовлетворил ли мой ответ членов парткома, возможно, некоторые из них ожидали, что я буду восхвалять полководческие таланты начальника политотдела 18-й армии, но тем не менее других вопросов на эту тему не последовало.

И вот теперь партком решил, видимо, провести «выездное заседание» и одним махом допросить всех, кто по причине нахождения за рубежом был лишен возможности лично засвидетельствовать свое восхищение подвигами полковника Брежнева. Но заставлять меня дважды высказываться по этому поводу — это было уже слишком!

— Впрочем, одна телеграмма все же будет, — обдумывая ее текст, сказал я радисту-шифровальщику.

— Тогда я сейчас поднимусь, — ответил Ноздрин и положил трубку.

Когда радист-шифровальщик вошел в кабинет, я предложил ему сесть, достал из папки циркулярную телеграмму и после небольшой паузы, посмотрев ему в глаза, спросил:

— Как ты думаешь, Алексей, что будет с этой книгой, — при этом я помахал телеграммой, как будто это была «Малая земля», — и другими ей подобными, когда Брежнева не станет?

Я умышленно не уточнил, как именно «не станет» Брежнева, предоставляя Ноздрину право самому домыслить возможные варианты.

Ноздрин тоже пристально посмотрел мне в глаза, стараясь, видимо, определить, что это: провокация, проверка на лояльность или попытка вызвать на «откровенный» разговор.

Очевидно, мой взгляд выражал именно тот смысл, который я вложил в свой вопрос, потому что Ноздрин ответил так, как я и рассчитывал:

— Я думаю, их ждет судьба произведений всех его предшественников.

Этот внешне довольно уклончивый, но в то же время достаточно ясный ответ позволил мне определить его отношение к установившейся в нашей стране традиции, в соответствии с которой после отстранения или смерти какого-либо партийного или государственного деятеля все его «бессмертные» труды, которые еще вчера цитировались или с необычайным усердием изучались в сети политической учебы, немедленно изымались из всех библиотек и предавались забвению, как будто их никогда и не существовало.

— Я тоже так думаю, — поддержал я точку зрения радиста-шифровальщика. — А потому не будем знакомить с этой телеграммой других сотрудников и тратить наше драгоценное время на обсуждение книги, которую завтра все забудут. В том числе и те, кто писал эту телеграмму.

Заметив, что Ноздрин с явным одобрением кивнул головой, я взял бланк шифртелеграммы и написал:

«Докладываю, что обсуждение книги Л. И. Брежнева „Малая земля“ было проведено по инициативе сотрудников резидентуры до получения указания №… от…»

Поставив дату и подпись, я передал телеграмму Ноздрину, и он пошел в референтуру.

Это был единственный случай за тридцать лет работы в органах госбезопасности, когда я не выполнил приказ и обманул руководство.

10

Жизнь в Африке не только прекрасна и удивительна, но и полна всяческих неожиданностей. Можно полжизни прожить в любой вдоль и поперек исхоженной европейской стране, но не изведать и десятой доли тех необыкновенных приключений, свидетелем или непосредственным участником которых становится человек за каких-нибудь три-четыре года пребывания в Африке. Выходя утром из дома, никогда не знаешь, что ждет тебя уже через пять минут, иногда за ближайшим углом пли поворотом дороги.

Вот и в это ноябрьское утро, садясь в «ситроен» корреспондента «Известий» Лени Кулика, я и предположить не мог, свидетелями какого события нам предстоит стать. А сел я в машину Кулика, проживавшего со мной по соседству, потому, что накануне отогнал свой старенький «пежо» на профилактику, однако одной профилактикой дело не обошлось, и пришлось оставить машину для более обстоятельного ремонта.

Конечно, я мог бы попросить заехать за мной кого-нибудь из моих «бойцов», но совместная поездка людей, проживающих в различных районах города, могла привлечь внимание местной контрразведки, а у нее после мятежа и своих забот было по горло, и потому не стоило злить ее и заставлять разгадывать загадки, за которыми на самом деле не скрывалось ничего, кроме невинной дружеской услуги.

Вот и пришлось мне воспользоваться оказией, поскольку Леня каждое утро отвозил свою жену в школу, где она преподавала русскую словесность.

Когда Кулик подъехал к моему дому, на заднем сидении его машины, как и каждое утро, уже сидели Людмила и два ее ученика лет по десяти. Видимо, мальчишки не отличались спокойным нравом, и потому Людмила всегда садилась сзади и между ними, чтобы они не устраивали возню и не мешали Лене вести машину. Но, как я вскоре убедился, даже этот живой барьер не мешал им время от времени задирать друг друга и поднимать такой гвалт, что в ушах звенело.

В общем, поездка обещала быть веселой и до предела насыщенной урегулированием всевозможных конфликтов, вспыхивавших на заднем сидении. К тому же городская жизнь, слегка нарушенная недавними кровавыми событиями, уже успела войти в свое обычное русло, и ее созерцание тоже настраивало на оптимистический лад.

Леня поехал той же дорогой, которой я воспользовался в то памятное воскресенье, когда в столице начался мятеж.

Обычно, находясь за рулем автомашины, я внимательно слежу за дорожным движением и контролирую все, что происходит вокруг, потому что при езде в африканских городах недостаточно смотреть только вперед. Напротив, перед собой надо смотреть в последнюю очередь, потому что основные события всегда происходят сзади и по сторонам, и именно оттуда всегда грозит главная опасность. Причем не столько от службы наружного наблюдения, сколько от других машин, мотоциклов и особенно велосипедистов, полчище которых создают основную угрозу безопасности дорожного движения. Сколько раз мне удавалось избегать различных столкновений только потому, что я своевременно замечал, как какой-нибудь велосипедист выскакивает откуда-то сбоку прямо под колеса или какой-нибудь водитель явно не справляется с управлением или неправильно рассчитал тормозной путь!

На всю жизнь мне врезался в память случай, когда я, включив левый поворот, мирно стоял у осевой, ожидая, когда пройдет встречный транспорт, чтобы развернуться и поехать в обратном направлении. Этот нехитрый, но весьма эффективный трюк понадобился мне для того, чтобы окончательно убедиться в отсутствии слежки, потому что я ехал на ответственную встречу и должен был быть уверен, что за мной абсолютно чисто.

И вот, машинально поглядывая в зеркало заднего вида и наблюдая, какие машины как себя ведут, пока я готовлюсь выполнить разворот, я заметил мчавшийся на большой скорости автофургон. Я точно знал, что контрразведка не использует для наблюдения большегрузные автомобили, однако бессознательно насторожился, потому что автофургон держался вплотную к осевой линии, хотя дорога была достаточно широкой и он вполне мог проехать в правом ряду. Сначала я подумал, что он тоже намеревается сделать разворот, но когда нас разделяло каких-нибудь тридцать метров, а он и не думал сбрасывать скорость, я понял, что его влечет какая-то неведомая сила и притом с такой неотвратимостью, что затормозить и избежать столкновения он уже явно не успеет.

На мое счастье, как раз в этот момент во встречном потоке образовалось небольшое «оконце», я судорожно врубил скорость и так газанул, что машина в одно мгновение проскочила полосу встречного движения и на противоположной стороне шоссе зарылась в песок.

Автофургон же тем временем проскочил мимо, похоже, даже не заметив, что еще секунду назад на его пути было какое-то препятствие!

Наблюдавшие за этой сценой африканцы, несколько разочарованные тем, что им не удалось увидеть, как автофургон вдребезги разнесет дипломатическую легковушку, дружно бросились мне на выручку и с веселыми прибаутками в считанные мгновения вытащили застрявшую в песке автомашину…

И вот теперь, сидя на месте пассажира в чужой машине, я с сожалением подмечал, как много интересного остается вне поля зрения человека, обремененного водительскими проблемами и не имеющего поэтому возможности наблюдать за тем, что происходит за пределами дорожного полотна! Да разве можно увидеть что-нибудь стоящее из быстро едущей машины? Только тот, кто не отказывает себе в удовольствии ходить пешком, кто не боится и не брезгует входить в лабиринт африканских кварталов, может увидеть подлинный быт, неповторимый по своему колориту и разнообразию.

Особенно это касается кварталов, расположенных вокруг рынка, мимо которого мы сейчас проезжали. Здесь не было ни одного свободного метра, поскольку не только в строениях, но и в узких проходах между ними, а то и прямо на тротуаре, под открытым небом, кипела жизнь. Здесь располагались лавки ремесленников, мастерские по изготовлению африканской бижутерии, здесь шили все, что угодно, от национальной одежды до европейских костюмов, от сорочек до шикарных «бубу», главным достоинством которых, помимо тканей самых невероятных расцветок, являлась великолепная машинная вышивка.

Здесь, усадив своих клиенток на ящики, искусные парикмахеры заплетали местным красоткам десятки косичек, которые свободно свисали вокруг их головок, или выкладывали из этих косичек причудливые узоры; мужчинам же выстригали пижонские проборы или делали прически «а ля Анджела Дэвис».

Но самой большой достопримечательностью этого района были, конечно, авторемонтные мастерские, в которых народные умельцы превращали проржавевшие рыдваны во вполне приличные средства передвижения. Казалось, для них не было ничего невозможного, потому что они могли с помощью паяльной лампы и обычного молотка выправить кузов автомобиля, побывавшего не то что в дорожном происшествии, но даже извлеченного из-под пресса!

От созерцания африканской экзотики меня отвлек удивленный голос Кулика:

— Куда это они все побежали?

Я посмотрел прямо по ходу машины и увидел, как толпа отхлынула от рынка и устремилась туда, где улицу, ведущую к центру города, пересекал виадук, по которому проходила узкоколейная железная дорога, соединявшая порт с внутренними районами страны.

По рядам торговцев, лавкам ремесленников и прочему рыночному люду тоже прошла какая-то волна, и многие из них, побросав свои занятия, кто быстрым шагом, кто бегом направились в сторону виадука.

— По-моему, там какое-то народное гулянье, — высказала предположение Людмила, приглядевшись к тому, что происходило впереди.

— В такой ранний час? — удивился ее муж. — Да и повода вроде нет.

Повода действительно не было, тем более что в столице все еще не отменили чрезвычайное положение и действовал комендантский час.

Мальчишки прекратили возню и тоже с интересом стали смотреть вперед.

А там и в самом деле происходило нечто, напоминавшее народное гуляние: то в одном, то в другом месте гастролировали самодеятельные оркестры народных инструментов, состоящие из набора тамтамов, разных трещоток и пищалок, напоминавших шотландские волынки, пели и танцевали школьные ансамбли, и в это всеобщее веселье постепенно вовлекались любопытствующие прохожие.

Улица постепенно заполнялась ликующим народом, и машины, снижая скорость, ехали по все сужавшемуся людскому коридору, сдерживаемому полицейскими и солдатами с оружием в руках.

Внезапно ехавшая впереди нас машина, за рулем которой находился европеец, остановилась и стала делать попытки развернуться.

— Чего это он мудрит? — удивился Кулик и тоже остановился.

Я посмотрел в сторону виадука, до которого оставалось не более ста метров, и вдруг увидел, что под ним на длинных веревках раскачиваются пять трупов. И тут я вспомнил, что вчера по радио был оглашен смертный приговор, вынесенный верховным трибуналом руководителям переворота. В этом сообщении не говорилось, когда и где он будет приведен в исполнение, и вот только что их, видимо, и казнили, накинув на шеи веревки и под восторженный рев толпы и народную музыку сбросив прямо с виадука, под которым двигался автомобильный поток.

Я глянул на Кулика. Он тоже увидел повешенных, и, застыв в оцепенении, сжимал руль побелевшими пальцами.

— Леня, поворачивай назад, — тихонько сказал я, стараясь, чтобы Людмила и дети, сидевшие на заднем сиденьи, не догадались, что заставило нас остановиться.

Но любопытная, как и все женщины, Людмила протиснулась между передними сиденьями и со словами: «Что там случилось?» — стала вглядываться в бесновавшуюся вокруг нас массовку. Разглядев под виадуком пять трупов, она дико вскрикнула и едва не забилась в истерике, но ее привел в чувство резкий окрик мужа:

— Уймись, Людмила! Закрой ребятам глаза!

Последнее указание пришлось очень кстати, потому что улица была основательно запружена веселящимся народом, развернуться сразу было невозможно, и пока Леня пытался бы что-то сделать, не менее любознательные, чем Людмила, мальчишки наверняка успели бы увидеть то, что им совсем незачем было видеть.

Людмила, продолжая нервно всхлипывать, зажала головы своих учеников под мышками, и те, то ли напуганные грозной командой Кулика, то ли сообразив, что произошло нечто ужасное, раз уж их учительница сотрясается от рыданий, безропотно затихли.

С большим трудом, поминутно рискуя придавить кого-нибудь или помять свою или чужие машины, Кулик все же сумел развернуться, и мы, потрясенные сценой казни, свидетелями которой неожиданно оказались, в полном молчании доехали до самой школы…

Публичная казнь руководителей неудавшегося переворота подвела своеобразный итог этим кровавым событиям, в течение целой недели державшим в напряжении всю страну. Мятеж наверняка продолжался бы еще дольше, если бы не вмешательство французских десантников из бригады быстрого реагирования, спешно переброшенных откуда-то из-под Марселя и быстро локализовавших очаги сопротивления мятежников. Именно локализовавших, потому что французские десантники в боевые действия непосредственно не ввязывались, предоставив возможность правительственным войскам самим расправиться с заговорщиками.

Но и этого было немало, потому что после их внешне пассивного, но тем не менее решительного вмешательства эти самые очаги были довольно быстро подавлены. Уцелевшие мятежники были арестованы, и началось расследование причин и обстоятельств переворота.

В последующие недели в прессу несколько раз просачивались сведения о ходе следствия, в которых со ссылкой на показания арестованных офицеров вновь содержались утверждения об их «преступных связях» с советским посольством.

Когда этот вопрос в очередной раз рассматривался на совещании у посла, Гаманец, у которого на этот счет имелась кое-какая информация, так прокомментировал эти утверждения:

— Офицеров бьют палками, обмотанными колючей проволокой! После таких «процедур» можно признаться в чем угодно!

Гаманец был по-своему прав, и его доводы произвели большое впечатление на некоторых участников совещания. Я же только принял их к сведению, но не больше, потому что как раз накануне вечером по специальному разрешению Центра, согласованному с ЦК, мы провели встречу с руководителем Партии независимости.

Специальное же разрешение понадобилось нам потому, что еще в одной из первых телеграмм, поступивших на третий день переворота, Центр приказал временно, то есть, до особого распоряжения, прекратить встречи с оперативными контактами, поскольку в сложившейся напряженной обстановке, усугубляемой нараставшими антисоветскими настроениями, можно было ожидать любых провокаций.

Но руководитель Партии независимости настоятельно просил о встрече, и Центр санкционировал нам ее проведение, одновременно потребовав обеспечить ее максимальную безопасность.

Обычно такие встречи я проводил один, после тщательной проверки подсаживая «Странника» (такой псевдоним ему придумали в ЦК) в автомашину на одной из улочек предместья и кружа с ним затем по городу. Это было довольно хлопотно, так как мне приходилось одновременно вести автомашину, проверять, нет ли за нами слежки, и разговаривать. А надо сказать, что беседа со «Странником» всегда требовала большой собранности и напряжения, потому что нужно было запомнить массу всевозможных сведений о нелегальной деятельности возглавляемой им партии.

Чтобы облегчить свою задачу, на этот раз я поехал на встречу вместе с Базиленко, который основательно изменил свою внешность и выполнял функции оперативного шофера, давая мне возможность полностью сосредоточиться на беседе.

«Странник» был несколько удивлен тем, что я приехал не один, и даже не сразу решился сесть в автомашину, но, выслушав мои доводы о необходимости обеспечить его безопасность в чрезвычайно сложной обстановке и поверив мне на слово, что шофер не говорит по-французски, успокоился и перестал обращать на Базиленко внимание.

От него-то я и узнал, что в числе заговорщиков оказалось несколько левацки настроенных офицеров, не так давно являвшихся членами Партии независимости, однако затем покинувших ее ряды и с тех пор действовавших по собственной инициативе. Естественно, они ничего не знали о том, что руководитель партии регулярно встречается с представителем советского посольства. Конечно, для контрразведки, а тем более для западных спецслужб этот факт вряд ли является большим секретом, поэтому ниточку, тянувшуюся от арестованных офицеров, при желании всегда можно было протянуть до советского посольства и устроить всевозможные провокации.

В общем, ситуация была довольно деликатная, и поэтому, когда Дэ-Пэ-Дэ предложил заявить протест по поводу необоснованных обвинений советского посольства в связях с мятежниками, посол, проинформированный мной о сведениях, полученных от «Странника», с ходу отверг это предложение, хорошо понимая, что в таких случаях лучше проявить сдержанность и сделать вид, что нас это никоим образом не касается, чтобы не давать повода для более конкретных обвинений.

А такой повод кое-кому был просто необходим! Это подтвердил агент «Монго», с которым Лавренов встретился в пресс-клубе и перебросился несколькими фразами, не имея возможности провести обстоятельную беседу. Но даже из нескольких фраз стало очевидно, что увеличение числа антисоветских публикаций объясняется еще и тем, что американское посольство щедро финансирует проведение выгодных США пропагандистских мероприятий, направленных против СССР. В частности, «Монго» привел известный ему случай, когда Гэри Копленд лично приходил к редактору его газеты, который за приличное вознаграждение согласился опубликовать «разоблачительную» статью о связях заговорщиков с советским посольством.

На том же совещании, где рассматривался вопрос об антисоветских публикациях в местной прессе, обсуждалась еще одна проблема, на этот раз возникшая по вине советской прессы. А состояла она в том, что из МИДа и других ведомств поступила масса запросов, в которых со ссылкой на некоторые газеты, особенно на «Известия», имевших в стране собственного корреспондента, высказывалась тревога по поводу судьбы находившихся в стране советских граждан. Конечно, поводом для этих запросов была не столько озабоченность самих ведомств, располагавших всей необходимой информацией о положении в стране, сколько стремление отреагировать на многочисленные просьбы со стороны родственников командированных сюда специалистов.

Эти запросы вызвали определенное недоумение в посольстве, поскольку за весь период мятежа ни разу, если не считать двух путешествий по сточным канавам, жизнь советских граждан не подвергалась реальной опасности, о чем неоднократно сообщалось в Москву.

Но вот, как обычно с некоторым опозданием, мы получили газеты, и причина этого неоправданного беспокойства сразу прояснилась.

Так, в информации корреспондента «Известий», которая и явилась главной причиной переполоха, была такая фраза: «Районы столицы, находящиеся под контролем мятежников, блокированы танками и подвергаются интенсивному обстрелу, над городом постоянно барражируют вертолеты и штурмовики».

Естественно, подобные сообщения вызвали панику среди родственников! Где им было знать, что в блокировании принимали участие всего три легких танка, которые и танками-то можно было назвать с большой натяжкой, потому что были они на колесном ходу, а один вертолет и пара самолетов береговой охраны, почему-то названных штурмовиками, летали над городом регулярно, а не только в дни неудавшегося переворота.

Когда на совещании Гладышев потребовал от Кулика объяснений по поводу направленной в газету информации, тот в свое оправдание предъявил оригиналы собственных сочинений, в которых совершенно объективно описывались происходившие события. Одновременно он пояснил, что и паника, и запросы, и прочие недоразумения целиком лежат на совести редакторов, которые ради экономии места по своему разумению сокращали его материалы, выбрасывая из них ненужные, как им казалось, детали и подробности.

При этом им и в голову не приходило, что в до предела милитаризованном сознании рядового советского гражданина один танк может ассоциироваться, если не с танковой дивизией, то с танковым полком наверняка, а уж если упомянуто об авиации, то это не просто какое-то там столкновение, а настоящая война!

Примерно в те же дни, когда состоялось это совещание, прояснились обстоятельства гибели корреспондента Франс Пресс. Один западный журналист рассказал Кулику, что после словесной перепалки со мной корреспондент был до такой степени расстроен своим поражением и к тому же подвергся таким измывательствам со стороны коллег, что еще на самом приеме успел принять несколько лишних рюмок женьшеневой водки. Эти рюмки и сыграли с ним злую шутку, потому что женьшеневый корень хоть и обладает невероятными лечебными свойствами, но настоянная на нем водка мало чем отличается от других подобных напитков, и потому, покидая прием, корреспондент был прилично навеселе.

А тут еще напоследок кто-то снова напомнил ему, что целый месяц он будет совершенно бесплатно «работать» на советскую разведку, и предложил взять отпуск, чтобы не надрываться зазря.

Тут уж корреспондент не выдержал, облаял советчика, после чего, с трудом найдя свою машину и едва не посшибав витрины агентства Синьхуа, стоявшие напротив китайского посольства, куда-то умчался.

Дальнейшее расследование провели местные журналисты. Они обнаружили следы корреспондента в одном из портовых кабаков, где он в обществе темнокожей красотки просидел до двух часов ночи, проклиная на чем свет стоит советскую разведку и доказывая, что женьшеневая водка ничем не хуже других алкогольных напитков, особенно, если ее выпить много.

В общем, из бара он вышел как раз за несколько минут до начала переворота, а к генштабу подъехал в тот самый момент, когда началась стрельба, став таким образом одной из первых жертв ночного столкновения.

Вот так и случилось, что неосторожная шутка в мой адрес стоила ему жизни. Самое интересное, что это трагическое происшествие дало повод некоторым нашим недоброжелателям утверждать, что гибель корреспондента была далеко не случайной, а явилась частью зловещего плана заговорщиков, согласованного с советской разведкой. Так этот эпизод послужил еще одной иллюстрацией к весьма популярным за рубежом инсинуациям о «длинной руке Москвы».

После публичной казни руководителей переворота последовала расправа над их немногочисленными, оставшимися в живых сторонниками: небольшими группами их развезли по военным гарнизонам и в назидание другим военнослужащим расстреляли перед строем.

Несмотря на разгром мятежа и ликвидацию его участников, в столице еще несколько месяцев сохранялось чрезвычайное положение и действовал комендантский час. На нашей оперативной работе, правда, это никак не отражалось, потому что, за исключением руководителя Партии независимости, больше ни с кем мы не встречались и были практически неуязвимы.

Но это совсем не значит, что мы сидели без дела! Воспользовавшись неожиданной паузой, мы проанализировали всю нашу работу, расстановку агентуры, выявили слабые места в организации связи с ней, а заодно наметили меры по укреплению и совершенствованию нашей агентурной сети.

К началу декабря через различные каналы мы выяснили, что никто из наших источников ни прямо, ни косвенно не оказался замешан в попытке переворота и поэтому не пострадал. И хотя из-за этого мы были лишены возможности получить упреждающую информацию о предстоящих событиях, и это был, конечно, определенный минус в нашей работе, но зато ни у местных властей, ни у французов, ни тем более у американцев не могло быть конкретных фактов, подтверждающих версию о причастности СССР к попытке свергнуть законного президента. То, что среди мятежных офицеров оказалось несколько бывших членов марксистской партии, было, конечно, неприятно, но ни один из них непосредственных контактов с советскими представителями не имел, а все остальное было уже из области бездоказательных домыслов, годившихся разве что для бульварной прессы.

На фоне этих в значительной мере неожиданных и непредсказуемых событий, произошло все же одно событие, которое я предвидел и с нетерпением ждал: в Москве у меня родился сын!

То ли от оторванности от места, где произошло это событие, то ли от навалившейся на меня невероятной усталости, к моему собственному удивлению я довольно спокойно воспринял это известие и поздравления моих коллег. Скорее все же главной причиной была усталость: находясь в постоянном напряжении в течение многих недель, работая без выходных и не имея возможности по-человечески отдохнуть, поскольку вся светская жизнь в столице была приостановлена, а выезд на отдых за город закрыт, я настолько вымотался, что находился в состоянии если не крайнего, то во всяком случае сильного нервного истощения. Впрочем, в таком, а иногда еще более тяжелом положении, находились и остальные мои соотечественники, волею судьбы оказавшиеся в эпицентре событий.

Но какой бы сложной и напряженной ни была обстановка в стране, разведка не может бездействовать до бесконечности. Да и нам самим до чертиков надоело это вынужденное безделье, потому что никакая визуальная разведка, никакой радиоперехват, никакой анализ открытых источников информации не заменит настоящему профессионалу агентурную работу.

Центр тоже нуждался в нашей информации и потому, надавав нам рекомендаций на все случаи жизни и предупредив о соблюдении максимальной осторожности при проведении встреч, согласился с нашим предложением отменить «мораторий».

А еще через несколько дней Базиленко докладывал мне о встрече с «Артуром».

— Между прочим, в первую ночь погиб не только корреспондент Франс Пресс, — сообщил он после того, как пересказал всю полученную от «Артура» информацию, имевшую отношение к неудавшемуся перевороту.

— А кто еще? — спросил я, мысленно перебрав всех своих знакомых иностранцев и не обнаружив среди них ни одного, чья судьба была бы мне неизвестна.

— Еще погиб Мустафа Диоп — заместитель начальника службы безопасности.

— «Рок»? — уточнил я. — А как это случилось?

— «Артур» рассказал, что как только стало известно о начале мятежа, «Рок» и группа возглавляемых им сотрудников службы безопасности, в которую входил и его брат Сайфулай, отправились к казармам воздушно-десантного батальона. Там их машины обстреляли из крупнокалиберного пулемета. «Рок» был ранен в область таза, доставлен в госпиталь и через неделю скончался.

— А Сайфулай? — из чистого любопытства поинтересовался я, потому что судьба Сайфулая, как и его старшего брата, говоря по правде, меня мало интересовала.

— Его тоже зацепило, — ответил Базиленко, и по его интонации я понял, что происшествие с Сайфулаем, которого он знал гораздо лучше меня, взволновало его значительно больше. — Пуля раздробила ему голень, и он тоже попал в госпиталь. Там ему хотели ампутировать ногу и даже положили на операционный стол. Местные врачи знаете, как лечат? Нога болит — режут ногу, голова болит — отрезают голову!

— Ну и что же было дальше?

Я почувствовал, что Базиленко не зря так подробно расспросил «Артура». Не стал бы он тратить драгоценное время на встрече с агентом, если бы все случившееся не представляло для нас никакого интереса.

— К счастью для Сайфулая, в этот день дежурил кто-то из советских хирургов и уговорил не делать ампутацию. В общем, он почти два месяца провалялся в госпитале, но зато выписался на двух ногах.

— И чем же он теперь занимается? — спросил я, будучи уверенным, что сейчас-то Базиленко и объяснит, почему он так дотошно копался в этой истории. — По-прежнему работает в иммиграционной службе?

— Нет! — с оттенком легкого торжества, словно фокусник, после многочисленных манипуляций вытаскивающий, наконец, загаданную карту, ответил Базиленко. — Его произвели в лейтенанты и перевели на работу в контрразведку.

— А как «Артуру» стало об этом известно?

Теперь меня тоже заинтересовала эта история, потому что не каждый день рядовому инспектору дорожной полиции удается узнать о кадровых перемещениях в контрразведке.

— Он встретил Сайфулая в госсекретариате внутренних дел и безопасности. Точнее, в том его здании, где располагается контрразведка, — пояснил Базиленко.

Меня так и подмывало спросить, какие дела привели нашего агента в подразделение, где до этого у него не было никаких дел, но я промолчал, дожидаясь, когда Базиленко насладится произведенным на меня впечатлением и закончит свой рассказ.

— Неделю назад «Артура» вызвали в госсекретариат, где с ним беседовал начальник отдела кадров Камара и французский советник Франсуа Сервэн. Они предложили «Артуру» перейти на работу в специальную группу под кодовым названием «Флеш».

— Это еще что за группа? — насторожился я, поскольку слово, которым была закодирована специальная группа, в переводе с французского соответствовало фехтовальному термину «атака стрелой!», а когда в контрразведке придумывают такие названия, то это не сулит ничего хорошего.

— Как понял «Артур», эта группа будет осуществлять слежку исключительно за сотрудниками советского посольства, и посольств других соцстран, — подтвердил мои опасения Базиленко.

— Ну и какое решение принял «Артур»?

— Естественно, он согласился, — успокоил меня Базиленко, потому что упустить возможность внедрить нашего агента в такую группу было бы с нашей стороны непростительной глупостью. — Я же всегда ставил перед ним задачу при первой возможности перейти на работу в контрразведку!

— Хорошо, — подвел я итог этой части разговора. — А откуда взялся этот Сервэн? Я что-то о нем раньше ничего не слышал.

— Я тоже, — признался Базиленко. — Хотя «Артур» полагает, что он находится в стране уже довольно давно. Во всяком случае, он не произвел на него впечатления новичка в госсекретариате.

— Ну что ж, будем разбираться, — сказал я, прикидывая в уме, кто из имеющихся в нашем распоряжении агентов может собрать более подробные сведения об этом человеке.

В тот же день я переговорил по этому вопросу с Хачикяном и Лавреновым. Разговаривал я с ними, конечно, порознь, чтобы каждый знал только то, что ему было положено знать. Кто знает, как будут развиваться дальнейшие события и что из всего этого получится! В нашем деле возможны самые неожиданные повороты.

Хачикян сразу же ответил, что находящийся у него на связи технический сотрудник французского посольства вряд ли сможет добыть на Сервэна какие-нибудь дополнительные сведения. Он уже неоднократно опрашивал его по поводу французских советников, работающих в местных спецслужбах, однако агент был весьма далек от них и поэтому никакой информацией не располагал. Заставлять же его специально этим заниматься было бы неразумно и опасно, поскольку такая «самодеятельность» вполне могла насторожить французскую (не местную!) контрразведку и навлечь на агента серьезные подозрения.

Против таких доводов трудно было что-нибудь возразить: никакая информация не стоит того, чтобы ради ее получения ставить агента под удар!

Зато с «Люси», контакт с которой поддерживал Лавренов, нам повезло значительно больше. И это было не только приятно, но и неожиданно, поскольку мы даже не предполагали, что она еще способна выполнять подобные задания.

Дело в том, что «Люси», довольно пожилая дама, содержала большой книжный магазин, с которым бюро АПН поддерживало тесный деловой контакт: через этот магазин АПН сбывало кое-какую издаваемую в СССР литературу на французском языке и даже умудрялось сплавлять за бесценок произведения классиков марксизма-ленинизма, и уж совсем задаром брошюры с речами тех, кто только еще претендовал на эту роль.

Это значительно облегчало Лавренову контакт с «Люси», поскольку принадлежавший ей книжный магазин являлся в действительности нашим «почтовым ящиком», на который поступала корреспонденция от разведчиков-нелегалов, работавших не только в Африке, но и на других континентах. Что касается получения всевозможной информации, то мы редко прибегали к услугам «Люси», поскольку, занимаясь книготорговлей, непосредственного доступа к интересующим нас сведениям она не имела, и мы использовали ее только в качестве своеобразного «справочного бюро», когда требовалось собрать кое-какие сведения по французской колонии, где она, естественно, располагала весьма обширными связями.

Надо сказать, что в свое время, когда «Люси» вместе с мужем проживала в Париже и работала в штаб-квартире НАТО, они составляли великолепную агентурную пару и сделали очень много полезного для советской разведки. Но потом муж умер, штаб-квартиру перевели в Брюссель, и «Люси» решила перебраться в Африку, поскольку когда-то здесь родилась и провела юные годы.

Так она стала владелицей «почтового ящика» и в этом качестве продолжала приносить громадную пользу. И вот теперь по заданию Лавренова «Люси» через своих знакомых французов быстренько выяснила, что Сервэну сорок четыре года, родился он в Париже в семье армейского унтер-офицера и у него было довольно беспокойное детство: в 1940 году он вместе с матерью находился в гостях у родственников в Алжире, но началась война с Германией, и мать оставила малыша, а сама возвратилась в Париж, куда вскоре после его оккупации вернулся ее муж, успевший к тому времени побывать в немецком плену и сбежавший из лагеря военнопленных.

В Париже супруги Сервэн вступили в движение Сопротивления, однако вскоре их подпольная группа была раскрыта гестапо. Отец Сервэна сумел избежать ареста, был переброшен в один из отрядов «маки», где и продолжал сражаться с фашистами, пока не был тяжело ранен.

Матери Сервэна не повезло. Она долго скрывалась от гестапо, но в конце концов ее выследили, арестовали и отправили в концлагерь, где она и погибла.

«Люси» сообщила, что, по словам, самого Сервэна, его отец очень гордится своим участием в Сопротивлении, но не любит, вспоминать эти трагические страницы из истории их семьи и не слишком охотно делится своими воспоминаниями.

После окончания второй мировой войны Франсуа некоторое время жил с отцом в Алжире, где тот продолжал лечение, затем они переехали в Тулон, и там неподалеку от военно-морской базы отец открыл небольшое кафе под названием «Маркиз». Название это он выбрал в память о своем участии в Сопротивлении, потому что это была его подпольная кличка.

Это название, как и боевое прошлое хозяина, в немалой степени способствовали популярности кафе среди военных моряков и гражданского персонала базы.

После окончания колледжа Франсуа Сервэн был призван в армию, военную службу проходил во французском экспедиционном корпусе в Алжире. Отец хотел, чтобы сын продолжил военную карьеру, но Сервэн после демобилизации поступил в Центральную школу полиции и, закончив ее с отличием, был направлен на работу в ДСТ.

В Африку Сервэн поехал ради карьеры и по материальным соображениям: хотя ему очень неплохо жилось и служилось во Франции, но все же в Африке и жалованье значительно выше, и по службе продвинуться легче, а это тоже имело немаловажное значение.

«Люси», которой, видимо, изрядно надоело заниматься книготорговлей и ужасно хотелось вновь приобщиться к живому делу, пошла дальше того задания, которое поставил перед ней Лавренов, проявила, так сказать, разумную инициативу и сумела познакомиться с женой Сервэна, которая оказалась не только любительницей изящной словесности, но и весьма общительной женщиной. От нее «Люси» узнала, что успешной карьере Сервэна в ДСТ помогло и то, что ее отец был крупным чиновником МВД, а в свое время входил в близкое окружение генерала де Голля. У них двое детей: сын учится в престижном военном училище Сен-Сир, а дочь — в Национальной административной школе.

Около полугода назад она приезжала на каникулы к родителям вместе со своим женихом — личным секретарем влиятельного политического деятеля Франции.

Естественно, супруги Сервэн имели все основания гордиться своими детьми и возлагать на них большие надежды.

Мадам Сервэн рассказала «Люси» и о том, что, когда ее будущий муж был еще курсантом полицейской школы, его отец вторично женился, но этот брак оказался неудачным, и через несколько лет он развелся. Теперь он живет один, отдавая все свои силы и время кафе «Маркиз». Он внимательно следит за карьерой сына, но к его работе в ДСТ относится не слишком одобрительно. Тем не менее между отцом и сыном всегда сохраняются очень теплые, сердечные отношения, хотя теперь, когда сын работает в Африке, они стали встречаться гораздо реже.

Это уже было кое-что, хотя я еще не имел никакого представления, как эти сведения могут быть использованы. Однако, в любом случае, знать своего противника всегда полезно. А Сервэн, я чувствовал это, был нашим самым серьезным противником, потому что именно он был советником «русского отдела» контрразведки и от его совета зависело, когда, что и как этот отдел будет осуществлять против советского посольства.

А еще через несколько недель заведующий курсами русского языка при советском культурном центре Косарев сообщил Базиленко, с которым его связывали прочные деловые отношения, что на кинопросмотрах, тематических вечерах и других мероприятиях стал регулярно появляться какой-то молодой африканец по имени Сайфулай, весьма прилично говорящий по-русски. Имя этого африканца, как и его приметы, не оставляли никаких сомнений, что новым посетителем СКЦ стал сотрудник контрразведки лейтенант Сайфулай Диоп.

11

Но это было уже в новом году.

А за одиннадцать дней до Нового года все советские разведчики, а вместе с ними их коллеги в других странах, а также значительная часть советской и небольшая, но наиболее сознательная часть мировой общественности отмечали круглую дату — шестидесятилетие внешней разведки.

О том, что эта славная годовщина не оставила равнодушными наших коллег из дружественных и недружественных спецслужб, я мог судить по тем многочисленным поздравлениям, которые поступили в адрес Первого главного управления от родственных организаций из других стран, о чем сообщалось в телеграмме Центра, а также по одному сугубо частному поздравлению, последовавшему мне лично от резидента ЦРУ Гэри Копленда.

Двадцатого декабря я вернулся домой около десяти часов вечера. Едва я вставил ключ в замочную скважину, как открылась дверь соседней квартиры и проживавшая там француженка средних лет, муж которой служил в Западно-Африканском банке, сообщила, что в мое отсутствие приходил какой-то весьма любезный господин и, не застав меня дома, оставил у нее кое-какие сувениры с просьбой передать мне, как только я появлюсь.

С этими словами она скрылась в своей квартире и через минуту вынесла букет роз и пластиковую сумку.

Поблагодарив француженку за любезную услугу, я закрыл за собой дверь, заглянул в сумку и обнаружил в ней коробку с виски «Чивас регал» и продолговатый почтовый конверт. Вскрыв конверт, я извлек оттуда визитную карточку первого секретаря посольства США Гэри Копленда и короткую записку, в которой он извещал, что хотел лично поздравить меня с профессиональным праздником, однако, к большому сожалению, вынужден прибегнуть к посредничеству моей соседки.

Поместив розы в вазу и поставив коробку с виски в бар, я сел в кресло, еще раз прочитал записку и задумался.

В том, что Копленд знал о моей принадлежности к разведке, не было ничего неожиданного: он наверняка получил подробную ориентировку из Лэнгли обо мне и моих прошлогодних контактах с его коллегой Ричардом Палмером, а заодно и рекомендации относительно того, как строить со мной отношения и какие мероприятия проводить, чтобы затруднить мне работу и держать в постоянном напряжении.

Все это мы предвидели и перед моим выездом в командировку детально обсудили в Москве, что и как я должен делать, чтобы отбить у американцев охоту к провокациям и противостоять возможным посягательствам на мою безопасность. Да и какие посягательства могли сравниться с тем, что уже произошло в натовской стране? После этого никакие угрозы, никакой шантаж не могли уже напугать меня или вывести из равновесия! К тому же я тоже знал, кто такой Гэри Копленд, и он в свою очередь знал, что я это знаю, так что мы оба находились в одинаковых условиях и никто из нас не питал особых иллюзий по поводу завоевания каких-то частных преимуществ. Мы находились не в США и не в СССР, а в Африке, так сказать, на нейтральной территории, и теперь все зависело только от того, у кого из нас окажутся крепче нервы и найдутся более веские аргументы в противоборстве, которое во всех уголках земного шара идет между советской и американской разведками и которое является основным содержанием работы как резидентур КГБ, так и резидентур ЦРУ, где бы они ни находились.

Поэтому сейчас меня гораздо больше занимали другие вопросы, почему Копленд решил вдруг нанести мне визит именно в этот день и столь откровенно продемонстрировать свою осведомленность? На что он рассчитывал? На то, что я буду отмечать этот праздник и соберу в своей квартире всех сотрудников резидентуры и тех, кто нам помогает? Или хотел оказать на меня психологическое давление и дать понять, что в этой стране нам не на что рассчитывать, потому что его позиции гораздо прочнее, чем наши?

Но для того, чтобы одним махом выявить личный состав резидентуры, собравшейся, как он полагал, у меня на квартире, совсем не обязательно было наносить мне такой визит. Достаточно было организовать наблюдение за моим домом и переписать номера автомашин тех, кто приедет ко мне, чтобы отпраздновать юбилей!

Допустим, он все же решил это сделать сам. Однако, убедившись, что никакой гулянки в моей квартире нет, и даже не застав меня дома, он должен был просто уйти и не афишировать свой приход. Зачем ему было зря светиться?

Но он почему-то не ушел! Напротив, он засвидетельствовал свой визит!

Значит, это все же попытка деморализовать меня, показать, что ЦРУ все известно, что и я, и возглавляемая мной резидентура находимся «под колпаком» у всемогущей американской разведки и нам лучше не рыпаться. Значит, и розы выбраны не случайно: дело не только в цветах, но и в шипах!

Что касается виски, то тут не было никакого подвоха. Гэри даже не стал жмотничать и подарил не какую-то там «Белую лошадь» или «Длинного Джона», и даже не «Джонни Уолкера», а двенадцатилетней выдержки янтарный напиток, который весьма уважал Фидель Кастро и некоторые другие наши самые верные союзники по социалистическому лагерю.

Придя к выводу, что Копленд явно хотел омрачить наш праздник (не мог же я в самом деле предположить, что с его стороны это была чистая импровизация или тем более хулиганство!), я затаил на него обиду и решил при первом же удобном случае обязательно с ним расквитаться…

И все-таки в одном Копленд был прав: мы действительно отметили шестидесятилетие внешней разведки, только, конечно, не у меня дома (такую глупость может себе позволить полный идиот!), а в посольстве, и не двадцатого декабря, а накануне. И отметили таким образом, что даже в посольстве мало кто догадался, какое мероприятие проводилось в этот день в помещении резидентуры.

Еще за несколько дней я предупредил посла, чтобы он не назначал никаких мероприятий на это утро.

Посол был растроган моим приглашением, потому что это было проявлением абсолютного доверия к нему и готовности впредь и навсегда сотрудничать с ним самым тесным образом. Он был растроган вдвойне, потому что (он сам мне это сказал) до этого его никогда и никто, в том числе и Игорь Матвеев, не приглашал на подобные мероприятия. Он только поинтересовался, кого еще я собираюсь пригласить.

Когда я объяснил, что на такие торжества разрешается приглашать только посла и секретаря парткома (профкома), естественно, если он этого заслуживает, и спросил его совета, стоит ли приглашать Дэ-Пэ-Дэ, Гладышев понимающе посмотрел на меня и улыбнулся.

— Раз вы меня об этом спрашиваете, значит, вам не хочется приглашать Драгина?

— Не хочется, — честно ответил я.

— Ну что ж — вы хозяин, и это ваше право, — дипломатично ответил Гладышев, и в его словах я уловил явное совпадение наших взглядов на секретаря парткома и его место в коллективе посольства.

За десять минут до назначенного времени я позвонил послу и напомнил, что собираюсь за ним зайти. Гладышев подтвердил свою готовность, и ровно в десять я проводил его в резидентуру.

Вверенный мне личный состав встретил посла стоя. Гладышев окинул оценивающим взглядом рабочую комнату и застыл в изумлении, едва не открыв рот. А изумил его не накрытый женой Ноздрина стол, хотя на нем были художественно расставлены приготовленные Асмик Хачикян, пользовавшейся заслуженной славой великолепного кулинара, и другими женами блюда, от одного запаха и внешнего вида которых можно было захлебнуться слюнками (посол за свою карьеру видел и не такое!), а совсем иное.

Дело в том, что Колповский заблаговременно извлек из шкафов и всевозможных футляров, расставил на полках и включил всю свою многоцелевую аппаратуру. И вот теперь она вращала антеннами, светилась экранами и шкалами, мигала разноцветными огоньками сканеров, попискивала, потрескивала, пощелкивала и вообще всячески демонстрировала свои непонятные и оттого еще более впечатляющие возможности в борьбе с происками вражеских спецслужб.

Но это был только первый акт хорошо отрежиссированного спектакля! Во втором акте я зачитал поступившие из Центра поздравления от руководства ведомства и разведки, в которых делались ссылки на поздравления и добрые пожелания Центрального Комитета, Совета Министров и Президиума Верховного Совета, а затем огласил несколько приказов по личному составу: Хачикяну было присвоено очередное воинское звание «подполковник», Колповскому — «капитан», кроме этого Хачикян получил благодарность председателя КГБ, а Лавренов и Базиленко — благодарности начальника разведки за самоотверженную работу в условиях кризисной ситуации.

В конце я скромно сообщил собравшимся, что меня наградили медалью «За безупречную службу» 1-й степени. Этой медалью награждались сотрудники, прослужившие верой и правдой двадцать лет, не считая льготной выслуги, начисляемой за годы пребывания за границей, в зоне военных действий или в иностранной тюрьме.

Вся моя льготная выслуга была начислена только за загранработу, находиться в зоне военных действий, во всяком случае официально, мне не доводилось, в иностранных тюрьмах я пока, к счастью, тоже не сидел, но это все, как говорится, могло меня ожидать в будущем, хотя мне вполне хватало экзотики и всевозможных впечатлений без военных действий и иностранных тюрем, и потому я был рад этой скромной награде.

И, наконец, начался третий акт: Колповский достал из морозилки бутылку «Посольской» (все сотрудники резидентуры предпочитали виски, но посол любил именно эту водку, и мы пошли ему навстречу), поставил ее на стол, и она в считанные секунды покрылась толстой ледяной «шубой». В защищенном от возможного технического проникновения помещении резидентуры не было окон, с вентиляцией тоже было не очень, и в этом небольшом замкнутом пространстве влажность была еще выше, чем в находившейся за его пределами тропической стране.

Потрясенный нашей технической оснащенностью и заботой партии и правительства о бойцах «невидимого фронта», продемонстрированными в первых двух актах нашего спектакля, Гладышев встал и по праву старшего по должности произнес довольно пространный тост (послы не умеют говорить кратко!), в котором отдал должное как внешней разведке в целом, так и ее сотрудникам, с которыми ему плечом к плечу посчастливилось работать под одной крышей (при этом он, конечно, имел в виду настоящую крышу посольства, а не «крышу» в нашем, профессиональном понимании, поскольку она у нас была разная). Он особо отметил подлинно конструктивный и творческий дух, четкое взаимодействие и взаимопомощь, которые характеризуют работу посольства и резидентуры в интересах нашей великой Родины. А еще он подчеркнул, что ему очень приятно, что наша служба представлена такими мужественными, энергичными и интеллигентными сотрудниками…

С тем, что в резидентуре подобрались мужественные и энергичные люди, я еще мог согласиться, хотя на этот счет у меня были кое-какие собственные соображения. А вот что касалось нашей интеллигентности, то этот вопрос всегда казался мне весьма спорным: все зависело от того, кто и какой смысл вкладывает в понятие интеллигентности. Если иметь в виду образованность, то тут все было в полном порядке, потому что каждый из нас, кроме Ноздрина, имел по два высших образования, не считая спецшкол и различных курсов переподготовки и повышения квалификации, владел, опять же кроме Ноздрина, двумя и более иностранными языками и по своей подготовке, чего зря скромничать, превосходил большинство «чистых» сотрудников советских учреждений.

Если же не сводить интеллигентность к одной лишь образованности и рассматривать это понятие во всей его широте и глубине, если учитывать подразумеваемые при этом мораль, нравственность, этику и вообще все то, что входит в десять библейских заповедей, то сразу выясняется, что по многим признакам сотрудники спецслужб не имеют нрава считаться интеллигентами.

И в самом деле, может ли считаться интеллигентом человек, который занимается таким безнравственным с точки зрения добропорядочных людей делом, как вербовка, который работает с агентами? Ведь среди них, опять же с точки зрения добропорядочных людей, далеко не каждого можно считать порядочным человеком, поскольку попадаются предатели и прочие «продажные шкуры». Можно ли считать интеллигентом человека, смыслом жизни которого стала слежка за другими людьми, который устанавливает микрофоны в чужих квартирах и кабинетах, подслушивает телефонные разговоры, перехватывает и читает чужие письма, подглядывает за частной жизнью добропорядочных граждан, ворует государственные секреты и вообще делает много такого, чего не то что интеллигентный, но просто нормальный человек делать не должен и никогда не будет? Можно ли считать интеллигентом человека, готового сделать другому человеку, и притом не всегда врагу или какому-то негодяю, любую пакость: втянуть его в шпионскую деятельность, оказывать на него давление, шантажировать, а если потребуется, то и уничтожить его морально или физически?

Но прежде чем дать отрицательный ответ, вспомните, что жизнь — явление многомерное. В ней случаются парадоксы. А жизнь разведчика — сплошной парадокс! Потому что для одной (своей!) страны он герой, а для другой (чужой!) — государственный преступник! И то, чем он гордится среди своих соотечественников, за что ему дают самые высокие правительственные награды, по законам всех других стран является тягчайшим уголовным преступлением, за которое установлены самые жестокие наказания, вплоть до смертной казни!

Но существует же такое понятие, как «военная интеллигенция»! Оно изобретено для офицеров, чьей профессией является не только укрепление обороноспособности страны в мирное время, но и защита Отечества в случае войны. А на войне приходится убивать, разрушать города, сжигать села, уничтожать памятники старины и исторические реликвии — то есть совершать действия, неприемлемые с точки зрения интеллигентности!

Значит, может быть какая-то особая разновидность интеллигентности, допускающая все эти не слишком благовидные деяния и предусматривающая отпущение грехов, совершенных не ради корысти или в личных целях, а на военной службе во имя высших интересов своей страны? Находится же оправдание и этим убийствам, и этим разрушениям!

Так может, и для сотрудников спецслужб сделать какое-то послабление, раз уж в жизни уживаются рядом добро и зло? Дать им индульгенцию на весь период их тайной деятельности? Тогда они смогут, не опуская глаз и не краснея от смущения, сесть за один стол с «истинными» интеллигентами и, не стыдясь своего настоящего или прошлого, признаться в том, что значительную часть своей жизни посвятили оперативно-розыскной или разведывательной деятельности!

Не зря же было сказано: да воздастся вам по делам вашим!..

Посол пробыл в резидентуре до одиннадцати часов, а потом, поблагодарив нас за приглашение и еще раз окинув взглядом продолжавшую вращаться, светиться и подмигивать аппаратуру, сослался на дела и отправился в свой кабинет.

Это было очень тактично с его стороны: он понимал, что нам есть, что обсудить без его присутствия, так сказать, в своем кругу.

Как только Гладышев ушел; я дал Колповскому команду достать из резидентского фонда бутылку виски, и мы подняли тост за счастье в работе и успехи в личной жизни. А еще через четверть часа я ушел, поскольку, как и посол, не хотел смущать своим присутствием подчиненных и лишать их возможности в этот праздничный день высказать друг другу все, что они сочтут необходимым.

О чем они говорили, мне неизвестно, но только когда к двенадцати часам я вернулся в резидентуру, все уже было убрано, как будто никакого застолья и не было.

Весь следующий день мы были заняты текущей работой в своих учреждениях прикрытия, и если кому-то, подобно Копленду, захотелось бы выяснить, кто и где будет отмечать годовщину внешней разведки, у него ничего бы не вышло…

И все же мы, как мне кажется, достойно отметили этот день!

Я думаю, читатель догадался, что, приступая к изучению Франсуа Сервэна, мы не ограничились только подключением к этому делу «Люси». Одновременно мы направили соответствующий запрос в Центр с просьбой проверить Сервэна по всем видам оперативных учетов и собрать на него данные по Франции, а также занялись выяснением других интересующих нас вопросов.

К нашей большой радости оказалось, что Сервэн и Колповский проживают в одной пятнадцатиэтажной башне. Причем их квартиры были расположены хоть и на разных этажах, но зато в соседних подъездах, и поэтому все сантехнические и прочие коммуникации размещались в одном «стояке».

Естественно, было бы просто неразумно пренебречь этими обстоятельствами и не извлечь из них какую-то пользу!

Мы провели техническую разведку, подготовили все необходимое для задуманной операции и вечером праздничного дня приступили к делу. В этом несложном, но ответственном мероприятии участвовали четыре человека: Базиленко перекрыл верхнюю площадку черной лестницы, где находились подходы ко всем коммуникациям; жена Колповского на своей площадке затеяла уборку и при этом вынесла из квартиры кое-какую мебель и поставила ее таким образом, что она заблокировала выход на черную лестницу снизу; я страховал страхующих и осуществлял общее руководство, а Колповский натренированными движениями вскрыл щиток и, найдя заранее помеченную телефонную пару, ведущую в квартиру Сервэна, внес в стандартную схему небольшое техническое усовершенствование, которое обеспечивало съем и передачу всех разговоров, которые отныне будут вестись по его телефону.

При этом Колповский не стал тянуть кабель в свою квартиру, поскольку такое подключение могло быть легко обнаружено телефонным мастером, а установил радиозакладку, которая индукционным методом снимала информацию с квартирного телефона Сервэна и отправляла ее в эфир в таком диапазоне и на такое незначительное расстояние, что ни один посторонний бытовой приемник, ни специальная аппаратура не могли ее перехватить.

Закончив эту операцию, мы разблокировали черную лестницу и пошли к Колповскому в гости. Там он настроил обычную с виду радиомагнитолу, вставил в нее обычную кассету и включил в автоматический режим. Теперь надо было дождаться, когда состоится телефонный разговор, и проверить, как сработает установленное нами устройство.

Конечно, можно было не ждать, а самим позвонить на квартиру Сервэна, но мы не стали этого делать. И не только потому, что в квартире Колповского не было телефона — позвонить можно было откуда угодно, — но и потому, что любой из использованных нами телефонов мог оказаться на контроле. К тому же домашний телефон Сервэна мог быть оборудован определителем номера (что потом и подтвердилось!), и такой проверочный звонок мог быть зафиксирован и навести на наш след.

Поэтому мы не стали суетиться, решив подождать, пока Сервэну кто-нибудь позвонит, либо он сам наберет чей-то номер.

Ждать пришлось довольно долго. Мы успели выпить по банке пива, пока, наконец, в радиомагнитоле что-то щелкнуло и кассета стала вращаться.

Дождавшись, когда разговор закончится и кассета автоматически остановится, Колповский отмотал ее в начало и включил на прослушивание. Сначала мы услышали длинные гудки, потом трубку подняли и женский голос сказал:

— Алло, я вас слушаю.

— Добрый вечер, мадам, — произнес мужской голос. — Могу я поговорить с месье Сервэном?

— Простите, но моего мужа еще нет дома. Что ему передать?

— Ничего, мадам, — ответил мужской голос. — Я позвоню ему позднее. Извините за беспокойство.

Раздался щелчок: абоненты разъединились.

И хотя в этом разговоре для нас не было ничего интересного, поскольку далеко не каждый телефонный разговор бывает интересным, это была несомненная удача: теперь мы могли слушать все телефонные разговоры, которые будут вести Франсуа Сервэн и его жена! И мы не сомневались, что в будущем обязательно узнаем из этих разговоров много полезного для нашей работы, потому что не могут быть абсолютно неинтересными телефонные разговоры с участием французского советника в местной контрразведке!

Так что, пока Гэри Копленд безуспешно пытался застать меня дома в теплой компании моих коллег по разведывательной работе, я находился совсем в другом месте и занимался именно тем, чем и должен был заниматься и в чем так хотелось уличить меня настырному резиденту ЦРУ…

В течение всех последующих дней меня не покидало желание каким-то образом проучить Копленда за его бестактное поведение. А проучить его следовало обязательно, не то со временем он совсем обнаглеет и будет являться ко мне без приглашения, когда ему вздумается!

Наконец, я придумал и решил ответить ударом на удар.

Накануне Рождества я пошел к завхозу, и под честное слово, что при первой возможности я верну ему все, до последнего горлышка, прижимистый Шестаков выдал мне полдюжины бутылок различной водки: «Столичную», «Московскую», «Кубанскую», «Лимонную», «Посольскую» и «Кристалл».

Колповский упаковал эту коллекцию в картонную коробочку, перевязал ее красной ленточкой, к коробочке я присовокупил букет роз и вечерком, когда стало чуть прохладнее, отправился к Копленду.

В отличие от меня, мой американский коллега жил не в скромной городской квартире, а в шикарной вилле, расположенной в десяти километрах от города на берегу Атлантического океана и со всех сторон обнесенной сеткой и живой изгородью из колючего кустарника.

Проживание на такой вилле имело свои достоинства и свои недостатки. Безусловно, это было престижнее, удобнее и давало гораздо большие возможности для полноценного отдыха и развлечений, чем проживание в городской квартире. К тому же это было в определенной мере безопаснее для работы с агентурой, потому что организовать наблюдение за городом намного сложнее, чем в городе, где контрразведка может задействовать значительно больше сил и средств. Но вместе с тем жизнь на загородной вилле создавала массу всевозможных проблем.

Во-первых, аренда виллы обходилась намного дороже. Во-вторых, необходимо было держать прислугу, а это тоже требовало немалых расходов. В-третьих, виллу надо было постоянно охранять, потому что местные воришки умудрялись залезать даже в квартиры, расположенные в дорогих и хорошо охраняемых домах в центре города, а уж расположенную в глухом предместье виллу будут грабить ежедневно, если ее хоть на минуту оставлять без присмотра. В-четвертых, здесь отсутствовала телефонная связь и не было возможности быстро связаться со своим посольством. И, в-пятых, проживание вдали от города затрудняло работу с полезными связями, потому что ни на общественном транспорте, ни на такси в темное время суток добраться в этот район, а затем глубокой ночью, когда и заканчиваются конспиративные встречи, возвратиться в город было практически невозможно.

Но все эти проблемы существовали только для советских разведчиков. Что касается сотрудников ЦРУ и Копленда в их числе, то они их решали довольно просто: денег на аренду, как и на содержание прислуги и сторожей, не в пример советским разведчикам, вынужденным экономить на всем, им выделяли более чем достаточно, связь с посольством они поддерживали с помощью армейских радиостанций, а агентуру, опять же в отличие от нас, в целях экономии вынужденных по большей части ориентироваться на представителей среднего чиновничества, американские разведчики вербовали преимущественно в тех кругах, где у каждого есть собственная автомашина и он не нуждается в автобусах или такси.

Я неоднократно проезжал днем мимо виллы Копленда и, как мне казалось, хорошо запомнил ее расположение. Но то было днем! А в кромешной темноте, в которую после захода солнца погружается океанское побережье, найти ее оказалось очень не просто. Я с большим трудом отыскал въезд на территорию виллы, но, к моему большому разочарованию, ворота оказались закрыты. Выключив фары и заглушив мотор, я взял букет и коробку, вышел из машины и подошел к калитке. Где-то совсем рядом шумел океан. Через зеленые насаждения со стороны виллы не пробивалось ни одного огонька. Казалось, она была необитаема.

Однако, к большому моему удивлению, калитка была не заперта. Я открыл ее и уже собирался войти, как откуда-то из темноты вынырнул здоровенный детина. Ни лица, ни рук, ни других открытых частей тела по причине темного цвета его кожи не было видно. Видны были только зубы, белки глаз да внушительного размера дубинка.

— Месье, патрона нет дома, — вежливо сказал он на плохом французском языке.

— А его жена? — спросил я, потому что Копленд проживал не один, а с женой и сыном лет пятнадцати.

— Никого нет, месье, — отрицательно покачал головой сторож.

Не знаю почему, но мне показалось, что он говорит неправду.

— Что, и прислуги нет? — удивился я.

Видимо, насчет прислуги его не проинструктировали, и теперь он замялся, не зная, что мне ответить. И тогда я, не обращая внимания на его комплекцию и дубинку, решил идти на прорыв: какой бы ни был строгий чернокожий сторож, но он никогда не остановит белого человека, идущего к другому белому человеку.

— Ну хорошо, я только отдам рождественские подарки и уйду.

С этими словами я прошел в калитку и по аллее направился к дому. Идти мне пришлось около семидесяти метров, прежде чем я подошел к вилле. Теперь мне стало понятно, почему вокруг было так темно: все окна были плотно закрыты ставнями.

Я пошел вокруг виллы в поисках входной двери и внезапно увидел, как из одного окна между ставнями пробивается узкая полоска света. Подойдя к окну, я заглянул в щель и увидел небольшую уютную гостиную, аперитивный столик, заставленный бутылками с разнообразными напитками, и сидевших напротив друг друга и о чем-то оживленно беседующих Копленда и какого-то африканца.

Африканец сидел ко мне вполоборота, часть его головы была закрыта высокой спинкой кресла, и все же лицо его показалось мне очень знакомым. Я был убежден, что где-то уже видел этого человека.

Я напряг память, но не смог сразу вспомнить. Я подождал немного, надеясь, что он повернется ко мне лицом и тогда я смогу как следует его разглядеть, но он как назло наоборот еще глубже сел в кресло, и голова его вообще скрылась за высокой спинкой.

Продолжая копаться в памяти, я продолжил поиск входной двери и вскоре наткнулся на невысокое крылечко. Нащупав дверную ручку, я дернул за нее, но дверь была заперта. Тогда я пошарил по стене слева и справа от двери в надежде найти кнопку звонка, но ничего не нашел и решил постучать.

Через какое-то время за дверью раздались быстрые шаги, она бесшумно открылась, и я увидел в освещенной прихожей сына Копленда Джона. Он с удивлением посмотрел на незнакомого человека.

— Могу я видеть твоего отца? — спросил я по-английски.

— Моих родителей нет дома, — с явным смущением ответил Джон. — Они уехали к друзьям справлять Рождество.

— И оставили тебя одного? — спросил я, решив тянуть время до тех пор, пока Копленд, которого я только что видел собственными глазами, не соизволит выйти из своего убежища.

Но не успел Джон мне ответить, как откуда-то из внутренних помещений виллы раздался женский голос: «Кто это пришел, Джон?» и в прихожую вышла жена Копленда Джейн. Она была в банном халате, голова обмотана полотенцем.

— Прошу простить меня за неожиданный визит, миссис Копленд, — сказал я, несколько озадаченный ее внешним видом. Но потом я вспомнил, что в доме уже есть один гость, и раз Джейн в его присутствии позволила себе отправиться в ванную, значит, это не светский визит, а сугубо деловая встреча. От этой мысли я почувствовал себя намного увереннее, а потому протянул Джейн букет роз и сказал:

— Я хотел бы повидать Гэри и поздравить его с Рождеством.

— Мой муж уехал по делам и вернется поздно, — в отличие от сына без тени какого-либо смущения сказала Джейн. — Что ему передать, мистер Вдовин?

Мы никогда не были официально представлены друг другу и нам раньше никогда не приходилось разговаривать. И тем не менее Джейн меня узнала!

«Ага, значит Гэри посвятил вас в существо дела!» — подумал я, но не успел произнести следующую фразу, потому что открылась одна из многочисленных дверей и в холле появился сам хозяин виллы.

— Хеллоу, Майкл, — с широкой улыбкой сказал он. — Что привело тебя ко мне в столь поздний час? У тебя возникли какие-то проблемы?

Последним вопросом он окончательно подтвердил мои предположения: во-первых, он показал, что прекрасно осведомлен обо всем, что произошло в натовской стране, а во-вторых, дал понять, что даже после всего случившегося ЦРУ рассчитывает, что у меня могут возникнуть какие-то проблемы, и тогда я обращусь к ним за помощью!

Своим ответом я явно разочаровал Копленда.

— Никаких проблем у меня нет, Гэри! Просто я решил нанести тебе ответный визит и поблагодарить за поздравления и подарок.

С этими словами я вручил ему перевязанную красной ленточкой коробку. Копленд осторожно взял ее в руки и спросил:

— Что это?

— Давай откроем вместе, — предложил я не столько для того, чтобы рассеять возникшие у него подозрения, что в коробке находится взрывчатка или еще какая-нибудь чертовщина, сколько потому, что мне очень хотелось хоть на минуту задержаться на вилле и попытаться выяснить, что за человек сидит у него в гостиной.

— Хорошо, следуй за мной, Майкл, — моментально успокоившись, сказал Копленд и пошел в гостиную.

Я вошел вслед за ним и с некоторым удивлением обнаружил, что недавнего гостя уже нет. И вообще, все выглядело так, как будто всего несколько минут назад никто здесь не сидел и не вел оживленную беседу. Видимо, за то время, что я разговаривал с Джоном и Джейн, Гэри успел через вторую дверь вывести, а затем спрятать или, что было вероятнее всего, выпроводить своего гостя. И не только выпроводить, но и ликвидировать все следы этой встречи!

Несколько расстроенный этим обстоятельством, я сел в кресло и решил, раз уж у меня появилась такая возможность, немного над ним поизмываться.

— В чем дело, Гэри? — не без ехидства спросил я. — Сторож сказал, что вы все уехали, а вы все дома! Твой сын тоже сказал, что ни тебя, ни Джейн нет, но затем вышла Джейн и попыталась убедить меня в том, что ты уехал по делам! Что это за непонятные игры, Гэри?

Из того, что промычал мне Копленд, я понял только то, что завтра же он выгонит сторожа, который нарушил данные ему инструкции и пропустил меня на виллу, в то время, как ему было приказано никого не пропускать. Если раньше у меня и были какие-то сомнения, то теперь мне стало совершенно ясно, что я застал у Копленда не обычного гостя, а агента американской разведки!

Теперь оставалось только установить, кем был этот самый агент.

12

Закончив в двенадцать часов первую половину рабочего дня, я собрался ехать домой обедать, как вдруг вспомнил, что у меня в доме есть все, кроме мяса. Слава Богу, с продовольствием, в том числе и с мясом, в Африке, по крайней мере для белых людей, не было никаких проблем. Я заскочил в расположенную неподалеку от посольства мясную лавку с веселеньким названием «Три поросенка», купил парочку парных эскалопов и поехал домой, по своему обыкновению обдумывая по дороге итоги первой половины дня.

А одним из ее итогов было обсуждение хода разработки Франсуа Сервэна, в которой все более заметную роль играла «Люси». Общаясь с женой Сервэна, она узнала, что два года назад они затеяли строительство собственного дома в парижском пригороде Сен-Клу. Это тоже послужило одной из причин, побудивших его поехать на работу в Африку, поскольку он вполне резонно полагал, что в связи с инфляцией фактическая стоимость дома к концу строительства может раза в три превысить его первоначальную сметную стоимость, так что никакого жалованья ему не хватит.

«Люси» изредка присутствовала на различных посиделках в клубе, беседовала с друзьями и пришла к выводу, что Сервэн, как и большинство его коллег по спецслужбам, держится в стороне от политики. Во всяком случае он никогда не принимал активного участия в обсуждении происходивших во Франции событий, волновавших всю французскую колонию в стране. И все же из отдельных его высказываний было видно, что он убежденный сторонник независимого внешнеполитического курса Франции, особенно во взаимоотношениях с США, а также в НАТО и Европейском экономическом сообществе.

Кроме этого, Сервэн с большой тревогой реагировал на сообщения о попытках возродить неонацизм в Германии и несколько раз одобрительно отзывался об антивоенном движении.

Помимо «Люси», теперь в разработке французского советника были задействованы и другие возможности.

Каждое утро Колповский приносил в резидентуру кассету, на которой были записаны все телефонные разговоры Сервэна и его жены за предыдущий день.

Базиленко прослушивал кассету и аккуратно выписывал в рабочую тетрадь, когда, кто и по какому поводу звонил, особо отмечая все, что могло представить интерес для разработки Сервэна.

К большому нашему разочарованию, ничего существенного, относящегося к каким-то оперативным мероприятиям контрразведки по советским учреждениям, за первые несколько недель контроля нам узнать не удалось: Сервэн не отличался болтливостью, все профессиональные вопросы решал на работе, без особой нужды в службу безопасности не звонил, а если и звонил, то разговаривал таким образом, что ничего полезного из его разговоров извлечь было невозможно.

И все же наши усилия дали кое-какие результаты.

Так, в процессе прослушивания телефона Сервэна мы выявили большое количество служебных и нейтральных связей, позволивших нам определить круг его знакомых и интересов. В общем, пошло естественное и планомерное накопление информации на объекта, истинное значение которой сразу определить бывает затруднительно, но которая со временем позволяет составить о нем довольно полное представление и наметить наиболее целесообразные направления дальнейшей работы.

В частности, мы перехватили несколько разговоров Сервэна с Парижем, которые подтвердили информацию «Люси» о том, что он испытывает некоторые трудности, связанные с финансированием строительства дома. Кроме этого, на апрель была назначена помолвка его дочери, а это также было связано со значительными расходами.

В один из январских вечеров Сервэну позвонил из Тулона отец. Сначала они обменялись семейными новостями, затем, как водится, поговорили о погоде и здоровье, и отец пожаловался на плохое самочувствие, вызванное высоким давлением и усталостью. Затем он попросил сына приехать к нему в Тулон на пару дней дли обсуждения какого-то важного вопроса.

Сервэн ответил, что поехать сейчас он никак не может, и предложил обсудить проблему по телефону. Отец отказался, поскольку, как он сказал, это «совершенно не телефонный разговор».

Сервэн с сожалением сослался на большую занятость по работе, повторил, что сейчас приехать он не сможет, и предложил отложить разговор до встречи в Париже на помолвке дочери.

Отец заявил, что он не может ждать до помолвки, поскольку вопрос срочный и его обсуждение не терпит отлагательства. И тогда Сервэн пообещал, что постарается выкроить пару дней и слетать к нему в Тулон…

Занятый своими мыслями, я свернул на авеню Шарля де Голля и машинально посмотрел в зеркало заднего вида, как делал всегда, меняя направление движения. И вдруг мне показалось, что за мной следует «симка», которая числилась в нашей картотеке, как автомашина контрразведки. Мысленно перевернув отраженный в зеркале номер, я убедился, что зрительная память меня и на этот раз не подвела: этот номер значился в списке, полученном от «Артура» после того, как он перешел на работу в специальную бригаду «Флеш»! Эта бригада подчинялась вновь созданному отделу контрразведки, получившему кодовое название «Жан-Жак Руссо», или просто «Руссо», что как нельзя лучше соответствовало характеру его деятельности — разработке советских учреждений и граждан.

Разместился этот новый отдел на верхних этажах большого здания на авеню Жоржа Помпиду, где находилась пенсионная касса для тех, кто служил во французской армии в колониальный период. Эта касса служила хорошим прикрытием для отдела, потому что ее посещали ветераны второй мировой войны, участники войны в Индокитае, бывшие солдаты французского экспедиционного корпуса в Алжире, и в этой повседневной суете легко было спрятаться тем, кто хотел остаться незамеченным и не привлекать к себе чужого внимания.

Прошло какое-то время, и Колповский зафиксировал в эфире новый позывной «Жан-Жак», который командовал несколькими бригадами наружного наблюдения, имевшими свои порядковые номера: «Флеш-1», «Флеш-2» и т. д.

Но мы, конечно, не ограничились только контролем эфира. Получив от «Артура» номера автомашин контрразведки, мы занесли их в нашу картотеку, в которой, помимо номеров, были указаны марки, цвет и особые приметы. Затем в течение нескольких последующих дней Колповский, установив на своей автомашине автоматическую фотокамеру, в разных направлениях «проутюжил» все прилегающие к пенсионной кассе улицы и постепенно перефотографировал весь автотранспорт, выделенный отделу «Руссо» для выполнения поставленной перед ним задачи.

После этого мы провели оперативное совещание и проинформировали сотрудников резидентуры, что отныне нам придется иметь дело со специальным подразделением контрразведки, которое будет заниматься исключительно советским посольством и его сотрудниками. При этом мы не стали сообщать известные номера автомашин, чтобы каждый, выходя в город для проведения операции по связи, внимательно наблюдал за всем автотранспортом и фиксировал те автомашины, в действиях которых есть соответствующие признаки, свидетельствующие о их возможной принадлежности к службе наружного наблюдения, а не выискивал только заранее известные номера: это ограничивало масштабы поиска и могло ввести в заблуждение относительно того, есть слежка или нет. К тому же специальная бригада «Флеш» могла многократно менять номера своих машин, так что полученные от «Артура» сведения нуждались в постоянной корректировке.

Все сотрудники резидентуры восприняли эту информацию с одинаковым вниманием, а вот отреагировал на нее каждый по-своему!

Уже на следующий день произошла первая накладка: Выжулу померещилась слежка там, где ее и в помине не было! А произошло это так.

Он провел встречу с агентом из министерства экономики и финансов и получил от него копии протоколов состоявшегося в конце минувшего года совещания, на котором главы франкоязычных государств Африки обсуждали массу всевозможных политических и экономических проблем.

Агент скрутил эти копии в трубку, засунул в обычный школьный пенал китайского производства и в таком виде бросил в автомашину Выжула, когда он остановился у одного из светофоров. И вот затем, вместо того, чтобы ехать домой или в посольство и оставить там полученные документы, Выжул отправился в аэропорт встречать самолет Аэрофлота, хотя у него было достаточно времени и он вполне успел бы сделать и то, и другое.

Добрые или злые духи, курирующие специальные службы, не прощают профессионалам таких пороков, как леность, тупость и безответственное отношение к соблюдению элементарных требований безопасности. Вот и на этот раз они немедленно покарали Выжула за допущенную грубую ошибку: не успел он выехать на автостраду, ведущую в аэропорт, как увидел позади преследовавшие его две полицейские машины с мигалками!

Одна из них пристроилась сзади, а вторая пошла на обгон, прижала его к правой бровке, а затем находившийся за рулем полицейский через установленный на крыше громкоговоритель приказал Выжулу остановиться.

Все это произошло столь неожиданно и стремительно, что Выжул запаниковал и подумал, что его контакт с агентом был зафиксирован, и вот теперь полиция осуществляет его задержание.

В подобных случаях полагается любым способом избавиться от всех улик, и поэтому, прежде чем выполнить команду и затормозить, Выжул через правое окно выбросил в темноту пенал с документами.

Когда он через несколько десятков метров остановился, то, к его удивлению, полицейские машины, не снижая скорости, проследовали дальше, вслед за ними пронесся черный президентский «мерседес», а за ним еще одна полицейская машина. Посидев в полной растерянности несколько минут, Выжул сдал назад примерно до того места, где он выбросил пенал, вышел из машины и в течение четверти часа ползал на четвереньках в темноте по обочине, методично обшаривая траву, кусты и все остальное и поминутно рискуя схватиться за какую-нибудь ядовитую или кусачую живность.

Не найдя пенал, он выругался и поехал в аэропорт.

Когда утром Выжул доложил мне о случившемся, мне едва не стало дурно: если пенал попадет в контрразведку, то по документам довольно легко можно будет определить круг лиц, имевших к ним доступ, и вычислить нашего агента. Любой провал всегда неприятен, но в сложившейся обстановке он был неприятен вдвойне и даже втройне, потому что грозил нам самыми тяжелыми последствиями.

Я немедленно отправил Выжула на место происшествия, дав ему в помощь Базиленко и Колповского. Положение усугублялось тем, что, в отличие от вчерашнего вечера, когда было темно и можно было, оставаясь незамеченным, сколько угодно ползать по местности, не опасаясь привлечь к себе внимание, теперь приходилось делать это в светлое время суток, когда ярко светило тропическое солнце, под любопытными взорами проживавших вдоль шоссе людей и не менее любопытными взорами тех, кто проезжал по этому самому шоссе. А по шоссе ездил кто угодно, в том числе патрульные машины дорожной полиции и службы наружного наблюдения.

Поэтому все трое поехали на автомашине Базиленко с дипломатическим номером. Остановившись в указанном Выжулом месте, Базиленко инсценировал смену колеса, а Выжул и Колповский занялись поисками. К счастью, они оказались непродолжительными, и Базиленко не пришлось менять все колеса, потому что китайцы догадались раскрасить пенал в яркие цвета, и Колповский уже через несколько минут его нашел.

Когда они возвратились в резидентуру и извлекли из пенала в целости и сохранности копии протоколов, я ничего не сказал Выжулу, понимая его состояние, но для себя, конечно, сделал соответствующие выводы.

В отличие от Выжула, я имел более устойчивую психику, а главное, гораздо больший опыт работы в условиях, когда каждый шаг, каждый контакт фиксируется службой наружного наблюдения. А потому, даже заметив автомашину контрразведки, не видел никаких оснований для паники: настоящий профессионал испытывает гораздо большее беспокойство, когда не видит слежки, чем когда она следует за ним по пятам! Тем более что сам факт появления этой автомашины еще ничего не значил. Она могла ехать по другому контрразведывательному делу, не имевшему ко мне никакого отношения, не говоря уже о том, что она просто могла ехать, куда ей вздумается!

И то, и другое было вполне реально, потому что в автомашине находился всего один человек. В случае наблюдения за мной это было несколько необычно, потому что бригада, осуществляющая слежку, состоит, как правило, из трех-четырех человек. Конечно, наблюдение мог вести и один человек, особенно в том случае, если контрразведке было известно, что в полдень я еду домой обедать, и она решила просто сопроводить меня и убедиться, что я не отклоняюсь от своего обычного маршрута.

Когда разведчик едет по делу, не связанному с его оперативной деятельностью, он никогда специально не проверяется и тем более не делает никаких попыток оторваться от слежки. Вот и на этот раз я продолжал ехать, как ни в чем не бывало, изредка, да и то одними глазами, не поворачивая при этом головы, контролируя действия следовавшей за мной автомашины.

На развилке, где я обычно сворачивал на набережную, мне пришлось остановиться на красный свет светофора. «Симка» перестроилась в свободный левый ряд и остановилась рядом. Пока по переходу шли пешеходы, я повернул голову и как бы ненароком посмотрел в сторону водителя, чтобы на всякий случай запомнить его лицо.

Мы встретились взглядами, и вдруг совершенно неожиданно для меня он улыбнулся и жестом предложил мне следовать за ним.

Я сделал вид, что не понял его жеста, и с равнодушным видом отвернулся. Но когда зажегся зеленый свет, я пропустил «симку» вперед и поехал за ней, словно мне и в самом деле нужно было не на набережную, а прямо: мною двигало профессиональное любопытство и желание посмотреть, что же последует за этим приглашением. При этом я ничем не рисковал и в любой момент мог проигнорировать его просьбу и поехать своей дорогой.

Я проехал за «симкой» полтора квартала, после чего она свернула на бензозаправочную станцию. Я повторил и этот маневр, поскольку это тоже не означало, что я выполняю чью-то команду: мне и в самом деле не мешало заправиться, потому что бензина оставалось менее четверти бака.

«Симка» встала у колонки, водитель вышел из машины, распорядился, сколько бензина залить в бак, а потом направился прямо ко мне. Подойдя со стороны левой дверцы, он негромко, чтобы было слышно только мне, на вполне приличном русском языке сказал:

— Добрый день, господин Вдовин. Должен предупредить вас, что офицер нашего генштаба Ндоу докладывает в службу безопасности о своих встречах с сотрудником вашего посольства по фамилии Га-ма-нец. Посоветуйте ему прекратить эти встречи. После мятежа это может привести к большим неприятностям.

Пока он говорил все это, пока тщательно выговаривал трудную фамилию резидента ГРУ, я сидел в машине и, не глядя в его сторону, наблюдал, как заправляют его «симку». Я, конечно, сразу подумал, что имею дело с Сайфулаем Диопом, но, поскольку мне никогда не приходилось его видеть, решил убедиться в этом и спросил:

— Кто вы такой?

— Меня зовут Сайфулай Диоп, — ни секунды не колеблясь, подтвердил он мою догадку. — Спросите вице-консула Базиленко, он хорошо меня знает.

— Почему же вы не обратились к нему? — полюбопытствовал я.

— Он рядовой сотрудник посольства. Я полагаю, эта проблема не в его компетенции, — ответил Диоп и многозначительно улыбнулся.

— Вы можете сообщить мне какие-нибудь подробности? — поинтересовался я, хорошо понимая, что сообщения Диопа может оказаться недостаточно при анализе сложившейся ситуации.

— У меня мало времени, — покачал головой Диоп. — К тому же я и так сказал вам слишком много…

Он повернулся и собрался идти к своей машине, но мой следующий вопрос остановил его:

— А вы понимаете, что вам грозит, если наш разговор зафиксируют ваши коллеги?

— Не беспокойтесь за меня, господин Вдовин, — улыбнулся Диоп. — Сегодня за вами не следят.

Он снова хотел уйти, но я задал еще один вопрос, имевший немаловажное значение для анализа мотивов поступка Диопа, а значит и для оценки достоверности его информации.

— А вам не повредит, если контакт с этим офицером будет внезапно прекращен?

Диоп задумался, а потом очень серьезно посмотрел на меня и сказал:

— Я надеюсь, вы сумеете сделать это достаточно аккуратно… Желаю вам удачи!

С этими словами он повернулся и пошел к своей машине. Расплатившись с заправщиком, он сел за руль и уехал.

Я проехал вперед, остановился у колонки, заправил машину и поехал домой, обдумывая только что состоявшийся разговор.

Сейчас, по горячим следам, все мои размышления носили сугубо предварительный характер. Чтобы сделать какие-то определенные выводы, хорошо было бы поговорить с Гаманцом и выяснить, действительно ли он встречается с офицером генштаба Ндоу и какие последствия для него может иметь то обстоятельство, что этот контакт находится под контролем местной контрразведки.

Но вот этого как раз я и не должен был делать!

Если резидент КГБ получает по своим каналам информацию, затрагивающую безопасность резидентуры ГРУ, он обязан направить ее в Центр, а уже оттуда ее переправят во 2-е главное управление генштаба, и руководство военной разведки само будет принимать вытекающие из этой информации решения и давать своему резиденту соответствующие указания. И наоборот, хотя второе происходит значительно реже, потому что военная разведка не вербует агентов в спецслужбах, деятельность которых в первую очередь влияет на безопасность разведывательной работы по всем линиям.

Но в случае с Гаманцом все было несколько сложнее, и в то же время проще.

Во-первых, информация была получена от ненадежного источника и потому ее нельзя было принимать на веру и, прежде чем направлять в Центр, следовало тщательно проверить.

Во-вторых, получив из ГРУ указание прекратить контакт с Ндоу, Гаманец сразу поймет, кто его так «подставил», после чего ни о каком деловом контакте, не говоря уж о нормальных человеческих отношениях, нельзя будет и мечтать.

Было еще и третье соображение, которое, хоть и не было непосредственно связано с информацией, полученной от Сайфулая Диопа, но тем не менее тоже влияло на мое отношение к существу дела: судьба уже сводила меня с Гаманцом лет за семь до того, как мы оказались в одной стране! Причем в тот раз она устроила все так хитро, что он даже не догадывался о нашем знакомстве и о том, что я однажды уже сыграл какую-то роль в его служебной карьере.

Произошло это в Москве незадолго до моего отъезда на работу в азиатскую страну.

Планом моей подготовки предусматривалась стажировка в московской службе наружного наблюдения, и мне предложили принять участие в эксперименте по отработке новой методики слежки за находящимися в СССР иностранными разведчиками. А методика эта состояла в том, что в бригаду, осуществлявшую наблюдение за сотрудниками иностранных посольств, подозреваемых в проведении разведывательной деятельности, включались консультанты из числа наших кадровых разведчиков, имеющих большой опыт оперативной работы за границей. В задачу этих консультантов входил анализ поведения объекта наблюдения в городе и прогнозирование его шпионских действий.

Для отработки этой методики бригады тренировались на учебных объектах, коими являлись слушатели разведывательных учебных заведений КГБ и ГРУ.

Затея показалась мне весьма интересной, и я охотно согласился.

И вот в назначенный день бригада подхватила меня в автомашину, и мы поехали в обусловленное место недалеко от Киевского вокзала, где в определенное время должны были взять под наблюдение слушателя Военно-дипломатической академии, проводившего плановую учебную операцию.

Этим слушателем и оказался Гаманец.

Правда, тогда я не знал его фамилии, но зато я хорошо разглядел его на точке опознания, затем неоднократно видел его из автомашины на различных участках маршрута, а однажды даже едва не вступил с ним в контакт. Так что возможностей запомнить его у меня было более чем достаточно.

Из своего личного опыта проведения подобных учебных операций и из полученной ориентировки я знал, что Гаманец должен в течение нескольких часов проверяться и стараться выяснить, ведется ли за ним слежка. В том случае, если он придет к выводу, что слежки нет, Гаманец должен был провести в обусловленное время какую-то разведывательную операцию.

Если же ему удастся обнаружить слежку, то он должен отказаться от проведения мероприятия и, чтобы не нарушать учебный план, провести его позднее, когда, по условиям учебы, закончится заранее предусмотренное время наблюдения.

В задачу бригады входило вести наблюдение таким образом, чтобы Гаманец не догадался, что за ним следят, и провел разведывательную операцию в запланированное время.

А в мою задачу входило по различным признакам его поведения на маршруте, известным только профессионалу, которому самому неоднократно приходилось проводить подобные операции, догадаться, какую операцию, в каком примерно месте и в какое время он намеревается провести, и заранее предупредить об этом бригаду, чтобы она смогла зафиксировать его действия.

Чтобы решить эту задачу, я разместился в «штабной» машине, разложил на коленях план Москвы и, внимательно слушая то, что говорил мне сидевший за рулем бригадир, получавший по рации доклады своих сотрудников, наблюдавших за Гаманцом, стал наносить на план весь пройденный им маршрут.

А маршрут этот был довольно замысловатым: от Киевского вокзала Гаманец доехал на метро до станции «Октябрьская», а оттуда на троллейбусе до издательства «Мысль» на Ленинском проспекте.

Я подумал, что он сейчас посетит издательство и будет шляться по его запутанным коридорам, и с самого начала несколько усомнился в его профессиональных способностях. А усомнился потому, что издательство «Мысль» в течение многих лет было излюбленным местом проверки сотен будущих разведчиков, в связи с чем не проходило и дня, чтобы кто-то из них, а то и несколько сразу не посещали какую-нибудь редакцию и не задавали ее сотрудникам дурацкие вопросы. Дело дошло до того, что сотрудники издательства в конце концов догадались, что это за странные посетители, и обратились в соответствующие ведомства с просьбой оградить их от этих визитов и не мешать им работать.

Но Гаманец оказался хитрее, чем я подумал, и зашел не в издательство, а в расположенный неподалеку телецентр.

Затем на троллейбусе он вернулся к метро и доехал до станции «Новокузнецкая», где побывал на Гостелерадио. Выйдя оттуда, он сел на трамвай и поехал в сторону Яузских ворот.

Мы опередили его на автомашине и, проскочив Устьинский мост, встали у библиотеки иностранной литературы, ожидая, что он будет делать дальше.

Когда следовавший с ним в трамвае сотрудник наружного наблюдения подал сигнал, что Гаманец собирается выходить, я предложил бригадиру сработать на опережение и вызвался занять позицию в библиотеке на тот случай, если Гаманец направится туда, чтобы осуществить какое-нибудь мероприятие. А вызвался я потому, что один из всей бригады был в костюме и галстуке, что более всего соответствовало характеру этого учреждения.

Бригадир дал добро, я выскочил из «Волги» и вошел в библиотеку. У меня не было рации, и мне оставалось только ждать. Расчет оказался верным: выйдя из трамвая, Гаманец действительно направился в библиотеку, рассчитывая, что за ним последует кто-то из ехавших с ним в трамвае людей или он заметит другого наблюдателя, пересекающего пустынную площадь.

Но никто за ним не последовал и площадь не пересек, поскольку наблюдавший за ним сотрудник уехал дальше, предупрежденный бригадиром, что библиотека уже перекрыта, и это, видимо, успокоило Гаманца.

Когда он вошел в вестибюль, я оживленно болтал по-английски с сотрудницей библиотеки, изображая из себя иностранца. Гаманец потолкался в вестибюле, ожидая, что за ним кто-то войдет. На меня он не обратил никакого внимания и потому не запомнил.

К нашей большой удаче, вслед за Гаманцом в библиотеку в течение нескольких минут никто не входил, даже случайные посетители, которых он мог бы принять за сотрудников наружного наблюдения. Это окончательно его успокоило. Он постоял в вестибюле, почитал объявления, затем вышел из библиотеки и направился в сторону Таганской площади.

Увидев в окно, как он скрылся за углом, я закончил разговор и вышел из библиотеки. Через минуту подъехал бригадир, предусмотрительно спрятавший автомашину в ближайшей подворотне, и мы поехали на Садовое кольцо.

Затем Гаманец еще несколько раз выходил из метро, ездил в троллейбусах и автобусах и снова пользовался метро, пытаясь выявить за собой наблюдение. Конечно, ездил он не просто так: каждая его поездка была оправдана посещением какого-то учреждения, аптеки или магазина и имела вполне логичное объяснение, так что внешне все выглядело так, как будто он занимался какими-то служебными делами, а попутно решал свои личные проблемы.

Маршрут был продуман неплохо, и Гаманец сумел бы, наверное, обнаружить слежку, если бы не одно обстоятельство: в тот день ему крупно не повезло, потому что по случаю эксперимента, в котором была очень заинтересована наша контрразведка, слежку за ним осуществляла многочисленная и квалифицированная бригада, имевшая большой опыт наблюдения за американскими разведчиками. Да и эксперимент этот проводился как раз для того, чтобы добиться большей эффективности в разработке сотрудников ЦРУ.

Я не знал, сколько людей участвовало в слежке за Гаманцом, но я точно знал, что, кроме «штабной» машины, которая подключалась к наблюдению лишь эпизодически, в распоряжении бригадира было еще три машины. Поэтому все его попытки выявить наблюдение во время поездок в метро или на наземном транспорте не давали результата: бригада успевала сработать на опережение и встретить Гаманца при выходе из метро или на троллейбусной остановке, в то время, как он полагал, что сотрудники наружного наблюдения будут идти за ним следом.

В общем, он проболтался по Москве более двух часов и, по всем приметам, так и не заметил за собой слежку.

Выйдя из издательства «Молодая гвардия», Гаманец направился в сторону станции метро «Новослободская».

— Полтинник, полтинник! — раздался в динамике сигнал, означавший, что объект наблюдения решил воспользоваться метро.

Бригадир завел мотор и стал ждать второго сигнала, означающего, в какую сторону кольца поедет объект.

— Проспект Мира! — донеслось из подземелья, и мы рванули по Каляевской в сторону Садового кольца.

На станции «Проспект Мира» Гаманец сделал пересадку. Пока он шел по перрону и опускался на эскалаторе на радиальную, наша машина была уже на проспекте и стояла недалеко от выхода из станции метро.

Но Гаманец не стал подниматься наверх, а сел в поезд, идущий в сторону ВДНХ. На «Щербаковской» он вышел из метро, по подземному переходу перешел на противоположную сторону проспекта, зашел в фотостудию и без видимой причины просидел там более десяти минут.

Мы в это время стояли на противоположной стороне у кафе «Белый медведь».

— Чего он там сидит? — спросил меня бригадир.

— Я думаю, он выжидает, — предположил я. — Скорее всего, у него в определенное время должна быть какая-то операция, но он приехал раньше и теперь тянет время.

— А какую операцию он может проводить по времени? — оживился бригадир, в котором заговорил охотничий азарт.

— Вероятнее всего, моментальную передачу. Хотя возможно и изъятие тайника. Но для этого он должен сначала «снять» сигнал о его закладке.

— Хорошо, будем ориентироваться на моментальную передачу, — принял решение бригадир. — Что в этом случае он будет делать?

— К месту передачи, видимо, он пойдет пешком. На трамвае или троллейбусе трудно рассчитать время и сработать синхронно. А раз пешком, значит это недалеко, где-то в пределах этого квартала.

Выслушав мои доводы, бригадир включил рацию и сказал в микрофон:

— Внимание всем. Объект будет проводить моменталку. За ним работают второй, пятый и одиннадцатый. Остальным спешиться и рассредоточиться в пределах квартала. Все внимание на проходные подъезды, учреждения, имеющие выходы во двор, и другие удобные места. Главная задача — установить партнера!

Эта команда означала, что, по нашим расчетам, Гаманец в каком-то укромном месте должен встретиться со своим условным «агентом» и принять от него документальные материалы в какой-то малогабаритной упаковке, причем эта встреча будет продолжительностью от одной до нескольких секунд.

Вот эту-то встречу теперь и нужно было зафиксировать, причем не только зафиксировать, но и взять под наблюдение «агента», установить его личность, а затем, если позволит обстановка, то задержать самого Гаманца и изъять у него те материалы, которые ему этот «агент» передаст.

Прошло еще несколько минут, и Гаманец, наконец, вышел из фотостудии. Однако, вопреки нашим ожиданиям, он снова спустился в подземный переход и пошел в сторону метро.

Меня охватили отчаяние и стыд: неужели я просчитался и дал бригадиру неправильный совет? Хорош консультант! Вот смеху-то будет, если Гаманец уйдет в метро, и вместо того, чтобы фиксировать его контакт с «агентом», нам придется снова гоняться за ним по Москве и гадать, какую же операцию он собирается проводить!

Я готов был уже признаться в своей ошибке и попросить у бригадира прощения, но у меня никак не выходила из головы «отсидка» Гаманца в фотостудии. Ведь для чего-то же ему это было нужно!

Пока я занимался самоедством, Гаманец вышел из подземного перехода, постоял в задумчивости некоторое время, затем посмотрел на часы и пошел в сторону кафе «Лель».

— Все в порядке! — сказал бригадир, завел мотор, и прямо от бровки резко спуртовал влево поперек транспортного потока. Не обращая внимания на сплошную разделительную линию и стрелки, предписывавшие ему двигаться только прямо или направо, он сделал левый разворот и неторопливо поехал в сторону Рижского вокзала.

Прохаживавшийся по осевой милиционер демонстративно отвернулся и пошел в противоположную сторону, словно не видел, как прямо у него на глазах какая-то белая «Волга» грубо нарушила правила дорожного движения!

Мы доехали до магазина «Океан» и остановились. С этого места нам было отлично видно, как по противоположной стороне проспекта неторопливо вышагивал сосредоточенный Гаманец. Он подошел к сто восьмому дому, на углу которого располагается аптека, и снова посмотрел на часы. Я подумал, что он собирается зайти в аптеку, но Гаманец проследовал мимо в сторону булочной, а затем внезапно свернул налево и вошел в шестой подъезд.

— Этот подъезд проходной! — схватил я бригадира за плечо. — А из двора выход через две арки!

— Точно? — спросил бригадир.

— Ручаюсь!

Надо же! Гаманец задумал проводить операцию в доме, где проживало много бывших сотрудников внешней разведки! А в шестом подъезде я и сам бывал неоднократно, потому что здесь жил один из моих наставников, когда я находился на спецподготовке.

— Второй, перекройте со двора шестой подъезд, — распорядился бригадир. — Брать всех мужчин…

— Уже перекрыли, — доложил второй, и в это мгновение Гаманец вышел из подъезда на улицу и не торопясь, пошел в сторону метро.

— Выход, выход! — раздался в динамике возбужденный молодой голос. — Серая шляпа, серый плащ, черные брюки, очки в металлической оправе. Идет в дальнюю арку! Четвертый, принимай на выходе!

— Принял, — пробасил четвертый.

— Похоже, взяли «агента», — довольно потер руки бригадир. — Пока они его водят, займемся объектом!

Он взял микрофон и скомандовал:

— Внимание, захват!

Гаманца взяли на станции метро «Щербаковская».

Когда он вошел в павильон, его остановил сотрудник наружного наблюдения в форме офицера милиции и попросил предъявить документы. Гаманец поинтересовался причиной проверки, и «милиционер» объяснил, что осуществляется розыск по приметам опасного преступника, и поэтому устанавливается личность людей, имеющих с ним сходство.

Гаманец пытался отговориться, но офицер был настойчив, на помощь ему подоспели еще два сотрудника в штатском, и общими усилиями они препроводили его в пункт милиции. Там Гаманца обыскали, нашли кассету с пленкой и потребовали объяснений. Он что-то промямлил про фотостудию, но это прозвучало неубедительно и пришлось составлять протокол изъятия.

В общем, операция по задержанию была проведена успешно со всеми вытекающими из этого последствиями.

Что это были за последствия, мне неизвестно. Но Гаманец как-то рассказал мне, что после академии его должны были направить на работу в Женеву, а вместо этого почему-то направили на Ближний Восток.

И вот теперь судьба свела нас в Африке, и от моего решения снова многое зависело в его судьбе…

Пообедав, я прилег отдохнуть и под привычный скрежет кондиционера стал обдумывать, как же мне все-таки поступить. Откладывать решение этого вопроса я не мог: в три часа я должен был или написать телеграмму в Центр, или переговорить с Гаманцом, или сделать и то, и другое.

Мне вспомнилась одна поучительная история, о которой я узнал из приказа по Первому главному управлению. А история эта заключалась в том, что в одной европейской стране резидентура внешней разведки внедрила в агентурную сеть ЦРУ своего агента, являвшегося экспертом смешанной компании.

Завязалась оперативная игра, в процессе которой удалось добиться неплохих результатов, в том числе выявить устремления американской разведки в отношении советских учреждений и граждан, а заодно и ее осведомленность о составе резидентур советской разведки.

Американская разведка прониклась большим доверием к подставленному ей агенту и поэтому проявляла большую заботу о его безопасности. Практически на каждой встрече этого эксперта инструктировали о том, как, не вызывая подозрений, выполнять задания, как входить в доверие к сотрудникам советского посольства и вести их изучение.

При этом сотрудник ЦРУ, руководивший его работой, рекомендовал проявлять максимальную осторожность при общении с некоторыми сотрудниками советского посольства, которых американцы не без оснований подозревали в принадлежности к разведке. Пока в числе этих сотрудников фигурировали резидент КГБ, офицер безопасности, а заодно с ними и заведующий консульским отделом, все было хоть и малоприятно, но в порядке вещей, поскольку кого еще следует бояться, как не резидента КГБ, офицера безопасности и заведующего консульским отделом!

Но вот однажды сотрудник ЦРУ порекомендовал эксперту избегать контактов с рядовым сотрудником посольства, жена которого устроилась работать в смешанную компанию и оказалась в непосредственном подчинении агента-двойника.

Естественно, он сообщил об этом своему куратору, а тот доложил резиденту КГБ. И вот, получив такую важную информацию, которая внешней контрразведке стоила больших усилий, резидент КГБ нарушил существующие на этот счет предписания и вместо того, чтобы немедленно сообщить об этом в Центр, решил напрямую проинформировать резидента ГРУ, поскольку упомянутый американцами сотрудник посольства был военным разведчиком. И проинформировал, высказав при этом предположение, что американцы взяли военного разведчика в разработку.

А резидент ГРУ поступил еще глупее: вызвал своего подчиненного, устроил ему допрос с пристрастием, потребовал отчета о всех контактах с американцами и предупредил, чтобы он держался от них подальше, поскольку и так уже находится под колпаком у КГБ.

В тот же вечер этот сотрудник ГРУ сел в машину и скрылся в неизвестном направлении. Правда, через несколько дней направление его бегства прояснилось, потому что он оказался в США.

Проведенным расследованием было установлено, что он давно уже был завербован американцами, и беседа с начальником дала ему повод думать, что КГБ заподозрил его в сотрудничестве с ЦРУ. Что касается сделанного американцами предупреждения, то причина оказалась совсем не той, какую определил резидент КГБ: после того, как жена военного разведчика стала работать в смешанной компании, у него и эксперта появились благоприятные возможности для постоянного общения, и именно этого хотела избежать американская разведка, опасаясь их взаимной расшифровки.

После этого побега пришлось выводить из игры эксперта и ломать голову над обеспечением его безопасности, потому что американцам сразу стало ясно, с кем они все это время имели дело!

Заодно отозвали обоих резидентов, содрали с них погоны и отправили на незаслуженную пенсию. В подготовленном по этому поводу приказе указывалось, что если бы сначала первый, а потом второй не проявили такой немыслимой в их положении поспешности, сами догадались проанализировать полученную от эксперта информацию или дали возможность сделать это другим, то предатель был бы разоблачен и не сумел бы избежать наказания.

В итоге этих размышлений я еще больше укрепился в своем решении: прежде чем информировать Центр, сначала разобраться на месте и попытаться выяснить, насколько точны и правдивы сведения, сообщенные Сайфулаем Диопом.

13

Если взаимоотношения послов с резидентами являются видимой и потому открыто обсуждаемой стороной жизни любого советского посольства, то взаимоотношения между резидентами внешней и военной разведок в силу тайного характера их деятельности проявляются менее ярко и по большей части известны только сотрудникам обеих резидентур. Взаимоотношения эти, как и все в нашей сумбурной и противоречивой жизни, имеют свою историю.

Были времена, особенно в предвоенные годы, когда обе разведки довольно тесно и продуктивно взаимодействовали и вообще относились друг к другу с большим уважением и доверием. Это объяснялось общностью задач, единством цели — борьбой с фашизмом и тем, что многие руководители успешно совмещали работу как в той, так и в другой разведке. Да и несчастья в виде жестоких репрессий, выбивших накануне войны с фашистской Германией лучшие кадры как внесшей, так и военной разведки, были одинаковыми, как были одинаковыми недоверие к добываемой ими информации о надвигающейся войне и безвинно пролитая кровь тех, кто ее добывал!

Война еще больше сблизила обе разведки, потому что было не до дележа славы и успехов на разведывательном поприще — все было подчинено достижению победы над жестоким врагом.

Да и после войны неоднократные преобразования и реорганизации советских разведывательных служб, ротация кадров так перемешали обе разведки, что порой трудно было разобраться, кто, где и на кого работает. Во внешнюю разведку регулярно поступало пополнение из Военно-дипломатической академии, а бывшим однокашникам, безусловно, было гораздо легче договариваться о взаимодействии, чем людям, отягощенным ведомственными и личными амбициями.

Просто каждый знал свою конкретную задачу, имел свой участок работы, а потому мог спокойно заниматься порученным делом: внешняя разведка добывала политическую информацию, военная разведка изучала возможные театры военных действий и вооруженные силы вероятных противников в грядущей войне, и только в научно-технической области интересы обеих разведок иногда совпадали и они порой обхаживали одних и тех же людей или лезли в один и тот же сейф.

Все изменилось, когда было создано сначала атомное, затем ядерное оружие, а чуть позже баллистические ракеты, и перед противоборствующими сторонами замаячила реальная угроза внезапного ракетно-ядерного нападения. Именно тогда перед обеими разведками была поставлена общая и приоритетная задача, которую с непонятной и, на мой взгляд, преступной поспешностью отменили совсем недавно: не прозевать ракетно-ядерный удар!

Это был первый сигнал к острейшему соперничеству между внешней и военной разведками, определяемому не столько стремлением обезопасить родную державу от града американских ядерных бомб (если бы это было так, то такое соперничество можно было бы только приветствовать!), сколько более прозаическим желанием первым (!) отличиться перед общим потребителем разведывательной информации — Центральным Комитетом!

В этом соперничестве позиции внешней разведки были поначалу намного предпочтительнее, поскольку ее информация поступала не только в отраслевые отделы ЦК, но и в очень влиятельный международный отдел, по заданиям которого она работала с зарубежными коммунистическими партиями и национально-освободительными движениями.

Это соперничество еще более усилилось, когда во главе военной разведки был поставлен один из заместителей председателя КГБ.

Разобравшись в специфике новой работы, он обнаружил, что большая часть информации, добытой ГРУ, оседает в Генеральном штабе, в то время, как значительная часть информации внешней разведки докладывается непосредственно в ЦК! И тогда он поставил перед резидентурами ГРУ задачу добывать не только военную, но и политическую информацию, поскольку она обеспечивала ему прямой выход на ЦК и давала возможность регулярно появляться пред ясными очами высших партийных руководителей.

И если до этого пути сотрудников резидентур КГБ и ГРУ пересекались только эпизодически, в основном, во владениях военно-промышленного комплекса, да и то это происходило в ведущих капиталистических странах, то теперь военные разведчики стали проникать в канцелярии президентов и премьер-министров, в министерства иностранных дел и прочие ведомства, до той поры являвшиеся «зоной ответственности» внешней разведки, причем не только в ведущих, но и развивающихся странах.

С этого времени соперничество между внешней и военной разведкой приобрело глобальный и всеобъемлющий характер!

Конечно, в этом соперничестве были свои спады и подъемы, были обострения и затишья, объясняемые по большей части не столько объективными, сколько субъективными факторами, прежде всего личными взаимоотношениями руководителей всех уровней — от резидентов до начальников разведок и руководителей ведомств в целом.

В те периоды, когда руководители ведомств с уважением и симпатией относились друг к другу, как, например, Андропов и Устинов, предпринимались попытки более четко разграничить «зоны ответственности» обеих разведок, скоординировать их усилия в добывании разведывательной информации, избежать параллелизма в работе и излишнего дублирования, помочь друг другу в обеспечении безопасности. Но затем происходила смена председателя КГБ или министра обороны, и наступали другие времена, потому что, к примеру, начальник внешней разведки терпеть не мог своего военного коллегу, а тот в свою очередь не любил КГБ, хотя когда-то был в этом ведомстве вторым человеком.

Ну, а когда паны дерутся, у холопов чубы трещат! До драк на руководящем уровне, конечно, не доходило, и чубы давно не в моде, но дело не в словах, а в сути. На то она и поговорка!

Иногда это соперничество приводило к различным инцидентам, которые оборачивались крупными неприятностями.

Так, во время моего пребывания в натовской стране в наше посольство пришел иностранец, приехавший из сопредельной страны, и заявил, что у него есть деловое предложение, которое он хотел бы обсудить с представителем спецслужбы. Как это и принято в подобных случаях, его принял офицер безопасности Федорин.

Поскольку иностранец предпочел говорить на родном языке, которым Федорин не владел, а Татьяна, которая могла бы ему помочь, в это время оставила свой пост на приеме посетителей, чтобы отвести из школы домой Иришку, Федорин прибег к услугам стажера МГИМО, проходившего в посольстве преддипломную практику.

Закончив беседу, Федорин доложил, что иностранец предлагает купить у него техническую документацию, имеющую отношение к разработке новейшего вида вооружения.

Предложение было весьма заманчивое, однако многоопытный Федорин подметил в его поведении аж целых восемь признаков того, что вся эта затея подстроена контрразведкой. А потому отклонил настойчивые попытки иностранца договориться о проведении повторной встречи в городе, на которой он и хотел обменять документы на деньги, и предложил ему принести материалы или хотя бы часть их, позволяющую убедиться в реальности и ценности его намерения, в посольство.

После длительных переговоров Федорину все же удалось убедить иностранца, и он пообещал через два дня принести в посольство описание всего изделия и чертежи некоторых узлов.

Подводя итог этой беседы, Федорин высказал соображение, что контрразведка, проанализировав оказанный иностранцу прием, скорее всего, придет к выводу, что в советском посольстве разгадали их задумку, не клюнули на приманку, а потому повторный визит вряд ли состоится. Так и случилось: в назначенное время Федорин ждал иностранца в посольстве, однако тот не явился.

Не успели мы нарадоваться нашей проницательности и тому, что не поддались на провокацию, как на следующий день разразился громкий скандал: во время встречи с этим иностранцем в городе был задержан, а затем с треском выдворен из страны второй секретарь посольства Громаков, являвшийся сотрудником резидентуры ГРУ!

Когда мы стали разбираться в обстоятельствах этого происшествия, выяснилось следующее: Федорина и стажера, провожавших иностранца к выходу, видел входивший в посольство резидент ГРУ Сенькин! Он пригласил к себе стажера, и тот, несмотря на данное Федорину обещание никому ни о чем не рассказывать, передал Сенькину содержание беседы с иностранцем, а заодно сообщил и его приметы.

А поступил он так некрасиво потому, что его отец работал в ГРУ, являлся другом Сенькина и, провожая сына на практику, написал резиденту письмо с просьбой взять над ним шефство. Естественно, рассказывая Сенькину о визите иностранца, стажер по причине своей неопытности не смог отметить те подозрительные моменты, которые насторожили Федорина и вынудили его повторную встречу назначить в посольстве.

Сенькин с индифферентным видом выслушал стажера и ничего не сказал ему о своих дальнейших планах. А в назначенный день и час Громаков, ориентируясь на сообщенные стажером приметы, перехватил иностранца на подходе к посольству, сказал, что в посольство идти не следует «по соображениям безопасности», и договорился о встрече в городе.

Так произошел этот провал, закончившийся для Громакова большими неприятностями, а Сенькину стоивший карьеры!

Но причины межведомственных противоречий кроются не только во взаимоотношениях между руководителями разведок. На уровне резидентур у сотрудников КГБ и ГРУ тоже хватает поводов, чтобы не любить друг друга или по крайней мере относиться друг к другу с определенным предубеждением. И здесь, как и на самом верху, тоже многое определяется не столько объективными, сколько субъективными факторами.

Сотрудники КГБ всегда с некоторым превосходством относились к своим военным коллегам, и это тех, конечно, раздражало. А превосходство это базировалось на более высоком уровне общей и специальной подготовки, потому что сотрудники внешней разведки набираются из выпускников гражданских и притом в большинстве своем весьма престижных учебных заведений, куда не так-то просто поступить из-за большого конкурса, а военные разведчики заканчивают хоть и высшие, но все же военные учебные заведения, в которые, будем откровенны, стремится далеко не самая способная и хорошо подготовленная часть молодежи. А ведь прекрасно известно: то, что упущено в средней школе и институте, потом никаким самообразованием не наверстаешь! И разве можно сравнивать городские спецшколы и престижные институты с сельскими школами и военными училищами?

Но и это еще не все. Прежде, чем попасть во внешнюю разведку, гражданские специалисты проходят жесткий, многоступенчатый отбор и всестороннюю проверку, а в Военно-дипломатическую академию направляют офицеров из военных округов по разнарядке, и, чтобы попасть туда, совсем не обязательно быть лучшим командиром, достаточно быть в хороших отношениях с командованием или иметь влиятельных покровителей.

Да и армейская служба, которой будущие военные разведчики до поступления в академию отдали от пяти до десяти лет, чего греха таить, не очень-то способствуют развитию интеллекта! Скорее наоборот — если и была у тебя хоть какая-то индивидуальность и способность к самостоятельным, неординарным поступкам (не считая, конечно, пьянки и других нарушений воинской дисциплины!), то в армии ты их с большей вероятностью потеряешь, чем разовьешь!

Эти бросающиеся в глаза чисто внешние различия становятся еще заметнее, если сравнивать сотрудников внешней и военной разведок не поодиночке, а вместе с женами.

Сотрудники внешней разведки жен себе выбирали тогда, когда были еще гражданскими специалистами и, естественно, по большей части ориентировались на девушек своего круга — сокурсниц или студенток других вузов, с которыми они и общались во время учебы. Причем девушки эти, выходя за них замуж, вполне обоснованно рассчитывали на городскую жизнь и верили в научную или производственную перспективу своих избранников.

А вот прежде чем выйти замуж за выпускника военного училища, любая студентка сто раз подумает и в девяносто восьми случаях передумает, потому что в каком-нибудь дальнем гарнизоне ей даже институт закончить не удастся, как не удастся получить престижную, а то и вообще хоть какую-то работу, не говоря уж о всевозможных лишениях и мытарствах, на которые она будет обречена в качестве жены офицера! Вот и находят офицеры себе жен в далекой глубинке, в маленьких военных городках, и забытых Богом гарнизонах, выбирая среди официанток, медсестер, продавщиц военторгов или в самом лучшем случае из школьных учительниц. Не вина этих женщин, а беда, что мужья их потом растут, заканчивают академию, становятся разведчиками, работают под прикрытием дипломатов, внешторговцев или журналистов, а они так и остаются на том не слишком высоком уровне, на каком были, когда свела их судьба.

Посмотришь, бывало, на такую «дипломать», и сразу становится ясно, что муж ее начинал свою карьеру командиром пехотного или танкового взвода, а потому никакой он не дипломат и не внешторговец, а самый настоящий военный разведчик!

Но все это так — бытовые мелочи! Есть и гораздо более существенные поводы для того, чтобы с предубеждением относиться друг к другу, поскольку существует одна деликатная сфера деятельности, относящаяся исключительно к компетенции резидентур КГБ и обеспечивающая им доминирующее положение в любой советской колонии.

Сфера эта — обеспечение безопасности находящихся в стране учреждений и граждан, в том числе и военных разведчиков!

Эта ответственная, неблагодарная и чрезвычайно конфликтная по самой своей сути сторона деятельности резидентуры КГБ, даже при самом строгом и добросовестном выполнении всех регламентирующих ее предписаний, всегда была и будет причиной того, что все, кто сам не имеет к ней ни прямого, ни косвенного отношения, будут испытывать дискомфорт, а то и страх от осознания того, что есть люди, контролирующие каждый сделанный ими шаг и оценивающие его с точки зрения соответствия интересам системы. И притом, что тоже весьма важно, контролирующие и оценивающие не только с помощью своих собственных глаз, ушей и аналитических способностей, но и с помощью разветвленной агентурной сети и (что ужаснее всего!) с использованием возможностей вражеской контрразведки.

Каким может быть отношение одного человека к другому, если он знает, что этот другой человек собирает на него компрометирующий материал и аккуратно складывает в папочку, которая называется «досье» и от содержания которой зависит вся его служебная карьера, семейное благополучие, а возможно, и жизнь?

Как может спокойно работать дипломат или военный разведчик, если он знает, что спецкомната, в которой он может свободно говорить о чем угодно, не боясь быть подслушанным вражеской контрразведкой, построена специалистами КГБ? Разве может он допустить, что эти специалисты не оборудовали ее своей техникой подслушивания и пренебрегли возможностью слушать все, о чем они говорят?

Попробуйте разубедить кого-нибудь, что это не так! Над вами только посмеются и будут относиться к вам, как к последнему фарисею и лжецу!

Но вот вы вышли из посольства, растворились в автомобильном потоке или уличной толпе, занялись своими личными делами, будучи абсолютно уверены, что никакому КГБ нас не выследить и не узнать, чем вы занимались в свое свободное время. Но и тут этот вездесущий КГБ вас достанет, потому что за вами может следить местная контрразведка, а кто-то из контрразведчиков сотрудничает с КГБ и завтра передаст подробный отчет о вашем поведении, всех ваших контактах и делишках!

Вот и побаиваются сотрудники ГРУ, что в руки КГБ попадут материалы местной контрразведки об их деятельности, которые не всегда соответствуют тому, что они пишут в своих отчетах и о чем они предпочитают не докладывать своему руководству!

В моей практике было много подобных случаев. Один из них имел место, когда я работал в азиатской стране.

Однажды агент из местной службы безопасности принес мне сводку наблюдения за заместителем резидента ГРУ. А в ней, наряду с различными вполне безобидными вещами, было указано, что как-то вечером заместитель подъехал к ресторану и, прежде чем выйти из машины, достал из-под сиденья бутылку виски и изрядно из нее отхлебнул.

После этого он вошел в ресторан, заказал ужин, в процессе которого еще два раза выходил к машине и прикладывался к бутылке, поскольку в стране был сухой закон и крепких напитков в ресторанах не подавали. Закончив ужин, он сел в машину и допил бутылку, после чего поехал домой, находясь в состоянии приличного алкогольного опьянения.

Если бы этот отчет попал на стол начальника ГРУ, заместитель через день оказался бы в Москве, а еще через пару дней в каком-нибудь далеком гарнизоне!

Но мы не стали этого делать и никуда не отправили этот отчет, а провели с заместителем дружескую беседу и заручились его согласием информировать нас по некоторым интересующим проблемам. Не думаю, что после этой беседы он воспылал любовью к КГБ, но его сотрудничеством с нами мы были весьма довольны. Всегда полезно, наряду с возможностями в местной контрразведке, иметь источник информации в том коллективе, за безопасность которого тебе поручено отвечать!

Вернувшись после перерыва в посольство, я сразу позвонил Гаманцу.

— Николай Викторович, — сказал я, когда он взял трубку, — есть разговор! Зайди ко мне или давай я к тебе зайду.

— Лучше я, — ответил Гаманец. — У меня сейчас для разговора неподходящая обстановка. Через десять минут, договорились?

— Жду, — коротко согласился я и разъединился.

В ожидании Гаманца я задумался, как лучше построить наш разговор, чтобы не только обезопасить Гаманца от неизбежных неприятностей, если все, о чем сказал мне Диоп, соответствует действительности, но и извлечь какую-то пользу для нашей службы.

Но тут я вспомнил, что тоже кое-чем обязан одному резиденту ГРУ, который однажды поступил по-товарищески и ничего не потребовал он меня взамен за оказанную мне услугу, и решил совершить бескорыстный поступок…

В самом дебюте моей первой африканской командировки я совершенно случайно попал в переплет, который вполне мог закончиться для меня досрочным отъездом из страны и поставить крест на моей разведывательной карьере. Выручил меня резидент ГРУ, вернее, даже не он сам, а его агент, но агент-то этот был завербован резидентом и действовал в соответствии с полученными от него инструкциями!

А дело было так.

За несколько дней до этой глупейшей истории я возвратился из командировки по стране. На второй день я обнаружил на правом боку какую-то маленькую, но чрезвычайно болезненную красноватую припухлость. Всяческих болячек во время пребывания в Африке бывает более чем достаточно. И я уже привык к тому, что где-то что-то нарывает, ноет или чешется. И потому не обратил на эту припухлость большого внимания, решив, как и водится в таких случаях, дождаться, когда или перестанет болеть, или отвалится.

Но болеть не переставало, напротив, припухлость все больше увеличивалась в размерах и стала постреливать. Я терпел целую неделю, но когда припухлость превратилась в опухоль размером с финик, у меня поднялась температура и я не мог сесть в автомашину, потому что прислоняться спиной к сиденью было невыносимо больно, пришлось обратиться в медпункт советской колонии.

Хирург осмотрел меня и сразу же определил, что меня укусила манговая муха, и не просто укусила, а по своей подлой привычке, дарованной ей природой, внедрила мне под кожу свою личинку, из которой со временем должна была получиться такая же манговая муха. Но прежде чем эта личинка созреет, вылезет наружу и улетит по своим делам, я был обречен переносить длительные мучения, рискуя тем, что личинка может потерять ориентировку в моем организме и вместо того, чтобы пробираться на свет Божий, где ее ждут манговые деревья, заберется в брюшную полость и набедокурит в моем кишечнике.

Это было чревато, и потому хирург пожелал немедленно меня прооперировать, заодно обозвав меня идиотом: стоило мне обратиться к нему на второй день после укуса, и никакой операции не потребовалось бы! Он помазал бы мне укушенное место скипидаром или просто заклеил пластырем, личинка бы нанюхалась или задохнулась и сама высунула головку! Тут ее и можно было бы безболезненно подцепить пинцетом и удалить к чертовой матери!

Но делать было нечего, время для такой процедуры было безнадежно упущено, и пришлось лечь на кушетку.

Чтобы хоть как-то наказать себя за идиотизм, я потребовал, чтобы хирург резал меня без обезболивания: в то время я еще занимался самоизучением, а потому время от времени устраивал себе маленькие испытания и проверял свой характер на прочность.

Хирург, конечно, удивился, в очередной раз назвал меня идиотом, но принял мои условия. Он дал мне какую-то резиновую штуковину, я закусил ее зубами, потом повернулся на бок и стал наблюдать за его действиями.

В одну секунду он сделал надрез, извлек эту проклятую личинку, вставил дренажную трубку для оттягивания той пакости, что осталась в покинутом ею лежбище, прихватил рану несколькими скобками, и все было кончено.

Самое смешное, что все это происходило восьмого марта, когда все нормальные мужики преисполнены желания хорошенько отметить свой самый любимый праздник!

И вот, находясь под впечатлением от предстоящего праздника, только что перенесенной операции и предвкушая удовольствие, я вышел из медпункта и направился к автомашине. И тут ко мне обратилась какая-то молодая советская гражданка и попросила подбросить ее к месту жительства.

Я и в обычный день не стал бы ей отказывать, а тут еще и день оказался международным, женским, и я пригласил ее в машину, предупредив, что по пути должен буду заехать в цветочный магазин, чтобы выполнить поручение посольского месткома и забрать заказанные для наших женщин цветы.

Я подъехал к магазину, забрал приготовленные розы и купил еще одну розочку для своей попутчицы; везти целую охапку и не поздравить ее с праздником было бы верхом бестактности!

Естественно, после этого трогательного жеста мы разговорились.

Моя спутница была тронута оказанным вниманием и рассказала, что замужем за африканцем, закончившим юридический факультет Университета дружбы народов, что этот самый африканец работает в генеральной прокуратуре и что у него есть старший брат, который служит в генеральном штабе. Так за разговором мы доехали до ее дома, располагавшегося в африканской части города, и она с розочкой в руке выпорхнула из автомашины.

А на следующий день меня вызвал резидент и, не скрывая своего беспокойства, поинтересовался, кого это я вчера подвозил, о чем беседовал и что намерен делать дальше. Слегка поразившись его осведомленности, я не стал темнить и чистосердечно рассказал ему эту невинную историю, в которой не было абсолютно ничего предосудительного, но которая могла иметь перспективное продолжение, поскольку оба африканца имели неплохие разведывательные возможности.

И тогда резидент, несколько успокоившись, поведал, что муж советской гражданки, которому кто-то настучал, что его супруга подъехала к дому на посольской автомашине да еще с розочкой, устроил ей скандал с рукоприкладством и потребовал объяснений. Не знаю уж, что она ему рассказала и как интерпретировала мой безобидные вопросы о ее житье-бытье и родственных связях, но только ревнивый муж заподозрил, что все это неспроста, назвал меня «грязным шпионом» и пообещал о моем контакте с его женой сообщить генеральному прокурору.

Если бы он так поступил, дело наверняка приняло бы нежелательный оборот и могло кончиться для меня большими неприятностями, потому что, хоть я и не давал повода подозревать меня в шпионаже, но действительно имел к этому роду деятельности самое непосредственное отношение, и ревнивый муж попал в самую точку.

Но, к моему счастью, прежде чем пойти к генеральному прокурору, он решил посоветоваться со своим старшим братом, служившим в генштабе, и тот отговорил его, сославшись на то, что ему могут не поверить, и своим заявлением он только навлечет на себя ненужные подозрения, которые могут отразиться на его служебной карьере.

На самом же деле, давая такой совет, генштабист заботился не столько о своем ревнивом брате, сколько о самом себе, поскольку давно уже сотрудничал с советской военной разведкой и находился на связи у резидента ГРУ. Уладив этот семейный конфликт, он вызвал резидента ГРУ на экстренную встречу и попросил прекратить мой контакт с женой его брата, чтобы не ставить его под удар.

Резидент ГРУ одобрил действия своего агента, обещал выполнить его просьбу, и в тот же день проинформировал о случившемся моего шефа.

Естественно, я отказался от каких бы то ни было намерений продолжать разработку сверхбдительного сотрудника генеральной прокуратуры. С тех пор я терпеть не могу советских гражданок, вышедших замуж за иностранцев, и избегаю любых внеслужебных контактов с ними.

И вот теперь мне предоставилась возможность отплатить добром за добро и оказать ГРУ ответную любезность.

Раздался негромкий стук в дверь.

— Входите, — разрешил я.

Вошел Гаманец и с озабоченным видом сел в кресло. Я не стал терять времени на пустые разговоры и сразу приступил к делу.

— Николай Викторович, тебе известен офицер генштаба по фамилии Ндоу?

По тому, как Гаманец вздрогнул и стрельнул на меня глазами, я понял, что он великолепно знает, кто такой Ндоу. Однако Гаманец не стал торопиться с ответом, а сделал вид, что перебирает в памяти известные ему фамилии офицеров генерального штаба. Затем он сказал:

— Надо посмотреть нашу картотеку. Но если память меня не подводит, в отделе внешних сношений генштаба есть такой человек. Кажется, майор…

Меня не удивил его уклончивый ответ: ни один уважающий себя профессионал не придет в восторг от того, что другой профессионал, пусть и из родственной спецслужбы, вот так сходу назовет фамилию человека, контакт с которым он так старательно прятал и о дружбе с которым, как он полагает, никому не известно. Да и вообще, я заметил, сотрудники ГРУ имеют склонность «темнить» даже тогда, когда все уже абсолютно ясно и самое время добровольно раскрыть карты.

С подобным случаем я столкнулся во время моей работы в азиатской стране. Как-то находившийся у меня на связи агент передал годовой отчет контрразведки, в котором подробно описывались все ее достижения в борьбе с советской разведкой.

Из этого отчета мы узнали много интересного, в том числе и то, кто из наших контактов связан с контрразведкой или работает под ее контролем. Но в числе тех, кто упоминался в этом отчете, наряду с нашими контактами, были лица, нам совершенно неизвестные, из чего мы вполне резонно предположили, что с ними работает резидентура ГРУ.

Руководствуясь самыми лучшими побуждениями, мой шеф встретился с резидентом ГРУ и поинтересовался, известны ли ему такие-то и такие-то лица, которые, по имеющимся у нас данным, сотрудничают с контрразведкой. При этом он сообщил кое-какие детали, позволяющие с достаточной точностью их идентифицировать.

Несмотря на то, что их связь с военной разведкой была очевидна и надо было принимать срочные меры для предотвращения провалов, резидент ГРУ, то ли спасая честь мундира, то ли играя в конспирацию, хотя и то, и другое было глупо, раз уж об этом знала контрразведка, стал категорически отрицать, что указанные в отчете контрразведки факты имеют к нему хоть какое-то отношение! Хорошо, что он все же сделал надлежащие выводы из беседы с моим шефом и предпринял необходимые меры, а то не избежать бы ему крупных неприятностей!

Вот и Гаманец подумал-подумал, а потом спросил:

— Если не секрет, в связи с чем он тебя интересует?

«Вот хитрец! — подумал я. — Мои секреты он знать хочет, а свои раскрывать не собирается!»

— Да он меня не интересует, — как можно равнодушнее ответил я. — Просто я хотел тебя на всякий случай предупредить, что он связан с контрразведкой.

— Этого не может быть! — вырвалось у Гаманца и он побледнел.

Я подождал, надеясь, что теперь-то он признается в знакомстве с Ндоу, но Гаманец быстро взял себя в руки, всем своим видом показывая, что по-прежнему не расположен к откровенности.

— В нашей профессии все может быть, — философски заметил я и добавил: — послушай моего совета: не вступай больше в контакт с этим человеком!

— Это надежная информация? — все еще, видимо, надеясь, что я пошутил, спросил Гаманец.

— Чтобы ответить на этот вопрос, я должен знать, может ли его связь с контрразведкой навредить тебе или твоим «орлам».

— Это мой контакт, — наконец признался Гаманец. — Я его уже почти завербовал.

Теперь, когда я получил подтверждение достоверности полученной от Диопа информации, у меня было больше оснований ему верить. А потому я сказал:

— Тогда я могу ручаться, что это надежная информация!

— Вот…! — выругался Гаманец. — Я был уверен, что за ним все чисто.

Он подумал немного, потом, отбросив в сторону свой гонор, спросил:

— Как бы ты поступил на моем месте?

И я, и мои коллеги уже неоднократно попадали в подобные ситуации, поэтому я моментально дал ему ценный совет:

— Я бы аккуратно свернул этот контакт или перевел его на официальную основу.

— А чем я мотивирую это перед руководством? — воскликнул Гаманец. — Не могу же я написать, что прокололся или что получил от тебя предупреждение.

— Извини, но это твои проблемы, — сказал я. Не хватало еще, в самом деле, учить его, как оправдываться перед начальством за допущенный просчет! Тем более что он, судя по всему, не был склонен излагать истинную причину провала. — Я сделал для тебя все, что мог, и только то, что должен был сделать.

— Ты будешь сообщать об этом в ГРУ по своей линии? — заискивающим голосом спросил Гаманец.

— Нет, в ГРУ не буду, — пообещал я ему. — Но своим я обязан сообщить.

— Ну ладно, и на том спасибо, — унылым голосом произнес Гаманец и встал…

14

Теперь, когда Гаманец подтвердил достоверность сообщения Сайфулая Диопа, было просто неразумно отказываться от попытки привлечь его к сотрудничеству.

Но прежде чем предпринять какие-то практические шаги и начать его активную разработку, в том числе с использованием возможностей Центра, необходимо было выяснить главный вопрос: не является ли вся эта затея стремлением Франсуа Сервэна и фактически руководимой им специальной секции «Руссо» внедрить в нашу агентурную сеть своего сотрудника?

Тот факт, что Диоп передал нам достоверную информацию и помог предотвратить большие неприятности, значил, конечно, многое, но далеко не все. И тем более не исключал возможность, что французская контрразведка (именно французская, потому что местная, при всем моем к ней уважении, вряд ли смогла бы так тонко все рассчитать!) преднамеренно продвигала Диопа в поле нашего зрения и с этой целью стремилась укрепить к нему доверие, пожертвовав по каким-то только ей ведомым причинам контактом Ндоу с Гаманцом.

Впрочем, эти причины тоже не были так уж неведомы, при желании поступку Диопа можно было найти подходящее объяснение. Пути любой контрразведки неисповедимы, а французская в особенности взяла себе за правило действовать нешаблонно, отступать, если нужно, от требований голой целесообразности, а, напротив, предлагать иррациональные решения и тем ставить в тупик своих противников.

И все же чем больше я размышлял над поступком Диопа, тем все более склонялся к выводу, что его намерение предотвратить назревавший провал было вполне искренним. Уж очень удачной для любых провокаций была сложившаяся в стране политическая обстановка, и только полный идиот мог отказаться от немедленного получения убедительных доказательств «подрывной деятельности» СССР и отдать предпочтение весьма проблематичной перспективе внедрить сотрудника контрразведки в нашу агентурную сеть.

Не говоря уже о том, что использование Ндоу не требовало таких усилий, как подстава Диопа, поскольку Ндоу, если верить Гаманцу, был уже практически завербован, и это было как раз то, что нужно, потому что он был военным, а именно в связях с военными, поднявшими мятеж, кое-кому очень хотелось уличить советское посольство!

В пользу довода об искренности поступка Диопа свидетельствовало и то, как тщательно он продумал свои действия и насколько удачно вступил со мною в контакт. Я поставил себя на его место и нашел вполне убедительные объяснения каждому его поступку. С моей точки зрения, это могло выглядеть так.

Сначала он выбрал момент, когда совершенно точно знал, что за мной нет слежки. Перехватив меня на обычном маршруте, он на всякий случай заготовил объяснение, что якобы случайно увидел меня в городе и решил проследить, чем я буду заниматься во внеслужебное время.

Затем, когда я, по его версии, «обнаружил» слежку, он сознательно пошел на контакт, чтобы «зашифровать» свои действия, успокоить меня и усыпить мою бдительность.

Безусловно, эти выводы носили сугубо гипотетический характер. Чтобы подтвердить или опровергнуть их, необходимо было досконально разобраться в мотивах его поступка и нащупать ту единственную струну в его африканской душе, которая и должна была издать истинный, а не фальшивый звук. Должна же быть у него такая струна! Ведь не забавы же ради пошел он на такой риск, выдав иностранному дипломату служебную тайну!

На то, чтобы выяснить все, что прямо или косвенно относилось к Диопу и могло каким-то образом прояснить ситуацию, потребовалось несколько недель.

Но работа того стоила!

И на этот раз наиболее ценная информация была получена от «Артура». После того, как он был включен в состав специальной бригады «Флеш», «Артур» стал гораздо чаше встречаться с Диопом по служебным делам, и это заметно облегчило его задачу.

Так, в одной из бесед Диоп поделился с ним своими трудностями, поскольку после смерти «Рока» на его плечи легли дополнительные заботы. А случилось так потому, что жена «Рока», узнав о смерти мужа, бросила детей, уехала в другой городок к своим родственникам и там вскоре вышла замуж.

Покинутые непутевой матерью, дети «Рока» жили теперь вместе с Сайфулаем, на иждивении которого таким образом стало семь едоков. И хотя детям «Рока» была назначена пенсия за погибшего отца, этих денег вместе с лейтенантским жалованием Сайфулая, едва хватало, чтобы сводить концы с концами.

Свалившиеся на него материальные проблемы были столь значительны, что Диопу пришлось продать автомашину брата и даже отложить запланированную свадьбу, из-за чего произошла ссора с родителями невесты, воспринявшими его поступок как личное оскорбление.

По словам «Артура», после всего пережитого Диоп находился в удрученном состоянии и не видел выхода из создавшегося положения.

Кроме этого, по некоторым репликам Диопа, касавшимся участия Франции в подавлении антиправительственного выступления, «Артур» сделал вывод, что его бывший однокашник весьма критически настроен по отношению к правящему режиму.

Эти настроения, по мнению «Артура», объяснялись также тем, что Диоп лично знал некоторых мятежников, особенно из числа молодых офицеров, и жестокая расправа над ними потрясла его воображение.

Не менее интересные сведения были получены и через другие каналы.

В дружном коллективе советских врачей, впрочем, как и во всех других коллективах советских специалистов, у Базиленко были «свои люди». И вот через этих «своих людей», а точнее, через того самого хирурга, который оперировал Диопа, а затем по методу Илизарова лечил его израненную ногу, Базиленко, выяснил немало подробностей, относившихся к пребыванию в госпитале Диопа и его покойного брата. Пригодятся ли нам когда-нибудь эти подробности, сказать было трудно, но в нашем деле мелочей не бывает, любая информация может для чего-нибудь сгодиться и в самый неожиданный момент оказаться очень кстати.

Вспомнив наш давний разговор, Базиленко сговорился с бухгалтером торгпредства, и тот под предлогом сверки финансовых документов, посетил посредническую фирму и просмотрел все досье на реализованные советскими учреждениями автомашины. Среди этих досье он обнаружил материалы на приобретенного «Роком» «жигуленка» и даже скопировал несколько документов, в том числе таких, на которых был его почерк и подпись.

А тем временем заведующий языковыми курсами Косарев, продолжавший по просьбе все того же Базиленко контролировать поведение Диопа в советском культурном центре, пришел к выводу, что главной целью его регулярных посещений является не совершенствование русского языка, а наблюдение за контингентом слушателей курсов и общей направленностью проводившихся в СКЦ мероприятий.

Это сообщение не слишком нас встревожило, потому что ни сам центр, ни функционировавшие при нем курсы русского языка ничем предосудительным, что могло бы вызвать претензии со стороны властей, не занимались. И все же полностью игнорировать его мы не могли. Правда, мы и раньше не сомневались, что служба безопасности проявляет вполне естественный интерес к деятельности СКЦ, однако теперь она закрепила за ним постоянного «куратора», а это могло значить лишь одно: СКЦ стал объектом пристального внимания контрразведки!

И, наконец, Базиленко покопался в архивных документах аппарата ГКЭС и выяснил, кто преподавал русский язык в лицее в те годы, когда там учился Диоп.

Конечно, эту работу можно было проделать и в Москве, но на это ушло бы значительно больше времени, а затягивать разработку Диопа не имело никакого смысла. И к тому же я ужасно не люблю, когда на плечи коллег в центральном аппарате разведки перекладывается то, что может быть сделано на месте. У них и без того забот хватает и поэтому теперь, когда волею руководства мне были даны соответствующие полномочия, я стал требовать от подчиненных, чтобы они как можно больше делали сами.

И вот к тому моменту, когда мы завершили сбор всей необходимой информации, из Центра поступила шифртелеграмма следующего содержания:

«Установлено, что в течение последних двух лет обучения „Рокки“ (эту уменьшительную кличку Сайфулай Диоп унаследовал от своего брата) в лицее русский язык ему преподавала Г. Ф. Устименко, работающая в настоящее время в одной из школ г. Минска. Она сообщила, что „Рокки“ был самым способным из всех учащихся, „дважды занимал призовые места на олимпиадах, проводившихся в Москве Институтом русского языка им. А. С. Пушкина“.

В период учебы „Рокки“ с симпатией относился к СССР, проявлял интерес к жизни советского народа, неоднократно просил дать ему литературу по марксистско-ленинской тематике. Устименко отказывала ему под тем предлогом, что чтение политической литературы не входит в программу обучения. Она отметила хорошее общее развитие „Рокки“, его сообразительность, эмоциональность и отзывчивость на добро».

Эта довольно неожиданная, но, без сомнения, заслуживающая внимания информация, полученная от работавшей в стране задолго до нас минской учительницы, прибавила нам оптимизма, поскольку давала серьезный повод порассуждать о возможности вербовки «Рокки» на идейной основе.

Не только спецслужбы — любая организация, партия, движение или коммерческая фирма заинтересованы в том, чтобы их ряды или штаты состояли из людей, сознательно отдающих им свои силы и способности, полностью разделяющих цели и готовых верой и правдой служить общему делу. И все же для спецслужбы, где на первом плане всегда стоит надежность кадровых сотрудников и агентов, эти требования имеют особое значение, поскольку именно идейная убежденность является тем цементирующим раствором, который скрепляет все ее звенья и делает эффективной и неуязвимой ее деятельность.

По причине недостаточной осведомленности не берусь судить, какое место занимает идейная основа в вербовочной деятельности западных разведок, но то, что большая и лучшая часть агентуры советской разведки была завербована именно на идейной основе — бесспорный факт.

Не каждая разведка может похвастаться тем, что иностранные граждане идут на сотрудничество с нею по идейным соображениям.

Советская разведка может!

Более того, самые надежные агенты, добывавшие для нашей страны наиболее ценную информацию, готовые идти на любые жертвы и даже на смерть, работали на советскую разведку как раз по идейным соображениям! Они составляли ее цвет и гордость, они были ее легендой, и им советская разведка обязана самыми крупными своими успехами! И это при том, что немалая часть этих успехов спрятана в сейфах разведки и широкой общественности пока неизвестна, как неизвестны и имена тех, кто бескорыстно сжег себя в пламени тайной борьбы, один раз и на всю жизнь поверив в нашу страну.

Почему же не каждой разведке выпала такая высокая честь и право вербовать людей на идейной основе? А потому, что не каждая разведка представляет страну, олицетворявшую какую-то идею вообще, а тем более идею, способную завоевать себе сторонников во вражеском стане и послужить побудительным мотивом для такого ответственного и рискованного шага, как сотрудничество с иностранной разведкой.

А когда нет привлекательной идеи, в дело вступают деньги!

Советской разведке такая высокая честь и право достались, потому что она представляла страну, взявшуюся реализовать на практике весьма заманчивую, а потому еще с библейских времен завоевавшую умы миллионов людей идею — построить справедливое общество! И советская разведка извлекла из этого максимум пользы.

Конечно, идейная основа, как побудительный мотив сотрудничества иностранцев для блага СССР, что иногда, правда, шло на пользу, но гораздо чаще в ущерб своей собственной стране, за годы советской власти претерпела большие и порой непредсказуемые изменения. Ее стержнем, безусловно, всегда была коммунистическая идеология, но поскольку эта самая идеология никогда не была чем-то неизменным, устойчивым, а подвергалась постоянным метаморфозам и колебалась вместе с пресловутой «линией партии» или менялась в зависимости от воззрений очередного вождя, то и идейная основа тоже чутко реагировала на события, происходившие в нашей стране, и на отношение к ним в окружающем мире.

В первые послереволюционные годы идейная основа базировалась на наивной, но твердой вере в неизбежность «мировой революции». Ее подготовкой в глобальном масштабе занимался Коминтерн, и под флагом этой организации долгие годы собирались идейные борцы «за светлое будущее всего человечества».

В этот период советская разведка имела колоссальную базу за рубежом, поскольку большевики длительное время работали в эмиграции, наладили за границей разветвленные нелегальные структуры и имели там несметное число своих явных и тайных сторонников в самых различных кругах. В те годы создание агентурной сети едва ли не в любой стране мира не было связано с непреодолимыми трудностями: достаточно было сотруднику разведки перед выездом в эту страну обойти старых большевиков-подпольщиков, и они могли дать ему координаты и условия связи с десятками своих друзей и единомышленников!

Разведчику оставалось только навестить любого из них, передать привет, и одно из звеньев разведывательной сети было готово!

Серия таких визитов — и из отдельных звеньев складывалась надежно функционирующая цепочка, способная добыть и передать в Москву самые сокровенные секреты чужого государства!

В предвоенные годы основным содержанием идейной основы стал антифашизм. Именно антифашизм привел в ряды советской разведки не только тех, кто разделял коммунистические убеждения, но и тех, кто был далек от марксизма, но искренне симпатизировал СССР, как единственной стране, сначала противостоявшей фашизму, а затем вступившей с ним в смертельную схватку.

Ненависть к фашизму заслонила от этих людей даже ужасы сталинских репрессий, заставила их либо не верить тому, что становилось известно, либо просто закрыть глаза на то, что происходило в СССР, ради борьбы с гораздо большей опасностью.

А потом началась вторая мировая война, и все издержки социалистического бытия, в том числе и его самые трагические эпизоды, вообще утратили на время свое значение перед угрозой фашистского порабощения.

Предвоенные и военные годы были «золотым веком» идейной основы в вербовочной работе советской разведки. Именно тогда были завербованы выдающиеся агенты, деятельность которых на благо нашей страны не имеет аналогов в истории шпионажа!

Победа в Великой Отечественной войне создала Советскому Союзу колоссальный авторитет во всем мире. И хотя фашизм был ликвидирован, и, казалось бы, отпала необходимость в ведении тотальной разведки по всем направлениям и во всех странах, образ страны-освободительницы, одержавшей победу над гитлеровской Германией, еще какое-то время привлекал в ряды советской разведки все новых и новых агентов.

Однако начавшаяся вскоре «холодная война», возобновившиеся репрессии и прочие недостатки сталинского режима вызвали разочарование у одних, активное неприятие у других и весьма неблагоприятно сказались на отношении к нашей стране даже самых преданных ее друзей. И все же еще находились люди, продолжавшие верить в могущество и жизнеспособность СССР. Их вера эпизодически подкреплялась такими событиями, как создание советской атомной, а затем и водородной бомбы, особенно, если не знать, чего это стоило советскому народу и какая цена была уплачена за подобные достижения!

Но постепенно все пошло сначала «по синусоиде», когда общественное мнение то восторгалось нашими успехами, то проклинало на чем свет стоит, а потом и вовсе покатилось под откос!

Первый и весьма ощутимый удар по идейной основе нанесло разоблачение культа личности Сталина, развеявшее миф о его непогрешимости и открывшее человечеству глаза на истинный характер установленного им репрессивного режима.

Вскоре произошли «венгерские события», в которых наша страна выступила в роли околоточного жандарма, любой ценой стремящегося поддержать «порядок» на вверенной ему территории.

Оба эти близких по времени события лишили нашу страну большей части симпатизировавших ей людей, и в эти годы советская разведка впервые столкнулась с серьезными трудностями в вербовке своих идейных сторонников, поскольку число их заметно сократилось.

Именно с этого момента в профессиональной среде все чаще и откровеннее пошли разговоры о том, что идейная основа постепенно изживает себя и надо активнее использовать другие рычаги для привлечения к сотрудничеству, в первую очередь материальную заинтересованность людей, стремящихся продать имеющиеся у них секреты.

Об истинных, глубинных причинах сокращения числа вербовок на идейной основе открыто не говорили, это не приветствовалось и потому было не принято, но разведчики, конечно, понимали, что к чему, и, несмотря на заклинания руководства пополнять агентурный аппарат за счет «идейно близких нам людей», все чаще стали ориентироваться на банальный подкуп обладателей чужих секретов.

Несколько поправили дело запуск первого искусственного спутника и особенно космический полет Гагарина, в последний раз и ненадолго продемонстрировавшие всему миру «преимущества» социалистической системы. Но эйфория от этих достижений, подлатавших пошатнувшийся авторитет нашей страны, от которого, главным образом, и зависит эффективность идейной основы, оказалась кратковременной: ее быстренько нейтрализовали волюнтаризм очередного вождя, его анекдотические угрозы показать всему миру Кузькину мать, а затем не менее анекдотическое отстранение от власти.

Последовавший спустя несколько лет ввод советских войск в Чехословакию явился закатом всего того, на чем держалась идейная основа, потому что после этого события и до наших дней ничего стоящего, что могло бы хоть как-то поддержать таявший буквально на глазах престиж еще совсем недавно великого государства, безуспешно пытавшегося выбраться из нараставших экономических трудностей, больше не произошло.

Я это ощутил на себе, потому что как раз в эти годы впервые оказался в Африке и занялся там вербовкой агентуры. Уже тогда мы стали изобретать всевозможные «разновидности» идейной основы, и в документах на вербовку появились такие хитроумные выражения, как «элементы идейной близости», «симпатии к советскому внешнеполитическому курсу», «совпадение интересов в борьбе с колониализмом и неоколониализмом за полное национальное освобождение», «единство целей в антиимпериалистической борьбе» и прочая казуистика, единственный смысл и назначение которой заключались в том, чтобы скрыть от самих себя тот печальный факт, что наша идеология потеряла свою притягательность, что нашу страну любят все меньше людей и все меньше людей желают рисковать своей жизнью ради ее безопасности и процветания!

Ну, а интервенция в Афганистан окончательно добила то, что когда-то называлось «авторитетом великой державы» и на чем в течение более полувека держалась идейная основа.

Поговорите с любым разведчиком, которому выпало профессиональное счастье вербовать агентов и работать с ними, и они скажут, что вербовка на идейной основе — это своеобразная лакмусовая бумага, на которой всегда проверялся престиж и авторитет нашей страны в глазах мировой общественности, из которой и формируется агентурная сеть советской разведки.

Характер работы разведчиков таков, что они первыми чувствуют, какую «погоду» предсказывает барометр общественного мнения, насколько высок престиж представляемого ими государства, потому что никто, пожалуй, так чутко не реагирует на происходящие в нем процессы, на его положение в мире, как люди, которых они привлекли к сотрудничеству с разведкой этого государства или которых намереваются привлечь!

Но это, так сказать, история вопроса, охватывающая если не всю проблему в целом, то, по крайней мере, прослеживающая определенные тенденции в вербовочном процессе. А если наложить все эти рассуждения на какую-то конкретную личность и исходить из ее индивидуальных особенностей, то вполне может оказаться, что ей нет никакого дела ни до истории, ни до тенденций, потому что на то она и личность, чтобы в любой ситуации руководствоваться прежде всего своими личными интересами.

Какие же могли быть личные интересы у «Рокки»?

Какую цель он преследовал, фактически предавая свою службу?

Думал ли он о личной выгоде, хотел ли дать понять, что ищет контакт с советской разведкой, или его поступок был всего лишь импульсивной реакцией на какое-то событие, всего лишь желанием за что-то с кем-то рассчитаться или кого-то за что-то отблагодарить?

И что лежит в основе его поступка — идейные соображения или поиск личной выгоды? Или то и другое вместе?

В течение нескольких дней поиск ответов на эти вопросы занимал все мои мысли. В течение нескольких дней, что бы я ни делал, я вновь и вновь перебирал различные варианты, то находя, то опровергая, казалось бы, бесспорные выводы.

И в самом деле, как ни привлекательна была для нас информация Устименко, относиться к ней надо было весьма критически.

Конечно, в процессе изучения русского языка и особенно после двух таких удачных и потому наверняка особенно ему запомнившихся поездок в Москву, у «Рокки» могли возникнуть симпатии к СССР, даже несмотря на воздействие брата. Но кто из африканцев в те годы не симпатизировал СССР — стране, очень многое сделавшей для деколонизации Африки?

А как расценивать проявленный им в лицее интерес к чтению политической литературы? Как желание разобраться в основах марксистско-ленинской теории? А что, если у этого факта было другое объяснение? Что, если уже тогда, в юношеском возрасте, «Рокки» действовал по указанию своего старшего брата, стремившегося с его помощью спровоцировать советских преподавателей на распространение политической литературы и таким образом создать повод для какой-нибудь антисоветской акции?

Не зря же Устименко отказалась выполнить просьбу своего любознательного ученика, ее так проинструктировали, и для этого были соответствующие основания!

Значит, в действительности «Рокки» был верным и убежденным сторонником правящего режима? Но как быть тогда с информацией «Артура», что с некоторых пор «Рокки» изменил свое отношение к этому самому режиму? Что, если после перехода на работу в контрразведку он разобрался в реальных обстоятельствах мятежа, в причинах, толкнувших военных на антиправительственное выступление, и убедился в бездоказательности измышлений о причастности СССР к этим событиям? Что, если к тому же он узнал, что эти измышления инспирированы спецслужбами Франции и США?

Если отталкиваться от этих предпосылок и к тому же предположить, что «Рокки» хотя бы частично разделял убеждения знакомых ему молодых офицеров, его поступок следовало расценивать, как стремление сорвать намерения наших недоброжелателей развязать очередную антисоветскую кампанию и провести какие-то акции против советского посольства.

Отталкиваться? Предполагать? Но в разведке любые толчки, как и не слишком обоснованные предположения могут привести к непоправимым ошибкам! Могло ведь оказаться, что главным побудительным мотивом было стремление «Рокки» с нашей помощью поправить свое материальное положение и выбраться из нужды, в которой он оказался после гибели брата.

А вдруг он совсем не имел в виду постоянно сотрудничать с нами, а оказал нам разовую услугу и тем самым рассчитался за то, что советский хирург сохранил ему здоровье?

Попытки найти ответ на одни вопросы порождали другие, и чем больше я размышлял, тем запутаннее казалась мне вся эта история. К тому же по мере анализа поступка «Рокки» и всей собранной на него информации я все больше склонялся к мнению, что все возможные мотивы — симпатии к нашей стране, стесненное материальное положение, признательность за сохраненное здоровье — каждый в отдельности и даже все вместе не являются достаточным основанием для того, чтобы предлагать ему стать нашим агентом. На мой взгляд, они могли послужить неплохой основой для дружеского общения с «Рокки», но не более.

Но какое дружеское общение может быть у советского дипломата, к тому же известного в определенных кругах, как сотрудник КГБ, с офицером местной контрразведки? И чем эта «дружба» для них может закончиться?

Уж если общаться и дружить, то так, чтобы об этом никто не знал. А это было возможно только в том случае, если их «дружбе» будет предшествовать твердая договоренность о том, что все контакты будут тщательно законспирированы. Чтобы убедить «Рокки» принять эти условия, нужно было, выражаясь шахматным языком, найти усиление игры за «белых», в роли которых выступила резидентура, и заманить черных в «матовую» сеть.

15

Решение этой проблемы было найдено совершенно неожиданно и, как это иногда со мной бывает — во сне!

Мне приснился довольно странный сон: как будто я в сопровождении какого-то африканского офицера — в какой он был форме, я так и не понял — посетил сиротский приют. Какие-то дети окружили меня и жалостливо упрашивали забрать их оттуда. И офицер тоже меня об этом просил.

Я никогда не видел «Рока» и его детей, но во сне почему-то был уверен, что это именно он и дети эти — его. Не помню, пообещал ли я выполнить эту просьбу, но проснулся с четким ощущением того, что именно так и обязан поступить.

Я открыл глаза и прислушался. Было еще совсем темно. В спальне стояла тишина: в «зимние» месяцы ночами было довольно прохладно, а потому я не включал кондиционер и хоть на время избавлялся от его скрежета.

Взял с тумбочки часы: на светящемся циферблате было начало пятого.

Разбудивший меня сон был не просто «в руку», это была подсказка со стороны каких-то неведомых мне сил, и ее следовало тщательно обдумать. Я сразу понял, что уснуть теперь уже не удастся, и стал размышлять над тем, что мне приснилось.

В переводе на профессиональный язык этот сон расшифровывался так: поводом для беседы с «Рокки» могло стать обсуждение возможности поддержания с ним периодических (для начала!) и, естественно, конспиративных отношений, но не с целью получения от него какой-то информации, а исключительно для того, чтобы оказывать осиротевшим детям «Рока» материальную помощь! А помощь эту мы решили оказывать потому, что «Рок», якобы, давно и притом очень активно сотрудничал с советской разведкой!

Конечно, это была неправда, или, выражаясь тем же самым профессиональным языком, — легенда. И в том, что это было так, «Рокки» еще придется убеждать, потому что он будет полным идиотом, если вот так сразу, без всяких доказательств, примет эту версию. А с идиотами нам было не по пути, потому что люди, способные на идиотские поступки и принимающие на веру все, что им говорят, тем более иностранные разведчики, не только безнадежно глупы, но и опасны. С таким же успехом они могут поверить, чему угодно, а это грозит неминуемым провалом!

Какие же аргументы мы могли привести, чтобы убедить «Рокки» в том, что его старший брат был нашим агентом?

Во-первых, мы могли использовать полученную от «Артура» информацию и продемонстрировать нашу хорошую осведомленность не только относительно биографии «Рока», но, что было гораздо важнее, относительно некоторых сторон его служебной деятельности.

Во-вторых, «Рок» неоднократно бывал в Москве, и нам ничего не стоило заявить, что еще много лет назад во время одной такой поездки он и был завербован. Естественно, «Рокки» усомнится в том, что нам удалось привлечь к сотрудничеству его брата, который никогда не симпатизировал нашей стране, а напротив, относился к ней весьма враждебно. Однако эти сомнения легко опровергались тем, что «Рок», якобы выполнял наши рекомендации, тщательно скрывал свое истинное отношение к СССР и афишировал свои профранцузские настроения, поскольку только таким образом мог заслужить доверие и сделать карьеру в спецслужбах.

В-третьих, мы могли представить дело таким образом, что «Рокки» не стал инвалидом исключительно благодаря нашей «дружбе» с его братом, поскольку именно мы позаботились, чтобы советский хирург сделал все возможное и вылечил его после тяжелого ранения.

И хотя «Рок» не имел к этому факту никакого отношения, можно было рассчитывать, что «Рокки» захочется отплатить нам добром за добро.

И, наконец, в-четвертых, у нас был самый железный аргумент, подтверждающий «сотрудничество» «Рока» с советской разведкой: мы могли доказать, что «Рок» получал от нас вознаграждение! Если «Рокки» не поверит тому, что мы помогли его брату провернуть аферу с «жигуленком», нам ничего не стоило по образцу его почерка и подписи изготовить «собственноручные» расписки в получении денег за оказываемые КГБ услуги. Такой аргумент просто невозможно было опровергнуть!

Мне снова вспомнился сон, и я придумал еще один довод, который, как мне казалось, должен был произвести на эмоционального и отзывчивого (если верить Устименко) «Рокки» сильное впечатление. Тем более что этот довод учитывал так чтимые им африканские традиции: можно было сказать, что мы неоднократно навещали «Рока» в госпитале, и он, чувствуя приближение смерти, просил позаботиться о его детях и в случае необходимости использовать посредничество младшего брата.

Конечно, все это была сплошная легенда, выдумка или, если хотите, самый настоящий обман!

Но, черт побери, кто мог упрекнуть нас в том, что мы хотим помочь несчастным детям? И в том, что мы стремимся сделать это небескорыстно, нас тоже трудно было упрекнуть. С какой стати мы должны тратить народные деньги на детей человека, который не только не сделал для этого народа ничего полезного, но, напротив, всячески вредил не самым худшим его представителям? Разве не справедливо будет получить за эту помощь какую-то компенсацию?!

Оставалось ответить на два вопроса: кто будет убеждать «Рокки» в том, что его брат являлся агентом советской разведки, и как обеспечить безопасность этого неординарного мероприятия?

Наиболее трудным, а зачастую и деликатным делом является выбор сотрудника разведки, который будет проводить вербовочную беседу. Вербовка агента — сложный, по большей части достаточно продолжительный по времени и многоэтапный процесс. Иногда весь он — от первого знакомства до привлечения к сотрудничеству — осуществлялся одним и тем же разведчиком. Иногда в этом процессе участвует несколько человек: один знакомится, другой изучает, третий договаривается о сотрудничестве, четвертый — работает с завербованным агентом.

Вклад каждого разведчика в вербовку агента в каждом отдельном случае различен и зависит не только от сложности и продолжительности того или иного этапа, но и от его ответственности и значения в успехе всего мероприятия. А соответственно вкладу — и почести, и награды!

Очень просто оценить вклад разведчика, когда от начала и до конца все делал он один. Гораздо сложнее, когда в мероприятии участвовало несколько человек.

Кто более достоин поощрения — тот, кто нашел, а затем в течение нескольких месяцев, а то и лет разрабатывал нужного человека, или тот, кто, используя полученные разработчиком материалы, договаривается с ним о сотрудничестве?

Проблемы аналогичного свойства возникают в науке, где какое-то открытие может сделать один ученый или целый научный коллектив.

Как определить вклад каждого из соавторов? Кому отдать приоритет в открытии, чье имя этому открытию присвоить? Имя молодого ученого, который внес в него наибольший вклад, или имя его научного руководителя?

Хорошо, если этот научный руководитель дал идею, над разработкой которой работали его ученики или подчиненные ему коллеги, и сам многое сделал, чтобы эта идея обрела материальное воплощение.

А если он всего лишь поставил свою фамилию под научной работой, в которой не принимал никакого конкретного участия, да еще поставил ее первой и приписал себе основную заслугу?

В разведке тоже иногда так бывает: находит молодой сотрудник интересного человека, доводит его до вербовки, а затем какой-нибудь начальник говорит: «Вербовать буду я!», и подключается к делу, потому что оно сулит высокие награды. И берет себе эту награду, оставляя своему подчиненному, который обеспечил этот успех, какую-нибудь мелочь вроде грамоты или благодарности!

Но хуже другое! Можно и начальника наградить, если он внес решающий вклад в успех общего дела. А то ведь бывает, что он все только портит, потому что давно уже растерял свое оперативное мастерство, а может, никогда его и не имел. Никакие должности и звания не заменят профессиональных навыков, когда дело касается вербовки!

К тому же разведчик, осуществляющий разработку объекта и находящийся с ним в «боевом соприкосновении», прежде, чем обсуждать вопрос о сотрудничестве, устанавливает с этим объектом нормальные человеческие отношения, добивается психологической совместимости, завоевывает его доверие, а это весьма важно, когда надо кого-то привлечь к сотрудничеству, потому что речь-то идет не о светском знакомстве, не о развлечении, — на карту ставится личное благополучие, а то и жизнь!

А руководящий «вербовщик» порой сваливается на объекта, как снег на голову в летний день, и сходу, да еще с начальственными нотками в голосе (по-другому он уже и не умеет!), начинает давить ему на психику, забывая, что вербовка — дело тонкое, тут одним напором не возьмешь, и потому плевать в душу или вытирать ноги об вербуемого человека не рекомендуется, даже если он того заслуживает.

Был у нас случай, когда в одной азиатской стране молодой разведчик подружился с таким же молодым сотрудником ЦРУ.

В отличие от американца, который по молодости лет и недостатку опыта вел себя довольно неосмотрительно и пренебрегал некоторыми элементарными требованиями конспирации, наш разведчик оказался намного изворотливее и со временем сумел накопить на своего менее удачливого коллегу массу всевозможных сведений, характеризовавших его не с самой лучшей стороны. Оставалось только побеседовать с ним на эту тему и, пожурив за неосмотрительность, договориться о том, как совместными усилиями скрыть допущенные им промахи от руководства американской разведки.

И вот в этот кульминационный момент, почуяв, видимо, что на этом деле можно заработать высокий орден, начальник отдела решил срочно выехать в страну и лично побеседовать с американцем. Нанести ему, так сказать, «удар милосердия»!

И приехал!

Молодой разведчик организовал ему интимную встречу с американцем, и начальник сходу, не дав тому опомниться, стал унижать его человеческое достоинство и убеждать в том, что он, подонок и болван, провалил всю свою сеть и поставил под удар национальные интересы США.

Естественно, у американца взыграло профессиональное самолюбие и национальная гордость, и он дал незадачливому начальнику такой отпор, что тому ничего не оставалось, как поспешно ретироваться! В тот же день американец доложил о вербовочном подходе своему послу, тот заявил решительный протест, и дело закончилось громким скандалом.

Я не берусь утверждать, что, будь на месте начальника молодой разведчик, дело обязательно закончилось бы успешной вербовкой, но то, что никакого скандала бы не было — за это могу ручаться!

В случае с «Рокки» было два возможных кандидата на роль вербовщика: Базиленко и я — его непосредственный начальник. А потому вопрос о том, кому проводить с «Рокки» вербовочную беседу, нужно было рассматривать не только с учетом целесообразности, но и с учетом несомненной деликатности этого выбора.

Конечно, Базиленко имел полное право завершить это дело: он его начал, затратил много времени и сил, собрал на «Рокки» большую часть имевшейся в нашем распоряжении информации, да и знаком с ним был гораздо дольше и ближе, чем я. К тому же Базиленко обладал по сравнению со мной одним существенным преимуществом: он был всего на шесть лет старше «Рокки», и ему было легче, чем мне, найти с ним общий язык.

Но и у меня были свои преимущества, главным из которых было то, что «Рокки» обратился не к Базиленко, а ко мне! Значит, он видел во мне более солидного и надежного партнера, чем мой молодой коллега, а, возможно, и не был уверен, что Базиленко имеет отношение к разведке.

В вербовке, как в любви — насильно мил не будешь, и человек, идущий на сотрудничество с разведкой, имеет право сам выбирать, кому отдаться!

Если преимущество Базиленко заключалось в том, что он был гораздо ближе «Рокки» по возрасту, чем я, то мое преимущество состояло в том, что мне было гораздо сподручнее выдать себя за друга «Рока» и доказать, что он был именно моим агентом. Да и убедить «Рокки», что завербовать его брата мог именно я, было намного реальнее.

И, наконец, я был значительно опытнее Базиленко, а это тоже кое-что значило.

Впрочем, что касается опыта, как и некоторых других компонентов разведывательной работы, то однозначно оценить его роль сложно. Как сказал однажды один мой коллега, опыт схож с автоматом на плече: он не только помогает в бою, но и давит!

И это, на мой взгляд, абсолютно справедливо. Безусловно, с опытом приходит умение по глазам, по каким-то неуловимым признакам определять, способен ли ты завербовать того или иного человека или нет. Так опытный сердцеед может едва ли не с первого взгляда определить, удастся ли ему покорить понравившуюся даму и добиться ее взаимности или все его червовые хлопоты будут напрасны.

Это, конечно, ценное качество, потому что избавляет от необходимости заниматься бесперспективными делами, тратить время на разработку людей, которых заведомо невозможно склонить к сотрудничеству. Но одновременно с приобретением опыта, с появлением уверенности в том, что ты способен заблаговременно определить вероятность вербовки интересующего тебя человека, пропадает одно прекрасное качество: способность и желание браться за непредсказуемое, «тухлые» дела и добиваться успеха, казалось бы, в самых безнадежных ситуациях.

Если бы в личной жизни мы отказывались от попыток сблизиться с женщиной только потому, что она кажется нам неприступной, — насколько обеднела бы наша личная жизнь, скольких удовольствий мы бы себя лишили!

Вот и сейчас, лежа в темноте, я вспомнил, как в первой своей африканской командировке сумел привлечь к сотрудничеству шефа личной канцелярии самого президента!

Наше знакомство с ним произошло совершенно неожиданно и случайно: на столичном стадионе проходило празднование годовщины независимости страны, во время которого он в числе ряда ближайших соратников президента был награжден высшей государственной наградой.

В этот знаменательный для него момент я находился на гостевой трибуне и с помощью телеобъектива фотографировал для нашей оперативной картотеки все, что происходило вокруг, выбирая руководителей различных правительственных учреждений и иностранных дипломатов. Сфотографировал я и процедуру награждения, а потом сделал еще несколько снимков, когда шеф канцелярии принимал многочисленные поздравления.

Спустя несколько дней я отпечатал снимки и, получив благословение резидента, отправился в президентскую канцелярию. Обратившись к дежурному офицеру, я попросил вызвать шефа, сказав, что у меня есть к нему важное дело.

Офицер позвонил и передал просьбу.

На мое удивление, шеф не послал просителя куда подальше, а через несколько минут появился на проходной.

Я представился, поздравил его с высокой наградой, а потом сказал, что запечатлел для истории этот незабываемый момент и хотел бы передать ему сделанные фотографии.

— Давайте, — сказал шеф.

Я ответил, что не был уверен, что сумею так легко его найти, а потому, оставил фотографии дома.

Шеф канцелярии окинул меня оценивающим взглядом, помолчал, а потом предложил мне принести фотографии и оставить у дежурного офицера. Это меня, конечно, не устраивало, поэтому я стал отнекиваться, что мне, дескать, не совсем удобно посещать канцелярию президента и что я предпочел бы встретиться с ним у себя дома или в крайнем случае где-нибудь в городе.

Шеф еще раз критически оглядел меня и категорически отказался со мной встречаться. Когда же я намекнул, что он останется без памятных фотографий, заявил, что в его подчинении находится целая пресс-служба и что, если потребуется, ему напечатают столько фотографий, сколько он захочет.

Сказав это, он повернулся и, не попрощавшись со мной, удалился.

Я доложил резиденту о результатах визита, вернее, об отсутствии таковых, и он, ссылаясь на свой опыт, посоветовал мне поставить на этом точку, поскольку шеф канцелярии явно не желал идти на контакт с советским дипломатом. К тому же он был лет на десять старше меня и, по всему было видно, относился ко мне без особого почтения.

Я уважал резидента и признавал его опыт, но, видимо, отсутствие этого самого опыта как раз и подсказало мне, что еще не все потеряно, и при удобном случае можно будет попробовать еще разок. Правда, я не искал специальных этих удобных случаев, они подворачивались мне сами.

Дважды совершенно случайно я замечал шефа канцелярии, проезжая по городу совсем по другим делам. Припарковав автомашину, я внезапно, словно из-под земли возникал перед ним и, разыграв удивление от неожиданной встречи, напоминал о том, что фотографии по-прежнему ждут его у меня дома.

Когда я сделал это в третий раз, причем, по случайному совпадению, это произошло неподалеку от моего дома, шеф канцелярии не выдержал.

— Хорошо, сегодня в восемь вечера я буду у вас! — резко сказал он и быстро удалился.

Когда я доложил резиденту о том, что вечером принимаю долгожданного гостя, резидент заявил, что его неожиданное согласие попахивает провокацией и что мне надо быть предельно осторожным, поскольку он может заявиться не один, а в сопровождении сотрудников службы безопасности. Слава Богу, резидент не запретил эту встречу, да и как он мог запретить — ведь в этом случае мне пришлось бы прятаться от шефа канцелярии или менять квартиру!

Но на всякий случай резидент организовал наблюдение за моим домом, чтобы оградить меня от возможных неприятностей.

В назначенное время я в гордом одиночестве ожидал прихода шефа канцелярии: за неделю до этого Татьяна в связи с беременностью улетела в Москву, а то пришлось бы ей по соображениям безопасности отсиживаться где-нибудь в посольстве.

Ровно в восемь пришел мой гость и едва ли не с порога заявил, что он «согласен»!

— Согласен — что? — удивленно спросил я, наливая ему виски.

— Согласен сотрудничать с вами! — разъяснил шеф канцелярии. — Но сначала я должен знать, кто информировал вас о моем существовании.

Я ответил, что никто меня не информировал, что впервые я увидел его на стадионе во время награждения, там же узнал его фамилию и должность.

— Это неправда! — возразил шеф канцелярии. — По вашим действиям я вижу, что вы профессионал высокого класса, а у профессионалов не бывает случайностей!

Его оценка была, конечно, весьма лестной, но не имела ничего общего с действительностью. Но все попытки убедить его в том, что у меня не было о нем никакой предварительной информации, что все произошло совершенно случайно, ни к чему не привели. Он по-прежнему мне не верил, и тогда я не выдержал и спросил, зачем ему надо знать, кто дал мне на него «наводку»?

— Этот человек представляет для меня опасность, потому что знает, вы обязательно попытаетесь установить со мной контакт. Если он провалится, он выдаст меня. Я должен ликвидировать его! Только тогда ничто не будет угрожать моему сотрудничеству с вами!

Меня все больше смущала его навязчивость, и я спросил:

— А что вы подразумеваете под сотрудничеством?

— Я подразумеваю, — без тени смущения ответил мой гость, — что буду снабжать вас информацией обо всем, что делает и о чем думает президент страны, а вы за это будете платить мне деньги!

Это и в самом деле смахивало на заурядную провокацию, о которой меня предупреждал многоопытный резидент, потому что трудно было даже представить, что чиновник такого высокого ранга, как шеф личной канцелярии президента, вот так запросто будет предлагать свои услуги сотруднику иностранной разведки, тем более такому молодому, как я. Пока я окончательно не влип в скандальную историю, надо было отрабатывать задний ход!

— А кто вам сказал, что я нуждаюсь в вашей информации? — разыгрывая «святую невинность», спросил я.

— Вы нуждаетесь! — уверенно ответил шеф канцелярии. — Потому что подобной информации вам больше ни от кого не получить!

— Но я не занимаюсь такими делами, — продолжал я гнуть свою линию. — Я хотел только передать вам фотографии, и все!

— Не принимайте меня за идиота! — укоризненно посмотрел на меня шеф канцелярии. — Я достаточно опытен в этих делах и сразу понял, что вы ищете возможность завербовать меня. При первом знакомстве вы показались мне наглым и неосторожным человеком, и поэтому я отказался с вами встречаться. Но когда я убедился, насколько грамотно вы выслеживали меня и насколько конспиративно вступали со мной в контакт, я понял, что имею дело с опытным и смелым профессионалом. Повторяю, я пришел, чтобы работать с вами!

— Я не понимаю, о чем вы говорите! — твердо сказал я, решив, что пора заканчивать этот разговор. Я-то рассчитывал, что, заманив его к себе, сумею договориться о том, чтобы периодически с ним встречаться, а уж потом постепенно, шаг за шагом буду приобщать его к агентурной работе, а вместо этого «клиент» сам навязывает мне свои услуги! А раз так, значит его подослали!

— Допивайте виски, забирайте фотографии и уходите! — не слишком любезно потребовал я. — Я советский дипломат и не занимаюсь никакой неблаговидной деятельностью. Вы ошиблись адресом, месье!

— Ваша осторожность мне нравится, — не собираясь вставать и спокойно потягивая виски, сказал он. — Это еще раз доказывает, что вы настоящий профессионал. Вы правильно поступаете, что не верите мне на слово. Хорошо, я докажу вам серьезность своих намерений! Ждите меня завтра в это же время!

С этими словами он встал и, оставив фотографии на столе, пошел к выходу.

На следующий день он пришел в широченном белом «бубу», под которым спрятал две толстенные книги со стенографическими отчетами заседаний президентского совета и правительства. В этих отчетах было все, что касалось внутренней и внешней политики страны на ближайшее будущее, включая взаимоотношения с другими странами по всем линиям сотрудничества.

Эта встреча обеспечивалась нами по самым высоким требованиям безопасности, чтобы предотвратить любые возможные осложнения. Но никаких осложнений не было, документы были благополучно доставлены в посольство, а затем переправлены в Москву. С этого момента шеф канцелярии стал регулярно снабжать нас документальной информацией по самым важным проблемам и со временем стал одним из самых ценных наших источников.

Сейчас, вспомнив эту историю, я поймал себя на мысли, что если бы подобный случай произошел со мной сегодня, когда за спиной у меня более чем десятилетний опыт загранработы, я, наверное, после первого же неудачного визита в канцелярию президента выбросил бы фотографии и вряд ли стал предпринимать новые попытки заманить ее шефа к себе на квартиру.

Но с «Рокки» был совсем другой случай. Чем больше я размышлял, тем все больше убеждался, что мой опыт будет иметь решающее значение, а потому вербовать его должен именно я.

Оставалось соблюсти этическую сторону дела: мне совсем не хотелось, чтобы Базиленко подумал, будто я стараюсь присвоить результаты его труда и приписать себе все заслуги за удачно проведенную операцию.

Теперь, когда, по крайней мере для меня, определилась кандидатура вербовщика, осталось подумать, как обеспечить безопасность мероприятия. И прежде всего решить, когда и где организовать беседу с «Рокки».

Я перебрал различные варианты и пришел к выводу, что наиболее подходящим местом является культурный центр, куда «Рокки», как обычно, должен прийти по своей инициативе. Приглашать его на подобную беседу было нежелательно, потому что неизвестно, как он к такому приглашению отнесется и не поставит ли об этом в известность руководство контрразведки. Да и реальных возможностей конспиративно пригласить «Рокки» на беседу у нас не имелось, а ловить его в городе было просто неразумно, потому что любой контакт с ним мог быть зафиксирован контрразведкой и привести к срыву нашей задумки.

Поскольку заранее узнать, когда «Рокки» соизволит в очередной раз посетить культурный центр, было невозможно, следовало ориентироваться на график проводимых там мероприятий и ждать, находясь в эти дни в постоянной готовности. Это было, конечно, не очень удобно и отвлекало от других дел, но зато надежно гарантировало внезапность контакта.

Оставалось спрогнозировать поведение «Рокки» после беседы.

Хотя и была достаточно большая уверенность, что он ведет с нами честную игру, полностью исключать, что он находится под контролем контрразведки, мы все же не могли.

Вот здесь и должна была в полной мере сработать придуманная мной легенда! Я был уверен, что, узнав о «сотрудничестве» брата с советской разведкой и получив к тому же убедительные доказательства, «Рокки» ни в коем случае не станет докладывать об этом своему руководству, потому что будет немедленно уволен из контрразведки (кто будет держать там брата советского агента?), а дети «Рока» лишатся пенсии (кто будет платить пенсию детям предателя?).

Конечно, у меня не было стопроцентной уверенности, что «Рокки» согласится принять нашу помощь и тем более отблагодарит за нее. Но было очевидно, что в его интересах никому не рассказывать о состоявшейся беседе…

За окнами начало светать.

Я посмотрел на часы: без пяти семь. Пора было вставать и собираться на работу.

16

Приехав к восьми утра в посольство, я сразу поднялся в резидентуру. Прочитав поступившие за ночь телеграммы, я отпустил Ноздрина и вызвал Базиленко.

Первым делом я поинтересовался, родилась ли у него какая-нибудь продуктивная идея относительно того, как завербовать «Рокки».

— Пока нет, — смущенно признался Базиленко. — Зацепок всяких много, но, чем больше я думаю, тем все больше прихожу к выводу, что ни одна из них не гарантирует успех. Какая-то тупиковая ситуация: и ждать дальше глупо, и не знаешь, что предпринять!

— А его стесненное материальное положение тебе ничего не подсказывает?

Мне очень хотелось, чтобы Базиленко сам вышел на ту идею, которая прервала мой сон. Это помогло бы мне убедить его в правильности намеченного мной варианта.

— Предложить ему деньги? — удивился Базиленко. — Это слишком банально! Он, конечно, нуждается, но это, как говорится в одном анекдоте, вовсе не повод для знакомства!

— Деньги тоже можно предлагать по-разному, — назидательно сказал я и, сам устыдившись этой назидательности, изменил тон. — Ведь «Рокки» уже сделал полшага. Почему не помочь ему шагнуть широко? И деньги предложить не прямо, не в качестве платы за сотрудничество, а как бы косвенно, например, в качестве материальной помощи? Нужно поставить его в положение, когда он сам должен будет сделать выбор: принять нашу помощь или отказаться! Тогда и сотрудничество будет для него не чем-то экстраординарным, а естественной благодарностью за то, что мы поддержали его в трудную минуту.

— А к чему все эти сложности? — все еще не понимая хода моих мыслей, спросил Базиленко.

— А к тому, что «Рокки» трудно решиться на то, чтобы работать против своей службы! В его положении человек всегда ищет оправдание своим действиям, и мы должны ему в этом помочь, подсказать убедительный мотив для сотрудничества с нами.

— Как же это сделать? — В глазах Базиленко зажегся знакомый мне огонек: такой огонек загорается в глазах охотника, вышедшего на звериную тропу.

— А вот так! — словно фокусник, вытянувший из колоды нужную карту, сказал я и изложил Базиленко итог моих ночных размышлений.

Выслушав меня, он сразу заявил, что придуманный мной план ему нравится, и что вербовать «Рокки» должен, конечно, я, поскольку никому другому не удастся органически вписаться в разработанную мной легенду. Не скрою, я был весьма доволен, что Базиленко с энтузиазмом принял мою идею и избавил меня от необходимости употреблять власть резидента для принятия наиболее разумного с моей точки зрения решения. Когда подчиненные сознательно воспринимают идеи своих начальников, конфликты на служебной почве возникают намного реже.

Мы обсудили все детали предстоящей вербовки, в которой и Базиленко отводилась немалая роль, наметили, какие подготовительные мероприятия нам необходимо провести.

Затем на трех листах из шифроблокнота изложили все в телеграмме на имя начальника управления внешней контрразведки, в компетенцию которого входила дача санкции на вербовку сотрудника иностранной спецслужбы.

Отдав шифртелеграмму Ноздрину, я, находясь в несколько благодушном настроении от удачно начавшегося рабочего дня, задержал Базиленко, чтобы заодно обсудить с ним ход разработки Франсуа Сервэна.

Если бы в этот момент я знал, какие последствия будет иметь эта задержка!

Мы еще раз внимательно прочитали поступившую накануне дипломатической почтой справку. Она была составлена на основании материалов, полученных резидентурой КГБ в Париже.

В ней говорилось, что в годы войны отец Сервэна был содержателем явочной квартиры, а его мать — связной «пятерки», входившей в состав подпольной группы известного борца Сопротивления коммуниста Фабиена, впоследствии, расстрелянного фашистами. После провала группы Фабиена «Маркиз» сумел скрыться, а затем с большим трудом, постоянно рискуя быть схваченным гестапо, добрался до партизанского отряда «Коммунар» и сражался в нем до высадки союзников в Нормандии, пока в одном из боев не был тяжело ранен.

После войны связь с ним оборвалась, «Маркиз» ни разу не приезжал на традиционные встречи ветеранов Сопротивления.

Из официальной истории французского Сопротивления было известно, что отряд «Коммунар» являлся одной из самых крупных боевых единиц возглавляемого коммунистами Национального фронта, созданного в 1941 году и спустя два года преобразованного в Национальный совет Сопротивления. Среди бойцов этого отряда было много бежавших из фашистского плена красноармейцев, отряд поддерживал постоянную связь с руководством французской компартии и со штаб-квартирой Коминтерна в Москве.

Впоследствии некоторые бойцы этого отряда, в том числе коммунисты, стали видными общественными и политическими деятелями, мэрами городов, депутатами Национального собрания Франции.

Кроме этого, резидентура КГБ в Париже попыталась собрать сведения на отца Франсуа Сервэна по Тулону. Правда, прямых подходов к нему найти не удалось, однако собранные через различные источники сведения позволили сделать вывод, что после окончания войны он не утратил симпатий к коммунистам, но вынужден был отойти от них, чтобы не испортить служебную карьеру сына. По мере того, как Франсуа Сервэн занимал в контрразведке все более высокие должности, его отец вел себя все более осмотрительно и осторожно, поскольку служебное положение сына просто обязывало его к этому!

Одновременно с этим Центр распорядился собрать дополнительные сведения на родственные и прочие связи Франсуа Сервэна и его отца в Алжире, однако сделать это без риска расшифровки нашей заинтересованности перед алжирскими спецслужбами не удалось, и от этой затеи пришлось отказаться.

Мы потратили примерно полчаса на анализ этой информации, наметили план дальнейших действий на ближайшее время, и я отпустил Базиленко, попросив его пригласить ко мне Хачикяна.

Но едва мы успели с Хачикяном обсудить кое-какие текущие вопросы, как у меня на столе зазвонил внутренний телефон.

Я поднял трубку и услышал взволнованный голос Базиленко:

— Михаил Иванович, прошу вас немедленно меня принять!

С подобной просьбой Базиленко мог обратиться только в том случае, если произошло нечто чрезвычайное. А чрезвычайным для сотрудника, отвечающего за безопасность, могло быть какое-то происшествие в советской колонии или в резидентуре.

— Заходи! — коротко сказал я и, не зная еще, в чем дело, почувствовал, как сердце мое учащенно забилось, словно после чашки двойного кофе, который я иногда заваривал себе, когда работал по ночам.

— Давай прервемся, — обратился я к Хачикяну. — У Базиленко какое-то важное сообщение.

— Мне выйти? — спросил Хачикян, так же, как и я, предположивший, видимо, что речь пойдет о каком-то чрезвычайном происшествии.

— Подожди, — на всякий случай задержал его я. — Может, ты понадобишься.

Вошел Базиленко. В руках у него был кассетный магнитофон. Он глянул на моего заместителя и ничего не сказал. Из этого следовало, что повод, побудивший его добиваться срочной встречи с резидентом, мог и к заместителю иметь самое непосредственное отношение.

Так оно и оказалось.

— Я только что прослушал запись вчерашних телефонных разговоров Сервэна, — с этими словами Базиленко поставил кассетник на стол. — Похоже, у нас произошел провал!

Не теряя времени на объяснения, Базиленко нажал на клавишу. Через несколько секунд послышались длинные телефонные гудки, потом характерный щелчок снимаемой трубки и знакомый голос нашего французского коллеги:

— Франсуа Сервэн слушает!

— Добрый вечер, месье Сервэн! — донесся из кассетника мужской голос. — Говорит адвокат вашего отца — мэтр Гриняк.

— Добрый вечер, месье Гриняк. Что случилось? — В голосе Сервэна послышалось беспокойство.

— Мне выпала печальная обязанность сообщить вам о скоропостижной кончине вашего отца. Примите мои самые искренние соболезнования!

— Как это случилось? — дрогнувшим голосом спросил Сервэн.

— Ваш отец скончался три часа назад от сердечного приступа. Сейчас я занимаюсь необходимыми формальностями. Я хотел бы знать, когда вы сумеете прибыть в Тулон?

Последовала довольно длинная пауза. Видимо, Сервэн прикидывал, когда он сможет вылететь во Францию. Наконец, снова раздался его голос:

— Я вылечу в Париж завтра. Послезавтра утром постараюсь быть в Тулоне.

— Хорошо, я буду ждать вас, месье Сервэн. До встречи! — сказал мэтр Гриняк и разъединился.

Я с нетерпением посмотрел на Базиленко.

— Послушайте все разговоры, — сказал тот, — иначе будет трудно понять, как развивались события.

После разговора с Тулоном Сервэн выдал несколько звонков.

Сначала он набрал номер своего непосредственного начальника — старшего французского советника дивизионного комиссара Фердана. Доложив о смерти отца, он заручился его разрешением вылететь на похороны.

Затем Сервэн позвонил в авиакомпанию «Эр-Африк» и поинтересовался, есть ли завтра утренние или дневные рейсы в Париж. Получив отрицательный ответ, заказал два билета на вечерний рейс.

После этого он пытался дозвониться дочери в Париж, но телефон не ответил. Тогда он позвонил ее жениху, но того тоже не оказалось дома.

И вот после этого Базиленко сделал нам знак, что сейчас последует тот разговор, из-за которого он попросил немедленно его принять.

Из кассетника снова донесся характерный щелчок поднятой трубки и традиционный ответ:

— Франсуа Сервэн слушает!

— Месье Сервэн, с вами говорит дежурный офицер «Руссо» подлейтенант Морис Сейду. Только что «Флеш-три» сообщила, что она зафиксировала контакт «Тунца» с местным гражданином, продолжает наблюдение и ждет указаний.

Мы с Хачикяном переглянулись: «Тунцом» в радиопереговорах местной контрразведки именовался Лавренов!

— Как произошел этот контакт? — спросил Сервэн, и в его голосе я уловил какое-то безразличие к этому сообщению. Видимо, сейчас Сервэну было не до специальной бригады «Флеш» и ее оперативных удач!

— «Тунец» подсадил его в автомашину и сейчас следует по набережной, — отрапортовал дежурный офицер.

Сервэн надолго замолчал, видимо, решая, как лучше поступить в этой ситуации. А мне в этот момент подумалось, что если бы не известие о смерти отца, то он, наверное, соображал бы значительно быстрее.

— Может быть, задержать их? — спросил подлейтенант, которого, очевидно, торопили находившиеся с ним на связи сотрудники «Флеш-три».

— Нет, ни в коем случае! — возразил Сервэн. — Пусть продолжают наблюдение, установят личность этого человека, но не предпринимают никаких действий! С утра я буду занят, а в три часа соберемся и решим, что делать дальше!

— Будет исполнено, месье Сервэн! — ответил Морис Сейду и отключился.

Я остановил запись и посмотрел на часы: было четверть одиннадцатого! До начала оперативного совещания в местной контрразведке оставалось еще четыре часа сорок пять минут, но это было совсем немного, если учесть, какую работу нам предстояло проделать за это время!

— Почему ты не прослушал запись утром? — с заметным акцентом, который всегда у него проявлялся при сильном волнении, спросил Хачикян.

— Меня вызвал Михаил Иванович, — после некоторой паузы ответил Базиленко.

— Надо было сказать мне, что ты не успел прослушать пленку! — с трудом сдерживая себя, чтобы не сорваться, сказал я.

— Откуда я мог знать, что там такой разговор? — пожал плечами Базиленко. — Обычно там не было ничего существенного…

— Где Лавренов? — перебил я, обращаясь к Хачикяну.

Обычно Лавренов появлялся в резидентуре часам к десяти, после того, как заканчивал первоочередные дела по прикрытию. Но сейчас шел уже одиннадцатый час, и ждать, когда он заявится, было нельзя.

— Я думаю, в бюро АПН, — ответил Хачикян.

— Вот что, Павел Игнатьевич, — повернулся я к Базиленко, — срочно вызови его в посольство. Только аккуратно, без паники, понял?

Базиленко понимающе кивнул и встал.

— А вы все же дослушайте кассету, там есть еще несколько разговоров, — сказал он, выходя из кабинета.

— Гагик Артаваздович, принеси, пожалуйста, график встреч, — попросил я Хачикяна, хотя отлично помнил, что вчера вечером Лавренов должен был встречаться с «Дожем» — тем самым агентом из канцелярии премьер-министра, которого он получил в наследство от Матвеева и работу с которым мне было приказано держать под особым контролем.

Пока Базиленко и Хачикян выполняли мои просьбы, я дослушал запись до конца.

Закончив разговор с неведомым нам Морисом Сейду, Франсуа Сервэн позвонил дежурному по ДСТ в Париже, попросил разыскать свою дочь и предупредить, что завтра он с женой прилетает в аэропорт Шарля де Голля и просит их встретить.

Затем он сразу же набрал номер американского посольства и попросил дежурного морского пехотинца передать Гэри Копленду, что завтра он вылетает во Францию на похороны отца и поэтому откладывает назначенную ранее встречу до своего возвращения.

Это было уже не первое подтверждение, что французский советнический аппарат в местных спецслужбах поддерживает деловые контакты с резидентурой ЦРУ и проводит какие-то совместные мероприятия, и мне, конечно, не стало от этого легче.

Но основной моей заботой сейчас была, конечно, локализация провала «Дожа»!

Первым возвратился Хачикян с толстым блокнотом в темно-вишневом переплете, на лицевой стороне которого золотым тиснением было выдавлено слово «Техноэкспорт»: это был новогодний подарок экономсоветника, который мы использовали для учета встреч с нашими оперативными контактами.

Я открыл страницу за вчерашнее число и убедился, что в двадцать два часа Лавренов действительно должен был проводить личную встречу с «Дожем». Отметки о том, состоялась она или нет, пока не было. Только я закрыл блокнот, как в кабинет в сопровождении Базиленко вошел Лавренов.

— Я встретил его внизу, — предвосхищая мой вопрос, пояснил Базиленко.

— Оставь нас, — попросил я и, когда Базиленко вышел, обратился к Лавренову: — Садись, есть разговор…

Лавренов сел в кресло и настороженно посмотрел сначала на меня, потом на Хачикяна.

Я не стал тянуть из него жилы и сразу сказал:

— Нам стало известно, что вчера служба наружного наблюдения зафиксировала твой контакт с «Дожем»!

Лавренов побледнел и заерзал в кресле.

— Ты хорошо проверялся перед встречей, Сергей? — спросил Хачикян.

Лавренов опустил глаза, и я понял, что он по каким-то причинам отступил от согласованного плана проведения этой ответственной встречи.

— Ну ладно, рассказывай, как дело было, — сказал я и приготовился выслушать грустную историю о том, как опытный оперработник, майор, пренебрег тем, чем не имел права пренебрегать.

— Я провозился с подготовкой очередного бюллетеня, — тусклым голосом начал Лавренов, — а тут еще Акуфа, наш переводчик, пришел со своими проблемами. У него истекает срок годичного контракта, и он беспокоится, оставим ли мы его в бюро. В общем, когда я освободился, до встречи с «Дожем» оставалось минут тридцать…

В разведке, как и в любом деле, полно всевозможных случайностей, притом не всегда полезных и счастливых, но, если судить о ней по большому счету, все происходит закономерно! И судьба безжалостна по отношению к тем разведчикам, которые нарушают законы своей профессии, полагая, что маленькие прегрешения не приводят к серьезным ошибкам, за которыми следуют провалы.

Разгильдяйство и провал всегда взаимосвязаны, как иголка с ниткой, и причиной большинства провалов является, как правило, нелепое нагромождение мелких и крупных отступлений от самими же разведчиками составленных планов проведения оперативных мероприятий.

Так было и сейчас! Один не успел до вызова к резиденту прослушать пленку, полагая, что в ней нет ничего, заслуживающего внимания, и потому можно не спешить; другой поздно выехал на встречу и не успел как следует провериться; третий, то есть я, не проявил должной требовательности к своим подчиненным, что привело к снижению оперативной дисциплины и сделало возможным разгильдяйство первого и второго!

Конечно, сейчас было не время заниматься самоедством и искать виновных в этом провале, а надо было принимать решительные меры для его локализации. Поэтому я постарался взять себя в руки и как можно спокойнее спросил:

— И ты во время проверки не заметил ничего подозрительного?

Мой вопрос был чистой формальностью: и так было ясно, что, заметь Лавренов слежку, нам не пришлось бы сейчас разговаривать на эту тему! Он просто сошел бы с проверочного маршрута и встречаться с «Дожем» не стал!

— Вертелись какие-то мотоциклисты. Но когда я по «серпантину» спустился на набережную и подсаживал «Дожа», ни мотоциклистов, ни машин не было.

«Серпантином» мы называли извилистую часть шоссе, которое вело из европейской части города к океану. Это было одно из наших излюбленных мест для проведения встреч в автомашине.

— И тем не менее они как-то зафиксировали этот момент, проследили, пока ты ездил с «Дожем» по городу и, видимо, проводили его затем до дома, — «обрадовал» я Лавренова. — Где ты его высаживал?

— Возле мечети, как и было предусмотрено. Там в это время было очень много верующих, они даже улицу перегородили. Так что мне пришлось разворачиваться, поскольку проезд прямо был невозможен.

— Ты и здесь никого не видел? — спросил Хачикян.

— Следом за мной ехала какая-то машина. Когда я стал разворачиваться, ей пришлось сдать назад, чтобы освободить мне дорогу.

— Что за машина? — уточнил Хачикян.

— «Рено-14» с местным номером 32–16, серого цвета. Хотя цвет может быть другим — там было темно.

Я открыл свою рабочую тетрадь: в списке из более чем трех десятков номеров, используемых автомашинами специальной бригады «Флеш», был и номер 32–16!

— Это они! — С досады я даже стукнул ладонью по столу. — Что же ты сделал дальше?

— Высадив «Дожа», я поехал в бюро АПН, спрятал в сейф полученные от него документы и уехал домой.

— Где эти документы? — спросил я и почувствовал, как у меня защемило где-то в районе селезенки.

Лавренов открыл кейс и выложил на стол крупноформатный конверт. Из-под оттопыренного клапана было видно листов сорок-пятьдесят документов с реквизитами канцелярии премьер-министра. Это была обычная порция, которую «Дож» приносил на такие встречи.

Я набрал номер рабочей комнаты резидентуры и, услышав голос Базиленко, спросил:

— Колповский на месте?

— Да, Михаил Иванович.

— Пусть зайдет ко мне!

Положив трубку, я снова обратился к Лавренову:

— Когда и где ты должен вернуть эти документы?

— Сегодня вечером, в двадцать два часа, возле магазина «Скор».

Я понял, почему у меня защемило в районе селезенки: ситуация для «Дожа» складывалась, как говорится в таких случаях, «в решеточку!» Если контрразведка организует в канцелярии премьер-министра проверку секретного делопроизводства и обнаружит отсутствие находящихся сейчас у нас документов, то ему грозит суровая кара! Тогда «Дожу» не удастся воспользоваться легендой и представить дело так, как будто он хотел воспользоваться попутной машиной, чтобы добраться до мечети, и по чистой случайности подсел именно в машину Лавренова. Спасти «Дожа», да и то чисто теоретически, можно было только в том случае, если нам удастся возвратить полученные от него документы до того, как контрразведка проверит, все ли они находятся на месте.

Оставалось надеяться, что такая проверка будет организована после оперативного совещания, то есть после трех часов, и благодарить судьбу за то, что смерть отца отвлекла на какое-то время Сервэна от выполнения его непосредственных служебных обязанностей! Если бы он провел совещание сразу после прихода на работу, то к половине десятого или самое позднее в одиннадцать на руках «Дожа» уже защелкнулись бы наручники!

А пока у нас было какое-то время, чтобы придумать, как побыстрее и побезопаснее вернуть «Дожу» все до последнего листочка.

— Сфотографируйте эти документы, Геннадий Яковлевич, — обратился я к вошедшему Колповскому и протянул ему конверт: провал провалом, а выпускать из рук важные документы, не оставив себе копии, было бы просто неразумно!

— Мы должны не позднее двух часов вернуть «Дожу» документы, — сказал я, когда за Колповским закрылась дверь, — предупредить его об опасности и временно, до выяснения обстановки, прервать с ним связь. Если он попадет в разработку, связь с ним придется прекратить навсегда! А если его арестуют… — я не закончил фразу и выразительно посмотрел на Лавренова.

— Давайте думать, как это все проделать, — снова с сильным акцентом сказал Хачикян.

— Условиями связи с ним предусмотрен сигнал о временном прекращении встреч, — напомнил Лавренов. — Матвеев несколько раз пользовался им, когда осложнялась внутриполитическая обстановка. Этот сигнал ставится на осветительном столбе по ходу его движения из дома на работу. Я могу сейчас поехать и нарисовать условную метку.

— Ты можешь быть под наблюдением, — возразил я, — поэтому от проведения каких-либо оперативных мероприятий и встреч с агентами тебе придется воздержаться. Занимайся делами по прикрытию и всеми своими действиями демонстрируй, что ты чист, как стеклышко для анализа крови на малярию!

— А «Люси»? — удивился Лавренов. — Ее же нельзя оставлять без связи. Это приведет к задержкам с получением корреспонденции от нелегалов.

— «Люси» придется передать… — я на мгновение задумался, перебирая в уме имевшихся в моем распоряжении сотрудников. — «Люси» мы передадим Выжулу.

— Кому? — воскликнул Хачикян. — Уж лучше мне или Базиленко.

— Вам нельзя, вы сотрудники посольства. А Выжул по линии торгпредства отвечает за «Международную книгу». У него хорошая легенда для посещения магазина.

— А что, дипломат не может покупать книги? — не сдавался Хачикян, которому явно не хотелось, чтобы с «Люси» работал Выжул, у которого, что ни день, происходили всевозможные накладки.

— Я понимаю твое беспокойство, Гагик Артаваздович, но другого выхода у нас нет, — твердо сказал я. — В конце концов не такое уж это сложное мероприятие — зайти в книжный магазин, получить корреспонденцию и доставить ее в посольство.

— Но «Люси» занимается Сервэном, — напомнил Хачикян. — Зачем Выжулу знать, что мы его разрабатываем?

— У тебя что, есть основания не доверять своему товарищу? — спросил я.

— Никаких оснований у меня нет, — недовольно сказал Хачикян. — Но если он загубит агента и провалит ценную разработку, отвечать-то придется вам!

— Вот потому, что отвечать придется мне, я и решаю! — сказал я и подумал, что Хачикян прав, но от его правоты мне нисколько не легче: как ни крути, а другого подходящего работника для этого дела в резидентуре не было.

Пока мы обсуждали вопрос о консервации «Дожа», Колповский закончил фотографирование документов и принес их в мой кабинет. Вместе с ним зашел приглашенный мной Базиленко.

— Теперь давайте думать, как будем возвращать документы, — напомнил Хачикян. — Возврат по месту работы исключается!

— Это и так ясно, — согласился Лавренов. — А что, если перехватить «Дожа», когда он пойдет домой обедать?

— Кто это может сделать? — спросил я. — Тебе нельзя, а больше никого из нас он не знает. Примет за провокатора, что будем делать? Да и вполне может так случиться, что он уже взят под наблюдение. Мы же не знаем, какие распоряжения отдал Сервэн, придя утром на работу.

— А где он живет? — спросил Базиленко, который явно хотел загладить свою оплошность и потому проявлял большую активность.

— Рядом с площадью Независимости. В том доме, где находится дирекция таможни, — объяснил Лавренов.

— А, знаю, — сразу сориентировался Базиленко. — Там еще страховая компания, где мы страхуем посольские автомашины. И несколько авиакомпаний.

— Можно опустить конверт с документами в его почтовый ящик, — не слишком уверенно предложил Лавренов.

— Это рискованно, — сразу отверг я это предложение. — Квартира может быть под наблюдением. Надо найти возможность передать документы ему лично. Только в этом случае мы будем уверены, что они попали к нему в руки.

— А кто с ним живет? — снова обратился к Лавренову Базиленко.

— Жена, трое детей, ну и, наверное, еще кто-то из его родственников, — подумав немного, ответил Лавренов, который, видимо, не придавал большого значения семейному положению агента.

— Кто конкретно? — не отставал от него Базиленко.

— Да какое теперь это имеет значение? — удивился Лавренов. — Точно знаю, что семья у него большая.

— А что, если отнести документы прямо к нему домой? — неожиданно предложил Базиленко.

— Ничего себе — прямо на квартиру! — воскликнул Лавренов, который теперь, обжегшись, как говорится, на молоке, похоже, стал дуть на воду. — А если там засада?

— А откуда им знать, что мы наберемся такого нахальства и заявимся к агенту домой? — поддержал предложение своего молодого коллеги Хачикян. — Да и какие у нас основания считать, что «Дож» уже арестован, а в его квартире засада?

— А если мы не застанем его дома? — задал Лавренов каверзный вопрос.

— Ну и что? — парировал Базиленко. — Отдадим документы родственникам.

— Я тоже думаю, — сказал Хачикян, — что в нашем положении это самый надежный способ. Да и родственники никогда не предадут — таковы африканские обычаи! По крайней мере, до тех пор, пока их не станут пытать!

Хачикян не заблуждался: у всех народов, населяющих Африку, самыми прочными являются родственные узы. Поэтому использование родственника в таком деликатном и опасном деле, как возврат секретных документов канцелярии премьер-министра, было вполне допустимо.

— Матвеев или ты когда-нибудь посещали квартиру «Дожа»? — поинтересовался я у Лавренова.

— Никогда! — уверенно ответил Лавренов.

— Тем более, — обрадовался Базиленко. — Михаил Иванович, поручите мне это дело, и я сделаю все в лучшем виде!

— Нет, на квартиру должен идти я, — выдвинул свою кандидатуру Хачикян.

— Это почему? — спросил Базиленко, который, предложив идею, вполне резонно рассчитывал, что у него больше прав на участие в этом мероприятии.

— Потому, что я не похож на тебя, — улыбнулся Хачикян. — Если «Дожа» подозревают, и контрразведка узнает о визите человека, похожего на русского, он сгорит, как свечка! А на меня могут и не подумать.

И в самом деле, Хачикяна можно было принять за кого угодно: за араба, за ливанца, которых в стране было очень много, за испанца или француза, но только не за русского! К тому же на его стороне был опыт, тот самый драгоценный опыт, которого пока так недоставало Базиленко и отсутствие которого я принимал во внимание, решая вопрос, кому вербовать «Рокки».

Базиленко можно было поблагодарить за идею, однако и на этот раз он должен был уступить дорогу старшему по званию и должности!

Вот только одна тонкость: не в моих правилах было перекладывать бремя ответственности на подчиненных! И хотя резидентам не рекомендуется самим влезать во все подобные дела, как не рекомендуется делать кое-что еще, я решил и на этот раз не менять своих привычек. Отвечать, так сразу за все!

— Поедем к «Дожу» вдвоем, — сказал я, посмотрев на Хачикяна. — Ты извини меня, Павел Игнатьевич, но, как говорилось в одном популярном кинофильме, на это дело пойдут одни старики!

Базиленко заметно погрустнел, но я все же немного поднял ему настроение, сказав:

— Я прикрою Гагика Артаваздовича в подъезде, а ты прикроешь нас на площади. А по дороге поставим сигнал о временном прекращении связи. И будем надеяться, что все обойдется, «Дож» догадается, что к чему, и не будет искать нас, пока мы сами не вызовем его на встречу…

17

Этот день, как и вся наша проклятая, но оттого не менее любимая работа, состоял из невероятных везений и таких же невероятных невезений! Впрочем, невезения начались еще вчера, когда специальная бригада «Флеш» выследила Лавренова.

И все же нам повезло, что Сервэн отложил оперативное совещание на вторую половину рабочего дня, что «Дож» жил не в африканском квартале, а в многоквартирном доме в самом центре города, где без особых проблем можно было появляться европейцам и были хорошие предлоги для посещений.

Наконец, нам повезло, что канцелярия премьер-министра находилась неподалеку, и поэтому «Дож», пользуясь трехчасовым перерывом, приходил домой обедать и отдыхать.

Одно из невезений состояло в том, что мы не могла позвонить «Дожу», условиться с ним об экстренной встрече или хотя бы предупредить, чтобы он проявлял осмотрительность и не поддавался на возможные провокации спецслужб. И вообще, телефон одно из самых нежелательных и даже запретных средств связи в разведке!

У меня возникло было желание вложить в конверт с документами записку, однако я сразу же отверг его, опасаясь, что конверт попадет в руки контрразведки, «эта записка в несколько строчек» усугубит и без того незавидное положение нашего агента.

Очередное невезение заключалось в том, что железобетонный осветительный столб, на котором следовало поставить условную метку, означавшую временное прекращение связи с «Дожем», оказался лежащим на земле: за несколько дней до возникшей необходимости он был сбит в результате наезда автомашины.

Но к одиннадцати часам, когда началась операция, мы с Хачикяном были уже в таком взведенном состоянии, что для нас не существовало непреодолимых преград и неразрешимых проблем! Мы начертили шариковой ручкой на уголке конверта с документами аккуратный кружок и поставили на нем цифру «3»: это означало, что мы прерываем связь с «Дожем» на три месяца.

Мы не стали терять время на проверку и поехали прямо на площадь Независимости. Было бы глупо, проверяться, если нам все равно надо было действовать в самом центре города, в сотне метров от основных правительственных учреждений и госсекретариата внутренних дел и безопасности.

Мы сделали два круга по площади, изучая обстановку в районе восьмиэтажного дома, в котором проживал «Дож». Уже находившийся на площади Базиленко подал нам сигнал, что ничего угрожающего он не заметил.

И действительно, все было, как обычно: никакой излишней суеты, никаких автомашин службы наружного наблюдения или знакомых нам в лицо сотрудников контрразведки мы на площади не обнаружили. Конечно, они могли прятаться в каких-то помещениях и оттуда вести наблюдение, но какая же разведка бывает без риска и какие же мы профессионалы, если не умеем или боимся рисковать?!

Я вышел из машины, оставив Хачикяна наблюдать за тем подъездом, в котором проживал «Дож». Для начала я зашел в агентство чехословацких авиалиний и в течение пяти-семи минут, поглядывая через окно на площадь, разговаривал с представителем Иржи Хорначеком, одним из моих постоянных партнеров по подводной охоте.

Хачикян условным знаком — вертикально стоящими щетками — все время давал мне понять, что на площади никаких видимых изменений обстановки, свидетельствующих о какой-либо активности местной контрразведки, не происходит.

Тогда я вышел из агентства, перешел в соседний подъезд и поднялся в дирекцию таможни. Там я пошлялся по коридорам, переходя из кабинета в кабинет и выясняя возможность вывоза из морского порта прибывшей в адрес посольства из Франции легковой автомашины. Естественно, при этом я предъявлял предусмотрительно захваченные с собой документы на автомашину и даже поставил на них несколько подписей и штампов.

Потом я зашел в туалет и из окна посмотрел на площадь. Автомашина, в которой сидел Хачикян, стояла все на том же месте, а щетки по-прежнему находились в вертикальном положении.

Тогда я спустился к выходу из подъезда и подал Хачикяну условный знак. Он вышел из машины, прихватив кейс, в котором находился конверт с секретными документами.

Дальше мы действовали синхронно и четко, не тратя на разговоры ни одного лишнего мгновения.

Вдвоем мы поднялись на восьмой этаж. Хачикян остался в лифте, придерживая дверь открытой, а я вышел, постоял на площадке, прислушиваясь к тому, что происходит на расположенных ниже этажах, и, не зафиксировав ничего подозрительного, стал, стараясь особенно не шуметь, медленно спускаться по лестнице на пятый этаж, где находилась квартира «Дожа».

На площадке пятого этажа я долго стоял, укрывшись за шахтой лифта, чтобы меня не было видно через глазки выходивших на площадку дверей, и прислушиваясь к тому, что происходит внутри квартир. В одной из них было совершенно тихо, а из той, где проживал «Дож», доносились веселые детские голоса: там явно шла какая-то игра.

Это меня успокоило, и я два раза негромко постучал квартирными ключами по шахте лифта. Я услышал, как дверь кабины, остановленной на восьмом этаже, закрылась, и лифт пошел вниз.

На пятом этаже дверь открылась, я вошел в кабину и нажал кнопку, чтобы дверь не закрылась.

После этого Хачикян вышел из лифта, подошел к квартире «Дожа» и позвонил.

Дверь открыл мальчик лет двенадцати, а может чуть больше: африканцы взрослеют рано и определить их возраст всегда довольно трудно. Он улыбнулся и доброжелательно посмотрел на незнакомого дядю.

— Скажи, старина, здесь проживает месье…? — назвал Хачикян фамилию «Дожа».

— Да, месье, — любезно ответил мальчик. — Но он сейчас на работе.

— А ты кем ему доводишься? — задал Хачикян вопрос, от ответа на который зависели все наши дальнейшие действия.

— Я его сын, — снова очень любезно ответил мальчик. — Чем я могу быть вам полезен, месье?

— Скажи, пожалуйста, а твой отец придет домой обедать? — от ответа на этот вопрос тоже в немалой степени зависело, есть ли смысл оставлять документы.

— Обязательно, месье, — по-прежнему дружелюбно улыбаясь, ответил мальчик. — Он уже звонил и предупредил, что сегодня не будет задерживаться.

Это было как раз то, что нам нужно!

— Тогда возьми этот пакет, — с этими словами Хачикян достал из кейса и протянул мальчику конверт с документами, — и передай твоему отцу. Только ему лично, ты меня понял?

— Я все понял, месье, — моментально согнав с лица улыбку, сказал мальчик. — Я все сделаю, как вы велите. Можете не беспокоиться.

— И никому не рассказывай о моем визите, — добавил Хачикян, строго посмотрев ему прямо в глаза. — Это очень важно!

Хачикян мог бы добавить, что это не просто важно, а от того, как точно он выполнит эти рекомендации, зависит благополучие и жизнь его отца, его самого и всех остальных членов их семьи. Но по глазам мальчика было видно, что он понял гораздо больше, чем ему сказал Хачикян, и мне пришла в голову мысль, что он в какой-то мере посвящен в дела своего отца, в том числе и в имеющие отношение к его дружбе с сотрудниками советского посольства.

Теперь оставалось надеяться, что «Дожу» удастся беспрепятственно вернуть документы до того момента, когда контрразведка вздумает проверить, все ли они находятся на месте…

Во второй половине дня, примерно в одно время состоялось два совещания. Одно с сотрудниками специальной секции «Руссо» проводил Сервэн, а на второе я собрал в своем кабинете весь оперативный состав резидентуры КГБ.

Не знаю, о чем говорил Сервэн на первом, но на втором мы детально рассмотрели случившееся накануне происшествие, разобрали все допущенные Лавреновым промахи и обсудили, как нам организовать дальнейшую связь с агентурой с учетом усиливающейся работы наружного наблюдения.

К большой нашей удаче, у нас был «Артур», который мог в какой-то мере информировать о том, как и за кем осуществлялась работа наружного наблюдения и каких результатов удавалось достигнуть специальной бригаде «Флеш». Но «Артур», к сожалению, не имел возможности заранее предупреждать о том, кого в каждый конкретный день предполагается взять под наблюдение, а поэтому разведчикам необходимо было постоянно быть готовыми к тому, что за ними в любой момент может осуществляться слежка.

Об этом состоянии тревожного ожидания, правда, по другому поводу, поется в одной песне:

И быть натянутой струной,

И взгляды чувствовать спиной

На всякий случай!

Словно предвидя возможность накладок, я предупредил всех, что состояние повышенной бдительности не следует понимать буквально, то есть в том смысле, что надо бояться всего и вся и где бы ты ни находился, чем бы ни занимался, непрерывно проверяться. Это было бы не только глупо, но и просто физически невозможно. Разведчик не может жить в постоянном напряжении, все время оглядываясь и пытаясь обнаружить слежку!

Он не может идти в магазин или в кино и проверяться, не может поехать на пляж и проверяться, он не может проверяться ежедневно и все двадцать четыре часа! Тогда он просто сойдет с ума!

Нельзя к нормальному человеку — а разведчики, невзирая на их исключительное положение и специальную подготовку, это прежде всего нормальные люди! — предъявлять невыполнимые требования, превышающие его человеческие возможности. Требовать от разведчика невозможного может только тот, кто сам никогда не оказывался в его шкуре!

Да это и не нужно — постоянно знать, есть ли за тобой слежка, и шарахаться от собственной тени! Достаточно непосредственно перед встречей с нужным человеком или проведением какого-то оперативного мероприятия знать, что за тобой не следят, что ты не приведешь за собой «хвост», не провалишь агента — и твоя профессиональная совесть может быть спокойна!

И все же, видимо, я чего-то недосказал, что-то плохо объяснил, потому что уже на следующий день произошел анекдотический случай. Впрочем, о том, что случай этот анекдотический, мы узнали несколько позже, а в тот момент мне было не до анекдотов! Впору было бросить все и начать служебное расследование.

Дело было вечером, когда Хачикян и Базиленко уехали на встречи. Мы сидели в резидентуре с Лавреновым и обсуждали, какие меры необходимо предпринять, чтобы локализовать провал «Дожа».

Несомненно, связь с засвеченным агентом следовало прервать и законсервировать его до тех пор, пока окончательно не прояснится сложившаяся вокруг него обстановка. Не исключалось, конечно, что «Дож» мог быть потерян нами навсегда, потому что мог попасть в разработку, его могли арестовать, перевербовать, — да мало ли что могла сделать с ним местная контрразведка, тем более имея такого советника, как Франсуа Сервэн!

Для нас это была большая потеря, потому что мы лишались источника очень ценной информации. Но другого выхода просто не было! Не могли же мы еще более усугублять реальную угрозу и ради каких-то информационных выгод ставить на карту жизнь агента!

С другими агентами, находившимися на связи у Лавренова, тоже следовало временно прекратить встречи, но, с информационной точки зрения, для нас это было менее болезненно, чем в случае с «Дожем»: их возможности были намного скромнее и без их информации какое-то время мы вполне могли обойтись.

К тому же, если Лавренов будет вынужден надолго прекратить оперативную работу или даже покинуть страну, их можно было передать на связь другим сотрудникам.

Сложнее было с «Люси», прекращение работы с которой даже на короткое время было крайне нежелательно. И не только потому, что она участвовала в разработке Франсуа Сервэна, а прежде всего из-за того, что она являлась содержательницей «почтового ящика», на который регулярно поступали письма от наших разведчиков-нелегалов, работавших в других странах. В этих письмах, написанных с помощью тайнописи, содержалась важная информация, которую следовало как можно быстрее переправлять в Центр. Поэтому любая задержка в передаче поступившей на адрес «Люси» корреспонденции могла иметь нежелательные, а то и непоправимые последствия.

Только мы обсудили, как организовать ее знакомство с Выжулом, не прибегая к посредничеству Лавренова, поскольку он мог находиться под наблюдением и его визиты в книжный магазин были поэтому нежелательны, как в кабинет без стука влетел сам Выжул. По его квадратным глазам я понял, что с ним случилось какое-то очередное ЧП. Так оно и оказалось!

— За мной сегодня следила французская бригада! — с порога выпалил Выжул и в изнеможении плюхнулся на стул. — Но я от них оторвался! — не без гордости добавил он.

— Что значит «французская бригада»? — не скрывая удивления, спросил я, поскольку у нас не было никаких данных о том, что в специальной бригаде «Флеш» или в какой-то другой бригаде, осуществляющей слежку, работают французы. Да и вообще мне не приходилось слышать, чтобы где-нибудь в Африке такую неблагодарную работу, как наблюдение за иностранцами, осуществляли европейцы.

Когда я только начинал свою первую африканскую командировку, оперативным шофером резидентуры был бывший сотрудник московской службы наружного наблюдения. Естественно, он был самым опытным человеком в том, что касалось слежки, и резидент поручил ему выяснить все, относящееся к местной службе наружного наблюдения.

Шофер развил бурную деятельность и спустя какое-время ошарашил всех нас открытием. Как он установил, в столице, оказывается, действовали аж целых три службы: «черная», состоявшая из африканцев, «белая», состоявшая из европейцев, и «ливанская», состоявшая из ливанцев!

В подтверждение своих слов он назвал выявленные им адреса, где якобы находились базы каждой из этих служб, дал описание и приметы многих сотрудников, привел конкретные факты, свидетельствовавшие, по его мнению, что советское посольство находилось в плотном кольце, в самой настоящей осаде, и только благодаря какому-то чуду мы пока обходились без провалов.

Эта информация и особенно выводы были тем более неожиданными, что никто из сотрудников резидентуры не фиксировал за собой наблюдения, если не считать единичных и довольно неумелых попыток полиции организовать наблюдение за местами компактного проживания советских граждан.

Несколько озадаченный откровениями шофера, резидент поручил мне тщательно во всем разобраться и проверить, насколько достоверно то, что он сообщил.

Я потратил несколько недель, чтобы используя благовидные предлоги проверить, все базы, неоднократно выезжал в город, пытаясь зафиксировать за собой автомашины служб наружного наблюдения по составленному шофером списку, несколько раз сам брал эти автомашины под наблюдение, чтобы выяснить, действительно ли они участвуют в слежке за какими-то объектами. Так я в конце концов установил, что и «черная», и «белая», и «ливанская» службы — плод буйной фантазии и избыточного служебного рвения оперативного шофера, пытавшегося к работе африканской контрразведки подойти с нашими московскими мерками и искавшего аналогии там, где их не было и быть не могло, потому что мало какая контрразведка в мире могла похвастаться такой организацией, оснащением и квалификацией, как доблестная контрразведка страны Советов!

Все базы оказались обычными авторемонтными мастерскими, причем действительно в каждой из них заправляли либо африканцы, либо французы, либо ливанцы, что и дало шоферу повод классифицировать их по расовому признаку. «Сотрудники» же наружного наблюдения оказались либо мастеровыми, либо постоянными клиентами, не имевшими никакого отношения ни к каким спецслужбам.

Мои выводы подтвердил и завербованный мною вскоре двоюродный брат заместителя начальника службы безопасности. Он досконально знал структуру всей службы и, в частности то, что наружное наблюдение, притом состоящее исключительно из африканцев, в тот период находилось в стадии организации. С его проделками нам пришлось столкнуться позднее, но к тому времени мы уже были готовы к любым неожиданностям, и они не застали нас врасплох.

Вот и сейчас, услышав заявление Выжула, я сразу вспомнил ретивого оперативного шофера и поднятую им когда-то легкую панику, а потому предложил Выжулу успокоиться и без лишних эмоций рассказать все, что с ним произошло.

И услышал такой рассказ.

Закончив работу в торгпредстве, Выжул отправился домой, чтобы забрать жену и поехать в клуб, где в этот вечер показывали кинофильм «Москва слезам не верит».

Подъезжая к дому, а жил он в одном квартале от меня, Выжул обратил внимание на стоявшую у въезда во двор автомашину, в которой сидела француженка, а рядом стояли еще двое молодых людей. Выжул заехал во двор, поднялся на несколько минут к себе, затем вместе с женой спустился, сел в автомашину и выехал на улицу.

Делая правый поворот, он заметил, как французы быстро сели в машину, развернулись и поехали за ним.

Естественно, это его насторожило, и он был совершенно прав, потому что такое поведение французов и в самом деле выглядело достаточно необычно. А вот дальше Выжул повел себя, как зеленый новичок, и, вместо того, чтобы осторожно понаблюдать за французами и создать какие-то ситуации, позволяющие прояснить их намерения, стал петлять, как заяц, сворачивать то в одну улицу, то в другую, и даже без всякого разумного повода объехал вокруг квартала.

Французы добросовестно повторили все его маневры, реагируя на все его ускорения и замедления, чем окончательно убедили Выжула в том, что ведут за ним наблюдение. То, что это наблюдение велось абсолютно неквалифицированно и даже демонстративно, поскольку улицы, по которым они ездили, в этот час были пустынны, а французы держались на расстоянии всего нескольких метров, его нисколько не смутило. Напротив, он подумал, что готовится какая-то провокация, и решил от них оторваться.

Резко ускорившись после очередного поворота, он проскочил светофор на желтый свет, поставив французов перед дилеммой: остановиться на красный свет или грубо нарушить правила дорожного движения!

Француз, сидевший за рулем, оказался дисциплинированным водителем. Он не стал ничего нарушать и остановился.

Воспользовавшись этим, Выжул снова набрал скорость, свернул в ближайший переулок, затем сделал еще несколько поворотов и, когда на светофоре включился зеленый свет, был уже далеко.

— Прости, Олег Павлович, — прервал я его взволнованный рассказ, — а зачем ты от них отрывался?

— Но они же за мной следили! — с трагическими нотками в голосе ответил Выжул.

— Ну и что? Насколько я понял, ты ехал с женой в клуб, а не на оперативное мероприятие! Следовательно, никакого повода для паники, а значит, и для отрыва не было!

— Но они же за мной следили! — упрямо повторил Выжул, и я понял, что искать логику в его поступках бесполезно.

— Какой марки была их автомашина? — спросил я.

Выжул замялся, наморщил лоб, но так и не вспомнил.

— Она была белая, — наконец, сказал он.

— А номер?

Выжул снова наморщил лоб, и снова эта процедура не дала нужного результата.

— Ну хоть что-нибудь ты запомнил? — с трудом сдерживая закипавшее раздражение, поинтересовался я. — Можешь описать этих людей?

— Мужчинам лет по тридцать. Одеты в белые, сорочки с короткими рукавами и галстуки. Женщину я не разглядел. Она сидела на заднем сиденье ко мне спиной и поэтому лица ее почти не было видно.

У меня почему-то отлегло на душе. И хотя по таким приметам, не зная к тому же ни марки, ни номера автомашины, найти их было исключительно трудно, то обстоятельство, что французы были в белых сорочках и в галстуках, несколько успокаивало: я что-то не помнил, чтобы сотрудники наружного наблюдения, тем более в Африке, работали в галстуках!

— Ну хорошо, придется разбираться! — сказал я, прикидывая, через какие каналы можно проверить то, что сообщил Выжул.

Конечно, его действия были совершенно безграмотны, но поведение французов давало серьезные основания думать, что они по какой-то причине все же преследовали Выжула, и оставить этот случай без разбирательства мы никак не могли.

Но все разрешилось в этот же вечер, притом до смешного просто и к тому же без всяких усилий с нашей стороны.

На следующий день Выжул доложил, что поздно вечером, когда он возвратился из клуба домой, к нему заявился его сосед-француз с женой, а вместе с ними те двое французов, которые нагнали на него такого страху. Смеясь и перебивая друг друга, они поведали, что Выжул нечаянно сорвал им вечеринку и в шутливой форме потребовали от него компенсации за потерянный вечер.

Оказалось, что французы условились с его соседом посетить одно укромное местечко, но, не зная, где это местечко находится, договорились, что будут ждать его в машине возле дома. К несчастью для них, у соседа была автомашина той же марки и такого же цвета, что и у Выжула, и они ошиблись, приняв его за соседа, тем более что тот тоже должен был ехать с женой.

Ну, а раз они думали, что едут за своим приятелем, то и держались упорно за ним, удивляясь, почему он так странно себя ведет и совершает такие неожиданные маневры. А когда «приятель» от них оторвался, долго еще в недоумении искали его по всему городу, не понимая, почему он с ними так беспардонно поступил.

Через какое-то время они все же сообразили, что, видимо, перепутали автомашины, и вернулись, но сосед, не застав их на обусловленном месте, уже успел уехать на их розыски. В общем, все произошло, как в типичной комедии положений, когда все бегают друг за другом, но никак не могут встретиться: в результате всех этих недоразумений они разминулись, а задуманная вечеринка сорвалась.

Рассказывая мне всю эту историю, Выжул искренне смеялся, обрадованный тем, что за ним никто не следил, и, следовательно, он находится вне поля зрения спецслужб.

А я с грустью смотрел на него и думал, что, судя по всему, на этом его злоключения не закончились, и мне еще придется немало с ним хлебнуть, пока он не остепенится и к нему не придет рассудительность настоящего профессионала.

И еще мне стало страшновато за «Люси», которой в силу обстоятельств придется на старости лет помучиться с таким партнерам.

Но делать было нечего: шифртелеграмма с предложением передать «Люси» на связь Выжулу была уже отправлена в Центр, вносить другие предложения я не мог, поскольку потребовалось бы объяснять причину, по которой я передумал, а значит информировать о «чудачествах» Выжула, а потому оставалось сетовать на собственную нерешительность и, скрепя сердце, ждать решения Центра.

18

Герои зарубежных и в не меньшей мере отечественных кинофильмов и книг о разведке приучили доверчивую общественность к мысли, что они великие импровизаторы. Увы, в реальной разведывательной деятельности возможности для импровизаций намного скромнее, чем в художественных произведениях. Более того, практика шпионской профессии доказывает обратное: все заранее просчитывается, расписывается, согласовывается и утверждается вышестоящим начальством!

И что бы ни говорили любители острых ощущений, как бы ни стремились авторы соблюдать законы жанра, действовать по-другому ни один уважающий себя разведчик не может и не имеет права! Слишком велика ответственность за все, что он делает, слишком дорого обходятся государству, в разведке которого он работает, каждый его промах, каждая ошибка, каждый провал!

Потому-то государство и обязывает разведчика действовать в жестких рамках оперативной дисциплины, оставляя мало места для импровизации и всяких там вольностей, за которые порой приходится платить слишком большую плату.

Я и раньше не рассчитывал, что Центр быстро рассмотрит предложенный нами план вербовки «Рокки» и примет его без какой-либо коррекции. И причиной такой задержки был не столько рутинный бюрократизм, присущий любой государственной структуре, сколько сложившаяся годами и оплаченная слезами и кровью процедура тщательной переработки всех вопросов, связанных с вербовкой иностранного гражданина, будь то гражданин самой развитой или самой недоразвитой страны.

Теперь же, когда, вслед за резидентурой ГРУ, в нашей резидентуре тоже произошел провал, и контрразведка только и искала повода расширить проделанную ею брешь в системе нашей безопасности и прихватить нас еще на каком-нибудь остром мероприятии, ни о какой вербовке, тем более сотрудника этой самой контрразведки, не могло быть и речи. Надо было на время затаиться и терпеливо ждать, пока маятник удачи не качнется в противоположную сторону и обстоятельства не позволят нам нанести ответный удар.

Однако никакие привходящие обстоятельства не могли остановить биение неугомонного разведывательного пульса, а потому жизнь резидентуры продолжала идти своим чередом.

Уже через несколько дней Базиленко вновь встретился с «Артуром» и выяснил все детали происшествия с Лавреновым.

К нашему большому огорчению оказалось, что «серпантин» — чрезвычайно удобное и потому излюбленное место для посадки агента в автомашину — стало не только уязвимым, но и опасным. Дело в том, что дорога, извилистой лентой спускавшаяся с плато, на котором располагалась центральная часть столицы, к океану и потому получившая такое название, не просматривалась только в том случае, если слежка велась из автомашины: поворот скрывал от наблюдателя то, что происходило на следующем витке. Чтобы контролировать действия идущей впереди автомашины, необходимо было следовать за ней почти вплотную, обнаруживая таким образам свое присутствие и побуждая разведчика отказываться от подсадки агента.

Однако возможности наблюдателей коренным образом изменились, когда специальная бригада «Флеш» стала использовать мотоциклы. Это позволило ей опережать автомашину по пешеходной лестнице, пересекавшей «серпантин» сверху донизу и значительно сокращавшей расстояния между витками.

Так и случилось в тот злополучный вечер: мотоцикл в отличие от автомашины не стал преследовать Лавренова, а поехал наперерез прямо по пешеходной лестнице, и, первым выскочив на набережную, засек, как Лавренов остановился, и в его машину сел какой-то человек. Дальнейшее было, как говорится, делом техники, и специальная бригада вцепилась в Лавренова мертвой хваткой.

Меня нисколько не удивило, что даже после этого Лавренов не заметил наблюдения. Делать три дела одновременно: вести машину, беседовать с агентом и выявлять наблюдение не так-то просто! И если уж он не сумел обнаружить слежку, пока ехал один, да к тому же по удобным для этого местам, то теперь, на улицах с довольно интенсивным движением, сделать это было намного сложнее.

Не знаю уж, кто именно — то ли Лавренов, то ли «Дож» — но кто-то из них определенно родился под счастливой звездой! Скорее всего, конечно, «Дож», поскольку он был мусульманин, а счастливая звезда зажглась как раз над мечетью, и здесь явно не обошлось без покровительства Аллаха, хотя мне не доводилось слышать, чтобы Аллах покровительствовал своим подданным, сотрудничающим с иностранными разведками, а тем более с разведками «неверных»!

Как бы то ни было, но именно возле мечети, где верные слуги Аллаха в своем религиозном рвении заполнили проезжую часть улицы, следовавшая за Лавреновым автомашина наружного наблюдения под номером 32–16 потеряла несколько драгоценных секунд, пока отъезжала назад, чтобы позволить ему развернуться. Этого короткого промедления оказалось достаточно, чтобы ничего не подозревавший «Дож» успел раствориться в толпе!

Его поиски ни к чему не привели, потому что искать человека в темноте среди молящихся мусульман, к тому же похожих один на другого, все равно, что трутня в пчелином улье — не только бесполезно, но и не безопасно!

Так «Дож», сам того не ведая, сумел оторваться от слежки и спасти себе жизнь!

Как сообщил «Артур» все на той же встрече, специальная бригада «Флеш» не оставила все же надежды разыскать пассажира Лавренова, но эта надежда подогревалась скорее желанием хоть как-то исправить допущенную оплошность, чем какими-то реальными зацепками.

Мы разделяли мнение «Артура», потому что никаких особых примет, если судить по внешности «Дожа», у нашего агента не было, ни его адреса, ни места работы контрразведка не знала, а потому вся эта затея была столь же бесперспективна, как и его поиск возле мечети.

Все, чего удалось достичь контрразведке в итоге этого происшествия, это получить новые доказательства принадлежности Лавренова к разведке. Нам и раньше от того же «Артура» было известно, что Лавренов находится под подозрением. Однако теперь, когда контрразведка проанализировала его маршрут после того, как «Дож» сел в автомашину, эти подозрения переросли в уверенность: от «серпантина» до мечети Лавренов ехал не кратчайшим путем, что могло бы свидетельствовать в пользу того, что «Дож» был всего-навсего его случайным попутчиком, спешившим на вечернюю молитву, а проделал довольно замысловатый маршрут. Это обстоятельство не оставляло сомнений в том, что их совместная поездка носила сугубо деловой характер, а деловые поездки вечером бывают только у разведчиков и агентов!

«Артур» не участвовал в слежке за Лавреновым. Все, о чем он сообщил Базиленко, он узнал на том самом оперативном совещании, которое Франсуа Сервэн назначил на вторую половину дня.

Судя по информации «Артура», даже если бы это совещание состоялось в восемь или девять часов утра, его итог был бы для контрразведки столь же неутешительным, а для нас не имел бы иных последствий.

И все же мы нисколько не сожалели о том, что так оперативно приняли необходимые меры. Все было сделано правильно: и то, что сумели возвратить «Дожу» секретные документы, и то, что «законсервировали» его, и тем более то, что освободили от работы с ним и другими агентами Лавренова!

Кто мог знать тогда, в это суматошное утро, что все обойдется «малой кровью»? Подобно тому, как в спорте везет сильным, так и в разведке везет предусмотрительным и осторожным.

Центр полностью одобрил предпринятые нами меры по локализации провала, хотя в отдельной шифртелеграмме с пометкой «лично» в мой адрес было высказано несколько довольно резких упреков. Я воспринял их философски и не пытался оправдаться или тем более их оспаривать, по личному опыту зная, что резиденту в подобных случаях следует неукоснительно руководствоваться двумя незыблемыми правилами. Первое из них гласит: «Центр всегда прав!», второе: «Если Центр не прав, руководствуйся правилом первым!»

Моя тайная надежда на то, что Центр не согласится с предложением передать «Люси» на связь Выжулу, не оправдалась. Более того, Центр потребовал сделать это как можно скорее, потому что все остальные мероприятия можно было проводить без особой спешки, но «Люси» ждать не могла: на ее «почтовый ящик» каждый день могла поступить корреспонденция от какого-нибудь нелегала, требующая принятия срочных решений.

Передача прошла без особых осложнений, если не считать высказанное «Люси» недоумение по поводу столь неожиданной замены ее куратора. Впрочем, «Люси» отличалась большой ответственностью и дисциплиной, давно привыкла к превратностям своей судьбы, а потому восприняла внезапное появление Выжула, как фатальную неизбежность, и отнеслась к нему не то чтобы по-матерински, но тем не менее с присущей ей теплотой и отзывчивостью.

В первой же полученной от нее записке содержалась информация относительно Франсуа Сервэна. В частности, «Люси» сообщила, что известие о внезапной кончине отца потрясло французского советника. По ее словам, с похорон он вернулся «постаревшим на десять лет» и в кругу друзей рассказывал, что отец не успел даже написать ему предсмертное письмо или хотя бы передать какие-то наставления через своего адвоката, хотя им «о многом надо было поговорить».

Теперь нам предстояло разгадать этот ребус и определить, в чем заключалось это «многое» и какую тайну унес в могилу его отец.

Уже упоминавшийся мной в начале повествования бывший английский разведчик Дэвид Корнуэлл, известный в миру под именем Джона Ле Карре, в одном из своих романов заметил, что разведка — это прежде всего ожидание.

Мой скромный профессиональный опыт дает мне право согласиться с ним, но попутно добавить, что внешняя контрразведка, то есть контрразведка в разведке — это двойное ожидание. Дело-то приходится иметь преимущественно с коллегами по профессии, а это, согласитесь, все же работа более высокого уровня, чем общение с другими категориями иностранцев.

Естественно, любое ожидание тоже должно иметь разумные пределы, иначе вся оперативная работа будет заключаться в том, кто кого переждет! Ну и, само собой разумеется, ожидание не должно быть пассивным.

Вот и в ожидании санкции Центра я внутренне готовился к скорой встрече с «Рокки». Как только у меня выпадала не слишком отягощенная другими заботами минутка, я снова и снова начинал проигрывать в уме предстоящую беседу, предлагая за моего оппонента самые невероятные возражения и тут же находя им соответствующие контраргументы.

В итоге этой умственной деятельности я перебрал столько всевозможных вариантов, столько раз прокрутил всю вербовочную беседу во всех направлениях, что у меня в конце концов возникло ощущение, будто «Рокки» уже успешно завербован.

Так я понял, что окончательно созрел для того, чтобы встретиться с ним и обратить его в нашу веру.

И надо же такому случиться: как только я созрел, так из Центра поступила шифртелеграмма с принципиальным согласием на вербовку «Рокки». Правда, вместе с принципиальным согласием в шифртелеграмме была оговорка, что наиболее благоприятный момент для вербовки мне следует определить самостоятельно с учетом конкретной оперативной обстановки в стране.

Перекладывая на меня ответственность за принятие этого решения, Центр, как мне казалось, поступил достаточно благоразумно, поскольку было бы очевидной нелепостью, находясь в Москве, за семь тысяч километров от места событий, решать, когда именно наступит этот самый благоприятный момент.

Что касается оперативной обстановки, то нельзя сказать, чтобы за эти несколько недель в ней произошли какие-то изменения как в худшую, так и в лучшую сторону. Внешне все выглядело по-прежнему, и все же интуитивно я чувствовал, что лучше пока воздержаться от встречи с «Рокки» и еще немного подождать. На чем основывалось это чувство, я точно сказать не мог — на то она и интуиция, чтобы аналитический процесс проходил на уровне подсознания, а решение не оформлялось в виде каких-то конкретных слов или символов.

И вот, прислушавшись к этому внутреннему голосу, я принял к сведению санкцию Центра и поручил Базиленко через Косарева фиксировать каждое появление «Рокки» в советском культурном центре, но не пытаться вступать с ним в какие-то разговоры. По крайней мере, по своей инициативе.

В таком «дежурном режиме» прошло еще три недели, в течение которых я был похож на прыгуна, приготовившегося к решающей попытке и выжидавшего, пока утихнет встречный ветер, который может повлиять на разбег и снизить результат. Или на снайпера, замаскировавшегося на «ничьей земле» и внимательно наблюдавшего в оптический прицел за передним краем противника, чтобы подстрелить какого-нибудь зазевавшегося солдатика.

А моя жертва тем временем вела себя так, как и полагается человеку, не подозревавшему, что на него объявлена охота: «Рокки» регулярно посещал СКЦ и ничего необычного в его поведении не отмечалось. Казалось, ничего не могло помешать мне сделать прицельный выстрел.

И все же я выжидал. И наконец дождался!

Это было так, словно солнце слепило прямо в глаза снайперу, мешая ему видеть цель и заставляя воздерживаться от выстрела, чтобы преждевременно не раскрыть свое пребывание на «ничьей земле», а потом внезапно каким-то чудом переместилось ему за спину и четко высветило все, что происходило в стане врага.

Этим солнцем оказался телефонный разговор, произошедший глубокой ночью между Франсуа Сервэном и его непосредственным начальником — дивизионным комиссаром Ферданом — и зафиксированный аппаратурой в квартире Колповского.

Фердан разбудил своего подчиненного и сказал:

— Мне только что звонил Фоккар. Он весьма обеспокоен реальной перспективой победы социалистов на президентских выборах!

Всем, кому волею судьбы приходилось заниматься африканскими проблемами, хорошо известен Фоккар — один из наиболее реакционных политических деятелей Франции той поры. Он отвечал в правительстве за африканскую политику и в течение многих лет был весьма близок сначала к Шарлю де Голлю, а затем ко всем его преемникам на посту президента.

— И он разбудил вас, чтобы поделиться своим беспокойством?! — с явным раздражением спросил Сервэн.

— А разве вас не волнует такая перспектива? — Удивился Фердан. — Что, если социалистам придет в голову пересмотреть африканскую политику и отправить всех нас по домам?

Прослушав это место в записи разговора, я улыбнулся: оказывается, не только советские граждане цепляются за пребывание в загранкомандировке!

Впрочем, французам действительно было, за что цепляться: они не только зарабатывали в Африке значительно больше, чем во Франции, но и имели большие льготы при уплате налогов, а это было не менее важно, чем размер их африканского жалованья.

— Что будет, то будет, — философски заметил Сервэн. — Я думаю, нам и во Франции хватит работы… Так чего хотел от вас Фоккар?

— Он попросил провести какую-нибудь акцию, которая отвлекла бы общественность от выборов и уменьшила влияние социалистов.

— Я предпочел бы не участвовать в политических интригах, — довольно резко ответил Сервэн. — Я контрразведчик, а не марионетка в предвыборной борьбе!

— Причем здесь интриги! — воскликнул Фердан, который, в отличие от Сервэна, видимо, не отличался особой щепетильностью, когда дело касалось карьеры. — Просто мы могли бы, используя нашего майора, поймать советских за руку, а потом хорошенько раздуть этот скандал!

Не составляло большого труда догадаться, что «нашим майором» являлся тот самый Ндоу, на знакомстве с которым едва не сгорел резидент ГРУ Гаманец.

— Из этого вряд ли что выйдет, — пробурчал Сервэн, которого все больше тяготил этот ночной разговор. — Я уже докладывал вам, что советские утратили к майору практический интерес и не идут на дальнейшее развитие контакта.

— А вам удалось разобраться, почему это произошло?

— Я пришел к выводу, что майор проявил неосторожность и каким-то образом засветил свою связь с нами.

— Надо все же инициировать майора и постараться вовлечь советских в компрометирующую их ситуацию, — продолжал настаивать Фердан. — Мы не можем игнорировать просьбу Фоккара!

— О комиссар! — сбросив остатки сна, официальным тоном сказал Сервэн. — Я не считаю для себя возможным заниматься организацией провокаций только для того, чтобы помешать приходу к власти социалистов! И к тому же я не вижу, какая связь может быть между этими явлениями!

В трубке послышалось недовольное сопение Фердана.

— Мне очень жаль, что вы отказались выполнить просьбу Фоккара. Поверьте мне, он не из тех, кто прощает такие отказы, — наконец, произнес он и разъединился.

Из этого двухминутного разговора вытекало сразу четыре вывода.

Во-первых, я с некоторым удовлетворением отметил, что Сервэн придерживается строгих профессиональных принципов и не увлекается проведением мероприятий сомнительного свойства.

Во-вторых, окончательно стало ясно, что, предупреждая нас об опасности, связанной с разработкой Ндоу, «Рокки» действовал из своих личных побуждений, а не по указанию своего руководства или французских советников.

В-третьих, можно было с достаточной уверенностью полагать, что Сервэн не догадывается о том, что именно благодаря «Рокки» Гаманец утратил «практический интерес к Ндоу», а относит это исключительно на счет проявленной самим майором неосторожности при общении с советским дипломатом.

И в-четвертых, было очевидно, что Сервэн испортил отношения с влиятельным Фоккаром, но это уже были их проблемы и к предстоящей вербовке «Рокки» они не имели никакого отношения. А потому теперь было самое время реализовать наш замысел…

По случайному совпадению ближайшим мероприятием в СКЦ был просмотр кинофильма «Укрощение огня». Название фильма в какой-то мере ассоциировалось с тем, что мне предстояло сделать, и я счел это за доброе предзнаменование.

Четкость, с которой были осуществлены все подготовительные мероприятия, подтвердила, что это предзнаменование действительно было добрым: своевременное появление «Рокки» в СКЦ, звонок Косарева в посольство, условная фраза — и через десять минут я уже входил в фойе, где примерно три десятка гостей с интересом разглядывали очередную фотоэкспозицию о жизни советских людей и их выдающихся успехах в строительстве светлого будущего.

Я остановился у открытой двери в библиотеку и стал с индифферентным видом разглядывать гостей. Через какое-то время «Рокки» отвлекся от созерцания «Фотохроники ТАСС» и посмотрел в мою сторону.

Перехватив его взгляд, я подобно тому, как он когда-то жестом просигналил о своем желании вступить со мной в контакт, сделал ему знак, означавший, что я жду его в библиотеке для интимной беседы.

Как и я когда-то, «Рокки» внешне никак не отреагировал на мой знак. Но как только все посетители перешли из фойе в кинозал, «Рокки» направился в библиотеку. Когда за ним захлопнулся предусмотрительно снятый с предохранителя французский замок, я указал «Рокки» на кресло, сам сел напротив, внимательно посмотрел ему в глаза и спросил:

— Вас не удивляет мое желание побеседовать с вами?

— Нет, не удивляет, — улыбнулся «Рокки» и ответил мне столь же внимательным взглядом, в котором я не увидел ни робости, ни подобострастия, ни того зловещего огонька, с которым вступают в подобные беседы люди, готовые к решительному отпору или, что гораздо хуже, на подлость. Его ответ прибавил мне уверенности.

— Прежде всего я хотел бы выразить самые искренние соболезнования в связи с гибелью вашего брата, — сказал я и заметил, как глаза «Рокки» подернулись влажной пленкой. Он тяжело вздохнул и опустил глаза. — Это правда, что его жена бросила детей и уехала?

Задавая этот вопрос, я стремился убедиться в достоверности информации «Артура», на которой строилась вся дальнейшая беседа, а заодно показать «Рокки», что я неплохо осведомлен о некоторых деталях его бытия.

— Откуда вам об этом известно? — удивился «Рокки», и я понял, что «Артур» и на этот раз нас не подвел.

— Работа у меня такая, — отделался я банальной фразой.

— Да, это правда, — с горечью сказал «Рокки». — Жена моего брата оказалась настоящей дрянью. Она даже не пришла в госпиталь за одеждой и не была на его похоронах.

Не отдать последний долг умершему по моральным нормам всех народов мира считается безнравственным поступком. Но у каждого народа есть и свои обычаи. И вот один из таких местных обычаев требовал, чтобы одежда покойного хранилась в семье, как самая дорогая реликвия. А потому поступок жены «Рока» расценивался как самый тяжкий грех.

— А у вас осталось что-нибудь из одежды брата? — спросил я, хотя не сомневался, что «Рокки» свято чтит его память.

— Конечно, — тихо ответил «Рокки», задрал рукав сорочки и погладил кожаный мешочек, с помощью тонкого кожаного ремешка привязанный к предплечью. — Я всегда ношу с собой лоскут униформы, которая была на нем, когда его ранили.

Я дотронулся до кожаного мешочка и спросил:

— А вы не могли бы и мне дать что-нибудь, что напоминало бы о вашем брате?

— Вам? — от удивления «Рокки» даже привстал. — А вам-то зачем?

— Затем, что мы с вашим братом были очень большими друзьями, — как можно проникновеннее сказал я и, не давая «Рокки» опомниться, добавил: — А еще я хотел бы найти возможность, чтобы регулярно, — я сделал особый упор на этом слове, — оказывать его детям финансовую помощь.

Я приготовился выслушать многочисленные вопросы «Рокки» и дать на них заранее подготовленные ответы, которые должны были убедить его в правдивости каждого моего слова и обоснованности моих намерений. Но вместо того, чтобы потребовать от меня каких-то разъяснений или доказательств, «Рокки» внезапно затрясся в беззвучных рыданиях.

Я ожидал от него, чего угодно: недоверия, возмущения, угроз, но только не этого! Все произошло так неожиданно, что на какое-то время я растерялся, не зная, как себя вести в этой ситуации и как реагировать на его слезы.

Он плакал и нисколько не стыдился этого. В какой-то момент мне даже показалось, что еще мгновение, и он бросится мне на грудь, ища утешения своему горю.

— Спасибо вам, — продолжая всхлипывать, произнес «Рокки» и кулаком вытер глаза. — Теперь мне стал понятен истинный смысл того, что говорил мне брат перед смертью…

Меня так и подмывало спросить, что именно говорил ему «Рок» в свой последний час. Но я тут же подавил в себе это желание, поскольку любой уточняющий вопрос, как и моя неосведомленность о самом этом разговоре могли в одночасье загубить всю придуманную нами легенду. Более того, и в дальнейшем, в процессе негласной работы с «Рокки», ни я, ни мои коллеги никогда не касались этой темы, а потому до сих пор так и неизвестно, что произошло между братьями и по каким неведомым причинам все, сказанное «Роком» в предсмертных мучениях, оказалось созвучно нашему с «Рокки» разговору.

— Это была его идея, — на всякий случай сказал я. — Мне нужен был канал, чтобы в случае его смерти помогать семье. Естественно, я рассчитывал на его жену. Но женщина есть женщина, и потому ваш брат больше полагался на вас. Как видите, он оказался прав!

— Вы навещали брата в госпитале? — спросил «Рокки».

— Да, несколько раз, — сказал я, зная, что «Рокки» лежал в отдельной палате, а потому невозможно опровергнуть мои слова. И все же на всякий случай я добавил: — Я приходил к нему глубокой ночью.

«Рокки» приложил правую руку к сердцу и решительно заявил:

— Я готов заменить брата и продолжить сотрудничество с вами!

Планируя этот разговор, я, конечно, рассчитывал, что «Рокки» в конце концов примет подобное решение. В этом и состоял главный смысл нашей встречи. Но, честно говоря, я не предполагал, что все произойдет так быстро и притом без особых усилий с моей стороны. А потому решил не форсировать событий и твердо придерживался отработанной легенды.

— Поймите, я не для того встретился с вами, чтобы предлагать вам сотрудничество, — как можно мягче сказал я. — Вы нужны мне только как надежный канал для оказания помощи вашим племянникам.

— Я все понимаю и очень признателен вам за помощь, — еще раз прижав правую руку к сердцу, сказал «Рокки». — Но я хочу быть вам полезным в такой же мере, как мой брат!

— Ну хорошо, — чтобы не затягивать беседу, пошел я на уступку, — со временем мы обсудим эту проблему. А пока вам придется выполнять роль опекуна и ежемесячно получать от меня деньги на их воспитание. Наш долг — сделать так, чтобы дети нашего агента ни в чем не нуждались.

Я вполне сознательно употребил слово «агент», чтобы у «Рокки» не оставалось никаких иллюзий по поводу того, как строились наши отношения с его братом и что я имел в виду, когда назвал его своим другом. Однако, «Рокки» никак не прореагировал на то, что я назвал его брата агентом. Это означало, что он сразу все правильно понял и отныне мы можем все вещи называть своими подлинными именами.

— Когда и где мы встретимся? — спросил «Рокки».

Будь этот вопрос задан другим человеком и в другой обстановке, я наверняка заподозрил бы собеседника в каких-то недобрых намерениях и вряд ли стал на него отвечать. Но сейчас, глядя в еще непросохшие глаза «Рокки», смотревшего на меня, как верный пес смотрит на своего любимого хозяина, я просто не мог ни в чем его подозревать…

19

В отличие от Гэри Копленда и его коллег по резидентуре ЦРУ, проживавших за городом в шикарных виллах и имевших поэтому все возможности для проведения конспиративных встреч со своими агентами, нам приходилось работать в автомашинах, либо проводить некоторые операции по связи в больших административных зданиях, расположенных в европейской части города.

Но в автомашине, подъезде, лифте и прочих укромных уголках можно получить или вернуть документы, передать кассету с фотопленкой или перекинуться парой слов. А вот провести продолжительную беседу, поставить разведывательное задание и обсудить наиболее эффективные пути его выполнения, не говоря уж о душевных беседах на различные житейские темы, без которых разведчику трудно добиться полного взаимопонимания с агентом, установить с ним хорошие личные отношения, а главное, добиться от него полной отдачи в работе, практически невозможно. И потому нужда в таких встречах есть всегда, пусть не постоянно, а лишь эпизодически, но есть!

Если у агента одинаковый или хотя бы близкий с разведчиком цвет кожи, если у них одинаковый разрез глаз, то они еще могут позволить себе ходить друг к другу в гости, не привлекая постороннего внимания, или на худой конец, встречаться в каких-то общественных местах. Но если в дополнение ко всем национальным и социальным различиям, которые и без того создают массу проблем, природа еще и наградила разведчика белым, а агента черным цветом кожи (обратный вариант в практике разведывательной работы встречается крайне редко), то, независимо от того, есть ли у них убедительная легенда для общения, их совместное появление в любом общедоступном месте сразу привлекает внимание окружающих, вызывает интерес и берется на заметку.

Вот и приходится изощряться, идти на риск и приглашать агента к себе на квартиру, которая, коль ты иностранный дипломат, да еще представитель не слишком дружественной державы, может находиться под наблюдением местной контрразведки.

Есть, правда, другой вариант: найти надежного соотечественника, не являющегося сотрудником посольства или другого официального учреждения, профессия которого к тому же позволяет принимать у себя дома кого угодно, и превратить его жилище в конспиративную квартиру. При этом возникают, конечно, кое-какие неудобства совсем иного рода, связанные с присутствием самого хозяина и членов его семьи, но это уже детали, которые можно устранить или соответствующим образом отрегулировать.

Именно такой вариант и был подготовлен перед тем, как осуществить вербовку «Рокки». И когда он спросил, когда и где мы с ним встретимся, в моем распоряжении уже был готовый вариант, и поэтому я сразу назвал ему время и адрес.

Через два дня я ждал его на квартире того самого хирурга, который делал ему операцию, а потом информировал нас о пребывании братьев в госпитале.

Эта квартира была выбрана нами не случайно. Мало того, что она располагалась в многоквартирном доме, где проживали иностранные специалисты из разных стран, а вместе с ними и местные граждане. «Рокки» всегда мог объяснить посещение этой квартиры тем, что хирург продолжает его послеоперационное лечение. Кстати, так оно и было на самом деле: «Рокки» периодически ходил в госпиталь на различные процедуры, поскольку ранение время от времени давало о себе знать и ему приходилось обращаться к врачам.

Ровно в двадцать один час раздался звонок, хирург открыл дверь и проводил «Рокки» в маленькую комнатку, являвшуюся одновременно кабинетом и гостиной. Здесь стояли диван, два кресла, журнальный столик, кассетный магнитофон, подаренный нами хирургу за его помощь советской разведке, напольный вентилятор и небольшой бар-холодильник, в котором охлаждались различные алкогольные и безалкогольные напитки.

Окна были завешены плотными занавесками, вентилятор бесшумно поворачивался из стороны в сторону, равномерно разгоняя воздух по всем углам, из кассетника звучал мой любимый саксофон — все располагало для интимной беседы.

Но самый лучший способ расположить к себе человека, особенно зажатого в тиски нужды — не тратя лишних слов, решить его материальные проблемы! Что я и сделал: сразу же достал из кейса пакет с деньгами и протянул «Рокки».

— Здесь ровно сто тысяч. Это часть нашей задолженности за время, прошедшее после гибели Мустафы. А всю сумму я не даю вам сразу потому, чтобы вы не тратили много денег и не попали под подозрение.

Как и несуществующая «задолженность», забота о безопасности «Рокки» была только частью правды. А вся правда состояла в том, что нам хотелось растянуть удовольствие и, выдавая «Рокки» деньги частями, закрепить с ним контакт и получить от него как можно больше информации, чтобы у него не возникло желания прервать с нами отношения.

— Спасибо, — ответил «Рокки», пряча деньги в карман.

Я заметил, что его глаза, как и во время беседы в библиотеке, снова наполнились слезами.

— Я должен написать расписку? — спросил он.

— Это не обязательно, — сказал я, хотя расписка была, конечно, необходима. И не потому, что мне не поверили бы на слово, что я вручил «Рокки» именно ту сумму, которая лежала в пакете, а потому, что расписка в получении денег являлась одним из доказательств, подтверждающих его контакт с советской разведкой. — Но если вы хотите написать расписку, пожалуйста!

С этими словами я вынул из нагрудного карманчика сорочки заранее припасенную визитную карточку и протянул ее «Рокки».

— Можете писать на обороте.

«Рокки» достал ручку, написал сумму цифрами и прописью, а ниже поставил дату. Перед тем, как расписаться, он на мгновение задумался и спросил:

— Какую подпись я должен поставить?

В другой обстановке я, наверное, посоветовал бы ему действовать так, как его учили в полицейской школе, но сейчас я с максимально доступным мне безразличием в голосе сказал:

— Это не принципиально. Можете расписаться, как хотите.

Какое значение имела его подпись, если расписка написана его рукой, да еще на визитной карточке советского дипломата, известного к тому же своей причастностью к разведке?..

За тысячелетнюю историю разведки придумано много самых разнообразных способов выведения информации. От самых примитивных, когда разведчик задает вопросы, как говорится, «в лоб», не заботясь о том, чтобы хоть как-то замаскировать свой интерес и соблюсти элементарную этику, до самых изощренных, когда его собеседник даже не догадывается, что является участником разведывательного процесса, а каждое сказанное им слово — не просто вибрация воздуха, а самая настоящая разведывательная информация.

Все зависит исключительно от квалификации разведчика, времени и условий, в которых ему приходится заниматься своим ремеслом.

Что касается меня, то я взял себе за правило, даже беседуя с самым опытным и надежным агентом, который давно все понимает и перед которым, казалось бы, нет никакого смысла разыгрывать спектакль и изображать из себя невинность, никогда не задавать прямых вопросов, а стараться построить беседу таким образом, чтобы она выглядела как обмен мнениями между двумя равноправными и уважающими друг друга людьми, стремящимися общими усилиями разобраться в интересующей их проблеме и найти ей взаимовыгодное решение.

Этим же принципом я руководствовался и при первых беседах с «Рокки», тем более что он еще не был полноценным агентом и мне только предстояло постепенно вовлечь его в разведывательную работу. И притом сделать это требовалось по возможности деликатно, не ущемляя его достоинства и не напоминая ему, что отныне он находится в полной зависимости от меня и той службы, которую я представляю.

Искреннее уважение к агенту, даже если он того не очень заслуживает — залог его длительной и продуктивной работы на благо разведки. Без такого уважения, без учета возможностей и интересов самого агента, ничего путного из сотрудничества с ним не получится!..

Прошло лет семь после окончания моей первой командировки в африканскую страну, и завербованный мной там агент, тот самый инспектор дорожной полиции, который впоследствии стал одним из руководителей контрразведки, получил назначение на дипломатическую работу во Францию. Естественно, занимая высокий пост в посольстве, он должен был стать нам еще полезнее, чем тогда, когда работал в своей стране, поскольку это давало ему возможность обзавестись обширными связями в дипкорпусе, поддерживать официальные контакты с сотрудниками французских спецслужб и таким образом собирать ценную информацию.

На него возлагались большие надежды, однако действительность их опровергла: уже вскоре после восстановления связи сотрудник резидентуры КГБ в Париже стал жаловаться на недисциплинированность агента, его трудный характер, обвинять его во всех смертных грехах, а спустя несколько месяцев заявил, что агент вообще отказывается от дальнейшего сотрудничества.

Возникла реальная угроза потерять ценного источника.

Я работал тогда в натовской стране, и Центр поручил мне вылететь в Париж, встретиться с агентом и разобраться в причинах его нежелания работать с нами. Выбор пал на меня, потому что самые дружеские и доверительные отношения складываются, как правило, между агентом и тем разведчиком, который его завербовал, и Центр рассчитывал, что это позволит мне лучше, чем кому-либо другому, разобраться в ситуации и отговорить агента от нежелательных поступков.

Уже первая беседа с работником, принявшим агента на связь, дала мне большую пищу для размышлений. Не только в манере общения, но и во всем облике моего коллеги было столько снобизма, столько пренебрежения к «какому-то там африканцу», что не составляло большого труда догадаться, кто является истинным виновником конфликта.

Но я не стал сразу высказывать своих соображений, решив сначала увидеться с агентом и из первых рук получить недостающую часть информации.

Париж — не Африка, и мне пришлось изрядно попотеть, прежде чем я нашел возможность встретиться и переговорить с агентом: он перестал выходить на встречи, и я дважды напрасно тратил время на проверку и затем ждал его на обусловленном месте.

В итоге мне ничего не оставалось, как, пользуясь своим временным пребыванием во Франции и тем, что я еще не успел примелькаться, нагрянуть к нему вечером прямо домой. Этот визит был, конечно, связан с определенным риском, но, если честно, то этот риск был не так уже велик, потому что агент жил в неохраняемом доме, да к тому же и семьи его в этот момент не было в Париже.

Открыв мне дверь, он от неожиданности едва не упал в обморок! Но быстро пришел в себя и, сразу сообразив, чем вызван мой визит, стал изливать мне душу.

Как я и предполагал, с первой же встречи в Париже, новый куратор стал диктовать ему свои условия, нисколько не считаясь ни с его национальными особенностями, ни с его реальными возможностями и мнением относительно того, как лучше выполнить то или иное задание.

Он привел несколько конкретных фактов, и мне, признаюсь, стало стыдно, что среди наших разведчиков попадаются такие черствые и самоуверенные люди, которые свои личные амбиции ставят выше интересов дела.

Естественно, агенту, за многие годы работы привыкшему к деликатному обхождению и тому, что с ним обращаются, как с равным, а не как с каким-то заурядным осведомителем, все это очень не понравилось. Его попытки найти разумный компромисс и устранить возникшие шероховатости ни к чему хорошему не привели, и их отношения испортились окончательно.

Стало ясно, что во всем виноват мой коллега, и если мы хотим, чтобы агент продолжал работу, надо передать его на связь тому, кто умеет правильно строить отношения с людьми вообще, а уж потом с такой специфической категорией, как агенты.

Об этом я и доложил резиденту. Он только покачал головой и сказал:

— Да где мне взять такого, если у меня, что ни сотрудник, то… — он не договорил и с каким-то отчаянием махнул рукой.

Я понял, что он имел в виду: не знаю, как в другие годы, но в то время резидентура КГБ в Париже больше, чем наполовину укомплектована была сотрудниками, которым профессиональные достоинства с успехом заменяли влиятельные связи в «элитном» слое советского общества.

Несмотря на довольно значительный объем собранной в процессе разработки «Рокки» информации, мы тем не менее очень мало знали о нем самом. Для начала необходимо было детально разобраться в его служебном положении, окружении по работе, разведывательных возможностях и наиболее перспективных направлениях использования. А главное, в мотивах, по которым он вступил со мной в контакт.

Этим мне и следовало заняться на первой встрече.

— А как вы оказались в контрразведке? — спросил, я, когда мы закончили обсуждение всех вопросов, связанных с нашей «благотворительной деятельностью».

— Перейти на работу в специальную секцию «Руссо» мне помог старый друг моего брата Франсуа Сервэн. После гибели Мустафы он оказывает мне постоянную протекцию.

Так «Рокки» впервые назвал человека, о котором в дальнейшем нам предстояло неоднократно беседовать и в судьбе которого «Рокки» суждено было сыграть заметную роль.

— Я так и думал, — ответил я, сделав вид, что ситуация мне хорошо знакома. — Мустафа рассказывал мне о нем, но тогда меня не интересовал этот человек. Теперь же, когда он покровительствует вам, я хотел бы узнать о нем подробнее.

«Рокки» понимающе улыбнулся.

— Это наиболее уважаемый и авторитетный французский советник. После ноябрьских событий он фактически возглавил всю работу по представительствам и гражданам социалистических стран. Поговаривают, что со временем он заменит дивизионного комиссара Фердана и возглавит весь советнический аппарат в госсекретариате внутренних дел и безопасности. Во всяком случае, уже сейчас он выполняет все важнейшие функции по линии контрразведки.

— А в чем состоят эти «важнейшие функции»?

— Это, во-первых, разработка персонала советских учреждений. А во-вторых, координация этой деятельности с Гэри Коплендом.

— Гэри Коплендом? — переспросил я. — Если не ошибаюсь, это первый секретарь американского посольства?

— Да, но он не только первый секретарь. Его главное занятие — руководство резидентурой ЦРУ.

Так «Рокки» подтвердил давно возникшие у нас подозрения, что местная контрразведка стала проводить всю работу против советских учреждений и граждан в тесном взаимодействии с американской разведкой и в значительной мере в ее интересах.

— Ну и как Сервэн выполняет свои обязанности? — вернулся я к основной теме нашего разговора, резонно полагая, что у нас еще будет достаточно времени, чтобы во всем разобраться. Сейчас же меня в первую очередь интересовал Франсуа Сервэн.

— С позиции моего служебного положения трудно судить, — тщательно подбирая слова, ответил «Рокки», — но, думаю, неплохо. Хотя, мне кажется, далеко не все, чем ему приходится заниматься, доставляет ему удовольствие.

— Что именно?

«Рокки» не торопился с ответом. Его молчание можно было расценивать по-разному, все зависело от того, каким будет этот ответ.

Наконец, он заговорил снова.

— Сервэн, например, с большим энтузиазмом стремится разоблачить шпионов, работающих в вашем посольстве. Однако мне думается, он делает это не в силу каких-то своих убеждений, не потому, что испытывает неприязнь к вашей стране или вашим людям, а скорее из профессионального азарта, желая переиграть вашу разведку. Для него это, как спорт, а не простое стремление нанести вам какой-то ущерб.

Мне было знакомо это состояние, о котором упомянул «Рокки». Я и сам иногда ловил себя на мысли, что не испытываю особой «классовой ненависти» ни к американским, ни к французским, ни к прочим иностранным собратьям по профессии, а участвую в каком-то спортивном соревновании, в котором победы чередуются с поражениями, но каждый надеется, что победит именно он!

Но у каждого профессионала свои взгляды на правила и ход этого соревнования, и потому я спросил:

— А в чем конкретно это проявляется?

— Хотя бы в том, что Сервэн весьма осторожно подходит к реализации информации о деятельности советских учреждений и, как правило, воздерживается от проведения каких-либо острых акций против советских граждан.

Что ж, такое отношение Сервэна к своим служебным обязанностям давало основания сделать кое-какие выводы! Хотя, честно говоря, за неполный год пребывания в стране и особенно за последние четыре месяца, если не считать случая с Лавреновым и «Дожем», я не ощутил со стороны Сервэна и возглавляемой им специальной секции «Руссо» каких-то поблажек. Да и то еще неизвестно, как бы он поступил, если бы именно в этот день у него не умер отец!

Впрочем, я, конечно, не знал всего, что творилось на их контрразведывательной кухне, и поэтому мог ошибаться. В руководстве страны были люди, стремившиеся во что бы то ни стало ухудшить отношения с СССР, не столько по своей воле, сколько в угоду своим западным покровителям, и кто знает, если бы не Сервэн, то, возможно, нас ждали бы гораздо большие неприятности. Особенно теперь, когда местные спецслужбы стали прислушиваться к советам Гэри Копленда!

Воспоминание о моем американском «друге» послужило поводом задать следующий вопрос.

— А как Сервэн относится к американцам?

На этот раз «Рокки» ответил без всяких раздумий.

— Я думаю, что деловые контакты с сотрудниками американского посольства и особенно с Гэри Коплендом тоже не доставляют ему большого удовольствия. Как и многие французы, Сервэн вообще недолюбливает американцев, если не сказать больше!

— Почему? — спросил я, хотя догадаться, каким будет ответ, было не трудно.

— Надо знать французов! — с видом знатока сказал «Рокки», и я в душе улыбнулся, потому что за многолетнее общение с французами, как мне кажется, тоже неплохо разобрался в основных чертах их национального характера и имел на этот счет собственное суждение. — Французы не любят американцев за их бесцеремонное поведение и за то, что они постоянно лезут в чужие дела. И Сервэн в этом смысле не исключение! К тому же его, как профессионала, возмущают попытки американских коллег прибрать в свои руки наиболее ценных наших информаторов.

Так постепенно мы подошли к святая святых любой спецслужбы — ее агентуре!

Это была самая ответственная часть беседы, смысл которой заключался в том, чтобы получить от «Рокки» секретную информацию, чтобы ни завтра, ни когда-либо вообще он не передумал сотрудничать с нами и не пошел на попятную. А такой информацией могли быть прежде всего данные на агентов местной контрразведки, задействованных в работе по советским учреждениям и гражданам. Она закрепляет сотрудничество человека с разведкой даже посильнее, чем десяток расписок в получении денежных вознаграждений!

— А каких информаторов Сервэн считает наиболее ценными? — задал я как бы отвлеченный вопрос, который тем не менее требовал конкретного ответа.

— Тех, которых мы имеем среди местного обслуживающего персонала советских представительств и в их непосредственном окружении, — без тени смущения сказал «Рокки» и тем вдохновил меня на следующий вопрос.

— И много у вас таких информаторов?

— Точное их число мне неизвестно, потому что картотека находится в сейфе Сервэна. Но кое-что я знаю, потому что мне приходится заниматься обработкой поступающей от них информации.

Сказав это, «Рокки» посмотрел на меня, видимо, ожидая, что я снова задам ему уточняющий вопрос. Но я молчал, полагая, что раз уж он начал об этом рассказывать, то продолжит сам без всяких дополнительных вопросов с моей стороны.

Так оно и случилось.

— Самая интересная информация поступает от шофера-механика вашего посольства Вада. На него замыкаются еще два или три информатора в других ваших представительствах. Кроме этого, Вад собирает информацию через своих соплеменников, работающих в представительствах других социалистических стран, и тоже передает ее не только нам, но и американцам.

— Американцам? — удивился я. — А вам откуда это известно?

— Я сам слышал, как Сервэн возмущался, что американцы перекупили Вада и теперь знают о советских больше, чем наша секция.

Теперь, когда «Рокки» раскрыл информаторов контрразведки в советском учреждении, у меня были все основания проявить законное любопытство и задать ему несколько интересующих меня вопросов.

— А кто из сотрудников вашей секции работает с Вадом и другими информаторами в наших представительствах?

— Капитан Соу… Кстати, от него я как-то слышал, что он получает сведения о деятельности и сотрудниках представительства Аэрофлота от шофера Диалло. Соу завербовал его около двух лет назад, когда Диалло совершил наезд на пешехода и ему грозило уголовное расследование. Когда Диалло стал сотрудничать с полицией, дело против него было прекращено.

Знакомый до боли прием! Подловить человека на каком-то проступке или преступлении и, угрожая ему уголовным наказанием, заставить сотрудничать со спецслужбой! К таким методам прибегают все спецслужбы мира, и местная контрразведка не была исключением.

— Да, — вдруг вспомнил «Рокки», — к нам в специальную секцию регулярно поступают информационные бюллетени и другие материалы, выпускаемые бюро АПН. Причем я видел такие документы не только за этот, но и за прошлые годы.

— Ну, в этом нет ничего особенного, — желая его разговорить и получить дополнительные сведения, возразил я. — Бюро АПН для того и существует, чтобы распространять информационные бюллетени и другие официальные материалы.

— Но кроме официальных материалов я видел бланки и копии различных документов, поступивших в бюро АПН из Москвы. Думаю, что в этом бюро тоже есть наш информатор. Если вас это интересует, я постараюсь собрать доказательства, подтверждающие, что кто-то из местных сотрудников бюро связан с контрразведкой.

— Буду вам за это весьма признателен, — сказал я, одновременно обдумывая, как с пользой для дела использовать те сведения, которые сообщил «Рокки».

А еще я вспомнил о полученной два месяца назад шифртелеграмме центра, в которой указывалось, что в ряде стран циркулируют фальсифицированные письма, изготовленные на фирменных бланках и якобы поступившие в зарубежные бюро АПН. В них сообщалось о выделении дополнительных должностей для офицеров КГБ, а также давались совершенно фантастические рекомендации по ведению «коммунистической пропаганды».

Естественно, вскоре эти фальшивки были разоблачены, но прежде, чем это случилось, западные средства массовой информации успели изрядно позлорадствовать по этому поводу, а на голову КГБ и АПН была вылита очередная порция помоев.

Вот я и подумал: уж не похищенные ли в нашем бюро АПН бланки были использованы при проведении этой акции?

Я взглянул на часы: время приближалось к одиннадцати. Меня всегда поражало, как быстро летит время, когда источник сообщает на встрече интересную информацию! Но всему есть разумный предел, и пора было заканчивать беседу.

Оставалось задать последний вопрос.

— Скажите, Сайфулай, что побудило вас решиться на разговор со мной? Тогда, на бензоколонке?

— Какое это теперь имеет значение? — улыбнулся «Рокки». — Главное, я сделал правильный выбор!

Если бы «Рок» слышал сейчас своего младшего брата!

20

Подобно тому, как некоторые резидентуры КГБ начинают операции по проникновению в местные спецслужбы с вербовки какого-нибудь инспектора дорожной полиции, так и те в свою очередь начинают проникать в иностранные представительства с самого легкого и доступного — с вербовки местного обслуживающего персонала.

Работающие в посольствах, в резиденциях послов, на квартирах дипломатов и во всех других иностранных учреждениях местные граждане — это глаза и уши спецслужб. С их помощью они видят и слышат все, что происходит за стенами официальных зданий и частных квартир, и могут таким образом собирать массу интересующих их сведений, не прибегая к помощи технических средств. Да и не все спецслужбы имеют возможность использовать какие-то технические средства, а местные граждане в их распоряжении есть всегда!

Это азбука контрразведывательной работы, и ни для кого из нас, включая Базиленко, отвечавшего в посольстве за прием на работу местных граждан, а в резидентуре — за оперативное наблюдение за ними, эта сторона деятельности спецслужб, конечно, не являлась секретом. А потому не стала откровением и информация «Рокки» о том, что среди работающих в советских учреждениях местных граждан есть агенты специальной секции «Руссо», хотя, к нашему общему стыду, ни при Матвееве, ни при моем «чутком руководстве» мы, как оказалось, не уделяли должного внимания этому участку нашей контрразведывательной деятельности.

Только этим можно было объяснить, что местной контрразведке удалось создать неплохие агентурные позиции в наших учреждениях, и теперь нам ничего не оставалось, как срочно выправлять собственные промахи и упущения в работе.

Полученная агентурным путем информация только тогда чего-нибудь стоит, если ее можно реализовать. Разведка никогда не стремится добывать информацию (по крайней мере, в этом нет никакого смысла) ради самой информации, поскольку важен не сам процесс ее получения, а достигаемый при этом результат. Оставлять добытую информацию нереализованной — все равно, что в муках вырастить урожай, а потом не убрать и загубить в поле под снегом!

И вот, поахав, как и полагается, в душе по поводу собственной некомпетентности и сказав самому себе пару «ласковых» слов, по сравнению с которыми критические замечания со стороны Центра выглядели бы приятными комплиментами, я задумался над тем, какие неотложные меры следует предпринять, чтобы извлечь максимальную выгоду из информации «Рокки».

Набор этих самых мер тоже не является секретом для профессионалов. Все они есть в арсенале любой спецслужбы, и выбор наиболее подходящих для каждого конкретного случая — дело вкуса и темперамента того разведчика, которому приходится этим заниматься.

Если он чрезмерно осторожен или ленив, он выберет меры оборонительного характера: усилит наблюдение за обслуживающим персоналом, установит более жесткий режим работы, запретит заходить в служебные помещения или появляться в определенных местах. Ну и в самом крайнем случае, если ему совсем уж не хочется эти заниматься, уволит ко всем чертям тех, кто сотрудничает с контрразведкой!

А тот, кто трудолюбив и склонен к наступательным действиям, не ограничится только такими мерами, потому что все двери не закроешь и ходить, куда надо, не запретишь — обслуживающий персонал для того и принят на работу, чтобы работать там, где нужно, а не слоняться без дела и зря получать зарплату. И прежде, чем кого-нибудь уволить, он сто раз подумает, потому что на место уволенного все равно будет принят другой, и местные спецслужбы с таким же успехом завербуют этого другого, как и того, кто был так скоропалительно уволен. И все пойдет по новому кругу!

А потому тот, кто по-настоящему любит оперативную работу, умеет делать свое дело и больше озабочен действительной безопасностью своих представительств, а не личным покоем, получив данные о связях какого-то человека со спецслужбами, первым делом постарается с его помощью проникнуть в эту самую спецслужбу и хорошенько там пошуровать! А для этого надо перевербовать выявленного агента или при его прямом или косвенном посредничестве внедрить своего человека — подставу.

Конечно, наиболее ощутимых результатов можно добиться, если завербовать оперативного работника спецслужбы, но задача эта намного сложнее, чем перевербовка какого-то шофера или уборщика. Да к тому же надо сначала установить этого оперативного работника, а потом уже пытаться его вербовать. И вот с помощью какого-нибудь перевербованного агента можно не только выйти на сотрудника спецслужбы, у которого он находится на связи, но и изучить его, узнать слабости этого человека, а может быть, найти зацепку, позволяющую осуществить вербовку.

Все эти размышления отняли у меня всего несколько минут, пока я ехал домой после встречи с «Рокки».

Наутро я вызвал Базиленко и передал ему суть того, что узнал от «Рокки»: вечером этого же дня Базиленко должен был встретиться с «Артуром», и я рассчитывал, что он сможет уточнить и дополнить полученную от «Рокки» информацию.

А на следующий день, заслушав отчеты работников о проделанной накануне работе и отдав необходимые распоряжения, я снова пригласил Базиленко и сказал:

— Ну, давай разбираться, что у нас получается…

Базиленко открыл толстый журнал, в котором в течение многих лет его предшественниками, а затем им самим регистрировались все работавшие в советских учреждениях местные граждане, нашел нужную страницу и стал читать:

— Итак, Вад: сорок два года, с неполным средним образованием, женат, принят на работу восемь лет назад в качестве шофера-механика по рекомендации заведующего протокольным отделом МИДа.

— А что о нем сообщил «Артур»? — нетерпеливо спросил я.

— Через свои старые связи в дорожной полиции «Артур» выяснил, что когда-то Вад был сержантом жандармерии, работал в президентском гараже. Затем уволился из жандармерии и несколько лет служил таксистом в частной компании, владельцем которой является его родственник — сотрудник МИДа…

— Опять МИД? — перебил я Базиленко. — Не тот ли это самый заведующий протокольным отделом?

— Возможно, но точнее «Артур» установить не смог. Но зато он выяснил, что, работая таксистом, Вад зарабатывал примерно в полтора раза больше, чем в нашем посольстве.

Тут надо заметить, что зарплата местных граждан, работающих в советских учреждениях, не говоря уж об учреждениях западных стран, была всегда в полтора-два раза выше, чем у работников аналогичных профессий в местных организациях. Поэтому работа в каком-то иностранном представительстве была вожделенной мечтой любого местного гражданина как из-за своей престижности, так и по причине более высокой зарплаты. Но таксисты, особенно имевшие собственные автомобили, по местным меркам входили в число наиболее обеспеченных граждан, чей заработок был намного выше среднего по стране.

— Выходит, после перехода к нам на работу он потерял в заработке? — удивился я его альтруизму. — В чем же тогда была его выгода?

— В этом-то все и дело! Видимо, контрразведка доплачивала ему разницу в зарплате, так что он не пострадал. К тому же и сам Вад, судя по всему, нашел возможность для «левых» заработков. «Артур» сообщил, что дорожная полиция неоднократно задерживала Вада, когда он на посольском автобусе с дипломатическим номером развозил своих сограждан по близлежащим поселкам.

— Но ведь это, насколько мне известно, категорически запрещено!

— Вот именно! — подтвердил Базиленко. — Но Ваду все сходило с рук, потому что каждый раз за него ходатайствовал какой-то большой чин из службы безопасности.

— Защищали, значит, своего информатора?

— Естественно, как же иначе! Кстати, по словам «Артура», аналогичное покровительство оказывается и шоферу представительства Аэрофлота Диалло. Отличие состоит в том, что того неоднократно выручали после различных дорожно-транспортных происшествий…

— О Диалло потом, — остановил я Базиленко. — Что еще мы знаем о Ваде?

— Это шофер высокого класса, не зря его держали в президентском гараже. За весь период работы не имел ни одной аварии. Как автомеханик достаточной квалификации не имеет, поэтому занимается только мелким ремонтом. В личном поведении безупречен, нарушений трудовой дисциплины не было, пользуется авторитетом среди работающих в наших учреждениях местных граждан.

— Ну ты, Павел Игнатьевич, прямо по типовой характеристике! — рассмеялся я. — Как на советского специалиста!

Базиленко тоже рассмеялся.

— Что поделаешь: привычка — вторая натура. Но Вад и в самом деле занимает лидирующее положение среди местного персонала.

— Это верно, — согласился я. — Я сам не раз видел, как он командует, покрикивает на всех, и никто ему не перечит.

— Попробуй, возрази! Моментально лишишься работы! К тому же он дольше всех работает в посольстве, да еще механик. Это, по местным меркам, все равно, что у нас главный инженер!

— А каковы его взаимоотношения с нашими гражданами?

— Вад несколько подобострастен, очень услужлив, охотно выполняет различные поручения. К тому же хорошо понимает русский язык.

Мне гораздо реже, чем Базиленко, приходилось сталкиваться с Вадом, но в оценке этого человека у нас не было расхождений.

— Ну хорошо, с Вадом все ясно. А что у нас есть на Диалло?

Базиленко перевернул несколько страниц и прочитал:

— Диалло: тридцать пять лет, с начальным образованием, имеет двух жен и семерых детей. Впрочем, эти сведения могли устареть, так что и жен, и детей у него может быть больше. В представительстве Аэрофлота работает три года, до этого работал на станции технического обслуживания помощником автомеханика. Водит микроавтобус, занимается перевозкой экипажей наших самолетов, выполняет различные хозяйственные поручения. Водитель неважный: за время работы совершил несколько мелких аварий и наездов, однако все обошлось без последствий.

— Еще бы! Кто же даст в обиду своего информатора! А что говорят о нем аэрофлотчики?

— Они говорят, что Диалло проявляет большой интерес к работе представительства и их частной жизни. Он быстро освоил русский язык и всегда прислушивается к разговорам. Да и вообще он очень любопытен.

— Ну что ж, судя по всему, Соу завербовал неплохого информатора! — заключил я. — А сколько местных граждан работает в бюро АПН?

Чтобы ответить на этот вопрос, Базиленко не потребовалось заглядывать в регистрационный журнал.

— Всего два человека: переводчик Акуфа и ротаторщик Кейта. Так что на «Руссо» может работать кто-то из них.

— А почему не оба? — спросил я.

— А зачем им два информатора в одном учреждении? — удивился Базиленко. — Я думаю, что для этой роли больше подходит Кейта. Ему двадцать два года, холост, принят на работу три года назад после окончания курсов русского языка при СКЦ. Занимается размножением информационных и пропагандистских материалов. Лавренов характеризует его как общительного, несколько легкомысленного человека. Его старший брат был унтер-офицером национальной армии, поддержал антиправительственное выступление, после чего его разжаловали и уволили.

— Ты считаешь, что участие брата в попытке переворота могло явиться предлогом для вербовки этого ротаторщика? — спросил я. — Но брата разжаловали и уволили недавно, а документы из бюро АПН стали поступать в контрразведку намного раньше.

Базиленко покачал головой.

— Я рассуждаю по-другому: брат ротаторщика избежал уголовного преследования потому, что тот связан с контрразведкой.

— Может, ты и прав, — в рассуждениях Базиленко была своя логика. — А этот, как его?..

— Акуфа, — напомнил Базиленко. — Ему двадцать восемь, он свободно владеет французским, английским, русским и несколькими местными языками. Выходец из соседней страны. Закончил в СССР три курса сельскохозяйственного института. А потом в его стране произошел государственный переворот, из-за этого Акуфа был вынужден прервать учебу, и, опасаясь репрессий, вместе с родственниками перебраться сюда. Долго не мог найти работу, неоднократно обращался за помощью в наше посольство. Два года назад Лавренов оформил его на работу в бюро АПН по временному договору, который возобновляется каждый год.

— Так Акуфа находится на положении политэмигранта?

— Да, — подтвердил Базиленко.

— А тебе не кажется, что в подобной ситуации завербовать его — пара пустяков? Ведь его же есть, на чем прижать. Например, на получении местного гражданства.

— Я как-то об этом не подумал, — признался Базиленко. — И потом Лавренов о нем очень хорошего мнения. Акуфа мечтает завершить образование, но на его беду, в местном университете нет сельскохозяйственного факультета. Так что он надеется когда-нибудь снова поехать в СССР.

— Ну хорошо, — подвел я итог этой части нашего разговора. — Будем выяснять, кто из них и на кого работает… Кого еще мы можем подозревать в связях со спецслужбами?

Базиленко снова заглянул в регистрационный журнал.

— В аппарате экономсоветника работает шофер Туре. Принят на работу два года назад по рекомендации Вада. И вот что интересно, Михаил Иванович: я выяснил, что работавший до Туре шофер неожиданно уволился по собственному желанию. При этом сослался на семейные обстоятельства. А спустя какое-то время его встретил в городе эксперт Соловьев, и тот пожаловался, что его заставили уволиться, а теперь он, не может найти работу.

— В этом случае возможны два варианта, — высказал я свое предположение. — Или Вад устроил Туре по заданию контрразведки, или действовал в своих личных интересах.

— А для нас какая разница? — пожал плечами Базиленко. — И в том, и в другом случае Туре на него работает!

— Это верно… Ну, кто там еще в твоем регистре?

— Есть еще садовник посольства, сторож клуба, несколько уборщиков, — ответил Базиленко, листая журнал. — Но все это либо малограмотные, либо совсем неграмотные люди. Так что по своим интеллектуальным возможностям они вряд ли годятся в осведомители.

— Ну, не скажи! — возразил я. — Среди этих неграмотных людей встречаются такие хитрецы, что только диву даешься!

А поводом для такого заявления послужила одна давняя история, приключившаяся со мной в азиатской стране.

Работал у нас в посольстве садовник — абсолютно неграмотный и на вид довольно забитый и угрюмый человек. Однако дело свое он знал хорошо, до этого работал в муниципальном парке, так что посольский двор, благодаря его трудам, выглядел, как один из садов Семирамиды.

И вот однажды иду я в консульский отдел, а садовник поджидает меня у входа и, сложив руки на груди, нижайше просит выслушать его по неотложному делу.

Завожу я его в кабинет, и он рассказывает мне, что несколько дней назад два сотрудника службы безопасности предложили ему за небольшое вознаграждение информировать их о режиме работы посольства и вести наблюдение за его сотрудниками. Садовник, по его словам, попытался отказаться, но ему пригрозили жестокой расправой не только над ним, но и над его родней, если он откажется стать осведомителем, после чего тот был вынужден согласиться.

Рассказ садовника выглядел довольно убедительно: нам было хорошо известно, что служба безопасности пачками вербовала осведомителей среди обслуживающего персонала иностранных посольств.

— А где проходила эта беседа? — на всякий случай уточнил я. Садовник указал на располагавшуюся неподалеку от посольства чайхану и добавил, что правдивость его слов может подтвердить привратник посольства, который как раз заходил в чайхану, когда с ним беседовали сотрудники службы безопасности.

Проверять, так ли это было на самом деле, я не собирался, да это не имело смысла: привратник был его родственником и мог подтвердить, что угодно. Но даже если привратник действительно стал невольным свидетелем такой беседы, это еще не означало, что в ней принимали участие сотрудники службы безопасности. С таким же успехом они могли быть обычными посетителями, тем более что по внешнему виду первые от вторых ничем не отличались.

— Ну и что вы от меня хотите? — спросил я садовника, когда он закончил свой рассказ.

— Если вы мне заплатите больше, чем они, — кивнул садовник в сторону чайханы, — я буду работать на вас и сообщать обо всем, что интересует службу безопасности.

В другой ситуации предложение садовника, возможно, выглядело бы заманчиво: всегда полезно знать, чем и кем интересуется служба безопасности! Но меня поразило не то, что этот не отмеченный печатью большого интеллекта человек вдруг решил подзаработать на двойном сотрудничестве, а то, что он не испугался засветиться перед службой безопасности, которая и с честными-то людьми не слишком церемонилась, а уж с двурушниками и подавно.

И я решил прощупать, насколько соответствует действительности вся эта история.

— Я, конечно, ценю вашу откровенность, но мы не нуждаемся в подобных услугах. И держать на работе человека, связанного с полицией, нам тоже нет никакого резона. Мы не имеем к вам претензий, но, к большому нашему сожалению, вас придется уволить.

Надо было видеть реакцию садовника на мои слова! Плача и проклиная собственную жадность, он для начала попытался поцеловать мне руки, а потом упал на колени и потянулся к моей обуви.

Из его сбивчивых объяснений я уразумел, что никакие сотрудники службы безопасности с ним не беседовали, никаких предложений ему не делали, а все это он придумал, чтобы подзаработать немного денег, потому что у него тяжело больна жена и нужно оплатить услуги хорошего врача.

Я потерзал его еще немного, чтобы окончательно убедиться, что на этот раз он не врет, а потом великодушно простил, пригрозив, что если он еще хотя бы раз попробует меня обмануть, то будет немедленно выброшен за ворота.

С трудом отбив его попытки отблагодарить меня за проявленное великодушие и снова поцеловать сначала руки, а затем ноги, я подумал, что надо бы и в самом деле оказать ему материальную помощь. Но предварительно я все же навел справки относительно болезни его жены. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что его жена находится в полном здравии, а вся история с ее болезнью — такая же выдумка, как и история с его вербовкой!

Оставалось только подивиться находчивости и артистизму, с которыми этот, казалось бы, ни на что особенное не способный человек превзошел в своей изобретательности знаменитого Бубу Касторского!..

— Давай не будем спешить и по порядку разберемся со всеми, — сказал я, вспомнив эту поучительную историю. — Безусловно, «Рокки» прав: самым ценным информатором является Вад. К тому же он у них, видимо, за групповода и потому представляет для нас особую опасность. Я думаю, нам придется от него избавляться.

— А может, попробовать его перевербовать? — предложил Базиленко.

Я с сомнением покачал головой.

— Вряд ли это нам удастся. Судя по всему, он достаточно надежный агент и давно сотрудничает с контрразведкой. И, кроме того, я не вижу реальной основы для его перевербовки. Можно, конечно, использовать угрозу увольнения, но, я думаю, в отличие от других информаторов, Вад не боится остаться без работы. Он может вернуться в такси или с помощью контрразведки устроиться в какое-то другое посольство.

— А где гарантия, что контрразведка не завербует того, кого мы примем на место Вада?

Никаких гарантий, конечно, я дать не мог. Но зато мне пришла в голову одна конструктивная идея.

— А вот тут мы должны опередить контрразведку! Увольнять Вада будем не сразу, а после того, как найдем ему подходящую замену, привлечем этого человека к сотрудничеству с нами и убедимся в его надежности. Причем искать надо на стороне, чтобы он был вне поля зрения контрразведки и не оказался подставой.

— У меня есть на примете такой человек! — сразу оживился Базиленко.

— И кто же это?

— Да вы его знаете, — сказал Базиленко. — Помните, когда мы получали на фирме «Пежо» вашу новую автомашину, ее готовил высокий такой механик. Он вам еще понравился своей расторопностью и смекалкой…

Я прокрутил в памяти эпизод, когда вместо доставшегося мне в наследство от Матвеева «Пежо-504» получал «Пежо-505», и из пяти или шести африканцев, занимавшихся его предпродажным обслуживанием, вычленил того, которого имел в виду Базиленко.

— Помню, — подтвердил я. — А что тебе о нем известно кроме того, что он работает на фирме «Пежо»?

— Ему тридцать два года, женат, имеет двоих детей, отлично водит автомашину, несколько раз стажировался во Франции. Отношения у меня с ним отличные.

— Когда это ты успел? — удивился я.

— Три месяца назад он сильно поранил руку и это грозило ему длительной потерей трудоспособности. Да и расходы на лечение немалые…

— Какие расходы? А социальная страховка?

— Травму-то он получил не на фирме, а когда подхалтуривал в одной частной мастерской. Так что ему даже за время болезни ничего не заплатили. А я через наших врачей организовал ему бесплатное лечение, так что теперь он мой должник.

— А он согласится уйти с фирмы?

— А как же! — уверенно заявил Базиленко. — У нас же зарплата намного выше. Да если мы еще ему добавим за сотрудничество!

Идея в самом деле стоила того, чтобы над ней как следует поработать.

— Хорошо, — одобрил я, — давай попробуем. Только без суеты, чтобы преждевременно не засветить наш интерес к нему, не то вся эта затея пойдет насмарку, С чего думаешь начать?

— Можно предложить ему частным образом ремонтировать наши автомашины. Или доплачивать за техобслуживание и постепенно приучить его к дополнительному заработку.

— Согласен, — заключил я и заглянул в шпаргалку, которую написал, слушая Базиленко. — Так, теперь Диалло. Вот его, я думаю, вполне можно перевербовать. Но спешить с этим тоже не будем. Сначала как следует его изучим. Остальное будет зависеть от того, удастся ли нам заменить Вада нашим человеком или нет. За количеством гнаться не будем. Не тот случай!

— Понимаю, Михаил Иванович, — улыбнулся Базиленко. — А как поступим с Кейта?

— Подождем, что выяснит «Рокки», — решил я. — Может, придется заниматься не им, а Акуфой. А пока подготовь запрос в Центр с просьбой собрать на Акуфу подробные данные по периоду учебы в СССР, а также через нашу резидентуру в сопредельной стране.

— А что будем делать с Туре и остальными? — спросил неугомонный Базиленко.

Но у меня уже созрело решение по всем местным гражданам, и я без особых раздумий был готов ответить на все вопросы.

— Пока не заменим Вада, Туре трогать не будем. Это его человек, и проблему надо решать в комплексе. Остальные тоже пусть работают. Но тебе следует держать под постоянным контролем все, что касается приема местных граждан на работу в наши учреждения. И особенно соблюдение ими установленного режима работы. Организуй за ними постоянное и тщательное агентурное наблюдение, изучай поведение и скрупулезно фиксируй все факты, свидетельствующие о возможном использовании местными спецслужбами для проведения враждебной деятельности.

— Да я и так фиксирую, Михаил Иванович, — с обидой в голосе стал оправдываться Базиленко.

— Плоховато, Павел Игнатьевич, — укоризненно сказал я. — Ты не обижайся, а делай выводы. Сведения-то об их сотрудничестве с контрразведкой получены от «Рокки», а не от тебя. Так что мы оба не досмотрели…

21

Я снова лечу в самолете. На этот раз в Москву.

Ил-62 завис над пустыней Сахара, и, сидя у иллюминатора в салоне первого класса, я наблюдаю, как далеко внизу медленно проплывает однообразная, желто-бурая волнистая равнина, кое-где перемежаемая красноватыми пятнами выходящего на поверхность латерита.

С высоты в десять тысяч метров пустыня кажется абсолютно безжизненной, но я знаю, что это не так: где-то там кочует удивительное, неуловимое племя «песчаных людей», вся жизнь которых проходит в песке. В нем они живут, в нем рожают детей, в него укладывают новорожденных младенцев и песок заменяет им пеленки, в него моментально закапываются, если им грозит какая-то опасность. Да так закапываются, что не только с большого расстояния, но и вблизи невозможно заметить, что совсем рядом есть люди.

Внезапно под нашим Ил-62 промелькнул кажущийся игрушечным самолетик — это был французский разведчик «Мистэр». Он напомнил мне, что в этом районе Сахары идет одна из многих локальных войн, и где-то сейчас, возможно, вертолет, управляемый каким-нибудь наемником, снизившись над барханами, струей от винта «выдувает» из песка зарывшихся в него «песчаных людей», а затем расстреливает их из пулемета.

Вообразив эту кровавую сцену, я отвернулся от иллюминатора и постарался думать о чем-нибудь другом. Например, о том, что в Москве меня ждет семья. И только я подумал об этом, как меня охватило волнение от осознания того, что через несколько часов я буду дома.

Обычно, уезжая один за границу или оставаясь там без семьи, я усилием воли отключал тот участок сознания, который, когда мы все вместе, контролирует семейное благополучие. И весь период одиночества старался не думать о тех, кого оставил в Москве.

Это не было проявлением эгоизма или черствостью души, а всего лишь естественной защитной реакцией на длительную разлуку: если постоянно думать о своих близких, переживать по поводу и без повода и постоянно травить себе душу — никаких нервов не хватит! И тогда вместо нормальной работы, и без того забирающей всю нервную энергию без остатка, будет сплошное самоедство. Да и переживать бесполезно — все равно ничем помочь я не мог!

Поэтому я и отключался на время и вновь, словно по команде, вспоминал о своем супружеском и отцовском долге лишь за несколько часов до встречи, когда возвращался в Москву или когда Татьяна летела ко мне.

Эту довольно непростую, но полезную премудрость я освоил, еще когда готовился к нелегальной работе. Именно тогда, давая себе различные команды, я научился на короткое, а то и на продолжительное время подавлять в себе кое-какие частные эмоции: воспоминания о прошлом, тоску по Родине, ощущение своей принадлежности к народу великой страны… да мало ли что еще приходится в себе подавить, когда выдаешь себя совсем за другого человека!

Но тогда мне было неизмеримо легче, чем теперь: я был одинок, как отбившийся от стаи волчонок, а теперь заматерел и у меня была любимая жена, одиннадцатилетняя дочь Иришка и пятимесячный сын Ванечка, которого я еще ни разу не видел.

Было от чего переживать!

И вдруг мне ужасно захотелось выпить шампанского! Памятуя крылатое изречение героя одного популярного кинофильма, что шампанское по утрам пьют только аристократы и дегенераты, я решил сойти за аристократа и воспользовался своими правами пассажира первого класса.

Через пару минут у меня на столике появилась салфетка, бокал, и в него из запотевшей бутылки полилась золотистая струя. Когда бокал наполнился, бортпроводница хотела уйти, но, посмотрев мне в глаза, понимающе улыбнулась и поставила бутылку на столик.

Пить в одиночку было, конечно, пошло, но я ни с кем не желал делиться воспоминаниями, из-за которых меня потянуло на шампанское. К тому же в салоне первого класса было всего несколько человек, да и те летели из соседней страны и были мне совершенно незнакомы.

Примерно за час опустошив бутылку, я впал в блаженное состояние и мне захотелось пройтись по самолету. Я встал и пошел в экономический салон. В отличие от салона первого класса, он был заполнен практически полностью за счет членов экипажей рыболовных судов, промышлявших в Атлантическом океане.

Чтобы не гонять траулеры и сейнеры в Союз для ремонта и смены экипажей, ремонт производился в сухих доках, имевших на атлантическом побережье, либо пригоняли для этой цели плавучие доки, а экипажи меняли прямо на месте, доставляя самолетами Аэрофлота подмену и отправляя в Союз тех, кого надо было заменить. Поэтому большинство рейсов Аэрофлота, связывавших Москву со столицами прибрежных африканских государств, когда наполовину, а когда и на три четверти были заполнены летавшими туда и обратно рыбаками.

Их транспортировка представляла для Аэрофлота непрерывную головную боль: мало того, что эти перевозки не пополняли государственную казну (деньги-то перекладывались из одного государственного кармана в другой, и только!), так еще и перевозимый контингент доставлял всем службам Аэрофлота и пассажирам массу хлопот! Особенно при отлете из Москвы.

Собранные в столице накануне вылета рыбаки продолжали начатый еще по местам постоянного жительства загул, и отцы-командиры собирали их перед рейсом по всей Москве, кое-как приводили в чувство и доставляли в аэропорт.

Кто встречал, провожал или сам вылетал из Шереметьева-2, наверняка обратил внимание на разноликие и весьма пестрые толпы людей, которые по своему внешнему виду резко выделяются из остальной массы посетителей международного аэропорта и которых поэтому невозможно ни с кем спутать. Их едва ли не единственный багаж — сумки и сетки, полные водки, пива и других горячительных напитков.

Под строгими взглядами своих трезвых командиров они, кто самостоятельно, кто ведомый под руки товарищами, нестройно гурьбой проходят таможенный и пограничный контроль, а затем вваливаются в самолет. Не успев рассесться по местам, откупоривают очередную бутылку, и загул продолжается.

Во время полета, по крайней мере первые часы, бортпроводницы предпочитают не заходить в их салон, потому что выйти оттуда, не будучи облапанной, не выслушав сальных комплиментов и не получив более или менее откровенных предложений, удается далеко не каждой.

Но дорога длинна, спиртные напитки быстро кончаются, и рыбаки, перегруженные алкоголем, постепенно впадают в умиротворенное состояние. И только катающиеся по полу бутылки и жалкие остатки синих аэрофлотовских куриц напоминают о недавнем веселье.

По прибытии в аэропорт назначения они с извинениями покидают самолет, отведя протрезвевшие глаза от бортпроводниц и пассажиров, которым они доставили столько неприятных минут. Впереди у них полгода рыбалки в океане, и это была последняя возможность «расслабиться»!

А те, кому «посчастливилось» лететь с ними в одном самолете, еще долго будут вспоминать блевотину на ковровых дорожках и в туалетах, пошлые приставания, пьяные рожи, мат и прочие «прелести». Но, как известно, за все удовольствия, в том числе и за возможность побывать за пределами нашей необъятной страны, приходится платить, и длительный полет в обществе полупьяных рыбаков тоже входит в прейскурант! Обратная дорога выглядит несколько по-другому. Если все дни перед отлетом рыбаков из Москвы были заполнены пьянкой и другими «земными радостями», то несколько свободных дней перед отлетом в Союз посвящались оптовым закупкам. Мелкими группами, парами, а то и в одиночку шастали они по рынкам, торговым рядам портовых городов, скупая ткани, джинсы, электронную аппаратуру, кассеты, штампованные часы и прочий ширпотреб.

Существовала, да и сейчас существует целая сеть специальных магазинов и мелких лавчонок для рыбаков, на дверях которых можно видеть исполненные на русском языке надписи типа «Джинсы — 800, для русских — 700», «Только для русских!», «Саша — заходи!» или «Здесь говорят и торгуют по-русски». В них можно купить, продать или обменять что угодно, от зажигалки до запасных частей к атомной бомбе, и все рыбаки ориентируются в этой торговой сети лучше, чем в сетях рыболовных.

Вылет рыбаков в Москву напоминает вылет эмигрантов из Москвы: тот же разномастный скарб, та же суета, тот же гвалт, те же попытки провезти лишние килограммы. Но зато на этот раз все, как правило, трезвые, потому что тратить валюту на спиртные напитки расточительно и глупо — завтра они будут в Москве, там хоть залейся! А потому авиарейсы в родные края протекают намного спокойнее и без особых инцидентов, если не считать повального шмона, который ждет их на шереметьевской таможне.

Вот и сейчас, войдя в салон экономического класса, я застал там «мертвое царство»: усатые и бородатые мужики в майках с эмблемами и надписями на всех языках мирно похрапывали в своих креслах, не причиняя немногим пассажирам других мастей никакого беспокойства.

Я прошел по проходу в конец салона, где на трех свободных креслах лежал бледный, измученный страданиями бородатый человек неопределенного возраста, а над ним хлопотал другой человек — в очках и с вполне интеллигентной внешностью. Но если бородатый рыбак оказался в самолете по причине тяжелой болезни, то хлопотавшего над ним интеллигента привел сюда не долг врача, а совсем иные обстоятельства, и летел он в Союз не на неделю, как, например, я, а, скорее всего, навсегда, хотя сам об этом пока не догадывался.

Пробыл он в стране недолго, чуть более полугода, и еще до вчерашнего дня работал в одном из родильных домов. И вот улетел, оставив жену и сына, которые последуют за ним другим рейсом. Его преждевременному отлету предшествовали довольно необычные обстоятельства, главным из которых была очередная встреча с «Рокки», как и все предыдущие, состоявшаяся на квартире хирурга.

На эту встречу «Рокки» принес досье на сотрудников китайского посольства. Пока я с ним беседовал, обеспечивавший нашу встречу Базиленко успел съездить в посольство, перефотографировать все досье и доставить его обратно.

Одновременно «Рокки» передал подготовленный им полный список местных граждан, работавших в американских учреждениях, с указанием адресов, выполняемых обязанностей и краткими характеристиками. Этим списком занялся Хачикян, отвечавший за разработку посольства США.

Кроме этого, «Рокки» сообщил, что в результате дальнейшей проверки версии о том, что в бюро АПН действует агент специальной секции «Руссо», он установил, что этим агентом является Акуфа, и выяснил обстоятельства его вербовки. А обстоятельства эти были очень тривиальны: в поле зрения местной контрразведки Акуфа попал около трех лет назад, когда после прибытия в страну искал себе работу и с этой целью посещал советское посольство. Его визиты были зафиксированы, и последовало предположение сотрудничать с контрразведкой.

Акуфа долго не давал согласия на сотрудничество, но, когда ему пригрозили высылкой из страны, вынужден был согласиться. Таким образом, когда Лавренов принял его на работу, он был уже связан с контрразведкой.

Что касалось подозрений Базиленко относительно Кейта, то они не подтвердились: Кейта не имел никакого отношения к специальной секции «Руссо», а, напротив, числился среди неблагонадежных.

Обстоятельства привлечения Акуфы к сотрудничеству дали нам возможность разработать схему его перевербовки, которая, на наш взгляд, позволяла добиться успеха.

— Начни разговор с того, — наставлял я Лавренова, когда мы на следующий день обсуждали эту проблему, — что скоро истекает срок временного контракта. Затем поинтересуйся, как обстоит дело с оформлением местного гражданства, обращался ли Акуфа по этому поводу в иммиграционную службу, кто с ним там беседовал, как рассматривается его просьба, не ставили ли ему каких-то дополнительный условий. Покажи, что мы с сочувствием относимся к его трудностям и хотели бы подписать с ним постоянный контракт. Это дало бы нам возможность в будущем направить его в СССР или какую-нибудь социалистическую страну для продолжения учебы… В общем, надо подвести его к тому, чтобы он сам рассказал о своей связи с контрразведкой. Это даст нам возможность надежно зашифровать «Рокки».

— А если он не признается? — усомнился Лавренов.

— Это будет зависеть от того, удастся ли тебе завоевать его доверие, — сказал Хачикян, принимавший участие в этом разговоре. — В крайнем случае, придется пригрозить ему увольнением. Где он еще найдет такую работу?

На том и порешили.

Но этот разговор, как я уже сказал, состоялся на следующий день.

А встреча с «Рокки» оказалась крайне интересной не только благодаря сведениям относительно Акуфы. Вслед за этим он сообщил не менее сенсационную информацию: по имевшимся в специальной секции «Руссо» данным, советский врач по фамилии Хижняк за соответствующую мзду делал аборты женам высокопоставленных местных чиновников, а помогала ему в этом местная же медсестра, которая за небольшую плату находила ему клиенток.

В том, что Хижняк в полном соответствии с советской практикой организовал на своей квартире подпольный врачебный кабинет, лично для меня было мало удивительного. Правда, с абортами это было связано впервые, раньше такими делами грешили по большей части стоматологи. Но была одна маленькая деталь, которая коренным образом меняла всю ситуацию: Хижняк не учел, что, в отличие от Союза, он нарушает не только законы, поскольку не имел разрешения на частную практику и не платил налоги, но и (а это было намного важнее!) обычаи мусульманской страны, где аборты запрещены. А еще он в силу своей оперативной безграмотности не сумел предвидеть, что местная контрразведка вознамерится поймать его с поличным и, угрожая тюремным заключением, а то и религиозным самосудом, попытается склонить его к сотрудничеству, а в случае отказа с большим шумом выдворит из страны, в очередной раз использовав этот факт для разнузданной антисоветской истерии.

А именно так контрразведка и вознамерилась поступить, установив с этой целью контакт с одной весьма кстати забеременевшей сотрудницей и условившись с ней, что она через медсестру обратится к Хижняку и тем самым создаст соответствующие условия для проведения задуманного мероприятия.

Времени на длительные раздумья у нас не было: визит беременной сотрудницы контрразведки, не намеревавшейся, кстати, лишать себя радости материнства, должен был состояться через неделю!

Мы, тем не менее, быстренько проверили эту информацию и заодно навели справки о том, кто такой Хижняк и почему это он вдруг решил подзаработать на производстве криминальных абортов. Информация, конечно, подтвердилась, хотя Хижняк и по работе, и в быту характеризовался только положительно, если не считать отмеченной кое-кем склонности к приобретению различного барахла. Но кто из советских людей не имел этой склонности?!

И все же меня всегда удивляли люди, прибывшие в загранкомандировку на два или три года, имевшие, казалось бы, все возможности без особой суеты и, не прибегая к каким-то противоправным методам, самым что ни на есть легальным путем улучшать свое благосостояние, а вместо этого начинавшие искать какие-то форсированные пути обогащения и пускавшиеся в различные махинации. Я всегда задавал себе вопрос: неужели они не понимают, что если на чем-то погорят, то не только испортят себе жизнь, но и потеряют то, что им даровала суровая советская действительность — возможность ездить за границу?

Я знал одну молодую супружескую пару, причем и он, и она были классными переводчиками, а поэтому их суммарная зарплата превышала зарплату посла (!), но это не помешало им влезть в одно грязное дело! Если бы они просто пробыли в стране положенный срок, не говоря уж о том, что большая часть их дальнейшей жизни должна была проходить в загранкомандировках, они обеспечили бы себя на всю оставшуюся жизнь!

Но они засыпались на этом грязном деле, были отправлены домой, и дорога за рубеж была им навеки закрыта.

Сколько было слез, как они умоляли сжалиться над ними и простить их прегрешения! Но все было бесполезно: благополучие развеялось, как мираж в пустыне Сахара. А виной всему непомерная жадность и стремление побыстрее и побольше нахапать!

Помню, когда мы передавали экономсоветнику, в подчинении которого находились эти переводчики, информацию об их проделках, тот отреагировал весьма темпераментно:

— Черт побери, миллионы советских людей мечтают попасть за границу, чтобы подзаработать себе на жизнь. А эти сопляки сразу после института получили такую возможность и не захотели воспользоваться. Гнать их в шею, раз не умеют жить честно!

Но в случае с Хижняком мы к экономсоветнику не обращались и кроме посла никого не ставили в известность о том, что он стал объектом внимания спецслужб. Это было сугубо наше дело, поскольку речь шла о готовившейся вербовке. Решение было однозначным: срочно выручать незадачливого гинеколога из этой переделки!

А выручить его можно было только одним способом — немедленно отправить в Союз. Но отправить таким образом, чтобы ни он, ни руководители специальной секции «Руссо» ни о чем не догадались. Любые другие варианты, в том числе попытка отговорить Хижняка от подпольной врачебной деятельности, могли привести к провалу «Рокки».

Если бы несчастные советские граждане, вольно или невольно оказавшиеся в сфере деятельности спецслужб или жертвами их противоборства, могли знать, какая возня происходила порой у них за спиной и какие страсти вокруг них разгорались, я думаю, многие из них тысячу раз бы подумали, стоит ли им вообще ехать в эту проклятую заграницу! И наверняка нашлись бы такие, кто, подобно кузнецу из песни Высоцкого, после инструктажа отказавшегося ехать в «этот польский Будапешт», раздумали бы выезжать за пределы родной страны.

Но, на их беду, как наша, так и все иностранные спецслужбы строят свою работу таким образом, что о ней знают только посвященные, а те, кто становится объектом или жертвой, по большей части находятся в полном неведении. По крайней мере до тех пор, пока на них, подобно камнепаду на узкой горной тропе, не обрушится вся мощь своих или чужих спецслужб, не наставит им синяков и шишек, не переломает руки, ноги или ребра, а то и вообще не расплющит их в лепешку.

Но по большей части все обходится тихо и мирно, и ничего не подозревающий советский человек так и проживет свою жизнь, не ведая, в центре каких событий он однажды оказался и чем это для него могло закончиться…

Согласовав отправку Хижняка с послом, мы связались с Центром и узнали, что незадолго до отъезда в загранкомандировку гинеколог защитил кандидатскую диссертацию, однако она пока не утверждена аттестационной комиссией. Это была хорошая зацепка. Базиленко переговорил кое с кем из «своих людей» и узнал, что Хижняк и в самом деле проявляет по этому поводу определенное беспокойство.

Так родилась идея: через министерство здравоохранения направить Хижняку телеграмму, в которой сообщить, что с утверждением диссертации возникли большие сложности, и окончательное решение этого вопроса откладывается до его возвращения из загранкомандировки.

Как мы и ожидали, получив эту телеграмму, Хижняк страшно расстроился. Но кто-то из его и наших друзей вовремя подсказал ему, что надо быстренько лететь в Москву и «дать» там, кому надо. И он, позабыв о беременной женщине из контрразведки, прибежал в аппарат экономсоветника и, чуть не плача, стал добиваться разрешения за свой счет слетать в Союз.

Сначала ему (естественно, для вида!) отказали, сославшись на то, что по условиям контракта он не может без разрешения местного руководства покидать страну. Но потом кто-то «вспомнил» о просьбе представителя Минрыбхоза выделить какого-нибудь врача для сопровождения тяжело больного рыбака и его обещании взять на себя все расходы. Ухватившись за эту возможность, Хижняк немедленно поехал в представительство Минрыбхоза, затем в родильный дом, потом еще куда-то и сумел уладить все проблемы. И вот теперь он хлопотал над бородатым рыбаком, не подозревая, какова истинная причина его отлета и что обратно лететь ему уже не придется…

Погуляв немного по самолету, я вернулся на свое место, чтобы в спокойной обстановке еще раз обдумать существо тех предложений, с которыми я летел в Москву.

Дело в том, что за встречами с «Рокки» и прочей текучкой я ни на минуту не забывал о Франсуа Сервэне. И с каждым днем меня все больше охватывало какое-то смутное беспокойство. Я долго не мог понять его причин, пока, наконец, не сообразил: его разработка постепенно зашла в тупик.

И в самом деле, возможности «Люси» почти иссякли — с момента возвращения Сервэна из Тулона мы не получили от нее никакой заслуживающей внимания информации.

Другие наши агенты прямых контактов с Сервэном не имели, а потому поступавшая от них информация носила случайный и отрывочный характер. Так, «Монго» сообщил Лавренову, что после смерти «Рока» обязанности «консультанта» при подготовке публикаций антисоветского характера иногда выполняет Сервэн. В отличие от своего африканского коллеги, Сервэн без особого энтузиазма обычно знакомится с версткой, а его правка, как правило, сглаживает наиболее резкие выпады против СССР.

Через несколько дней после моей встречи с «Рокки» Лавренов побеседовал с Акуфой. Тот недолго запирался, и как только Лавренов стал докапываться до его взаимоотношений с представителями местных властей, Акуфа с каким-то даже облегчением покаялся в своем грехе и в деталях рассказал о контактах с капитаном Соу. Он подтвердил информацию «Рокки», что пошел на сотрудничество, как говорится, не корысти ради, а исключительно в результате оказанного на него давления. Но самым ценным в его рассказе была готовность сделать все, чтобы загладить свою вину перед страной, которой он был так многим обязан.

Лавренов проявил «чуткость» и договорился, что в дальнейшем Акуфа будет консультироваться с ним прежде, чем выполнять то или иное задание контрразведки. Так состоялась его перевербовка.

В ходе дальнейшей беседы Акуфа рассказал, что однажды, а случилось это вскоре после антиправительственного выступления, капитан Соу пришел на встречу вместе с французским советником. Его фамилии Акуфа не знал, но, судя по приметам, это был Сервэн.

Француз задал ему несколько конкретных вопросов о характере деятельности бюро АПН, а затем Соу по своему обыкновению начал критиковать внешнеполитический курс СССР. По словам Акуфы, Сервэн неодобрительно поморщился и, сославшись на занятость, ушел.

Эти сведения добавили, конечно, несколько дополнительных штрихов к портрету Франсуа Сервэна, но решающего значения для его разработки не имели.

Все это время мы продолжали прослушивать домашний телефон Сервэна, однако, как и прежде, «навар» от этого прослушивания был невелик. Было зафиксировано несколько разговоров Сервэна с Коплендом, которые подтвердили информацию «Рокки» о существовании делового контакта между руководителем специальной секции «Руссо» и резидентом ЦРУ. Но в этих разговорах, к большому нашему сожалению, не содержалось никакой полезной информации о проводимых ими совместных мероприятиях.

В процессе прослушивания было выявлено большое количество нейтральных и служебных связей Сервэна. Мы, как и полагается, взяли их на учет, но найти им практическое применение не смогли.

Правда, одна связь (в прямом смысле этого слова, потому что она носила интимный характер) привлекла наше внимание, но ненадолго: оказалось, что Сервэн поддерживает близкие отношения с женой бельгийца Фламена — постоянного представителя ООН в стране.

Я однажды видел эту смазливую дамочку и, честно говори, подивился неразборчивости моего французского коллеги. Но, как говорится, сердцу не прикажешь! А видел я ее на том самом дипломатическом приеме в китайском посольстве, на котором у меня произошла стычка с корреспондентом агентства Франс Пресс.

Так вот, на этот прием жена Фламена явилась примерно в том же наряде, в котором знаменитая французская актриса Мирей Дарк предстала перед еще более знаменитым французским актером Пьером Ришаром в известном кинофильме про высокого блондина в желтом ботинке: спереди это было совершенно закрытое черное платье с длинным рукавом и глухим воротом, что называется, под самую шею, но стоило ей повернуться, как оказывалось, что вся спина оголена до такой степени, что в вырезе платья хорошо просматривается первый позвонок.

И тогда Гэри Копленд встал у нее за спиной и под дружный хохот окруживших его мужчин с чисто американской непосредственностью стал делать вид, что стряхивает в этот вырез пепел от своей сигары.

Увидев эту незабываемую сцену, я спросил представителя чехословацких авиалиний Иржи Хорначека, кто эта дама, и тот ответил, что это известная своей необычайной похотливостью жена постоянного представителя ООН. А еще он добавил, что за время пребывания в стране она успела переспать едва ли не со всей мужской половиной европейской колонии.

На этом наши последние достижения в разработке Сервэна, можно сказать, заканчивались, новых сведений почти не поступало. А потому настало время подвести кое-какие итоги.

Говорят, в мире драматургии существует шестнадцать основных сюжетов, а все остальное — вариации.

В вербовочной работе выбор основных сюжетов гораздо скромнее — их всего три: идеология, деньги и использование морально-психологического фактора. Зато вариаций по каждому такому сюжету не меньше, если не больше, чем в драматургии.

Анализ возможностей использования основных сюжетов мне ничего не дал, как я ни старался: ни один из них в чистом виде не годился для того, чтобы рассчитывать на успех.

Как я уже говорил, у нас были кое-какие сведения о том, что Сервэн не испытывает лютой ненависти к нашей стране и, более того, не стремится нанести ей какой-то политический ущерб. Чем это могло объясняться? Аполитичностью Сервэна или его нежеланием выходить за рамки своих профессиональных обязанностей? В любом случае было ясно, что рассчитывать на идейную близость Сервэна или на его устойчивые симпатии к СССР и проводимому нашим правительством внешнеполитическому курсу было бы просто наивно.

Не лучше дело обстояло и с материальной основой! Сервэн испытывал кое-какие финансовые затруднения, но это была, скорее, временная напряженность семейного бюджета, которую он наверняка сумел бы преодолеть без посторонней помощи. Тем более что у него появилась возможность поправить свои финансовые дела после реализации унаследованного от отца имущества.

В процессе разработки Сервэна нам удалось зафиксировать ряд допущенных им промахов и упущений в оперативной деятельности (у кого их не бывает?), как это было, например, в случае с Лавреновым и «Дожем». Однако все эти промахи и упущения отражались только на эффективности работы местной контрразведки, но никак не ДСТ, и поэтому не могли серьезно скомпрометировать его как профессионала, особенно если учесть, что этих самых промахов и упущений в работе местной контрразведки и без Сервэна было более чем достаточно. А значит, все попытки воспользоваться этим обстоятельствам и оказать на Сервэна давление при склонении к сотрудничеству с советской разведкой были заранее обречены на неудачу.

Оставалась любовная связь Сервэна с женой представителя ООН.

Как мужчина, я понимал желание Сервэна скрыть эту интрижку от своей жены, и искренне ему сочувствовал. Но был обязан рассмотреть и эту возможность, хотя, как известно, шантаж — не лучший способ добиться расположения опытного профессионала. Такие штучки рассчитаны, скорее, на слабонервных дилетантов вроде помощника советского военного атташе, не устоявшего перед грубым напором резидента ЦРУ. К тому же мне было совершенно ясно, что с учетом морально-этических норм того общества, в котором Сервэн живет, использовать этот факт в качестве повода для вербовки не имело смысла. Это какого-нибудь совслужащего можно взять на испуг, пригрозить ему парткомом, досрочным откомандированием из страны, а на француза, как и на граждан других западных стран, такие «аргументы» не действуют!

Итак, с одной стороны, несмотря на значительный объем собранной на Сервэна информации, нам не удалось выявить реальной основы, которая уже на данном этапе позволила бы осуществить к нему вербовочный подход. С другой же стороны, имевшиеся в нашем распоряжении возможности были практически исчерпаны, в связи с чем дальнейшее продолжение разработки Сервэна вряд ли позволило нам получить какие-либо принципиально новые данные, а только вело к неоправданной потере времени.

Если мы хотели добиться результата, а не заниматься бесполезной тратой сил и средств, нам следовало на базе уже имевшихся материалов, как и в случае с «Рокки», создать основу для вербовки Сервэна.

И чем больше я над этим размышлял, тем все упорнее возвращался в своих мыслях к тому телефонному звонку, когда «Маркиз» настоятельно просил своего сына приехать к нему в Тулон для важного разговора. Я интуитивно чувствовал, что в этом несостоявшемся разговоре заложена какая-то возможность активно воздействовать на логический ход событий и выбраться из тупика!

Дело было за малым — найти эту возможность и придумать, как с ее помощью преодолеть, казалось бы, непреодолимые препятствия.

В этом поиске мне могли бы пригодиться знания и опыт моих коллег, и в первую очередь, конечно, Хачикяна, от рождения, как мне представлялось, обладавшего большой изобретательностью и выдумкой. Но я сознательно не стал никого из них посвящать в свои трудности: в случае удачи Сервэн мог стать исключительно ценным агентом, и поэтому соблюдение конспирации на всех этапах его разработки приобретало первостепенное значение.

А потому я не стал никого привлекать к этому «творческому процессу» до тех пор, пока сам не разработал принципиальную схему завершающего этапа разработки Сервэна. Более того, я не стал излагать ее ни в оперативном письме, ни в шифртелеграмме, чтобы никто из моих коллег как в резидентуре, так и в центре не оказался без особой на то нужды посвящен в существо замысла и ожидаемый результат. Вместо этого я той же почтой, которой в Центр ушли полученные от «Рокки» материалы на персонал китайских представительств, направил личное письмо с просьбой под благовидным предлогом вызвать меня в Москву для доклада.

Не буду лукавить: помимо обсуждения плана вербовки Сервэна, я решил воспользоваться возможностью повидаться с семьей и полагал, что руководство пойдет мне навстречу.

Действительно, прошло несколько дней, и Ноздрин положил мне на стол шифртелеграмму такого содержания: «В связи с предстоящей сессией Организации Африканского Единства вам надлежит ближайшим рейсом Аэрофлота прибыть в Москву для консультаций».

Вот так я оказался в самолете, летевшем в Москву…

22

Еще Лев Толстой подметил, что все счастливые семьи счастливы одинаково. А потому, видимо, и он сам, и прислушавшиеся к его авторитетному мнению писатели всячески уклонялись от жизнеописания счастливых супружеских пар. Да и о чем писать, если у всех все одинаково?

Я тоже не буду утомлять читателя рассказом о том, как встретила меня семья, и что произошло за время моего почти девятимесячного отсутствия, потому что ничего заслуживающего общественного внимания, если не считать рождения сына, и в самом деле не произошло. Вот если бы жена мне изменила и привела в дом другого мужчину, если бы сын родился во время моего более длительного отсутствия, а дочь стала проституткой или наркоманкой, тогда, наверное, имело бы смысл рассказать об этом подробнее. Но ничего подобного, к счастью, не случилось, хотя и в семьях разведчиков случаются, конечно, и измены, и дети становятся на порочный путь — жизнь есть жизнь, и она не щадит никого!

По своему обыкновению, я заявился домой без всякого предварительного уведомления. С работы жене тоже не позвонили, потому что, получив указание прибыть в Москву, я сразу его выполнил, не посчитав нужным извещать об этом Центр.

На мой звонок Татьяна, не спрашивая, кто там, открыла дверь, и на лице ее отразилась такая гамма чувств, что все вопросы о том, как меня любили и ждали, отпали сами собой! Как когда-то в сочинском санатории, мы стояли, обнявшись, у входной двери, и, как и тогда, она прижалась ко мне, уткнувшись заплаканным лицом в плечо.

Меня всегда поражала необыкновенная способность прижиматься ко мне всем телом, так что между нами совершенно не оставалось ни малейшего свободного пространства. От ее ласк я почувствовал легкое головокружение и непроизвольно с такой силой сжал ее в своих объятиях, что она издала легкий стон, а рука моя, лежавшая на ее груди, вдруг стала влажной.

— Что у тебя там мокро? — целуя ее в мочку уха, спросил я.

— Что-что? — не пытаясь ослабить мои объятия, прошептала Татьяна. — Молоко, вот что!

Словно в ответ на ее слова из комнаты послышался сначала негромкий писк, а вслед за ним басовитые всхлипывания.

— Ванечка проснулся, — отстранилась от меня Татьяна. — Кормить пора.

Мы прошли в комнату, где, запеленатый до пояса так, что свободным оставались лишь пухлые ручонки, лежал в своей кроватке мой долгожданный сын. Увидев меня, он сразу перестал плакать, с интересом посмотрел на усатого дядю, а затем улыбнулся.

— Смотри, узнал своего папочку! — обрадовалась Татьяна.

Она расстегнула халатик и взяла сына на руки. Ванечка двумя руками ухватился за грудь и смачно зачмокал губами.

— Такой кусачий! — поморщилась Татьяна. — А теперь еще два зуба вылезли.

— А где Иришка? — вспомнил я про дочь.

— Скоро придет. Она у подружки на дне рождения.

И только она это сказала, как хлопнула входная дверь, и в квартиру ворвалась Иришка. Увидев меня, она взвизгнула от восторга и бросилась мне на шею. Вся семья снова была в сборе!

А через час, когда мы ужинали на кухне, Иришка строго глянула на меня и спросила:

— Папочка, а когда ты заберешь нас к себе?

— Видишь ли, мышка, — по привычке начал я, вспомнив игру, которую придумал, когда дочери было около пяти лет. Она начала учить алфавит, и я, уходя утром на работу, писал на листке бумаги печатными буквами разные слова и прятал записки ей под подушку.

Проснувшись, Иришка находила очередную записку и начинала ее читать. Если попадалась незнакомая буква, она обращалась к маме и, прочитав с ее помощью все слово, до следующей записки носила придуманное мной прозвище, пока как следует не запоминала все буквы. И так постепенно, побывав «мышкой», «зайчихой», «курицей», «черепахой», «стрекозой» и несколькими десятками других зверюшек, она выучила весь алфавит.

— Никакая я тебе не мышка! — внезапно возразила дочь, и я понял, что время, когда я, отвечая на ее вопросы, мог отделываться разными шуточками, безвозвратно ушло. Теперь с ней надо было разговаривать совсем в ином тоне.

— Маму с Ваней я заберу после отпуска, — стараясь не смотреть на Иришку, сказал я. — А вот тебе придется остаться с дедушкой и бабушкой. Ты же знаешь — в посольской школе нет пятого класса.

— Я не хочу оставаться! — решительно сказала Иришка. — Я хочу, чтобы мы были вместе!..

Сколько проблем возникало в семьях загранработников из-за того, что в странах с немногочисленными советскими колониями в лучшем случае были только начальные школы! Сколько детей отбились от рук только из-за того, что родители не имели возможности взять их с собой!

А в семьях разведчиков к возрастным и школьным проблемам прибавлялись еще всевозможные проблемы совершенно необычного свойства, связанные с их профессиональной деятельностью и спецификой пребывания в условиях заграницы.

Один мой коллега рассказывал, с какими трудностями он столкнулся, готовя своего семилетнего сына к выезду в первую загранкомандировку.

А главная трудность заключалась в том, что с самого рождения Вовка твердо усвоил, что отец работает чекистом, привык видеть его в военной форме и вообще помнил много такого, чего ребенок из простой советской семьи помнить не должен. Теперь же, когда отец закончил разведывательную школу и собирался ехать за границу под дипломатической «крышей», все, что было хоть как-то связано с его службой в органах госбезопасности, нужно было вытравить из Вовкиной памяти, чтобы он ненароком не проболтался и не расшифровал своего отца.

И вот на пару с женой мой коллега стал загодя внушать сыну, как он должен отвечать, если кто-нибудь поинтересуется профессией его отца: мол, никакой он теперь не чекист, а самый обыкновенный дипломат. А для пущей надежности Вовке устраивались периодические проверки, во время которых друзья отца под разными предлогами прощупывали, насколько прочно он усвоил отцовскую легенду.

Общими усилиями они так заморочили мальчишке голову, что тот вообще перестал соображать, что к чему, и потому разработал собственную тактику поведения во время подобных проверок. Сначала, когда подосланные отцом люди пытались различными хитростями вытянуть из него страшную тайну, Вовка ловко уклонялся от обсуждения «скользкой» темы, а когда ему это надоедало, лукаво спрашивал:

— А вы давно знаете моего отца?

— Давно, — отвечал очередной проверяющий.

— Тогда зачем задаете глупые вопросы? Вы же должны знать, где он работает!

Но еще более серьезная проблема возникла через четыре года, когда Вовка перешел в пятый класс, и родители были вынуждены оставить его у родственников, потому что в посольской школе было всего четыре класса. Как только родители собрались в свою заграницу, Вовка объявил «забастовку» и в знак протеста перестал ходить в школу.

Как потом выяснилось, кто-то из учителей (ох уж эти «педагоги»!) не иначе, как из зависти, внушил ему, что родители едут за второй «Волгой», а его просто бросают, потому что главное для них — как следует прибарахлиться, а на него им наплевать!

Какие только аргументы не использовал мой коллега, чтобы переубедить сына и вернуть его в систему народного образования! Но все было безрезультатно! Вовка отказался даже обсуждать эту тему и твердо стоял на своем:

— Раз мне нельзя ехать с вами, почему вы не остаетесь в Москве?

Убедившись, что просто так втолковать Вовке взрослые истины не удастся, мой коллега рискнул использовать последний аргумент.

— Ты умеешь хранить тайну? — спросил он сына.

Вовка только глянул на отца исподлобья и даже не удостоил ответа.

— Ну так вот, я не могу остаться в Москве, потому что еще не закончил свои разведывательные дела.

— Какие дела? — Вовке, видимо, показалось, что он ослышался.

— Разведывательные, — повторил отец.

— Так ты что — разведчик? — шепотом спросил Вовка, хотя разговор этот происходил дома, и кроме них, в квартире никого не было.

— Да, — шепотом ответил отец.

— Что же ты раньше темнил?! — возмутился Вовка. — Я же помню, что ты был чекистом! А потом вдруг стал каким-то дипломатом. Я же думал, что ты проштрафился и тебя выгнали. Я же уважать тебя перестал! — он обнял отца и заплакал.

Поплакав, он вытер глаза и спросил:

— А мама знает, что ты разведчик?

— Конечно, знает, — успокоил его отец. — Как же мама может об этом не знать?

Вечером, перед тем, как заснуть, Вовка позвал мать и, прижавшись губами к ее уху, спросил:

— Мама, а правда наш папа разведчик?

— Правда, сынок, — сказала мама и погладила его по голове.

На следующий день Вовка пошел в школу, и за все последующие годы никаких проблем с учебой у него никогда не возникало.

Моя задача была несколько легче, потому что, по некоторым моим наблюдениям, Иришка давно смекнула, чем занимаются ее родители.

И потому, памятуя о позитивном результате, которого в свое время добился мой коллега, я решил: если придется оставлять Иришку в Москве, и на этой почве возникнет какой-нибудь конфликт, посвятить ее в тайну своей профессии.

А пока я не стал портить себе и ей настроение и пообещал:

— Хорошо, я постараюсь, чтобы мы были вместе.

— Постарайся, папочка, — недоверчиво сказала дочь, словно предчувствуя, что в этот раз я могу ее обмануть.

На следующий день я к девяти утра поехал на работу.

Для каждого разведчика приезд в Москву в отпуск или после окончания командировки — это всегда событие. Иногда торжественное и радостное, иногда малоприятное и печальное, но всегда волнующее, потому что трудно заранее предугадать, как тебя встретят в штаб-квартире разведки, как оценят проделанную тобой работу и (главное!) как решат твою дальнейшую судьбу.

Достигнутые результаты — это одно, а их объективная оценка — совсем другое! И не всегда, к сожалению, между ними ставится знак равенства!

В моей практике тоже не все и не всегда было гладко. Иногда случались забавные, а то и просто анекдотические ситуации.

Запомнился прием, оказанный мне начальником отдела, когда я приехал в первый отпуск из своей первой африканской командировки.

Надо сказать, что летел я в Москву на крыльях как в прямом, так и в переносном смысле, а на работу шел в приподнятом настроении. А приподнятым оно было от ощущения, что я хорошо поработал и оправдал возлагавшиеся на меня надежды.

И в самом деле, мне было, чем гордиться: всего за полтора года я сумел завербовать инспектора дорожной полиции и продвинуть его в контрразведку, мне удалось привлечь к сотрудничеству шефа личной канцелярии президента, а за одно это я мог рассчитывать если не на государственную награду, то, по крайней мере, на благодарность начальника разведки, и плюс ко всему у меня была реальная возможность завербовать французского советника, с которым я познакомился при комических обстоятельствах на обеде у президента спортивного клуба.

А тут еще, как только я свернул с Лубянки в Фуркасовский переулок, внезапно грянул духовой оркестр! Впечатление было такое, словно это меня встречали с музыкой, как героя. Правда, тут же оказалось, что на Малой Лубянке стоят автобусы, а духовой оркестр играет на проводах очередной смены в пионерский лагерь. Но все равно, даже в этом нечаянном совпадении была какая-то символика, и теперь мне не хватало только белого коня, чтобы на нем въехать прямо в пятый подъезд.

Сначала все было превосходно: непосредственный начальник встретил меня объятиями, тут же доложил начальнику отдела о моем прибытии, и через пару минут мы уже входили в кабинет полковника.

И тут меня огорошили, ударили обухом по голове, размазали по стене, стерли в порошок!

Не успели мы сесть за приставной столик, как начальник отдела обрушил на меня поток самой отборной брани! Какими словами он только меня не обзывал!

Я буквально опешил от неожиданности и в полном смятении посмотрел на своего непосредственного начальника. У того на лице было написано абсолютное недоумение, поскольку он тоже, видимо, рассчитывал совсем на иной прием.

А полковник тем временем, назвав меня бездельником и бездарью, заявил, что меня следует отозвать из командировки и в назидание другим примерно наказать.

Я уже не знал, что и подумать, как вдруг в потоке брани и угроз стал улавливать отдельные слова, детали каких-то происшествий, о которых не имел ни малейшего представления. Постепенно я стал догадываться, что полковник, видимо, с кем-то меня путает, поскольку речь пошла о каком-то машиностроительном заводе, а в африканской стране не то что машиностроительного, но вообще никаких заводов и в помине не было, о каких-то совершенно мне неизвестных специалистах, которые творили Бог знает что и с которыми я, якобы, никак не мог справиться. По всему выходило, что полковник бранит сотрудника, работающего под прикрытием аппарата ГКСС, в то время как я трудился под «крышей» консульского отдела!

В конце концов я догадался, что речь вообще идет не об африканской стране, из которой я прибыл, а об Индии!

Как только я это уяснил, я моментально успокоился и даже позволил себе немного расслабиться: какой смысл нервничать, если вся брань адресована какому-то другому человеку и рано или поздно это станет очевидно и тому, кто бранит?

Я снова посмотрел на моего непосредственного начальника, и по его лицу понял, что он тоже обо всем догадался, но не решается прервать вошедшего в раж полковника, чтобы не ставить того в неловкое положение. Так мы и слушали всю эту брань, пока в кабинет неожиданно не зашел начальник соседнего отдела.

Увидев, что его коллега занят, он извинился, что прерывает наш разговор, и напомнил, что через полчаса они должны быть на каком-то совещании.

Начальник моего отдела предложил ему задержаться на несколько минут, подождать, пока он закончит беседу, и вместе пойти на совещание.

И тут мой непосредственный начальник, воспользовавшись необходимостью представить меня, чтобы начальник соседнего отдела не чувствовал себя посторонним и понял, что к чему, сказал:

— Это капитан Вдовин. Приехал из Африки в отпуск.

Эти несколько слов изменили все! Полковник сразу сориентировался и, как только беседа возобновилась, не моргнув глазом и ничего не сказав в свое оправдание, переключил невидимый регистр. Словно до этой минуты не было произнесено ни одного бранного слова, в самых восторженных выражениях он принялся хвалить меня за проделанную работу, назвал гордостью отдела, сказал, что на меня должны равняться не только молодые, но и зрелые сотрудники, а в конце дал указание подготовить представление о моем поощрении.

Когда мы вышли из его кабинета, мой непосредственный начальник вытер пот со лба и восхищенно сказал:

— Ну, Михаил, ты просто молодец! Как это ты сдержался? Я думал, ты сорвешься и начнешь оправдываться!

Я уже окончательно пришел в себя после того, как меня сначала бросили в зловонную пропасть, а потом вознесли на сверкающую вершину, а потому сделал вид, что ничего не случилось.

— А чего оправдываться? Я сразу понял, что он меня с кем-то перепутал.

А про себя подумал: как часто наше благополучие и наша репутация зависят от забывчивости или самодурства наших начальников! Ведь стоило мне возразить или как-то прокомментировать монолог начальника отдела, и он бы мне никогда не простил, что я унизил его, да еще в присутствии третьих лиц!

После этой, да и многих других подобных историй, свидетелем или участником которых мне довелось быть за годы служебной карьеры, я приучил себя к мысли: что бы ты ни сделал, каких бы выдающихся результатов в работе ни добился, никогда не надо заранее ждать благодарности или награды! Надо работать, а все остальное — суета, недостойная порядочного человека!

Такой настрой всегда помогал мне философски относиться как к ругани, так и к похвалам в свой адрес, не расстраиваясь от первого и не приходя в телячий восторг от второго, поскольку и ругань и похвала — вещи преходящие, бывают и поважнее!

Но в этот раз все должно было произойти несколько иначе: моего приезда никто не ждал и потому специально к нему не готовился. Я сам напросился в Москву, чтобы обсудить с руководством конкретный вопрос. И все же мне было ясно, что без отчета, пусть и краткого, мне тоже никак не обойтись, и уж если удастся избежать большого круга, то по малому пройти все равно придется.

Первым делом, конечно, я созвонился с начальником африканского отдела, соблазнившего меня стать резидентом. Договорились, что он примет меня, как только закончится совещание у начальника разведки.

Таким образом, до обеда я был свободен. Можно было нанести несколько протокольных визитов, а заодно сообщить кое-кому из друзей о своем приезде, но я решил воздержаться: служебная этика требовала, чтобы первый визит был нанесен непосредственному начальнику. А потому я использовал имевшиеся в моем распоряжении несколько часов, чтобы соответствующим образом подготовиться к предстоящему разговору, отлично понимая, что одним планом вербовки Франсуа Сервэна он не ограничится.

Подготовка эта заключалась в том, что я просмотрел все дела нашей резидентуры и самым внимательным образом прочитал все резолюции, указания и прочие рабочие пометки, сделанные на полях оперативных и информационных документов. По количеству и содержанию этих пометок мне удалось быстрее и лучше, чем путем личных бесед, выяснить отношение руководства отдела к тому, что было сделано и не сделано нашей резидентурой.

Закончив листать дела, я пришел к выводу, что работа наша оценивается в основном положительно, хотя конечно, не обошлось и без претензий. Я вернул дела куратору и спросил:

— Ты проверил по учетам персонал китайского посольства?

— Да, Михаил Иванович, — кивнул головой куратор. — Сведения есть только на одного китайца. Но зато какие!

Он порылся в своей рабочей папке и достал подготовленный к отправке в резидентуру документ. Я взял его в руки и прочитал:

«Справка по оперативным материалам на „Бао“. В течение ряда лет осуществлялась разработка установленного сотрудника внешнеполитической разведки КНР „Бао“, работавшего в странах Африки под прикрытием должности корреспондента агентства Синьхуа.

Впервые „Бао“ попал в поле зрения подрезидентуры КГБ в Занзибаре в 1969 году. В процессе изучения одного из китайских советников в местных спецслужбах были получены данные о его постоянных контактах с „Бао“. Дальнейшее изучение „Бао“ через нашу агентуру в местных спецслужбах показало, что он является кадровым китайским разведчиком, активно работает с агентурой из хуацяо, проживающих в стране.

В тот период было установлено, что „Бао“ родился в 1938 году в Кантоне, закончил Кантонский университет им. Сун Ятсена, владеет английским и французским языками, женат, имеет двоих детей (семья постоянно проживает в Китае). „Бао“ вел себя довольно свободно и независимо, располагал большими суммами денег, посещал китайские рестораны, в больших количествах употреблял спиртные напитки, (в основном, вино), вступал в интимные отношения с местными женщинами, отдавая предпочтение представительницам этнической группы ширази. В контакты с советскими гражданами, как и все остальные сотрудники китайских учреждений в стране, „Бао“ не вступал».

Далее в справке указывалось, что в 1971 году изучение «Бао» было прервано в связи с расформированием подрезидентуры КГБ в Занзибаре, поскольку произошло объединение островного государства с Танганьикой и образовалось новое государство Танзания со столицей в Дар-эс-Саламе. Спустя два года «Бао» прибыл на работу в одну из франкоязычных стран Центральной Африки с прогрессивным режимом, где его разработка была продолжена.

Далее в справке говорилось:

«Через нашего агента в местных спецслужбах удалось добыть досье на „Бао“, в котором содержались сведения о некоторых его связях среди местных граждан, в том числе представителей прокитайской группировки в правящей партии, а также данные о том, что „Бао“ поддерживает контакты с владельцами китайских ресторанов и с их помощью занимается спекуляцией и незаконными валютными операциями.

Анализ работы с подставленной ему агентурой местных спецслужб показал, что „Бао“ опытный разведчик, быстро и безошибочно оценивает разведывательные возможности своих связей, хорошо разбирается в психологии африканцев, умело ведет их обработку в прокитайском духе, используя антисоветские измышления китайской пропаганды. С помощью внедренной в агентство Синьхуа оперативной техники было установлено, что „Бао“, карьерист, привык угодничать перед теми, кто занимает более высокое служебное положение, склонен к интригам. Он сумел добиться большого расположения китайского посла, поскольку снабжал его ценной информацией, а так же преподносил дорогие подарки.

От контактов с советскими гражданами „Бао“ по-прежнему уклонялся.

В 1976 году на очередном съезде правящей партии прокитайская группировка пыталась внести раскол в ее ряды и спровоцировать беспорядки в стране, однако ее выступление было подавлено. Не желая осложнять отношения с КНР, руководство страны не предприняло никаких официальных демаршей по этому поводу. Тем не менее „Бао“ и нескольким другим сотрудникам китайского посольства было предложено покинуть страну, что помешало резидентуре КГБ завершить намеченные оперативные мероприятия».

— А что они там намечали? — спросил я, закончив читать справку.

— Они хотели с помощью агента в местной контрразведке осуществить захват «Бао» с поличным и на этом его завербовать.

— На какую разведку? — уточнил я, поскольку, судя по всему, шансов заставить его работать на советскую разведку было немного.

— Конечно, на местную, — сказал куратор таким тоном, как будто это было намного легче.

Он, видимо, по молодости лет не знал одной давней и поучительной истории, когда руководитель спецслужбы небольшой африканской страны, являвшийся по совместительству нашим агентом, попытался по нашей же просьбе завербовать сотрудника одного иностранного посольства. Выслушав нашего агента, дипломат заявил, что готов принять предложение о сотрудничестве, но для начала хотел бы знать, на какую разведку ему придется работать.

— Как это на какую? — обиделся вербовавший его африканец. — Разумеется, на нашу!

Дипломат всплеснул руками и расхохотался.

— У вас есть разведка? Не смешите меня! Лучше скажите, кто вам поручил меня завербовать.

Вспомнив этот случай, я с сомнением покачал головой, но ничего не сказал. Какой смысл комментировать то, чего не было? Расписавшись на справке, я вернул ее куратору.

— Направить ее вам? — спросил он, по-своему расценив мои сомнения.

— Не надо, — отказался я, прикидывая, какие возможности мы сможем задействовать в дальнейшей разработке «Бао». — Я сделаю выписки, и этого будет вполне достаточно…

В назначенное время я пошел к начальнику африканского отдела. Он моментально схватил суть предложения о вербовке Франсуа Сервэна.

— Неплохо задумано, — сказал он, когда я изложил свою идею. — А каким требованиям, на твой взгляд, должен отвечать тот, кто будет беседовать с Сервэном?

Ответ на этот вопрос у меня был готов заранее.

— Для этого нужен работник, хорошо знающий Францию, в совершенстве владеющий французским языком, способный принимать самостоятельные решения и умеющий импровизировать. А еще желательно, чтобы он был примерно одного возраста с Сервэном. Это позволит ему быстро установить с ним хороший психологический контакт. В таком деле это будет иметь большое значение.

— А почему обязательно работник? — вопросительно посмотрел на меня начальник отдела. — Разве агент для этой цели не подойдет? Для такой операции можно подобрать очень известного журналиста или писателя.

— Очень известный, я думаю, как раз ни к чему, — возразил я. — Биографии таких людей, как и их профессиональные привязанности и интересы, достаточно хорошо известны. Такому агенту будет трудно выдержать легенду и объяснить свой внезапный интерес к предмету разговора. К тому же в случае неудачи мы загубим его карьеру.

— А у тебя есть кто-нибудь на примете? Или придется искать?

— Я бы предложил Усалева. Если он, конечно, согласится, — добавил я, хотя ни минуты не сомневался, что мой старый приятель Саша Усалев никогда не откажется участвовать в интересном деле.

— Это какой Усалев? — стал копаться в памяти начальник отдела. — Который писал статьи о похищении и убийстве Альдо Моро?

— Он самый, — подтвердил я. Я мог бы еще добавить, что Саша не только писал статьи, но и участвовал в одном очень деликатном мероприятии, связанном с покушением на итальянского премьер-министра, но поскольку осведомленность моя выходила за рамки моей компетенции и знать об этом мне было не положено, ничего добавлять не стал.

А дело было так. Спустя примерно полгода после убийства Альдо Моро, когда итальянская прокуратура рыла, что называется, землю и проверяла многочисленные версии, в одной из ведущих газет появилось сообщение, что следствие располагает, якобы, сведениями о причастности к этому делу ряда итальянских граждан, и в ближайшее время они будут допрошены. Фамилия и имя одного из подозреваемых соответствовали данным известного депутата парламента.

В самой этой информации не было бы ничего исключительного (мало ли в чем бывают замешаны депутаты итальянского парламента!), если бы этот доблестный парламентарий не был по совместительству агентом советской разведки. Естественно, такую информацию резидентура КГБ в Риме, на связи у которой находился этот агент, не могла оставить без внимания.

Ситуация сложилась — хуже не придумаешь! Если этот агент действительно прямо или косвенно был связан с террористами, осуществившими похищение и убийство Альдо Моро, то непременно разразился бы грандиозный скандал, поскольку от агента ниточка потянулась бы в КГБ, и дело было бы представлено таким образом, как будто КГБ и является инициатором этого преступления.

Это было бы похлеще, чем нашумевшее дело о мнимой причастности болгарских и советских спецслужб к покушению на Папу Римского!

Нужно было срочно выяснить, действительно ли упомянутый в газете человек является нашим агентом и, если потребуется, предпринять какие-то меры. Но как это сделать? Проводить с агентом экстренную встречу в этой обстановке опасно, поскольку, если обвинения в его адрес были обоснованны, он мог оказаться под наблюдением, и любые попытки встретиться с ним закончились бы провалом.

И тогда было принято решение направить к нему Усалева, находившегося в это время в Италии в краткосрочной командировке. Он подкараулил депутата прямо в здании парламента, представился советским корреспондентом, освещающим дело Альдо Моро, и поинтересовался, насколько соответствует действительности появившееся в газете сообщение о его причастности к этому делу.

Депутат, будучи неглупым человеком, сразу сориентировался в обстановке и с присущей каждому истинному итальянцу эмоциональностью воскликнул, что ему надоели эти дурацкие намеки, поскольку он уважаемый парламентарий, а не террорист, и надо быть последним кретином, чтобы не понять, что в газете речь идет о его однофамильце.

Этот разговор слышали другие депутаты и журналисты, некоторые даже зааплодировали, когда депутат поставил на место советского корреспондента. Им и в голову не могло прийти, что кроется за этой инсценировкой!

Усалев, конечно, проглотил обвинение в кретинизме, извинился перед депутатом и под иронические реплики коллег-журналистов удалился. Ради интересов дела можно пережить и не такое!

А через два дня депутат, встретившись с сотрудником резидентуры, до икоты хохотал над этим забавным эпизодом и просил передать Усалеву, свои искренние извинения за нанесенный ему моральный ущерб.

— Но Усалеву не приходилось вербовать сотрудников спецслужб, — заметил начальник отдела, и я понял, что он не знает этой истории. Да ему и не положено было знать, потому что он был начальником совсем другого отдела.

— А зачем? — спросил я. — В этом деле ему отводится иная роль.

— А если беседа с Сервэном сложится так, что он сразу предложит свои услуги?

Несмотря на весь мой оптимизм, мне такой исход дела казался совершенно невероятным.

— Я думаю, до этого не дойдет. К тому же в любом случае Усалеву лучше дистанцироваться от разведки. Зачем ему зря светиться? Самое разумное — выполнить роль посредника и свести Сервэна с вербовщиком.

— Ну, хорошо, — согласился начальник отдела, — остановимся пока на Усалеве. В каком отделе он сейчас работает?

— До моего отъезда он был в информационной службе.

Начальник отдела снял трубку и набрал четырехзначный номер. Обменявшись с невидимым мне собеседником традиционными приветствиями и прочими казенными фразами, спросил:

— Послушай, Валерий Андреевич, а где у тебя некто Усалев?.. Да так, нужен он тут нам для одного дела… Где?.. А когда вернется?.. Ну ладно, спасибо за информацию. Всего тебе.

Положив трубку, начальник отдела обратился ко мне.

— К сожалению, твой Усалев сейчас во Франции. Вернется только через две недели. Может, поищем кого-нибудь другого?

— Мне нужен Усалев, — решил я стоять на своем. — Можно запросить его согласие. И его пребывание во Франции даже кстати. Пусть побывает в «Ассоциации участников движения Сопротивления», а еще обязательно съездит в Тулон и посетит кафе «Маркиз» или то, что от него осталось.

— Хорошо, будь по-твоему, — сдался начальник отдела. — Я договорюсь с Валерием Андреевичем, чтобы он дал указание в Париж. Только шифртелеграмму подготовь сам. Все равно лучше тебя это никто не сделает.

Все последующие дни я с утра и до позднего вечера проводил на работе: писал рапорт на вербовку, указания в резидентуру КГБ в Париже, план-задание и легенду для Саши Усалева, собирал визы, бегал по различным управлениям и отделам, решая оперативные, финансовые и кадровые вопросы. За день до вылета в страну начальник разведки санкционировал мероприятие, целью которого была вербовка Франсуа Сервэна. Узнав об этом, я взял тайм-аут и собрался оставшийся день посвятить семье.

Но из этого ничего не вышло: поздно вечером позвонил какой-то незнакомый дядя и сказал, что к десяти утра меня приглашают на беседу в административный отдел ЦК…

23

Я возвратился в страну через восемь дней, проведя за это время с семьей всего считанные часы.

Придя утром в посольство, я взял у Ноздрина все информационные телеграммы, отправленные в Центр за время моего отсутствия, и пошел к послу доложить о своем благополучном прибытии.

Я сразу обратил внимание на явную и я бы даже сказал несколько чрезмерную радость посла по поводу моего возвращения, хотя ни в моем отъезде, ни в моем возвращении, как мне казалось, не было ничего экстраординарного. Не придав этому большого значения, я ответил на его многочисленные вопросы о том, что нового в Москве, с кем виделся и беседовал, где успел побывать, как дела в семье, как здоровье малыша и прочее и прочее.

Когда вопросы закончились, я протянул Гладышеву папку с шифртелеграммами, но он неожиданно отложил ее в сторону и после небольшой заминки сказал:

— Заранее прошу простить за возможную бестактность, Михаил Иванович, но меня интересует еще один вопрос: у вас в Москве не было каких-либо неприятностей?

— Что вы подразумеваете под неприятностями? — уклончиво переспросил я, соображая, что кроется за любопытством посла.

— Ну, что-нибудь так сказать, в личном плане? — не менее уклончиво уточнил посол.

Я понял, что если мы будем играть в эти игры, то никогда не доберемся до сути, потому что и он, и я были достаточно искушенными собеседниками и могли часами ходить вокруг да около основной темы, не раскрывая своих карт. А потому посмотрел ему прямо в глаза и сказал:

— Были, Евгений Павлович.

— И ваш вызов в Москву был как-то связан с этими неприятностями? — задал посол очередной вопрос.

— Абсолютно нет. Меня вызвали в Москву по моей просьбе для обсуждения конкретного оперативного вопроса.

Посол недоверчиво посмотрел на меня.

— Но в шифртелеграмме, которую вы мне показывали, было сказано «для консультаций». И, честно говоря, когда после вашего отъезда я получил кое-какую информацию, я подумал, что это был просто стандартный предлог, чтобы вызвать вас в Москву.

Недоверие Гладышева было вполне обоснованным: на его памяти было более чем достаточно примеров, когда послов вызывали для консультаций, после которых они не возвращались к месту своей работы. Но в случае со мной эту формулу выбрали только для того, чтобы зашифровать истинную причину, по которой мне надо было быть в Москве.

— Еще раз заверяю, что мой вызов никак не был связан с моими неприятностями. Они были полной неожиданностью как для меня, так и для моего руководства, — опять-таки не вдаваясь в детали, сказал я в надежде, что его удовлетворят мои объяснения.

— Дело вот в чем, Михаил Иванович, — медленно произнес посол и машинально вынул из стоявшего на столе стаканчика остро отточенный карандаш. Повертев его в руке, внимательно посмотрел на меня и спросил: — Я думаю, излишне говорить, что этот разговор должен остаться между нами?

— Совершенно излишне, Евгений Павлович, — не отводя взгляда, ответил я.

— Так вот, дело в том, что после вашего отъезда у меня состоялся разговор с Драгиным. И он заявил, что вас якобы отозвали в Москву окончательно и вы больше в страну не вернетесь.

Я умел владеть собой, но от этих слов у меня, как говорится, глаза полезли на лоб от удивления.

— Естественно, я спросил, — продолжил посол, — откуда у него такая информация. Он пояснил, что в профком поступило заявление от одного из членов партии, в котором вы обвиняетесь в попытке склонения к сожительству с использованием служебного положения.

— То есть меня обвинили в гомосексуализме? — возмутился я. — Этого еще мне не хватало! И кто же этот субъект, которого я склонял к сожительству?

— Вы не так меня поняли, — от души расхохотался Гладышев, хотя беседа совершенно к этому не располагала. — Когда я, вернее, Драгин сказал «член партии», он имел в виду женщину, а не мужчину!

— Ну, слава Богу! — воскликнул я и почувствовал, как мне полегчало. Хотя попытка склонения женщины к сожительству, да еще с использованием служебного положения, никак не украшала настоящего мужчину, потому что настоящий мужчина должен добиваться своего исключительно на основе взаимности, а не путем шантажа или угроз, это все же было более достойным делом, чем мужеложство!

Я вспомнил одну давнюю историю, когда два сотрудника разведки выехали вместе в краткосрочную командировку за границу и остановились в одной гостинице. Как-то один из них, имевший определенную тягу к спиртным напиткам, умудрился перебрать и в состоянии опьянения слегка набедокурить. Он натворил бы больше, но вовремя вмешался его напарник и помог ему избежать крупных неприятностей.

Протрезвев, он испугался, что напарник может его заложить, и решил нейтрализовать такую попытку. Вместо благодарности он побежал к резиденту и заявил, что напарник, якобы, делал ему недвусмысленные намеки и склонял к интимной связи.

Естественно, по этому сигналу была начата соответствующая проверка, продолжавшаяся очень длительное время, поскольку ни подтвердить, ни опровергнуть поклеп не удавалось. В течение всей проверки ничего не подозревавший офицер, ставший жертвой поклепа, находился под подозрением, его не выпускали за границу, да и вся его служебная карьера пошла совсем в ином направлении.

И только спустя много лет он узнал, в чем причина такого странного к нему отношения, и сумел окончательно оправдаться, но исправлять что-либо в его судьбе было уже поздно.

Потому-то я и поблагодарил Бога за то, что автором заявления оказалась женщина, а не мужчина!

— И что Драгин сделал с этим заявлением? — спросил я.

— А что он мог сделать? — усмехнулся посол. — Конечно, вместо того чтобы доложить мне и разобраться на месте, сразу направил его в ЦК.

— Теперь мне многое становится понятным, — задумчиво произнес я и почувствовал, как где-то внутри меня закипает праведный гнев…

Я явился по вызову в административный отдел точно в назначенное время. Пропуск на меня был заказан, я предъявил загранпаспорт (никаких других документов у меня не было) и поднялся в указанный на пропуске кабинет.

В последний раз я был в административном отделе перед утверждением на должность резидента. Но тогда меня принимал другой работник ЦК, а указанная на пропуске фамилия была мне незнакома.

Меня встретил человек примерно одного со мной возраста, с симпатичным, интеллигентным лицом, неторопливый, спокойный, с тихим, приятным голосом.

Минут тридцать мы мирно беседовали с ним о том, о сем, но чем дольше длилась беседа, тем больше я начинал чувствовать себя не в своей тарелке. Круг интересовавших его вопросов был столь разнообразен, они охватывали столь широкий диапазон, что я никак не мог понять, зачем он меня вызвал и к чему весь этот разговор.

С таким же успехом он мог вести подобную беседу с обычным дипломатом, внешторговцем или журналистом-международником, поскольку в ней совершенно отсутствовала специфика, присущая беседам с резидентами внешней разведки. Его манера вести беседу напомнила мне многократно читанные протоколы допросов в годы сталинских репрессий, когда следователи задавали косноязычные вопросы типа: «Покажите следствию о своей контрреволюционной деятельности!», и подследственный начинал лихорадочно вспоминать всю свою прожитую жизнь и думать, когда именно и в какой ситуации он совершил поступок, который может квалифицироваться, как контрреволюционная деятельность.

А еще это напомнило мне традиционную практику персональных дел, рассматриваемых в партийном порядке, когда провинившемуся коммунисту задавался классический по своей всеохватности вопрос:

— Ну, рассказывай, как ты дошел до жизни такой?

Наконец, где-то на тридцатой минуте я почувствовал, как кольцо из задаваемых мне вопросов стало сужаться вокруг определенной темы, но именно в этот момент он внезапно ослабил хватку, и вопросы вновь растеклись по всему спектру зарубежного бытия. Так он сделал несколько кругов, то удаляясь, то снова приближаясь к интересовавшей его теме, но так и не конкретизируя ее.

В какой-то момент мне захотелось сказать ему:

— Послушайте, хватит темнить, давайте поговорим начистоту! Что вас интересует?

Но я вспомнил, что нахожусь не в том учреждении, где можно навязывать свои правила игры, и решил продолжить состязание в умении задавать общие вопросы и давать на них не менее общие ответы. Мой собеседник был явно неглупым человеком. Но если он превосходил меня в словесной эквилибристике, то я в силу своей профессиональной подготовки лучше его знал, как надо вести себя на допросах. К тому же пройденная им жизненная школа все же, видимо, несколько уступала моей, особенно в части работы с сотрудниками иностранных спецслужб, и если он навел обо мне необходимые справки (а он просто обязан был это сделать прежде, чем пригласить меня на беседу), то должен был трезво оценивать свои шансы и понимать, что обойти меня по кривой ему вряд ли удастся.

Так мы проговорили часа полтора, пока ему кто-то не позвонил и не напомнил об обеде. Он ответил, что через пять минут заканчивает, положил трубку и действительно стал сворачивать разговор.

— Когда вы должны лететь обратно?

— Завтра, — коротко ответил я.

— Я думаю, вам стоит задержаться еще на несколько дней и побыть с семьей. Я бы хотел продолжить наш дружеский разговор.

Провести несколько дней с семьей было, конечно, заманчиво. Но он не уточнил, о чем мы все же будем беседовать и почему он считает наш разговор дружеским, потому что до сих пор это был не разговор, а пустая болтовня. И вообще у меня не было никакого желания с ним дружить. Поэтому я официальным тоном сказал:

— Я не вправе самостоятельно отменить свой вылет. Если будет указание моего руководства, тогда я останусь и явлюсь по вашему вызову.

— Хорошо, я постараюсь решить этот вопрос. А пока вы свободны.

Это «пока» и особенно тон, которым это слово было сказано, задели меня за живое. За всю беседу он не сказал мне ни одного обидного слова, не допустил ни одного некорректного выражения, но все равно после этой беседы я чувствовал себя, словно оплеванным, и не мог отделаться от ощущения, что меня унизили, как мальчишку.

Выйдя из здания ЦК, я по улице Куйбышева дошел до площади Дзержинского и через четверть часа на служебном автобусе уехал на работу. Сидя у окна, я прикрыл глаза и стал обдумывать только что закончившуюся беседу. Но сколько я ни думал, понять, что послужило поводом для моего вызова в ЦК и какую цель он преследовал, так и не смог.

Мерзкое настроение, с которым я покинул цековский кабинет, от этого, конечно, лучше не стало.

Приехав в Ясенево, я из кабинета куратора позвонил начальнику отдела, которого накануне вечером поставил в известность о своем вызове в ЦК, и попросил срочно меня принять.

Как только я пересказал ему содержание своей беседы с инструктором, начальник отдела сразу сделал однозначный вывод:

— Кто-то накатал на тебя кляузу, вот он и пытался тебя на чем-то подловить. Давай, вспоминай, что ты там натворил.

— Да вроде ничего, — не слишком уверенно ответил я, потому что никогда нельзя быть до конца уверенным даже в самом себе, если речь идет о кляузе: при желании можно придумать, что угодно, или до неузнаваемости извратить самый безобидный факт!

— Ты там не запил от одиночества? — стал за меня называть возможные прегрешения начальник отдела.

— Вот уж что мне не грозит, так это пьянство. Выпить, если надо, я могу, и немало. Да вы сами могли убедиться, — намекнул я ему на нашу совместную работу в азиатской стране.

— Может, бабу какую прижал? — спросил начальник отдела, никак не отреагировав на мой намек. — Сколько ты уже без жены?

— Да какие бабы! — засмеялся я. — Вам же известен мой принцип: изменять жене только по приказу Родины и для ее блага!

— Ладно, верю, — поставил точку на этой проблеме начальник отдела. — Может, перешел кому дорогу или хвост прищемил?

— Вот это вполне возможно! — сразу согласился я. — Потому как должность у меня такая. Только тогда какой смысл был ему темнить? Сказал бы сразу, я бы все ему объяснил, как дело было.

Начальник отдела только усмехнулся.

— А посол не мог на тебя наябедничать?

— Гладышев? Не думаю. Человек он, конечно, непростой, но живем мы с ним дружно. Да если бы что и было, он бы мне первому сказал, а уж потом бы писал в Москву. И не в ЦК, а руководству разведки. Вы же знаете, какие у него знакомства!

И внезапно начальника отдела осенило.

— Послушай, Михаил, — сказал он, — а не связано это с той темной историей с пропавшими партийными деньгами?

Такая мысль мне даже не приходила в голову…

Это действительно была во всех отношениях темная история.

В середине января я получил указание Центра организовать нелегальную отправку «Странника» — руководителя находившейся в подполье Партии независимости в Москву на очередной съезд КПСС. Резидентуре уже приходилось неоднократно выполнять подобные поручения ЦК, технология таких операций была довольно сложна, но отработана до мельчайших деталей, и отправка «Странника» прошла без каких-либо инцидентов.

«Странник» благополучно прибыл в Москву, принял участие в работе съезда и даже выступил с пламенной речью о национально-освободительном движении в Африке, апартеиде в ЮАР, о роли Советского Союза в поддержке справедливой борьбы африканских народов за полную политическую и экономическую самостоятельность. Правда, выступил не под своим именем и не на самом съезде, а инкогнито и на закрытой встрече с трудящимися Москвы в одном из заводских дворцов культуры. Но тем не менее его речь была опубликована в центральных газетах и имела большой общественный резонанс.

После окончания съезда «Странник» задержался в Москве, чтобы подлечиться и отдохнуть, а заодно получить дальнейшие инструкции в международном отделе ЦК.

А пока он отсутствовал, оставшиеся в подполье его единомышленники поиздержались, и им снова потребовались деньги для финансирования текущей деятельности. И тогда их представитель, не имевший прямой связи с резидентурой, воспользовался своим старым знакомством с Дэ-Пэ-Дэ и вышел непосредственно на него.

Дэ-Пэ-Дэ, волею обстоятельств отлученный от выполнения поручений международного отдела по связи с Партией независимости и стремившийся любой ценой доказать полезность и необходимость своего пребывания в стране, не поставил меня в известность об этой просьбе и передал ее в Москву.

Вскоре было получено согласие на передачу денег, после чего по указанию посла с посольского счета в банке была снята необходимая сумма, и Дэ-Пэ-Дэ передал ее явившемуся непосредственно в посольство представителю Партии независимости.

Об этой операции я узнал от заведующего референтурой посольства Захарова, который по дружбе дал мне прочитать всю совершенно секретную переписку между посольством и международным отделом.

Когда я ознакомился с шифртелеграммами, у меня чуть волосы не встали дыбом: вся эта затея была грубейшим нарушением конспирации и могла иметь очень тяжелые последствия как для посольства, так и для Партии независимости. Мало того, что с посольского счета единовременно была снята большая сумма, что могло привлечь внимание контрразведки к этой довольно необычной финансовой операции, за которой не последовало никаких расходов на полученную сумму, так Дэ-Пэ-Дэ передал деньги не на конспиративной встрече, а в здании посольства!

Стоило полицейским, охранявшим посольство, задержать выходившего с деньгами представителя, и на Партию независимости обрушились бы жестокие репрессии!

Все, правда, обошлось, но это насторожило меня еще больше. По опыту я знал, что такие «удачи» случаются, как правило, тогда, когда операция проходит под контролем спецслужб, а участвующее в ней лицо является их агентом.

Я хотел немедленно сообщить об этом в Центр, но не стал этого делать, чтобы не раскрывать источник своей осведомленности и не подводить Захарова. И правильно сделал! Дальнейшие события показали, что если бы я послал такую шифртелеграмму и в ЦК догадались, откуда мне стало известно о самодеятельности Дэ-Пэ-Дэ, участь Захарова была бы просто плачевной.

Прошло некоторое время, в страну вернулся «Странник» и на первой же встрече со мной рассказал, что в его отсутствие была осуществлена передача денег на нужды его партии, за что он весьма признателен руководству КПСС, однако при этом произошло какое-то недоразумение: вместо обещанных сорока тысяч долларов (эта же сумма фигурировала и в секретной переписке) представитель доставил на пять тысяч меньше.

Воспользовавшись этим, я подробно расспросил «Странника» о деталях этой операции, и мне стало ясно, что кто-то — Дэ-Пэ-Дэ или получивший от него деньги представитель партии — присвоил эти пять тысяч долларов.

Теперь у меня были все основания, не опасаясь подставить Захарова, сообщить о случившемся в Центр. Что я и сделал, высказав, естественно, свои предложения о необходимости тщательной проверки этого происшествия.

Ответ из Центра, хоть и был составлен в изысканных выражениях, по существу означал: не суйте свой нос в дела ЦК, не наводите тень на его полномочных представителей, пусть товарищи из руководства Партии независимости сами разбираются, как это случилось. А еще мне недвусмысленно дали понять, что я превысил свои полномочия, и посоветовали, выражаясь дипломатическим языком, предать весь этот инцидент забвению!

Это было вдвойне обидно, потому что шло вразрез с моим пониманием служебного долга и заботой о престиже родной страны.

Теперь, когда начальник отдела напомнил эту, как он выразился, темную историю, я не упустил возможности высказать ему свою обиду за несправедливо полученный нагоняй.

— Черт побери, Михаил, ты же умный человек! Неужели ты не понял, что я всего лишь сообщил тебе мнение ЦК? Да еще в очень мягких выражениях. Если бы ты знал, какими словами мне делали внушение после твоей телеграммы!

Начальник отдела встал и нервно прошелся по кабинету.

— Ты мне лучше скажи, — остановился он напротив меня, — не эта ли история послужила поводом для твоего вызова на Старую площадь? Заметь — тебя вызвали не через меня, а напрямую!

— Меня смущает одна деталь, — сказал я. — Инцидент с деньгами находится в компетенции международного отдела. Почему тогда меня вызвали в административный?

— Да это же одна… — начал начальник отдела, но вовремя спохватился и осекся на полуслове. Он еще немного походил по кабинету, потом сел напротив меня за приставной столик.

— Вот что, Михаил, мой тебе совет: приедешь, разберись на месте, не накатал ли на тебя Драгин какую-нибудь телегу.

— А как я могу разобраться? — прикинулся я наивным младенцем. — Разрабатывать секретаря парткома?

— Ты кто, резидент КГБ или хрен моржовый?! — вспылил начальник отдела. — Учить тебя, что ли? Ты понимаешь, что если ты этого не сделаешь, тебя схарчуют? И никто — запомни! — ни я, ни начальник разведки тебя не спасут.

— Так мне завтра лететь? Или остаться и ждать вызова в ЦК, — на всякий случай спросил я.

— Я никаких указаний на этот счет не получал. Если до конца рабочего дня мне не позвонят, завтра меня не найдут. По крайней мере, я постараюсь, чтобы меня не нашли…

Начальник отдела пересел за рабочий стол, записал что-то на листке перекидного календаря и снова обратился ко мне:

— А ты пораньше поезжай в аэропорт и сиди там. Если не снимут с рейса, лети с Богом. И не дай им себя сожрать! Иначе сам пропадешь и дело загубишь! А я тебя здесь прикрою, как смогу…

Рассказ Гладышева о кознях Дэ-Пэ-Дэ рассеял мои последние сомнения в том, кто присвоил партийные деньги. Иначе было трудно объяснить, с какой это стати он должен был меня бояться и пытаться скомпрометировать.

Откровенность посла и мне давала возможность быть с ним более откровенным. А потому я изложил ему историю с передачей денег, а заодно рассказал и о вызове в ЦК, умолчав только о своем разговоре с начальником отдела и полученных от него рекомендациях.

Внимательно выслушав меня, посол спросил:

— Михаил Иванович, а почему вы сразу не рассказали мне о пропавших деньгах?

— Простите, Евгений Павлович, но у меня не было уверенности, что вы не в сговоре с Драгиным, — честно признался я. — Ведь вы мне тоже ничего не сказали о поручении Инстанции. И деньги с посольского счета были сняты по вашему указанию.

— Я, конечно, виноват в том, что доверился Драгину и не проверил все лично, — признал свою ошибку посол. — Но Драгин заверил меня, что передаст деньги вам!

— Выходит, он вас обманул, — подытожил я наши рассуждения.

Гладышев побледнел и с такой силой сжал в руке карандаш, что он с хрустом сломался пополам.

— Мое положение не дает мне возможности самому провести расследование, — сказал он после продолжительной паузы. — В этом деле у вас больше прав и возможностей, чем у меня. Я прошу вас выяснить, куда подевались эти деньги!

— Очень трудно что-либо доказывать, когда в деле участвовало всего два человека, — уклончиво сказал я. Не мог же я сказать, что получил от своего начальника четкое указание провести оперативное расследование и намерен его выполнить!

— И все же я прошу вас, — настойчиво сказал посол. — Я знаю — если вы захотите, вы сможете! В этом деле затронута и моя честь!

Я не хотел зря его обнадеживать, а тем более связывать себя какими-то обещаниями. А потому молчал, обдумывая, как бы так ответить, чтобы он не обиделся и не подумал, что я не хочу влезать в это грязное дело и подставлять себя под удар.

— Что бы ни случилось, я буду на вашей стороне, — добавил Гладышев, видя, что я продолжаю колебаться. — Я умею держать свое слово. И я помогу вам найти эту даму, которую вы, якобы, пытались склонить к сожительству. Вы ведь заинтересованы в том, чтобы ее найти?

Гладышев изучающе посмотрел на меня, стараясь понять, какое впечатление произвело его предложение.

— Конечно, твердо сказал я. — После отпуска приедет моя жена, и хотя она мне доверяет, ей вряд ли понравится эта грязная сплетня.

Посол открыл ящик письменного стола, достал оттуда тонкую папку и сказал:

— Возможно, вы слышали, что у нас есть серьезные претензии к директрисе нашей школы?

— Да, кое-что слышал, — подтвердил я, хотя, честно говоря, проблемы посольской школы меня не очень заботили.

— Мы собирались после окончания учебного года с ней расстаться, и я уже попросил МИД подготовить замену. И вдруг неожиданно Драгин предложил продлить ей командировку еще на год!

С этими словами Гладышев протянул мне папку.

Я открыл ее и увидел характеристику на директрису школы, в которой ярко расписывались ее достоинства и грандиозные успехи на педагогическом поприще. Под характеристикой стояла подпись Драгина, но подписи самого Гладышева пока не было.

— Так вы считаете?.. — начал я и замолчал.

— Я ничего не считаю, — сказал осторожный Гладышев. — Но меня удивило то обстоятельство, что Драгин настойчиво просил меня подписать эту характеристику, хотя совсем недавно был против продления.

— Хорошо, я постараюсь разобраться, — сказал я, не уточняя, в чем именно буду разбираться: в том, кто подстроил мне подлянку, или в том, куда уплыли партийные деньги.

В тот же день я дал Базиленко такие указания:

— Изучи все финансовые документы на нашего секретаря парткома за весь период его пребывания в стране: сколько он получил на руки, сколько перевел во Внешторгбанк, сколько потратил на выписку. Проверь все его счета в дипломатическом магазине и составь список всего, что он там приобрел, кроме продуктов питания. Для зашифровки сделай то же по нескольким другим дипломатам и техническим сотрудникам посольства. Вопросы есть?

— Один вопрос, — сказал Базиленко, и я подумал, что он сейчас, как и я во время разговора с начальником отдела, поинтересуется, означает ли это указание, что мы взяли Дэ-Пэ-Дэ в разработку.

— Давай, — сказал я, обдумывая, как бы это поделикатнее напомнить ему, что он сотрудник внешней контрразведки, а не какой-нибудь там фрукт или овощ, да еще с эпитетами. Но я ошибся: Базиленко интересовало совсем другое.

— Должен ли я все это сделать сам или можно часть этой работы поручить Светлане?

Его жена Светлана занималась в бухгалтерии посольства начислением зарплаты, и ей, безусловно, было сподручнее сделать все необходимые выписки из финансовых документов.

— Можно, Павел Игнатьевич, — разрешил я. — Но чтобы больше никто!

— Все понял, Михаил Иванович! — ответил он, и я искренне ему позавидовал. Когда я был в его возрасте (как недавно это было!), я тоже все понимал и не задавал лишних вопросов.

24

Как и всякое начальство, резиденты бывают разные. И стиль работы у каждого из них тоже разный. Один предпочитает все и всех подминать под себя, вникать во все мелочи, лично разрабатывать каждую операцию и играть в ней главную роль, подавляя инициативу подчиненных своим авторитетом и стимулируя их активность постоянной требовательностью или угрозой применения дисциплинарных мер.

Другой поступает более разумно, давая возможность каждому работнику в полной мере проявить свои индивидуальные способности и подогревая их интерес к оперативной работе не взбучками или взысканиями за реальные или мнимые провинности, а личным примером по принципу «делай, как я!».

Есть и третий, к сожалению, довольно распространенный тип резидента, который поглощен преимущественно не служебными, а личными проблемами, отчего его подчиненные в значительной мере предоставлены сами себе, а потому резидентура порой напоминает корабль со сломанным рулем, который то безвольно плывет по течению, то налетающий шквальный ветер бросает его из стороны в сторону, угрожая разбить о прибрежные рифы.

Резиденты чем-то напоминают тренеров футбольных или хоккейных команд, Там тоже один детально расписывает тактику игры всей команды и каждого игрока в отдельности, заставляя их бегать «по желобку» и беспрекословно подчиняться игровой дисциплине. А другой дает только общую установку на игру и при этом позволяет игрокам действовать по своему разумению, ориентируясь главным образом на свои способности и индивидуальное понимание игры.

Конечно, далеко не каждый игрок способен творчески осмыслить тренерскую установку и самостоятельно решать игровые задачи. Это удел наиболее одаренных и ответственно подходящих к своему делу. Поэтому опытный тренер подходит к игрокам дифференцированно, давая одним возможность импровизировать на поле, а перед другими поставив какую-то конкретную задачу.

Примерно так и в резидентуре: за одним работником нужен постоянный контроль, другому же достаточно дать общую установку, а затем позволить ему действовать по своему усмотрению, поскольку по своим деловым качествам он способен самостоятельно добиться желаемого результата.

Помимо игровых сравнений, в работе резидента есть и еще кое-какие особенности, поскольку любая резидентура — это прежде всего административная единица, подчиняющаяся общим законам управления.

Административная мудрость гласит: хорош не тот коллектив, который скрупулезно выполняет волю своего шефа, а тот, который может эффективно работать в его отсутствие. И вот моя неожиданная командировка в Центр дала мне хорошую возможность разобраться в том, кто из работников чего стоит, и чего стою я сам как резидент.

Пока я решал в Москве все проблемы, связанные с организацией вербовки Франсуа Сервэна, и вел душевные беседы в административном отделе ЦК, оставшиеся без моего «чуткого руководства» сотрудники резидентуры не сидели, сложа руки, а напряженно работали. И отдельные из них даже преуспели!

Так, прежде чем я дал ему указания по проверке платежеспособности Дэ-Пэ-Дэ, Базиленко рассказал о том, как развиваются его отношения с механиком, работавшим на станции техобслуживания фирмы «Пежо». А отношения эти продвинулись так далеко, что Базиленко даже присвоил ему псевдоним «Мек».

Здесь необходимо пояснить, что Базиленко еще до того, как приступил к разработке «Мека», довольно часто появлялся на станции техобслуживания, однако несколько с иной целью: с начала года местная полиция стала пересаживаться на автомашины «пежо», и потому Базиленко использовал всевозможные предлоги, чтобы время от времени появляться на фирме в надежде установить контакт с кем-то из сотрудников полиции. Ну и заодно, конечно, с представителями западных стран: где еще есть такие возможности завязать личные отношения, как не в автомастерской?

Любой автолюбитель знает, что самые неожиданные знакомства и самые полезные связи можно завести во время «автостраданий», независимо от того, идет ли речь о наших автомастерских с их ненавязчивым сервисом или о самых современных и кичащихся отличным обслуживанием автомастерских в какой-нибудь сверхпередовой стране. Недаром еще классики подмечали, что ничто так не сближает людей, как совместные страдания по одинаковому поводу!

Во время каждого такого посещения Базиленко не упускал возможности пообщаться с «Меком» и получить от него кое-какую полезную информацию на других клиентов фирмы. Пользы от этого для их изучения было не так уж много, но не это являлось самым главным: сейчас для нас не менее важно было изучить самого «Мека» и постепенно приобщить его к нашим делам.

Естественно, при этом Базиленко периодически «подкармливал» «Мека», давал ему то сигареты, то небольшие суммы денег, то какую-нибудь безделушку, которую тот мог взять себе либо выгодно продать.

В том, что такая тактика себя оправдывает, Базиленко убедился очень скоро. За три дня до моего возвращения из Москвы «Мек» предупредил его, что на станцию приходили два человека в штатском — африканец и француз, с которыми почтительно поздоровались находившиеся в это время в автомастерской полицейские в форме.

Сначала они о чем-то долго разговаривали с управляющим, а затем прошли в мастерскую и осмотрели находившуюся в ремонте автомашину Лавренова. После их ухода автомашину отогнали в закрытый бокс и что-то там с ней делали.

Понятно, что такую информацию нельзя было оставить без проверки! Базиленко и Колповский поставили автомашину Лавренова на яму в посольском гараже и тщательно ее обследовали.

Довольно быстро они обнаружили приваренный к днищу небольшой кронштейн, который, по заключению Колповского, предназначался для быстрой установки и съема радиомаяка.

После этого Базиленко и Колповский обследовали все легковые машины посольства и других советских учреждений и обнаружили еще три аналогичных кронштейна на автомашинах Гаманца, помощника представителя Аэрофлота и моей. Причем, только моя обслуживалась в той же автомастерской, что и автомашина Лавренова. У Гаманца и помощника представителя Аэрофлота, по совместительству являвшегося сотрудником резидентуры ГРУ, были автомашины других марок, и их отдавали в ремонт на другие фирмы.

В результате проверки полученного от «Мека» сигнала стало очевидным, что местная контрразведка может в ближайшее время приступить к использованию радиомаяков при ведении слежки за интересующими ее объектами, и что в числе этих объектов окажутся четверо наших разведчиков. Попадание оказалось стопроцентным!

— Поручи «Артуру» познакомиться с «Меком» и собрать на него как можно больше характеризующих данных, — посоветовал я Базиленко. — Пусть пообщается с ним и хорошенько его прощупает. А я через «Рокки» попытаюсь все же проверить, не связан ли он с контрразведкой. Если все будет чисто, будем его вербовать и оформлять на работу в посольство вместо Вада.

Порадовал меня и Хачикян.

В полученных от «Рокки» материалах на местный обслуживающий персонал американского посольства содержались не только установочные данные, но и фотографии, приметы, адреса и некоторые другие весьма полезные сведения. В частности, «Рокки» сообщил, что перед началом работы посольский автобус объезжает город по стандартному маршруту и собирает работающих в посольстве местных граждан. Этот же автобус после окончания работы развозит их по домам.

На основе всей этой информации мы наметили план наших дальнейших действий, и еще до моей поездки в Москву Хачикян, Базиленко и Колповский приступили к его реализации.

В определенное время Базиленко подъехал к американскому посольству, дождался, когда в автобус усядутся закончившие работу шоферы, сторожа, дворники и уборщики, и, держась от автобуса на почтительном расстоянии, поехал за ним. И ехал так до тех пор, пока автобус не вырулил из общего потока и не свернул на улицу с менее интенсивным движением. Преследовать его дальше Базиленко не стал, а проехал мимо, как будто ему до этого автобуса не было никакого дела.

На следующий день Базиленко сменил Колповский. Он занял позицию неподалеку от того места, где Базиленко прекратил наблюдение, и как только автобус свернул с автострады, пропустил несколько машин и пристроился следом.

Минут через пять-шесть автобус высадил первых аборигенов, потом остановился еще раз, после чего резко изменил направление движения и поехал в сторону Медины. Чтобы не привлечь к себе внимания, Колповский прекратил наблюдение и поехал своей дорогой.

Так в течение нескольких дней, поочередно сменяя друг друга, Базиленко и Колповский вели наблюдение за автобусом, пока не нанесли на план города и не отхронометрировали весь его маршрут и не выявили все точки, на которых высаживались работавшие в американском посольстве местные граждане.

Но на первом этапе операции нам были нужны не все, а пока только один, вполне определенный человек, которому мы дали кличку «Арман». По данным «Рокки», именно он убирал внутренние помещения посольства, включая кабинет посла!

Его адрес был нам известен, и, зная точку, на которой он выходил из служебного автобуса, можно было без особых затруднений рассчитать его обычный маршрут и на этом участке попытаться его перехватить.

Эту часть операции осуществил Хачикян.

За два дня до моего возвращения он поджидал «Армана» возле того места, где он по своему обыкновению выходил из автобуса. Правда, ему пришлось прождать еще примерно полчаса, потому что «Арман» сразу зашел в бар «Парадиз». Выйдя из бара, он направился в сторону своего дома.

И тогда Хачикян догнал его на автомашине, притормозил и спросил, как проехать к месту, располагавшемуся как раз в том направлении, куда двигался «Арман». Наш расчет оправдался: он охотно согласился показать интересовавший Хачикяна адрес и сел в его машину.

По пути они успели немного поговорить. Хачикян объяснил, что разыскивает человека, которого ему порекомендовали в качестве приходящей прислуги, однако не уверен, что тот уже не нашел себе работу у какого-нибудь иностранца.

И на эту уловку «Арман» среагировал, как мы и предполагали: он рассказал, что работает уборщиком в одном посольстве, но не отказался бы от работы по совместительству, потому что нуждается в дополнительном заработке и занят только первую половину дня. Более того, он предложил Хачикяну свои услуги, если он не договорится с тем человеком, которого ему рекомендовали, назвал свое имя и сказал, что в определенное время его всегда можно найти в баре «Парадиз» или оставить для него записку, поскольку один из барменов является его родственником.

— Что ты собираешься делать дальше? — спросил я, когда Хачикян закончил свой доклад.

— Через несколько дней я разыщу этого «Армана», скажу, что тот человек мне якобы не подошел, и найму его в качестве уборщика. Как водится, с испытательным сроком.

— Он не интересовался, дипломатом какой страны ты являешься?

— Нет, — улыбнулся Хачикян. — Я думаю, он принял меня за араба. Во всяком случае, я специально употребил несколько арабских слов. Как истинный мусульманин он не мог пропустить их мимо своих ушей.

Таким образом, и здесь все складывалось довольно удачно, и успешная разработка «Армана» тоже сулила нам неплохие перспективы…

Но, как и водится, не может быть так, чтобы все было хорошо. И за время моего отсутствия в резидентуре были не только достижения, но и проколы.

И самая большая неприятность, по печальной традиции, опять случилась с Выжулом, которого продолжало преследовать фатальное невезение. На этот раз инцидент был особенно неприятен, потому что мог иметь самые непредсказуемые последствия.

По странному совпадению, произошел он в тот самый день, когда Хачикян познакомился с «Арманом».

Началось все с того, что «Люси» выставила в витрине своего книжного магазина сигнал, означавший, что на ее «почтовый ящик» поступила очередная корреспонденция из далекой страны, где в невероятно сложных условиях действовал наш нелегал.

В тот же день Выжул посетил магазин, забрал письмо, но по пути в посольство случилось непредвиденное: внезапно он почувствовал резкую боль в паху, от которой у него потемнело в глазах, а все тело моментально покрылось холодной, липкой испариной. Боль была так сильна и возникла так неожиданно, что Выжул едва не утратил контроль над автомашиной и не выскочил на полосу встречного движения. С трудом совладав с собой, он остановился на обочине шоссе и скорчился на сиденье.

В следующую минуту он вспомнил, как за час до встречи с «Люси» один местный деятель пригласил его в бар, где они выпили по кружке пива и съели по шаварме — острому арабскому блюду, приготовляемому из свернутой в трубку лепешки, начиняемой жареным мясом, луком и овощами.

«Отравили, гады!» — подумал мнительный Выжул и приготовился принять мученическую смерть. Но перед тем, как умереть от страшного яда, он на свою беду вспомнил, как действовал в похожей ситуации Рихард Зорге.

Однажды легендарный разведчик ехал на мотоцикле, попал в аварию, сильно разбился и в полубессознательном состоянии был доставлен в больницу. Его положение было критическим, но при нем находились полученные он агента важные документы, и поэтому Рихард Зорге, несмотря на сломанную ногу, поврежденную челюсть и другие телесные повреждения, собрал всю волю в кулак и не разрешил медперсоналу раздеть его и оказать помощь до тех пор, пока в больницу не приехал его радист Макс Клаузен и не забрал все агентурные материалы. И только после этого Рихард Зорге позволил себе потерять сознание и отдаться в руки врачей.

Так вот, вспомнив этот героический поступок Рихарда Зорге, Выжул решил сделать все, чтобы письмо нелегала не попало в руки врага. А поэтому он достал зажигалку и на медленном огне сжег конверт вместе с его содержимым.

Как только он развеял пепел и проветрил салон машины, чтобы встретить свой смертный час в более комфортных условиях, боль стала постепенно отступать, а еще через какое-то время ему настолько полегчало, что он продолжил путь и благополучно доехал до медпункта советской колонии. Там его быстренько обследовали на предмет отравления, но этот диагноз не подтвердился. Зато было доподлинно установлено, что из него, образно говоря, посыпался песочек, а точнее — пошел камушек из почки.

Обо всем случившемся, включая окончательный диагноз и назначенный курс лечения, повеселевший Выжул доложил Хачикяну.

Тот, естественно, порадовался, что жизнь Выжула вне опасности, но радость эта была омрачена тем обстоятельством, что письмо нелегала, в котором он между строк бытового содержания тайнописью написал какое-то важное сообщение, было безвозвратно утрачено. А в том, что сообщение нелегала было действительно важным, можно было не сомневаться, потому что ни один уважающий себя нелегал никогда не станет тайнописью, да еще с применением шифра писать всякую ерунду!

Теперь же оставалось только гадать, какого характера было это сообщение: то ли информация, то ли какая-то просьба, то ли нечто иное, от чего, возможно, зависит его судьба. Ясно было только одно: надо каким-то образом уведомить нелегала о необходимости продублировать это сообщение!

А чтобы уведомить, следовало сообщить о случившемся в Центр.

Подобные сообщения являются прерогативой резидента. Поэтому Хачикян не стал брать на себя эту малоприятную обязанность, а решил дождаться моего возвращения.

25

Исполнить свой долг бывает порой мучительно, но еще мучительней не исполнить его!

Справедливость этой аксиомы я в полной мере ощутил, когда осмыслил случившееся и задумался над тем, как мне следует поступить.

Можно было просто, без всяких комментариев, информировать Центр о том, что Выжул, оказавшись в экстремальной ситуации, слегка подрастерялся (хотя, кто его знает!) и не придумал ничего лучшего, как уничтожить письмо нелегала. Но мне было совершенно ясно, что Центр вряд ли примет такое кургузое объяснение. Скорее всего, потребует провести тщательное расследование и при этом обязательно поинтересуется, попадал ли ранее Выжул в подобные экстремальные ситуации и как он в таких случаях действовал.

Вот тут-то и окажется, что всяческих накладок, произошедших как по вине Выжула, так и по не зависящим от него причинам, было более чем достаточно, но ни об одном из таких случаев, исходя из не слишком убедительных соображений, я ранее в Центр почему-то не сообщал. Более того, когда всего несколько дней назад начальник африканского отдела попросил меня охарактеризовать работу всех сотрудников резидентуры и при этом особенно интересовался Выжулом, я сказал, что он, конечно, звезд с неба не хватает и вообще нуждается в постоянном руководстве и контроле (на то он и молодой сотрудник, чтобы нуждаться в постоянном руководстве и контроле со стороны резидента!), но я верю, что со временем все образуется.

А сказал я так не столько из-за отсутствия привычки закладывать своих товарищей, хотя и уступающих мне по возрасту и занимаемому служебному положению, сколько из-за нежелания лишиться работника: в резидентуре было всего-то пять агентуристов, включая меня самого, и потому даже слабый работник был, как говорится, на счету.

В общем, по всему выходило, что я покрывал все его многочисленные прегрешения, а потому и последний проступок мог рассматриваться, как прямое следствие низкой требовательности и недостаточной принципиальности с моей стороны.

Вот к таким неутешительным для меня выводам я пришел, сидя дома у телевизора и ожидая, когда начнется вечерний выпуск новостей…

После новостей началась очередная серия длиннющего кинофильма о похождениях отъявленного авантюриста Арсена Лупэна. Я не стал смотреть очередную аферу, которую провернул в казино любимец французской публики, мне хватало и собственных приключений, и решил заняться кое-какими домашними делами, накопившимися за время моего отсутствия.

Но только я начал постирушку, как раздался звонок в дверь.

Я вытер руки и пошел открывать, глянув по пути на часы: была половина одиннадцатого. В это время ко мне мог заявиться только кто-нибудь из моих подчиненных или «Рокки», если у него возникнет срочная необходимость со мной переговорить, и он не сможет ждать очередной встречи.

Открыв дверь, я к своему изумлению увидел в слабо освещенном коридоре жену Выжула Ларису.

— Что случилось? — сразу спросил я, пропуская ее в прихожую. Мой вопрос не был случайным: жены оперработников имеют обыкновение прибегать в неурочный час к руководителям своих мужей только в тех случаях, когда произошло какое-то ЧП.

Вот так же однажды в выходной день на квартиру офицера безопасности нашего посольства в африканской стране Сушкова прибежала заплаканная жена атташе Зотова и, глотая слезы, поведала, что полчаса назад ее муж пришел домой в состоянии сильного возбуждения, выпил залпом стакан виски, грубо выругался, послав всех очень далеко, и снова ушел.

Подобные сцены в советских коллективах за границей происходили если не ежедневно, то, по крайней мере, через день. И в том, что какой-то атташе хватил виски, облаял жену и пошел искать себе приключений, не было бы ничего особенного, если бы не предшествовавшие тому обстоятельства.

А они были таковы.

В течение определенного времени мы фиксировали, что Зотов посещает теннисный корт и активно общается с представителями западных стран, среди которых был технический сотрудник посольства США Алден. В этом тоже, конечно, не было ничего необычного, на то Зотов и был дипломатом, чтобы общаться с различными представителями. Необычным было то, что Алден был не просто техническим сотрудником, а отвечал за охрану американского посольства.

Кроме этого, у нас были сведения, что Зотов несколько раз посещал его виллу, располагавшуюся примерно в полукилометре от нашего посольства, и каждый раз возвращался оттуда в состоянии опьянения.

Однажды Сушков попытался выяснить, с какой целью Зотов посещает виллу Алдена. Под соответствующим предлогом он опросил Зотова и еще нескольких сотрудников посольства об их контактах с иностранцами. Результат был половинчатый: Зотов ничего не скрывал и ни от чего не отпирался, подробно рассказал о своих партнерах по теннису и даже упомянул Алдена, но ни словом не обмолвился, что хотя бы однажды бывал у него на вилле.

Естественно, это навело нас на кое-какие размышления, и мы взяли Зотова в активную проверку. И очень быстро выяснили, что на почве чрезмерного употребления спиртных напитков у него сложились ненормальные отношения в семье, и что он всерьез подумывает развестись с женой.

Дожидаться, когда это случится, не было никакого смысла, заграница — не самое подходящее для этого место, поэтому Сушков договорился с послом, что тот ускорит отъезд Зотова в очередной отпуск и предложит оставить его в Москве, пока он не разберется в своих семейных делах.

Происшествие с Зотовым случилось за несколько недель до его отпуска. Накануне вечером состоялся прием в посольстве Франции, на котором Зотов, как и всегда в подобных случаях, выполнял обязанности переводчика посла. Несмотря на интенсивный обмен протокольными любезностями, в перерывах между беседами посла со своими иностранными коллегами Зотов успел опрокинуть несколько лишних рюмок, и под воздействием тропического климата его прилично развезло.

Поскольку собеседники посла стали с трудом понимать его перевод, посол, едва сдерживая негодование, подозвал кого-то из наших дипломатов и приказал немедленно отправить Зотова домой.

Ну, а утром, как водится, за Зотова взялся секретарь парткома (профкома), у которого на подобных инцидентах и держалась вся воспитательная работа. Вот как раз после душещипательной беседы с секретарем парткома Зотов опохмелился, привел в смятение жену и исчез из дома.

Пешком, да еще под палящим полуденным солнцем Зотов далеко уйти не мог. Поэтому Сушков быстро рассчитал его возможный маршрут и решил первым делом наведаться на виллу Алдена.

Я в этот момент во дворе посольства возился со своей автомашиной. Сушков объяснил мне ситуацию, и через пару минут мы на его машине уже были возле виллы Алдена.

— Смотри, Миша, узнаёшь? — показал мне Сушков на стоявший в переулке «плимут» с номером американского посольства.

— Это же Кахейн! — сразу узнал я машину резидента ЦРУ.

— Вот именно! — сказал Сушков и с решительным видом направился к вилле.

Я остался у ворот, чтобы зря не светиться: в отличие от офицера безопасности, мой статус не позволял мне вторгаться на чужую территорию.

Сушкову пришлось звонить несколько раз, прежде чем Алден открыл дверь. Не вдаваясь в объяснения, Сушков сразу заявил, что ему позарез нужен Зотов, и попросил его позвать, словно не сомневался, что он в гостях у Алдена.

Однако Алден изобразил недоумение и развел руками.

— Это какое-то недоразумение. Никакого Зотова у меня нет и быть не может! Извините, я плохо себя чувствую, и врач предписал мне лежать.

С этими словами Алден захлопнул дверь.

Пока Сушков вел с ним переговоры, я подошел к садовнику, со стороны улицы подрезавшему зеленую изгородь вокруг виллы Алдена, и спросил:

— Послушайте, дружище, вы не видели, как сюда входил молодой русский парень? Возможно, он был слегка пьян.

— Я видел его, месье, — сразу же ответил садовник. — Этот русский и сейчас там, — указал он в сторону виллы.

— Зотов здесь, — сказал я подошедшему к воротам Сушкову.

— Так, понятно, — ответил Сушков и быстро огляделся, прикидывая, какое решение принять.

Я тоже попытался просчитать возможные варианты. Мы могли поставить нашу машину у ворот и заблокировать выезд машины Алдена, стоявшей во дворе под навесом. Вдвоем с Сушковым нам ничего не стоило помешать Алдену и Кахейну вместе с Зотовым прорваться к машине Кахейна, если они задумают уехать в американское посольство.

Но вот если они по телефону вызовут подкрепление в лице морских пехотинцев (а такая возможность у них была!), нам вряд ли удастся их остановить.

Мне не составляло труда за минуту с небольшим добежать до нашего посольства и вызвать подмогу. Но пока я буду бегать, пока соберу и приведу людей, одному Сушкову не удастся выстоять против троих. Если же американцы отвезут Зотова в свое посольство, вытащить его оттуда мы уже не сможем!

Необходимо было действовать немедленно, пока Зотов находился на вилле и на помощь Алдену и Кахейну не прибыли морские пехотинцы!

Мы глянули друг на друга и, не сговариваясь, пришли к одинаковому решению!

— Прикрой меня, Миша! — коротко приказал Сушков и снова направился к вилле.

На этот раз Алден не заставил долго ждать. Видимо, он не послушался совета врача и через занавеску наблюдал за нашими действиями. Едва он открыл дверь и собрался опять что-то сказать о своей мнимой болезни, как Сушков, в молодости довольно далеко толкавший ядро, а диск метавший еще дальше, и потому заметно превосходивший Алдена по физическим кондициям, не говоря ни слова, аккуратно отодвинул его в сторону и вошел внутрь.

До меня донесся какой-то шум, затем какие-то выкрики на русском, французском и английском языках, и спустя секунд двадцать в дверях снова показался Сушков. Одной рукой он держал за шиворот слабо сопротивлявшегося Зотова, в другой у него был скомканный лист белой бумаги, а за ними, лопоча что-то о неприкосновенности жилища и правах человека, но не вмешиваясь в события, шел Алден.

Когда Сушков вместе с Зотовым был уже возле ворот, в дверях виллы показался Кахейн. Он ничего не говорил, а только с нескрываемой грустью смотрел вслед Зотову, вместе с которым из его рук уплывала полагавшаяся за перебежчиков награда.

Я открыл заднюю дверцу, Сушков втолкнул Зотова в машину, сказал мне: «Сядь с ним рядом!», а сам сел за руль, и через минуту мы уже въезжали во двор нашего посольства.

На следующий день мы отправили Зотова в Москву. Вскоре его уволили из МИДа, но привлекать к уголовной ответственности за покушение на измену Родине не стали: на его счастье, Сушков выхватил из его рук форменный бланк заявления о предоставлении политического убежища в тот самый момент, когда он едва успел написать первую букву своей фамилии. Если бы он успел расписаться, тогда было бы совсем другое дело!

А так его подписи на заявлении не было, он стоял на том, что был сильно пьян и вообще ничего не помнит. Кроме того, вмешались влиятельные родственники и отмазали его от уголовного наказания.

Ну да Бог с ним, с наказанием! Мне до конца дней своих не забыть растерянное лицо Алдена, грустный взгляд Кахейна и то, как Сушков сорвал американцам всю обедню!

Ради таких моментов стоит жить!

Бывали случаи и покруче.

Когда мы вместе с начальником африканского отдела работали в азиатской стране, в резидентуру ГРУ прибыл новый шифровальщик — молодой офицер, у жены которого была дурная привычка без особых на то причин трепать ему нервы и вызывать приступы ревности. Это была их первая командировка, и она никак не могла понять, что флирт в Москве — это одно, а флирт за границей — совсем другое. А потому последствия могут быть самые неожиданные.

И вот однажды довела она своего мужа до такого состояния, что он напился, навешал ей тумаков, а когда она подняла крик и пригрозила, что нажалуется начальству, выскочил из дома и скрылся в неизвестном направлении, на прощание послав ко всем чертям и ее, и начальство, и Советскую Армию вместе с ее генеральным штабом.

Очумевшая от побоев и ожидающей ее вдовьей участи, любительница пофлиртовать бросилась, естественно, к резиденту ГРУ. У того в тот момент по разным причинам был под началом всего один человек, сил для розыска шифровальщика явно не хватало, а потому резидент ГРУ обратился за помощью к своему коллеге из КГБ.

На его и наше счастье в этот вечер мы собрались на квартире консула отметить его день рождения, так что практически все оказались под рукой и объявлять общий сбор не было никакой необходимости. А еще нам повезло, что ревнивый шифровальщик за три неполных месяца пребывания в стране не успел еще как следует познакомиться с городом, так как шифровальщикам выходить из посольства без сопровождения не разрешается, а потому не имел четкого представления, где и какие учреждения находятся. Прибегнуть к посторонней помощи ему также было затруднительно, так как иностранными языками он не владел.

С учетом этих обстоятельств мой тогдашний шеф быстро разбил город на районы поиска и в каждый из них направил по работнику на автомашине. Мне он никаких специальных указаний не дал, потому что заместитель резидента по контрразведке знает, где его место в подобных ситуациях: возле американского посольства!

В тот вечер никто из нас, конечно, не рассчитывал, что вместо гулянки придется искать беглого шифровальщика, а потому успел принять по некоторому количеству самых разнообразных спиртных напитков. То ли под воздействием спиртного, то ли от охватывающего каждого профессионала в подобных случаях охотничьего азарта, но я находился в таком состоянии, когда был готов на любой подвиг.

Подъехав к американскому посольству, я для начала сделал круг вдоль забора и внимательно осмотрел всю его территорию. В этот поздний час на прилегающих улицах было пустынно. На стоянке возле посольства находилась всего парочка автомашин, да еще микроавтобус, которым пользовались охранявшие посольство морские пехотинцы.

В самом здании светились лишь два окна дежурного помещения. Никакой суеты ни в самом здании, ни вокруг него не просматривалось. Это был добрый знак: если бы шифровальщик успел до моего приезда проскочить в посольство, там наверняка началось бы уже какое-то движение, обязательно был бы вызван кто-нибудь из старших дипломатов или сотрудников ЦРУ, чтобы побеседовать с перебежчиком.

Закончив объезд, я занял позицию под сенью громадного эвкалипта и выключил фары. Отсюда хорошо просматривались все подходы к центральным воротам и освещенный вход в само здание, так что мне не составляло труда заметить любого человека, который попытался бы проникнуть на суверенную американскую территорию.

Я решил, что в случае появления шифровальщика постараюсь перехватить его на подходе, а если он мне не подчинится и попытается прорваться, размажу его машиной по забору или придавлю к воротам!

Мне, честно говоря, не свойственна жестокость, но это был особый случай: шифровальщик был офицером, присягнул на верность Отечеству, и поэтому я имел все основания расценивать его приближение к американскому посольству ближе, чем на два метра, как попытку изменить Родине. А с изменниками поступают, как они того заслуживают, и тут не место церемониям!

Я увидел шифровальщика, когда он был еще метрах в двухстах от американского посольства. Он, пошатываясь, вышел из-за угла, остановился, словно о чем-то раздумывал, потом решительно направился в сторону освещенного здания. Видимо, кто-то все же подсказал ему дорогу, потому что он явно знал, в какую сторону следует идти.

Ему оставалось сделать не более сотни шагов, когда мне вдруг стало жалко этого идиота, из-за какой-то вздорной бабы решавшего поломать свою жизнь. Еще шаг, еще — и через минуту у него не будет шансов оправдаться, потому что его действия будут однозначно расцениваться, как предательство!

Я повернул ключ, включил дальний свет и с места резко рванул ему навстречу, отсекая кратчайшую дорогу к воротам.

От яркого света он ослеп, закрыл лицо руками и в замешательстве остановился.

Подъехав к нему, я затормозил, открыл правую дверцу и коротко скомандовал:

— Садись!

На мое удивление, он не стал ни скандалить, ни убегать, а безропотно подчинился. Через десять минут я доставил его в посольство и сдал резиденту ГРУ.

Своему резиденту я, конечно, сказал, где и при каких обстоятельствах сумел его перехватить. Но резиденту ГРУ мы сказали, что я якобы встретил шифровальщика там, где никаких иностранных посольств и в помине не было.

Я не знаю, как сложилась его дальнейшая судьба. Его, конечно, убрали из ГРУ, возможно, уволили из армии. Но отдавать его под трибунал было не за что!

— Что случилось? — повторил я, когда Лариса вошла в прихожую и я закрыл за ней дверь. — Что-нибудь с Олегом?

Все примеры, которые пришли мне на ум, когда я увидел Ларису на пороге своей квартиры, были, так сказать, бытового свойства, хотя их последствия могли быть совсем не бытовыми. Однако по опыту я знал, что самые большие неприятности происходят, как правило, во время проведения оперативных мероприятий.

Обычно я хорошо помнил, какие оперативные мероприятия и кто из сотрудников резидентуры проводит в тот или иной день. Но моя кратковременная отлучка несколько сбила меня с привычного настроя, и потому я стал лихорадочно вспоминать, чем сегодня должен заниматься Выжул. Если память меня не подводила, никаких встреч и других служебных дел в этот вечер у него не было.

Так оно, впрочем, и оказалось.

— Олег дежурит в торгпредстве, — успокоила меня Лариса. — Я пришла, чтобы поговорить с вами по личному делу.

Время для такого разговора, прямо скажем, было выбрано не самое подходящее. Но не мог же я ее выгнать? Кто знает, может, в другой раз она не решится прийти?

— Тогда проходите, — я отступил в сторону, пропуская Ларису в холл.

Войдя вслед за ней, я включил телевизор. Франсуа Лупэн продолжал дурачить своих простодушных соотечественников. Меня это устраивало: его ужимки должны были надежно заглушить наш предстоящий разговор, поскольку все, что мы скажем друг другу, будет не для посторонних ушей.

— Посидите минутку, я сейчас.

Сказав это, я пошел в спальню, поменял шорты на джинсы, а пеструю маечку на сорочку, и в таком виде снова предстал перед Ларисой.

— Хотите что-нибудь выпить? — задал я традиционный для обитателей Африки вопрос, с которого начинаются все деловые и неделовые разговоры. А еще мне захотелось с самого начала придать нашей беседе доверительный характер.

— С удовольствием, — сказала Лариса и добавила: — Если можно, джин с тоником.

Я занялся приготовлением заказанного напитка, украдкой поглядывая на Ларису и по ее настроению пытаясь догадаться, с чем она ко мне пришла. Так и не придя ни к какому выводу, я поставил перед ней на журнальный столик стакан с коктейлем и сел напротив.

— Слушаю вас, — сказал я, чтобы как-то приободрить ее и подать сигнал к началу разговора.

— Михаил Иванович, — негромко произнесла Лариса, — обещайте мне, что этот разговор останется между нами.

Я ничего не ответил на эту просьбу: не в моих правилах было давать какие-то обещания, не зная, о чем пойдет разговор.

— Мне бы не хотелось, чтобы о моем визите к вам кто-нибудь знал, — не дождавшись моего ответа, добавила Лариса. — Особенно Олег!

Начало было интригующим, но в самой просьбе не было ничего удивительного: у жен оперработников бывают такие секреты, поделиться которыми они могут только с резидентом!

Я продолжал молчать. Лариса потянула через трубочку из стакана.

— Вы знаете — Олегу сейчас трудно. Он очень старается, но работа у него не ладится. Его постоянно преследуют неудачи. Из-за этого он сильно переживает. Как-то он сказал, что разведчик из него, видимо, не получится… Это правда?

— Я думаю, он преувеличивает свои проблемы, — уклончиво ответил я. — У многих работников на первых порах не все получается. Я тоже трудно начинал, а потом втянулся и…

— Да, но вот у Базиленко сразу все получилось, — перебила меня Лариса, и я, к немалому своему удивлению, обнаружил, что она, похоже, знает о деятельности резидентуры и ее сотрудников несколько больше, чем ей полагалось знать.

— Видите ли, Лариса, в нашем деле большое значение имеет то, что принято называть удачей. Кому-то везет сразу, кому-то потом. Главное — не опускать руки и не снижать активности.

— Да Олег готов работать день и ночь! — энергично заступилась за мужа Лариса. — Он думает только о работе! Из-за этого он плохо спит, у него пропал аппетит!

— Ничего удивительного — вы уже больше года без отпуска! — напомнил я. — Через месяц будете дома, отдохнете в санатории, и все войдет в норму.

От моих слов Лариса пришла в еще большее возбуждение.

— Олег считает, что после отпуска нас оставят в Москве! Ему же совершенно нечем отчитываться! А тут еще он случайно уничтожил какое-то письмо!

Я чертыхнулся в душе: мои подозрения подтвердились! Ко всем своим недостаткам, Выжул, как оказалось, не умел держать язык за зубами и делился с женой сведениями, составляющими служебную тайну! Интересно, что еще известно Ларисе о деятельности резидентуры?

Чрезмерная осведомленность Ларисы напомнила мне один давний случай, произошедший в областном управлении КГБ, где я работал до направления в разведывательную школу.

Один наш работник уличил жену в супружеской неверности и решил с ней развестись. При этом он имел неосторожность заявить, что если она не согласится на развод и попытается испортить ему карьеру, то он найдет возможность и ей испортить жизнь.

Неверная жена оказалась не из пугливых! Она напросилась на прием к начальнику управления и в свою очередь заявила, что если ее супруг или кто-нибудь из его коллег причинит ей какие-то неприятности, то она обнародует все, что ей известно о деятельности управления.

В подтверждение того, что это не пустая угроза, она передала исписанную каллиграфическим почерком общую тетрадь, сказав, что у нее есть еще несколько экземпляров, которые она предусмотрительно спрятала в надежных местах.

Даже беглый просмотр этой тетради показал, что в ней действительно содержится масса всевозможных сведений об оперативной деятельности, характеристики на руководящий состав, многое из того, о чем говорилось на служебных совещаниях и партийных собраниях, в том числе сведения на некоторых агентов. Все это она узнавала от своего мужа и в течение нескольких лет, предвидя возможный разрыв и страхуя себя от любых неприятностей, скрупулезно заносила в общую тетрадь.

Кончилась эта история тем, что болтуна уволили, однако с женой он разводиться не стал. Так и жили они, поочередно изменяя и постоянно шантажируя друг друга, пока она сама не бросила его и не уехала в другой город, откуда прислала в управление ставшие ей ненужными тетради с компрометирующими записями.

В российской глубинке болтливость оперативного работника, посвящавшего жену в служебные дела, была чревата неприятными последствиями. За границей же она была просто опасна!

— Поверьте мне, Лариса, для подобных опасений нет никаких оснований, — постарался я ее успокоить. Хотя после того, как в дополнение ко всем своим несчастьям Выжул уничтожил письмо нелегала, у меня самого не было никакой уверенности, что его не отзовут в Союз.

Но даже если бы я был в этом абсолютно убежден, даже если бы сам добивался его отзыва из страны, я все равно никогда не сказал бы об этом никому, тем более ему или его жене! Кто знает, что может натворить человек, находящийся за границей, если уверен, что его ждут крупные неприятности? Сколько было случаев, когда в подобных ситуациях провинившиеся загранработники, в том числе и сотрудники разведки, совершали самые невероятные поступки и даже шли на предательство!

— Так что мой вам совет, Лариса, — как можно дружелюбнее сказал я, — выбросьте из головы всякую чепуху, не переживайте сами и постарайтесь успокоить Олега. Ему сейчас очень нужна ваша поддержка! Вот увидите — со временем у него все наладится!

— А вы можете ему помочь? — отложив трубочку в сторону и допив джин прямо из стакана, спросила Лариса.

— Я помогаю Олегу, как могу, — стараясь понять, к чему она клонит, сказал я. — Это моя прямая обязанность — сделать из него настоящего разведчика…

— Я не это имела в виду, — не дослушав меня, сказала Лариса. — Если в Москве узнают, что Олег уничтожил это несчастное письмо, его наверняка отзовут!

Я внимательно посмотрел на Ларису, но ничего не сказал. И вообще я не собирался обсуждать с ней историю с письмом. Она и так знала о нем больше, чем следовало.

Лариса, видимо, по-своему расценила мое молчание.

— Налейте мне еще немного джина с тоником, — несколько развязным тоном попросила она.

Я взял ее стакан и подошел к бару-холодильнику, где у меня всегда был лед и охлаждались бутылочки и баночки с различными компонентами для приготовления коктейлей. Когда я повернулся к ней спиной, Лариса по-видимому почувствовала себя увереннее, потому что решилась сказать то, что ей было трудно произнести, глядя мне в глаза.

— Я могу остаться у вас. Олег будет дежурить до утра…

Ошибается тот, кто думает, что ситуации, когда жена загранработника то ли ради карьеры своего мужа, то ли для того, чтобы отвести от него какую-то неприятность, делает тому, от кого зависит их семейное благополучие, подобное предложение, являются чем-то исключительным.

На моей памяти было несколько подобных случаев.

Один из них имел место в азиатской стране, где едва ли не вся советская колония знала, что посол сожительствует с женой референта, являвшейся его секретаршей. Более того, все знали, что референт тоже знает об интимной связи своей жены с послом и даже весьма в этом заинтересован, поскольку рассчитывает на быстрое продвижение по службе.

И в самом деле, не прошло и полгода, как он получил ранг атташе, а командировку заканчивал третьим секретарем!

Но мне такое предложение было сделано впервые!

Я оглянулся. Лариса сидела в кресле, закинув ногу на ногу так, что разрез ее юбки был обращен как раз в мою сторону.

Не скрою, как и всякий уважающий себя мужчина, я был довольно высокого мнения о собственных достоинствах. И все же не настолько, чтобы всерьез предположить, что у этой миловидной двадцатипятилетней женщины вдруг возникло желание — бескорыстно! — провести со мной ночь. К тому же и по моим наблюдениям, и по сведениям, полученным, как говорится, со стороны, она была весьма привязана к своему мужу. Во всяком случае, ничего предосудительного в интимном плане за все время ее пребывания в стране замечено не было.

«Неужели она согласовала свой визит ко мне с Олегом? — подумал я. — Или действительно пришла без его ведома?»

Но сейчас у меня не было ни времени, ни желания разбираться, что означает ее предложение: провокацию или искреннее, хотя и пошлое желание ценой собственного унижения купить благополучие своего мужа, а значит и свое? В любом случае продолжать этот разговор и выяснять, в чем истинный смысл ее предложения, было неблагоразумно. Даже секундное промедление с ответом могло быть превратно ею истолковано и усугубило бы и без того двусмысленную ситуацию.

Я с детства не приучен говорить женщинам гадости. Даже в тех случаях, когда они этого заслуживают. Оказываясь в обстановке, когда женщина ведет себя неподобающим образом, я всегда стараюсь найти такое решение, которое не ущемляло бы ее чести и достоинства, даже если ее саму это не слишком заботит. При этом я руководствуюсь жизненным правилом никогда не воевать со слабым полом.

Но в эту критическую минуту, как назло, ничего путного не приходило мне в голову. Пауза затягивалась, и я, опасаясь, что Лариса по-своему расценит мое замешательство и сделает следующий шаг, сказал первое, что пришло мне на ум.

— Извините, Лариса, но я не принимаю таких подарков. Я отношусь к числу мужчин, которые привыкли сами добиваться того, что им нужно.

Щеки моей соблазнительницы запылали. Она метнула в меня гневный взгляд, которым обычно одаривает мужчину отвергнутая им женщина. Неужели она всерьез рассчитывала, что ей удастся забраться ко мне в постель?

— А сейчас идите домой. — Я отставил ее стакан, давая понять, что аудиенция окончена. — И советую вам никогда не вспоминать о том, что вы ко мне приходили.

Я думал, что Лариса скажет мне что-нибудь на прощание. Но она встала и молча направилась к выходу.

Конечно, по всем законам приличия мне следовало отвезти ее домой. К тому же отпускать белую женщину одну в путешествие по ночному африканскому городу было просто небезопасно. Но я отказался от этой затеи. И не только потому, что она жила в пяти минутах ходьбы от моего дома. Я представил, как кто-то из наших соотечественников увидит, как мы вместе выходим и садимся в машину! В моем положении, когда меня и так уже обвинили в сексуальных домогательствах, мне недоставало только новых сплетен! Ничего, сама пришла ко мне, сама и вернется!

Но я все же выполнил свой мужской долг. Проводив Ларису до двери и подождав, когда она выйдет на улицу, я спустился в гараж, сел в автомашину и, держась от нее на почтительном расстоянии, чтобы она меня не заметила, тайно сопроводил ее до самого дома, готовый в случае необходимости защитить ее от любых посягательств.

Но все обошлось. Убедившись, что она без всяких приключений вошла в подъезд, я развернулся и уехал домой.

Утром я вызвал Выжула и потребовал написать подробное объяснение по поводу инцидента с письмом нелегала. А еще я попросил, чтобы к своему объяснению он приложил медицинское заключение о состоянии своего здоровья, в котором была бы указана причина, повлиявшая на его поступок.

26

До открытия сессии Организации Африканского Единства оставалось менее месяца.

Это было, пожалуй, наиболее важное событие этого года в политической жизни страны, и поэтому к нему тщательно готовились все местные ведомства и организации, отвечавшие за проведение сессии, почти все иностранные посольства, ну и конечно, как местные, так и иностранные спецслужбы.

Во время сессий любой международной организации, независимо от того, в какой стране они проводятся, резко возрастает активность контрразведывательных органов, ответственных за безопасность подобных мероприятий, и — само собой разумеется — активность всех разведывательных служб: когда еще можно так разгуляться шпионам всех мастей и обличий, как не во время пребывания в стране десятков иностранных делегаций, члены которых буквально напичканы всевозможной информацией!

Готовились к сессии и советские представительства. Посольство — к приезду делегации во главе с заместителем министра иностранных дел, торгпредство — к участию в организуемой одновременно с сессией выставке, корпункты — к освещению этого события в своих газетах и журналах, резидентуры — к работе с агентами, которые должны были прибыть на сессию в составе своих национальных делегаций.

Правда, наиболее ценных агентов, к числу которых относились высокопоставленные деятели африканских государств, нам на связь не передавали. С ними должны были встречаться их постоянные «кураторы», которые с этой целью под различными предлогами должны были слететься со всех концов Африки.

На сессию должна была прибыть многочисленная группа советских журналистов, задача которых заключалась в ее соответствующем пропагандистском обеспечении. В состав этой группы был включен и мой старый приятель Саша Усалев. Его задача, но крайней мере, на мой взгляд, была гораздо важнее — под прикрытием всеобщей суеты осуществить вербовочный подход к Франсуа Сервэну!

Среди многочисленных больших и малых забот, связанных с подготовкой к сессии ОАЕ, как-то затерялась и потускнела начатая Базиленко проверка финансовой деятельности нашего незабвенного секретаря парткома. А все потому, что на первых порах все оказалось до ужаса знакомо и просто и не давало повода для каких-то серьезных выводов.

Сравнив доходы Дэ-Пэ-Дэ, то есть полученную им зарплату, с его расходами, включая партийные и профсоюзные взносы, мы определили среднюю сумму, которую он ежемесячно тратил на нужды своей семьи. Сумма получилась весьма скромная, достаточная разве что для полуголодного существования, но нас это не удивило: мы знали, что Дэ-Пэ-Дэ, используя свое высокое положение, добывает кое-какие продукты на советских судах, принимает «дары» от приезжающих с периферии руководителей групп специалистов, вдобавок к этому тратит на себя часть средств, отпускаемых на представительские расходы — то есть всеми правдами и неправдами старается кормиться за чужой счет!

Размахивать кадилом из-за этого не имело смысла — такими делишками занимались многие и это никогда не считалось криминалом.

Я уж совсем было приуныл и собирался махнуть рукой на наше расследование, как вдруг, в полном соответствии с законами детективного жанра, в нем произошел неожиданный поворот! А случилось это, когда Базиленко добыл в дипломатическом магазине выписку из лицевого счета Дэ-Пэ-Дэ, где были указаны все его приобретения, сделанные за время пребывания в стране.

— Смотрите, что получается, Михаил Иванович, — возбужденно прокомментировал эти документы Базиленко. — Только за вторую половину прошлого года и три месяца этого Драгин приобрел стереосистему, видеомагнитофон, телевизор, пылесос, автомобильный приемник, два ковра, кожаное пальто, не говоря уже о всяких мелочах! Всего около трех тысяч инвалютных рублей! За это же время он делал переводы во Внешторгбанк да еще оплатил две посылки по дипломатической выписке. Если все это сложить, получается сумма, почти в два раза превышающая его зарплату! А ведь он еще брал на руки, чтобы жить! Но самое интересное, что посольство за этот период перевело на его счет в дипломатическом магазине всего пятьсот инвалютных рублей!

— Откуда же взялись деньги на его счету? — удивился я, хотя, как мне казалось, давно перестал удивляться тому, на какие ухищрения иногда пускались некоторые мои соотечественники, чтобы извлечь максимум выгоды из своего пребывания за границей.

— А черт его знает! — пожал плечами Базиленко. — Я и сам понять не могу.

— Вот что, Павел Игнатьевич, — посоветовал я, — попроси в дипмагазине показать тебе копии банковских поручений, по которым они начисляют деньги на лицевые счета…

На следующий день Базиленко заявился ко мне в еще большем возбуждении.

— Ну, дела! — с порога сказал он. — Оказывается, деньги на счет Драгина поступили из торгпредства!

— Из торгпредства? — И на этот раз я был в полном недоумении. — При чем тут торгпредство?

— В том-то все и дело! — с видом начинающего сыщика, которому подфартило распутать сложную аферу, воскликнул Базиленко. — Я тоже сначала не мог сообразить. Тем более что все эти банковские поручения оформлены на двух человек: на Драгина и бухгалтера торгпредства Исакова. Правда, у того суммы раза в три поменьше. Но вот что я обнаружил…

Базиленко положил на стол несколько копий банковских поручений с обведенными красным фломастером десятизначными номерами валютных счетов.

— Вот это — расчетный валютный счет торгпредства, — пояснил он. — А это — клиринговый счет того же торгпредства. Видите, на первый взгляд они идентичны, даже все цифры совпадают! Только порядок несколько иной. Так что я и сам не сразу обнаружил это различие.

— Ну и что из этого следует? — К своему стыду, я ничего не понял из его объяснений.

— Как что? — поразился моей тупости Базиленко, забыв, видимо, что и он не сразу смекнул, что к чему. — Это же чистейшее жульничество! Ведь клиринговый счет предназначен только для безналичных расчетов по торговым операциям, а они снимают с него «живые» деньги для оплаты своих покупок! Если это вскроется, будет большой скандал!

Наконец, и до меня дошел истинный смысл этих операций. Вернее, махинаций, потому что ничего общего с законными финансовыми операциями они не имели.

— На что же они рассчитывали? — спросил я.

— Скорее всего, на помощь банковского компьютера, — предположил Базиленко. — Ему же что расчетный счет, что клиринговый — все едино! Была бы команда!

— Выходит, они воровали у государства?

В знак согласия Базиленко кивнул головой.

— Мы сможем это доказать?

— А как же! — Базиленко был полон энтузиазма. — Я сиял копии со всех документов, которые уличают Драгина и Исакова в незаконном присвоении государственных средств на общую сумму почти четыре тысячи инвалютных рублей.

Оставалось выяснить последний вопрос.

— Но почему Драгин занимался этим вместе с Исаковым?

— Так они же старые друзья, — ответил Базиленко, который, как я давно заметил, неплохо разбирался в том, кто, с кем и почему враждует или дружит. — Работали вместе в Швейцарии. Кстати, как я выяснил, Исаков был оттуда досрочно отозван за какие-то махинации с бензином. Но потом кто-то помог ему снова выехать за границу. Правда, на этот раз не в Европу, а в Африку. Так что ничего удивительного в том, что они сговорились, я не вижу…

Последовавшие за этим события развивались весьма динамично.

В тот же день я доложил послу о результатах проведенного нами расследования.

Двумя часами позже Гладышев вызвал торгпреда и поручил ему тщательно разобраться с использованием клирингового счета для оплаты личных расходов.

Утром следующего дня на стол посла легла объяснительная записка Исакова, в которой он признавался в том, что в сговоре с Дэ-Пэ-Дэ переводил валюту на его и свой счета в дипломатическом магазине, и заверял, что немедленно возместит весь причиненный ущерб. А перед обеденным перерывом к послу зашел Дэ-Пэ-Дэ с заявлением о предоставлении ему очередного отпуска.

Хотя по графику отпуск Дэ-Пэ-Дэ был запланирован на середину лета, посол не стал возражать и дал согласие.

Еще через день Дэ-Пэ-Дэ вместе с семьей вылетел в Москву.

А спустя еще неделю дипломатической почтой мы отправили в Центр все собранные нами материалы о его финансовых злоупотреблениях.

Теперь, когда Дэ-Пэ-Дэ не было в стране, ничто не мешало мне проверить, действительно ли директриса школы являлась автором порочащего меня заявления в ЦК.

Цепь моих логических рассуждений была предельно проста: письмо на Старую площадь, в котором содержатся сведения, касающиеся морального облика резидента КГБ, как и значительная часть переписки по так называемым «персональным делам», должно иметь гриф «секретно», а значит, его копия должна храниться не в парткоме, а в референтуре. А раз так, то ознакомиться с ним я могу только при содействии Захарова.

Теоретически Захаров не имел права знакомить меня с секретной перепиской парткома. Но чего не сделаешь для резидента КГБ, с которым у тебя хорошие личные отношения, тем более, если ты уверен, что он никогда тебя не продаст!

И вот как-то вечером Захаров позвонил мне в кабинет и сказал:

— Михаил Иванович, я приготовил для вас дело, которое вы просили.

Я не говорил Захарову, какой именно документ меня интересует, а попросил показать все дело с секретной перепиской парткома за этот год. Войдя в референтуру, я прошел в одну из кабин, где на столике, освещенном настольной лампой, уже лежала папка с документами. Я начал листать ее с конца.

Как я и предполагал, в мартовской почте интересующего меня письма не оказалось. Зато в февральской почте я почти сразу наткнулся на письмо, адресованное в административный отдел ЦК, в котором было всего четыре строчки:

«При этом направляю на Ваше рассмотрение заявление члена профсоюза Ковалевой Е. В. о недостойном поведении резидента ближних соседей Вдовина М. И. Приложение: по тексту на 3-х листах, только в адрес».

Самого заявления не было, но это уже не имело особого значения: факт подтвердился, характер заявления был ясен, а остальное можно было узнать от самой заявительницы.

На следующий день я доложил послу, что располагаю неопровержимыми доказательствами, что заявление клеветнического характера написала директриса школы. Выслушав меня, посол сказал:

— Я думаю, у нас есть все основания с ней побеседовать и выяснить обстоятельства, побудившие ее написать это заявление.

— Вы считаете это удобным? — на всякий случай спросил я, хотя именно этого мне и хотелось.

— А почему нет? — переспросил посол. — Мы все коммунисты, у Ковалевой есть к вам претензии, пусть выскажет их в моем присутствии. В конце концов, прежде чем подписать ее характеристику, имею я право убедиться в ее порядочности?

— А как на это посмотрит Драгин?

— А мне плевать, как он на это посмотрит! — с нескрываемой неприязнью ответил Гладышев.

— Ну, хорошо, пусть будет по-вашему, — уступил я, хотя, честно говоря, мне не доставляло никакого удовольствия ни видеть Ковалеву, ни тем более с ней разговаривать.

В четыре часа дня я снова сидел в кабинете Гладышева.

Ковалева вошла в кабинет, увидела меня в компании с послом и заметно смутилась. Мне показалось, что она сразу догадалась, с какой целью ее вызвали.

— Садитесь, Елена Валентиновна, — официальным тоном пригласил ее Гладышев. — Секретарь профкома представил на вас характеристику, — с этими словами он взял со стола два листа с машинописным текстом, скрепленные канцелярской скрепкой. — Полагаю, что вы дали согласие на продление вашей командировки?

— Да, Евгений Павлович, — едва слышно ответила она.

По установившейся в посольстве традиции на всех праздничных мероприятиях всегда выступали школьники. Организатором подобных выступлений была директриса, и мне неоднократно приходилось слышать ее властный, хорошо поставленный голос, которым она отдавала различные команды. Но сейчас ее невозможно было узнать: поникшая фигура, смиренная поза, тихий голос.

Гладышев положил на стол ее характеристику.

— Тогда у меня есть к вам несколько вопросов. Мне известно, что вы написали заявление, в котором утверждаете, что советник Вдовин, — он кивнул в мою сторону, — домогался вашей близости. Я хотел бы услышать от вас, где, когда и при каких обстоятельствах имели место эти домогательства?

— Мне неловко об этом говорить, — пролепетала директриса. — Я все же женщина.

— Оставьте, Елена Валентиновна! — поморщился посол. — Мы же взрослые люди! Могли же вы об этом написать?

Ковалева низко опустила голову, ее лицо покрылось красными пятнами. Она молчала почти минуту, потом, не глядя на нас, сказала:

— Ничего этого не было.

— Как тогда прикажете понимать ваше заявление? — строго спросил посол.

— Меня об этом просил Денис Петрович. Сказал — если я напишу, он продлит мне командировку. Я писала под его диктовку.

Не знаю почему, но мне стало жаль эту женщину, оказавшуюся игрушкой в руках опытного интригана.

— Понятно, — вздохнул посол. — Вот вам бумага, вот ручка, напишите, как было дело.

Теперь, когда моя репутация была спасена, я посчитал свое дальнейшее присутствие излишним и с разрешения посла покинул его кабинет. Придя к себе, я сел в кресло и задумался. На душе было противно, словно я выпачкался в дерьме. Хотелось вымыть руки, а потом этими чистыми руками набить Дэ-Пэ-Дэ морду. Причем сделать это публично, чтобы ни ему, ни кому другому неповадно было заниматься подобными делами.

Но Дэ-Пэ-Дэ был в Москве, и об этом можно было только мечтать!

За всеми этими весьма далекими от разведки делами мы, конечно, не забывали о том, что являлось основным содержанием нашей работы. И одновременно с раскрытием неблаговидных деяний Дэ-Пэ-Дэ произошло несколько событий, сыгравших впоследствии заметную роль в наших мероприятиях по проникновению в иностранные специальные службы.

Так, в результате проверки через возможности «Артура» и «Рокки» мы не получили никаких сведений, которые указывали бы на возможность сотрудничества «Мека» с местной контрразведкой. Как не получили и иных сведений, препятствующих реализации нашей задумки.

А потому Базиленко без особых проблем договорился с «Меком» о его переходе на работу в советское посольство, оговорил все условия, а заодно отработал ему соответствующую линию поведения на тот случай, если местная контрразведка попытается привлечь его к сотрудничеству. А в том, что такая попытка непременно будет предпринята, мы ни минуты не сомневались!

После этого мы договорились с консулом, тот пригласил к себе Вада, предъявил ему многочисленные факты нарушений условий контракта и правил использования посольского автотранспорта и предложил подыскать себе другую работу. На удивление, Вад не слишком расстроился от того, что его уволили, а напротив, даже испытал заметное облегчение. Видимо, ему самому порядком надоело в течение многих лет выполнять задания местной контрразведки, не получая соответствующей компенсации за свои труды, а потому обошлось без скандала, упреков и прочих неприятностей, которыми иногда сопровождается увольнение людей, пользующихся покровительством со стороны спецслужб. Наверное, и в местной контрразведке пришли к выводу, что Ваду давно уже пора было «засветиться», а потому рано или поздно мы все равно бы его убрали. А потом, кто знает, насколько он был им полезен: с годами даже самые энергичные и опытные агенты нередко теряют интерес к сотрудничеству, остроту восприятия окружающей их действительности, а то и вообще начинают тяготиться своей затянувшейся связью со спецслужбой.

Так или иначе, но увольнение Вада прошло без каких-либо осложнений!

После этого консул, как и полагается в таких случаях, обратился в МИД с просьбой подыскать Ваду равноценную замену. Ему порекомендовали несколько человек. И вот в определенный день все кандидаты на вакантное место шофера-механика, среди которых был и «Мек», явились в консульский отдел на собеседование.

Их принял Базиленко, дотошно расспросил каждого о житье-бытье, где и кем они работали, затем завхоз посольства Шестаков проверил у них навыки вождения, после чего и был сделан окончательный выбор: на работу, как и следовало ожидать, был принят «Мек»! А коллективные смотрины были организованы с одной лишь целью: убедить контрразведку в непреднамеренности нашего выбора.

Поступили первые сведения на «Бао».

Находившийся на связи у Лавренова агент, работавший на центральном почтамте, которого резидентура использовала для выемки корреспонденции, поступавшей в интересующие нас местные и иностранные учреждения, сообщил, что «Бао» арендовал для агентства Синьхуа специальный почтовый ящик.

Этот факт, возможно, и не привлек бы внимания агента, хотя посольством КНР уже был арендован один почтовый ящик. Агента удивило, что «Бао» оплатил аренду наличными и попросил в дальнейшем не присылать счета в бюро, а передавать ему лично.

Естественно, мы не могли пройти мимо такой возможности: Лавренов дал агенту задание извлекать из этого почтового ящика всю поступающую корреспонденцию и передавать ему для перлюстрации.

Возникшие у нас предположения о том, что «Бао» арендовал почтовый ящик в личных целях и (что была особенно примечательно!) стремится скрыть это от своих соотечественников, вскоре подтвердились: уже первые выемки показали, что он использует его для ведения переписки со своими связями в других странах.

Накануне майских праздников из Центра поступила шифртелеграмма следующего содержания:

«В связи с докладом в Инстанцию полученных материалов о злоупотреблениях Д. П. Драгина, просим срочно сообщить мнение совпосла».

Утром я уже был у Гладышева. Отвлекать его от дела по такому пустяковому поводу не хотелось, а потому я сказал Ноздрину:

— Ладно, оставь, вечером я постараюсь с ним переговорить.

— Нельзя ждать до вечера, Михаил Иванович, — возразил радист-шифровальщик. — Центр на ключе.

— Что значит — на ключе? — не понял я поначалу профессиональный термин радистов.

— Мы должны ответить этим же сеансом связи.

Видимо, дело и в самом деле приняло серьезный оборот, раз Центр держал с нами постоянную связь!

— Ну что ж, попробую к нему попасть еще раз, — сказал я, расписался на шифртелеграмме и снял трубку.

На мое счастье, Гладышев оказался на месте и сразу согласился меня принять.

Я решил для большей убедительности показать ему телеграмму, но потом сообразил, что Центр поступил очень хитро, запросив мнение посла, но не указав, как он это мнение собирается использовать. Поэтому Гладышев запросто мог сделать вывод, что наше ведомство задумало подставить его в качестве инициатора каких-то санкций против Дэ-Пэ-Дэ, и вообще отказаться от каких-либо суждений по этому поводу.

Поэтому я зашел к Гладышеву и на словах рассказал, с какой просьбой ко мне обратился Центр, добавив от себя на свой страх и риск, что мое руководство намеревается внести предложение о досрочном отзыве Дэ-Пэ-Дэ.

— Я полностью поддерживаю это предложение, — не колеблясь, заявил Гладышев.

Но мне этого было недостаточно, и потому я сказал:

— Евгений Павлович, нужна соответствующая аргументация.

— Тогда сообщите, что я считаю…

— Чтобы я чего-нибудь не напутал, — перебил я посла, — лучше написать, и я тогда все передам дословно без всяких искажений.

Гладышев на какое-то время задумался, потом взял листок бумаги и размашистым почерком, несколько раз зачеркнув и переписав заново, сформулировал свою мысль.

— Отсылайте! — сказал он, протягивая мне листок.

Я возвратился в резидентуру, где меня ждал Ноздрин, вырвал из шифрблокнота бланк и написал:

«Сообщаю мнение совпосла, по нашей просьбе высказанное им в письменной форме: „Учитывая допущенные Д. П. Драгиным грубейшие нарушения норм поведения и то, что он своими действиями дискредитировал себя в коллективе и профсоюзной организации посольства, считал бы целесообразным рассмотреть вопрос о его замене до истечения срока полномочий на посту секретаря объединенного профкома“».

Я умышленно составил шифртелеграмму таким образом, чтобы в Центре четко уяснили, что я сообщил мнение посла не с его слов, а что оно зафиксировано им на бумаге и в моих руках есть собственноручно написанный им документ!

Отдав шифртелеграмму Ноздрину, я вызвал Базиленко и попросил:

— Сфотографируй эту записку и вместе с проявленной пленкой принеси мне.

Аппаратура, предназначенная для фотографирования документов, всегда была в полной боевой готовности, и через пару минут Базиленко приколол к занавеске в моем кабинете два мокрых кадрика проявленной фотопленки.

Еще через две минуты я вошел в кабинет посла и положил ему на стол записку.

— Можете уничтожить, Евгений Павлович.

Даже не глянув на записку, Гладышев предложил мне сесть и сказал:

— Давайте обсудим, как мы будем размещать членов нашей делегации на сессию ОАЕ.

Гладышев был достаточно опытным человеком, чтобы понять: раз уж его записка побывала у меня в руках, я вне всякого сомнения сделал копию, а потому нет никакого смысла спешить с ее уничтожением.

27

В последних числах мая, накануне очередной сессии Организации Африканского Единства, самолеты Аэрофлота, «Эр-Франс» и «Эр-Африк» доставили в страну многочисленный десант.

Сначала из разных стран Африки прибыли наши коллеги, которым предстояло обеспечить работу с агентами, находившимися в составе национальных делегаций.

Затем специальным рейсом прибыла советская правительственная делегация во главе с заместителем министра иностранных дел, а вместе с ней большая группа советских журналистов. В этой группе был и Саша Усалев, воспользовавшийся по своему обыкновению прикрытием корреспондента АПН. Глава делегации поселился в резиденции совпосла, а его свиту разместили по гостиницам, располагавшимся в центральной части города.

Я с удовольствием поселил бы Усалева у себя, благо я жил один и в квартире моей места было более чем достаточно. Но мы не могли позволить себе такой роскоши, поскольку Усалеву предстояло провести чрезвычайно сложное и ответственное мероприятие, а потому он поселился в маленькой уютной гостинице, находившейся в двух кварталах от бюро АПН. Отсюда он и должен был совершить свой набег на квартиру Франсуа Сервэна, здесь же и сам Сервэн мог при необходимости в любой момент вступить с ним в контакт.

И наконец последним, на второй день после открытия сессии, в посольство прибыл заведующий сектором отдела загранкадров ЦК — седовласый, немногословный, спокойный мужчина лет шестидесяти, бывший когда-то Секретарем Обкома, который занялся проверкой изложенных в нашей информации фактов о злоупотреблениях Дэ-Пэ-Дэ. Он представился Гладышеву, поговорил с ним минут десять, со мной, к большому моему удивлению, общаться не стал, занял на следующий день пустовавший кабинет Дэ-Пэ-Дэ и приступил к своей работе.

В течение рабочего дня к нему с интервалом в час заходили сотрудники посольства и других советских учреждений, руководители групп специалистов, секретари первичных партийных организаций, рядовые коммунисты.

Вел себя заведующий сектором тихо и скромно и своим присутствием никак не влиял на заметно оживившуюся жизнь посольства. Нам ничего не стоило узнать, о чем он беседует, потому что в числе его собеседников были и наши информаторы, но я категорически запретил Базиленко и другим сотрудникам, у кого они находились на связи, задавать какие-либо вопросы о характере этих бесед. Стоило одному из информаторов проговориться, что сотрудники КГБ расспрашивали его о содержании беседы с представителем ЦК, как на наши головы обрушился бы такой шквал партийных и административных взысканий, по сравнению с которым знаменитые шторма в Гвинейском заливе показались бы детской забавой!

Сессия шла своим чередом, каждый занимался своим делом.

В задачу резидентуры входило оказание помощи главе советской делегации, интенсивно общавшемуся с главами африканских делегаций, а потому часть наших усилий была направлена на получение интересующей его информации о подводных течениях в работе сессии, о расстановке политических сил, о борьбе различных группировок и влиянии на все эти процессы со стороны посольств и делегаций западных стран.

И вот здесь я почувствовал, как нам не хватает «Дожа»! После того, как его контакт с Лавреновым попал в поле зрения местной контрразведки и мы были вынуждены временно прекратить с ним связь, он находился не у дел, а мы лишились возможности из первых рук получать достоверную информацию о политических шагах местного руководства и стоящих за его спиной западных держав, прежде всего Франции.

Лавренов, регулярно бывавший на заседаниях сессии, периодически натыкался на «Дожа» и обменивался с ним многозначительными взглядами, но в контакт, естественно, не вступал.

Я уже подумывал о том, не пора ли поставить перед Центром вопрос о восстановлении прерванной связи с «Дожем», но потом решил потерпеть и дождаться завершения мероприятия с Сервэном: только он мог окончательно прояснить всю ситуацию и сказать, насколько безопасно продолжение работы с одним из самых ценных наших агентов.

Руководство деятельностью резидентуры по освещению работы сессии и оказанию помощи советской правительственной делегации отнимало у меня большую часть времени, но все же главной моей заботой была подготовка вербовочного подхода к Франсуа Сервэну.

Усалев занимался своей журналистской деятельностью, старался не привлекать к себе излишнего внимания местной контрразведки, и без того чрезвычайно озабоченной обеспечением безопасности нескольких десятков делегаций и проведением целого комплекса связанных с этим мероприятий, исправно посещал все пресс-конференции и прочие протокольные мероприятия и вообще вел, как говорится, светский образ жизни. В посольстве он появился только один раз вместе с остальными советскими журналистами на традиционном инструктаже. Тогда же мы перекинулись с ним парой слов и обсудили некоторые остававшиеся нерешенными проблемы, связанные с его участием в операции.

Вся подготовительная работа по организации его встречи с Сервэном легла на плечи резидентуры. К этому моменту мы уже хорошо изучили распорядок дня нашего французского коллеги, знали, как он проводит свое свободное время, в какой день недели чем занимается, где предпочитает бывать. Регулярный контроль его домашнего телефона позволил нам заранее узнать некоторые его планы на ближайшие дни. Так мы сумели определить, что вечером в четверг и в пятницу, если конечно не случится ничего экстраординарного, он будет дома: накануне он получил от адвоката отца документы на право наследования и намеревался с ними ознакомиться.

На четверг мы и назначили проведение мероприятия. На тот случай, если бы нам что-то помешало, в резерве оставалась пятница.

Нужно было вывести из квартиры жену Сервэна, чтобы она своим присутствием не помешала душевной беседе своего мужа с посланцем спецслужбы, борьбе с которой он посвятил свои лучшие годы. Сделать это помогла «Люси»: идя нам навстречу, она организовала у себя дома коллективное чтение нового романа, получившего Гонкуровскую премию.

И вот в течение нескольких вечеров жена Сервэна должна была находиться за рюмкой «Мари Бризар» или «Гранмарнье» в обществе таких же, как она, любительниц изящной словесности, не подозревая, что в это самое время коварный КГБ плетет сеть, которой намеревается опутать ее мужа!

В намеченный день к восемнадцати часам все участники операции заняли свои исходные позиции. С этого момента все наши дальнейшие действия были синхронизированы с точностью до минуты.

Примерно без четверти семь Колповский включил аппаратуру, поставил магнитофон «Ухер» на паузу, мы оба надели наушники и приготовились услышать то, что до нас донесут всепроникающие радиоволны.

В эту же самую минуту Усалев, находившийся в кабинете Лавренова в бюро АПН, тоже включил аппаратуру, вмонтированную в его кейс таким образом, что ее можно было обнаружить, только разобрав его до последнего винтика, и вышел на улицу.

Естественно, нам ничего не стоило предоставить в распоряжение Усалева автомашину, но мы решили, что будет лучше, если он воспользуется такси: если за ним ведется слежка, пусть видят, что он не пользуется ничьим покровительством, и эта его поездка носит сугубо личный характер.

Мы просидели с надетыми наушниками около десяти минут, вслушиваясь в специфическое потрескивание эфира, пока наконец в них прорезались звуки улицы, шум движущейся автомашины, чьи-то трудноразличимые голоса. Это означало, что Усалев подъехал к дому и вошел в зону уверенного приема.

Затем в течение примерно полутора минут мы слышали шаги, шум лифта, снова шаги, другие непонятные звуки, и вот наконец совершенно четко, как будто Усалев находился в одной с нами комнате, до нас донесся его голос:

— Добрый вечер, месье Сервэн! Меня зовут Александр Усалев. Я советский журналист и прошу вас уделить мне полчаса для частного разговора.

Чтобы осуществить наш замысел, полчаса было явно недостаточно. Но главное было — войти в квартиру и вовлечь Сервэна в разговор! А потом он сам не отпустит своего собеседника, пока не выяснит, с чем он к нему пришел.

Я представил себе удивленного Франсуа Сервэна, который открыл дверь своей квартиры и неожиданно увидел на пороге незнакомого человека, который к тому же назвался советским журналистом. В том, что это действительно так, Сервэн мог легко убедиться по висевшей на шее Усалева запаянной в пластик карточке, выданной всем аккредитованным на сессии ОАЕ иностранным корреспондентам.

Прежде чем решить, приглашать Усалева в квартиру или нет, Сервэн раздумывал довольно долго. По крайней мере, мне так показалось. И его можно понять: не каждый день к сотруднику французской контрразведки приходят советские журналисты, да еще без предварительного уведомления! Но мы рассчитывали, что профессиональное любопытство обязательно возьмет верх, тем более что Сервэн ничем особенно не рисковал: он находился на своей территории. А заранее уведомлять его о визите — значило обречь весь наш замысел на заведомую неудачу.

— Входите, — наконец сказал Сервэн, и вслед за приглашением раздался звук закрываемой двери.

Итак, первый этап мероприятия прошел успешно!

— Чем могу быть вам полезен? — довольно прохладным тоном произнес Сервэн банальную фразу, из которой вовсе не следовало, что он и в самом деле искренне желает оказать какую-то услугу.

— Сейчас я все объясню, месье Сервэн, — спокойно ответил Усалев, и по некоторым звукам я догадался, что он сел в предложенное ему кресло. — Формально я являюсь членом советской делегации на проходящей сейчас сессии ОАЕ. Пишу репортажи: Но для меня это не более чем предлог. Я приехал, чтобы повидаться с вами, поскольку мы в некотором роде являемся побратимами.

Если вам нужно добиться расположения собеседника и заставить его выслушать вас, лучший способ — сразу заинтриговать, ошеломить его какой-нибудь фразой или словом. Причем желательно, чтобы это было последнее произнесенное вами слово!

— Как вы сказали? Побратимы? — переспросил Сервэн.

— Да, не удивляйтесь, месье Сервэн! Дело в том, что побратимами были наши отцы.

Усалев специально в каждую фразу вставлял слова «месье Сервэн»: это было необходимо, чтобы при прослушивании любого фрагмента записи было ясно, кто является его собеседником.

Видимо, Сервэн от удивления окончательно потерял дар речи, потому что после довольно продолжительной паузы в наушниках опять раздался голос Усалева.

— Видите ли, в годы второй мировой войны мой отец возглавлял советскую разведывательную группу, действовавшую на территории фашистской Германии и оккупированной Франции. Активными членами этой группы являлись также ваш отец и ваша мать. Одно время на их квартире даже хранился советский радиопередатчик…

— Вы что-то путаете, — перебил его Сервэн. — Мои родители входили в подпольную группу Фабиена.

— Верно, — подтвердил Усалев. — Но одновременно с этим они выполняли функции связников между группой Фабиена и группой, которую возглавлял мой отец. После провала ваша мать была арестована, а наши отцы оказались вместе в отряде «Коммунар», сражались с фашистами и в одном бою были ранены. Вот так они стали побратимами!

— Но почему мой отец никогда не рассказывал мне о вашем отце? — с сомнением сказал Сервэн.

— В этом нет ничего удивительного. Ваш отец знал, что после окончания войны мой отец еще довольно длительное время работал в разведке. В шестьдесят пятом он ушел на пенсию по состоянию здоровья, а три года назад умер.

— И что же из всего этого следует? — настороженно спросил Сервэн.

Этот вопрос подвел итог первой — вступительной — части беседы и дал Усалеву возможность ненавязчиво и плавно перейти ко второй, наиболее ответственной ее части.

Как и было предусмотрено планом беседы, Усалев рассказал, что после смерти отца получил возможность ознакомиться с его дневниковыми записями и непубликовавшимися до истечения срока давности воспоминаниями, а также с некоторыми архивными материалами и решил написать книгу о деятельности советских разведчиков и французских патриотов в годы войны. В процессе сбора материалов для этой книги он неоднократно бывал во Франции, встречался со многими бывшими бойцами французского Сопротивления, работал в архивах и в конце концов ему удалось разыскать «Маркиза».

— Вы встречались с моим отцом? — с нескрываемым интересом спросил Сервэн.

— Да, месье Сервэн, — ответил Усалев. — Я специально ездил для этого в Тулон.

Далее Усалев рассказал, что, к большому его разочарованию, эта встреча не оправдала его надежд: «Маркиз» был не то чтобы осторожен, но вел себя очень сдержанно, неохотно отвечал на его вопросы, объяснив, что его откровенность может повредить карьере сына.

— Конечно, я сразу же поинтересовался, кто его сын, — как о чем-то само собой разумеющемся сказал Усалев.

— И что он вам ответил? — моментально отреагировал Сервэн.

— Ваш отец сказал, что вы офицер, — ничем не выдав своей осведомленности, успокоил его Усалев.

Это высказывание Сервэн никак не прокомментировал, а только спросил:

— И что же было дальше?

— Я попросил «Маркиза» показать мне возможно сохранившиеся у него документы, письма и фотографии, имеющие отношение к подпольной группе и отряду «Коммунар». Но ваш отец ответил, что предварительно должен посоветоваться с вами, и предложил встретиться через несколько месяцев. Но когда я месяц назад снова приехал во Францию, я с прискорбием узнал, что ваш отец скончался.

— Да, это, к сожалению, так, — дрогнувшим голосом подтвердил Сервэн.

— Примите мои запоздалые соболезнования, месье Сервэн, — посочувствовал ему Усалев.

— И что же вы теперь от меня хотите? — заметно волнуясь (так мне во всяком случае показалось), спросил Сервэн.

— Видите ли, месье Сервэн, во время нашей беседы ваш отец проговорился, что встречался с моим отцом после войны. Это меня заинтриговало, и по возвращении в Москву я через друзей отца выяснил, что действительно мой отец после войны восстановил деловой контакт с «Маркизом» и снова вовлек его в негласную работу. Между прочим, оказалось, что «Маркиз» поселился в Тулоне по совету моего отца и, как я сейчас понимаю, не случайно приобрел кафе неподалеку от военно-морской базы. Да и деньги на приобретение кафе он получил от советской разведки, поскольку она была очень заинтересована иметь возле этого стратегического объекта своего человека. Я выяснил также, что вашему отцу пришлось развестись со своей второй женой, потому что она оказалась недостаточно надежной и могла помешать ему в работе.

— В какой работе?! — воскликнул ошеломленный Сервэн. — Вы хотите сказать, что после войны мой отец работал на советскую разведку?!

— Выходит, так, месье Сервэн, — спокойно констатировал Усалев.

— И вы явились, чтобы шантажировать меня? — возмутился Сервэн.

— За кого вы меня принимаете?! — в свою очередь возмутился Усалев. — Я пришел к вам совсем с иной целью. Я хотел узнать, не попал ли к вам после смерти отца его личный архив. Он помог бы придать моей книге большую достоверность.

— Теперь мне понятно, почему отец незадолго до своей смерти настоятельно просил меня приехать в Тулон! — задумчиво произнес Сервэн. — И почему он отказался обсуждать этот вопрос по телефону.

Ни у Усалева, ни у меня сейчас не было ни времени, ни возможности разбираться, как Сервэн пришел к умозаключению, что его телефонный разговор с отцом каким-то образом был связан с историей, услышанной от Усалева. Но, независимо от хода его мыслей, это было именно то, на что мы рассчитывали при планировании нашего мероприятия!

И вот теперь, когда наш расчет оправдался, самое время честно признаться в том, что вся эта история (вернее, почти вся!) являлась тем, что в обычной жизни называется «чистейшей воды вымыслом», а в практике спецслужб — «легендой».

Не было ничего удивительного в том, что Сервэн поверил в эту легенду. Да и как он мог не поверить, если в ее основу были заложены реальные и хорошо ему известные обстоятельства, в канву которых мы вплели некоторые дополнительные элементы, в корне изменившие их суть и значение? Притом сделали это так, что при всем желании он ничего не мог ни оспорить, ни опровергнуть!

Ну откуда ему было, например, узнать, что отец Саши Усалева во время войны был помощником машиниста, водил на фронт железнодорожные составы, неоднократно попадал под жестокие бомбежки, был дважды ранен, но не имел никакого отношения к разведке, ни разу не бывал за границей и, естественно, никогда не был знаком с «Маркизом»?!

Или как он мог опровергнуть утверждение, что его отец был связан с советской разведкой?! Он мог бы попытаться это сделать, но для этого ему потребовалось бы перевернуть вверх дном все архивы французских спецслужб! И мы были уверены, что Сервэн никогда не пойдет на это, поскольку не менее нас будет заинтересован в том, чтобы сохранить в тайне визит Усалева и содержание состоявшейся с ним беседы!

Когда я впервые изложил эту легенду начальнику африканского отдела, он покачал головой и сказал:

— А тебе не кажется, что ты повторяешься? «Рокки» ты завербовал на том, что на нас, якобы, работал его брат. А теперь ты хочешь выдать за нашего агента отца Сервэна.

— Сходство, конечно, есть, — согласился я. — Но оно чисто внешнее, поскольку одна ситуация совершенно не похожа на другую. «Рокки» был в трудном положении, и мы помогли ему найти выход, который он искал. А Сервэн в полном порядке, никаких проблем у него нет. Но они могут возникнуть, если он не найдет приемлемое для нас решение. Сходство таким образом только в том, что они оба должны сделать выбор!

— Но в принципе-то это один и тот же трюк, — стоял на своем начальник отдела.

— Я бы сказал по-другому: фирменный прием! — с неменьшим упорством защищал я выстраданную мной идею. — Почему не повторить то, что однажды уже неплохо сработало? Разве вы во время игры в теннис не использовали какие-то излюбленные приемы?

Я неспроста напомнил ему о теннисе. Дело в том, что начальник отдела был отличным теннисистом, и это очень помогало ему в оперативной работе.

Когда мы вместе с ним работали в азиатской стране, где он был резидентом, а я его заместителем по контрразведке, он был, бесспорно, сильнейшим среди любителей, да и из местных профессионалов его мало кто обыгрывал. Но особенно он был силен в паре с наследным принцем, который, дорожа своей репутацией, выбрал его в партнеры, поскольку ужасно не любил проигрывать.

Дружба с наследным принцем явилась лучшей рекомендацией и открыла ему доступ в самые высшие сферы. Каждый почитал за честь оказать услугу человеку, с которым играет в теннис сам наследный принц! Ну, а услуги, как известно, бывают разные, в том числе и такие, которые весьма полезны разведке!

— Да я ничего не имею против, — засмеялся начальник отдела, вспомнив, видимо, как вместе с наследным принцем выигрывал теннисные турниры. — Был бы результат!

И вот этот результат достигнут: Сервэн поверил в то, что ему рассказал Усалев, а значит и оценил все возможные для него последствия! А последствия эти заключались в том, что издание подобной книги во Франции неизбежно приведет к краху его личной карьеры и неблагоприятно отразится на судьбе и благополучии его детей!

Если участие «Маркиза» в Сопротивлении, даже в той его части, которой руководили коммунисты, было давно и всем известно и не могло скомпрометировать его сына (мало ли кто боролся с фашистами в рядах коммунистического Сопротивления!), то сотрудничество «Маркиза» с советской разведкой в годы «холодной войны» являлось несомненным криминалом не только для него самого, но и для всех его родственников! Кто же, узнав об этом, будет держать его сына в спецслужбе?! И дадут ли после этого внуку «Маркиза» закончить такое престижное военное учебное заведение, как Сен-Сир?! А личный секретарь крупного политического деятеля, мечтающий о собственной карьере? Захочет ли он взять в жены внучку агента советской разведки?!

Таким образом, безобидная (во всяком случае, для большинства людей!) легенда об издании книги для сотрудника контрразведки Сервэна представляла скрытую угрозу, устранить которую самостоятельно он никак не мог! Отныне он попадал в прямую зависимость от последующих действий «журналиста» и должен был искать компромиссное решение, одним из вариантов которого, как мы рассчитывали, могло стать сотрудничество с советской разведкой!

Мы также предполагали, что Сервэн решит обратиться непосредственно к Усалеву, который специально упомянул о своих контактах с друзьями отца: при необходимости это давало ему возможность сыграть роль посредника и естественно ввести в разработку Сервэна вербовщика, оставшись при этом как бы в стороне от основных событий. Таким образом, в дополнение ко всем своим достоинствам, легенда в достаточной мере обеспечивала личную безопасность Усалева, так как в случае каких-либо нежелательных действий со стороны Сервэна не давала спецслужбам повода обвинить его в недозволенной деятельности. Никому ведь не возбраняется писать книги на любую тему!

Теперь, когда я раскрыл весь наш замысел, необходимо сделать еще одно важное признание.

Конечно, слово «легенда» звучит красиво! Слова «обман», «вранье», «фальсификация» звучат менее благозвучно, хотя по смыслу мало чем отличаются одно от другого.

Без сомнения, наша легенда была построена на элементарном обмане. То обстоятельство, что за счет обмана мы поставили Сервэна в трудное — да что там трудное, в безвыходное положение! — кому-то наверняка покажется не только малопочтенным, но и недостойным порядочных людей занятием.

Но это только в том случае, если на минуту забыть, что Франсуа Сервэн был таким же профессионалом, как и мы, и жил по законам одной с нами профессии, которые неподвластны некоторым постулатам общечеловеческой морали! И если уж он занимался этим ремеслом и ввязался в эту драку, то должен быть готов ко всему, в том числе и к тому, что когда-нибудь нарвется вот на такую легенду!

А что касается порядочности, то хотелось бы напомнить, что и бокс, и самбо, и карате — тоже не для уличных драк! Этими видами единоборств занимаются профессионалы, причем в строго отведенных местах, коими являются ринг, ковер или татами! Если профессиональный каратист ударит беззащитного, неискушенного в тонкостях этого древнего искусства человека, его могут отдать под суд, а уж конец спортивной карьеры и презрение коллег ему обеспечены наверняка!

Но если он вступит в спортивный поединок, регламентированный соответствующими правилами, и при этом даже нанесет своему сопернику травму, никому не придет в голову в чем-нибудь его упрекнуть! Более того, если он одержит победу, его наградят медалью или ценным кубком!

Так чем же одни профессионалы отличаются от других? Только тем, что спортсменам рукоплещут трибуны, а шпионам нет? Ну так ведь еще неизвестно, что лучше: громкая слава или полная безвестность! Слава иногда тоже калечит и даже убивает!

А тем временем беседа между Усалевым и Сервэном шла своим чередом. Наступил не менее ответственный этап: Сервэн стал задавать уточняющие вопросы, от ответов на которые зависело, какое окончательное решение он примет.

— А как вы меня разыскали?

— Поверьте, это было несложно. — По голосу Усалева я понял, что в этот момент он улыбнулся. — Ваш отец сказал, в какой стране вы служите. А здесь я обратился к знакомому журналисту, и он узнал ваш адрес.

— Вы сказали ему, для чего я вам нужен? — насторожился Сервэн.

— Ну что вы, месье Сервэн! — успокоил его Усалев. — Тем более что и он меня об этом не спрашивал. Между коллегами не принято задавать лишние вопросы, не так ли?

В последнем вопросе прозвучал какой-то намек, который можно было истолковать по-разному.

— А когда вы виделись с моим отцом? — задал Сервэн следующий вопрос.

— Я был в Тулоне в начале января. Зашел прямо в кафе «Маркиз». Кстати, кафе мне очень понравилось. Жаль, если теперь вы его лишитесь.

Это был еще один намек. На этот раз на ожидающие Сервэна финансовые потрясения, если он не сделает из этого разговора надлежащих выводов. Это должно было направить его мысли в том направлении, которое вело к поиску компромисса.

Впрочем, Сервэн мог задать Усалеву любое количество подобных вопросов и на каждый из них получил бы исчерпывающий и точный ответ, потому что Усалев скрупулезно выполнил все мои рекомендации и соответствующим образом подготовился к этому разговору. И если бы Сервэну захотелось услышать имена членов «Ассоциации участников движения Сопротивления», в том числе и тех, кто хорошо помнил его отца, Усалев сумел бы их назвать.

Но после намека на возможные неприятности Сервэна интересовало другое!

— И когда вы собираетесь издать вашу книгу?

— Сначала надо ее закончить, — уклончиво ответил Усалев. — Но надеюсь, что в конце года она будет издана.

— Скажите, месье?.. — замялся Сервэн, вспоминая фамилию своего нежданного гостя.

— Усалев, — напомнил ему Саша.

— Скажите, месье Усалев, а вы не могли бы воздержаться от публикации?

— Воздержаться? — удивился Усалев. — Но почему?

— Потому что я хочу попросить вас об этом! — в голосе Сервэна послышались железные нотки. — Сколько вы рассчитываете заработать на этой книге? Я мог бы возместить ваши убытки!

Поскольку у Усалева не было никакой перспективы получить гонорар за книгу, которую он даже не собирался писать, предложение Сервэна было весьма заманчиво. И тем не менее он от него отказался!

— Это абсолютно исключено, месье Сервэн! — твердо сказал он. — Во-первых, это мой профессиональный и сыновний долг! Во-вторых, у меня есть обязательства перед советским и французским издательствами!

«Браво, Саша!» — сказал я про себя и с интересом приготовился выслушать, что на это скажет Сервэн.

— С каким французским издательством вас связывают обязательства? — ухватился Сервэн за призрачную возможность хоть как-то помешать публикации неугодной ему книги.

— Извините, месье Сервэн, но это коммерческая тайна, — пресек Усалев его попытку копнуть глубже, чем нам того хотелось.

— Ну хорошо, я понимаю, — вынужден был уступить Сервэн. — И вам обязательно нужно писать о моем отце?

— Конечно! — разбил его последнюю надежду Усалев. — Я хочу, чтобы вся Франция знала, каким, героем он был!

Усалев ударил в самое чувствительное место Франсуа Сервэна, потому что как раз в этом он был менее всего заинтересован!

— Но вы могли бы изъять из вашей книги главу о моем отце? — попытался выторговать хоть какую-то уступку Сервэн. — Или хотя бы не упоминать о послевоенной деятельности отца?

— Простите меня, месье Сервэн, но я не могу понять, почему вы не заинтересованы в том, чтобы я об этом написал? С той поры прошло столько лет!

— Поверьте, у меня на этот счет есть свои причины. И отец был совершенно прав, когда не стал рассказывать вам о своем участие в Сопротивлении.

— Еще раз простите меня, месье Сервэн, но мне трудно это понять! — дожимал его Усалев. — Какие могут быть основания, чтобы стыдиться своего участия в борьбе с фашизмом? Во всяком случае, во имя памяти героев Сопротивления и всех павших в той войне я не имею права ни умалчивать, ни тем более искажать правду!

Наступила длительная пауза. Почти минуту бобины магнитофона вращались вхолостую.

— К сожалению, — снова раздался голос Сервэна, — я ничем не могу вам помочь. Я не знаю никаких подробностей о прошлом моего отца и не располагаю его личным архивом. Думаю, такого архива вообще не существовало никогда!

Трудно было не поверить Сервэну! Такого архива действительно не существовало, как не существовало и всего, что было связано с мнимым сотрудничеством его отца с советской разведкой!

Последняя фраза была откровенным сигналом к окончанию беседы.

Так оно и случилось. Последовали обоюдные заверения в совершеннейшем почтении, пожелания творческих и служебных успехов, после чего Сервэн проводил Усалева к выходу…

На следующий день, а это была пятница, глава советской правительственной делегации устроил пресс-конференцию для советских и иностранных журналистов. Пока пришедшие в совпосольство журналисты слушали заместителя министра иностранных дел, мы с Усалевым уединились в моем кабинете и подвергли состоявшуюся накануне беседу с Франсуа Сервэном всестороннему анализу.

Мы, как пишут в коммюнике, с удовлетворением констатировали, что беседа в целом прошла по намеченному плану, хотя ее конечный результат оказался не совсем таким, как мы ожидали.

— Почему он все-таки не завел разговор о моем посредничестве? — недоумевал Усалев.

— Видимо, уж очень убедительно ты сыграл роль журналиста, — предположил я. — И потом Сервэн — мужик осмотрительный. Ему нужно подумать, все взвесить. Я уверен — он обязательно встретится с тобой еще раз!

— Но он даже не спросил, где я живу! — заметил Усалев.

— Не волнуйся. Если ты ему понадобишься, он тебя найдет!..

Мы писали шифртелеграмму в Центр, не догадываясь, что в четверг произошло еще одно событие, которого мы давно ждали, но повлиять на сроки которого при всем желании никак не могли.

За два часа до того, как Усалев позвонил в квартиру Франсуа Сервэна, «Мека» вызвали в дорожную секцию комиссариата полиции, обслуживающего район, где располагалось совпосольство. Беседовавший с ним офицер дорожной полиции (как потом оказалось, это был сотрудник специальной секции «Руссо» капитан Соу) детально интересовался порядком оформления на работу в совпосольство, его служебными обязанностями, взаимоотношениями с советскими гражданами, а в конце беседы без лишних церемоний обязал «Мека» периодически приходить к нему в комиссариат и докладывать обо всем увиденном и услышанном на территории совпосольства.

Так в течение полутора месяцев «Мек» стал агентом-двойником: теперь он работал на две спецслужбы сразу!

28

Состояние, в котором мы с Усалевым пребывали все последующие дни, можно охарактеризовать как «томительное ожидание».

Каждый новый день начинался с надежды, что вот сегодня, наконец, Франсуа Сервэн разыщет Усалева, и заканчивался надеждой, что уж завтра непременно такая встреча состоится. Но день проходил за днем, до отлета Усалева из страны их оставалось все меньше и меньше, а так необходимая нам встреча, которая должна была стать поворотным пунктом в вербовочной разработке сотрудника французской контрразведки, все никак не происходила.

Наблюдение за Франсуа Сервэном, в том числе контроль его домашнего телефона, показывали, что в распорядке дня советника не произошло никаких существенных изменений и вообще он ведет себя так, словно никакого разговора с Усалевым не было и его совершенно не заботит, будет издана книга или нет. И по мере того, как проходили дни, а Сервэн не предпринимал никаких шагов, чтобы вступить с Усалевым в контакт, и не проявлял никаких признаков беспокойства или тревоги, наша надежда на успешное завершение этого дела становилась все призрачнее и призрачнее.

Периодически происходили события, на какое-то время отвлекавшие нас от безрадостных мыслей и несколько приподнимавшие день ото дня ухудшавшееся настроение.

Так, очередной почтой из Центра поступили первые сведения на некоторых корреспондентов «Бао», полученные в результате перевода и анализа писем, поступивших на арендованный им почтовый ящик и перехваченных нашим агентом на центральном почтамте. В числе этих корреспондентов оказались довольно интересные лица, и их связь с «Бао» добавила несколько новых штрихов к его портрету.

Одним из них оказался брат «Бао», работавший в китайском торгпредстве в Токио.

Несколько писем поступили из столицы Танзании Дар-эс-Салама. Их отправителем оказался местный китаец Ли — владелец ресторана, который, как и следовало ожидать, был знаком с «Бао» еще по периоду его работы в Занзибаре. В письмах содержались недвусмысленные намеки на какие-то совместные делишки, в которых участвовал к тому же сын Ли — хозяин китайского ресторана в Париже.

Третий корреспондент — китаец Ван — владел небольшой экспортно-импортной фирмой в Гонконге. Из содержания его письма следовало, что «Бао» через возможности этой фирмы переводил нажитые в результате всевозможных спекулятивных сделок деньги своим родственникам в Кантон, минуя при этом официальные каналы, чтобы скрыть свои левые доходы и к тому же еще не платить налоги.

Однако, самым интересным, во всяком случае, на мой взгляд, оказалось письмо, отправленное из Занзибара. Его, судя по содержанию, написала не слишком грамотная женщина, которая когда-то была с «Бао» в близких отношениях и теперь воспитывала его сына. В своем письме она сетовала, что раньше «Бао» оказывал ей регулярную материальную помощь, но с тех пор, как он переехал в другую страну, эта помощь значительно сократилась.

В сообщении Центра указывалось, что все выявленные связи «Бао», находящиеся в сфере досягаемости наших резидентур (а вне этой сферы находилась только мать-одиночка из Занзибара), взяты в активное изучение, и это вселяло определенную уверенность, что со временем мы узнаем о них нечто более существенное.

Пока мы с Усалевым сосредоточили все свое внимание на Франсуа Сервэне, мой заместитель Хачикян методично «дожимал» уборщика американского посольства «Армана».

Как это и предусматривалось планом операции, примерно через неделю после первой беседы с «Арманом», когда тот помогал ему искать несуществующего человека, Хачикян припарковал свою автомашину неподалеку от бара «Парадиз», а сам зашел в одну из многочисленных лавочек и там затаился, обсуждая с хозяином-ливанцем достоинства различных автомобильных приемников.

Вскоре у перекрестка остановился микроавтобус американского посольства, из него вышел «Арман» и, как обычно, сразу направился в бар. Увидев знакомую автомашину с дипломатическим номером, «Арман» обрадовался и стал обозревать окрестности в поисках ее владельца.

Дав ему возможность немного понервничать и вдоволь насладившись произведенным эффектом, Хачикян вышел из «засады» и, не обращая ни на кого внимания, направился к автомашине. Едва он открыл багажник, чтобы положить туда пакет с покупками, как «Арман» с радостным восклицанием бросился к своему возможному благодетелю и заискивающим тоном поинтересовался, нашел ли он нужного ему человека.

Хачикян ответил, что человек-то нашелся, но ему не понравился, и потому он не стал нанимать его на работу. Как и ожидалось, «Арман» сразу же предложил свои услуги, и Хачикяну ничего не оставалось, как дать ему свой адрес и договориться о встрече на следующий день.

В назначенное время «Арман» явился на квартиру Хачикяна, и они договорились об условиях работы и оплате. Перед уходом «Арман» обратился к Хачикяну с неожиданной просьбой.

— Вы знаете, патрон, я работаю в американском посольстве, и по условиям контракта мне не разрешается работать по совместительству. Поэтому я бы очень хотел, чтобы о моей работе у вас никто не узнал. Иначе меня уволят.

Излишне говорить, что нас такое условие устраивало еще больше, чем «Армана». К тому же оно ставило его в зависимое от нас положение, поскольку он собирался работать не просто по совместительству, а у советского дипломата, а это, как нам было хорошо известно, в его положении абсолютно исключалось.

Так с самого начала в отношениях Хачикяна с «Арманом» возник элемент конспирации, и это было чрезвычайно важно для достижения той цели, которую мы перед собой поставили.

С этого дня «Арман» стал подрабатывать у Хачикяна, дважды в неделю являясь к нему на квартиру и осуществляя там полную уборку.

Нельзя сказать, что Асмик с большим восторгом восприняла появление неожиданного помощника. Она отличалась необыкновенной чистоплотностью, и потому при ведении домашнего хозяйства предпочитала обходиться без посторонней помощи. Хотя «Арман» работал добросовестно и аккуратно, Асмик после его ухода заново убирала всю квартиру. Если бы это не было нужно для работы, вряд ли она пустила его за порог.

Спустя полтора месяца мы подвели первые итоги и пришли к выводу, что операция развивается успешно: «Арман» был явно заинтересован в источнике дополнительного заработка, тем более что Хачикян платил ему почти столько же, сколько он получал у американцев, хотя работать приходилось не каждый день, да и объем работы был значительно меньше.

— Как ты думаешь, за кого он вас принимает? — спросил я как-то Хачикяна.

— За кого угодно, только не за советских, — уверенно заявил мой заместитель. — При нем мы говорим только по-армянски, так что он пока не слышал от нас ни одного русского слова.

— Это, хорошо, — удовлетворенно сказал я. — Так и продолжайте, а когда он поработает несколько месяцев, можно будет открыться. Вряд ли он тогда захочет отказаться от заработка и потому будет молчать.

Но на фоне крупной неудачи — срыва вербовки Франсуа Сервэна — все эти несомненные, но все же частные достижения выглядели, конечно, весьма скромно и не могли улучшить общую мрачную картину.

А тут еще настроение мне основательно подпортил заведующий сектором ЦК, завершивший свое расследование деятельности Дэ-Пэ-Дэ и предложивший нам с послом собраться и обсудить его итоги.

Должен признаться, что я не без волнения шел на эту встречу, по опыту многих своих коллег зная, что результаты проведенных работниками Инстанции расследований редко бывают в пользу резидентов, если они вольно или невольно оказываются втянутыми в их орбиту.

Когда я вошел в кабинет посла, Гладышев и заведующий сектором уже сидели в креслах за стоявшим в углу журнальным столиком. Я сел в свободное кресло, посмотрел на сидевшего напротив заведующего сектором и по его внешнему виду понял, что меня ждет неприятный разговор. Так оно и оказалось.

— Ну что, молодой человек, — с присущей партийным функционерам фамильярностью начал заведующий сектором, — благодарите судьбу, что ваша информация полностью подтвердилась. Скажу больше: вы явно поскромничали, когда давали оценку поступкам Драгина. А то бы вам пришлось сейчас собирать вещи и лететь со мной в Москву!

Заведующий сектором был почти на двадцать лет старше меня, но когда сорокалетнего мужчину называют «молодым человеком» не ради комплимента, а чтобы подчеркнуть не столько свое возрастное, сколько должностное превосходство, это звучит как оскорбление!

Я почувствовал, как кровь ударила мне в голову! Ощущение было такое, как будто я натощак выпил полстакана виски.

— Простите, не понял, — едва сдерживая возмущение, сказал я.

— А что тут непонятного? — язвительно спросил заведующий сектором. — Я получил четкую установку в случае, если хоть один, даже самый незначительный факт не подтвердится, забрать вас в Москву.

От этих слов кровь отхлынула в обратном направлении. Псевдоопьянение мгновенно прошло, голова стала холодной и ясной. На память пришли услышанные когда-то слова: хлебнул много, а стал трезвее!

— То есть как это — забрать? — удивляясь своему внезапному спокойствию, спросил я. — Без согласия моего руководства?

Я не случайно задал этот вопрос. Хоть я и возглавлял резидентуру внешней разведки, но считался резидентом не Первого главного управления, а всего КГБ! А потому судьбу мою могло решать только руководство этого ведомства! И заблаговременное согласие на мой отъезд, данное до выяснения всех обстоятельств дела, могло означать только одно: мне не доверяют и готовы от меня отступиться, лишь бы не ссориться с ЦК. А какой же может быть резидент, если он не пользуется доверием своего руководства?!

— О каком таком согласии может идти речь? — Заведующий сектором посмотрел на меня, как на наивного мальчишку. — Где это вы видели, чтобы ЦК согласовывал с кем-то свои решения? Разве КГБ не подчиняется Центральному Комитету?

Я как-то пропустил мимо ушей намек на всесилие Старой площади, уловив в его словах главное: с моим руководством никто не советовался, и следовательно, от меня не отступились, не бросили на растерзание! Теперь можно было поспорить, а при случае даже огрызнуться.

— Вы сказали, что все факты подтвердились. И даже более того. Следует ли это понимать так, что Драгин в страну не вернется?

Заведующий сектором в очередной раз посмотрел на меня, как на несмышленыша. И сказал, словно вколотил гвозди в доску:

— Драгин вернется! И проведет перевыборную кампанию! И даже будет переизбран на новый срок! А через год уедет по состоянию здоровья.

— А почему не сейчас? — спросил я, поскольку мне были глубоко безразличны все эти номенклатурные игры. — Он же совершил подлог, который мог привести к межгосударственным осложнениям!

— Запомните: никакого подлога не было! — резко сказал заведующий сектором. — Была элементарная техническая ошибка. Бухгалтер торгпредства перепутал номер валютного счета, и он за это будет наказан! А секретарь парткома здесь абсолютно ни при чем!

Ах вот как! Значит, он решил все свалить на одного Исакова, а Драгина представить невинной жертвой недоразумения?! Но как же сам факт перевода валюты со счета торгпредства? А приобретенные дорогие вещи?

— Но он же купил различных товаров почти на три тысячи долларов! — напомнил я. — Это что, тоже «техническая ошибка»?!

— Драгин возместит невольно нанесенный ущерб. А торгпред направит в банк письмо с извинениями и попросит исправить ошибку. И давайте поставим на этом точку.

— Но почему отвечать должен один Исаков? Они же химичили вместе! — не унимался я, хотя Гладышев уже давно толкал меня под столом ногой, давая понять, что мне не следует продолжать эту полемику.

— Послушайте, товарищ Вдовин, — официальным тоном заговорил со мной заведующий сектором. — Вот вы недавно откомандировали из страны гинеколога, который занимался подпольной практикой. И правильно сделали! Можете хоть каждую неделю отправлять из страны специалистов, нарушающих нормы поведения. Мы всегда вас поддержим. Но я категорически вам не советую компрометировать партию!

— Позвольте вам возразить! — с отчаянием обреченного заявил я. — Во-первых, Драгин — это еще не партия! А во-вторых, я всегда считал, что Устав партии — один для всех коммунистов!

— Молодой человек, — снова напомнил мне о разнице в летах и жизненном опыте заведующий сектором, — я почти сорок лет в партии. Вступил в самом начале войны, на фронте. За свою долгую жизнь повидал если не все, то очень многое. Послушайтесь меня, старика, и выкиньте из головы эти демагогические штучки! Устав, конечно, один, но надо уметь его читать!

Что я мог ему на это ответить?

— А теперь у меня вопрос к вам, Евгений Павлович, — переключился на посла заведующий сектором, и я заметил, как Гладышев невольно съежился под его взглядом. — Как могло случиться, что резиденту КГБ удалось вас завербовать?

Теперь пришел черед удивляться Гладышеву. Я увидел, как его лицо побагровело, и понял, что и ему кровь ударила в голову.

— Простите, не понял! — совсем, как я несколько минут назад, только слегка дрогнувшим голосом, сказал Гладышев.

— Вот и мы в Центральном Комитете не поняли, как это вас угораздило написать в КГБ донос на секретаря партийного комитета?! То есть на человека, входящего в номенклатуру секретариата ЦК!

— Никаких доносов я не писал! — возмутился Гладышев. — Я высказал свое личное мнение и до сих пор продолжаю его придерживаться!

Если бы не своеобразие переживаемого нами момента, я бы, наверное, зааплодировал. Но обстановка явно не располагала к такому бурному проявлению чувств. И тем не менее я оценил твердость духа посла и его принципиальность в беседе, которая могла стоить ему если не карьеры, то по крайней мере высочайшего расположения Инстанции.

— Ну ладно, — неожиданно миролюбивым тоном произнес заведующий сектором, — надеюсь, вы сделаете надлежащие выводы из этой беседы.

Нам оставалось только гадать: то ли он отступил перед нашей монолитной позицией, то ли эта старая лиса, поднаторевшая в делах подобного рода, решила не создавать конфликтную ситуацию, а по возвращении в Москву сделать соответствующие оргвыводы.

И вот наступил день, когда советская правительственная делегация на сессии ОАЕ должна была возвращаться в Москву.

Накануне отлета глава делегации провел совещание руководящего состава посольства и других советских учреждений. Он подробно рассказал о работе сессии, о своих беседах с главами африканских делегаций, контактах с присутствовавшими на сессии представителями западных стран.

Дипломаты, сотрудники торгпредства и аппарата экономического советника слушали его с большим интересом, а я откровенно скучал, потому что в этой информации для меня не было ничего нового: наши шифртелеграммы, составленные на основе сведений, поступивших от многочисленных агентов в тех же самых делегациях, были намного содержательнее и существенно отличались от той «лапши», которую главы иностранных делегаций навешали на уши заместителю министра.

Я уж совсем было подумал, что он разомлел от протокольных любезностей, как вдруг он сделал неожиданный и, что меня поразило более всего, совершенно точный вывод из всего увиденного и услышанного на сессии.

Резюмируя сказанное, следует признать, что дела наши на африканском континенте идут неважно. И отдача от тех кредитов, которые мы на весьма льготных условиях предоставили многим странам, значительно меньше той, на которую мы могли бы рассчитывать. Не говоря уже о том, что многие лидеры просто вводят нас в заблуждение по поводу своей политической ориентации, стремятся использовать соперничество между великими державами в своих сугубо националистических интересах…

Он сделал небольшую паузу и обвел собравшихся внимательным взглядом.

— Отсюда напрашивается сакраментальный вопрос: что же нам делать дальше, как добиться укрепления наших позиций?

Я сидел рядом с Гаманцом, прямо перед заместителем министра. Задав свой, как он выразился, сакраментальный вопрос, глава делегации почему-то посмотрел сначала на резидента ГРУ, потом на меня, и на мне задержался. Я расценил это как желание услышать ответ именно от меня и, словно школьник под взглядом старого учителя, не смог промолчать.

— Я полагаю, что нам надо или продолжать делать то, что мы делали на протяжении последних десятилетий, то есть бросать миллионы в эту бездонную бочку и при этом не сетовать на свою злосчастную судьбу, или кардинально пересмотреть нашу внешнеполитическую доктрину в той ее части, которая касается развивающихся стран. Другого выхода у нас просто нет!

В конференц-зале наступила мертвая тишина.

Я никогда не забуду взгляд, которым после этих слов одарил меня заместитель министра. Видимо, в этот момент он вспомнил решения, принятые на недавнем съезде партии, где вновь, как и на всех предыдущих съездах, была отмечена исключительная роль развивающихся стран как третьей составляющей силы мирового революционного процесса, и в который уже раз подтверждена твердая решимость всего советского народа снять с себя последние штаны, лишь бы помочь африканским и прочим соратникам по борьбе с мировым империализмом.

По его глазам я понял, что он и сам отлично понимает, на что мы обрекли себя, приняв эти и другие подобные решения, и его не столько удивляет черная неблагодарность африканцев, сколько наша собственная глупость.

Но как он мог не то что пересматривать, но даже чисто гипотетически обсуждать возможность пересмотра (тем более кардинального!) нашей внешнеполитической доктрины, если она была утверждена съездом партии?! А потому заместитель министра вздохнул и, сославшись на то, что пора собираться в дорогу, закрыл совещание.

В аэропорту, как и всегда во время рейсов Аэрофлота, была невообразимая суета. И все же я улучил момент, чтобы подойти к Усалеву и перекинуться с ним парой слов.

— Вот видишь, Миша, — грустно сказал Усалев, — не оправдал я твои ожидания.

— О чем ты говоришь, Саша? — как мог, постарался я успокоить своего друга. — Какие к тебе могут быть претензии? Ты сделал все, что мог. Видимо, что-то мы не учли.

— Ты знаешь, эту ночь я почти не спал. Все думал, как повлиять на этого француза. И вот что надумал…

В этот момент его довольно бесцеремонно толкнул багажной тележкой кто-то из советских специалистов и при этом, как водится, даже не извинился. Я отвел его в сторонку, и Усалев негромко продолжил:

— Ты говорил, что у вас есть возможность доводить до местной контрразведки кое-какую нужную вам информацию из бюро АПН?

— Да, — коротко ответил я, по привычке не раскрывая перед коллегой, что нам удалось перевербовать Акуфу.

— Тогда попробуй изготовить на фирменном бланке циркулярное письмо, якобы поступившее из Москвы, и через какое-то время подсунуть его в контрразведку.

— Так-так, — сразу оживился я, почувствовав, что Усалев не зря провел бессонную ночь. — И какого содержания должно быть это письмо?

— В нем должно быть указано, что к выходу в свет готовится книга Александра Усалева о деятельности советской разведывательной сети во Франции в предвоенные и военные годы, дана ее краткая аннотация, соответствующая тому, о чем я рассказал французу, но, естественно, без упоминания об его отце, и высказана просьба изучить возможность ее распространения в стране через местную книготорговую сеть. Ни один человек в контрразведке не догадается, что за этим кроется, а вот француз сразу поймет, что мы не блефуем!

— Ты гений, Саша! — вполне искренне сказал я, представив, как Акуфа передает этот документ в специальную секцию «Руссо», как он попадает затем на глаза Сервэну, и тот окончательно убеждается, что книга, содержащая взрывоопасную информацию о прошлом его отца, действительно готовится к изданию, и если он будет полным идиотом и уже в ближайшее время не предпримет каких-то практических шагов, то через несколько месяцев будет поздно и ему придется расхлебывать последствия собственной нерасторопности. — Завтра же переговорю по этому вопросу с Лавреновым!

Объявили посадку на рейс Аэрофлота, и сгрудившиеся у регистрационной стойки советские граждане дружно загалдели.

Я пожал руку Усалеву, и он пошел на пограничный контроль. Только я попрощался с другими членами делегации и собрался отойти, как меня окликнул женский голос:

— Михаил Иванович, можете уделить мне одну минуту?

Я оглянулся. Рядом со мной стояла директриса посольской школы.

— Слушаю вас, Елена Валентиновна, — сухо сказал я, удивленный тем, что после всего содеянного у нее хватило смелости со мной заговорить.

— Не держите на меня зла, Михаил Иванович, — просительным тоном сказала Ковалева и прикоснулась к моей руке. — И если можете, простите меня за причиненные вам неприятности.

Я слушал ее извинения и старался понять, чем они вызваны: искренним раскаянием и желанием загладить свою вину или опасениями, что я буду ей мстить?

Мстить я ей не собирался, придерживаясь твердого правила никогда не воевать с женщинами. К тому же со слов Гладышева я знал, что ее объяснительная записка с признанием в клевете вместе с нелестной характеристикой была уже отправлена в ЦК, откуда она должна была поступить в Министерство просвещения, так что мстить ей не было никакой необходимости. И без того все, что полагается в таких случаях, будет сделано ретивыми чиновниками!

И потому я сказал:

— Зла на вас я не держу. А вот один вопрос я хотел бы вам задать. Что я такого сделал, что вам захотелось меня опорочить?

— Обидели вы меня очень, Михаил Иванович, — неожиданно сказала директриса, и на глазах ее показались слезы.

— Обидел? — удивился я и стал лихорадочно перебирать в памяти все наши мимолетные встречи во время различных общественных мероприятий, потому что в иной обстановке общаться с ней мне не доводилось. Не вспомнив ничего, что могло бы не то что обидеть, а хоть как-то ее задеть, я спросил: — Когда и как?

— Вы совсем не обращали на меня внимания, как на женщину! А мне так хотелось поближе с вами познакомиться! — с потрясающей откровенностью выпалила Ковалева и при этом даже не покраснела.

Ее признание было для меня полной неожиданностью! Поглощенный своими служебными делами и настроенный совсем на другую волну, я даже не замечал ее попыток привлечь мое внимание! Так вот в чем, оказывается, дело? Значит, ее клевета была местью отвергнутой женщины? Или все гораздо проще: она хотела сделать меня своим любовником, чтобы заручиться моим покровительством в решении личных проблем и иметь возможность, если потребуется, прибегнуть к шантажу?

От этих предположений у меня возникло непреодолимое желание ее разыграть.

— Ну что же вы раньше-то мне не сказали?! — едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, спросил я. — Мы бы как-нибудь решили эту проблему!

— Еще не поздно все исправить, — деловито ответила она и посмотрела на меня томным взглядом. — Будете в отпуске, позвоните мне!

И с этими словами она сунула мне в руку, видимо, заранее приготовленную бумажку с номером домашнего телефона.

«Вот стерва!» — подумал я, пораженный не столько ее предусмотрительностью, сколько уверенностью в том, что ей все же удастся меня охмурить и удовлетворить свое женское самолюбие.

Через несколько минут я стоял на открытой террасе аэровокзала и наблюдал, как к самолету компактной группой шли члены советской делегации, среди которых затерялся заведующий сектором ЦК, а за ними нестройной колонной улетавшие из страны в отпуск и по окончании командировок сотрудники советских учреждений и специалисты. Бухгалтер торгпредства Исаков шел рядом с Выжулом, их жены шли за ними вместе с директрисой.

Лариса о чем-то переговаривалась с Ковалевой, и обе они не ведали, что их связывает неудачная попытка стать моими любовницами. Вот уж никогда не думал, что став резидентом, превращусь в объект чьих-то сексуальных притязаний!

29

Я давно заметил, что все приятные и неприятные события в моей жизни начинаются, как правило, со звонка в дверь квартиры.

Сидишь себе дома и не ведаешь, что в этот самый момент к двери подходит некто, протягивает руку к кнопке звонка — еще секунда, и ты оказываешься втянутым в какое-то событие, которое может кардинальным образом изменить твою жизнь или по меньшей мере внести в нее какое-то разнообразие.

Так произошло и в это воскресное утро, когда я собирался на подводную охоту. Это было старое мое увлечение, к которому я пристрастился еще во время первой африканской командировки.

По воле судьбы, а точнее, в соответствии с межправительственным соглашением группа советских специалистов разработала проект реконструкции столичного морского порта. И вот в составе этой группы оказалось несколько водолазов, обследовавших подводные сооружения. Они-то и приобщили меня к подводной охоте и научили обращаться с аквалангом.

В цивилизованных странах подводная охота с аквалангом считается браконьерством и потому запрещена, но большинство африканских стран к числу цивилизованных не относились, никаких законов на этот счет там не существовало, и поэтому не было никаких ограничений на разбойный промысел. Впрочем, ни я, ни другие любители подводной охоты за рамки разумного не выходили, ограничиваясь добычей рыбы исключительно в целях личного пропитания, и наносимый нами ущерб фауне океана не шел ни в какое сравнение с последствиями, которые имело, например, использование динамита и некоторых других запрещенных орудий лова на внутрисоюзных реках и водоемах.

В этой стране у нас сложилась дружная интернациональная компания, в которую входили представитель чехословацких авиалиний Иржи Хорначек, несколько западных дипломатов, два эксперта ООН и один банкир.

До знакомства с ними я промышлял в одиночку, выезжая на берег океана с кем-нибудь из соотечественников, которые охраняли мое снаряжение, пока я находился под водой. Глубина для меня не имела особого значения, поскольку акваланг — не дыхательная трубка, и я никогда не подстраивался под график приливов и отливов, как это делали другие охотники.

И вот однажды приехал я на свое излюбленное место охоты возле маяка и застал там такую картину: на берегу суетятся уже упомянутые мной люди, из-за козней природы попавшие весьма в затруднительное положение. Оказалось, что во время отлива, когда глубина не превышала пяти-шести метров, один из них подстрелил морского окуня весом килограммов на шестьдесят. Но их радость от этой охотничьей удачи была омрачена тем, что то ли окунь оказался очень живучим, то ли гарпун попал не туда, куда нужно, а только пришлось стрелять в него еще несколько раз, после чего окунь забился под большой валун, зацепился там гарпунами и застрял намертво.

Все попытки извлечь его оттуда ни к чему не привели. Вскоре начался прилив, глубина с каждой минутой стала увеличиваться и нырять становилось все труднее и труднее.

В конце концов охотники окончательно выбились из сил, были вынуждены отрезать гарпуны и выбраться на берег, где я их и застал в довольно удрученном состоянии. Ждать отлив им пришлось бы долго, да и не было никаких гарантий, что окунь вместе с гарпунами к тому времени все еще будет на месте.

Увидев, как я выгружаю из машины акваланг, Хорначек бросился ко мне с просьбой оказать им посильную помощь.

Я, конечно, без всяких колебаний согласился, надел акваланг и погрузился в океан. Разыскав злополучного окуня, я освободил его вместе с гарпунами из-под валуна и вытащил на берег.

Радости охотников и их стремлению отблагодарить меня не было предела. Мы сфотографировались рядом с окунем группой и каждый в отдельности и договорились в тот же вечер собраться на вилле одного из экспертов ООН, чтобы полакомиться заливным. Ну, а где заливное, там и все прочее, что полагается в таких случаях!

Так я стал полноправным членом интернационального охотничьего коллектива, страхуя рыболовов в открытом океане и периодически выручая их из различных затруднительных ситуаций. Делал я это, как, впрочем, и все остальное в своей профессиональной жизни, не бескорыстно, но корысть моя заключалась в том, чтобы расширить круг своих знакомств в европейской колонии и организовать «охоту» на какого-нибудь носителя интересующей меня информации.

Вот и в это воскресенье мы договорились встретиться в одной океанской бухточке и поохотиться на мурен, из которых Хорначек умел готовить изысканные блюда. А когда на столе изысканные блюда, то и компания собирается им под стать!

Я уже проверил акваланг, накачал пневматическое охотничье ружье и заканчивал другие приготовления, как раздался звонок в дверь. В чем был — в шортах и голый до пояса — я пошел открывать.

В прихожей стоял подтянутый мужчина средних лет в костюме модели «три кармана» из блестящей ткани «тропикаль» темно синею цвета, которые так любят носить европейцы, работающие в Африке.

— Доброе утро, месье Вдовин, — сказал он. — Меня зовут Франсуа Сервэн. Я сотрудник ДСТ, работаю советником в госсекретариате внутренних дел и безопасности. Вот мое служебное удостоверение.

Он мог ничего мне не показывать. Я поверил бы ему на слово, тем более что отлично знал Сервэна в лицо. Но чтобы не выдать нашего заочного знакомства, я проявил нескрываемый интерес к протянутому им удостоверению. Когда я вдоволь им налюбовался, Сервэн сказал:

— Мне нужно с вами поговорить по личному делу.

Как ни странно, но если опустить ряд сугубо индивидуальных деталей, он почти слово в слово повторил то, что несколько дней назад ему сказал Саша Усалев, когда стоял на пороге его квартиры.

И как тогда Сервэн, я на какое-то время онемел от неожиданности, соображая, как мне поступить: идти с ним на этот разговор или нет? И меня, как и его тогда, тоже можно было понять: не каждый день к дипломату приходят сотрудники контрразведки, да еще без предварительного уведомления!

Но как и мы при планировании визита к Сервэну, он, видимо, тоже рассчитывал, что профессиональное любопытство обязательно возьмет верх, хотя, в отличие от него, я рисковал значительно больше: я находился на чужой территории, и малейшая ошибка с моей стороны неизбежно закончилась бы выдворением из страны!

Исторически сложилось так, что в кадры внешней разведки КГБ шли выпускники гражданских учебных заведений и сотрудники территориальных органов. Естественно, и те, и другие приходили на работу в разведку с различной оперативной подготовкой: у одних за плечами была только разведывательная школа, у других в дополнение к этому — какое-то контрразведывательное учебное заведение и практический опыт работы в контрразведке.

Что лучше — прийти на работу в разведку, имея контрразведывательную подготовку, или нет — однозначно ответить нельзя. Конечно, любые знания и опыт всегда полезны, и лучше знать больше, чем не знать ничего, но иногда случалось так, что эта самая контрразведывательная подготовка играла с разведчиками злую шутку: им, хорошо знавшим, как организована работа контрразведки и каким вниманием и «заботой» она может окружить любого, тем более иностранного дипломата или человека, подозреваемого в принадлежности к разведке, порой всюду мерещились слежка, подставляемые агенты, микрофоны и прочие оперативные средства, которых в арсенале контрразведки больше, чем может себе вообразить непосвященный человек.

И такие разведчики начинали, как говорится, бояться собственной тени! Некоторым казалось, что они постоянно находятся «под колпаком» у контрразведки, что вокруг них только ее сотрудники и агенты, а в такой обстановке, сами понимаете, на большие достижения в разведывательной работе рассчитывать трудно. Это с одной стороны.

А с другой, разведчики, имевшие смутное или весьма приблизительное представление о возможностях контрразведки и методах ее работы, в порядке компенсации были лишены многих комплексов и потому, действуя решительно и смело, без оглядки на возможные козни, нередко добивались неплохих результатов. Но иногда в два счета проваливались, не узрев расставленные им контрразведкой западни или попав в какую-нибудь ловушку.

Вот и задумаешься, что лучше: все знать, всего опасаться и поэтому ничего не делать, или ничего не знать, игнорировать опасность и быстро погореть?

Видимо, лучше обходиться без этих крайностей, а найти золотую середину и работать, четко представляя все возможности контрразведки и умело обходя возводимые ею заслоны на пути к достижению стоящей перед тобой цели!

Мне всегда казалось, и предшествующая многолетняя работа за границей служила тому хорошим подтверждением, что я сумел найти эту золотую середину и здраво соизмерять собственные возможности и возможности противостоящей мне спецслужбы. И потому я всегда был готов пойти на разумный риск и с годами приобрел уверенность (может быть, чрезмерную?), что сумею найти оптимальное решение в любой, даже самой сложной ситуации.

Вот и сейчас, быстро просчитав все возможные варианты, я пришел к выводу, что визит Сервэна ничем особенно мне не грозит, а потому уклоняться от беседы с ним нет никакого резона. И потом — разве не мы поставили его перед выбором и заставили искать возможность войти в контакт с советской разведкой?!

— Входите, месье Сервэн, — сказал я и отступил в сторону, пропуская его в холл. — Присаживайтесь, а я оставлю вас на одну минуту. Мне нужно одеться.

Сервэн прошел в дальний конец холла и сел в кресло лицом к двери, как всегда садятся настоящие профессионалы.

А я тем временем зашел в спальню, надел маечку с коротким рукавом, а заодно проделал со стоявшим на прикроватной тумбочке магнитофоном небольшую манипуляцию, подключив к нему штекер от микрофона, искусно вмонтированного Колповским в стоящий в холле торшер. Этот микрофон Колповский установил по моей просьбе через два дня после моей интимной беседы с Ларисой Выжул, когда я остро почувствовал необходимость всегда иметь возможность записать на пленку все, что может произойти в моей квартире.

Снова выйдя и холл, я сел напротив Сервэна и произнес ту же не отличающуюся оригинальностью фразу, которой он начал разговор с Усалевым.

— Чем могу быть вам полезен, месье Сервэн?

— У меня есть к вам просьба и одновременно деловое предложение! — решительно заявил Сервэн, который, как и мы, видимо, руководствовался тем же золотым правилом: если вы хотите, чтобы вас внимательно выслушали, постарайтесь заинтриговать или ошеломить собеседника! Причем желательно, чтобы особый акцент был сделан на последнем слове!

— Как вы сказали? Деловое предложение? — разыграл я неподдельное удивление, хотя теперь мне было совершенно ясно, с чем Сервэн пожаловал ко мне в гости. — А вас не смущает…? — Я поднял указательный палец и сделал рукой круговое движение, очертив контур потолка.

Сервэн понял мой намек и улыбнулся.

— Вы очень высокого мнения о технических возможностях местной контрразведки! И потом, какой смысл устанавливать микрофон в вашей квартире, если вы живете один и к вам никто не ходит?

— Вам виднее, — сказал я, хотя микрофон мог здесь остаться с той поры, когда в этой квартире жил мой предшественник. — Так какое у вас предложение? — повторил я свой вопрос.

— Сейчас я все объясню, месье Вдовин, — ответил Сервэн, и я снова подумал, как поразительно наш разговор похож на тот, запись которого хранилась в моем сейфе. Впрочем, все подобные разговоры похожи друг на друга, потому что говорить по-другому профессионалы просто не умеют!

— Я буквально сгораю от нетерпения, — улыбнулся я, чтобы дать Сервэну понять, что он не ошибся адресом, и я действительно готов выслушать его с предельным вниманием.

Сервэна явно приободрил мой ответ, потому что до сих пор я разговаривал с ним сугубо официальным тоном, каким чиновники обычно разговаривают с назойливыми посетителями. Он в сжатой форме, по-деловому, но очень точно изложил содержание своей беседы с Усалевым, опустив только упоминание о своих настойчивых попытках убедить моего друга отказаться от издания книги.

— И в чем же суть вашей просьбы? — спросил я, когда Сервэн умолк.

— В том, чтобы вы по своей линии убедили или заставили Усалева изъять из своей книги все, что касается моего отца. Иначе, как вы отлично понимаете, это будет иметь самые неблагоприятные последствия для моей карьеры.

Я не стал уточнять, какую «линию» он имеет в виду, и почему я должен «отлично понимать», какие неприятности его ждут в случае опубликования книги, а задал более существенный для меня и для дела вопрос:

— Что вы подразумеваете под карьерой?

— После недавних президентских выборов ситуация во Франции существенно изменилась. Ожидается реорганизация многих государственных структур, включая и специальные службы. Мне конфиденциально сообщили, что в ближайшее время руководитель группы французских советников при госсекретариате внутренних дел и безопасности дивизионный комиссар Фердан будет отозван и отправлен на пенсию. По всем прогнозам, его место должен занять я.

Так вот в чем дело! Планируя вербовочный подход к Сервэну, мы как-то упустили из виду президентские выборы и то, какие последствия лично для него может иметь победа кандидата от Социалистической партии. Осмысливая услышанное, я сразу как-то не обратил внимания, что Сервэн поделился со мной служебной информацией, касающейся возможных перестановок в советническом аппарате при местных спецслужбах! Когда до меня это дошло, я, с трудом сдерживая оперативный азарт, спросил:

— А как вы относитесь к социалистам?

— Я всегда им симпатизировал. Хотя, сами понимаете, никогда не говорил об этом в своем окружении. Официально я голлист.

— Так, ваша просьба мне понятна, хотя я пока не представляю, как можно ее выполнить. А в чем суть нашего предложения?

— В том, что в обмен за это я готов оказать советскому посольству соответствующую услугу.

Вот теперь, когда Сервэн, наконец, прояснил свою позицию, можно было проявить вполне оправданное любопытство и посмотреть, собирается ли он играть в открытую, или намерен втянуть меня в компрометирующую ситуацию и отыграться за поражение, которое он потерпел во время беседы с Усалевым.

— Все это очень интересно, — задумчиво сказал я, а затем задал ему традиционный вопрос, без которого не обходится ни одна подобная беседа: — Но почему вы решили обратиться именно ко мне?

Сервэн был явно готов к этому вопросу, потому что ответил на него без малейшего промедления.

— Во-первых, вы мне по-настоящему симпатичны. Во-вторых, вы занимаете достаточно высокий пост в посольстве, чтобы содействовать удовлетворению моей просьбы.

Ответ Сервэна тоже был достаточно традиционен. Во всяком случае, так или примерно так отвечают все, кто намеревается инициативно предлагать свои услуги иностранной разведке. Однако только француз мог так тонко дать понять, что располагает исчерпывающей информацией о личных и деловых качествах собеседника и занимаемом им служебном положении!

— Благодарю за комплимент, — сказал я и изобразил легкий поклон. — Но почему вы не обратились с этой просьбой к Усалеву или ко мне, когда он еще был в стране?

— Вы знаете, месье Вдовин, в таком деликатном деле я предпочитаю обходиться без посредников. Тем более — журналистов! Кто знает, вдруг Усалеву придет в голову когда-нибудь написать продолжение своей книги и добавить эпизод, связанный с нашей беседой?

Из этого ответа следовало, что Сервэн явно не желал упоминать о том, как уговаривал Усалева воздержаться от издания книги и предлагал ему различные промежуточные варианты. А еще этот ответ означал: Сервэн убежден, что мне не известно содержание его беседы с Усалевым, а следовательно, он не подозревает, что визит Усалева является частью единого замысла, рассчитанного на его привлечение к сотрудничеству с советской разведкой!

— А на каком основании вы надеетесь, что мы захотим повлиять на Усалева?

— То, что он мне рассказал, позволяет сделать вывод: мой отец был очень эффективным агентом и принес вашей стране большую пользу. И если вы допустите, чтобы у его сына была поломана жизнь, это будет не только негуманный, но и во всех отношениях недостойный поступок!

До чего же люди порой уязвимы, оказавшись объектом заинтересованности спецслужб! В том числе и профессионалы! Стоит довести до них добротно составленную легенду и сыграть на самых чувствительных струнах их души, как они готовы поверить в любую чепуху и даже убедить других в ее достоверности!

— И последний вопрос, месье Сервэн. О какой ответной услуге с вашей стороны идет речь?

На этот раз Сервэн ответил не сразу, а после довольно продолжительного раздумья.

— Вы должны меня понять, месье Вдовин… Я патриот и человек долга и чести. Поэтому никогда не сделаю ничего, что может нанести ущерб Франции. Но я мог бы сообщить вам кое-что интересное об американцах. Я думаю, это будет полезно для вас в большей степени, чем тайны «местного двора».

Ну что ж, оставалось только признать, что Сервэн был последователен и логичен в своих поступках, и, следуя по намеченному нами пути, пришел к тому, к чему и должен был прийти: к мысли о секретном сотрудничестве! А все эти слова о патриотизме, о долге и чести — всего лишь красивая обертка, в которую он пытался завернуть старый, как мир, способ ценой своей осведомленности в каких-то секретах купить собственное благополучие! И то, что он рассчитывал не нанести вреда Франции, а откупиться только информацией об американцах, было наивной надеждой, что советская разведка упустит возможность вытрясти из него все, что он знает, и заставить выполнять все ее задания! Неужели он и в самом деле думает, что мы ограничимся только информацией об американцах и не попытаемся втянуть его в длительное сотрудничество? Неужели запамятовал французскую пословицу: «Палец, попавший в шестерни, затянет всю руку», которая на русском языке звучит еще точнее: «Коготок увяз — всей птичке пропасть»?

Но сейчас я не должен был его спугнуть! Главное, как говаривал его знаменитый соотечественник Наполеон Бонапарт, начать кампанию, а после этого будет время подумать и над тем, как ее продолжить! И потому я ответил так, как и должен отвечать сотрудник разведки, оказавшийся в моем положении.

— Вы несколько переоцениваете мое положение в посольстве. Единственное, что я твердо могу вам обещать — информировать о вашей просьбе мое руководство. Видимо, для ее изучения потребуется какое-то время. Как только я узнаю о принятом решении, я дам вам знать.

Как все-таки просто и приятно беседовать с профессионалом! По его глазам я видел: он великолепно понял все, что я сказал, а еще лучше то, о чем я предпочел умолчать! И то, что я сознательно сказал «мое руководство», не уточнив, какое именно руководство я имею в виду. И то, что его предложение будет рассматриваться не в посольстве, а в Москве, и именно поэтому потребуется «какое-то время». И то, что я не сказал, как именно поставлю его в известность о принятом решении, оставив выбор наиболее подходящего способа на его усмотрение.

Его глаза меня не обманули, потому что он не стал задавать мне дополнительных вопросов, а сразу предложил:

— Я живу в одном доме с сотрудником вашего посольства Колповским. Только в другом подъезде, квартира восемьдесят пять. Когда у вас будет, что мне сказать, заходите прямо ко мне. Однако имейте в виду — через три недели я хочу поехать в отпуск, который буду проводить в Алжире, а потом во Франции.

— К вам домой? А как же ваша жена? — на всякий случай уточнил я.

— Пусть это вас не беспокоит. Она не интересуется моими контактами с мужчинами, — улыбнулся Сервэн, и я вспомнил о его любовной связи с женой постоянного представителя ООН.

Я проводил Сервэна, выключил магнитофон, лег на кровать и закрыл глаза.

Неожиданный визит Сервэна (а впрочем, так ли уж неожидан он был?!) давал достаточно пищи для размышлений. Но основной вывод был совершенно ясен: предложение Сервэна следовало принять, но, конечно, при условии, что будет гарантирована максимальная безопасность!

Все остальное: получение информации о деятельности в стране резидентуры, ЦРУ, постепенное расширение круга интересующих нас проблем, закрепление Сервэна и постепенное вовлечение в негласное сотрудничество с советской разведкой — все это было уже производным от главного. Оставалось решить чисто технический вопрос: где и когда осуществить с ним рабочую встречу, чтобы исключить возможность любых провокацией?..

На часах было почти одиннадцать. На океане начался прилив, и ехать на подводную охоту было уже поздно. Возможность хоть немного отдохнуть после напряженной работы во время сессии ОАЕ и получить столь необходимую порцию физической нагрузки была упущена, но я от этого нисколько не расстроился.

Если бы каждый день, да что там каждый день, если бы хоть раз в месяц на долю разведчика выпадала такая удача, какая выпала мне сегодня, можно было бы без особых сожалений пожертвовать всеми видами отдыха и развлечений!

30

На перекрестке за магазином «Скор» пристроившаяся сзади автомашина помигала дальним светом. Я глянул в зеркало заднего вида и сразу узнал галогенный свет продолговатых фар «Рено-18». Это была автомашина Базиленко.

С той поры, как случился прокол с Лавреновым, мы несколько усовершенствовали методику проведения встреч с агентами и теперь на подобные операции выезжали на двух автомашинах. Выезжали порознь минут за тридцать-сорок до встречи из разных точек и в разных направлениях. В особо ответственных случаях использовали третью автомашину: она должна была раздробить силы бригады «Флеш» и отвлечь ее от основной операции.

В течение этих тридцати-сорока минут, предшествовавших встрече, обе машины, независимо одна от другой, двигались по специально разработанным маршрутам, стремясь обнаружить слежку, и только убедившись в ее отсутствии, в обусловленное время сходились в обусловленном месте.

Если в назначенное время одна из машин не прибывала в намеченную точку, это означало, что она обнаружила за собой слежку. В таких случаях встреча отменялась.

К счастью, за последние полгода нам всего однажды пришлось отказаться от проведения операции. Через «Артура» мы достаточно хорошо знали график работы специальной бригады «Флеш» и ее возможности и строили нашу работу таким образом, чтобы встречи с агентами проводились тогда, когда вероятность попасть под наблюдение была минимальной.

Сегодня мне предстояло встретиться с «Рокки», и поэтому меня прикрывал Базиленко, знавший, кто именно скрывается под этим псевдонимом.

Накануне на квартире врача «Рокки» передал мне несколько важных оперативных документов специальной секции «Руссо» и сегодня мне предстояло их возвратить.

Базиленко снова мигнул дальним светом: это означало, что мы приближаемся к месту встречи, и он начинает меня отпускать, создавая «дистанцию безопасности».

Схема его действий была проста, и именно эта простота обеспечивала столь необходимую в нашем деле надежность.

Я увеличил скорость, и дистанция между нами стала постепенно увеличиваться. Базиленко прижался к осевой линии, как будто собирался сделать левый поворот. Следовавшие за ним автомашины не могли теперь его обогнать, не нарушив при этом правил движения. Стоило какой-нибудь автомашине пойти на обгон справа, и она сразу выдала бы себя, потому что, в отличие от наших недисциплинированных водителей, позволяющих себе любые вольности, ни один африканец без крайней нужды не станет обгонять справа, тем более, если впереди него движется автомашина с дипломатическим номером, за рулем которой сидит европеец.

Такое может сотворить лишь водитель, имеющий право на вольное толкование правил дорожного движения, а такими правами наделены только сотрудники спецслужб!

Вскоре между мной и Базиленко образовался разрыв около восьмидесяти метров. Этого было вполне достаточно, чтобы свернуть направо и, пока вся кавалькада подтягивается к повороту, успеть посадить в автомашину агента таким образом, чтобы эта подсадка осталась незаметной для тех, кто едет следом.

Если бы кто-то попытался ускориться, обогнать машину обеспечения справа и последовать за мной, чтобы зафиксировать подсадку или осуществить захват, Базиленко должен был прижать его к бровке, вытеснить на обочину, а в случае крайней необходимости даже спровоцировать столкновение. В этой ситуации вступало в действие жесткое правило: рискуй собой, но ни в коем случае не допусти провала агента!

Все эти действия были оговорены заранее, и потому я спокойно повернул направо, не сомневаясь, что Базиленко будет действовать по обстоятельствам и, если потребуется, всегда подставит под удар себя, но никому не позволит приблизиться ко мне.

Так и случилось: я притормозил, «Рокки» прыгнул в приоткрытую заднюю дверь, я снова набрал скорость, и только в этот момент из-за поворота показались продолговатые желтые фары «рено», а следовавшие за ним автомашины пронеслись мимо.

Несколько месяцев назад, когда мы в первый раз проводили встречу с «Рокки» по этой схеме, он чуть-чуть замешкался, усаживаясь на заднее сиденье, и Базиленко оказался всего в каких-нибудь двадцати метрах позади моего «пежо».

«Рокки» сразу обратил на это внимание и не на шутку встревожился.

— За нами идет какая-то машина!

— Все в порядке, — успокоил я его. — Это наша охрана.

«Рокки» не без любопытства глянул назад, пытаясь, видимо, разглядеть номер машины и узнать, кто же нас охраняет, но его ослепил встречный свет фар, и он так ничего и не разглядел. К тому же перед выездом на операцию Базиленко на всякий случай опылял номера своей автомашины специальным составом, от чего они ярко светились, как придорожные указатели, но разглядеть на них какие-то буквы или цифры было невозможно.

С тех пор мы провели уже несколько подобных операций, и теперь «Рокки» никогда не оглядывался и не обращал внимания на идущие сзади машины, полностью полагаясь на нас и на разработанные нами меры безопасности.

Убедившись, что сзади все чисто, я передал «Рокки» документы, пакет с очередной «пенсией» за погибшего брата и свою визитную карточку.

Он рассовал документы и деньги по карманам, написал на обратной стороне визитной карточки расписку и возвратил карточку мне.

Я сделал поворот направо и собрался притормозить, чтобы, высадить «Рокки» из машины, но он неожиданно заговорил:

— У меня есть информация, которая, как мне кажется, может вас заинтересовать.

Я хотел было остановиться, выслушать «Рокки» и высадить его там, где это было предусмотрено планом операции. Но тут же сообразил, что длительная остановка поставит Базиленко в затруднительное положение: ему придется объехать меня и невольно попасть в поле зрения «Рокки», что было совсем ни к чему. К тому же наш незапланированный разговор мог затянуться, за это время Базиленко успел бы уехать на значительное расстояние и оставить меня без прикрытия, что также было нежелательно.

А потому я продолжил движение, надеясь, что Базиленко сообразит, что к чему, и примет правильное решение.

— Вы знаете, я часто бываю в университетском городке, — говорил тем временем «Рокки». — Там живет моя невеста. И уже несколько раз видел там автомашину третьего секретаря американского посольства Пола Рэнскипа. Он всегда оставляет ее возле лабораторного корпуса.

— Возможно, у него какие-то дела в этом корпусе? — предположил я.

— В одиннадцать часов вечера?! — усмехнулся «Рокки». — Все учебные корпуса в это время уже закрыты.

— Ты считаешь, он к кому-то ходит?

— А что ему еще там делать в такое позднее время? Вчера после нашей встречи я поехал к невесте. И натолкнулся на Рэнскипа, когда он возвращался к своей машине. Знаете, откуда он шел?

Я плохо представлял себе расположение зданий в университетском городке и поэтому не стал строить никаких догадок.

— Со стороны корпусов, где живут преподаватели, — не дождавшись моего ответа, уточнил «Рокки».

— Он тебя видел? — спросил я.

— Нет. К тому же он меня не знает. А я не раз видел его у нас в госсекретариате вместе с Коплендом. Думаю, они из одной «команды».

У нас тоже были кое-какие основания считать, что Рэнскип является сотрудником ЦРУ. В конце прошлого года он заменил установленного разведчика Марка Бойтано и сразу привлек наше внимание своей высокой активностью и стремлением завязывать знакомства с советскими гражданами.

— Хорошо, будем разбираться, — задумчиво сказал я. — Если тебе удастся еще что-нибудь узнать, сразу сообщи мне.

Пока мы вели этот разговор, я доехал до конца улицы и повернул налево. А еще через каких-нибудь пятьдесят метров вынужден был остановиться, уткнувшись в колонну из семи-восьми легковых автомашин. Сначала я подумал, что они остановились на красный свет, но потом, приглядевшись к тому, что происходило впереди, увидел в свете фар сотрудников дорожной полиции в форме, регулирующих движение. Предположив, что на перекрестке произошла авария, и теперь они поочередно пропускают транспорт то в одну, то в другую сторону, я несколько успокоился: такое случалось каждый день.

Но вскоре увидел, что никакой аварии на перекрестке нет, а полицейские осуществляют проверку документов и осмотр автотранспорта, причем вместе с ними этим делом занимаются жандармы, вооруженные автоматами, и несколько человек в штатском. Это уже было гораздо серьезнее: в штатском ходили сотрудники политической полиции и контрразведки!

После неудавшейся попытки государственного переворота, когда по всей стране искали разбежавшихся заговорщиков, проверки документов и автотранспорта проводились систематически, но вот уже в течение нескольких месяцев обстановка в стране нормализовалась и подобные действия спецслужб стали редкостью.

Выяснять, что послужило поводом для проверки на этот раз, не было ни времени, ни смысла. Надо было немедленно принимать какое-то решение, потому что никакого мало-мальски убедительного объяснения, с какой целью «Рокки» оказался в автомашине советского посольства, придумать было невозможно.

Не будь среди проверяющих сотрудников политической полиции или контрразведки, он мог бы как-то оправдаться: предъявить свое общегражданское удостоверение личности и сослаться на то, что попросил его подвезти. Но эти ребята в штатском наверняка знали его в лицо, и завтра ему придется давать объяснения руководителям службы безопасности!

Посмотрев по сторонам, я понял, что из «пробки» мне не выбраться. Свернуть налево я не мог из-за встречного транспорта, сзади меня плотно прижал невесть откуда взявшийся грузовик марки «Берлие», попыхивавший дизельным перегаром. Из-за его квадратной кабины выглядывала продолговатая желтая фара: видимо, Базиленко замешкался на повороте, пропустил грузовик и теперь мыкался сзади, безуспешно пытаясь его объехать и пристроиться непосредственно за мной.

Оставалась одна реальная возможность: пропустить Базиленко вперед, отвлечь внимание проверяющих и дать «Рокки» возможность скрыться.

Тем временем сотрудники спецслужб закончили осмотр очередной автомашины, и вся колонна продвинулась вперед на несколько метров. Теперь я стоял пятым, и в нашем распоряжении было чуть больше пяти минут и около тридцати метров. Необходимо было действовать без промедления!

Я повернулся к «Рокки» и скомандовал:

— Верни мне документы и деньги!.. Как только колонна тронется, открывай дверцу и уходи! Если тебя не заметят, через полчаса жди меня у входа на стадион…

Получив от «Рокки» материалы, которые в случае задержания могли бы уличить его в шпионской деятельности, я оттянул карманчик на водительской дверце, за которым было сделано аккуратное отверстие, и опустил их в этот тайничок. Пакет с деньгами я засунул под сиденье.

В боковое зеркало я увидел, как Базиленко, воспользовавшись тем, что во встречном потоке образовалось свободное пространство, резко вырулил влево и объехал-таки этот злосчастный грузовик!

В этот момент колонна снова тронулась, я рукой сделал Базиленко знак проехать вперед и встать перед моей машиной.

— Включи дальний свет! — крикнул я в открытое окно, когда его машина поравнялась с моей.

Базиленко объехал мою машину, затем принял вправо и встал почти вровень со стоявшим впереди «мерседесом», загородив меня от проверяющих. Дальний свет мы включили почти одновременно!

Под прикрытием стоявших впереди машин «Рокки» открыл дверцу и вышел. Он не стал прыгать через кювет или перебегать дорогу, а обошел грузовик и двинулся вдоль колонны, пользуясь тем, что ослепленные светом фар и занятые своим делом сотрудники спецслужб не могут его видеть. И только отойдя на безопасное расстояние, он свернул с проезжей части и растворился в темноте.

Я подтянулся к стоявшей впереди автомашине, вынул из кармана свою визитную карточку с распиской «Рокки», разорвал ее на мелкие кусочки и один за другим выбросил их в окно. Подхваченные воздушным потоком от мчавшихся навстречу машин, они разлетелись в разные стороны.

Теперь я был готов к любой проверке.

Но сначала я имел возможность понаблюдать, как будут проверять Базиленко…

Все оказалось проще, чем я предполагал. Когда Базиленко подъехал и протянул полицейскому в штатском свою дипломатическую карточку, тот не стал требовать, чтобы он вышел из машины, не стал требовать, чтобы он открыл багажник, а мельком глянул на карточку, на номер машины, потом посветил фонариком в салон и дал знак проезжать.

Я подвергся аналогичной процедуре, с той лишь разницей, что осмотр моего салона произвел жандарм, вооруженный автоматом.

Пока полицейский в штатском разглядывал мою дипломатическую карточку, я по старой шпионской привычке решил все же выяснить, чем вызвана эта проверка и как долго она будет проводиться.

— Кого-то ищете? — как можно доброжелательнее спросил я, всем своим видом демонстрируя готовность оказать полиции посильную помощь в ее многотрудном деле.

— Да, месье, — подтвердил полицейский. — Но к вам это не имеет никакого отношения.

«Значит, они проверяют только африканцев», — подумал я и возрадовался в душе, что «Рокки» успел вовремя скрыться.

— И как долго вы будете искать?

— Пока не найдем того, кого ищем, — многозначительно сказал полицейский и вернул мне дипломатическую карточку. — Проезжайте, месье!..

Снова встречаться с «Рокки» после того, как мы едва не влипли в историю, было, конечно, неосторожно. Но у меня не было другого выхода: завтра был понедельник, и рано утром «Рокки» должен был положить оперативные документы на место. Другой возможности вернуть их в этот вечер уже не было.

Поэтому мы с Базиленко снова повторили тот же испытанный маневр: он придержал следовавшие сзади автомашины, пока я сворачивал за угол, но на этот раз за мной не поехал. Я притормозил, не доезжая до стоявшего на обочине «Рокки», и когда он подошел к машине, в открытое окно протянул ему документы и деньги, пожелал удачи и сразу уехал. Никакой расписки он, конечно, не писал…

На следующее утро Базиленко разложил на столе схему университетского городка и ткнул карандашом в два заштрихованных прямоугольника.

— Иностранные преподаватели живут в двух трехэтажных корпусах. В каждом — четыре подъезда, двадцать четыре квартиры. Всего — сорок восемь.

— И сколько там наших? — спросил я.

— Двадцать один — «очко», — засмеялся Базиленко. — Занимают девятнадцать квартир.

— Как это? — не понял я.

— Бессемейные живут по двое в одной квартире, — пояснил Базиленко. — А еще около пятнадцати «демократов», остальные — кто откуда.

— А американцы есть?

— Нет, — уверенно ответил Базиленко.

— А английский язык кто преподает?

— Два англичанина, один канадец, остальные — французы.

— Значит, Рэнскип ходит не к соотечественникам?

— Выходит, так, — согласился Базиленко.

— И что ты предлагаешь?

— А вот что: в числе этих двадцати одного — два наших агента. «Свиридов» и «Рустам». Живут, кстати, в разных корпусах. А еще — Шилов, тот самый, которого наши кадры оформляют на работу в разведку.

— Это который из Университета дружбы народов? — уточнил я.

— Он самый, — подтвердил Базиленко. — Можно дать им задание гулять по вечерам и наблюдать, кто к кому ходит. Фотография Рэнскипа у нас есть.

— А где гарантия, что они сумеют зафиксировать его визит? — усомнился я. — У них же нет никакого опыта.

— Вы не знаете Шилова! — воскликнул Базиленко. — Да он один справится! Парень он холостой, делать ему по вечерам нечего, вот пусть и подкараулит Рэнскипа у лабораторного корпуса и проследит, куда он ходит. К тому же у нас есть указание испытать его на выполнении какого-то конкретного поручения.

Анализируя потом эти события, я так и не смог понять, почему не согласился с Базиленко. То ли сработала интуиция, то ли профессиональная привычка не привлекать к проверке наиболее важных сигналов недостаточно изученных людей, но только я сказал:

— Нет, Павел Игнатьевич, надо придумать более надежный способ. Это дело ни агентам, ни кандидату на работу в разведке поручать не будем. Здесь нужна особая осторожность!

Я еще раз посмотрел на схему университетского городка и добавил:

— Позови-ка Колповского…

Уяснив суть возникшей проблемы, Колповский предложил:

— Давайте применим состав, которым я покрываю бросовые контейнеры.

Далеко не всегда разведка имеет возможность проводить с агентами личные встречи. Иногда, особенно в странах с жестким контрразведывательным режимом, это невозможно по соображениям безопасности. Тогда применяются безличные формы связи, древнейшей из которых являются тайники. И с тех же самых древнейших времен известно, что тайники бывают разные: кратковременные, рассчитанные на непродолжительное хранение материалов, и долговременные, содержимое которых может храниться месяцы, годы!

Чтобы при хранении разведывательные материалы не пострадали и попали по назначению в полной сохранности, их помещают в специальные контейнеры. При долговременном хранении это могут быть герметичные ящики или мешки. При кратковременном — изготовленные в секретных лабораториях хитроумные приспособления, вскрыть которые, не повредив или не уничтожив содержимое, не зная секрета, невозможно.

А могут быть и так называемые «бросовые» контейнеры, изготовляемые из ржавых консервных банок, смятых пачек сигарет, камней, щепок, сучков, различных железок и прочего подручного материала.

Но далеко не в каждой стране можно разбрасываться «бросовыми» контейнерами. Они хороши в цивилизованных странах, где высокомерные граждане считают ниже своего достоинства обращать внимание на всякий мусор. Надо только найти подходящее место для такого контейнера: кто же позволит вам мусорить где-нибудь в центре Лондона, Копенгагена или Парижа!

А вот в Африке понятия «бросовый» не существует! Любой предмет — будь то консервная банка, пустая пачка сигарет или какая-нибудь железяка — сразу привлекает к себе внимание многочисленной детворы и становится объектом тщательного исследования. Да и взрослые африканцы своей любознательностью мало чем отличаются от детей и тоже не пройдут мимо, не потревожив все, что валяется на их пути.

Один мой коллега, работавший в Африке, однажды пережил несколько очень неприятных минут.

Находившийся у него на связи агент — сотрудник одного из западных посольств — сфотографировал секретные документы, положил пленочку в банку из-под сгущенки, смял ее молотком и в таком виде бросил в условном месте. Пришедший спустя положенное время на это место разведчик увидел кошмарную картину: стая чернокожих мальчишек играла этой банкой в футбол, а со стороны наблюдал агент, находившийся в предынфарктном состоянии! И было от чего!

Мой коллега тоже на какое-то время оцепенел от ужаса, но настоящий профессионал тем и отличается от любителя, что в любой, даже самой непредвиденной или безнадежной ситуации умеет взять себя в руки и найти оптимальное решение.

Спустя какое-то мгновение мой коллега, демонстрируя высокую технику, уже гонял с пацанами консервную банку! Обведя поочередно всех, он погнал банку по улице и пинал ее до тех пор, пока не отстал последний мальчишка! Свернув за угол, он выбрал момент и поднял злосчастную банку.

После этого происшествия агент слег, а когда выздоровел, наотрез отказался проводить тайниковые операции.

Учитывая особенности африканского бытия, мы не использовали «бросовые» контейнеры, вернее, использовали, но оставляли их не на улицах и прочих людных местах, а там, где их никто не подберет и не переместит в другое место. Например, бросали камень в кучу таких же камней: теперь вероятность, что кто-то обратит на него внимание и возьмет в руки, была чрезвычайна мала.

Но как отыскать «наш» камень в груде камней, где их видимо-невидимо? Да еще в темное время, потому что ковыряться днем в мусорных кучах дипломату, тем более советскому, как-то не к лицу. Особенно, если у него на «хвосте» может сидеть контрразведка!

Вот тут на помощь и приходил тот самый состав, который предложил Колповский. Обработанный им камень в ультрафиолетовых лучах светился, как Полярная звезда или Альфа Центавра на ночном небе! И найти его не составляло никакого труда.

Предложение Колповского мне понравилось, и я принял решение:

— Обработай машину Рэнскипа этим составом, Геннадий Яковлевич, и каждый вечер объезжай территорию университета. Лови момент, когда он снова там появится.

В течение нескольких последующих дней Колповский «охотился» за машиной Рэнскипа.

Однажды, проезжая мимо МИДа, он увидел автомашину со знакомым номером на стоянке. Стекло дверцы водителя было приспущено: так обычно оставляют машину в тропиках в дневное время, чтобы салон хоть немного проветривался, иначе придется садиться в настоящую «парилку».

Колповский припарковался рядом на свободное место, поднял капот и стал делать вид, что устраняет какую-то неисправность. Воспользовавшись благоприятным моментом, он просунул руку с баллончиком в приоткрытое окно, нажал на кнопочку и, сделав несколько круговых движений, аккуратненько опылил специальным препаратом руль и коврик.

Теперь оставалось ждать, когда Рэнскип в очередной раз посетит университетский городок…

Еще через несколько дней Колповский доложил, что накануне вечером зафиксировал автомашину Рэнскипа возле лабораторного корпуса. Посветив ультрафиолетовым фонариком, он «взял» след и по этому следу дошел до первого корпуса, вошел в третий подъезд, не зажигая света, поднялся на второй этаж и остановился у двери пятнадцатой квартиры. На ступенях, на перилах, на кнопке звонка, на дверной ручке в ультрафиолетовых лучах отчетливо высвечивались следы спецпрепарата!

Около часа Колповский сидел на лавочке возле второго корпуса, ожидая появления Рэнскипа. В четверть двенадцатого из третьего подъезда вышел молодой усатый мужчина в бейсболке, надвинутой на самые глаза. Он постоял у колонны, внимательно огляделся, потом пошел в сторону лабораторного корпуса.

У Рэнскипа не было усов, и чтобы убедиться, что это именно он, Колповский проводил его до самой машины. Когда он садился в машину, в салоне зажегся свет, и Колповский увидел, как американец снял бейсболку и отклеил усы! Теперь не оставалось никаких сомнений — это был Рэнскип!

Когда я поручил Базиленко установить, кто проживает в пятнадцатой квартире, он побледнел.

— Там живут Шилов и Перадзе! Но не может же Рэнскип ходить сразу к двоим! Шилов — кандидат на работу в разведке, Перадзе — член консульского актива, помогает в оформлении визовых документов. И ни один из них мне ничего не сказал!

— Не будем спешить с выводами, пока не убедимся, что Рэнскип действительно был в этой квартире, — остановил я его причитания. — Ты можешь найти предлог, чтобы побывать у них в гостях?

— Всегда можно что-нибудь придумать, — оживился приунывший было Базиленко. — Все зависит от того, как быстро это надо сделать.

— Надолго откладывать нельзя, — напомнил Колповский. — Они могут сделать генеральную уборку и уничтожить все следы.

— Будем надеяться, что холостяки не очень-то заботятся о чистоте, — сказал я. — Но повод для посещения должен быть такой, чтобы он не вызвал никаких подозрений!

Как часто, столкнувшись с необходимостью решить какую-то проблему, мы морщим задумчиво лоб, не спим ночами, роемся в памяти в поисках аналогий, обращаемся к опыту своих коллег. Иногда нам удается справиться самим, но бывает и так, что сама жизнь приходит нам на помощь, подбрасывая нужное решение. Возможно, ей надоедает наблюдать за нашими мучениями, возможно, становится смешно. Ведь в жизни, как правило, все до смешного просто!

Такие подарки судьбы принято называть удачей. Так случилось и на этот раз: стоило Базиленко столкнуться с, казалось бы, непреодолимыми трудностями, как все образовалось само собой!

В эти дни проходила спартакиада советской колонии, и как раз на следующий день состоялась встреча по волейболу между командами посольства и советских специалистов. Базиленко играл за посольство, Шилов — за специалистов.

После игры те, у кого были машины, повезли «безлошадных» купаться на океан, потом развозили их по домам. Базиленко довез Шилова и еще одного волейболиста с женой и дочерью в университетский городок, и Шилов сам пригласил его к себе. Само собой разумеется, Базиленко не стал отказываться от этого приглашения.

— Шилов живет один, — докладывал он мне на следующий день. — Полтора месяца назад Перадзе перебрался к своему другу Мчедлишвили, у того уехала семья.

— Был Рэнскип у него в квартире или нет? — нетерпеливо спросил я.

— Был, Михаил Иванович, — вздохнул Базиленко. — И в коридоре, и в холле, и даже в туалете — везде его следы.

— Шилов тебе об этом что-нибудь рассказывал?

— Ни слова! Я его тоже, конечно, ни о чем не расспрашивал.

— Да, дела… — Положение и в самом деле было, хуже не придумаешь. — Заметь — визиты с интервалом в три-четыре дня! Тебе это ни о чем не говорит?

— Говорит и еще как! — мрачно произнес Базиленко. — Особенно, если учесть, что через месяц командировка Шилова заканчивается и он уезжает в Союз!

— Представляешь, если бы мы поручили ему выслеживать Рэнскипа! — напомнил я Базиленко наш недавний разговор. — Вот тебе и кандидат на работу в разведке!

— Хорошо бы послушать, о чем они говорят, — вступил в разговор сидевший до того молча Колповский.

— А мы сможем незаметно проникнуть в квартиру и установить технику? — спросил я.

— Это, конечно, не Москва и даже не Урюпинск, — покачал головой Колповский. — Но попробовать можно. Я думаю, не завалимся.

— Хорошо, — согласился я. — Составляйте план. Будем просить санкцию Центра…

На наш запрос Центр дал указание до отъезда Шилова не проводить никаких оперативных мероприятий в связи с отсутствием гарантии безопасности, заверив, что проверка этого сигнала будет проведена в Москве.

31

Люди, как далекие от разведки, так и те, кто увлекается «шпионскими» романами, зачастую наивно полагают, что жизнь разведчика состоит из сплошных приключений и до предела насыщена различными примечательными событиями.

В действительности это далеко не так, и жизнь сотрудников разведки, по крайней мере не отмеченных особым расположением судьбы (а таких большинство!), мало чем отличается от жизни обычных людей: на три четверти, а иногда и больше, она состоит из самой рутинной работы, интенсивность и полезность которой, как и получаемое при этом удовольствие, зависят порой от самых неожиданных обстоятельств.

В этой работе случаются всплески невероятной активности, когда разведчику приходится погружаться в нее с головой, и вынужденные простои, когда контрразведка обкладывает его со всех сторон, и различные паузы, когда он находится в «дежурном» режиме, в постоянной готовности по первому сигналу немедленно включиться в работу.

Одной из таких пауз является время летних отпусков. Для советских граждан оно длится с июня по сентябрь, потому что именно в эту пору им целесообразнее всего покидать Африку, чтобы не выбиваться из привычного климатического цикла. В другое время года выезжать из тропиков в холодные края не рекомендуется: отпуск длится два месяца, а реакклиматизация, на которую требуется от двух до трех месяцев, начинается не сразу, а только через три-четыре недели после приезда в Союз. Только организм начинает привыкать к низким температурам, как надо снова возвращаться в тропики и заново к ним адаптироваться, и эти климатические перепады не проходят бесследно! Недаром считается, что прерванная акклиматизация по своим последствиям для организма сродни прерванной беременности!

А тут еще каникулы и возможность подольше побыть с детьми! Вот и безлюдеют в летние месяцы советские колонии, замирает их лихорадочный пульс.

Но для разведчика повадки собственных соотечественников — не ориентир, он нацелен на иностранцев! А для них отпуск — тоже святое дело! И почти в это же время — с июля по октябрь.

Так возникает почти четырехмесячная пауза, во время которой разведывательная работа в значительной степени сворачивается и снова возобновляется где-то в середине сентября, накануне открытия сессии Генеральной Ассамблеи ООН, когда резко возрастает потребность в разведывательной информации.

Вот и этим летом мы спланировали отпуска сотрудников таким образом, чтобы не оголять полностью «линию фронта», дать возможность всем побывать в Москве и к возвращению из отпуска объектов нашего интереса быть в готовности продолжить с ними работу.

Первым, как я уже говорил, уехал Выжул, хотя для него эта поездка закончилась тем, что ему пришлось остаться в Союзе. Это решение было целиком в компетенции начальника африканского отдела. Когда он запросил мое мнение, я не стал брать ответственность на себя и ответил достаточно дипломатично, в том смысле, что не настаиваю на непременном возвращении работника, от которого в течение всего года у меня была одна головная боль, но оголять его участок мне бы тоже не хотелось.

А тут очень кстати под рукой оказался хороший работник, которому не дали визу в Тунис, и судьба Выжула была решена: в августе на его место в торгпредстве прибыл Юра Борисов.

Затем, в конце июня, в отпуск отбыли Хачикян и Колповский, а позже — Базиленко. Вместе с ним, по «случайному» стечению обстоятельств, улетел Шилов.

Через неделю после возвращения Хачикяна я передал ему дела и тоже отбыл в Москву. И только Лавренов и Ноздрин никуда не ездили и все лето оставались в стране. Ноздрину отпуск не полагался — радисты-шифровальщики в течение двух лет работают без отпуска. А Лавренова отправлять на отдых просто не рискнули: после случившегося с ним «прокола» местные власти могли закрыть ему въезд в страну, а потому, учитывая, что он провел в командировке более трех лет, было решено готовить ему замену, а его задержать до окончания срока.

Итак, к моему возвращению из отпуска весь наличный состав резидентуры был уже на месте…

Я мог вернуться на неделю раньше, но потом вспомнил, что как раз на конец сентября назначена отчетно-выборная конференция. Мое присутствие на ней было нежелательно по нескольким причинам.

Во-первых, я не без оснований опасался, что могу сорваться и выступить в прениях с резкой критикой в адрес Дэ-Пэ-Дэ. А это, как говорится, было чревато, потому что протокол этой конференции будут читать в ЦК, и мое выступление не добавило бы мне доброжелателей в высшей партийной инстанции.

Ну и во-вторых, не дай Бог, если в моем присутствии, буду я выступать или нет, Дэ-Пэ-Дэ «прокатят» и не изберут в партком! Тогда беды уж точно не миновать, потому что это будет однозначно воспринято как результат моей «подрывной» деятельности.

Чтобы не искушать судьбу, я пошел к начальнику отдела, изложил ситуацию, и он своей властью разрешил мне задержаться на неделю.

Посол, как истинный, а не липовый дипломат, поступил хитрее и тоньше: он заранее спланировал свой отпуск так, чтобы вернуться после перевыборов секретаря парткома.

Так мы своим отсутствием на конференции дружно продемонстрировали свое отношение к Дэ-Пэ-Дэ. Не имея возможности помешать его переизбранию, все, что мы могли себе позволить — это не участвовать в этом мероприятии.

Как и ожидалось, против избрания Дэ-Пэ-Дэ в партком проголосовало более трети «членов профсоюза», но тем не менее он прошел и занял пост секретаря.

Несмотря на наше отсутствие, нас с послом тоже избрали в партийный комитет. И притом почти единогласно. В этом, правда, не было наших особых заслуг, мы могли быть полными дураками и не пользоваться в советской колонии никаким авторитетом, все равно послу и резиденту места в парткоме забронированы в соответствии с табелью о рангах!

Перед отъездом посол, как и предусматривала существовавшая в те годы традиция, посетил Первое главное управление.

— Как это тебе удалось так сработаться с Гладышевым? — удивленно спросил меня на следующий день начальник отдела, присутствовавший на беседе посла с начальником разведки. — Пьешь с ним, что ли, вместе?

— Ну, вы скажете! — даже обиделся я.

— Честное слово, в первый раз довелось слышать, чтобы посол так нахваливал резидента! Ни одного упрека в твой адрес, одни комплименты!

— А что нам делить? — пожал я плечами. — Одно дело делаем, вот и живем дружно.

— Ну-ну, — только и сказал начальник отдела, повидавший на своем веку гораздо больше меня и лучше меня знавший, что на загранработе и от любви до ненависти, и от ненависти до любви бывает даже не шаг, а какие-то жалкие сантиметры…

В самолете мы с Гладышевым сидели рядом.

Пока Ольга Васильевна, закончив трапезу, мирно дремала в своем кресле, бортпроводница, стремившаяся всячески угодить трем пассажирам первого класса, предложила нам вторую бутылку шампанского, и мы, неторопливо потягивая золотистый напиток, занялись обсуждением волновавших нас проблем.

Главной из них был, конечно, Афганистан.

Будь на месте Гладышева Дэ-Пэ-Дэ, я не сел бы с ним рядом! А уж если бы меня угораздило, не стал бы обсуждать с ним никаких серьезных проблем. Самое большее, что бы я себе позволил, это рассказать ему какой-нибудь пошленький анекдот, доступный его пониманию, потому что с чувством юмора, как и с многими другими чувствами, у Дэ-Пэ-Дэ была напряженка. Как сказал по этому поводу один посольский остряк, «все человеческое было ему чуждо».

Но с Гладышевым я мог, нисколько не опасаясь за последствия, откровенно обсудить любую тему, в том числе и такую деликатную, как пребывание в Афганистане нашего «ограниченного контингента». И Гладышев, и я во время отпуска имели возможность поговорить об этом со многими людьми. У каждого из нас был свой круг сослуживцев, друзей и просто знакомых, они работали в разных ведомствах и в большинстве своем имели доступ к закрытой информации. Из их разобщенных и порой разноречивых мнений и оценок можно было составить довольно объективную и полную картину того, что происходило в Афганистане.

Картина эта получилась неутешительная. По всему выходило, что навешанные нашей пропагандой ярлыки до неузнаваемости исказили суть происходящего и мешали трезво оценить сложившуюся ситуацию. Что наша армия ведет борьбу не с так называемыми «бандформированиями», а против афганцев-мусульман, составляющих значительную часть населения. Что только наша зацикленность на идеологических догмах мешает признать тот бесспорный факт, что большинству афганцев безразличны идеи апрельской революции и уж тем более перспектива построения развитого социализма, поскольку гораздо важнее для них традиционные ценности и обычаи исламского общества, непостижимые для нашего понимания.

Мы обсудили и причины наших неудач и просчетов. Поговорили о том, как наши военные внедряют далеко не самые лучшие армейские «традиции» в деликатную сферу интернациональных отношений, пытаясь обтесывать своих афганских коллег на манер собственных рекрутов, унижая при этом их человеческое и офицерское достоинство, из-за чего афганская армия превратилась в ненадежного и небоеспособного союзника.

— Кстати, Михаил Иванович, — спросил Гладышев, в очередной раз наполнив наши бокалы, — что в ваших краях говорят о том, как готовилось и принималось решение о вводе нашей армии в Афганистан?

— Говорят разное, — ответил я, отхлебнув шампанское. — Ясно только, что замысел этот рождался в обстановке особой секретности. Я спрашивал об этом начальника нашей информационной службы. Он сказал, что те, кто принимал решение, рассчитывали, что пребывание наших войск в Афганистане будет кратковременным. По первоначальному замыслу войска должны были встать гарнизонами, не вступать в боевые действия, а только своим присутствием укрепить режим и сдержать оппозицию. Но в первые же дни эти замыслы рухнули: войска подверглись обстрелам, были вынуждены ответить, и вспыхнула настоящая война.

— А правда, что Андропов был против этой затеи?

— Я тоже слышал об этом, но так это или нет — утверждать не могу.

— А как он смотрит на эту войну сейчас? — спросил Гладышев.

— Об этом можно судить по его выступлению на совещании руководящего состава разведки, — ответил я. — Я своими ушами слышал, как он сказал: «Еще одна такая война, и мы без штанов останемся!»

— Так почему бы нам не уйти из Афганистана? — глядя на меня так, как будто именно от меня зависело решение этого вопроса, спросил Гладышев.

Прежде чем ответить, я взял со столика свой бокал и сделал большой глоток.

— В этом же выступлении Андропов сказал, что вывод наших войск из Афганистана в сложившейся обстановке поставит под угрозу наши южные рубежи. Он считает, что в этом случае гражданская война в Афганистане вспыхнет с удвоенной силой и неизбежно перекинется на наши среднеазиатские республики.

— Что ж мы тогда так бездарно там действуем?! — воскликнул Гладышев и, резко взмахнув рукой, едва не опрокинул свой бокал.

Мы продолжили обмен сведениями, почерпнутыми в беседах с теми, кто непосредственно занимался Афганистаном или своими глазами видел то, что там происходило. Их мнение было практически единодушным: корни многих неудач, просчетов и ошибок кроются в межведомственном соперничестве, некомпетентности партийных, комсомольских и административных советников, интригах среди руководителей различных звеньев советнического аппарата, которые парализуют любые полезные начинания.

После всех этих рассуждений нам оставалось сделать над собой небольшое усилие и признать, что все это является следствием глубокого кризиса нашей собственной системы! Но на такое признание ни я, ни Гладышев в тот момент не были способны, даже если бы выпили еще несколько бутылок шампанского или чего покрепче. Каждый из нас не мог в этом признаться самому себе, не говоря уж о том, чтобы обсуждать такой вопрос с кем-либо еще, даже если и испытываешь к собеседнику большое доверие.

Бутылка опустела. Наблюдавшая за нами из-за занавески бортпроводница зафиксировала этот момент и с неотразимой улыбкой, с которой бортпроводницы обслуживают только пассажиров первого класса, предложила:

— Принести еще одну?

Но мы были уже в полном порядке, к тому же до посадки оставалось не так много времени, и Гладышев на правах старшего отказался. Бортпроводница унесла пустую бутылку, а мы продолжили разговор.

— А как там наш генсек? — поинтересовался Гладышев. — Говорят, он работает всего три-четыре часа в день, а все дела передоверил своим помощникам. Это правда?

Если бы такой вопрос мне задал Дэ-Пэ-Дэ, я бы посчитал это проверкой на лояльность или, того хуже, провокацией. Но теперь, когда Гладышев не где-нибудь, а у начальника разведки засвидетельствовал самое доброе ко мне отношение, я имел все основания считать его своим единомышленником и не опасаться никаких подвохов с его стороны. А потому я ответил так, как ответил бы самому близкому мне человеку:

— Да он еще два года назад был практически недееспособен! Не думаю, что с тех пор его здоровье изменилось в лучшую сторону.

Конечно, Гладышев был чрезвычайным и полномочным послом, коих в нашей стране не так уж много, а я всего лишь одним из нескольких тысяч офицеров разведки, и уровень его информированности был значительно выше. И тем не менее я знал то, что не мог знать даже человек, занимающий более высокое служебное положение. И не в силу какого-то особенного доступа к самой закрытой и тщательно оберегаемой информации, а в силу того простого факта, что охрану руководителей партии и правительства осуществляли сотрудники того же ведомства, в котором служил и я.

А раз так, то и информация об их образе жизни, здоровье, особенностях характера, привычках и взаимоотношениях в семье была мне доступна в большей мере, чем сотрудникам других ведомств, будь они даже чрезвычайными и полномочными послами или министрами.

И вот, отдыхая два года назад вместе с Татьяной в сочинском санатории им. Дзержинского, я познакомился с одним из сотрудников управления охраны, играл с ним в теннис, посещал наш буфет, а также пивной бар «Золотой петушок» и некоторые другие заведения, и наслушался от него много такого о жизни наших вождей, чего ни один даже самый высокопоставленный дипломат или партийный деятель никогда не услышит. Потому что охрана встает рано, ложится поздно и знает о своих подопечных если не все, то очень многое! И при определенных обстоятельствах делится своими познаниями с теми, кому доверяет больше всего — своими коллегами из КГБ!

Когда мы исчерпали эту тему, самолет пошел на снижение…

Перед отлетом из Москвы, как полагается, я ознакомился со всей оперативной перепиской и потому был в курсе всего, что произошло в резидентуре за время моего отсутствия.

Но тем не менее с интересом выслушал доклады оперативных работников: в отчетах обо всем не напишешь, кое-что всегда остается «за кадром» и это «кое-что» иногда оказывается не менее существенным, чем то, что нашло отражение в отчете.

Наиболее значительным со всех точек зрения был прогресс в работе с «Меком».

Пока Базиленко загорал на крымском побережье и дегустировал вина из подвалов Массандры, капитан Соу поручил «Меку» от его имени связаться с несколькими соотечественниками, работавшими в различных учреждениях соцстран и одновременно являвшимися осведомителями местной спецслужбы. Так «Мек» стал не просто агентом-двойником, а еще и групповодом, потому что теперь в его обязанности входил сбор информации от нескольких источников.

Это позволяло нам взять под контроль значительную часть работы специальной секции «Руссо», а также избавляло от необходимости заниматься шофером представительства Аэрофлота Диалло: какой смысл был его перевербовывать, если прежде, чем попасть в контрразведку, его информация проходила через руки «Мека», а значит через наши руки?

Надо сказать, что такой исход несколько разочаровал Базиленко, который уже настроился на перевербовку Диалло и даже разработал соответствующий план: дождаться, когда Диалло в очередной раз на кого-нибудь наедет или стукнет, и спросить, какому наказанию он подвергся со стороны дорожной полиции. А поскольку Диалло все сходило с рук и притом неоднократно, не слушать его лепет или подготовленную на этот случай легенду, а пригрозить взыскать весь причиненный Аэрофлоту ущерб и давить до тех пор, пока он не сознается, что пользуется покровительством и защитой контрразведки. После этого признания ему бы ничего не оставалось, как, подобно Акуфе, стать двойником и работать на нас.

Разочарование Базиленко было вполне понятно! Работать с Диалло через «Мека» или самому провести перевербовку — далеко не одно и то же! Даже при одинаковом конечном результате.

А в середине сентября, когда Базиленко уже был в стране, последовало неожиданное продолжение: капитан Соу свел «Мека» с американцем и приказал регулярно информировать его по интересующим вопросам!

Базиленко показал «Меку» фотографии сотрудников посольства США, и тот уверенно опознал третьего секретаря Пола Рэнскипа. Теперь не было никаких сомнений, что он является сотрудником ЦРУ. Ну, а «Мек» стал не только двойником, не только групповодом, но агентом сразу трех спецслужб!

— Не слишком ли много для одного человека? — спросил я, выслушав доклад Базиленко.

— А что делать? — развел он руками. — Не я же это придумал!

— Придумал не ты, это верно, — согласился я. — А вот руководить его работой придется тебе. И руководить так, чтобы «Мек» не попал под подозрение и не провалился. Иначе не сносить ему головы!

— Это точно, — помрачнел Базиленко. — Я дал ему четкие инструкции, как себя вести с этим Рэнскипом. Парень он чрезвычайно сообразительный, настоящий африканский самородок! Думаю, он сумеет его обвести.

Я не разделял его оптимизма.

— Смотри, чтобы он и тебя не обвел! Проверяй его постоянно! А еще посоветуй ему при встречах с Рэнскипом регулярно напоминать, что если о их контакте узнают в советском посольстве, его моментально уволят. Пусть на этот случай потребует какую-то компенсацию…

К моему возвращению заметно продвинулись отношения Хачикяна с «Арманом». За те несколько месяцев, в течение которых «Арман» дважды в неделю убирал квартиру Хачикяна, они не то чтобы сдружились (какая дружба может быть между господином и его слугой?), а просто «Арман» проникся к моему заместителю такой любовью, что готов был выполнить любую его просьбу.

Регулярно расспрашивая «Армана» о житье-бытье, Хачикян постепенно выяснил, в чем заключаются его обязанности в американском посольстве. Оказалось, что «Арман» убирает третий этаж, где, между прочим, располагался кабинет посла, канцелярия, кабинет резидента ЦРУ Гэри Копленда и еще кое-какие секретные помещения. В некоторые из этих помещений, правда, «Армана» не допускали, это была так называемая «особо режимная зона», но зато кабинет посла он убирал ежедневно!

«Арман» рассказал, что во время уборки его всегда сопровождает морской пехотинец, который обычно стоит в дверях и наблюдает за его работой. Иногда, когда «Арман» делает генеральную уборку и начинает чистить ковры, мягкую мебель, решетки кондиционеров, протирать люстру, стеклянные дверцы шкафов и при этом энергично орудует пылесосом, щетками и использует пахучие чистящие средства, охранник не выдерживает и на какое-то время отлучается, оставляя его в кабинете одного.

Хачикян поинтересовался деталями обстановки в кабинете посла и выяснил, где и какая расставлена мебель, сколько и каких кондиционеров, картин, что находится на письменном столе и на полках. Его особое внимание привлек массивный письменный прибор из малахита — подарок министра иностранных дел по случаю годовщины независимости США. А привлек потому, что аналогичный письменный прибор можно было приобрести в магазине «Тадж Махал», где продавались различные поделки местных умельцев.

Убедившись, что «Арман» сильно к нему привязался и не мыслит себе жизни без дополнительного вознаграждения, получаемого за уборку его квартиры, Хачикян решил раскрыть перед ним свое советское происхождение. Сделал это предельно просто: перед одним из визитов «Армана» разложил на столе советские газеты и журналы с многочисленными портретами генерального секретаря ЦК КПСС, которые до этого тщательно прятал, чтобы они раньше времени не попали ему на глаза.

«Арман» оказался наблюдательным человеком, сразу обратил внимание на портреты и поинтересовался, с каких это пор его «патрон» стал их коллекционировать.

Хачикян ответил, что не «стал», а всегда коллекционировал, потому что является советским дипломатом и ему, как говорится, сам Бог велел.

Это «роковое признание» не слишком-то удивило «Армана». Он воспринял его, как должное, и только еще раз попросил Хачикяна никому не рассказывать, что он у него подрабатывает.

Дождавшись моего возвращения, Хачикян изложил план дальнейших действий и, получив мое одобрение, на следующий день купил два малахитовых прибора. Вместе с Ноздриным они тщательно упаковали приборы в картонную коробку, и очередная дипломатическая почта доставила их в Москву с соответствующими предложениями.

Несколько продвинулась вперед и разработка «Бао», хотя это продвижение заключалось, главным образом, в дополнительных сведениях, почерпнутых из перехваченных писем и добытых нашими коллегами в других странах.

Так, резидентура КГБ в Токио подвела к брату «Бао» своего агента — представителя японских деловых кругов. Японец пригласил его в ресторан, угостил сакэ, и этот брат, находясь в приличном подпитии, проболтался, что при Гоминдане они вместе с «Бао» были членами молодежной полуфашистской организации «синерубашечников».

Наша резидентура в Дар-эс-Саламе сумела выяснить, что Ли является агентом китайской разведки и имеет обширные связи среди местных государственных служащих, сотрудников спецслужб и бизнесменов, пользующихся услугами его ресторана.

В июле было перехвачено письмо из Гонконга, в котором сообщалось о скоропостижной смерти Вана. Центр обратился за помощью к руководству польской разведки, и поляки через свои возможности в гонконгской полиции выяснили: Ван и его компаньон по указанию китайских спецслужб были ликвидированы по подозрению в двурушничестве.

Теперь настала моя очередь действовать…

32

На четвертый день после возвращения из отпуска я провел свою первую операцию — нанес визит Франсуа Сервэну.

Как и я, он вернулся из отпуска один. Что касается меня, то я собирался взять с собой Татьяну и десятимесячного сына, но ее мать — моя горячо любимая (не в шутку, а всерьез) теща на этот раз проявила несвойственную ей твердость и грудью встала на защиту внука.

— Не отдам! — решительно заявила, она. — Если вам наплевать на здоровье малыша, оставьте его мне.

Теща всю свою жизнь посвятила воспитанию дошколят, имела в этом деле громадный опыт и с ее мнением приходилось считаться.

А тут еще Иришка, действуя сугубо из своих эгоистических побуждений, тоже резко возразила против отъезда брата.

— Знаешь, папочка, спроси любого врача, и он скажет: до двух лет ребенка нельзя увозить оттуда, где он родился.

Она, видимо, запамятовала, что ее впервые привезли в Африку, когда ей не было и года!

Ночью мы держали с Татьяной «семейный совет».

— Мне тебя жалко, — шептала, прижавшись ко мне, Татьяна. — Целый год там один! И себя тоже жалко. Кто я без тебя? Но мама права: как везти такого кроху в эту чертову Африку? Ему даже прививки делать нельзя!

Против последнего аргумента трудно было что-либо возразить, потому что везти малыша без прививок чумы и холеры и в самом деле было крайне рискованно. Один раз обошлось, а теперь — кто знает?

Пришлось уступить.

У Франсуа Сервэна были совсем иные причины оставить жену в Париже. Но, как бы то ни было, а в итоге мы оказались с ним в одинаковом положении.

Он вернулся в страну почти на месяц раньше меня, и в течение этого времени Колповский фиксировал все его телефонные разговоры. Поэтому, собираясь к Сервэну в гости, я точно знал, что в этот вечер он обязательно будет дома и притом один. Мне даже казалось, что после моего приезда он специально проводил все вечера дома, ожидая, что рано или поздно я к нему приду.

Подойдя к дверям его квартиры, я нажал на кнопку звонка и тут же ее отпустил. Вопреки моим ожиданиям, дверь долго не открывалась. Я уже подумал, что, возможно, Франсуа Сервэн не один, и своим визитом я помешаю его интимной встрече с кем-либо другим. Или другой?

Наконец, дверь отворилась. Сервэн вышел в джинсах, белой «марлевой» сорочке и пляжных туфлях на босу ногу.

— Добрый вечер, месье Вдовин, — без особого энтузиазма ответил на мое приветствие Сервэн. — Почему вы заранее не предупредили меня о своем визите?

— Я посчитал, что будет неосмотрительно звонить вам по телефону, а другой возможности у меня, сами понимаете, не было, — произнес я заблаговременно подготовленную фразу. — Могу я войти?

Я очень хотел поскорее убраться с лестничной площадки, чтобы меня, не дай Бог, кто-нибудь не увидел.

— Ну хорошо, раз пришли — проходите, — буркнул Сервэн, закрывая за мной дверь. — Только давайте сразу договоримся, что вы не будете меня вербовать!

Оказанный мне прием, вопреки моим ожиданиям, разительно отличался от моего первого посещения квартиры Сервэна около четырех месяцев назад. Тогда он встретил меня совсем по-другому, не ставил никаких предварительных условий, а напротив, был заинтересован в моем дружеском расположении и всячески стремился продемонстрировать свою лояльность.

А вот я наоборот в тот раз не был расположен к длительной беседе, а потому отклонил его предложение разделить с ним ужин, передал запечатанный конверт и собрался уйти.

— Как, вы даже не объясните, где, когда и с кем я должен встретиться? — воскликнул удивленный Сервэн.

— Простите, но я ничего не могу объяснить, — привычно солгал я, хотя отлично знал все, что мне следовало знать. — Условия встречи в конверте, и мне они неизвестны. Я всего лишь посредник.

Когда я докладывал в Центр о предложении Сервэна произвести «размен» — он нам передает информацию по американцам, а мы договариваемся с Усалевым, чтобы он не упоминал в своей книге о «Маркизе» — я сам предложил провести эту встречу, так сказать, на нейтральной территории, воспользовавшись отпуском Сервэна.

Не скрою, мне очень хотелось самому — от начала и до конца — проделать всю работу по вербовке моего французского коллеги. Но было бы верхом неосторожности проводить такое мероприятие в стране, где французские спецслужбы чувствовали себя, как дома, если была возможность сначала встретиться с ним в более «комфортной» обстановке, в большей степени отвечавшей требованиям безопасности.

Естественно, и Центру не светило рисковать своим резидентом, а потому это предложение было безоговорочно принято.

Из оперативной переписки я знал, что Сервэн выполнил предложенные ему условия контакта с представителем советской разведки: во время пребывания в Алжире он явился по указанному ему адресу и передал информацию, которая, как он полагал, должна была послужить достаточной компенсацией за согласие Усалева сделать в своей книге необходимые купюры.

Мы же на эту встречу смотрели несколько по-иному, рассчитывая прежде всего убедиться в искренности намерений Сервэна и подготовить условия для более обстоятельной беседы с ним по возвращении в страну, поскольку только на месте можно было получить такую информацию, которая позволила бы закрепить его сотрудничество с нами. А потому и было принято решение не раскрывать перед Сервэном оперативного работника, а поручить беседу с ним офицеру безопасности, который получил указание внимательно выслушать Сервэна, попытаться, насколько это будет возможно, расширить тематику беседы, но не форсировать события и не стараться сразу решить все проблемы.

Судя по отчету, именно так все и произошло.

Однако меня насторожила одна фраза: в ней говорилось, что Сервэн «в резкой форме пресек все попытки получить от него информацию о деятельности французских спецслужб».

Во-первых, из этой фразы следовало, что таких попыток было несколько, хотя после того, как он «в резкой форме» пресек первую из них, предпринимать новые было по меньшей мере неразумно.

А во-вторых, было неясно, о какой деятельности французских спецслужб шла речь: на территории Франции или в Африке?

А еще эта фраза давала повод думать, что офицеру безопасности очень захотелось самостоятельно завершить вербовку Сервэна, хотя такая задача перед ним не ставилась, а он несколько превысил данные ему полномочия и в погоне за личным результатом, как говорится, перегнул палку!

То, как меня встретил Сервэн, подтверждало эти предположения. Что же на самом деле произошло в Алжире?

Прежде, чем получить ответ на этот далеко не праздный вопрос, необходимо было вернуть все на свои места и напомнить Сервэну, что послужило поводом для наших контактов и кто в них больше заинтересован…

Мы живем, не замечая порой, как заимствуем из нашей обычной жизни приемы, пригодные для ведения тайной борьбы, и как часто в деятельности специальных служб используется то, с чем повседневно каждый из нас сталкивается в обычной жизни. И как много параллелей можно провести между самыми, казалось бы, человеческими проявлениями и тем, что происходит в жестоком мире спецслужб, лишенном всякой человечности!

Вот, например, любовь! Разве она не похожа на детектив? Еще как! Потому что в любви, как в хорошо закрученном детективе, никогда не знаешь, чем все закончится!

А интимная близость? Разве, добиваясь от женщины взаимности, мужчина не использует методы обольщения, применяемые в вербовочной работе? Использует, и притом порой такие изощренные, которым могут позавидовать самые опытные профессионалы!

Какие мотивы побуждают женщину принять ухаживания мужчины и уступить его притязаниям? Личная симпатия, меркантильный расчет и угроза морального или физического насилия. Возможно еще сочетание двух мотивов, например, личной симпатии и хорошего угощения или подарка. А то и всех трех!

Чем не вербовка? По существу — те же самые три основы: идейно-политическая, материальная и морально-психологическая, только под другим соусом!

Так что каждый уважающий себя мужчина, кому хоть раз в жизни удалось соблазнить женщину, для которой близость не являлась профессией и которая сама не бросалась ему на шею, выражаясь профессиональным языком — самый настоящий вербовщик!

В любви, как и в вербовке агентуры — у каждого свой индивидуальный почерк. Одному достаточно только глянуть на женщину, и она уже на все согласна. Другому же надо применить все свое красноречие, чтобы компенсировать нехватку или полное отсутствие личного обаяния, да еще наобещать с три короба, иначе у него ничего не получится.

И в том, что касается красноречия, все тоже ведут себя по-разному: кто-то рассказывает о своих или чужих любовных приключениях; кто-то расписывает, как хорошо им будет вдвоем; кто-то говорит о чем угодно, лишь бы отвлечь внимание от происходящего, замаскировать свои истинные намерения и исподволь подвести базу под свои последующие действия. А кто-то вообще ни о чем не говорит, если не считать всяких междометий и прочих пустяков, а сразу приступает к делу!

Да и какая женщина в такой момент выдержит разговоры типа: «Сейчас я тебя обниму» или «Сейчас я тебя поцелую»? И какой женщине понравится, если у нее на каждое действие будут испрашивать согласия или одобрения?

Конечно, можно объяснять, что и как ты собираешься делать. А можно и не объяснять! Обнял — не возражает, поцеловал — не сопротивляется! Ну и продолжай в том же духе, отдавая предпочтение не словам, а ласкам!

Так и в вербовке есть «любители», которые то ли на почве оперативного догматизма, то ли из профессиональной патологии, заключающейся в избыточном желании самоутвердиться, стремятся обязательно провести вербовочную беседу, объяснить объекту все «от» и «до», чтобы у него не оставалось никаких сомнений, что ему предлагают работать не на какую-то общественную организацию или частную контору, а на разведку, стать агентом со всеми вытекающими отсюда обязанностями и последствиями.

Кто как, а я всегда предпочитал избегать таких лобовых атак. Особенно когда имеешь дело с профессионалом, который и без того все понимает без слов. Это с женщиной в случае неудачною наскока можно отделаться пощечиной. Неудачная вербовочная беседа кончается, как правило, куда большими неприятностями!

Вот и сейчас я постарался отвлечь Сервэна от мыслей о том, что его пытаются вербовать, и попробовал подойти к решению этой проблемы с другого конца.

— Я не собираюсь вас вербовать, — сказал я, усаживаясь в кресло. — Просто я полагаю, что мы с вами являемся наиболее заинтересованными лицами в этой истории, и потому основной разговор должен состояться между нами. В делах такого рода я тоже, как и вы, предпочитаю обходиться без посредников.

Сервэн ничего не ответил, а лишь внимательно посмотрел на меня, ожидая, что я скажу дальше.

— Как вы провели отпуск, месье Сервэн? — решил я несколько отступить назад и для начала поговорить на нейтральную тему.

— Неплохо, месье Вдовин. В основном, занимался оформлением наследства и строительством дома… А как отдохнули вы?

Все сказанное им можно было толковать двояко: с одной стороны, его сухой ответ означал, что он не расположен тратить время на пустопорожние разговоры, а с другой стороны, он давал мне понять, что руководимая им служба зафиксировала мой отъезд в Союз и мое недавнее возвращение.

— Тоже неплохо, — ответил я. — Только вместо наследства и строительства мне пришлось заниматься, другими делами.

Разговор об отпуске явно не заладился: нейтральная тема, с которой я собирался начать беседу, быстро себя исчерпала. Мне ничего не оставалось, как перейти ближе к делу.

— В вашем служебном положении произошли какие-нибудь изменения? — спросил я и хотел добавить «если не секрет», но потом решил обойтись без этой оговорки.

— Да, месье Вдовин. Как и предполагалось, месье Фердан вернулся во Францию и ушел в отставку. Меня пока назначили исполняющим обязанности руководителя советнического аппарата.

— Значит, теперь вы являетесь советником председателя госсекретариата внутренних дел и безопасности?

Сервэн отрицательно покачал головой.

— Нет, я пока выполняю свои прежние обязанности. И в случае утверждения в должности руководителя постараюсь сохранить их за собой. Оперативная работа мне ближе, чем шарканье по паркету в приемной председателя.

— Я полагаю, вы поступаете совершенно правильно, месье Сервэн, — поддержал я его позицию.

— Вы полагаете? — с интересом посмотрел на меня француз. — А вам-то какая разница?!

— Я предпочитаю иметь своим оппонентом такого человека, как вы, — решил я постепенно открывать свои карты. И тут же сменил тему: — Что вы думаете о политике нового президента Франции?

Сервэну потребовалось какое-то время, чтобы переключить регистр и настроиться на новую тему.

— Не могу сказать, что все его действия мне нравятся, — после некоторой паузы сказал он. — Но многие решения я одобряю.

— Например?

— Например, начатую реорганизацию специальных служб, хотя это встречает сопротивление определенной части старых кадров. А еще одобряю ликвидацию Службы гражданского действия и увольнение с государственной службы Жака Фоккара. Это настоящий динозавр, слишком одиозная личность, чтобы ее можно было оставлять в новом правительстве!

— Означает ли это, что Франция отказывается от проводимой ранее африканской политики? — решил я пощупать его с другой стороны.

— Не отказывается, а модернизирует с учетом сложившихся реалий, — поправил меня Сервэн. — Африка — это зона ответственности Франции, и приходится учитывать, что эта ответственность дает ей право считаться великой державой. Поэтому смею вас заверить, месье Вдовин, что ни один президент Франции, будь он социалистом или даже коммунистом, никогда не сможет отказаться от проведения политического курса, рассчитанного на сохранение французского присутствия в Африке. Если, конечно, хочет остаться президентом!

После этого монолога мне оставалось только поблагодарить (в душе) Франсуа Сервэна за такую откровенность!

Но у такой позиции была и другая сторона!

— Но для того, чтобы сохранить свое влияние в Африке, Франция должна препятствовать укреплению позиции других стран, — заметил я. — И прежде всего Советского Союза и США.

— Естественно, — согласился Сервэн. — Но с одной поправкой: применительно к СССР нас больше всего беспокоит проникновение в Африку коммунистической идеологии, а применительно к США — американских капиталов.

— Но американцев тоже беспокоит проникновение в Африку коммунистической идеологии, а нас — американских капиталов, — резонно напомнил я. — Значит, Франция заинтересована в том, чтобы, ко всему прочему, столкнуть нас лбами?

— В какой-то мере — да! — улыбнувшись, кивнул толовой Сервэн и развел руками. — Но такова жизнь!

— Следует ли в таком случае понимать, что, передав нам информацию о деятельности США и их специальных служб, вы выполняли свой профессиональный долг и способствовали проведению африканской политики Франции? — не без ехидства спросил я. — И не кажется ли вам, что это совсем не та цена, которую следует заплатить за решение ваших личных проблем?

Невооруженным глазом было видно, что Сервэн ошарашен такой постановкой вопроса. Стремясь откупиться от нас «малой кровью», он, видимо, не додумался, как может быть интерпретирован его поступок.

— Это совершенно неправильный вывод! — слегка заикаясь от волнения, сказал Сервэн.

— Почему же неправильный? — удивился я. — Вы хотите, чтобы мы оказали вам услугу, и при этом рассчитываете получить двойную выгоду. А для нас какой смысл в этой сделке?

— Как какой? — занервничал Сервэн. — Я же сообщил вам сведения о деятельности резидентуры ЦРУ. Разве этого мало?! Ваш человек в Алжире, как мне показалось, был очень доволен.

— Возможно, — не стал спорить я. — Но вы же профессионал и должны понимать, что только я могу решить вашу проблему. Не зря же вы обратились именно ко мне. А встреча в Алжире была нужна, главным образом, для того, чтобы убедиться в искренности ваших намерений, прежде чем мы с вами, — я ткнул пальцем сначала в него, потом в себя, — приступим к предметному разговору. К тому же многое из того, о чем вы нам сообщили, нам и без того было известно. Мы же тоже не сидим без дела!

Произнося этот спич, я внимательно наблюдал за Сервэном, пытаясь по его глазам понять, какой будет его реакция на мои слова. Конечно, я рисковал, загоняя его в угол. Кто знает, что он предпримет, оказавшись в безвыходном положении? Что, если он решит на мне отыграться? Что, если завтра меня объявят «персона нон грата», а пресса поднимет невероятный шум по случаю выдворения из страны советского дипломата?

Но что это за разведка без риска?! К тому же нам тоже было, что сказать журналистам!

— Что же вы от меня хотите? — спросил Сервэн, и я понял, что можно без особых опасений продолжать наш душевный разговор.

— Я хочу получить от вас то, что нужно нам, а не то, что вы хотите нам дать. Надеюсь, вам известен основной закон бизнеса: если вы хотите заключить сделку, предлагайте не то, что вы хотите продать, а то, что у вас хотят купить!

Сервэн заерзал в своем кресле.

— И что же вы хотите у меня купить?

— Меня не интересуют, как вы когда-то сказали, тайны «местного двора». У меня есть свои проблемы, и я хотел бы с вашей помощью решить некоторые из них.

На этот раз я не лгал, когда говорил, что меня не интересуют секреты местных спецслужб. Вернее, лгал только отчасти, поскольку вполне обоснованно рассчитывал, что возможностей «Артура», «Рокки», «Мека» и Акуфы достаточно, чтобы держать под контролем деятельность специальной секции «Руссо» против учреждений и граждан моей страны. Помощь Сервэна была бы, безусловно, весьма полезной, но я имел на него более серьезные виды и потому на данном этапе готов был пойти на некоторые жертвы.

— Надеюсь, вы не потребуете от меня чего-то сверхъестественного? — продолжая заметно нервничать, спросил Сервэн.

— Ни в коем случае, — успокоил я его. — Более того, моя просьба, возможно, будет отвечать и вашим профессиональным интересам. Это будет, если можно так выразиться, наше общее дело.

— Очень интересно! — воскликнул Сервэн. — Какие у нас с вами могут быть общие дела?

— Вы сами сказали, что вас беспокоит проникновение в страну коммунистической идеологии. Но ее носителями являются не только советские, но и китайские представители, Притом, не в самом лучшем варианте. А конкретным распространителем — агентство Синьхуа. Не так ли, месье Сервэн?

— Так, месье Вдовин, — с нескрываемой заинтересованностью подтвердил француз.

— Вот я и хотел бы, чтобы вы установили слежку за корреспондентом агентства Синьхуа и поделились со мной полученной на него информацией.

Сервэн задумался, прикрыв рукой глаза. Я терпеливо ждал.

— Должен признаться, — наконец, заговорил он, — что мы уже держим его под наблюдением. Но вам-то зачем это нужно?

— Будем считать, что это мой личный интерес.

Не мог же я объяснить ему, что вот уже много лет мы находимся в жесткой конфронтации с нашими бывшими единомышленниками по социалистическому лагерю и «братьями навек» и что все эти годы достижения в оперативной работе по китайцам ценятся у нас не ниже, чем в работе по американцам. О наших разногласиях он знал и сам, а остальное его просто не касалось!

Мне вспомнилось, как лет за десять до описываемых событий, накануне принятия КНР в ООН, чего в течение многих лет добивался Советский Союз, во все резидентуры была направлена шифртелеграмма, в которой указывалось, что наконец-то успешно завершилась изнурительная борьба всего социалистического лагеря за восстановление исторической справедливости, и тут же предписывалось принять самые энергичные меры по разоблачению антисоветской деятельности китайских представителей во всех международных организациях, членом которых КНР станет после принятия в ООН!

Более парадоксальной по своему смыслу телеграммы мне не приходилось читать за всю многолетнюю службу в разведке!

— Ну, хорошо, — потер подбородок Сервэн, — предположим, что я выполню вашу просьбу. Но как я буду делиться с вами полученной информацией? Пересказывать содержание сводок?

— Зачем пересказывать? — пожал я плечами. — Разве не проще периодически передавать мне копии сводок с результатами наблюдений? Я сам буду извлекать из них нужные мне сведения.

В том, что я предложил, был заложен вполне определенный смысл. Слежка за любым объектом — длительный процесс, и подобный вариант передачи информации позволял постепенно затянуть Сервэна в негласное сотрудничество. К тому же сам факт передачи документальных материалов из местной контрразведки являлся хорошим закрепляющим моментом и рано или поздно должен был привязать его к нам невидимыми, но чрезвычайно прочными нитями, разорвать которые было не так-то просто.

— И вы гарантируете мне, что сумеете договориться с Усалевым, и у меня не будет никаких проблем? — после некоторого раздумья спросил Сервэн.

— Конечно, можете не сомневаться, — твердо сказал я, тем более что ни с каким Усалевым ни о чем не нужно было договариваться.

— Ну хорошо, я согласен! — сдался наконец Сервэн.

Минут десять ушло на обсуждение технических деталей, связанных с организацией наблюдения за «Бао» и передачей сводок, еще минут пять на всякие светские разговоры, и мы расстались, как мне кажется, весьма удовлетворенные друг другом.

Сервэн считал, что он заключил выгодную сделку, не слишком обременительную, не связанную для него с большими издержками и оставлявшую ему шанс со временем избавиться от вынужденной зависимости. Я же был доволен тем, что удалось договориться с ним о более или менее длительном сотрудничестве, от которого до окончательной вербовки, хочет он того или нет, дистанция не такого уж большого размера.

Как там говорится в пословицах о шестеренке и коготке?

Той же ночью в Центр ушла такая шифртелеграмма: «Встреча с „Атосом“ прошла по утвержденному плану. Он согласился задействовать возможности „Руссо“ в разработке „Бао“. Подробный отчет о встрече будет направлен дипломатической почтой».

А еще через два дня я восстановил связь с «Дожем».

Это было, конечно, не совсем тактично по отношению к Лавренову, но, когда дело идет о безопасности ценного источника информации, тут не до взаимных реверансов! К тому же этот агент с самого начала своей карьеры на разведывательном поприще всегда был на связи у резидентов, и то, что какое-то время с ним работал Лавренов, было всего лишь вынужденной мерой, последовавшей после внезапной гибели Матвеева.

Теперь все снова становилось на свое место.

И все же, когда мы обсуждали с Лавреновым, как мне вступить в «Дожем» в контакт, он не выдержал и с грустью в голосе сказал:

— Что-то я совсем оказался не у дел! «Люси» и «Монго» у меня забрали. Один Акуфа остался, и тот работает на внешнюю контрразведку.

— Подожди, Сергей, — успокоил я его. — Тебе предстоит интересное дело. Если ты его сделаешь, все остальное не будет иметь никакого значения. А для начала постарайся поближе познакомиться с корреспондентом агентства Синьхуа.

33

Еще сравнительно недавно, всего каких-то пять лет назад, мне бы и в голову не пришло давать оперативному работнику указание «поближе познакомиться» с каким-либо китайским представителем. Такое указание было бы практически невыполнимым, потому что китайцы демонстративно уклонялись от каких бы то ни было контактов с сотрудниками советских учреждений.

Это отчуждение началось еще в шестидесятые годы и достигло апогея во время «культурной революции», когда, за редкими исключениями, китайцы не просто избегали общаться с советскими гражданами, но буквально шарахались от них при любой, даже самой безобидной попытке завести какое-то знакомство.

Никто, даже наши самые лютые недруги, те, кого мы всегда считали своим «главным противником», притом даже в периоды самой жесткой конфронтации, и то не позволяли себе такой откровенной враждебности, такого безобразного отношения, как наши китайские «братья»!

Такое ненормальное положение продолжалось целых два десятилетия, и мало кто из разведчиков мог похвастаться заметными успехами в работе по китайцам, не говоря уж о каких-то достижениях! А вот негативных примеров, когда наши неоднократные и настойчивые попытки вырвать какого-нибудь затравленного и начитавшегося цитат Мао Цзэдуна китайца из сплоченной на страхе и ненависти ко всему советскому одноликой массы, поголовно одетой в синие кепки и такого же цвета френчи, и обратить его в «нашу веру» заканчивались полной неудачей, было более чем достаточно.

Какие только умельцы, какие корифеи вербовочной работы ни брались за это дело! Все равно коэффициент их полезного действия если и не равнялся нулю, то был очень близок к этой отметке. Да и как можно было говорить о каких-то успехах, если ни один китаец, опять же за редким исключением, никогда не появлялся вне стен своего учреждения в одиночку, а выходил в город только в сопровождении кого-либо из своих соотечественников, а то и нескольких, да и сам такой выход был жестко лимитирован по времени и не давал ему возможности заниматься какими-то делами, выходящими за рамки его служебных обязанностей?

Помнится во время первой африканской командировки я, молоденький вице-консул, пытался подружиться с таким же молоденьким китайским вице-консулом. Он периодически приезжал в наше посольство для оформления транзитных виз, причем всегда вдвоем, и пока занимался консульскими делами, напарник терпеливо ждал его в машине.

Чего я только не предпринимал, чтобы хоть как-то задержать его в консульском отделе и создать условия для личного общения! То меня перед самым его приходом «срочно» вызывал посол, и ему приходилось меня ждать, то визы оказывались неоформленными и я дооформлял их в его присутствии, то у меня были посетители, то я придумывал всякие другие штучки — все было напрасно! Он безропотно отсиживал положенное время, смотрел на часы, спрашивал, когда он может приехать в следующий раз, потом, любезно попрощавшись, уезжал. И никакого раздражения, никаких претензий или упреков! Точно в назначенное время он снова появлялся в консульском отделе, и история повторялась: если требовалось, он терпеливо ждал, если все было готово — только решение деловых вопросов, никаких посиделок за банкой пива или чашкой кофе, никаких светских разговоров, без которых ни о каких личных отношениях, а тем более «дружбе» не может быть и речи!

Как только время, отведенное на визит, истекало, он смотрел на часы, спрашивал, когда ему приехать, и уезжал.

Надо было быть полным идиотом, чтобы не догадаться, что он отлучался на строго определенное время, необходимое, чтобы доехать до нашего посольства и обратно и решить служебные вопросы, и больше ни на минуту не мог задерживаться! Если отпущенного времени не хватало, он обязан был уехать, но ни в коем случае не засиживаться в советском посольстве!

О какой вербовке в такой ситуации можно было мечтать?

Но даже в этой, казалось бы совершенно беспросветной мгле, изредка возникали обнадеживающие просветы!

В той же стране моему коллеге Володе Сиренко, работавшему под прикрытием ТАСС, повезло больше: «Лю» — корреспондент агентства Синьхуа — иногда появлялся в городе в одиночку, и это создавало благоприятные предпосылки для вступления с ним в контакт.

Этим и воспользовался Сиренко, сумел сблизиться с «Лю» и однажды уговорил его приехать к нему в гости.

Накануне этой встречи мы в узком кругу долго советовались, обдумывая, как лучше его принять, чем поить и чем угощать.

Надо сказать, что китайцы в ту пору жили если не впроголодь, то во всяком случае не очень сытно. В отличие от нас, получавших необходимый продовольственный набор непосредственно из закромов Родины, китайцам доставляли только рис, а все остальное они должны были добывать на месте.

Но что можно было добыть в полунищей африканской стране, где, кроме того же китайского риса, да кое-каких тропических фруктов ничего не было?

А потому едва ли не ежедневно где-нибудь на океанском побережье можно было наблюдать одну и ту же картину: во время отлива на «джипах» приезжал с десяток китайцев, они дружно снимали обувь, закатывали штаны, а затем, растянувшись в цепочку, бродили по оголенному океанскому дну и собирали рачков, моллюсков, застрявшую в лужицах мелкую рыбешку, водоросли и прочие дары океана, служившие приварком для всей китайской братии.

Китайцы настолько преуспели в поисках «подножного корма» и были настолько непривередливы, что в округе, прилегавшей к китайскому посольству, исчезли собаки и кошки, и даже крысы, которые ничего не боятся, и то опасались забегать на суверенную китайскую территорию!

По этому поводу среди местного населения ходило много былей и небылиц. Родилась даже присказка: когда какому-то африканцу удавалось прибить крысу, коих, как я уже говорил, в этой стране было превеликое множество, ему советовали не выбрасывать ее на помойку, а отнести в китайское посольство и продать.

И вот в этой, прямо скажем, удручающей ситуации было решено с самого начала поразить воображение «Лю» чудесами кулинарии. Мы достали из резерва кое-какие деликатесы, Алла — жена Сиренко — наготовила изысканных блюд, и потому накрытый ею стол не оставил бы равнодушным самого избалованного гурмана!

Но не тут-то было!

«Лю» пришел, оглядел уставленный яствами стол, сглотнул слюну, а потом, поминутно ахая и восклицая, стал одну за другой брать тарелки, обнюхивать их содержимое и интересоваться, из чего приготовлено то или иное блюдо.

Алла терпеливо раскрывала ему свои секреты, полагая, что все дело в рецептах русской кухни. Наконец, китаец с тяжелым вздохом поставил на стол последнюю тарелку и спросил:

— А рис у вас найдется?

— Найдется, — ответила озадаченная Алла. — Но зачем вам рис?

— Я очень сожалею, мадам, но я не могу есть то, что вы приготовили, — грустно ответил «Лю». — Я могу есть только рис и рыбу.

— Что, здоровье не позволяет? — поинтересовался заинтригованный его отказом Сиренко.

— Нет, здоровье позволяет, — с еще большей грустью ответил «Лю». — Просто все эти блюда имеют специфический запах, и когда я вернусь в посольство, на это сразу обратят внимание. И мне придется объяснять, где это меня угощали!

По той же самой причине он отказался пить водку, виски, джин и прочие крепкие напитки, поскольку они имеют ярко выраженный аромат, а ограничился разрешенным для китайцев напитком — пивом. А пиво, как известно, напиток тяжелый, и после него не на душевный разговор тянет, а совсем в другое место!

Со временем Алла приспособилась к его чудачествам и разработала специальное меню, позволявшее китайцу сытно и вкусно пообедать и не навлекавшее на него никаких подозрений. При наших скромных возможностях это потребовало от нее большой изобретательности и сноровки, но чего не сделаешь ради успеха дела, которым занимается единственный муж!

Эта история имела оригинальное продолжение.

Уехала как-то Алла в Союз, чтобы помочь сыну успешно сдать выпускные экзамены в школе, и Сиренко стал кормить «Лю» то яичницей с помидорами, то яичницей без помидоров — это было все, что он умел готовить. Китайцу, успевшему привыкнуть к кулинарному разнообразию, это быстро надоело, и он как-то поинтересовался, когда же вернется Алла.

— К сожалению, еще не скоро, — разочаровал его Сиренко. — Так что нам придется еще какое-то время потерпеть и питаться всухомятку.

Ну, насчет себя Сиренко явно преувеличивал, потому что питался в посольской столовой и в этом смысле не испытывал больших лишений. А вот «Лю» явно загрустил, потому что для него самым привлекательным в общении с корреспондентом ТАСС были домашние обеды.

Сиренко уловил его настроение и решил развить затронутую тему, придав ей интимную направленность.

— Объясни мне, дружище, как это тебе удается столько лет жить вдали от семьи? Я вот месяц не могу обойтись без жены! И не столько из-за различных бытовых неудобств, но прежде всего как мужчина! Представляю, каково тебе!

Сиренко попал в самую точку!

Надо сказать, что не только «наш» китаец пребывал в таком незавидном положении. Все сотрудники китайских представительств, кроме посла и первого советника, находились в Африке без жен, по многу лет без отпуска, в полном отрыве от семей, и их участи можно было только посочувствовать!

На глазах «Лю» показались слезы. Он не стал откровенничать и детально расписывать все «прелести» своего холостяцкого бытия, но даже из того, что он рассказал, было ясно, как не сладко приходится ему и другим членам мужской «коммуны».

— Вам хорошо, — внезапно заключил он. — У вас большие колонии, много женщин, в том числе незамужних. А у нас одни мужчины. И встречаться с местными женщинами категорически запрещено!

Только Сиренко собрался прокомментировать его слова, как «Лю» задал неожиданный вопрос.

— Скажи, Владимир, а ты не можешь познакомить меня с какой-нибудь советской женщиной? Только так, чтобы об этом никто не знал?

— Видишь ли, я не занимаюсь сводничеством, — отрицательно покачал головой Сиренко и, чтобы хоть как-то приободрить вконец расстроившегося китайца, добавил: — Но если тебе удастся самому познакомиться, никто не будет тебе мешать. Если, конечно, она не будет против.

Этот сугубо мужской разговор послужил поводом для обстоятельного анализа, в результате которого родилась одна конструктивная идея, реализация которой входила в мою компетенцию, поскольку именно я командовал находившимися в стране агентами из числа советских граждан и гражданок. А в числе последних была переводчица одной из групп специалистов — миниатюрная, бойкая и, что немаловажно, внешне смахивавшая на японку девица по имени Лена, давно и тесно связанная с нашей службой. До выезда в загранкомандировку она работала в системе «Интуриста» и имела кое-какой опыт участия в различного рода мероприятиях по иностранцам, в том числе с использованием вполне определенного рода наклонностей и слабостей по отношению к прекрасной половине человеческого рода.

По всем своим параметрам Лена очень подходила для осуществления задуманной нами операции. Дело оставалось за малым: получить ее согласие и обеспечить возможность не то чтобы тайно, но во всяком случае незаметно для окружающих встречаться с нашим китайским другом, потому что незаметность гарантировала соблюдение основного условия, необходимого для успеха всей операции.

Лена находилась на связи у меня, однако во избежание разного рода кривотолков в искушенной на дела такого рода советской колонии личные встречи с женской агентурой, и Леной в том числе, проводила, главным образом, Татьяна. Я же подключался только эпизодически, когда того требовали какие-то исключительные обстоятельства.

Сейчас был как раз такой случай, поэтому я попросил Татьяну договориться с Леной о совместной прогулке на пустынный берег океана, чтобы вдали от любопытных соотечественников обсудить нашу идею.

— Раз надо, значит надо, — сказала Лена, когда я предложил ей принять участие в «деликатном» мероприятии по иностранцу. — Какие могут быть возражения?

— Видите ли, Лена, — стараясь не глядеть в ее сторону, сказал я, — речь идет не о простом иностранце. Тут есть кое-какая специфика.

— Он что, извращенец? Или африканец? — спросила Лена, и по ее интонации я догадался, что, в отличие от извращенца, перспектива интимной связи с африканцем вдохновляет ее значительно меньше.

— Нет, что вы! — успокоил я ее. — Это китаец. Но очень интеллигентный и симпатичный человек, — поспешил добавить я, чтобы окончательно развеять ее возможные сомнения.

— Вот как? — воскликнула Лена, и в ее вопросе прозвучал неподдельный интерес. — Ну что ж, китаец так китаец. Главное, чтобы он оказался настоящим мужчиной!

— Вот тут как раз могут возникнуть дополнительные сложности, — решившись, наконец, посмотреть ей прямо в глаза, сказал я. — Не исключено, что в кульминационный момент он оробеет, и придется как-то его стимулировать. От вас может потребоваться больше активности, чем обычно.

Заметив, как тщательно я подбираю слова, чтобы соблюсти необходимый такт и не выглядеть чересчур вульгарно, Лена улыбнулась и сказала:

— Да не беспокойтесь вы, Михаил Иванович! Никуда он от меня не денется. Для меня приказ Родины — закон!

Итак, с основной исполнительницей проблем не возникло. А вот с обеспечением конспирации проблемы возникли и притом весьма серьезные!

Прежде всего потребовалось поселить Лену в отдельную квартиру. Причем в таком месте, где не было бы других советских граждан, которые могли бы зафиксировать визиты китайца и из верноподданнических чувств или из-за чрезмерной бдительности настучать на нее, куда следует. Защитить Лену мы бы, конечно, сумели, но на вербовке китайца после этого пришлось бы поставить жирный крест: какая уж тут вербовка, если вся советская колония знает о его похождениях!

Все это и оказалось самой крупной проблемой!

Подходящую квартиру мы подыскали быстро, но в ней проживала семья специалиста, и в интересах дела потребовалось ее переселить. А переселяться они никак не хотели! Да и кто захочет оставить удобную и к тому же уединенную квартиру и жить в доме, под завязку набитом опостылевшими соотечественниками, где твоя частная жизнь станет достоянием общественности, как театральный спектакль на экране телевизора, установленного в красном уголке рабочего общежития!

Пришлось придумать соответствующую легенду, а потом, используя все мыслимые и немыслимые способы убеждения, уговорить заупрямившегося главу семьи и особенно его супругу освободить занимаемую ими жилплощадь. Слава Богу, у нас был такой весомый аргумент, как продление загранкомандировки! Их согласие было куплено ценой шестимесячной возможности пополнить свой валютный счет.

Когда эта проблема была решена, возникла другая: до этого Лена проживала вместе со своей группой, и эта группа наотрез отказалась с ней расставаться! Специалистов можно было понять: без языка в чужой стране много не наработаешь, и переводчица нужна постоянно. К тому же руководитель группы, находившийся, как и возглавляемые им специалисты, в стране без жены, имел на Лену кое-какое виды и потому никак не соглашался на ее переселение.

Но Лене явно больше светило общение с китайцем, поскольку это было выгоднее ей лично и полезнее для государства (при всех своих наклонностях, Лена все же была настоящей патриоткой!), чем бесперспективные домогательства руководителя группы — человека в возрасте и к тому же женатого! И потому она проявила завидный характер и в немалой степени способствовала разрешению возникшего конфликта.

В итоге после долгих и бурных препирательств с руководителем пришлось вообще забрать Лену из группы, заменив ее на студента-практиканта, а необходимость переселения обосновать тем, что в скором времени приедет еще одна переводчица, и они будут жить вдвоем, поскольку, и это было хорошо всем известно, советские граждане, а тем более гражданки не проживали в чужой стране поодиночке.

Наконец, переселение состоялось! Но неожиданно возникла новая проблема: едва ли не каждый вечер в квартиру Лены стали буквально ломиться «шатуны» — одичавшие от одиночества бессемейные специалисты, у которых, чаще всего после принятия определенной дозы спиртного, возникало непреодолимое желание пообщаться с такой же одинокой и, как им казалось, столь же одичавшей соотечественницей. Ситуация сложилась, хоть охрану выставляй у дверей ее квартиры!

Решение всех этих проблем потребовало таких усилий и такой изобретательности, по сравнению с которыми даже вербовка китайца стала казаться сущим пустяком!

Но сначала нужно было познакомить Лену с потенциальным любовником.

И тут в единственный раз нам подфартило. Как раз в эти дни проходил фестиваль народного творчества, и на заключительный концерт был приглашен весь дипломатический корпус.

Я привез Лену в концертный зал заранее, усадил на места, зарезервированные для дипломатов, а сам с Татьяной сел в сторонке, чтобы не скомпрометировать ее своим присутствием.

Перед самым началом концерта в зале появилась группа китайцев во главе с послом. Они сели на свободные места, и судьба распорядилась так, что корреспондент Синьхуа оказался рядом с Леной. Он сразу обратил на нее внимание, да иначе и быть не могло: в белой блузке, в продолговатых затемненных очках, усиливавших и без того восточные черты ее лица, она была просто неотразима!

По ходу концерта они перекинулись несколькими фразами, поскольку «Лю» выполнял роль переводчика, и Лена помогла ему разобраться в том, что происходило на сцене. Когда в перерыве зажегся свет, китаец смотрел на нее такими глазами, что, если бы она поманила его за собой, он, забыв обо всем, пошел бы куда угодно! Так, по крайней мере, считала сама Лена, и у меня не было оснований ей не верить: как говорилось в ее оперативной характеристике, у нее был значительный опыт в делах такого рода.

Заметив, что цель достигнута и китаец у нее на крючке, Лена проявила свойственную всем женщинам в подобных ситуациях смекалку и, не дожидаясь окончания концерта, ушла, оставив воздыхателя в расстроенных чувствах.

После этого мы организовали несколько «случайных» встреч Лены с «Лю», и каждый раз он реагировал на ее появление, как бык на красную мантию тореадора (тореадором в данном случае был я, а Лена играла роль этой самой мантии в моих руках!). И тогда мы нанесли решающий удар! К этому времени мы уже многое знали о корреспонденте Синьхуа, в том числе распорядок его рабочего дня, включая дни и время, когда он посещал национальный банк и получал там деньги на нужды своего агентства. И вот в один из таких дней я высадил Лену возле национального банка с большой сумкой, в которой обычно аппарат экономсоветника перевозил местные франки для выдачи зарплаты специалистам. Лена встала у входа в банк и стала ждать.

В обычное время к банку подъехал «Лю». Увидев Лену, он несказанно обрадовался, но, заметив на ее глазах слезы, поинтересовался, в чем дело и что она здесь делает.

Как и было предусмотрено, Лена объяснила, что вместе с бухгалтером приехала получать деньги, а шофер тем временем поехал заправиться, они долго его ждали, а потом бухгалтер пошел в расположенное неподалеку торгпредство попросить машину и тоже куда-то запропастился, и вот она уже полчаса стоит одна, а в сумке — несколько миллионов, и она не знает, что делать, и ужасно боится, что ее могут ограбить…

Возможность ограбления была весьма реальной, и потому никаких миллионов в сумке, конечно, не было. Да и где нам было взять несколько миллионов! Но мы верно рассчитали, что «Лю» не оставит понравившуюся ему женщину в беде и, как истинный джентльмен, предложит ей свою помощь.

Так и случилось.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — спросил он, видя, что Лена готова расплакаться по-настоящему.

— Отвезите меня в какое-нибудь советское учреждение, — попросила Лена.

— Этого я не могу сделать! — замахал руками китаец. — Нам не разрешается даже близко приближаться к советским учреждениям!

— Что же делать? — задумалась Лена и предложила: — Тогда отвезите меня домой. Я оставлю деньги, а потом позвоню на работу и вызову машину.

— Хорошо, — согласился он на этот раз, подхватил тяжеленную сумку, в которую я наложил вместо денег сотни три брошюр с материалами очередного Пленума ЦК КПСС, и направился к машине.

Возле дома он высадил, Лену, выгрузил сумку и хотел уехать, но она так жалобно на него посмотрела, что «Лю» помог ей донести сумку до самой квартиры. Это стоило ему здоровья, потому что затащить тяжелую сумку на четвертый этаж в тропиках — все равно, что в Пекине перетаскать тонну риса!

Естественно, глядя на взмокшего китайца, Лене ничего не оставалось, как предложить ему войти, отдохнуть и выпить минеральной водички.

Так он впервые переступил порог ее квартиры, которая в действительности была оборудованной по последнему слову техники ловушкой для одинокого мужчины любой национальности и политических убеждений! Увидев уютное жилище, все эти занавесочки, салфеточки, оборочки и прочие рюшечки, окинув томным взглядом широкую двуспальную кровать под марлевым накомарником, придававшим ей вид алькова времен какого-нибудь императора из династии Цин, «Лю» потерял дар речи. Только необходимость возвратиться в банк, где его ждали неотложные финансовые дела, помешала нам в этот же день осуществить задуманную акцию.

Китаец покинул квартиру, условившись с Леной, что в ближайшее воскресенье обязательно ее навестит…

Наши опасения по поводу того, что «Лю» оробеет и Лене придется проявлять инициативу для его охмурения, оказались несколько преувеличенными. Все случилось быстрее и проще, чем мы предполагали, и без особых усилий с ее стороны, если не считать усилиями то, как она заманила его в эту ловушку.

С этого воскресенья «Лю» стал бывать у Лены регулярно и постепенно так втянулся в этот губительный для него процесс, что мы решили не показывать ему фотографий, не давать прослушивать магнитофонных записей и не демонстрировать прочих технических возможностей, а поступить с ним более гуманно. Просто однажды, когда он в очередной раз пришел к Лене, она встретила его в слезах и сказала, что о их связи стало известно в советском посольстве и ей под угрозой откомандирования из страны запретили с ним встречаться.

Расстроенный «Лю» поехал к Сиренко, которому до этого ни словом не обмолвился о своих отношениях с Леной, и признался, что без памяти влюблен в советскую гражданку, просит уладить ее конфликт с посольством и разрешить с ним встречаться.

Сиренко подумал-подумал, а потом заявил, что в посольстве есть один человек, от которого зависит решение этого вопроса, и, если «Лю» не возражает, он может организовать ему встречу, а там уж как получится.

Через несколько дней я впервые встретился с «Лю» в квартире у Лены и очень быстро и без особых хлопот договорился о том, что отныне наши встречи будут осуществляться с той же регулярностью, как и его встречи с Леной, только в несколько иной обстановке, более соответствующей их особому характеру и предназначению.

Лена тоже не осталась внакладе: ее командировка продлялась несколько раз, и только когда «Лю» уехал в другую страну, мы отпустили ее в Союз. Там она купила себе квартиру, машину и вскоре очень удачно вышла замуж за какого-то внешторговца.

Через несколько лет я встретил ее в «Березке». Рядом с ней стоял муж, и потому мы обменялись понимающими взглядами, но не стали вступать в разговор и вспоминать о том, что приключилось с ней в далекой африканской стране и какую неоценимую услугу она оказала нашей службе…

И с той незабвенной поры прошло много лет.

После смерти Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая ситуация в КНР существенно изменилась. Началось потепление в советско-китайских отношениях, и все эти перемены способствовали тому, что официальные контакты между советскими и китайскими представителями перестали быть чем-то исключительным.

Но вот в том, что касалось личных контактов, все осталось практически по-прежнему. И потому, давая Лавренову указание, я имел в виду его работу по прикрытию и те возможности для официального общения, которые ему и «Бао» предоставляла профессия журналиста.

34

Каждый нормальный человек, не имеющий врожденных пороков, наделен пятью органами чувств: зрением, слухом, обонянием, осязанием и вкусом, то есть умением отличить горькое от сладкого и водку от пива. Некоторые люди то ли в силу природной одаренности, то ли в результате приобретения определенных профессиональных навыков, обладают еще и «шестым чувством» — особым чутьем или интуицией.

Но у советских людей, как мы тогда шутили, в отличие от остальной части человечества, арсенал чувств этим не ограничивался, поскольку им в течение многих лет усиленно прививалось «седьмое чувство» — чувство глубокого удовлетворения.

Правда, наша суровая действительность и тяготы повседневного бытия мало кому из них давали возможность насладиться этим чувством. Разве что нашим престарелым вождям да еще небольшой группе их приближенных, построивших для себя коммунизм и живших в нем, а потому имевших возможность тешить себя мыслью, что в светлом будущем, которое под их мудрым руководством вот-вот должно наступить, чувство глубокого удовлетворения охватит и остальную часть населения.

Я никогда не принадлежал к их числу, и все же у меня в жизни было несколько эпизодов, когда я, хоть и недолго, но тоже испытывал это незабываемое чувство. Одним из таких эпизодов была разработка «Бао». Только вдумайтесь: резиденту советской разведки удалось заставить неприятельскую контрразведку выполнять его волю и часть ее возможностей направить на решение собственных задач!

Это ли не высший пилотаж?! И пусть меня упрекнут в нескромности, но я испытывал от этого вполне законную гордость!

Первые же сводки специальной бригады «Флеш», полученные от «Атоса», навели меня на мысль, что «Бао», наряду со своей основной деятельностью, озабочен поисками дополнительного заработка. А какие могут быть для этого возможности у иностранца, находящегося в не слишком-то благоприятной для него стране? Найти надежного компаньона, желательно, конечно, из числа соотечественников, и попытаться организовать какое-то совместное дело, провернуть какую-то сделку, взяв на себя организационные или посреднические функции и используя все преимущества своего положения.

Но если в предыдущих командировках с поиском таких компаньонов у «Бао» не было особых проблем, потому что в странах, где он ранее работал, были довольно многочисленные китайские колонии, то сейчас все было намного сложнее. Китайцев в стране почти не было, во всяком случае они не играли заметной роли ни в торговле, ни в сфере услуг, где всегда есть простор для предпринимательской деятельности. А потому все попытки «Бао» обзавестись полезными связями ощутимых результатов не давали.

Он метался по городу, озлобляя не привыкших к такому темпу и таким нагрузкам местных филеров, но, судя по сводкам, ничего путного добиться не мог.

Конечно, сотрудники «Флеш» не отличались такой дотошностью и сноровкой, как их американские, европейские или советские коллеги, и в их распоряжении не было всего разнообразия технических средств, используемых контрразведкой для ведения наблюдения за объектом. И в этом смысле «Бао», можно сказать, повезло. Если бы он работал не в африканской стране, а в Вашингтоне, Париже или Москве, ему пришлось бы намного сложнее, и каждый его шаг, каждое действие фиксировались бы с такой тщательностью, с такой аккуратностью, что вся его жизнь вне стен китайского посольства была бы, как на ладони, а то и как под всепроникающими лучами рентгеновского аппарата!

Но к его счастью технические возможности специальной бригады «Флеш» были значительно скромнее, чем в любой развитой стране. В ее распоряжении было около десятка автомашин и примерно столько же мотоциклов, притом не все они были оборудованы радиостанциями. А у пеших сотрудников их вообще не было, а потому они поддерживали связь между собой или с автомашиной либо визуально, подавая друг другу различные знаки, либо находясь друг от друга на расстоянии прямой слышимости.

И тем не менее это не мешало им неплохо справляться со своими обязанностями, и когда они входили в азарт, то вполне могли компенсировать недостаток технических средств. Так, в частности, и произошло с Лавреновым, и это едва не стоило нам тяжелого провала и потери ценного агента.

Но если случай с Лавреновым был результатом единовременного успеха, то в процессе слежки за «Бао» специальная бригада «Флеш» в полной мере продемонстрировала свое умение плотно сидеть на хвосте у объекта. Чувствовалась уверенная и твердая рука «Атоса», сумевшего за непродолжительное время превратить бригаду во вполне боеспособное подразделение и выжать из своих подчиненных даже больше того, на что они были способны.

Что касается нас, то из истории с Лавреновым мы сделали соответствующие выводы и, имея в своем распоряжении «Артура» и «Рокки» и зная не только состав, техническую оснащенность и методы работы «Флеш», но и графики ведения слежки, чувствовали себя в относительной безопасности, поскольку приспособились к ее проделкам и планировали свою работу таким образом, чтобы избежать ее назойливого внимания. Ну а в случае каких-либо «проколов» мы были вправе рассчитывать, что «Атос» сумеет локализовать возможные неприятные последствия.

По несколько безрассудному поведению «Бао» и результатам наблюдения за ним я сразу понял, что у китайцев таких возможностей в местных спецслужбах нет. И потому «Бао» приходилось полагаться только на самого себя да еще надеяться на везение. Но с тех пор, как специальная бригада «Флеш» стала использовать мотоциклы, полагаться на везение было по меньшей мере рискованно.

А все дело было в том, что большинство улиц, особенно в центральной части города, были настолько узки, что транспорт мог двигаться только в одном направлении, да и то при условии, что стоящие у обочины автомашины двумя колесами заезжают на тротуар.

Вести наблюдение по параллельным улицам, работать «на опережение», как это делается в городах с современной планировкой, было практически невозможно. Малейшая заминка у светофора, «пробка» или еще какой инцидент — и объект потерян. Поэтому сотрудники, ведущие наблюдение, были вынуждены ехать за объектом бампер в бампер, копируя каждый его маневр, и выявить такое наблюдение не составляло большого труда.

С появлением мотоциклов все кардинально изменилось. Теперь наблюдающий мог по тротуару объехать любое препятствие, выбраться из самой невероятной «пробки», догнать или опередить любую автомашину, даже если ею управлял самый искусный водитель! К тому же мотоциклисту легче замаскироваться, спрятаться за какой-нибудь автомашиной, и постоянно держать его в поле зрения очень трудно.

Но в чем сотрудники специальной бригады «Флеш» были особенно сильны, так это в ведении пешего наблюдения. Стоило объекту выйти из автомашины, как он попадал в стихию африканской улицы, превращался в песчинку, подхваченную бурным потоком, состоявшим из прохожих, уличных торговцев, нищих и прочей люмпенизированной публики. Для того, кто следит за объектом, раствориться в этой пестрой и шумной толпе было парой пустяков. Снял очки или часы, достал из кармана какую-нибудь безделушку — вот ты уже и торговец! Можно идти за объектом на расстоянии нескольких метров, фиксируя каждое его действие, и он не обратит на тебя никакого внимания, потому что ему в это время со всех сторон суют под нос и предлагают купить очки, часы и прочую дребедень точно такие же люди!

Попробуй тут разберись, кто торговец, а кто сотрудник контрразведки! Одно спасение — зайти в какой-нибудь европейский магазин или ресторан, куда не каждый африканец рискнет зайти: либо его внешний вид не позволяет, либо кошелек. Но европейские магазины и рестораны есть только в центре города, да и то не на каждой улице, а в ливанских или африканских магазинах и забегаловках не укроешься и никакой разведывательной операции не проведешь, потому что ты там со своей белой кожей или узкими глазами, как береза в центре Сахары.

Да и сотрудник контрразведки смело зайдет за тобой следом и растворится в толпе таких же как он людей, и ты ни за что его не заметишь.

Кстати, когда «Бао» работал в центральноафриканской стране, он однажды нарвался таким вот образом на неприятность. Зашел он как-то в большой супермаркет и встретился там накоротке со своим агентом в прокитайской группировке правящей партии. И не заметил, как следом за ним зашел сотрудник контрразведки, остановился за стеллажом с какими-то то ли бутылками, то ли банками и подслушал весь их разговор. Этот эпизод и послужил поводом для «тихого» выдворения из страны «Бао» и нескольких его коллег.

Похожий случай был и у Хачикяна года за полтора до моего приезда.

Проверился он как-то на автомашине и, ничего подозрительного не заметив, припарковал ее возле кинотеатра, а сам прошел пару кварталов пешком и нырнул в одну сувенирную лавчонку, где продавались изделия местных кустарей, чтобы переждать несколько минут, а затем точно по времени войти в подъезд расположенного напротив дома и принять у агента документальные материалы.

Порывшись в сувенирах, он посмотрел на часы и уже собрался было отправиться на встречу с агентом, как на стойке у хозяина лавки зазвонил телефон. Хозяин поднял трубку и стал с кем-то разговаривать.

Хороший разведчик всегда внимателен и осторожен, особенно когда проводит какое-то мероприятие. Хачикян был хорошим разведчиком, а потому он прислушался к разговору и сразу насторожился, услышав, как хозяин ответил в трубку: «Да, этот господин здесь». Поскольку в лавке в этот момент, кроме Хачикяна, был всего один посетитель, да и то женщина, эта фраза не оставляла сомнений, что речь идет о нем. Он зашел за витрину и стал наблюдать за хозяином.

По его подобострастному тону и односложным ответам Хачикян сделал вывод, что хозяин скорее всего разговаривает с сотрудником полиции.

Когда и как он оказался под наблюдением, выяснять не было ни времени, ни возможности. Вполне могло случиться, что неподалеку от места его парковки оказались сотрудники наружного наблюдения, он мог нарваться на случайно оказавшегося здесь полицейского, знавшего его в лицо или просто решившего понаблюдать за человеком явно не африканского происхождения, показавшимся ему подозрительным — все это были, как говорится, детали!

Надо было уходить, чтобы не привлечь внимание контрразведки к агенту, находившемуся поблизости, а уж потом гадать, что произошло.

И все же сводки наблюдения за «Бао» грешили одним существенным недостатком.

Квалифицированная служба наружного наблюдения может не только проконтролировать маршрут объекта и выявить его связи, но и составить довольно подробное представление о его личности, установить сильные и слабые стороны его характера, изучить его привычки, сказать, например, на какой тип женщин он обращает внимание, какие напитки предпочитает и к каким видам развлечений проявляет наибольший интерес, имеет ли какие-нибудь специфические наклонности и многое другое.

К моему большому разочарованию, сотрудники специальной бригады «Флеш» то ли не обладали соответствующей наблюдательностью, то ли не имели обыкновения обращать внимание на детали и обстоятельства, не имевшие, непосредственного отношения к деятельности объекта. Во всяком случае, в их отчетах было слишком мало данных, характеризующих «Бао» как профессионала и человека.

Пришлось восполнять пробелы через «Артура», которому тоже довелось несколько раз участвовать в слежке за китайцем и который поэтому имел возможность по достоинству оценить его изворотливость, энергию и неутомимость.

В одной из сводок я наткнулся на упоминание о том, что в середине октября «Бао» посетил кабинет известного французского врача Жиро. О цели визита и прочих деталях в сводке не сообщалось, филеры только зафиксировали адрес, а в кабинет не заходили и с французом не беседовали.

Меня, естественно, заинтересовал этот визит, и на очередной встрече с «Атосом» я собирался попросить его в этом разобраться. Но мой французский коллега, не в пример своим подчиненным, оказался человеком предусмотрительным и, не дожидаясь моей просьбы, сам проявил инициативу и все выяснил. Тем более что это не стоило ему большого труда: Жиро оказался его хорошим приятелем и без всяких обязательств перед контрразведкой, так сказать, на личной основе, регулярно сообщал ему кое-какие сведения на своих пациентов, особенно когда это касалось выходцев из социалистических стран.

— Китаец обратился к Жиро по случаю обострения хронического заболевания, — доложил мне «Атос». — Жиро предложил ему лечь на обследование в его частную клинику, но китаец отказался. Он предпочел обследоваться и лечиться амбулаторно.

— Но ведь Жиро, насколько я знаю, не лечит бесплатно? — уточнил я, поскольку услугами Жиро пользовались и советские граждане, и после каждого такого визита в посольство поступал счет.

— Естественно. Такое обследование обойдется китайцу в сто тысяч франков. А за лечение придется платить отдельно.

— Немало, — посочувствовал я китайцу. — И как он собирается расплачиваться?

— Китаец сказал, что сам будет платить наличными за каждое посещение. Его посольство подобные счета не оплачивает.

— Почему?

— Как он объяснил, в стране есть китайские врачи, и все китайцы должны лечиться только у них.

— Почему же он тогда не обращается к своим лекарям?

— Жиро тоже его об этом спросил. Китаец ответил, что не очень верит в иглоукалывание и предпочитает традиционную медицину. К тому же он не хочет, чтобы о его болезни узнали в посольстве, потому что его могут отправить в Китай на лечение, и кто его знает, чем все это для него закончится.

Это была стоящая информация!

— Любопытно, — сказал я, прокручивая в уме возможные варианты дальнейшего развития событий. — Попросите Жиро информировать вас о всех визитах китайца и о том, как будет проходить его лечение.

— Будет исполнено, мой генерал, — шутливо отрапортовал «Атос» и приложил два пальца к правому виску.

— Что еще? — улыбнувшись его шутке, спросил я.

— Один из осведомителей полиции, наблюдающий за посетителями вьетнамского ресторана «Ханой», зафиксировал встречу вашего китайца с местным гражданином. Полиция передала эту информацию в специальную секцию «Руссо». Мы установили, что китаец встречался в ресторане с пресс-секретарем министерства иностранных дел Ламином Конде.

— Это его агент? — предположил я.

— Не думаю, — покачал головой «Атос». — Как мы выяснили, это была их вторая встреча. Для того чтобы завербовать Конде, у китайца было слишком мало времени.

— Кто знает? — скачал я и подумал, что кому-кому, а уж «Атосу» не хуже меня должно быть известно, что для вербовки иногда бывает достаточно и десяти минут. Все зависит от того, какая проведена подготовительная работа.

— Это предварительный вывод, — словно прочитав мои мысли, поправился «Атос». — Мы продолжаем проверку.

— Если окажется, что Конде еще не завербован, было бы неплохо установить с ним контакт и использовать в качестве подставы.

— Видите ли, Мишель, — с явным сожалением сказал «Атос», — по своему положению советника я не имею права вербовать местных граждан. Для такого дела нужен местный офицер контрразведки.

— Мне бы не хотелось расширять круг людей, участвующих в этой операции, — заметил я.

— Я понимаю вас, — согласился «Атос». — Но другой возможности договориться с Конде и использовать его в наших интересах у меня нет.

— А можно сделать так, чтобы этот офицер никому, кроме вас, не докладывал о работе с Конде? — попытался я найти компромиссное решение проблемы.

— Можно! — оживился «Атос», которому явно понравилась моя идея привлечь Конде к разработке «Бао». — У меня есть один молодой, но очень способный офицер, которому я полностью доверяю и который меня никогда не подведет.

— Кто он такой? — спросил я, втайне надеясь услышать знакомое имя.

— Его зовут Сайфулай Диоп, — словно желая ублажить меня, ответил «Атос».

Мне стоило большого труда не выдать своей радости, что предчувствие меня не обмануло. Однако я сдержал свои эмоции и, ничем не показав, что я великолепно знаю названного им человека, попросил:

— Расскажите мне подробно, что это за сотрудник и почему ваш выбор остановился именно на нем?

Какой профессионал упустит возможность, тем более ничем не рискуя, получить из такого компетентного источника исчерпывающую характеристику на своего агента?

Пока «Атос» лил бальзам на мою страждущую душу и в самых лестных выражениях расписывал достоинства «Рокки», я, прежде чем одобрить эту идею (а в том, что ее следует одобрить, у меня не было никаких сомнений!), прикидывал, как построить дальнейшую работу с двумя источниками, работающими в одном учреждении, занимающимися одним делом и к тому же отлично знающими друг друга, чтобы не допустить их взаимной расшифровки. Заодно я соображал, как использовать складывающуюся ситуацию для их проверки и контроля за ходом разработки «Бао».

А такой контроль был необходим, поскольку эта разработка должна была вестись исключительно в интересах нашей службы!

Теперь, когда мы довольно основательно контролировали всю деятельность специальной секции «Руссо», а значительные силы специальной бригады «Флеш» были отвлечены на слежку за «Бао», мы могли себе позволить снять многомесячную «блокаду» с Лавренова и разрешить ему возобновить агентурную работу, которая была достаточно надежно прикрыта его официальными обязанностями в бюро АПН.

В конце октября Лавренов восстановил прерванный контакт с «Монго» и снова принял на связь «Люси», которая после отъезда Выжула томилась в вынужденном простое.

На первой же встрече с «Монго» Лавренов подключил его к разработке «Бао».

«Монго» не потребовалось много сил и времени, чтобы заметить, что китаец, бывая в пресс-центре, оказывает большое расположение одной из сотрудниц — красивой метиске с Островов Зеленого Мыса по имени Алисия Рибейра. Узнав об этом, я сразу вспомнил, что во время пребывания на Занзибаре «Бао» интересовался исключительно представительницами этнической группы ширази, которые были весьма схожи с метисками. Видимо, это было не случайным совпадением, а устойчивым вкусом. А когда у объекта есть устойчивые вкусы, всегда можно подумать над тем, как это использовать в его разработке.

По счастливому стечению обстоятельств Алисия оказалась подругой сотрудницы пресс-центра, с которой «Монго» находился в близких отношениях. От своей любовницы «Монго» узнал, что Алисия находится с «Бао» в аналогичных отношениях и эти отношения зашли столь далеко, что она ждет ребенка. Как поступить — оставить ребенка или прервать беременность — Алисия пока не решила, но в любом случае ей потребуется около девяноста тысяч франков на оплату счета в клинике, потому что медицина в этой стране была платной и за любую медицинскую услугу, будь то роды или аборт, следовало платить.

Учитывая неизбежные расходы, связанные с лечением в клинике Жиро, у «Бао» возникли достаточно серьезные финансовые проблемы! Это было уже кое-что! Оставалось только придумать, как лучше использовать его трудности.

На одном из брифингов в том же пресс-центре Лавренову удалось познакомиться с «Бао». Как и следовало ожидать, китаец с определенной настороженностью отнесся к этому знакомству, сдержанно и немногословно отвечал на вполне безобидные вопросы. Чувствовалось, что его не слишком вдохновляет перспектива дружеского общения с советским журналистом, из которого к тому же он не мог извлечь ощутимой пользы.

Но Лавренов, подобно футболисту, вышедшему на поле после продолжительного перерыва, вызванного травмой или дисциплинарными санкциями, и соскучившемуся по игре, был изобретателен и настойчив. Заметив, что «Бао» находится в дружеских отношениях с корреспондентом румынского агентства Аджерпресс, и зная того, как большого любителя выпить за чужой счет, он стал обхаживать румына, а тот в свою очередь воздействовать на «Бао».

И вот однажды, после какого-то протокольного мероприятия, на котором бережливые организаторы выставили явно недостаточное количество спиртных напитков, Лавренов уговорил румына поехать к нему и «добавить».

Румын с энтузиазмом принял это предложение и уговорил «Бао» составить ему компанию.

Сам по себе этот визит не представлял особого интереса, если не считать двух обстоятельств: это было первое посещение «Бао» квартиры Лавренова (как говаривал незабвенный О. Бендер, «лед тронулся!»), и к тому же беседа, хоть и состояла из сплошных междометий, полупьяной болтовни румына и пустых разговоров, заглушаемых к тому же звоном посуды и еще какими-то непонятными звуками, была записана на пленку.

В тот момент мы еще не знали, когда и в каком качестве нам сослужит службу эта запись, но любой профессионал всегда испытывает большую уверенность в завтрашнем дне, когда у него в заначке есть какие-то магнитофонные записи, фотографии и прочие материалы, добытые оперативным путем.

По своему личному опыту, я знал, что были бы материалы, а как их использовать — всегда можно придумать!

По прибытии в азиатскую страну я поселился с семьей в большом многоквартирном доме, где проживала самая разнообразная публика. Пока я осваивал новый участок работы и знакомился с оперативной обстановкой, Татьяна перезнакомилась с соседками и занялась их изучением. Делала она это просто: гуляя возле дома с четырехлетней Иришкой вместе с такими же, как она, мамашами, она естественным образом вступала с ними в контакт, судачила о житье-бытье и несладкой женской доле, потом по одной приглашала их к себе на чашечку кофе и постепенно выясняла, что из себя представляет ее новая знакомая, где и кем работает ее муж, и если этот самый муж оказывался заслуживающим внимания человеком — далее следовало действовать по стандартной схеме изучения иностранца, представляющего вербовочный интерес!

Так она выяснила, что муж одной милой многодетной соседки, проживавшей двумя этажами выше, является сотрудником местной службы безопасности и имеет отношение к работе по дипломатическому корпусу. Татьяна рассказала об этом мне, получила соответствующие инструкции и приступила к делу.

Не прошло и месяца, как она настолько сдружилась с соседкой, что они начали вместе выгуливать детей, ходить по магазинам и на рынок, а спустя еще какое-то время стали поверять друг другу свои женские тайны. Впрочем, поверяла тайны главным образом соседка, потому что Татьяна действовала строго по отработанной легенде и ничего лишнего о супружеской жизни, а тем более моей работе не говорила.

А тут подвернулся какой-то праздник, и Татьяна пригласила свою новую подругу к нам в гости вместе с мужем. Потом последовало ответное приглашение, потом еще, и постепенно наши семейные посиделки приобрели регулярный характер.

Первое время мы держались строго официально, не выходя за рамки бытовых разговоров, но вскоре под влиянием нашего с Татьяной обаяния и большого количества совместно выпитых крепких напитков сосед расслабился и стал более разговорчивым.

А затем помог случай: у наших соседей тяжело заболела младшая дочь, Иришкина подружка, и дело, скорее всего, кончилось бы трагическим исходом, если бы я по их просьбе не поднял среди ночи и не привез к больной девчушке советского лекаря, а тот не проявил бы свое умение и не вытащил ее с того света.

После этого в наших отношениях произошел перелом: исчезла последняя настороженность, и сосед исключительно по своей доброй воле стал делиться со мной кое-какой конфиденциальной информацией. Касалась она в основном наших западных коллег, в первую очередь американцев, коих сосед люто ненавидел, поскольку не мог простить им преступлений, совершенных во Вьетнаме.

Делал он это обычно так:

— Советую вам держаться подальше от второго секретаря американского посольства Морриса Дьюла. Он является сотрудником ЦРУ!

— Почему вы так считаете? — в свою очередь спрашивал я.

— Вы не профессионал, и поэтому вам будет трудно понять, как служба безопасности выявляет разведчиков, — отвечал в таких случаях сосед и переводил разговор на другую тему.

Меня это страшно раздражало! Мне было недостаточно указания на принадлежность того или иного человека к спецслужбе, а требовались конкретные факты, подтверждающие эту принадлежность и дающие возможность провести оперативные мероприятия.

Заставить соседа быть более откровенным и рассказывать все, что ему известно о разведчиках, работающих в других посольствах, можно было только одним способом. Но вербовать человека, тем более сотрудника службы безопасности, который не очень-то стремится сотрудничать с иностранной разведкой, рискованно, во всяком случае до тех пор, пока тот, кто отважится проводить вербовку, не заготовит соответствующие аргументы и не обеспечит страховку на случай срыва задуманного мероприятия.

Заготовить аргументы было не сложно, поскольку сосед относился ко мне с симпатией, имел большую семью, нуждался в деньгах, и можно было попытаться убедить его в том, что сотрудничество с советской разведкой поможет ему решить многие проблемы. А вот со страховкой на случай отказа (захочет ли он ставить на карту жизнь и финансовое благополучие?!) я ничего стоящего придумать не мог, потому что прижать его было нечем: сообщенных им отрывочных сведений на ряд иностранных дипломатов для этого было явно недостаточно.

И снова мне помог случай!

Надо сказать, что все беседы с соседом, происходившие у меня на квартире, я записывал на магнитофон. Не то чтобы корысти ради, а так, на всякий случай исключительно по старой профессиональной традиции!

И вот однажды я по делам службы отправился в сопредельную страну. Завершив дела, я пробежался по магазинам, накупил всяких колониальных товаров, не забыв, конечно, соседа и его многочисленных домочадцев.

Пригласив его к себе после возвращения из этой поездки, я передал ему целый ворох детских игрушек, дешевых украшений и прочих сувениров. Сосед был тронут моим вниманием, но, принимая подарки, поинтересовался, сколько он должен, явно давая понять, что не хочет попадать в какую-то зависимость от советского дипломата.

Мне не хотелось брать с него деньги, тем более что я оплатил все покупки не из личных средств, а за счет казны. И потому я с серьезным видом ответил:

— О, это стоит очень дорого!

— Неужели? — удивился сосед, не сразу сообразив, что к чему.

— Считайте сами, — сказал я и начал перебирать подарки. — Вот этот фотоаппарат стоит сто пятьдесят долларов, эта золотая цепочка — сто двадцать, эти бусы — почти сто, а «Роллекс» около двухсот! Ну и по мелочам — всего почти тысяча долларов.

Сначала сосед недоумевал, потом догадался, в чем дело, и решил мне подыграть. Он сделал испуганные глаза и замахал руками:

— Но у меня нет таких денег! Мне никогда с вами не рассчитаться!

— Ничего, как-нибудь сочтемся, — успокоил я его. — Ваша информация тоже стоит немало!

— Хорошо, договорились, — засмеялся сосед, принимая от меня пластиковую сумку с подарками.

Надеюсь, читатель тоже догадался, что весь этот диалог носил шутливый характер: фотоаппарат и часы фирмы «Роллекс» были игрушечными, цепочка — анодированной, бусы сделаны из ракушек, а потому каждая из перечисленных мной вещей, как и все остальное, стоила от одного до трех долларов, а их общая стоимость не превышала двадцати.

Но шутливый характер этот разговор носил только для тех, кто был его свидетелем. А поскольку таковых не оказалось, то, прослушав пленку, я вдруг сообразил, какая в нем заложена взрывчатая сила. Потому что для непосвященного человека, который не видел всех этих подарков и наших улыбок, когда мы обсуждали их стоимость, а слышал только наши голоса, все воспринималось совсем по-другому.

И мне пришла в голову интересная идея!

Я прослушал все записи наших разговоров с соседом, выбрал из них и выписал на отдельные листочки наиболее интересные фразы, а затем стал раскладывать эти листочки в определенном порядке, пока не сложился любопытный пасьянс. Он, правда, получился неполным, в нем были пропуски, смысловые неувязки, но все это было делом поправимым.

Я заполнил пропуски недостающими фразами так, чтобы получился складный диалог со вполне определенным смыслом и логикой, и понял, что надо делать дальше. Последующие встречи с соседом я проводил по особому плану, стремясь строить беседы таким образом, чтобы вытянуть из него нужные мне фразы, соответствующие недостающим фрагментам разработанного сценария, пока не заполнил все пропуски.

Что касается моих собственных реплик, то тут вообще не было никаких проблем: свои слова я мог наговорить в любой момент в точном соответствии с тем, что было сказано моим соседом.

В итоге моей «творческой» деятельности был смонтирован пятиминутный диалог. В нем было все, что нужно: и инструктаж, и обсуждение конфиденциальной информации, и вознаграждение за сотрудничество, и все прочие атрибуты агентурной встречи!

Но самое ценное было в том, что ни одна, даже самая квалифицированная экспертиза не смогла бы уличить меня в подлоге! Все реплики были произнесены в одном акустическом пространстве, записаны с использованием одного и того же микрофона, на один и тот же магнитофон, а потому ни один осциллограф или какой другой прибор не обнаружил бы различий в частотных характеристиках, по которым всегда можно разоблачить подделку.

С таким «страховым полисом» можно было отважиться на вербовку!

Пригласив соседа к себе (в привычное акустическое пространство!), я от имени заинтересованных лиц предложил ему передавать нам сведения на иностранных дипломатов не от случая к случаю, а на регулярной основе.

Сразу сообразив, о чем идет речь, сосед стал отказываться, а когда я напомнил ему, что он уже немало нам рассказал и тем самым поставил себя в довольно двусмысленное положение, сосед заявил:

— Не надо на меня давить! Мне легче пойти к своему начальству и во всем признаться, чем связывать себя долговременными обязательствами с советским посольством.

Я попытался убедить его, что он сможет извлечь большую выгоду из нашего предложения, в то время, как визит к начальству ничего хорошего ему не сулит: начальство, возможно, и оценит его признание, но никогда не поверит ему до конца, потому что в своей дружбе с советским дипломатом он зашел слишком далеко.

— Вы рассуждаете, как дилетант, Майк, — не соглашался с моими доводами сосед. — А если я преподнесу эту историю так, будто бы заподозрил вас в принадлежности к КГБ и решил уличить в шпионской деятельности? Еще неизвестно, кому из нас будет хуже!

Такого поворота я как раз и боялся! Но на этот случай у нас, как говорится, было!

— Нет, дружище, это вы рассуждаете, как дилетант! — возразил я. — Если не верите, нажмите вот на эту клавишу.

С этими словами я подвинул к нему кассетник.

Сосед с некоторым недоверием посмотрел на меня, потом на кассетник, но все же последовал моему совету.

После первых же реплик глаза полезли у него на лоб от удивления.

— Это неправда! — через минуту воскликнул он. — Вы же отлично знаете, что это не соответствует действительности!

— Конечно, — поддержал его я. — Но об этом знаем только мы!

В том месте записи, где мы обсуждали стоимость привезенных мной подарков, сосед буквально остолбенел.

— Невероятно! — его голос дрожал. — Но это же была шутка!

— Конечно, шутка, — снова согласился я. — Но поверит ли в это начальник вашей службы, вот в чем вопрос!

Потрясенный сосед дослушал запись до конца и, чуть не плача, спросил:

— Что вы собираетесь делать с этой пленкой?

— Пока ничего, — неопределенно ответил я. — Просто я хотел напомнить вам, что вы тоже имеете дело с профессионалами.

После этого наш разговор принял более конструктивный характер и довольно быстро мы пришли к полному взаимопониманию: сосед согласился информировать меня по всем интересующим вопросам, а я взял на себя заботы о его материальном благополучии.

Но все это было из области воспоминаний, навеянных первым визитом «Бао» на квартиру Лавренова.

А еще через несколько дней я провел встречу с «Рокки», и он доложил, что получил от Франсуа Сервэна указание установить контакт с Ламином Конде и выяснить возможность его использования в изучении «Бао».

Так разработка корреспондента Синьхуа стала приобретать совершенно новые очертания…

35

Зазвонил телефон, и я невольно вздрогнул, хотя уже в течение получаса с нетерпением ждал этого звонка.

Жена Юры Борисова, в квартире которого мы с Колповским сейчас находились, подняла трубку и, как того следовало ожидать, услышала голос Асмик.

— Наташа, ты будешь сегодня вечером в клубе?

— Буду, — ответила Наташа. — А что?

— Я хочу отдать тебе выкройки.

— Хорошо, увидимся, — сказала Наташа и, положив трубку, засветилась такой радостью, как будто дороже этих выкроек у нее ничего не было.

Я надел наушники и распорядился:

— Включай!

Колповский тоже надел наушники, перекрестился и надавил пальцем на маленькую черную кнопочку. На лежавшем перед ним аппарате загорелась красная лампочка, означавшая, что команда прошла.

Через пару секунд я услышал в наушниках нарастающий шум. Он возник откуда-то издалека, как накатившаяся океанская волна, но не затих при ее откате, а, достигнув определенного уровня, остался звучать на пульсирующей и довольно противной ноте. Шум был достаточно сильным, это меня встревожило, и я спросил:

— Это что — какая-то помеха?

— Нет, это кондиционеры, — ответил Колповский и, повернув регулятор, слегка уменьшил громкость.

— Из-за этих проклятых кондиционеров мы ни черта не услышим, — пробурчал я себе под нос.

— Не беспокойтесь, Михаил Иванович, — успокоил меня Колповский. — Микрофон отрегулирован на голосовые частоты. Вот увидите, как только кто-то начнет говорить, кондиционеров не будет слышно.

Я машинально отметил про себя всю абсурдность последней фразы: как я мог увидеть, когда кто-то заговорит, если вооружен не биноклем, а наушниками! Но сейчас мне было не до стилистических тонкостей!

В течение нескольких минут мы слушали, как надрываются кондиционеры фирмы «Вестингауз», охлаждая жаркий тропический воздух. Потом Колповский сказал:

— Я попробую, как проходят команды.

— Попробуй, — разрешил я и поправил наушники.

Колповский снова нажал черную кнопочку, только на этот раз на более продолжительное время, снова мигнула красная лампочка, и так раздражавший меня шум уплыл куда-то в космическое пространство. Колповский несколько раз повторил свои манипуляции, и, повинуясь его пальцу, шум то появлялся, то пропадал, словно его издавал какой-то неведомый оркестр, подчиняющийся движению дирижерской палочки.

Наконец, Колповский оставил аппарат во включенном состоянии и удовлетворенно поднял большой палец: дистанционное управление работало безотказно! Теперь оставалось убедиться, что микрофон находится именно там, где ему надлежало находиться. А для этого надо было подождать, когда в контролируемое помещение войдет какая-то живая душа и произнесет какую-нибудь фразу, которая и позволит сделать окончательный вывод.

Мы успели выпить по чашке кофе, поговорить о том о сем, пока наконец в ставший уже привычным шум кондиционеров вплелись какие-то ритмические звуки, потом послышался звук открываемой двери, снова ритмические звуки, только на этот раз более громкие и потому узнаваемые, затем серия каких-то непонятных звуков, и вдруг (о, чудо!) шум кондиционеров внезапно стих, и я совершенно четко, как будто говоривший находился совсем рядом, услышал:

— Кейл, попросите Копленда зайти ко мне.

По великолепному американскому произношению и по тому, что только один человек в этой стране мог вызвать к себе резидента ЦРУ, я догадался, что слышу голос чрезвычайного и полномочного посла США Раймонда Гэлбера!

Этому со всех точек зрения неординарному событию предшествовала большая подготовительная работа.

Пока наше оперативно-техническое подразделение колдовало над малахитовым письменным прибором и ломало голову над тем, как начинить его различными электронными штучками, Хачикян планомерно готовил «Армана» к осуществлению ответственной и рискованной затеи.

Сначала нужно было проверить «Армана» на выполнении сходного поручения и убедиться в его находчивости, смелости и в том, что он способен четко выполнить данные ему инструкции. А еще нам чрезвычайно важно было знать, не ведет ли он двойную игру и не докладывает ли о своих контактах с Хачикяном кому-то из американцев, например, тому же Копленду.

И вот однажды Хачикян вручил «Арману» небольшую металлическую коробочку с несколькими кнопками, измерительной шкалой и стрелкой и попросил его (за отдельное вознаграждение, разумеется!) спрятать эту коробочку в кабинете американского посла, лучше всего где-нибудь за книгами.

Осторожный «Арман» поинтересовался, что это за штуковина и зачем «патрону» нужно, чтобы она оказалась в книжном шкафу, да еще не где-нибудь, а в кабинете американского посла. Хачикян пояснил, что его очень интересует уровень электромагнитных излучений. Для малограмотного «Армана» это было все равно, как если бы Хачикян попытался объяснить ему, чем пылесос отличается от баллистической ракеты. Он с опаской взял коробочку в руки и спросил:

— А она не взорвется?

— Клянусь Аллахом, что она не взрывается и не может никому причинить вред, — ответил Хачикян и, в отличие от предыдущих объяснений, это было святой правдой. — Не надо только нажимать на эти кнопки.

Других вопросов со стороны «Армана» не последовало, он забрал «регистратор излучений» и на следующий день спрятал его в нужное место. В том что «регистратор» находится в американском посольстве, мы убеждались каждый день, потому что он через определенные промежутки времени посылал в эфир сигналы наподобие знаменитых «бип-бип», которые издавал первый советский искусственный спутник Земли.

Колповский пеленговал эти сигналы из разных точек, и каждый раз пеленги пересекались на здании американского посольства.

Через положенное время «Арман» по просьбе Хачикяна вернул «регистратор», в котором была еще одна маленькая хитрость: он был устроен таким образом, что если бы при посредничестве «Армана» или без его участия попал в чужие руки и кто-то попытался определить его предназначение, то это было бы обязательно зафиксировано при контрольной проверке.

«Регистратор» был немедленно отправлен в Москву, там его тщательно обследовали и пришли к заключению, что в нем не только никто не ковырялся, но его даже не пытались просвечивать какими-нибудь лучами.

Теперь, когда мы убедились в надежности «Армана» и его способности выполнить ответственное задание, можно было доверить ему проведение основного мероприятия. Когда Хачикян обратился к нему с повторной просьбой и пообещал приличное вознаграждение, «Арман» сразу согласился и не стал задавать лишних вопросов.

И вот сегодня утром, встав на час раньше, чем обычно, «Арман» перед тем, как отправиться на свою основную работу, заскочил на квартиру Хачикяна и взял малахитовую подставку к письменному прибору. По внешнему виду она ничем не отличалась от той, что стояла на столе американского посла, но в нее было напихано столько электроники и элементов питания к ней, что она могла в течение сотен часов улавливать и излучать на расстояние до пятисот метров все звуки, которые издавали в контролируемом помещении люди и прочие бытовые приборы. А чтобы не расходовать энергию зря, как можно дольше продлить удовольствие от невидимого присутствия в кабинете американского посла и не делать это в его отсутствие, вмонтированный в малахитовую подставку передатчик был снабжен дистанционным управлением и его можно было включить и выключить в любое время.

При таком бережном использовании передатчик мог функционировать многие месяцы!

Сегодняшнее утро было выбрано потому, что это был понедельник. По понедельникам в американском посольстве делали генеральную уборку, и весь обслуживающий персонал начинал работу раньше, чем в другие дни. Торчать в пять часов утра в кабинете и контролировать действия уборщика, глотая при этом пыль и нюхая всякую дрянь, которой он натирает полированные и стеклянные поверхности, ни один уважающий себя морской пехотинец не станет! На этом и строился наш расчет!

Так и случилось: дежурный пехотинец впустил «Армана» в режимную зону, небрежно заглянул в ведро, где лежали тряпки, щетки и флаконы с различными жидкостями, затем открыл кабинет посла, а сам пошел на свое место в начале коридора и через несколько минут задремал. Ему и в голову не пришло проверить пылесос! А именно в него по рекомендации Хачикяна «Арман» спрятал подставку!

Оставшись в кабинете один, «Арман» начал с того, что выставил в коридор кресла, стулья и прочую мелкую мебель, надежно перегородив вход. Затем он извлек из пылесоса начиненную электроникой подставку, тщательно вытер, переставил на нее все, что стояло на той, которую американскому послу подарил министр иностранных дел, и поставил на привычное место. Замененную подставку он временно спрятал в книжный шкаф, на то место, где когда-то лежал «регистратор», а когда закончил уборку, засунул ее в пылесос и благополучно вынес из режимной зоны.

Еще через час он забежал на квартиру Хачикяна, доложил о выполнении боевого задания, в подтверждение чего передал замененную подставку, получил причитающийся ему гонорар, в несколько раз превышавший его месячное жалованье на двух работах, и, весьма довольный, отправился тратить честно заработанные деньги.

После его ухода Асмик позвонила на квартиру Борисова, которая по причине близкого нахождения от американского посольства была приспособлена нами под контрольный пункт, и условной фразой сообщила о том, что операция проведена успешно. В чем мы с Колповским и убедились, включив аппаратуру и услышав в наушниках голос Рэймонда Гэлбера.

— Хэллоу, Рэй! — прозвучал в наушниках знакомый голос Копленда.

— Хэллоу, Гэри! — отозвался Гэлбер.

Я всегда удивлялся простоте, с которой американцы, независимо от возраста, служебного или имущественного положения, обращались друг к другу. Даже президента США можно было назвать Айк, Дик или Билл! У нас тоже в любом эшелоне власти можно было иногда услышать обращение по имени, но только в тех случаях, когда собеседники были давно и близко знакомы, а в остальных случаях ни о чем подобном нельзя было даже мечтать!

— Как дела у Пола? — спросил Гэлбер, и я догадался, что речь идет о Рэнскипе.

— К сожалению, все хуже и хуже. — В голосе Копленда слышалась тревога.

— А что говорит Сэм?

Сэмюель Кейсер числился врачом американского посольства. Других врачей в посольстве не было, а потому Сэму приходилось быть мастером на все руки, хотя по своей специализации он был военным хирургом.

— Он в полном недоумении, — ответил Копленд. — Картина заболевания все время меняется. Сначала все выглядело как банальная простуда, потом как кишечная интоксикация. Вчера появились признаки воспаления легких. И все это на фоне сердечной недостаточности и периодической потери зрения.

— Может быть, это малярия или какая-то необычная лихорадка? — предположил посол, как будто он что-то смыслил в медицине.

— Сэм уверен, что это не малярия. Лихорадка с такими симптомами ему тоже неизвестна. На эти болезни он нагляделся во Вьетнаме, — напомнил Копленд фронтовое прошлое Сэма.

— Что он намерен делать?

— Он настаивает на отправке Пола в Абиджан.

В столице Берега Слоновой Кости находился региональный американский госпиталь, куда свозили больных американцев со всей Западной Африки. Вот в этот госпиталь и предложил отправить Рэнскипа Сэм Кейсер.

— Кейл! — услышал я голос Гэлбера и догадался, что он нажал кнопку переговорного устройства.

— Слушаю вас, господин посол, — ответила секретарь.

— Свяжитесь с нашим посольством в Абиджане и попросите срочно прислать самолет за Полом Рэнскипом, — распорядился посол.

Не могу сказать, что это был очень интересный разговор. Ну, заболел сотрудник ЦРУ Пол Рэнскип, пусть даже какой-то загадочной болезнью, ну и что с того? Все болеют, сотрудники КГБ тоже. Поболеют-поболеют и выздоравливают, и снова берутся за свое дело!

Я посмотрел на часы: было почти десять часов. Пора было возвращаться в посольство, где меня ждали неотложные дела. На контрольном пункте мне больше нечего было делать: Колповский и Наташа вполне могли справиться без моего участия…

В резиндентуре я взял шифрблокнот и написал: «Операция по внедрению оперативной техники в „Казарму“ (так в переписке с Центром именовалось американское посольство) прошла успешно. В режиме управления и контроля аппаратура работает устойчиво, слышимость хорошая. О содержании полученной информации будем сообщать по мере обработки».

Я уже хотел подписать шифртелеграмму и вызвать Ноздрина, но задумался над одной проблемой: в резидентуре, кроме меня, никто не владел английским языком, по крайней мере в такой степени, чтобы на слух квалифицированно переводить разговоры, ведущиеся в кабинете американского посла. Какое-то время я, конечно, мог поработать за переводчика, но заниматься этим систематически мне было некогда. У резидента хватает других забот.

Я подвинул к себе шифрблокнот и дописал:

«Прошу срочно направить в страну мою жену и разрешить использовать ее в качестве переводчицы».

В среду примерно в половине одиннадцатого позвонил дежурный комендант и сказал, что какой-то иностранец просит меня к городскому телефону.

Я спустился в «приемный покой» и взял трубку.

— Хэллоу, Майк, — услышал я знакомый голос. — Говорит Гэри Копленд. Мне очень нужно с тобой увидеться. Может быть, мы встретимся за ланчем?

И этот звонок, и просьба были довольно неожиданными. А любая неожиданность в нашем деле всегда чревата непредвиденными последствиями. Я не видел оснований уклоняться от встречи с резидентом ЦРУ, но предпринять кое-какие меры предосторожности был просто обязан.

— Где? — коротко спросил я, продолжая обдумывать сделанное мне предложение.

— В баре гостиницы «Теранга», если не возражаешь, — без всякого промедления сказал Копленд. Видимо, это место было подобрано им заранее.

— А где-нибудь поближе нельзя? Моя машина с утра на профилактике.

Я по ходу разговора стал придумывать легенду, хотя моя машина была в полном порядке.

— Я могу заехать за тобой, — с готовностью предложил Копленд.

— Не надо, Гэри. Я возьму дежурную машину с шофером, — после некоторого раздумья сказал я, ненавязчиво давая ему понять, что приеду не один и потому следует заранее отказаться от любых намерений нанести мне какой-то ущерб.

— Так значит, в «Теранге»? — еще раз уточнил Копленд.

— О'кей, Гэри, до скорой встречи.

Положив трубку, я поднялся к себе, вызвал Колповского (в этот день на КП работала одна Наташа) и попросил его приготовить «мошку» — миниатюрный записывающий аппарат, в котором вместо магнитной ленты использовалась тонкая стальная проволока.

Пока Колповский готовил магнитофон, я зашел к Гладышеву и предупредил его, что получил неожиданное приглашение на ланч от Гэри Копленда и во избежание всяких неожиданностей хотел бы поехать на эту встречу не один, а с кем-либо из технических сотрудников посольства, чтобы не светить никого из своих коллег.

— Возьмите Шестакова, — разрешил посол. — Будьте осмотрительны и действуйте по обстоятельствам.

Я пропустил мимо ушей его напутствие, от которого все равно не было никакой практической пользы, и вернулся в свой кабинет, где меня уже ждал Колповский. Сняв правую туфлю, я натянул на голень эластичный чулок, засунул в него «мошку», протянул провод с микрофоном в брючину и закрепил его под галстуком. Теперь оставалось только в нужный момент включить аппарат.

Ровно в одиннадцать мы с Шестаковым подъехали к фешенебельной гостинице «Теранга». По моей просьбе завхоз поставил свой скромный «Жигуленок» рядом с шикарным «шевроле», на котором приехал Копленд, загородив ему выезд со стоянки.

— Подождите меня в машине, — сказал я Шестакову.

Задрав брючину, я включил аппарат, проверил, на месте ли микрофон, и вышел из автомашины.

Войдя в бар, я в дальнем углу увидел Копленда. Он без обычной широкой улыбки поднялся мне навстречу, и я понял, что на этот раз разговор пойдет на какую-то очень серьезную тему.

Мы заказали по омлету с шампиньонами и по большой кружке пива. В другое время, пока официант выполнял заказ, Копленд успел бы рассказать какой-нибудь скабрезный анекдот или задать с дюжину самых разных вопросов. Сегодня он был явно не расположен к светской беседе и молча сидел, мрачно поглядывая куда-то поверх моей головы.

Официант принес пиво. Гэри потянулся к кружке, и я заметил, что рука его дрожит, как после хорошей попойки. Да и выглядел он без обычного лоска, словно провел бессонную ночь.

— Что случилось, Гэри? — нарушил я затянувшееся молчание.

— Произошло несчастье, Майк, — коротко ответил Копленд и жадно отхлебнул из кружки.

— Что-нибудь с Джейн или сыном? — спросил я и тоже сделал большой глоток.

— Нет, Майк, дома у меня все в порядке. Вчера умер Рэнскип.

— Это который? Третий секретарь вашего посольства? — переспросил я, вспомнив подслушанный позавчера разговор и сразу сообразив, о ком идет речь.

— Да, Майк, он самый, — подтвердил Копленд.

— У него есть семья? — спросил я, хотя отлично знал семейное положение всех сотрудников ЦРУ, работавших под «крышей» американского посольства.

— Нет, он был холост.

— Прими мои соболезнования, — совершенно искренне посочувствовал я, потому что смерть есть смерть, и перед ней все равны: и сотрудники ЦРУ, и сотрудники КГБ и всех прочих спецслужб, и все простые смертные. — И от чего он умер? Болезнь или несчастный случай.

— От отека легких, — сказал Копленд и внезапно просверлил меня тяжелым взглядом. От этого взгляда у меня совершенно пропал аппетит.

— А что это за болезнь? — спросил я, словно никогда в жизни не слышал такого диагноза.

— Это когда все начинается с легкой простуды, а потом внезапно наступает удушье, и человека невозможно спасти! — ответил Копленд, продолжая сверлить меня глазами.

А я про себя отметил, с каким знанием дела Копленд описал симптомы заболевания, о котором мне приходилось читать в информационных бюллетенях, выпускаемых моим родным управлением внешней контрразведки. А еще в этих бюллетенях сообщалось, что в США проводятся секретные исследовательские работы с различными ядами, применяемыми для физического устранения людей. Одним из таких ядов и был как раз тот, что вызывает сначала легкую простуду, похожую на грипп, а потом внезапное удушье, сопровождаемое лавинным отеком легких, после чего наступает смерть.

За двадцать лет до этой беседы, когда я еще только постигал азы своей профессии, нам внушали, что американская разведка отличается необыкновенной агрессивностью и жестокостью. Причем не только по отношению к своим противникам, но и к тем, кто верой и правдой служил ей долгие годы, но потом по каким-то причинам впал в немилость.

Нам приводили многочисленные примеры, когда американская разведка заставляла своих сотрудников и агентов в случае угрозы провала или захвата противником идти на самоуничтожение и с этой целью снабжала их смертоносным ядами и другими орудиями убийства, гарантирующими быстрый и надежный переход в неживое состояние. Ампулы с ядом, зашитые в воротнички сорочек, спрятанные в складках одежды и других потайных местах, были обнаружены у десятков и сотен заброшенных в нашу страну в пятидесятые годы шпионов и диверсантов. А за три месяца до того, как я закончил контрразведывательную школу, у сбитого под Свердловском летчика-шпиона Пауэрса была изъята отравленная игла, с помощью которой он должен был отправиться к праотцам, но ни в коем случае не попасть в руки советской контрразведки.

В последующие годы подобных примеров тоже было достаточно. А всего за четыре года до описываемых событий был разоблачен агент американской разведки Огородник, работавший в министерстве иностранных дел, однако в момент ареста он сумел покончить жизнь самоубийством. Именно тогда я впервые услышал этот страшный диагноз: лавинный отек легких! Это самоубийство позволило установить причину внезапной гибели его любовницы, умершей при аналогичных обстоятельствах за несколько месяцев до разоблачения Огородника. Он собирался с ней порвать, но она догадывалась о том, что он связан с ЦРУ, и могла его выдать (что может быть опаснее брошенной женщины!). И тогда по рекомендации американцев Огородник решил от нее избавиться.

Во время обыска у Огородника была обнаружена полученная им из ЦРУ инструкция, в которой была подробно расписана последовательность применения различных препаратов, чтобы картина заболевания и смерти выглядела естественно и не могла дать повода для подозрений в убийстве: сначала таблетка, вызывающая легкую простуду, похожую на грипп, потом таблетка, усугубляющая течение болезни, а затем яд, за которым следует летальный исход.

Все происходит так естественно и с такой клинической картиной, что самый опытный врач не может догадаться, что и болезнь, и смерть являются результатом постороннего вмешательства. Даже когда отравился Огородник, судебно-медицинская экспертиза только констатировала смерть (а что ей еще оставалось делать?), но не смогла установить ее причину! А вся хитрость заключалась в том, что в лаборатории ЦРУ изготовили яд, который после употребления не оставлял никаких следов, потому что его основой являлись быстро распадающиеся биологические компоненты, имеющиеся в организме человека, и поэтому этот яд не поддавался обнаружению. Да и симптомы отравления выглядели так, словно смерть произошла от сердечной недостаточности или удушья — того самого отека легких, о котором так неосторожно обмолвился Гэри Копленд!

Теперь мне стало понятно, почему он так переполошился и почему пригласил меня на эту встречу: он посчитал, что это мы расправились с Рэнскипом, дав ему смертельный яд, аналогичный тому, что был изготовлен в лабораториях ЦРУ.

Словно подтверждая мои мысли, Копленд возбужденно заговорил:

— Мы не должны так поступать, Майк! Иначе мы просто перебьем друг друга.

— Извини, Гэри, но я не понимаю, о чем ты говоришь, — сказал я, хотя мне сразу стало ясно, к чему он затеял весь этот разговор.

— Я хочу сказать, что мы должны придерживаться определенных правил в нашей работе и не переступать через цивилизованные нормы взаимоотношений, — пояснил Копленд.

Сказав это, он пустился в туманные рассуждения о гуманизме, об общечеловеческих ценностях, правах человека и прочих высоких материях, а сам при этом внимательно наблюдал за моей реакцией.

Я смотрел на Копленда и думал, что в принципе он, конечно, прав: у каждой игры есть свои правила, и никакая, даже самая жесткая конфронтация не должна вынуждать разведчиков истреблять друг друга. И потому каждая спецслужба, решая стоящие перед ней задачи, не имеет права нарушать неписаные правила, своеобразную профессиональную этику, потому что за этим последует беспредел! Еще Ньютон учил своих малограмотных современников, что каждое действие вызывает равное ему противодействие!

Но Ньютон занимался физикой, а не шпионажем, а то бы он сделал поправку к своему закону и добавил, что любая уважающая себя спецслужба на каждое действие отвечает не равным, а большим противодействием, чтобы на корню пресечь любые попытки применять против нее силовые методы. Другими словами, стоит одной из спецслужб нарушить правила игры, и ответные меры начинают нарастать, как снежная лавина, способная накрыть всех ее участников!

Но, слушая Копленда, я ловил себя на мысли, что в его словах нет и капли искренности. Он не хуже, а намного лучше меня знал, что американские спецслужбы никогда не связывали себя никакими моральными обязательствами и никогда не соблюдали никаких правил.

Так, они первыми в мире стали применять различного рода наркотические препараты для воздействия на психику людей, чтобы подавить их волю к сопротивлению, заставить говорить, а если надо, то и убить. Сначала они испытывали эти препараты на заключенных, потом на собственных военнослужащих, не спрашивая, разумеется, их согласия, затем стали использовать в работе с перебежчиками всех мастей, когда требовалось убедиться, что они перебежали по доброй воле, а не подосланы с провокационной целью.

Психотропные препараты широко использовались американцами во время войны во Вьетнаме при допросах пленных. А потом их стали использовать для того, чтобы скомпрометировать советских разведчиков и выдворить их из США. Иногда нашими же руками!

Однажды в Нью-Йорке сотрудник резидентуры ГРУ, работавший под прикрытием представительства СССР при ООН, был доставлен в полицейский участок после того, как он в состоянии сильного опьянения учинил дебош в вагоне подземки. На глазах изумленной публики он разделся почти догола и сплясал дикий танец, сопровождая его не менее дикими воплями. Самое удивительное было в том, что этот разведчик ранее никогда не был замечен в злоупотреблении спиртными напитками, а напротив, отличался очень выдержанным и скромным поведением!

К сожалению, руководители резидентуры ГРУ не прислушались к его объяснениям, проявили поспешность, квалифицировали его проступок как грубое нарушение норм поведения и откомандировали в Союз.

А вскоре похожий случай произошел с сотрудником резидентуры КГБ и тоже в Нью-Йорке.

Придя утром в резидентуру, он доложил, что накануне вечером во время встречи в кафе с одним из своих знакомых по линии учреждения прикрытия внезапно потерял сознание. Очнулся примерно через два часа в своей автомашине на окраине города, хотя хорошо помнил, что оставил ее в двух кварталах от кафе, так как не мог найти место для парковки. Что произошло с ним за эти два часа, разведчик не имел ни малейшего представления. Его продолжало тошнить, голова кружилась, во всем теле ощущалась слабость.

С трудом выбравшись из машины, он обнаружил, что она сильно повреждена: весь правый борт помят, фара и радиатор разбиты. Все указывало на то, что машина врезалась в какое-то препятствие.

В общем, все выглядело, как заурядное дорожное происшествие, совершенное к тому же в нетрезвом состоянии. А все эти разговорчики о потере сознания, тошноте и головокружении — как попытка оправдаться и избежать наказания.

Но разведчик был опытным профессионалом и всегда отличался безукоризненным поведением, а потому резидент не стал торопиться с выводами и настаивать на откомандировании, а распорядился взять пробы мочи и крови и направить их в Москву на исследование.

Анализ позволил сделать однозначный вывод: все случившееся — результат воздействия психотропного препарата!

После этого случая и на более чем странную выходку сотрудника ГРУ в метро посмотрели под другим углом зрения!

Мне тоже, когда я работал в натовской стране, пришлось однажды разбираться в подобном случае.

Один из моих коллег выехал в провинциальный городок, чтобы вдали от столичной суеты повидаться с агентом, который должен был специально приехать из соседней страны. Встреча не состоялась, и, побродив по городку, коллега поздно вечером собрался в обратный путь.

Садясь в автомашину, которую он оставлял на платной стоянке, он обратил внимание на какой-то необычный запах в салоне, однако не придал этому большого значения, полагая, что в дороге он выветрится. Спустя десять минут он выехал на автостраду, набрал скорость, но внезапно почувствовал, как у него закружилась голова, свет фар поплыл и завертелся радужными кругами, а к горлу подкатилась противная тошнота.

Надо было немедленно останавливаться. Но он уже влился в поток машин и сделать это было чрезвычайно сложно. Понимая, что еще несколько мгновений, и он потеряет сознание, после чего катастрофа неизбежна, мой коллега сумел все же протиснуться в правый ряд, а затем свернуть с автострады на очень кстати подвернувшуюся заправочную станцию.

Он едва успел затормозить и включить аварийную сигнализацию, как в мозг ему словно вогнали ржавый гвоздь, в груди что-то оборвалось, и он упал головой на руль.

К нему бросились служащие станции, вызвали скорую помощь, и та констатировала острую сердечную недостаточность. Моего коллегу долго приводили в чувство, потом отвезли в больницу, откуда мы его на следующий день и забрали.

Самое удивительное в том, что, когда через несколько дней он прошел тщательное медицинское обследование, не было обнаружено никаких намеков на ранее поставленный диагноз! Словно ничего и не было! А ведь если бы встреча с агентом состоялась и при нем были бы секретные документы (на это, видимо, и рассчитывали те, кто проводил эту операцию!), то дело приняло бы совсем иной оборот.

Пока я вспоминал все эти истории, Копленд продолжал ходить какими-то непонятными кругами вокруг все той же темы.

Мне надоели его рассуждения, и я спросил прямо:

— Ты полагаешь, что мы каким-то образом причастны к смерти американского дипломата?

Я умышленно назвал Рэнскипа «дипломатом», чтобы не накалять и без того накаленную ситуацию.

— Я этого не говорил, — быстро ответил Копленд. — Я просто хотел…

— Тогда что это за странные намеки? — с возмущением перебил я. — И какие у нас могут быть поводы так поступать?

В этот момент официант принес заказанный омлет, но нам было уже не до еды!

Воспользовавшись возникшей паузой, Копленд опустил руку под стол и стал гладить себя по бедру. Я подумал, что он тоже пришел на встречу с записывающей аппаратурой, и сейчас хочет ее отключить, чтобы сказать мне нечто, чего не должно быть на пленке.

Повозившись под столом, Копленд поднял руку, взял вилку и сказал:

— Видишь ли, Майк, у Рэнскипа были знакомые среди твоих соотечественников. Я допускаю, что вы могли отрицательно относиться к этим контактам и предпринять какие-то меры, чтобы их пресечь.

— Ценой жизни человека? — уточнил я.

— А почему бы нет? — глядя мне прямо в глаза, сказал Копленд.

Теперь, когда я был почти уверен, что Копленд отключил свой аппарат, я испытывал большое желание сказать ему все, что я думаю о нем и учреждении, в котором он работает. И я едва не сделал это! Но потом подумал, что меня вряд ли поймут и одобрят те, кто будет слушать запись нашего разговора в Москве. Ведь смотреть в глаза своему противнику — это одно, а слушать запись — совсем другое!

Отказав себе в маленьком удовольствии, я спросил:

— Тебя кто-нибудь уполномочил провести со мной эту беседу?

— Нет, это моя личная инициатива, — поспешил заверить меня Копленд, и я еще раз подумал, что он не зря отключил свой аппарат: начатая им дискуссия могла закончиться самым неожиданным образом!

— Тогда я вот что тебе скажу, Гэри. Ты обратился не по адресу. И вообще зря затеял этот разговор. Время для него еще не пришло.

Говоря о времени, я имел в виду не только осложнившуюся из-за ввода наших войск в Афганистан международную обстановку и начавшийся очередной виток холодной войны, что само по себе не располагало к интимным встречам между резидентами двух, противоборствующих разведок. Я очень надеялся, что с помощью установленного в кабинете американского посла микрофона нам удастся получить кое-какую полезную информацию, а уж тогда мы придумаем, о чем и как нам поговорить с Коплендом!

Я очень люблю омлет с шампиньонами. Не знаю, как поступил мой американский коллега, но я ушел, даже не притронувшись к этому изысканному блюду.

36

Люди, выбравшие профессию разведчика по призванию, независимо от их политических взглядов и приверженности той или иной идеологии, должны быть убежденными интернационалистами.

С кем только им не приходится встречаться! Кого только не приходится вербовать? И белых, и черных, желтых, и сереньких, и в полосочку! И всем нужно понравиться, со всеми нужно установить хотя бы нормальные человеческие отношения, а еще лучше дружбу, потому что от дружбы всего один шаг до делового партнерства, то есть до того самого сотрудничества, которое и является конечной целью взаимоотношений разведчика с интересующим его иностранцем.

Каждому известно, что хорошие личные отношения складываются на основе обоюдной личной симпатии, умения выслушать человека и вникнуть в его проблемы. Этими качествами и должен обладать настоящий агентурист. А еще он должен быть начисто лишен расовых и национальных предрассудков, он должен искренне верить в то, что дети разных народов, независимо от цвета их кожи и разреза глаз, отличаются друг от друга только характерами, но никак не умственными или иными способностями.

Вы можете сколько угодно пить с нужным вам человеком на брудершафт, но он не проникнется к вам доверием и не станет вашим другом до тех пор, пока не увидит в глазах ваших искреннее, а не наигранное дружелюбие, пока не убедится, что вы считаете его по меньшей мере равным себе и без всяких комплексов воспринимаете его таким, каков он есть.

На своем личном опыте я убедился, что все так называемые «цветные», а особенно представители черной расы, генетически, как-то нечеловечески (я бы даже сказал по-звериному) чувствительны к любой фальши во взаимоотношениях с белым человеком, к любым проявлениям расового превосходства, неуважения или дискриминации. И любая попытка обмануть их, попробовать за счет актерских способностей изобразить то, чего нет на самом деле, все равно обречена на неудачу.

Я рискую повториться, но разведывательная работа в Африке имеет еще одну особенность. Она состоит в том, что основное общение с полезными связями и даже часть агентурных встреч происходит на квартире разведчика, и таким образом члены его семьи тоже оказываются втянутыми в оперативную деятельность. А потому многие требования, которые предъявляются к разведчику, распространяются также на его жену и даже на малолетних детей.

Предположим, что вчера, встретив нужного вам африканца в каком-нибудь правительственном учреждении или на протокольном мероприятии, вы с обворожительной улыбкой распинались ему в искренней дружбе, а сегодня он пришел к вам в гости и увидел недобрый или брезгливый взгляд жены. Или ваш ребенок при виде чернокожего гостя закричал от ужаса и забился в дальний конец квартиры. Можете быть уверены, что после этого никакой дружбы у вас с этим африканцем не получится! И не старайтесь!

И наоборот: жена ваша встретила его широкой, доброжелательной улыбкой, без всяких предубеждений протянула ему руку, села с ним за один стол, да еще села так, чтобы он имел возможность насладиться белизной ее длинной ноги, выглядывающей в разрез юбки или платья! А ваш сын или дочь с разбега бросились ему на колени, обняли за шею, а потом показали ему свои игрушки или рисунки. И он ваш! Вместе со всеми своими потрохами и информацией, которой он владеет и ради которой вы и пригласили его к себе.

И неважно, что члены вашей семьи не владеют языком, на котором говорит ваш гость. И вообще, незнание иностранного языка имеет как минусы, так и плюсы.

Плюс состоит в том, что жена по договоренности с вами может учинить гостю настоящий допрос и проявить интерес к таким интимным подробностям его бытия, о которых вам спрашивать просто неудобно! И не беда, что задавать вопросы она будет по-русски! Переводить-то все равно придется вам, и уж тут вы дадите волю и, прикрываясь святой женской любознательностью, сформулируете их таким образом, чтобы получить всю интересующую вас информацию.

А минус состоит в том, что вам ни в коем случае нельзя делать в адрес гостя каких-либо критических замечаний, а тем более осуждать его за какие-то действия. Он может не знать ни слова по-русски, но уловить интонацию, увидеть гримасу неприязни на лице, и этого будет достаточно, чтобы он догадался о вашем истинном к нему отношении.

И дети разведчика (вольно или невольно) тоже являются активными участниками вербовочного процесса! Особенно, когда требуется выяснить, созрел ли ваш клиент, чтобы принять от вас какое-нибудь подношение.

В азиатской стране, когда Иришке было всего пять лет, она как-то по своей инициативе подошла к гостю и спросила, есть ли у него маленькая дочка. Когда гость ответил утвердительно, она притащила свою любимую куклу и попросила подарить ее незнакомой подружке. Гость не смог отказаться, и на последующих встречах за куклой пошли более дорогие подарки, теперь уже от родителей: сначала от Татьяны жене по случаю рождения очередного ребенка, а потом и я включился в этот процесс.

Не прошло и нескольких месяцев, как мой гость настолько привык на каждой встрече получать какой-нибудь подарок, что сам заговорил о том, как бы придать нашим отношениям деловой характер!

Только тот, кто подолгу жил за границей в одиночестве, поймет, с каким нетерпением я ждал приезда в страну жены и дочери. Помимо избавления от всяческих житейских неудобств и опостылевших бытовых проблем, сопутствующих холостяцкому существованию, я рассчитывал на их помощь в моей профессиональной деятельности: за время зарубежных странствий Татьяна и Иришка приобрели большой опыт общения с иностранцами всех мастей, и их присутствие должно было значительно расширить мои возможности в работе с полезными связями.

В течение двух дней, предшествовавших их приезду, я посвящал все свободное время уборке квартиры и наведению в ней надлежащего порядка. Не могу сказать, что до этого она имела захламленный или неопрятный вид, и тем не менее до глубокой ночи я мыл, чистил, драил, доводил до блеска и вообще старался вовсю. Излишне говорить, что с самого утра в день рейса Аэрофлота я находился в приподнятом настроении. С этим же настроением я отправился в аэропорт…

Стоя на открытой террасе аэровокзала и глядя, как заходит на посадку элегантный Ил-62, я волновался почти так же, как четырнадцать лет назад, когда в аэропорту Внуково впервые встречал Татьяну. Только в тот раз у меня был заготовлен целый монолог, в котором смешались извинения за мое поведение в Сочи, признание в любви, предложение руки и сердца и многое другое, что говорят в подобных случаях, а сейчас никаких речей я не готовил, да и ситуация была несколько иной.

Когда на трапе показались Татьяна и рядом с ней длинноногая пигалица в модных брючках и вышитом батничке, я почувствовал себя самым счастливым человеком на всем африканском континенте.

Теперь, когда были созданы необходимые гарантии безопасности, и мою квартиру едва ли не ежедневно стали посещать самые разнообразные люди, появилась возможность под их прикрытием проводить личные встречи с агентами. Особенно в тех случаях, когда требовалось поставить агенту новое задание и в спокойной обстановке, детально обсудить способы его выполнения.

Первым я привел на квартиру «Рокки». К этому времени легенда с его лечением окончательно себя изжила, в машине долго не поговоришь, да и совместные поездки, как я неоднократно убеждался, были чреваты всякими осложнениями. И потому мне ничего не оставалось, как познакомить Татьяну и Иришку с одним из моих агентов.

«Рокки» приходил, как правило, незадолго до полуночи и мы засиживались с ним до двух, а то и до трех часов ночи. Одной из тем наших бесед была, конечно, работа специальной секции «Руссо» по «Бао».

«Рокки» докладывал, что установленный по указанию «Атоса» контакт с Конде развивается нормально. Стало ясно, что «Бао» весьма заинтересован в углублении отношений с пресс-секретарем министерства иностранных дел, и с этой целью стремится расположить его, делает подарки, приглашает в рестораны.

С разрешения «Рокки» Конде принял несколько таких приглашений, и каждый раз «Бао» подвергал его активной обработке в прокитайском духе. Это существенно портило Конде аппетит, тем более что «Бао» допускал критические высказывания в адрес президента страны и проводимой им профранцузской политики.

Опять-таки выполняя указания «Атоса» (то есть наши указания), «Рокки» порекомендовал Конде продолжать встречи с «Бао» и вести себя таким образом, чтобы у китайца сложилось мнение о перспективности этой разработки.

Доложив мне о работе с Конде, «Рокки» однажды спросил:

— А что вы посоветуете мне?

— Мой совет — строго выполнять все указания Сервэна.

Я мог бы, конечно, дать кое-какие рекомендации, но предпочел сделать это через «Атоса», чтобы «Рокки» не понял, кто на самом деле стоит за дирижерским пультом, и не догадался, что его шеф тоже работает на советскую разведку.

На очередной встрече «Атос» почти слово в слово повторил то, что я уже знал от «Рокки». А заодно рассказал, что его друг Жиро продолжает обследование «Бао», используя каждый его визит для выяснения различных вопросов, чтобы составить более полное представление о характере «Бао» и его личных качествах. Будучи неплохим психологом, Жиро пришел к убеждению, что «Бао» весьма скрытен, честолюбив и очень высокого мнения о своих достоинствах.

Все эти наблюдения, словно кирпичик к кирпичику, легли в специальную анкету, заполняемую на каждого иностранца, изучаемого с целью вербовки.

Если верить китайской пословице, то подниматься вверх по реке легче всего, плывя по течению!

Видимо, Центр руководствовался другими пословицами и поговорками. Декабрьской почтой он разродился большим оперативным письмом, в котором, надо отдать ему должное, скрупулезно проанализировал все добытые на «Бао» материалы и, как и полагается, подверг действия резидентуры нелицеприятной, но доброжелательной критике.

В первую очередь были отмечены все недостатки в разработке «Бао», главный из которых, по мнению Центра, заключался в том, что резидентура недостаточно полно выяснила его взгляды на современное положение КНР и не сумела всесторонне изучить его отношение к СССР.

Мне бы и самому очень хотелось в полной мере выяснить, а тем более всесторонне изучить, и, будь у нас такая возможность, мы давно бы это сделали. Но, увы, таких возможностей у нас пока не было. А еще Центр подметил, что нами совершенно не изучен вопрос о возможном присвоении «Бао» части средств, идущих на оперативные нужды, хотя это могло бы явиться серьезным компрометирующим его обстоятельством.

И опять Центр был совершенно прав, потому что сложившаяся ситуация могла толкнуть «Бао» на такой некрасивый поступок. Но чтобы узнать, запустил ли «Бао» руку в государственный карман, одной правоты было недостаточно.

Но жаловаться на объективные трудности и искать оправданий — последнее дело! Тем более что концовка письма звучала достаточно оптимистично:

«Проанализировав все имеющиеся материалы, Центр полагает, что их вполне достаточно, чтобы приступить к составлению плана вербовки „Бао“ с использованием в сочетании материальной и морально-психологической основ».

Дочитав письмо до конца, я задумался. Признаюсь, оно вызвало у меня противоречивые чувства.

Действительно, с материальной основой не было особых проблем, поскольку, попав в страну, где отсутствовала китайская колония, «Бао» лишился побочного (и притом, весьма значительного!) источника дохода и теперь не мог, как прежде, помогать своим родственникам в КНР и сыну на Занзибаре, к которому, суля по всему, он испытывал большую привязанность. Кроме этого, наряду с укоренившейся привычкой тратить деньги на светские удовольствия, у него возникли непредвиденные расходы в связи с беременностью любовницы и необходимостью самому оплачивать счета за лечение у французского врача.

И с морально-психологической основой тоже была довольно полная ясность. Нам было известно о принадлежности «Бао» к спецслужбам КНР, а это для разведчика, особенно работающего под прикрытием журналиста, чрезвычайно неприятное обстоятельство.

Было также установлено, что «Бао» занимается спекуляцией и незаконными валютными сделками, а поступки такого рода никак не украшают официального представителя иностранного государства.

Наличие внебрачного сына на Занзибаре подрывало его моральный облик, а интимная связь с Алисией Рибейра, ожидавшей от него ребенка, свидетельствовала, что речь идет не об ошибках молодости, а об устойчивых и к тому же порочных наклонностях, которые совершенно недопустимы в таком пуританском коллективе, каким было китайское посольство.

Что касается переписки с Ваном, фирму которого «Бао» использовал для нелегальной связи с родственниками, проживающими в КНР, то здесь был целый букет нарушений законов и инструкций, и за каждое подобное нарушение было предусмотрено соответствующее наказание.

И, наконец, установленное нашей резидентурой в Токио членство «Бао» в прошлом в полуфашистской организации «синерубашечников», в сочетании со всеми его проступками, могло положить конец его карьере и иметь для него самые тяжелые последствия.

Сделав эти выкладки, я обнаружил в них одну явную закономерность: все эти факты были не чем иным, как компроматом, а потому морально-психологическая основа сводилась к тривиальной угрозе компрометации. А такая угроза, как свидетельствовала оперативная практика, была не самым лучшим аргументом и далеко не всегда гарантировала успех вербовочной разработки.

У меня еще свежи были воспоминания об участии в одной подобной операции. Проведена она была в африканской стране в те недоброй памяти годы, когда советско-китайские отношения достигли пика конфронтации, а посему информация о том, что творится в КНР и какие мероприятия затевают китайские руководители, чтобы покрепче насолить своему «брату навек», была на вес золота. Охота за этой информацией была главнейшей задачей многих наших резидентур, в первую очередь, конечно, в тех странах, где были многочисленные китайские колонии.

И вот объектом наших устремлений стал скромный переводчик китайского посольства по имени Кан Шулин. Попался он нам на глаза, когда началась сильная миграция китайских специалистов, работавших в Африке, и китайское посольство было вынуждено обратиться к услугам Аэрофлота: вражда враждой, а другой возможности доставить в страну своих специалистов и после окончания работы отправить их обратно в Китай у верных учеников Мао Цзэдуна не было! Китайские самолеты в Африку не летали, за услуги западных авиакомпаний нужно было платить в твердой валюте, а потому, сцепив в идеологическом экстазе зубы и держа наготове цитатники, летали китайцы по маршруту Пекин — Москва и далее по столицам африканских государств. Ну и, естественно, обратно — не оставаться же им в Африке на веки вечные!

Вот и занимался переводчик авиабилетами, а его соотечественник из консульского отдела, с которым я безуспешно пытался наладить хоть какой-то контакт — транзитными визами.

В отличие от вице-консула, разработка переводчика пошла более успешно, и это как-то компенсировало мою неудачу с неуступчивым и не в меру дисциплинированным вице-консулом.

А началось все с того, что представителю Аэрофлота, в течение многих лет являвшемуся верным помощником в многообразных делах КГБ, пришла в голову мысль втянуть переводчика в то, что на языке советского уголовного кодекса называлось злоупотреблением служебным положением и хищением государственных средств в особо крупных размерах. Нам никогда не приходилось читать китайский уголовный кодекс, но не надо было быть слишком умными, чтобы догадаться, что во всех странах, вставших на путь строительства светлого будущего, примерно одинаково относятся к подобного рода деяниям. Разве что в наказаниях за содеянное, как говорится, возможны варианты, да и то не слишком разнообразные — где-то между десятью годами тюрьмы и смертной казнью.

Что касается КНР, то в годы «культурной революции» второму наказанию отдавалось явное предпочтение.

На столь оригинальную идею представителя Аэрофлота натолкнуло то обстоятельство, что переводчик примерно раз в две-три недели закупал от двух до трех десятков авиабилетов, каждый раз расплачиваясь наличными в местной валюте, и это составляло столь значительные суммы, что даже пятипроцентная скидка была сопоставима с его годовым жалованьем.

Получив «добро» на эксперимент (а было это как раз накануне Нового года), представитель Аэрофлота при очередном визите переводчика пригласил его к себе в кабинет и сказал:

— Дорогой Кан Шулин, вы у нас солидный клиент, и я хочу к празднику сделать вам подарок!

Кан оживился. Мы давно подметили, что он падок на подношения, и до этого представитель Аэрофлота уже неоднократно одаривал его всяческими безделушками, которые он частью брал себе, а некоторые с несомненной выгодой для себя отдавал своим покровителям. В этом мы убедились с абсолютной достоверностью, когда представитель Аэрофлота подарил переводчику ярко-желтый кожаный портфель: уже через день мы увидели этот портфель у советника китайского посольства!

— Вы отправляете авиапассажиров большими группами, — продолжал представитель Аэрофлота, — а для групп у нас предусмотрена скидка. Вот я и хочу взять с вас меньше на пять процентов, но платежные документы оформить со скидкой в три процента. Разницу можете взять себе в порядке поощрения за вашу работу.

— Спасибо, спасибо, — улыбаясь и кланяясь, сказал переводчик и радостно потер руки.

Нам оставалось убедиться, что он действительно взял разницу себе, а не внес ее в кассу своего посольства, как должен был поступить каждый честный сотрудник, оказавшийся невольной жертвой иностранного «благодетеля».

В следующий визит представитель Аэрофлота предложил новый вариант.

— Мне тоже хочется извлечь какую-то пользу из нашей дружбы, — сказал он, угощая переводчика пивом. — Поэтому, если не возражаете, давайте сделаем так. Вы получаете авиабилеты с десятипроцентной скидкой, а в платежных документах скидка будет всего в пять процентов. А разницу разделим пополам: каждому по два с половиной процента. И вашему посольству выгодно, и нам!

И в самом деле, выгода от этого предложения была столь очевидна, что переводчик, не колеблясь, согласился. Это окончательно убедило нас в том, что всю разницу от предыдущей скидки он присвоил себе или, что тоже было вероятно, разделил ее с кем-то из дипломатов.

Что касается представителя Аэрофлота, то он, естественно, себе ничего не брал. Более того, чтобы не вводить Аэрофлот в непредусмотренные расходы, всю так называемую «скидку», уплывавшую в карман Кан Шулина, мы возмещали за счет бюджета КГБ. Хотя разницы, конечно, не было никакой: в любом случае платил наш многострадальный налогоплательщик! Но разведка — дело чрезвычайно дорогое, и платить приходится не только за информацию, но даже за перспективу ее получения! И еще неизвестно, что обходится дороже!

Теперь, когда разработка Кан Шулина заметно активизировалась, мы приступили ко второму, более дорогостоящему и рискованному этапу.

Используя его любовь к подаркам, представитель Аэрофлота в день ведомственного праздника, который отмечался в феврале, преподнес переводчику изделие местных кустарей — большую ритуальную маску из красного дерева, начиненную электроникой и элементами питания на манер малахитовой подставки, установленной нами в кабинете американского посла. Но, в отличие от «Армана», переводчик повесил маску не там, где бы нам хотелось, а в каком-то вспомогательном помещении посольства, где никаких интересных разговоров не происходило. А если и удавалось что-то записать, то, как назло, на каком-нибудь редком диалекте, так что наши переводчики только матерились, но понять, о чем идет речь, очень часто просто не могли.

Мы погоревали какое-то время по этому поводу, но долго горевать у нас не принято. К тому же настоящие профессионалы умеют извлечь пользу даже из неудач, если, конечно, в них бьется живая творческая мысль.

В следующий раз представитель Аэрофлота подарил переводчику статуэтку, в которую тоже была вмонтирована электроника, но не та, что делают в лабораториях КГБ, а изготовленная в ЦРУ и за несколько месяцев до этого обнаруженная в одном из наших посольств. Она была в нерабочем состоянии, но от нее и не требовалось улавливать и передавать в эфир труднопереводимую китайскую речь, потому что в наших планах ей отводилась совсем иная роль.

Таким образом, переводчик получил от представителя Аэрофлота и рассовал в разные помещения и закоулки китайского посольства несколько изделий местных мастеров, начиненных неработающей электроникой иностранного производства.

Мы уже готовили завершение этой операции, как вдруг неугомонный представитель Аэрофлота вспомнил, что переводчик давно «положил глаз» на стоявшую в офисе небольшую модель «Боинга». Конечно, это было непатриотично, по всем правилам полагалось выставить в представительстве Аэрофлота модель советского самолета, но за неимением таковой в офисе в течение нескольких лет красовалась модель «Боинга», подаренная в свое время по случаю годовщины Аэрофлота авиакомпанией САС.

А вспомнил об этом представитель Аэрофлота потому, что когда-то, правда, в шутку, пообещал Кан Шулину списать и подарить «Боинг», как только получит модель советского самолета. И вот недавно ему сообщили, что в ближайшее время поступит модель Ил-62. Именно такие самолеты выполняли рейсы в страну.

Мы быстренько связались с Центром, где-то в Америке или в Европе была приобретена модель «Боинга», аналогичная той, что стояла в представительстве Аэрофлота, и наши умельцы начинили ее стандартным набором электроники. А еще спустя некоторое время «Боинг», в течение нескольких лет украшавший офис, был отправлен в Москву (там тоже хватало своих «коллекционеров»), его место заняла модель, прошедшая соответствующую обработку в секретной лаборатории КГБ, а рядом с ней раскинул двухметровые крылья красавец Ил-62.

При очередном визите переводчик сразу обратил внимание на появление в офисе модели советского самолета, а когда представитель Аэрофлота напомнил ему старый уговор и разрешил взять «Боинг», его радости не было предела!

В тот же день «Боинг» отправил в эфир первую информацию из кабинета китайского посла, куда его затащил услужливый Кан Шулин.

Прошло еще несколько месяцев, и когда улеглись страсти, связанные с внедрением «Боинга» в китайское посольство, мы решили душевно побеседовать с переводчиком. В один из его визитов я уединился с ним в кабинете представителя Аэрофлота и после небольшого вступительного слова показал ему несколько фотографий.

А на фотографиях этих были запечатлены подаренные ему маски, статуэтки и прочая кустарщина в разобранном виде, то есть с электронной начинкой, из чего безоговорочно следовало, что он своими руками занес в китайское посольство советскую технику подслушивания и фактически уже стал нашим сообщником.

Эту демонстрацию я закончил такими словами:

— Нам бы хотелось, чтобы вы продолжили эту работу, только устанавливали наши микрофоны не где попало, а там, где мы вам посоветуем. Естественно, все ваши усилия будут хорошо вознаграждены.

Меня удивило, что переводчик уж очень спокойно реагировал на фотографии и мое деловое предложение. Но, приглядевшись к нему повнимательнее, я понял, что от всего увиденного и услышанного он впал в какую-то прострацию: его взгляд застыл на фотографии, где рядом с высверленной ритуальной маской лежали электронные платы и блоки питания, лицо словно закаменело и превратилось в маску из китайского народного театра, кулаки были сжаты так, что побелели костяшки пальцев.

Видимо, истинный смысл происшедшего доходил до него долго, но все же дошел, и животный страх перед возможной карой сменился бурным всплеском эмоций. Сначала он покрылся обильным потом, затем лицо его исказила страшная гримаса, он что-то возбужденно залопотал по-китайски, а закончил воплем на французском языке:

— Это изощренное коварство!!

Несколько раз он пытался встать, но ноги, судя по всему, его не слушались, поэтому он сполз со стула и на полусогнутых поплелся к двери. Дверь, как ей и полагается, открывалась наружу, но Кан Шулин почему-то стал тянуть ее на себя. Естественно, дверь не открылась, и тогда он, несколько раз дернув ее, закричал:

— Вы не смеете меня задерживать! Немедленно выпустите меня отсюда!

Когда я пошел к двери, он отпрянул в сторону и занял боевую стойку, ожидая, видимо, что я попробую схватить его за руку и снова усадить на стул. Но я лишь легким движением толкнул дверь, она открылась, и переводчик, как пуля, вылетел в зал для посетителей, а затем на улицу…

Мы, честно говоря, не ожидали, что он поведет себя именно таким образом, но тем не менее приготовились взять его под наблюдение и зафиксировать все его последующие действия. И вот наши наблюдатели установили, что, выскочив из представительства Аэрофлота, Кан Шулин направился в китайское посольство. Спустя какое-то время он вышел из посольства с небольшим свертком в руках, сел в машину, доехал до ближайшей свалки (а таких свалок в городе было великое множество), вынул из свертка статуэтку из красного дерева и какую-то железяку, похожую на мачете, и с остервенением принялся ее кромсать!

Убедившись, что я его не обманул и в статуэтке действительно находится электроника, Кан Шулин спрятал мачете и снова вернулся в посольство. В течение дня он вывез на свалку все наши подарки. Как отметили наблюдатели, в своем неистовстве он был похож на отца Федора, который на черноморском побережье Кавказа изрубил в капусту двенадцать стульев из гостиного гарнитура генеральши Поповой!

Вся его деятельность и оставшиеся после нее следы были сфотографированы.

Но кроме масок и статуэток был еще «Боинг»! Он красовался в кабинете посла, и забрать его оттуда без соответствующих объяснений Кан Шулин никак не мог! А такие объяснения дорого бы ему обошлись!

Возможно, в его разгоряченную голову не пришла мысль, что мы напичкали электроникой не только изделия из ценных древесных пород, но и такую хрупкую вещь, как модель авиалайнера. Ведь фотографии «Боинга» я ему не показал! Как бы то ни было, но из наших наблюдений мы сделали вывод, что Кан Шулин постарался (на свой манер!) лишить нас возможности заниматься подслушиванием (откуда ему было знать, что вся эта электронная начинка была липой?), но не решился доложить послу о том, что стал жертвой коварных искусителей, которые не только превратили его в слепое орудие, но и пытались завербовать.

Не знаю, как ему удалось решить эту проблему, но после этих событий переводчик перестал заниматься авиабилетами, очень редко появлялся в городе и то, как правило, в сопровождении других сотрудников посольства. Вскоре он вообще исчез из страны…

Отказываться от своих поражений так же бессмысленно, как и от своих побед.

Я долго переживал неудачу с Кан Шулином, снова и снова анализировал все нюансы состоявшейся беседы и пытался определить, в чем состоял мой главный просчет.

Может быть, в том, что я не учел характера советско-китайских отношений и слишком жестко построил беседу, забыв, что преданность китайцев режиму Мао Цзэдуна порой доходила до фанатизма. Или в том, что сразу ошарашил его фотографиями масок и статуэток, не попытавшись для начала сыграть на обычных человеческих слабостях, ну хотя бы на любви к деньгам и стремлении иметь их побольше.

А может, мне просто не хватило опыта, чтобы доказать ему всю безвыходность ситуации, в которой он оказался? Как бы то ни было, но это была неудача, тем более обидная, что предшествующая разработка была проведена на достаточно высоком уровне и, казалось бы, гарантировала успех.

И все же в конце концов все закончилось благополучно, и операция по вербовке Кан Шулина пришла к логическому завершению. Правда, уже без моего участия.

Через полгода он объявился в одной из африканских стран, на этот раз в ранге вице-консула. К этому времени батарейки в «Боинге» окончательно сели, и модель авиалайнера превратилась просто в изящную и безобидную игрушку. Теперь нам нечего было опасаться, что в случае повторной неудачи мы лишимся возможности получать ценную информацию из китайского посольства. И мой коллега еще раз побеседовал с Кан Шулином.

На этот раз он напомнил ему о присвоении крупных сумм при оформлении авиабилетов, а заодно показал и фотографию электронной начинки «Боинга». Добраться до него и вывезти на свалку Кан Шулин не мог, и над ним нависла вполне реальная угроза уголовной ответственности за совершенные проступки. Поломавшись для приличия, но не так бурно, как во время первой беседы, он сдался.

Несмотря на удачное завершение разработки Кан Шулина, я с той поры стал с определенным предубеждением относиться к попыткам привлечь иностранца к сотрудничеству с советской разведкой путем оказания на него грубого давления. Независимо от того, какие аргументы при этом использовались, угроза компрометации, на мой взгляд, была приемлема только тогда, когда объектом наших вербовочных устремлений оказывался, что называется, ярый враг, которого надо было не уговаривать, а ломать, чтобы даже в случае отказа навсегда отбить у него охоту работать против нашей страны!

Но «Бао», по моему глубокому убеждению, не был нашим врагом, тем более ярым. Это была просто заблудшая душа, до блевотины напичканная цитатами Мао и потому безотчетно отвергавшая все советское.

И чем дольше я искал возможность реализовать разработку «Бао», тем больше склонялся к выводу, что никакая угроза компрометации, никакие посулы материальных благ не заставят его работать на СССР!

Я был бы никудышным профессионалом, если бы в этой тупиковой (в который раз!) ситуации не вспомнил о «чужом флаге»!

Что делает разведка, если человек, которого она стремится привлечь к сотрудничеству, не хочет помогать стране, которую эта разведка представляет? Пробует его заставить? Оказывает на него давление? Стращает жестокой расправой? Пытается идейно на него воздействовать, перевоспитать на свой лад и таким образом изменить отношение к стране?

Отнюдь! Все это трудоемко, долго и малоперспективно!

А потому разведка пускается на всякие хитрости и начинает действовать от имени другой разведки, или, используя профессиональную терминологию, меняет свой «флаг»!

Под этим «флагом» может подразумеваться какая-то реально существующая спецслужба или другая подобная организация, вербующая своих тайных сторонников в различных странах. Но это может быть и какая-то «легендированная» организация («легендировать» спецслужбы намного сложнее — все они достаточно хорошо известны). Главное, чтобы ее цели и задачи соответствовали взглядам и настроениям того, кого необходимо завербовать.

Но разведка прибегает к использованию «чужого флага» не только в тех случаях, когда человек, подобно «Бао», не испытывает симпатий к представляемой ею стране. Разведка поступает так и тогда, когда стремится скрыть свою причастность к той или иной вербовке.

В мою бытность заместителем резидента в натовской стране таким образом был привлечен к сотрудничеству один крупный реакционный деятель, одно знакомство с которым могло скомпрометировать нашего сотрудника. С этой целью из ГДР был направлен агент, умело выдававший себя за представителя западногерманской неофашистской организации, и без особых хлопот договорился с этим деятелем о сотрудничестве в интересах неофашистского движения в Европе.

В той же стране за несколько лет до моего приезда был завербован глава одной весьма прогрессивной организации, который, несмотря на свои убеждения, никогда не согласился бы работать на СССР. Его уговорили потрудиться на Социалистический интернационал, и сделали это так тонко, что тому и в голову не пришло, что в действительности он имеет дело с советской разведкой.

Сколько агентов во всем мире считают, что работают на американскую, английскую, французскую или советскую разведку, хотя на самом деле все обстоит совершенно не так, и добытая ими информация направляется совсем в иные адреса!

Вот и в случае с «Бао» я подумал: раз он не любит Советский Союз и не согласится работать на советскую разведку, почему бы не уговорить его поработать на благо Франции? Ведь Жиро, пообщавшись с «Бао», пришел к убеждению: китаец с симпатией относится к Франции, с восхищением отзывается о французской литературе, живописи, архитектуре, мечтает поработать в Париже! В одной из бесед «Бао» даже высказал мнение, что китайцам не хватает «французской утонченности и лоска»! Такое признание тоже чего-то стоило!

Но чтобы завербовать человека от имени другой разведки, мало его предрасположенности или собственного желания. Как минимум, нужен еще вербовщик, способный убедительно и безошибочно сыграть роль представителя этой разведки.

У нас такой вербовщик был! Причем «Атосу» не было нужды кого-то из себя изображать, он и так являлся сотрудником французских спецслужб и обладал всеми необходимыми для этого профессиональными навыками и опытом. Вряд ли, конечно, ему приходилось вербовать китайцев, но у меня были все основания рассчитывать, что его, как профессионала, увлечет возможность попробовать себя в этом качестве и он справится с выполнением такого задания.

У этого варианта, безусловно, тоже были свои недостатки. Использование «французского флага» и «Атоса» в качестве вербовщика создавало немалые трудности, поскольку лишало нас возможности реализовать некоторые имевшиеся в нашем распоряжении материалы на «Бао».

Так, по соображениям конспирации мы не могли сообщать «Атосу» о том, что у «Бао» есть сын в Занзибаре, что в прошлом он был членом полуфашистской организации, что он переписывался с Ваном и использовал его фирму для нелегальной связи с родственниками. Все эти сведения были получены через нашу агентуру, и хотя у нас не было сомнений в надежности «Атоса», знать эту информацию ему не полагалось. Мало ли что могло произойти в будущем, а потому рисковать нашими источниками мы не имели права.

Затруднялось использование сведений о том, что «Бао» занимался спекуляцией: такие термины были допустимы только в лексиконе представителя социалистической страны, но уж никак не сотрудника французских спецслужб!

Кроме этого, было очевидно, что под «французским флагом» характер угрозы компрометации китайца будет совершенно иным, чем под «советским флагом». Поэтому «Атос» мог оперировать только такими материалами, которые могли быть добыты французскими спецслужбами и которые в их представлении имеют существенное значение.

Зато в порядке компенсации за неизбежные издержки при перемене «флага» появились кое-какие возможности усилить основу вербовки, особенно материальную. «Атосу» ничего не стоило договориться с Жиро, чтобы он после окончания обследования несколько преувеличил серьезность заболевания «Бао» и втянул его в длительное и дорогостоящее лечение.

Через «Монго» мы тоже могли каким-то образом повлиять на Алисию Рибейра, чтобы она в свою очередь потребовала от «Бао» не только оплаты услуг врача (будь то роды или прерывание беременности), но и соответствующей компенсации за причиненные ей переживания и прочие неудобства.

Появилась возможность усилить и компрометирующую составляющую основы вербовки «Бао». Для этого через «Атоса» и «Рокки» можно было отработать Конде линию поведения с таким расчетом, чтобы в нужный момент он мог отвергнуть вербовочные притязания «Бао» и пригрозить разоблачение его разведывательной деятельности.

В процессе своих рассуждений я попробовал заглянуть в будущее, в то самое долгожданное «завтра», когда «Атосу» удастся завербовать «Бао» и приступить к получению от него интересующей информации. Интересующей кого? Французскую разведку?

Но ведь интересы французской и советской разведок если в чем-то и совпадают, то уж никак не во взглядах на происходящие в КНР события, не говоря уж о советско-китайских отношениях! У Франции были свои интересы в КНР, и потому французская разведка должна была интересоваться совсем другими проблемами, а не теми, освещать которые должна советская разведка.

В наши планы никоим образом не входило заставлять «Бао» реально работать на французскую разведку. Идеальным представлялся вариант вербовки «Бао» от имени французской разведки с последующим переводом на «советский флаг». Только такой вариант давал нам в перспективе возможность получать именно ту информацию, которая была нужна нам!

Но как поменять трехцветный флаг на красный с серпом и молотом да еще и со звездочкой, чтобы это произошло безболезненно и не привело к разрыву с агентом, на которого возлагались такие большие надежды?

Я размышлял долго и мучительно, пока, наконец, меня не осенило: ЛАВРЕНОВ!

37

С некоторых пор я стал с уважением относиться к лентяям. Не ко всем, конечно. Тех, кто не умеет или не любит работать, я не уважал и вряд ли когда-нибудь зауважаю. А зауважал я тех, кто не любит делать чужую или ненужную работу. И произошло это, когда я с помощью оперативной техники поближе познакомился с американским послом Рэем Гэлбером.

Я давно подозревал, что и сам я тоже немножко лентяй. Возможно, я обленился бы еще больше, но наша суровая действительность и некоторые сопутствующие обстоятельства к этому не очень располагали. Что я имею в виду? А вот что!

Испокон веку во всех советских учреждениях, где водятся какие-нибудь секреты, повелось экономить на вспомогательном персонале. И потому, будь то министерство обороны, внутренних или иностранных дел, КГБ, прокуратура или какое другое ведомство, везде можно было наблюдать одну и ту же картину: здоровые мужики, имеющие к тому же достаточно высокие чины и должности и получающие большую зарплату, одним пальцем тюкают на пишущей машинке или орудуют «цыганской» иглой, заправленной суровой ниткой, сшивая очередной том с секретной перепиской! То есть выполняют работу, которую должны делать машинистки, технические секретари или делопроизводители!

И невдомек тем, кто составлял штатное расписание, что на повышенную зарплату любого из этих чиновников можно нанять трех, а то и больше машинисток или делопроизводителей, которые в свою очередь разгрузят нескольких таких, как они, от малоквалифицированной и нудной работы и дадут возможность заниматься основным делом, ради которого им и даны высокие должности и звания и за которое им платят большие деньги.

В западных странах давно поняли всю нелепость такой ситуации. В США или какой-нибудь европейской стране никому и в голову не придет загружать высокооплачиваемого сотрудника технической работой. И потому в любое государственное учреждение (не говоря уже о частных фирмах!) основной и вспомогательный персонал нанимается в пропорциях, которые нам не грезились даже в самых фантастических снах. При сокращении штатов в первую очередь увольняют чиновников, а не секретарей и машинисток, на которых во всех государственных учреждениях ощущается постоянный дефицит.

Вот и американский посол, в отличие от того же Гладышева, никогда не писал от руки секретные документы и шифртелеграммы, а вызывал свою секретаршу, диктовал ей текст, она стенографировала, а потом сама печатала нужный документ и приносила ему на подпись. И даже многие входящие документы Гэлбер заставлял читать вслух!

А раз так, то каждое произнесенное в его кабинете слово сразу фиксировалось в квартире Борисова на пленку! Ну как после этого мне было его не уважать?! Ведь если бы он не был лентяем, мы никогда не узнали бы многого из того, что содержалось в секретной переписке, не говоря уж о самых интимных сторонах деятельности американского посольства в стране!

А так дважды в день, а если речь шла о каком-то важном сообщении, то немедленно после перевода Татьяна клала мне на стол черную папку с аннотациями всех разговоров, происходивших в кабинете Гэлбера, и дословной расшифровкой наиболее важных из них.

В один из дней, а, точнее, накануне Рождества, в кабинете американского посла состоялось узкое совещание с участием первого советника, резидента ЦРУ и еще какого-то дипломата, чей голос по коротким репликам нам не удалось идентифицировать, на котором Гэлбер в деталях изложил поступившую из госдепартамента ориентировку с разъяснением перспективной политики США в Африке на грядущее пятилетие.

По заключению нашей информационной службы, ценность этого материала для советских внешнеполитических ведомств была исключительно велика!

Очень быстро обнаружилась еще одна интересная особенность.

Я уже касался того, как строятся взаимоотношения между советскими послами и резидентами КГБ. Как и следовало ожидать, в американских посольствах имели место почти такие же проблемы, и каждый дуэт — посол и резидент ЦРУ — решал их по-своему.

Что касается Гэлбера и Копленда, то было очевидно, что ведущую роль в этом дуэте играет посол. Копленд явно был заинтересован в его расположении, надеясь, видимо, заручиться поддержкой Гэлбера и с его помощью упрочить свое положение в ЦРУ.

В значительной мере по инициативе Копленда установилась такая практика: каждое утро он заходил в кабинет Гэлбера и информировал его по всем текущим вопросам, после чего происходил обмен мнениями и определялась единая позиция резидентуры ЦРУ и посольства для доклада в Вашингтон.

Эти утренние обсуждения были для нас бесценным источником информации, потому что Копленд ссылался, в основном, на сведения, полученные от агентов и доверительных связей. Иногда Гэлбер выражал сомнение в достоверности той или иной информации, и, чтобы убедить его, Копленд в запальчивости говорил значительно больше того, что полагалось знать американскому послу о деятельности резидентуры ЦРУ.

Кроме этого, было зафиксировано несколько бесед Копленда с Гэлбером, свидетельствующих о том, что резидентура ЦРУ занимается сбором сведений о президенте страны и его ближайшем окружении. Причем, сведений вполне определенного характера, вникая при этом в довольно деликатные обстоятельства частной жизни высшего эшелона и выискивая то, что называется «жареными фактами». Делалось это с вполне определенной целью: найти возможность устранения профранцузских деятелей в руководстве страны и заменить их людьми, которые в большей степени устраивали бы США.

Во время этих бесед и Копленд, и Гэлбер допускали нелестные, а порой просто оскорбительные выражения в адрес законно избранного президента страны, называли его «образованной обезьяной», а такие высказывания могли кому угодно испортить карьеру.

На одной из встреч с «Атосом» я осторожно коснулся этой темы.

«Атос» заявил, что посольству Франции известно о стремлении США сместить президента и вообще оно проявляет озабоченность по поводу растущей активности американцев и их усилий по политическому и особенно экономическому проникновению в страну, которую французы с полным на то основанием рассматривают как опору своего влияния в Африке. «Атос» также сообщил, что местные спецслужбы располагают сведениями о контактах Копленда с представителями оппозиционных групп, ведущих антиправительственную деятельность. Эта информация докладывалась президенту страны, однако тот, не желая осложнять отношения с США, распорядился пока не предпринимать никаких мер.

Это решение президента, по словам «Атоса», вызвало раздражение в посольстве Франции.

Перед нашей резидентурой, как и перед другими резидентурами КГБ, стояла задача обострять отношения между Францией и США в борьбе за влияние в Африке. Поэтому я воспользовался этим разговором, чтобы еще подлить масла в огонь, и так, чтобы «Атос» не догадался, откуда поступили эти сведения, привел ему несколько конкретных примеров, свидетельствующих о двурушничестве Соединенных Штатов по отношению к своему партнеру по НАТО.

С моего разрешения «Атос» довел эти факты до своего руководства и вскоре получил указание присматривать за деятельностью Копленда и других американских разведчиков, соблюдая необходимую осторожность, но в то же время не останавливаясь перед проведением «сдерживающих» мероприятий.

По словам «Атоса», это в значительной мере «развязало ему руки», а мы получили возможность более эффективно использовать его в работе по американцам.

А перед самым Новым годом Татьяна расшифровала один весьма примечательный диалог между Гэлбером и Коплендом. Она так и отпечатала его на отдельном листке, обозначив Гэлбера буквой «Г», а Копленда буквой «К» и сделав свои ремарки, отражающие интонацию собеседников.

«К. — Рэй, позавчера председатель Партии независимости снова встречался со своим шефом из советского посольства и получил от него сорок тысяч долларов.

Г. — Почему русские платят этим псевдокоммунистам долларами, а не местной валютой?

К. — Доллары обмениваются во всех странах. К тому же они компактнее в обращении.

Г. — Председатель встречался с советником Драгиным?

К. — Нет, Рэй. Если помните, так было всего один раз, когда председатель находился в Москве. Тогда с Драгиным встречался связник, который прошел специальную подготовку в Москве. Но теперь председатель на месте, и контакты с советским посольством являются его прерогативой. Это — одна из составляющих его авторитета в руководстве партией. Как говорят русские: у кого деньги, тот и дирижирует оркестром!

Г. — Так с кем же все-таки встречался председатель?

К. — Точно сказать не могу, но думаю, что это был Вдовин. По другим странам нам известно, что такие контакты возлагаются на резидентов КГБ.

Г. — Скажите, Гэри, а ваш человек не может уточнить? Он же член руководства партии! Было бы весьма интересно узнать содержание инструкций, которые дает Москва.

К. — К сожалению, это исключено. Интересоваться такими вопросами, сами понимаете, опасно. А председатель ни с кем не делится подобной информацией.

Г. — Он что, перестал доверять вашему человеку?

К. — В какой-то мере да. После возвращения нашего человека из Москвы, где он возглавлял так называемый „заграничный комитет“ партии, его взаимоотношения с председателем оставляют желать лучшего.

Г. — А в чем причина?

К. — По указанию нашей резидентуры в Москве он предпринял попытку использовать свое пребывание в Советском Союзе, чтобы упрочить свое положение и со временем стать лидером. Если бы это удалось, мы взяли бы под контроль всю деятельность партии. Видимо, он перестарался, и это не понравилось председателю.

Г. — А через связника он не может выяснить?

К. — Нет, Рэй. Во-первых, это особо доверенное лицо председателя. Во-вторых, наш человек считает, что связник является осведомителем местной полиции. А мне бы не хотелось, чтобы полиция знала о деятельности Партии независимости больше меня!»

Я отложил листок с записью этого разговора и задумался. И было над чем!

Во-первых, подтвердились возникшие после достопамятной выходки Дэ-Пэ-Дэ подозрения, что представитель Партии независимости, которому он передал то ли сорок, то ли тридцать пять тысяч долларов, является осведомителем местной полиции. Конечно, можно было не ждать, пока Копленд расскажет об этом своему послу, не подозревая, что их разговор достигнет наших ушей, и попытаться выяснить это через «Рокки» или «Атоса». Но «Рокки» не имел отношения к разработке оппозиционных партий и группировок, этим занималась политическая полиция, и потому выполнение такого задания было связано с большим риском. Да и «Атосу» тоже было несподручно проявлять интерес к сугубо внутренним делам. К тому же мы условились, что будем работать только по представителям других стран, и отступление от этих договоренностей могло отразиться на наших деловых отношениях.

Во-вторых, оказалось, что своего осведомителя имеет не только местная полиция, но и резидентура ЦРУ. И не какого-то рядового связника, хоть и прошедшего специальную подготовку, а члена руководства! Это позволяло американцам держать под своим контролем многие стороны деятельности Партии независимости и, судя по тому, что информация о моей встрече со «Странником» была абсолютно достоверной, знать, когда и какую финансовую поддержку ей оказывает КПСС!

Оставалось радоваться, что хотя бы «Странник» (если верить Копленду!) является преданным нам человеком!

Естественно, я решил немедленно доложить об этом разговоре между Гэлбером и Коплендом в Центр, запросить разрешение на проведение дополнительной проверки, о результатах которой информировать международный отдел ЦК и «Странника» для принятия соответствующих мер.

Перечитав шифртелеграмму, я подумал о том человеке, которого ровно год назад застукал на вилле Копленда и лицо которого показалось мне тогда знакомым. Увязав сейчас этот факт со словами Копленда о том, что его осведомитель возглавлял находящийся в Москве загранкомитет Партии независимости, я, наконец, вспомнил, где мог видеть этого человека.

После скоропостижного возвращения из натовской страны мы отдыхали с Татьяной в сочинском санатории имени Дзержинского и как-то пошли на концерт в соседний санаторий «Россия». По окончании концерта мы зашли в бар, чтобы по своему обыкновению выпить по бокалу холодного шампанского, и там я сразу обратил внимание на сидевшего за соседним столиком темнокожего иностранца, распивавшего коньяк в обществе захмелевшей переводчицы.

Меня привлекли два обстоятельства: то, что они говорили по-французски, а следовательно, он был выходцем из Африки, потому что только там чернокожие граждане говорят по-французски, и то, что он пил коньяк. Все франкоязычные африканцы в подавляющем своем большинстве исповедуют ислам, а потому не употребляют спиртных напитков. А раз он пил, да еще коньяк, значит, либо закончил в Советском Союзе какое-то учебное заведение и там пристрастился к спиртному, либо был членом какой-то марксистской партии и перенял эту традицию от советских коммунистов.

Второе было наиболее вероятно, так как, если бы он закончил советский вуз, то хорошо говорил бы по-русски, и к тому же «Россия» была цековским санаторием.

Сделав эти умозаключения и придя к выводу, что африканец является, скорее всего, членом какой-то «братской» партии и находится в Сочи на отдыхе и лечении, я утратил к нему всякий интерес и стер его облик из своей памяти, о чем сейчас страшно жалел. Но я был уверен, что, увидев фотографию человека, попавшего мне на глаза в санатории «Россия», смогу с уверенностью сказать, его я видел на вилле Копленда или нет!

А потому в конце шифртелеграммы я приписал: «Для проведения установки прошу по возможности прислать в резидентуру фотографию бывшего руководителя загранкомитета Партии независимости в Москве».

Я написал «по возможности», потому что фотографию нужно было просить в международном отделе ЦК и у меня не было никакой уверенности, что моим коллегам ее дадут.

В том, что Партия независимости, как и многие другие прокоммунистические партии в Африке, получала финансовую поддержку от КПСС, не было ничего необычного. Такую поддержку получали и получают едва ли не все оппозиционные партии и движения, причем донорами, естественно, являются те, кто заинтересован в том, чтобы эти партии и движения пришли к власти.

Эта всеобщая практика была отражением сложившейся в годы холодной войны идеологии тотального противоборства двух мировых систем: «нашего» социализма и «ихнего» империализма. Так что негласная моральная, политическая и материальная поддержка своих друзей, идейных сторонников широко применялась во всем мире и со всех сторон!

Главное было не в том, что кто-то кому-то помогает, а в том, насколько правым является дело твоих сторонников в той или иной стране, насколько оно справедливо по своей сути и в какой мере отвечает чаяниям людей. Если идеалы прекрасны, а цели благородны — тогда на такое дело никаких денег не жалко!

Но чем больше я вникал в существо взаимоотношений ЦК с зарубежными коммунистическими партиями и национально-освободительными движениями, тем все больше убеждался, что тех, кто стимулировал их всестороннюю поддержку, очень часто интересовало совсем другое. Для них главным было пустить пыль в глаза собственному народу и международной общественности, выдать желаемое за действительное и продемонстрировать, что, в строгом соответствии с решениями партийных съездов, во всем мире неуклонно ширится фронт антиимпериалистической борьбы, что на всех континентах расцветают ростки коммунизма и не за горами победа «мировой революции».

Причем в большинстве случаев эта демонстрация осуществлялась вопреки реальному положению вещей и той информации, которая регулярно направлялась в ЦК по линии советских загранпредставительств и резидентур внешней разведки.

Глупо было бы полагать, что на Старой площади не понимали, как на самом деле обстоят дела в «братских» партиях и движениях! А раз понимали, значит, шли на заведомый обман, на вульгарное очковтирательство, которые пронизали все наше общество и до неузнаваемости исказили истинную картину того, что происходило в нашей стране и за ее пределами.

Общаясь с теми, кто отвечал за международные контакты КПСС, я со временем пришел к неутешительному выводу, что многим из них было откровенно наплевать на то, с кем и во имя чего они водят дружбу и кому оказывают поддержку. Они передавали им большие суммы в валюте зачастую только для того, чтобы оправдать свое существование и засвидетельствовать свой «весомый вклад» в пресловутый мировой революционный процесс. Только этим и можно было объяснить неразборчивость в выборе своих идейных сторонников и многочисленные ошибки и просчеты в стремлении повсюду насаждать просоветские режимы.

Нечто подобное, возможно, в более мягких выражениях, пришло мне на ум, когда я прочитал поступивший из Центра ответ на мою шифртелеграмму. А он был такой:

«Ваша информация обсуждалась с представителями Инстанции. Они считают нецелесообразным проводить дополнительную проверку по изложенным фактам и категорически против доведения существа информации до сведения „Странника“».

Из этого коротенького ответа на мою шифртелеграмму, написанного, судя по содержанию, самим начальником африканского отдела, следовало, что международный отдел ЦК никоим образом не заинтересован в расследовании дела о пропаже партийных денег и в том, чтобы очистить от осведомителей руководящие органы «братской» партии.

И дело было, конечно, не в том, что африканский отдел, а тем более Инстанция проявляли заботу о безопасности оперативно-технического мероприятия. Если бы потребовалось, мы всегда придумали бы, как объяснить «Страннику» источник информации. Да он и не стал бы об этом спрашивать и вряд ли догадался, что утечка произошла из американского посольства.

И даже не в том, что обоих осведомителей ждала печальная участь, и ЦК не хотел допустить расправы над ними из гуманных соображений. Какой гуманизм может быть в политической борьбе? К тому же это было внутренним делом Партии независимости, и она была вправе поступить с предателями так, как они того заслуживали!

Все было гораздо проще: международный отдел не хотел создавать себе лишних проблем и компрометировать Дэ-Пэ-Дэ и тех своих сотрудников, которые общались с агентом американской разведки! А то, что в результате такого бездействия будет существовать серьезная угроза для нашей непосредственной разведывательной работы, Инстанцию мало волновало!

В промежутке между этими двумя шифртелеграммами состоялся еще один заслуживающий серьезного внимания разговор Копленда с Гэлбером, во время которого резидент ЦРУ сообщил, что получил указание подготовить террористические акты против партийных и государственных деятелей дружественной СССР сопредельной страны, где уже в течение многих лет шла гражданская война.

Такое указание было дано потому, что у сопредельной страны не было с Соединенными Штатами дипломатических отношений, и, за неимением посольства, ЦРУ нагрузило Копленда разведывательной и прочей подрывной работой и в этой стране.

— Кому вы собираетесь поручить выполнение этого задания? — спросил Гэлбер.

— Этим займется наша секция «глубокого прикрытия», — ответил Копленд. — А непосредственное исполнение мы возложим на антиправительственные группировки.

Так мы впервые получили информацию о том, что в резидентуре ЦРУ есть еще и секция «глубокого прикрытия»…

Все разведки мира во все времена пользовались двумя видами прикрытий: официальным и неофициальным. Под официальным подразумеваются посольства, торговые и экономические миссии и иные учреждения за границей, над которыми, как в прямом, так и в переносном смысле, полощется на ветру, выгорает на солнышке или мокнет под дождем государственный флаг страны.

Официальное прикрытие обеспечивает надежную защиту разведчиков в случае провалов, расшифровки и прочих неприятностей, без которых не обходится самая совершенная разведывательная работа. Иногда, правда, эта защита превращается в иллюзию. В той же Африке, например, особенно в первые годы после достижения независимости, многие страны не подписали Женевскую конвенцию и потому имели все основания не соблюдать правило о дипломатическом иммунитете.

Осуществив какую-то акцию против иностранного дипломатического представителя, они давали обычно стандартное объяснение: «Мы де-факто признаем Женевскую конвенцию, но до тех пор, пока ее соблюдает иностранный дипломат. Если он совершил поступок, не совместимый с его статусом, мы считаем возможным поступить с ним, как нам вздумается!» И апеллировать в таких случаях к международному праву было бессмысленно и бесполезно!

Недаром в те годы родилась и долго бродила по свету байка про то, как в какой-то африканской стране (при этом, конечно, давалось точное название!) съели чужого посла. Когда правительство пострадавшей страны заявило по этому поводу решительный протест, президент недоуменно сказал:

— Какие проблемы? Съешьте нашего посла, и будем считать инцидент исчерпанным!

Но у официального прикрытия есть и один существенный недостаток: спецслужбы страны заведомо подозревают всех официальных представителей иностранного государства (особенно недружественного!) в том, что они занимаются разведывательной или иной подрывной деятельностью, и потому, независимо от обоснованности этих подозрений, контролирует их деятельность и даже личную жизнь.

Чтобы вывести своих разведчиков из-под контроля спецслужб, и придумали неофициальное прикрытие.

И вот тут в методах работы различных разведок наблюдается большой разнобой, потому что каждая разведка использует наиболее доступные ей возможности.

Так, советская разведка, имея весьма ограниченные возможности упрятать своих сотрудников в каких-то неправительственных учреждениях (за малым количеством таковых в СССР), стала широко использовать нелегалов, превращая в иностранцев рязанских и воронежских парней и девчат и направляя их с чужими документами в самые труднодоступные места, куда не может ступить нога официального советского представителя.

В отличие от советской разведки, у ЦРУ возможности в этом плане всегда были значительно шире, потому что в капиталистических странах существует гораздо больше форм собственности, и американская разведка, помимо правительственных учреждений, могла использовать для прикрытия своих сотрудников всевозможные частные компании и фирмы. И притом, что очень ценно, не только американские, а компании и фирмы любой другой страны, а также многонациональные, в которых дружно работают граждане любых государств.

К тому же американцы могут в интересах разведки использовать паспорта других стран, маскируя свое американское происхождение и отводя от себя возможные подозрения.

Иногда ЦРУ на свои деньги создает частные фирмы-прикрытия, причем определить их национальную принадлежность порой бывает так же сложно, как без соответствующих анализов установить отца ребенка, мать которого не отличалась особой разборчивостью в связях с мужчинами!

Вот такую форму маскировки своих сотрудников в ЦРУ и назвали «глубоким прикрытием».

Конечно, все эти организационные особенности американской разведки были нам хорошо известны. Более того, мы давно подозревали, что в стране действует секция «глубокого прикрытия» и именно она ведет основную работу в сопредельной стране, однако точных доказательств этого у нас не было. Теперь, когда мы их получили, дело оставалось за «малым»: выявить сотрудников этой секции и зафиксировать конкретные факты их деятельности!

И тут, как иногда бывает в нашем деле, сама жизнь пошла нам навстречу.

После неожиданной и такой странной смерти Рэнскипа «Мек» какое-то время оставался без оперативного руководства, и нам уже стало казаться, что американцы о нем забыли.

Капитан Соу также не предпринимал попыток возобновить работу с «Меком», то ли не зная, что случилось с Рэнскипом, то ли имея на этот счет соответствующие указания со стороны американцев.

Но долго так продолжаться не могло, и потому мы терпеливо ждали, резонно полагая, что рано или поздно резидентура ЦРУ каким-то образом перегруппирует силы и заткнет брешь, образовавшуюся после смерти своего сотрудника.

Так оно в конце концов и случилось: капитан Соу снова взял на себя функции посредника и свел «Мека» с каким-то смуглым субъектом, говорившим по-французски с заметным акцентом и назвавшимся Максом. Не зная доподлинно, с кем имеем дело, мы назвали его «Ринго», и Базиленко занялся установлением его личности.

И вот тут начались чудеса!

На предъявленных ему фотографиях всех сотрудников американского посольства «Мек» никого не опознал.

Тогда Базиленко уцепился за автомашину «Ринго» (первую встречу с «Меком» он провел именно в автомашине), но и здесь нас поджидала неудача: «Артур» добыл в дорожной полиции регистрационную карточку на автомашину с нужным номером, однако попытка установить ее владельца — бельгийца по имени Клод Вервье — ничего нам не дала. По указанному в карточке адресу располагалась мастерская по ремонту автомашин, но там понятия не имели об этом бельгийце.

Провести опознание «Артур» также не смог, поскольку на регистрационных карточках не было фотографий владельцев автомашин.

Тогда «Артур» направился в иммиграционную службу и разыскал досье на Клода Вервье. Оказалось, что такой человек действительно какое-то время находился в стране, однако выехал еще два года назад. Но самое удивительное состояло в том, что машина была зарегистрирована на бельгийца уже после его отъезда!

Когда Базиленко показал фотографию Вервье «Меку», тот уверенно заявил, что это не «Ринго».

Вот тут нам впервые пришла в голову мысль, что на связь с «Меком» вышел сотрудник секции «глубокого прикрытия».

— Может, договориться с «Артуром», чтобы он проследил за этим типом после его встречи с «Меком»? — предложил Базиленко.

— Ни в коем случае! — сходу отверг я это предложение. — Так мы можем провалить все дело!

Мы перебрали множество различных вариантов, пока не остановились на том, который с нашей точки зрения был наименее рискованным: проинструктированный Базиленко, «Мек» на каждой встрече стал высказывать своему новому шефу опасения, что их может застукать кто-нибудь из сотрудников советского посольства, и он потеряет работу.

Такие опасения не были беспочвенными, потому что, в отличие от нас, «Ринго» предпочитал встречаться с «Меком» в обеденный перерыв, то есть в светлое время суток, потому что в темное занимался какими-то другими делами, и рано или поздно их и в самом деле могли увидеть вдвоем в одной автомашине. А поскольку предоставить «Меку» равноценную работу в случае его увольнения было сложно, да «Ринго» никогда и не стал бы этим заниматься, он был вынужден серьезно подумать о безопасности своего «ценного агента» и поискать какое-то приемлемое решение.

«Мек» ныл о своих страхах на каждой встрече, и в конце концов наш замысел оправдался: не выдержав его причитаний, «Ринго» перенес встречи с «Меком» на квартиру.

Однако наша радость по этому поводу оказалась недолгой.

«Артур» провел проверку по указанному ему адресу и очень быстро выяснил, что «Ринго» на квартире постоянно не проживает, а только использует ее для проведения встреч со своими оперативными связями. К тому же, как оказалось, контракт на эту квартиру был заключен на вымышленное лицо!

Теперь можно было с полным основанием предположить, что «Ринго» является сотрудником секции «глубокого прикрытия» резидентуры ЦРУ!

Нас и без того раззадорили все эти установочные мероприятия, а сделав такой вывод, мы с еще большим азартом принялись за дело.

И тут нам (в который раз!) помогло одно обстоятельство.

Во всех более или менее цивилизованных странах, где деятельность специальных служб находится под президентским, парламентским, правительственным или партийным контролем, ни один оперативный работник не имеет права вербовать людей без письменной санкции своего начальника, составления соответствующих рапортов, заполнения карточек и постановки завербованного агента на специальный учет в органе, осуществившем его вербовку.

Напротив, в некоторых развивающихся странах вербовка осведомителей обставлена не так строго, и потому эта процедура обходится без выполнения многих формальностей. В частности, санкция на вербовку может быть устной, а может и вообще отсутствовать; оформление документов может носить упрощенный характер, а завербованный осведомитель — регистрироваться в учетном журнале или заноситься в картотеку оперативного отдела. И то в лучшем случае по псевдониму, а иногда и вообще ни на какой учет не ставиться, и тогда его данные остаются только в памяти оперативного работника, осуществившего вербовку.

Иногда такая практика является следствием неразберихи и разгильдяйства, но гораздо чаще это осознанная и узаконенная мера обеспечения безопасности людей, оказывающих спецслужбам негласную помощь.

Представьте себе, что в стране с нестабильной политической обстановкой (чем как раз и отличаются африканские страны), где в любой момент может произойти государственный переворот и поменяться власть, какой-то не в меру верноподданный гражданин все свое свободное время отдает борьбе с оппозицией и прочими противниками режима. А если завтра к власти придет эта самая оппозиция и начнет сводить счеты с теми, кто в течение многих лет душил ее всеми дозволенными и недозволенными методами? Как она поступит с пособниками режима, особенно теми, кто находился в ее рядах и выдавал спецслужбам все ее тайные планы и намерения?

И разве будут сотрудничать со спецслужбами верноподданные граждане, зная, что их имена и клички заносятся в специальные картотеки, где могут быть обнаружены победившими оппозиционерами, а уж те найдут возможности свести с ними счеты? Они же не идиоты!

И вот, чтобы гарантировать безопасность людей, верно служивших правящему режиму, не допустить расправы над ними в случае поражения или временной утраты власти, а, снова взяв ее в руки, быстренько наладить оперативную работу, многие африканские спецслужбы отказались от принятых в цивилизованных странах форм учета агентурного аппарата и ввели такое понятие, как «личная агентура».

У подобной практики есть и еще одна сторона.

Во всех спецслужбах более других ценится тот оперативный работник, который добывает много полезной информации, которая в свою очередь поступает от агентов. Чем лучше агент, тем ценнее поступающая от него информация, и тем больше почета и уважения оперативному работнику, у которого он находится на связи. А где почет и уважение, там стабильность положения, продвижение по служебной лестнице, успешная карьера!

Вот и стремятся оперативные работники обзавестись собственными источниками информации и держать их при себе, никому не называя их имен и не передавая на связь.

Но, помимо достоинств, у этой практики, как и во всяком деле, есть и недостатки. К их числу относится возможность заниматься фантазированием и, не выходя из кабинета, сочинять «ценную» информацию, приписывая ее любому из существующих, а то и несуществующих агентов.

Все равно ни один начальник не сможет проверить ее достоверность! Агента-то он не знает!

Наличие на связи у сотрудников африканских спецслужб «личной агентуры» создавало советской разведке благоприятные возможности (в случае вербовки таких сотрудников) активно использовать их оперативные возможности в своих интересах. Прикрываясь своей работой в местных спецслужбах, под их, так сказать, флагом, они могли вербовать агентов для выполнения заданий советской разведки и направлять их на изучение тех людей или объектов, которыми никогда не стала бы заниматься местная спецслужба.

Вот и «Рокки» без особых премудростей сделал своим осведомителем консьержа дома, где, помимо конспиративной квартиры «Ринго», проживало несколько европейцев. Это позволило «Рокки» до поры до времени зашифровать свой интерес к конспиративной квартире, пока консьерж сам не рассказал, что за отдельную плату присматривает за ней в отсутствие хозяина и даже периодически производит ее уборку.

После такого признания «Рокки» уже ничего не стоило выяснить, что «Ринго» дал консьержу номер своего телефона, чтобы в случае необходимости он мог срочно вызвать его на квартиру.

Имея этот номер, выяснить все остальное было уже не сложно, хотя я не мог избавиться от предчувствия, что и на этот раз мы столкнемся с какой-то очередной уловкой.

К счастью, мои предчувствия не оправдались.

— Интересующего вас человека зовут Майкл Гонзалес, — на очередной встрече доложил мне «Рокки».

— Выходит, он мой тезка, — констатировал я. — Что еще тебе удалось о нем узнать?

— Ему тридцать девять лет, гражданин США, по профессии инженер-механик, работает в представительстве фирмы «Тексако». Владеет французским, испанским и португальским языками. Женат, имеет двух дочерей школьного возраста. Жена и дети находятся в Америке.

— А где он живет?

— Недалеко от вас, — ответил «Рокки» и протянул мне записку с адресом.

Я прочитал записку и сказал:

— Мне нужны все сведения, которые можно собрать по месту жительства этого Гонзалеса. Раз он живет один, у него должна быть прислуга…

— Я уже выяснил, — опережая мои дальнейшие указания, ответил «Рокки». — У него есть служанка, племянница того самого консьержа, который присматривает за его резервной квартирой.

— Ты сможешь ее завербовать? — сразу поинтересовался я.

— Зачем вербовать? С молодой девушкой можно договориться по-другому, — ответил «Рокки» и заговорщически подмигнул.

— Ну хорошо, я полагаюсь на тебя, — не стал я углубляться в эту тему и сковывать его инициативу, догадавшись, каким путем «Рокки» постарается решить поставленную перед ним задачу. — Нужно составить детальный план квартиры, выяснить, кто живет по соседству, бывают ли у Гонзалеса гости и кто именно. Ну и, конечно, подробные характеризующие данные и сведения об образе жизни.

— Стоит ли мне наводить справки о Гонзалесе в представительстве «Тексако»? — спросил «Рокки».

— Не надо, — остановил я его. — Подождем, пока не узнаем о нем побольше.

На мой запрос из Москвы поступил лаконичный ответ:

«По учетам Центра „Ринго“ не проходит. Сведениями о его принадлежности к ЦРУ не располагаем».

38

Алисия Рибейра была уже на шестом месяце беременности, когда в резидентуру, наконец, поступило из Центра разрешение на вербовку «Бао». Дилеммы — будет любовница «Бао» рожать или нет — к этому времени уже не существовало, и ситуация, по крайней мере для нас, несколько упростилась. Теперь мы с точностью до доллара или франка знали, с какими материальными проблемами столкнется «Бао», и могли планировать наши собственные затраты на разрешение этих самых проблем, потому что именно в этом для «Бао» и заключалась наиболее привлекательная сторона сотрудничества с иностранной спецслужбой. Все остальное являлось сплошной обузой и большим риском.

По «закону подлости» долгожданная шифртелеграмма поступила из Центра через два дня после очередной встречи с «Атосом». Терять почти три недели в ожидании следующей встречи было чертовски жаль, мало ли что могло произойти за это время, и потому я решил вызвать «Атоса» на внеочередную встречу. По условиям связи она должна была состояться в ближайшее воскресенье в туристском комплексе Кальдиана.

Однажды во французском журнале «Синемонд» я наткнулся на любопытную статью. В ней анализировалось положение дел в советском кинематографе и при этом утверждалось, что советское кино является одним из лучших в мире только на том основании, что, несмотря на всевозможные цензурные ограничения и скудный выбор тем, советским кинорежиссерам все же удается создавать один-два шедевра в год!

Но лично меня поразила не эта лестная оценка, а одно удивительно точное наблюдение, сделанное французским кинокритиком. Вдоволь поиздевавшись над «целомудрием» советских кинофильмов, автор задал вопрос: «Что делает советский гражданин, впервые оказавшись за границей?» и сам же на него ответил: «Он идет смотреть порнографический фильм!»

Я вспоминал эту статью каждый раз, когда в страну, где я работал, приезжала какая-нибудь высокая советская делегация и ее глава просил включить в культурную программу посещение каких-либо «злачных» мест. И чем выше уровень этой делегации, тем изысканнее и откровеннее были места, в которых она стремилась побывать!

Посещение дешевых кинотеатров, где демонстрируются порнографические фильмы, — удел малообеспеченных одиночек или оторвавшихся от своих групп туристов. Высокие делегации до этого никогда не опускались и стремились побывать (разумеется, за государственный счет или, в крайнем случае, за счет принимающей стороны!) в престижных кабаре, ночных клубах и прочих подобных заведениях, где на десерт подавали запрещенную в Союзе «клубничку».

Конечно, Африка — не США и даже не Европа, хотя справедливости ради надо отметить, что в некоторых европейских странах сексуальная революция началась значительно раньше, чем в той же Америке, и потому определенная часть населения в своем стремлении к сексуальному раскрепощению успела добиться значительно большего прогресса. И все же Африке, при всей ее близости к матушке-природе и простоте обычаев, ой как далеко до так называемого цивилизованного мира!

И причины тому самые разнообразные: это и влияние мусульманской религии, кою исповедуют в большинстве африканских стран, и сохранившаяся, несмотря на разлагающее влияние негативных сторон цивилизации, чистота нравов значительной части населения, особенно в африканской глубинке, где до сих пор сохраняется первобытно-общинный уклад жизни, и ограниченные из-за бедности возможности для распространения масс-культуры… да только ли это?

И потому количество мест, где заезжие визитеры могут, как говорится, отвести грешную душу, в африканских странах значительно меньше, чем, скажем, в той же Швеции, Дании или во Франции. Не поведешь же их в конце концов в какой-нибудь грязный бордель для черных или в другое место, где белому человеку появляться просто не рекомендуется!

И все же и в этой стране было одно место, где можно было вдоволь (и притом бесплатно!) полакомиться «клубничкой» и совершенно легально и не рискуя своей репутацией посмотреть своего рода эротическое шоу, звездами которого являлись не какие-то затасканные «красотки кабаре», а юные создания, прибывшие в Африку из разных стран Европы.

Этим местом и был туристский комплекс Кальдиана!

В летние (по европейскому календарю) месяцы обеспеченных европейцев не заманишь в Африку, тем более отдыхать. Их влечет на Лазурный берег, на Адриатическое побережье, Канарские острова, Гавайи или Багамы. Но такой отдых, разумеется, доступен далеко не всем, и потому те, кто победнее, отдыхает не летом, а зимой, когда авиакомпании и туристские агентства делают большие скидки, и устремляются не на Лазурный берег или Адриатическое побережье, где в это время года нечего делать, а на теплые берега Атлантического и Индийского океанов.

Вот в это-то время и заполнялся туристский комплекс Кальдиана мелким чиновным людом, клерками и секретаршами, студентами и прочей несоюзной молодежью из прошедших все этапы сексуальной революции европейских стран, и их нравственная раскрепощенность и смятение чувств окрашивали буро-зеленый африканский ландшафт в непривычные розовые и голубые цвета.

Едва высадившись из чартерных авиарейсов и туристских автобусов, доставлявших их в комплекс, юные француженки, датчанки, шведки и дочери прочих европейских народов сбрасывали с себя лишнюю одежду, кто до пояса, а кто и совсем, и, уподобившись жителям тропиков, отдавались отдыху и развлечениям на пляжах, в открытых бассейнах, на теннисных кортах и волейбольных, площадках.

Какие варьете?! Какие ночные клубы?! Какие световые эффекты и загадочный полумрак?! Средь бела дня, под ярким африканским солнцем, во всей нагой красе, не стесняясь никого и ни на кого не обращая внимания, на всей территории Кальдианы плавали, бегали, прыгали, танцевали, сидели под зонтиками и пили прохладительные и горячительные напитки в многочисленных барах полуголые и совершенно голые девицы всех мастей и на любой вкус!

Те советские граждане, кто жил в стране постоянно, давно привыкли к нашествию в зимние месяцы орды не отягощенных комплексами отдыхающих и спокойно относились к их экстравагантным выходкам. Но надо было видеть, какими глазами смотрели на всю эту эротику заезжие визитеры, впервые попавшие на Кальдиану и внезапно оказавшиеся среди не ведающих стыда породистых телок.

Примерно год назад в страну заехала советская правительственная делегация во главе с министром мелиорации одной из среднеазиатских республик. Переговоры шли долго и нудно и в конце концов завершились подписанием хиленького протокола о намерениях, на котором, и для всех это было совершенно очевидным, все дальнейшее сотрудничество должна было закончиться.

Министр был откровенно разочарован, поскольку очень рассчитывал подписать контракт о строительстве оросительных систем и добыть для своей республики несколько сотен тысяч долларов. Расстроенный тем, что ему не удастся по всей стране нарыть арыков и напоить влагой хлопковые и арахисовые поля, министр намекнул Гладышеву, что было бы неплохо познакомиться с местными достопримечательностями и хоть как-то компенсировать неудачу переговоров.

Гладышев понял его намек и включил в культурную программу поездку на Кальдиану, попросив меня составить ему компанию. Мне тоже хотелось отдохнуть после нескольких недель непрерывной и нервной работы, и я принял это приглашение.

И вот в воскресный день министр при полном параде, словно он собирался продолжить переговоры, вышел из посольского «мерседеса» и буквально остолбенел, увидев на волейбольной площадке обнаженных девиц. Не слушая Гладышева, уговаривавшего его оставить в машине пиджак и галстук, министр устремился к волейбольной площадке и, подойдя к ней вплотную, впился горящим взором в прыгавших за мячом красоток. Волейболистки они были никудышные, но все это были сущие пустяки по сравнению с тем, что они вытворяли на площадке!

Так и простоял министр с открытым ртом битый час, пока шла игра, рискуя схватить солнечный удар и игнорируя приглашения посла посетить «шведский стол» или отдохнуть в кондиционированной «хазе». Какой там стол, какая «хаза», когда на волейбольной площадке демонстрировали свои обнаженные прелести живые шведки! Разве в среднеазиатской республике такое увидишь?!

— Они что, совсем сдурели? — прошипела Иришка, увидев картинку, которая год назад на всю жизнь потрясла среднеазиатского министра. В отличие от него, Иришка в свои двенадцать лет еще не утратила естественного детского целомудрия и на пляж приезжала в закрытом купальнике, хотя скрывать пока ей было нечего.

Я пропустил ее реплику мимо ушей, полагая, что с возрастом она сама разберется, что допустимо в приличном обществе, а что нет. Меня больше заботила другая проблема, связанная с воспитанием дочери.

Почти год я безуспешно пытался подружиться с послом одной небольшой, но чрезвычайно интересной в разведывательном отношении страны, которая из-за своего геополитического положения играла заметную роль в мировой политике. И, возможно, потратил бы на эти бесплодные усилия еще много времени, если бы не одно событие, у которого была своя предыстория.

А заключалась она в том, что официально при советском посольстве имелась только начальная школа. Но, как часто бывало в подобных случаях, при ней полулегально функционировали пятый, шестой и седьмой классы, в каждом из которых было всего по два-три, а порой и по одному ученику. По причине своей малочисленности сидели они все вместе в одной комнате, и вообще все это очень напоминало деревенскую школу в российской глухомани: в день у них было три-четыре урока, а преподавали на общественных началах или за небольшие деньги, выделяемые из бюджета месткома, мамаши, имевшие высшее, но далеко не всегда педагогическое образование. Самое удивительное состояло в том, что уровень подготовки в такой «школе» оказывался намного выше, чем в самых престижных московских школах.

Чтобы как-то заполнить свободное время, остававшееся от не очень-то обременительной и напряженной учебы, а заодно получиться французскому языку, мы с Татьяной определили Иришку в местную школу, куда она ходила через день на уроки литературы и истории. Школа эта носила имя крупного политического деятеля той самой страны, с послом которой я очень хотел познакомиться поближе, и потому возглавляемое им посольство патронировало или, выражаясь нашим языком, шефствовало над ней.

И вот незадолго до Рождества в школе состоялся самодеятельный концерт, на котором, как было принято, присутствовал посол с супругой. Надо заметить, что это была очень симпатичная, но, не знаю уж, к счастью или несчастью, бездетная пара. На этом концерте Иришка исполнила песню «Степь да степь кругом». Не скажу, что у нее был большой вокальный дар, к тому же пела она без музыкального сопровождения, но то ли хватающая за душу русская мелодия, то ли экзотическая для жаркой Африки история о замерзающем ямщике (перед тем как запеть, Иришка вкратце изложила содержание песни), но только расчувствовавшаяся посольская чета решила пригласить русскую девочку с родителями к себе на ужин, разумеется, вместе с директором школы и некоторыми учителями.

С этого вечера все и завертелось.

Последовало еще несколько приглашений, и очень скоро посол и его жена так привязались к нашей дочери, что готовы были видеться с ней хоть каждый день!

Так завязалась наша дружба, из которой я постарался извлечь максимум пользы. Не для себя (и это служило мне оправданием перед всеми), а для дела (а вот это уже оправдывало меня только в собственных глазах).

Естественно, я не тешил себя иллюзиями по поводу вербовки посла, уж слишком маловероятной казалась мне такая перспектива, но тем не менее не исключал полностью такой возможности, хорошо зная, что в нашем деле случается всякое и не следует отбрасывать никаких, даже самых сомнительных вариантов. К тому же в его резиденции можно было познакомиться с массой интересных людей, а дружба с таким человеком служила лучшей рекомендацией моей порядочности в глазах тех, кто с предубеждением относился к советским дипломатам.

Так в очередной раз Иришка невольно оказалась втянутой в наши игры. Но если раньше она только подозревала, что ее родители имеют отношение к КГБ, то теперь, побывав между двумя командировками в ведомственном пионерском лагере, была в этом твердо уверена! А понаблюдав за тем, как ко мне относятся в посольстве, сразу смекнула, что среди чекистов я являюсь самым большим начальником, иначе говоря — резидентом!

Уяснив все это и осознав свою полезность для дела, которым занимается ее отец, Иришка неимоверно возгордилась, отчего ее веснушчатый носик вздернулся еще больше. А меня охватила тревога, что она еще чего доброго возомнит себя настоящей разведчицей и поставит перед собой ту же цель, которую примерно в ее возрасте наметила себе Татьяна.

Скажу по совести, мне совершенно не хотелось, чтобы единственная дочь пошла по стопам родителей и (не дай Бог!) повторила путь своей матери.

Что касается самой Татьяны, то, в отличие от всех предыдущих командировок, в этот раз она не стремилась приобщаться к работе с полезными связями и вообще старалась не высовываться. Ей вполне хватало обработки магнитофонных пленок с записями разговоров в кабинете американского посла, это отнимало слишком много времени, да к тому же по соображениям безопасности ей было совсем ни к чему вступать в какие-то контакты с иностранцами и тем самым ставить под угрозу столь важное мероприятие.

И все же пренебрегать ее помощью я не мог. Вот и во время этого посещения Кальдианы перед ней была поставлена скромная, но ответственная задача: занять удобную позицию, вести наблюдение за хижиной, где я должен был встретиться с «Атосом», и в случае каких-то осложнений вовремя меня об этом предупредить. Что касается места встречи, то назвать его хижиной можно было чисто условно. На самом деле это был вполне современный гостиничный номер, оборудованный внутри по европейскому стандарту, соответствующему трем звездочкам, а снаружи стилизованный под традиционное африканское жилище конической формы, покрытое тростником и хорошо защищенное от палящего солнца.

Татьяна с Иришкой пошли в сторону «деревни» (так в туристском комплексе назывался участок, где размещались хижины), а я с праздным видом стал прогуливаться в районе спортивных площадок, ресторана, бара и других мест для отдыха и развлечений.

Вообще-то эта прогулка была с моей стороны самой настоящей перестраховкой. За безопасность нашей встречи отвечал «Атос». Он не менее меня был заинтересован, чтобы она прошла благополучно и не была зафиксирована контрразведкой, и я был уверен, что он сделает все необходимое, чтобы в этот день за мной не было слежки, а на Кальдиане не болтался ни один сотрудник специальной секции «Руссо». И отправился я на прогулку исключительно по старой профессиональной привычке лично изучить обстановку в районе предполагаемой встречи и убедиться в том, что не затевается никакой провокации.

И действительно, во всей округе я не заметил ничего подозрительного, и через четверть часа вернулся к семье. Я застал Татьяну сидевшей на циновке под развесистой пальмой в каких-то пятнадцати метрах от береговой черты.

Оглядев занятую женой позицию, я пришел к выводу, что она обеспечивает необходимый обзор и позволяет контролировать обстановку вокруг хижины, где меня должен ждать «Атос». Это была его персональная, постоянно зарезервированная за ним хижина, где он в свое время встречался с женой постоянного представителя ООН. Так что у него накопился неплохой опыт обеспечения конспирации при проведении на Кальдиане интимных встреч.

Я уж совсем было хотел одобрить сделанный Татьяной выбор, как вдруг, посмотрев на стоявшую рядом развесистую пальму, вспомнил об одном инциденте, произошедшем незадолго до ее приезда, в самом начале нашей совместной работы с «Атосом», когда мы отрабатывали с ним различные варианты личной связи. Именно тогда я впервые вызвал «Атоса» на экстренную встречу. Особого повода для этого не было, просто я воспользовался случаем проверить, насколько он точен в выполнении наших рекомендаций и так ли уж безотказны и надежны предусмотренные на этот счет сигналы.

В тот раз теоретически меня прикрывал Хачикян, который один был посвящен в истинную суть нашей поездки на Кальдиану. Практически же прикрытие мое было весьма солидным, поскольку приехали мы большой компанией, в которую входили не только Асмик, но еще и Ноздрин со всеми своими чадами и домочадцами. При этом мы соединили полезное с приятным, прежде всего, конечно, для Ноздрина и его близких, потому что сотрудникам секретно-шифровального отдела посольства не так уж часто удавалось выезжать на отдых, тем более на Кальдиану, и каждая такая поездка была для них большим событием.

К тому же в тот день на Кальдиане мы были не одиноки. Неподалеку расположились еще несколько посольских семей. Так что если бы французским или местным спецслужбам вздумалось организовать против меня какую-то провокацию (а на начальном этапе работы с «Атосом», пока он не был достаточно закреплен и проверен, такое не исключалось), им пришлось бы иметь дело не только со мной и Хачикяном, но с многочисленной группой наших соотечественников, которые не дали бы меня в обиду.

Пока я в хижине беседовал с «Атосом», Хачикян и Ноздрин расположились под той самой пальмой, где сейчас сидела Татьяна, и стали играть в нарды. Играли они играли, как вдруг откуда-то с десятиметровой высоты прямо на доску, разметав в разные стороны фишки, свалилась «пятиминутка» — маленькая, но чрезвычайно опасная змейка, получившая такое название потому, что укушенный ею человек уже через пять минут отправляется на тот свет.

Все произошло так неожиданно и произвело такой ошеломляющий эффект, что Хачикян и Ноздрин, как и наблюдавшие за их игрой болельщики, в одно мгновение разбежались в разные стороны!

Змейка, видимо, тоже ужасно испугалась грохота фишек, потому что моментально прыгнула на пальму и с невероятной скоростью снова взобралась на ее вершину.

Этот инцидент долго потом обсуждался в посольстве. Причем одни подтрунивали над очевидцами, проявившими такую необыкновенную прыть, а те в свою очередь резонно замечали, что с удовольствием посмотрели бы, как в этой ситуации повели себя те, кто занимался их осмеянием.

Вспомнив сейчас об этом забавном случае, который, упади «пятиминутка» кому-нибудь на голову, вполне мог закончиться трагически, я не стал искушать судьбу и сказал:

— Переместись-ка лучше под зонтик. А то опять какая-нибудь тварь свалится.

Пока Татьяна переносила циновку, я покопался в ее сумке и привел в рабочее состояние сигнализатор, с помощью которого она должна была предупредить меня об опасности. В этом и состояла ее роль в системе безопасности внеочередной встречи с «Атосом»…

Я не знаю, когда и каким образом «Атос» проник в хижину. Но когда в обусловленное время я постучал в дверь, она тотчас открылась, и я шагнул в прохладный полумрак.

— Что случилось, Мишель? Почему такая срочность? — с тревожными нотками в голосе спросил «Атос», едва глаза мои освоились с полумраком хижины. Давно подмечено, что агент невольно приходит в состояние беспокойства, когда его внезапно вызывают на внеочередную встречу. Срабатывает инстинкт самосохранения: кто его знает, а вдруг случилось нечто, ставящее под угрозу его личную безопасность?

Я полной грудью вдохнул кондиционированный воздух, сел в плетеное кресло и сказал:

— Ничего особенного, Франсуа. Просто мне захотелось, не теряя времени, обсудить с вами одну проблему.

«Атос» достал из холодильника две бутылочки апельсинового сока, поставил одну передо мной на столик, уселся напротив меня в такое же плетеное кресло и спросил:

— Что вы имеете в виду?

Я открыл бутылочку, вылил сок в стакан и с удовольствием сделал большой глоток.

— Как вы отнесетесь к предложению завербовать корреспондента Синьхуа?

«Атос» поставил стакан с соком на столик и удивленно посмотрел на меня.

— Вы хотите, чтобы он поработал на нас?

— Я хочу, чтобы он поработал на нас, — сделал я ударение на последнем слове, чтобы у «Атоса» не было сомнений, на кого должен работать «Бао». — Но при вашем содействии.

— И как вы себе это представляете? — с улыбкой глянул на меня «Атос».

Я отметил про себя, что он не отказался от предложения завербовать «Бао», и потому счел возможным посвятить его в некоторые детали нашего плана.

— Внешне все должно выглядеть так, словно китаец сотрудничает с французскими спецслужбами. И только мы с вами будем знать, как все обстоит на самом деле.

— Но я контрразведчик, — напомнил «Атос». — И будет довольно странно, если я начну использовать его для решения разведывательных задач.

— А вам и не придется изображать из себя сотрудника разведки, — пояснил я. — Ваши интересы в работе с китайцем будут ограничиваться сугубо контрразведывательной тематикой.

«Атос» отхлебнул сок из стакана и задумался. По его лицу я понял, что задумчивость вызвана не столько сомнениями в возможности завербовать «Бао», сколько тем, как это лучше сделать.

— На чем же я его возьму? — наконец, спросил он.

На языке профессионалов этот вопрос можно было однозначно расценивать как принципиальное согласие. Теперь я мог перейти к подробному изложению нашего плана.

А он заключался в том, чтобы встретиться с «Бао» в интимной обстановке, располагающей к задушевной беседе, заявить ему, что французским спецслужбам, полномочным представителем которых и является «Атос», давно известно о его принадлежности к китайской внешнеполитической разведке, и они имеют все основания применить против него превентивные меры, однако не будут этого делать, если «Бао» примет одно деловое предложение, связанное с их борьбой против «общего врага».

«Атос» с интересом слушал мои пояснения. Когда я произнес последнюю фразу, он с удивлением поднял брови и спросил:

— И кто же это наш общий враг?

— Как это кто? — улыбнулся я. — Конечно, советская разведка!

— Так-так, — от неожиданности «Атос» даже привстал с кресла. — С каждой минутой становится все горячее!

— Скажите откровенно, Франсуа, — еще больше повысил я температуру нашего разговора, — что вы думаете о Лавренове?

Этот вопрос явно озадачил «Атоса»: раньше я никогда не интересовался его мнением относительно того или иного сотрудника советского учреждения, тем более разведчика. Он помолчал какое-то время, видимо, подбирая в уме слова, чтобы как можно четче сформулировать свое отношение к корреспонденту АПН, а потом ответил:

— Я давно хотел сказать вам, что мы подозреваем Лавренова в том, что он является сотрудником советской разведки. Мы не можем только определить, кого он представляет — КГБ или ГРУ. Может, вы ответите откровенностью на откровенность и поможете нам в этом разобраться? — с иронической улыбкой закончил «Атос».

У меня были полномочия, чтобы удовлетворить его любопытство и внести ясность в ведомственную принадлежность Лавренова. Эти полномочия заключались в согласии самого Лавренова, полученном при обсуждении его участия в этом мероприятии, и соответствующей санкции Центра, поскольку план вербовки «Бао» был утвержден начальником разведки. И план этот, разумеется, в интересах дела предусматривал возможность полной расшифровки Лавренева перед «Атосом».

Но санкция санкцией, план планом, а я пока не видел необходимости подтверждать принадлежность Лавренова к разведке и тем более углубляться в такие детали, как принадлежность к конкретной разведывательной организации. Потому я проигнорировал последний вопрос, хорошо понимая, что «Атос» пошутил и не рассчитывает на положительный ответ.

— Вот и будем исходить из того, что французская контрразведка считает Лавренова разведчиком, — в тон ему ответил я. — Вам следует заявить китайцу, что ДСТ известно о его знакомстве с корреспондентом АПН, о том, что он бывал у него в гостях и имеет возможность и впредь с ним общаться. В подтверждение ваших слов дайте китайцу прослушать вот эту кассету…

С этими словами я достал из висевшей у меня на поясе сумочки кассету, на которой был записан разговор, имевший место во время единственного визита «Бао» к Лавренову в компании с корреспондентом Аджерпресс.

— Естественно, вы должны сказать, что эта запись сделана вашими специалистами с помощью микрофонов, установленных ими на квартире Лавренова.

— Значит, если я правильно понял, суть вашего, то есть моего предложения сводится к тому, чтобы использовать китайца в разработке Лавренова? — уточнил «Атос».

— Вот именно, — согласился я. — Поэтому вы должны договориться с ним, чтобы он почаще встречался с Лавреновым и все свои дальнейшие контакты согласовывал с вами. В обмен на помощь в разработке Лавренова гарантируйте китайцу свое покровительство, а заодно обещайте ему материальное вознаграждение и компенсацию всех его затрат, связанных с этим делом.

«Атос» встал и достал из холодильника еще две бутылочки с апельсиновым соком.

— Ну хорошо, — сказал он, наливая сок в стакан, — допустим, мне удастся уговорить китайца и он согласится работать на французскую контрразведку. Только мне не совсем ясно, какая вам от этого выгода?

Несмотря на довольно прочные отношения, установившиеся с «Атосом» к моменту этой беседы, и полное к нему доверие с моей стороны, я не собирался на все сто процентов посвящать его в наш замысел: агент должен знать только то, что необходимо для его осознанного участия в оперативном мероприятии, но не больше! И потому я ограничился короткой репликой.

— Нам нужно, чтобы китаец регулярно встречался с Лавреновым. А остальное — наше дело.

Не знаю, что подумал «Атос», услышав такой ответ. Возможно, он вообразил, что мы сами разрабатываем Лавренова по каким-то только нам известным мотивам. Возможно, предположил, что мы затеяли оперативную игру с китайской разведкой и хотим через Лавренова продвинуть какую-то дезинформацию. Вариантов могло быть много, и чем больше «Атосу» могло их подсказать его профессиональное воображение, тем надежнее мы могли зашифровать наши истинные намерения в отношении «Бао».

— А если китаец откажется сотрудничать со мной? — спросил «Атос», но по тону этого вопроса я понял, что «Бао» будет очень трудно выскользнуть из его жестких объятий.

Когда я изложил аргументы, которые, на наш взгляд, должны были избавить «Бао» от тяжелых раздумий о том, принимать ли ему или нет такое выгодное предложение, «Атос» удовлетворенно потер руки и сказал:

— Я вижу, вы неплохо поработали, Мишель!

Я принял этот комплимент, потому что он был вполне нами заслужен, и в свою очередь спросил:

— Как вы считаете, Франсуа, где лучше всего осуществить вербовку китайца?

— В кабинете моего друга Жиро! — без всяких колебаний заявил «Атос».

Такой вариант меня вполне устраивал. Я бы и сам предложил «Атосу» это во всех отношениях наиболее подходящее место, и оставалось только порадоваться тому, что наши вкусы совпали.

— Я думаю, имеет смысл сделать запись этой беседы, — предложил «Атос», и в очередной раз мне оставалось только порадоваться, что я имею дело с опытным профессионалом, которого ничему не надо учить и который в состоянии самостоятельно принимать грамотные решения.

— Не забудьте взять у китайца расписку, — напомнил я, передавая «Атосу» довольно объемистый пакет с местными банкнотами. Поскольку местные дензнаки по своему номиналу были ровно в пятьдесят раз дешевле французского франка, а тот в свою очередь был примерно в пять раз дешевле доллара, сумма, которую мы предполагали заплатить «Бао» за его согласие работать на французские спецслужбы в наших интересах, выглядела весьма внушительно!

Через неделю мы встретились снова, на этот раз у меня дома.

— Все оказалось гораздо проще, чем мы предполагали, — передавая мне кассету с записью своего разговора с «Бао», сказал «Атос». — Мне даже показалось, что ваш китаец ожидал встречи со мной и внутренне был уже готов к подобному разговору.

— А у вас не сложилось впечатления, что он специально подставился вам на вербовку? — с присущей всем профессионалам настороженностью отнесся я к столь легко доставшемуся положительному результату. — Что, если это все было подстроено заранее?

— Это невозможно, — твердо ответил «Атос». — Да и какой в этом смысл? Думаю, просто он увяз в своих проблемах и был откровенно рад, что нашлась хорошая возможность их разрешить. К тому же он явно не ожидал, что вся вербовка сведется к предложению о совместной разработке Лавренова.

— И во что нам обойдется его согласие изучать Лавренова в интересах французской контрразведки? — улыбнулся я.

— Как мы и условились, я вручил ему единовременное вознаграждение и жалованье за месяц вперед. Его это вполне устроило, и он принял мои, то есть ваши условия.

«Атос» порылся в кармане и передал мне расписку «Бао», написанную на форменном бланке представительства французских спецслужб в стране.

— А это зачем? — спросил я, увидев под французским текстом, рядом с иероглифами, по всей видимости, означавшими подпись «Бао», отпечаток пальца.

— Кто знает, что означают эти иероглифы! — заметил «Атос». — Вдруг это совсем не подпись, а какое-нибудь проклятие в мой адрес? Вот я и попросил его оставить мне на память отпечаток пальца, благо в кабинете Жиро много всяких цветных жидкостей.

Мне бы в голову никогда не пришло просить завербованного агента, будь он китайцем или каким другим иностранцем, подтвердить свое согласие на сотрудничество отпечатком пальца. Но у французских спецслужб были свои традиции и правила, и не нам было их менять!

39

По пустыне идут два верблюда, и один другому говорит:

— Что бы про нас ни болтали, а пить все время хочется!

Этот верблюд из арабской притчи, как это ни кажется странным, очень напоминает вербовщика. Того тоже всегда мучает жажда и он никогда не может ее утолить! Едва успев завершить одну вербовочную разработку, он начинает думать о следующей. Ему все время нужно кого-то обращать в свою веру, на кого-то воздействовать, над кем-то доминировать, кем-то управлять! Если у него нет возможности вербовать, он будет чувствовать себя не в своей, тарелке и искать, где бы проявить свои способности и в очередной раз удовлетворить свою страсть подчинять себе других людей.

Вот и я, едва успев отчитаться за вербовку «Бао» и обговорить с Лавреновым линию его дальнейшего поведения с новоявленным агентом французских спецслужб, все свое внимание переключил на разработку «Ринго». Нельзя сказать, что до этого я выпустил его из поля зрения. Просто в моих встречах с «Рокки» произошел месячный перерыв, вызванный его женитьбой, поездкой к родственникам невесты и прочими хлопотами, без которых не обходится ни одна свадьба.

Теперь, когда у «Рокки» наконец появилась собственная семья, его расходы значительно возросли, и ему явно стало не хватать того «пособия», которое наша служба ежемесячно выплачивала детям его погибшего брата. Мы были готовы платить не только за мнимые услуги «Рока» в прошлом, но и за реальное сотрудничество его младшего брата. Дело было за полезной информацией, и «Рокки» хорошо это понимал. А потому с удвоенной энергией взялся за выполнение наших заданий, проявляя при этом столь нужную в нашем деле инициативу.

Медовый месяц не помешал ему сблизиться со служанкой «Ринго», и очень скоро в отсутствие американца он стал встречаться с ней в его квартире. А когда «Ринго» на неделю куда-то отлучился, «Рокки» провел нечто вроде негласного обыска.

Доверчивая молодая девушка, польщенная вниманием офицера полиции (откуда ей было знать, кем в действительности является ее возлюбленный) и, как и все женщины, быстро привыкшая к его подаркам, не задавала ему ненужных вопросов и не интересовалась, зачем тому понадобилось рыться в вещах ее хозяина. Напротив, она, видимо, сама любила это занятие, потому что довольно квалифицированно подсказывала «Рокки», где и что именно следует искать.

С ее помощью он нашел потайной шкафчик, находившийся за этажеркой с книгами, и хотел уже взяться за отмычку, как влюбленная девушка показала, где «Ринго» оставляет ключик.

Без лишних хлопот открыв шкафчик, «Рокки» обнаружил в нем разные бумаги: финансовые счета, переписку с женой и прочими родственниками, записные книжки и (о, удача!) дневники — то есть то, что принято называть личным архивом.

До возвращения «Ринго» оставалось два дня, но «Рокки» не стал терять время и в тот же день условным сигналом вызвал меня на внеочередную встречу. Поздним вечером на пустынном берегу океана под шум прибоя он передал мне эти бумаги, а менее чем через час на леске в нашей фотолаборатории сушилось три с половиной сотни кадров негативной пленки, отснятой Колповским до того, как я возвратил «Рокки» содержимое шкафчика и он положил бумаги на место.

Среди людей, посвятивших себя секретной работе, установилось золотое правило: пока находишься «при исполнении», не вести никаких дневников, не писать никаких воспоминаний и вообще не писать ничего, относящегося к твоей работе.

Причина предельно проста — правду писать нельзя по соображениям конспирации или исходя из государственных интересов, а какому порядочному человеку захочется в своем дневнике писать неправду или замалчивать истину? Да и неизвестно, в чьи руки в случае чего попадут твои воспоминания и чем это обернется для тебя и тех людей, которых ты упомянул в своих записях.

С детских лет, с первых занятий в секции плавания я по совету тренера стал вести спортивный дневник. Менялись виды спорта, я осваивал все новые и новые дисциплины, постепенно поднимаясь от новичка до разрядника, а затем мастера спорта, и все это время я аккуратно записывал в этот дневник содержание каждой тренировки, результаты выступлений в соревнованиях, размышления о спорте и своем отношении к нему, анализировал причины успехов и неудач.

Со временем это стало настолько привычным занятием, что если мне по каким-то причинам не удавалось сделать очередную запись в день тренировки или соревнования, то я чувствовал себя не в своей тарелке до тех пор, пока не восполнял этот пробел. За годы занятий спортом я исписал несколько толстых тетрадей, и эти тетради до сих пор представляют наибольшую ценность в моем личном архиве, хотя я вряд ли когда-нибудь обращусь к чисто спортивной теме. Тетради ценны тем, что по ним можно восстановить очень многое в детском и юношеском периоде моей жизни.

Когда я был направлен на учебу в разведывательную школу, я был вынужден прекратить эти записи, хотя еще какое-то время продолжал активно заниматься спортом и даже выступал в динамовских соревнованиях. А прекратил я вести спортивный дневник потому, что отныне не мог даже написать, что участвую в динамовских соревнованиях, потому что такая запись, попади она на глаза постороннему человеку, раскрывала мою принадлежность к ведомству, в систему которого входит внешняя разведка! А какой смысл вести спортивный дневник, если в нем нельзя даже написать, когда, где и в каком соревновании ты участвовал?

С этого момента все, что составляло смысл всей моей жизни, стало исключительно достоянием памяти. Поначалу меня это сильно тревожило. Мне казалось, что со временем я позабуду многое из того, что происходило со мной в процессе разведывательной карьеры, и не смогу воспроизвести некоторые ее детали в мемуарах, если когда-нибудь задумаю их писать. Но постепенно я успокоился, уверовав в то, что память подобна фильтру: она отсеет все несущественное, мелкое, и с поразительной точностью сохранит то, что имеет подлинную ценность и заслуживает быть упомянутым в мемуарах.

Так оно и случилось! И теперь, когда я пишу эти строки, память услужливо предлагает мне нужные факты и обстоятельства, которые я и использую по своему усмотрению.

«Ринго» совершил грубейшую ошибку, нарушив неписаный закон разведки, и, сам того не желая, дал мне возможность проникнуть в его самые сокровенные мысли, узнать о нем то, что он (я был в этом уверен!) предпочел бы никогда не рассказывать другому человеку, тем более своему противнику.

Я убил несколько вечеров, глядя в экранчик эпидиаскопа и кадр за кадром прокручивая рулончики негативной пленки. Это было захватывающее чтиво! И не потому, что «Ринго» обладал каким-то исключительным литературным даром и его дневники представляли собой шедевр мемуарного жанра. И даже не потому, что в них упоминалось о каких-то необыкновенных событиях и потрясающих разведывательных операциях или раскрывались какие-то факты и имена. Чтение дневниковых записей «Ринго» доставляло мне необычайное профессиональное удовлетворение по одной простой причине: по мере того, как я страницу за страницей расшифровывал его своеобразный почерк и разбирался в различного рода сокращениях и условностях, я приобретал над ним огромную власть, которая давала возможность распоряжаться его судьбой!

Довольно быстро я понял, почему в нашем оперативном архиве нет никаких сведений на «Ринго». Объяснение оказалось на удивление простым: его служебная карьера сложилась таким образом, что до встречи с «Меком» он ни разу не входил в боевое соприкосновение с советской разведкой! И это было тем более удивительно, что всю свою сознательную жизнь «Ринго» так или иначе занимался деятельностью, направленной на подрыв влияния прокоммунистических сил, то есть активно противостоял политике, проводимой СССР. Вот только происходило это в странах, где позиции нашей разведки были очень незначительными или отсутствовали совсем.

Из его дневника я узнал, что работать в ЦРУ «Ринго» начал пятнадцать лет назад. Причем сменил свою гражданскую специальность из желания, как он писал, «найти более интересное занятие, чем обычная работа в сфере бизнеса», а еще под влиянием романтического представления о профессии разведчика.

Сколько молодых людей во всем мире пришли на работу в спецслужбы под влиянием этого самого «романтического представления»! Заметьте, не идеология — идеология тут совершенно ни при чем, — не материальные блага, а романтика профессии влекла и влечет тысячи и тысячи тех, кому кажется пресной и скучной обыденная жизнь.

Ну, положим, советскую молодежь можно было понять: куда еще податься энергичному, предприимчивому и смелому человеку, как не в разведку? Где еще в условиях тоталитарного государства мог он проверить себя в стоящем деле, в полной мере проявить свои способности, приобрести столь желанную независимость, а заодно удовлетворить свое стремление повидать мир и отведать солидную порцию острых ощущений?

Насколько серьезен такой мотив, как «романтическое представление», для выбора профессии вообще, и такой, как разведка, в частности? И что знают об этой профессии молодые люди?

Могу с уверенностью утверждать: советские парни и девушки, даже наиболее начитанные, не знали ничего или очень мало и, идя в разведку, играли, что называется, втемную! Нельзя же в самом деле всерьез принимать книги и фильмы о похождениях пресловутого майора Пронина и некоторых его не менее «знаменитых» коллег! Немногочисленные добротные произведения о разведке тонули в море безвкусицы. И может быть поэтому, столкнувшись с реалиями и рутиной такой сложной и трудной профессии, как разведка (а вряд ли кто-то усомнится в ее сложности и трудности), многие из них испытывают преждевременное разочарование, опускают руки и ищут возможности оставить службу. Или сама разведка под разными предлогами освобождается от незадачливых «романтиков».

Выдерживают все тяготы и становятся настоящими профессионалами только те, кто пришел на работу в разведку по призванию, для кого «романтическое представление» трансформируется в любовь к своей профессии и становится осознанным пониманием своего долга.

Другое дело в «свободном» мире! Тут к услугам молодых людей всегда были и различные формы частного бизнеса, и возможность без всяких препятствий путешествовать в любом направлении и в любое время, и масса острых ощущений, недоступных советскому человеку!

И все же профессия разведчика и в западных странах была не менее привлекательной для молодых людей, чем для их советских сверстников. При этом на Западе было еще одно серьезное преимущество: чтобы заблаговременно разобраться во всех особенностях профессии, как положительных, так и отрицательных, к услугам молодых людей горы мемуарной литературы, сотни художественных и документальных фильмов, рекламные ролики и проспекты, с помощью которых спецслужбы заманивают к себе новобранцев, и многое другое, что даже представить себе невозможно в обстановке всеобщей секретности, существовавшей в нашей стране.

И любой здравомыслящий человек, прежде чем наниматься на работу в спецслужбу или принять сделанное ему предложение, мог до мельчайших подробностей узнать, с чем ему придется столкнуться и что его ждет.

Тем удивительнее, что и среди американцев, англичан, французов, немцев и прочих иностранцев тех, кто ошибся дверью, выбрал не ту профессию и со временем в ней разочаровался, не намного меньше, чем среди доверчивых советских несмышленышей. А виной всему опять же избыточный романтизм, свойственный людям увлекающимся, экзальтированным, подверженным эмоциональным порывам, но не выдерживающим повседневной, тяжелой работы, которая и составляет суть профессии разведчика.

И потому, когда на пути вербовщика встречаются романтические натуры, он делает стойку, как хорошая охотничья собака, учуявшая дичь. И всегда возьмет такое качество человека на заметку, по опыту зная, что романтизму всегда сопутствует разочарование.

Характер последующей профессиональной деятельности «Ринго» был определен в разведывательной школе ЦРУ в Кэмп-Пири. Там его, как американца испанского происхождения, определили в группу, которая специализировалась на проведении подрывных акций против национально-освободительных движений в Латинской Америке. Вскоре после окончания школы «Ринго» был направлен в Боливию, где в составе специальной группы ЦРУ участвовал в охоте на Эрнесто Че Гевару.

В свое время мне приходилось читать много различного рода публикаций об этой операции. Но из дневника «Ринго» я впервые узнал некоторые ранее неизвестные мне подробности и имена тех, кто непосредственно участвовал в убийстве одного из руководителей кубинской революции. А поскольку от знакомых кубинцев неоднократно слышал, что во время траурного митинга в Гаване Фидель Кастро торжественно поклялся найти и покарать всех, на чьих руках была кровь любимца Латинской Америки, я взял на заметку и этот факт из биографии «Ринго».

Эта первая служебная командировка «Ринго», закончившаяся ликвидацией руководящего ядра боливийских партизан во главе с Че Геварой, еще больше усилила его идеалистическое представление о ЦРУ. Он испытывал все возрастающую гордость за учреждение, в котором ему выпала честь служить, будучи твердо убежден, что его деятельность отвечает национальным интересам США.

Первые разочарования (вот оно!) начались примерно через год после окончания миссии в Боливию, когда «Ринго» был направлен в Южный Вьетнам. Он пробыл там около трех лет, являясь сотрудником резидентуры ЦРУ. Его основной задачей в этот период было проведение вместе с рейнджерами, так называемыми «зелеными беретами», специальных операций в Северном Вьетнаме.

С волнением читал я о том, с какой целью и как организовывались и осуществлялись эти тайные рейды. Об их исключительной секретности свидетельствовало все: и тщательная подготовка, и скрупулезный отбор участников, и жесткие меры безопасности во время пребывания на территории суверенного государства.

За их исполнением и должен был следить «Ринго».

Так, «зеленым беретам» строго-настрого было приказано не оставлять никаких следов и свидетелей во время рейдов, и поэтому они безжалостно уничтожали всех, кто вольно или невольно попадался им навстречу, независимо от пола и возраста. Им было приказано также выносить не только раненых, но и убитых: сколько их ушло в рейд, столько и должно было вернуться — живых или мертвых!

Если кто-то погибал в стычке с вьетконговцами, ему выпускали кровь, пока он был еще теплым, чтобы потом легче было нести. Как пояснил «Ринго», тело становится на четыре или пять килограммов легче, если из него своевременно выпустить кровь.

В его записях я нашел упоминание об одном случае, от которого даже мои, казалось, ко всему привыкшие нервы натянулись, как струны.

Однажды рейнджеры посчитали, что один из их товарищей убит, вскрыли ему вены на руках и ногах, чтобы выпустить кровь, но внезапно обнаружили, что он еще жив. Спасать его было поздно, и он так и умер, истекая кровью, пока его волокли по зарослям бамбука.

Я читал эти откровения «Ринго» и вспоминал, как примерно в эти же годы по заданию Центра совершал ходки в соседнюю со страной, в которой я работал, португальскую колонию, где в течение многих лет, то затухая, то разгораясь с новой силой, шла освободительная война.

Ходки эти я совершал, конечно, не в одиночку, а, как правило, в довольно представительной и интересной компании. Чаще всего это были военные советники, которых сопровождал кто-то из наших военных коллег. Иногда вместе с нами шла группа военных медиков, которые должны были заменить своих предшественников, отработавших положенный срок в полевых госпиталях освобожденной зоны. Медики были по большей части молодыми офицерами, недавними выпускниками военно-медицинской академии, хотя оформляло их почему-то не военное ведомство, а «Спутник», занимавшийся молодежным туризмом.

Медики заблаговременно отпускали усы и бороды и потому мало чем отличались от португальцев, сражавшихся в колониальной армии, или от охранявших нас кубинцев, которым, как я заметил, руководство национально-освободительного движения доверяло значительно больше, чем собственным бойцам. Причину такого недоверия я выяснил еще перед первой ходкой, спросив у кубинского командира, возглавлявшего наш небольшой отряд, что из себя представляют полсотни входивших в него аборигенов.

— Да кто их знает! — развел руками кубинец. — Они уже по два, а кто и по три раза воевали и на той, и на другой стороне.

— Как это? — изумился я.

— А так: кто возьмет их в плен, за того они и воюют!

Заметив мой, прямо скажем, растерянный взгляд, кубинец похлопал меня по плечу и добавил:

— Не переживай, дружище. Скажи своим, чтобы держались к нам поближе, и все будет о'кей.

Я передал его слова своим попутчикам, и всю дорогу мы держались компактной группой вместе с кубинцами, готовыми (я в этом нисколько не сомневался!), если будет нужно, умереть, но защитить нас от любых неприятностей. Я понял это по напутственному обращению командира к своим солдатам.

— Провожая нас в Африку, Фидель сказал: «Советские товарищи помогли нам отстоять кубинскую революцию. Теперь наша очередь вернуть этот долг народам, борющимся за свою независимость». И вместе с советскими товарищами мы выполним наказ Фиделя!

Эта первая ходка запомнилась мне особо.

В ту благословенную пору мы еще не признавали официально свое участие в каких-либо военных операциях в других странах и потому нам не разрешалось брать в руки оружие. Считалось, что если какого-то советского гражданина захватят с оружием в руках, то, помимо громкого международного скандала, его ждет неминуемая смерть. А безоружный всегда сможет прикинуться дурачком и сказать, что он просто заблудился и вообще по чистому недоразумению оказался на чужой территории.

Нам, людям преимущественно военным, было ужасно непривычно и даже нелепо находиться без оружия среди до зубов вооруженных людей, да еще в зоне боевых действий, где каждую минуту могла завязаться стычка с регулярной португальской армией, а то и с каким-нибудь партизанским отрядом, который, увидев наши белые лица, с перепугу вполне мог принять нас за колонизаторов и без всякого предупреждения открыть по нам огонь.

Но приказ есть приказ, и потому нашим единственным оружием были длинные шесты, с помощью которых мы пробирались по тропическим болотам и надеялись при случае от кого-нибудь отмахнуться.

Обычно вместе с кубинцами, которые, как и мы, квартировали в столице, мы доезжали на машинах до границы, там к нам присоединялись партизаны, а уж затем сто, а то и все сто пятьдесят километров мы пробирались по освобожденной территории португальской колонии. Впрочем, освобожденной она считалась чисто условно, потому что с воздуха контролировалась португальской авиацией, да и в самой освобожденной зоне оставались португальские гарнизоны, откуда периодически осуществлялись вылазки. Так что вероятность встречи с противником не только не исключалась, а была весьма высокой.

Но наибольшую опасность представляла, конечно, авиация, которая самым решающим образом влияла на характер и интенсивность освободительной войны. Вернее даже не сама авиация, а погодные условия, в которых ей приходилось действовать.

Дело в том, что в тропиках нет привычной для жителей умеренных широт смены времен года. Здесь лишены смысла такие понятия, как лето и зима, весна и осень. Здесь резко различаются два сезона: сухой и дождливый. Во время сухого сезона авиация не испытывает никаких проблем, да и укрыться во время внезапного налета в заметно поредевшей от жары растительности не так-то просто. Поэтому в это время года боевые действия сворачивались и возобновлялись только с началом дождей, когда и растительности больше, и погода по большей части нелетная.

Выражение «идет дождь» к тропическому ливню неприменимо. Его сплошная, непроницаемая завеса скрывает противоположную сторону улицы, порой с трудом различимы даже идущие навстречу (днем!) автомашины с включенными фарами. В считанные минуты мостовые, тротуары, газоны скрываются под бурлящими потоками, и самое лучшее, что может в этой ситуации сделать водитель, это остановиться и переждать разгул стихии, а пешеход — спрятаться в какое-то надежное укрытие.

Так случилось, что впервые я попал в Африку в сухой сезон, и, наслышанный об особенностях сезона дождей, допытывался у бывалых коллег, как им удается в этот период организовывать бесперебойную работу с агентурой.

К моему немалому удивлению, все они единодушно заявили, что не испытывали каких-то особых трудностей, потому что хороший агент выходит на встречи в любую погоду, а плохой срывает их в самых идеальных условиях.

Так оно и оказалось. За все время только однажды у меня произошел маленький сбой, да и то агент — тот самый инспектор дорожной полиции, который при содействии своего влиятельного брата перешел на работу в контрразведку — нашел возможность преодолеть козни природы. А вышло так.

Как-то вечером я должен был провести с ним в обусловленном месте кратковременную встречу и принять документальные материалы. Прибыв на место, я остановил автомашину на пустынной дороге и стал ждать. С минуты на минуту в зеркале заднего вида должен был показаться свет фары мотоцикла, после чего мне следовало медленно тронуться, а агент на обгоне должен был бросить в открытое окно черный пластиковый пакет с документами.

Было темно и тихо. В ста метрах накатывались на берег океанские волны. В открытое окно автомашины залетал легкий ветерок.

И вдруг резкий порыв ветра поднял тучу пыли, песка и придорожного мусора. Звездное небо моментально закрыла огромная фиолетовая туча, отчего вечерние сумерки превратились в непроницаемую мглу. Хвостатая молния перерезала небосклон параллельно горизонту, а вслед за ней прямо над головой раздался орудийный раскат грома.

Я едва успел поднять стекла, как на землю обрушился такой ливень, что машина словно погрузилась в бурлящий поток. Почти час я просидел в намертво блокированной автомашине, раскачиваемой порывами ветра, не видя ничего вокруг.

Ливень закончился так же внезапно, как и начался. Небо быстро очистилось, снова появились звезды, порывы ветра постепенно затихли, и только взбудораженный океан шумел сильнее, чем прежде.

Я простоял еще минут двадцать, пока с дороги не сошла вода, и, решив, что встреча сорвалась по погодным условиям, поехал в город. Улицы были завалены вырванными с корнями деревьями и кустарниками, сломанными ветками и прочим мусором.

Только я вошел в квартиру, как раздался звонок: на темной лестничной площадке стоял какой-то тип, с головы до пят упакованный в прозрачный полиэтиленовый дождевик, так что в прорези капюшона виднелись только белки глаз.

— Что вам угодно? — спросил я.

— Мне угодно передать вам вот это, — знакомым голосом заговорил тип, доставая откуда-то из-под дождевика черный пластиковый пакет. — Я три раза объехал вокруг вашей машины, но вы на это никак не прореагировали.

Я представил себе на мгновение, каково ему было на мотоцикле под этим шквалом воды и ветра, если даже в герметичной автомашине я не без оснований опасался быть смытым в океан, и по достоинству оценил его мужество и верность своим обязательствам, если и в такую непогоду он вышел на встречу, а когда она сорвалась, не стал ждать следующей и воспользовавшись тем, что ни одной разумной душе не придет в голову за ним следить, принес важные документы ко мне домой.

Итак, с началом сезона дождей боевые возможности авиации существенно ограничивались, и это служило сигналом к активизации партизанских действий на значительной части португальской колонии. И одновременно с дождями, подобно перелетным птицам, тянулись в освобожденные районы подготовленные в сопредельных странах подкрепления, шли караваны с оружием, а заодно с ними советские советники и специалисты всех мастей, в том числе и сотрудники разведки.

На них возлагались самые разнообразные задачи: доставить политическому руководству движения деньги; передать инструкции и пожелания соответствующих советских ведомств, а заодно собрать достоверную информацию о том, насколько активно ведется антиколониальная борьба; проверить, проводятся ли в освобожденных районах социалистические преобразования — короче, своими глазами убедиться, что выделенные на освободительные цели деньги не вылетают в трубу, а расходуются по прямому назначению и в интересах всего прогрессивного человечества.

И вот под проливным тропическим дождичком, интенсивность которого колебалась от сильного до очень сильного и который не прекращался ни на минуту за все время нашего когда пятидневного, а когда и семидневного путешествия, мы шли по колено, а иногда и по пояс (кому как!) в воде по одним только местным проводникам известным маршрутам или тому, что под этими маршрутами подразумевалось, не имея возможности ни присесть, ни прилечь, ни развести костер, ни поспать. Ставить палатки тоже не имело смысла — под ногами все равно была вода!

Вздремнуть или хотя бы на какое-то время отключиться удавалось только стоя, прислонившись к наклонному стволу, обхватив его руками и для надежности пристегнув себя к нему ремнем.

Однажды, на третий день такого путешествия один молодой хирург, провалившись по пояс в болотную жижу, между двумя ругательствами изрек:

— За такие мучения нужно награждать!

— Ага, значком «Турист СССР», — мрачно ответствовал его коллега, протягивая ему шест.

К концу пути все так выматывались, что, оказавшись в лагере или освобожденном поселке, падали без чувств и около суток находились в полубессознательном состоянии, не реагируя даже на периодически вспыхивавшую стрельбу.

Как-то раз во время кратковременного привала, когда проводник в сопровождении охраны отправился на разведку, а кубинцы гадали, приведут те португальцев или нет, мы включили нашу рацию на прием, выловили из эфира то, что предназначалось только нам, а затем, получив очередную порцию инструкций и ценных указаний, переключились на радиостанцию «Атлантика». Именно по этой радиостанции в таком вот рейде я впервые услышал в исполнении ансамбля «Песняры» ставшую потом очень популярной песню «Березовый сок». С первых аккордов она рванула мою истерзанную утомительным рейдом душу, да так, что с той поры я не воспринимаю эту песню ни в каком другом исполнении.

Когда пронзительный голос напомнил о тех, кто вдали от России несет свою трудную службу, слезы помимо моей воли брызнули у меня из глаз.

Я смущенно оглянулся на сидевших рядом в воде соотечественников и понял, что все тоже плачут, пользуясь тем, что из-за дождя, хлеставшего по изможденным лицам, слез этих не видно и можно скрыть от всех минутную слабость.

Но вернемся к дневнику «Ринго».

Несколькими страницами дальше он упомянул о том, как однажды рейнджеры, которыми он командовал, захватили вьетнамский патруль, в составе которого оказались два советских офицера. Чтобы не поднимать лишнего шума, вьетнамцев закололи ножами. Заодно рейнджеры хотели прирезать и советских офицеров, но «Ринго» распорядился, чтобы их не убивали, а связали им руки и ноги, заклеили рты пластырем и оставили возле машины, на которой они приехали на вьетнамский пост.

Описав этот эпизод, «Ринго» отметил, что это был единственный благородный поступок, который он может вспомнить за весь период своего пребывания во Вьетнаме.

У меня не было оснований ему не поверить, и потому я и этот эпизод взял на заметку.

Из Вьетнама «Ринго» вернулся в «разобранных» чувствах и, может быть, впервые в своей жизни по-настоящему задумался над тем, все ли правильно он делает.

В тот раз на его моральное состояние благотворно повлияла командировка в Чили, где он участвовал в подготовке свержения президента Сальватора Альенде. Он снова с большим энтузиазмом стал относиться к своим служебным обязанностям, добился отличных результатов в оперативной деятельности и был на хорошем счету у руководства ЦРУ.

Через полгода после того, как к власти в Чили пришел генерал Пиночет, «Ринго» направили в Заир, где он возглавил подрезидентуру ЦРУ в одной из южных провинций, где базировались отряды Национального фронта освобождения Анголы (ФНЛА), руководимого агентом американской разведки Холденом Роберто. Отсюда «Ринго» осуществлял непосредственное руководство специальными операциями ЦРУ, направленными на подрыв национально-освободительного движения в Анголе.

На страницах дневника, освещавших этот период в жизни «Ринго», снова появились сомнения в целесообразности и эффективности того, чем ему приходилось заниматься. Он все больше и больше убеждался в подрывном характере программы ЦРУ в Африке, рассчитанной на то, чтобы не допустить к власти в освобождающихся странах народные режимы, задержать процесс деколонизации или придать ему выгодную для США направленность.

Разведчик может сомневаться в чем угодно, и только в правоте дела, которому служит, он сомневаться не имеет права! Подобные сомнения не просто вредны, они опасны! Словно ржавчина, они способны разъесть все: и мораль, и твердость духа, и убеждения. Все самое неприятное и даже страшное в разведке — недобросовестность, очковтирательство, ложь, предательство — все так или иначе начинается с сомнений!

Вот и «Ринго» в результате одолевавших его сомнений потерял уверенность в себе и окончательно разочаровался в благородстве целей внешней политики США. И это также было взято мной на заметку. А тут еще, как назло, случилась вполне заурядная вещь, которая может отравить жизнь кому угодно: у него не сложились отношения с непосредственным начальником — резидентом ЦРУ в Киншасе!

Как много в разведке, да и в любом другом виде человеческой деятельности, зависит от взаимоотношений между начальником и подчиненным! Если отношения хотя бы просто нормальные, не говоря уж об отличных, начальник может очень многое сделать для своего любимца или протеже: и ошибку ему простить, и покрыть какой-то его проступок, и дать его работе положительную или даже завышенную оценку, и повысить в должности или звании, и представить к награде, в том числе и не очень заслуженной! Да мало ли каких благ и почестей может пролиться из руководящего дождя на голову подчиненного, если он сумел правильно построить отношения с начальником и добиться его высокого расположения!

Ну а если уж по каким-то ведомым или неведомым причинам эти отношения не сложились — горе незадачливому подчиненному! Ему не простят и малейшей ошибки, накажут за самый незначительный проступок, он не заслужит ничего, кроме упреков и нареканий, и не видеть ему никаких почестей и наград!

Именно так и случилось с «Ринго»: его невзлюбил резидент ЦРУ. И хотя он был довольно далеко и не стоял над душой ежедневно, это только усугубляло положение «Ринго», поскольку причиной конфликта оказалась такая «мелочь», как несоответствие направляемой «Ринго» информации об обстановке в Анголе, положении в ФНЛА и особенно невозможности одержать военную победу над МПЛА тем оценкам, которые давали резидентура ЦРУ и посольство США в Заире. «Ринго» это вовремя не понял и продолжал гнать объективную (так он по крайней мере считал) информацию, что вызывало все возрастающее раздражение резидента, пока он не сделал своему подчиненному грубое внушение.

Настроение «Ринго» еще больше ухудшилось после того, как он, пробыв около года безвылазно в тяжелых климатических условиях, заболел тропической лихорадкой, однако резидент ЦРУ не разрешил ему выехать в столицу и пройти курс лечения в стационаре. Промучившись несколько недель, «Ринго» не выдержал и самовольно оставил свой пост. И хотя оказалось, что он сделал это весьма своевременно, поскольку еще немного, и эта история закончилась бы для него плачевно, резидент был взбешен и доложил о его проступке в штаб-квартиру в Лэнгли.

Выйдя из госпиталя, «Ринго» устроил по этому поводу скандал, обвинив резидента ЦРУ в превышении своих прав, а заодно и в нечестности. Это также не украсило его послужной список, особенно в соответствующей интерпретации резидента ЦРУ. В общем, подводя в своем дневнике итог командировке в Заир, «Ринго» написал, что для него это был период «горечи, сомнений, недовольства, стыда и борьбы с самим собой».

Вернувшись в Вашингтон, «Ринго» быстро убедился в том, что ему не простили ни желания собирать объективную информацию, ни самовольного отъезда из провинции, ни стычек с резидентом; все это было отражено в его служебной характеристике. Он сразу обратил внимание, как изменилось к нему отношение: он не получил ожидавшегося повышения по службе, его стали избегать некоторые коллеги, без сомнения прослышавшие о том, что его работа в Заире получила негативную оценку, и в довершение всего его вывели в резерв.

Оказавшись в непривычном для него после многих лет успешной карьеры положении, «Ринго» попытался побороться за восстановление своей репутации. Но «борцов» нигде особенно не жалуют, и это только еще больше накалило обстановку. На фоне неблагополучия на службе возникли трения во взаимоотношениях с женой и другие личные проблемы. В итоге ему ничего не оставалось, как принять предложение выехать на работу в Африку под «глубоким» прикрытием, хотя это, как он с горечью отметил в своем дневнике, свидетельствовало об игнорировании его прежних заслуг и не отвечало его личным устремлениям.

Особенно это отразилось на семье: специфика работы под «глубоким» прикрытием, когда ему приходилось многое скрывать и от многого отказываться, не позволила взять с собой в страну детей, и жена большую часть времени должна была оставаться в США. Из-за длительных разлук в их отношениях стало еще больше холодности и отчуждения.

Теперь, когда я ознакомился с сокровенными мыслями «Ринго», можно сказать, влез к нему в душу и как следует в ней покопался, и имел в своем распоряжении достаточное количество исходных данных, можно было подумать и об аргументах, с помощью которых удается убедить самых несговорчивых объектов вербовочных разработок.

40

Я сидел в холле гостиницы «Мирамар» и ждал «Ринго».

Когда страна была португальской колонией, это был пятизвездочный отель. Эти звездочки до сих пор красовались на самых видных местах фасада. Но за годы сначала национально-освободительной, а затем гражданской войны, начавшейся сразу после ухода португальцев, отель, как и многое другое в этой многострадальной стране, пришел в запустение и сейчас по уровню обслуживания и комфорта с трудом вытягивал на три звездочки. Но все равно он оставался лучшим отелем столицы и практически единственным местом проживания приезжающих иностранцев из западных стран, поскольку все остальные отели были заселены советскими, кубинскими, болгарскими, венгерскими и прочими специалистами, оказывавшими освободившемуся от колониального ига народу братскую помощь.

Отель располагался на набережной, дугой окаймлявшей бухту. Из его окон открывался потрясающий вид на Атлантический океан, на морской порт, в котором стояли под разгрузкой и в ее ожидании десятки сухогрузов, доставивших в страну продовольствие, гражданские грузы и военную технику из СССР и других социалистических стран, и на располагавшуюся по соседству с портом военно-морскую базу Северного флота, у причалов которой тесно сгрудились светло-серые боевые корабли и черные подводные лодки советской атлантической эскадры.

В этом странном словосочетании — военно-морская база Северного флота на западном побережье Африки — как в начищенном корабельном колоколе отразился один из многих парадоксов холодной войны. Глобальное противостояние двух сверхдержав достигло такого напряжения, что впору поменять местами тропики Рака и Козерога с Северным полярным кругом!

Моему появлению в столице сопредельной страны предшествовала целая серия крупных и мелких событий, связанных между собой замысловатой логикой вербовочной разработки «Ринго».

Первым и самым значительным событием явилась установка на используемой им конспиративной квартира аппаратуры для негласного съема информации, или используя обывательскую лексику, микрофона для подслушивания ведущихся на ней разговоров.

Это нехитрое с профессиональной точки зрения, хотя и довольно хлопотное мероприятие провел «Рокки». В один из дней завербованный им консьерж в очередной раз впустил его в квартиру, где «Ринго» встречался со своими оперативными связями, и «Рокки» за несколько минут привинтил под днище одного из шкафов полуметровую рейку из красного дерева, из которого был изготовлен и сам шкаф. На первый взгляд это была самая обыкновенная рейка. В действительности же она была до предела напичкана всякой хитроумной электроникой и блоками питания и могла непрерывно функционировать в течение нескольких сотен часов. А так как в ее непрерывном функционировании не было никакой необходимости, закладка включалась только тогда, когда на конспиративной квартире появлялся «Ринго».

Первые же результаты, полученные с помощью установленного на конспиративной квартире микрофона, превзошли все наши ожидания.

Сначала контрольный пункт работал в автоматическом режиме, потому что Базиленко, отвечавший за его работу, не мог просиживать там все двадцать четыре часа в сутки, ожидая, когда «Ринго» соизволит встретиться со своими связями. Но постепенно мы накопили достаточно много информации и, как правило, заранее знали, когда и с кем он будет встречаться, потому что в конце каждой встречи «Ринго обговаривал день и время следующей. Имея в своем распоряжении график его встреч, Базиленко не только в нужный момент включал закладку, но и заранее предупреждал „Артура“, когда ему следует быть возле дома, где располагалась конспиративная квартира, чтобы взять под наблюдение и установить выходящего из нее человека.

Прошло каких-то три месяца, и мы знали едва ли не всех агентов, которых „Ринго“ принимал на этой конспиративной квартире. В их числе оказалось несколько руководителей местных прогрессивных организаций, ряд лидеров оппозиционных политических партий и группировок и другая не менее представительная публика. Так мы установили, что американская разведка фактически контролирует деятельность всех противников президента страны и в случае его смещения вполне может рассчитывать на то, чтобы привести к власти своего ставленника.

Зафиксировали мы и несколько встреч „Ринго“ с „Меком“. Проанализировав записи их бесед, мы пришли к выводу, что „Мек“ сотрудничает с нами честно и добросовестно выполняет все наши рекомендации.

Все это время, пока мы один за другим выявляли и устанавливали связанных с „Ринго“ агентов американской разведки, у меня не выходил из памяти подслушанный нами разговор Гэлбера с Коплендом, во время которого обсуждался вопрос об осуществлении террористических актов в сопредельной стране, и Копленд сказал, что этим будет заниматься секция „глубокого прикрытия“. Вполне резонно было предположить, что „Ринго“ не окажется в стороне от участия в этом деле, а следовательно, нам удастся зафиксировать какие-то конкретные действия, направленные на подготовку и реализацию этих акций.

В конце концов эти ожидания оправдались.

В один из вечеров конспиративную квартиру посетили сразу два человека, с которыми „Ринго“ разговаривал на португальском языке. И разговаривал как раз о том, на кого из представителей антиправительственных группировок в сопредельной стране можно опереться при проведении террора.

Мы поначалу предположили, что „Ринго“ встречался с эмиссарами, прибывшими из сопредельной страны. Но „Артур“ на очередной встрече сообщил Базиленко, что вскоре после того, как закончился этот разговор, из дома вышли два белых человека. Имея указание брать под наблюдение только представителей черной расы, „Артур“ следить за ними не стал.

Как оказалось впоследствии, он поступил весьма осмотрительно, потому что эти бледнолицые были большими доками в своем деле, и слежка за ними могла закончиться для „Артура“ плачевно!

О том, кто эти люди, мы узнали несколько позже, когда на конспиративную квартиру пришел Гэри Копленд, и „Ринго“ отчитывался перед ним о проделанной работе. Вот тогда-то и выяснилось, что к подготовке террористических актов в сопредельной стране имеют непосредственное отношение два бывших офицера ПИДЕ — португальской охранки при салазаровском режиме, которые после победы португальской революции остались не у дел и подрядились работать на ЦРУ в качестве так называемых „профессиональных агентов“, то есть тех, с кем это ведомство заключает специальные контракты. А контракты такие заключались с людьми, имевшими соответствующую профессиональную подготовку и практические навыки во всякого рода грязных делах, которые на жаргоне ЦРУ назывались „полувоенными операциями“.

Я обратился за помощью к „Атосу“, он сделал соответствующий запрос в иммиграционную службу, и вскоре установочные данные и фотографии этих португальцев были отправлены в Центр.

Как и следовало ожидать, за ними тянулся длинный шлейф кровавых преступлений, совершенных в Мозамбике и Анголе во время антиколониальной войны: они были исполнителями массовых карательных акций против коренного населения и теперь разыскивались властями этих государств для привлечения к ответственности. Поэтому-то они и искали защиты и покровительства у американской разведки и ради этого были готовы совершать новые преступления. Люди с таким прошлым и настоящим очень не любят, когда за ними следят!

В процессе дальнейшего наблюдения за деятельностью „Ринго“ мы выяснили, что периодически, примерно раз в полтора-два месяца он выезжает в сопредельную страну. При этом, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания контрразведки, испытывавшей вполне объяснимое недоверие ко всем американским гражданам, поскольку именно США оказывали всестороннюю поддержку антиправительственным силам, „Ринго“ пользовался поддельным мексиканским паспортом на имя Мигеля Гонзалеса, инженера все той же нефтяной компании „Тексако“, которая вела добычу нефти на континентальном шельфе и имела в сопредельной стране свое представительство.

Через возможности представительства КГБ, поддерживавшего официальные контакты со спецслужбами сопредельной страны, были получены сведения, что „Ринго“ осуществлял конспиративную связь с липами, арестованными по подозрению в проведении враждебной деятельности против законного правительства.

Но, как выяснилось, „Ринго“ занимался не только этим, а во время наездов в сопредельную страну не забывал и о личной выгоде.

Так, один из находившихся в тюрьме главарей контрреволюционной организации на допросе показал, что незадолго до своего ареста он получил от него на цели организации три тысячи долларов и определенную сумму в местной валюте. При этом „Ринго“ потребовал, чтобы он написал расписку в получении двадцати тысяч долларов.

Элементарные подсчеты показали, что семнадцать тысяч долларов никак не соответствуют количеству заменившей их местной валюты: по официальному курсу ее должно было быть меньше, а по курсу „черного“ рынка больше. Даже арестованный главарь высказал твердое убеждение, что в результате этой финансовой „операции“, а „Ринго“ проделывал такие трюки при каждом посещении сопредельной страны, он прикарманил от пяти до семи тысяч долларов.

Эти показания были записаны на магнитофон и оформлены соответствующим протоколом.

Какая разведка не мечтает, чтобы ее агентурная сеть состояла исключительно из беспредельно преданных ей, надежных людей, готовых, как говорится, не за страх, а за совесть, — а если потребуется, то и не щадя живота своего, — добывать для нее актуальную, достоверную и, что самое главное, секретную информацию о самых сокровенных тайнах враждебного государства?

Какая разведка не стремится привлекать к сотрудничеству своих единомышленников, разделяющих господствующую в стране, которую представляет разведка, идеологию, придерживающихся тех же самых убеждений, исповедующих ту же религию, признающих те же моральные и нравственные ценности?

Какая разведка не желала бы иметь в числе своих агентов глубоко порядочных, честных и бескорыстных людей, для которых смысл жизни заключался бы в служении благородным идеалам, а не в меркантильных расчетах?

Но как реализовать эти мечты, стремления и желания, где набрать столько идеальных агентов, чтобы укомплектовать ими все разведки мира? И существуют ли в природе такие агенты? Недаром же такой авторитет в области разведки, как первый директор ЦРУ Аллен Даллес одну из глав своей книги озаглавил „Миф об идеальном агенте“?

Не оспаривая его приоритета в рассуждениях на эту тему, мне остается только согласиться с его выводами, что идеальных агентов (как это ни прискорбно!) нет и быть не может. Потому что все агенты — это прежде всего живые люди со всеми их достоинствами и недостатками, и, решаясь на сотрудничество с иностранной разведкой, они в большинстве своем руководствуются далеко не самыми благородными побуждениями.

Времена, когда люди сотрудничали с разведками за идею, как это было, например, в 30-е и 40-е годы, когда основным мотивом сотрудничества являлся антифашизм, давно и безвозвратно ушли. Теперь ими движут, как правило, более земные и зачастую довольно низменные побуждения. А потому вербовать агентов приходится в основном из числа людей ущербных, закомплексованных, одержимых страстями или наделенных какими-то пороками, страдающих непомерным самомнением и, как им кажется, непонятых своим окружением, недополучивших причитающихся им благ и почестей за свои реальные или мнимые заслуги перед страной, которую они собираются предать, корыстолюбивых и беспринципных, превыше всего ставящих личную выгоду и собственное благополучие, злобных и мстительных, не умеющих прощать нанесенные им обиды и оскорбления, азартных игроков, ради сомнительного удовольствия готовых поставить на карту собственную судьбу и судьбу своих близких и наивно полагающих, что им удастся избежать возмездия за свои прегрешения.

Естественно, все перечисленные качества сосредотачиваются не в одном человеке, хотя случается, что и в одном их набирается столько, что остается только удивляться, как его еще Земля носит и почему до сих пор не раскусили те, кто по своей близорукости доверил ему государственные секреты. Но очень часто и одного какого-нибудь порока бывает достаточно, чтобы иногда сознательно, а еще чаще против своей воли оказаться на крючке у иностранной разведки.

Не было ничего удивительного в том, что „Ринго“ оказался нечист на руку. Нам было хорошо известно, что различного рода финансовые злоупотребления свойственны многим сотрудникам американской разведки, и присвоение в разумных размерах денежных средств, отпускаемых на оперативные расходы, в их среде не считается серьезным проступком. Об этом писали Филип Эйджи и Джон Стокуэл, порвавшие с ЦРУ и публично выступившие с сенсационными разоблачениями.

Но „Ринго“ явно превысил эти самые разумные размеры, и к тому же он присваивал деньги, предназначенные для стимулирования деятельности контрреволюционных организаций, то есть объективно снижал их активность. А это могло быть расценено как серьезное должностное преступление. При этом „Ринго“ обменивал валюту на „черном“ рынке, грубо нарушая тем самым законы сопредельной страны и подрывая ее экономические устои.

Двух таких фактов было вполне достаточно, чтобы поговорить с ним по душам!

В общем, разработка „Ринго“ продвигалась довольно успешно.

Это вселяло уверенность, что со временем наберется столько полезных сведений, что их хватит, чтобы скомпоновать криминальное досье, ознакомившись с которым, он станет покладистым и сговорчивым, как девица на выданье, внезапно узнавшая, что она чуть-чуть беременна.

Сколько раз в своей жизни я обжигался на всяких предчувствиях! Особенно в тех случаях, когда кажется — еще один шаг, одно небольшое усилие, и ожидаемый результат сам свалится тебе на голову, словно перезрелая папайя.

Так случилось и в этот раз! Стоило мне возрадоваться от мысли, что успешная вербовка „Ринго“ — всего лишь вопрос времени, как дело застопорилось и начались всевозможные осложнения.

Самые серьезные из них произошли после смены резидентов ЦРУ.

Мы давно располагали информацией, что в марте Гэри Копленд должен покинуть страну. Знали даже дату его отъезда. Эта информация не была результатом каких-то невероятных усилий или применения каких-то изощренных методов, хотя впервые была получена нами с помощью оперативной техники. Но прошло какое-то время, и об этом знали едва ли не все сотрудники американского посольства, знал „Атос“, так что, не будь у нас микрофона в кабинете американского посла, мы все равно бы ее получили и притом, вполне вероятно, по нескольким каналам.

Я часто по-доброму завидовал американским разведчикам, особенно тем, кто работал в Африке, потому что у них, по сравнению с нами, был ряд существенных преимуществ. И одно из них заключалось в том, что продолжительность их командировок не превышала двух лет, и только в исключительных случаях они задерживались на более длительные сроки.

Это была не столько забота об их здоровье, сколько та самая нормальная организация труда, которая у нас почему-то называлась научной. Давно известно, что, оказавшись на новом участке работы, в незнакомых условиях, человек примерно четыре-шесть месяцев привыкает, осваивается, приобретает опыт, и только потом начинает продуктивно работать. Этот продуктивный период длится год-полтора, потом начинается естественный спад, постепенно даже самая любимая работа приедается, превращается в тяжелую повинность. Нужно или менять характер работы, или рабочую среду.

Для разведчика это правило имеет особый смысл. Я по себе замечал, что с интересом и полной отдачей работаю в стране около двух лет. И дело не только в усталости или тоске по дому. Просто постепенно начинает казаться, что ты уже все знаешь, все постиг, во всем разобрался, а потому вполне можешь обходиться без агентурной информации. Появляется ощущение какой-то легкости, когда без особых затруднений и раздумий, не выходя из резидентуры, можешь ответить на любой, даже самый каверзный вопрос.

Эта легкость обманчива. На самом деле по мере работы в стране разведчик свыкается с окружающей обстановкой, утрачивает остроту восприятия происходящих событий, перестает оценивать их критически и, как следствие, утрачивает бдительность. Как только это происходит, дальнейшее пребывание разведчика в стране становится нерациональным и даже опасным!

Потому-то и меняются американские разведчики ровно через два года! А у нас пренебрегали здравым смыслом, держали сотрудников разведки в одной стране по три, четыре, пять и более лет, в то время как американцы за это время успевали с большей пользой потрудиться в двух, а то и в трех странах.

Казалось бы, какая разница, кто приедет на замену Гэри Копленда? Но, к нашему несчастью, его заменил Дэвид Литман, и его приезд существенно отразился на многих направлениях нашей работы.

Я без особых симпатий относился к Гэри Копленду, но всегда уважал его как хорошего профессионала. Но первые же сведения на Дэвида Литмана вызвали во мне такую резкую антипатию, что я искренне посочувствовал тем, кому придется с ним работать, и пожалел о том, что Гэри Копленд так быстро покинул страну.

Первым из наших агентов, кому выпало сомнительное счастье познакомиться с Литманом и установить с ним деловые отношения, оказался „Атос“. Он и без того недолюбливал американцев, а после непродолжительного общения с Литманом заявил, что с громадным удовольствием устроил бы этому „стопроцентному янки“ какую-нибудь гадость.

Вторым человеком, с которым, по нашим наблюдениям, Литман не сумел добиться взаимопонимания, оказался Рэймонд Гэлбер. Между ними едва ли не с первого дня сложились натянутые отношения, и это незамедлительно отразилось на содержании и объеме той информации, которую мы получали с помощью оперативной техники. В отличие от Копленда, Литман, видимо, не нуждался в покровительстве Гэлбера и потому не был с ним столь же откровенен, когда дело касалось деятельности резидентуры ЦРУ. Не знаю, как Гэлбер, но мы проклинали Литмана последними словами. Тихо радовалась только Татьяна, у которой заметно поубавилось работы.

И в довершение всех наших бед Литман оказался близким другом того самого резидента ЦРУ в Киншасе, который в предыдущей командировке попортил много крови „Ринго“, а теперь занимал руководящий пост в оперативном управлении. Мы сразу почувствовали, что Литман относится к „Ринго“ с предубеждением, и с тревогой ждали, когда и чем все это закончится.

Развязка наступила быстрее, чем мы даже предполагали. Не прошло и недели после приезда Литмана, как он посетил конспиративную квартиру и потребовал от „Ринго“ отчитаться о проделанной работе. Выслушав „Ринго“ (его отчет дал нам, кстати, полное представление о направлениях и результатах деятельности секции „глубокого прикрытия“), Литман в свойственной ему безапелляционной манере заявил:

— Я не разделяю вашего оптимизма по поводу информации, поступающей из посольства советского блока. Она не стоит и половины тех денег, которую вы за нее заплатили! У меня вызывает также серьезное сомнение надежность ваших людей в руководстве местной оппозиции. Всех их необходимо проверить! Как можно быстрее и самым тщательным образом! Что касается запланированных вами операций в сопредельной стране, то в их целесообразности мне еще предстоит разобраться. Я не намерен выбрасывать на ветер деньги американских налогоплательщиков! Мы найдем им лучшее применение!

В чем-то Литман был, безусловно, прав, и я кое в чем был с ним солидарен. В частности, информация из посольства „советского блока“ поступала, в основном, через „Мека“, и не стоила не то что половины, но даже четверти затраченных на нее денег. Среди агентов ЦРУ в руководстве местной оппозиции, как нам было известно от „Атоса“, были агенты французских спецслужб, иначе говоря, двойники, и их и в самом деле следовало хорошенько проверить, прежде чем брать на веру то, что они сообщали. Ну а многие операции ЦРУ в сопредельной стране, в том числе и те, что планировал „Ринго“, находились под контролем местной и кубинской контрразведки, и потому их эффективность вряд ли могла быть такой, на какую рассчитывало ЦРУ. Так что опять плакали денежки американских налогоплательщиков!

Но „Ринго“ всего этого, разумеется, не знал, а потому, услышав от Литмана такую нелестную оценку своей работы, сорвался и вступил с ним в полемику. Ну, а полемизировать с начальством, как говорят африканцы, все равно, что любить льва: удовольствия никакого, а страху — не приведи Господь!

Эта стычка, как и следовало ожидать, не осталась без последствий и пагубно отразилась на моральном состоянии „Ринго“. Вскоре мы зафиксировали резкую перемену в его настроении и отношении к работе. Анализ его последующего поведения показал, что в результате возникших разногласий с Литманом он впал в депрессию, снова занялся самоедством, в очередной раз стал переоценивать свои жизненные и профессиональные принципы.

Во время его очередной поездки в сопредельную страну „Рокки“ снова порылся в потайном шкафчике и извлек оттуда свежие странички из его дневника. Это был настоящий крик души!

„Артур“, продолжавший наблюдение за конспиративной квартирой, подметил, что „Ринго“ стал небрежно подходить к подготовке и проведению встреч со своими агентами и пренебрегать требованиями конспирации, чего ранее за ним не наблюдалось. Так, теперь „Ринго“ позволял себе являться на конспиративную квартиру всего за несколько минут до намеченной встречи, а выходить из нее буквально вслед за агентом, когда он еще не успел удалиться на безопасное расстояние. Несколько раз он вообще запоздал, и агенты ожидали его возле дома.

Слуховой контроль показал, что „Ринго“ стал с нескрываемым презрением относиться к некоторым агентам, особенно из представителей прогрессивных организаций, перестал ценить их сотрудничество с американской разведкой. Было очевидно, что „Ринго“ деградирует как разведчик, потому что нет для сотрудника спецслужбы ничего более недостойного, чем неуважение к агенту, кем бы он ни был и чем бы ни занимался.

Однажды вечером, когда „Ринго“ на конспиративной квартире ожидал одного из своих агентов, а Базиленко настроил аппаратуру, чтобы записывать их разговор, раздался телефонный звонок. Уже после первых фраз Базиленко догадался, что звонит жена „Ринго“, находящаяся в Соединенных Штатах. Базиленко, естественно, не мог слышать ее слов, но по репликам „Ринго“ было ясно, что она готовится вместе с дочерями приехать в страну и спрашивает у мужа совета.

— Отмени поездку, — внезапно посоветовал „Ринго“. — Возможно, скоро я сам вернусь в Штаты.

Видимо, его жена не сразу ухватила смысл того, что сказал „Ринго“, и задала ему какой-то вопрос, на который он с явным раздражением ответил:

— Обстоятельства складываются таким образом, что мне, очевидно, придется уволиться из компании. Поговори с Фредом, пусть поищет мне подходящую работу. И пока мне больше не звони!

Когда Базиленко привез кассету в резидентуру и я прослушал запись этого разговора, меня бросило в пот, хотя в кабинете постоянно поддерживалась температура, не превышавшая двадцати градусов. И было от чего! Из разговора со всей очевидностью следовало, что „Ринго“ собирается увольняться и подыскивает себе другую работу. Увольняться, разумеется, не из „Тексако“, как мог бы подумать неискушенный в тонкостях профессионального сленга человек, а из ЦРУ, потому что словом „компания“ американские разведчики называют именно свое ведомство!

В какую-то минуту я почувствовал себя как борец, поставивший своего соперника на „мост“, или боксер, загнавший соперника в угол ринга: осталась какая-то мелочь — дожать или добить, и вдруг тебя слепит вспышка блица или отвлекает какой-то звук в зале, ты на мгновение замешкался, и этого мгновения оказалось достаточно, чтобы соперник ушел с „моста“, выскользнул у тебя под рукой из угла ринга, и все приходится начинать сначала! Но времени уже нет! Звучит гонг, и поединок заканчивается твоим поражением. А ведь победа была так близка!

Ночью я в очередной раз долго не мог уснуть, снова и снова обдумывая столь неожиданный поворот в разработке „Ринго“ и пытаясь найти оптимальное решение. А когда на короткое время засыпал, мне начинали сниться всякие кошмары, я метался и вскрикивал, пугая Татьяну и не давая ей спать.

Наутро я с чугунной головой явился в резидентуру и сообщил в Центр о намерении „Ринго“ порвать с ЦРУ, заведомо зная, какой на это последует ответ.

На четвертый день в резидентуру поступила пространная шифртелеграмма. Сначала, как это было принято, Центр подвел итоги нашей деятельности с того момента, как „Ринго“ оказался в поле зрения резидентуры. При этом Центр отметил „большую и многообразную работу“, эффективное использование агентуры и оперативно-технических средств», в результате чего удалось «вскрыть и задокументировать», «накопить значительный объем информации», «достаточно полно раскрыть морально-психологический облик объекта» и пр.

Это была стандартная преамбула, после которой обычно следовали замечания, советы и конкретные рекомендации по дальнейшему ведению разработки. Я, как говорится, по диагонали прочитал первые две страницы, притормозив на том абзаце, с которого начиналась основная суть:

«В связи с полученными сведениями о том, что „Ринго“ обдумывает возможность уволиться из ЦРУ, мы считаем целесообразным немедленно приступить к подготовке вербовочной беседы, чтобы успеть провести ее до того, как он реализует свои намерения.

В результате анализа всех добытых на него материалов мы приходим к выводу, что при выборе основы вербовки следует прежде всего ориентироваться на использование угрозы его компрометации как профессионала, поскольку идейно-политическая основа применительно к „Ринго“ практически не просматривается, а материальная может дать эффект только при ее использовании в сочетании с морально-психологической».

Далее в шифртелеграмме по нарастающей излагались те аргументы, которые, по мнению Центра, могли быть использованы для того, чтобы убедить «Ринго» согласиться на сотрудничество с советской разведкой.

На первом месте, как и полагалось, стояли допущенные им промахи и упущения в оперативной работе. Это и понятно: только он и никто другой был виноват в том, что нам удалось установить его принадлежность к секции «глубокою прикрытия» ЦРУ, обнаружить используемую им конспиративную квартиру, а главное, выявить агентов американской разведки и получить неопровержимые доказательства подрывной деятельности ЦРУ против представительств СССР и других социалистических стран, против прогрессивных организаций страны пребывания, а также против дружественного нам режима в сопредельной стране.

На втором месте стояли его финансовые злоупотребления: незаконные валютные операции в сопредельной стране и факты присвоения средств, отпущенных ЦРУ на содержание контрреволюционных организаций.

Всего набралось около десяти аргументов, из которых, надо прямо признать, ни один не был настолько весом, чтобы гарантировать склонение «Ринго» на нашу сторону. И тем не менее Центр рассчитывал, что «предъявив „Ринго“ соответствующие доказательства нашей осведомленности о его деятельности, можно будет обратиться к его здравому смыслу и благоразумию и убедить в том, что в создавшемся положении сотрудничество с советской разведкой является единственно возможной альтернативой тем негативным для него последствиям, которые неизбежно наступят, если эти факты станут известны руководству ЦРУ».

Далее Центр предлагал следующую тактику проведения вербовочной беседы:

«Беседу надо построить таким образом, чтобы угроза компрометации в достаточной мере подкреплялась другими элементами, включая оказание „Ринго“ содействия в достижении конкретных результатов в оперативной работе и обещании выплатить крупное материальное вознаграждение, которые в комплексе дали бы ему убедительное и логичное объяснение мотивов его последующих действий и оправдывали бы его связь с советской разведкой.

В процессе беседы необходимо будет подвести „Ринго“ к пониманию того, что сотрудничество с нами помимо возможности избежать компрометации, поможет решить многие его личные проблемы. Беседу нужно проводить в дружелюбном тоне, постараться добиться расположения „Ринго“, установить с ним хороший профессиональный контакт. Такая тактика, на наш взгляд, позволит „Ринго“ по достоинству оценить нашу „лояльность“ и все выгоды нашего предложения, поскольку вместо того, чтобы навлечь на него серьезные неприятности, мы даем ему возможность не только их избежать, но и упрочить свое положение в ЦРУ.

При благоприятном развитии беседы следует сразу же получить закрепляющую информацию, а затем постараться как можно глубже и детальнее выяснить, каковы истинные взгляды „Ринго“ на ЦРУ и свое место в нем с тем, чтобы создать соответствующие предпосылки для дальнейшего углубления основы вербовки».

Несмотря на кажущуюся стройность и логичность предлагаемой схемы, в Центре, видимо, не меньше меня ощущали слабость наших позиций и сомневались в успехе планируемого мероприятия. Я понял это по второй части шифртелеграммы, в которой говорилось:

«Если „Ринго“ в резкой форме откажется от нашего предложения, поведет себя агрессивно и выскажет твердое намерение предпринять какие-то ответные меры, можно будет напомнить ему о его уязвимости как разведчика, работающего под „глубоким прикрытием“, перед властями сопредельной страны и разъяснить безвыходность его положения. В качестве аргументов можно использовать:

— угрозу выдачи его властям сопредельной страны с последующим уголовным преследованием за незаконный въезд в страну по поддельному паспорту и подготовку террористических актов, что для него, не имеющего дипломатического иммунитета, чревато длительным содержанием в местной тюрьме;

— предание широкой огласке факта использования американским разведчиком мексиканского паспорта для нелегального въезда в страну, что может вызвать осложнения в отношениях между Мексикой и США;

— угрозу выдачи его кубинцам, которые могут его негласно арестовать, вывезти на Кубу и там судить за участие в захвате и убийстве Эрнесто Че Гевары;

— угрозу компрометации за связь с двумя бывшими сотрудниками ПИДЕ, причастными к массовым репрессиям против африканцев.

Эти же аргументы следует использовать в целях обеспечения безопасности вербовочного подхода к „Ринго“, чтобы после беседы он не предпринял действий, которые могут привести к нежелательным для нас последствиям».

Шифртелеграмма заканчивалась такими словами:

«Просим высказать ваши соображения по предлагаемому плану завершения вербовочной разработки „Ринго“ и заблаговременно сообщить дату его очередной поездки в сопредельную страну».

Я отложил шифртелеграмму в сторону, откинулся в кресле и попытался определить свое отношение к задумке Центра. То есть ответить на сакраментальный вопрос: вербовать или не вербовать?

Если бы речь шла не о «Ринго», а о другом сотруднике ЦРУ, например, о Гэри Копленде или Дэвиде Литмане, я бы, пожалуй, вообще отказался от вербовки, а предпринял бы самые решительные меры, чтобы надолго отбить у них охоту заниматься разведкой. И тогда даже накопленных нами материалов, особенно при умелом с ними обращении, было бы вполне достаточно, чтобы скомпрометировать такого сотрудника перед ЦРУ, а заодно нанести удар по американской разведке в целом и на какое-то время парализовать ее деятельность в ряде стран региона. И, не скрою, такое завершение разработки доставило бы мне, как профессионалу, не меньшее удовлетворение, чем вербовка: что может быть приятнее возможности расквитаться со своим противником, не стесняя себя в выборе методов и средств?

Но к «Ринго», как это ни покажется странным, я испытывал определенную симпатию. У меня не выходили из головы сведения о том, что он разочаровался в «благородстве» целей внешней политики США в «третьем» мире, что его одолевают сомнения в эффективности и целесообразности деятельности ЦРУ, что он мучительно переоценивает свои жизненные и профессиональные принципы. А кроме этого, мои симпатии к нему подогревались еще и тем, что он конфликтовал с такими людьми, как Дэвид Литман! Разве можно было сбрасывать со счетов такие факты?

Для меня также было очевидно, что в случае с «Ринго» угроза компрометации при всех ее негативных для него последствиях может не дать ожидаемого результата. Он и так уже в достаточной мере скомпрометировал себя постоянными стычками с резидентами, из-за чего и стал подумывать о том, чтобы уйти из ЦРУ. И наш вербовочный подход с использованием такой основы может только ускорить реализацию им этого решения. А мы в его уходе из ЦРУ по понятным соображениям совершенно не были заинтересованы. Он был нам нужен там, чтобы иметь постоянный доступ к интересующей нас информации о деятельности этого ведомства!

К тому же, чем больше я анализировал морально-психологические особенности личности «Ринго» и все аспекты его оперативной работы, тем все больше задумывался еще над одним обстоятельством.

Нельзя было не обратить внимание на то, что его неудовлетворенность своей карьерой в ЦРУ, при всей кажущейся серьезности мотивации, все же не носила устойчивого и, главное, необратимого характера. В значительной степени она определялась его эмоциональным состоянием в конкретный период и тем, как складывались его оперативная работа и взаимоотношения с резидентом ЦРУ в той или иной стране.

Мне было трудно судить о том, с каким настроением он начинал работу, скажем, во Вьетнаме или Заире, но что касалось страны совместного пребывания, то можно было с уверенностью сказать, что на начальном этапе, пока резидентом был Гэри Копленд, «Ринго» выбросил из головы мысль об уходе из ЦРУ, твердо решив реабилитировать себя в глазах руководства и восстановить свой пошатнувшийся престиж. И только несложившиеся отношения с Литманом снова заставили его об этом призадуматься.

Таким образом, по всему выходило, что, несмотря на проявляемое несогласие с отдельными сторонами деятельности ЦРУ, «Ринго» пока еще не пришел к окончательному пониманию истинной роли американской разведки в проведении внешнеполитического курса США и не сделал для себя вывод о необходимости противодействовать ЦРУ, разоблачать применение им недозволенных и преступных методов и средств. Чтобы убедить его в этом, следовало придумать нечто, найти какие-то дополнительные аргументы, чтобы в результате нашего воздействия «Ринго» решился вступить в тайную борьбу с ЦРУ на стороне советской разведки.

По поводу осуществления вербовочного подхода к «Ринго» в сопредельной стране у меня не было никаких возражений. Такой вариант и мне представлялся наиболее приемлемым во всех отношениях: в сопредельной стране не было американского посольства, защищать его, как гражданина США, было некому, и к тому же наши позиции в сопредельной стране были неизмеримо прочнее, чем в том, где «Ринго» изображал из себя добропорядочного инженера нефтяной компании «Тексако».

И лишь один пункт плана меня совершенно не устраивал. Признаюсь, мне казалось несправедливым уступать кому-то завершение операции, в которую было вложено столько личных усилий и труда других работников возглавляемой мною резидентуры. Тем более, что я владел всем объемом добытой нами информации не только на «Ринга», но и на всю резидентуру ЦРУ в стране, в том числе и такими сведениями, которые по различным причинам пока не нашли отражения в оперативных отчетах. И эта осведомленность в условиях ограниченности и слабости аргументов, имеющих отношение к самому «Ринго», могла сыграть немаловажную роль и способствовать успеху всего мероприятия.

Естественно, мое участие не гарантировало успеха, но шансов у меня все же было больше, чем у работника Центра, будь он хоть в тысячу раз опытнее меня. В данном случае решал не столько опыт, сколько знание всех тонкостей операции. Хотя по части опыта у меня тоже были кое-какие достоинства: меня самого не так давно (не прошло еще и трех лет!) вербовали, я успешно прошел пусть и краткий, но запомнившийся на всю жизнь курс наук у сотрудника ЦРУ Ричарда Палмера, и потому имел все основания надеяться, что эти уникальные навыки будут мне хорошим подспорьем во время встречи с его коллегой Майклом Гонзалесом.

Я понимал, что стоит мне предложить свою кандидатуру на роль вербовщика, и я возьму на себя большую ответственность за результат всей операции. Гораздо проще было остаться в стороне и ждать, пока кто-то наломает дров или сломает себе шею. Но в этот момент я меньше всего думал о том, чем возможная неудача обернется лично для меня. Мне было ясно одно: если мы хотим добиться успеха, беседовать с «Ринго» должен я!

Придя к такому выводу, я не стал размениваться на мелочи и высказывать свои соображения по предложению Центра, полагая, что успею это сделать, если Центр, отвергнет мою кандидатуру. А если не отвергнет, то тогда я по ходу дела внесу в план вербовки необходимые коррективы. Если уж отвечать, то за все разом!

Мой ответ на шифртелеграмму Центра был предельно кратким и касался самого главного:

«Проведение вербовочной беседы с „Ринго“ прошу доверить мне, как во всех отношениях наиболее подходящему исполнителю данного мероприятия».

Подписав шифртелеграмму, я на минуту представил себе, как кое-кто в Центре саркастически усмехнется и в очередной раз подумает про себя: «Ну и нахал этот Вдовин! Когда же он научится быть скромным?!» И не только подумает, а возможно, даже напишет соответствующую резолюцию!

В органах госбезопасности вообще, а в разведке в особенности, всегда любили порассуждать о скромности. И не только порассуждать, но и постоянно напоминать о том, что скромность — лучшая из человеческих добродетелей. К сожалению, смысл этих напоминаний зачастую сводится не к тому, чтобы осадить некоторых и в самом деле зарвавшихся и позабывших стыд и совесть офицеров, попридержать их не в меру разыгравшиеся амбиции, а к призывам типа «Сиди и не высовывайся!» или «Тебе что, больше всех надо»?

В итоге этих лицемерных заклинаний произошла подмена понятий, из-за чего в конце концов сложилось несколько извращенное понимание скромности, как привычки стоять в едином строю и ни в коем случае не выходить из общей шеренги. Это ведь только на фронте, когда требовались добровольцы для какого-нибудь чрезвычайно опасного дела, связанного со смертельным риском, разрешалось делать два шага вперед! Тогда никому и в голову не могло прийти обвинить смельчака в нескромности! А в мирной жизни такие выходки не очень-то поощряются.

А что касается скромности, то у меня на этот счет есть своя точка зрения.

В среде творческих работников мне приходилось слышать, что скромность — это кратчайшая дорога к безвестности.

Прекрасная половина человечества придерживается несколько иного мнения, вполне резонно полагая, что скромность украшает женщину, у которой нет других украшений.

Разведчик не стремится к известности, ему противопоказано все, что может привлечь избыточное внимание окружающих. И все же! Есть ведь и такое определение: «Скромность — достоинство тех, у кого нет других достоинств!»

Кинорежиссер Алексей Герман определил талант как совокупность способностей. Не думаю, что при этом он подразумевал разведчиков, но тем не менее попал в точку! Пожалуй, применительно к нам это определение справедливо в наибольшей степени: чем больше способностей у разведчика, тем выше его профессиональный потенциал, тем обширнее диапазон его использования в интересах разведки. А потому каждый профессионал должен точно знать, на что он способен, предельно строго и объективно относиться к самому себе, глубоко и всесторонне изучать себя, свои сильные и слабые стороны. Для него не должно быть никаких загадок в том, что касается его самого! Только в этом случае он может смело браться за самые трудные дела и твердо рассчитывать на успех!

Если у разведчика есть определенные способности или несомненные достоинства, какие-то сильные качества, он, подобно футболисту, обладающему уникальным финтом или ударом, должен постоянно их совершенствовать и развивать. Он не должен скрывать в себе свои достоинства а, напротив, должен их всячески демонстрировать руководству, чтобы оно знало, на что он способен и какие дела ему можно поручать.

Если разведчик проявляет в этом отношении излишнюю «скромность», скрывает от руководства свои положительные личные качества, он рискует так никогда по-настоящему и не раскрыть свой потенциал, не проявить себя в деле и не найти себе стоящего применения.

Как же выявить свой потенциал?

Мне в этом деле очень хорошо помогал спорт. В течение многих лет я истязал себя на тренировках, чтобы определить предел своих физических возможностей, я закалял свою волю и решимость одерживать верх над соперниками на многочисленных соревнованиях, воспитывал в себе психологическую устойчивость, умение стойко переносить неудачи и не теряться, не опускать руки в самых безнадежных ситуациях. И все это ради того, чтобы в нужный момент быть уверенным в том, что ни тело, ни дух меня не подведут, и я, взявшись за трудное и ответственное дело, не окажусь в положении человека, переоценившего свои силы и возможности.

За все время пребывания за границей мне только один раз пришлось пробежаться, и то на небольшое расстояние, ограниченное длиной подвала в ресторане «Карпаты». И драться мне тоже не приходилось (схватка на пустынной дороге у опрокинувшейся «Победы» с бывшим агентом абвера Василием Мажурой не в счет — это случилось на родной земле). Мне никогда не приходилось стрелять, я даже ни разу не брал с собой оружия, когда шел на какую-то операцию, да за границей никому и в голову не придет таскать в кармане пистолет. Но я всегда был готов и к бегу, и к рукопашной схватке, и к стрельбе, и твердо знал, что в случае необходимости смогу постоять и за себя, и за порученное мне дело!

А вообще-то агентуристу нужны не бицепсы, а голова! Быстрота, сила и ловкость могут понадобиться разве что для того, чтобы — когда тебя будет брать неприятельская контрразведка — выиграть хотя бы тридцатисекундную паузу, чтобы избавиться от улик, потому что убежать или отбиться ты все равно не сможешь: брать-то будет специальная группа захвата, состоящая из десятков натренированных и обученных профессионалов и оснащенная всем необходимым! Куда ты убежишь да еще в чужой стране?! Сбросить с себя все, что спрятано под одеждой, очистить карманы и все! Поднимай руки и спокойно жди, когда тебя скрутят, запихнут в автомашину и доставят в уединенное место для задушевной беседы. А там — поступай как учили…

Что же касается скромности, то это, бесспорно, ценное качество. И каждый человек, особенно разведчик, должен быть скромным, но прежде всего в образе жизни, в своих запросах и потребностях. Здесь недопустимы излишества и злоупотребления! Они делают разведчика уязвимым, а уязвимость всегда отражается на его личной безопасности.

Стоит ограничить потребности человека, лишить его привычного комфорта, и он обязательно постарается восстановить утраченный уровень жизни, пускаясь для этого на всевозможные ухищрения и забывая порой о том, что каждый его шаг, каждая прихоть фиксируется всевидящей контрразведкой, и она только и ждет удобного момента, чтобы напомнить ему о своем существовании!

Центр утвердил меня на роль вербовщика.

И вот теперь я сидел в холле гостиницы «Мирамар» и ждал «Ринго»…

41

Вербовочная разработка напоминает фехтовальный поединок. В ней тоже продолжительные периоды выжидания сменяются периодами необычайной активности, когда одно действие следует за другим и решения приходится принимать мгновенно.

И как фехтовальный поединок состоит из отдельных фехтовальных фраз, во время которых соперники обмениваются атакующими и защитными действиями до тех пор, пока один из них не нанесет удар или укол, так и вербовочная разработка состоит из отдельных эпизодов, различных по продолжительности, напряжению и влиянию на ее конечный результат. Кульминация разработки — это вербовочная беседа, хотя она далеко не всегда завершает поединок, а является в нем хоть и важным, но всего лишь эпизодом.

Как и в любой фехтовальной фразе, в вербовочной беседе невозможно заранее предсказать чью-либо победу, даже если один из соперников явно превосходит другого. Ее исход непредсказуем, как непредсказуема душа человека, перед которым ставится дилемма: стать агентом иностранной разведки или нет? И ни о каком сравнении шансов, ни о каких даже самых веских и убедительных доводах в пользу того или иного исхода, ни о каких гипотетических предположениях, не говоря уж о какой-то заблаговременной уверенности в успехе, не может быть и речи! Рассуждать об этом могут лишь те, кто никогда не вербовал сам, никогда не оставался с вербуемым один на один, не смотрел ему в глаза и не ощущал того непередаваемого душевного трепета, какой испытывает вербовщик, вступающий в этот словесный и психологический поединок.

В случае с «Ринго» заранее говорить о каких-то шансах на успех было тем более бессмысленно, что никакого особого преимущества над ним, ни оперативного, ни морального у меня не было. Единственное преимущество, которым я обладал, заключалось в том, что я был хоть и не на своей, но на дружеской территории и мог рассчитывать на всестороннюю поддержку наших кубинских и местных коллег, в то время как «Ринго» мог пользоваться относительной неприкосновенностью и то лишь до той поры, пока власти страны признавали его мексиканский паспорт. Как только он становился американским гражданином, от его неприкосновенности оставались одни воспоминания, и с этой минуты он мог полагаться только на самого себя, потому что искать защиты ему было не у кого и негде.

Но если бы успех вербовки зависел только от того, кто на какой территории находится! Одного можно завербовать в его родной стране, другой откажется, даже оказавшись в плену, когда, вроде, и выхода у него иного нет!

События в этот памятный для меня и «Ринго» день развивались стремительно и были расписаны по минутам.

В двенадцать часов десять минут «Фоккер» авиакомпании «Эр Африк» приземлился в столичном аэропорту.

В двенадцать семнадцать к борту самолета подали трап, и «Ринго» с черным кейсом в руках одним из первых ступил на бетонку посадочной полосы. Через пять минут автобус доставил его и других пассажиров в здание аэровокзала.

В двенадцать двадцать одну началась выгрузка багажа.

В двенадцать двадцать девять «Ринго» прошел пограничный контроль и вместе с другими пассажирами стал терпеливо ждать, когда выдадут багаж.

В двенадцать пятьдесят заработал транспортер, и по нему двинулись разномастные чемоданы, сумки и картонные коробки. За полчаса, прошедшие с начала выгрузки багажа и до его выдачи пассажирам, чемодан «Ринго» был снят с багажной тележки, доставлен в одно из помещений службы безопасности аэропорта и аккуратно вскрыт. Ничего заслуживающего серьезного внимания в чемодане обнаружено не было, тем не менее его содержимое тщательно осмотрели.

О том, какой именно чемодан принадлежит «Ринго», стало известно по номеру прикрепленной к нему бирки. А номер этот сообщил по телефону Базиленко, находившийся у регистрационной стойки в аэропорту отправления в тот момент, когда «Ринго» сдавал багаж.

Получив свой чемодан, «Ринго» прошел на таможенный контроль. Таможенник попросил его открыть чемодан и кейс, и «Ринго» безропотно подчинился.

Сначала таможенник бегло осмотрел кейс. Затем он просунул руку под уложенные в чемодане вещи, пошарил по углам и днищу, отчего привел их в легкий беспорядок, что позволило скрыть следы тщательного досмотра, произведенного сотрудниками службы безопасности, и дал «добро».

В тринадцать ноль восемь «Ринго» вышел из здания аэровокзала и поднял руку, подзывая такси. Рванувший со стоянки желтый «мерседес» ничем не отличался от других подобных автомашин, если не считать, что управлял им сотрудник местной службы безопасности.

В тринадцать сорок «Ринго» вошел в гостиницу «Мирамар» и обратился к портье по поводу заказанного двухкомнатного «люкса» на имя мексиканского инженера Мигеля Гонзалеса.

Пока он разговаривал с портье, я успел хорошо разглядеть «Ринго». До этого мне не доводилось его видеть и поэтому я решил до вступления с ним в личный контакт посмотреть на него со стороны и составить хотя бы общее представление. Не знаю, кто как, но я предпочитаю предварительно посмотреть на человека, которого мне предстоит вербовать, потому что даже при таком мимолетном визуальном знакомстве можно узнать о человеке много интересного.

В тринадцать сорок три «Ринго» заполнил регистрационную карточку, получил ключ и на лифте поднялся на третий этаж.

В тринадцать сорок шесть он вошел в свой номер.

Пятью минутами позже я поднялся этажом выше и вошел в точно такой же номер, расположенный как раз над тем, в котором остановился «Ринго». Там уже находился представитель КГБ Елагин и два сотрудника этого же представительства, обслуживавшие установленную в номере оперативную технику. Они сидели у стола, на котором мерцали экранами два телевизионных монитора. Елагин сидел в кресле и раскуривал трубку. Когда я вошел, он сделал глубокую затяжку и спросил:

— Ну как, посмотрел на своего «крестника»?

Я кивнул головой и подошел к столу. На одном из экранов я увидел «Ринго», который склонился над открытым кейсом и выгружал его содержимое на кровать.

Достав из кейса электробритву, туалетные принадлежности и несколько флаконов с шампунями и туалетной водичкой, «Ринго» отнес их в ванную. Затем он сложил в кейс несколько папок с бумагами и стал раздеваться.

Конечно, смотреть на мужской стриптиз не так интересно, как на женский, но мы тем не менее внимательно отсмотрели весь сеанс, стараясь не упустить ни одной даже самой мелкой детали.

Медленно прохаживаясь по номеру, словно позируя перед видеокамерой, «Ринго» снял галстук, сорочку, туфли и брюки (пиджак он снял сразу, как только вошел в номер). Когда он остался в носках, трусах и маечке с короткими рукавами, мы увидели, что на нем, кроме цивильной одежды и нижнего белья, был надет еще облегающий нательный пояс с большим количеством карманчиков различного размера. Все они заметно оттопыривались, что говорило о том, что в них, без сомнения, что-то есть.

— Вот почему ни в чемодане, ни в кейсе не оказалось денег! — воскликнул Елагин и вытряхнул содержимое трубки в пепельницу.

«Ринго» тем временем расстегнул пояс и аккуратно сложил его в кейс.

В четырнадцать двадцать две «Ринго» разделся окончательно и скрылся в ванной. Видеокамеры там не было, наблюдать за тем, как он принимает освежающий душ после волнений, связанных с перелетом, мы не могли. Можно было на какое-то время отвлечься и обсудить наши дальнейшие действия. Собственно, обсуждать особенно было нечего, каждый участник операции отлично знал, что ему следует делать.

В четырнадцать тридцать три Елагин сказал:

— Я думаю, Михаил, тебе пора. Будем брать клиента тепленьким!

Через минуту я спустился на третий этаж. Дверь «люкса» была заперта изнутри, но меня это нисколько не смутило. Вместо того чтобы дергать ручку или поворачивать ее вниз, как это делают все нормальные люди, когда им нужно открыть дверь, я потянул ручку вверх, и дверь бесшумно отворилась.

Я вошел в маленькую прихожую, затем прошел в гостиную и сел в кресло лицом к двери, ведущей в спальню.

Я провел в ожидании девять минут.

В четырнадцать сорок две «Ринго» вышел из ванной.

Через приоткрытую дверь спальни я видел его обнаженную фигуру, и мне ужасно захотелось войти, застукать его голым и начать беседу, не дав ему одеться. Именно так поступили когда-то сотрудники ФБР, ворвавшиеся в номер нью-йоркского отеля «Латам», где, задыхаясь от летней жары, спал нагим советский разведчик «Марк», он же Майкл Коллинз, он же Эмиль Голдфус, он же Рудольф Абель, он же Вильям Генрихович Фишер. Не дав ему одеться, они стали его вербовать, и только когда он наотрез отказался от сотрудничества, фэбээровцев сменили чиновники иммиграционной службы и разрешили захваченному врасплох разведчику одеться.

Рассказывая об этом молодым коллегам, Вильям Генрихович всегда подчеркивал, что самым неприятным для него было не появление сотрудников американских спецслужб, не арест, а то, что ему не позволили одеться и он был вынужден отвечать на вопросы, находясь в крайне беспомощном и унизительном состоянии, в каком оказывается совершенно голый человек в присутствии людей, облаченных в костюмы и галстуки.

Но я подавил соблазн и не стал отыгрываться на «Ринго» за неджентльменские проделки его соотечественников. Напротив, я дал ему время, чтобы одеться, высушить феном волосы, плеснуть на лицо туалетную водичку, закурить сигарету, и только после этого осмелился кашлянуть, словно мне не понравился табачный дым.

В этот момент на моих часах было четырнадцать пятьдесят пять.

В дверях спальни показался «Ринго». Он был в кимоно малинового цвета с белыми иероглифами на спине и в пляжных шлепанцах на босу ногу. Увидев незнакомого человека в своем номере, «Ринго» от удивления поперхнулся дымом и, окинув меня встревоженным взглядом, спросил:

— Кто вы и как вы здесь оказались?

— Хеллоу, Майкл! — поприветствовал я его таким тоном, словно мы были давно и близко знакомы. — Дверь была открыта, вот я и вошел.

Я ответил только на вторую часть вопроса, решив, что на первую отвечу в подходящее для этого время.

«Ринго» растерянно посмотрел на дверь. Он хорошо помнил, что закрыл ее на внутреннюю защелку, и теперь, видимо, никак не мог сообразить, как я все же сумел войти. «Ринго» не знал, что его поселили в специально оборудованном номере, где можно было открыть даже закрытую изнутри дверь, а стены имели глаза и уши, позволявшие фиксировать каждое движение находившихся в номере людей и слышать каждое произнесенное ими слово.

Мой ответ явно не удовлетворил «Ринго». Он с подозрением глянул на меня, и по выражению его лица я догадался, что сейчас он лихорадочно вспоминает, где и когда мог меня видеть. Перебрав в уме все возможные варианты нашей личной встречи и придя к выводу, что живьем меня он никогда не встречал, «Ринго» переключился на фотографии и спустя какое-то мгновение вычислил, что незваный гость не кто иной, как советник советского посольства в сопредельной стране, являющийся к тому же резидентом КГБ!

Установив таким образом мою личность, «Ринго», как и подобает настоящему профессионалу, стер с лица удивление и растерянность, подошел к столу, положил в пепельницу сигарету и строго спросил:

— Чем обязан столь неожиданному визиту, мистер Вдовин? Что заставило вас покинуть насиженное место и отправиться в неблизкий путь?

Назвав мою фамилию, он тем самым фактически признал свою принадлежность к ЦРУ. Потому что только в этом заведении коллекционируют фотографии установленных и подозреваемых сотрудников советской разведки. Но я не торопился расценивать его признание, как оплошность. Когда к вам в гости без приглашения заявляется резидент иностранной разведки, который в это время должен находиться совсем в другой стране, да еще называет ваше подлинное имя, а не то, которое значится в вашем паспорте, давая тем самым понять, что зашел не шутки ради, а по какому-то очень серьезному поводу, надо быть последним идиотом, чтобы не догадаться, что за этим последует!

И лучший способ защиты — не упустить инициативу, не дать подавить свою волю к сопротивлению и с первой же ответной фразы дать понять, что ты тоже не лыком шит и в твоем лице представитель враждебной спецслужбы столкнулся с человеком, в неменьшей мере искушенным в делах такого рода.

Готовясь к встрече с «Ринго», я не исключал возможности в первую же минуту быть узнанным. Мы работали с «Ринго» в одной стране, и он просто обязан был знать в лицо всех сотрудников советского посольства, а тем более тех, кто связан с разведкой.

Но на практике во всех спецслужбах существует традиция скрывать от вербуемых (во всяком случае, до той поры, пока они не примут сделанное им предложение и на деле убедительно не подтвердят, что не являются двойниками) свои подлинные установочные данные… И потому вербовщики меняют свою внешность, применяют грим, парики, накладные бороды и усы, прочий театральный реквизит, используют вымышленные имена. И все это только для того, чтобы остаться неузнанными! Кто знает, чем закончится вербовочная беседа и какие она может иметь последствия для самого вербовщика!

Иногда даже в случае неудачи все может сойти с рук. Иногда дело заканчивается серьезными осложнениями и даже крупными неприятностями, и потому определенные меры предосторожности бывают просто необходимы.

Как-то резидентура КГБ в одной из азиатских стран подготовила вербовку сотрудника американской разведки. Дружеские отношения с ним зашли довольно далеко, и были обоснованные надежды, что рано или поздно они трансформируются в деловое партнерство.

Дело казалось столь верным, шансы договориться с американским разведчиком о сотрудничестве были столь велики, что начальник управления, по линии которого велась эта разработка, решил не ждать логического завершения разработки, а, выражаясь шахматным языком, перевести ее в форсированное окончание.

Приехав в страну, он, как водится, изменил свою внешность и при встрече с американцем назвался вымышленным именем. Но то ли американцу не понравилась его загримированная физиономия, то ли этот грим был наложен недостаточно умело, то ли начальник управления не сумел установить с ним психологический контакт, а скорее всего и то, и другое в сочетании с определенными тактическими ошибками, но только американец оказался несговорчивым человеком и от сотрудничества с советской разведкой отказался. Не помогли ни уговоры, ни посулы, всевозможных благ, ни угрозы!

Причем не только отказался, но и, опасаясь «длинной руки» КГБ, сразу же доложил о вербовочном подходе своему резиденту.

На следующий день американский посол нанес визит нашему послу и заявил ему решительный протест по поводу попытки высокопоставленного сотрудника КГБ завербовать американского гражданина (о том, что этот гражданин сам является разведчиком, посол скромно умолчал!). А чтобы у нашего посла не оставалось никаких сомнений относительно обоснованности этого протеста, американский посол назвал подлинную фамилию начальника управления и выразил искреннее недоумение по поводу того, что такой известный в определенных кругах человек использует вымышленные имена, надевает парик, гримируется и занимается прочими детскими забавами.

Итак, наша беседа с «Ринго» началась с обмена нетрадиционными приветствиями!

Это избавило нас от вручения «верительных грамот»: мы сразу дали понять друг другу, что признаем их подлинность, уважаем удостоверяемые ими полномочия и не намерены уклоняться от делового разговора, чем бы он ни закончился.

— Превосходно! — подвел я итог состоявшемуся личному знакомству. — Не будем терять время и перейдем к делу!

— Согласен! — с вызовом ответил «Ринго» и сел в кресло напротив меня. Именно на это кресло была наведена одна из видеокамер. — Полагаю, вы приехали не для того, чтобы говорить со мной о пустяках?

Он явно хорохорился, изо всех сил стараясь показать, что мой визит не застал его врасплох и голыми руками мне его не взять. Но по тому, как он сцепил кисти рук, чтобы они не дрожали, по его несколько неестественной улыбке, которая больше походила на гримасу, было заметно, с каким трудом ему удается держать себя в руках и с каким напряжением он ждет продолжения разговора.

Не могу сказать, что я был абсолютно спокоен. Далеко не каждый день приходится вот так, с глазу на глаз, встречаться с сотрудником ЦРУ и тем более его вербовать! К тому же несколько неожиданное начало спутало разработанный в Центре план проведения беседы, и теперь мне предстояло импровизировать. А для того, чтобы подготовить хорошую импровизацию, тоже нужно время.

По мере того, как длилась возникшая пауза, во время которой мы сверлили друг друга взглядами, я чувствовал, что «Ринго» постепенно оправляется от секундного замешательства, вызванного моим неожиданным появлением, и готовится дать отпор. Расценив мое молчание как неуверенность в своих силах, он даже набрался наглости и с ехидной улыбкой спросил:

— Что же вы молчите, мистер Вдовин? Я сгораю от желания выслушать вас.

Улыбка исчезла с его лица, и тут я понял, что это уже не бравада, что если я продолжу беседу так, как многократно мысленно ее репетировал, если начну один за другим излагать ему наши аргументы, то вряд ли чего-то добьюсь. К тому моменту, когда я закончу заранее заготовленную речь, он окончательно придет в себя, успокоится, и тогда мне придется иметь дело с собранным, хладнокровным и уверенным в себе собеседником.

Интуиция подсказывала мне, что ни в коем случае нельзя давать «Ринго» такой возможности! Единственный способ одержать над ним верх — лишить его душевного равновесия, заставить в ограниченное время, находясь под жестким психологическим прессингом, принимать сложные решения!

И я решил рискнуть, отказаться от предложенного Центром плана, от накатанной схемы и начать с того, чем я собирался заканчивать беседу, если она не даст желаемого результата.

— Вы правы, Майкл, — сказал я, стараясь придать своему голосу побольше душевности. — Я последовал вслед за вами, чтобы помочь вам выпутаться из очень опасной для вас ситуации.

— Из опасной ситуации? — переспросил «Ринго» и костяшки его стиснутых пальцев побелели. — Что может угрожать мне в этой стране?

— Очень многое, Майкл. И вы это отлично знаете.

— Вы не могли бы выражаться яснее? — явно нервничая, спросил «Ринго», и в его голосе послышалось нарастающее беспокойство.

— Подойдите, пожалуйста, к окну и посмотрите вниз, — попросил я.

«Ринго» удивленно посмотрел на меня, помедлил несколько секунд, анализируя услышанное и решая, стоит ли выполнять мою просьбу, потом поднялся с кресла, подошел к окну и отдернул штору.

— Обратите внимание на кубинского офицера и вооруженных солдат, — подсказал я.

— Обратил, — явно не понимая, к чему я клоню, ответил «Ринго». — Ну и что это означает?

— А это означает, что если мы с вами не договоримся, то вас немедленно арестуют и предадут военно-полевому суду за участие в убийстве Эрнесто Че Гевары.

Я блефовал. Внизу действительно стояли два зеленых «уазика» с автоматчиками, а прохаживавшийся вокруг офицер периодически посматривал наверх. Но никто, даже в случае, если «Ринго» послал бы меня ко всем чертям на свете, не стал бы его арестовывать, а тем более предавать военно-полевому суду! Более того, кубинский офицер, не говоря уж о солдатах, даже не знал, с какой целью их при полном вооружении заставили торчать под окнами отеля «Мирамар». Они выполняли приказ своего непосредственного командира, тот выполнял приказ командующего кубинским военным контингентом, командующий в свою очередь выполнял приказ резидента кубинской разведки, а тот — дружескую просьбу Елагина. И просьба эта была проста и бесхитростна, как шомпол от автомата Калашникова, коими были вооружены солдаты: с четырнадцати часов тридцати минут и до особого распоряжения кубинский военный патруль в количестве десяти человек во главе с офицером на двух «уазиках» должен находиться у входа в отель — и все! Для чего это нужно, не было сказано даже резиденту кубинской разведки. Истинную цель этого мероприятия знали всего два человека — Елагин и я.

«Ринго» несколько минут наблюдал за действиями кубинского патруля, явно используя эту возможность для того, чтобы обдумать свое положение. Наконец он отошел от окна, снова сел в кресло и сказал:

— Арест американского гражданина в другой стране вызовет международный скандал. Куба никогда на это не решится!

— А разве вы американский гражданин? — теперь настала моя очередь ехидно улыбнуться. — У вас же мексиканский паспорт.

— Рано или поздно выяснится, что я гражданин США, и скандала не избежать, — стоял на своем «Ринго».

— Тогда вас арестуют за незаконный въезд в страну по фальшивому паспорту. Этот факт вызовет еще больший международный скандал, чем ваш арест! Я думаю, Мексике очень не понравится, что ЦРУ использует мексиканские паспорта для прикрытия своих сотрудников, участвующих в проведении подрывных акций на территории суверенного государства, с которым у США нет дипломатических отношений, а у Мексики есть! И тогда вы будете отвечать не по кубинским, а по местным законам. И не только за незаконный въезд, а за более серьезные преступления. Вы лучше меня знаете, что вас есть в чем обвинить!

В номере работал кондиционер, но я увидел, что лоб «Ринго» покрылся крупными каплями пота.

— И какой выход вы можете мне предложить? — после продолжительной паузы спросил он.

— А какой выход видите вы? — в свою очередь спросил я с тем, чтобы втянуть его в дискуссию и выяснить, какие варианты собственного спасения он может предложить. Вдруг его предложение окажется более перспективным, чем то, которое приготовился сделать я?

— Я давно подумывал над тем, чтобы уйти из ЦРУ, — после некоторого раздумья ответил «Ринго». — Я могу ускорить решение этого вопроса, а также дать вам или кому потребуется обязательство немедленно покинуть страну и никогда здесь больше не появляться.

Он предложил самый неприемлемый для нас вариант. Нам как раз меньше всего хотелось, чтобы «Ринго» увольнялся из ЦРУ!

— Дорогой Майкл, — как можно проникновеннее произнес я, — это слишком малая плата за убийство Че Гевары и совершенные при вашем непосредственном участии террористические акты. Я не думаю, что кубинские и местные власти на это согласятся.

— Ничего другого я предложить не могу! — сухо ответил «Ринго» и отвернулся, давая понять, что предпочитает на этом закончить разговор.

— Я вижу, вы не до конца осознали всю тяжесть вашего положения и ожидающие вас последствия, — сказал я, посмотрев при этом на часы. — У меня слишком мало времени на уговоры. Поэтому скажу прямо: от неминуемого ареста и многолетнего тюремного заключения вас может избавить только сотрудничество с советской разведкой!

— Об этом не может быть и речи! — воскликнул «Ринго», вскочил с кресла и нервно заходил по комнате. — Я связан присягой и не могу ставить на карту свою жизнь и благополучие своей семьи!

— Вы их уже поставили, — заметил я и тоже встал. — Подумайте, что будет с вашей семьей, пока вы будете в тюрьме. И что станет с вами.

Я был уверен, что «Ринго» никогда не читал бессмертных произведений Ильфа и Петрова, и потому не ведал, что в похожей ситуации сказал Остап Ибрагимович Бендер подпольному миллионеру Александру Ивановичу Корейко. А поэтому, не опасаясь обвинения в плагиате, я позаимствовал у великого комбинатора его крылатую фразу:

— Пожалуйста, не выходите из номера. За вами придут.

Мои слова произвели на «Ринго» не меньшее впечатление, чем слова Бендера на Корейко. Чтобы еще больше усилить их воздействие, я посмотрел на часы и от себя добавил:

— Я искренне хотел помочь вам. Теперь мне остается только посочувствовать вашей участи. Прощайте, Майкл.

В отблесках славы великих юмористов я демонстративно направился к двери. Конечно, это была лишь тактическая уловка. На самом деле я и не думал уходить, имея все основания рассчитывать на продолжение разговора.

— Одну минуту, мистер Вдовин, — остановил меня «Ринго», когда я уже взялся за ручку двери. — Почему бы нам не обсудить ваше предложение?

Могу только догадываться, что повлияло на «Ринго» и заставило его меня остановить. Возможно, он представил себе все «прелести» местной тюрьмы и пришел к выводу, что не стоит искушать судьбу: пока американское правительство добьется его освобождения (если ему это вообще удастся!), он превратится в живой труп, если к тому времени вообще не отправится к праотцам. Не исключено, что он вспомнил одну недавнюю историю, которая была хорошо известна в ЦРУ и могла заставить призадуматься самого стойкого сотрудника.

За несколько лет до нашей беседы один из сотрудников ЦРУ, работавший, как и «Ринго», под «глубоким прикрытием», не имея на то соответствующего разрешения местных властей и действуя исключительно на свой страх и риск, отправился в отдаленный район одной африканской страны, где шли ожесточенные бои между правительственными войсками и формированиями сепаратистов, добивавшихся территориального отделения.

Резидентура КГБ заблаговременно узнала о том, что американец собирается в эту опасную поездку, и во взаимодействии с местными спецслужбами решила воспользоваться благоприятной возможностью и попытаться привлечь его к сотрудничеству.

Американца задержали и до установления его личности и выяснения причин появления в зоне боевых действий поместили в одну из местных тюрем. Его содержали во вполне сносных условиях, даже кормили из армейской кухни. Но то, что он там увидел, а, главное, перспектива надолго задержаться в этом заведении произвели на американца такое сильное впечатление, что на третий день, еще до того, как с ним была проведена вербовочная беседа, его рассудок замутился, да так, что вести с ним серьезные беседы уже не имело смысла.

Единственная польза, которую удалось извлечь из этой затеи, состояла в том, что душевнобольного при посредничестве все тех же американцев обменяли на советского нелегала, который в это время томился в одной из натовских тюрем.

— Но сначала объясните, почему вы решили помочь мне? — спросил «Ринго», когда я снова уселся в кресло и приготовился его выслушать.

— Потому что мы испытываем к вам определенные симпатии, — признался я. — Нам известно, что вы критически относились ко многим операциям ЦРУ, что у вас из-за этого случались конфликты с руководством. Вы никогда не были замешаны в каких-либо акциях против Советского Союза. Мы ценим, что во время войны во Вьетнаме вы не позволили расправиться с советскими офицерами. Какой для нас интерес в том, что вы будете гнить в тюрьме?

— Откуда вы знаете про Вьетнам? — озадаченно посмотрел на меня «Ринго».

— Работа у нас такая, — как всегда в таких случаях, отделался я банальной фразой и снова посмотрел на часы. — Давайте говорить по существу, у нас не так много времени.

Я сознательно загонял его в жесткие временные рамки, чтобы он не мог тщательно обдумывать происходящее и выбирать лучшие ходы. Любой шахматист знает, что в цейтноте, когда игра идет «на флажке», вероятность ошибки возрастает многократно. А вербовочная беседа, по крайней мере с точки зрения ответственности за ее последствия для вербуемого, будет, пожалуй, посложнее шахматной партии за звание чемпиона мира!

— Что я должен сделать, чтобы беспрепятственно выбраться из этой страны? — деловым тоном спросил «Ринго» и тоже посмотрел на часы.

— Есть только одна возможность: полностью искупить свою вину за преступления, совершенные антиправительственными группировками, пользующимися поддержкой ЦРУ, — твердо сказал я.

«Ринго» сделал движение рукой, словно пытаясь возразить или что-то сказать в свое оправдание.

— Надеюсь, вы не станете возражать, — опередил я его, — что во многом по вине ЦРУ в стране идет гражданская война, уносящая тысячи жизней? Прекратить ее можно, только ликвидировав все антиправительственные группировки и изолировав руководителей, ответственных за проведение террора и гибель мирных жителей.

— И вы хотите, чтобы я их сдал?! — возбужденно спросил «Ринго». — Но это невозможно! Я никогда этого не сделаю!

— А вам ничего и не нужно делать, — спокойно сказал я. — И называть имена связанных с ЦРУ людей и их адреса тоже не требуется.

«Ринго» с недоумением и надеждой посмотрел на меня. Видимо, ему показалось, что сейчас я предложу какой-то вариант, избавляющий его от необходимости совершать предательство.

— Вы приехали, чтобы встретиться с ними? — не столько вопросительно, сколько утвердительно напомнил я. — Вот и встречайтесь! А остальное — наше дело. Вернее — местной контрразведки. От вас требуется одно: повидаться со всеми вашими друзьями, не обращая внимания на то, что за вами будут следить, и не стараясь избавиться от слежки. Пусть местная контрразведка считает, что разоблачение антиправительственного подполья — исключительно ее заслуга. Так мы сохраним в тайне нашу договоренность, и нам не придется посвящать в это лишних людей.

Я расшифровал «Ринго» только вторую часть предложенного замысла, надеясь, что первую он расшифрует сам. А расшифровка эта заключалась в том, что реализация этой идеи избавляла его от юридической ответственности за последствия предательства, потому что формально никакого предательства не было! Все должно было выглядеть так, словно провал произошел по независящим от «Ринго» причинам или на крайний случай в результате допущенных им ошибок и недооценки мер безопасности при проведении конспиративных встреч. А за такие промахи полагается административная, но уж никак не уголовная ответственность!

Видимо, «Ринго» расшифровал все правильно, потому что после непродолжительного раздумья сказал:

— Пожалуй, на это я могу согласиться… Надеюсь, следить за мной будут квалифицированно, чтобы все было натурально, и я не выглядел полным дураком.

В нем заговорила профессиональная гордость! Даже в этой совершенно проигрышной ситуации «Ринго» стремился выглядеть достойно. Если не с человеческой, то хотя бы с профессиональной точки зрения.

— Полагаю, вам известно, что в местной службе наружного наблюдения работают наши инструкторы? — спросил я. — Они неплохо знают свое дело и проследят, чтобы за вами работали аккуратно.

— О'кей, мистер Вдовин, — решительно сказал «Ринго». — В восемь часов вечера я собираюсь отправиться на первое свидание. У вас будет достаточно времени для подготовки.

— Мы уже давно готовы, — с улыбкой заверил я и, перестав улыбаться, добавил: — Но не вздумайте обманывать нас и пытаться скрыться. Помните — любой опрометчивый шаг может иметь для вас фатальные последствия!

— Не беспокойтесь, мистер Вдовин, я буду вести честную игру, — ответил «Ринго» и приложил правую руку к груди. — Поверьте, мне есть, что терять!

Я в последний раз посмотрел на часы и встал.

— А сейчас мне надо идти, чтобы предотвратить ваш арест. Накануне вашего отъезда мы увидимся еще раз, чтобы подвести итоги и обсудить наши дальнейшие взаимоотношения. Да поможет вам Бог!

Я вышел из номера в пятнадцать сорок.

Через пять минут кубинский офицер получил по рации команду прекратить патрулирование возле отеля «Мирамар». «Уазики» взревели моторами и, резко развернувшись, умчались в расположение кубинского гарнизона.

Все это время «Ринго» простоял у окна, наблюдая за действиями патруля. В пятнадцать сорок девять он задернул штору и отошел от окна.

С этого момента отель «Мирамар» находился в плотном кольце сотрудников местной службы наружного наблюдения.

42

Относительную легкость, с которой «Ринго» согласился, находясь под наблюдением, встретиться с руководителями антиправительственного подполья, можно было толковать двояко.

Елагин склонялся к тому, что «Ринго» специально пошел на эту хитрость, решив таким образом ввести нас в заблуждение, выиграть время, а затем с помощью своих людей подготовить побег из страны. Он отвечал за результаты наблюдения, и его настороженность была вполне объяснима.

Я отвечал только за вербовку и поэтому на все происходящее смотрел совсем иными глазами. Не знаю почему, но я поверил в то, что «Ринго», как он выразился, будет вести честную игру.

Но вера верой, а предпринять необходимые меры предосторожности было просто необходимо. Поэтому наблюдением за «Ринго» занималась вся местная служба наружного наблюдения, усиленная к тому же сотрудниками кубинской военной контрразведки. Бригады, которые посменно вели слежку, поддерживали постоянную связь со штабом, в состав которого входили сотрудники представительства КГБ. В случае каких-либо непредвиденных осложнений они должны были дать команду немедленно арестовать «Ринго» и всех, кто попытается помочь ему скрыться.

Но, к счастью, все обошлось. В течение пяти дней «Ринго» на автомашине представительства компании «Тексако», в первую же ночь начиненной всевозможными штучками, значительно облегчавшими ведение слежки, в свободное от основной работы время объезжал городские виллы и пригородные фазенды, таская за собой «хвост» и давая местной контрразведке возможность зафиксировать все тайные адреса, где собирались заговорщики. При этом ни разу не дал повода заподозрить его в том, что он ведет двойную игру. Видимо, он отлично понимал, что на карту поставлена не только его свобода, но и жизнь, и предпочел не рисковать, а расплатиться с нами чужой свободой и чужими жизнями.

Все эти дни я преимущественно отсиживался в посольстве и ни разу не попадался ему на глаза, ожидая, когда он закончит все свои дела. Утром в день отлета я снова находился в номере, где размещался наш контрольный пункт. Когда «Ринго» вернулся с завтрака и стал собирать вещи в дорогу, я пошел к нему. На этот раз я постучал, и он открыл мне дверь.

— Ну как, вы довольны? — ответив на мое приветствие, спросил «Ринго».

Нам позарез было необходимо задокументировать то, что он работал под нашим контролем, чтобы впоследствии он не мог сказать, что просто прокололся, что его выследили, и потому он несет ответственность только за ошибки в работе, а не за добровольную помощь, оказанную советской разведке. И в этом смысле его вопрос оказался весьма кстати. Оставалось только поддержать начатый им разговор.

— Надеюсь, вы сумели выполнить всю предусмотренную программу? — спросил я, усаживаясь на свое привычное место.

— Практически всю, — подтвердил «Ринго», сев напротив меня и снова оказавшись лицом к видеокамере. — Я, правда, планировал еще побывать в двух провинциях, чтобы проинспектировать базы оппозиции, но подумал, что вы вряд ли захотите, чтобы я покидал столицу.

— Вы правильно подумали, — кивнул я головой. В наши планы действительно не входило выпускать его из-под контроля, и поэтому люди, которые вели за ним наблюдение, имели указание пресекать любые попытки выбраться за пределы города. Мы не исключали, что он может сговориться со своими друзьями, и те за городом попробуют его отбить, увезти в один из контролируемых ими районов, а затем переправить за пределы страны. А совместить наблюдение и охрану было немыслимо: это привело бы к провалу всей операции.

— Со стороны наблюдающих были какие-то накладки? — поинтересовался я. — Они вас не засветили?

— Нет, все было чисто. Должен признать, что советские инструкторы хорошо поработали. Если бы не ваше предупреждение, мне стоило бы большого труда обнаружить слежку.

Я представил, как его слова легли на магнитную ленту, и в душе возликовал. Это был отличный закрепляющий материал!

— К сожалению, — решив ему подыграть, развел я руками, — я не смогу передать моим коллегам вашу оценку их работы.

Теперь, когда мы подвели итог совместно проделанной работы, можно было поговорить и о перспективах наших деловых взаимоотношений. Только я собрался произнести заранее заготовленную фразу, как «Ринго» опередил меня и сказал:

— У меня есть к вам одна просьба, мистер Вдовин. Мне следовало, конечно, выдвинуть ее в качестве условия, но в прошлый раз я был в некоторой растерянности и об этом как-то не подумал.

— И в чем же суть вашей просьбы? — спросил я, втайне надеясь, что он попросит заплатить ему за оказанные нам услуги. Такая просьба означала бы, что он согласен и впредь сотрудничать с нами.

— Я прошу вас не допустить расправы над людьми, сведения о которых вы получили с моей помощью. Я не хочу быть виновником их гибели.

Он попросил совсем не то, что я рассчитывал, но и такая просьба тоже многого стоила. Я молил Всевышнего, чтобы в эти минуты не отказал микрофон, не сломался магнитофон или не порвалась лента. А еще я благодарил судьбу, что «Ринго» забыл оговорить это условие до того, как согласился поучаствовать в наших мероприятиях. Принятие такого условия (а на этом он имел все основания настаивать) связало бы нам руки и ограничило свободу действий в таком непростом деле, как ликвидация антиправительственного подполья. Теперь ему ничего не оставалось, как только просить об этом!

Как все же устроен человек! Совершит предательство, а потом умоляет о снисхождении к преданным людям! И не столько милосердия ради, сколько чтобы не отягощать свою совесть, переложить на других хоть часть своего греха и затем спать спокойно!

Но отель «Мирамар» — не церковь! И мы с «Ринго» были не на исповеди! Да у меня и не было полномочий, чтобы отпустить его грех, даровав жизнь заговорщикам. Напротив, мне было нужно повязать его кровью, задокументировать его грех, чтобы была возможность в нужную минуту ему о нем напомнить, предъявить счет и заставить совершать новые грехи во славу представляемой мной разведки!

И я решил сразу отбить у него всякую охоту со мной торговаться.

— Мне очень жаль, но ваша просьба невыполнима. Единственное, что я твердо обещаю — мы не приступим к ликвидации вашей сети до тех пор, пока не будем абсолютно уверены, что на вас не падет ни малейших подозрений за ее провал. А судьбу заговорщиков будет решать трибунал, и каждому придется отвечать в зависимости от содеянного. На них слишком много крови, чтобы можно было гарантировать кому-либо из них жизнь!

Я произнес жесткие, но честные слова! «Ринго» и сам был одним из тех, кто содействовал расширению гражданской войны и нес за это прямую ответственность. В его положении просить о каком-то снисхождении, а тем более рассчитывать на какие-то уступки было по меньшей мере наивно.

Дав «Ринго» возможность полностью осмыслить услышанное, я приступил ко второй части беседы.

— В прошлый раз вы сказали, что подумываете о том, чтобы уйти из ЦРУ, — напомнил я. — Могу я узнать, почему?

«Ринго» помолчал, словно раздумывая, с какой степенью откровенности он может ответить, а потом сказал:

— Я попал в полосу ужасного невезения, из которой мне уже не выбраться. Моя карьера окончательно испорчена. Поэтому уход — самое разумное, что можно сделать в моем положении.

Мне было понятно, что он имеет в виду. Но чтобы наша беседа приобрела весомость юридического документа, нужны были не общие фразы, а конкретные детали, особенно, если в них содержится информация, имеющая отношение к Центральному разведывательному управлению.

— Что вы подразумеваете под невезением? Ваши неприятности в Заире? Или конфликт с Литманом?

Я специально задал эти наводящие вопросы, чтобы «Ринго» понял, насколько хорошо мы осведомлены о его прошлом и настоящем, а заодно втянуть его в разговор о будущем.

Но он явно не собирался откровенничать со мной о своих проблемах и ограничился одной короткой репликой:

— Все началось гораздо раньше, еще во Вьетнаме.

— Вас незаслуженно обидели или обошли при награждении? — продолжал я донимать его вопросами.

— О, я давно привык к тому, что в нашей профессии нижних в лучшем случае благодарят, а награждают высших! — грустно улыбнулся «Ринго». — Все было намного хуже. Мало того, что мои заслуги присвоили себе негодяи, которые отсиживались в Сайгоне! На меня еще свалили ответственность за некоторые наши неудачи. Вот тогда у меня и начались первые неприятности.

Наконец-то мне удалось вытянуть из него некоторые подробности! Чувствуя, что лед тронулся (где он в Африке, этот лед?), я задал ему следующий вопрос:

— Но почему вам обязательно надо уходить?

— А что мне остается делать? — как о чем-то давно решенном, сказал «Ринго». — Теперь, после контакта с вами, моя дальнейшая работа в ЦРУ вообще потеряла всякий смысл!

— Вы так считаете? — усмехнулся я. — А мне думается, напротив. Теперь у вас появились новые возможности.

«Ринго» не уловил ход моих мыслей и недоуменно спросил:

— Новые возможности для чего?

— Разве у вас никогда не возникало желание отомстить вашим обидчикам? — с мефистофельскими нотками в голосе спросил я. — Оставаясь в ЦРУ, вы могли бы с нашей помощью крупно им насолить и расквитаться за испорченную карьеру.

— И сесть на электрический стул?

Этот вопрос не был лишен смысла и слышать его мне приходилось не только от «Ринго». И отвечать на него тоже приходилось.

— Не надо преувеличивать опасность, Майкл. Сейчас за это не сажают на электрический стул. И потом — вы же всегда любили и умели рисковать. Тем более что риск будет хорошо оплачен, и это даст вам возможность существенно улучшить ваше финансовое положение.

— А зачем мне его улучшать? — с обидой в голосе спросил «Ринго», словно я публично объявил о его неплатежеспособности. — Мне и так вполне хватает на жизнь!

Я посмотрел на него, как на пришельца из другого мира. И в самом деле, в первый раз в жизни мне повстречался американец, которому хватает на жизнь и который в этой жизни не хочет большего! И я решил показать ему, чего на самом деле стоит прожитая им жизнь.

— А что вы в ней видели хорошего? Пока вы воевали во Вьетнаме, ваши более удачливые коллеги жили в Париже, Лондоне, Стокгольме, в Москве. Об ужасах вьетнамской войны они читали в газетах. Они даже представить себе не могли, что кто-то, вроде вас, под пулями тащит на себе труп убитого товарища. Они наслаждались благами цивилизации, ходили в рестораны и театры, их жены покупали украшения и одежду в лучших магазинах мира! А вы в это время месили грязь в боливийских или вьетнамских болотах и кормили москитов! Они имели возможность отдать своих дочерей в балетные и музыкальные школы. А что вы сумели дать своей жене и дочерям? Многолетнюю разлуку? Тревоги и ожидания? Теперь те, кто не имеет и половины ваших заслуг перед Америкой, выбились в руководство, заняли высокие посты в ЦРУ, стали вершителями судеб таких беззаветных тружеников, как вы. А вас после Вьетнама и Заира направили сюда! Снова заставили заниматься грязными делами и пачкать руки в крови…

Мой монолог явно произвел на «Ринго» нужное впечатление! По его лицу я видел, что мои слова попали в самое больное его место. Он даже непроизвольно глянул на свои руки, словно на них и в самом деле была кровь. Спохватившись, он вцепился руками в подлокотники кресла и спросил:

— А разве вы занимаетесь не тем же самым?

Я мог бы ответить на этот вопрос, но воздержался: не хотелось отвлекаться от основной темы. Но чтобы ему неповадно было впредь ставить себя со мной на одну ступеньку, все же заметил:

— В вашем положении задавать подобные вопросы по меньшей мере бестактно.

Чтобы скрыть возникшую неловкость, «Ринго» потянулся за пачкой сигарет и, открыв ее, спросил:

— Почему вы считаете, что я приму ваше предложение?

Настала пора от критики в его адрес перейти к комплиментам. Главное здесь было соблюсти меру и не переборщить.

— Потому что у нас, как мне, кажется, есть все возможности понять друг друга и договориться. Судите сами: мы придерживаемся схожих взглядов по многим вопросам, прежде всего по отношению к проблеме войны и мира, к угрозе развязывания термоядерной войны. Ваше понимание сложившейся международной обстановки и происходящих в мире процессов очень близко целям нашей внешней политики. Поэтому мы имеем все основания рассчитывать на вашу помощь в сохранении мира…

— Не стоит так беспокоиться о мире, мистер Вдовин! — перебил меня «Ринго», закуривая. — Не думайте, что мир нужен только вашей стране и вся ответственность за него лежит только на вас. Я знаю нашу систему. После Вьетнама в ней многое изменилось. Мы никогда больше не вернемся к тем порядкам, которые привели нас к этой бездарной войне. Поверьте мне, в США это никогда больше не повторится!

Я посмотрел на него скептически.

— Вам я готов поверить, Майкл. Но я не могу поверить вашему президенту и всем тем, кто подталкивает его к новым военным авантюрам. Неужели вы забыли, что после Вьетнама был еще Ливан, была Гренада, а сейчас готовится вторжение в Никарагуа?! Подумайте, разве вам стоит идти одной дорогой с «ястребами» из нынешней администрации США?

«Ринго» стряхнул пепел и удивленно поднял брови.

— Но вы тоже воюете в Афганистане! Чем ваша война лучше тех, в которых участвовали мы?

Я ждал, что рано или поздно он попрекнет меня этой войной!

До нашего вторжения в Афганистан ни один наш самый ярый противник никогда не посмел бы поставить нас на одну доску с американцами. Вооруженное вмешательство в венгерские и чехословацкие события, безусловно, серьезно подорвало наш международный престиж, но все же это была не война! А потому критика военных акций США в различных регионах мира всегда была нашим козырем в любой полемике по международным проблемам. Теперь у нас не осталось никаких козырей!

Конечно, если бы не велась запись нашего разговора, я нашел бы, что ему ответить. Но я не был уверен, что моим начальникам понравится то, что я считал бы нужным сказать и по поводу нашего вторжения в Афганистан, и по поводу его последствий для позиций СССР во всем мире.

И еще я опасался, что наша беседа превратится в словесную перепалку, в которой каждый из нас начнет с пеной у рта доказывать правоту своего государства в неправом деле, и эта перепалка заведет нас в такие дебри, из которых и ему, и мне будет очень трудно выбраться. Поэтому, рискуя впоследствии заслужить упрек в том, что я не дал «Ринго» отповеди за его антисоветский выпад, я поднял руку и примирительным тоном сказал:

— Оставим это! У нас не так много времени, чтобы доказывать друг другу, от кого исходит реальная угроза миру. Поговорим лучше о вас. Мне кажется, судьба дает вам превосходный шанс одним ударом решить все ваши проблемы.

— Но какой ценой?! Вы понимаете?!

— Еще бы! Вот поэтому и выбирайте, что вам дороже в сложившейся ситуации: обязательства перед Центральным разведывательным управлением, которое обошлось с вами, прямо скажем, далеко не лучшим образом, или ваше личное благополучие!

«Ринго» сделал какое-то движение, и мне показалось, что он хочет что-то сказать. Но он молчал, переваривая услышанное, и тогда я голосом лектора по распространению добавил:

— Что же касается целей нашего сотрудничества, то заверяю вас — оно будет направлено исключительно на укрепление отношений между Советским Союзом и Соединенными Штатами в интересах дела мира!

«Ринго» довольно рассеянно выслушал мою последнюю фразу, и, похоже, она не оставила никакого следа в его сознании. Я и сам понимал ее абсурдность, поскольку сведения, которые мы от него рассчитывали получать, никак не могли упрочить отношения между нашими странами! Скорее наоборот! И сказал я ее только для того, чтобы те, кто будет в Центре анализировать наш разговор, не упрекнули меня в том, что я пренебрег возможностями оказать на «Ринго» нужное нам идеологическое воздействие.

— Вы не знаете, что такое лай-детектор! — неожиданным образом отреагировал «Ринго» на мои слова. — Меня разоблачат на первой же проверке!

Это и в самом деле было очень существенное замечание!

Лай-детектор или, по-нашему, «детектор лжи» появился еще в ту печальной памяти пору, когда в нашей стране в самом разгаре были гонения на генетику, кибернетику и прочие «буржуазные» извращения в науке. И пока мы громили метафизику, потешались над лженаукой, а наша пропаганда зубоскалила по поводу попыток американцев с помощью научных методов определять, когда человек говорит правду, а когда лжет (у нас для этого существовали другие методы!), американцы доводили до ума конструкцию аппарата, совершенствовали методику его использования, накапливали результаты исследований и постепенно достигли такого уровня, который позволил превратить «детектор лжи» в надежный барьер на пути тех, кто, полагаясь на свой честный взгляд и умение не моргать глазами, пытается обмануть представителей власти. Его стали широко использовать при проверке лояльности государственных служащих, при допросах подозреваемых и свидетелей, в судопроизводстве и, разумеется, в деятельности спецслужб.

В ЦРУ пошли еще дальше и разработали систему бесконтактного использования детектора, что позволило внедрить его в оперативную работу и определять искренность людей, не ставя их заранее об этом в известность. Одно дело, когда тебя подсоединили десятком датчиков к аппарату и ты знаешь, что он сейчас будет анализировать твои ответы на задаваемые вопросы, и совсем другое, когда ты даже не подозреваешь, что тебя проверяют, а анализ твоего поведения осуществляется по тембру твоего голоса, естественным реакциям на стрессовые ситуации и другим параметрам, о которых ты и понятия не имеешь!

Так «детектор лжи» стал широко применяться для проверки агентов, причем проверка эта проводилась в процессе обычной встречи, ничем не отличающейся от десятков других подобных встреч.

Несколькими годами раньше наша резидентура в одной из африканских стран проводила мероприятие по внедрению в агентурную сеть американской разведки переводчика советской военной миссии Стороженко. Его изучением занимался сам резидент ЦРУ Логан, и дело поначалу продвигалось довольно успешно как с американской, так и с нашей точки зрения.

Но внезапно Логан без какого-либо видимого повода и каких-либо объяснений прекратил встречи со Стороженко и потерял к нему всякий интерес.

Наша резидентура вполне резонно предположила, что это обычная рутинная проверка, рассчитанная на то, что Стороженко, если он является нашим агентом, сам проявит инициативу и будет искать встречи с Логаном. Стороженко дали соответствующие инструкции, и он терпеливо ждал, когда Логан сам начнет его искать.

А тем временем в провинциальном порту встал под разгрузку советский теплоход, доставивший военную технику, боеприпасы и прочее снаряжение для национальной армии. Естественно, резидентура ЦРУ проявила большой интерес к этому событию и сделала все возможное, чтобы выяснить, что и в каком количестве поступило на вооружение национальной армии.

По просьбе министерства обороны страны консульский отдел МИДа отказал американскому посольству в выдаче разрешений на поездку дипломатов в провинциальный городок, чтобы не дать им возможности наблюдать за разгрузкой и считать танки, бронетранспортеры, зенитные ракетные комплексы и другую технику.

И вот, когда разгрузка теплохода была уже закончена и он готовился покинуть порт, с помощью микрофона, установленного в кабинете американского посла, был зафиксирован такой разговор.

— А почему вы не можете получить информацию о поставках вооружения из СССР через того советского переводчика, которого вы собирались привлечь? — спросил посол.

— Мне пришлось прекратить с ним связь, — ответил Логан.

— А в чем дело?

— Мы проверили его на детекторе и пришли к выводу, что он связан с КГБ!

Так прояснилась причина резкого прекращения контакта Логана со Стороженко. Оставалось выяснить, когда и где американцы сумели посадить нашего агента под этот проклятый детектор!

И вот оказалось, что обычно Логан встречался с ним в разных местах на берегу океана, где они делали вид, что ловят рыбу. Но одна из последних встреч по настоятельной просьбе Логана состоялась в маленькой загородной гостинице, причем, как всегда, они беседовали в номере вдвоем, и ничего необычного во время встречи Стороженко не заметил.

Проанализировав эту встречу, резидентура КГБ пришла к выводу, что именно тогда американцы смогли бесконтактным способом проверить Стороженко на детекторе и сделать вывод о том, что он является подставой.

И все же находились люди, которые, несмотря на несомненную эффективность «детектора лжи», научились обманывать это чудо американской техники и скрывать от проверяющих то, что им хотелось скрыть, будь то употребление наркотиков, прелюбодеяние, финансовые злоупотребления или продажа иностранной разведке государственных секретов. Я не исключал, что подобное случалось и с «Ринго», а потому спросил:

— Вам что, никогда не приходилось обманывать детектор? Неужели вы всегда были абсолютно искренни, когда вам залезали в душу?

«Ринго» прикурил очередную сигарету, сделал несколько затяжек и сказал:

— Поверьте, мистер Вдовин, скрывать какие-то факты, относящиеся к личной жизни, и пытаться отрицать связь с противником — не одно и то же!

Мне трудно было оспаривать это утверждение. Я ни разу в жизни не проходил проверку на детекторе, потому что такие проверки в КГБ никогда не проводились, и тем более мне не приходилось отрицать связь с противником, потому что меня никто и никогда в этом не подозревал.

«Ринго» сделал глубокую затяжку, прикрыл глаза рукой и погрузился в глубокое раздумье.

Возникшая пауза не показалась мне очень продолжительной. Но когда мы потом отхронометрировали запись нашей беседы, оказалось, что «Ринго» думал более трех минут. А точнее — двести шестнадцать секунд! Наконец, он отвел руку от лица, поднял на меня глаза и спокойно, но решительно сказал:

— Нет, мистер Вдовин, можете делать со мной, что хотите, но пока я служу в компании, на сотрудничество с вами я не пойду!

Когда мужчина, находясь в здравом уме и будучи совершенно трезвым, делает такое заявление, я не могу ему не верить! Я уже собрался поставить крест на нашей затее и приготовился перейти к той части беседы, которая должна была убедить «Ринго» в нецелесообразности каких-то неразумных шагов, как он заговорил снова.

— Но когда я уволюсь из компании, у меня, возможно, появится потребность в деньгах, чтобы начать свое дело. И тогда я смогу продать вам кое-какую полезную для вас информацию. На этот случай я хотел бы иметь возможность безопасно и быстро установить контакт с вашим представителем. Разумеется, не в Штатах, а в более подходящей для этого стране.

Такой неожиданный поворот после решительного отказа от сотрудничества заставил меня задуматься.

Когда имеешь дело с искушенным и готовым на все профессионалом, следует полагаться исключительно на здравый смысл, а не на интуицию. С точки зрения здравого смысла, его слова были или элементарной отговоркой, или попыткой с наименьшими потерями выйти из затруднительного положения, а заодно получить сведения о том, как внешняя разведка КГБ осуществляет связь с потенциальными источниками информации. И вообще, все это здорово попахивало провокацией!

Но, вопреки здравому смыслу, я почему-то поверил в то, что это не пустые обещания, что «Ринго» поступит именно так, как говорит, и рано или поздно установит с нами связь.

Чтобы выиграть время для обдумывания и прощупать, насколько серьезны его намерения, я, правда, без особого нажима, попробовал уговорить его не увольняться из ЦРУ. Но «Ринго» твердо стоял на своем и мои уговоры ни к чему не привели.

Что мне оставалось делать? Как говорят в таких случаях, принять за основу его предложение, дать несколько полезных советов, где, когда и каким образом войти с нами в контакт, и высказать надежду на новую встречу…

Заканчивая беседу с «Ринго», я и предположить не мог, что спустя всего несколько лет передо мной остро встанет тот же вопрос: уйти или остаться?! И что я так же мучительно, как он, буду искать на него ответ.

43

После этой беседы с «Ринго» я проработал в стране еще ровно два года.

За это время произошло много примечательных событий, для рассказа о которых мне потребовалось бы отнять у читателя слишком много времени. Поэтому остановлюсь на главных.

Еще до конца года более чем наполовину сменился личный состав резидентуры. Одновременно произошли большие кадровые перемены в посольстве и других советских учреждениях.

Из моих сотрудников первым заменился радист-шифровальщик Ноздрин. Вместо положенных двух лет он отработал без отпусков почти три года.

В конце июня покинул страну Лавренов: срок его аккредитации истек, запрашивать в местном министерстве информации продление не имело смысла, поскольку от «Атоса» нам было известно, что продления он все равно не получит. Но до своего отъезда Лавренов успел все же добиться заметного прогресса в разработке «Бао».

Тот оказался довольно сговорчивым человеком и дисциплинированным агентом. По настоянию «Атоса» он стал регулярно посещать квартиру Лавренова, не докладывая, естественно, своему послу о встречах с советским журналистом, который к тому же подозревался в принадлежности к советской разведке. По тем временам и порядкам, установленным для всех китайских граждан, несанкционированные контакты с любым советским гражданином, не говоря уже о подозреваемых или установленных сотрудниках советской разведки, представляли самый серьезный криминал и жестоко карались!

Поскольку «Атос» еще на вербовочной беседе известил «Бао» о том, что квартира Лавренова прослушивается, это избавило их от детального обсуждения тех разговоров, которые имели место во время этих встреч, и позволило держать «Атоса» почти в полном неведении относительно того, в каком направлении нами осуществляется дальнейшая разработка «Бао». Он мог только догадываться об этом по тем заданиям, которые по моей просьбе ставил перед китайцем, поручая ему побеседовать с Лавреновым на те или иные темы и облегчая тем самым задачу самого Лавренова. Тому оставалось с выгодой для дела использовать инициативу «Бао» и придавать каждой такой беседе нужное нам направление.

Регулярное общение позволило Лавренову установить с «Бао» хорошие личные отношения, расположить его к себе и постоянно оказывать на него выгодное нам воздействие. Умело выделив проблемы, в равной мере интересующие советского и китайского журналистов, Лавренев сумел втянуть «Бао» в обсуждение текущих международных проблем и таким образом не только выяснить его политические взгляды и отношение к происходящим в мире событиям, но и получить немало сведений, раскрывающих позиции китайского руководства.

Человеческая натура рано или поздно все равно даст о себе знать, как бы человек ни старался спрятать ее от чужих глаз! Вот и «Бао» по мере общения с Лавреновым все больше и больше расслаблялся, теряя при этом профессиональную бдительность, и, как мы и рассчитывали, довольно скоро расслабился до такой степени, что перестал строить из себя трезвенника и отказываться, когда Лавренов предлагал ему выпить. Тягаться в этом смысле с Лавреновым он не мог! Даже небольшая доза крепкого напитка доводила его до кондиции, он терял над собою контроль, становился не в меру разговорчивым и, как говорят в таких случаях, выбалтывал много лишнего. А это «лишнее» заключалось в информации о внешнеполитической деятельности КНР и положении в китайском руководстве, что как раз и представляло для нашей службы особую ценность!

Во время одного из визитов на квартиру Лавренова «Бао» выпил, возможно, меньше, чем ему хотелось, но больше, чем следовало, после чего его развезло и он, разметавшись на диванчике, заснул тяжелым похмельным сном. На этот случай у Лавренова всегда был наготове фотоаппарат «Никон», и с его помощью он сделал несколько весьма качественных, и, что не менее важно, компрометирующих снимков.

Постепенно под влиянием Лавренова в сознании и взглядах «Бао» на жизнь и политическую ситуацию в мире стали происходить позитивные для нас изменения, которые существенно повлияли на его отношения с «Атосом» и моментально были им подмечены. «Атос» стал жаловаться мне, что «Бао» снижает активность в работе на «французские спецслужбы». Спустя еще некоторое время «Атос» заявил, что, по его мнению, «Бао» тяготится своим участием в разработке Лавренова.

Для нас было одновременно и радостно, и прискорбно сознавать, что идея с использованием «Бао» в разработке Лавренова постепенно себя изживает. И это был еще один довод в пользу того, чтобы не добиваться продления его аккредитации. Лавренов улетел в Москву, а вскоре был направлен в другую африканскую страну с дружественным Советскому Союзу режимом. Там он мог не опасаться никаких преследований ни со стороны местных, ни тем более со стороны западных спецслужб.

Мы, естественно, постарались использовать отъезд Лавренова для дальнейшего углубления разработки «Бао». По нашей рекомендации «Атос» заявил корреспонденту Синьхуа, что Лавренов разоблачен как советский разведчик и негласно выдворен из страны исключительно благодаря его помощи. И даже выдал ему по этому случаю дополнительное вознаграждение!

«Бао» от вознаграждения не отказался, но, как отметил «Атос», и отъезд Лавренова, и премию за его «разоблачение» воспринял без особого энтузиазма.

После отъезда Лавренова «Атос» по нашему наущению попробовал получать от «Бао» информацию о некоторых сторонах деятельности китайского посольства, но из этого ничего не вышло: «Бао» заявил, что давал согласие только на участие в разработке советского разведчика, и, как «Атос» ни старался его уговорить, твердо держался ранее оговоренных условий сотрудничества с «французскими спецслужбами» и ни на какое расширение круга обсуждаемых вопросов не пошел.

Прошло еще несколько месяцев, и незадолго до годовщины образования КНР, когда «Атос» находился в отпуске, «Бао» окончательно уехал из страны. Естественно, французские спецслужбы, не ведавшие о том, что «Бао» является их агентом, его не искали. Но зато внешняя разведка КГБ сделала все возможное, чтобы его найти: во все резидентуры «третьего мира» было дано указание зафиксировать возможное прибытие в страну их пребывания корреспондента Синьхуа и немедленно сообщить об этом в Центр.

Ждать пришлось недолго. Не прошло и двух месяцев, как «Бао» объявился в англоязычной африканской стране, которая, выражаясь дипломатическим языком, имела очень низкий уровень отношений с Францией. На практике же это означало, что страна хоть и поддерживала дипломатические отношения с Францией, но французского посольства в стране не было, а функции посла исполнял по совместительству посол из сопредельной франкоязычной страны.

Из этого факта был сделан однозначный вывод: «Бао» специально добился перевода в эту страну, чтобы не только прервать сотрудничество с «французской разведкой», но и вообще уйти из сферы ее досягаемости и тем самым исключить любые попытки восстановить с ним связь.

Если бы «Бао» знал, какая разведка затянула его в свои сети и от кого надо скрываться!

Дальнейшие события развивались по многократно отработанной схеме и не отличались особой оригинальностью.

В самом конце года в страну, где работал «Бао», прибыла представительная советская делегация, в состав которой для освещения этого визита был включен Лавренов.

На второй день визита глава делегации устроил пресс-конференцию для местных и иностранных журналистов, на этой пресс-конференции Лавренов повстречался с «Бао» и без особых проблем договорился о личной встрече. Причем «Бао», к немалому удивлению Лавренова, согласился приехать в бюро АПН! Лучшее место для задушевной беседы, которая к тому же будет записываться на магнитофон, найти было невозможно!

Откупорив по банке холодного «хайнекена» и потягивая пиво из запотевших кружек, Лавренов и «Бао» сначала вспомнили о своих «дружеских» встречах на противоположной стороне африканского континента, о приятно проведенном времени, о котором у них сохранились самые лучшие воспоминания, а затем Лавренов приступил к делу.

В предельно корректной манере и даже как бы между прочим Лавренов заявил, что «нам» (под этим «нам» можно было подразумевать, кого угодно), известно о сотрудничестве «Бао» с французскими спецслужбами и характере выполнявшихся им заданий, однако «мы» готовы простить ему этот грех, если он согласится в дальнейшем сотрудничать с «нами».

«Бао» не стал уточнять, кто такие эти «мы», поскольку относительно ведомственной принадлежности Лавренова у него, с подачи «Атоса», разумеется, давно не было никаких иллюзий, а, как и ожидалось, попытался с присущей всем азиатам изворотливостью уйти от этого разговора и обратить его в светскую шутку.

Но на азиатскую изворотливость существует такое эффективное средство, как славянское упрямство! И Лавренов после недолгих препирательств о том, сотрудничал ли «Бао» с французской разведкой или нет, загнал его в угол. А загнав, недвусмысленно дал понять, что если «Бао» будет упорствовать в своем отрицании очевидных фактов и нежелании сменить «хозяина» (а на самом деле это была не смена «хозяина», потому что «хозяином» с самого начала была советская разведка, а всего лишь исключение из наших отношений посредников в лице «Атоса» и других представителей французских спецслужб), то «нам» ничего не останется, как довести информацию о его сотрудничестве с французскими спецслужбами до китайских властей, сообщив заодно о таких «мелочах», как несанкционированные контакты с установленным советским разведчиком, передача ему информации о внешнеполитической деятельности КНР в Африке и положении в китайском руководстве, а также еще кое-какие сведения, после чего его ждут крупные неприятности.

«Бао» не стал уточнять, какими еще сведениями располагает на него советская разведка, поскольку для того, чтобы иметь крупные неприятности, вполне хватало сотрудничества с французскими спецслужбами и несанкционированных встреч с советским разведчиком, и задал сакраментальный вопрос, который обычно звучит в девяноста пяти подобных ситуациях из ста:

— Что вам от меня нужно?

Нужно нам было от «Бао» очень много, для этой цели был подготовлен большой вопросник, но Лавренов не стал задавать ему все вопросы сразу, а для начала ограничился только теми, которые затрагивали наших извечных противников в лице США и их союзников по НАТО, да еще некоторые проблемы, касающиеся страны пребывания. Главное в таком деликатном деле, как перевод агента, завербованного под «чужим» флагом, на советский флаг — начать, а потом, после соответствующей воспитательной работы и в том случае, если наши усилия в этом направлении дадут положительный результат — относительно безболезненно перейти к получению той информации, которая нас интересует в первую очередь.

А такой первоочередной информацией была, конечно, информация по КНР. Именно это и было конечным результатом всех наших многомесячных усилий!

Но все это происходило позднее и за несколько тысяч километров от той страны, где Лавренов начинал работу с «Бао».

Использовать прикрытие сотрудника АПН для замены Лавренова было неразумно, поэтому в Центре решили осуществить небольшую «рокировку», перебросив эту должность в другую страну, а к нам направить сотрудника под прикрытием корреспондента ТАСС.

В конце августа, дождавшись моего возвращения из отпуска, из страны окончательно уехал Хачикян. Самому ему времени на отпуск не оставалось: с первого сентября он приступал к занятиям на курсах усовершенствования, открывавших ему дорогу к должности резидента, которой он вполне был достоин. По крайней мере, такой вывод я сделал в его служебной характеристике. Ради такой перспективы можно было пожертвовать и долгожданным отпуском, хотя без этой жертвы вполне можно было обойтись, если бы ему вовремя подготовили замену.

Последним в октябре заменился Колповский.

Через три недели после его отъезда, поздним ноябрьским вечером поступила срочная циркулярная шифртелеграмма с грифом «совершенно секретно» и пометкой «лично резиденту». В ней сообщалось о том, что десятого ноября скончался генеральный секретарь ЦК КПСС председатель Президиума Верховного Совета СССР Л. И. Брежнев и что на состоявшемся в этот же день Пленуме ЦК КПСС генеральным секретарем избран Ю. В. Андропов.

«Завтра в 12 часов (время московское) об этом будет сделано официальное сообщение в средствах массовой информации.

В 10 часов (время московское) поставьте об изложенном в известность совпосла и совместно с ним подготовьтесь к проведению следующих мероприятий…»

Далее следовало несколько пунктов ценных указаний, которые резиденты КГБ вместе с послами во всем мире должны были успеть осуществить за те два часа, которые оставались в их распоряжении до обнародования официального сообщения.

Первой реакцией на эту шифртелеграмму было сожаление, что ее принял и расшифровал не Ноздрин. Если бы это был он, у нас был бы прекрасный повод вспомнить историю с «Малой землей» и поговорить о дальнейшей судьбе этого и других «бессмертных» произведений умершего генсека.

Погоревав по случаю отсутствия Ноздрина, я еще раз перечитал шифртелеграмму, пытаясь понять, что меня в ней смущает. Смущало, по меньшей мере, три обстоятельства.

Во-первых, было как-то непривычно читать подлинное имя, отчество и фамилию бывшего председателя КГБ. Обычно, когда он, находясь в этой должности, подписывал шифртелеграмму либо на него делалась ссылка, всегда употреблялся псевдоним. Теперь он был уже в новом качестве, и его высокое официальное положение избавляло от подобной необходимости.

Во-вторых, в очередной раз резидентов делали заложниками укоренившейся в нашем государстве с давних пор системы тотальной секретности, доходившей порой до абсурда. Вот и сейчас я никак не мог уразуметь, почему надо делать строжайшую тайну из такого в общем-то житейского события, как смерть главы государства? Тем более что через несколько часов об этом будет объявлено на весь мир! Вот уж действительно, как говорится, нет ничего явного, что нельзя было бы сделать тайным!

И в-третьих, я представил себе, в каком положении окажутся десятки резидентов КГБ, когда выполнят указание Центра, и послы поймут, что им, полновластным представителям государства, «первым после Бога», как говаривали когда-то на флоте, в Москве доверяют меньше, чем представителям спецслужб! Не у всех же резидентов были такие хорошие отношения с послами, как у меня с Гладышевым, хотя подобные штучки могли испортить самые лучшие отношения.

Не знаю, какое решение приняли мои коллеги в других странах, но я решил сразу: не ждать до утра, немедленно встретиться с Гладышевым и показать ему шифртелеграмму!

На мое счастье в этот поздний час Евгений Павлович, как и я, еще находился в посольстве.

Прочитав шифртелеграмму, Гладышев ничего не сказал, а только, по своему обыкновению, внимательно посмотрел мне в глаза. Он делал так каждый раз, когда видел или чувствовал, что я отступаю от данных мне указаний или принимаю какое-то самостоятельное решение, расходящееся с установившейся практикой. Потом он, как и я, прочитал шифртелеграмму еще раз, отложил ее в сторону и сказал:

— Может, хоть Юрий Владимирович наведет, наконец, порядок! Сколько можно терпеть этот бардак?!

Ни избрание бывшего председателя КГБ на пост генерального секретаря ЦК КПСС, ни его непродолжительная деятельность на этом посту никак не повлияли на наши взаимоотношения с Гладышевым. Как и до этого, они оставались ровными и дружескими до самого конца нашей совместной работы в стране, лишний раз подтвердив, что неподвластны никаким конъюнктурным соображениям.

Но многие мои коллеги, работавшие в других странах, рассказывали мне потом, какие неожиданные и порой невероятные последствия имело для них это событие и какие удивительные метаморфозы произошли с их непосредственным окружением. Впрочем, если вдуматься, ничего неожиданного не было. Все происходило в рамках бытовавших традиций и той верноподданнической и льстивой атмосферы, которой дышал номенклатурный и чиновный люд не только в советских учреждениях за границей, но и в самом Отечестве.

А суть этих рассказов состояла в том, что уже через несколько минут после официального сообщения о смене руководства партии и государства даже самые явные недоброжелатели сменили, что называется, гнев на милость и демонстрировали просто-таки показную лояльность и самые дружественные чувства по отношению к сотрудникам ведомства, с которым ранее они вынужденно считались, но к которому по меньшей мере не питали никаких симпатий, если не сказать больше. Стоило бывшему председателю КГБ стать первым лицом в СССР, и рейтинг не только резидентов, но и рядовых сотрудников внешней разведки неизмеримо возрос!

Первые сообщения о начавшихся в стране позитивных процессах еще больше подняли их авторитет. Всем было ясно, что именно сотрудники КГБ будут служить главной опорой в проведении долгожданных реформ, и от их всевидящего ока не спрячется ни один скомпрометировавший себя при прежнем руководстве функционер.

Так продолжалось чуть более года, до того самого момента, пока на высшие посты в партии и государстве не пришел К. У. Черненко. С этого дня все резко вернулось на круги своя, и тонко чувствующие конъюнктуру загранработники моментально охладели к тем, чью дружбу и расположение они еще вчера считали гарантией собственного благополучия.

Я пережил и эту смену генсеков, и вновь она никак не повлияла на наши с Гладышевым взаимоотношения, если не считать нескольких крепких слов, которыми мы (наедине!) обменялись по этому поводу. Нам было ясно, что при новом руководстве ни о каких реформах не может быть и речи, и страна снова погрузится в летаргический сон, от которого всех порядочных людей уже давно тошнило.

К этому времени из страны уже уехал Базиленко, и я работал практически с новым составом резидентуры.

Вскоре и Гладышев получил из МИДа весточку, что ему готовится замена в лице бывшего секретаря обкома партии, которому потребовалось срочно подыскать другую работу. Перспектива налаживать отношения с новым послом мне никак не улыбалась. Откуда я мог знать, что он за человек и как сложатся наши отношения?

По своим каналам я навел о нем кое-какие справки, и полученная информация подтвердила самые худшие мои опасения. Решив не искушать судьбу, я сослался на семейные обстоятельства и настойчиво попросил Центр подготовить замену и мне. Заканчивался четвертый год моей работы в стране, и Центру ничего не оставалось, как пойти мне навстречу и разрешить до приезда замены передать дела своему заместителю.

У меня не было никакого желания не только работать с новым послом, но даже с ним знакомиться. Поэтому дату отъезда я наметил ровно за неделю до отъезда самого Гладышева.

Когда я зашел к нему в кабинет, чтобы пригласить на традиционный банкет по случаю отъезда, Гладышев, не дослушав меня до конца, спросил:

— Где вы собираетесь давать отходную и сколько людей хотите пригласить?

— Отходная будет на квартире, а пригласить я хочу человек двадцать, — ответил я.

Гладышев прикинул что-то в уме, а затем, впервые за все время нашей совместной работы, тоном, не терпящим возражений, произнес:

— Отмечать ваш отъезд будем в банкетном зале посольства. Пригласим всех руководителей советских учреждений, секретарей парторганизаций и дипломатов. Все расходы посольство возьмет на себя.

Я пробовал возразить, доказать, что такая помпа, особенно с участием секретарей парторганизаций, мне совсем ни к чему, к тому же я не привык пировать за государственный счет, но единственное, в чем я сумел его убедить, это в том, что непременно понесу свою долю расходов, иначе это может быть превратно истолковано и дать повод для всевозможных кляуз, на которые среди наших общих знакомых были большие мастера.

Тут же Гладышев вызвал завхоза Шестакова и отдал необходимые распоряжения.

А на банкете в присутствии восьмидесяти приглашенных он произнес пламенную речь, которую начал такими словами:

— Мы собрались сегодня, чтобы выразить свое уважение и признательность за почти четырехлетнюю работу в стране резиденту ближних соседей Михаилу Ивановичу Вдовину и его очаровательной супруге. Я впервые в своей практике открыто называю функциональные обязанности человека, занимавшего в посольстве такую ответственную должность, потому что испытываю глубокую симпатию к Михаилу Ивановичу и знаю, что, находясь на этом посту, он очень много сделал для блага и безопасности нашего государства, и его работа заслуживает очень высокой оценки…

Некоторые приглашенные, хотя таковых, прямо скажу, было очень немного, были шокированы таким вступлением и в буквальном смысле слова пооткрывали рты от удивления. Но остальные восприняли речь посла как должное: они отлично знали, что я резидент и каких именно «соседей»!

Я тоже рассудил по-философски: раз уж для недругов наших это не являлось тайной, то и от своих соотечественников скрывать столь очевидный факт, тем более накануне окончательного отъезда, не было никакого смысла! Единственное, что привело меня в смущение, это некоторые эпитеты, которыми Гладышев украсил свою речь. Но к этому я тоже был внутренне готов. Тем более что доброе слово, тем более из уст самого посла, удавалось услышать немногим и не так уж часто, и потому оно было приятно вдвойне!

И пока Гладышев в сдержанных, но достаточно ярких выражениях характеризовал мою деятельность в качестве резидента и советника посольства, я вспоминал о том, как ровно два года назад уезжал Дэ-Пэ-Дэ. Сделал он это по-тихому и совершенно незаметно, без всяких банкетов, опасаясь, что либо никто не придет на его проводы, либо придет специально для того, чтобы выразить ему глубокое неуважение и, воспользовавшись благоприятным моментом, высказать все, что о нем думает.

Для таких опасений у Дэ-Пэ-Дэ было достаточно оснований, потому что в течение всех восьми месяцев, что прошли после его скандального переизбрания, он только тем и занимался, что выявлял людей, набросавших ему черных шаров при выборах в партком, и пытался свести с ними счеты.

Мне показалось, что по причине своей необычайной скаредности Дэ-Пэ-Дэ был даже рад, что ему не пришлось тратиться на банкет. В аэропорту он одиноко стоял у стойки Аэрофлота, пока два дежурных коменданта, ворча и поругиваясь, кидали на транспортер его скарб. Завершив свою миссию, они, не сказав Дэ-Пэ-Дэ на прощание ни слова и даже не удостоив его взглядом, пошли помогать другим сотрудникам посольства.

Проститься с ним и пожелать ему всего, что обычно желают улетающему в Союз члену коллектива, так никто и не подошел.

Как же сложилась судьба тех, кто сотрудничал с нами?

Я не следил специально за их дальнейшей жизнью и работой: не полагается после окончания командировки проявлять интерес к работе резидентуры, даже если ты ее долгое время возглавлял. Но обстоятельства сложились так, что еще какое-то время меня периодически привлекали для консультаций при возникновении в стране тех или иных ситуаций, и это позволило мне быть в курсе некоторых дел.

Раньше всех из обоймы выпала «Люси». В связи с возрастом и ухудшением здоровья она отошла от дел, в книжном магазине стал хозяйничать управляющий, и пришлось исключить ее из сети.

На последней встрече с Борисовым она плакала, просила не забывать ее насовсем и заверяла, что при необходимости всегда будет готова оказать советской разведке посильную помощь.

«Дож», «Артур» и «Монго» без каких-либо проблем продолжали сотрудничать с резидентурой.

«Рокки» при содействии «Атоса» и не без нашей помощи сделал блестящую карьеру в спецслужбах. Через год после моего отъезда он был назначен начальником провинциального управления безопасности и на несколько лет покинул столицу. Это было большое повышение: оно открывало ему прямую дорогу к руководящей должности в госсекретариате внутренних дел и безопасности. Но для резидентуры оно имело отрицательные последствия, поскольку, работая в провинции, «Рокки» утратил интересующие нас разведывательные возможности. К тому же возникли большие сложности в поддержании с ним регулярной связи.

Так в целом благое дело привело к временной потере ценного источника. Была ли с ним впоследствии восстановлена связь, мне неизвестно.

К моменту назначения «Рокки» на руководящую работу в провинции «Атоса» уже не было в стране, и поэтому он никак не мог повлиять на ход событий в нужном нам плане. Так и не дождавшись утверждения в должности руководителя советнического аппарата (видимо, пришедших к власти во Франции социалистов не устраивали его голлистские взгляды), «Атос» принял предложение занять пост советника при главе одного из латиноамериканских государств.

Несколько лет он работал в стране, где не было резидентуры КГБ, и потому связь с ним не поддерживалась, после чего возвратился в Париж. Судя по тому, что со мной консультировались относительно того, как, не имея «железных» условий связи, восстановить с ним агентурные отношения, я могу заключить, что такие попытки были предприняты. Чем они закончились, я, по понятным соображениям, никогда не интересовался.

«Бао» после завершения командировки в африканской стране работал где-то в Европе и все эти годы продолжал активно сотрудничать с внешней разведкой. Потом и в Китае и в СССР начались реформы, две великие державы перестали быть врагами, советско-китайские отношения в значительной мере нормализовались, и все это, видимо, имело какие-то последствия и для использования «Бао» в качестве источника конфиденциальной информации.

Больше всех, да и то относительно, не повезло «Арману».

Микрофон, установленный нами в кабинете американского посла, эффективно функционировал больше четырех лет. За это время сменились Гэлбер и Литман, но и при их преемниках работа по съему информации продолжалась. «Арман» периодически менял малахитовые подставки, получал за это приличное вознаграждение, и все шло своим чередом до тех пор, пока один из агентов ЦРУ, действовавший в Москве, не передал американцам фотокопию спецсообщения, подготовленного КГБ на основе сведений, добытых с помощью техники подслушивания и направленного в одно из советских ведомств, где этот агент и окопался.

Естественно, после этого американцы всполошились. Был начат поиск места, где произошла утечка информации, и в орбите поиска оказалось посольство США в стране.

Сменивший Литмана резидент ЦРУ получил соответствующее указание и имел по этому поводу беседу с послом, в которой недвусмысленно заявил:

— В Лэнгли считают, что у нас произошла утечка. Мне предложено провести расследование.

Этот разговор, как и все, что происходило в кабинете посла, тоже был зафиксирован. По всем правилам следовало немедленно изъять радиозакладку и принять необходимые меры безопасности, но, как, к сожалению, иногда случается в подобных случаях, ничего этого не было сделано. Приближалась встреча между главами СССР и США на высшем уровне, из посольства США шли ценнейшие сведения, которые регулярно докладывались «наверх», и никто не решился взять на себя ответственность прервать этот информационный поток.

Так в очередной раз важное оперативное мероприятие, которое в течение многих лет обеспечивало руководство ряда ведомств ценной информацией, было принесено в жертву сиюминутным политическим интересам!

Расплата была неотвратимой!

Резидентура КГБ прозевала приезд в посольство США специальной поисковой бригады (впрочем, «прозевала» — не то слово, потому что американцы тоже не дураки и знают, как маскировать подобные мероприятия!), та во время очередного включения микрофона запеленговала радиопередатчик и, дождавшись, когда резидентура по окончании рабочего дня его выключила, изъяла и раскурочила малахитовую подставку. Резидентура обнаружила это на следующий день, когда микрофон не включился.

А еще через день состоялась плановая встреча с «Арманом», и он рассказал, что в посольстве США идет поиск человека, который мог внести в кабинет посла малахитовую подставку. Подозрение пало, прежде всего, на тех местных граждан, включая и «Армана», которые имели доступ в кабинет посла, однако в стороне от расследования не остались и некоторые сотрудники посольства из числа американцев. Накануне «Армана» допрашивал какой-то незнакомый американец (так стало ясно, что розыском радиозакладки занималась специально прибывшая в страну поисковая бригада), причем допрашивал с пристрастием, но «Арман» прикинулся дурачком и лепетал им такую чушь, что они, ничего от него не добившись, вынуждены были отпустить его с миром.

Да и что они могли ему сделать? Ведь он был гражданином своей страны, и в самом худшем случае они могли передать его местным властям, да и то, если эти самые местные власти не имели никакого отношения к внедренной в американское посольство технике подслушивания! А такой вариант американцы, видимо, не исключали — дружба дружбой, а французским спецслужбам тоже небезынтересно было знать, что замышляют американцы в их традиционных владениях! К тому же письменный прибор был подарен Гэлберу не кем-нибудь, а самим премьер-министром, а на отдельных деталях радиопередающего устройства стояло не клеймо «Сделано в СССР», а знаки некоторых известных европейских фирм. Так что было над чем подумать!

И потому американцы ограничились только увольнением из посольства всех местных граждан, включая «Армана», но не стали информировать о случившемся ни местные, ни французские спецслужбы.

После отъезда Хачикяна «Арман» перестал убирать квартиру, ему хватало того вознаграждения, которое он получал за периодическую смену малахитовых подставок. И вот теперь он лишился как основного, так и дополнительного заработка. Но у «Армана» не было оснований долго горевать по этому поводу: выплаченное ему резидентурой единовременное вознаграждение в связи с потерей работы было равно его заработку за несколько лет, и он вполне был этим удовлетворен. Прислушавшись к совету оперативного работника, он уехал из столицы в провинцию, открыл там какую-то лавчонку и занялся розничной торговлей.

О том, что послужило причиной провала радиозакладки, в течение нескольких лет можно было только догадываться. Но потом был разоблачен агент ЦРУ, передавший американцам фотокопию спецсообщения КГБ, и все сразу прояснилось.

После обнаружения чужого микрофона в своем посольстве американцы вполне резонно посчитали, что неведомому им противнику (а таковым, вероятнее всего, являлась все же советская разведка) стало известно о проводившихся ими мероприятиях, и потому отказались от услуг некоторых агентов, в том числе и от «Мека». Местная контрразведка также не проявляла к нему никакого интереса, по-прежнему полагая, что он работает на американцев.

«Мек», которому, видимо, порядком надоела маята, связанная с работой на две спецслужбы сразу, воспользовался этим обстоятельством и решил уволиться по собственному желанию. Удерживать его не стали, после чего он на полученные от КГБ и ЦРУ деньги открыл небольшую авторемонтную мастерскую, которая специализировалась на ремонте автомашин советского и американского посольств. И там, и там его считали «своим» человеком, и мастерская процветала.

Я полагаю, что американцы вполне могли списать на обнаруженную в своем посольстве радиозакладку еще один провал, произошедший несколькими годами ранее. Провал тем более болезненный, что на Шилова (а я имею в виду именно его) ЦРУ, судя по всему, возлагало большие надежды. О том, что радиозакладка здесь ни при чем, знали только очень немногие, и никто из них не собирался делиться с американцами этой информацией.

После возвращения в Союз Шилов был взят в активную разработку, однако проводимые мероприятия долго не давали никакого результата. Как потом выяснилось, американская разведка на том этапе поставила перед ним пассивную, но очень ответственную задачу — внедриться в КГБ, условиями связи с резидентурой ЦРУ в Москве не снабдила, а потому ничего подозрительного в действиях Шилова не отмечалось.

Но советская контрразведка всегда отличалась большим упорством и изобретательностью, тем более имея веские основания подозревать человека в сотрудничестве с иностранной разведкой. И потому было решено поставить Шилова в такие условия, чтобы он сам предпринял какие-то действия и попытался проинформировать американцев о своем положении. С этой целью его на год призвали в армию, как офицера запаса, и направили в Прибалтику в одну из режимных воинских частей, где он находился под неусыпным наблюдением военной контрразведки.

Этот замысел полностью себя оправдал! Однажды, оказавшись в увольнении, Шилов опустил в почтовый ящик письмо. В результате проверки содержимого почтового ящика был обнаружен конверт с подставным адресом американской разведки в ФРГ, а в конверте — открытка, написанная от имени иностранного туриста. После того, как на открытке и конверте были обнаружены отпечатки пальцев Шилова, стало ясно, что это какой-то сигнал, истинный смысл которого известен только отправителю и получателю. Так развеялись последние сомнения в том, что Шилов является агентом американской разведки.

Разработка перешла в форсированное окончание: сбор улик, арест, следствие, военный трибунал и неотвратимое возмездие…

После двух бесед в отеле «Мирамар» я никогда больше не встречал «Ринго».

Вскоре после возвращения в страну он подал рапорт с просьбой об отставке, о чем мы узнали из подслушанного разговора Литмана с Гэлбером. При этом мы лишний раз убедились, какой все же сволочной человек этот Дэвид Литман! Но если раньше, когда он изводил «Ринго» своими придирками и подталкивал его на разрыв с ЦРУ, Литман объективно действовал в наших интересах, и потому мы в душе одобряли его поступки, то высказанное им в этом разговоре намерение дать «Ринго» отрицательную характеристику и тем самым помешать ему найти хорошую работу вызвало у нас новый приступ антипатии.

К нашей большой удаче Гэлбер не одобрил намерение Литмана, как до этого не одобрял многие его начинания.

— Зачем вам эта склока, Дэвид? — спросил он. — Вы здесь, он вернется в Вашингтон. Неужели ему тоже не найдется, в чем вас упрекнуть? Так стоит ли трясти грязным бельем?

Когда Литман ушел, Гэлбер попросил свою секретаршу связаться с представительством компании «Тексако» и пригласить к нему Майкла Гонзалеса. Когда и где состоялась их встреча и состоялась ли она вообще, нам выяснить не удалось. Но Гэлбер, видимо, не только поговорил с «Ринго», но и по своим каналам дал о нем благожелательный отзыв, тем самым оказав ему и нам (если бы Гэлбер это знал!) большую услугу.

Как бы то ни было, но не прошло и года, как «Ринго» закончил какие-то курсы, а затем устроился на работу в Информационное агентство США. Через два года он уже поехал за границу в качестве представителя ЮСИА.

Но еще до того, как поступить на курсы, «Ринго» совершил туристскую поездку в Европу, где в одной из нейтральных стран посетил советское посольство и по отработанным на этот случай условиям установил контакт с советской разведкой. Приехал он не с пустыми руками, а с очень ценными сведениями о деятельности ЦРУ. Это было лучшей гарантией искренности «Ринго», и наша щедрость превзошла его ожидания. И когда он стал работать в американском посольстве, с ним была установлена регулярная связь.

На этот раз ему повезло. У него сложились прекрасные отношения с резидентом ЦРУ, и его, как бывшего разведчика, стали привлекать к различным оперативным мероприятиям. Так «Ринго» получил доступ не только к информации посольства, но и к сведениям, которые представляли для нас значительно большую ценность.

Об этом я узнал совершенно случайно спустя много лет от одного старого приятеля, который под большим секретом рассказал, за что он получил орден Красной Звезды. Он даже не подозревал, что к его награде я имею самое непосредственное отношение.

Известие о том, что «Ринго» стал нашим агентом, вызвало во мне противоречивые чувства. С одной стороны, мне было приятно, что наши усилия не пошли прахом. С другой, мне было досадно и горько, потому что после отъезда «Ринго» из страны, когда стало окончательно ясно, что он уходит из ЦРУ и будет для нас навсегда потерян как источник ценной информации, на мою голову со всех сторон обрушился шквал упреков.

В чем меня только ни обвиняли! И в том, что я проявил своеволие, нарушил указания Центра, отступил от утвержденного плана беседы с «Ринго». И в том, что не проявил профессионального умения, не сумел убедить его принять наше предложение о сотрудничестве и загубил верное дело. И в том, что не сумел уговорить его повременить с увольнением из ЦРУ и продолжить его разработку.

Все мои попытки доказать, что я сделал все возможное в сложившейся ситуации, что еще не все потеряно, что двести шестнадцать секунд его раздумий чего-то стоят, и когда-нибудь, возможно, нам удастся получить от «Ринго» пусть разовую, но ценную информацию о ЦРУ, заканчивались тем, что на меня обрушивалась новая порция упреков.

Вернувшись из отпуска в страну, я из личных писем моих друзей узнал, что меня склоняли на отчетно-выборной партийной конференции ПГУ как нерадивого резидента, который в результате своей недисциплинированности и самоуправства завалил ответственное мероприятие.

Конечно, в каждой профессии есть свои издержки, но таких, как в разведке, нет, пожалуй, нигде!

В разведке можно сколько угодно времени работать безупречно и ничем себя не скомпрометировать, но достаточно совершить всего одну ошибку, и даже не ошибку, а один маленький промах, и вся твоя предыдущая безупречная служба пойдет насмарку, полетит в тартарары, коту под хвост! И эту ошибку или промах тебе уже не простят и не забудут никогда!

Естественно, после всех этих неприятностей так удачно складывавшаяся командировка превратилась для меня в тяжелую повинность. Со временем, конечно, я преодолел и поганое настроение, и депрессию: не такой я человек, чтобы долго хандрить! Но прежнего боевого настроя уже не было, и за последние полтора года работы я никого не завербовал.

Правда, в этом благом деле преуспели мои сотрудники. Общими усилиями мы сумели пополнить и улучшить наш агентурный аппарат, и благодаря добываемой нами информации резидентура была на хорошем счету. Но мой личный вклад сводился только к «чуткому руководству».

И все же самое обидное заключалось в том, что продолжение истории с «Ринго» от меня скрыли сознательно! Как мне впоследствии объяснили, «по соображениям конспирации»!

Видимо, по этим же самым «соображениям» меня решили не поощрять за участие в вербовке «Ринго», хотя за это дело все, кто непосредственно с ним работал, получили высокие награды. Не обошли и тех, кто упрекал меня в своеволии и отсутствии профессионального умения, но вовремя успел напомнить о том, что он тоже «пахал»!

Никому из них даже не пришло в голову извиниться передо мной или хотя бы сказать: «Миша, а ведь ты был прав!» Видимо, тоже «по соображениям конспирации»! Все произошло, как в старой номенклатурной байке: хотели наградить, но потом посоветовались, и решили ограничиться строгим выговором!

И Гладышев, произнося речь по случаю моего отъезда, был прав во многом, и только в одном был неправ, вернее, неточен, а еще вернее — просто слегка заблуждался, соизмеряя, очевидно, достижения резидентуры, о которых он мог судить по той информации, с которой я его знакомил, и их оценку по мидовским стандартам. Хотя, насколько я знал, в МИДе тоже не очень-то разбрасывались орденами. И там, как и везде, существовала единая для всей страны практика распределения наград, девальвировавшая всю систему поощрения и превратившая ее из стимула для повышения трудового энтузиазма в источник интриг и всяческих злоупотреблений.

Кстати, сам Гладышев за время работы в стране получил два ордена: один в связи с двадцатой годовщиной установления дипломатических отношений, хотя не имел к этому событию никакого отношения, второй — по случаю собственного пятидесятилетия. Возможно, на этом основании он и полагал, что уж один орден, но резидент КГБ должен был заработать обязательно!

Он не учитывал, что в разведке установилась порочная традиция в первую очередь награждать того, кто получил ценную информацию, забывая при этом наградить того, кто когда-то приобрел источник этой информации, особенно, если с момента приобретения и до момента получения прошло достаточно много времени.

А потому «Ринго» был по меньшей мере вдвойне прав, когда сказал, что в нашей профессии нижних благодарят, а награждают высших. Вдвойне потому, что это правило, к сожалению, соблюдалось не только в американской, но и в советской разведке.

Что касается меня, то за годы работы в КГБ я мог похвастаться только кучей грамот и благодарностей всех достоинств да полным комплектом «песочных» — за выслугу лет — и юбилейных медалей. На большее руководство не расщедрилось, ожидая, возможно, того момента, когда завербованные мной или при моем участии агенты извергнут, наконец, поток ценных сведений и оправдают возлагавшиеся на них надежды.

Наученный многолетним опытом, я всегда скептически относился к этой наградной суете и не слишком горевал, когда меня обходили при распределении наград. На то, что когда-нибудь обо мне все же вспомнят и по достоинству оценят мои скромные достижения, я тоже не очень рассчитывал. Как ложка дорога к обеду, так и орден имеет истинную цену только тогда, когда он вручается своевременно и за конкретный оперативный результат, а не за счет планового распределения по управлениям и отделам или по случаю какого-нибудь праздника или юбилея! И коллекционировать государственные награды только для того, чтобы когда-нибудь их понесли на подушечках впереди траурной процессии — что может быть глупее и суетнее!

Для меня гораздо важнее были уважение и признание моих коллег, чем какие-то побрякушки, которые мне и надевать-то ни разу в жизни не приходилось!

Что они значат в этой жизни?! Человеческая жизнь коротка, а разведка вечна! Потому-то, наверное, великие разведчики и не умирают никогда!

1983–1993 гг.

Content

Игорь Прелин
Агентурная сеть

От автора

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43