Евгения Горская

Дар или проклятие

© Горская Е., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Татьяна Устинова

Великая сила настоящего детектива

Писать детективы трудно – утверждаю как писатель, написавший некоторое количество именно детективов. Смею утверждать также, что детектив – серьезное, интеллектуальное чтение. Ну, разумеется, правильно написанный детектив!.. Читатель следует за сюжетом, придуманным автором, не в силах оторваться – именно в этом великая сила настоящего детектива и настоящего детективного автора: увлечь, заманить, заставить блуждать в лабиринтах, бояться и радоваться, сочувствовать и негодовать. Евгения Горская – настоящий детективный автор. От ее книг невозможно оторваться.

Но бывает и по-другому. В начале двадцатого века жил канадский писатель Стивен Ликок, прославившийся в основном своими легкими юмористическими рассказами. Ликок посмеивался над тогдашними детективами; он говорил, что любой детективный рассказ имеет бешеный успех ровно до развязки. Еще бы: великий сыщик бродит впотьмах, полиция в очередном тупике, улики пропали, а героиня похищена злодеем и сейчас в смертельной опасности! И вот тут-то автору бы и закончить свой рассказ, но нельзя! И приходится как-то… разбираться со всем этим, придумывать объяснение происходящему, а получается топорно, надуманно, неумело.

Прошло ровно сто лет, но ничего не изменилось!.. Множество великолепных и захватывающе начинавшихся детективов не имеют сколько-нибудь приличной развязки. В сюжете зияют огромные дыры, герои действуют нелогично, а все расследование оказывается простейшей схемой, зачастую завязанной на одном-единственном или нескольких совпадениях. Дочитав такого рода книженцию, я чувствую, что меня надули, подсунув фальшивку.

Когда подошел к концу новый детектив «Дар или проклятие» Евгении Горской, я тоже почувствовала разочарование, возможно даже обиду, но принципиально иного толка!.. Просто закончилась впечатляющая своей изысканной запутанностью, немного страшная, безукоризненно написанная, захватывающая, напряженная и пронзительная сказка, в которой мне повезло прожить целый вечер.

Казалось бы, практически невозможно написать книгу, которая держит в напряжении от самого начала и до последней страницы. Чтобы действие только нарастало, чтобы петля сюжета затягивалась все туже, чтобы самые сильные эмоции – любовь и ненависть – били через край, а история на каждом витке совершала головокружительный кульбит, переворачивая все действие с ног на голову, заставляя героев искать спасения там, где спасение, кажется, невозможно. Но Евгении Горской это удалось!..

Я до сих пор была уверена, что невозможно соединить детектив с «саспенсом» – вот не люблю этого слова!.. Оно кажется надуманным, слишком киношным и по сию пору ассоциировалось у меня только с Альфредом Хичкоком и его «Птицами». И вообще эти два жанра казались мне взаимоисключающими. Потому что детектив – суть загадка, требующая стройности повествования и безукоризненной логики. Для «саспенса» же одной тайны мало. А Хичкок так вообще считал, что она вредит. «Саспенс» должен сразу же завладеть нашим вниманием, выложить все карты на стол, без стеснения и жалости играть на наших страхах, погружая нас – зрителей и читателей – в состояние тревожного ожидания чего-то незримого, но грандиозно-ужасного.

И тем более удивительно, что Горской в ее новой книге «Дар или проклятие» удалось совместить эти два на первый взгляд несовместимых компонента: идеальный детектив и гнетущий «саспенс». В результате получился яркий, безумно вкусный и мгновенно опьяняющий коктейль из кристально-чистой логики и вихря неподдельных эмоций.

У Натальи, главной героини романа, есть редкий дар – она умеет предчувствовать беду. Но сможет ли она уберечь саму себя, когда над головой начнут свистеть пули? И ведь она рядовой программист. Кому понадобилось ее убивать? Что она могла видеть или имела неосторожность услышать? И связана ли эта охота с гибелью ее сына – кошмаром, который, казалось, удалось навсегда оставить в прошлом? Кто ее защитит? Как угадать, кто друг, а кто безжалостный убийца, который не остановится ни перед чем? Или все-таки остановится?

Новый детектив Евгении Горской будто бы целиком состоит из неожиданных сюжетных поворотов. И на каждом интрига закручивается все сильнее, а ставки становятся все выше, а в самом конце выясняется, что злодей на самом деле… Впрочем, читайте!

У вас впереди новый детектив! Как я вам, ребята, завидую!

Понедельник, 9 ноября

Он понимал, что не может оставить ее в живых, и знал, что времени осталось мало.

Самое неприятное заключалось в том, что она ему нравилась, он даже по-своему был привязан к ней и сейчас остро жалел, что на ее месте не оказалась другая, незнакомая ему женщина или, по крайней мере, менее симпатичная.

Времени оставалось мало, и ему необходимо было продумать все до мелочей. Он еще полежал, глядя в потолок, и осторожно вылез из-под одеяла.

Умерла Зинаида.

Бред какой-то, подумала Наташа. Придет же такое в голову… Она постаралась рассмотреть сквозь плотные занавески, горит ли хоть одно окно в доме напротив. Ни одно не горело, значит, еще глубокая ночь. Наташа повертелась немного, поняла, что не заснет, и тихонько, стараясь не разбудить Виктора, встала.

Аккуратно закрыла дверь в спальню и зажгла свет. Половина шестого, по московским меркам самое время спать.

Единственной Зинаидой, которую Наташа знала, вернее, не то чтобы знала, а о которой была наслышана, была их дальняя родственница. Эта Зина приходилась отцу то ли троюродной сестрой, то ли какой-то дальней теткой. Родственников у их семьи было мало, и родители старались со всеми поддерживать отношения, но Зинаида знать их не хотела, что всегда вызывало у мамы недоумение и слезы, а у отца злость. Жила тетка Зинаида где-то в среднерусской глуши, где пенсии были совсем крохотными, а цены почти московскими, но никакой помощи от них не принимала.

Наташа прошла на кухню, зажгла газ, поставила на плиту чайник и стала смотреть на огонь.

Тихо скрипнула дверь – она все-таки разбудила Витю.

– Не спится? – Муж налил себе воды из хрустального кувшина, выпил и сполоснул стакан. Кувшин подарила свекровь года три назад. Наташа его терпеть не могла. Кувшин практически невозможно вымыть, к тому же она не понимала, зачем он вообще нужен, когда в доме имеются два чайника: обычный и электрический, в каждом из них всегда есть кипяченая вода, и они никогда их одновременно не нагревают.

Муж наклонился, чмокнул ее в шею и слегка сжал плечи, что означало – нравится тебе здесь сидеть, ну и сиди, а я спать пойду.

Когда не спалось ему, это выливалось почти в трагедию: он обязательно начинал выяснять, нет ли в данный момент магнитной бури, не наблюдается ли рост или, наоборот, падение атмосферного давления, не имеет ли место полнолуние или новолуние, или черт знает что еще. При обязательном ежевечернем звонке свекрови он обязательно рассказывал, что очень плохо спал, что теперь весь разбитый и боится не выспаться грядущей ночью. Он и от нее, от жены, в таких случаях ждал сочувствия, но Наташа сочувствия не выражала, она всегда считала, что мужчина должен уметь терпеть лишения и не обращать внимания на обыкновенную бессонницу. Она ему не сочувствовала, и Виктор обижался на несколько дней.

Наташа привычно напомнила себе, что ее муж далеко не самый плохой: не устраивает скандалов по пустякам, не требует от нее кулинарных изысков, стерильной чистоты в квартире, даже цветы дарит часто, а недостатки есть у всех. Хороший у нее муж, только напоминать себе об этом приходится все чаще.

Чайник закипел. Наташа насыпала заварку прямо в чашку, залила кипятком и стала греть о нее руки. Виктора такое ее чаепитие всегда выводило из себя: чай надлежало заваривать исключительно в заварочном чайнике. Таких чайников было два: один для черного чая, другой для зеленого. Еще год назад Наташе не пришло бы в голову заварить чай в чашке, тогда ей казалось: все, что Витя считает и делает, – единственно правильно, а если сама она поступает не так, как ему хочется, значит, она чего-то не понимает и не соответствует высокому стандарту его жены.

Прошел год с тех пор, когда она поняла, что тяжело ей с собственным мужем.

Наташа отпила ароматной жидкости и зажмурилась от удовольствия.

Тетку Зинаиду она видела только один раз. Наташа была совсем маленькой, когда родители купили машину и поехали вместе с ней в маленький городок к тете. Как ни странно, Зинаиду Наташа помнила отчетливо: высокая худая женщина с кудрявыми темными волосами и белым фартуком, повязанным на цветастом платье. Она одной рукой прижимала к себе маленькую Наташу, гладила ее по голове, а потом повела ее показывать маленьких желтых цыплят на соседнем участке. Еще Наташа помнила, что на кухне у тети Зины был большой стол, накрытый красивой клеенкой с яркими оранжевыми подсолнухами.

Тетка тогда их практически выгнала неизвестно почему, маленькая Наташа этого не знала и удивлялась тому, что мама плачет, а отец зло молчит.

– Саша, – говорила мама, – ее нужно простить, она потеряла сына.

– Мозги она потеряла, – бурчал отец.

Наташа не понимала, как можно потерять сына, а тем более потерять мозги, и на всякий случай спросила:

– А сын у нее большой?

– Большой, – ответила мама, достала из кармана платок и вытерла слезы.

Сейчас Наташа знает, что у тетки погиб сын, после чего она почему-то прекратила всякое общение с родственниками.

Наташа посмотрела на часы – пора будить Витю, но муж проснулся сам, пошумел водой в ванной и прошел на кухню.

Она поставила на огонь геркулесовую кашу и кастрюльку с водой – для яиц. Виктор завтракал исключительно кашей и двумя яйцами в мешочек. Еще год назад Наташа, давясь, тоже ковыряла кашу, которую терпеть не могла, и чувствовала себя виноватой за то, что не любит здоровую пищу. Впрочем, тогда она все время чувствовала себя виноватой.

Она подумала, соорудила себе два бутерброда с сыром и сунула их в духовку.

– Это мне назло, да? – обиженно спросил муж, наблюдая за ее манипуляциями.

– Нет, Витя, – Наташа постаралась, чтобы в голосе не проступило раздражение. – Просто я не люблю кашу. А яйца мне надоели.

– Раньше ты кашу любила.

Наташа промолчала. Трудно, почти невозможно объяснить, почему раньше ей так хотелось ему нравиться, что она согласна была не только есть ненавистную кашу, но и вовсе обходиться без пищи.

Завтракали они в полном молчании, муж насупился и смотрел в сторону. Год назад она немедленно начала бы лебезить, выпрашивать прощение, потом без конца звонила бы ему, пока он не сменит гнев на милость, а сейчас почти не замечала его молчания, вернувшись мыслями сначала к Зинаиде, а потом к предстоящему рабочему дню, и отчего-то испуганно вздрогнула, услышав резкий телефонный звонок.

– Наташа? – удивилась свекровь. Она почему-то всегда удивлялась, услышав Наташин голос, как будто никак не ожидала обнаружить ее в квартире сына. Хотя на самом деле квартира была как раз Наташиной, досталась ей в наследство от бабушки.

– Здравствуйте, Вера Антоновна.

– Витя дома?

– Дома. – Наташа передала трубку мужу.

Почему-то она была уверена, что звонит мама и сейчас скажет что-нибудь про Зинаиду. Вообще-то это едва ли могла быть мама: родители отдыхали в Италии, и если бы позвонили, то, скорее всего, на мобильный. Звонить было дорого, и они предпочитали посылать эсэмэски.

Все-таки мысли о тетке не давали ей покоя.

Наташа достала из сумки сотовый и, не жалея родительских денег, набрала номер.

– Мама, ты от Зинаиды давно известия получала?

– Не очень, – замялась мать. – А почему ты спрашиваешь?

После той злосчастной поездки, когда тетка отказалась иметь с ними дело, мама через каких-то не то совсем дальних родственников, не то просто знакомых вышла на Зинаидину соседку Шуру, переписывалась с ней, частенько посылала деньги, чтобы та приглядывала за теткой, и сведения о Зинаиде всегда имела.

– Да так, вспомнила о ней почему-то. Сама не знаю почему.

Нужно выбросить из головы дурацкие мысли. Мало ли что может присниться… Наташа попрощалась с мамой и стала собираться на работу.

Ей повезло – подошедший трамвай шел как раз до офиса, не пришлось пересаживаться на другой транспорт, и в здание она пришла одной из первых. Вообще-то, у них строго регламентированного рабочего дня не было, все приходили и уходили, когда кому удобно. Можно было и совсем не прийти. Нельзя только одного – не сделать свою работу. За это увольняли сразу, безо всяких выговоров и нагоняев.

Фирма уже несколько лет занимала целое крыло большого офисного здания, при входе имелись охрана и электронная система пропусков, фиксирующая приход-уход. Все сотрудники знали, что начальство периодически снимает данные с электронной системы, и старались восьмичасовой рабочий день выдерживать. И Наташа старалась.

Она отперла комнату – в отделе еще никого не было, подошла к своему столу и замерла: что-то было не так. Большой черный кошачий глаз, подарок Виктора, лежал чуть дальше от клавиатуры, чем всегда. Стопка маленьких квадратных листков с каракулями ее заметок для памяти заметно вылезала из-под клавиатуры, а она всегда аккуратно запихивала листочки под нее, чтобы их не было видно.

Наташа включила компьютер и отправилась поливать цветы. Цветов было много, и для нее, единственной женщины в отделе, это было почти дополнительной работой.

Она уже просмотрела электронную почту, как обычно по утрам, и приподняла клавиатуру, чтобы вспомнить последние записи на листочках, но неожиданно опустила ее, бессмысленно посмотрела в экран и защелкала мышью, просматривая кадры своей программы. Программу Наташа написала года полтора назад от нечего делать, когда один проект был уже закончен, а по другому заказчики все никак не подписывали договор. Программа автоматически запускала фотокамеру при каждом включении компьютера и так же автоматически отключала ее ровно через минуту. Камера фиксировала сидящего перед компьютером.

В пятницу в 22:41 ее компьютер включал Стас Морошин. Он работал в соседнем отделе, и никаких совместных проектов с Наташей у него никогда не было.

Полагалось выключить компьютер и немедленно позвонить директору, но Наташа ошарашенно сидела не шевелясь. Пока не испугалась, что сейчас заплачет неизвестно отчего. Что-то в последнее время она стала слезливой, как мама. Та любила поплакать по малейшему поводу.

Тогда Наташа решительно направилась в соседнюю комнату, мечтая, чтобы Морошин оказался на месте, и облегченно вздохнула, увидев откинувшегося в кресле парня.

– Ты зачем в мой компьютер лез? – ласково спросила Наташа. Увидев Стаса, она сразу как-то успокоилась, ей больше не хотелось плакать, она даже почувствовала себя злой и веселой ведьмой Геллой и почти пожалела незадачливого Морошина, которому сейчас придется совсем не сладко.

Он так явно испугался, что Наташа пожалела его еще больше.

– Никуда я не лез! Ты что, спятила? – возмутился он. Возмутился тихо, чтобы никто не слышал.

– Стасик, – Наташа села на свободное кресло и слегка покачалась вправо-влево, – говори быстро и доходчиво, иначе я сейчас Петру Михалычу позвоню. Это я ведь одолжение делаю, время на тебя трачу.

Петр Михайлович Сапрыкин являлся и директором, и хозяином фирмы, Наташа знала, что сотрудники его побаиваются, а молодежь вроде Морошина просто трепещет. Сама Калганова директора не боялась, он ей нравился, и она его очень уважала.

Странно, что она подумала про Морошина «молодежь», как будто себя молодой уже не считала. Стас был, конечно, моложе, но не так уж намного, года на четыре. Ну, может, на пять.

– Не лез я в твой комп, – продолжал шепотом возмущаться Стас.

Наташа вытянула руку и демонстративно полюбовалась кольцом с большим бриллиантом. Кольцо было от фабрикантов, и Наташа давно и всерьез считала его своим талисманом. Фабрикой владел ее прапрадед по отцовской линии, и кольцо было тем немногим, что удалось сохранить после страшных революционных и военных лет. Маме оно не нравилось, она постоянно носила другое, тоже с большим бриллиантом, а это родители подарили Наташе к окончанию института.

– Стас, ты меня задерживаешь.

– Да с чего ты взяла-то? Не лез я в твой комп! Что мне, делать больше нечего?

– Кто в чей компьютер лез? Здравствуйте, – раздался совсем рядом низкий голос.

Наташа и Стас подняли глаза и обомлели: рядом стояли сам директор Сапрыкин, а за ним его заместитель Анатолий Константинович Выдрин. Вообще-то худощавый, импозантный, в дорогом костюме, Выдрин выглядел намного представительней коренастого, с грубоватым лицом Сапрыкина и скорее мог сойти за директора и хозяина. Петр Михайлович же больше напоминал тракториста, надевшего костюм, чтобы покрасоваться на деревенской свадьбе.

Рабочие столы в фирме отделялись друг от друга высокими книжными полками, и заметить входящих в помещение было трудно, вот они и не заметили.

– Здрасте, – в один голос отозвались Наташа и Морошин. При этом Стас побледнел почти до синевы, а Калганова покраснела.

За взлом пароля на чужом компьютере полагалось немедленное увольнение, и они оба это знали.

– Что здесь происходит? – опять спросил директор. – Наташа!

– Ничего, Петр Михалыч, – промямлила она, – это… недоразумение. Мы сами разберемся.

Ей стало жалко дурака Морошина. Да и оказаться в роли «доносчика» не хотелось.

– Ну, смотрите. – Помолчав, Сапрыкин укоризненно покачал головой, и начальство направилось дальше.

– Пришлешь мне письмо! В нем подробно напишешь, зачем полез в мой компьютер. Не напишешь до вечера – завтра все расскажу Петру Михалычу, – прошипела Наташа и отправилась на свое рабочее место.

Часа через два ей неожиданно позвонил Выдрин.

– Зайдите ко мне, пожалуйста, – услышала она приветливый голос.

Выдрина она терпеть не могла непонятно почему: дел с ним никогда не имела, а в общении он был исключительно вежлив, дамам при встрече целовал ручки, голоса никогда не повышал, козней не строил. Дамы в фирме его обожали, а Наташа не любила.

Кабинет заместителя директора располагался в самом конце коридора рядом с директорским, и Наташа по дороге заглянула в комнату Морошина – письма он ей так и не написал. На месте его не оказалось, и она разозлилась: идти к Сапрыкину жаловаться не хотелось.

– Наташа, – строго произнес Анатолий Константинович, едва она закрыла за собой дверь кабинета, – с вашего компьютера в сеть ушел вирус.

– Что?! – ахнула она.

– Садитесь, – спохватился замдиректора.

– Гаденыш! – выдохнула Наташа, стоя столбом перед столом Выдрина.

– Не понял, – опешил он.

– Это я не вам. Простите, – буркнула она.

– Надеюсь, – усмехнулся Выдрин и кивнул на стул: – Садитесь-садитесь.

Наташа уселась, а он встал и прошелся по кабинету, заложив руки за голову.

– Так что произошло с вашим компьютером? Наташа, это касается не только вас, но и фирмы, и игры в партизан сейчас неуместны.

Ее почему-то покоробили слова про «игры в партизан», но замдиректора был прав, и она призналась:

– Морошин зачем-то залез в мой компьютер в пятницу. В 22:41.

Собственно, он и предполагал нечто подобное, услышав разговор молодых программистов, и сейчас похвалил себя за проницательность.

– А как вы узнали, что это он? – удивился Выдрин.

– Программу написала, – вздохнула Наташа, – когда компьютер включается, программа фиксирует сидящего напротив.

– Зачем?

– Да так… – пожала она плечами, – делать было нечего, вот я и написала.

– Вашу бы энергию да в мирных целях, – усмехнулся он. – Ребята сейчас ваш компьютер «почистят». Погуляйте часок.

Наташа не поняла, какая такая у нее энергия и в каких целях ее нужно использовать, но согласно покивала и вышла из кабинета.

Не нравился ей Анатолий Константинович.

По дороге она опять заглянула в соседнюю комнату, и снова Морошина на месте не оказалось.

Программисты из группы администрирования возились с ее компьютером, делать ей было решительно нечего, и она, послонявшись по офису, отправилась на улицу погулять, порадовавшись, что нет дождя. Впрочем, глаза у нее не накрашены, и дождь ей не страшен.

По московским меркам, фирма располагалась почти рядом с Наташиным домом. В хорошую погоду она даже любила ходить домой пешком, вся прогулка занимала всего минут тридцать, может быть, чуть больше.

Она вдруг замедлила шаг, впервые удивившись, что в последний год ей ни разу не пришло в голову пройтись пешком. Она больше не прогуливалась и почти перестала краситься, а ведь год назад выйти из дома с ненакрашенными глазами было для нее чем-то совершенно немыслимым.

Она очень изменилась за прошедший год.

Год назад выяснилось, что она ждет ребенка. Виктор очень обрадовался, каждое утро спрашивал, как Наташа себя чувствует, заставил ее накупить дурацких книг о том, как нужно вести себя во время беременности, и постоянно напоминал ей об «ответственности». Наташа никакой «ответственности» не чувствовала, она и без напоминаний не стала бы делать что-то во вред будущему малышу, она, как и раньше, ходила на работу, в магазины, готовила еду и не собиралась относиться к себе как к тяжелобольной.

В такой же промозглый осенний день она стояла на трамвайной остановке. Шел нудный противный дождь, ветер выворачивал зонт, а трамвая все не было. Последнее, что она помнила из того утра, это внезапно закричавшая шедшая навстречу пожилая женщина. Эту женщину в бежевой куртке с капюшоном она помнила так отчетливо, как будто была знакома с ней всю жизнь.

Очнулась Наташа в больничной палате, с удивлением глядя на плачущую мать и как будто мгновенно постаревшего отца. Уже потом она узнала, что мама внезапно и беспричинно забеспокоилась в то утро, заставила папу выяснить через полицейских знакомых, не было ли каких-то несчастных случаев, и родители приехали в больницу, куда привезли Наташу, почти вслед за ней.

Как и почему выехал на тротуар здоровый и абсолютно трезвый водитель надежной машины «Ауди», так никто и не понял. Наташа отделалась легко, много легче других стоявших на остановке людей: только сотрясение мозга, ушибы и сломанная нога. Да еще ребенка не стало…

– Витя знает? – говорить Наташе было трудно, каждое слово отдавалось болью во всем теле.

– Знает, Ташенька. – Отец наклонился и поцеловал ее в кончики пальцев: вся остальная дочь была покрыта бинтами. – Сейчас приедет.

Папа всегда был строгим, маленькая Наташа его даже слегка побаивалась, и когда ей случалось совершать что-то такое, что могло вызвать хороший нагоняй, мама брала ее прегрешения на себя – на жену отец голоса никогда не повышал. Однажды Наташа зачем-то полезла со стремянки на шкаф и уронила тяжелую старинную хрустальную вазу, причем крайне неудачно – на телевизор. Мама тогда долго ее отчитывала, но папе не выдала, сказав, что сама протирала пыль. Правда, Наташа уже тогда догадывалась, что мама все-таки говорит папе правду, но родители делали вид, что он о шалостях дочери не знает.

С тех пор как Наташа подросла, отец редко целовал ее, разве что в день рождения, и сейчас от его непривычной нежности у нее потекли слезы. Плакать ей тоже было больно, и неудобно лежать на спине, и очень хотелось, чтобы поскорее приехал Витя.

– Ну что же ты!.. – бледный перепуганный Виктор ворвался в палату. – Надо же смотреть, куда идешь!.. Хоть бы о ребенке подумала! Я чуть с ума не сошел…

– Витя! – ахнула мама. – Опомнись! Ты же знаешь, что Таша не виновата!

А отец, перебив ее, рявкнул:

– Ты что, последние мозги по дороге растерял?! Это что за причитания? Нам сейчас тебя успокаивать прикажешь?! Моя дочь чудом осталась жива… – Он махнул рукой и опять наклонился к Наташе.

Виктор растерянно замолчал, искренне не понимая, что вызвало у ее родителей всплеск негодования. Наташа уже успела по привычке почувствовать себя виноватой в том, что мужу пришлось из-за нее переживать, но ей было так больно, и она так его ждала и так сильно хотела, чтобы он пожалел ее, что слезы полились сплошным потоком. Она закрыла глаза и вдруг пожалела, что не умерла под колесами злополучной машины, и равнодушно удивилась собственным мыслям. Она хорошо понимала Витю: он переволновался, ему было страшно за жену и будущего ребенка, ему необходимо было выплеснуть свои эмоции, а на кого же их еще выплескивать, как не на нее? Не будь рядом родителей, она, наверное, как всегда, начала бы оправдываться, объяснять, что стояла на тротуаре в самом что ни на есть положенном месте, и ждала бы, когда Витя наконец ее пожалеет. Родители были рядом, и ей, лежавшей в бинтах и практически не имевшей возможности пошевелиться, успокаивать здорового мужа было нелепо. Это выглядело бы просто ненормально.

Тогда, год назад, Наташа впервые и сразу поняла, что настоящего мужа, сильного и надежного, на которого всегда можно положиться, у нее нет. Есть только вечно обиженный, хнычущий «большой ребенок», даже в больничной палате неспособный думать ни о ком, кроме себя.

Странно только, что раньше, до аварии, Наташа, хоть и чувствовала себя почти все время виноватой неизвестно в чем и боялась огорчить Витю, всегда соглашалась с ним, даже понимая, что он не прав, но ей с ним все-таки было хорошо и как-то… легко. Вот и пешком она любила ходить, а теперь это просто не приходит ей в голову.

Наташа достала телефон и посмотрела на часы – можно возвращаться, ребята уже должны закончить с ее компьютером.

А все-таки удивительно, что сама она никакого вируса не обнаружила.

Вершинин удачно припарковался прямо напротив собственного подъезда и подумал, что это единственное, в чем ему повезло за весь этот длинный неудачный день. Установку нужно было сдавать заказчику, а платы, которые они заказали в Италии, до сих пор не пришли. Кроме того, выяснилось, что программное обеспечение по непонятным причинам периодически дает сбои, они называли это «сваливается». Программа сваливается, а программист, который ее написал, со вчерашнего дня на больничном – у него поднялась температура, и гонять на работу парня с гриппом Вершинин не хотел.

В этом году повальной эпидемии не было, но часть сослуживцев очень боялась заразиться, некоторые даже начали носить рекламируемые по телевизору маски и казались Вершинину откровенно придурковатыми. Впрочем, он телевизор практически не смотрел и о том, что соответствующие органы призывают население ходить исключительно в масках, знал от тех же сотрудников. Больше всего его удивляло, что паника перед гриппом охватила не только большинство женщин, но и многих мужчин, и если дамам он эту глупость прощал, понимая, что она, глупость, присуща слабому полу, то поведение мужчин вызывало у него откровенное недоумение.

Сначала он попытался объяснить пугливым коллегам, что вся эта гриппозная кампания затеяна, по его мнению, с одной-единственной целью – дать кому-то нажиться на панике населения, но тут поднялся страшный гвалт, сослуживцы бросились активно его переубеждать, спорить ему было лень, и с тех пор он старался не обращать внимания на маски и не слушать дурацких разговоров.

Вершинин выключил мотор, прикинул, как будет завтра организовывать испытание надоевшей всем установки, вылез из машины и включил сигнализацию. Помедлил, пропуская вынырнувшую откуда-то «Мазду», и тут увидел подходящую к подъезду соседку Танечку. Первой мыслью было спрятаться за машину, и он устыдился этой мысли, как всегда, остро пожалел бедную девушку и подумал, что с Танечкой давно надо решительно порвать, и тут же устрашился того, что она станет смотреть на него несчастными глазами и говорить что-нибудь вроде:

– Хорошо, Вадичка. Ты не бойся, я не буду тебе надоедать, – после чего Вершинин всю оставшуюся жизнь будет чувствовать себя подлецом.

Он так и стоял около машины, пока Танечка не скрылась в подъезде, а потом трусливо отправился в ближайший супермаркет. Сейчас Таня наверняка отметила, что в его окнах нет света, какое-то время он проведет в магазине, а потом, если она все-таки позвонит, можно будет сказать ей, будто он только что пришел, очень устал и никак не может сегодня к ней наведаться. А еще можно сказать, обрадовался он, что простудился и не исключено, что это грипп, а он не хочет ее заражать. Нет, это не пройдет, она тут же кинется его лечить…

Вершинин вздохнул, жалея и Танечку, и себя, и отчего-то все человечество в придачу.

Она переехала к ним в подъезд в прошлом году после развода с мужем. То есть это он уже потом узнал, что Таня развелась с мужем и тот великодушно разменял свою трехкомнатную квартиру, очень прилично доплатил и купил для бывшей жены однокомнатную. А мог бы и не покупать, потому что, когда женился на Танечке, квартира, в которой они стали жить, у него уже была и Таня на нее никаких прав не имела. Бывший муж фактически до сих пор содержал бывшую жену, и Вершинин очень хорошо его понимал. Он тоже содержал бы Танечку всю оставшуюся жизнь, потому что смотреть в несчастные глаза не было никаких сил, и тоже развелся бы с ней через полгода, если бы его, не дай бог, угораздило на ней жениться. По той же самой причине и развелся бы, ведь видеть ежедневно жалобное обожание невозможно, лучше уж в Москву-реку с Крымского моста сигануть или застрелиться, если пистолет есть.

Сначала-то Вершинин понять не мог, как можно было бросить такое прелестное создание, как Танечка, и очень осуждал ее бывшего мужа, а теперь всерьез подумывал, не поменять ли свое жилье. Квартиру менять очень не хотелось: здесь жили дед и бабушка, маленький Вадик практически вырос тут, и взрослый Вадим никакого другого жилья себе не представлял.

…Супермаркет, расположенный почти рядом с домом, открылся совсем недавно. Цены здесь были, мягко говоря, высокими, и народу почти не наблюдалось в любое время суток. По огромному помещению скользили редкие покупатели с громадными тележками, и ее Вершинин заметил сразу. Он немного понаблюдал за ней, понимая, как это глупо, и сам не сообразил, как оказалось, что он со своей неудобной громоздкой тележкой следует за ней по всему магазину.

С тех пор как он увидел ее в первый раз, вернее, впервые обратил на нее внимание, прошло чуть больше года.

В тот день он вернулся домой раньше обычного, часа в три. В подъезде какие-то люди таскали мебель, и он, чертыхнувшись, отправился на седьмой этаж пешком. На пятом бледная, перепуганная девушка пыталась руководить грузчиками, и по всему было видно, что это у нее получается плохо. Ему пришлось задержаться: грузчики как раз затаскивали в квартиру шкаф, и тот никак не хотел проходить в дверь, перегородив путь и к лифту, и к лестнице. Девушка подняла на него полные слез глаза и пожала плечами, извиняясь. Вершинину стало жаль ее, и через несколько минут грузчиками руководил уже он. Внесли мебель, потом раз двадцать меняли ее местами, новая соседка Танечка все не могла решить, как же лучше ее, эту мебель, расставить, потом они вместе пошли в супермаркет, потому что еды у Танечки не было и она не знала, где ее купить. Вершинин тогда совершенно обалдел и от перестановки мебели, и от Танечкиного страха, что расставили все неудачно, к тому же он действительно устал, очень хотел есть и мечтал добраться до собственной квартиры.

В супермаркете он как-то сразу Танечку потерял, навалил в тележку, что попалось под руку, расплатился и ждал соседку, стоя за ровным рядом касс. Тогда он и заметил ее, сначала просто перепутав с новой соседкой: обе были достаточно высокими, худенькими, не светлыми и не темными, и в похожих куртках. Он почти подошел к кассе, у которой расплачивалась девушка в светлой куртке со сброшенным на плечи капюшоном, и только тут понял, что ошибся – это не Танечка. Девушка улыбалась кассирше, доставая упаковки из неудобной тележки, мимоходом скользнула взглядом по полупустому пространству за кассами и по нему, Вершинину, и его поразила исходящая от нее энергия радости. Эта энергия коснулась и его тоже, и ему стало отчего-то весело, он даже забыл, что хочет есть и хочет домой, зато вспомнил, что у него впереди еще вся жизнь и все в этой жизни зависит только от него самого. Аура, вспомнил он подзабытое слово. Мать когда-то утверждала, что умеет видеть ауру, и людей оценивала по этой самой ауре. Впрочем, это было давно, когда мама еще была… человеком.

Он стоял и смотрел на незнакомую девушку, которая теперь уже находилась у столика и перекладывала покупки в целлофановые сумки с логотипом супермаркета, и не сразу опомнился, разозлился на себя за глупость и зачем-то начал выискивать в незнакомке недостатки. И нашел: на ее пальце было кольцо с таким огромным бриллиантом, что он никак не мог быть настоящим, и тогда Вершинин пожалел бедную девицу за дурной вкус: выбрала бы кольцо с камнем поменьше, глядишь, сошло бы за настоящее. Отвернулся от нее и стал искать глазами соседку Танечку.

Потом он еще несколько раз встречал эту девушку все в том же супермаркете, зачем-то проверял, есть ли кольцо на пальце – оно было, и каждый раз радовался неизвестно чему. Потом он долго ее не видел и почти забыл о ней, пока не стал снова встречать уже весной. Но теперь никакой радости девушка не излучала, его даже подмывало спросить, где же она потеряла или по собственному желанию оставила свою «ауру». Впрочем, Вершинин знал, что никогда с ней не заговорит, он вообще никогда не заговаривал с незнакомыми девушками.

Они одновременно расплатились у соседних касс, и оба перекладывали покупки в целлофановые сумки; Вершинин не заметил, как порвался один из ее пакетов, и из него попадали и покатились по полу разноцветные консервные банки. Он сначала вообще не понял, что это ее банки, просто машинально стал поднимать разбегающиеся жестянки, и только распрямившись с ними в руках, совсем рядом увидел огромные зеленые глаза. До сих пор он считал, что зеленые глаза – это метафора.

Вершинин молча шагнул назад к кассе, неловко выдернул пакет из лежавшей там стопки, сложил в него банки и протянул ей:

– Держите.

– Спасибо. – Она вежливо и равнодушно улыбнулась, взяла пакет, поправила на плече сумку и быстро направилась к раздвижным дверям супермаркета.

Он сам удивился, что почти мгновенно оказался рядом с ней и даже собственные покупки не забыл. Пакетов она несла два, и чувствовалось, что они достаточно увесистые.

– Давайте помогу, – буркнул он, чуть наклонившись и пытаясь взять пакеты из ее рук.

– Спасибо. – Она опять вежливо улыбнулась и твердо сказала: – Не стоит, мне недалеко.

– Ну, а раз недалеко, тем более помогу. – Он все-таки перехватил у нее пакеты и помедлил перед дверями, пропуская ее вперед.

Никто чужой никогда не предлагал Наташе донести до дома ее покупки, и она почувствовала явное раздражение, когда незнакомый мужчина начал настойчиво предлагать ей свою помощь, но раздражение это сразу пропало. Мужчина смотрел на нее робко и сердито, но она под его взглядом почему-то почувствовала себя важной и значительной персоной, настоящей дамой, и неожиданно для себя кивнула – несите, если хочется. К тому же сумки были действительно тяжелыми, она перестаралась, набирая продуктов.

Наташа улыбнулась, не замечая этого, и пошла не оборачиваясь. Он был высоким, значительно выше ее, и это ей тоже нравилось. Идти было всего ничего, и они шли молча: Наташа впереди, а незнакомый мужчина чуть сзади.

К вечеру по-настоящему подморозило, и уже у самого подъезда Наташа поскользнулась на покрытой тонким льдом узкой асфальтовой дорожке. Она поскользнулась, а он не успел ее подхватить, потому что замешкался в темноте незнакомого двора и очень испугался, когда она неловко упала на коленку, как будто она была хрупкой хрустальной статуэткой, не способной выдержать малейшего сотрясения. Вершинин еще успел удивиться этому своему испугу, когда кинулся к ней, но тут переполошился уже по-настоящему, потому что одновременно с ее падением раздался глухой хлопок, а потом почти сразу – шум отъезжающей машины.

– Вы что? С ума сошли? – зло прошипела она, когда он навалился сверху, прижимая ее к грязному холодному льду. Сумки, свою и ее, он так и продолжал держать в руках.

Вершинин поднялся, молча поставил сумки на асфальт, нашарил в кармане телефон и, подсвечивая им себе, стал внимательно изучать стену дома.

Звук выстрела из пистолета с глушителем он слышал только в кино, и девушка казалась весьма далекой от мафиозных разборок, но происшедшее ему не понравилось.

Наташа, чуть не кряхтя, поднялась, отряхнула рукой колени и рукава куртки и молча наблюдала за его манипуляциями.

Следов выстрела Вершинин не обнаружил, но это ничего не значило – у него не было опыта в таких делах, тревога не отпускала. Вершинин покрутил головой, оглядывая незнакомый двор, и кивнул ей на лавочку около детской песочницы.

Наташа потянулась за сумками, но он ее опередил, поставил пакеты на лавочку, протер ладонью деревянное сиденье и сделал приглашающий жест – садитесь. Наташа помедлила, но уселась, а он все продолжал стоять, размышляя.

– Вот что, – наконец решил он, – давайте-ка пойдем куда-нибудь в нормальное место, в «Якиторию», что ли. И там поговорим.

Совсем рядом находился японский ресторан «Якитория», куда Вершинин иногда заглядывал.

– Вы любите японскую кухню?

– Не люблю, – ответила она, – терпеть не могу. Вы женаты?

– Нет.

– А я, видите ли, замужем. Боюсь, моему мужу не понравится, если мы сейчас с вами в ресторан отправимся.

– Ну, как хотите, давайте здесь разговаривать. – Он пристроился на лавочке рядом с ней и неожиданно ляпнул: – Камень настоящий?

– Камень? – не поняла она и тут же догадалась, повертела рукой, словно давно не видела собственного кольца, и подтвердила: – Настоящий.

– Вы богатая наследница?

– Нет. – Она посмотрела на него, улыбнулась и стала похожа на себя прежнюю, давешнюю, излучавшую сияние радости. Ауру.

– Жаль.

– А уж мне-то как жаль, – снова улыбнулась она и тут же отвернулась, внимательно рассматривая что-то в пустой песочнице перед ними.

– Как вас зовут?

– Наташа. То есть Наталья, – зачем-то поправилась она, все так же глядя в песочницу.

– Вадим. Наташа. – Он вздохнул и, рискуя показаться полным дураком, спросил: – В вас сейчас стрелять не могли?

Она повернулась и серьезно и внимательно посмотрела на него.

– Почему стрелять должны были в меня? Почему не в вас?

– Потому что меня некому пытаться убить. И меня никто не стал бы поджидать у вашего подъезда.

– Ну так и меня некому, – она развела руками. – Я не богатая наследница и не знаю государственных тайн, я не занимаюсь политическими расследованиями. Зачем в меня стрелять? Вы уверены, что в нас стреляли?

– Не уверен. Был бы уверен, уже полицию бы вызвал. – Он проследил за ее взглядом, она опять смотрела в песочницу.

– Вы живете вдвоем с мужем?

– Да.

– А квартира чья?

– Моя. – Она оторвалась от песочницы, посмотрела на него и улыбнулась: – Дом видите? Нормальная хрущевка, говорят, скоро сносить будут. Квартира двухкомнатная, комнаты смежные, площадь не помню, но там и одному человеку тесно. Четвертый этаж без лифта. Думаете, кто-нибудь польстился?

– Не знаю, что и думать, – признался он. – А работаете вы где?

– Программистом в частной фирме. На руководящие должности не претендую, чужую работу не отнимаю. Вадим, – она внимательно посмотрела на него и серьезно сказала: – Стреляли в вас. Если стреляли, конечно.

Он не был уверен, что звук, который его смутил, это выстрел. Еще меньше он был уверен, что стреляли именно в нее, а не в воздух, например. Но доводить любое дело до конца давно стало его привычкой.

– Давайте вот что сделаем: я буду возить вас на работу и обратно. Где вы работаете? Территориально? – предложил Вершинин.

– Не говорите ерунду. – Она встала и потянулась за сумками. – Спасибо, что помогли. До свидания.

Он молча взял сумки и довел ее до самой квартиры.

Наташа захлопнула дверь, поставила пакеты на пол и посмотрела в глазок: лестничная площадка была пуста, и ей отчего-то сразу стало грустно.

– Наташа! – растерянно проговорил Виктор, целуя ее и помогая снять куртку. – У меня неприятности.

– У меня тоже, – вздохнула Наташа.

– Да-а? А что случилось?

Она собиралась рассказать, как только что незнакомый мужик предположил, что в нее могли стрелять, но сказала почему-то совсем другое:

– Сегодня с моего компьютера в сеть пошел вирус. – Наташа повесила на плечики куртку и закинула платок на верхнюю полку шкафа.

– Но ты же этого не делала?

– Вить, ты с ума сошел?

– Ну, значит, разберутся, – с облегчением произнес он, его решительно не интересовали ее проблемы. – Ты представляешь, у нас все-таки будет сокращение. Я же говорил, что будет! Я говорил об этом еще год назад!

Она подняла сумки и прошла на кухню.

– Тебя сокращают?

– Не знаю. Я не представляю, что делать!

Наташа промолчала. Муж действительно уже год почти непрерывно твердил, что периодически возникающие в правительстве разговоры о сокращении управленческого аппарата неминуемо повлекут за собой массовые увольнения, и это обязательно их, Виктора и Наташи, коснется. Только почему-то ничего при этом не делал, чтобы их это не коснулось или прошло как можно менее болезненно. Например, даже не пытался искать другую работу.

В компанию, где он сейчас трудился, Виктор устроился три года назад, до этого преподавал на кафедре института, который когда-то окончила Наташа. Компания занималась инспектированием энергетических объектов. В чем конкретно выражалось «инспектирование», Наташа толком не знала и считала, что скорее всего «инспекторы» только мешали работать тем, кто действительно дает свет в дома и на предприятия.

– Ну вот что теперь делать?! Что делать? – Он стоял в дверях кухни, причитал и качал головой из стороны в сторону.

– Вить, ты не останешься без работы, – Наташа постаралась, чтобы ее голос звучал участливо, – в конце концов пойдешь на объект.

– Монтером?! – почти взвизгнул он.

– Почему обязательно монтером? Там наверняка и другие должности есть…

– Я, кандидат наук, буду выяснять, какие должности есть на объектах? Может, мне с работягами еще и водку пить прикажешь? – Он обреченно походил по крохотной кухне, мешая ей убирать продукты в холодильник.

Наташа не понимала, почему, если речь идет о выживании, нельзя поработать на объекте даже монтером. Она помнила, как в девяностые годы, когда родителям чуть ли не годами не платили зарплату, отец устроился ночным грузчиком в булочную. Днем трудился у себя в научном институте, а ночью разгружал машины с хлебом. А они с мамой им гордились, и его уважали, и не видели в этом ничего зазорного.

– На кафедру вернешься. – Она слегка подвинула Витю, он мешал открыть дверь холодильника.

– На кафедру?! Копейки получать? А если и тебя уволят?

– Тогда помрем с голоду, – ответила она.

– С тобой невозможно разговаривать, – тихо произнес он, и Наташа испугалась, что он сейчас заплачет. – Раньше ты была совсем другой…

Раньше она бы начала охать и причитать, как и он, может быть, даже заплакала бы от страха перед жизнью, и он обнимал бы ее и говорил, что она одна его понимает и он не представляет себе жизни без нее.

Она изменилась год назад, когда он упрекал Наташу за то, что ее сбила машина, а она не стала его жалеть, потому что ей было стыдно перед родителями.

Вторник, 10 ноября

Наташа опять пришла на работу первой и, раздеваясь в пустой комнате, залюбовалась собой в зеркале. Сегодня ей впервые после долгого перерыва захотелось накраситься, и теперь она казалась себе божественно красивой.

Она вспомнила вдруг вчерашнего Вадима, как он навалился на нее всем телом, словно действительно прикрывал от пуль, и ей стало так весело, что она прыснула, радуясь, что ее никто не видит.

Она включила компьютер, полила цветы, заглянула в соседнюю комнату – Морошина опять не было, дальше день покатился по обычной колее, пока перед самым обедом неожиданно не позвонила школьная подруга Лариса Щербакова, в замужестве Брагина.

– Наташ, давай встретимся, – робко предложила Лариса.

– После работы? – удивилась Наташа. Обычно они договаривались о встрече заранее.

– Когда хочешь. Можно после работы, можно пораньше. Я на больничном – Степка болеет. А у Виталика сегодня выходной.

Виталик Брагин учился в параллельном классе и лет с двенадцати был надежно и преданно влюблен в Ларису. Они поженились, как только им исполнилось по восемнадцать, сейчас растили сына Степана и всегда служили для Наташи примером абсолютного семейного счастья.

– Давай, – согласилась она, – хочешь, ко мне приезжай. Хочешь, я к вам приеду.

– Нет, – быстро отказалась Лариса, – давай… на нейтральной территории.

– Лар, что-нибудь случилось? – Наташе почудилось что-то необычное в голосе подруги.

Та помолчала и виновато произнесла:

– Давай встретимся. Тогда расскажу.

В четыре часа Наташа ждала подругу в небольшом уютном ресторане, где они уже однажды встречались.

Невысокая и очень живая Лариса, всегда словно излучавшая веселье, показалась Наташе расстроенной и даже как будто нездоровой.

– Лара, что случилось? С Виталиком что-то? Или со Степой? – всерьез испугалась она.

– Нет, – Лариса старалась не смотреть на нее, и Наташа почувствовала, что начинает паниковать, – с тобой.

– Что?!

– Случилось с тобой. – Подруга помолчала, вертя в руках книжечку меню. – Я не знаю, правильно поступаю или нет. Виталик говорит, что не нужно тебе рассказывать…

– Лара, не тяни! Не пугай меня!

– Я много раз видела Виктора с женщиной.

Наташа облегченно вздохнула, подруга перепугала ее до полусмерти. Трудно сказать, чего она ожидала, но известие, что Виктор ей изменяет, показалось ей сущей ерундой. А речь шла именно об измене – Лариса была очень тактичной и наблюдательной и пугать подругу по пустякам не стала бы.

Они заказали по салату и кофе, есть ни той, ни другой не хотелось. То есть еще десять минут назад Наташе казалось, что она готова упасть в голодный обморок, а сейчас аппетит пропал совсем. Можно было и салат не заказывать.

– У нас рядом с работой есть ресторанчик маленький, вроде этого, – Лариса обвела глазами зал. – Я туда часто хожу, очень уж в столовой готовят невкусно. Я там обедаю и часто встречаю Виктора с женщиной. Они целуются как… как любовники, – выдохнула подруга. – Понимаешь, это сразу… чувствуется.

Наташа кивнула. Она понимала, что близкие отношения… заметны окружающим.

– Ну вот. Мне уже давно казалось, что он меня там не один раз видел. И узнал. Я думала, они будут куда-нибудь в другое место ходить, а они продолжают там встречаться как ни в чем не бывало. Я в четверг не выдержала, прошла мимо их столика и поздоровалась. Так он со мной тоже поздоровался, совершенно спокойно, даже руку с ее плеча не убрал. Только поморщился: видно, не ожидал от меня такой… наглости. А вчера опять появились, целуются, держатся за ручки… Господи, хоть бы ресторан поменяли, их же на каждом шагу навалом! И я решила тебе сказать. Наташ, ты прости, если…

– Ты все сделала правильно, спасибо тебе, – перебила Наташа. – Жаль, что раньше не сказала… А когда они начали встречаться, не помнишь?

– Помню, – чуть не плакала Лариса, – отлично помню. В тот день, когда тебя машина сшибла. Я тогда еще ничего про тебя не знала. Виктор очень нервничал, это было заметно. Они тогда поскромнее держались, мне сначала и в голову не пришло, что…

– Лара, – опять перебила Наташа, – а они… часто там обедают?

– Раза два в неделю. То есть девица-то почти каждый день, как и я. А он появляется два раза в неделю, иногда реже. – Подруга залилась краской. – После обеда садятся в такси. А когда она одна бывает, то уходит на своих двоих, видно, тоже работает где-то рядом.

Наташа отодвинула почти нетронутый салат. В тот день, когда она лежала вся покрытая бинтами и наполненная болью и ждала его и ей казалось, что, как только он появится, ей сразу станет легче, боль отпустит и она сможет выдержать унижение беспомощностью, он обедал в каком-то ресторане с неизвестной женщиной, разговаривал, скорее всего, очень себя жалел – как же, у него жена в больнице, и он очень переживает, – и получал сочувствие от этой незнакомки.

Наташа знала, что муж слабый, трусливый, безвольный и капризный, но она никогда не думала, что он законченный подлец, который способен проводить время с какой-то дамой, зная, что жена едва не погибла, что она страдает и ждет его. Наташе показалось, что мир вокруг изменился: и Лариса, и официант в черном костюме с галстуком-бабочкой, и даже улица за окном вдруг посинели, как будто она надела очки с синими стеклами. Это было так удивительно, что Наташа завертела головой, стараясь получше рассмотреть фантастическую действительность, и опомнилась только тогда, когда почувствовала, что перепуганная Лариса трясет ее за плечо.

Наташа подняла руки, чтобы протереть глаза, и отдернула – вспомнила, что сегодня, как назло, накрасила ресницы. А ведь из-за вчерашнего Вадима накрасила… Тут ей стало так жаль, что она не пошла с ним в японский ресторан, не выпила вина, не съела противной сладковатой рыбы. Может быть, проведи она вечер с Вадимом, ей не было бы сейчас так жутко.

– Ничего, – успокоила подругу Наташа, – я в порядке.

Очень хотелось спросить, как выглядела та женщина, с которой Вите было лучше, чем с ней, но она не спросила – это было бы уж совсем унизительно. Даже перед лучшей подругой унизительно. И перед собой.

– Я тебя отвезу, – Лариса осторожно держала ее за локоть, как будто боялась, что она сбежит или грохнется в обморок. – А хочешь, поедем к нам?

– Отвези, – кивнула Наташа.

С недавних пор у Ларисы была маленькая «Дэу», которую она очень любила и ездила на ней даже тогда, когда проще было дойти пешком.

«Куплю себе машину, – решила Наташа. – Займу у родителей денег и куплю».

В окнах квартиры горел свет, Виктор был дома. Наташа вошла в подъезд и медленно поплелась по лестнице. Отперла замок и устало привалилась к захлопнувшейся двери.

– Витя, – вышедший в прихожую муж собирался что-то сказать, но Наташа его перебила: – Ты мне изменяешь?

– Ну, Брагина! Ну, стерва!.. – Виктор смешно схватился за голову и закружил по прихожей.

– Лариса стерва? Ты мне изменяешь, а виновата Лариса? – опешила Наташа и зачем-то спросила: – А при чем тут она вообще?

Он открыл рот, собираясь что-то сказать, по-видимому, спросить, откуда она узнала, если не от Ларисы, но так и не спросил.

– Витя, уходи, – устало сказала Наташа.

– Что? – искренне изумился он.

– Уходи, пожалуйста.

– Но… Это что же… все? Да? Я вот сейчас прямо так и уйду, да?

– Витя, уходи.

Наташа смотрела на мужчину, с которым прожила девять лет и которого когда-то очень любила. Она знала, что вступать в пререкания нельзя, иначе они будут выяснять отношения до утра, и понимала, что объяснять ему что-то бесполезно. Если человек на четвертом десятке не понимает, что обманывать женщину, которая ему верит, подло, значит, не поймет никогда.

– Наташа…

Он попытался обнять ее, и она испуганно попятилась.

Она так и стояла в куртке у входной двери и повторяла как заведенная: «Витя, уходи», – пока он пытался ее образумить, а потом, молча и насупившись, собирал вещи в дорожную сумку. И только когда он уже шагнул к двери, Наташа вспомнила:

– Отдай ключи.

– Что-о?

– Отдай ключи. Я не хочу, чтобы ключи от моей квартиры были у чужого любовника.

Он порылся в кармане и протянул ей связку. Наташа тоже сунула ее в карман и отступила, давая ему пройти. А потом, когда хлопнула внизу дверь подъезда, тихо заплакала, уткнувшись лбом в стену.

Утром Вершинин проспал. Он почти всегда просыпался рано и заводить будильник забывал, и вчера, как назло, забыл. Он наскоро собрался на работу, выезжая из двора, помедлил и свернул налево, совсем не туда, куда ему было нужно. А ведь ему все утро казалось, что он почти не помнит о Наташе. То есть о Наталье. Он даже злился на себя за вчерашние проводы, ему было совсем не свойственно провожать случайных девушек. И только мысль о возможном выстреле в какой-то степени его оправдывала, словно этот непонятный выстрел каким-то образом связал его с девушкой Наташей. Натальей.

Если стреляли, то стреляли в нее. Во-первых, в него-то точно стрелять некому и незачем, у него ничего нет, кроме квартиры и машины. Квартира по завещанию отходила тетке, он и сам не знал, зачем написал завещание – он собирался жить долго. Наверное, затем, чтобы ни отцу, ни матери бабушкина квартира не досталась ни при каких обстоятельствах. И отца и мать Вершинин почти ненавидел.

Ну а во-вторых, когда он прижимал Наталью к мерзлому асфальту, он просто физически чувствовал, что опасность угрожает ей.

Вершинин бросил машину, немного не доехав до ее дома, и под моросящим дождем медленно обошел двор. Трудно сказать, что он ожидал увидеть, но почему-то при виде редких спешащих прохожих да несчастных собачников, торопящих своих мокрых псин, внезапно подступившая тревога отпустила, он постоял еще немного около лавочки, на которой они вчера сидели, вернулся мыслями к неготовой установке и поехал на работу.

Наконец-то прислали долгожданные платы, и уже к трем часам установка была не только собрана, но и без единого сбоя прошла все необходимые тесты. Вершинин посмотрел на часы, висящие на стене лаборатории, и поблагодарил присутствующих, что означало – все свободны. И только тогда заметил, что стоящие рядом коллеги смотрят на него не только удивленно, но как будто с некоторой обидой. После обязательных испытаний Вершинин всегда сам заново тестировал каждый сдаваемый прибор, при этом пытался создать нештатные ситуации и даже дергал провода, проверяя качество монтажа, и сегодняшнее его равнодушие не могло не вызвать вполне понятного удивления.

Ему стало стыдно – ребята сработали на совесть, но задерживаться он просто больше не мог: душным тягучим комом накатило беспокойство. Он пытался говорить себе, что его не касаются проблемы совсем чужой Натальи, что у нее есть муж, и он, Вершинин, совсем ей не нужен, да и она ему не нужна, ему хватает Танечки, но уговоры не помогали. Вершинин извинился перед присутствующими, попросил еще раз проверить все без него, успокаивая себя тем, что на тестирование еще есть в запасе несколько дней, и через сорок минут въезжал в уже знакомый двор.

Припарковался он удачно, наискосок от ее подъезда. Как и утром, обошел двор, непонятно отчего заметно успокаиваясь, и снова устроился в машине, глядя на выкрашенную зеленой краской дверь.

Он едва не пропустил ее: сегодня она была в другой куртке, в темно-красной, он не знал точно, как называется этот цвет. Видно, после вчерашнего кувырканья на ледяном асфальте светлая куртка пришла в полную негодность. Сначала он хотел выскочить из машины, но понял, что догнать ее не успеет, и наблюдал, как тонкая фигурка скрывается за унылой зеленой дверью подъезда. Он еще посидел, ни о чем не думая, и только тогда понял, что очень хочет есть, потому что времени перекусить на работе не было, и тут же опять почувствовал острую тревогу, почти панику, потому что опасность могла подстерегать ее в подъезде. Он выскочил из машины, мгновенно оказавшись у зеленой двери, набрал код – видел вчера, какие кнопки она нажимала, и побежал вверх по лестнице. В подъезде было тихо, вернее, из квартир доносились уютные вечерние звуки, слабо различимые голоса, почти неслышная музыка. Ничего страшного, неожиданного не было. Он задержался у ее двери, откуда доносились голоса – мужской и женский, отчего-то почувствовал острую обиду и тут же поднялся выше, к самому чердаку, загороженному железной решеткой.

Вниз он спустился не торопясь, почему-то заспешив только на ее этаже. Снова сел в машину и принялся смотреть на дверь подъезда. Напоминал себе, что голоден, понимал, что нужно уезжать, но не трогался с места.

Наташа слонялась по квартире, радуясь, что родители в отпуске, звонить не будут, и можно отключить все телефоны. Почему-то знакомые вещи казались чужими, и ей было страшно к ним прикасаться. Она уже выкурила на кухне полпачки сигарет, в доме стоял отвратительный запах и чуть ли не висел дым, а она все ходила из комнаты в кухню и обратно, пока не увидела себя в висевшем в прихожей зеркале. Сначала Наташа даже не поняла, что смотрит на себя саму, держащуюся руками за волосы, как будто хочет их выдрать, и даже приблизилась к зеркалу, чтобы получше изображение рассмотреть, а потом ужаснулась. Ей не хотелось узнавать себя в смотревшей на нее безумными глазами незнакомой старой женщине, она же точно знала, что еще совсем недавно, утром, украдкой любовалась собой на работе.

Наташа решительно подошла к окну в кухне, открыла его почти настежь, достала из буфета большую рюмку, нашла в холодильнике початую бутылку коньяка, наполнила рюмку и выпила почти залпом. Подышала немного открытым ртом, снова наполнила рюмку и не торопясь направилась в комнату к компьютеру. Пока ноутбук загружался, она еще отпила немного, удивляясь полному отсутствию мыслей в голове. Снова захотелось курить, но она пересилила себя, поставила рюмку около клавиатуры и защелкала мышью, ища в списке файлов, уложенных той самой программой, фиксирующей каждого, кто включает компьютер, октябрь прошлого года. Она совсем не удивилась, увидев за спиной Виктора женщину, только для верности посмотрела на число – точно, 23 октября. Ее первая ночь в больнице.

Наташа отпила из рюмки, встала, снова прошлась по квартире и посмотрела на себя в зеркало. Слава богу, старая незнакомая женщина исчезла, это опять была она, Наташа, только очень бледная, с красными глазами, как при тяжелом гриппе.

Она вернулась к компьютеру, хотела сразу же удалить страшные снимки, но не удержалась, посмотрела на обнимавшую Витю женщину в ее, Наташином, розовом халате с вышитыми на нем ветками сирени.

Халат подарила мама, и Наташа его очень любила. Он был совсем старый, Наташа периодически подрезала торчащие из махровой ткани нитки, но ей никогда не приходило в голову купить себе другой. Почему-то именно то, что чужая женщина надевала ее халат, показалось Наташе самым ужасным и обидным, даже более обидным, чем то, что эта чужая баба обнимала ее мужа.

Она прошла на кухню, достала мусорный мешок и осторожно, двумя пальцами, сунула в него розовый халат. Потом подумала, прошла в маленькую спальню, зачем-то стянула постельное белье и сунула в тот пакет.

Вернулась к компьютеру, стараясь не смотреть на экран, стерла все файлы, аккуратно уложенные программой-камерой, вычистила «корзину» и выключила ноут.

Натянула куртку, проверила, не забыла ли ключи, взяла пакет и захлопнула за собой входную дверь.

Теперь она жалела, что видела любовницу мужа в своем халате. Лучше бы она не знала, с кем был Виктор, когда она лежала в больнице. Может быть, в этом случае ей не было бы сейчас так отвратительно. Женщину звали Катя. Наташа видела ее единственный раз совсем давно, даже странно, что сразу ее узнала. Она видела Катю, когда они впервые поссорились с Витей.

Тогда муж повел знакомить ее с друзьями-одноклассниками на Восьмое марта. Идти ей не хотелось, она побаивалась незнакомых людей, которые были почти на десять лет старше, что для двадцатилетней Наташи казалось непреодолимой пропастью. Но Виктор считал, что она обязательно должна пойти, а все, что считал муж, было тогда для нее однозначно правильным, и она пошла. Она улыбалась, когда он целовался со всеми входившими женщинами, среди которых была и Катя, тихонько сидела в уголке, когда он танцевал с этими дамами, прекрасно понимая, что она никому здесь не интересна и не нужна, и ни на кого не обижалась. Прямо напротив дивана, на котором она примостилась, висели очень красивые старинные часы. Наташа все время смотрела на них и торопила время, а когда прошло ровно два часа с того момента, как она уселась на этот диван, тихонько встала, вышла в прихожую, оделась и уехала домой.

Она была уверена, что Витя очень скоро позвонит и попросит прощения, и приготовилась сказать ему, что все понимает и совсем не обижается, но чтобы в следующий раз он ее все-таки не бросал одну в незнакомой компании.

Позвонил Виктор только через сутки, когда она чуть с ума не сошла от беспокойства за него, ей просто не приходило в голову, что он может не поинтересоваться, как жена добралась до дома, все-таки ушла она от веселящейся компании в одиннадцать вечера, практически ночью. Виктор позвонил и сразу начал кричать, что она поставила его в дурацкое положение перед друзьями, что она не умеет находить с людьми общего языка, что она истеричная хамка и еще что-то ужасное, что просто не укладывалось у Наташи в голове, ведь она всегда считала себя человеком воспитанным и тактичным. От обиды, от пережитого беспокойства, от нелепости происходящего Наташа тогда отчаянно разрыдалась, ужасаясь тому, что довела любимого Витю до такого нервного срыва, что он срывается почти на визг. Тогда она впервые услышала этот его визг, потом много лет боялась его повторения и в последний год мужа откровенно презирала за постоянные истерики.

Она тогда рыдала, и просила прощения, и мечтала только о том, чтобы этот кошмар скорее кончился, чтобы муж снова стал ее прежним Витей, добрым и ласковым.

Она рыдала, а нужно было гнать его в шею. Еще тогда.

Вершинин так и сидел в темном чужом дворе, думал об установке, о завтрашнем дополнительном тестировании, о том, что нужно что-то решать с Танечкой, и почти не поверил собственным глазам, когда заметил Наташу, бредущую в темноте от мусорных баков, и почувствовал злое раздражение. Это какой же дурой нужно быть, чтобы искушать судьбу! У нее, что, совсем нет инстинкта самосохранения?

Он догнал ее уже у самого подъезда, ему хотелось встряхнуть ее хорошенько и напомнить, что вчера, возможно, ее спас только случай. Или бог, если она верует.

Она остановилась, когда он вырос перед ней, сегодня Наталья казалась совсем другой, не такой, как вчера, и не такой, как год назад, и он, помолчав немного, спросил:

– Что случилось?

Она совсем не удивилась, вздохнула, огляделась по сторонам и объяснила, глядя куда-то в сторону:

– От меня ушел муж. Только что. То есть я его выгнала.

Ей так легче, решил Вершинин. Ей легче думать, что она сама выгнала мужа.

Она открыла дверь подъезда и медленно поплелась по лестнице. И не удивилась, когда он стал подниматься за ней.

Квартирка оказалась действительно крошечной. Вершинин подумал немного, разулся и, повесив на вешалку ее куртку, которую она бросила на тумбочку, а потом и свою, в одних носках прошел за ней в комнату. Она сидела в кресле перед компьютером, равнодушно наблюдая за Вершининым. Рядом с клавиатурой стояла доверху наполненная чем-то рюмка. Он поднял рюмку, понюхал содержимое и понес на кухню.

– У меня мать спилась в такой же ситуации, – объяснил он оттуда, выплеснув коричневую жидкость.

– Я не сопьюсь. – Она потащилась за ним и прислонилась к дверному косяку, как будто сил стоять прямо у нее не было.

Вершинин критически ее оглядел и покивал – то ли согласился с тем, что она не сопьется, то ли, как раз наоборот, что сопьется.

Он хорошо помнил, как уходил отец. Вадику было тогда шесть лет, он болел, видел, что родители ссорятся, и очень хотел их помирить.

– Папа, – потянул отца за рукав маленький Вадик, – мама плачет.

Отец вырвал руку, и сын испугался, что сделал только хуже. Нужно было забиться куда-нибудь в угол и молчать.

Отец присел перед ним на корточки, потрепал по плечу и пообещал:

– Вырастешь – поймешь.

Вершинин давно вырос, но отца так и не понял.

Он не понимал, как можно собрать вещи и уйти, когда плачет жена. И болеет маленький сын.

– Вадим, – Наташа вдруг испугалась, что он заметил развороченную постель в маленькой комнате и обо всем догадался. Почему-то именно то, что он знает, зачем она ходила к мусорным бакам, показалось ей настолько унизительным, что Наташа опять чуть не схватила себя за волосы, как тогда, когда металась по квартире и еще не видела себя в зеркале. – Уходите. Пожалуйста.

Вадим закрыл чайник – только что он снял с него крышку, проверяя, налита ли вода, снова покивал, непонятно что выражая этим, протиснулся мимо нее и, уже одевшись, велел:

– Никуда из дома не выходите!

Наташа кивнула – никуда она не пойдет, некуда и незачем.

– Заприте за мной дверь.

Она снова кивнула.

Он помедлил, попрощался кивком, и она щелкнула железной щеколдой.

Дверь, ведущая из большой комнаты в маленькую, оказалась закрытой. А Наташа и не помнила, когда успела ее прикрыть.

Он понимал, что сегодня уже ничего не получится. Она не отвечает на звонки, он несколько раз пытался дозвониться до нее с подержанного телефона, купленного зачем-то около большого рынка, который почти сразу после этого закрыли на волне борьбы с нелегальной миграцией. Он тогда еще ничего не планировал по отношению к ней, и телефон этот, наверняка ворованный, был ему совершенно не нужен, и у рынка он оказался совершенно случайно – проезжал мимо и остановился купить сигарет. Он давно уже ничего не покупал на рынках, но молодая цыганка, сверкая золотыми зубами, уверяла, что телефон этот принесет ему счастье, и он купил, чтобы она отвязалась. По дороге к машине еще подумал, не выбросить ли трубку сразу. Не выбросил, сунул в карман.

Ему не хотелось уезжать, ему хотелось наконец покончить со всем этим и жить дальше.

Мужик в темной куртке, который второй день крутился около нее и мешал ему, вышел из подъезда, сел в «Хонду» и уехал. Он снова набрал номер ее мобильного, а потом городского, и снова услышал длинные гудки. Можно было попытаться подняться в квартиру, но, если она увидит его в глазок и решит не открывать, объяснить свой визит он не сможет. Она не дура, ее обмануть сложно.

Он опять подумал, как было бы хорошо, если бы он ее не знал.

Вздохнул, наклонился и повернул ключ зажигания.

Среда, 11 ноября

Как ни странно, Наташа крепко проспала всю ночь и проснулась, только когда прозвенел будильник. Сон ей приснился хороший. Будто они с Витей гуляют по весеннему лесу, полному ландышей и еще каких-то цветов, незнакомых и очень красивых. Наташа взяла в руки прекрасный цветок, похожий не то на розу, не то на мальву, и замерла от восхищения, и позвала Витю, но его почему-то не оказалось рядом, и тогда она начала озираться, удивляясь, куда он исчез, и, уже почти проснувшись, пожалела, что он так и не увидел восхитительного цветка. Она не сразу вспомнила, что Вити в ее жизни больше нет, что она ему больше не нужна, а нужна бывшая одноклассница Катя.

Наташа полежала немного, поглазела в потолок, вздохнула, потому что больше нет любимого и единственного халата, натянула старую «дачную» фланелевую рубашку и пошла ставить чайник.

О том, что она отключила телефоны, Наташа вспомнила только уже полностью одетая. Включила оба: и мобильный, и городской, надела ботинки и куртку, заперла дверь и сразу же полезла в сумку, потому что сотовый заиграл гитарный этюд незнакомого автора, который она недавно установила в качестве звонка.

– Ой, Сереженька, привет, – обрадовалась Наташа и улыбнулась, и удивилась этому – вчера ей казалось, что она никогда больше не сможет улыбаться, после того, как Катя надевала ее халат.

– Наташ, ты… это… Чего к телефону не подходишь? – спросил серьезный голос, и она как наяву представила нахмуренный лоб.

– Да так… – Наташа чуть не споткнулась на ступеньке, перехватила телефон другой рукой и стала придерживаться за перила, спускаясь по лестнице. – Спать рано легла. Вот и выключила, чтобы не будили.

– Ну слава богу, – обрадовался голос. – А то я уж заволновался. Ты не заболела?

– Нет, – опять улыбнулась Наташа. – А ты? Говорят, эпидемия подступает.

– И я не болею. – Голос стал совсем грустным. – У нас мало кто болеет. Ладно, побегу я.

– Счастливо. Отметки какие-нибудь получил? – спохватилась она.

– Получил вроде… Или нет, что ли? Не помню.

– Ладно, черт с ними, с отметками. Беги, учись. – Наташа захлопнула дверь подъезда, сунула телефон в сумку и посмотрела на небо. Все как всегда: грязные низкие облака, никакого просвета. Дождя нет, и за то спасибо.

Сережу она знала давно, с тех самых пор, когда директор впервые привел крошечного сына на работу, потому что тот кашлял, не ходил в сад, и его не с кем было оставить. Уже тогда Сережа был чрезвычайно серьезным, взрослых слушался, в чужие компьютеры не лез и сразу стал ходить за Наташей хвостом, как будто знал ее единственную давным-давно. Это было удивительно, потому что остальные женщины с ним сюсюкали, брали на руки, пытались рассказывать сказки и всячески развлекать. А Наташа не пыталась. Впрочем, тогда фирма была совсем маленькой и женщин в ней работало всего три: сама Наташа, Марина Петровна, ныне замдиректора по хозяйственной части, да Дарья Викторовна, бухгалтер. Теперь главный бухгалтер.

Наташа с детьми обращаться не умела и поначалу от Сережи очень уставала, потом привыкла и стала очень скучать, когда Петр Михайлович долго не приводил сына. Сейчас она знала о Сереже все: какие у него отметки, какие друзья и за что его ругала мама.

Жена директора была писаной красавицей, модельером, хозяйкой модного ателье, звалась редким именем Александрина и Наташу терпеть не могла. Однажды, приехав за маленьким Сережей, красавица Александрина долго не могла увести его от Калгановой, ехать с мамой сын решительно не хотел, хотя Наташа его и уговаривала, а уходя, заплакал. С тех пор жена шефа Калганову старалась не замечать, а если замечала, то только что не морщилась. А вот директору почему-то дружба сына с молодым программистом нравилась; когда Наташе случалось разговаривать с Петром Михайловичем наедине, тот всегда рассказывал ей о Сереже и посмеивался над тем, что для него Наташино мнение весит чуть ли не больше его собственного, отцовского.

Вершинин видел, что свет в ее квартире погас, и ждал, когда Наташа спустится, и все равно, когда это случилось, почему-то удивился и обрадовался, и тут же разозлился, потому что она убирала в сумку телефон и улыбалась. От нее вчера ушел муж, а сейчас она улыбается кому-то другому. Он рассвирепел и пожалел, что ждал ее вместо того, чтобы заниматься установкой, и понимал, что ведет себя как школьник-старшеклассник, и решил больше никогда не появляться в этом дворе.

Вышел из машины, открыл ей дверь и буркнул:

– Садитесь.

Она удивленно посмотрела на него – не ожидала встретить, и в ее лице появилось что-то такое, отчего вся его злость куда-то пропала, и ему тоже захотелось улыбнуться, но он не сделал этого. Все-таки от нее вчера ушел муж, и сейчас улыбаться казалось ему неуместным.

Она уселась и опять посмотрела на него удивленно и робко, и он вдруг понял, что все делает правильно. К тому же в нее стреляли, и кто-то должен ее защитить. Вот он и будет защищать.

– Куда? – Он старался на нее не смотреть, но ему очень хотелось, и он все-таки косился.

– На Семеновскую. Спасибо.

– На Семеновскую? Так близко? – удивился он. – Вы пешком ходите?

– Хожу иногда, – вздохнула она. – То есть раньше ходила.

Он потихонечку начал выезжать из двора. Раньше она ходила пешком на Семеновскую площадь и носила ауру. Интересно, где же она ее потеряла?

Он опять покосился на Наташу, на ее руки, лежащие на черной сумке, заметил, как почти мгновенно сверкнул бриллиант, и пригляделся уже повнимательней. Обручального кольца, которое она носила вместе с роскошным перстнем, не было.

Доехали они минут за пять. Все это время Вершинин придумывал, что бы такое сказать, да так ничего и не придумал. И только остановившись на трамвайной остановке напротив высокого офисного здания, неожиданно спросил:

– Вы его очень любите?

Спросил и сразу пожалел об этом. Ему не хотелось слышать, что она любит мужа.

– Нет, – не задумываясь ответила она и зачем-то объяснила: – Раньше очень любила, а потом… не очень.

Когда-то Наташа сильно любила Виктора, без него каждая прожитая минута казалась ей тусклой, она гордилась им и боялась, что когда-нибудь он поймет, что она, имеющая, как и все люди, какие-то недостатки, не пара ему, почти богу, никаких недостатков не имеющему. Потом, после той давней встречи Восьмого марта, когда она единственный раз видела Катю, Наташа тоже очень любила его, любила уже со всеми его недостатками и всячески старалась его не обидеть, и просила прощения, если все-таки обижала, и постоянно чувствовала свою вину. Она как-то сразу избавилась от чувства вины, когда лежала в больнице, почти ничего не соображая от боли, и не стала оправдываться, потому что стеснялась родителей. Но и тогда Наташа любила его.

Или уже нет?

– Вадим, – она помедлила, держась за ручку дверцы «Хонды», и посмотрела на него. – Зачем?..

– Я вырос без отца. Практически, – он вздохнул и задумался, как будто сам не знал, зачем ее провожает. – Я знаю, что женщину кто-то должен защищать. Мужа у тебя больше нет, придется мне. Я не уверен, что в тебя не стреляли, давай не забывать об этом.

Он произнес это и испугался услышать, что у нее есть кто-то еще, помимо мужа, и его, Вершинина, услуги ей не нужны.

Наташа закусила губу и стала выбираться из машины. Вадим честный и мужественный человек, он защищает женщин, а она думала, что он защищает только ее.

Он смотрел из окна кабинета, как она выбирается из бежевой «Хонды», и понимал, что присутствие этой самой «Хонды» превращается для него почти в непреодолимое препятствие. Времени оставалось все меньше, возможно, счет шел уже не на дни, а на часы.

Он почувствовал, что начинает паниковать, и приказал себе успокоиться.

В том, что он не может не узнать, когда наступит последний срок, он не сомневался.

Все будет хорошо. Он не имеет права на ошибку и не ошибется.

– Наташ! – позвал ее громкий шепот, когда она уже почти подошла к проходной.

Калганова оглянулась: из-за угла ей отчаянно махал Морошин. Она почти успела забыть, что выдала его Выдрину, а бедный Стас этого еще и не знает. Наташа покаянно пошла к несчастному парню.

– Наташ, ты… это… Чего к телефону не подходишь? – совсем как восьмилетний Сережа, спросил он.

Это было так смешно, что Наташа прыснула, но тут же стала серьезной.

– Стас, ты меня прости, но мне пришлось сказать Выдрину. Ты в мой комп вирус запустил.

Он отмахнулся, как будто речь шла не о нем, не о том, что его, скорее всего, уволят, а о чем-то совсем малозначительном, и потянул ее за рукав куртки за угол.

– Слушай, тут такое дело…

– Подожди-ка, – перебила Наташа строгим голосом, – ты зачем в мой компьютер лез?

– Базы МВД хотел посмотреть.

– Кретин!!! – ахнула Наташа. Если он полез скачивать что-то секретное, то отследить ее компьютер – это только дело времени. – Залез?

Он опять хотел отмахнуться, но Наташа не дала:

– Залез?!

– Нет! Даже не начал! Тут другое дело…

Он замялся, и Наташа поторопила:

– Ну давай, не тяни.

Он еще помялся, будто прикидывая, стоит ей рассказывать или нет, и решил ничего не говорить.

– Ладно, это так… Ерунда. Пока.

Наташа посмотрела ему вслед, решила, что сегодня Стас какой-то странный, тут же забыла о нем и пошла работать.

Танечке не нравилось, что Вершинин стал пропадать где-то по вечерам. Решительно не нравилось. Вообще-то как возможного мужа она его почти не рассматривала: начальник отдела на госпредприятии ее совсем не устраивал. Беда заключалась в том, что других кандидатов не было.

Откуда им взяться, вариантам? Где познакомиться с богатым бизнесменом, да еще так, чтобы он, бизнесмен, сразу оценил ее красоту, ум и тонкие душевные качества? С Егором, бывшим мужем, Танечка познакомилась на отдыхе в Турции. Она тогда впервые поехала за границу и не сомневалась, что поездка выйдет удачной. Так и получилось. Правда, поволноваться ей пришлось: Светка Демчук, с которой они отдыхали вместе, тоже была не прочь отхватить Егора, но он оказался не дураком и выбрал ее, Танечку.

После развода она уже трижды ездила на заморские побережья, но второго бизнесмена, желавшего немедленно на ней жениться, так и не встретила.

Где еще знакомиться с подходящими кандидатами, Танечка не представляла. Подружки, заведя удачные знакомства, представлять собственных избранников Танечке не спешили, дни складывались в месяцы, и чем дальше, тем больше вызывали у нее настоящую тревогу. Хорошо, что хоть Вадик есть, на крайний случай. Вернее, до этого понедельника она считала, что он есть, а теперь не знает, что и думать.

Вообще-то она ничего о Вадиме не знает, кроме того, что квартира эта досталась ему от бабки и что у него есть тетка. Про квартиру она узнала от соседки Киры Владимировны, которая жила здесь с незапамятных времен и тетку видела сама. Танечка после встречи с немолодой, интеллигентного вида женщиной, выходящей из квартиры Вадима, пыталась расспросить его о семье, но тот ничего рассказывать не стал, буркнул только, что это тетка. Она и отстала, зная, что на мужчин давить не стоит. То есть стоит, конечно, но не так явно.

Сейчас Танечка очень жалела, что ничего о Вадиме так и не выяснила. Надо было еще тогда познакомиться с его теткой, телефончик узнать на всякий случай, подружиться…

С Егором она так и сделала. Незаметно попала в гости к его родителям, смеялась дурацким шуткам, дуре-сестре помогала готовить уроки по русскому языку, и все получилось наилучшим образом. После свадьбы Танечка, конечно же, немедленно все это прекратила, у свекрови и свекра появлялась только на днях рождения, да и мужа отпускала неохотно. Это было ошибкой, и теперь она об этом жалела. Впрочем, она умела учиться на собственных ошибках.

Танечка вернулась мыслями к Вадиму. Ей очень не нравилось, что соседа нет по вечерам дома. Очень не нравилось.

День вышел неудачным, сосредоточиться на работе Наташа не могла. Сначала ей казалось, что она и не думает о Викторе. И о Кате, которая носила ее розовый халат, тоже не думает. Наверное, все-таки думала, потому что к обеду наделала столько ошибок в новой программе, что искать их было бессмысленно, и Наташа просто удалила все сегодняшние изменения, проще потом заново написать. Можно было уйти пораньше, но делать дома ей совершенно нечего, и она достала наушники, поставила диск Погудина и стала раскладывать пасьянс. Трудиться под музыку в фирме было почти принято, чего Наташа никогда не понимала: ей для работы всегда требовалась абсолютная тишина. А вот пасьянс раскладывать – в самый раз.

Она еле расслышала звонок, сняла наушники и испуганно сжалась. Она была уверена, что это Виктор, и не хотела с ним разговаривать, ей даже показалось, что к горлу подкатывает тошнота, но это звонила подружка Юля Борисова.

– Давай чайку попьем. Я сейчас к тебе приду.

– Давай, – обрадовалась Наташа, с Юлей ей всегда было легко и весело.

Звонить коллегам в фирме тоже было принято, иногда Наташа даже наблюдала, как по телефону разговаривают люди, сидящие в одной комнате. Сначала это вызывало у нее недоумение, а потом она привыкла. Лень человеку оторваться лишний раз от стула и сделать несколько шагов, ну и бог с ним.

Наташа достала из стола шоколадку, прошла в маленькую кухоньку, удобно оборудованную, со встроенными шкафами, раковиной, микроволновкой и большим столом-стойкой, и включила чайник.

Юля появилась почти мгновенно, плотно закрыла дверь, уселась на табуретку рядом со столом и сообщила:

– Александрина наследство получила.

– У нее кто-то из родственников умер? Ты что будешь?

– Чай, – решила Юля.

Чай, кофе и сахар в фирме были бесплатными, а вот все остальное: печенье, конфеты – приходилось покупать самим. Наташа разломала шоколадку, налила чаю себе и Юле и уселась рядом.

– Марина Петровна с Александриной который день по телефону шепчется. Они же подружки неразлейвода.

– Да? – удивилась Наташа. – А я и не знала.

– Еще какие подружки! То есть наша-то дура Александрине на фиг не нужна, это Марина перед ней на задних лапках ходит. Неужели ты думаешь, что она стала бы замдиректора, если бы не жена шефа?

Юля пришла в фирму года два назад и занималась оформлением договоров. Как ни странно, пришла она со стороны, что было в фирме большой редкостью: как правило, устраивались на работу по знакомству. Наташа в свое время, еще студенткой, устроилась через каких-то знакомых отца. Правда, лентяев и дураков директор увольнял нещадно, несмотря на знакомства. Работать в фирме Наташе нравилось, ей ни разу даже не пришло в голову искать другое место.

Юля сидела прямо перед входом в кабинет Марины Петровны и знала о замдиректора по хозяйственной части абсолютно все.

– Не знаю. По-моему, на Петра Михалыча не слишком-то можно надавить, даже Александрине.

– Да ладно! – отмахнулась Юля и зашептала почти в ухо Наташе: – Черт с ними, я тебе лучше про Александрину расскажу. У нее какой-то родственник за границей скончался и оставил ей наследство. Миллионное! Теперь она не знает, как быть, то ли за границу насовсем уехать, то ли здесь остаться.

– Подожди, – опешила Наташа, – как же она уедет? Она уедет, а Петр Михалыч здесь останется?

– Не знаю. Может, тоже уедет и за границей такую же фирму организует… Хотя… – Юля задумалась, – вряд ли ему это выгодно. Там такие зарплаты, как нам, не заплатишь, там фирму держать невыгодно.

Платили им вполне прилично, но, конечно же, меньше, чем за границей. Гораздо меньше.

Новость Наташе не понравилась: перспектива потерять работу, если фирма закроется, ее совсем не радовала. Ни семьи, ни работы…

– До чего же баба стервозная! – воскликнула Юля.

– Кто? – не поняла Наташа.

– Александрина. Хотя и наша не лучше. Ты представляешь? Недавно она приперлась, уселись с Мариной кофе пить в кабинете, пили-пили, хихикали, потом они выходят, жена директора потрогала землю в горшке под фикусом, поморщилась и говорит непонятно кому, что земля сухая совсем. А я только утром все цветы полила. Марина на меня уставилась, а я ничего не вижу, ничего не слышу, сижу работаю. Она меня взглядом сверлила-сверлила, я думала, у меня ожог будет. А потом взяла лейку и цветы полила. Ужас, да? А Александрина стоит, в пространство смотрит как ни в чем не бывало.

– Ужас, – согласилась Наташа, – она теперь тебя не съест, Марина-то?

– Пусть попробует! Я со своей работой справляюсь, какие ко мне претензии? Если я перед ней лебезить начну, только хуже будет. Тогда уж точно затопчет.

Наташа, как это часто бывало, порадовалась, что с женщинами-сотрудницами никаких дел не имеет, только здоровается да курит иногда.

– А Петра Михалыча Александрина все-таки опасается, – решила подруга. – Он тогда зашел к нам зачем-то, увидел ее и опешил прямо. И спрашивает, что это она тут делает? Александрина чуть сквозь землю не провалилась. «Я на минуточку! Я на минуточку!» А сама часа полтора сидела, не меньше. Петр с Мариной стали что-то обсуждать, а Александрина шубу схватила и смылась сразу. Ты представляешь, на улице семь градусов тепла, а она в шубе?

– Да-а? – удивилась Наташа. – А какая шуба?

– Не знаю. Похоже на норку, но не норка. Светлая. Вообще-то это не шуба, а накидка. Красивая.

Они еще поболтали немного, потом Наташа вымыла чашки, пошла к себе, снова уселась перед компьютером, надела наушники и только теперь поняла, что очень хочет, чтобы Вадим ее встретил после работы.

Виктор позвонил уже в конце рабочего дня. Наташа долго смотрела на голубой экранчик телефона, как будто на нее напал ступор. Она всегда считала мужа родным человеком. Она стирала его одежду, гладила рубашки, беспокоилась, когда он задерживался допоздна, смеялась, когда он шутил, и раздражалась, когда он ныл, как позавчера вечером. Она никогда не думала, что он сможет привести в их дом Катю.

– Ты не считаешь, что нам нужно поговорить? – после небольшого молчания спросил муж.

Трудно сказать, чего Наташа ждала, но почему-то после этих слов ей сразу стало легче, ком, сжавший горло, растаял, и она поняла, что все сделала правильно.

– Не считаю.

Он молчал, и тогда Наташа попросила:

– Витя, ты больше не звони. Это ни к чему не приведет. Не звони, не надо трепать друг другу нервы.

– Ну, как знаешь, – грустно произнес муж, и в трубке послышались короткие гудки.

А ведь Наташа обрадовалась ему утром, неожиданно понял Вершинин. Странно, Вадиму казалось, что он совсем о ней не думает. Тут ему стало так радостно, что он готов был расцеловать полную пожилую монтажницу Галину Сергеевну, которая весь день мельтешила около установки, боясь его недовольства.

– Отлично сделано, Галина Сергеевна, – успокоил ее он.

– Что с тобой, Вадим? – спросила та, внимательно его разглядывая.

– А что?.. – не понял он.

– Какой-то ты чудной сегодня. Не такой, как всегда.

Он пожал плечами, а потом не выдержал и спросил:

– Какой?

– Как будто влюбился. – Она засмеялась, а Вершинин испугался, что Наташа не обрадуется ему вечером, когда он будет ждать ее после работы, и ему уже никогда не будет так радостно, как сейчас.

Он опять пожал плечами и повернулся к надоевшей установке.

Надо было спросить ее телефон и узнать, когда она кончает работать, а он не узнал.

Еще ему очень не нравилось, что Наташа улыбалась кому-то, разговаривая по телефону утром.

Вершинин ждал ее уже давно, часа полтора. Смотрел на вход большого офисного здания, боялся ее пропустить, боялся, что Наташа уже ушла, а он не может ей позвонить, и его очень страшило, что она ему не обрадуется.

А когда наконец увидел ее на ступенях крыльца, так обрадовался сам, что как будто чудом мгновенно оказался перед ней и забыл посмотреть, радуется она ему или нет.

Он улыбнулся и молча пошел к машине, пропустив Наташу чуть вперед, и только когда они уже уселись, сказал:

– Наташ, мы сейчас поедем к тебе, ты соберешь вещи и поживешь у меня. Тебе нельзя оставаться одной. Выясним, кто стрелял, в кого, зачем, тогда вернешься домой.

Наташа хотела сказать, что это глупо, ни на что не похоже, стрелять в нее никто не мог, и она не собирается уезжать из собственной квартиры, но молчала.

За нее никто, никогда и ничего не решал, разве что родители в детстве. С Виктором ей все приходилось решать самой. Куда ехать в отпуск, в какой ресторан пойти пообедать и какую еду заказать. Она решала, куда ехать отдыхать, и Виктор дотошно выяснял, сравнила ли она цены в отелях, и сокрушался, что будет очень жарко. Она выбирала ресторан, и он выяснял, уверена ли она, что их там не отравят. Наташа знала, что спрашивать его, куда поехать и где пообедать, бесполезно, потому что он тут же обижался неизвестно на что и потом долго на нее дулся.

Ему никогда не пришло бы в голову предложить ей уехать из собственной квартиры, пока он не выяснит, кто и зачем стрелял. Он бы у Наташи спрашивал, кто же в нее стрелял и что им теперь в связи с этим делать.

Она молчала, и Вершинин сказал:

– У меня большая квартира, разместимся.

– Нет, Вадим, спасибо. Это невозможно. Я буду жить дома. И не стрелял в меня никто, не придумывайте.

Он вздохнул, и она поняла, что вздохнул неодобрительно. И удивилась тому, что так отлично чувствует его настроение.

Машин, как и утром, было немного, и они небыстро, со скоростью потока, поехали.

Неожиданно Вадим резко остановил свою «Хонду» и подал ее назад, к автобусной остановке, на которой тусовались грязные личности, то ли бомжи, то ли просто законченные алкоголики, смеялись, матерились, передавали друг другу бутылку. Прохожие обходили остановку стороной.

– Это моя мать, – хмуро произнес он, глядя прямо перед собой.

– Что? – не поняла Наташа.

– Там, – он смотрел все так же прямо перед собой, – я ее ненавижу.

Наташа посмотрела на бомжей-алкоголиков и разглядела среди них женщину. Вадим все так же не поворачивал головы и был, казалось, совершенно спокоен, но Наташе, косившейся на его упрямо сжатые губы, вдруг почти до слез захотелось погладить его по коротко стриженным волосам, как маленького.

– Это великий грех.

– Ты веруешь?

– Нет.

– Грех, – согласился он.

«А ведь я знал, что она – моя судьба, – подумал вдруг Вадим, – еще год назад знал, когда впервые увидел… ауру». Ему стало так жаль потраченного впустую года, что он чуть не застонал.

– Вадик, – Наташа положила ладонь на его руку, видя, что он собирается тронуться, – ее нужно забрать отсюда.

– Нет, – сказал он резким тоном покойного деда. – Ей самой решать, как жить.

Он даже не заметил, что она назвала его Вадиком.

Его жизнь изменилась сразу и бесповоротно, когда ушел отец. Сначала мама все время плакала, и Вадик очень ее жалел, и все хотел позвонить отцу и попросить его вернуться, но не знал его рабочего номера. В шесть лет Вадик уже умел звонить по телефону. Потом мама как-то сразу стала очень веселой, смеялась, пела ему песни, и Вадик так этому радовался, что прощал ей, когда она засыпала почти сразу, как только приводила его из детского сада, а есть в доме было совсем нечего. Он радовался, что мама не плачет, и не понимал, почему на нее так кричит дед, когда они с бабушкой приходят к ним домой.

Перед самой школой, через полгода после ухода отца, бабушка забрала его к себе насовсем. Сначала мама приходила почти каждый день, благо жили они рядом, потом реже, а потом совсем редко. Может быть, он так ничего и не понимал бы еще долго, потому что бабушка и дед о матери при Вадиме никогда не говорили. Только однажды он увидел ее, спящую на грязном газоне у автобусной остановки. Он шел в магазин за хлебом, было уже темно, и пьяную женщину он заметил, когда подошел совсем близко. Вадим до сих пор помнил свой детский ужас, как хотел отойти от нее и не мог и как потом не соображал, почему оказался дома, и бабушка обнимала его, целовала и плакала.

Он до сих пор не понимал, как бабушка догадалась, что с ним произошло. Она прошептала ему в ухо: где? А подошедший дед сказал, как отрезал, что это не имеет никакого значения. Потом дед долго с ним разговаривал, объяснял, что мать больна, что ее нужно жалеть, но вместе с тем она должна сама справиться со своей болезнью, и она наверняка справится. Вадику было все равно, справится мать с болезнью или нет, он только хотел никогда больше ее не видеть. Ни пьяную, ни трезвую.

Он учился тогда в третьем классе.

Он не знал, рассказала ли бабушка матери о том страшном случае или нет. Ему было все равно. С тех пор он воспринимал мать как постороннего человека, терпел, когда она, приходя, целовала его, морщился и уходил к себе в комнату, если от нее пахло спиртным, засиживался с ней на кухне, если она была трезвой и рассказывала что-то интересное. И никогда не вспоминал о ней, когда она уходила.

И сейчас уже взрослый Вадим никогда не думал о матери. Так, вспоминал иногда, если что-то о ней напоминало. Вспоминал, как о совершенно чужом неприятном человеке.

– Лечить пробовал? – Наташа все держала его за руку, не давая тронуться, и он осторожно свободной рукой переложил ее ладонь на черную кожаную сумку, лежащую у нее на коленях, и стал медленно отъезжать от тротуара, вливаясь в поток машин.

Мать лечилась от пьянства много раз. Иногда начинала пить сразу после выписки из больницы, иногда через несколько месяцев. Однажды ухитрилась даже выпустить книжку стихов – она была поэтессой. Он сам, уже после смерти бабушки и деда, трижды клал ее в больницы, платил вполне приличные деньги, прекрасно зная, что толку от этого не будет.

Он знал, что и бабушка, и дед не дожили даже до семидесяти из-за нее.

Он ненавидел мать.

И ненавидел отца. За то, что произошло с его мамой.

– Может, сходим куда-нибудь? – предложил он, уже припарковавшись у Наташиного подъезда.

– Нет, спасибо, – Наташа покачала головой. Она совершенно не представляла, чем занять вечер, и вместе с тем чувствовала, что проводить его с Вадимом после всего того, что случилось с ней вчера, как-то… неправильно.

Он выбрался из машины вслед за ней и так же, как вчера, пошел за ней вверх по лестнице и только в дверях квартиры почему-то замешкался. Сегодня он не стал раздеваться, захлопнул дверь, помялся на входном коврике и попросил:

– Дай телефон. – А когда Наташа, не сразу поняв, чего он хочет, достала из сумки мобильный и протянула ему, потыкал в сенсорный экран, дождался ответного звонка собственного мобильного и вернул телефон ей.

Наверное, нужно было Вадима пригласить, но Наташа молчала. Она опять вспомнила, что Катя ходила по ее квартире, и на нее мгновенно навалилась противная слабость. А ведь казалось, что уже почти забыла.

– Никуда не выходи, – предостерег Вадим и спохватился: – У тебя продукты есть?

– Есть, – кивнула Наташа, – спасибо.

Она только сейчас вспомнила, что ничего не ела со вчерашнего дня, после того, как поковыряла салат, разговаривая с Ларисой. И к собственному удивлению, совершенно не хотела есть.

– Пожалуйста, – Вадим помедлил и взялся за ручку двери, – запрись и без меня никуда. Никуда, поняла?

Наташа кивнула.

Он все мялся на маленьком коврике и наконец решился:

– С кем ты утром по телефону разговаривала?

– Ни с кем, – удивилась она.

– Ну, утром, когда выходила из подъезда?

– А-а, – наконец-то сообразила она, – с Сережей. Это сын нашего директора. Мы с ним дружим.

– Сколько ему лет? – теперь он смотрел не на нее, а куда-то в сторону.

– Восемь, – стараясь не засмеяться от радости, что он, кажется, ее ревнует, ответила Наташа.

Вершинин виновато улыбнулся, кивнул ей на прощанье и вышел.

Звонок с незнакомого номера раздался минут через пятнадцать. Наташа сидела на диване, вертела телефон в руке, собираясь занести номер Вадима в записную книжку, и почему-то боялась это сделать. Она прекрасно знала, почему. Ведь, если он больше не позвонит, ей будет неприятно натыкаться на его имя.

Диван был совсем старый, когда-то Наташа спала на нем, приезжая к бабушке в гости, и они с Виктором давно собирались его заменить, да так и не собрались, и сейчас она почему-то была этому рада.

Когда на экране телефона появились цифры, Наташа очень обрадовалась и почему-то чуть-чуть запаниковала. Она была уверена, что это Вадим.

– Наташ, это я, Морошин, – произнес тревожный голос.

– Стас? – удивилась Наташа. Морошин никогда ей не звонил, и она ему тоже.

– Тут такое дело… Короче, давай встретимся. Я тебе кое-что рассказать хочу.

– Нет, – резко отказалась Наташа, – говори по телефону.

Он замялся, и она неожиданно почувствовала, что сказать он хочет что-то очень важное.

– Приезжай ко мне, – сдалась она и назвала адрес.

– Минут через двадцать буду, – облегченно отозвался он.

Приехал Стас даже быстрее и минут через пятнадцать уже оглядывался в ее тесной прихожей.

– Есть хочешь?

– Хочу, – он как-то сразу освоился в ее квартире и прошел в ванную мыть руки.

Наташа опасалась, что он спросит ее про мужа, не хотелось, чтобы в фирме пошли ненужные разговоры, но про мужа Стас ничего не спросил. Впрочем, его вряд ли интересовала ее семейная жизнь, он мог даже и не знать, замужем ли она.

– Я не мог занести тебе вирус, – спокойно сказал Стас, усевшись около стола на кухне и наблюдая, как она ставит жарить для него магазинные котлеты. – Я твой компьютер только включил и сразу выключил.

– Что?! – Наташа уставилась на него, отвернувшись от плиты. И увидела вдруг, что Стас как будто изменился за сегодняшний день. Теперь она удивилась, что совсем недавно презрительно подумала про него «молодежь», а потом еще обругала разными нехорошими словами. Сейчас на нее смотрел умный, все понимающий и насмешливый человек. Молодой, конечно, но это, как всем известно, дело поправимое.

Стас усмехнулся, вздохнул, помедлил немного и заговорил.

Скачать базы МВД его попросил школьный приятель. Сначала Стас отказался, а потом, поразмыслив, подумал – почему бы и нет? Приятель был давний, надежный, и помочь ему он считал вполне естественным поступком. Однако со своего компьютера – тут Стас виновато посмотрел на Наташу – он залезать в базы МВД не решился. И выбрал компьютер Наташи: на нее все равно никто никогда не подумает, что она может заняться хакерством.

Проникнуть в офис, минуя проходную, было совсем не сложно. Оказывается, пожарная лестница, имевшая выходы на балконы, во дворе никогда не запиралась, а огражденный железными прутьями балкон второго этажа имел небольшую лазейку между этими самыми прутьями. Крупному человеку в нее пробраться не было никакой возможности, а гибкому и худому Стасу труда не составило. Камер наблюдения на пожарной лестнице не было, в коридорах оказалось совсем темно, ключи от Наташиной комнаты у него имелись: когда-то Стас работал в этой комнате, и добраться до нужного компьютера было делом элементарно простым.

Стас вошел – уличного света вполне хватало, чтобы различать предметы и не споткнуться, – включил Наташин компьютер, потратив какое-то время на поиск пароля, и, почувствовав, что разнервничался – все-таки взломщиком он был начинающим, решил покурить на пожарной лестнице.

Вот тут-то и началось непонятное. Неожиданно в коридоре зажегся тусклый аварийный свет, и полумертвый от страха Стас из щели неплотно прикрытой двери на пожарную лестницу увидел замдиректора Выдрина, спокойно идущего к собственному кабинету.

Перепуганный Стас чуть не кубарем скатился вниз, вышел на тот самый балкон, где между железными прутьями имелась достаточная щель, и, к собственному ужасу, понял, что путь к отступлению отрезан: под самым балконом стояла машина, в салоне горел свет, и рядом с авто в свете тусклых фонарей был отлично виден темный мужской силуэт.

Стас приказал паническому ужасу улетучиться, выровнял дыхание и уже почти спокойно наблюдал, как подошедший через несколько минут Выдрин передал какой-то сверток стоявшему у машины человеку, как человек этот уже в салоне пересчитал деньги – Стас был уверен, что это купюры, – и как машина с водителем и пассажиром-Выдриным выезжает из двора.

Он снова поднялся в помещение фирмы, выключил компьютер, приказал себе никогда впредь не влезать ни в какие авантюры и покинул здание тем же способом, каким в него проник.

Уже дома он понял, что узнал водителя, получившего от замдиректора деньги. Борька Озерцов.

Озерцов работал в фирме месяцев восемь и уволился недели две назад. Наташа его терпеть не могла. Он был грубым, наглым, в курилке рассказывал неприличные анекдоты, а однажды назвал Юлю Борисову коровой, когда та уже вышла из курилки. Наташа тогда молча загасила сигарету, тоже вышла вслед за Юлей и с тех пор старалась Озерцова не замечать. Уволили его «по собственному желанию», но все знали, что он не смог сделать ни одного работающего программного модуля, и вздохнули с облегчением: публика в фирме была интеллигентной, и хамоватый Озерцов ни у кого симпатий не вызывал.

Если бы Наташа не пристала к нему в понедельник утром, Стас постарался бы благополучно забыть об этой истории, но она пристала, и он понял, что эта история не дает ему покоя.

Стас «залез» по компьютерной сети на сервер, где хранилась информация о сотрудниках фирмы, раздобыл адрес Озерцова и, сам не зная зачем, поехал к дому уволившегося программиста.

Тут началось самое интересное. Стас больше часа просидел в своей «Ниве» напротив озерцовского подъезда и уже собрался было убраться восвояси, когда Борька с незнакомым Стасу парнем вышли из подъезда, уселись в зеленую «Ниву» и отправились колесить по городу. А Морошин за ними.

Он бы и не понял, что следят парни за женой шефа Александриной, если бы не увидел рядом с женщиной в «Тойоте», за которой неотступно следовала грязная «Нива», Сережу. Александрину Стас видел несколько раз, но толком не запомнил, а Сережу все в фирме знали хорошо, потому что директор приводил сына часто.

Начиная с понедельника, Озерцов с незнакомым парнем пристально следили за женой директора.

– Господи! – потрясенная Наташа не могла в это поверить. – Зачем?

Стас пожал плечами:

– Утром едут за ней в это ее… ателье, потом, если она куда-то оттуда уезжает, опять за ней, потом едут к школе, Александрина забирает Сережу, и тогда все. Отбой. По домам.

– Еще хочешь? – Наташа увидела, что он съел все котлеты и большую миску салата из помидоров и огурцов.

– Нет, спасибо. Давай теперь чайку.

– Черт знает что… – Наташа поставила чайник на плиту и достала из буфета конфеты, – выходит, Выдрин заплатил Озерцову, чтобы тот следил за Александриной?

– Выходит, так.

– Но зачем?

– Не знаю.

– Может, они хотят ее на чем-нибудь подловить и потом шантажировать? – предположила Наташа, вспомнив, что Александрина, по словам Юли, получила большое наследство. Версия была слабенькой, не похож Анатолий Константинович Выдрин на шантажиста. И на организатора преступной группы тоже. Наташа его не любила, но такие предположения все-таки… чересчур. – Стас, нужно сказать Петру Михайловичу.

– Подождем, – твердо возразил Стас, – завтра еще понаблюдаю, тогда решим.

– Нужно сказать, – испугалась вдруг Наташа. – Ведь теперь Выдрин знает, что ты мог его видеть. Вдруг…

– Вдруг он меня убьет? – усмехнулся Стас. – Не бойся, меня голыми руками не возьмешь.

– Стас, я боюсь, – честно призналась Наташа.

– Не бойся. – Он улыбнулся и теперь показался ей совсем… взрослым. – Тебе ничто не грозит. И мне тоже.

– Значит, Выдрин приходил в фирму за деньгами? – Наташа заварила и разлила по чашкам чай. – У него что, дома денег не было? С карточки мог снять. В фирме же пропажа денег обнаружится.

– Если ты замдиректора, пропажа может и не обнаружиться. Или обнаружится, но не скоро. Мне думается, что руководство наше себя деньгами не обижает.

Наташа тоже так считала, но факт, что замдиректора среди ночи поехал за деньгами в фирму, все-таки вызывал недоумение.

– Я не видел, что он в кабинете делал. Может быть, деньги у него уже были, а в кабинете он взял что-то еще. Не знаю. Где у тебя компьютер? – Стас достал телефон и показал Наташе сделанную через стекло машины фотографию незнакомого молодого человека лет тридцати, курившего рядом с Озерцовым.

Наташа покачала головой. Она его не знала. И потом, рассмотрев фотографию уже на экране компьютера, убедилась, что парня никогда не видела.

Она простилась со Стасом и снова уселась на диване с телефоном в руке. И вдруг поняла, что все, что так занимало и даже пугало ее, когда Стас рассказывал ей о невероятных событиях в фирме, сейчас совсем ее не занимает. Ей нет никакого дела до слежки за Александриной. Ей нужно только одно – чтобы позвонил Вадим.

Она сидела, смотрела на телефон и ждала. Уговаривала себя, что они только что расстались и звонить он не станет, в лучшем случае позвонит завтра. Объясняла себе, что давно пора переодеться и принять душ, но с места не трогалась, вертела мобильник и ждала, а когда на экране загорелись цифры, улыбнулась и ответила.

Вершинин вспомнил, что дома нет хлеба, когда уже вошел в квартиру. Он критически оглядел собственные продуктовые запасы, обрадовался, увидев макароны и две банки тушенки, и решил, что еды вполне достаточно. Поставил на огонь кастрюльку с водой для макарон, с удовольствием умылся и подумал, что необходимо пропылесосить квартиру: он имел твердое намерение завтра затащить Наташу к себе домой. Звонок в дверь показался ему неожиданным, и он с удивлением посмотрел на стоявшую за дверью Танечку. Он успел почти забыть и о соседке, и о том, что у него с ней проблемы. Отныне у него была только одна проблема – рассмотреть как следует сказочные зеленые глаза.

– Привет, Тань. Ты чего? – невежливо спросил он, прислонившись к косяку.

– Ты, наверное, голодный, Вадичек, – пролепетала соседка. – У меня сегодня вкусный ужин. Хочешь?

Вообще-то готовить Танечка терпеть не могла даже для себя и, как правило, покупала продукты в кулинарии, чтобы потом только разогреть.

– Спасибо, Тань, – отказался он.

Еще несколько дней назад он стал бы многословно объяснять, почему не может поужинать с ней именно сегодня, и обещать, что сделает это в самое ближайшее время, но сегодня он смотрел на Танечку, как будто впервые видел, и не понимал, что эта чужая и абсолютно не интересная ему женщина делает на пороге его квартиры.

Танечкины глаза начали наполняться слезами, и опять он повел себя не так, как раньше. Несколько дней назад он немедленно пошел бы на попятный и многословно начал бы соглашаться вкусить Танечкиной пищи.

Вершинин посмотрел на соседку с жалостью и предложил:

– Хочешь, я поговорю с теткой, она в издательстве работает, может, им корректор нужен?

– Зачем? – не поняла Танечка, и Вершинин видел, что действительно не понимает.

– Нельзя целыми днями сидеть дома. Мозги атрофируются. Тебе нужно работать, жить. Это с младенцем надо дома сидеть, но у тебя ведь младенца нет.

Вадим говорил и видел, как меняется ее лицо. Сначала он по привычке решил, что она сию секунду упадет в обморок, и даже успел, также по привычке, испугаться, но он уже был другим, не таким, как несколько дней назад, и на соседку смотрел другими глазами. И вместо мямлящей Танечки перед ним, как на переводной картинке, начала проявляться очень целеустремленная и даже агрессивная особа, готовая дать отпор любому, кто посмеет задеть ее интересы. Эта новая Танечка отчего-то понравилась ему гораздо больше прежней, готовой потерять сознание от любого громко сказанного слова. Может быть, потому, что была понятной и настоящей.

– Надумаешь, позвони. У них издательство хорошее, и платят прилично.

Вершинин захлопнул дверь, засыпал макароны в кипящую воду, поискал в огромной дедовой библиотеке, что бы почитать, нашел ободранный сборник фантастики, с удовольствием поужинал макаронами с тушенкой, пропылесосил квартиру, выбрал в записной книжке телефона новую строчку «Наташа», и когда она ответила, произнес:

– Это я.

Он понимал, что для него начинается новая жизнь.

Он даже предположить не мог, что им, ему и Наташе, еще предстоит пережить, чтобы начать новую жизнь.

Четверг, 12 ноября

Вершинина разбудил телефон. Он был уверен, что это Зоя, и, снимая трубку, чувствовал себя виноватым: он три дня не звонил тетке.

Зоя приходилась бабушке племянницей. Когда-то давно, еще семнадцатилетней девушкой, Зоя приехала в Москву поступать в институт, поступила, изредка навещала тогда еще совсем малознакомых родственников и вскоре искренне к ним привязалась. Она совсем молодой потеряла родителей и стала для бабушки и деда почти дочерью.

Сейчас Зоя была единственной родственницей Вадима, не считая отца и матери. Впрочем, их-то Вадим как раз родственниками не считал. А Зою любил. И она его.

– Вадим? – спросил отец.

– Да.

– Как дела?

– Нормально.

– Как мама?

– Спроси у нее.

Отец помолчал.

– Помощь какая-нибудь нужна?

– Нет.

Помощь ему была нужна давно, в шесть лет.

– Ты звони, если что…

Вадим не ответил, и отец положил трубку.

Последний раз он видел отца на похоронах бабушки. Сам бы он ему, конечно, ничего сообщать не стал, сообщила Зоя. А может быть, мать. У нее тогда был «светлый» период, она не пила месяца два. На поминках бабушки как раз и начала…

Отец пришел на похороны, положил цветы на гроб, постоял рядом с матерью, перекинулся парой слов с Вадимом и отбыл назад, в свою жизнь, где не было места ни матери, ни Вадиму, ни умершей бабушке.

Зоя с отцом, по-видимому, перезванивалась, потому что иногда пыталась говорить с Вадимом о нем, но Вершинин такие разговоры немедленно пресекал, и тетка замолкала.

Кое-что он, конечно, знал. Знал, что с женщиной, к которой отец ушел, когда ему, Вадиму, было шесть лет, он прожил меньше двух лет, потом была еще одна женщина, а потом вроде бы еще одна.

Вадиму было наплевать на отца и на всех его женщин.

Он дернул головой, стряхивая всякое воспоминание об отце, как делал это начиная с тех пор, когда ему исполнилось семь лет, прошел в прихожую, достал из кармана куртки мобильный и стал звонить Наташе.

Петр Михайлович с трудом заставлял себя слушать важных и нужных людей, сидевших напротив за роскошным, темного дерева столом. Ему все время хотелось отвести взгляд от выступавших мужчин и уставиться на большое, с крупными светлыми листьями дерево в кадке. С тех пор как он в самолете вскрыл конверт, вынутый из почтового ящика перед поездкой в аэропорт, он не мог думать ни об этих переговорах, ни о делах фирмы вообще, ни о чем, кроме того, что было написано в анонимном письме на его имя.

Сначала он жалел, что в последний момент вынул конверт из почтового ящика, и мечтал, чтобы письмо достала жена, прочитала его, потом уничтожила, и он жил бы как раньше, ничего не зная. Поразмыслив, он решил, что Александрина конверт вскрывать не стала бы, она никогда не лезла в его дела, почти ими не интересовалась, но относилась к ним с уважением. К тому же она была женщиной исключительно интеллигентной и читать чужое письмо не стала бы ни при каких обстоятельствах. И теперь он был рад, что страшное знание пришло к нему в самолете, что он еще несколько суток не увидит жену и у него есть время, чтобы все обдумать.

В письме сообщалось, что его жена изменяет ему, причем с человеком, которого он всегда считал если не другом, то, по крайней мере, достаточно близким приятелем. Он перечитал письмо несколько раз, как будто пытался выучить наизусть. Хотя достаточно было и одного раза: он знал, что все написанное там – правда, и сейчас удивлялся, что еще за миг до того, как вскрыл конверт, был уверен, будто с ним такого никогда не может случиться, что он очень нужен жене и потерять его для нее было бы невосполнимым горем. Не то чтобы он специально думал об этом, просто был в этом уверен, и эта уверенность давала ему желание и силы работать, уставать и отдыхать, играть с сыном и провожать его в школу… Жить.

Он внимательно следил за губами собеседников, кивал, если на него выжидающе смотрели, и равнодушно удивлялся, что слова, которые произносят сидящие напротив люди, совершенно не откладываются у него в голове. Он в который раз приказал себе забыть о письме, о жене, о том, что он не знает, как теперь жить. Он должен выполнить все, что собирался выполнить до получения страшного письма, в конце концов, он директор фирмы, от него зависят люди, и он просто обязан искать и находить работу своим сотрудникам.

Он в последний раз посмотрел на светлые листья диковинного дерева в кадке и уверенно включился в разговор.

Когда задергался телефон к кармане, Петр Михайлович, увидев вызов жены. извинился перед присутствующими, твердо сказал в трубку:

– Я занят, Саша, – и нажал отбой.

Часа за полтора Наташа сделала все, что не смогла сделать вчера, решила передохнуть и спустилась в буфет на первый этаж. Когда директор приводил в офис сына, Наташа с Сережей, как правило, обязательно спускались в буфет и подолгу выбирали конфеты или печенье. Сережа вообще делал все очень обстоятельно. Пожилая буфетчица спрашивала, ее ли это ребенок, и, не дожидаясь ответа, утверждала, что он очень на нее похож. Почему-то это казалось им обоим очень смешным, и они начинали смеяться, как только заворачивали за угол коридора, откуда буфетчица не могла их видеть.

Наташа купила пачку печенья и, уже поднимаясь в лифте, вспомнила, что на Юле вчера был новый свитер, а она, Наташа, не только не похвалила обновку, но даже как будто и не заметила. Свитер высокой и статной Юле шел, похвалить было нужно, и Калганова слегка расстроилась.

Дальше рабочий день опять шел как обычно, пока не позвонил Виктор. Наташа смотрела на телефон, слушала тихий перебор аккордов и боялась ответить, и, как вчера, в горле снова стоял сухой горячий ком. Она никогда не думала, что расставаться будет так тяжело. Впрочем, она никогда раньше вообще мысли не допускала, что они расстанутся. Совсем давно, до аварии, ей было просто страшно подумать о таком, ей казалось, что она умрет в ту же секунду, когда Витя ее бросит. И потом, когда она научилась трезво его оценивать, видела все его слабости и недостатки и понимала, что он совсем не такой, каким она хотела бы видеть своего мужа, Наташе просто не приходило в голову, что они могут расстаться. Он давно стал для нее таким же родным, как родители, которые тоже иногда ее раздражали, но от этого не становились менее родными.

– Наташа, я понимаю, тебе хочется меня наказать построже, но поговорить-то можно?

Как вчера, после первых же его слов ком в горле растаял, и Наташа снова была уверена, что все сделала правильно.

– Витя, я не нянечка в детском садике, а ты не маленький мальчик, и я не могу тебя наказывать. Не звони, это только лишняя нервотрепка для нас обоих.

Ей было жаль мужа и противно с ним разговаривать, и стыдно, что о Вадиме она думает больше, чем о Викторе, с которым прожила девять лет, и ясно, что изменить что-либо уже невозможно.

Она попялилась в экран компьютера, поняла, что разговор вывел ее из состояния равновесия, достала из стола сигарету, отправилась курить на пожарную лестницу и только тогда вспомнила о Стасе. Вернее, не то чтобы она совсем не помнила о том, что рассказал ей вчера Морошин, просто рассказ этот интересовал ее гораздо меньше, чем Вадим, Виктор, девушка Катя в розовом халате и даже ее вчерашние ошибки в программе.

Сейчас, закурив в одиночестве на полутемной лестничной площадке, Наташа ясно представила, как сослуживец пробирается ночью в помещение фирмы, потом поразмышляла о том, зачем кому-то нужно следить за женой шефа, ничего не придумала, вернулась на собственное рабочее место и не сразу заметила, что исчез телефон.

Наташа обычно клала мобильный на стол рядом с клавиатурой, но случайно могла сунуть в сумку. Она перерыла сумку, перебрала бумаги на столе, наконец догадалась набрать номер с городского аппарата, но мобильный не отозвался.

И тогда Наташа в буквальном смысле похолодела от страха. Все, что недавно казалось ей совершенно необъяснимым, стало ясным и понятным, и можно было только удивляться, что она не догадалась раньше.

В офисе никогда ничего не пропадало. Никогда и ничего за все годы, что Наташа здесь работала, а работала она почти с самого основания фирмы. Зарплаты у сотрудников были достаточно высокими, и красть чужой телефон никому бы в голову не пришло. Кому-то был нужен именно ее телефон, именно ее.

Озерцов с дружком следили за женой шефа только до того момента, пока та не забирала сына из школы. После этого Александрина их не интересовала. Почему? Да потому, что нужен им был Сережа. За него директор и его жена отдадут все, что имеют. Все деньги, какие у них есть и которые они смогут собрать. Никакой другой шантаж, а следить за Александриной имело смысл только ради шантажа, гарантированных денег не принес бы.

Конечно, у Александрины мог быть любовник, и парни, раздобыв доказательства, стали ее шантажировать, но ведь она не дурочка, чтобы целоваться с любовником в машине или в кафе на виду у всех, да и преследователи вряд ли учились в школе ФСБ и сумели бы собрать непробиваемые доказательства.

А вот о Наташиной дружбе с Сережей знали абсолютно все, она часто разговаривала с мальчишкой и в коридоре, и в рабочей комнате. Если им нужен Сережа, пропажа ее телефона объяснима. Им нужно только каким-то образом задержать Александрину и послать Сереже эсэмэс с Наташиного телефона. И все. Мальчик немедленно уйдет из школы.

Наташа тупо смотрела в экран компьютера. Нужно было немедленно что-то предпринять, а она даже не могла пошевелиться. Как сказал Стас? Он тогда выровнял дыхание. Наташа выравнивать дыхание не умела и просто глубоко вдохнула и выдохнула. Заставила себя встать и уже без ошеломляющей паники побежала к кабинету директора.

Дверь в кабинет оказалась заперта. Наташа подергала ее, потом, не давая опять навалиться тяжелому ступору, дернула дверь заместителя директора.

– Анатолий Константинович, простите, где Петр Михалыч? – просунув голову в кабинет Выдрина и стараясь говорить спокойно, спросила Наташа.

– В командировке. Будет через неделю. А что случилось? – Выдрин оторвался от компьютера и посмотрел на нее с удивлением.

– Ничего. Извините. – Наташа закрыла дверь и замерла, держась за ручку. Потом снова просунула в кабинет голову: – Анатолий Константинович, дайте мне, пожалуйста, телефон Александрины Витальевны.

– У меня его нет, – чуть помедлив, заявил Выдрин, и Наташа поняла, что он врет. – Да что случилось-то?

– Ничего, – она опять закрыла дверь и почувствовала, что снова наваливается паника. Если за похищением стоит Выдрин, она сейчас себя выдала.

Она опять глубоко втянула носом воздух, побежала назад к себе, быстро, стараясь не суетиться, оделась, выбежала из здания, сразу же поймала машину и, молясь, чтобы не было пробок, поехала к Сережиной школе.

Когда-то Наташа сама училась здесь же. Полтора года назад, когда родители выбирали, где Сережа будет учиться, в числе возможных вариантов фигурировала и эта школа. Наташу тогда это очень удивило, ей казалось, что Александрина отдаст сына в какое-нибудь исключительно привилегированное заведение, но уж никак не в обычную математическую школу. Тогда Наташа и рассказала Сереже, который подробно докладывал ей, где ему, возможно, предстоит учиться, что окончила эту самую школу. Это их обоих почему-то очень радовало и являлось их маленьким секретом.

Пробок не было, и Наташа, на ходу сунув водителю деньги, пробралась сквозь реденькую толпу родителей, ждущих у входа в школу своих детей, ворвалась в вестибюль и, замирая от страха, спросила у меланхоличного охранника:

– К Аде Федоровне можно пройти?

Когда-то Ада Федоровна была директором, но директор ли она сейчас, и вообще работает ли она здесь, Наташа не знала.

– Проходите, – равнодушно бросил охранник, а когда она рванулась вверх по лестнице, остановил ее:

– Раздеться нужно.

– Извините, – Наташа стянула куртку и засунула ее в сумку, к счастью, довольно большую.

Взлетела на второй этаж, почти сразу нашла дверь с табличкой «2 Б» и остановилась, не зная, что делать дальше.

– Кого вы ищете? – раздался над ухом строгий женский голос, и Наташа испуганно отпрянула от классной двери, понимая, что сейчас ее просто выгонят, потому что посторонних в школу не пускали даже тогда, когда она сама здесь училась.

Она не успела ничего ответить, прозвенел звонок, сразу поднялся шум и гам, она мгновенно оказалась по пояс в детях, и непонятно откуда появившийся Сережа уткнулся ей в живот.

– Наташ, вот здорово, ты меня забираешь, да?

– Да, – она прижала к себе худенькое тельце и наконец-то смогла задышать нормально, не стараясь «выровнять дыхание», – да, Сереженька.

Не удержалась, наклонилась и поцеловала светлый затылок.

Петр назвал ее Сашей, и Александрина поняла, что он все знает. Она еще уговаривала себя, что это просто случайность, что вокруг него чужие люди и обращаться к жене так, как он привык, ему просто неудобно, но понимала, что это не так. Молоденькая, по просьбе институтской подруги недавно принятая на работу Раечка совала Александрине свои эскизы, и она тупо смотрела на карандашные рисунки.

– Раечка, давайте обсудим это завтра, – она старалась говорить спокойно. – У меня что-то голова болит.

– Ой, Александрина Витальевна, – испуганно глядя на нее, пролепетала Раечка, – хотите анальгин, у меня есть. А хотите, я в аптеку сбегаю, еще что-нибудь куплю?

Еще час назад Александрине очень понравился бы и испуганный Раечкин вид, и ее желание сбегать в аптеку. Ей вообще нравилось, когда люди ей… служили, а вот Петр над этим смеялся, называл ее недоделанной барыней, и она всерьез обижалась. Впрочем, нет, она никогда не обижалась на него всерьез, потому что очень его любила.

– Спасибо, Рая. Ничего не нужно. Идите, – Александрина отвернулась от горящих любопытством глаз и стала смотреть в окно.

– Может быть, чайку? – никак не унималась Раечка.

– Нет, спасибо, – Александрина испугалась, что сейчас сорвется на крик или даже завизжит на сверх меры заботливую девушку.

Наконец дверь ее кабинета тихо хлопнула, и Александрине стало чуть легче. Она все так же смотрела в окно и удивлялась полному отсутствию мыслей в голове. Ей казалось, что в то мгновение, когда она услышала «Саша», жизнь вокруг остановилась. Больше не было любимого дела, которое постоянно занимало ее мысли, не было Раечки, не было других девушек, и даже чужие незнакомые люди, бредущие за окном по каким-то своим неинтересным делам, казались ей не живыми, а какими-то нереальными, киношными, никому не нужными и лишними на холодной московской улице.

С тех самых давних пор, как Александрина поняла, что Петр – это основа ее жизни, что только с ним она может быть настоящей, может смеяться, огорчаться, удивляться и радоваться, она иногда спрашивала себя, что будет с ней, если у нее не будет Петра. Мысль была такой страшной, что она гнала ее от себя, но совсем эта мысль не уходила, и тогда Александрина говорила себе, что ее привязанность к Петру только привычка, и она точно так же привыкнет к другому мужчине, и все в ее жизни будет хорошо.

Вот теперь и узнаю, что будет, подумала она.

Лучше всего, конечно, было бы умереть прямо сейчас, но такой роскоши она позволить себе не может, у нее есть Сережа, которого еще растить и растить. Впрочем, Александрине казалось, что она уже мертва. Внезапно она почувствовала настоящую холодную панику: Петр может отнять у нее Сережу, и тогда она останется совсем одна, мертвая на всю оставшуюся жизнь. Нет, успокоила себя Александрина, он этого не сделает, он добрый и честный. А если сделает, будет еще проще: тогда она и впрямь умрет, и все кончится.

Она сидела и смотрела в окно, не реагируя на временами раздававшийся стук в дверь, и только когда на улице раздались крики, а через несколько секунд в дверях кабинета сгрудились все ее подчиненные, устало спросила:

– В чем дело?

Танечка не понимала, что происходит. Она была абсолютно уверена, что Вадим давно принадлежит ей, что он женится на ней немедленно, как только она этого захочет. Танечка даже была уверена, что, если она найдет себе другого мужа, более перспективного, Вадим обязательно будет страдать, пытаться ее увидеть и никогда не посмотрит ни на одну другую женщину.

В чем-то она ошиблась, но Танечка решительно не понимала, в чем именно. Она вела себя с Вадимом безупречно, старалась ненавязчиво о нем заботиться, никогда не показывалась ему без макияжа или, не дай бог, с немытыми волосами. Танечка перебирала в памяти свои слова и поступки, и они вновь казались ей правильными, своевременными и умными.

Непонятно…

Очень неприятным было то, что она рассказала о Вадиме подружке Ирке Потапенко, та горела желанием посмотреть на ее нового поклонника, и Танечка, как назло, обещала Ирке устроить на этой неделе нечто вроде скромного ужина на четверых. Предполагалось, что Ирка приведет своего нынешнего ухажера, одной ей Танечка Вадима демонстрировать ни за что не стала бы, береженого бог бережет. И что теперь делать?..

Танечка слегка отодвинула тюлевую занавеску, посмотрела на мокрый неприглядный двор и, вглядевшись в темную фигурку, узнала соседку Киру Владимировну, входившую в подъезд.

– Кира Владимировна, здравствуйте, – лучезарно улыбнулась Танечка, когда на площадке открылись двери лифта. – Давайте я вас чаем напою, у меня пирожные просто изумительные.

– Спасибо, – отказалась соседка, улыбнувшись в ответ. – В другой раз.

– Давайте-давайте, – Танечка чуть не силой начала отбирать продуктовые сумки из рук соседки, и та посмотрела на нее с удивлением:

– Вам что-нибудь нужно, Танечка?

– Нет, – та отняла руки от сумок и понуро отошла к своей двери. – Просто я вас давно не видела. Посидели бы, поболтали.

Соседка смотрела на нее внимательно, и Танечка зачем-то добавила:

– Скучно мне.

– Конечно, скучно, – согласилась Кира, поставила сумки, отперла дверь своей квартиры и пригласила: – Заходите. У меня нет пирожных, но чаю попьем.

Танечка прошла в темную прихожую. Здесь все напоминало квартиру Вадима, не площадью и расположением комнат, а темной старой мебелью, огромным количеством книг, полки с которыми начинались от самой прихожей, скромными светильниками, которые почему-то производили впечатление старинных и дорогих, но Танечка знала, что это не так. Сама она в такой обстановке жить ни за что не стала бы: мебель должна быть исключительно известных фирм, а большинство книг настолько потрепаны, что им самое место на помойке, но вынуждена была признать, что квартира производит приятное впечатление.

– Конечно, скучно, – говорила соседка, накрывая к чаю кухонный стол. – Пожилому человеку тяжело дома сидеть, а молодой девушке тем более.

– Мне Вадим обещал работу подыскать, – поддакнула Танечка. – В редакции.

– Да, – сообразила соседка, – у него тетя в издательстве работает. Зоя.

– А почему они так редко видятся? – как можно равнодушнее спросила Танечка. – Они что, в ссоре?

– Редко? – удивилась Кира. – С чего вы взяли?

– Ну, – смутилась Танечка. – Я здесь уже год живу, а Зою эту только один раз видела.

– Не думаю, что они редко видятся. Вадим хороший мальчик, заботливый, а Зоя ему почти как мать.

Кира разлила чай в старинные, тонкого фарфора, чашки.

– Берите варенье, Танечка. Варенье свое, я в этом году много наварила.

– Спасибо, – она откусила печенье, – а мать у него жива?

– Да, – соседка ответила как-то странно, и Танечка насторожилась.

– А маму его я совсем не видела, ни разу.

– Берите варенье, – опять предложила Кира, – По-моему, очень удачное получилось.

– Спасибо. А мама у него что, в другом городе живет? Почему она к Вадиму не приходит?

– Разве мы знаем, кто к кому приходит? Вы же всех входящих в подъезд не отслеживаете.

Танечке стало неуютно под внимательным соседкиным взглядом. Конечно же, она отслеживает всех, входящих в подъезд. Пытается отследить, во всяком случае. Чем еще заниматься-то прикажете?

– А в каком издательстве эта Зоя работает?

– Не помню. Она говорила, но я забыла. Где-то недалеко. Она и живет недалеко, на Тополиной улице.

– Так близко?

– Близко. В зеленом доме, где универмаг. – Почему-то о тетке Кира говорила охотнее, чем о матери Вадима. Танечке даже показалось, что соседка расслабилась, когда разговор опять перешел на Зою.

Они еще побеседовали немного, но больше ничего интересного Танечка не узнала и, вернувшись к себе домой, долго недоумевала, как дуре Кире могло прийти в голову, что она, Танечка, собирается где-то работать.

– Сережа, мы сейчас пойдем в раздевалку, ты возьми куртку, и мы через боковой выход выйдем, – ласково велела Наташа, стараясь не выдавать волнения и беспокойства.

В школе, помимо главного, имелся боковой выход, ведущий в довольно большой огороженный школьный двор.

Сережа посмотрел на нее с удивлением, но ничего не спросил.

Спрятав его куртку в рюкзак, Наташа потащила мальчика на полутемную площадку под лестницей, опасаясь, как бы кто-то из учителей их не заметил. Когда-то площадка служила Наташе с подругами любимым убежищем.

– Позвони маме, Сереженька, скажи, что я тебя забрала, и дай мне трубку.

Сережа опять посмотрел на нее с удивлением и снова ничего не спросил.

– Мам, меня Наташа Калганова забрала, – доложил он Александрине, отчего-то удивился и протянул Наташе трубку.

– Александрина Витальевна, – начала Наташа, но та ее перебила:

– Пожалуйста, побудьте с ним до вечера, у меня… неприятности.

В трубке раздались гудки. Наташа сжала телефон, провела им по подбородку, вернула Сереже, и они по коридору второго этажа направились к боковому выходу.

Если бы Сережа сунул телефон в рюкзак, как всегда, они могли бы не услышать приглушенный писк, но мальчик нес телефон в руке, и они, замерев уже в самом конце коридора, прочитали: «Жду во дворе. Наташа». Боковой выход вел как раз в школьный двор.

– Наташ, – растерялся мальчик, – как это?..

– Сережа, я тебе потом все объясню, – строго сказала она, стараясь выбрать верный тон, не пугать его. – Сейчас нам нужно выбраться отсюда.

Она подошла к окну, одной рукой прижимая к себе мальчика. Подошла просто так, чтобы собраться мыслями, и сразу увидела внизу совсем рядом с крылечком бокового входа крепкого, коротко стриженного молодого человека в коричневой, самой обычной куртке. Парень вел себя спокойно, топтался потихоньку, засунув руки в карманы, и Наташа, отупев от ужаса, узнала в нем того незнакомца, который курил рядом с Озерцовым на фотографии с телефона Стаса. Нужно было немедленно что-то предпринимать, а она замерла у окна, пока стоявший внизу парень не поднял глаза и не уставился на нее так, что Наташа поняла – он ее узнал.

– Бежим, Сережа. – На ходу натягивая на мальчика куртку, она потянула его назад к главному входу.

– Наташ, он что, бандит? Дядька этот? Не надо, я сам, – Сережа проворно застегнул куртку.

– Бандит, – призналась Наташа, – но не настоящий, а так… шушера. Я тебе все расскажу, нам только нужно выбраться отсюда.

– Наташа, – он остановился и потянул ее за руку: – А они маму… не убьют?

– Бог с тобой! Конечно, нет. Это обыкновенные вымогатели. Им от мамы деньги нужны, но мы их перехитрим, – Наташа, присев на корточки, смотрела в испуганные глаза и чувствовала, как на нее накатывает слепая ненависть, она сама готова была поубивать ублюдков за этот детский страх. – Мы сейчас выйдем с тобой вместе с другими ребятами и проходными дворами проберемся ко мне домой. Позвоним папе, и все. Он с ними разберется.

– Разберется, – подтвердил Сережа. Слава богу, страха в его глазах больше не было.

В присутствии других людей на них никто не нападет, а скрыться в знакомых с детства дворах они сумеют. Здесь Наташа на своей территории. Здесь в каждом доме жил кто-то из одноклассников, и она знала все ходы и выходы.

Идти домой не лучшая идея, раздобыть ее адрес для новоявленных бандитов проблемой не являлось, но других вариантов не имелось: ключи от родительской квартиры Наташа держала дома, а больше спрятаться было совсем негде.

Выдрин нервничал. На то, что кто-то мог видеть, как он забирал деньги из сейфа, можно было наплевать, он, не задумываясь, мог привести десяток объяснений, если кто-то посмеет его спросить. Да никто и не посмеет, даже Сапрыкин. Тем не менее факт был неприятен тем, что ложился в растущий ряд еще более неприятных фактов. Самым же неудачным было то, что Калганова видела его с налоговиком.

Сейчас Калганова ни о чем догадываться не может, но, когда то, что он давно и тщательно планировал, случится, она, скорее всего, сложит два и два и будет представлять для него реальную угрозу.

С Калгановой необходимо что-то решать, и времени остается совсем мало.

Второй по важности проблемой стала бухгалтер Дарья. Без нее ему было не обойтись, и самым надежным способом ему казалось уложить ее в постель. К его собственному удивлению, сделать это удалось гораздо проще, чем он думал. Он всего два раза задержался с ней после работы, пошутил над ее трудолюбием, сбегал в ближайший супермаркет за конфетами, ненавязчиво выяснив, какой шоколад она любит, оба раза отвез Дарью домой, и меньше чем через две недели после начала «ухаживаний» она оказалась у него дома. Такой быстрой победы он никак не ожидал: Дарья была заботливой женой и матерью, далеко не глупой, остроумной женщиной и даже, как ему иногда чудилось, относилась к нему с некоторой иронией. Впрочем, это мог быть и вид кокетства.

Следующий, самый важный этап тоже прошел гладко: Дарья переводила деньги на нужные счета, не задавая никаких вопросов. Он до сих пор не знал, догадывается она о том, в чем ему помогала, или так и считает до сих пор, что Сапрыкин в курсе происходящего.

Они чудесно проводили время вдвоем, он даже решил, что влюбился в эту ироничную худощавую женщину. Опасность пришла оттуда, откуда он никак ее не ожидал: замужняя Дарья всерьез заявила на него права. Раньше ему казалось, что он крепко держит ее в руках, ведь это она изменяет собственному супругу и совершила должностное преступление. Она, а не он. Не то чтобы он собирался ее шантажировать, нет, конечно, но власть свою над женщиной ощущал.

Теперь же он почувствовал, что власти этой пришел конец. То ли Дарья от кого-то узнала, то ли сама догадалась, что она у него далеко не единственная, но в глазах ее в этот понедельник он заметил еле скрываемую неприязнь, почти ненависть. Он не сразу это понял, только когда она брезгливо оттолкнула его, пытавшегося обнять ее в небольшом кабинетике-закутке, и прошипела что-то по поводу его любвеобильности. И даже тогда он не оценил опасность, даже порадовался, что все закончилось само собой и окончание романа не потребует от него никаких дополнительных усилий.

Только сейчас, день за днем видя решимость в глазах недавней подруги, он понял, что целиком и полностью от нее зависит. Зависит так, как не зависел ни от кого в жизни. Она может его уничтожить в буквальном смысле слова.

Пожалуй, сейчас Дарья опаснее Калгановой. Гораздо опаснее. Наталья может и подождать.

Сначала Вершинин совсем не беспокоился. Позвонил Наташе раз, другой, она не ответила, и он спокойно занимался текущими делами. Мало ли где она может быть… У начальства, например. Или чай пьет с подружками в соседней комнате. Даже когда телефон не ответил в пятый-шестой раз, он тоже не заволновался, встревожился он, когда после длинных гудков неожиданно услышал короткие. Он просто понял, что пришла беда. Если бы он несколько дней назад не слышал мерзкого хлопка у стены старого панельного дома, он, возможно, списал бы неудачный звонок на плохую мобильную связь и не сделал бы того, что сделал сейчас.

Вершинин без видимой спешки, захватив куртку, спустился вниз, прошел через проходную, с минуту посидел в машине, решая, куда ехать, и поехал к ее дому. Бросил «Хонду» во дворе, поднялся на четвертый этаж и долго звонил в знакомую дверь, потом зачем-то еще постучал, а после просто стоял на лестничной площадке, пока внизу не хлопнула подъездная дверь.

Он не успел сказать Наташе, что она – его судьба, сверлило в мозгу. Он не успел сказать, и она этого не знает.

Он тупо побрел вниз по лестнице, почти не заметив поднимающегося навстречу рослого парня лет тридцати. Он уже разминулся с парнем, равнодушно скользнув по тому взглядом, когда непонятно каким чувством ощутил исходящую от незнакомца опасность. Вершинин слегка замедлил шаги, стараясь не привлекать внимания, и успел заметить, что остановился незнакомец у Наташиной двери. И сразу же тупая неповоротливость мыслей сменилась холодной и решительной собранностью.

Вершинин, не торопясь, спустился по лестнице, прошел мимо стоявшего рядом с входной дверью еще одного парня, вышел из подъезда и остановился на крыльце, закуривая. Теперь он знал, что нужно делать: перехватить Наталью, не дать ей войти в подъезд, а еще лучше – во двор.

Он поозирался, пытаясь угадать, на чем приехали лихие молодцы, и медленно двинулся вдоль ряда машин, припаркованных у стены дома. Ни в одной из них людей не наблюдалось: либо парни приехали вдвоем, либо оставили автомобиль во дворе. Он уже решил повернуть назад, боясь упустить из виду подъездную дверь, когда увидел Наташу, ведущую за руку мальчишку в яркой синей куртке.

Вадим не знал, как называется то, что он почувствовал в этот миг, может быть, радость, может быть, счастье, может быть, еще что-то… Только теперь он мог дышать и мыслить так, как дышат и думают все нормальные люди, все, кто ссорится, мирится, радуется или грустит. Все, кто живет. Потому что за минуту до этого Вершинин не жил.

– В машину, быстро! – рявкнул он на испуганную Наташу.

Она и мальчик, скользнув на заднее сиденье, прижались друг к другу. Ее волосы под капюшоном спутались и, когда она сбросила капюшон, смешно и умилительно торчали во все стороны. Ему очень хотелось протянуть руку и дотронуться до нее, но при ребенке это было неуместно, и он спросил:

– Что случилось?

Наташа замялась, ей, видимо, не хотелось говорить при мальчике.

– Где твой телефон?

– Украли, – ответила она.

Вершинин вполоборота повернулся и увидел выходящих из подъезда молодых людей, зачем-то приходивших к Наташе.

– Пригнитесь, – приказал он и сделал то, чего нельзя было делать и чего он не сделал бы, если бы только что не испытал шок от ее исчезновения и не чувствовал звенящей ненависти к ублюдкам, заставившим его пережить этот шок. Он вышел из машины, поигрывая ключами, достал мобильный, набрал нужный номер и ждал, нагло рассматривая приближающихся парней. И не удивился, когда в кармане одного из них ему откликнулся гитарный перезвон. Вадим все так же пристально смотрел на них, улыбался и даже, кажется, подмигнул.

Потом лениво и медленно снова залез в машину и, уже не глядя на остановившихся придурков, выехал со двора. Если бы не женщина и ребенок на заднем сиденье, он бы, наверное, бросился на этих уродов, схватив, что под руку подвернется, хоть бы разводной ключ.

Он чувствовал, что напугал крепких парней, и это давало хоть какое-то удовлетворение.

Он понимал, что засветился зря.

– Борька Озерцов, – сказала Наташа.

– Что? – Вершинин не мог повернуться к ней и пытался увидеть ее в зеркале. – Я же вам велел пригнуться!

Они сначала и пригнулись, но теперь им было не страшно, теперь их было кому защитить, и они подсмотрели, не удержались. Наташа перестала бояться, как только увидела Вадима, как будто он один способен справиться с любыми бандитами и как будто это – справляться с бандитами, которые ее преследуют, – есть главное дело его жизни. Теперь она боялась только одного – что у него есть совсем другие цели, а она для него – только женщина, попавшая в беду, помочь которой он считает своим долгом. Одна из миллионов других женщин.

Впрочем, сейчас ей было о чем подумать, кроме целей в жизни Вадима.

– Точно, Озерцов! – весело подтвердил Сережа, потихоньку разглядывая Вершинина. – А папа сказал, что его уволил.

– Он и уволил, – буркнула Наташа.

– Так это он из мести, да? Папа его уволил, и он решил на нас напасть?

– Выбирайтесь, приехали, – Вадим вылез из машины и открыл Наташе дверцу. – Сейчас вы мне все расскажете. Подробно и обстоятельно.

Танечка смотрела, как Вадим входит в подъезд вместе с женщиной и ребенком, и ей это очень не понравилось. Конечно, женщина с ребенком для нее серьезной опасности не представляет, не законченный же Вадим дурак, в самом деле, чтобы жениться на бабе с довеском, но все-таки…

За все время, что она здесь жила, к нему ни разу никто не приходил, кроме тетки – как ее? – Зои. И Танечка считала, что он из тех мужчин, которые превыше всего ценят устоявшийся одинокий быт, нехитрое времяпрепровождение с бутылкой пива и телевизором и полное отсутствие забот. Все это было ей понятно, и как с этим бороться, она прекрасно знала. Что же тут хитрого? Нужно только ненавязчиво объяснить ему, что с ней, с Танечкой, станет намного лучше: будет устроенный быт, будут исполняться все его желания, а забот совсем не прибавится. Она и действовала в этом направлении. Окружила его ненавязчивой заботой, вкусно кормила, совсем ему не мешала и имела все основания считать, что в надежности этого варианта сомневаться нечего. Конечно, вариант был запасной: обеспечить ей должный уровень жизни Вершинин не мог. Но само наличие «запасного» кандидата в мужья сладко грело душу.

И тут, как снег на голову, его непонятное поведение в последние дни, а теперь еще и баба с ребенком. Кому такое понравится?

Разглядеть женщину с пятого этажа было нелегко, но Танечка ее узнала, и это ей не понравилось еще больше. Она прекрасно помнила, как Вадим уставился на эту девицу, когда они впервые были в супермаркете. Да что там рассматривать? Девица как девица, ничего особенного. Не уродина, конечно, зачем же зря говорить, но и не фотомодель. К тому же, если тогда, год назад, девица выглядела привлекательно – Танечка это признавала: веселенькая такая, накрашена в меру, волосы длинные и уложены удачно, локонами, то потом, а она часто встречала ее то в магазине, то на улице, ничего особенно привлекательного в девице уже не было. Во-первых, она постриглась, и новая прическа ей не шла. Не то чтобы совсем не шла, просто делала ее незаметной. Во-вторых, девица почти перестала краситься, что могут себе позволить только яркие брюнетки, а брюнеткой она не являлась. Ну а самое главное, взгляд у нее перестал быть веселым и каким-то… любопытным, что ли, и это делало ее совсем обычной.

Нет, ей, Танечке, девица не соперница, с какой стороны ни посмотри. К тому же еще совсем недавно Вадим был вполне понятным и предсказуемым. Не мог же он влюбиться до беспамятства за три дня? Так не бывает. Нужно просто спокойно подумать, не пороть горячку, выработать тактику, и все будет в порядке.

Она не позволит ломать свои планы. Еще не хватало!

– Заходите, – Вершинин отпер дверь и пропустил Наташу с мальчишкой вперед. – Раздевайтесь.

Заботливо принял у нее куртку, подхватил синюю мальчишкину и повесил на высокую вешалку.

– Ого! Солидно, – похвалил Сережа, рассматривая высокие книжные шкафы.

Вадим засмеялся и протянул ему руку:

– Вадим Павлович.

– Сережа, – отчего-то застеснялся мальчик, но руку тоже протянул.

– Сейчас чай поставлю, – Вадим осторожно пожал маленькие пальчики и, встретив Наташин взгляд, объяснил: – Это квартира бабушки. И деда. Я здесь всю жизнь жил.

До сих пор Наташа не знала, как можно понимать друг друга без слов. Они с Витей плохо понимали друг друга даже со словами.

– Наташ, – шепотом спросил Сережа, когда Вадим прошел на кухню, – а он тебе кто?

Она и сама хотела бы знать, кто он ей.

– Друг. Пойдем на кухню. – Она взяла мальчика за руку и спохватилась: – Возьми телефон.

Квартира была запущенной. Обои кое-где отставали, занавески висели криво, старинная тяжелая мебель нуждалась в реставрации, но тем не менее выглядело все… солидно, прав мальчик.

– Сереженька, звони папе, – велела Наташа, когда они уселись на мягкие стулья с высокими спинками вокруг дубового круглого стола. – Позвони, а потом дай мне трубку.

Сережа сосредоточенно потыкал в кнопки.

– Пап, привет. За нами бандиты гнались, – серьезно сказал он в трубку, – а Наташа меня спасла. И Вадим Павлович. Это Наташин друг… Я сейчас ей телефон дам.

– Петр Михалыч, здрасте, вы не волнуйтесь…

– Пожалуйста, коротко. В двух словах. – Голос директора звучал как-то незнакомо, устало, что ли, но Наташе некогда было об этом задумываться.

– Морошин за Озерцовым следил, а Озерцов за вашей женой, – мрачно отчиталась Наташа, – а потом у меня телефон пропал, и я поняла, что им нужен Сережа.

– Действительно коротко, – похвалил директор, – Александрина Витальевна в курсе?

– Да. То есть она в курсе, что Сережа со мной, а так не в курсе.

– Понял, – с небольшой задержкой отозвался Петр Михайлович, – где вы сейчас?

– У моего друга. В безопасности. Вы не волнуйтесь.

– Я вернусь первым же самолетом. Вы можете побыть у этого… друга до моего возвращения?

– Конечно, – решила за Вадима Наташа.

– Тогда оставайтесь там, – попросил директор. – Никуда не выходите. Никому не открывайте. Какой адрес?

– Адрес? – растерялась она, и когда Вадим подсказал, назвала.

– Наташа… – помедлил директор, – спасибо.

Она повертела телефон. Нужно позвонить Стасу, все-таки они вляпались в серьезную историю, и предупредить его необходимо. Она пыталась вспомнить цифры, проступившие на экране ее мобильного, когда Стас вчера звонил ей, и не могла. Можно, конечно, позвонить на работу и узнать номер Морошина, но это почему-то казалось ей опасным.

– А вы эти книги все прочитали, да? – Огромная библиотека явно произвела на Сережу впечатление.

– Нет. Это в основном дедовы книги. Они для меня слишком… узкоспециализированные.

– А зачем же вы тогда их храните?

– Да так, – Вершинин пожал плечами. Мальчишка ему нравился. – Я не люблю выбрасывать книги.

«Что-то было знакомое в сочетании цифр номера Стаса. Точно, мамин день рождения», – вспомнила Наташа.

– А ваш дед кем работал?

– Он был профессор. Физикой плазмы занимался.

Наташа, сомневаясь, начала нажимать кнопки и чуть не подпрыгнула от радости, услышав знакомый голос.

– Стас, это я…

– Наташка, – закричал он, – они за Сережей охотятся!

– Знаю. Он со мной.

Стас облегченно выдохнул.

– Как?..

– У меня украли телефон. Я и догадалась. – Она не только догадалась, она чувствовала, что Сереже угрожает опасность. Наташа зябко передернула плечами.

– Они подожгли машину Александрины, – сообщил Стас.

– Что?!

– Не бойся, с ней все в порядке. С Александриной, в смысле. Но задержали ее грамотно. Пока полиция, то, се… Их и след простыл. А как ты все-таки догадалась?

– Сама не знаю. У нас тоже… целая история.

– А сейчас вы где?

– В безопасности.

– Точно? – усомнился он.

– Точно, – заверила Наташа, – Петра Михалыча ждем. Ладно, пока, до завтра.

Она протянула Сереже телефон и с удовольствием вытянула ноги.

– Давайте чай пить. Очень пить хочется.

Она сказала, что они в безопасности, но Вадим почувствовал, как нарастает тревога. Если неудавшиеся похитители запомнили номер его машины, найти их ничего не стоит. Сейчас в Интернете чуть ли не в открытую торгуют базами ГБДД. Конечно, в квартире с металлической дверью они в безопасности, но расслабляться рано. Вадим понимал, что новоявленные бандиты чувствуют себя сейчас загнанными в угол и способны на любую непредсказуемую выходку. Ему казалось, что он даже покраснел от стыда. Он подставил женщину и ребенка по собственной дури. Он не выполнил главного мужского долга – оберегать слабых.

– Давайте, – сказал он, выключая чайник.

Александрина смотрела на то, что осталось от ее машины. «Тойоту» подарил Петр, и она ее очень любила, ей было приятно говорить подружкам, что это подарок мужа, хотя она и сама была в состоянии купить себе любую машину. Почти любую. Сейчас красавица «Тойота» была страшным уродливым железным ломом. Александрина знала, что и сама стала черным уродливым ломом, пригодным только для свалки.

Она покорно и равнодушно отвечала на бесчисленные вопросы людей в форме, мечтала остаться наконец одной и радовалась, что Сережа под присмотром, и она какое-то время может о нем не думать. Сейчас она не могла думать ни о ком, даже о Сереже.

Потом позвонил Петр, велел ей ехать домой и никому не открывать дверь, пока он не привезет сына, и Александрина покорно поехала и теперь ходила по огромной ухоженной квартире, наматывая на невидимый счетчик очередной километр…

Удивительно, но сначала Петр ей не понравился. Вернее, не то чтобы не понравился, просто Александрине не могло прийти в голову, что молчаливого Петра можно рассматривать как достойного претендента на ее, утонченной красавицы и умницы, руку. Познакомила их школьная подруга Лена Фролова. Петр учился в одном институте с Димкой, Лениным мужем, изредка бывал у Фроловых дома и на одном из Лениных дней рождения оказался сидящим за праздничным столом рядом с Александриной.

Она тогда почти с ним не разговаривала. За столом Петр исправно за ней ухаживал, предлагал салаты, подливал спиртное, однако с ненужными разговорами не лез, танцевать не пригласил, а когда Александрине стало скучно среди подвыпивших гостей, ненавязчиво предложил проводить ее домой. Она тогда оценила и то, что он точно уловил момент, когда ей обрыдла затянувшаяся вечеринка, и то, что он довел ее до самой двери квартиры, а не вызвал такси, как делали ее многочисленные поклонники.

Потом она узнала от Лены, что Петр родом откуда-то из сельской местности, блестяще окончил институт, почти сразу защитил кандидатскую диссертацию и сейчас пытается организовать свою фирму.

Он не спросил ее телефон, не предложил встретиться вновь, и Александрина очень скоро о нем забыла.

И если бы не встретила его снова, никогда не узнала бы, что он – основа ее жизни, никогда не была бы так безумно счастлива, как с ним, и никогда не страдала бы так, как страдала сейчас.

Александрина накинула куртку и вышла на большой открытый балкон. Закурила, ужасаясь, что сигареты кончаются. Что она будет делать, когда они кончатся совсем?

Что она вообще будет делать?

Чашки были разномастными, блюдца Вадим не подал вовсе – Виктор при этом обязательно поморщился бы, но чай оказался очень вкусным, ароматным и в меру крепким, а печенье, которое он вывалил в вазу для фруктов, свежим и сдобным.

– Ну расскажите теперь про ваши приключения, – Вадим с удовольствием отхлебнул из большой кружки.

Наташа еле заметно покачала головой – не при Сереже.

– Ну-у, – задумался мальчик, – меня хотели похитить, а Наташа меня спасла. Да, Наташ?

Она улыбнулась и потрепала его по волосам.

Из отрывочных фраз картину Вадим себе представлял, и в эту картину не укладывалось только одно: зачем и почему в нее стреляли? Или все-таки никакого выстрела не было? А была хулиганская выходка, не имеющая к ним никакого отношения…

– Откуда вы так хорошо друг друга знаете? – Сам Вадим ни разу не видел никого из детей своих коллег, ему просто не приходило в голову на них посмотреть.

– Да так, – засмеялась Наташа, – мы давно знакомы.

После больницы родители забрали ее к себе. Забрали гораздо раньше предполагаемой выписки, потому что в палате Наташе было совсем невмоготу и она очень хотела домой. Виктор слабо посопротивлялся и согласился, понимая, что за Наташей нужен уход и мама обеспечит этот уход лучше. Он приходил каждый день, приносил цветы и фрукты, держал Наташу за руку и рассказывал, как ему без нее плохо, а еще про нестабильную экономическую ситуацию, которая наверняка ничего хорошего не сулит. Наташа должна была жалеть бедного неприкаянного мужа, но не жалела. После того случая в больнице, когда отец рявкнул на него, Наташа не пожалела Витю ни разу. Как отрезало… Вернее, жалела, но совсем за другое, и не вслух, а про себя. Жалела за то, что он пугливый и слабый, что нисколько не стесняется этой своей слабости, что он боится внешнего мира, жестокого, но все-таки очень интересного. Жалела за то, что ему до сих пор нужна утешительница, почти няня, и удивлялась, что не замечала этого раньше. У нее затекала рука, которую держал муж, и ей хотелось, чтобы он поскорее ушел.

Наверное, если бы год назад он сказал ей про ту же экономическую нестабильность:

– Не бойся, прорвемся, – или что-то другое, но тоже мужское и надежное, ей было бы гораздо труднее пережить… Катю.

А Сережа ей каждый день звонил. Обстоятельно выяснял, как она себя чувствует, рассказывал про школу, сокрушался, что ему еще так долго расти и он не может ее навещать, и обещал, что когда вырастет, будет приходить к ней каждый день. А потом заработает много денег, и они поедут в Египет, потому что Наташа в Египте не была, а он был, и ему там очень понравилось.

Почему-то после звонков Сережи Наташе очень хотелось плакать.

Вадим смотрел на своих неожиданных гостей. Мальчишка был напуган, но держался храбро. Хороший парень, подумал он.

– Наташ, – предложил Сережа, – а может, на них в полицию сообщить?

– Давай дождемся папу, – вздохнула она, – как он скажет, так и сделаем.

В этот момент Наташа с ребенком показались Вадиму похожими друг на друга. Они вполне могли бы сойти за маму с сыном, если бы мать не была такой молодой.

– Ждать нам долго. Хочешь, компьютер тебе включу, поиграешь? – предложил Вадим ребенку. – Или книгу какую-нибудь поищем?

– Или уроки сделай, – неудачно предложила Наташа, – уроки-то все равно учить придется.

– Да ну, я лучше с тобой побуду. – Мальчишка прижался к ней и обнял ее за шею, и они снова показались Вадиму похожими, как мать и сын.

Неожиданно ему стало обидно, что он выпадает из их дружной связи. Он не может подойти, сграбастать их в охапку и прижаться к нежным головкам.

– Дашенька, я так соскучился, – обнимая ее в маленьком закутке, отделенном от общей комнаты встроенными шкафами и служившем ей кабинетом, прошептал Анатолий Константинович.

Она попыталась вырваться, но он не дал.

– Толя, перестань, – устало сказала Дарья, сжавшись под его руками.

– Почему? Что случилось, Даша? – Он отпустил ее, обошел стол, за которым она сидела, и уселся напротив.

Он смотрел тревожно и требовательно, и Дарья вздохнула:

– Для тебя же все это ничего не значит. Зачем я тебе?

– Зачем? – Он задумался. – Затем, что мне хорошо с тобой. А без тебя плохо.

– Перестань, Толя. – Она положила голову на сомкнутые руки и слегка наклонилась к нему. – Я не хочу быть одной из многих, с которыми тебе хорошо.

– Почему ты решила, что ты одна из многих? – не понял он.

– Ну, – усмехнулась Дарья, – ты же не станешь отрицать, что у тебя и помимо меня были женщины.

– Конечно, не стану. Я холост, свободен, и у меня были женщины.

Это отличный ход, напомнить ей, что у нее есть муж, а она считает возможным спать с двумя мужчинами.

Он накрыл руками ее сомкнутые пальцы и потянул к себе:

– У меня были женщины, но от этого мне не становятся менее дороги наши отношения. Сейчас – ты моя женщина. Я соскучился…

– Толя, – она вырвала руки и покачала головой, – я не девочка по вызову.

– Я что, отношусь к тебе как к девочке по вызову? – Теперь он разозлился всерьез. – Которой денег платить не надо?

– Ты меня не любишь. – Она опустила голову.

– Не люблю? – Он поднялся и прошелся по крошечному помещению. – Я не знаю, люблю тебя или не люблю. Может быть, я и не умею любить так, как ты этого хочешь… Я такой, какой есть. Но мне плохо без тебя. Я хочу быть с тобой каждую минуту, понимаешь? Это любовь или не любовь? Не знаю. Я радуюсь, когда тебя вижу, и скучаю, когда тебя нет.

– Ты это всем говоришь? – Она подняла голову и смотрела прямо на него.

– Нет, – резко ответил он, – не всем.

Он опять уселся на стул и через стол наклонился к ней:

– Я же не спрашиваю, что ты говоришь своему мужу. Ты думаешь, мне приятно думать, как ты с ним…

Он отвернулся и стал смотреть в окно. Скоро все решится, и он станет победителем. Осталось потерпеть несколько дней.

Он опять повернулся к измученной Дарье и накрыл ее руки своими. На этот раз она не вырывалась.

Он поцеловал пальцы, обошел стол, обнял ее и стал целовать волосы, пахнущие горькими духами. Он не лгал, когда говорил, что ему с ней хорошо.

Удивительно, что можно изменять мужу и при этом требовать верности от кого-то другого.

Про перевод денег она так и не спросила.

Теперь можно подумать и о Калгановой.

Петр Михайлович ждал вылета. Стоял, тупо глядя на табло, и с трудом заставлял себя сосредоточиться на тускло высвеченных цифрах. Потом пугался, что в бессмысленном оцепенении пропустит нужную информацию и не сможет защитить Сережу, и тогда начинал судорожно рассматривать каждую цифру и смотреть на часы.

Он каждые двадцать минут звонил сыну, разговаривал с Наташей и с этим ее… другом и чувствовал, что на них можно положиться. Он мучительно беспокоился о Сереже, и все-таки мысль о том, что у него самого больше нет дома, оставалась на первом плане.

Он совсем этого не ждал. Он никогда не поверил бы, что такое может случиться.

С ним уже было такое давно, совсем в другой жизни. Тогда он тоже не предполагал, что любимая может жестоко посмеяться над ним, развлекаясь с другим. Он до сих пор помнил ту свою слепую ненависть, с которой не смог справиться и расплачиваться за которую пришлось совсем другому человеку.

Сейчас ненависти не было, только недоумение и пустота. И страшный вопрос, как жить дальше. Как жить без жены, с которой он всегда представлял себя единым целым, ради нее, собственно, он жил и работал. Зачем зарабатывать деньги, если их нельзя потратить на ее часто бессмысленные, как ему казалось, покупки, или отложить на потом, на их совместное будущее. Что ему делать?

Проходили очередные двадцать минут, и Петр доставал телефон.

Он знал, что женится на Александрине, как только ее увидел, и потом долго не понимал, почему поначалу противился этому знанию.

Димкина жена Лена давно подбирала ему спутницу жизни, и Петра это откровенно забавляло.

– Александрина моя школьная подруга. Она, знаешь… с претензиями, – предупредила тогда Лена. – Но девка хорошая. Добрая. И умная.

Александрина оказалась богиней. Он весь вечер старательно отводил глаза, потому что рассматривать ее в упор считал просто неприличным, но не смотреть на нее было трудно. У нее не только в лице, но и в фигуре, в пластике движений было что-то античное. Божественное. С ней не могла сравниться ни одна женщина, живущая на земле, и ему казалось странным, что другие этого не замечают. И сама она, казалось, тоже считала себя самой обычной земной женщиной. Ну не самой обычной, все-таки в зеркало она смотрелась и о собственной красоте наверняка догадывалась, но земной. Петр уже тогда подумал: это хорошо, что она не знает о себе всю правду, потому что жениться на богинях для смертных всегда опасно.

Он до мелочей помнил тот вечер. Помнил, как она благодарно удивилась, когда он, видя, что подвыпившие гости ей изрядно надоели, тихо предложил:

– Я вас провожу.

Помнил, как они шли потом по безлюдным ночным улицам, и как она удивилась, что когда-то здесь пролегал древний Владимирский тракт, и как смотрела на него с восхищением, когда он рассказывал ей об этом.

Он даже помнил, как уныло ему стало, когда за ней захлопнулась дверь квартиры.

Эта унылая скука – не видеть ее – так напугала его, что он решил больше никогда с ней не встречаться. Зачем ему все это? Он неверующий, и никакие богини ему не нужны.

Следующим утром он позвонил бывшей сокурснице Ксюше Ремизовой, которая долго и безуспешно строила ему глазки. И несколько месяцев легко и беззаботно проводил время с Ксюшей, пока вновь не встретил Александрину.

– А это кто? – Сережа показал на висевшую на стене в бывшем кабинете деда большую фотографию строгой молодой женщины. – Это ваша предка?

– Бабушка, – засмеялся Вадим.

– Красивая, – похвалил вежливый Сережа.

– Красивая, – признала Наташа.

Женщина с портрета смотрела чуть-чуть мимо них. Правильное лицо, разделенные прямым пробором волосы, губы не улыбаются, но взгляд мягкий и ласковый. В детстве Вадиму почти не верилось, что красавица на портрете – его бабушка. Он помнил ее полной, одышливой, все время грустной, но старающейся казаться веселой. Бабушку он помнил несчастной из-за матери. И дед был несчастным. И простить матери несчастье самых близких и любимых людей Вадим не мог.

Наташа видела, как у него отчего-то затвердел подбородок, а губы сжались в тонкую полоску, и ей опять захотелось, как вчера в машине, обнять его и погладить по волосам. «Нельзя им увлекаться, – одернула себя Наташа. – Он очень хороший человек, но я для него – никто. Женщина, попавшая в беду, да еще с ребенком».

– Сереж, ты есть хочешь? – спросила она.

– Я-а? – задумался тот. – Хочу. – Он посмотрел на Вадима и на всякий случай добавил: – Но не очень.

Тут выяснилось, что кормить ребенка нечем: ничего молочного Вадим не любил и никогда не покупал, ни пельменей, ни котлет, ни даже яиц не оказалось, а твердую переперченную колбасу, которой он, как правило, завтракал, Наташа отвергла сразу.

– Можно макароны с сыром сделать, – с сомнением проговорила Наташа, глядя на засохший кусок сыра.

– Нет, – решил Вадим, – не нужно травиться. Я сейчас схожу в магазин и все куплю.

Это им не понравилось. Им не хотелось без него оставаться, он как будто был гарантом того, что ничего страшного с ними больше не случится.

– Я очень быстро, – успокоил он, – минут пятнадцать, магазин близко. Ничего не бойтесь. Запритесь на щеколду и никому не открывайте, кроме меня. Никому, поняла, Наташа?

Она кивнула. Она все поняла и никому не откроет, но ей снова стало страшно, как утром. И снова показалось, что опасность рядом и эта опасность угрожает Сереже.

Вадиму очень хотелось прижать ее к себе.

– Я быстро, – улыбнулся он, – мигом.

Он надел куртку, дождался, когда щелкнет железная щеколда, помахал рукой в глазок закрытой двери и побежал вниз по лестнице. На пятом этаже ему показалось, что Танечкина дверь приоткрыта. Бедная девка, хоть бы занялась чем-нибудь, как всегда в последнее время, подумал он и тут же забыл о соседке.

Подъезд был пуст, только в дверях он столкнулся с немолодой соседкой, которая переехала в подъезд года два назад. У нее была очень маленькая забавная собачка. Соседка – он все время забывал, как ее зовут, носила собачку на руках, только изредка опуская на землю, после чего несчастная псина немедленно начинала трястись от страха. Вадиму отчего-то было жалко и собачку, и соседку.

– Простите, – он отступил назад и улыбнулся: – Привет.

– Здравствуйте, Вадик, – улыбнулась в ответ женщина, – погода мерзкая, не поймешь, то ли дождь, то ли что…

Дверь подъезда медленно закрывалась за дамой с собачкой, и Вадим не сразу понял, что видит уже знакомую фигуру в коричневой куртке. Не может быть… Он прижал ногой дверь, не давая ей закрыться совсем. Парень в коричневой куртке исчез из поля зрения, и Вадим замер, чувствуя, как молотом стучит сердце. Не может быть, они не могли так быстро его вычислить. Хотя… прошло больше двух часов. Вполне могли вычислить. Дело нехитрое. Видно, молодой человек прогуливался вдоль дома, и в узкую щель Вадим увидел знакомое лицо. Он так и не спросил у Наташи, кто из придурков Озерцов, а кто без имени.

Попытаться среди бела дня похитить мальчишку у двух взрослых людей парни не посмеют, какими придурками бы ни были, а вот отомстить по-тупому вполне могли попытаться. Хотя бы дверь поджечь, заперев ускользнувшую добычу на седьмом этаже… Или еще какую-нибудь пакость устроить.

Он мгновенно взлетел вверх по лестнице и, как только ему открыли дверь, приказал:

– Одевайтесь. Быстро. Уходим.

Сдернул с крючка, вбитого в дверной косяк, связку ключей, потрепал по волосам испуганного Сережу, глянул в дверной глазок, потом, слегка приоткрыв дверь, внимательно прислушался – в подъезде было тихо, и лифт не работал. Выпустил из квартиры своих гостей и запер дверь.

– Поднимайтесь наверх. У нас передислокация. Только не очень шумите на всякий случай. Проходи, Наташа. Иди, Сережа, не бойся.

Дом был восьмиэтажный, и они быстро оказались у запертого чердака.

– Осторожно, здесь темно, – предупредил Вадим, отпирая дверь. – Смотрите под ноги.

Ключ от чердака Вадиму дал старый жэковский слесарь дядя Аркадий. Это был даже не ключ, а скорее собственноручно изготовленная старым мастером универсальная отмычка, которой можно было отпереть чердачные двери всех шести подъездов дома.

Когда-то маленький Вадик очень любил смотреть праздничные салюты из чердачного окна, тогда он еще не запирался, и мальчик, замирая от восторга, не пропускал ни одного красочного зрелища. На чердаке он и познакомился с дядей Аркадием, который почему-то именно там сооружал себе нехитрый праздничный стол на расстеленной газете, смотрел на раскрашенную разноцветными огнями Москву и беседовал с прибегавшим к салюту мальчишкой. Маленький Вадик приносил дяде Аркадию пироги, которые всегда пекла к праздникам бабушка, а взрослый Вершинин – водку и такую же нехитрую закуску, как у самого дяди Аркадия, разве что подороже. Привычка любоваться взрывающимся огнями небом из чердачного окна у обоих была необъяснимой, но постоянной, и это превратилось для них в настоящую традицию.

На чердаке было уже совсем темно, и Вадим, подсвечивая дорогу телефоном, осторожно повел беглецов к первому подъезду. Дом был старый, довоенной постройки, в форме буквы «Г», и первый подъезд, в отличие от всех остальных, выходил на совсем другую улицу.

Почему-то Вадиму, имевшему в детстве множество друзей-приятелей, никогда не приходило в голову привести их сюда, как будто чердак восьмиэтажного многоквартирного дома был его личным тайным убежищем.

Единственной, кого он все-таки сюда однажды привел, как ни странно, была Танечка. Как-то Вадим проговорился ей о своем давнем пристрастии, и соседка, от которой он еще не прятался, чуть не силой заставила его показать ей открытую только для работников ЖЭКа площадь. К счастью, пыльный чердак Танечке решительно не понравился, она даже не рискнула переступить порог полутемного помещения и больше к разговорам о нем не возвращалась.

Старый мастер не подвел – ключ-отмычка мягко отпер дверь.

– Мы сейчас спустимся, вы подождете меня в подъезде, я поймаю машину и за вами зайду.

– Может… это… вместе? – испуганно попросил Сережа.

– Нет! Не надо нас оставлять, – к удивлению Вадима, так же испуганно не согласилась Наташа. Впрочем, тут же поправилась: – Если можно.

– Можно, – улыбнулся он. Несмотря на тревожность ситуации, ему было приятно, что они так на него надеются.

Машину, старые «Жигули» с улыбчивым немолодым кавказцем за рулем, он поймал мгновенно.

Маленькая улица была пуста. Ничего подозрительного, никакой опасности.

– Тополиная улица, – попросил Вадим водителя.

Александрина зажгла маленький ночник в спальне. Почему-то свет ее раздражал, но ходить по квартире без освещения было уже нельзя, на улице совсем стемнело. Она понимала, что нужно прекратить это бессмысленное хождение, выпить чаю, а еще лучше – чего-нибудь покрепче.

Она перебрала бутылки в небольшом баре, налила мартини в первую попавшуюся рюмку и почти залпом выпила.

Она знала, что так будет. Все два месяца, с тех пор, как чужой мужчина переступил порог их с Петром квартиры, она понимала, что расплата наступит. И впервые за весь этот бесконечный день она подумала: может быть, то, что случилось, к лучшему. Она только сейчас поняла, как измучилась за долгие два месяца. Измучилась от неизвестности, от страха, от ожидания беды.

Теперь, по крайней мере, нечего больше бояться.

Она снова наполнила рюмку и подошла к окну. Жаль, что кончились сигареты. Можно было выйти в ближайший магазин, но Александрина знала, что не сделает этого. Петр велел не выходить из дома, и она не выйдет. Она всегда его слушалась. Собственно, он единственный, кого она слушалась в своей сознательной жизни.

Даже когда он предлагал совершенно невозможные вещи, как совсем давно с заявлением.

Второй раз Александрина увидела Петра, когда пошла с Леной в театр «Современник» и Димка с Петром встретили их после спектакля.

Александрина и Петр, простившись с Фроловыми, вышли с Чистопрудного бульвара и пешком пошли к ее дому по Старой Басманной улице, которая, как сказал ей тогда Петр, в советские времена называлась улицей Карла Маркса. Еще Петр рассказывал, как когда-то совсем давно этой самой дорогой любила ездить в Измайлово веселая императрица Елизавета Петровна, и Александрине было очень интересно его слушать и совсем не страшно идти с ним по темным московским улицам.

А потом совершенно неожиданно он спросил:

– У тебя неприятности?

И она так же неожиданно ответила:

– Да. – Она никому не рассказывала о своих проблемах на работе, даже родителям. Тут ей стало любопытно, и она спросила: – А как ты догадался?

Он пожал плечами и улыбнулся, а Александрине стало так радостно, что даже непреодолимые сложности показались сущей ерундой.

Потом она рассказала, что трудится в Доме моды, очень хочет разрабатывать женские модели, но ей не позволяют, ограничивая ее творчество исключительно моделями детскими, и она не видит выхода из сложившейся ситуации, потому что работу найти сейчас очень непросто.

– Ты хороший модельер? – спросил он.

– Хороший, – сразу ответила Александрина и уточнила: – Отличный.

Она была уверена, что способна создать серьезную конкуренцию работающим в Доме моды модельерам, и именно поэтому ей и отводится скромная роль художника по детской одежде.

– Завтра же подай заявление об уходе, – распорядился он. – Тебя тут же переведут, куда ты захочешь. Вот увидишь.

– Что?! – Александрина даже остановилась, замерев от изумления. – Да меня уволят, и все!

– Не уволят, – заверил он, – они же не идиоты хорошими специалистами разбрасываться. Так и в трубу вылететь можно.

– Нет, Петь. Это ерунда какая-то. Я так не могу. А если я не найду другого места? – Александрина зашагала дальше, даже не заметив, что впервые назвала его Петей. До этого он был Петром.

– Во-первых, не уволят. Во-вторых, найдешь. А в-третьих, если не найдешь, откроешь свое дело.

– Как у тебя все просто! – засмеялась она. – Нет у меня денег на свое дело, вот ведь беда какая.

– Я тебе одолжу.

– Нет, – твердо сказала Александрина, – я никогда не беру в долг.

– Тогда выйдешь за меня замуж и возьмешь на законных основаниях.

– Что?! – Она опять остановилась, не веря собственным ушам. – Ты с ума сошел?

Тогда он наклонился к ней и тихо сказал:

– Я все равно на тебе женюсь. Я это давно знаю, еще с того раза.

– Нет, ты точно ненормальный, – решила Александрина.

На следующий день она подала заявление об уходе, а через несколько дней начала разрабатывать летнюю женскую коллекцию и еще через три месяца вышла замуж за Петра.

На счастье и на горе.

– Это квартира моей тети. – Вадим, путаясь в ключах, не сразу отпер дверь на третьем этаже. – Раздевайтесь и проходите. Сейчас я только ей позвоню, чтобы не волновалась, когда свет в окнах увидит.

Наташа с мальчиком потоптались на пороге и стали стягивать куртки.

– Зоя, я у тебя посижу. С друзьями. Ладно? – Вадим, кивнув им на вешалку, достал из кармана сотовый и заговорил в трубку.

– Ладно, – почти не удивившись, согласилась тетка. – Вадик… у тебя все в порядке?

Он будто видел, как она улыбается. И всерьез обеспокоена, все ли в порядке у него с головой.

– Все нормально. – С головой у него все в порядке. Хуже с другим. Он подверг лишней опасности женщину и ребенка. – Зоя, ты не бойся, мы… аккуратно.

– Я не боюсь, – заверила она. Похоже, ей все-таки хотелось спросить, не спятил ли он. – Кстати, я сегодня после работы в гости поеду, к Елизавете Станиславовне. Помнишь, я тебе о ней рассказывала? Она живет за городом, и я у нее переночую. Так что не буду вам мешать.

– Спасибо, Зоечка, выручила.

– Не стоит благодарности, – усмехнулась тетка. – Всегда рада помочь.

В детстве она его часто раздражала. Таскала в консерваторию, чего он терпеть не мог. Он и сейчас с содроганием вспоминал длинные концерты, на которых изнывал от скуки. А однажды Зоя чуть не заставила бабушку записать его в музыкальную школу. Бог милостив, в школу его не приняли по причине полной и абсолютной бездарности, но переволновался он ужасно.

Летом на даче, когда Зоя ходила с маленьким Вадиком на большой пруд – одному ему до пятого класса на пруд ходить запрещалось, – она не разрешала Вадику далеко заплывать, причем «далеко» это было только в ее представлении. А плавал он отлично, с первого класса ходил в бассейн. Тетка стояла на берегу и на потеху публике кричала, чтобы он немедленно возвращался, позоря его перед деревенскими ребятами.

В детстве он ее обожал. И сейчас тоже.

Квартира оказалась маленькой, однокомнатной, очень уютной. Множество небольших акварельных пейзажей, неброские букеты из сухих трав, книги везде, где только можно, и, что особенно потрясло Наташу, невероятной красоты кукла-цыганка. Полуметровая, с точеным лицом, гривой черных волос, бубном, браслетами и даже колечком на тонком малюсеньком пальчике. Глаз не оторвать.

– Это у нее хобби такое, – пояснил Вадим, видя, как гости рассматривают теткино творение.

– Хобби? – удивился Сережа. – А я думал, хобби – это монеты собирать. Или марки.

– Не обязательно. Хобби – это делать то, что тебе нравится. Нравится создавать кукол, значит, это и есть твое хобби.

– Здорово! – похвалил Сережа. – За такую куклу можно кучу бабок получить!

– Сережа! – возмутилась Наташа. – Следи за речью! Что еще за бабки такие!

– Денег, – поправился тот. – Нет, правда, мама один раз тете Тамаре – это ее подруга – на юбилей тоже куклу купила, гораздо хуже этой, так она таких денег стоила, что папа сразу даже не поверил.

– Запоминай! – засмеялся Вадим. – Если делаешь что-то ради собственного удовольствия и денег за это не получаешь – это хобби. А как только начинаешь получать деньги – любимое дело превращается в работу. Так что либо удовольствие, либо работа.

– А если делаешь что-то ради собственного удовольствия и получаешь за это деньги? – после некоторого размышления спросил Сережа.

– Тогда считай, что тебе здорово повезло. – Вадим потрепал мальчишку по голове. – Пойдемте на кухню. Пропитание искать.

В холодильнике стояли какие-то крохотные кастрюльки, но в них Вадим даже заглядывать не стал – ясно, что трех голодных людей таким количеством еды не накормишь, а вот в морозилке, на их счастье, лежала большая упаковка пельменей.

– Сережа, ты пельмени любишь?

– Люблю, – залез ему под руку мальчик, рассматривая содержимое морозилки. – Очень даже люблю. А ты, Наташ?

– Тоже люблю. – Она только сейчас поняла, что хочет есть почти до обморока. Она практически не ела с тех пор, как Лариса рассказала ей страшную правду.

– А пельмени варить – это хобби или работа?

– Пельме-ени? – озадаченно замер Вадим с кастрюлей в руке.

– Это трагическая необходимость, – подсказала Наташа.

– Почему… трагическая? – Сережа смешно вытаращил глаза.

– Потому что есть хочется каждый день, а готовить – не всегда.

– Вадим Палыч, а вам сейчас хочется варить пельмени?

– Хочется, – честно ответил Вадим, – во-первых, потому, что сам есть хочу, а во-вторых, чтобы вас накормить. Причем вкусно.

Странно, что еще совсем недавно он терпеть не мог делить с кем-то трапезу, даже в столовую никогда не ходил, предпочитая закусывать бутербродами, не отходя от рабочего места. Сейчас ему совсем не хотелось жевать, как обычно, уткнувшись в книжку. Ему хотелось вести неспешные обеденные разговоры, и чтобы стол был красиво сервирован, и чтобы еда была вкусной, и чтобы Наташа и смешной Сережа смотрели на него с благодарностью.

Самолет летел ровно. Если бы не негромкий шум моторов, вполне можно было поверить, что он и не движется вовсе. Петр Михайлович закрыл глаза, как только пристегнул ремень, и сейчас почему-то боялся открыть их, как будто при этом ему должно стать еще хуже, а хуже было уже некуда.

Зачем он прочитал проклятое письмо? Как ему жить без Александрины?

Сделать вид, что ничего не знает? На какое-то время эта мысль показалась ему спасительной. Жить по-прежнему, обнимать точеные плечи, целовать волосы, подшучивать над ней, как он привык… И вычеркнуть из памяти самое страшное. Он сможет, он сильный.

Нет, не сможет. Потому что главное, на чем строилась его жизнь, – уверенность в том, что он ей нужен. Теперь он знал, что это не так, и никакие слова, никакой совместный быт, совместные радости и тревоги не вернут этой уверенности.

Жизнь разбилась, и у каждого из них свои осколки.

Ему всегда казалось, что он знает о ней все. Казалось с той самой минуты, когда ей стало скучно на вечеринке у Фроловых. И когда она глупо переживала из-за работы, идя с ним от «Современника» по Старой Басманной, которая когда-то называлась улицей Карла Маркса.

Он не знал самого главного – что она его разлюбила. И не знал, когда.

Глаза все-таки пришлось открыть. Затекли ноги в неудобном положении, и Петр поерзал в тесном кресле, удивляясь, что может обращать внимание на такие мелочи.

В его жене странным образом уживались две личности. Одна знала, что она прекраснейшая из женщин, помнила, что она умна, талантлива и блестяще образована, и тогда Александрина делалась спокойной и уверенно-радостной. Другая видела себя старой, неумелой и неумной, панически боялась морщин и седых волос, а заодно падения курса рубля, Сережиного переходного возраста и повальной эпидемии гриппа.

Первой Александриной он гордился, почти всерьез пугаясь от того, что она когда-нибудь по-настоящему осознает, что она богиня, и он, Петр, перестанет «быть ей парой». Вторую Александрину он жалел, умилялся «бабьей глупости», утверждал, что у нее комплекс неполноценности, и она на это всерьез обижалась.

Он никогда не думал, что Александрина ему изменит. Он скорее поверил бы в конец света или катастрофическое глобальное потепление, но ни в то, ни в другое поверить не мог, потому что получил хорошее техническое образование и еще не дожил до маразма.

Лететь оставалось сорок минут, и он снова закрыл глаза.

Борис Озерцов не смог бы объяснить, зачем торчит в этом дворе. Он с самого начала говорил и себе и Максу, что вся эта затея – попытка срубить бабки. Только попытка. При малейшей опасности они немедленно бросают это дело и живут себе дальше, как жили. В конце концов, у них вся жизнь впереди, и если направить мозги в нужном направлении, а направление у обоих было сходное – деньги, наверняка что-нибудь да придумается.

Эта идея с Сережкой родилась у Бориса случайно. Мать шила у Александрины в ателье костюм, ей всегда приходилось шить одежду, потому что размер у нее, мягко говоря, нестандартный, не то шестьдесят второй, не то шестьдесят четвертый, а вот рост, наоборот, ниже среднего. Шить у Александрины было дорого, зато смотрелась мать в этой одежде так, будто сбрасывала килограммов двадцать разом и вырастала на полголовы. Она шила у Александрины давно, еще с тех пор, когда та сама кроила одежду. Мать считала себя Александрининой подружкой, хотя Борис подозревал, что такая подружка той на фиг не нужна, и всегда переживал за мать, когда та начинала названивать модельерше по какому-нибудь поводу. Правда, в фирму мужа Александрина Бориса устроила по первой же просьбе матери. Лучше бы не устраивала, все равно ничего путного не вышло, только время зря потерял. Лучше бы что-нибудь другое себе подыскал, стоящее. Под стоящим Борис неизменно представлял себе строгий темный костюм, стильную темную машину, голубоглазую секретаршу, мягкий ворс ковровых дорожек и очень много денег. Конечно, он понимал, что все это само на голову не свалится и усилий придется приложить много, но цель у него была именно такая – солидная должность и большие деньги.

Мать рассказывала про очередную примерку, как случайно услышала про Александринино нежданное наследство, мол, деньги всегда идут к деньгам, и прочую ерунду, и Борис, казалось, совсем ее не слушал. Только на следующий день зачем-то поехал к ателье, околачивался там несколько часов, а потом между делом еще в шутку рассказал о своих смутных планах давнему дружку Максу Топилину.

Как смешная идея разжиться бабками превратилась в конкретный план, Борис так и не понял.

– Поехали, Борь. Хватит маячить. – Макс уселся на пассажирское сиденье и протянул руки к печке. – Может, оно и к лучшему, что все так вышло…

В машине было тепло, но у Бориса вдруг почти онемели руки. Макс Петра Михалыча не знал, а Озерцов знал, и теперь у него была только одна цель в жизни – выпутаться из этого дерьма.

– Ты иди, – предложил Борис, – а я еще посижу.

Сейчас главным было одно – знать наверняка, видела или не видела его Наташка. Если видела и расскажет Петру, никаких целей у Бориса больше не будет, потому что не будет его самого. Сапрыкин его уничтожит.

– Иди, Макс, – великодушно повторил Озерцов. – Тебя никто узнать не мог, ты здесь вообще ни при чем.

– Да ладно, – не бросил его верный друг. – Давай уж вместе.

Скорее всего, Топилину тоже было страшно оставаться одному.

Видела или не видела его Наташка?

Что делать?

Анатолий Константинович покосился на лежавшую рядом женщину.

– Поздно уже, – улыбнулась Дарья. – Давай вставать.

– Я тебя отвезу, – он притянул ее к себе, – не торопись.

Ему действительно не хотелось, чтобы она ушла. Он знал, что они в последний раз, как давние супруги, тихо и умиротворенно лежат на его узкой для двоих кровати. Он и раньше ценил такие моменты спокойного единения, когда не хочется ни говорить, ни шевелиться и можно, ни о чем не думая, наблюдать, как загораются огни окон в доме напротив. Сейчас он искренне жалел Дарью, и, если бы не острая необходимость в ее помощи, он никогда не воспользовался бы ее наивностью и глупостью, совсем неуместными для главного бухгалтера.

Он провел губами по ее щеке. Пожалуй, сейчас он ее даже любил. Впрочем, он любил всех своих женщин, любил именно в такие моменты, когда испытывал к ним благодарную нежность, когда казалось, что вся предыдущая жизнь была нужна только для этой тихой минуты.

Ему не хотелось думать о том, что будет завтра. Завтра раскрутится цепь событий, завтра предстоят тревожные минуты, он начнет приводить в исполнение собственный приговор, давно им вынесенный и долгожданный.

Когда-то он считал, что оказаться правой рукой у Петра Сапрыкина – большая удача. Петр обладал поразительной интуицией на незанятые тематические ниши и умел необъяснимым образом заводить и сохранять нужные знакомства. Последнее поражало Анатолия больше всего, поскольку Сапрыкин всегда был немногословен, неулыбчив и начисто лишен внешнего обаяния. Иногда у Анатолия сжималось сердце, когда директор начинал совсем неподобающим образом, чуть ли не грубо, разговаривать с людьми, которых можно только благоговейно слушать в силу занимаемого ими положения. Но что самое удивительное, разговоры всегда заканчивались успешно. Всегда. Конечно, Петр правила игры знал, всем, кому нужно, отстегивал вполне соответствующие чину суммы, но ведь и другие готовы были отстегнуть, однако держаться на плаву получалось далеко не у всех.

Сапрыкин долгое время казался Анатолию танком, в любых условиях проторяющим колдобистый путь. А сам должен был спокойно идти за танком. Эта роль перестала его устраивать, когда он увидел жену Сапрыкина. Александрина как будто была ценником, висевшим на Петре, как на костюме в магазине, и эта цена была очень высокой. Такой высокой, что простить ее своему директору Анатолий не мог.

Тогда и родилась у него идея отнять у Петра все: и фирму, и жену, и деньги. Сначала идея эта казалась ему фантастической, абсолютно нереальной и несбыточной, но шло время, и идея перерастала во вполне конкретный план.

Анатолий Константинович достал из-под одеяла Дашину руку, поцеловал пальчики, потом ладонь, улыбнулся и стал выбираться из постели.

Жалко Дарью. Скорее бы все кончилось.

Петр вернется не раньше чем через неделю, а к тому времени все уже будет кончено, никакой фирмы у Сапрыкина больше не будет, и денег тоже, и месть его никого не испугает.

Опасность представляла только одна Наталья Калганова. Если она расскажет Петру о его, Анатолия, встрече с налоговиком, пожалуй, можно и под следствие загреметь. Выдрин передернул плечами, отгоняя неприятную мысль. Все будет хорошо. Он все успеет.

– Чаю хочешь, Дашенька?

Танечка в задумчивости смотрела из окна во двор, даже свет не зажгла, хотя уже совсем стемнело. Она не поленилась, поднялась к самому чердаку, когда услышала из приоткрытой двери, как Вадим велит девице и ребенку подниматься наверх. Дверь на чердак была заперта, и это озадачило ее еще больше. Показать ребенку чердак было бы вполне естественно, дети вроде бы такое любят, но запереть за собой дверь? Зачем?

Нужно выпить чаю. Она спустилась домой, зажгла газ под чайником и опять подошла к окну. Ничего интересного в темном мокром дворе не было, только какие-то парни стояли около старой «Нивы», изредка прохаживаясь по дорожке под окнами, видно, устали сидеть в машине. А ведь они давно здесь торчат, вспомнила Танечка. Господи! Уж не их ли испугался Вадим, так что вниз спустился, а из подъезда не вышел? Танечка чуть не пропустила самое интересное, смотрела в окно, дожидалась, когда Вадька наконец появится, пока не догадалась опять послушать, что происходит в подъезде.

Чайник закипел, она налила себе чаю в изумительную французскую чашку, достала из холодильника «картошку», подумала немного, глядя на аппетитное пирожное, и решила не отказывать себе в небольшом удовольствии. В последнее время вес она набирала стремительно, но полнота, нет, не полнота – пока только отсутствие худобы, ей шла. Да и не случится ничего от одного-то пирожного.

Увиденное и услышанное нужно было осмыслить, и Танечка, не торопясь, начала анализировать информацию.

Прошло больше часа, а Вадим с девицей и ребенком так и не возвратились, Танечка даже устала, без конца бегая от двери к окну.

Они что, ушли через чердак? Или прячутся там? До сих пор она думала, что такое бывает только в детективных фильмах. И ведь ничего необычного около дома не наблюдалось, разве что парни на «Ниве». С какой стати они станут угрожать Вадиму? Да ни с какой, она про Вадима знает все, связаться с какой-нибудь шпаной он никак не мог.

Значит, девица? Тоже странно, на вид вроде бы интеллигентная, на шлюху не похожа, на какую-нибудь карманницу тоже… Впрочем, карманниц Танечка никогда не видела, да и шлюх тоже.

Вообще-то, мужики в «Ниве» на бандитов не походили, парни как парни, окурки под ноги не бросают, на асфальт не сплевывают…

Танечка решительно отошла от окна, мимоходом посмотрела в зеркало – макияж в порядке, натянула сапожки и куртку и пошла пешком по лестнице – для дополнительной гимнастики.

Она как раз проходила мимо Вадькиной «Хонды», когда один из парней, тот, что повыше – она их так про себя и называла: «повыше» и «пониже», – зачем-то разглядывал соседскую машину. Ничего пугающего в молодом человеке не было, и Танечка замедлила шаг.

– Не знаете, где хозяина найти? – заметив ее, улыбнулся парень.

Он оказался симпатичным, даже красивым, и Танечка остановилась.

– А зачем он вам?

– Мы его поцарапали на днях, долг хотели вернуть, – кивнул на машину парень, и Танечка отчетливо поняла – врет.

Она как будто задумалась, даже губы покусала.

– Он ушел с час назад.

Как-то незаметно рядом оказался и второй, «пониже», и Танечке сделалось вдруг неуютно.

– Странно, – опять улыбнулся первый, – мы его давно ждем, а не видели.

Она пожала плечами – не видели и не видели, мне какое дело? И вдруг, совершенно неожиданно для себя, Танечка сказала, словно раздумывая:

– У него вообще-то тетка недалеко живет. В том доме, видите? В зеленом, там еще универсам на первом этаже.

– А квартиру не знаете? – Теперь тот, что «пониже», передвинулся совсем близко. Танечке даже пришлось отступить.

– Конечно, не знаю. Зачем мне? – Она вдруг пожалела, что разговорилась с этими дураками и что вообще спустилась вниз, резко повернулась и пошла назад к подъезду.

Парни ее не удерживали, и, войдя в подъезд, она совсем успокоилась.

У Вадима ничего общего с этими, на «Ниве», быть не может, это Танечка понимала. Парни довольно примитивны, а Вадим… с гонором. Значит, ищут они девицу – как ее? – Наташу. Танечка слышала, как Вадим назвал девку, поднимаясь на чердак. А с какой стати нормального человека разыскивать? Наверняка в чем-то она замешана, в какой-нибудь криминальной гадости. Танечка даже передернула плечами. С девкой, которая с криминалом путается, Вадим дела иметь не станет. Никогда. Не такой он человек, в людях Танечка разбиралась отлично и знала за собой эту замечательную особенность. Так что Наташа эта ей не соперница.

Ну а Вадима за то, что он ее, Танечку, почти что отверг, она еще накажет. Мало ему не покажется!

Правда, сначала Вадима надо вернуть.

– О-о, печенье. Хочешь? – Вершинин обрадованно достал из кухонного буфета нераспечатанную красивую пачку итальянского печенья, поразглядывал обертку и прочитал: – С черной смородиной.

– Нет, спасибо. Чаю еще, если можно, – покачала головой Наташа. Она почему-то все никак не могла напиться.

– Можно. Отчего же нельзя? Сережа, хочешь печенья? – крикнул Вадим сидящему в комнате за компьютером мальчику.

– Нет, спасибо, – отказался тот, прибежав в кухню, и остановился в дверях, улыбаясь.

Хороший мальчишка, опять подумал Вадим.

– Ну, как знаешь, а я, пожалуй, буду.

Он в очередной раз зажег газ под чайником и уселся за стол напротив Наташи.

– Твоя тетя на нас не обидится? Мы ее совсем объели. – Наташа улыбалась, чувствуя неловкость. Вадиму очень хотелось протянуть руку и дотронуться до ее волос, но он не решился.

– Не обидится.

Она опустила глаза и покрутила в руках пустую чашку.

– Не обидится, потому что мы с ней друг друга очень любим, – объяснил он, улыбаясь. Ему все время хотелось улыбаться, раньше он за собой такого не замечал. И о любви никогда ни с кем не говорил, даже о любви к собственной тетке.

У деда и бабушки такие разговоры были не приняты, а кроме них и Зои Вадим никого не любил. Женщины были, но говорить о любви ему в голову не приходило. Нужно сказать Наташе, что она моя судьба. Он бы и сказал, если бы за стеной восьмилетний мальчик, сидя за компьютером, не стрелял по инопланетянам.

Вадим выключил чайник и заварил новый чай. Подождал немного и разлил по чашкам себе и Наташе.

Почему-то все, что он делал, ей очень нравилось. Нравилось, как неловко он высыпал печенье на первую попавшуюся тарелку, а потом, подумав, пересыпал в небольшую хрустальную вазочку. Нравилось, что чай он пьет очень крепкий и сладкий, и даже то, что кофе он не любит, никогда не пьет и варить не умеет, о чем он их с Сережей сразу предупредил. Сережа кофе тоже терпеть не мог, даже с молоком, Наташе было все равно, что пить, и они стали пить чай.

– Тебе нравится в фирме работать?

– В фирме? – отчего-то удивилась она. – Нравится. Правда, раньше лучше было. Раньше фирма была маленькая, все друг друга хорошо знали. Выручали по необходимости. А сейчас больше ста человек, не поймешь, кто чем занимается. И все почти блатные, то есть по знакомству устроились.

Раньше Петр Михайлович все проекты контролировал сам, точно знал, кто на что способен, бездельников увольнял, склок не допускал, специалистами дорожил. Теперь же проекты были в руках начальников отделов, появились любимчики и неугодные, «свои» и «чужие», склоки стали обычным делом, и Наташе уже давно казалось странным, что Сапрыкин не замечает, как изменилось в худшую сторону его детище.

– У нас директор очень хороший. Сережин папа. Если бы не он, я бы, наверное, уже уволилась.

Ей очень хотелось спросить, кем работает Вадим. Она же ничего о нем не знает. Ничего, кроме того, что с ним ей спокойно и не страшно, как когда-то давно было спокойно и не страшно с Витей.

– Я начальник отдела в НИИ РЭПТ. Может, слышала?

– Нет, – покачала головой она.

– Большой такой институт. Старый. Приборы делаем. Для космоса, для военных. И так, всякую ерунду.

– Здорово. На космос сейчас большие деньги выделяются. И на перевооружение. Да?

– Не знаю, – усмехнулся он. – Может, и выделяются. Только до нас все равно ничего не дойдет, до разработчиков, в смысле. А если дойдет, то так… крохи.

– Почему? – искренне удивилась она, даже чашку с чаем отставила.

– Потому что свои карманы важнее всякого перевооружения. Вот почему.

– Да ну тебя! – возмутилась она. – Не все же воруют!

– Конечно, не все, – засмеялся он, ему нравилось ее поддразнивать. – Воруют не все, но те, кто ворует, воруют по-крупному. Все, что можно взять, возьмут. И чуть-чуть оставят разработчикам.

– Вадим! Перестань! – Она по-настоящему разозлилась. – Этого не может быть! Ты что, с голоду пухнешь? Вон у тебя машина какая!

С голоду он, конечно, не пух. И машина у него хорошая. Но не понимать, что специалист его класса должен получать существенно больше, он не мог. Странно, что ему никогда не приходило в голову, зачем, собственно, он работает. Потому что хватает денег на еду и на машину? Или потому что нравится возиться с железом? Нравится чувство внутренней гордости за отлично сделанную высококлассную работу? Или просто потому, что он видит в этом свой долг перед отечеством, как бы высокопарно это ни звучало?

– Наташ, а когда папа приедет? – Сережа неожиданно появился в дверях кухни.

– Через час, плюс-минус с небольшим, – Вадим посмотрел на висевшие на стене часы. – Тебе надоело играть? Давай книжку какую-нибудь поищем.

– Там… они, – тихо проговорил мальчик и почему-то показал рукой в сторону комнаты.

Сережины глаза на худеньком личике показались Наташе огромными.

– Не бойся. – Она мгновенно вскочила и прижала его к себе. – Не бойся, много чести их бояться. Покажи.

– Вон, – аккуратно отодвинув занавеску, Сережа кивнул в окно.

– Ну-ка, – Вадим слегка подвинул мальчика. – Вот сволочи! Прямо вынуждают спуститься и морду набить!

Зеленая «Нива» стояла прямо под окном, и с третьего этажа было отлично видно привалившуюся к машине фигуру.

Это было невероятно. Откуда они могли узнать, где живет Зоя? Откуда они знают, что у него вообще есть тетка?

– Не надо морду бить, – улыбнулась Наташа, – приедет Петр Михалыч, мало им не покажется.

– Ну не надо так не надо, – согласился Вадим. – Не смотри в окно, Сережа, и ничего не бойся. Ну их к черту! Папа скоро приедет, тогда и решим, что делать.

Александринино горе началось, когда должен был родиться Сережа. Тогда они еще не знали, что это будет мальчик. Она не стала делать ультразвукового исследования, Петр был категорически против: незачем ставить эксперименты на собственном ребенке и просвечивать его какой-то гадостью. Они ждали ребенка, мальчика или девочку, радовались ему и боялись предстоящих родов. И все было бы прекрасно, как прекрасно было все в их жизни четыре года до этого, если бы не одно-единственное: Александрина очень подурнела. Она стеснялась безобразной фигуры, отечных ног, распухшего носа и бесформенных губ. Она так привыкла к собственной необычной античной красоте, что, казалось, и не замечала этой красоты, и не придавала ей никакого значения, и даже никогда не думала о себе как об очень красивой женщине. Не думала до тех пор, пока не увидела в зеркале свое новое лицо, которое показалось ей просто безобразным. Петр женился на красавице, а она стала уродиной. Он не может ее любить. Он ее бросит.

Он ее бросит, а без него она жить не сможет. Ей не нужна жизнь, если в ней не будет Петра.

Муж долго не понимал, что произошло, почему она плачет, почему не хочет встречаться с подругами, пугался, уговаривал ее сходить к новомодному психотерапевту, водил гулять и старался всячески развлечь, а когда понял – Александрина до сих пор не знала, как он догадался, – то хохотал так, что ей тоже сразу стало смешно до слез и все страхи показались запредельно глупыми, даже ненормальными.

– Ты у меня дурочка совсем? Я на дурочке женился, да?

– Да, – соглашалась Александрина, – на дурочке.

И ей становилось стыдно, что она могла сомневаться в самом надежном на свете человеке, и казалось, что страхи ее ушли навсегда. Казалось до той минуты, пока он был рядом.

А потом он уходил на работу, на переговоры, в мэрию, в магазин, и она представляла себе, что везде, в любом месте, он встречает красивых, умных и интересных молодых женщин, с которыми она, старая и некрасивая, плаксивая и мрачная, даже сравниться не может. Страхи возвращались вновь, она старалась их прогонять, старалась быть веселой, но притворяться перед ним она так и не научилась, и ее счастливая жизнь превратилась в жизнь страшную.

Она была умной и прекрасно понимала, что причина в ней самой. Миллионы женщин, и некрасивых, и старых, счастливы со своими мужьями, верят им и ничего не боятся. И мужья эти ничем не лучше и не надежнее Петра.

Она понимала, что причина в ней самой, она только не знала, что ей делать, потому что прогнать страхи не получалось. Вернее, получалось, но не всегда.

– Почему не позвонила? – пробубнил муж, выходя в прихожую и глядя, как она снимает пальто. Хоть бы помог раздеться! Дарья много лет пыталась научить его проявлять хотя бы элементарную галантность, но так и не научила. – Я бы тебя встретил. Видишь, одетый сижу?

– Я машину поймала, – раздраженно объяснила Дарья, проходя на кухню. – До самого подъезда доехала.

Она подняла крышку укутанной в полотенце кастрюльки: картошка уже остыла, несмотря на полотенце.

– Давай ужинать, я уже изголодался весь, – муж уселся за стол.

– Ну так и поужинал бы. Я все равно есть не хочу, устала очень. – Дарья подумала и начала доставать из холодильника закуски: колбасу, ветчину, банку с маринованными огурцами. Муж любил все острое и соленое. Любил простую еду: картошку, жареное мясо, а кулинарные изыски не признавал вовсе.

– Что у вас за запарка такая? Вроде не конец года, не конец квартала?

Можно подумать, что его интересует ее работа! Он ее и за работу не считал вовсе. Подумаешь, бухгалтер! Особенно ее раздражало, что он искренне не понимал, что делает она сама, если за нее все считает компьютер. Раньше, когда считали на калькуляторах, понятно, это был хоть какой-то труд, а теперь? Запустил программу и сиди, смотри в потолок.

Сам он был начальником цеха на небольшом приборостроительном заводе. Завод с незапамятных времен дышал на ладан, и Дарья не понимала, зачем муж бьется из последних сил, хватаясь за любые заказы. Зарплата даже у начальника цеха была такая, о какой и говорить смешно. Смешно и стыдно. А ведь он давно уже мог найти себе нормальную работу в какой-нибудь коммерческой фирме или, на худой конец, на государственной службе. Она понимала, что он отличный инженер, одних изобретений целая стопа, в письменном столе не помещаются. А вот почему другой работы не ищет, не понимала. Когда она пыталась его вразумить, он начинал нести какую-то чушь о том, что пока денег им хватает, ни в чем они себе не отказывают, а бросить ребят на произвол судьбы он не хочет, и если он оттуда уйдет, завод совсем загнется, и что они обязательно пробьются, нужно только немного потерпеть. Это «немного» все продолжалось и продолжалось, ей не было никакого дела до проклятого завода, до ребят-работяг, и было очень обидно, что он не старается ее обеспечить, что она получает гораздо больше мужа, и вывод делала один-единственный: он ее не любит. Она тратит свою жизнь на неудачника, которому нет дела до семьи и до нее.

Неожиданно она вспомнила, как ее совсем недавно обнимали нежные ласковые руки, и по телу прошел холодок, и она словно опять почувствовала на себе эти руки и попыталась спрятать счастливую улыбку.

– Да так, – соврала Дарья первое, что пришло в голову, – налоговая может нагрянуть. А Олег где?

Может нагрянуть налоговая… Дарья замерла, уставившись на тарелку с неровно нарезанной ветчиной. Господи, что она делает? Она же… банкротит фирму.

Муж что-то говорил о сыне Олеге, о том, что тот отправился гулять с одноклассницей Леной Семеновой, которую Дарья считала плохо воспитанной, неумной и наглой, и еще минуту назад она начала бы возмущаться, что сын проводит время черт знает с кем, вместо того чтобы сидеть дома и заниматься. Сын оканчивал школу. Сейчас Дарья не возмутилась, она даже как будто не слышала мужа. Знает Петр или не знает, что она перевела деньги во вторую фирму? Вторая фирма была организована специально, чтобы, переводя деньги со счета на счет, уходить от части налогов почти на законных основаниях. Правда, в последние годы этим приемом почти не пользовались, но и эту фирму не ликвидировали. Дарья была неглупой женщиной, и ответ пришел сразу: Сапрыкин ничего не знает, Выдрин использовал ее, чтобы разорить Петра и стать полновластным хозяином вполне успешного бизнеса. Только и всего.

Господи, как она могла впутаться во все это? Как она могла, не задумываясь, совершить должностное преступление? Зачем она связалась с Выдриным, прекрасно понимая, что он подлец? Болтун и ничтожество. Она же всегда его терпеть не могла. Почему вдруг обезумела и перестала видеть очевидные вещи? Потому что ей хотелось настоящей красивой любви, ей хотелось, чтобы любимый мужчина подавал ей пальто и смотрел на нее влюбленными глазами. А муж пальто подавать забывал и влюбленными глазами на нее не смотрел. Он совсем не такой, каким она хотела бы видеть своего избранника. Дарья старалась не смотреть на сидящего напротив мужчину.

Она давно и всерьез подумывала о разводе. Она давно мысленно разделила их жизни, и если бы ей встретился кто-то другой, заботливый и интеллигентный, она не оглядываясь ушла бы от мужа, нисколько в этом не раскаиваясь. «Другой» все не появлялся, а появился Выдрин, так похожий на ее мечту, что она старалась не верить тому, о чем прекрасно знала: он лжец, бабник, пустомеля и мерзавец.

Она получила то, что заслужила.

– Гера, я совершила преступление, – тихо сказала Дарья.

И только когда произнесла это, она сразу, как в фантастическом рассказе, словно перенеслась на много лет назад и почувствовала, что сидящий напротив уставший, плохо выбритый человек – ее надежная опора. Ее единственная опора в жизни.

А когда натруженные руки сжали ее пальцы, тихо и обреченно заплакала.

Сейчас Борис Озерцов завидовал Максу. Он высадил друга у его подъезда, бросил «Ниву», где удалось приткнуться, уже по пути домой засомневался, включил ли сигнализацию, и тут же забыл и про сигнализацию, и про машину, которую до сегодняшнего дня любил и холил.

Макс Петра не знал, не представлял, какая от того исходит грозная сила – Борис эту силу сразу почувствовал, еще когда первый раз увидел директора фирмы. Макс об этой силе не догадывался и сейчас мог спокойно ужинать и, может быть, даже благодарить господа, что ничего очень страшного они совершить не успели.

Надо перестать паниковать, уговаривал себя Борис. Как запаниковал, так и ошибок наделал. Какого лешего его понесло к Наташке? Что бы он ей сказал, окажись она дома? Что в гости зашел? Ни с того ни с сего приперся в рабочее время?

Почему они сразу не смылись, когда ясно стало, что дело не выгорело?

Почему ему казалось, что, если они следят за Калгановой, значит, еще не все потеряно? Они следили за ней и думали, что контролируют ситуацию. Они оттягивали момент осознания, что их будущее и их цели больше не зависят от них. Они зависят от одного человека – от Петра Михайловича Сапрыкина. Как он решит, так и будет.

Нужно успокоиться. Успокоиться и подумать, что теперь делать.

Самое главное – объяснить, что ничего… страшного для Сережи они не хотели. Они действительно не хотели. Посидел бы Макс с пацаном на даче, пока деньги не получат, и все. Это завтра же нужно сказать, только не Петру – к нему соваться страшно, а Наташке. Точно, так и нужно сделать.

Теперь машина. Тачка у Александрины дорогая, но это всего лишь тачка. В конце концов бросится его мать в ноги к модельерше, неужели та не пожалеет давнюю подружку? А не пожалеет, так адвоката можно нанять хорошего, уж на это мать денег найдет. Нет, тачка – это не страшно. Да и не докажет никто, что это их рук дело. К тому же Бориса около тачки не было, Макс один зажигалку бросил.

А вот Сережа…

Правда, и тут доказать ничего невозможно. Только Петр не полиция, доказательства собирать не станет.

Знать бы, видела или не видела его, Бориса, Наташка…

Если не видела, значит, зря он сейчас мучается, так что сердце того и гляди из груди выскочит.

А если видела?.. Борис остановился и закурил очередную сигарету.

Видела или не видела?

А план все-таки был хорош. Невероятно, что все сорвалось. Самым сложным казалось телефон у Наташки заполучить, но тут все прошло проще, чем он думал: поднялся по пожарной лестнице, в комнате никого не было, взял телефон и спустился. Даже не встретил никого из знакомых.

Борис бросил окурок.

Видела или не видела?

Анатолий Константинович аккуратно повесил на плечики плащ на теплой подкладке. Он довез Дарью почти до самого подъезда, нежно поцеловал на прощанье, потом очень быстро, почти без пробок на дорогах, вернулся и сейчас о Дарье почти не помнил.

Коньяку? Или водки? Нет, пожалуй, коньяку. Кофе с коньяком, решил он. Залил кофе холодной водой и поставил турку на огонь. Никаких кофеварок Анатолий не признавал и кофе варил отменный. Сходил в комнату за коньяком, вовремя, не дав вскипеть, поднял турку над газом, подождал немного, пока осядет кофе, вылил его в большую кружку и щедро разбавил коньяком. Вообще-то пить его на ночь – не здорово, но сегодня вечер особый.

Он обнял кружку руками, наслаждаясь восхитительным запахом, и внезапно замер, почувствовав противный липкий холодок. Показалось даже, что сердце забилось с перебоями. А ведь Петр не простит, если узнает… Может, плюнуть на все, отменить задуманное и жить, как раньше?

Анатолий отхлебнул кофе. Подумал и налил еще коньяку, до самого верха кружки. Поздно отменять. Деньги, куда надо, переведены, кому надо, заплачены, назад пути нет. Теперь только вперед. Когда-то он прочитал, что в жизни, как и в бою, побеждает не самый сильный, и даже не самый умный, а самый смелый. Вот он, Анатолий Константинович Выдрин, и будет самым смелым. Он прислушался к себе – сердце билось ровно. Все будет хорошо.

Он с удовольствием отхлебнул горячего напитка и сходил в прихожую за сотовым. Анатолий улыбнулся, вспомнив, как расплачивался с гаденышем Озерцовым деньгами Петра. Вполне мог бы и свои заплатить, не велика сумма тысяча зеленых, но так выходило забавнее.

Он безошибочно набрал нужный номер, как всегда похвалив себя за великолепную память, и, едва услышав голос дурака Борьки, заговорил.

Через несколько секунд, ошарашенно глядя на трубку, ответившую отборным матом, он опять почувствовал неприятный холодок, и опять ему показалось, что сердце пропускает удары. Даже слово дурацкое вспомнилось – знамение.

Анатолий Константинович в задумчивости прикусил губу, потом решительно тряхнул головой, отгоняя дурные мысли и не позволяя себе запаниковать. Не хочет Озерцов ему помочь – ну и не надо, в конце концов это не так уж и важно. Важно другое, чтобы завтра все прошло по плану.

Он поднялся с кухонного стула и прошелся по квартире.

Не ко времени Озерцов показал характер. Впрочем, это неважно. С этим он потом разберется. Сопляк и не представляет, как легко он с ним расправится. В таких случаях бить нужно жестоко, насмерть, и он, Анатолий, так и сделает.

Сейчас главное – завтрашний день.

В голове опять прозвучало – «знамение», но он не позволил себе обратить на это внимание.

– Как ты догадалась, что они?.. – Петр Михайлович не смог выговорить, что собирались сделать с его сыном два ублюдка.

– Догадалась, – мрачно ответила Наташа, пожав плечами. Она не столько догадалась, сколько почувствовала, что Сереже угрожает опасность. Только объяснить это было невозможно даже себе самой.

– Ладно, – Петр Михайлович погладил прижавшегося к нему сына. – Разберемся. Спасибо тебе, Наташа. И вам, Вадим. Считайте, что я ваш должник. На всю жизнь.

В кармане задергался и зазвонил телефон, Петр испугался и совсем некстати обрадовался – был уверен, что это Александрина. Она не позвонила ни разу с тех пор, как он назвал ее Сашей, словно чужую, она даже не поинтересовалась, почему Сережу забрала Наташа Калганова, и Петр понимал, что жене страшно на осколках их разбившейся жизни, так страшно, что ни о чем другом она думать просто не может, и жалел ее. Жалел, хотя должен был ненавидеть. И себя жалел. И Сережу.

Оказалось, что это Дарья, и он поморщился, не вслушиваясь в слова истерично частившей женщины:

– Завтра, Даша. Я занят.

Он нажал отбой, но телефон тут же затрезвонил снова, и Дарью пришлось выслушать.

– Ладно. Разберемся, – так же, как несколько минут назад, произнес он, – приходите завтра пораньше.

Бухгалтер опять что-то зачастила, и Петр устало сказал:

– Ладно, Даша. Я все понял. Ложитесь спать, завтра вы мне нужны со свежей головой.

Он снова нажал отбой, и Наташа неожиданно подумала, что Дарье Викторовне нужна помощь.

Почему-то Петр Михайлович в любой ситуации казался главным, во всем разбирающимся и способным решить любую проблему.

– Вы уверены, что здесь были… они? – Директор почти все время обращался к Вадиму, но Наташе это не казалось обидным, даже наоборот, отчего-то было приятно.

– Уверены, – кивнул Вадим, – я сам не понимаю, как они могли нас выследить.

Когда Петр Михайлович вошел в квартиру, они осторожно выглянули в окно – зеленой «Нивы» уже не было.

– Разберемся, – опять повторил Петр Михайлович, – пойдем, Сережа. Бери рюкзак.

– Я не понимаю двух моментов, – признался Вадим, закрывая дверь за отцом и сыном. – Как какие-то недоумки смогли отследить нас до этой квартиры и кто и зачем в тебя стрелял?

– А ты все еще уверен, что в меня стреляли?

Он пожал плечами. Он был в этом не уверен, но и забывать не хотел.

– Давай я посуду вымою, – предложила Наташа, – и пойдем. Поздно уже.

Грязной посуды было немного. Наташа погладила на прощанье тонюсенький пальчик восхитительной куклы-цыганки и уже на улице сказала Вадиму:

– А Петр Михайлович какой-то странный сегодня. Не такой, как всегда.

– Будешь странным, если твоего сына чуть не похитили.

– Да, – согласилась она, – наверное…

И все-таки что-то еще мучило директора, что-то другое, не имеющее отношение ни к Сереже, ни к фирме. Он как будто нес тяжелую ношу и совсем обессилел под этой ношей. Точно, он показался ей совершенно обессиленным, смертельно уставшим и державшимся из последних сил.

А может быть, все это только ее выдумки, и завтра директор снова станет привычным, чуть насмешливым, внешне равнодушным, но добрым и справедливым.

– Наташ, меня тоже поражает, что ты вот так сразу связала одно с другим… Я бы мог и не додуматься помчаться к мальчишке, – честно признался Вадим. – Ты у меня очень умная и храбрая, да?

Он сказал «ты у меня», и ей стало так радостно, так весело, что даже пережитый утром страх показался каким-то детским, ненастоящим.

– Я почувствовала, что с Сережей… беда. Ты только не смейся, – призналась Наташа и испугалась, что покажется ему ненормальной.

– А что тут смешного? – удивился он. – Выходит, ты экстрасенс? Кашпировский?

Все-таки он над ней смеялся, и Наташа разозлилась.

– Я не Кашпировский. Я – это я. И я почувствовала, что с Сережей беда. А в понедельник мне приснилось, что умерла тетка Зинаида, и я уверена, что так оно и есть.

Все, теперь он точно решит, что она ненормальная, и больше никогда не скажет «ты у меня». Ну и пусть.

А ведь она действительно уверена, что Зинаида умерла…

Наталья так смешно дулась, что он не выдержал бы, схватил ее в охапку и начал бы целовать на холодном ноябрьском ветру, но тут им в ноги ткнулась веселая колли, подбежавшая хозяйка стала оттаскивать любопытную собаку, и Вадим так и не поцеловал зеленые глаза.

– Что за тетка?

– Да я о ней не знаю почти ничего. В Стасове живет, это городок такой в Рязанской области. Я даже адреса ее не знаю. Родители приедут, позвонят соседке.

– А где родители?

– В Италии отдыхают. Ой, они же завтра должны приехать, а я и забыла совсем!

– Ну-у, – протянул он, – произошло столько событий, что это тебя извиняет.

Он опять над ней смеялся, и Наташа опять хотела рассердиться, но отчего-то не смогла.

– Да, – подтвердила она и засмеялась, – насыщенная неделя, ничего не скажешь.

Пятница, 13 ноября

Утром Наташу разбудил телефонный звонок. Сквозь неплотно задернутые шторы уже брезжило ясное осеннее утро, туман, окутывающий город в последние дни, растаял, и даже боль от того, что Катя носила ее розовый халат, почти не чувствовалась, и Наташа сначала радостно решила, что звонит Вадим, не сразу сообразив, что он не знает ее городского телефона.

– Наташа? – как всегда, удивилась свекровь.

– Здравствуйте, Вера Антоновна.

– Наташенька, – свекровь тяжело вздохнула, – Витя очень переживает. Ты меня понимаешь?

Наташа промычала нечто невнятное.

– Вы прожили вместе девять лет. Нельзя же сразу рубить сплеча!

– Вера Антоновна, чего вы от меня хотите? – От недавнего радостного настроения не осталось и следа, и даже утро вновь показалось ей хмурым, как накануне.

– Я-а? – удивилась свекровь. – Я ничего от тебя не хочу. Ты просто должна понять, что брак – это очень серьезная вещь. И ломать его из-за минутного увлечения недопустимо.

– Вера Антоновна, – терпеливо повторила Наташа, – чего вы от меня хотите? Сейчас я что должна сделать?

– Да ничего ты мне не должна! – возмутилась свекровь. – Но выгнать мужа из-за… из-за…

– Из-за предательства, – подсказала Наташа.

– Господи! Ну как ты не понимаешь? Он же просто влюбился!

– Очень рада за него и не собираюсь мешать его счастью.

– Наташа! – строго сказала свекровь. – Это неостроумно. Ты должна с ним помириться!

– Вера Антоновна, вы предлагаете мне жить с чужим любовником? – Наташе показалось, что она ослышалась.

– С тобой совершенно невозможно разговаривать! – Теперь свекровь чуть не плакала.

– Вера Антоновна, мы говорим на разных языках. Мы никогда друг друга не поймем. Простите.

– Ну, как знаешь! – Свекровь, не прощаясь, бросила трубку. Впрочем, она и раньше никогда не прощалась. Да и не здоровалась.

Наташа медленно положила трубку. Свекровь ни в чем перед ней не виновата, она действительно хочет как лучше. Господи, неужели, не будь у нее Вадима, она стала бы терпеть… Катю?

И тут другая мысль – а почему она, собственно, решила, что Вадим у нее есть? – окончательно испортила ей настроение. Больше всего на свете она хотела сейчас быть уверенной, что Вадим всегда будет ее провожать и встречать, и звонить ей по нескольку раз в день, и она будет гладить его по волосам, если ему взгрустнется. Наташа натянула ставшую халатом фланелевую рубашку и отправилась в ванную.

А утро оказалось таким же мрачным, как все последнее время. Туман и темень.

– Где ты вчера была, Даша?

Дарья совсем не ожидала такого вопроса. Вчера Георгий, спокойно выслушав ее сбивчивый рассказ, как она переводила огромные деньги на счет другой фирмы только на основании устного распоряжения замдиректора Выдрина, так же спокойно сходил в прихожую за ее сотовым и протянул его ей:

– Звони.

А когда она, не понимая, подняла на него глаза, объяснил:

– Звони директору.

– Я боюсь, – прошептала Дарья.

– Звони, Дашенька. Хочешь, я позвоню?

Он давно не называл ее Дашенькой. Когда-то совсем в незапамятные времена он звал ее Дарием, как какого-нибудь кота, и Дарью это бесило, она надувалась, и тогда муж подлизывался и виновато шептал:

– Ты не Дарий. Я ошибся. Ты моя Дашенька. Ты самая лучшая на свете.

Почему ее так раздражал тогда этот «Дарий»? Почему ее так часто все в нем раздражало? Потому что она его не любила? Да нет, она любила его, это Дарья помнила совершенно отчетливо. Любила, но коварная мыслишка, что он – не совсем то, что ей нужно, в голове все-таки присутствовала. Ей вдруг так захотелось, чтобы он назвал ее Дарием, и стало так грустно, что этого никогда не будет, что она неожиданно для себя вскочила со стула, уткнулась в родную шею и замерла. Она и забыла, как хорошо стоять с ним, обнявшись.

– Звони, Даша. – Он слегка отстранил ее и сунул ей в руки телефон.

Потом, когда она с трудом дозвонилась до Петра – почему-то телефон директора долго был выключен, когда все ему рассказала и поняла, что тот, к счастью, в Москве, а она была уверена, что он в Сочи, ей стало казаться, что все… обошлось. Что они с Петром завтра вернут деньги, и снова потечет спокойная размеренная жизнь, в которой она станет верной женой и заботливой матерью, и будет гордиться собой, счастливой и успешной, и своим мужем, надежным и верным. Она даже посочувствовала неудачливому Выдрину и поежилась, представляя, как несладко ему придется. Не производил Петр Михайлович впечатление человека, которого можно безнаказанно обманывать.

Она отлично выспалась и чувствовала себя уверенной и сосредоточенной.

Муж смотрел куда-то в сторону, на ставшее грязным от ненастной осени окно, и нужно было немедленно что-то говорить, спасать ускользающее светлое будущее, но слова не находились, и Дарья молчала, понимая, что никакого будущего у нее уже не будет.

Вадим привычно высадил Наташу у офиса, и на работу она почти не опоздала. У лифтов столпилась небольшая очередь, Калганова подошла к «своим» – Юле и недавно появившейся в фирме молоденькой Насте, непонятно чем занимающейся под руководством Марины Петровны. Обычно Настя с деловым видом сновала по коридору с какими-то листочками в руках и почему-то вызывала у Наташи острую жалость.

– Что это у тебя? – Наташа в ожидании лифта кивнула на лоточек в руках у Юли. – Пирожные?

– Хлеб. Ты посмотри только. – Подруга сунула ценник, приклеенный на лоточек, ей под нос. – Цельнозерновой называется. Семьдесят шесть рублей! Ужас! А всего-то четыре булочки.

– Ужас, – согласилась Наташа. Она ничего с собой не принесла, и теперь придется идти в столовую.

– А то вашей зарплаты на хлеб не хватает! – обиженно фыркнула Настя.

Плановику Юле, как и программистам, платили существенно больше, нежели непонятно чем занимающимся девицам вроде Насти, что вызывало обиды и бесконечные разговоры.

– На хлеб, положим, и тебе хватает. А мы свои деньги честно зарабатываем. Учись, трудись, тоже будешь много получать. – Юля за словом в карман никогда не лезла.

Настя обиженно отвернулась, и подруга спросила у Наташи:

– Ты чего вчера так рано смылась? Я в обед зашла, а тебя уже нет.

– Да так, – виновато пожала плечами та.

– Я вам очень зави-идую, – жалобно протянула Настя. – Захотели – пришли, захотели – ушли.

– Чему завидовать-то, – удивилась Юля, – здесь же не тюрьма. Выход свободный. Надоело – иди, никто тебя не держит.

– Да у меня сто-олько работы! – возмутилась Настя.

– Приходи пораньше, – посоветовала подруга. – Правильно распределяй рабочее время, а то торчишь в курилке весь день! Работы у нее много! Без тебя фирма прямо пропадет!

Наташа тихонько толкнула Юльку локтем – перестань, но тут наконец лифт их довез, и неприятный разговор окончился сам собой.

– Юль, – Наташа остановилась у двери ее комнаты, – давай твои булочки поделим. Ты же четыре все равно не съешь.

Она вспомнила вдруг, что не завтракала, и ей так захотелось мягкую булочку с крепким кофе, как будто ничего вкуснее на свете не существовало.

– Давай, – откликнулась подруга, оглядываясь, и уставилась на Наташу, вытаращив глаза. – Что это с ней?

– С кем?

– Да с Дарьей! На ней прямо лица нет.

Наташа обернулась: прошедшая мимо них Дарья входила в кабинет директора. Через распахнувшуюся дверь виднелся стол, заваленный какими-то папками, и грузный мужчина, показавшийся Наташе смутно знакомым. Петра Михайловича видно не было, но он тоже находился в кабинете, потому что оттуда невнятно доносился его голос.

– Не знаю, – Наташа чуть не ляпнула, что вчера вечером Дарья зачем-то звонила Петру, но вовремя осеклась – Юля немедленно вытянула бы из нее все остальное, а ей почему-то не хотелось, чтобы сослуживцы знали про ее вчерашние приключения. – Юль, а кто это там?

– Это дядька из налоговой, – объяснила Юля. – Странно… С чего бы это он явился?

Тут Дарья вернулась к двери, со стуком захлопнула ее, и происходящее внутри кабинета оказалось скрытым от их любопытных глаз.

Память на лица у Наташи была так себе, и, встретив человека, казавшегося знакомым, она всегда долго и мучительно вспоминала, где могла его видеть, и, как правило, не успокаивалась, пока не преуспевала в этом.

И сейчас, уже полностью погруженная в работу, она неожиданно вспомнила недавний ужин в ресторане, оставивший неприятный осадок.

В тот вечер Наташа и Виктор отмечали очередную годовщину свадьбы. Она предпочитала праздновать дома, но Виктор настоял на ресторане. Наташа еще отметила тогда про себя, что обычно бывает наоборот: женщина хочет в ресторан, а мужчина сопротивляется, а у них все как-то… не по правилам. В ресторан идти не хотелось, но она покорно накрасилась, надела новое скромное, однако вполне подходящее для вечернего торжества, купленное по французскому каталогу платье, и когда после работы встретилась с Виктором, настроение у нее, как ни странно, было приподнятым. Она улыбнулась. Ей хотелось, чтобы Витя заметил, какая она красивая и нарядная, чтобы сказал, как он ее любит и ею гордится.

– Как я тебе? – спросил он, оглядывая себя в зеркале большого холла.

– Отлично, – похвалила Наташа ладно сидящий костюм и бледно-серую рубашку, которую сама же утром и гладила.

– Ну тогда пойдем. – Он взял ее за руку и повел к столику, так и не заметив французского платья.

Это испортило ей настроение, но совсем незаметно, чуть-чуть. По-настоящему настроение у нее испортилось минут через сорок, когда Виктор, глядя куда-то в сторону, произнес:

– Знаешь, я устал. Я так намучился, когда ты болела.

Наташа промолчала. Она тоже намучилась со сломанной ногой. Наверное, не меньше, чем он.

– Я хочу отдохнуть. – Теперь он смотрел прямо на нее. – Съездить куда-нибудь.

– Витя, – отказываясь верить услышанному, уставилась на него Наташа, – ты хочешь поехать… один?

До сих пор никому из них никогда не приходило в голову отдыхать поодиночке. Наташа вообще считала, что, когда кому-то из супругов требуется «отдохнуть» от семьи, самое правильное – немедленно пойти и развестись. Семья на то и семья, чтобы вместе было лучше, чем одному.

– Может быть, обойдемся без сцен? – Он повысил голос и огляделся, словно вспомнив, что они не у себя на кухне.

– Разве я устраиваю сцену? – удивилась Наташа, раздумывая, что же она скажет родителям, если Виктор уедет в отпуск один. У них в семье такое было совершенно невозможно.

– Я что? Не имею права отдохнуть? – Теперь он говорил почти шепотом, и Наташе показалось, что он шипит. Ей даже стало за него стыдно.

– Имеешь, – бесстрастно сказала она и удивилась собственному спокойствию.

Интересно, а заказывать путевку он поручит ей или все-таки будет хлопотать сам? До сих пор их отдыхом всегда занималась Наташа.

– Что ты молчишь? – с вызовом спросил он через несколько минут.

– А что я должна тебе сказать? – не поняла Наташа.

– У нас сегодня все-таки особый день. Зачем мы вообще сюда пришли?

– Не знаю, – развеселилась она. – Тебе видней. Это же была твоя идея.

– Слушай, это просто невозможно… – Он швырнул вилку на стол и снова огляделся по сторонам. Никто не обращал на них внимания. – Ты можешь хотя бы раз в году не портить мне настроение?

– Я стараюсь, – серьезно ответила Наташа.

Потом он еще что-то говорил, но она уже почти не слушала и старалась никак не реагировать на его упреки. Она действительно не представляла, как объяснить родителям, что ее муж решил от нее «отдохнуть».

Она смотрела мимо Виктора, стараясь не встречаться с ним взглядом, и только поэтому обратила внимание на проходивших мимо их столика мужчин. В одном из них, к собственному удивлению, она узнала замдиректора Выдрина и даже попыталась ему кивнуть, но тот смотрел прямо перед собой и Наташу не видел. А вторым был этот самый, из налоговой.

Сидевшая неприятной занозой мука ускользающего воспоминания, где же она видела толстого дядьку, улетучилась, и Наташа сосредоточилась на работе.

Анатолий Константинович проснулся среди ночи с восхитительным чувством полной уверенности в собственных силах и собственном успехе. Он подумал даже, что находится в полной гармонии с окружающим миром. Про эту гармонию ему все пыталась рассказать Маша Завьялова, смешливая черноглазая художница, с которой он познакомился, когда она делала сайт их фирмы. Идея заказать оформление сайта профессионалам, а не пытаться сляпать самим, абсолютно не умея этого делать, принадлежала ему. Петр тогда только равнодушно кивнул – как знаешь. Сапрыкина этот вопрос совсем не волновал, вот к описанию выполняемых фирмой работ он относился очень серьезно, придирался к каждой запятой, по многу раз правил формулировки и тем самым раздражал Выдрина ужасно. А какими буквами будет написан текст и на каком фоне, Петру было безразлично. Анатолий же, наоборот, считал, что сайт – это лицо фирмы и дизайн должен быть безупречным.

Он тогда сам дотошно рассматривал варианты проекта, которые готовила для него Маша. Завьялова была профессиональной художницей, окончила какое-то известное училище и, в отличие от большинства современных дизайнеров, работала мастерски. Анатолий оценил, как она сразу схватывала его еще ему самому не до конца ясные желания и не раздражалась, без конца переделывая одно и то же. Это его даже слегка раздражало – его не то чтобы устраивало, когда работникам не нравились его указания, просто он считал это вполне естественным и свою роль начальника-барина любил.

Сайт получился отличным, даже Петр удовлетворенно хмыкнул, рассматривая строгие кадры.

Маша влюбилась в Выдрина быстро и так пылко, что он даже удивился, все-таки не девочка-студентка. Она смотрела на него доверчивыми восхищенными глазами, и он чувствовал себя умным и добрым волшебником, почти богом, как любой человек, на которого кому-то пришло бы в голову молиться. Сначала такое абсолютное поклонение его удивляло и радовало, он даже подумывал о женитьбе, но очень скоро стало вызывать скуку, а потом и раздражение. И он, старающийся никогда не обижать женщин, от Маши постарался деликатно отделаться.

Судьба обошлась с несчастной женщиной сурово. Она очень рано, не то в восемнадцать, не то в девятнадцать лет, родила дочь. Муж ее, которому тоже было не то восемнадцать, не то девятнадцать, по-видимому, никогда на ней не женился бы, если бы не эта самая дочь, и буквально через несколько месяцев благополучно и навсегда исчез из ненужной ему семьи, а Маша сполна познала все прелести одинокого материнства. Анатолий даже подозревал, что, кроме мужа в далекой юности, других мужчин у нее не было.

Как ни странно, Маша свою жизнь несчастливой не считала, увлекалась восточными школами здоровья, была уверена, что прилично зарабатывает – хотя какие там деньги, смех один, – всему радовалась, все неприятности считала временными и даже никогда ни на кого не обижалась.

– Толенька, люди такие, какие есть, – объясняла она Выдрину. – Если мне человек не нравится, я стараюсь с ним не общаться. Ну зачем с кем-то ругаться или мстить? Зачем носить в себе обиду или злость?

Выдрин этого не понимал и сначала даже считал, что она врет. Приукрашивает себя. Но потом уверился, что не врет. А вот понять ее так и не смог. Он сам никому и никогда ничего не прощал. Никому и никогда. И Петру, уверенному в себе и в своей жене, он не простит этой уверенности. Он ему докажет, что тот совсем не хозяин жизни, каковым привык себя считать.

Неделю назад Маша позвонила с просьбой посмотреть дочкин компьютер. Анатолий был уверен, что это только предлог для встречи, и ему было неловко за нее – давно уже должна была понять, что он от нее устал и перспектив у нее никаких нет, но отказать бывшей любовнице в просьбе он не смог, в конце концов, ему эта просьба практически ничего не стоила, и он поехал к Маше домой.

Компьютер действительно оказался заражен новым вирусом, и Анатолий этому обрадовался – слава богу, значит, она не выпрашивает его внимания, как милости. Он, в общем-то, не любил, когда люди себя унижают. Возился он с компьютером долго, часа три. Маша поила его чаем и все порывалась накормить, но Выдрин отказался.

Пятнадцатилетней дочери дома не было.

– У подруги, – объяснила Маша, – занимаются. У них контрольная завтра по алгебре.

Соблазнить его она не пыталась, и этому Анатолий тоже был рад. Не хватало ему еще бояться неожиданно появившегося подростка. В общем-то, вечер прошел неплохо, Выдрин даже обнаружил, что соскучился по Маше, и решил, что рвать с ней окончательно повременит. Зачем? Приятная женщина, легкие, ни к чему не обязывающие отношения… К тому же, когда тебя обожают, это не только утомительно, но и приятно. А злоупотреблять обожанием он ей не позволит.

Он и сам не понял, зачем начал разглядывать в компьютере смешные девчачьи фотографии. Машину дочь он узнал сразу, девочка оказалась очень похожей на мать. Фотографии были плохие, скорее всего, снимали на мобильный телефон, но смотреть на юные лица было приятно, и он открывал файл за файлом, пока не замер, пораженно уставившись на экран. Девочки, светлые лица которых он только что наблюдал, проводили время так, что он никогда бы в это не поверил, не увидев этих кадров. Пьяная компания, опрокинутые бутылки, расстегнутые блузки. Даже всегда считающий себя циником, Анатолий почувствовал жгучее желание отхлестать по щекам незнакомую девчонку, так похожую на свою нежную и мужественную мать. Он бы, наверное, немедленно позвал Машу, не подозревающую о веселых похождениях собственного чада, если бы не узнал среди наглых пьяных рож недавно уволенного программиста Озерцова. Почему-то после того, как он увидел Бориса и, потрясенный этим, подумал, какой Москва все-таки маленький и тесный город, желание лезть в эту абсолютно не касающуюся его историю бесследно пропало. Маша взрослая женщина, сама разберется, что ей делать с дочерью.

К тому же у него есть свое «дело», которое вот-вот должно начаться, и отвлекаться на чужие проблемы он просто не мог.

Он, сам не зная зачем, переписал фотографии с веселой вечеринки на флэшку, чмокнул любовницу и уехал домой, почти сразу забыв и про снимки, и про Машину дочь, и про саму Машу.

На следующий день, припарковав машину на стоянке около офиса, он увидел явно поджидавшего его Озерцова. Выдрин чуть не поверил в невозможное – что тот каким-то непостижимым образом узнал, что он, Анатолий, имеет отношение к несовершеннолетней девочке, развлекавшейся в Бориной компании. А когда наглый и испуганный Озерцов, стараясь выглядеть значительным и бесстрашным, стал пугать его, Анатолий с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться. Сразу согласился заплатить Озерцову, вполне понимая грозных хищников, не отказывающих себе в удовольствии поиграть с беззащитной дичью. Сейчас Анатолий Константинович жалел, что не намекнул зарвавшемуся сопляку на его шалости с девочками-школьницами. Впрочем, у него еще будет время пообщаться с недоумком-программистом. И деньги, которые тот от него получил, Борис вернет ему все до копейки. Анатолий улыбнулся, представив себе физиономию парня, когда тот увидит забавные фотографии. Он, Анатолий, не Маша. Он обид не прощает.

Может быть, и к лучшему, что Озерцов не выполнил его… указаний. Ничего же страшного не произошло. В конце концов Петра сейчас в Москве нет, а потом Калганова будет ему уже не страшна.

Выдрин мягко погрузился в сон и проспал непривычно долго.

К офису он приехал, когда рабочий день уже давно начался, и это тоже было к лучшему: пусть все самое неприятное произойдет без него. Дашу жалко, конечно, но она давно не девочка, должна хоть какие-то мозги иметь.

Он припарковал машину на привычном месте, пискнул ключом, дернул дверцу, проверяя замок, и остановился, тупо уставившись на автомобиль рядом.

Это не мог быть джип Петра, Сапрыкин в Сочи, Анатолий сам только вчера днем с ним разговаривал, но джип маячил перед глазами, и мерзкое слово «знамение» засверлило в мозгу запоздалым ужасом.

Выдрин смотрел на номерной знак грязной по ненастной погоде машины, и ему казалось, что скованные страхом мышцы навсегда перестали его слушаться. Нужно было немедленно уходить отсюда, но он не мог пошевелиться.

Озерцов еле дождался, когда мать уйдет на работу. Вообще-то она не слишком ему докучала, даже наоборот, мать Борис любил, к советам ее прислушивался, а солидную должность в мэрии уважал. Но сегодня утром видеть ее не хотел. После вчерашнего ошеломляющего страха отвечать на вопросы матери он бы просто не смог.

Борис потрогал разбитую губу и поморщился. Сегодня утром ему повезло: мать, всегда спавшая очень чутко, не проснулась, когда совсем ранним утром ему пришлось выйти из квартиры. Конечно, он соврал бы что-нибудь с ходу, не впервой, но нервировать ее лишний раз не хотел.

Сейчас, когда все вчерашнее было уже позади, когда он знал, что ничего страшного ему больше не грозит, ждать ухода матери, лежа на удобном диване, было почти приятно. Если бы он был верующим, он, наверное, благодарил бы бога за то, что жив и не в тюрьме, но в бога Борька не верил, пялился в потолок и прислушивался, когда хлопнет входная дверь.

Отца Борис почти не знал и никогда об этом не жалел. Тот бросил семью, когда сыну было всего четыре года. Сначала по нескольку раз в год папаша приезжал, привозил игрушки, водил маленького Борю в зоопарк или еще куда-нибудь, но сын не только не выражал восторга от встречи с ним, но и уходить из дома, как правило, не хотел, а если и уходил, то сразу начинал тянуть папеньку обратно. У него была мама, и этого ему вполне хватало. Боре исполнилось лет десять, отец пытался вернуться в семью, но мать этот вариант всерьез даже не рассматривала и выставила кающегося бывшего мужа за порог так быстро, что сын даже испугаться не успел. Сейчас Борис разговаривал с папенькой дважды в год: в собственный день рождения – тогда тот звонил, и в день рождения отца. Тогда уже приходилось звонить самому Борису.

– Что бог ни делает, все к лучшему, – говорила мать. – Не брось он меня тогда одну с тобой на руках, я бы так и была никем. Торчала бы до сих пор инженером в своем НИИ. А сейчас я вполне успешная женщина. Мне бы фигуру получше, и я стала бы самой счастливой.

– Нормальная у тебя фигура, – успокаивал сын. Вообще-то он не понимал, как в ее возрасте можно думать о фигуре. Какая разница, что у тебя за фигура, когда лет тебе… Ого-го. За сорок.

Наконец звякнула открываемая щеколда, и дверь негромко хлопнула. Он еще полежал немного и поплелся в ванную – посмотреть на разбитую физиономию. Покрутил головой перед зеркалом – ничего, сойдет. Думал, что будет хуже.

Сейчас он не мог понять, как еще вчера делал то, о чем нормальный человек и думать никогда не станет. Как будто бес его попутал.

На кой черт ему Александринины деньги? Своих, что ли, не заработает?

После окончания института он просил мать устроить его в какую-нибудь фирму, откуда легко, как по лестнице в подъезде, можно было бы подниматься в должности со ступеньки на ступеньку. А она все убеждала его, что сначала нужно приобрести хорошую инженерную квалификацию, а потом уж думать о карьере. И убедила. Только ничего хорошего из этого не вышло. Работать у Александрининого мужа ему было неинтересно и трудно. Правда, Петр Михалыч много раз говорил, чтобы Борис обращался за помощью, если возникнут проблемы, но делать это было стыдно, – он что, двоечник какой-нибудь? – и последние два месяца Борис со дня на день ждал увольнения. И дождался. Он тогда здорово разозлился и на Петра, и на Александрину, и на мать. И на себя за то, что потерял столько времени впустую, ни на метр не приблизившись к заветной мечте – солидной должности, шикарному кабинету и синеглазой секретарше.

Он прошел в прихожую осмотреть куртку – не порвана ли. Куртка оказалась целой, только очень грязной. Он зачем-то потряс ее, и на пол вывалился Наташкин телефон.

Калганова ему нравилась. Если бы она не была такой старой – лет тридцать, ну может быть, чуть меньше, – он бы, наверное, за ней приударил. Она сильно отличалась от девчонок, с которыми они с Максом тусовались в ночном клубе. Те были простые, веселые, без комплексов. Матерились, как пьяные матросы. Борис случайно узнал, что они школьницы, думал – продавщицы с рынка.

Калганова была похожа на жену Пушкина из школьного учебника. Лица вроде и разные, но что-то неуловимо похожее есть.

Озерцов поднял телефон и покрутил в руках. Нужно вернуть. Он, конечно, преступник, но не вор.

На улице было, как всегда в последние дни: серость да туман. Озерцов постоял около грязной «Нивы». Нужно бы машину вымыть, но какой смысл по такой погоде? Через час точно такая же станет. Обвел взглядом безлюдный двор, вздохнул и уселся за руль.

До офисного здания езды было всего ничего. Очень не хотелось встретить кого-то из знакомых, и ему повезло, не встретил.

– Привет. Озерцов. Спустись на минутку. – Он позвонил Калгановой по внутреннему телефону, висевшему в холле перед пропускными турникетами. Когда работал здесь, внутренним телефоном почти не пользовался, а Калгановой и вовсе ни разу не звонил, но номер откуда-то знал.

Наташка вроде бы замялась, и Борис вспомнил, что он преступник, и она может просто брезговать с ним разговаривать. Или бояться. Нормальные люди всегда стараются держаться подальше от бандитов.

– Сейчас, – спокойно сказала она и положила трубку.

Она появилась почти мгновенно, видно, лифт подошел сразу. И он опять подумал, что она похожа на жену Пушкина.

Свой телефон у него в руках Наташа увидела сразу и тут же взяла, почти выдернула. Нужно было уходить, но она почему-то медлила.

Борис молчал, и только когда она уже повернулась, чтобы уйти, неожиданно заговорил:

– Ты не думай…

Ему хотелось сказать, что они ничего плохого Сереже не сделали бы. Они же не бандиты. То есть бандиты, но…

– Я не думаю, – перебила она, и он был уверен: Наташа поняла все, что он хотел сказать.

Она еще помедлила немного, словно замерла, приложила пропуск к глазку турникета и исчезла у лифтов.

Озерцов постоял на крыльце, вдыхая влажный воздух.

Сейчас ему было наплевать, увидит его кто-то с разбитой рожей или нет.

Никого из знакомых он не встретил.

Вчера ужас от того, что рассказал Петр, настолько лишил Александрину способности соображать, что она почти забыла о том мерзком, что с ней случилось, и даже о том, что это теперь не только ее, Александрины, отвратительная тайна, а почти всеобщее достояние, а значит, ее жизнь кончилась, и впереди маячит нечто темное и пугающее.

Появившись с сыном на пороге, Петр, молча показав глазами на Сережу, предостерег – не при нем, потом. А позже, когда она, замерев от ужаса, слушала невероятную, немыслимую историю и все пыталась прижать к себе Сережу и никогда его не отпускать, ей стало не до выяснения отношений.

Совсем ранним утром, почти ночью, когда Петр собрался на работу, они ни словом не обмолвились о том, что они больше не муж и жена, а непонятно кто. И что с ними будет дальше, неизвестно и страшно. Александрина пожарила мужу большую яичницу, достала из холодильника колбасу и сыр и села с чашкой чая на свое привычное место за кухонным столом – у окна. И ей казалось, что этим утром все идет как всегда, если бы не тягостное молчание и не невозможность даже украдкой посмотреть на сидящего напротив мужа. И потом, когда Петр одевался в прихожей, а она стояла рядом, тоже было все как всегда, разве что он не поцеловал ее, как обычно, уходя на работу.

Все было как всегда, но они оба знали, что конец их жизни уже наступил, что вернуться назад невозможно и они оба никогда на это не пойдут.

Александрина тихонько заглянула в комнату сына, постояла, глядя на бледное личико, и машинально сложила стопкой какие-то разбросанные бумажки.

Когда Сереже исполнилось восемь месяцев, Александрина нашла ему няню, молодую симпатичную девушку Тоню, веселую, смешливую студентку-вечерницу института управления. Тоня приходила днем часа на три-четыре, гуляла с Сережей, играла с ним, пыталась читать еще совсем крошечному ребенку сказки, а Александрина садилась работать: кроить, шить, рисовать. Тоня никак не могла взять в толк, зачем ее красавица хозяйка, стоит только ей, няне, появиться в дверях квартиры, немедленно кидается к грудой лежащим на столе тканям. Зачем ей, женщине далеко не бедной, жене предпринимателя, обшивать каких-то старых дур? Тоня не понимала, а Александрина затруднялась это ей объяснить.

К тому времени она снова стала самой собой, опять сделалась красивой, как раньше, даже еще лучше, потому что фигура ее приобрела плавную женскую округлость, а талия вновь стала тонкой, длинные ноги – ровными и стройными, и даже сама Александрина, всегда относившаяся к себе неоправданно критично, не могла не признать, что красива по-настоящему, без изъянов.

А вот страх потерять Петра почему-то не исчез. То есть он перестал быть таким острым и всеобъемлющим, теперь он черной тенью притаился где-то в глубине сознания и напоминал о себе только изредка, но не менее мучительно, чем прежде.

Наверное, если бы Петр говорил ей, какая она красавица, как он гордится ею и еще что-нибудь такое же глупое, но очень приятное, страх совсем прошел бы, но он ничего такого не говорил. Вернее, говорил, но неохотно и редко, только когда она сама из него это вытягивала.

– Нравится? – спрашивала Александрина, вертясь перед ним в новом платье.

– Угу, – хвалил он, не поднимая глаз, – здорово!

– А я? Я тебе нравлюсь?

– Конечно, – удивлялся он, все так же не поднимая глаз, – ты что, сама не знаешь?

– Не знаю, – мрачно отвечала Александрина.

Тут он, как правило, улыбался, хватал ее в охапку, мял новое платье, отрывая жену от пола, и назидательно говорил:

– Ну так теперь знай!

А Александрине хотелось, чтобы он говорил другое: что она лучшая на свете, что он не может без нее жить, что она его судьба и его счастье.

Ей хотелось, а он не говорил.

Он уходил в свою фирму, в свою жизнь, встречал там молодых и умных женщин и беседовал с ними про матобеспечение, про драйверы, про вирусы и системы и еще про что-то умное и таинственное, о чем Александрина имела весьма смутное представление и что казалось ей непостижимой мудростью. Он уходил, а она оставалась дома. Клуша клушей.

Ей не хотелось быть клушей. Александрина знала, что она настоящий Мастер. Художник.

И она начала шить всем желающим, и радовалась вместе с мгновенно преображающимися в ее творениях женщинами, и гордилась собой, и справедливо считала свою одежду произведением искусства.

– Я мастер, – хвалилась она Петру.

– Угу, – улыбаясь, хмыкал он, – мастерица.

– Петя! – обижалась Александрина на дурацкую «мастерицу». – Я – мастер. Понимаешь? Настоящий художник.

– Мастер, мастер, – успокаивал он ее, все так же улыбаясь, а потом все-таки ехидничал: – Мастерица.

Тут Александрина не выдерживала и начинала смеяться вместе с ним.

Но обида оставалась. Получалось, что то, чем занимается он, чем занимаются женщины в его фирме, есть настоящее, стоящее дело, а она, Александрина, – так, «мастерица».

– Пойдем покурим, – позвонив подруге по внутреннему телефону, позвала Юля.

– Пойдем. – Наташа достала сигарету и отправилась в курилку – на пожарную лестницу.

Глаза у подбежавшей Юльки так горели, что Наташа невольно заулыбалась:

– Сногсшибательные новости?

– Угу, – промычала Юля, закуривая и зачем-то воровато оглядываясь по сторонам, как будто и так не видела, что никого рядом нет.

– Ну давай, – поторопила Наташа.

Юля приблизилась к ней почти вплотную и зашептала:

– Я сейчас в буфет спускалась, ждала лифта, он опять только один работает. Черт-те что! Никогда лифты нормально не работают!

– Юль, ну давай рассказывай. – Наташа и без нее знала, что работу лифтов почему-то до сих пор не могут наладить, хотя здание сдано в эксплуатацию несколько лет назад.

– Ну вот. Тут подходит Петр с этим, из налоговой. А у дядьки этого вид совершенно пришибленный, как будто он милостыню просил, а ему отказали. А Петр ухмыляется, ну не то чтобы ухмыляется, разговаривает вежливо, но чувствуется, что издевается. «Приходите, пожалуйста, мы всегда вам рады», – удачно скопировала директора Юля. – Я надеюсь, – имя какое-то назвал, не помню, – в курсе вашего визита? Дядька несчастный стоит, молчит. Что-то он против нашей фирмы затевал, это точно.

– Я его на той неделе в ресторане видела. С Выдриным. Замдиректора сделал вид, что меня не видит. Правда, может, и действительно не видел.

– Да ты что! – ахнула Юля. – Вот это да! Слушай, нужно Сапрыкину об этом сказать.

– Да ну, глупо как-то.

– Ничего не глупо! Должен же Петр быть в курсе, кто под него копает.

– Юль, мы вообще не знаем, копает под него кто-то или нет. Если человек из налоговой пришел, это еще ничего не значит.

– Да ты бы видела, как Петр с ним разделался! Точно тот какую-нибудь пакость затевал, к бабке не ходи. Наташа! А как Сапрыкин вообще тут очутился? Он же в Сочи должен быть, ему девчонки при мне билет заказывали. Узнал, что ли, от кого-нибудь, что налоговая прибудет?

– От Дарьи, – предположила Наташа.

– Я же тебе говорила, что на ней лица нет. Наверное, она каким-то боком тут замешана. То-то Выдрин около нее последнее время вертелся. Раньше они только здоровались, а тут он к ней зачастил по нескольку раз в день. Точно, Наташ, так все и было.

– Юля! Ну что ты придумываешь! Мы ничего не знаем. Зачем вообще Выдрину копать под фирму? Ему что, живется плохо?

– Не знаю. Но что-то здесь не чисто, помяни мое слово. А Петру сказать надо. Если ты не хочешь, я сама ему скажу.

– Ладно, – сдалась Наташа, – скажу.

Они выбросили окурки, и Наташа направилась к кабинету директора.

– Дарья Викторовна, здравствуйте. А Петра Михайловича нет? – заглянув в кабинет, спросила Наташа, прекрасно видя, что, кроме одиноко стоявшей у окна Дарьи, там никого нет.

Бухгалтер молча покачала головой. А ведь на ней действительно нет лица, подумала Наташа. Сейчас на Дарье словно лежала печать бесконечной усталости, как вчера на Петре Михайловиче, когда он приехал за Сережей в квартиру Вадимовой тети.

– Извините, а вы не знаете, где его найти?

Дарья опять молча покачала головой и отвернулась к окну.

– Нет его? – спросила любопытная Юля у Наташи, когда подруга закрыла дверь кабинета.

– Нет. А Дарья и в самом деле какая-то расстроенная.

– Я тебе говорю, в аферу впуталась. Иначе с чего бы ей расстраиваться?

– Мало ли с чего… Может, дома не все в порядке, болеет кто-нибудь или с мужем поругалась.

– Да ладно тебе! С мужем поругалась! У нее муж подкаблучник, ты бы слышала, как она с ним разговаривает! Купи то, купи се, отдает приказы как прислуге. Я же с ней почти год в одной комнате сидела, наслышалась.

– Ну что ты, Юль! Я его сто раз видела, он раньше за ней часто заезжал. Нормальный, спокойный, на Петра чем-то похож. Совсем не подкаблучник.

– Подкаблучник, и не спорь!

Юля еще потопталась под дверью кабинета, но возможности что-то разведать про наезд налоговой не было, и подруги разошлись по рабочим местам.

Он ехал по набережной Яузы почти вплотную за грязной «Нивой». Ненависть за пережитый страх, за неопределенность будущего была настолько ослепляющей, что он почти перестал соображать. И хотя в главных его бедах сопляк в «Ниве» был не виноват, и он прекрасно это понимал, желание выплеснуть свою ненависть не давало ему оторваться от зеленой машины. Он чувствовал, что водитель давно его заметил и теперь переполнен страхом, как он сам переполнен ненавистью, и это принесло ему хоть какое-то облегчение. Он напоследок еще постарался прижаться к зеленому боку машины и, уже обогнав ее, в зеркало увидел, как та закружилась на дороге.

Проехав метров триста, он припарковался и спокойным прогулочным шагом, не позволяя себе проявить внешнюю нервозность, пошел назад.

У пробитого бетонного ограждения Яузы уже собиралась реденькая толпа. Он тоже подошел и равнодушно смотрел на торчащую из воды ставшую чистой крышу зеленой «Нивы». Такого он не ожидал и даже не знал, рад этому или нет.

Не быстро, не привлекая чужого внимания, вернулся к машине, внимательно осмотрел ее – ни одной царапины, посидел за рулем, стараясь окончательно успокоиться, и медленно тронулся, вливаясь в поток.

За Калгановой захлопнулась дверь, и Дарья отвернулась к окну.

На первом курсе Даша была влюблена в Игоря Совенко, высокого черноволосого красавца из их группы. У Игоря были необыкновенной красоты синие глаза, он играл в большой теннис, отличался исключительно правильной речью, не допускал никакого сленга, что среди студентов было явлением очень редким, и был безукоризненно вежлив. Девочек в аудиторию пропускал вперед, заболевших спрашивал о здоровье, а на институтских вечерах приглашал танцевать самых некрасивых, впрочем, не давая им повода надеяться на его повышенное внимание. Говорили, что мать у Совенко известная журналистка, а отцов великое множество. То есть биологический отец, конечно, у Игоря был один, просто мама его меняла мужей чаще, чем другие люди изношенную одежду. К институту Игорь подъезжал на дорогой иномарке, одежду носил такую, о которой другим и мечтать не приходилось, учился блестяще, а на всеобщее девчачье обожание внимания никакого не обращал.

Даша была влюблена в Игоря, на лекциях старалась сесть к нему поближе и очень страдала, видя с его стороны абсолютное равнодушие. Теперь она понимала, что ничего хорошего, обрати тогда Игорь на нее внимание, не получилось бы. На пятом курсе темноволосый красавец женился на дочери одного из руководителей какой-то мелкой политической партии, во множестве появившихся в стране к тому времени. Потом Игорь женился на еще чьей-то дочери, потом на чьей-то еще, с каждым разом поднимаясь по социальной лестнице все выше и выше, и сейчас Дарья иногда даже видела его в телевизоре.

Герку Гладышева Даша тогда совсем не замечала. Он был на полголовы ниже Игоря, ходил вечно какой-то помятый, пострижен был плохо, говорил мало и неохотно, и Даша долгое время думала, что он не москвич, а ко всем «не москвичам» она относилась тогда с некоторым снисхождением. Страдая от любви к Игорю, лекции Даша записывала плохо, и перед летней сессией поняла, что сессию эту может не сдать. Она вертела в руках свой тоненький конспект по высшей математике и косилась на толстые мятые тетради случайно оказавшегося рядом Гладышева.

– Проблемы? – неожиданно спросил тот, слегка на нее покосившись.

Дарья утвердительно кивнула, чуть не плача. Тогда он повернулся к ней и молча ждал, когда она заговорит. И неожиданно Даша поняла, что проблем у нее больше нет, потому что сидящий рядом невзрачный Гладышев решит все ее проблемы.

После занятий они отправились к нему домой, и Даша узнала, что он самый что ни на есть коренной москвич, что мама у него хирург-онколог, а отец профессор-химик, а не какой-нибудь забулдыга, как можно было подумать, глядя на Геркины дешевые джинсы.

Гладышев внятно и доходчиво объяснял ей все, чего она не понимала, и они ели испеченные его мамой пирожки, и оказалось, что молчаливый Герка знает много такого, о чем Даша и представления не имеет, например, о редких минералах, лежавших на многочисленных книжных полках. Даше было с ним так легко и интересно, что она ни разу даже не вспомнила об Игоре, а на следующий день, придя на лекцию, испугалась, что Гладышев сядет не с ней, а с кем-то еще. Георгий сел с ней и всегда сидел рядом до самого окончания института.

Даше всегда было с ним легко и интересно, и все было бы прекрасно, если бы она не то чтобы его стеснялась – нет, конечно, любому ясно, что он умен и начитан, что ему присуща настоящая интеллигентность старой московской семьи, просто она не могла им гордиться. Парень как парень, ничего особенного. Он не только не играл в теннис, он даже танцевать не умел, а учиться танцам категорически отказывался, и Даша не могла ходить с ним на дискотеки. Вернее, могла, и он всегда сопровождал ее, когда она с подружками отправлялась в какой-нибудь клуб, просто никакого удовольствия такое сопровождение ей не доставляло, поскольку шумных компаний Герка терпеть не мог, в разговорах участия почти не принимал и отбывал пребывание на дискотеке как повинность.

Он долго не мог понять, чем ей не нравится его одежда. Впрочем, Дарья подозревала, что не понял до сих пор.

– Ты что, джинсы на рынке покупаешь? – спрашивала она, неодобрительно косясь на его облезлые колени.

– Ну да, – удивлялся он. – А где же их еще покупать?

– В магазине, – объясняла она, подозревая, что Герка над ней просто смеется. – В хорошем магазине.

– Зачем? – опять не понимал он.

– Чтобы выглядеть достойно, – начиная терять терпение, фыркала Даша.

– Ты определяешь достоинство человека по штанам?

– И по штанам тоже! – взрывалась она. – Человек должен быть одет хорошо. Дорого. Чтобы все его уважали. Ты можешь быть семи пядей во лбу, но если на тебе дешевая одежда, то и цена тебе полкопейки.

На этом, как правило, разговор заканчивался, потому что Герка словно переставал ее слышать. Признавать очевидную истину он так и не хотел и ходил черт-те в чем, пока она сама не стала покупать ему одежду.

Или вот стрижка! Волосы у него были густые, даже вились немного, и стильная стрижка вполне могла бы придать ему модный и ухоженный вид.

– Пойди в хорошую парикмахерскую, – просила Даша. – Ну что ты ходишь, как беспризорник в фильме про ЧК.

– А я вообще в парикмахерские не хожу, – объяснил он. – Ни в хорошие, ни в плохие.

– Как? – ахнула она. – А кто же тебя стрижет?

– Мама. Если хочешь, ты постриги.

Он так ни разу и не пошел в салон, и Дарье в конце концов пришлось овладеть парикмахерским искусством.

Собственно, ей не удалось переменить его ни в чем. Он не ходил в парикмахерские, он работал на проклятом заводе, забывал подавать ей пальто, а когда они ходили в театр, у нее мгновенно портилось настроение, потому что видеть его кислую физиономию было просто невыносимо.

Она знала, что он очень ее любит.

Она знала, что на него всегда можно положиться.

– Петр Михалыч, – неожиданно спросила Дарья вошедшего директора, – вы в театр ходить любите?

– В какой? – не понял он.

– Ну… не знаю. Вообще в театр.

– Нет. Терпеть не могу.

– А когда жена просит, ходите?

Тут он задумался, взявшись рукой за спинку кресла, на которое собирался усесться, как будто не знал, ходит он в театр или не ходит.

– Она не просит. Она знает, что я этого не люблю.

Он наконец уселся в вертящееся кресло и отвернулся к компьютеру, а Дарья вышла из кабинета.

Петру очень хотелось позвонить домой. Позвонить просто так, услышать мелодичный Александринин голос. Забыть о том, что она уже не жена ему. Ему казалось, что он знает о ней все, а он не знал главного – что он ей не нужен. Ненависть, которой он так боялся, так и не появилась, а были только жалость к ней и страх. Ему было страшно за нее, потому что она, умная и добрая, выбрала себе человека настолько ничтожного, что, казалось, не видеть этого просто невозможно. Он знал, что должен сказать ей об этом, и понимал, что никогда не скажет. И за себя ему было страшно, потому что без нее жизнь не имела никакого смысла и казалась только долгой чередой наполненных пустотой дней.

Петр Михайлович смотрел на захлопнувшуюся за Дарьей дверь и уговаривал себя начать работать. Потом решительно протянул руку к телефону и набрал свой домашний номер.

– Наташ! – распахнув дверь в ее комнату, громко позвал Морошин: – Выйди на минутку!

Наташа выбралась из-за стола и уже перед дверью прошипела:

– Ты что, спятил?

Громко разговаривать в их офисе было не принято. Если кому-то требовалось что-нибудь обсудить, шли в переговорную или на кухню. А просто так никто не орал, даже по телефону старались говорить тихо, никому не мешать.

Тут он схватил ее за руку, почти выдернул из комнаты и подтолкнул к курилке. Покрутил головой и зачем-то посмотрел на потолок.

– Нет, ты точно спятил, – решила Наташа. – Ну и полоса пошла – сплошные чудеса.

– Озерцова убили, – наклонившись, прошептал он ей почти в ухо.

– Что-о?!

Стас смотрел куда-то в сторону, и опять Наташе стало странно, что она совсем недавно считала его «молодежью». Никакая он не «молодежь», умный и серьезный парень.

– Я приехал утром, смотрю, Борька на крыльце стоит.

– Ну да, – подтвердила Наташа, – он ко мне приезжал. Телефон вернул.

– А он что, видел, как ты Сережу забирала?

– Выходит, видел.

– А Петру ты сказала, что это Озерцов все затеял?

– Сказала, конечно. И про тебя сказала.

– Ну, в общем, я решил за Борькой проследить. Сам не знаю, зачем. Но когда машину завел, он уже уехал. Не иначе, как судьба подсказала, чтобы я работать шел. Я и пошел. Только что-то мне покоя не давало. Короче, снова спустился вниз и поехал к нему домой. Еще прикинул, как лучше ехать, по Яузе или переулками. Поехал по Яузе.

Тут он снова посмотрел на потолок, а потом в сторону.

– Смотрю, слева толпа народу, и техника работает. Короче, его машину из воды доставали. А самого в «Скорую помощь» затаскивали. Это он, точно, я видел. И «Нива» его.

– Господи, ужас какой! А почему ты решил, что его убили? Может, он сам?.. Не справился с управлением?

– Не мели ерунды! Это как надо с управлением не справиться, чтобы ограждение пробить? Да и мужики говорили, что подрезали его. Нет, Наташ, его грохнули.

– Стас! Да мало ли кто мог его подрезать. Как будто сам не знаешь, сколько придурков на дорогах!

– Очень уж совпадение странное, – помолчав, процедил Стас.

– Ты думаешь… Петр? Стас, этого не может быть! Этого не может быть… – Ее вдруг зазнобило от ужаса, ведь Петра Михайловича не было на месте, когда они с Юлей его искали.

– Почему не может? – Стас наконец-то посмотрел на нее.

– Петр Михалыч нормальный! Он не убийца, – твердо сказала она, но сама прежней уверенности уже не чувствовала.

Наташа метнулась в комнату, подхватила сумку, сорвала с вешалки куртку и бросилась к лифту.

– Дружка его предупредить хочешь? – мгновенно оказавшись рядом, догадался Стас.

Она кивнула. Отвечать у нее не было сил.

Он тоже кивнул, то ли соглашаясь, что решение правильное, то ли просто так.

Всю дорогу до озерцовского дома они молчали.

Александрина не ожидала, что Петр позвонит, но он позвонил, и снова ей показалось, что все у них в жизни как всегда, и от этого стало еще мучительнее и страшнее.

Она в очередной раз прошлась по квартире, радуясь, что Сережа, заснувший только под утро, еще спит и можно слоняться из комнаты в комнату, ни о чем не думая.

Когда Сереже исполнилось два года, у Александрины уже появилось свое ателье, совсем крошечное, но от клиентов отбоя не было, и она чувствовала себя хозяйкой. У нее было свое «дело», подчиненные, она старалась быть «строгой, но справедливой» и зарабатывала ничуть не меньше Петра. И он, хотя и посмеивался над ней иногда, профессиональные качества жены уважал, это она знала. И когда Сережу не с кем было оставить, безропотно брал его с собой на работу, понимая, что в ателье, где толпятся заказчицы, идут примерки, ребенку совсем не место.

Александрина тогда еще не совсем привыкла к роли успешной деловой женщины, роль эта ей очень нравилась, и на всех других, которые не являлись «хозяйками», она смотрела немного свысока. Конечно, в общении это никак не проявлялось, Александрина всегда вела себя безупречно вежливо и доброжелательно, но внутреннее ощущение превосходства имело место быть.

Это ощущение пропало сразу и навсегда, когда однажды, приехав в фирму мужа за сыном, Александрина увидела Петра и Сережу с Наташей Калгановой. Калганова, тогда еще совсем молоденькая, только после института, увлеченно обсуждала что-то с Сережей и тыкала пальцем в экран компьютера, и смеялась, и Сережа тоже смеялся, а Петр склонился над ними со снисходительной улыбкой. И в этой сцене, которую Александрина наблюдала, стоя в дверях – тогда все сотрудники еще сидели в одной комнате, а сама фирма ютилась на первом этаже жилого дома, – было что-то семейное, домашнее. И очень оскорбительное для Александрины, потому что сама она показалась себе лишней в этой почти семейной идиллии. Трое у компьютера даже показались ей похожими, как родные. И потом, когда Калганова увидела Александрину, – а она увидела ее первой, раньше Петра и Сережи – Наталья ничуть не смутилась, улыбнулась, весело сказала Сереже, что пришла мама, и умильно смотрела, как сын уткнулся ей в ноги. Смотрела так, как будто Александрина была не «хозяйкой» и женой шефа, а самой обычной женщиной, попросившей присмотреть за ее ребенком.

– Нужно заплатить Калгановой, – уже дома решительно велела она Петру.

– Это еще зачем? – не понял он. – За что?

– За то, что сидит с нашим сыном. – Александрине хотелось, чтобы веселая Калганова смотрела на нее как на «хозяйку», чтобы она получала от нее деньги и знала свое место.

– Это глупо и может ее обидеть, – возразил Петр.

Александрине, собственно, и хотелось обидеть Калганову, но признаться в этом было нельзя, все-таки та не сделала ей ничего плохого.

– К тому же она и не возьмет, – объяснил муж. – Она Сережу любит.

Этого Александрина просто не могла слышать. Почему он позволяет любить ее сына какой-то девице?

– Не капризничай, – примирительно попросил Петр, – Наташа хорошая девочка.

Александрина зло молчала, и тогда муж как будто прочел ее мысли:

– Я принял ее на работу и могу ее уволить. Но я не в состоянии заставить ее подхалимничать перед тобой.

Александрина хотела именно этого, чтобы Калганова чувствовала себя зависимой, чтобы слегка побаивалась ее и не смела улыбаться ей так, как будто жена шефа – ее, Натальи, подружка. То, что Петр говорил, было правдой, но правдой настолько убийственной и оскорбительной, что Александрина потом несколько дней с ним не разговаривала. Она не только не могла допустить, чтобы он поверил в правоту собственных слов, но и сама не хотела в это верить.

Потом они помирились, конечно. Петр даже просил прощения, что делал всегда очень неохотно.

Они помирились, но очередная обида легла на душу свежей зарубкой. Он должен был всегда принимать сторону ее, своей жены, а оказался на стороне Калгановой.

– Петр Михайлович, можно я пойду домой? – Дарья заглянула в кабинет директора.

– Иди, конечно. Даша! – откликнулся он. – Все нормально. Не переживай. И не вздумай увольняться! Где я еще такого отличного бухгалтера найду?

Дарья вымученно улыбнулась.

Бухгалтером она стала потому, что Герка никак не хотел приспосабливаться к реалиям жизни. Когда давно и окончательно стало ясно, что работа в приборостроительной области ничего не стоит и нужно срочно и бесповоротно что-то менять в своей жизни, когда бывшие однокурсники подались кто в банки, кто еще куда-то, Георгий все торчал на своем заводе. Она тогда сидела с маленьким Олежкой и уговаривала мужа навсегда забыть о бывшей специальности, и злилась, и обижалась на него, и, наверное, тогда впервые начала думать о «другом». О сильном и мужественном мужчине, который никогда не заставит ее считать копейки, с которым ей будут нипочем никакие общественные катаклизмы.

Конечно, Георгий пытался зарабатывать деньги. При заводе тогда организовалось малое предприятие, через которое пропускалась часть договоров, и на жизнь им вполне хватало. Но это были не те деньги. Это были крохи. Дарья отчаянно завидовала всем, кто мог покупать себе шикарные иномарки и строить загородные дома, она завидовала женам новоявленных «бизнесменов», хотела отдыхать на лучших курортах и покупать одежду в дорогих бутиках. И все это было ей недоступно.

Дарья искренне верила, что красивая обеспеченная жизнь совсем рядом, протяни руку – и возьмешь. Просто Георгий не может взять. Или, вернее, не хочет. А вот про то, что заводские трудности кончатся и все наладится, она просто не могла слышать. Она не хотела ждать нормальной жизни ни десятилетия, ни годы, ни месяцы. Она хотела жить сейчас. Они не находили общего языка и постепенно стали разговаривать только об Олежке, о том, что нужно купить на ужин да когда поехать на дачу: в эти выходные или в следующие.

Тогда она и пошла на курсы бухгалтеров. Маму ее при очередном сокращении уволили, слава богу, что успела до пенсии доработать. Дарья спихнула Олежку на нее, окончила курсы и пошла работать.

Герка очень за нее боялся. Дотошно выспрашивал, какие документы она подписывает, и даже купил себе учебник по бухгалтерскому учету. Может быть, именно из-за этого его страха Дарья исключительно ответственно относилась к своей работе, каждый финансовый документ тщательно изучала и меняла фирму за фирмой, потому что деньги, которые ей платили, ощутимо пахли тюремным сроком. Тогда она вынуждена была признать, что муж в чем-то прав – честного бизнеса не бывает.

Она до сих пор благодарила судьбу, что в конце концов та свела ее с Петром Михайловичем. Теперь она знала: честный бизнес бывает. Ну, почти честный.

С тех пор денег в семье всегда хватало. На все. Дарья могла позволить себе одеваться очень дорого и отдыхать на любых курортах. Только с тех пор, как Олег подрос, на курорты она не ездила: одной скучно, а ни муж, ни сын никуда ехать не хотели, проводили время на даче, которую Дарья терпеть не могла. И одежду она покупала в ближайшем торговом центре, потому что ходить по бутикам не было ни времени, ни желания.

Если бы муж у нее был другой, если бы она имела возможность не работать, тогда – другое дело. Тогда она с удовольствием ходила бы по магазинам, днем бы гуляла в парке, а вечером встречала своих мужчин улыбкой, а не плохо скрытым раздражением. Невозможность вести единственно правильный, по ее мнению, образ жизни перерастала в постоянную обиду на мужа. Дарья все чаще себя жалела и все больше убеждалась, что с мужем ей не повезло.

Только сейчас, идя домой по мокрой и грязной от постоянного ненастья улице, она подумала вдруг, что не хочет никакого другого мужчину. У нее есть муж, и она всегда может на него положиться. А этого, пожалуй, вполне достаточно для полного счастья. Во всяком случае, ей достаточно.

Решить, что нужно предупредить «второго» – крепкого незнакомого парня в коричневой куртке, было проще, чем сделать. Сидя в стареньком «Опеле» Стаса у озерцовского подъезда, Наташа абсолютно не представляла, где они станут искать Борькиного дружка-подельника.

– Ладно, пошли, – вздохнул Стас.

– Подожди, – испугалась Наташа, – а если у Борьки родители дома, что мы им скажем?

Представить, что придется объявлять чьим-то родителям о смерти их сына, она просто не могла.

– Пошли, – уже твердо велел Стас, – вылезай. Что-нибудь придумаем. По обстоятельствам.

Нужная дверь оказалась шикарной, темного дерева, с немыслимой, похожей на произведение искусства, кнопкой звонка. Дверь никто не открывал, было ясно, что дома никого нет, но Наташа и Стас все не уходили, пока за соседней дверью не раздался мощный лай.

Неизвестная собака лаяла яростно, потом послышался невнятный голос, дверь зашуршала замками, и на площадку выглянула симпатичная пожилая женщина. А собака, которую Наташа сначала приняла за волкодава, оказалась небольшой, похожей на бульдога и очень веселой.

– Простите, вы не скажете, где нам Бориса найти? – развернулся к старушке Стас.

– Позвоните ему и узнаете, – усмехнулась та. – Телефон я вам могу продиктовать.

– Спасибо. Телефон мы знаем, только он не отвечает.

– Ну, значит, позвоните попозже.

Уже было ясно, что бабка знает, где искать Борьку, и также ясно, что им она ничего не скажет. И кстати, правильно сделает. В полном соответствии с рекомендациями полиции – ничего и никогда не сообщать неизвестным.

– Мы с его работы, – Стас зачем-то достал пластиковую карточку-пропуск и сунул соседке под нос.

Как ни странно, бдительная бабка пропуск внимательно изучила, даже сравнила фотографию с оригиналом и, уже сдаваясь, проговорила:

– Он же уволился.

– Уволился, – подтвердил Стас, – только программы свои недоработал, а мы теперь расхлебываем.

Соседка молчала, раздумывая, и Морошин махнул рукой:

– Ну ладно. Передайте ему, пожалуйста, что приходили Стас и Наташа. Мы очень просим его позвонить.

– Скорее всего, он в гаражах, – сдалась старушка. – Со слесарями. Выйдите из подъезда и налево.

– Со слесарями? – удивился Стас. Озерцов совсем не походил на рубаху-парня, проводящего время в гаражах. В фирме он всегда держался с большим апломбом.

Старушка улыбнулась:

– У него школьный приятель там работает, Максим. Они с самого детства неразлейвода.

– Спасибо, – поблагодарила Наташа, – спасибо большое.

Гаражи они нашли сразу. Хлипкие железные сарайчики стояли плотно ровными рядами. Они казались вымершими, даже охрана отсутствовала, и, поплутав по дорожкам, они поплелись к выходу. Парня в коричневой куртке, неожиданно появившегося из распахнутых ворот, Наташа узнала сразу. И он их узнал, потому что замедлил шаг – Наташа даже решила, что он сейчас развернется и убежит, но тот опять зашагал им навстречу. Приближался он с чуть заметной наглой ухмылкой, но, несмотря на это, почему-то казался испуганным.

– Максим? – подался вперед Стас.

Парень молча остановился, потому что они загораживали ему дорогу.

– Борьку убили, – ровно произнес Стас.

– Что? – Казалось, что Максим просто не расслышал.

Наташа кивнула – подтвердила.

– Не может быть. Этого не может быть! – Похоже, парень искренне не мог в это поверить.

– Его машину в Яузу столкнули, – подтвердил Стас, – я сам видел.

– А… кто? – все так же с недоверием спросил Максим. Он все еще не мог поверить и казался совсем испуганным.

– Тебе нужно где-то спрятаться, – решительно сказала Наташа. – Есть где?

Максим молча побрел дальше по дороге, а Наташа со Стасом за ним.

– Я не буду прятаться. – Он остановился у одного из гаражей и стал отпирать навесной замок.

– Ты что? – ахнула Наташа. – Не понимаешь, что тебя тоже могут… убить?

– Понимаю, – кивнул тот.

– Слушай, если тебе негде жить, поживи у меня. – Она ожидала чего угодно, но только не того, что его придется уговаривать.

– Мне есть где жить, но скрываться я не стану. – Максим со скрипом открыл железную дверь. В гараже стояла полуразобранная «семерка».

– Ну, тебе видней, – Стас взял Наташу за локоть, – пойдем отсюда.

– Вообще-то про тебя никто не знает. – Ей было страшно оставлять парня одного.

Максим посмотрел на нее и усмехнулся – мол, кому надо знать, узнают.

– Когда это… случилось? – повернулся он к Стасу.

– Часа два назад. Может, два с половиной.

– Мать… знает? – Теперь Максим смотрел на Наташу.

– Мы сказали только тебе. – Она пожала плечами.

– Он у нее один. У нее больше никого нет, – задумчиво объяснил Максим.

– Надо было о другой матери подумать! – взорвался Стас. – Ребенка похитить – это уж совсем… уродство! Пойдем, Наташ!

Стас потянул ее за руку, и Максим неожиданно позвал:

– Подожди! Тут… вот еще что… Вчера Борьке Хорек ваш звонил…

– Какой Хорек? – не поняла Наташа.

– Выдрин, – объяснил Стас, – его почти все Хорьком зовут. Ты что, не знала?

Она покачала головой. Не знала.

– Хотел, чтобы мы тебя слегка огрели чем-нибудь… Несильно. Ну, вроде как ограбление. Чтобы ты на работу несколько дней не ходила.

– Что-о?! – подался вперед Стас.

– А… зачем?

Максим пожал плечами, но Наташа уже сама догадалась.

– Ну, а вы что же? – усмехнулся Стас.

– А мы не бандиты. Борька его послал. – Максим все порывался войти в гараж, но так и стоял в дверях.

– Вы бандиты, – заверил Стас и опять дернул Наташу за руку.

– Продиктуй-ка мне телефон свой, – приказала она Максиму, доставая из сумки мобильный.

Она и сама не знала, зачем ей его номер.

Нажала цифры, которые тот называл, дождалась отклика от аппарата, лежавшего в коричневой куртке, и сама потянула Стаса к выходу.

– Макс, – придержав ее руку, спросил Морошин, – а ты не знаешь, за что Хорек Борьке деньги давал?

– Знаю. Борька его с бабой какой-то застукал.

Стас удрученно покачал головой и повел Наташу в сторону ворот.

– Ты на работу сейчас?

– Да, – удивился Стас, – а ты что, в офис не поедешь?

– Не поеду. Выключи мой компьютер, пожалуйста. – Она вдруг почувствовала, что ей тяжело говорить и хочется остаться одной.

Они медленно брели к Стасовому «Опелю».

Какое отвратительное время – поздняя осень. Хуже только, пожалуй, зима. Впрочем, зимой хоть солнце бывает, и первый легкий снег, и Новый год, и ожидание весны. А сейчас только сырость да туман.

– Почему Выдрин хотел тебя покалечить? – спросил Стас.

Она как будто задумалась, и он поторопил:

– Ты ведь поняла, почему?

– Поняла, – согласилась Наташа. – Вернее, догадываюсь. Это уже совсем другая история.

– Ну-ка выкладывай, – приказал он, как будто имел на это право.

– Сегодня утром на фирму из налоговой наехали, – вздохнула она. Рассказывать не хотелось, но она почему-то стала рассказывать. – Мы с Юлькой на работу шли, а у Петра в кабинете дядька сидел. Юля сказала, что он из налоговой.

– Подожди, – перебил Стас, – а почему ты думаешь, что это наезд? Может, так, внеплановая проверка?

– Юля думает, что наезд. Что-то услышала, что-то домыслила. Я ей верю, у нее интуиция – дай бог каждому. Так вот, я этого мужика из налоговой на прошлой неделе в ресторане видела. С Выдриным. И Выдрину очень не понравилось, что я его заметила. То есть мне так показалось. Он на меня даже не посмотрел, но я почему-то решила, что он меня видел. В общем, похоже, Выдрин наезд на фирму организовал. А я могла его выдать.

– Ничего-о себе!

– Стас, в меня в понедельник стреляли. Вроде бы, – к собственному удивлению, призналась Наташа.

– Как это вроде бы?

– Ну, мой знакомый, с которым я шла, сказал, что в меня стреляли. А не в него. Потому что он случайно меня провожал, и его не стали бы поджидать у моего подъезда.

– Думаешь, это Выдрин?

– Не знаю. Других кандидатур нет.

– А не попали почему?

Наташа покосилась, проверяя, не смеется ли он над ней. Вроде бы не смеялся.

– Потому что я упала. Скользко было. – Тут она вспомнила, как Вадим прижимал ее к холодному асфальту, и закусила губу, чтобы не улыбнуться.

– Ну и контора у нас! – резюмировал Стас. – Прямо сходняк какой-то. А Хорек – главный мафиози. Пахан.

Он пискнул ключом и открыл Наташе дверцу машины:

– Ну раз на работу не хочешь, я тебя домой отвезу. И до квартиры провожу, на всякий случай. А то поехали, что тебе дома сидеть?

– Я не буду работать с убийцей.

– Что-о?! – Он уже уселся за руль и развернулся к ней всем корпусом.

– Я не буду работать с убийцей, – повторила Наташа.

– Ты Выдрина имеешь в виду?

– Нет.

Стас откинулся на сиденье и смотрел прямо перед собой.

– У меня прадед воевал. Всю войну прошел. И убивал. Но я никогда не считал его убийцей. Я его плохо помню, но всегда буду уважать.

– Не сравнивай! Это… другое.

– Другое? А почему, собственно? Прадед защищал свою землю, свою страну и семью. И Петр Михайлович защищал свою семью. И я бы защищал.

– Да они больше никогда бы не подошли к Сереже! Ни Борька, ни Максим этот! Господи, что угодно можно было сделать, в тюрьму посадить хотя бы. Но не убивать же!

– Откуда ты знаешь, подошли бы они или нет? Если мозгов не хватает, запросто могли подойти. А мозгов у них нет, иначе не удумали бы такое… И за то, что уже сделали, отвечать надо. Ты представляешь, что могло быть? – Стас говорил негромко и спокойно, но очень уверенно, – С Александриной что могло быть? С самим Петром? Когда сына похищают, запросто умереть можно, не только инфаркт получить. А Сережка парень очень наблюдательный. Я когда машину поменял, в контору приехал, и никто этого не заметил, один Сережка. И номер он сразу запомнил. Еще не факт, что гангстеры эти его вообще бы выпустили.

Наташа молча покачала головой. Несмотря на пережитый вчера страх, на собственное желание растерзать мерзавцев, сейчас она жалела и Озерцова, которого всегда не любила, и его дружка, которого совсем не знала. Было в этом похищении что-то очень глупое и совсем не страшное. И смерть никак не могла быть справедливым наказанием за него.

– К тому же, Калганова, мы все-таки точно не знаем, Петр ли его убил. Да и вообще, убили ли его. Может, в самом деле сам навернулся.

– Я не стану работать с человеком, если считаю, что он способен на убийство. А я считаю, что… способен.

– Ладно, поехали, – Морошин вздохнул, поерзал и повернул ключ зажигания.

Ехали они молча. Стас проводил ее до самой квартиры, что показалось Наташе довольно глупым – больше она никакой опасности ни для кого не представляла. И без нее все уже всё знали.

Она переоделась, перебрала продукты в холодильнике, выбросила заветренную колбасу, хотела что-нибудь себе приготовить и поняла, что не может даже думать о еде. Поставила на плиту чайник, включила и выключила телевизор и наконец уставилась в окно.

Мысль, что Петр Михайлович мог убить Озерцова, была невыносима. Сапрыкин был одним из немногих людей, кого она искренне уважала. Ей всегда казалось, что он не только умен, но и обладает редким чувством справедливости, он такой надежный, каким может быть только очень честный человек. Она даже слегка завидовала Александрине, потому что, имея мужем Петра Михайловича, можно быть абсолютно уверенной в собственном будущем.

Чтобы выбросить из головы мысли о директоре, она стала думать о Вадиме. Утром, высадив ее у офиса, он не обещал, что вечером ее встретит, но она была уверена, что он обязательно заедет за ней. Сейчас она в этом сомневалась. Вадим ничего ей не обещал, с чего она взяла, что он… за ней ухаживает?

За окном висел надоевший туман. Она вспомнила свое знакомство с мужем.

С Виктором Наташа встретилась, как и положено в настоящем романе, весной. Больше всего Наташа любила позднюю весну. Не послезимье с его лужами и заморозками, не апрель с запоздалыми холодными ветрами, а нежный май, когда пригревает солнышко, радуют желтыми пятнами россыпи одуванчиков, пахнет черемухой и сиренью, а впереди лето, и кажется, что жизнь только начинается. Она оканчивала четвертый курс института, досрочно сдала зачетную сессию, до экзаменов оставалось больше двух недель, и она чувствовала себя свободной и романтичной, как чеховская барышня. Ее даже одеваться тянуло так, как одевались юные восхитительные женщины сто лет назад: в длинную юбку и белую, с кружевной отделкой, блузку.

Непривычная к длинным юбкам, зато привыкшая стремглав мчаться по широким институтским лестницам, Наташа после сдачи последнего зачета обязательно покатилась бы по старинной мраморной лестнице, если бы ее, запутавшуюся в красивой юбке, в последний момент не подхватил строгий молодой человек, похожий на преподавателя. Тогда Наташа еще не знала, что Виктор – аспирант на кафедре электрических машин.

– Что же вы так? – раздраженно и укоризненно спросил он. – За перила держитесь, если не смотрите, куда ступаете.

– Спасибо. Извините, – Наташа подхватила поданный им рюкзачок и поморщилась, наступив на подвернувшуюся ногу.

– Больно? – уже гораздо мягче спросил галантный незнакомец.

– Нет, – Наташа покосилась на подведшую ногу, – не очень.

– Давайте я вас провожу, – решил он, – а лучше сразу же поехать в травмопункт. У вас может быть растяжение. Или трещина в кости.

Наташа начала отказываться, ни в какой травмопункт ей не хотелось, но он решительно взял ее за локоть, поймал на улице машину, терпеливо ждал у рентгеновского кабинета и на долгие годы стал средоточием ее мыслей, надежд и забот, а также источником радости и счастья.

Только год назад произошло что-то такое, отчего мысли и заботы о нем остались, а радости не стало.

Чайник наконец закипел, Наташа заварила чай, покрутила в руках конфету и бросила назад в вазочку. Если Вадим все-таки приедет в фирму, что он сделает, не дождавшись ее? Поедет к ней домой? Или обидится и не станет ее разыскивать? Или он вовсе и не собирается ее встречать и она напрасно на это надеется?

Вадима тоже стоило выбросить из головы, только она не знала, как это сделать.

Дарья боялась думать о вечере. Она понимала, что ничего придумывать, ничего врать мужу не станет, и что будет дальше с их жизнью, одному богу известно. Вернее, одному Георгию. По привычке еще мелькали мысли, что это он во всем виноват, он сам толкнул ее на то, что она сделала, и будь он другим, нежным и заботливым, ей никогда и в голову не пришло бы связаться с Выдриным. Привычные мысли появлялись, но непривычно быстро исчезали. Дарья была честной женщиной и понимала, что виноват во всем один-единственный человек – она сама.

Нужно было чем-то себя занять, и она осмотрела холодильник. Продуктов было много, их давно покупал Георгий, внимательно следя, чтобы в доме всегда было самое необходимое: мясо, овощи, фрукты. И всякая кулинария: пельмени или котлеты. Готовить Дарья не любила – некогда и лень. Георгий и Олег сами себя обслуживали, жарили на скорую руку котлеты, варили картошку, открывали банки с маринованными грибами и были этим вполне довольны. А когда у нее появлялось желание приготовить что-то более изысканное, например, запечь курицу или сделать жюльен в чудесных, подаренных мамой кокотницах, с удовольствием съедали и это тоже, обязательно благодарили: спасибо, очень вкусно, – но Дарья знала, что они с тем же удовольствием съели бы и магазинные котлеты, и трудов ее никто не оценил. Ей всегда это казалось очень обидным, а сейчас она не понимала – почему. Почему кто-то должен истово благодарить ее за то, что она делать должна. Готовить еду – извечная женская обязанность, только Дарья, обиженная на весь свет и на мужа в первую очередь, устранилась от готовки. Она убеждала себя, что ей не повезло с мужем, а он в это время брал на себя ее обязанности, ни разу жену не упрекнув.

Она поглазела в холодильник и захлопнула дверцу. У нее не было сил ни готовить, ни даже думать об этом. Как они теперь станут жить? По утрам вежливо здороваться, словно добрые соседи? По вечерам молча ужинать? Они и раньше помногу молчали, но это было доброе молчание. На самом деле им было хорошо друг с другом, они и без слов друг друга понимали. Она улыбнулась, вспомнив, как утром, еще до того страшного вопроса, Георгий поднялся из-за стола и поставил перед ней вазочку с медом, едва она успела подумать, что булочка с медом была бы кстати, и протянуть руку к хлебнице. А ведь казалось, что он даже на нее не смотрит.

И она сразу заметила, что в прошлую пятницу он пришел с температурой, заставила его лечь в постель, поила чаем с малиновым вареньем и новомодным французским препаратом от гриппа и простуды и ругалась, когда в понедельник он собрался на работу.

Неужели ничего этого больше никогда не будет в их жизни?

Она так глубоко задумалась, что вздрогнула, когда негромко хлопнула входная дверь.

– Что ты так рано, Гера? – робко спросила она, выйдя в прихожую.

Муж молчал, и она без слов поняла. что сейчас произойдет самое страшное, чего она не допускала даже в мыслях: он уйдет. И пораньше пришел специально, чтобы не собирать вещи на глазах у Олега.

– Я не смогу, Даша, – глядя в сторону, объяснил он.

Она вдруг испугалась, что не успеет сказать ему самого главного – что любит его и всегда любила, что он единственный ей нужен, и она никогда не простит себе того, что сделала. Они так и стояли молча в тесной прихожей, и Дарья понимала, что истекают последние секунды прошлой жизни, и не могла произнести ни слова, потому что губы словно одеревенели, и она испугалась даже, что уже никогда не сможет разговаривать.

– Что на работе? – Он впервые посмотрел на нее и снова отвел глаза.

– Все нормально, – кашлянув, проговорила она.

Он посмотрел на свои ноги в грязных ботинках, сбросил на пуфик куртку, разулся и, аккуратно обойдя жену, в одних носках прошел в комнату.

Ей хотелось пойти за ним, хотя бы просто постоять рядом, но она сдержалась. Ему совершенно некуда было идти. Когда они поженились, его родители разменяли свою большую трехкомнатную квартиру на Садовом кольце на две двушки – для себя и для Дашиных родителей, оставивших свою трешку Даше и Георгию.

Куда он пойдет? К родителям? Там и вдвоем не повернуться. Господи, у него даже нет возможности снять себе приличное жилье. На его зарплату можно снять разве что какую-нибудь развалюху.

– Гера, – Дарья робко вошла в комнату. – Не уходи. Я… не буду тебе мешать. Ну куда ты пойдешь?

Ей так захотелось, чтобы он остался, и она варила бы ему картошку и жарила мясо, как он любит, и пусть бы они молчали, словно чужие, но он приходил бы по вечерам, а она бы его ждала. Если бы Дарья хоть чуть-чуть была уверена, что может его остановить, она, наверное, бросилась бы ему в ноги. Но она знала, что ничего изменить уже нельзя.

– В общежитие пока. – Он уже застегивал сумку. – Помнишь, я тебе рассказывал, что у нас при заводе общежитие есть? Я там договорился.

Белье и рубашки были сунуты комом, ей хотелось сложить их аккуратно, но она не посмела.

– Скажи пока Олегу, что я в Балашихе.

В Балашихе располагался второй завод, то ли их филиал, то ли какой-то смежный. Георгий часто туда ездил, если там что-то ломалось, а ломалось что-то постоянно. Раньше ее это ужасно раздражало.

Она хотела что-то сказать, но он попросил, остановившись рядом:

– Потом, Даша.

Она кивнула, понимая, что он ни о чем сейчас говорить не в состоянии. У него больше нет дома, его никто нигде не ждал, ему теперь незачем следить, чтобы не опустел холодильник, и он не знает, как ему дальше жить. Дарья украдкой косилась на мужа и вдруг увидела, как он постарел. Почему-то раньше она не замечала, какие седые у него виски и какие глубокие морщины на лбу. Он уже давно не был лохматым Геркой, называвшим ее Дарием, а она и не заметила, когда он превратился в немолодого уставшего мужчину.

Ей надо так много успеть ему сказать… Что она всегда будет его ждать, что без него ей не нужны ни деньги, ни отдых за границей, ни вожделенное положение неработающей женщины – все то, чего она так яростно от него добивалась.

– Гера, ты меня любил? – тихо спросила Дарья.

– Я тебя и сейчас люблю.

Дарья смотрела, как он одевается, и ей казалось, что не только мышцы, но и мысли сводит холодная судорога и она уже никогда больше не сможет ни мыслить, ни двигаться.

Она смотрела на захлопнувшуюся дверь, не замечая, что совсем стемнело, и боялась, что придет Олег и ей придется с ним разговаривать. Она никого не хотела сейчас видеть, даже собственного сына.

Вершинин ждал Наташу, остановившись у входа в офисное здание. Сегодня подписали все акты сдачи-приемки, никаких замечаний у заказчика не было, в установке он был абсолютно уверен: он сам, как обычно, пунктуально провел все возможные тесты и теперь был полон приятной гордости. Они сделали отличную работу.

Он ждал Наташу и думал о том, что хорошо бы вымыть машину. Самому ему все равно, торчать на мойке он терпеть не мог, а вот Наташе ездить в грязной машине наверняка неприятно. Потом подумал о том, что чистой машина останется недолго, очень уж погода не радует, но вымыть все-таки необходимо, чтобы не переживать по этому поводу.

И еще нужно купить Наташе телефон, решил Вершинин. Без связи плохо. Тут он расстроился, что не сообразил этого раньше, вполне мог заехать в какой-нибудь «Связной» и теперь сидел бы с подарком в кармане. Куплю самый навороченный, решил он. Достал бумажник, пересчитал купюры. На навороченный, пожалуй, может и не хватить. Нужно бы сбегать к банкомату – он был совсем рядом, но Вадим боялся пропустить Наташу.

Тут ему захотелось купить ей что-нибудь еще, чему она обрадовалась бы, только не представлял, что именно. Он вообще плохо представлял, что дарят женщинам. Кроме цветов, конечно. Духи? Тут можно не угадать, не факт, что они ей понравятся. Впрочем, если купить самые дорогие, наверное, понравятся. Точно, он купит ей самый дорогой телефон и самые дорогие духи. Французские. Он откуда-то знал, что лучшие парфюмеры – французы.

Подарки Вершинин покупал редко. Девушкам, как правило, дарил цветы. Впрочем, девушек у него было немного, и они сменяли друг друга, не оставляя в душе практически никакого следа. Вот в последний год Танечка была. Впрочем, соседку «девушкой» считать было нельзя – слава богу, до постели у них не дошло, не иначе как ангел-хранитель постарался.

Зое Вершинин дарил в основном всякую бытовую технику: новый телевизор, компьютер. Выбирал не дешевые, и тетка ругалась, но он не слушал. Впрочем, она тоже покупала ему дорогие подарки, как правило, какой-нибудь антиквариат, абсолютно ему ненужный. Вершинин подозревал, что она таким образом создает ему некоторый финансовый задел – антиквариат в цене только растет, если что случится, всегда можно продать.

Бабушке Вершинин почти ничего не дарил – денег тогда у молодого Вадима практически не имелось. А когда он был совсем маленьким, непонятно, как вообще они выжили. Зарплату деду не платили месяцами, да и зарплата профессора тогда была такая, что анекдоты про нее рассказывали. А двух пенсий на трех человек еле-еле хватало. Даже не на трех – на четырех, потому что мать практически не работала, и бабушка покупала ей продукты. Мать, размазывая слезы, просила денег, уверяла, что вот-вот получит очередной гонорар, но бабушка проявляла железную твердость – только продукты. Зоя все пыталась пристроить мать то в одно издательство, то в другое, но та нигде не задерживалась дольше чем на несколько месяцев. Кто станет держать пьяницу, если нормальных редакторов пруд пруди?

Сейчас Вершинин запоздало жалел, что первые свои значительные, по его понятиям, деньги тратил на себя. Тогда он не знал, что скоро не станет ни деда, ни бабушки.

Он смотрел на высокое здание, наблюдал, как появляются из стеклянных дверей люди, и удивлялся, что совсем не раздражается из-за ожидания. Вообще-то ждать он не любил, просто терпеть не мог, даже на автобусных остановках дольше пяти минут не стоял – предпочитал пешком идти, если, конечно, можно было дойти пешком.

Что уже совсем стемнело, он обнаружил как-то внезапно. И сразу, как и вчера, мгновенно навалился мутный страх. Половина восьмого, Наташа давно должна была выйти. Конечно, они не договаривались встретиться вечером, но он чувствовал – что-то случилось.

Страх слегка отпустил, только когда он очутился около Наташиного подъезда и увидел свет в ее окнах. Взлетев на четвертый этаж, жал на кнопку звонка, пока она не отперла дверь. Целая и невредимая.

Он не понял, как получилось, что он прижал ее к себе так крепко, как будто боялся снова потерять, и уткнулся лицом в пахнущие чем-то неуловимым волосы. Он даже не заметил, обняла ли она его тоже, это было неважно. Главное, что она здесь, перед ним. Живая.

– Что случилось? – Он слегка отодвинул ее и заглянул в глаза.

– Я знаю, кто в меня стрелял. Вернее, мог стрелять. То есть я предполагаю, но не уверена.

Он пришел, и все утренние переживания показались Наташе совсем неважными. Сейчас ей не было дела ни до кого, кроме них двоих.

– Раздевайся. – Городской телефон зазвонил так неожиданно, что она ошарашенно замерла. – Ой, это, наверное, мама. А я и забыла, что они сегодня возвращаются.

– Таша, почему ты спросила про Зинаиду? – с ходу спросила мама.

– Вы… что-то узнали?

– Да. Приезжай!

Когда мама говорила таким тоном, спорить было бесполезно, она умела настоять на своем.

– Может, завтра? – осторожно предложила Наташа.

– Нет. Приезжай, Таша.

– Я была права, – положив трубку, грустно сказала Наташа, – тетка Зинаида умерла.

– Надо ехать? – Он так и стоял в прихожей, только куртку расстегнул.

Она кивнула.

– Куда?

– Недалеко. В Богородское.

Он пожалел, что ехать придется недолго. Ему не хотелось с ней расставаться, и Вадим абсолютно не представлял, чем занять вечер, словно еще совсем недавно, когда он ее не знал, у него не было одиноких вечеров. Сейчас ему казалось нереальным, что он любил свои одинокие вечера и злился, если Танечка нарушала его одиночество.

– Ты ее любила? Тетку эту?

– Я ее не знала почти. Один раз видела, когда совсем маленькая была. Она в Стасове жила. Это городок такой маленький.

Наташа быстро оделась, и он уже через несколько минут осторожно выехал из двора. Пробок почти не было, и Вершинин впервые пожалел об этом.

– А что там насчет стрельбы?

– Сегодня на нашу фирму налоговая наехала. Вроде бы. А я мужика этого, из налоговой, который к нам приперся, недавно видела в ресторане с Выдриным, это наш замдиректора. И он, Выдрин в смысле, тоже меня видел, но сделал вид, что не заметил.

Ему очень не понравилось, что она была с кем-то в ресторане.

– Подожди. Давай по порядку. Что значит вроде бы наехала?

– Это значит, что Юля – моя подруга – предполагает, что мужик из налоговой хотел фирму прикрыть, и если бы, – она чуть запнулась, – Петра Михалыча не было, он бы ее и прикрыл. Ну, счета арестовал бы или еще что… То-то Сапрыкину Дарья, это наш бухгалтер, вчера все названивала, если ты заметил.

– Я заметил, – подтвердил Вадим.

Покосился на нее и улыбнулся. И Наташа улыбнулась. После того как он обнял ее так, что чуть не сломал все ребра, а она боялась пошевелиться, потому что не хотела, чтобы он ее отпустил, ей все время хотелось улыбаться.

– Ты предполагаешь: стрелять мог этот ваш Выдрин, чтобы ты не выдала его связь с налоговиком?

Ей показалось, что Вадим над ней слегка посмеивается, и она хотела обидеться, но не смогла.

– Предполагаю. Больше просто некому, – подтвердила она и мстительно добавила: – Если, конечно, в меня стреляли, и стреляли вообще.

Он задумался, не обратив внимания на ее последнее замечание, и хмуро кивнул:

– Такое может быть. Я бы никому не посоветовал с Петром вашим связываться. И Выдрин этот должен его бояться.

Было что-то такое в Наташином директоре, которого Вадим видел всего несколько минут, внутренняя сила, что ли, одолеть которую рискнул бы далеко не каждый.

Он сказал, что Петра нужно бояться, и оказался настолько прав, что Наташа потрясенно молчала. Снова вернулась тягостная тоска из-за страшной смерти Озерцова, и даже радость от присутствия Вадима стала не такой полной.

Она показала дорогу к дому родителей, и, когда машина остановилась, Вадим, как само самой разумеющееся, сказал:

– Я тебя подожду.

– Нет, Вадик, не надо, спасибо. Это наверняка надолго. Мне ведь придется сказать, что мы с Виктором разошлись. Если ты будешь ждать, я стану торопиться, мама заметит – ни к чему это. А назад меня папа обычно провожает.

Она шла к подъезду, а Вершинин уже начал ждать, когда увидит ее снова.

– Я просто не знаю, дар это или проклятие, – обнимая дочь, растерянно сказала мама.

Наташа понимала, о чем она говорит. По женской линии в маминой семье передавалась удивительная способность чувствовать, когда с близкими случается что-то плохое. Вот и мама на расстоянии запаниковала, когда дочь попала под машину.

– Когда? – спросила Наташа.

– В ночь на понедельник. Соседка Шура утром пошла к ней, а достучаться не смогла. Позвала соседа, выломали дверь. Во сне Зина умерла.

– Кушать хочешь, Ташенька? – подошедший папа чмокнул ее в висок.

– Чайку попью, – решила Наташа, раздеваясь. – Кто вам позвонил? Шура?

– Шура, – подтвердила мама. – Только что. Зину уже схоронили. Как ты почувствовала?

– Не знаю, – Наташе почему-то было неприятно об этом говорить. – Проснулась и подумала о Зинаиде.

– Ты же о ней даже никогда не вспоминала.

– Это может быть просто совпадение.

– Может быть, – с сомнением произнесла мама.

– А ты в таком случае почему ничего не почувствовала?

– Она мне не родная по крови.

– Мама! – уставилась на нее Наташа. – Ну это уже полная ерунда! А как же бабушка Марфа?

Прапрабабушка Марфа, только-только выйдя замуж, ждала молодого мужа с фронта. С русско-японской войны. Скучала, грустила, иногда даже плакала, но при этом любила устраивать скромные домашние вечера с пением романсов, ездила в театр, гуляла, радовалась мужниным письмам. А однажды утром встала совсем другой: больной, замученной жизнью мгновенно постаревшей женщиной. Его больше нет, равнодушно объяснила она домашним. Никакие уговоры, никакое взывание к здравому смыслу не помогали, и когда через некоторое время пришло официальное извещение о смерти мужа, оно не произвело на Марфу никакого впечатления. Она и так все знала.

Да и сама Наташа почувствовала, что Сереже угрожает опасность, а уж он никак не мог быть ей родным по крови.

– Это нельзя сравнивать. Там совсем другое. Он был ее мужем, она носила его ребенка. Ладно, пойдем пить чай. А потом я тебе подарки показывать буду. И про Зинаиду мы еще не все тебе сказали.

– Хорошо отдохнули? – наконец-то догадалась спросить Наташа.

– О-ой! Сказка. Тепло, солнце. А куда прилетели? В сплошной мрак. И за что нас господь таким климатом наказал?

– Конфеты итальянские. – Папа показал усевшейся за стол дочери на красивую коробку. – Тебе покрепче?

Наташа кивнула, глядя, как он наливает ей чай, и взяла конфету.

– Вкусно. Но наши не хуже. Даже лучше.

– У нас все лучше, – подтвердил отец, – кроме погоды.

– Вы тут как? – Мама тоже налила себе чаю и взяла конфету.

Говорить о Викторе не хотелось, Наташа слегка махнула рукой – ничего интересного.

– Пап, ты сам Зинаиду хорошо знал?

– Совсем не знал. Она твоему деду приходилась двоюродной сестрой. Моложе его была лет на пятнадцать. В детстве они в Стасове жили, в одном доме, и дедушкина семья, и Зинаидина. Дом на две части был поделен. Потом дедушка уехал в Москву, окончил институт да так в столице и остался. Зинаида тоже здесь училась, в медицинском. Мама, бабушка твоя, рассказывала, что она тогда часто к нам заходила. Правда, я тогда маленьким был, но Зинаиду помню. Красивая была очень. Как принцесса. Почти как наша мама. И как ты, – спохватился он.

– Дальше рассказывай, – улыбнулась Наташа.

– После института Зина вернулась в Стасово, врачом в больнице работала. Замуж вышла за начальника железнодорожной станции. Они к нам иногда приезжали. Редко, всего несколько раз. Муж у нее рано умер, сыну лет десять тогда было. И умер как-то неожиданно, ничем вроде и не болел. Так что сына она практически одна растила. Когда дедушка умер, мы телеграмму Зине послали, но она не приехала, не то болела, не то еще почему-то. А потом у нее сын погиб. Ну а остальное ты знаешь, когда мы попытались ее навестить, она нас практически выгнала.

– Мы к ней приехали почти сразу после гибели сына, – объяснила мама. – И это можно списать на помрачение от горя. А вот почему она потом не хотела с нами общаться, я так и не поняла.

– Спятила, наверное, – предположил отец.

– Саша! – возмутилась мама. – Ничего смешного в этом нет!

– Пап, а как ее сын погиб?

– Темная какая-то история. Он после школы в Москву поехал, поступать в институт. Но не поступил. Пошел в армию. Вернулся и снова хотел поступать в вуз. Но то ли перед самыми вступительными экзаменами, то ли после них погиб. Тогда еще была жива Зинаидина старая тетка, она бабушке и написала, какое горе случилось. Мы эту тетку совсем не знали, непонятно, как она наш адрес раздобыла. Очень переживала, что племянница осталась одна на белом свете. Через эту тетку потом мы и на Шуру вышли.

– А что эта тетка умерла, откуда вы узнали?

– От Шуры, – мама тяжело вздохнула. – Ты маленькая была, не помнишь, наверное, какое тогда время было. В институте папе совсем денег не платили. Он только-только ночным грузчиком устроился, ему никак нельзя было работу пропускать. Так мы и не поехали хоронить, простить себе этого не могу. Все-таки родственница.

– Ну, нам-то она родственницей не приходилась, – поправил отец. – Это была сестра Зининой матери, а Зинаидин отец приходился братом твоему прадеду.

– А это у прадеда фабрика была?

– У прапрадеда. Вообще-то они происходили из купцов и наверняка были людьми не бедными, а прапрадед, Федор, был просто богатым человеком. И очень предприимчивым. Организовал красильное производство. Фабрику построил.

– Вот, посмотри, – мама бросилась в комнату и вернулась с альбомом фотографий.

Наташа вглядывалась в пожелтевшие фотографии, которые помнила с детства. Прапрадед, прапрабабушка. Их сыновья. Жены сыновей. Строгие умные неулыбчивые лица.

– Посмотри, красота какая, – мама тыкала пальцем в шеи женщин. Да, колье каждой не чета современным. Крупный жемчуг, большие камни, только непонятно какие – фотографии были черно-белые.

– Я думаю, каждое потянет на московскую квартиру.

– Это вряд ли, – усомнился папа, – но вещи явно дорогие.

– Вот бы поискать, – улыбнулась Наташа.

– У тебя теперь будет такая возможность, – засмеялась мама и объяснила: – Зинаида все свое имущество оставила тебе в наследство. Завещание у Шуры.

– Что?! – ахнула Наташа. – А почему мне?

– Ты последняя Калганова. Я, честно говоря, не думал, что Зинаида завещание на тебя напишет. Все-таки она странно разорвала с нами отношения. Но поступила она правильно. Ты последняя в роду, и дом твоего прадеда должен принадлежать тебе.

– Но почему мне? Почему не тебе?

– Да какая разница! – махнул рукой отец и твердо произнес: – Таша, вы с Виктором должны поехать в Стасово. В среду будет девять дней, и тебе нужно там быть.

– Мы никуда не сможем поехать с Виктором, потому что мы разошлись.

Наташа ожидала расспросов, но их почему-то не последовало.

– Тогда так, – решил отец, – в понедельник я выйду на работу, мне нужно обязательно там появиться, а вечером мы с тобой поедем в Стасово.

– Ладно. Пап, а Зинаидин дом тот самый, где прапрадед Федор жил?

– Нет. Тот при советской власти отобрали, и вся семья переселилась в дом поменьше, одного из сыновей. У Федора было четыре сына. Один в гражданскую войну погиб, другой тогда же сгинул без вести. Остались твой прадед да Зинаидин дед.

Наташа еще порасспрашивала про далеких предков, потом долго благодарила за привезенные в подарок духи, прекрасные шелковые блузки, а самое главное – за роскошный розовый халат, расшитый бледными цветами, и засобиралась домой.

– Сережа, ты поиграй один, – попросила Александрина, – я подремлю, у меня голова болит.

Ей казалось, что все ее силы ушли на то, чтобы сын ничего не заметил. Она старалась улыбаться, шутить, разговаривать с ним, усилием воли сдерживала слезы и без конца бегала в ванную мыть глаза, потому что слезы все-таки вот-вот должны были политься, чуткий Сережа не мог этого не заметить, и тогда она объясняла:

– Я перенервничала вчера, Сереженька.

Александрина закрыла дверь в комнату и прилегла на диван. В квартире было тепло, но ее все время знобило. Нужно было встать, достать теплый шерстяной плед и укрыться, но сил не осталось никаких.

Ночью она практически не спала и сейчас мечтала уснуть, но не смогла. Она попыталась думать о чем-то постороннем, о работе, о том, что нужно купить новую машину, позвонить Сережиной няне и узнать, как она себя чувствует: девушка болела гриппом, и когда собирается приступить к работе, потому что забирать сына из школы каждый день Александрине было сложно.

Она пыталась думать о постороннем, но мысли упорно возвращались в прошлое.

В начале сентября фирма Петра отмечала десятилетний юбилей. Отмечали его широко, в дорогом ресторане, со множеством приглашенных гостей. Сотрудникам разрешалось прийти с мужьями-женами, но почему-то все явились поодиночке. Все, кроме Петра.

Александрина сидела рядом с мужем, слушала бесконечные тосты и уже жалела, что не осталась дома. Ее совершенно не интересовали выполненные работы и планы на будущее. Ей не с кем было поговорить, кроме Марины и Толика Выдрина, а с ними она и без того нередко разговаривала. Потом начались танцы, народ разбился на группки, а она так и стояла рядом с Мариной, потому что Петр подходил то к одному гостю, то к другому, и не могла дождаться, когда наконец длинный вечер окончится.

Потом Петр подошел к стоявшим вместе Наташе и Юле и застрял надолго. Александрина не понимала, о чем можно так долго разговаривать с этими девицами, и почувствовала себя совсем неловко. Ей даже показалось, что Марина смотрит на нее с сочувствием.

Обе девицы выглядели великолепно и хорошо друг друга дополняли: темноволосая Юля в ярком платье и неброская, тонкая, пастельная Наталья, как будто сошедшая с портрета XIX века. После аварии Наталья заметно подурнела, зачем-то остригла волосы, что ее совсем не красило, и казалась какой-то угасшей, но в тот вечер выглядела отлично в длинном платье и с красивыми локонами. Александрина сразу отметила удачную прическу и даже оценила Наташины волосы: густые, блестящие, пожалуй, не хуже, чем у нее самой.

Подвыпивший Петр все стоял и стоял около девчонок, и злая Александрина не представляла, что ей делать – не стоять же весь вечер рядом с Мариной. В какой-то момент Наталья встретилась с ней взглядом и сразу смутилась, как будто поняла всю неловкость положения жены шефа, и решила прервать подругу и показать Петру, что его ждут. Видеть этого Александрина не могла, не хватало еще, чтобы какая-то Калганова жалела ее, одну из самых модных модельеров и жену директора! Александрина повернулась спиной к ненавистной троице и тут же испугалась, что ее бедственное положение брошенной дамы станет заметно всем остальным, но тут подоспел Толик Выдрин, потащил ее танцевать, смеялся, шутил, причем шутил остроумно, и вечер перестал быть скучным и длинным. Петр то появлялся, то исчезал, а она этого почти не замечала. Она смеялась выдринским шуткам, танцевала и даже выпила лишнего, как и большинство людей вокруг.

Она ничего не сказала Петру про тот вечер. Впрочем, он и сам понимал, что поступил с женой не слишком красиво, и долго чувствовал себя виноватым, а Александрина подулась-подулась, да и забыла бы то празднование, если бы не одно печальное открытие: Петру интересны другие женщины. Она так и не смогла забыть, как долго муж разговаривал и смеялся с двумя молодыми девицами. Конечно, она понимала, что немалую роль в этом сыграло количество выпитого, да и положение директора просто обязывало его общаться со всеми сотрудниками, но все-таки она не сомневалась: Петру было с ними интересно. Во всяком случае, не скучно. А вот самой Александрине с чужими мужчинами было скучно, ее интересовал только один мужчина – собственный муж.

Это было страшно и обидно и так испугало Александрину, что после того вечера она жила со смутным предчувствием беды.

Вершинин поставил воду под пельмени, а потом выключил – следить за пельменями было лень, и он открыл банку тушенки. Поразмышлял, не переложить ли тушенку в тарелку, и решил не возиться, достал вилку и отправился за книгой – есть без книги он не мог. Когда-то бабушка его за это ругала, но потом привыкла. Единственное, что ему запрещалось, – это читать, когда за стол садилась вся семья. Но тогда Вадима и не тянуло читать, ему всегда было интересно разговаривать с дедом, да и с бабушкой тоже.

Он оглядел книжные полки – непрочитанных книг не осталось, и хотелось обнаружить хотя бы то, что он уже успел забыть. В конце концов взял первый попавшийся том фантастики и отправился ужинать. Любил Вершинин исключительно фантастику, детективы и книги по истории – военные мемуары, исторические исследования. Иногда пробовал читать что-то другое, но, как правило, дальше нескольких страниц дело не шло.

Сюжет он помнил хорошо, и тушенку съел, глазея в окно. Включил телевизор, попереключал каналы и выключил. Делать было решительно нечего. Сейчас он не понимал, как еще несколько дней назад мог любить свободные вечера и наслаждаться пустотой огромной квартиры. Он понимал, что отныне для того, чтобы он мог чем-то наслаждаться, рядом должна быть Наташа. Открытие его удивило, но совсем не испугало, скорее, он принял это как должное.

Он достал из холодильника полупустую бутылку коньяка, плеснул в стакан коричневой жидкости и опять стал смотреть в окно.

Уже стемнело. Туман был таким плотным, что даже желтые фонари светили еле-еле.

Он допил коньяк, надел куртку и пешком отправился к тетке.

– Что случилось, Вадик? – Зоя быстро прижалась к нему, отпустила и засмеялась: – Я всегда считала, что сидеть с друзьями гораздо удобнее в пивной, чем в моей квартире.

– Ты права, как всегда. – Он тоже засмеялся, раздеваясь. – Просто мы попали в невероятную историю. Я думал, что такое только в кино бывает. Сейчас расскажу.

– Хочешь, мясо пожарю?

– Хочу. – Он прошел за ней на кухню и уселся в уголке, наблюдая, как она хлопочет у плиты.

– Рассказывай, – велела тетка.

– Я прятал у тебя девушку с ребенком, потому что мальчика хотели похитить.

– Что?! – Она повернулась к нему, вытаращив глаза.

– Говорю тебе, сам бы никогда не поверил, – засмеялся он. – Бандиты охотились за ребенком. Вернее, не бандиты, а так… сопляки. Девушка его забрала из школы и тем самым спасла. А я их прятал. Мы дождались, когда приедет отец ребенка, и сдали сына с рук на руки. Вот и все.

– А бандиты караулили вас под окнами? – усмехнулась Зоя.

– Ты не поверишь, но так оно и было.

Вадим рассказывал о вчерашних приключениях и видел, как бледнеет тетка.

– А потом куда они делись, эти люди?

– Черт их знает, уехали, наверное.

– Вадим! Либо ты мне морочишь голову, либо она тебе морочит. Эта девушка, в смысле. Не хватало тебе еще с какой-то… уголовницей спутаться!

– Она не уголовница, – Зоя так испугалась, что он постарался смягчить голос. – Я познакомился с этой девушкой в магазине. В понедельник.

– Она продавщица?

– Нет. Она программист. Наташа. Работает в высотном доме на Семеновской. А отец мальчика – ее директор. Нормальный мужик, кстати, мне он понравился. Ну что ты перепугалась?

– Не нравится мне это.

– Кому же нравится, когда детей похищают?

– А в полицию они почему не обратились?

– Да не знаю я! Может, отец потом и обратился. Ну какая разница, Зоя? Жарь мясо, я есть хочу.

Тетка, вздохнув, покачала головой.

– Папа в больнице лежал. Ты знаешь?

– Нет, – резко ответил Вадим, но все-таки поинтересовался: – И что с ним?

– Тяжелый гипертонический криз. «Скорая» забрала прямо с работы. С совещания.

Зоя положила на тарелку два больших куска мяса, картошку, полила каким-то соусом и поставила перед ним.

– Вкусно, – похвалил он, – спасибо.

Она нарезала себе овощей и уселась напротив.

– Вадик, – робко начала она, – так нельзя…

– Зоя! – угрожающе произнес он и отложил вилку. – Я сто раз тебя просил!.. Прекрати!

– Вадик, это твои отец и мать. И ты никуда от них не денешься. Это твои родные люди.

– У меня один родной человек – ты. – Он снова отрезал кусок мяса, но есть расхотелось, и он стал жевать через силу.

– Ты же толком ничего о них не знаешь…

– Зоя! – Он снова отложил вилку. – Мне известно достаточно, чтобы не желать ничего о них знать. И давай кончим на этом!

Они помолчали.

– Кстати, тебе привет от Киры Владимировны, – спохватился Вадим. – Я ее встретил, когда сюда шел.

– Спасибо. Давно ее не видела. Год, наверное, или даже больше.

– Зоя, а она знает, где ты живешь? – спросил Вадим.

– Знает. Она ко мне даже заходила несколько раз. – Зоя внимательно на него посмотрела: – Ты хочешь понять, как этим… похитителям стал известен мой адрес?

Он кивнул. Это было единственное, чему он не находил никакого объяснения.

– Я не думаю, что Кира могла кому-то его назвать. То есть уверена, что она как раз никогда никому незнакомому не сказала бы. С какой стати?

Он опять кивнул. Эта загадка – откуда парни узнали адрес его тетки, не давала ему покоя.

– А еще кто-нибудь из соседей?..

– Не думаю, – сразу ответила она. – Разве что бабушка кому-нибудь говорила, но я сомневаюсь. С Кирой мы однажды на улице случайно столкнулись, и я ее пригласила чаю попить. Потом книги ей несколько раз давала читать, детективы. А других соседей я и не знала практически. Вадик, а тебе эта… Наташа нравится?

– Эта Наташа мне нравится, – засмеялся Вадим. – Я на ней женюсь.

– Что?! И… когда?

– Скоро. Ей еще нужно развестись.

– Вы встречаетесь с понедельника, она замужем и готова бросить мужа ради человека, с которым знакома четыре дня? Ты, конечно, лучше всех на свете, Вадик, но решение все-таки поспешное, тебе не кажется?

– Не кажется. – Вадим привстал, перегнулся через стол и чмокнул тетку в нос, что делал крайне редко. Пожалуй, никогда. – С мужем Наташа уже рассталась, и я здесь ни при чем. А о том, что мы поженимся, она еще не знает. Только я и ты в курсе.

К нему вернулось отличное настроение, ранее слегка подпорченное разговором о родителях.

Танечка положила трубку и задумалась. То, что рассказала подружка Светка, необходимо было тщательно обдумать. У ее бывшего мужа Егора появилась девица. Звонит постоянно, а сегодня даже приперлась к нему на работу, полчаса ждала в приемной, когда Егор освободится.

Когда Егор Светку секретарем взял, Танечке это очень не понравилось: все знают, как легко секретарше шефа от законной жены увести. Но оказалось, что это даже к лучшему. Во-первых, Светка нацелилась не на Егора, а на его бухгалтера. Правда, бухгалтер этот от супруги так и не ушел, хотя и от Светки отказываться не стал. Да и с какой стати ему отказываться – она девка интересная, Танечке вон сколько пришлось поволноваться, когда за Егора сражалась.

А во-вторых, откуда бы она теперь знала, что с бывшим муженьком происходит, если бы не подруга-секретарша?

Танечка поставила чайник на плиту, осмотрела запасы пирожных: в лоточке под полиэтиленовой пленкой завалялась одна-единственная «картошка», достала ее и, не дожидаясь чая, съела, не заметив вкуса. Требовалось срочно что-то предпринять, но она не знала, что. Допустить, чтобы Егор женился, никак нельзя: новая жена небось если не на следующий день после свадьбы, то через неделю обязательно спонсорскую помощь бывшей жене прекратит, к бабке не ходи. Она, Танечка, только так и поступила бы. И что тогда делать?

Танечка выключила газ под чайником – от грустных мыслей даже чай пить расхотелось. Прошлась в задумчивости по квартире, подошла к большому зеркалу в прихожей – ну ведь настоящая красавица: и лицо, какое не в каждом рекламном агентстве найдешь, и фигура – дай бог другой кинозвезде, и волосы – только шампуни рекламировать. И чего Егору не хватало?

Светка сказала, что девица так себе, против Танечки никак не тянет. Пострижена коротко, волосы пегие какие-то, не поймешь, какого цвета. В очках к тому же. Это какой же дурой нужно быть, чтобы контактные линзы надеть ума не хватило? Тощая совсем девица, руки-ноги как палочки. Туфли без каблуков носит, как бабка какая-нибудь. И на такое пугало идиот-муженек ее, Танечку, променял?

А ведь она так старалась ему угодить! Знала, что он не любит по вечерам из дома выходить, и не настаивала, как бы ей ни хотелось с друзьями встретиться. К его приходу всегда была со свежим макияжем, домашние костюмчики выбирала придирчивее, чем другая вечернее платье. И голоса никогда не повышала, и меню тщательно продумывала, дуре домработнице часами втолковывала, что и как готовить. А что, у нее, у Танечки, других дел не было? Сколько раз подружки звали посидеть по-девичьи, а она все свое время на него тратила, на Егора. И чем не угодила? Карма, что ли, у нее такая? Несчастливая?

Тут ей стало так грустно, что она тихонько заплакала, аккуратно вытирая слезы, чтобы не размазать тушь. Еще прошлась по квартире, потом забралась в кресло с ногами, взяла в руки огромного пушистого медведя. Зачем-то, когда еще женаты не были, она сказала Егору, что любит большие игрушки, он и приволок. А на кой черт ей медведь? Только пыль собирать. Хорошо еще, что собаку не купил настоящую, ведь все спрашивал, любит ли она животных. Но тут Танечка вовремя смекнула, заверила, что любит, просто жить без них не может, но, к сожалению, у нее аллергия на шерсть. Аллергия у Танечки была только в детстве на клубнику. Однажды на даче объелась ягодами, и все тело сыпью покрылось. Впрочем, она этого не помнила, мама рассказывала.

А позволить Егору жениться на стриженой девице никак нельзя. Танечка прикинула: в прошлом месяце бывший муж дал ей полторы тысячи баксов, а в позапрошлом – больше двух. Не может же она потерять единственный источник доходов! Только вот как помешать этому браку? Хорошо бы компромат собрать, и чтобы оказалось, что девица законченная аферистка, а она, Танечка, спасла бывшего мужа от этой аферистки, и тогда бы он ее всю жизнь содержал. Вариант хороший, но неосуществимый, это она понимала, не идиотка. И девица едва ли аферистка, Егора провести трудно, он фальшь сразу чувствует, не хуже самой Танечки. И компромат, даже если он есть, не соберешь – времени не хватит, действовать нужно быстро, тут каждый день играет против бывшей жены.

Была бы Танечка больна, нуждалась бы, например, в срочной операции, тут бывший муж про всех девок сразу бы забыл, может, даже и вернулся бы к ней. Точно вернулся бы, если бы знал, что бывшая жена больна и страдает. Есть у него такая необъяснимая черта – несчастненьким помогать, не жалея сил. Идиот!

Однажды тетке какой-то, соседке по даче, денег на операцию дал, так потом назад брать отказался, когда теткины родственники возвращать стали. Говорил, что тетка эта ему как родная. Хорошо, родственники ее догадались с Танечкой встретиться, она и взяла деньги. А почему не взять? Это же деньги их семьи! Потом она, правда, долго переживала, боялась, что родственники эти Егору проговорятся. Или сама тетка. Но ничего, обошлось, муж так и не узнал, что его благотворительность обернулась простым займом. Вообще-то процентов Танечка с них не взяла, то есть ни одной чужой копейки не присвоила, можно было и не бояться, что муж узнает, но она почему-то боялась. До сих пор.

Слезы высохли так же быстро, как и появились. Танечка бросила медведя на пол. План обретал четкость, она должна стать больной и несчастной. К выбору болезни нужно подойти серьезно, болезнь должна быть трудноизлечимой, мучительной, но при этом не мешать Егору, например, поехать с бывшей женой отдохнуть. Она будет лежать на пляже недалеко от отеля, потому что пройти большое расстояние ей тяжело, а его отпустит искупаться. Ненадолго, ведь ей может стать плохо.

Представить, что Егор бросит больную жену, Танечка не могла. Не бросит никогда. Как же ей раньше не пришло это в голову? Заболела бы вовремя, и не возникло бы у нее сейчас никаких проблем. Впрочем, жалеть о сделанном она не любила. Нужно учиться на своих ошибках и накапливать опыт.

Значит, так. Подобрать подходящий диагноз – с Интернетом это не проблема. Потом довести до сведения бывшего мужа, что больна и всячески старается от него это скрыть, чтобы не мешать его счастью. Тут лучше всего действовать через маму, на подружек нет никакой надежды – только заронят у Егора сомнения насчет ее болезни, с них станется. Ну а самое сложное – это дать ему прочувствовать, что бывшая жена страдает, причем страдания эти от огромной любви к нему. Тут сразу и не сообразишь, как лучше сделать. Впрочем, Танечка не сомневалась, что задача эта ей вполне по силам. Нужно только хорошо подумать.

Она легко спрыгнула с кресла и прошлась по комнате уже уверенно, словно набираясь сил.

Опять посмотрелась в зеркало. Скинула домашний костюмчик, надела свитер и брюки. Натянула сапожки и куртку и вышла в мягкий вечерний туман. Надо купить хлеб, фрукты, сыр. Ну и просто прогуляться.

Вадимову девку она увидела, почти подойдя к супермаркету. Та шла навстречу с объемным пакетом в руках. Весело так шла, словно никого вокруг не замечая. Даже, кажется, улыбалась. Со своими переживаниями Танечка почти забыла о Вадиме, вернее, не то чтобы забыла, а просто отложила проблему на потом, все-таки Вадим вариант неподходящий, особых сил на него тратить не стоит, но и спускать такое тоже нельзя. Она целый год считала его своим, тратила на него время, и тут – на тебе. Путается с какой-то девицей, а ей, Танечке, советует отправляться работать, как какой-нибудь поденщице.

Танечка улыбнулась про себя и шагнула к девице с объемным пакетом.

Домой Вадим отправился мимо автобусной остановки. Можно было пройти короче, дворами, но он автоматически прошел мимо излюбленного места районных алкашей. Матери среди них не было. Вообще-то до матерящейся компании она опускалась редко. Обычно шла к остановке, только если хлебнуть нужно было срочно, до дома не дойти. На середине улицы пить не станешь, а на остановке почти пивная. Сначала мать останавливалась чуть поодаль, потом попадала в центр компании, а иногда, когда компания расходилась, оставалась ночевать на лавочке. Вообще-то члены компании были мирные, незлобные и к матери относились «уважительно», как рассказывал слесарь дядя Аркадий, знавший печальную Вадимову тайну. Дядя Аркадий, сам почти не пивший, видя бесчувственную поэтессу, несколько раз звонил Вадиму, чтобы помог ее до дома довести, но тот всегда стоял твердо – нет. Хороший ты человек, Вадька, говорил слесарь, но тут ты не прав. Не по-божески это. Грех. Вадим точно знал, что грех лежит на матери, но не спорил – грех так грех.

Матери на остановке не оказалось, и Вадим, чертыхнувшись – лучше бы здесь торчала, направился к подъезду, в котором жил в далеком детстве. Лифта ждать не стал и отправился на пятый этаж пешком. Ему тошно было находиться в подъезде, казалось, все вокруг знают, что он алкоголичкин сын, и смотрят на него с брезгливостью.

Ключи от ее квартиры он всегда носил с собой, не объясняя себе зачем. Если не видел мать на трамвайной остановке, раз в несколько дней заходил к ней домой. Была пьяной, сразу же уходил, трезвой – перекидывался с ней двумя словами. Счета за коммунальные услуги он давно оплачивал сам, до ужаса боясь, что она потеряет жилплощадь и свалится ему на голову.

– Вадик? – слегка удивилась мать.

– Привет, – он, не раздеваясь, прошел в комнату.

Она сидела за компьютером, его Вадим подарил ей два года назад. Вернее, тогда новый комп он купил Зое, а матери отдал теткин старый. Он был уверен, что она поменяет его на бутылку водки при первом же запое, но ошибся. Вообще мать, как ни странно, вещи никогда не продавала. Он не понимал, где она достает деньги. По его представлениям, ни один нормальный человек никакой работы ей поручить не мог, но тем не менее где-то она все время подрабатывала.

Удивительно, но окончательно мозгов мать так и не пропила. Кончался запой, и она превращалась в нормального человека, далеко не глупого, доброго и, что самое странное, с хорошей памятью. Вот и компьютер освоила самостоятельно, во всяком случае, Вадиму вопросы задавала редко, и вопросы достаточно сложные, на которые непрофессиональный программист вряд ли ответит.

В квартире было чисто, и Вадиму стало стыдно, что он не разулся. Он вернулся в прихожую, скинул ботинки, но куртку снимать не стал, только расстегнул. Для него у входной двери стояли тапочки, которые мать купила лет десять назад, но он их ни разу не надел. И сейчас не стал, так в носках и вернулся в комнату.

– Рукопись редактирую, – объяснила мать.

– Интересная? – спросил он, усевшись в кресло.

Кресло было совсем старое, когда-то в детстве он любил залезать на него с ногами, рядом устраивал игрушки и читал любимую книжку «По дорогам сказки». Он до сих пор помнил эту книжку почти наизусть, и иллюстрации помнил. И помнил, как отец, который тогда еще был для него папой, все пытался подсунуть ему что-то другое и объяснял, какие интересные книги он ему купил, и даже начинал читать какую-нибудь из них вслух, и Вадик покорно слушал, а потом снова принимался за любимые сказки. Сейчас кресло было накрыто аккуратно сшитым чехлом, потому что обивка давно порвалась. Этого чехла Вадим до сих пор не видел, видимо, мать сшила его совсем недавно. А может, видел, только не обратил внимания, он давным-давно не сидел в этом кресле.

– Интересная, – мать улыбнулась и помолодела лет на десять. – Детектив. Очень неплохой. И написан грамотно.

Как ни странно, страшное пьянство не слишком сказывалось на ее внешности. То есть пьяная она выглядела глубокой старухой, но в нормальном состоянии превращалась в самую обычную женщину, не слишком ухоженную, но и не безобразную. Впрочем, какое состояние считать для нее нормальным, еще вопрос.

– Про убийство? – Когда-то Вадик делил книги на «про убийство» и «про войну», других он не признавал. Хотя нет, были еще книги «про приключения».

– Про убийство, – засмеялась мать, – и про любовь. Нет, действительно хорошая книга, хочешь, дам почитать?

– Хочу, – согласился Вадим, – отправь по почте.

Мать его электронный адрес знала, писала ему дважды: один раз стихи, а с полгода назад сообщила, что умерла ее давняя подруга, которую Вадим знал еще совсем маленьким. После похорон подруги он долго наблюдал мать на автобусной остановке.

– Хочешь, я тебя покормлю?

– Нет, спасибо. Я только что от Зои, наелся.

– Как она?

– Нормально.

Больше говорить было не о чем, он собрался встать и уйти, но почему-то не уходил.

– Как у тебя на работе?

– Нормально.

– Нормально платят? Рубль падает, не знаешь, чего ждать.

– Нормально.

– Помнишь тетю Аллу? У нее еще дочка твоя ровесница, Ксюша.

– Помню, конечно.

Алла была еще одной материной подругой, а с Ксюшей он в детстве сидел под столом, слушая разговоры взрослых, когда Алла вместе с дочерью приходили к ним в гости.

– У Ксюши ребенок маленький. Пять лет. Мужа нет. Ксюшу перевели на сокращенную рабочую неделю, совсем гроши получает, а Аллу сократили. Ребенок болеет часто, и они просто бедствуют. Я за последнюю книгу деньги получила, половину им отдала.

У бабушки мать часто просила денег, а у Вадима ни разу. Иногда, заходя к ней после длительных запоев, он видел, что есть в доме совсем нечего, и тогда, в отличие от бабушки, оставлял ей деньги. Через некоторое время мать долг отдавала, все до копейки. Она и за квартиру порывалась платить сама, но тут Вадим был категорически против, и она не настаивала. Она все понимала. После смерти бабушки мать даже не зашла к нему ни разу, догадывалась, что Вадиму это может быть неприятно. А кому приятно, если в гости заходит женщина, прежде валявшаяся на автобусной остановке?

– А Ксюшка работу ищет?

– Ищет, конечно. Только сейчас место найти непросто. Да у нее еще, знаешь, мигрени тяжелые, она иногда сутками встать не может. Такая беспросветная жизнь, ужас.

Никто, кроме нас, не виноват в нашей жизни, говорил дед. Не ищи виноватых на стороне.

– Ну, положим, если ребенка кормить нечем, можно встать и при мигрени. У нее какая специальность?

– Вадик, ты становишься очень похожим на деда, – в раздумье сказала мать. – Даже странно, маленький ты на него совсем не походил. Не знаю, какая у нее специальность. Техническая какая-то.

– Пусть она мне позвонит. Я попрошу, возьмем ее к нам. Только о мигренях придется забыть.

– Я передам. Может, чайку попьешь? У меня варенье есть, сама варила. Из мороженой вишни, правда, но получилось вкусно.

– Нет, не хочу. Зоя до отвала накормила.

– Отец давно звонил? – помолчав, спросила мать.

– Дня три назад. Зоя сказала, он только из больницы вышел.

– Что с ним?

– Она сказала, но я забыл. Ну какая тебе разница, что с ним?

– Никакой, – согласилась мать. Или не согласилась? – Он заканчивает жизнь одиноким стариком.

– Он кончает жизнь так, как этого хотел. Ну его к черту, не хочу о нем говорить.

– В том, что мы разошлись, не только его вина, моя тоже. Это трудно объяснить, да ты и слушать не станешь… – Она помолчала. – Знаешь, Вадик, дедушка был очень хорошим человеком, но жить с ним было трудно. Всем, даже бабушке, а она его очень любила. Черно-белой можно видеть жизнь в четырнадцать лет, а в тридцать пять пора понять, что люди – не безгрешные ангелы. Они совершают ошибки, и их нужно уметь прощать.

– Прощай, – буркнул он, – а я не буду. За подлость надо отвечать.

– Ты не прав, Вадик, – грустно сказала мать, – и не дай бог, чтобы ты понял это слишком поздно.

Отчего-то сегодня ничто не могло испортить ему настроение. Спускаясь вниз, Вадим кивнул незнакомой девушке, весело поздоровавшейся с ним, и ему было все равно, знает она, из чьей квартиры он идет, или нет. Не ее ума это дело.

Моросил дождь, и он натянул на голову капюшон. Улицы были почти пусты, все давно уже приехали с работы домой и сейчас сидели в тепле, ужинали, смотрели телевизор, только он не представлял, чем занять бесконечный вечер. Ноги сами понесли его в уже знакомый Наташин двор, и он успел удивиться и обрадоваться, увидев ее около багажника желтого такси, и побежал к ней, но не успел, потому что она быстро села в машину, и та плавно выехала со двора. Он в растерянности потоптался около подъезда, чувствуя себя совершенно беспомощным, зачем-то поднялся к ее двери и долго нажимал на кнопку звонка, потом сидел на ступеньке лестницы, словно отупев от ее неожиданного отъезда, пока какая-то женщина, сначала спускаясь с маленькой рыжей собакой, а потом поднимаясь после прогулки, подозрительно на него покосилась. Тогда он, наконец, поднялся со ступеньки и медленно поплелся домой.

Он не сказал Наташе, что она – его судьба. Он не сказал, и она этого не знает.

– Простите, вы… Наташа?

Перед ней стояла незнакомая девушка в светлой куртке с лисьей опушкой. Вернее, не совсем незнакомая, Наташа изредка встречала эту девушку, а однажды наблюдала, как та чуть не расплакалась в супермаркете, когда выяснилось, что салат, который она хотела купить, закончился. То есть на витрине он был, но то ли его оказалось мало, то ли еще что, но девушка не могла его купить, очень расстроилась, продавщицы наперебой предлагали ей что-то еще, но ничего другого обиженная девушка не хотела, она кончиком мизинца вытерла подступившие слезы и, оставив нагруженную продуктами тележку у витрины с салатами, ушла без всяких покупок. Поведение ее было странным, поэтому Наташа ее и запомнила и еще подумала, что эта девушка либо очень счастлива, настолько, что невозможность получить какой-то салат кажется ей настоящим горем, либо очень несчастна, и слезы на глазах у нее появились не из-за салата, а от горя или усталости, а салат стал только последней каплей, переполнившей чашу терпения. И потом Наташа иногда встречала ее, как часто сталкиваются живущие рядом люди. Девушка всегда была тщательно и умело накрашена, неброско, но дорого одета, и, глядя на нее, Наташа казалась себе кухаркой в господском доме.

– Вы не обидитесь, что я вас так называю? – робко сказала девушка. – Просто мне Вадик столько про вас рассказывал. Вы ему очень нравитесь, он говорит, что вы очень добрая, просто попали в сложную ситуацию.

Про ситуацию Танечка ввернула просто так, на пробу, а оказалось, что попала в десятку – девица прямо застыла вся, как мокрая тряпка на морозе.

– А я его невеста, – объяснила девушка. – Правда, мы заявление еще не подали. У меня мама болеет, как-то неловко идти в загс.

Наташа смотрела на ее веселое лицо и чувствовала себя застывшей каменной статуей, и в какой-то миг даже испугалась, что больше никогда не сможет шевелиться и всю оставшуюся жизнь так и будет стоять на мокром холодном ветру.

– Простите, я спешу, – Наташа кашлянула, потому что губы не слушались, решительно обошла нежную девушку и, стараясь не спешить, ровной походкой направилась к дому.

Вадим ничего ей не обещал, она все напридумывала сама. Она придумала, что ему хочется защищать ее, а он просто помогал «женщине, попавшей в сложную ситуацию».

Наташа задержалась у дорожки к мусорным бакам, ей вдруг захотелось выбросить новый розовый халат, которому она только что так радовалась. Если бы это был не мамин подарок, она бы так и сделала. Она знала, что никогда его не наденет, он всегда будет напоминать ей о пережитом унижении.

Самым чудовищным было даже не то, что у Вадима есть невеста, а то, что он этой невесте рассказывал про Наташу. Мысль была настолько непереносимой, что Наташа чуть не застонала, усевшись на пуфик в маленькой прихожей бывшей бабушкиной квартиры.

Она сунула пакет с халатом и блузками в шкаф, открыла горячую воду и забралась в ванну. Даже горячая вода, почти кипяток, не согревала, где-то внутри стоял ледяной ком. Наташа протянула руку и достала с полочки полиэтиленовую шапочку – нельзя мочить волосы. Она не может находиться в квартире, где еще два часа назад стояла, млея от счастья, когда Вадим обнимал ее.

Выключила воду, накинула полотенце, достала из сумки телефон и стерла номер Вершинина из записной книжки.

Какое счастье, что папе не удалось набиться ей в провожатые, и теперь не нужно ни перед кем делать вид, что ничего не произошло. Впрочем, будь она с отцом, эта девушка вряд ли к ней подошла бы. И сейчас Наташа думала бы о Вадиме и ждала, когда он позвонит.

Она вернулась в ванную, натянула фланелевую рубашку – надо бы постирать, уже который день ее носит, включила компьютер и задумалась, не выпить ли коньяку… А невеста у Вадима такой и должна быть – нежной, аккуратной, с длинными бледно-розовыми ногтями. У Наташи таких ногтей отродясь не было, длинными ногтями по клавиатуре не очень-то постучишь.

Компьютер загрузился, и Наташа забыла про коньяк. Нашла железнодорожную справочную – билеты до Стасова там были.

Петр Михайлович оторвался от компьютера, поглазел в окно – сплошная темень, потер ладонями глаза и задумался. Теперь, когда за Сережу можно не опасаться, за фирму тоже, он может наконец посидеть просто так и не думать ни о чем. Что-то не давало ему покоя, что-то совсем незначительное и на фоне его действительно горестных проблем вроде бы и неприметное. Он залез в карман пиджака и снова вынул злополучное письмо, словно не выучил его наизусть. Вот оно! Письмо начиналось словами «У Вашей жены…». Слово «вашей» было написано с большой буквы. Так мог написать только тот, кто ведет деловую переписку, написать машинально, по привычке. Обычный человек никогда не обратится к адресату в такой форме. Тем более в анонимном письме.

Он вспомнил ускользающую мысль, которая не давала ему покоя. Утром, здороваясь с Мариной, он уловил странный, непривычный для подруги жены любопытный взгляд. Любопытный и злой. Тогда ему было не до Марины и не до ее взглядов. Тогда ему еще нужно было объяснить налоговику, что с ним, с Сапрыкиным, такие игры не пройдут, лучше и не пытаться, и что самому налоговику надо благодарить судьбу за то, что толком не успел навредить ни Петру, ни себе. Будем надеяться, что объяснил он это доходчиво и больше сюрпризов от налоговой не будет.

Значит, Марина? В фирме только она ведет деловую переписку. Марина и он сам. Все остальные пишут ему попросту, безо всяких заглавных букв в обращении. Он открыл почту и для верности стал просматривать входящие письма. Точно, никаких заглавных букв. Писем было много, кто-то докладывал о выполнении работы, кто-то просил отгул, кто-то сообщал, что болеет.

Он отвернулся от компьютера и уставился на дубовую дверь. Марину он взял когда-то по просьбе Александрины. Жена редко просила его о чем-либо, и всегда только за других. Вот и тогда она долго рассказывала, какое трудное у Марины положение: мама болеет, нужны лекарства, а денег не платят, да и какие это деньги? Смех один. А образование у Марины отличное: физтех, и работу она согласна выполнять любую, и семьей не обременена – сколько нужно будет работать, столько и станет. Он бы взял эту Марину, будь она хоть трижды дурой, и удивлялся, как Александрина этого не понимает. Как она может не понимать, что он живет на свете только для нее одной? Жил то есть.

Он взял Марину на работу и ни разу не пожалел об этом. Она всегда умела отделять главное от второстепенного, важное от ерунды, она помнила все сроки сдаваемых работ, она давно стала его правой рукой.

Он вздохнул, повернулся к телефону и набрал номер.

– Да, Петр Михалыч.

– Пишите заявление, – негромко произнес он.

Еще оставалась надежда, что он ошибся, она могла бы удивиться или просто сыграть удивление, и ему не пришлось бы вычеркивать из жизни человека, с которым они прошли вместе самые трудные годы и которого он давно считал близким.

Марина не удивилась, только как будто задержала дыхание. Она принесла заявление об уходе через несколько минут.

Он прочитал написанные от руки слова, расписался и вернул ей принтерный лист.

– В приказ!

Суббота, 14 ноября

Петр Михайлович осторожно протянул руку к будильнику и нажал на подсветку – пять часов. Он еще полежал немного и аккуратно выбрался из-под одеяла. Оглушающая ненависть, которой он панически боялся, не появилась, и он был так рад этому, что все его остальные несчастья, и неизвестность будущего, и какая-то абсолютная тупость мыслей казались не такими пугающими. Он знал, что жена не спит. Он и сам не смог заснуть, разве что иногда проваливался в мутный полусон.

Вчера Александрина легла, не дождавшись его, и всю ночь беззвучно плакала, изредка переворачивая мокрую от слез подушку. Он и сам не понимал, откуда знает, что она не спит и плачет. Просто чувствовал. Петр знал, что она боится неизбежного разговора, оттягивает его и хочет, чтобы он скорее остался позади. Петр все о ней всегда знал, не догадывался только, что она его разлюбила.

Есть не хотелось, но он поставил чайник и заглянул в холодильник. Ему предстоял долгий путь, и подкрепиться было необходимо. Что он будет делать один? Без нее?

Он заварил чай, сделал два бутерброда с колбасой, с трудом засунул их в себя, оделся, стараясь не шуметь, и, помедлив, заглянул в спальню.

– Я уеду по делам, вернусь завтра вечером. Ты звони, если что.

Жена молчала, и он еще потоптался в дверях.

– Ты не бойся, я сделаю все, как ты захочешь.

Она опять не ответила, и тогда Петр тихо вышел из квартиры, спустился пешком по лестнице – почему-то ждать лифта он не мог, сел в холодную машину, включил дворники, подождал чего-то и осторожно выехал на улицу.

Когда-то жена очень его любила. Петр не сразу это понял и очень удивился, все-таки он был самым обычным человеком, а она – богиней. Она вообще оказалась совсем не такой, какой виделась ему вначале. Он и сейчас не понимал, почему она производит впечатление равнодушной и высокомерной, на самом деле в ней не было ни того, ни другого. Он готов был любить Александрину любую, даже злую и неумную, только бы видеть рядом божественной красоты лицо, а она оказалась нежной, доброй и очень неуверенной в себе. Последнее было просто необъяснимо – ведь она вполне успешная женщина, очень умная и настоящая красавица.

Петр долго не мог понять, а потом поверить, что она ревнует его почти до потери рассудка. Сначала это показалось ему очень смешным и даже приятным, а потом стало сильно раздражать. Неужели она считает, что он способен мелко и пошло ее обманывать? Придумывать несуществующие командировки и совещания? Неужели она не понимает, что для него не существует других женщин? Почему она ему не верит?

Неожиданно ему сделалось зябко в машине с включенной печкой. Александрина не верила ему, потому что он всю жизнь ее обманывал.

Ему было страшно думать об этом, он включил радио, а потом выключил – раздражало.

Александрина ревновала его отчаянно, она как будто излучала страх и раздражение и как будто специально старалась сделать все, чтобы они не чувствовали себя счастливыми. А ведь она и не была счастлива, вдруг пришло ему в голову. Она не знала, как сильно он ее любит, потому что он никогда не говорил об этом. То есть он, как каждый муж, иногда говорил, что любит, особенно когда жена об этом спрашивала, но ни разу не сказал правды: он не может без нее жить, не может дышать, без нее он обречен на медленное умирание. Она ревновала и страдала, а он ничем ей не помог, только раздражался.

Особенно он разозлился на юбилее фирмы. Он тогда просто испугался, что она на потеху публике заплачет от злости, когда он курил с девчонками. Вообще на юбилее он был не в духе: все пришли без супругов, а он один, как дурак, с Александриной. Все понимали, что это их праздник, тех, кто работает, для кого фирма – часть жизни, а вовсе не семейное торжество. Все это понимали, а он вроде бы нет. Злиться нужно было на себя, а он разозлился на Александрину, которая вовсе не рвалась на этот корпоратив.

Ему опять стало зябко в теплой машине. После юбилея что-то пошло не так в их жизни. Александрина зачем-то начала без конца ездить к Марине, а он не придавал этому никакого значения.

Поезд подошел к станции точно по расписанию – в шесть тридцать. Наташа спустилась на хорошо освещенную платформу. Совсем рядом светилось огнями красивое двухэтажное здание вокзала. На перроне было холодно, дул ветер, не сильный, но какой-то промозглый. К тому же ее слегка познабливало – Наташа почти не спала ночью. Подхватив легкую дорожную сумку, в которую вчера наспех сунула тапочки и смену белья, она вместе с несколькими сошедшими с поезда пассажирами прошла через холодные вокзальные двери. Внутри помещение, казавшееся с улицы ярко освещенным, оказалось полумрачным и каким-то заброшенным. В углу примостился закрытый аптечный киоск, а рядом с ним буфет. Буфет работал.

– Хотите кофе? – приветливо спросила полная женщина за стойкой.

– Спасибо. Очень хочу. – Наташа огляделась – все приехавшие с ней пассажиры уже прошли через здание вокзала куда-то в городскую темень.

– В гости? – наливая горячей жидкости в пластиковый стаканчик, поинтересовалась буфетчица.

– Да. – Наташа достала из кармана бумажку с адресом Шуры. – Где Поселковая улица, не подскажете?

– Это рядом. Как из вокзала выйдете, направо и до конца. Как раз Поселковая начнется.

– Спасибо, – Наташа с удовольствием отхлебнула кофе.

– Может, покушать хотите?

– Нет, спасибо.

Калганова повесила сумку на плечо, сунула руки в карманы и вышла на мокрую привокзальную площадь. По сравнению с Москвой городок освещался плохо, но идти по полутемной дороге было не страшно. Словно здороваясь, закаркала проснувшаяся затемно ворона. Наташа покрутила головой, но ворону не увидела.

Поселковая улица действительно оказалась совсем рядом. Домики на ней стояли маленькие, частные, совсем деревенские. И ни одного человека. Правда, окна в домах светились, видно, вставали здесь рано, и от этого кривая улочка не казалась безжизненной.

Вчера родители удивили Наташу. Сначала ничего не спросили про Виктора, а потом, когда она позвонила уже из поезда, как само собой разумеющееся, без вопросов, продиктовали адрес Шуры.

Ее дом оказался точно таким же, как и остальные: маленьким, деревенским и очень уютным.

Наташа потопталась около калитки, потом отперла щеколду и по выложенной старой плиткой дорожке подошла к темной двери. Звонка не было, и она тихонько постучала в дверь.

– Открыто, – крикнул женский голос, и Наташа вошла в небольшую кухню.

Шура оказалась живой худощавой женщиной лет шестидесяти, коротко стриженной и с веселыми темными глазами.

– Здравствуйте. Вы Александра Михайловна?

– Наталья?! – помедлив, изумленно всплеснула руками женщина.

– Д-да… – удивилась Наташа.

– Зина! – Женщина взяла гостью за руку и повернула к неяркой люстре. – Ну вылитая Зина в молодости! Просто глазам своим не верю.

Она отступила на шаг, внимательно рассматривая Наташу, и засмеялась:

– Раздевайся. А меня зови тетей Шурой, как все. Раздевайся, я тебя сейчас покормлю, потом отдохнешь, устала небось в поезде.

– Спасибо. Да нет, не устала. – Наташа сняла куртку и сапожки и надела протянутые хозяйкой тапочки. – А можно мне в… тети Зинаиды дом?

– Обязательно. Это твой дом теперь. Только сначала позавтракаешь, – твердо заявила Шура. – Попозже пойдем, когда рассветет. Что нам в такую темень там делать? И на кладбище сходим. Ты надолго?

– Надолго не получится, работы много. После девяти дней уеду.

– Ты садись, садись, – подавая на стол большую тарелку с пирожками, говорила Шура. – Как чувствовала, вчера пирожков напекла. А что же ты одна? Без мужа?

– Я с мужем разошлась, – неожиданно призналась Наташа. Она вдруг почувствовала себя совершенно свободно с практически незнакомой женщиной.

– Другой? – внимательно глядя на нее, спросила Шура. – Или другая?

И опять Наташа легко ответила:

– Другая.

– Ну и леший с ним, – улыбнулась тетя Шура. – На твой век мужиков хватит. Вон какая красавица! Бери пирожки, Наташенька, они у меня неплохие получаются. Тетка твоя их всегда хвалила. А отец что же не приехал? Вроде собирался.

– Во вторник приедет. Они в Италии были. А в понедельник ему на работу нужно.

Пирожки действительно оказались вкусными и какими-то… знакомыми. Бабушка когда-то пекла такие же.

– Зина тобой очень интересовалась. Фотокарточки мне показывала, сначала ты маленькая, потом девушка уже.

– А откуда она их брала? – удивилась Наташа. – Она же с моими родителями… не хотела общаться.

– Не знаю, – задумалась Шура. – А спрашивать неудобно было. А что знаться с вами не хотела… Надо простить. Она такое горе пережила, не дай бог никому. Сына схоронить – страшнее ничего нет.

– Теть Шур, – отважилась Наташа, – а… что с ним случилось?

Соседка задумалась, как будто не зная, что сказать, и неожиданно предложила:

– Может, выпьем по рюмочке? У меня вино свое, рябиновое. Попробуй.

– Давайте, – согласилась Наташа.

Рябиновая наливка оказалась очень вкусной, терпкой, в меру сладкой.

– Зина трудную жизнь прожила. Муж умер, когда ей только тридцать пять исполнилось. То ли инфаркт у него случился, то ли инсульт. Пришел однажды с работы, лег отдохнуть и не проснулся. Муж у нее хороший был, Сергей Михайлович, начальником станции работал. Справедливый, люди его уважали. Зина потом еле оправилась, за месяц похудела так, что не узнать ее было. Но взяла себя в руки. Со временем любое горе проходит.

Шура вздохнула, убрала графинчик с наливкой в старинный, с цветными стеклами буфет и поставила греть чайник.

– Так что Колю она поднимала сама. Вот говорят, врачи мзду берут. У нас такого никогда не было. Может, кто и берет, а Зина – никогда. Она у нас главврачом в городской больнице была. Всегда всем помогала, в любое время, хоть днем, хоть ночью. Любили у нас твою тетку, Наташа. И врачом была настоящим, знающим, не то что некоторые. Соседка одна у нас все хворала, Зина сразу сказала, что у нее рак. А та не поверила, в Рязань ездила к специалистам. Там ей все диагнозы какие-то ставили, лечили-лечили, а потом все-таки признали – рак. Только поздно уже было, через три месяца схоронили. А начала бы сразу лечиться, глядишь, была бы и сейчас жива. Таких врачей, как Зинаида, днем с огнем не найдешь.

И Коля рос хорошим мальчиком. В институт все хотел поступать, но экзамены не сдал. Полбалла недобрал и пошел в армию. Уж мать-врач могла бы ему любую справку организовать, а он не стал отлынивать. Тогда ведь война шла, в Чечне. Страшно было детей в армию отправлять. Хороший был парень. Умный, в школе лучше всех учился. Добрый, веселый. Когда какую историю рассказывал, мы со смеху чуть не помирали.

Шура замолчала, а Наташа ее не торопила.

– Девчонка у него была. Нинка. Красивая девка, но такая шалава, смотреть тошно. Как какого мужичонку увидит, сразу хвостом вилять. Пустая девка. Дурища. Сразу было ясно, что ничего хорошего из этой любви не выйдет, только разве молодым объяснишь. Пока Коля в армии был, с кем Нинка только не путалась. Сама, наверное, со счета сбилась. Ну, а когда он вернулся, она опять к нему. Парень он видный, красивый, образование получит, лучшего жениха ей никогда не найти.

Шура опять достала графин и налила им еще по рюмочке.

– В общем, Коля экзамены сдал и приехал неожиданно. Вечером. На автобусе, наверное, или на электричке. Поезда-то все к нам утром приходят. А у Нинки Ивана Артемова застал. Уж что там произошло… Никто не знает. Только Нину в доме нашли с пробитой головой, а Ивана на дороге к лесу.

Она замолчала и, не чокаясь, отпила из рюмки.

– Лето стояло очень жаркое, леса горели. Две деревни начисто выгорели. Колин труп на следующий день из леса привезли. С пожарища. Считают, лесом хотел уйти, но попал в огонь. Милиция к тому времени его уже искала. Вот такая история. Зина сына опознала. Чайку хочешь?

– Да, спасибо.

– Знаешь, Наташа, не верю я, что Коля мог такое учинить. Не верю, и все. И Зина не верила, хоть и не говорила никогда. И ты не верь, кто бы тебе что ни говорил. Не верь. Я Коленьку с младенчества знала, никогда он извергом не был. Вот Иван, тот – да. Дурак, лодырь и пьяница. Дебошир. А Коля совсем другой был. Ты не верь, Наташа. Он тебе хоть и дальний, но брат. Не верь. Да его вина и не доказана.

Петр давно уехал, а Александрина так и лежала, уткнувшись лицом в подушку. Почему-то сейчас самым страшным ей казалось, что в понедельник придется идти на работу. Ей хотелось так и лежать всю жизнь, и подниматься, только когда встанет Сережа, поговорить с ним, проводить в школу и опять улечься лицом в подушку. Видеть других людей, делать вид, что с ней все в порядке, она просто не могла. Иногда приходила спасительная мысль, что теперь она может не работать всю оставшуюся жизнь, потому что дядя Костя оставил ей большое наследство. Огромное, немыслимое, почти шесть миллионов долларов, не считая недвижимости и ценных бумаг. Александрина знала, что работать все равно будет, догадывалась, что в работе как раз и есть ее спасение, но опять боялась понедельника.

Дядя Костя появился в ее жизни неожиданно. Александрина знала, что у бабушки был старший брат, пропавший без вести во время войны. Она знала даже, хотя бабушка никогда ей об этом не говорила, что та тайком ходит в церковь и молится о пропавшем без вести брате. Тогда ходить в церковь было не то чтобы запрещено, но не принято. То есть каким-нибудь большим партийным начальникам, может, это и запрещалось уставом партии, а простым людям вроде бабушки, скромного музейного работника, никто это не запрещал. Ходи на здоровье, если карьеру делать не собираешься. Бабушка ходила в церковь, а Александрина этого стеснялась и не понимала, зачем это нужно, если бога все равно нет и бабушке об этом прекрасно известно.

Дядя Костя появился в бабушкиной квартире, когда только-только не стало «железного занавеса». Александрина тогда жила у нее, она вообще часто жила у бабушки, потому что родители-геологи постоянно были в разъездах и растущую дочь видели только урывками.

Дядя Костя оказался моложавым, совсем иностранным старичком, даже говорил не то чтобы с акцентом, а как-то странно, будто он белогвардеец в фильмах про революцию. Александрина помнила, что бабушка плакала и все не могла остановиться, а потом почему-то разговаривала с братом так, как разговаривала с очень неприятными людьми, вроде бы и вежливо, но будто через силу. Десятиклассница Александрина водила дядю Костю по Москве, показывала ему музеи и выставки и видела, что его больше интересуют дома, улицы, новые небоскребы и спешащие куда-то прохожие. Он все порывался что-нибудь купить внучатой племяннице, но Александрина от всего отказывалась. Компьютер ей купили родители, когда приезжали в Москву в последний раз, а одевала она себя всегда сама, начиная с седьмого класса.

Тогда дядя Костя зашел с ней в антикварный магазин и купил немыслимо дорогой браслет с бриллиантами, и велел никогда его не снимать.

Она и не снимала. Александрина вытянула руку и посмотрела на украшение. Она считала, что браслет принесет ей счастье, а он принес горе. Впрочем, нет, горе она принесла себе сама.

Уезжая, дядя Костя оставил ей пачку бледно-зеленых купюр и велел отдать бабушке. Сам он дать сестре деньги не решился. Александрине было жаль расставаться с веселым родственником, да и ему с ней тоже, она это чувствовала.

Бабушка денег не взяла.

– Иудины серебреники, – сказала та, – не принесут счастья. Моя мама, прабабка твоя, до последнего вздоха о нем думала, а он там… капиталы наживал.

– Бабушка, – возмущалась Александрина, – он в плену был. Бежал. С фашистами воевал. Не мог он вернуться! Ну не мог! Ты же сама мне про репрессии рассказывала.

– Не надо, Саша, – устало сказала бабушка. – Не возьму его денег.

«Иудины серебреники» до последнего доллара были потрачены, когда бабушка болела, а студентка Александрина впервые узнала, что наша бесплатная медицина только называется бесплатной.

Нужно съездить к бабушке на могилу, она давно там не была, с весны.

Нужно встать, умыться, выпить чаю, наполнить день мелкими хлопотами, пропылесосить квартиру, например. И тогда день кончится, и она опять ляжет в темноте и будет пялиться в потолок и вытирать слезы тыльной стороной ладони. И бояться думать о страшном одиноком будущем…

Через несколько дней после юбилея фирмы Петр улетел в командировку, и Александрина очень удивилась, увидев за дверью Анатолия Выдрина. Она бы, наверное, испугалась до полусмерти, если бы только что не разговаривала с Петром и не знала, что у него все в порядке.

– Толя, а Пети нет, разве ты не знаешь? – невежливо спросила Александрина, стоя у открытой двери.

– Знаю, – усмехнулся он, – я хочу тебе кое-что сказать, Саша. Я скажу и сразу уйду.

Александрина замялась в дверях, догадываясь, что он сейчас скажет, но ведь могла и ошибаться, и было бы невероятно глупо, если бы она на его приход отреагировала как на неуместное объяснение в любви, а он и в мыслях не имел ничего подобного. Она помедлила, и это промедление стоило ей всей будущей жизни.

– Налей чайку. – Выдрин прошел мимо нее в прихожую и повесил плащ.

Александрина послушно поставила чайник и, усевшись за стол, внимательно на него смотрела.

– Я думаю, ты и сама догадываешься. – Он, не глядя на нее, ходил по просторной кухне. Голос у него был глухой, непривычный. – Я люблю тебя, Саша. Люблю давно и хочу, чтобы ты это знала. Для меня нет женщин, кроме тебя.

– Толя, – Александрина кашлянула, потому что ей изменил голос, – пожалуйста, никогда больше этого не говори. Пожалуйста.

– Не скажу, – он наконец сел за стол, – не скажу, но ты знай. Что бы ни случилось в жизни, у тебя есть я.

– Толя, – почти прошептала Александрина, – не надо. Мне страшно.

Когда произнесла это, поняла, что ей действительно страшно. Она только не знала, что теперь ей будет страшно всегда.

– Не бойся. – Выдрин слегка наклонился к ней через стол. Она думала, что он дотронется до ее руки, но он к ней не прикоснулся. – Никогда меня не бойся. Я никогда не сделаю тебе ничего плохого.

Она хотела сказать, чтобы он немедленно уходил, но почему-то молчала. Ей, замужней, никто не объяснялся в любви, и она уже забыла, как это завораживающе прекрасно. Она вдруг показалась себе какой-то новой, совсем не той, что десять минут назад, а еще она вспомнила, как Петр долго курил с красотками-сотрудницами, а она ждала, когда он наконец обратит на нее внимание. Впрочем, об этом Александрина никогда не забывала.

– Чайник кипит, – уже совсем другим, обычным голосом произнес Анатолий. – Налей чайку-то.

Александрина засмеялась, заварила чай. Подумала и налила себе тоже. Обычно вечером она пила только травяной настой.

– Может, выпить хочешь? У меня с собой отличное вино, испанское.

Сейчас это был привычный Толя Выдрин, давний знакомый, друг мужа, и Александрина неожиданно ответила:

– Давай.

Потом он привычно шутил, она смеялась остроумным шуткам и совсем опьянела, а потом случилось то, о чем она боялась вспоминать и о чем никогда не забывала. Она только отчетливо помнила мстительное чувство, с которым засыпала, – не надо было так долго курить с молодыми девицами, – и ужас, с которым проснулась.

Александрина знала, что Петр никогда ей этого не простит. И она сама никогда себе этого не простит. Она знала, что возмездие неминуемо наступит, и оно наступило.

Дарья с трудом дождалась девяти часов. Раньше ехать к матери было нельзя, неожиданно ранний приход дочери вызвал бы кучу вопросов, а ни на какие вопросы Дарья отвечать не хотела.

Она не спала почти всю ночь. Вечером легла пораньше, чтобы не встречаться с Олегом, с ним она тоже не могла разговаривать. Легла и задремала, а потом неожиданно проснулась и больше уснуть не смогла. Можно было встать, выпить снотворное, но делать этого она не хотела: утром ей нужны были ясная голова и твердые руки…

Она не сразу поняла, что Выдрин собирается ее убить. У него просто не было другого выхода. Сапрыкин собирался вернуться в середине следующей недели. Ну, положим, узнав о неприятностях с налоговой, прилетел бы в субботу. Конечно, Дарья сразу бы ему рассказала, кто приказал ей перевести деньги. Доложила бы, несмотря на недавнюю пламенную любовь к Толику, в чем тот вряд ли сомневался. Значит… что? Одно-единственное, и она уже ничего не смогла бы рассказать. Ее бы уже не было на этом свете.

Странно, но чудовищная догадка почти не произвела на нее впечатления. Дарья поразмышляла только, как бы он это сделал, и решила, что, скорее всего, умереть должна была от яда. От большой дозы снотворного, например. Вполне логично – она ограбила фирму, но не предусмотрела всех последствий, хотя бы того, что Сапрыкин наверняка сможет отследить деньги, и тогда она от страха или замученная совестью сводит счеты с жизнью. Правда, в это едва ли поверят те, кто хорошо ее знает, – и в то, что она могла пойти на преступление, и в то, что отравилась со страху. А кто хорошо ее знает? Гера?.. Трудно сказать, иногда он понимает ее с полуслова, а иногда не понимает совсем. Чаще всего не понимает. Мама? С ней Дарья много лет говорила только об Олеге, о здоровье, о ценах, да еще о книгах, мама была завидным книгочеем. Пожалуй, о нынешней Дарье она знает мало. Ну а все остальные о ней не знают ничего, она ни с кем никогда близко не сходилась, не было у нее такой потребности. Так что подельника и козла отпущения Толик выбрал себе удачно, ничего не скажешь.

Выдрин за все ответит, решила Дарья. Плохо Толик ее знает, если посмел использовать в таком… примитивном качестве.

К утру Дарья даже слегка повеселела, она и не представляла себе, какое это отличное лекарство от переживаний – месть.

От метро к материнскому дому Дарья пошла пешком – не хотелось стоять на автобусной остановке. Утро выдалось не такое туманное, как предыдущие, солнца хоть и не было, но облака поднялись высоко, а не ложились на город влажной массой. Идти было приятно, и представлять себе испуганного Выдрина тоже приятно, и Дарья больше не чувствовала себя жалкой и растерянной, как вчера. Правда, и уверенной, как раньше, не чувствовала.

– Даша? – удивилась мать. – Что случилось?

– Ничего, мам. Мне надо дедушкины записи посмотреть.

– Завтракать будешь?

– Нет. Я завтракала, – соврала Дарья, раздеваясь, и догадалась, что мать нужно ненадолго отослать, чтобы не ходила по пятам. – Чайку попью.

Дарья вытащила старый «ТТ» из коробки, лежавшей в письменном столе деда, и вместе с горстью патронов быстро сунула в сумку.

– Что ты хочешь в его записях посмотреть? – Мама всегда отличалась завидным любопытством.

Заранее ответа Дарья не заготовила и ляпнула первое, что пришло в голову:

– Все подряд буду смотреть. Я ведь их толком не читала никогда.

– Правильно, Даша. И Олежке дай, ему интересно будет и полезно. Как контрольная?

Дарья не сразу вспомнила, что вчера сын должен был писать контрольную по математике.

– Я вчера пришла очень поздно, – опять соврала она, – а сегодня он еще спал.

– Даша, – вздохнула мама, разливая чай, – меня давно не удивляет, что ты совсем не заботишься о Гере. Но Олежка? Неужели нельзя было позвонить с работы и спросить про контрольную? Ты же просто о нем не помнишь, о собственном сыне.

– Я о нем помню не меньше тебя, – отрезала Дарья. – И все, что я делаю, я делаю для него. Я деньги зарабатываю. На тех же репетиторов.

– Да, – согласилась мать, – деньги ты, конечно, зарабатываешь. Попробуй печенье, очень вкусное.

Дарья откусила печенье. Вкусно, только есть совсем не хочется.

– Вроде бы и добрая ты, Даша, и не вредная, – мать водила кончиком пальца по краю чашки, – но есть какая-то в тебе душевная черствость.

– Мам, – неожиданно спросила Дарья, пропустив мимо ушей про черствость, – почему ты считаешь, что я не забочусь о Гере?

– Потому что ты о нем действительно не заботишься, – удивилась мать. – Конечно, рубашки ты ему покупаешь. И носки. Но это ты делаешь скорее для себя, чем для него. Ты же не потерпишь, чтобы твой муж ходил как оборванец. А ведь главная забота – это создать душевный комфорт.

А ей, Дарье, кто-нибудь создавал «душевный комфорт»? Для ее душевного комфорта было необходимо, чтобы Георгий бросил проклятый завод, а он его не бросает.

– Ты знаешь, что у него недавно умер друг? Директор завода? – Мать посмотрела на дочь и сама себе ответила: – Не знаешь. А директор был для Геры очень близким человеком.

Про похороны директора Дарья, конечно, знала, даже посоветовала Герке, где лучше купить цветы. А вот что директор был его другом, не знала. А для Георгия, пожалуй, открывается реальная вакансия, пришла в голову неуместная мысль. Впрочем, эту мысль Дарья сразу прогнала. Какое ей теперь дело до Геркиных вакансий, если он даже жить с ней в одной квартире не хочет? Никакого.

– Я пойду, мам. Дел много.

Дарья быстро оделась и помедлила в дверях. А потом, шагнув опять в квартиру, быстро и крепко обняла мать и трижды поцеловала.

Сейчас дело у нее было только одно. Дарья спустилась на полэтажа вниз и, повернувшись лицом к высокому лестничному окну, не торопясь, зарядила пистолет.

Пешком спустилась по лестнице, помахала видневшейся в окне матери и направилась к метро.

Стрелять ее учил дед, полковник сухопутных войск. Дарья мечтала, чтобы дед стал генералом, но он не стал, так и вышел в отставку полковником.

Отца Дарья не помнила. Она родилась, когда родители были совсем молодыми, только-только поступили в институт, и семья молодому Дашиному отцу была совсем не нужна. Он женился, конечно. Куда же деваться? Только из семьи исчез сразу же после окончания вуза, о чем Даша никогда не жалела. У нее был дед, и тот вполне заменил ей отца.

Она ездила с дедом на полигон, стреляла из пистолета и из винтовки, ходила с ним на рыбалку и на охоту на уток. Впрочем, охота ей не нравилась, а запах крови вызывал тошноту. И дед перестал охотиться.

С ним всегда было интересно, он ничего не боялся и Дашу учил идти по жизни с гордо поднятой головой.

– Держи спину, – ворчал он, когда она плелась спросонья в ванную, и Даша сразу переставала бояться грядущей контрольной или очередного экзамена.

Перестройку дед, в отличие от большинства старых военных, воспринял спокойно. Когда войска уходили из Германии, не радовался, конечно, но и не считал, что наступает конец света.

– Жить можно в любых условиях. И семью кормить нужно в любых условиях. И в любое время.

Выйдя в отставку, дед начал писать книги по военной истории. Как ни странно, писал хорошо, книги печатались и раскупались, и особой нужды семья никогда не испытывала.

Георгий деду не то чтобы понравился, но и неприязни не вызвал. Дед даже как будто не обратил внимания на мятые застиранные джинсы. А Дарье нипочем не позволил бы выйти из дома в таком затрапезном виде.

– Тебе решать, – не глядя на нее, проворчал он.

Дед настолько отличался от мямли Герки, что иногда, глядя на плохо выбритого мужа, она недоумевала, как ей когда-то пришло в голову выйти за него замуж. А такой ли уж он мямля, подумала вдруг Дарья. Ответ она знала – нет. Георгий всегда делал то, что считал своим долгом. Жаль только, что это было не то, чего хотелось ей…

Странно, но она совсем не нервничала, нажимая на кнопку звонка, только почувствовала раздражение, что ей так долго не открывают.

– Анатолия Константиныча нет дома.

Дарья не услышала, как рядом оказалась женщина примерно ее лет, смотревшая на нее с веселым жадным любопытством.

– А… где он, вы не знаете? – как дура спросила Дарья.

– В полицию забрали, – с удовольствием произнесла женщина, наслаждаясь ситуацией.

Подошла к соседней двери, поставила на пол две полиэтиленовые сумки и достала ключи.

Этого не могло быть. Петр не собирался привлекать полицию.

– Вчера вечером забрали, – соседка Выдрина отперла дверь и уже из прихожей добавила: – Вроде он человека сшиб.

Дарья потерянно пошла вниз по лестнице, спустилась на несколько этажей, села на не очень чистую ступеньку и только тогда поняла, что шла убивать.

Дом оказался одноэтажным, но огромным, из белого кирпича – тетя Шура говорила «каменный». Мебель внутри старинная, ухоженная, скорее всего, антикварная. Только компьютер в комнате, служившей Зинаиде кабинетом, да огромный плазменный телевизор выдавали начало двадцать первого века.

– Ты ночевать-то ко мне приходи, – велела тетя Шура. – Боязно одной оставаться, дом вон какой большой.

– Да нет, спасибо, – отказалась Наташа. – Мне не страшно.

Дом ей нравился. Она даже почувствовала себя настоящей купеческой дочкой. Впрочем, она толком не знала, какими бывают купеческие дочери.

– Отдохнешь, осмотришься, и на кладбище сходим. Продуктов в доме много. Давай я в подпол слажу, достану тебе огурчиков, еще чего-нибудь. Там столько солений-варений, не на одну зиму хватит.

– Сама полезу, – улыбнулась Наташа, – мне интересно.

– Ну смотри.

Шура показала, как зажигать свет в просторном подполе.

– А вечером, хочешь, я к тебе приду телевизор смотреть? У Зинаиды телики не в пример нашим. Я к ней каждый вечер ходила.

– Хочу, – искренне сказала Наташа. Женщина ей нравилась, даже не хотелось, чтобы она уходила.

– Ну осматривайся, – засобиралась соседка.

– Тетя Шура, – догадалась Наташа, – возьмите себе телевизор. Мы же здесь постоянно жить все равно не будем, зачем он нам?

– Нет, что ты, – отчего-то испугалась та. – Очень дорогая вещь. Не возьму.

– Но почему? Зачем же ему в пустом холодном доме висеть? Возьмите. И тетя Зина наверняка рада была бы.

– Нет. Такую дорогую вещь не возьму. Ладно, Наташенька, пойду я. Хлеб в магазин привезут, я тебе возьму, не ходи за хлебом. А все остальное у тебя есть. Телефон ты мой знаешь, если что, звони.

Сотовый телефон, как уже знала Наташа, соседке подарила Зинаида, и Шура его любила и даже им гордилась.

Нужно сказать папе, чтобы заставил Шуру взять телевизор, решила Наташа, глядя вслед соседке.

Дом был большой, и мебели в нем было много, но шкафы оказались почти пустыми – только постельное белье и очень немного женской одежды.

Зато книг завались, старых, даже дореволюционных, и среди них много современных, как ни странно, в основном детективов. Почему-то Наташе казалось, что строгая тетя Зинаида никак не могла увлекаться криминальным чтивом. Однако увлекалась.

Гитарный перебор раздался так неожиданно, что Наташа отчего-то испугалась и сначала решила, что звонит Вадим, и переполошилась еще больше, не сразу сообразив, что звонить он никак не может. Он не знает, что телефон ей вернули.

Звонил Виктор. Странно, она почти забыла о его существовании.

– Нам нужно поговорить, Наташа. – Голос бывшего мужа звучал участливо, как будто это она ему звонила, а не наоборот.

– Говори, – ей сразу сделалось тоскливо, и она удивилась, что еще совсем недавно так сильно зависела от него.

– Жизнь сложная штука, – помолчав, сказал Виктор. – Всякое может случиться.

– Да, – подтвердила Наташа. Ей почему-то не хотелось разговаривать с ним в доме, где жили поколения ее предков, и она подошла к окну.

Он опять помолчал.

– Мне кажется, что я разговариваю не с тобой. Как будто тебя подменили.

– Витя, чего ты хочешь? Зачем ты звонишь?

– Давай встретимся, – вздохнул он, – мне тяжело так разговаривать. Я хочу видеть твои глаза.

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем нам встречаться? – терпеливо объяснила Наташа. – Жить с чужим любовником я не буду, а больше обсуждать нам нечего.

– Ты не будешь жить с чужим любовником, я тебе обещаю.

– Витя, – устало попросила она, – не звони мне больше. Я не стану отвечать на твои звонки.

Она нажала «отбой» и поводила телефоном по подбородку.

Состояние тихой умиротворенности, которое навеял этот дом, исчезло. Наташа накинула куртку, натянула сапожки и вышла в небольшой сад. Корявые стволы старых деревьев, черные полосы недавних грядок, перекопанных к зиме. Буду приезжать сюда каждый год, решила Наташа, в отпуск. И на Новый год приеду.

Прошлый Новый год она встречала с родителями. До этого много лет они с Витей в новогоднюю ночь всегда ходили к свекрови. Прошлой зимой Наташа лежала у родителей; о том, чтобы поехать к свекрови, не могло быть и речи, и уже задолго до Нового года Виктор начал переживать, что его маме придется встречать такой важный праздник одной. Наташа понимала, что он ждет, когда она сама предложит ему не бросать мать одну, и ей стало за него стыдно. Она предложила, конечно.

Виктор приехал часов в одиннадцать, торопливо сунул ей флакон духов, а тестю и теще вручил по букетику цветов. Наташа ожидала, что он позвонит после двенадцати, но он не позвонил. Может быть, встречал Новый год с Катей. Впрочем, нет, вряд ли, Катя ведь замужем.

Почему-то Наташа была уверена, что Вадим нашел бы способ не обидеть ни жену, ни мать.

Думать о Вадиме было невыносимо. Она постояла на крыльце, вдыхая чистый холодный воздух, и вернулась в дом.

Ранним субботним утром машин из Москвы шло мало, и по полупустой трассе Петр Михайлович до родного города доехал быстрее, чем ожидал. В придорожном цветочном магазинчике купил большую охапку неожиданно свежих белых хризантем.

Народу на кладбище почти не было, только вдалеке слышались неясные голоса. Он долго стоял около свежей могилы, зная, что нужно уходить, но все не уходил. Высокие деревья вдоль кладбищенской ограды стояли совсем голые, и он все смотрел на голые ветви, а не на невысокий холмик около своих ног. Только когда голоса от дальнего конца кладбища начали приближаться, резко повернулся и быстро направился к выходу.

Потом Петр долго сидел в машине, не зная, куда направиться, и поехал почему-то по дороге, ведущей через заливные луга к лесу, хотя там ему уж точно делать было абсолютно нечего. Остановился перед рекой, съехав с грунтовой дороги, и тупо смотрел на серую холодную воду.

Когда-то на этом самом месте он рвал для соседской девочки прекрасные белые кувшинки. Цветы были изумительной красоты, но пахли чем-то противным. День выдался холодный, и вода в реке тоже была холодной, и никто из ребят плавать не решился, а он полез. Девочка сплела из кувшинок венок и стала похожа на сказочную веселую русалку, и им казалось тогда, что вся жизнь тоже будет веселой и сказочной и он и эта девочка будут любить друг друга всю жизнь и умрут в один день. Тогда они учились классе в восьмом. Или в девятом?

Иногда они приходили сюда по вечерам и целовались на мягкой невысокой траве, это было уже позже, перед самой армией. В августе ночи становились холодными, и они садились на его куртку. Звезды на темном небе были огромными и низкими, казалось, до них можно дотронуться рукой. И юность, и эти звезды, и тихий плеск воды в небыстрой речке вызывали ощущение абсолютного счастья…

Мучительно хотелось выпить, и Петр достал очередную сигарету. Весной и луга, и эту дорогу накрывала разливающаяся река, все вокруг превращалось в огромное озеро, и они катались по этому озеру на лодке, и он был уверен, что всю жизнь будет любить сидевшую напротив девочку, и не знал, что много дней спустя встретит и полюбит богиню, а девочка не знала, что сидит напротив своего убийцы.

Мать Нину недолюбливала, хотя никогда этого не говорила, но он чувствовал. Впрочем, ему было не то чтобы безразлично – конечно, он предпочел бы, чтобы мать любила красавицу соседку, просто не очень важно. Важно было то, что он сам любит Нину.

Мать не говорила, а вот соседка Шура удержаться не могла и замолкала только тогда, когда он грозил, что отныне знать ее не захочет.

– У нее мать шалава настоящая, ты что, не знаешь? – возмущалась соседка. – Вон Карташова норовит из семьи увести. А он ведь уже старик! Срамотища!

– Тебе-то что? – удивлялся он. – Тебе-то какая разница? Пусть его жена переживает.

– Нинка такая же будет, поверь мне. Я много лет на свете живу, я вижу.

– Ничего ты не видишь, раз такую чушь мелешь. И хватит! Хочешь со мной общаться, попридержи язык.

– А уж дурища-то какая! Книжки сроду в руках не держала.

Это было правдой, он знал, что Нина очень глупенькая. Но она была его глупая девчонка, и это ему даже нравилось. Впрочем, ему все в ней нравилось.

– Ну и что? Умные разговоры я буду с тобой вести.

Он совсем не обижался на соседку, он Шуру любил. И мать любил.

Он принес матери такое горе, какое ей не могло привидеться в самом страшном сне.

Поступать в институт оба раза, и до армии, и после, он ехал к родственникам Калгановым, и оба раза до них не доезжал – останавливался в общежитии, как будто чувствовал, что с ними знакомиться ему незачем.

Москву он полюбил сразу и понял, что жить будет только здесь. Он не слишком расстроился, когда первый раз недобрал полбалла и по конкурсу не прошел. Он знал, что у него все впереди, его не пугала армия. Два его прадеда погибли на войне, погибли геройски, почему он, их правнук, должен бояться армии? А что не прошел по конкурсу, так это правильно, сам две задачи не решил, никто его на экзамене не «заваливал».

В армию мать о Нине ему не писала совсем ничего, как будто никакой Нины на свете и не было. И Шура не писала. Написал дружок – бывший одноклассник. Он не поверил письму, из него следовало, что Нина гуляет с Иваном Артемовым, бабником и пьяницей, и это никак не могло быть правдой. Странно, про неумную Нину тогда не поверил, а про Александрину – чуткую и умную, сейчас поверил сразу. Вообще-то мысль сбежать в самоволку тогда его посетила, но на следующий день пришло письмо от Нины с милыми грамматическими ошибками, и он обрадовался, что не сбежал. Он не мог не верить Нине, зачем ей его обманывать? Разлюбила бы – так бы и написала.

Он был уверен, что после армии обязательно в институт поступит, и поступил. Только это оказалось уже никому не нужно.

В тот день он торчал в институте с самого раннего утра, и когда вывесили списки принятых, быстро нашел свою фамилию. Он для верности покурил на огромном мраморном крыльце и опять вернулся к спискам – его фамилия никуда не исчезла. Он стал студентом.

Из института кривыми старыми переулками он дошел до шумного и грязного Казанского вокзала, еле влез в битком набитую электричку и как дурак улыбался, стоя в прокуренном тамбуре.

Тогда он не знал, что в следующий раз улыбнется не скоро.

Егор позвонил, когда Танечка еще нежилась в постели. Вообще в последнее время день у нее как-то сместился – засыпала не раньше двух, а просыпалась не раньше двенадцати. Нехорошо. Спать нужно в темное время суток, иначе здоровью один вред. Правда, у нас все время суток темное, вот климат-то, врагу не пожелаешь.

– Ляжешь в клинику. В хорошую, в Израиле, – приказал он. Голос у него звучал строго и озабоченно, молодец мамочка, все сделала как надо. – Там все по-русски говорят, я узнавал.

– Нет, – твердо отказалась Танечка, – ни в какую клинику я не лягу. Я хочу жить здесь.

Она чуть не добавила «с тобой», но вовремя остановилась, это пока преждевременно.

– Ну как знаешь, – легко согласился он, Танечка такой легкости не ожидала. – И еще. Я женюсь. Женюсь, несмотря ни на чьи болезни. Ты поняла?

Она молча положила трубку. Она его поняла. Она не понимала только, что же ей теперь делать.

Петр Михайлович вышел из джипа и прошелся по песчаному берегу. За все время, что он здесь провел, по дороге не проехала ни одна машина, и это хорошо. Ему нельзя попадаться кому-то на глаза. Ни в коем случае.

С реки подул ветер. От нее всегда дул ветер, даже в жару, и, наплававшись до полного озноба, он когда-то почти зарывался в песок, прячась от прохладного ветерка.

Тогда, много лет назад, он приехал сюда ранним летним вечером. Было жарко, и в воздухе стоял плотный запах гари. Он знал, что горят леса, он почти каждый вечер звонил матери.

К Нининому дому почти бежал, как будто от радости не мог передвигаться шагом. Он увидел ее в окно со спины и, распахнув дверь, не понял, почему вместо Нины за столом сидит растрепанная оплывшая бабища. Ивана он даже не заметил.

– Ой, Ко-оленька, – почему-то обрадовалась пьяная баба, которая никак не могла быть его Ниной.

Она повисла у него на шее, и он брезгливо оттолкнул ее, и брезгливость мгновенно сменилась оглушающей ненавистью.

Он не сразу понял, что толкнул бывшую любовь неудачно: в одну секунду не стало ни Нины, самой красивой девочки в классе, ни счастливого студента. Он не сразу понял, а Иван тут же, потому что мгновенно протрезвел и выскочил в окно, как в комедии про несчастную любовь.

Он догнал Ивана быстро и бил до тех пор, пока кипящая ненависть не сменилась тупой усталостью. Бил, понимая, что то, по чему он бьет, уже не человек. Труп.

К лесу он побрел от усталости. Понимал, что идти нужно в город, в милицию, но сил не было. Гарь, висевшая в воздухе, не давала дышать, он перебирался с одного места на другое, пил воду из чистой речки, а потом, уже на следующий день, долго ждал, когда стемнеет – хотел попрощаться с матерью.

Ночь была ясная, но он, не таясь, шел по освещенным улицам. В длинном изогнутом здании городской больницы неярко светилась табличка приемного отделения и очень ярко – окно кабинета главврача. Мать сидела за столом у распахнутой настежь рамы, и старенькая настольная лампа светила не столько на стол, сколько в темноту за окном.

Как-то она почувствовала его приближение, потому что выключила лампу, протянула ему небольшой сверток и еле заметно покачала головой – уходи.

Он не уходил, так и стоял под окном, и тогда она прошептала:

– Уходи, Коленька.

В свертке оказался паспорт на имя Петра Михайловича Сапрыкина и деньги, все, какие мать смогла собрать.

Петьку Сапрыкина он знал, тот учился в школе классом старше, а жил в деревне Берестовка, совсем рядом со Стасовом. Пока ехал в электричке, слышал, что Берестовка выгорела дотла. Странно, но Петьку ему было жалко, а Нину нет. Он до сих пор ее не жалел, и это его пугало.

Нину он помнил плохо, вспоминались только огромные голубые глаза и пшеничные волосы. А вот радость свою при ее появлении помнил хорошо…

Оставаться у реки было опасно. Петр Михайлович развернул машину и прямо по целине въехал в лес.

Ему предстояло страшное и необходимое дело. Он не мог допустить, чтобы Александрина испытала шок от того, что всю жизнь жила с преступником. С убийцей. Он защитит ее от этого, хотя она его больше и не любит.

Как же все-таки он станет жить без нее?..

Вероятность встретиться в огромной Москве с родственниками Калгановыми была нулевой, но невероятное случилось. Пристроить молодого программиста его попросил знакомый из министерства. Девочка хорошая, говорил он, институт с красным дипломом окончила. Увидев Наташу, он почти потерял дар речи. Даже не глядя в документы, знал, кто перед ним. Слишком она походила на молодую мать, смеющуюся с многочисленных фотографий, которые он любил рассматривать в детстве.

Он тогда совершил ошибку, и теперь это понимал. Но не было причин отказать министерскому работнику, тем более что он сам жаловался тому, как трудно найти хороших программистов. К тому же, хоть Петр и не признавался себе в этом, ему нравилось, что она работает в его фирме. Он словно нес ответственность за веселую неопытную родственницу, и ответственность эта была приятной. Тогда ему не приходили в голову мысли, что Калганова может оказаться для него смертельно опасной. Или приходили?.. Ему вдруг стало холодно в обогреваемой машине. А ведь он знал с самого начала, что не допустит, чтобы она сунула нос куда не надо. Может, поэтому и взял ее на работу? Чтобы быть в курсе… происходящего?

Думать об этом было страшно, и он попытался думать о матери, но мысли перескакивали на Александрину.

Он понял вдруг, когда жена изменилась. После его сентябрьской командировки. Он вернулся поздно, в мокром плаще – шел сильный дождь, а Александрина, обычно сдержанная, повисла на нем и все не хотела отпускать. Ему было неудобно стоять одетому и хотелось скорее переодеться и выпить горячего чаю, и плеснуть коньяку, потому что он устал и замерз, и тогда он чмокнул жену в лоб и отодвинул, и очень удивился, увидев, что она чуть не плачет. Он не обратил на это внимания. Но тогда она его еще любила… Точно любила.

Мать он почему-то никогда не вспоминал плачущей, хотя плакала она часто, особенно после смерти отца. А вот после «смерти» сына перестала. Впервые в его новой жизни они встретились через год, когда он после работы на металлургическом заводе поступил в институт. Совсем в другой, естественно, не в тот, где когда-то мечтал учиться. Они встретились на ВДНХ, как настоящие шпионы, и он заплакал, глядя на неузнаваемо постаревшую измученную женщину. Они сидели на лавочке под огромным боярышником, и она гладила его по голове и боялась, что кто-нибудь обратит на них внимание.

До встречи он звонил ей каждую неделю и все стасовские новости знал, но все равно жадно выспрашивал про всех соседей, про больных, которых она лечила. Ту, совсем давнюю встречу с матерью он помнил в мельчайших подробностях, а последующие встречи – не очень.

Петр Михайлович не сразу понял, что плачет.

Права была соседка Шура, ничего хорошего не вышло из его давней любви. Только горе.

Пистолет оттягивал сумку, и Дарья взяла ее под мышку. Ее спас бог, не иначе. Ведь могла прикончить недавнего любовника, вполне могла. Сейчас ее мучило не то, что она запросто могла убить человека – по ее мнению, другого он и не заслуживал. Сейчас она холодела от страха, представляя, как Олег всю оставшуюся жизнь стеснялся бы матери-уголовницы.

А ведь, пожалуй, Георгий деду нравился, поняла Дарья. Он бы не позволил ей выйти замуж за ничтожество, видя несчастную жизнь дочери. Деду Гера нравился, а она, Дарья, портила себе жизнь, мечтая о другом. Сейчас она понимала, что никто другой ей не нужен и никогда не будет. Им было хорошо вместе, сначала втроем с Олежкой, а потом вдвоем, когда Олег вырос и у него начиналась своя жизнь.

Дарья не представляла, чем она займет длинные вечера и бесконечные выходные без мужа. Кому она станет рассказывать обо всем забавном, что случилось за день на работе? Подруг у нее не было, да она и не слишком верила в женскую дружбу. У нее был Гера, на которого она без конца злилась, а он заменил ей всех подруг, вместе взятых.

Впрочем, сейчас нужно думать о другом.

Дарья села в подвернувшийся троллейбус, крепко прижимая к себе тяжелую сумку с наградным пистолетом, потом снова прошлась пешком и миновала турникет в офисном здании. Она не думала, что кто-нибудь выйдет на службу в субботу, дверь в одну из комнат была открыта, и она, заглянув туда из любопытства, кивнула Юле Борисовой. Пока компьютер загружался, Дарья сварила себе кофе, а потом долго изучала счета за текущий год, аккуратно от руки записывая нужное на клочок бумаги.

Потом она снова шла пешком и ехала в троллейбусе и подошла к выдринскому подъезду, не слишком рассчитывая на успех. Ей повезло, она еще тыкала в кнопки домофона, когда он собственной персоной вылез из подъехавшего такси.

– Я сегодня гостей не принимаю. – Он слегка отодвинул ее от двери.

Это был другой Анатолий, постаревший и измученный, Дарье стало его жалко, и она порадовалась своей жалости. Нет в ней никакой черствости, зря мама наговаривает.

– Придется принять. – Она спокойно вошла за ним в подъезд, а потом в лифт.

– Даша, уйди, – попросил он, – пожалуйста.

– Не могу, – объяснила Дарья, глядя на него с сочувствием. Ей очень хотелось спросить, кого он сшиб так, что за ним приходила полиция, но не стала.

Он молча, не обращая на нее внимания, вошел в квартиру, скинул плащ, бросив его на стоявший около двери стул, и включил свет в ванной.

– Подожди, Толя, – попросила Дарья, – ты сейчас сделаешь то, что я скажу, и я уйду.

Он обернулся и, уставившись на направленный ему в лицо пистолет, процедил:

– Стерва.

– Может быть, – согласилась она.

Он, кажется, не испугался, и Дарье это понравилось. Она немного отступила, давая ему возможность пройти в комнату, и повела дулом, приглашая.

– Психопатка, – хмыкнул он.

Она пожала плечами – думай что хочешь.

– Иди, Толя, не задерживай ни себя, ни меня.

Он хлопнул дверью ванной и прошел в комнату, не глядя на пистолет, и это тоже ей понравилось.

– Включай компьютер. Ты сейчас переведешь на счет… – она левой рукой достала из кармана бумажку и прочитала реквизиты, – четырнадцать миллионов триста тысяч. На самом деле нужно немного больше, но это мы с Петром тебе прощаем.

Он перевел. Дарья, стоя за его спиной, дождалась, когда операция будет выполнена, и убрала пистолет в сумку. Ей очень хотелось пить. Хотелось простой холодной воды, но пить она не стала.

Еще ей хотелось спросить, как он предполагал заставить ее молчать, но она не спросила.

– Я тебя ненавижу, – вымученно сказал он ей вслед.

Она обернулась уже от двери и покачала головой.

– Нет, Толя. Ненавидеть умеют те, кто умеет любить.

По лестнице она, как и в прошлый раз, спустилась пешком.

Ей повезло – мамы не было дома, и она спокойно убрала пистолет на место, а потом постояла у большой фотографии деда. На снимке дед получился хорошо, военная форма ему шла, лицо было строгим и сосредоточенным. Он фотографироваться не любил, и после его смерти они с матерью долго выбирали, какое фото увеличить и повесить на стену. Правильно выбрали.

– Прости меня, дедушка, – вслух попросила Дарья.

Она редко звала его дедушкой, как правило, только дедом.

До дома идти было далеко, но она пошла пешком под мелким противным дождем. Шла медленно, не торопясь и ни о чем не думая. Ее ждала трудная, скорее всего, одинокая жизнь, и ей нужны были силы.

Альбомы для фотографий лежали внизу большого книжного шкафа. Наташа взяла все, залезла с ногами на уютный диван и не торопясь принялась рассматривать старые снимки. Фотографии начала прошлого века почти все были теми же, что и у родителей дома. Прадед, его брат, их дети. Были и такие снимки, которых у родителей не было, но их оказалось немного, и людей, изображенных на них, Наташа узнавала. Дальше пошли снимки предвоенного времени, и тут Наташа почти никого узнать не могла. Нужно будет спросить у папы. И наконец появились фотографии собственно Зинаидиной семьи – она сама, сначала очень молоденькая, потом постарше, муж, сын.

Наташа просмотрела все снимки и вернулась к книжному шкафу – других альбомов не было. Она еще прошлась по большому дому, внимательно оглядывая книжные полки, и вернулась на диван.

Фотографий маленького Коли было много, и одного, и с родителями, но после того, как ребенку исполнилось десять лет, – ни одной. Она снова взяла альбом в руки – точно, на последних фото Коле десять лет. И места для новых снимков в альбоме предостаточно. Где же более поздние?..

Она снова стала рассматривать маленького мальчика, который теперь был бы гораздо старше ее. Что-то знакомое есть в лице… Кого-то он ей напоминает, наверное, маленького папу.

Она посидела немного, не понимая, отчего ей стало тревожно, решительно поднялась и шагнула к компьютеру.

Комп удивил еще больше – он был абсолютно пуст. Ни одного файла, ни одной записи, ни одной фотографии. А вместе с тем им явно пользовались, клавиатура заметно стерта и не очень чистая.

Наташа посмотрела в окно на голые ветви садовых деревьев, яблонь, наверное, или груш, и полезла в Зинаидину почту. В ней ничего не было, ни входящих, ни исходящих, ни записной книжки. И корзина пуста.

Ничего себе тетушка. Прямо агент иностранной разведки.

Наташа опять прогулялась по дому и достала из сумки телефон.

– Тетя Шура, у вас есть фотографии Коли?

– Есть, – удивилась соседка, – а у Зины разве нет? Она фотографировать-то любила.

– Я что-то не нашла. Можно я к вам зайду?

– Заходи, я тебя обедом накормлю.

Наташа накинула куртку, заперла дом и по уже знакомой дорожке отправилась к приветливой соседке. Сейчас она напоминала себе собаку-ищейку. Что-то здесь было, мягко говоря, странное.

– Вот, смотри, – встретила ее Шура с пачкой старых снимков в руках.

Снимков было много. И со всех на Наташу смотрело молодое лицо Петра Михайловича Сапрыкина.

– Ты что, Наташа? – Шура смотрела на нее с удивлением.

– Нет, ничего, – Наташа постаралась сбросить тупое оцепенение и слегка дернула головой, – ничего. А это Нина, да?

– Она, – подтвердила соседка и тяжело вздохнула.

Очень красивая девушка рядом с… Колей смотрела с небольшой фотокарточки. Смотрела нагло, с усмешкой. А может быть, это только казалось настроенной против нее Наташе.

Тетя Шура ошиблась, он ей не брат – дядя. Очень дальний дядя.

– Спасибо, тетя Шура, – Наташа вернула ей снимки. – Я обедать не буду, не хочу.

Ей нужно было подумать.

– Знать ничего не желаю! Хочешь – не хочешь, а будешь.

Муж Зинаиды – Сергей Михайлович. Сережа… Назвали в честь деда? Она почувствовала, что с Сережей беда, потому что он ей родной по крови?

– Спасибо, теть Шур, тогда… совсем чуть-чуть, – попросила Наташа, глядя, как соседка наливает в тарелки щи из квашеной капусты. Есть не хотелось совсем, но и обижать гостеприимную хозяйку не хотелось.

Александрина знает? Едва ли. Она дама с большим апломбом, мужа в бегах не потерпит.

– Может, по рюмочке выпьем перед обедом?

– Давайте.

А он знает, что мать умерла? В понедельник он был обычный, как всегда. Она ругалась на Стаса, а Петр проходил мимо. Да, в понедельник он был такой, как всегда. А в четверг на нем лица не было. Из-за Сережи? Или узнал про мать?

Щи оказались очень вкусными, Наташа не заметила, как съела всю тарелку. И котлеты были вкусными, и картошка. В Москве такой не бывает. И сидеть на маленькой деревенской кухне ей нравилось: уютно и безопасно.

– Приходи ко мне ночевать. Что тебе одной в таком домище? И мне повеселее будет.

– Спасибо, теть Шур. Я подумаю.

Если он знает про мать, значит, понимает, что рано или поздно она, Наташа, обо всем догадается. Зинаида уничтожила фотографии, но ее знакомые их не уничтожили. Шура, например. Или те люди, с которыми он снимался. Фотографии в основном были групповые.

– А Нина… она работала или училась?

– Какая там учеба? Тупица. В столовой на раздаче стояла. Хоть и грех так говорить про покойницу, а противная девка была, грубая. Как только он не видел? Ума не приложу.

«Почему она решила, что стрелял Выдрин? Он трус, никогда бы на такое не решился. Вот сопляков подбить на похищение – это ему в самый раз. Да и зачем Выдрину ее убивать? Чтобы не сопоставила встречу в ресторане с наездом на фирму? Нет, это не повод для убийства. Стрелял Петр Михалыч. То есть дядя Николай. Стрелял, потому что узнал про смерть матери, и испугался, что я сюда приеду».

– Знаешь, Наташа, я думаю, Коля через несколько лет сам бы ее бросил. Не пара они были. Ну что это за жена, с которой ни поговорить о чем-то, ни помолчать. А он парень видный был, высокий, красивый, у такого в Москве от девок отбоя бы не было. А если бы не бросил, то мучился бы всю жизнь.

Ночевать, пожалуй, стоит у тети Шуры, сюда он не сунется. Вернее, сюда сунется с меньшей вероятностью. Господи, что делать?

– Как же ты все-таки на молодую Зину похожа!

Нужно уезжать. Надо ехать в Москву, а во вторник вернуться вместе с папой.

– Зина, как Коли не стало, сильно сдала. Через несколько лет только отошла понемногу, в Москву стала часто ездить, по нескольку раз в год. В театры там ходила, в музеи. По мне, так никаких театров не надо, если телевизор есть.

В полицию пойти? Засмеют и не поверят. Мало ли кто на кого похож.

– Спасибо, теть Шура. Очень вкусно. Объедение.

Наташа вышла на крыльцо. Похолодало. Сквозь голые ветки редких деревьев виднелась пустая улица, ведущая к железнодорожным путям, а вдалеке, уже за путями, почти невидимый в холодном тумане, темнел лес.

Стасово получило статус города только перед самой войной, а совсем давно, еще при царской власти, это было большое село. И дома в старой части города были сельские, с небольшими участками, засаженными нехитрыми овощами. Только в семидесятые годы в городе начали строить классические советские девятиэтажки, в которые жители, привыкшие жить на земле, переселялись неохотно, просто выбора не было – о коттеджах тогда никто и не слышал.

К дому соседей Чикиных Петр Михайлович подошел между неплотно прижатыми друг к другу заборами, огораживающими участки земли на улицах Поселковой и Ленина. Сейчас, скорее всего, улица Ленина переименована, и ему совсем некстати захотелось узнать ее новое название. Когда-то по этой тропинке между заборами он не только бегал, но и на велосипеде катался, а сейчас, встреться ему кто-нибудь, пожалуй, еле-еле бы разошлись. Ему повезло, он никого не встретил. И вообще не похоже, что тропинкой этой часто пользовались.

Старики Чикины, муж и жена, умерли друг за другом в позапрошлом году. Бабка Чикина пережила мужа только на полтора месяца, и все это время, как писала мать, плакала, не переставая. На могилу ходила каждый день, а кладбище далеко, молодому человеку минут сорок ходьбы. А тогда, в прошлой его жизни, Чикины ругались чуть не каждый день, ругались самозабвенно, на всю улицу. И две их дочери сбежали от родительских ссор сразу, как окончили школу. Сейчас сестры Чикины жили в Питере, обе удачно вышли замуж и приезжали в родительский дом на лето вместе с детьми и мужьями.

Он постоял, внимательно и чутко прислушиваясь. Легко перемахнул через забор, порадовавшись этой легкости, и, пригнувшись, полосой засохшей малины подобрался к дому. Опять задержался, прислушиваясь, и очутился на заднем крыльце дома, выходившем на противоположную от улицы сторону. Перекусить навесной замок и взломать врезанный замок оказалось минутным делом, все-таки служил он в особых войсках и кое-что еще помнил, и уже через несколько секунд он смотрел на окна дома, в котором родился.

Первой его ошибкой было взять Наталью на работу. А второй – не сказать об этом матери. Впрочем, кроме лишних волнений для нее, это ничего бы не принесло. Даже не напиши она завещание, Калгановы наверняка приехали бы, если не на похороны, то на могилу единственной тетки, и Наталья все равно представляла бы для него смертельную опасность.

Она обязательно догадалась бы. Она очень наблюдательна, умеет анализировать и делать выводы. Он знал это как никто другой, потому что проверял ее проекты, и знал, что она не упускает мелочей. Характер проявляется во всем, и в работе и в быту.

Мучительно хотелось курить, и он не выдержал – нашел в старом буфете Чикиных треснувшее блюдце и, используя его вместо пепельницы, стал с удовольствием вдыхать вредный для здоровья дым. Нужно не забыть собрать пепел, а блюдце вымыть.

Ждать предстояло долго, ему необходимо выяснить, где она ляжет спать. Он не мог допустить, чтобы она испугалась перед смертью, он должен идти наверняка.

«Мне осталось несколько недель», – написала ему мать месяц назад.

«Не дури», – ответил он. Ему хотелось сказать, чтобы она не оставляла его одного, но он не написал.

«Я врач, я знаю», – через двадцать минут пришел ответ по электронной почте, и с той минуты он знал, что мать умирает и что он убьет Наташу.

Петр Михайлович ссыпал пепел в носовой платок и вымыл блюдце, больше курить нельзя, из дома напротив можно увидеть огонек.

В понедельник утром он не получил письма от матери. Сначала он вроде бы и не придал этому особого значения, но потом, уже на работе, ни о чем не мог думать, кроме нее. Тогда он позвонил ей на домашний номер и услышал в трубке незнакомый мужской голос. Все было кончено.

Он недолго ждал Наталью у подъезда и попал бы ей точно в голову, если бы ее не спас бог. Впрочем, и его тогда спас бог, потому что потом она спасла его сына. Он до сих пор не мог думать о том, что могло бы случиться с Сережей, и сейчас тоже отогнал эти мысли.

Он смотрел, как в ранних осенних сумерках проступает свет в доме через дорогу, а думал почему-то о заместителе Выдрине и недоумевал, как тот мог решить, что он, Петр Сапрыкин, не отследит пропажу собственных денег. Эта подлость у Толика Выдрина не прошла бы.

У него прошла другая подлость.

Он, Петр, считал, что все знает о своей жене, но не знал главного – что она его разлюбила…

Он не сразу заметил, что дверь дома напротив открылась и Наталья испуганно озирается по сторонам. Она все знает, понял Петр. Она знает, что он ее… караулит.

Тонкая женская фигурка была отчетливо видна на фоне открытой двери, и если бы у него в руках был не пистолет, а винтовка, он сразу бы выстрелил. Но у него был пистолет, оружие исключительно для ближнего боя, а расстояние до цели составляло метров тридцать, не меньше, и Сапрыкин стрелять побоялся. Он мог ее только ранить, но не убить, а Петр не хотел, чтобы ей было больно.

Наташа прикрыла дверь, нашарила в кармане сигареты и закурила, присев на крыльцо.

Она сидела на крыльце, чуть сгорбившись, и Петр Михайлович не сразу понял, почему почти перестал дышать. Она была так похожа на его мать, что Сапрыкин на какой-то момент испугался, не сошел ли он с ума.

Он опять взял в руки треснутое блюдце и, уже почти не таясь, закурил. И снова мысли почему-то перескочили на Толика Выдрина, которому не удалось отнять у него фирму, но удалось отнять его жену.

Командировка в Сочи была тогда очень некстати, но он не мог ее отменить и все ждал, когда Наталья позвонит ему и попросит отгулы на несколько дней, и тогда бы он прямо из Сочи поехал бы сюда. Она отгулы не просила, и он не понимал, почему.

Девушка на крыльце поднялась на ноги, огляделась, взявшись за перила рукой, и чуть помедлила у распахнутой двери, повернув голову прямо на него.

Она давно закрыла дверь, но ему опять показалось, что он стоит не дыша. Она была похожа на мать невероятно, немыслимо. И когда сидела, чуть сгорбившись, и когда озиралась, схватившись за перила, и когда боком замерла на фоне открытой двери. Все – фигура, движения, посадка головы были материны.

Петр совсем не думал о Наталье, когда осторожно полосой засохшей малины пробирался к забору, потом шел по узкой тропинке между заборами, потом по железнодорожным путям и дальше прямо к лесу. Он знал, что не сможет выстрелить. В нее он стрелять не станет. Будь что будет.

Он опять думал о Выдрине, о том, как легко ломаются людские судьбы, и что наказание за это никакими кодексами почему-то не предусмотрено.

На берегу реки, на том самом месте, где когда-то целовал семнадцатилетнюю девочку, он остановился, достал из кармана пистолет и, широко размахнувшись, забросил его точно на середину небольшой речки.

А ведь на самом деле ему ничто не грозит, запоздало подумал он. Никто никогда не докажет, что он не Петр Сапрыкин. Чего он так боялся?

Наталья расскажет, как директор похож на ее покойного дядю? Ну и что? Похож и похож… Да она никогда и не расскажет, он знал это совершенно точно.

Александрина ужаснется и брезгливо отвернется от бывшего мужа? Неделю назад он действительно так думал, а в эту минуту понял – нет. Она примет его любого. Он не знал, что она его разлюбила, потому что этого и не было, потому что она все так же его любит, и ей так же страшно жить без него, как и ему без нее.

Он не дал Выдрину увести его деньги и не даст увести жену.

Он открыл спрятанную в зарослях машину, уселся на удобное сиденье, достал телефон. У него имелись номера всех сотрудников, и Наташин тоже.

– Не бойся, – сказал он, когда она ответила.

Она молчала, и тогда он добавил немыслимое:

– Прости меня…

Наташа сидела на удобном старом диване, крутила в руках мобильник и тупо смотрела в окно. Почему-то она поверила Петру Михайловичу. То есть дяде Николаю. Нет, все-таки Петру, от юного Коли ничего не осталось, даже фотографий…

Она почти не удивилась, услышав дверной звонок, и не испугалась, только немного помедлила перед дверью, потом решительно распахнула ее и шагнула на крыльцо.

– Твой домишко? – спросил Вадим, кивнув на высокие стены.

– Мой, – мрачно согласилась Наташа, – я богатая наследница.

– Ну вот, – обрадовался он, – а морочила мне голову.

Он засмеялся неизвестно от чего, от счастья, наверное. Шагнул к ней и прижал к себе.

Он проснулся под утро и понял, что находится в собственной квартире, не зная, что с Наташей и где она, и сразу вспомнил про умершую тетку, но не сразу – название городка. Как ни странно, городок имел свой сайт, и он понял, что скончавшийся главврач городской больницы и есть Наташина тетка, очень уж имя редкое – Зинаида. Потом он долго ехал по трассе М-5, жалея, что не взял с собой кофе. Потом постоял у свежей могилы, засыпанной цветами, и кладбищенский старичок-сторож объяснил ему, где жила известная на весь город женщина-врач…

До него наконец дошло, что она отталкивает его, упершись ладонями ему в грудь.

– Что ты, Наташ? – испугался он. – Что случилось?

– Я разговаривала с твоей невестой. – Она стряхнула его руки и прошла на кухню.

– С какой невестой?

– У тебя их что, несколько? – Она испугалась, что сейчас заплачет.

– Одна. Ты.

– Вадим, – она все-таки заплакала, – ко мне на улице подошла девушка и сказала, что она твоя невеста. И она знала, как меня зовут. И что у меня… сложные обстоятельства. Откуда?

– Слава богу! – Он уселся на стул возле обеденного стола. – А я понять не мог, откуда эти кретины узнали, где живет моя тетка! От нее, не иначе. – Он так обрадовался, увидев Наташу, что ничто теперь не могло испортить ему настроение. – Это моя соседка. У нее хобби такое – все про всех знать. Целыми днями у окна торчит. А если лифт хлопает, бежит к глазку, даже не стесняется. Не могла она тебя пропустить, никак не могла. И догадалась про обстоятельства, мы же через чердак уходили. И по имени я тебя тогда называл. Она стерва, но не дура.

Он подвинул к себе трехлитровую банку с помидорами, которую Наташа достала из подпола, понюхал содержимое, по-хозяйски пошарил в пузатом буфете, нашел ложку, тарелку, вытащил себе помидор, откусил и похвалил:

– Вкусно!

– Ты ее знакомил с тетей? – ревниво спросила Наташа.

– Нет, конечно. Я что, с ума сошел? Говорю же тебе, у нее страсть такая – все знать. Наверняка у кого-нибудь выспросила.

– Она в тебя влюблена?

– Вряд ли. У нее другие запросы. Если бы она в меня была влюблена, мне бы пришлось давно квартиру поменять. А я не хочу. Я хочу дома жить. С тобой. Можно еще помидорчик взять?

– Можно, – кивнула Наташа.

Но Вадим не стал брать помидор, он встал, шагнул к ней и прижал ее к себе. Сильно, но Наташа боялась пошевелиться, чтобы он ее не отпустил.

– Ты – моя судьба, – тихо сказал он и поцеловал заплаканные глаза, а потом волосы. Целовал и все не мог остановиться.

– Как ты меня нашел? – спросила Наташа, подкладывая ему очередной соленый помидор.

– Сама же сказала, что тетка в Стасове умерла, – удивился он. – А остальное – дело техники. Язык до Киева доведет.

Он улыбнулся и поцеловал тонкие пальцы, взяв ее руку в свои.

– А ничего живут сельские доктора! – кивнул он на огромный телевизор. – Тыщ сто, не меньше.

– Ничего, – согласилась Наташа.

Она догадывалась, откуда здесь огромная плазменная панель. От Петра Михайловича Сапрыкина. От дяди Николая.

Телефон заиграл неожиданно, и Наташа опять испугалась неизвестно отчего. Что-то она стала очень пугливой.

– У меня сногсшибательные новости, – не здороваясь, объявила Юля.

– Ну давай, – вздохнула Наташа. Вряд ли Юлины новости покажутся ей сногсшибательными.

– Ну даю, – засмеялась подруга, – Петр уволил Марину.

– Что?!

– Вот тебе и что! – удовлетворенно сказала Юля. – Будешь еще ехидничать? Я сегодня на работу вышла. Должна была к понедельнику Петру отчет подготовить, но не подготовила. Он ведь появиться-то должен был в среду, не раньше, а к среде я бы все точно сделала. Пришлось сегодня выйти. Сижу себе, работаю, вдруг заявляется Марина. Меня увидела, прямо в лице изменилась, так ей это не понравилось. И вся какая-то дерганая, лицо в красных пятнах, ужас. Закрылась у себя, даже кофе заварить ни разу не вышла. Часа через два только из кабинета показалась, в туалет направилась, не иначе. Короче, я моментом воспользовалась и у нее на столе нашла заявление. Уже подписанное. А в принтере приказ. Уволить по собственному желанию. Ну как тебе новость?

– Черт-те что. А почему ты думаешь, что Петр ее уволил? Может, она сама другую работу нашла?

– Как же! Сама она с такого тепленького местечка уйдет! У нее оклад знаешь какой? Нам с тобой и не снился. Нет, Наташ, он ее уволил. Точно. Узнать бы только, за что. А пришла она за вещами своими, видно, не хотела, чтобы кто-нибудь видел, как она уходит, и ненужные вопросы задавал.

– Да… – признала Наташа, – новости сногсшибательные.

– Не новости, а новость, – поправила Юля, – потому что есть еще одна. Еще сногсшибательней.

– Ну давай, – теперь уже попросила Наташа.

– Выдрин убил Озерцова!

– Что?!

– Класс! Да? – засмеялась подруга. – В общем, возвращается Марина, на меня еще зыркнула так, видно, поняла, что я в кабинет наведалась, а тут звонок. У нас ведь городской общий, у нее и у меня. Я беру трубку как ни в чем не бывало и говорю – вас, Марина Петровна. Она послушала, потом ахнула и вопросы стала задавать, на меня уже никакого внимания. В общем, звонила какая-то их подруга. Они там все подруги – Марина, Александрина, мамаша Озерцова. Короче, Выдрин Озерцова сшиб. Вроде как подрезал. То есть ДТП устроил. Только, бедняга, не знал, что там на дороге камера висела. Теперь будет долго об этом жалеть. У Борьки мать-то, оказывается, в мэрии работает. Представляешь? С такими связями она нашего Толика надолго посадит.

– Господи! – ахнула Наташа. – А ты точно знаешь, что это Выдрин?

– Они уверены. Вряд ли камера ошиблась. Только за каким чертом Выдрину какой-то Озерцов сдался?

– Он его шантажировал, – проговорилась Наташа.

– Да-а? А ты откуда знаешь?

– Слышала разговор, – соврала Наташа, – Озерцов с приятелем беседовал. Борька Выдрина с какой-то женщиной увидел, когда не надо. Просил тысячу зеленых, и Выдрин заплатил.

– Это за какую же бабу Толик деньги платить будет? А тем более убивать? – не поверила Юля. – Разве что за Александрину…

– Юль, ты с ума сошла? На кой черт он Александрине?

– Тоже верно. Ума не приложу… – задумалась подруга, – Наташа! Наверняка Выдрин аферу с налоговой организовал, а когда сорвалось, на Борьке отыгрался! От злости.

– Да нет, это вряд ли. Он что, совсем уж ненормальный?

– Нормальный не будет у Петра фирму оттяпывать. Ладно, если что узнаешь, позвони.

– Ты тоже.

Наташа закрыла телефон, покрутила его в руке и набрала недавно занесенный номер.

– Макс, почему ты сказал, что этого не может быть? Чтобы наш директор Борьку убил?

Она выслушала ответ и в раздумье походила по комнате. Петр Михайлович рано утром, почти ночью, вызвал Озерцова на лестничную клетку, накостылял ему не много и не мало и велел передать дружку, то есть Максиму, что убьет их не задумываясь, если они приблизятся к его домочадцам ближе чем на километр.

Тут ей стало так радостно, что она засмеялась неизвестно чему, подсела к Вадиму, развалившемуся на старом удобном диване с книжкой – как ни странно, с дамским детективом, и прижала к себе его голову.

Александрина успешно старалась занять день домашними хлопотами. Все, что можно, перестирала, испекла для Сережи сладкий пирог, разобрала один из огромных встроенных шкафов и к вечеру, вернее, уже к ночи так устала, что даже печальные мысли об одинокой безрадостной жизни, казалось, отступили. Во всяком случае, слезы уже не лились сплошным потоком, как утром, она даже решила, что выплакала свое горе. Бабушка когда-то так говорила – выплакать горе.

Петр уехал в толстом свитере, и Александрина решила почистить пиджак, в котором муж ходил все последние дни. Она привычно сунула руки в карманы, достала мятый носовой платок, бросила его в стиральную машину и только тогда нащупала бумажный листок.

Марина – равнодушно поняла она, в сотый раз читая четыре коротких слова: «У Вашей жены любовник. Выдрин».

Несколько лет назад Александрина радовалась за их общую подругу Инну. Та вышла замуж за человека, которого любила давно, еще с института, и была так откровенно счастлива, что своим счастьем словно заражала всех вокруг. Александрина тогда взахлеб рассказывала Марине, как здорово все сложилось, какие молодожены оба помолодевшие, и зря они так долго обманывали судьбу.

– Угу, – хмыкнула Марина, – я тебе тоже кое-что расскажу. У нее любовник, – и она назвала фамилию мужа другой их общей подруги.

Фраза была точно такой же, как на мятом листе бумаге.

– Не может быть, – не поверила тогда Александрина, – того просто не может быть.

– Еще как может! – засмеялась Марина.

После этого Александрине стало неприятно общаться с Инной, и давняя дружба распалась сама собой. В той жизни она считала подлостью спать с мужем подруги. В той жизни она любую измену считала подлостью.

«Марина», – равнодушно думала Александрина.

После страшной сентябрьской ночи она стала без конца ездить в фирму мужа. На нее накатывала вдруг волна страха, и ей казалось, что, как только она войдет в офис, тут же поймет, знает Петр или нет. Она понимала, конечно, что делает это зря и только напрасно привлекает к себе ненужное внимание, но все равно ехала, придумывая несуществующие поводы.

Выдрин держался с ней равнодушно-вежливо, как и надо, и только один раз, недели две назад, попытался обнять ее в коридоре. Обнять по-дружески, без какого-либо намека на интимность, но Александрина так от него отскочила, что он почти испугался, вытаращил глаза и сразу же, промямлив что-то, исчез. Марина тогда их видела. А еще Боря, сын ее заказчицы Озерцовой из мэрии. Выводы Марина сделала верные.

Почему подруга написала Петру, Александрина тоже знала. Потому что Марина Петровна, заместитель директора, стала поливать цветы, когда Александрина процедила, что земля под ними совсем сухая. Александрина хотела, чтобы цветы полила черноглазая Юля, которая на юбилее фирмы долго смеялась с ее мужем. Она смеялась, а жена ждала, когда он обратит наконец на нее внимание. Юля не шевельнулась, и Марина взяла лейку.

Александрина унизила подругу и получила достойный ответ.

Она сидела на мягком стуле в прихожей собственной квартиры, тупо смотрела на мятый лист бумаги и не шевельнулась, когда заскрежетал замок, и только отметила, что у Петра очень грязные ботинки.

– Мы забудем это, Лялька, – прошептал он, склонившись над ней, и неловко обнял, поднимая ее со стула. – Да ведь и не было ничего, правда?

Ей хотелось ответить, что она без него умрет, но губы не слушались, и тогда он, углядев в ее руке скомканный листок, вырвал его, смял совсем и бросил под ноги. Она опять хотела что-то сказать, и опять губы не послушались, и она беззвучно заплакала, уткнувшись ему в грудь.

– Я люблю тебя, – громко сказал Петр, прижимая ее к себе. – Я без тебя жить не могу. Я никому тебя не отдам.

И тогда Александрина зарыдала по-настоящему, по-бабьи, в голос.

Эпилог

– Пошли покурим, – Морошин позвонил, едва Наташа успела закончить программный модуль, который планировала сделать еще вчера.

– Пошли. – Браться за новую программу не имело смысла – скоро должен приехать Вадим, все равно она уже ничего путного написать не успеет.

В курилке толпился народ, и Стас подтолкнул ее к двери своей комнаты.

– Говори быстрее, – велела Наташа. – Я скоро уйду.

– Фирму сокращать будут.

– Да-а? Откуда ты знаешь?

– Слышал, как Петр с замом новым разговаривал.

– Странно, что Юля ничего не знает, – удивилась Наташа. Обычно подруга была в курсе всех новостей.

– Ну тебя-то не уволят, – успокоил ее Стас. – У тебя по договору проект через два месяца кончается. Никто другой сделать точно не успеет. И вообще Петр тебя любит.

– Я думаю, и тебя не уволят. Помнишь, когда Петр этого зама нового представлял, тебя в числе лучших молодых специалистов назвал?

– Я тоже так считаю. А уволят – наплевать, другое место найду. Только обидно, что работяг сократят, а шушера всякая, секретарши разные, останутся.

Под работягами Морошин имел в виду настоящих инженеров.

– Стас, я не думаю, что так будет. Что же, начальство совсем не соображает?

– Чего начальство не соображает? Здравствуйте.

Наташа и Стас подняли глаза и обомлели: рядом с ними стояли сам директор Сапрыкин, а с ним его новый заместитель, которого все пока так и звали – Новый.

Рабочие столы в фирме отделялись друг от друга высокими книжными полками, и заметить входящих в помещение было трудно, вот они и не заметили.

– Здрасте, – в один голос отозвались Наташа и Морошин. При этом Стас побледнел почти до синевы, а она покраснела.

– Так какие претензии к начальству? – опять спросил директор.

– Нет, Петр Михалыч, – промямлила Наташа, – это мы… так.

Помолчав, директор укоризненно покачал головой, и начальство направилось дальше.

Вадим ждал Наташу у входа в офисное здание и досадовал, что утром, тестируя новую установку, не отодвинул шкаф с этой самой установкой от стены и не подергал провода – поленился. В понедельник сделаю, решил он.

Он посмотрел на часы – пора выезжать. Путь им предстоял не близкий – в Стасово.

Наташа появилась в дверях неожиданно, и он обрадовался, как будто не расстался с ней только сегодня утром, и хотел выскочить из машины, но замер, растерянно уставившись на нее.

Она как будто светилась, окруженная золотой аурой.

А может быть, просто на миг выглянуло солнце, разгоняя поздний осенний туман.

Content

Евгения Горская
Дар или проклятие

Татьяна Устинова Великая сила настоящего детектива

Понедельник, 9 ноября

Вторник, 10 ноября

Среда, 11 ноября

Четверг, 12 ноября

Пятница, 13 ноября

Суббота, 14 ноября

Эпилог