Алексей Сухаренко

Блокада. Запах смерти

Посвящаю книгу своей маме

Часть первая

Запах смерти

Июнь 1941 года подходил к концу. Месяц был очень теплым, но жара не радовала горожан, не звала за город к прохладе водоемов на семейные пикники. В общественной атмосфере чувствовался какой-то негласный запрет на радость, по крайней мере, на ее публичное проявление. Да и кто бы рискнул показать свое счастливое состояние, даже имея на это все основания, на фоне тяжелейшего положения на западном фронте? Рабоче-крестьянская Красная Армия отступала под натиском фашистской армады, сдавая один населенный пункт за другим. Даже школьные выпускные вечера больше становились похожи на торжественные комсомольские собрания, которые в своем большинстве проходили как проводы мальчишек добровольцами на фронт. Улыбающиеся люди воспринимались с удвоенной подозрительностью и непониманием. Растерянность и страх перед неизвестностью – вот те основные чувства, которыми было пронизано все советское общество. Или почти все, поскольку, конечно, было немало бравады, особенно среди молодых людей, испытывавших неподдельный интерес к происходящему как к некому историческому рубежу, за которым они могут покрыть себя неувядаемой воинской славой, как когда-то их кумиры – герои Гражданской войны. Но таких было мало. Перед агитационными плакатами «Ты записался добровольцем?» редко задерживались мужчины призывного возраста. Видимо, потому, что красноармеец с гневным, обличительным лицом неизменно указывал пальцем на любого остановившегося перед ним. И человек начинал себя считать в чем-то виноватым перед Советской Родиной, перед теми, кто погибал на фронте в тщетных попытках остановить врага, перед членами их семей. Ему становилось стыдно. Как правило, подлежащие призыву на военную службу в начале разговора старались не смотреть прямо в глаза собеседникам и почти всегда заканчивали беседу словами: «Вот и мне скоро на фронт…» И только после этой фразы мужчины поднимали взгляд, и в глазах у них читалось облегчение. Те же, чьи родственники уже находились на фронте, отличались от остальных более прямым и открытым взглядом, в котором, впрочем, угадывалась заметная тревога за своих близких.

Ивана Ефимовича Зарецкого по кличке Ванька Зарецкий или Цыган разбудил голос Левитана. Ванька прислушался. Трагический голос диктора извещал о тяжелом положении советских войск на Ленинградском фронте. Немцы вплотную подбирались к городу, преодолевая нечеловеческое сопротивление Красной Армии. У Ивана было двоякое чувство. С одной стороны, как у любого деклассированного элемента, его переполняло злорадство. Победы немецкой армии он воспринимал как пинок под зад Советам и, прежде всего, его ярчайшим представителям: милиции, госбезопасности, комиссарам и иным активистам, то есть тем, кто всю жизнь не давал Ваньке спокойно жить, начиная с беспризорного детства. Но с другой стороны, его беспокоила затянувшаяся беспомощность хваленой Красной Армии – «самой сильной армии мира».

«Стрелки ворошиловские… Только и могут стрелять в затылок, – завертелось в его голове. – Где этот усатый хрен? Как там его… Буденный! Где его конная армия?!»

Чтобы унять беспокойство, Ванька раскурил старую лагерную трубку. Цыган в свои двадцать восемь лет был одним из уважаемых ленинградских воров. Этим он был обязан лихой воровской карьере, насчитывающей две судимости за карманные кражи, побег из лагеря и целый ряд квартирных погромов, за которые он отбыл шестилетний срок, так и не выдав в НКВД своих подельников. Под одеялом на кровати рядом с ним заворочалась Софочка Вайнштейн, дочь врага народа и бывшего профессора юриспруденции, а в настоящее время проститутка и сожительница вора-рецидивиста Ваньки Зарецкого.

Цыган познакомился с профессорской дочкой на Кузнечном рынке на следующий день после возвращения из лагеря. В рыночном закусочном павильоне, облюбованном местным криминалом, он встретил своих бывших подельников по квартирным погромам – Людвига Нецецкого по кличке Дед и Федора Гордеева по кличке Федуля. Воры встретили Цыгана с нескрываемой радостью. Сорокапятилетний Федуля, мужчина под два метра ростом, с нечеловеческой силой в руках, чуть не сломал Ваньке ребра медвежьими объятиями. Дед вел себя чуть сдержанней, как и положено вору, державшему в подчинении практически весь преступный мир города, но и он отдал должное воровскому корешу, не сдавшему его легавым. Вместе с ворами за столиком сидели и их подруги, на одну из которых Цыган сразу обратил внимание.

– Вот, познакомьтесь, девочки: самый фартовый петроградский парень – Ваня Зарецкий, – представил Дед вновь прибывшего.

– Наконец-то молоденький кавалер, – игриво улыбнулась ярко накрашенная, полная рыжая дама лет тридцати пяти, протянув ручку для знакомства. – Зиночка.

– Софья, – представилась девушка, удостоив Цыгана коротким, но внимательным взглядом.

– Дочка моего адвоката Льва Иосифовича Вайнштейна, который меня отмазал лет восемь назад от грабежа ювелирки, – кивнул на нее Дед.

Цыган помнил то дело и пожилого адвоката, на редкость смелого еврея, от дотошности которого выли и агенты уголовного розыска, и следователи.

– Бедный, бедный Лев Иосифович… – сделал огорченное лицо Нецецкий. – Надо его помянуть, раз уж к слову пришелся.

– Не смейте моего отца хоронить! – вспыхнула злостью девушка. – Я же говорила – «десять лет лагерей».

– Знаем мы эти червонцы, – зло усмехнулся Дед, наливая водку в стаканы. Но тему сменил: – За тебя, Ванечка! С прибытием!

К Деду то и дело подваливала местная шпана – то передавала вору пачки мятых денежных банкнот, то ювелирные изделия и часы, то просто шепталась с ним, косо поглядывая на женщин и Цыгана. Все подходившие были молодые парни, которые шесть лет назад еще не помышляли о воровстве, и потому Ваньке не знакомые. Но Цыган понял: рыночные щипачи несут дань в воровской общак. Дед передавал полученное Федуле, который складывал все в старый кожаный портфель.

«Все как до моей посадки», – порадовался Цыган сохранению воровских традиций, вспомнив, как сам начинал воровскую жизнь с карманных краж. Немало денег и золотишка переносил и он, пока его не стали брать на крупные дела.

Но мысли о прошлом быстро ушли, так как при каждом взгляде на профессорскую дочку Цыган чувствовал: вот женщина, о встрече с которой он мечтал все шесть лет в Архангельском лагере. То ли от выпитого, то ли от охватившего его желания Ванька все меньше вслушивался в слова Деда и все чаще смотрел на Софью, пытаясь в ее взгляде понять свои шансы. Дед давно увидел неприкрытый интерес бывшего лагерника к девушке и с хитрой улыбочкой переглянулся с Федулей.

Зинка бесцеремонно, словно гордясь своим правом демонстрировать отсутствие культуры и женской скромности, позвала Софью «отлить». Та смущенно глянула на Цыгана, словно пытаясь сказать, что ей неудобно за подругу. Воры, наоборот, одобрительно засмеялись, почитая это за некий дамский флирт.

– Тебе, Ванька, сегодня не до дел. Надо отдохнуть от жизни у «хозяина» и стряхнуть лагерную пыль. – Дед подвинул стул поближе к Цыгану и достал из кожаного портмоне пачку денег, протянув Цыгану: – Оттянись недельку-другую.

– Благодарствую. – Цыган машинально принял деньги, думая о Софье.

– Чтобы тебе не таскаться по городу в поисках бабы, возьмешь Софью, – Дед с удовольствием следил за реакцией молодого вора, – вижу, что глянулась тебе девка. Что же, бери, хотя и от сердца отрываю. Я свои долги умею отдавать. У нее, кстати, и хата путевая в подвале на Лиговке, без соседей. Бывшая дворницкая.

Цыган хотел подробней расспросить о Софье, но в тот момент дамы вернулись. Софья, узнав о решении Деда, со злостью посмотрела на Цыгана, но перечить не стала.

– Опять меня обскакали… – обиженно надула губки Зинаида, которая сама надеялась провести с чернявым молодым вором бурную ночь. – Дед, ну почему самое сладкое мимо меня проносят?

– От сладкого толстеют, Зинка, – заржал Нецецкий.

На следующий день объявили о войне. Затем о мобилизации. Но для Ваньки Зарецкого время как будто остановилось в сыром полуподвальном помещении дворницкой, где кроме широкой пружинной кровати, обеденного стола да платяного шкафа практически не было больше никакой мебели. Имелся, правда, еще патефон. И груда книг. Они были везде, даже под умывальником и в туалете. От нечего делать Цыган стал листать их. Он приучился к чтению за время своих лагерных отсидок, однако тут книги были посложней. Но Цыган не торопился, перечитывая по два-три раза предложение или страницу, если чего-нибудь не понимал.

Раз в три дня Софья уходила на рынок и возвращалась с человеком Деда, тащившим за ней многокилограммовые сумки с продовольствием и спиртным. Все свободное время, за исключением сна и еды, они отдавали любовным утехам под звуки классической музыки и русского романса. Говорили мало. Цыган наслаждался женским телом, не рассчитывая на какую-либо взаимность со стороны девушки, понимая, что она была любовницей Деда и сейчас просто выполняла его указание. Софья поначалу делала вид, что отдается Ваньке лишь по обязанности, но спустя несколько дней перестала себя сдерживать и скрывать, насколько ей с ним хорошо. Цыган сразу почувствовал перемену, польстившую ему.

Однажды утром, разбуженный очередной сводкой с фронтов по радио, Ванька не выдержал и спросил лежащую рядом подругу об ее отношениях с Дедом. Девушка, к удивлению Цыгана, не захотела говорить об этом, а когда Ванька продолжил расспросы, заплакала. Настроение у Цыгана испортилось, и неизвестно, чем бы разговор закончился, но в окно дворницкой постучали условным сигналом. Пришел посыльный Деда – молодой парень по кличке Шкет. Ему едва исполнилось семнадцать, и на его веснушчатом лице легко читались уважение и зависть к Ваньке Зарецкому, который отлеживался с такой биксой на полном пансионе, в то время когда воровскому сообществу приходилось все тяжелее и тяжелее в условиях объявленного военного положения. Шкет пришел за Цыганом, которого Дед звал на воровской сход. И Ванька даже обрадовался, так как оставаться с Софьей наедине после ее слез ему не хотелось. К тому же он уже начал скучать без привычных воровских занятий.

В городе было много патрулей, а у Ваньки не имелось никаких документов, кроме справки об освобождении, к тому же он не встал на учет в райотделе милиции после приезда в город, что в условиях объявленного военного положения грозило большими неприятностями. Поэтому Цыган со Шкетом добирались до окраины города с предосторожностями. Дед собирал воровской сход в частном доме небольшой деревушки Каменка, сразу за выездом из города. Дом был крайний, на самом отшибе.

У сельского ларька стояли легковая машина и два грузовичка с покрытыми брезентом кузовами, на которых, видимо, приехали приглашенные воры, оставив свой транспорт у магазина в целях конспирации. У калитки маячил на стреме щербатый парень, который, увидев Шкета, поздоровался с ним кивком головы. В доме Цыган застал Деда, Федулю и еще трех пожилых воров. Двое были ему знакомы, а третьего, с внешностью конторского служащего, он видел впервые. На столе, кроме самовара и баранок, ничего не было, что предвещало серьезный разговор.

– Ну что ж, уважаемые господа-товарищи уркаганы, – любимой присказкой начал Дед, – собрались мы в тяжелую пору. Не потому тяжелую, что Гитлер на гоп-стоп Хозяина взять хочет, это их личная свара, а потому, что на нашей делянке жить трудно стало. Легавые неделю облавы чинили, вязали всех подряд. Все наши норы прошерстили. Блатных уже нема в городе. Из воров только мы остались, по мудрости и волчьему нюху. А кому-то просто фарт вышел… – Дед повернул голову к Цыгану, намекая на его отлежку.

– Истину толкуешь, – вступил в разговор Фомка, пятидесятилетний вор-взломщик плотного телосложения, с изъеденным оспой лицом. – Не с кем стало не то что на дело пойти, а просто потрындеть или колоду побунтить.

– Мож, пересидеть смуту в лагерях, где потеплей? На Ростовский спец отъехать? – предложил длинноносый и худощавый вор-карманник средних лет по кличке Драга.

– А не сдать ли тебя, Драга, в военный трибунал за пораженческое настроение? – моментально отреагировал Дед, и все одобрительно заржали, оценив шутку.

– Теперь в городе без прописки и ксивы не выжить, – продолжил Дед, дождавшись окончания веселья, – надо нам правильные бумаги делать, пока старые связи остались.

– Верно говоришь, Дед. У меня ж, кроме «портянки», нет ни черта, – быстро отреагировал Цыган.

– И самое неприятное – проблема с харчами в городе, – продолжил Дед. – Началась повальная инвентаризация, подвоз продуктов ограничен. По нашим сведениям, горсовет собирается вводить продуктовые карточки.

– Ну, мы-то голодными не останемся, – ухмыльнулся Драга, – всегда продмаг подломить сможем.

– По этому вопросу толковать будет Афанасий Игнатьевич. Надеюсь, все его знают? – кивнул на человека, похожего на конторского служащего, Дед.

– Что ж, Кубышка – барыга заслуженный, еще до красных всю скупку в городе держал, – покивал Фомка. И усмехнулся: – Как только тебя губчека не шлепнуло, не пойму?

– Губчека тоже красиво жить хочет, – недовольно огрызнулся пожилой мужчина, протирая стекла стареньких очков полой стеганой душегрейки. – К тому же я все старые следы замел, так что Кубышки больше нет, а есть Афанасий Игнатьевич Сосков, ветеран гражданской войны, начальник продовольственного подотдела горисполкома.

– Оба-на! – чуть ли не хором вырвалось у присутствующих, к нескрываемому удовольствию старого мошенника.

Афанасий Игнатьевич говорил долго. Прежде всего, он убеждал воров начать организованные кражи продовольствия, хозяйственных товаров и другого имущества, дефицитного в военное время. Говорил о необходимости похищать продовольствие машинами, железнодорожными вагонами и обеспечить его тайное хранение в труднодоступных для обнаружения местах, лучше всего за городом, в одном из недостроенных подземных хранилищ, которое возводилось исполкомом для тех же целей, но не успело быть сдано в эксплуатацию по причине консервации объекта в начале войны. Подчеркивал, что при его возможностях в оформлении товарно-транспортных и складских документов они за месяц запасутся достаточным количеством продовольствия, и если придет немец, то смогут открыть свободную торговлю или продать запасы немцам, которые, в отличие от коммунистов, допускают и поощряют на оккупированных территориях коммерцию, платят дойчмарками без обмана.

– А если продовольствия в городе будет мало, то за продукты мы можем по весу рыжьем брать. Небось, не забыли, как было в голодное время в Петрограде… – разгоряченно окончил свой монолог старый спекулянт.

Воров не очень радовало заниматься продуктами, они привыкли к шуршащим банкнотам и золотишку, но открыто выражать свое несогласие никто не рискнул, слишком убедительно говорил Кубышка, у которого нюх на любую спекуляцию был природный.

Афанасий Игнатьевич, даже не попив чая, что-то обсудил наедине с Дедом, а затем поспешил к своей служебной машине. Вместо него в хату вбежал Шкет с профессиональным фотоаппаратом и сделал фотографии воров на новые документы, которые им должен был справить работник горисполкома.

После ухода Цыгана Софья Вайнштейн, к своему немалому удивлению, вместо ожидаемого облегчения почувствовала внутреннюю пустоту и подкрадывающуюся тревогу. Такие же ощущения, только гораздо сильнее, были у нее после ареста отца. Мать Софьи умерла от тифа в 1921 году в деревне, куда она во время голода поехала, чтобы выменять на вещи какие-либо продукты. С того времени девочка воспитывалась отцом и нанимаемой им прислугой.

В день своего ареста отец попросил у энкавэдэшника разрешения проститься с дочерью.

– Деньги в иконе, в окладе, – кося глазом на стоящего рядом милиционера, шепнул он ей на ухо. Затем добавил: – Если через пять-шесть месяцев не выйду, помолись за меня и уезжай из города.

После его ухода Софья просидела всю ночь в оцепенении, не зная, что делать. Еще вчера на юридическом факультете, где Соня училась, все завидовали ей, зная ее отца, профессора кафедры уголовного права. А сегодня она – дочь врага народа! Опасения оправдались с лихвой. На первой же лекции в аудиторию вошел парторг университета. Совершенно не церемонясь, он вызвал ее и объявил об аресте профессора Вайнштейна. По аудитории пронесся шумок удивления. Сколько раз за время учебы в школе и в университете Софья слышала подобные объявления, касавшиеся кого-то из соучеников, и даже ощущала в себе чувство негодования в отношении тех комсомольцев, которые не смогли выявить в своей семье зачатки предательства Советской Родины. Более того – тех, кто не хотел отказываться от своих родителей-преступников, она просто ненавидела. Один раз даже выступила по поручению парторга университета с осуждением студента, утверждавшего, что его отец невиновен.

Сейчас все происходило по тому же сценарию. Парторг, рассказав про преступную контрреволюционную группу, куда входил профессор уголовного права, стал цитировать слова Сталина о том, что дети за своих отцов не отвечают, отметил безупречную комсомольскую деятельность Софьи, ее принципиальность в подобных случаях и, подводя итог, обратился к ней, как будто вопрос об ее отказе от отца они с ней уже решили и теперь дело лишь за формальным публичным подтверждением. Софья пробежала взглядом по аудитории в надежде найти свою лучшую подругу Анастасию, но не увидела ее. Зато то и дело натыкалась на глаза других своих сокурсников – кто смотрел холодно и равнодушно, словно видел впервые, кто с еле скрываемым презрением, а некоторые с радостным любопытством, как на захватывающем театральном действии. На языке стали по-змеиному клубиться фразы отказа от отца – врага народа. «Поверьте, я и подумать о таком не могла… если бы я знала, я сама бы сообщила…» И вдруг Софья будто вновь ощутила запах отца – одеколона и курительной трубки, такой родной, близкий и такой далекий.

– Я любила и буду любить своего отца! – вырвалось из уст девушки.

В аудитории повисла холодная тишина. Парторг хотел что-то сказать, но Софья бросилась к дверям, словно боясь, что в следующий раз у нее не хватит смелости повторить то же самое. Дальше было как у всех. Исключение из университета; выселение из отдельной трехкомнатной квартиры и предоставление взамен сырой однокомнатной квартирки в полуподвале того же дома; на работу устроиться невозможно… Слова «дочь врага народа» делали свое дело. Поначалу деньги, оставленные отцом, дорогая мебель и вещи позволяли прилично существовать, но и не очень долго. И тут пришло письмо от отца. Спустя полгода он все еще сидел в следственном изоляторе и просил передачу. А денег не было. Тогда девушка пошла на панель. Однажды возле Московского вокзала к ней подошли двое блатных и, приставив к боку финку, привели на Кузнечный рынок к Деду. Пожилой вор дал денег на передачу, помог ее переправить, чтобы дошла до адресата. А потом решил, что опеку над симпатичной девушкой нужно продолжить, и предложил ей лечь с ним в койку в обмен на материальное покровительство. Софья согласилась, поскольку выжить в тех условиях самостоятельно не смогла бы. А теперь новая беда – она влюбилась. Влюбилась в Ваньку Зарецкого, в вора!

Настя Петракова давно проснулась, но продолжала лежать с закрытыми глазами, перебирая в мыслях события вчерашнего вечера. На занятиях в конно-спортивной секции «Буденновец» было объявлено, что в связи с войной секция закрывается. Говоря это, старый тренер Матвей Георгиевич Канцибер с трудом скрывал горечь. На вопрос ребят о судьбе лошадей он ответил, что животные теперь будут приписаны к городскому штабу обороны. Девушки и парни пошли прощаться со своими любимцами. Настя с трудом сдерживала слезы, подходя к стойлу Бурана. Словно предчувствуя плохие времена и разлуку с всадником, конь тыкался в грудь девушки, испрашивая ласки.

Буран достался Анастасии полгода назад, когда подруга по институту Софья Вайнштейн перестала посещать секцию, в которую ее и привела. Анастасия была больна, когда Соню выгнали из института, но из рассказов сокурсников знала о поступке подруги и почему-то не осуждала ее. Может, потому, что часто бывала в доме профессора и помнила о его добром отношении к ней. Как только Настя узнала о случившемся, она хотела отыскать Соню, чтобы хоть чем-то ей помочь, но родители категорически запретили, ослушаться их девушка побоялась. Ее отец, заслуженный коммунист, прошедший всю Гражданскую войну в дивизии самого Чапаева и работающий в НКВД, сказал всего несколько слов:

– Встретишься с дочерью врага народа, сама станешь дочерью врага народа.

Сегодня было воскресенье, поэтому за завтраком собралась вся семья Петраковых. Во главе длинного дубового стола, на своем обычном месте, восседал восьмидесятилетний Матвей Порфириевич Петраков, известный когда-то, еще в Санкт-Петербурге, портной. Рядом с ним, по левую руку, сидели бабушка Анна Ефимовна, затем тетя Мария с пятилетней дочерью Катей, Настина мать и братья – четырнадцатилетний Вячеслав и семилетний Андрей. По правую руку от деда находился отец Насти, за ним было место дяди Володи, мужа тети Марии, мобилизованного на фронт в первые дни войны и воевавшего теперь на Ленинградском фронте командиром артиллерийской батареи. На завтрак подали манную кашу со смородиновым вареньем и чай. Все взрослые сидели грустные. Каша была вкусная, только вот порции небольшие – бабушка, предупрежденная отцом Анастасии о введении продуктовых карточек, стала экономить. Взрослые члены семьи сразу озаботились созданием продуктовых запасов, и кто где мог доставал консервы, крупы, сахар, соль, спички, табак и другие товары первой необходимости в условиях военного положения. Казалось, что этим руководил глава семейства, отдавая указания и деньги младшим Петраковым, но все знали, что без одобрения Анны Ефимовны ничего брать не следует, поэтому всегда советовались с ней.

Настин отец был категорически против заготовок и даже наложил на них запрет. Ведь непосредственно при его участии в городе уже проводились мероприятия по предупреждению скупки продуктов и спекуляции ими. Частые облавы на рынках, инвентаризация продуктовых и хозяйственных магазинов выявляли огромное количество злоупотреблений и наглядно показывали, как много жителей Ленинграда занято созданием домашних продовольственных запасов. Недавняя директива Ленгорсовета об усилении ответственности за спекуляцию прямо указывала причину начавшегося дефицита продуктов – повальная их скупка населением – и ставила перед органами НКВД задачу по усилению репрессивных мер к скупщикам и спекулянтам. Поэтому Настин отец беспокоился, как бы кто-нибудь из членов его семьи не попался на продуктовых сделках. Приходя поздно вечером с работы домой, он первым делом осматривал кладовку, ища в ней новые продуктовые поступления, и только не найдя их, со спокойной душой ложился спать. Если бы он знал! Конечно, за его спиной семья продолжала приобретать все, что может пригодиться в военное время. Только теперь дед и бабушка хранили запасы не в кладовке, а в чулане, в комнате деда.

После завтрака к Матвею Порфириевичу пришел за заказом его давний клиент Бронислав Петрович Христофоров – известный в городе оперный певец. Несмотря на военное положение, Бронислав Петрович выглядел очень импозантно, как и прежде – белый парусиновый костюм элегантно дополняли светло-серые кожаные туфли-сандалии и белая широкополая шляпа, а в руках неизменная трость. Христофоров сел на диван и взял на колени сибирскую кошку Петраковых.

– Откуда сие прелестное существо? – обратился он к Анастасии, крепко держа вырывающееся из рук животное. – Раньше, помнится, ее у вас не было.

– Братья откуда-то принесли. – Насте было жалко домашнюю любимицу, уже от негодования шипевшую.

– Сразу видно, что дикая. – Христофоров поспешил сбросить кошку с коленей.

Очистив с колен прилипшую шерсть, певец переключил свое внимание на Анастасию, начав воспевать дифирамбы ее молодости и красоте.

– Приходите, Настя, ко мне в оперу, приглашаю. – Он достал из кармана контрамарку, а потом, о чем-то подумав, вынул второй билет. – И подружку свою приводите, чтобы одной скучно не было.

– Спасибо. – Анастасия с радостью приняла подарок.

– А после представления я вам театр покажу. Изнутри, как говорится.

– Не нужно ей театром интересоваться. – В комнату вошел старший Петраков, вынося шикарный твидовый костюм в мелкую полоску. – Она у нас будущий юрист. Неровен час, собьете девушку с правильного пути…

Последние слова Матвей Порфириевич произнес так, словно высказал недовольство предложением клиента. Увидев настоящее произведение портняжного искусства, Христофоров моментально переключился на костюм, не скрывая своего восхищения.

– Да, Матвей Порфириевич, вы – просто Шаляпин своего ремесла! Сколько я вам должен? – Бронислав Петрович достал кошелек.

– Ну, зачем деньги теперь, дорогой мой, на них же ничего не купишь… – вздохнул старый портной, строго следуя инструкции, полученной от Анны Ефимовны. – Сейчас все на натуральный обмен переходят.

– Понимаю, – улыбнулся Бронислав Петрович. – Что же, я тут недавно через свой союз папирос получил. И прикупил еще у некурящих артистов театра, так что могу табачком рассчитаться.

– Вот и хорошо, вот и по рукам, – моментально согласился дед, который постоянно ссорился с Анной Ефимовной, которая экономила деньги на его куреве.

Перед уходом, уже в коридоре, Христофоров перекинулся парой слов с Марией, но та, заметив любопытный взгляд племянницы, оборвала фразу, не договорив ее до конца. Впрочем, Анастасия не придала инциденту значения, так как мысли девушки были заняты предстоящим посещением театра, куда ее пригласил Христофоров. Бронислав Петрович был ровесником отца девушки, но, не в пример Алексею Матвеевичу Петракову, имевшему несколько ранений в Гражданскую войну и много работавшему в настоящее время, выглядел лет на тридцать пять, не более. Ни одного седого волоса, гладкая кожа, холеные руки – все это выделяло его на фоне других мужчин. Насте льстило, что признанный в городе красавец обращает на нее внимание. Она интуитивно понимала, что его приглашение продиктовано чем-то большим, нежели простая благодарность за сшитый костюм.

«Почему он сначала дал только одну контрамарку, а потом предложил прийти с подругой? И еще приглашение за кулисы…» – замелькали в ее голове путаные мысли. Девушку даже охватила легкая паника.

Настя вспомнила о своей бывшей подруге Софье Вайнштейн, с которой было так хорошо дружить, и единственной, которой она могла бы доверить свои юные переживания.

«Может быть, отыскать ее втайне от отца?» – подумалось ей. И Настя решила, что ничего страшного не будет, если она встретится с Соней и сходит с ней в театр.

После ухода из дома девушка быстро собралась и отправилась разыскивать подругу.

Алексея Матвеевича Петракова вызвал дежурный ОБХСС управления УНКВД по Ленинградской области и городу Ленинграду. Еще не войдя в здание, он увидел дежурную машину, в которой уже сидела выездная группа.

– Залезай, Петраков, тебя ждем, – приветствовал вновь прибывшего старший, майор госбезопасности, заместитель начальника управления НКВД Огурцов.

– Константин Сергеевич? – удивился его присутствию Алексей Петраков, сразу сообразив, что случилось ЧП, раз замначальника выезжает с оперативной группой.

– Убит начальник Бадаевских продуктовых складов. Дело особой важности, на контроле горкома партии, поэтому самых опытных собрали, – пояснил тот.

Кроме Петракова, в оперативную группу входили его хороший приятель старший оперуполномоченный отдела по борьбе с бандитизмом капитан Виктор Солудев со своим подчиненным лейтенантом Сергеем Мышкиным, старший следователь УНКВД Андрей Григорьевич Грязунов, эксперт-криминалист Вася Хрулев и дежурный судмедэксперт из горздравотдела – пожилой мужчина, которого Алексей Матвеевич неоднократно видел. Петраков понимал: его участие в сегодняшнем выезде на место происшествия обусловлено тем, что убитый был весьма важной персоной, особенно сейчас, когда в городе начался продовольственный кризис и введены карточки. Перед ним, сотрудником отдела борьбы с хищениями социалистической собственности, будут стоять вопросы о мотивах данного убийства. Значит, предстоит огромная работа по инвентаризации всех запасов продовольствия на складах, анализу складской документации, а также проверке деятельности убитого и его подчиненных по отпуску материальных ценностей.

Старенький автобус оперативников свернул на Рыночную улицу и остановился у большого каменного дома с барельефом по фасаду здания. Поджидавший приезда группы участковый подбежал к Огурцову с докладом.

– Товарищ старший майор госбезопасности, в восьмой квартире на третьем этаже ориентировочно ночью совершено убийство гражданина Павлухова Андрея Кузьмича. Труп обнаружен прислугой в восемь часов утра. Убитый находился дома один, так как жена и дочь уехали неделю назад к родственникам в Москву. На месте происшествия была применена служебно-розыскная собака по кличке Шарик. Собака взяла след, но, дойдя на проезжую часть, след потеряла.

– Шарик, говоришь… – как бы про себя произнес начальник группы. Было видно, что его расстроило отсутствие видимых зацепок.

Возле подъезда Петраков увидел милиционера-проводника с худющей овчаркой, которая лежала у его ног, не обращая внимания на приезд большого начальства.

– Чего у тебя собака такая дохлая? – поинтересовался Петраков.

– Так уже неделю продуктов не выделяют! – возмутился милиционер, словно надеясь найти помощь у офицера управления. – Говорят, что сняли с довольствия, а как ей, бедной, работать на голодный желудок…

Труп начальника складов Павлухова группа обнаружила на полу в гостиной. Покойник был одет в домашний халат на голое тело и лежал в скрюченной позе в луже крови, обхватив руками живот. Обстановка в квартире говорила о том, что здесь что-то искали. Вещи, белье и другие предметы были раскиданы по всем комнатам. Домработница, полная женщина лет тридцати пяти с заплаканными глазами, полными страха, в очередной раз рассказывала капитану Солудеву, как она пришла утром, открыв дверь своими ключами, и сразу заподозрила неладное.

– Вчера уходила – был полный порядок, а Андрей Кузьмич был очень аккуратный мужчина. А потом увидела хозяина на полу… – Женщина начала всхлипывать.

– Давно вы здесь работаете? – задал вопрос Огурцов, до того момента не вступавший в опрос свидетельницы.

– Второй месяц пошел, только и успела плату за первый получить.

– Зинаида… Как вас по батюшке? – поинтересовался лейтенант Мышкин, напарник Солудева.

– Васильевна.

– Зинаида Васильевна, а что было ценного в квартире, что могло пропасть?

– Ой, я даже и не знаю толком. Думаю, Полина Сергеевна, жена покойного, самое ценное увезла с собой в Москву.

– А что все-таки было ценного-то? – не отставал от прислуги лейтенант.

– Драгоценности у хозяйки. Но когда я помогала ей собирать вещи, видела, как она шкатулочку в свой ридикюль положила. Про деньги не знаю. Может, и были. У них и письменный стол в кабинете на ключи закрывался, и комод.

– Мышкин, проверьте, – моментально отреагировал старший группы.

Лейтенант убежал проверять.

– А где вы раньше работали? – поинтересовался Петраков.

– В столовой номер шесть.

– А чего ушли? – подхватил эстафету Солудев. – В столовой работа поинтересней же…

– Заведующей – может быть, а не простой работницей, – возразила прислуга. – Зарплата небольшая, вся черная работа на тебе, а пенки заведующая снимет.

– Странно все же, Зинаида Васильевна, как вы решились из такого сытного места, как столовая, да в такое время уйти? – продолжил развивать свою тему Петраков.

Зинаида Васильевна в недоумении вытаращила глаза на оперативника, словно говоря: «Ну я ведь вроде уже ответила…» Зато коллеги Петракова, моментально смекнув подтекст вопроса, оживились, и их интерес не прошел не замеченным для свидетельницы. Женщина напряглась, обдумывая, что сказать, словно понимала: сейчас последует еще более сложный вопрос.

– Ну, когда я уходила, карточек еще не было же… – прозвучало словно не ответ, а просьба верить в чистосердечность ее показаний.

– Вы знали, кем работал убитый, когда устраивались к нему в дом? – Алексей подошел к самым интересным для него вопросам.

– Да. Наша столовая продукты с Бадаевских складов получает.

– А кто вам помог устроиться к убитому? – не выдержал заместитель начальника управления, поняв, на какую информацию пытается выйти его подчиненный.

– Да никто. Старая горничная у нас в столовой часто обедала, ее хозяин прикрепил. А тут она собралась к дочери в Караганду, вот и сказала мне, что ищет себе замену. Я, дура, взяла и согласилась… – Женщина опять начала всхлипывать. – Думала, при таком начальнике и я без голода проживу.

– Солудев, Петраков, продолжайте работать, я поеду в управление. По окончании ко мне на доклад. – Огурцов потерял интерес к допросу, так как понял, что по горячим следам убийство раскрыть не удастся.

Бывшую прислугу в сопровождении милиционера отправили в ближайший участок, чтобы проверить все ее данные. К тому времени судмедэксперт, Эммануил Моисеевич Кучик, закончил предварительный осмотр трупа.

– Смерть предположительно наступила от проникающего колото-резаного ранения в область живота, причем убийца хладнокровно провернул воткнутый в тело нож, сделав своеобразное харакири, – доложил он.

– Ящики комода и письменного стола в кабинете взломаны, и в них пусто, – сообщил Мышкин.

– Протокол осмотра места происшествия я уже закончил. – Проинформировав группу, следователь Грязунов обратился к специалисту научно-технического отдела: – Василий, ты нашел что-нибудь для приобщения?

– Только пару смазанных отпечатков, – доложил Василий Хрулев, продолжая осыпать черным порошком все контактные поверхности.

– Пригодные? – поинтересовался капитан Солудев.

– Условно пригодные. Очень мало папиллярных линий, – вздохнул специалист.

– Значит, у нас практически ничего нет, – с горечью констатировал лейтенант Мышкин. – С чем же мы предстанем перед Огурцовым?

В тот момент участковый привел личного водителя убитого, который все это время сидел в машине на улице. От него оперативники узнали, что вчера вечером шофер привез своего начальника домой в половине десятого и помог ему занести большой продуктовый набор. Мужчина также пояснил, что еще вчера утром Павлухов вызвал его в кабинет и дал указание пойти на главный склад к его заместителю и получить там продукты. Сегодня же утром перед работой они должны были завезти данный набор в городской комитет партии.

«Ну вот, и по моей теме пошла информация, – моментально отреагировал про себя Петраков. – Только, кажется, не очень полезная».

– А кому нужно было передать продукты? – поинтересовался работник ОБХСС у свидетеля.

– Не знаю точно, хозяин сказал только, что в секретариате у кого-то день рождения.

– Какие продукты были в наборе? – продолжал интересоваться Петраков.

– Понятия не имею. Они все были упакованы в большие коробки, как на почте. Три коробки килограммов по десять весом каждая, – выдал последнюю, исчерпывающую информацию водитель.

Алексею Петракову хотелось еще поговорить со столь важным, в его понимании, свидетелем, но коллеги полностью утратили интерес к водителю после слов о горкоме партии, и Петраков решил пока закончить допрос.

Вечером Солудев и Петраков явились с докладом к Огурцову. Старший майор, говоривший с кем-то по телефону, жестом пригласил их войти.

– Да, товарищ генерал-летенант, слушаюсь! – услышали оперативники ответ своего руководителя в трубку и поняли, что он разговаривает с начальником военного гарнизона города.

– Ну вот, нам дано семь дней на раскрытие данного дела, – передал самый важный момент диалога Огурцов. – Надеюсь, вы меня хоть чем-нибудь обнадежите?

Выслушав малооптимистичный отчет, он посерел лицом, проведя рукой по левой стороне груди, словно проверил, на месте ли орден Красного Знамени. Но оперативников обмануть не удалось – все в управлении знали о его больном сердце.

– Может, воды? – подскочил к Огурцову с графином Солудев.

– Коньяку бы лучше, – попытался пошутить начальник, – да где его взять?

Через минуту он пришел в себя и определил с оперативниками первоочередные следственно-оперативные мероприятия по раскрытию дела.

– Думаю, за основную, рабочую версию следует взять мотив ограбления. Все же знают, какой сейчас дефицит продовольствия, – подытожил Огурцов.

– Да, главное, что не диверсионный акт, – с лету понял его капитан Солудев.

– Для пущей убедительности мотивов ограбления надо составить перечень проднабора, чтобы от чтения у всех слюнки текли, – грустно улыбнулся Огурцов. И кивнул Петракову: – Это за тобой.

– А что начальник гарнизона сказал? – не выдержал любопытный Солудев.

– Сказал, не раскроете дело, пойдете вшей кормить в окопы, – снова грустно улыбнулся Огурцов.

– А что, может, на фронт даже лучше, там намного проще, – выйдя от начальника, продолжал бубнить Солудев. – А то думают, мы за жопу свою трясемся.

– Ты прав, Вить, за свою мы не трясемся, – поддержал его Петраков. – Как, кстати, жена и дети, ты их не эвакуировал?

– Нормально, – удивился такому резкому переходу коллега. – Да нет, не эвакуировал, управление разнарядки так и не дает.

– Да, боюсь, им без нас трудно будет жить, – поделился своими опасениями Алексей. – Чуешь, какое время грядет?

– Голодное, – понял с полуслова Солудев.

– Голодное… – эхом откликнулся Алексей.

Николка проснулся от бабушкиной молитвы и, лежа на каменке, стал вторить ей, словно незлобиво ее передразнивая. Ефросинья Александровна, или просто баба Фрося, услышала внука, но никак не отреагировала, продолжала стоять перед иконой Спаса, пока не закончила свою молитву.

– Ну, ты что, божья букашка, проказничаешь? – произнеся «Аминь», обратилась она к внуку. – Раз проснулся, так встань сначала, а потом и помолись.

– Николашка-таракашка, гордая букашка, – отрывистым гортанным голосом отозвался Николка.

– Утро давно, уже скоро к молитве идти, – привычным голосом оповестила его бабушка, – отец Амвросий не любит, когда опаздывают.

– Он тебе отец, а мне Амвроська, – возразил Николка.

Бабушка не стала спорить с больным внуком, который потерял рассудок после того, как в пятилетнем возрасте стал свидетелем трагической смерти своих родителей.

Его отец был настоятелем церкви Сретения Господня на Выборгской стороне. В 1921 году, когда рабоче-крестьянская власть объявила о конфискации церковных ценностей в целях борьбы с голодом, отец Георгий вначале не стал противиться и снял дорогие оклады с икон храма. Кроме того, прибавив кое-что из церковной утвари, сам добровольно отнес и сдал все в финотдел губчека. Только на трех главных иконах храма оставил оклады: Сретения Господня, Спаса Нерукотворного и Божьей Матери Взыскания Погибших. Кроме того, у него имелись еще предметы золотой церковной утвари, при помощи которой в храме в самые великие православные праздники велась служба. На батюшку донесли. Во время утренней службы в храм ворвались красноармейцы с постановлением губчека об обыске и изъятии всех церковных ценностей. Отец Георгий стал выгонять чекистов. Боясь за мужа, между ним и красноармейцами встала его жена, матушка Пелагея, пытаясь как-то унять конфликт. А маленький Николай вместе с бабушкой стояли невдалеке, метрах в пяти. Тут и случилась трагедия. Один из красноармейцев то ли нечаянно, от толчка в спину, то ли преднамеренно ткнул штыком матушку в грудь. Женщина вскрикнула от боли, показалась кровь. Николка закричал на весь храм, и в тот момент его отец со всего размаха ударил целовальным крестом, который держал в руках, обидчика по голове. Попал прямо в висок. Красноармеец как подкошенный упал без дыхания. Старший группы, уполномоченный губчека, со словами: «Ах вы суки белогвардейские!» – тут же достал револьвер и разрядил весь барабан в священника и его жену. Увидев это, маленький мальчик потерял сознание. В суматохе бабушка с ребенком на руках выбежала из церкви и принесла его домой. Николка сутки находился без сознания, периодически бредя и крича от страха, а когда пришел в себя, сразу стало ясно, что он лишился рассудка. Данное обстоятельство и спасло мальчика от отправки в детский дом, когда на следующий день в дом священника пришли чекисты. Власти оставили старую бабку и полоумного ребенка в покое, понимая, что от них рабоче-крестьянской власти нет никакой опасности.

Старуху с ребенком взяла под опеку церковь, в которой служил отец Николки. Ну а после того как в городе закрыли практически все храмы, старушка с внуком жили исключительно за счет своего огорода да благодаря помощи прихожан православной общины, почитавших Николку за блаженного. Их маленькая изба-сруб, бывшая баня, куда он и баба Фрося переехали сразу после трагедии в церкви, располагалась на окраине Ленинграда, на самом отшибе Волковой деревни. За время многолетних гонений на православную церковь Советская власть к 1941 году оставила в Ленинграде и ближайшем предместье не более семи действующих церквей, поэтому многие верующие объединялись для совместных молитв в православные общины, которые собирались в домах у оставшихся после репрессий священников. Стараниями отца Амвросия (при отце Георгии второго священника церкви Сретения Господня) в трех километрах от Волковой деревни на старом сельском кладбище незадолго до войны на собранные пожертвования была отремонтирована полуразрушенная часовня – по договоренности с сельской администрацией, исключительно для проведения ритуальных обрядов.

После ремонта часовня обратилась маленькой церковью и никогда не пустовала. Поначалу службы были короткими, да и то при отпевании покойников, но с начала войны службы стали проводиться ежедневно по два раза в день. Расположение Волковой деревни, а она начиналась на трамвайном кольце, на конечной маршрута, облегчало дорогу верующим горожанам, и с конца июня 1941 года службы проходили при большом стечении народа.

Покормив Николку постными щами с ржаными сухарями, бабушка, прихватив внука, отправилась на утреннюю службу. Со стороны, не для посвященных, эта пара выглядела немного комично – сгорбленная старушка в черных одеяниях семенила мелкими шажками, одной рукой опираясь на палку, а другой держа под руку высокого двадцатишестилетнего парня в коротких, выше щиколоток, узких брючках и в белой самодельной рубашке, которая смотрелась так, словно ее скроили за пять минут из большой грязной наволочки. Они шли короткой дорогой напрямки через пролесок и колхозное поле. На окраине города чувствовалось приближение военных действий. Навстречу старушке с внуком маршировал строй пехотинцев, двумя колоннами человек по пятьдесят в каждой. Солдаты были в чистой, но сильно застиранной летней форме, без оружия, и только вещмешки да прикрепленные к ним котелки и лопатки, издающие бряцающие звуки, создавали впечатление военного строя. Позади колонны двигался обоз из двух телег. На первой ехала рыжая девушка в такой же, как и солдаты, форме, только при повязке с красным крестом на рукаве, выдававшей в ней военного медработника, и молодой офицер. У него, единственного, виднелась кобура с пистолетом. Вторая упряжка тащила полевую кухню. Старший лейтенант лихо заломил пилотку на затылок, а во рту держал цветочек, явно стараясь произвести впечатление на санитарку подразделения.

Поравнявшись с колонной, бабушка стала крестить солдат, прося у Бога защиты для воинов. Николка, словно ребенок, начал маршировать на месте, приложив руку к голове.

– Пошли с нами, паря, – раздалось из строя, – хорош бабку охранять.

– Отставить разговоры в строю! – отреагировал на реплику и смех пожилой сержант.

Увидев рыжеволосую девушку, Николка вдруг прекратил маршировать и стал серьезным, даже немного испуганным. Он подбежал к телеге и, схватив санитарку за руку, принялся стаскивать ее на землю, приговаривая:

– Нельзя тебе туда. Твоя дорога в церковь.

– Товарищ лейтенант… – позвала на помощь командира испуганная девушка.

– А ну, пошел вон, придурок! – Старший лейтенант пнул парня ногой в живот, и тот повалился на бок.

– Не тронь его, больной он! – Баба Фрося замахнулась клюкой.

– Ну вот, боевое крещение наша рота уже прошла, – раздался все тот же голос из строя.

– Ты, что же, сестричка, с женихом своим не простилась? Из-под венца, что ль, от него на фронт сбежала? – продолжил шутить ротный весельчак, с трудом перекрикивая хохот товарищей.

Девушка закрыла от стыда лицо, проклиная деревенского чудака, который так ее оконфузил. Несмотря на приказ командира прекратить смех, гогот не смолкал, пока колонна не свернула за пролесок.

– Ты чего чудишь? – Баба Фрося отряхнула пыль с одежды внука, который, с искаженным от переживаний лицом, смотрел на удалявшихся солдат.

– Мертвые они все, Фрося, а у нее душа светлая, – утирая накатившую слезу, промычал внук. А потом добавил: – Но тоже будет мертвая и освободится.

– Все мы будем мертвыми когда-нибудь, – вздохнула баба Фрося.

Она знала, что у внука есть божий дар предсказывать события. За неделю до закрытия церкви Сретения Господня он не сходил с паперти, без устали повторяя проходившим прихожанам: «Торопитесь каяться, скоро черти придут и двери заколотят».

Показался крест над часовней, и путники ускорили шаг. Народу было много, преимущественно женщины в возрасте. На исповедь приходили немногие. В основном прихожанки заказывали молебны за здравие, пытаясь всеми силами поддержать и оберечь от смерти своих сыновей и мужей, воюющих на фронтах. Службу вел второй священник, отец Сергий, а настоятель, отец Амвросий, принимал исповедь.

– Грешна я, батюшка, – подошла к отцу Амвросию баба Фрося.

– Покайся, Ефросиньюшка, в грехах своих, – с улыбкой встретил священник мать своего убитого духовника, отца Георгия.

– Давеча перед сном опять мысли ко мне лезли плохие, негожие. Все думаю, как мне дальше жить-то в такое трудное время, чем кормить Николая, если совсем туго станет. Ведь даже здоровым трудно, а каково ему, дитю великовозрастному, если со мной что случится. И от дум так стало мне дурно, что прилезли мысли в голову: лучше бы Николке покинуть землю нашу, оно и мне сразу легко умереть станет, – перешла под конец исповеди на всхлипывание старая женщина.

– Грех это, Ефросинья, мысли такие чертей привлекают. Ты о Спасителе нашем вспомни, про муки его адовы на кресте, черти из головы-то и повыскакивают, – улыбнулся бабушке отец Амвросий, отпуская ей грех и благословляя.

Николка не ходил на исповедь, так как не понимал данной процедуры, или смысл его исповеди не могли понять священники. Зато он неистово крестился во время службы, пугая новых прихожан отрешенностью, или подпевал сильным гортанным голосом, заглушая всех остальных.

Служба заканчивалась, и верующие пошли к причастию, которое Николка никогда не пропускал. Его одного допускали к причастию независимо от соблюдения поста. На этом причастии из-за отсутствия красного вина и пшеничной муки отец Амвросий был вынужден впервые применить святую воду и кусочки черного хлеба и с некоторой горечью наблюдал за реакцией верующих, начавших шептаться. Николка принял кусочек хлеба и святой воды, поцеловал крест и громко произнес на всю церковь:

– Господь своей кровью и телом призывает к терпению. Радуйтесь, ибо вы стали к Нему ближе.

Редко Николка говорил так складно. Люди в церкви почувствовали откровение Господа, переданное словами блаженного.

После службы отец Амвросий позвал двух церковных служек, кладбищенского сторожа да бабу Фросю с Николкой во флигелечек за церковью, где жена отца Сергия поставила самовар. Помолясь, все принялись за кипяток с крыжовниковым вареньем, не решаясь притрагиваться к сухарям, которые гостеприимная матушка выставила на стол в качестве угощения. Только Николка, не понимая всеобщей деликатности, схватил сухарь и стал его макать в розетку с вареньем.

– Что же будет с нашим приходом дальше? – после нескольких минут чаепития прервал молчание церковный староста. – Из-за военного положения и дефицита товаров в церкви нет ни просвир, ни вина для причастия. Иссяк запас свечей, а скоро закончится и масло для лампад.

– Господи помилуй… – начали креститься женщины.

– Сколько денег в церковной кассе осталось, Семен Федорович? – грустно спросил старосту отец Амвросий.

– Десять тысяч двести сорок рублей с копейками, – сразу назвал остаток хозяйственный дед Семен.

– Прошу, выдайте девять тысяч отцу Сергию. Они с матушкой Натальей и детишками уезжают завтра с эвакуационной колонной из города.

Матушка Наталья, хлопотавшая вокруг стола, зашмыгала носом. Все, кроме Николки, заохали от неожиданности.

– Отходная, значит, у нас, кхе-е, прощальное застолье, так сказать… – кашлянул растерявшийся староста.

– Оно, может, и правильно, с другой стороны, – зачесал голову дед Семен. – Их с детьми четыре едока, а батюшка Амвросий один. Опять же детки малые…

Отец Сергий сидел, понуро теребя редкую бороду, не вступая в тяжелый для себя разговор. Церковные бабульки крестились. Баба Фрося проследовала вслед за вышедшей матушкой, чтобы успокоить женщину и спросить, не нужно ли ей чем-нибудь подсобить перед дорогой. Один Николка после горячего чая с вареньем и сухарями был в хорошем настроении.

– Серьга, не горюй, – обратился он к молодому священнику, – я за Амвроськой прослежу и кадилом помашу.

Николкины слова хоть на немного сняли охватившую всех горечь от предстоящего расставания, заставив улыбнуться.

Анастасия выяснила в домоуправлении место жительства подруги и теперь с замирающим от волнения сердцем спускалась в полуподвальное помещение, куда переселили Софью.

Софья Вайнштейн уже собралась выходить, как услышала стук в дверь.

«Наверное, Шкет от Деда пришел», – подумала девушка, зная от толстушки Зинки, что пожилой вор вновь стал вспоминать о ней в разговорах, после того как Ванька Зарецкий ушел из ее подвала. Прошло несколько недель, и девушка, лишенная воровской опеки, опять стала испытывать большие затруднения. Зная о ее положении, Зинка предложила ей отовариваться в своем хлебном ларьке, куда ее устроил несколько дней назад Нецецкий. Несмотря на тяжесть своего материального положения, Софье не хотелось начинать все с начала и опять становиться подстилкой для старого вора. Поэтому первой ее реакцией на появление Анастасии было приятное удивление, и она даже поддалась желанию обнять неожиданную гостью. Но вскоре нахлынувшие воспоминания заставили вспомнить об отце, и огонек радости в ее глазах погас.

– Странно, что ты не побоялась ко мне прийти, – после возникшей неловкой паузы обронила Софья, жестом предлагая подруге войти.

– Соня, я так по тебе соскучилась! – Настя старалась не замечать резкого изменения в поведении подруги.

– Извини, угостить тебя нечем, сама знаешь, какое время, – холодно продолжила Софья, на самом деле раздираемая противоречивыми чувствами.

– Ну, что ты, я уже поела, спасибо, – поблагодарила Настя.

– А я еще не ела, у меня шаром покати, – начала злиться Софья на девушку, являющуюся напоминанием о прошлой, радостной и беззаботной, жизни.

Настя вдруг с ужасом поняла, как тяжело подруге было все это время, и что будет еще тяжелей, так как у нее, кроме отца, нет никакой родни. Ей стало ее так жалко, что она заплакала.

– Ну ты чего, Настька? – увидев брызнувшие из глаз Анастасии слезы, моментально оттаяла Софья. – Я что, тебя обидела? Ты меня прости, огрубела я немного… – Вытирая подруге слезы, девушка сожалела о своей негостеприимной встрече.

– Знаешь, а нашу секцию закрыли, и Бурана отдали военным, – все еще продолжая всхлипывать, пожаловалась Настя.

– Ну, может, оно и к лучшему – поставят Бурашку на довольствие, глядь, на военном пайке он как-нибудь и переживет лихолетье, – продолжала успокаивать подругу Софья, хотя у нее самой потекли крупные слезы.

Софья плакала об отце, о том, через что ей довелось пройти, и от того, что просто не представляла, как дальше жить.

– Ладно, ревы-коровы, прекращаем воду лить, – решительно тряхнула головой Софья. – Я вообще-то собиралась идти хлебную карточку отоваривать. Пойдешь со мной?

– Да, – с радостью согласилась Настя.

Пока добирались до булочной, Анастасия рассказала о полученном приглашении в оперу. Софья, к ее радости, с удовольствием согласилась пойти на представление, поскольку уже полгода не была даже в кинотеатре. Услышав от Анастасии о ее переживаниях по поводу Христофорова, Софья, сильно повзрослевшая в таких вопросах, чтобы не обидеть подругу, не стала высказывать свои сомнения, но посоветовала ей не торопиться, не искать встреч с известным оперным певцом.

– Пойми, глупышка, если у мужчины намерения серьезные, он даст это понять, а нам нужно быть посдержанней, иначе о нас плохо думать будут, – сказала она, а лицо ее посерело, словно на него легла тень мрачных воспоминаний.

Первая булочная оказалась закрытой из-за отсутствия хлеба. Во второй была многометровая очередь, причем сказали, что хлеба всем не хватит.

– Ладно, пойдем на Кузнечный рынок, там в хлебном ларьке женщина знакомая работает, – с тяжелым сердцем предложила Софья, боясь встречи с Нецецким.

В ларьке также висело объявление, что хлеб закончился, но магазинчик был открыт для продажи дрожжей. Народ возмущался тем, что пачка дрожжей идет за дневную норму хлеба, и отходил, не соглашаясь на такую замену. Увидев Софью с подругой, продавщица позвала их внутрь.

– Кто это с тобой? – опасливо поинтересовалась у нее Зинаида. Но услышав, что близкая подруга, успокоилась, заулыбалась, показывая золотые коронки.

– Что, девка, решила все-таки вернуться к нам? Оно и правильно, без Деда щас не прожить.

– Да я хотела хлебную карточку отоварить, – показала глазами на спутницу Софья, давая понять, что не надо много говорить. – Да вижу, хлеба нет.

– Ладно, давай свою бумаженцию, – последовал неожиданный ответ торговки, – так и быть, отоварю тебя по старой памяти.

Взяв иждивенческую хлебную карточку, Зинка, ловко орудуя ножницами, вырезала хлебную норму за текущий и следующий день, а потом откинула полог прилавка, за которым девушки с удивлением увидели почти целый поддон хлеба.

– Бери, подруга, вот твоя норма на три дня. – Она сунула одну буханку в руки обалдевшей от неожиданности Софье.

– Так вырежи еще за день, – протянула та карточку снова.

– Это тебе мой подарочек, – отмахнулась Зинаида. – Может, когда и ты мне уступочку сделаешь.

– О чем ты? – еще больше растерялась Софья.

– О Ванечке, конечно, – рассмеялась разбитная толстушка. – Скажи ему, когда будешь снова с ним, чтобы и про меня не забыл.

– На, забери! – Софья, залившись краской, протянула буханку обратно.

– Ну, ты, девка, даешь, шучу ведь я, – заржала Зинка. А потом обратила внимание на ее спутницу. – Тебя что, тоже отоварить?

– Спасибо, не надо, – резко отказалась Анастасия от предложения неприятной ей женщины. – У меня отец на работе на все семейные карточки получает сполна.

– Хорошо, когда так, – равнодушно кивнула Зинка. – Хотя сейчас это уже редкость. Он у тебя на оборонку работает?

Софья попыталась сделать Насте знак о молчании, но та в запальчивости или желая испортить настроение воровке, выпалила:

– В НКВД!

Зинаида побледнела, а затем бросила на Софью такой взгляд, что у девушки по спине пробежал озноб.

– Да вы не бойтесь, я отцу ничего не расскажу, – попыталась исправить свою ошибку Анастасия, которая хорошо поняла всю эту немую сцену.

– Вот и ладушки, голубушки мои, – перешла на заискивающий тон Зинаида. – Заходите, если что понадобится. А ты, Софочка, заверни буханочку-то, а то не ровен час увидит кто, так нам всем и влетит, без разбору, кто у кого где работает.

Торгашка весьма красноречиво посмотрела на Анастасию, и девушка в очередной раз пожалела, что не сдержала язык за зубами.

Настя не ожидала, что у Софьи так резко испортится настроение. Она пыталась извиниться за несдержанность, но подруга ее не слушала, погруженная в свои мысли. Девушки покинули рынок и шли молча. Уже возле дома, неожиданно, словно в сказке, они наткнулись на небольшую очередь, стоявшую за… самым настоящим мороженым.

«Если на нас хватит, порву с прошлым», – загадала Софья.

– Одну порцию в руки! – гудела очередь, когда видела, что кто-то пытается взять побольше, и тем самым помогала Софье в принятии решения.

Через пятнадцать минут девушки подошли к самой тележке и стали уже отсчитывать деньги, но в этот момент на прилавок кто-то вне очереди положил купюру.

– Я угощаю!

Софья увидела прямо перед собой улыбающегося Ваньку Зарецкого, одетого во френч военного образца, который хорошо подчеркивал достоинства его крепкой фигуры, в галифе и хромовые сапоги. Своим внешним видом парень напоминал горисполкомовского работника, что сильно отличалось от прежнего его образа.

– Не узнала? – продолжал улыбаться опешившей девушке Цыган.

– Здравствуй, Ваня, – с некоторой задержкой отозвалась Софья.

Очередь снова зашумела, и молодые люди отошли в сторону, сели на скамейку.

– Давно не виделись. А я, признаться, скучал, – продолжил разговор Цыган. Затем перевел взгляд на Настю: – Познакомь, что ли, с подругой.

– Анастасия, – сама представилась та.

– Иван. – Цыган мысленно отметил красоту девушки.

Настя с интересом наблюдала за Софьей и симпатичным молодым мужчиной, к которому, как подруга, испытывала какие-то чувства.

– А ты как здесь оказался? – поинтересовалась Софья, все еще не оправившаяся от неприятности на рынке.

– Хотел тебя навестить. Говорю же, соскучился, – улыбнулся своей завораживающей улыбкой Цыган.

– А я подумала, ты прямо с рынка, – все еще не веря в такое счастливое совпадение, сомневалась девушка.

– Я на рынке больше не бываю. Теперь я человек при серьезной должности, – успокоил ее Цыган.

Софья рассказала ему о приглашении в оперный театр, а также о знакомстве Насти с певцом Христофоровым. Цыган, к ее удивлению, захотел пойти с ними вместе. Встретиться договорились вечером перед спектаклем.

После ухода мужчины Анастасия долго не решалась спросить о нем свою подругу, но та и так поняла ее интерес.

– Всего не могу тебе сказать, но… я люблю Ванечку, – произнесла Софья тихим уверенным голосом.

– Как я за тебя рада! – Настя бросилась обнимать ее, закружила в вальсе Софью, словно заколдованную встречей с любимым.

Проходившие люди с явным неудовольствием и даже осуждающе смотрели на двух танцующих девчонок.

Вечером в Мариинском был аншлаг. Давали оперу «Иван Сусанин», и патриотическая тематика как нельзя лучше отвечала военному положению в городе, поднимая дух сопротивления у его защитников. Софья надела свое лучшее платье из черного панбархата, а Настя контрастировала с ней в платье кремового цвета с завышенной талией, которое дедушка сшил ей в подарок за поступление в университет. Цыгану было приятно, что рядом с ним такие милые молоденькие женщины и что все мужчины оглядываются на них. Ванька в очередной раз отметил красоту Анастасии и даже поймал себя на мысли, что девушка нравится ему все больше и больше. Единственное, что портило ему праздник, это задача, которую поставил перед ним Дед. После того как прибежавшая из хлебного ларька Зиночка в страхе рассказала, что к ней приходила Софья с подругой, у которой отец энкавэдэшник, Нецецкий был взбешен и хотел послать шестерок «вправить мозги неблагодарной лярве», но потом, немного успокоившись, попросил Ваньку разнюхать, насколько серьезная опасность грозит их банде от той девчонки и кем работает в НКВД ее отец.

– Сонька же от тебя без ума, после меня, старика, ты ей принцем кажешься, она тебе все расскажет, – подвел итог короткого обсуждения Нецецкий. – Смотри, какой ты прикид справный носишь, и ксива у тебя что надо. Разве хоть одна баба может устоять?

– Я бы не устояла, – согласилась с Дедом Зинка.

Ванька не стал артачиться – хотя ему не очень было по нраву такое задание – лишь потому, что уже и сам подумывал заскочить к Софье, о которой он последнее время начал все чаще вспоминать.

Ванька Зарецкий, раздобывший контрамарку в ложу, без особых трудностей поменялся местом с пожилой женщиной, которая оказалась соседкой Анастасии. Опера с самого начала полностью захватила девушек, которые, казалось, растворились в музыке. Цыган первое время ерзал на кресле, больше озираясь по сторонам, чем следя за действием, но когда действие оперы подошло к трагической развязке, замер и стал сопереживать народному герою, заводившему врагов Родины в непроходимые болота. Партия Сусанина в исполнении Христофорова была изумительна. Ванька представил себя на месте Сусанина и проникся огромным уважением к его подвигу.

– Давай, старик, не дрейфь, – донеслись до Анастасии его слова.

В сцене убийства героя Цыган сжал кулаки, словно намеревался кинуться на сцену. Из правого глаза у него выступила крупная слеза, и действо расплылось неясными очертаниями. Словно испугавшись, что его застанут в столь не мужском проявлении, Ванька украдкой убрал прозрачную помеху и взял себя в руки. По окончании оперы зрители приветствовали артистов стоя, многие дарили своим любимцам незамысловатые букетики. Анастасия, тоже заранее купившая возле театра букет гладиолусов, с некоторым трепетом пошла к сцене. Христофоров, с наклеенной бородой и в старческом гриме, увидев девушку, сделал ей шаг навстречу, принимая цветы.

– Так я жду вас в гримерной? – напомнил он о своем предложении.

– Я не одна, – робко возразила Анастасия.

– Все равно приходите, отметим премьеру, – настаивал артист.

Услышав о приглашении Христофорова, Ванька поддержал идею и стал уговаривать Софью с Анастасией, которые находились в сомнении. В конце концов они согласились.

Бронислав Петрович встретил молодых людей уже без бороды и с полусмытым гримом, отчего его лицо выглядело несколько комично.

– О, да вас целая делегация! – несколько натянуто улыбнулся актер, не подавая виду, что разочарован присутствием симпатичного мужчины.

– А знаете, молодые люди, поедем-ка ко мне домой, там и отметим премьеру, – обратился он больше к Анастасии, чем ко всем остальным.

– Да мне уже домой скоро надо, – засмущалась Анастасия.

– А мы недолго, всего по бокалу шампанского, – настаивал Бронислав Петрович. – Там все готово, я еще утром прислуге дал указания.

– Я, как ты, – ответила на вопросительный взгляд подруги Софья.

– Да чего там, девушки, съездим на часок, – поддержал Христофорова Ванька Зарецкий.

Через пять минут вся компания уже сидела в закрепленном за ведущим певцом театра легковом автомобиле, который быстро подвез их к дому Христофорова на Фонтанке. В просторной трехкомнатной квартире певца все было убрано и блестело чистотой. Огромное венецианское зеркало в гостиной и предметы старинного интерьера поражали роскошью и красотой. Пока гости, словно в музее, осматривали квартиру, Бронислав Петрович принял душ и, переодевшись в костюм, пригласил всех к накрытому прислугой столу. Здесь было на что посмотреть. Салатик с обильно политым подсолнечным маслом винегретом стоял в центре круглого стола, притягивая к себе голодные взгляды молодых людей, и прежде всего Софьи, которая, кроме четвертинки хлеба с чаем, сегодня ничего не ела. От винегрета в разные стороны, словно солнечные лучики, расходились тарелочки с сельдью, посыпанной кружочками лука, с кабачковой икрой, тонкой колбасной нарезкой и даже с бутербродами с черной икрой. Дополняли это великолепие бутылка советского шампанского и армянского коньяка.

– Как красиво! – вырвалось у Насти.

– Даже есть страшно, – растерянным эхом подтвердила Софья.

– Остатки былой роскоши, – отмахнулся Христофоров, наполняя рюмки.

После тостов за премьеру, за хозяина и за дам начались танцы. Анастасия, приглашенная Христофоровым, закружилась в крепких руках мужчины под музыку вальса, но вдруг почувствовала, что ее нестерпимо тошнит.

– Мне нужно к умывальнику, – попросила она Бронислава Петровича.

– Я вас провожу. – Христофоров повел ее в ванную комнату, отметив про себя, что Софья и ее кавалер уединились в его кабинете.

– Можете принять душ, если хотите, вот и полотенце, – предложил гостеприимный хозяин, оставляя Настю одну в ванной комнате.

Девушка умылась холодной водой, но ей не помогало. Закрыв дверь на крючок, она, чтобы прийти в себя, сбросила одежду и встала под ледяную струю.

«Больше не буду столько пить», – успела подумать Настя и услышала звук распахивающейся двери. На пороге ванной стоял Христофоров.

– Не заходите, я не одетая, – просипела, потеряв от страха голос, Анастасия, пытаясь, присев, загородиться руками от пронизывающего взгляда мужчины.

– Ну, что ты, девочка, я же люблю тебя, не бойся, – похотливо улыбнулся Христофоров и, взяв полотенце, протянул к ней руки. – Давай я тебя оботру, ты же закоченела.

– Уйдите, а то я буду кричать, – отмахнулась от него девушка.

– Твоя подруга с молодым человеком уже давно любятся, а ты артачишься, – распалялся при виде девичьего тела Бронислав Петрович. – Думаешь, я такой стол накрыл и тебя с твоими дружками кормил просто так?

Перейдя от слов к действию, мужчина обхватил сидящую в ванне девушку и стал ее вытаскивать. Анастасию обдало запахом мужского пота. С новой силой к горлу подступил рвотный позыв, заставивший забыть о происходящем.

– Ах ты тварь! – услышала она визг Христофорова, почувствовав, что он ее отпустил. Ничего не понимая, она схватила одежду и выбежала в кухню. Накинув платье на голое тело, прошмыгнула мимо злополучной ванной, в которой, продолжая материться, смывал с себя ее рвоту неудавшийся соблазнитель.

– Софья, я ухожу! – уже в дверях крикнула Настя и тут же поспешила вниз по ступенькам, поскорее на свежий воздух.

Через пять минут ее нагнали Софья и ее молодой человек. Узнав, что произошло, Ванька стал порываться вернуться и набить морду «бекасу», как он назвал Христофорова. Настя попросила не делать этого. И Софья, видя, что все обошлось, тоже попросила не связываться с известным в городе человеком, от которого незамедлительно последуют большие неприятности. Цыган нехотя согласился, пообещав разобраться с «бусыгой». Ванька испытывал такие чувства, словно обидели его девушку.

– Надо же, а ведь такой приличный с виду человек – интеллигент, певец, – недоумевала Софья, все еще переживая за подругу. – Уму непостижимо!

– Жалко, харч такой не уберегла, – то ли пошутил, то ли сказал серьезно Цыган.

– Неудобно все-таки вышло, – сконфузилась Настя, – ну он тоже хорош… – Настя рассказала о словах Христофорова о том, что он далеко не так бескорыстно решил их угостить.

– Так ты ему все и вернула, что съела, – засмеялась Софья, решив шуткой поддержать подругу.

Настя не выдержала и тоже засмеялась вслед за Софьей и ее другом. Домой она добралась поздно. Тихонько пробралась в свою комнату и легла в уже разобранную постель.

– Ты где шатаешься столько времени после театра? – привстала на соседней кровати тетя Мария.

Анастасия не отвечала. Да и что она могла сказать?

– Надо будет отцу рассказать про твои похождения, а то твоя мать слишком много тебе разрешает, – не дождавшись ответа, пригрозила напоследок сестра Настиного отца.

«Не дай бог, в семье обо всем узнают!» – испугалась Настя, прося помощи у Господа Бога и давая Ему обещание не вести себя так опрометчиво в будущем.

Ранним утром капитан Петраков с группой оперативников приехал на Бадаевские склады. Вооруженный охранник, увидев сотрудников НКВД, моментально связался с начальником, который проводил Алексея Матвеевича до здания центрального продуктового склада, в котором находился заместитель убитого Павлухова. Другие милиционеры, во главе с капитаном Солудевым, направились в кабинет убитого, чтобы провести обыск. Извещенный охраной о прибытии оперативника, заместитель начальника складов Михаил Давидович Гуревич вышел ему навстречу. Поверх костюма на нем был темно-синий рабочий халат, который словно скрывал значимость этого человека, ставшего после смерти начальника лицом, распоряжавшимся основным продуктовым запасом осажденного города. Петраков про себя отметил, что халат явно не его размера, и наблюдение сразу лишило капитана доверия к человеку, пытавшемуся произвести хорошее впечатление на сотрудника НКВД, надев чужую рабочую одежду. В небольшом, но уютном кабинете Гуревича Петракову бросился в глаза поднос с двумя стаканами горячего чая и четырьмя бутербродами с сыром, стоявший на рабочем столе.

– Пожалуйста, товарищ капитан, не отказывайтесь, подкрепимся чайком, а то день впереди долгий, – предложил складской работник.

– Ну, если только чайку… – отказался от соблазнительных бутербродов Петраков, собрав свою волю в кулак.

– Мы все тут, когда узнали о случившемся, были просто в панике, – проглатывая первый бутерброд, поведал Михаил Давидович о реакции коллектива на убийство руководителя. – Но потом я призвал всех мобилизоваться, ведь сейчас не то время, нужно, наоборот, стать более ответственными и требовательными к себе.

Чай был крепкий и сладкий, капитан давно не пил такого. Он не особо вслушивался в болтовню Гуревича, потому что вкусный чай заставил его вспомнить о семье. «Взять бы два предложенных бутерброда да разрезать пополам. Как раз детям и жене», – бродили в голове оперативника грустные мысли.

– А ведь какой был принципиальный руководитель! Я уж не говорю о нем как о коммунисте. Истинный пример для нас, – продолжал нахваливать мертвого начальника его заместитель, отправляя в рот последний бутерброд.

– Я, собственно, хотел выяснить о продуктовом наборе, который вчера получал у вас водитель Павлухова, – поставил на стол пустой стакан Петраков.

Гуревич закашлялся. Явно был сильно озадачен и обдумывал ответ.

– Меня интересует список и вес продуктов, – помог ему работник милиции.

– Да, конечно, у меня все учтено. – Михаил Давидович открыл ящик стола и достал накладную. – Вот, как положено: мною выдано, водителем Павлухова получено, подписи на местах.

– Не понял… – пробежал глазами бланк Петраков. – Почему не указано, какие продукты отпускались, а написан только общий вес?

«Двадцать!» – моментально зафиксировал в голове Алексей Матвеевич десятикилограммовую разницу.

– Так ведь это из продрезерва исполкома и горкома партии, – выдавил из себя Гуревич.

– И что?

– А то, что существует служебная инструкция, в которой предписано при отпуске продуктов данной категории не указывать наименований, – многозначительно произнес хозяин кабинета.

– С ней можно ознакомиться? – спросил удивленный милиционер.

– Нет, инструкция была в устной форме получена Павлуховым оттуда, – Гуревич показал глазами на потолок.

– Надо полагать, что данный продрезерв на складах как-то по-особенному учитывается, не в общем порядке? – поинтересовался работник ОБХСС.

– Да, учет резерва ведется отдельно, продукты находятся в спецхранилище.

– А как осуществляется отпуск продрезерва, кто им распоряжается?

– Начальник продовольственного подотдела горисполкома товарищ Сосков, он ведет учет норм выдачи из резерва, по его запискам или распоряжениям Павлухов и отпускал продукты.

– А где книга отпуска товара продовольственных резервов?

– Дело в том, – замялся Гуревич, – что Павлухов хранил ее дома и сам вносил записи по приходу и расходу данной категории продовольствия.

– А как же вам теперь вести учет? Проведете инвентаризацию остатков в спецхранилище? – поинтересовался милиционер, зная, что никакой складской книги в квартире убитого обнаружено не было.

– Слава богу, нет. Сегодня назначен новый начальник продовольственных складов, он и примет решение, – облегченно выдохнул Гуревич.

– Кто же? Если это не является тайной? – спросил Петраков, поднимаясь с места.

– Так Афанасий Игнатьевич Сосков и назначен, – радуясь, что больше не будет неприятных вопросов, ответил служащий складов.

Обыск в кабинете убитого ничего не дал. В рабочем столе, в сейфе и среди бумаг не было обнаружено ничего, что могло бы продвинуть следствие по делу. Пока капитан добирался до управления, его не покидала неприятная мысль: что-то в этом деле не так. Интуиция подсказывала, что мотивом убийства Павлухова были не привезенные им накануне продукты, а его трудовая деятельность в должности начальника продскладов города. То, что утрачена книга учета спецпродовольствия и несовпадение в показаниях водителя Павлухова и накладной об общем весе продуктового набора, только усилило в нем эту уверенность. Сложность была в том, что речь шла о продрезерве партийной и исполнительной власти города. Конечно, на многие его вопросы мог бы ответить новый начальник складов, но без разрешения Огурцова выяснять, кому и для каких целей предназначался злополучный паек, было опасно. Поэтому Петраков собирался сейчас сделать только одно: еще раз допросить водителя Павлухова, а затем доложить все руководству, прося разрешения на опрос важного служащего горисполкома, назначенного на место убитого.

Однако в управлении капитана ждало огромное разочарование – дежурный по управлению сообщил ему, что сегодня ночью водитель Павлухова был зарезан.

Появившийся вскоре Мышкин, который выезжал на место происшествия, поделился оперативной информацией.

– В подъезде его караулили, и как только зашел, тут же, в парадной, порешили. Зарезали, как и его начальника, один к одному: вспороли пузо, как на бойне, все кишки вывалились.

– Собака след взяла? – поинтересовался его непосредственный начальник капитан Солудев.

– Собак уже нет, сняли их со службы, – удрученно доложил Мышкин.

– Хоть какая-нибудь зацепка есть? – занервничал Петраков.

– Есть! Да еще какая! – заулыбался Мышкин, который, видимо, специально приготовил самое интересное на потом.

– Ну не тяни! – вырвалось сразу у обоих оперативников.

– На месте преступления, прямо под трупом, обнаружен вещмешок, в котором находились большая банка черной икры и пять тысяч рублей. – Мышкин с нескрываемым удовольствием следил за удивлением своих коллег. – Жена убитого показала, что он с утра отправился в райвоенкомат для продлении брони, и больше она его не видела.

– Откуда у простого водителя такая роскошь? – недоумевал Солудев.

– Вот и я так же подумал, – отреагировал лейтенант на вопрос своего начальника. – А потом позвонил Огурцову, и тот моментально все разложил по полочкам.

– Попробую отгадать, – перебил Петраков. – Он предположил, что именно водитель Павлухова с сообщниками в целях ограбления и убил своего руководителя, а потом, не поделив украденное с дружками, сам попал на нож.

– Точно. А что, водитель ведь получал и заносил продукты в квартиру Павлухова, знал, что жены и дочери его в городе нет, а прислуга приходит утром. Так?

– Ну, так, – кивнул Солудев.

– Кому ночью убитый мог без опасений открыть дверь в квартиру? Только тому, кого хорошо знал. Так? – Лейтенант загнул второй палец на руке.

– Да, да…

К тому же оказалось, что в 1934 году водитель был судим за хулиганство, следовательно, мог иметь связи в уголовном мире.

Даже Петраков, несмотря на скептическое отношение к этой версии, про себя отметил: с логикой и аргументацией у лейтенанта все в порядке.

– Ну, значит, так тому и быть, – подытожил Солудев.

– Для порядка надо проверить, откуда икорка, – высказался Петраков.

– Верней верного, что из похищенного проднабора, – высказался Мышкин.

– Вот я и говорю – проверить надо, – кивнул Алексей Матвеевич.

Заместитель начальника управления старший майор госбезопасности Огурцов встретил оперативников явно в лучшем настроении, нежели то, в коем был при расставании с ними. Он не пытался скрыть своего удовлетворения тем, как складывалась ситуация по расследованию убийства Павлухова. В его кабинете оказался также и следователь управления УНКВД Андрей Григорьевич Грязунов, получивший указание Огурцова на соединение этих двух убийств в одно дело. Услышав доклад Петракова и посмотрев продуктовую накладную, Огурцов не расстроился.

– Я договорюсь, чтобы по вопросу выяснения принадлежности банки с черной икрой нам пошли навстречу и дали исчерпывающую информацию, – уверенно заявил он. – Дело практически раскрыто и, слава богу, имеет чисто уголовный подтекст.

– А если… – хотел высказать сомнения Алексей Матвеевич, но не успел.

– Не надо никаких «если», Петраков, – недовольно поморщился Огурцов. – Мне уже звонили, и я доложил, что следствие закончено. Всей группе объявлена благодарность.

«Ну что же, может быть, все на самом деле проще, чем мне кажется», – попытался успокоить себя капитан милиции.

Вечером, перед тем как поехать домой, Петраков просмотрел сводку преступлений по городу и с удивлением увидел среди потерпевших клиента своего отца – Бронислава Петровича Христофорова. В сводке сообщалось, что неизвестными преступниками ограблена квартира оперного певца, причем в списках похищенного, кроме денег и мелких ценностей, значилась даже мебель.

Ванька Зарецкий, а по новой ксиве Петров Дмитрий Сергеевич, стараниями Соскова был устроен экспедитором на Бадаевские продовольственные склады. После посещения оперы он снова вернулся жить к Софье и даже зарегистрировался по новым документам в домоуправлении. Соня рассказала ему о том, как попала к Деду, и Цыган, прочувствовав ее боль от пережитого, понял, что все сильнее привязывается к образованной девушке. Кроме него, еще два подручных Деда – Шкет и Чеснок были оформлены складскими водителями на грузовые машины. На всех троих по линии продуктового отдела горисполкома была оформлена бронь от призыва на фронт.

Несмотря на строгое указание Деда «залечь на дно» и до поры не высовываться, Ванька уговорил Шкета и Чеснока совершить кражу на квартире оперного певца, которого Цыган решил наказать. То, что Христофоров оскорбил подругу Софьи, затронуло его намного больше, чем он мог предположить. Новое ощущение было непонятно, и, поскольку Ванька привык к определенности в своей жизни, ему становилось немного не по себе. Его также задело то, что Христофоров выказал свое презрение к ним, людям второго сорта. Ванька, много натерпевшийся от милиции и исправительной системы, реагировал на это очень болезненно. Цыган решил не просто наказать певца, а нанести такой удар, от которого тот никогда не оправится.

Установив, когда Христофоров уходит на репетицию, он рассчитал время и, получив ранним утром на складе маршрутный лист на овощехранилище, вместе со Шкетом подъехал к его дому на служебном грузовике с заранее замененными номерами. К тому времени Чеснок, оставив свою машину, дождался ухода Христофорова и вскрыл дверной замок его квартиры. Цыган с Чесноком зашли в квартиру и занялись поиском ценностей. Долго искать не пришлось. Деньги, пятьдесят тысяч рублей, Христофоров прятал под матрасом в спальне. Золотые карманные часы, золотой портсигар, дорогущая антикварная трость с ручкой в виде золотой головы змеи с двумя изумрудами вместо глаз и другие золотые безделушки чуть ли не в четверть килограмма весом воры нашли в кабинете певца, в оборудованном под ковром тайнике. Чеснок, восемнадцатилетний урка, бывший учащийся ремесленного училища, при виде такого богатства выглядел полным идиотом, так как не мог от удивления закрыть отпавшую нижнюю челюсть. Затем по намеченному Цыганом плану они совершенно открыто подогнали машину к подъезду и откинули борта. Цыган решил воспользоваться тем, что в городе идет эвакуация целых предприятий и учреждений. Чтобы выглядеть как настоящие грузчики, парни стали кричать и материться, вынося дорогущую мебель из квартиры.

– Осторожней заноси! – на весь подъезд руководил ответственный за «эвакуацию».

Из соседней квартиры вышла пожилая интеллигентная женщина с маленькой собачкой на руках и поинтересовалась у старшего грузчика:

– А что, молодой человек, Бронислав Петрович переезжает?

– Какой переезд? Эвакуируется ваш сосед, – уверенно ответил Цыган.

– А где же он сам?

– На улице. Следит, чтобы ничего не украли, – соврал вор.

– Так хотелось с ним попрощаться… – посетовала соседка.

Машина была уже почти полностью загружена, когда соседка Христофорова вышла-таки со своей собачкой на улицу. Пока она озиралась по сторонам, к машине подошел пожилой мужчина. Женщина, узнав в нем управдома, поздоровалась.

– Что здесь происходит? – поинтересовался тот.

– Бронислав Петрович эвакуируется, – опередив Цыгана, доложила женщина.

– А почему он меня не поставил в известность? – удивился управдом.

– Вы в какое время живете? – раздраженно, повысив тон, рыкнул на него Ванька. – Сейчас все решается в один день. Принято решение эвакуировать весь оперный театр. Мы уже вторую квартиру вывозим.

– А где товарищ Христофоров? – уже мягче спросил мужчина.

– Наверху, увязывает последнюю мелочь, – пошел ва-банк Ванька.

– Подождите меня здесь, – бросил управдом, направляясь к подъезду.

Ванька подал сигнал подельникам, и те моментально сели в грузовик.

– Вагоны ждать не будут. Отойдите, гражданочка! – Цыган закрыл задний борт.

– Как, вы уезжаете? – удивилась женщина – А как же Бронислав Петрович? Что ему передать?

– Передайте ему пожелание всего хорошего от почитателей его оперного таланта, – улыбнулся Зарецкий.

– Да, Цыган, ты просто знатный босяк! – с восхищением, как только тронулась машина, подал голос отошедший от испуга Шкет. – Так вот на шарап хату взял!

Овощехранилище находилось сразу за городом, недалеко от Волковой деревни. Понимая, что от мебели нужно срочно избавляться, Ванька решил остановиться, как только проехали деревушку. За пять минут парни прямо с борта скинули всю антикварную ценность Христофорова в дорожную грязь. Из поломанного шкафа на землю посыпались дорогие костюмы Христофорова.

– Цыган, а зачем же мы корячились? – изумился Чеснок, указывая на разбитую мебель и одежду. – Я думал, толкнем все на рынке. Ведь хорошие фити-мити сорвать можно было.

– С этим барахлом нас враз заметут, а таскали мы его для аферы, чтобы маза перла, – соврал Ванька, рискнувший с мебелью лишь желая нанести непоправимый урон любителю сладкой жизни.

– Ну и жук ты! – восхитился Чеснок.

Овощехранилище, у которого заканчивалась однорядка дороги, находилось в километре от старого сельского кладбища и напоминало большое бомбоубежище. У ворот стояла бытовка, из крыши которой торчала труба буржуйки. На звук вышел мужик, одетый, несмотря на теплый день, в ватную телогрейку и с винтовкой образца 1914 года.

– За овощами! – Ванька протянул ему заказ-наряд.

– А че на двух машинах? – удивился охранник. – Там овощей осталось центнеров десять, не более.

– Наше дело малое: получил и вези, – пожал плечами Цыган. – Открывай калитку!

Охранник, оказавшийся единственным человеком на складе, не спеша распахнул ворота, и первая машина задним ходом въехала внутрь. К удивлению Цыгана, внешне неприглядное хранилище внутри оказалось огромным помещением с хорошим освещением. Двери и ворота в склады были открыты настежь, что говорило об отсутствии здесь продуктовых или иных запасов.

В самом конце хранилища охранник открыл последнюю закрытую дверь, за которой оказалось мешков двадцать с картошкой и морковью.

– Ну что, дядя, тебе можно и домой теперь? – когда все погрузили, спросил охранника Цыган.

– Да нет, паря, я трошки посижу тут еще. Глядь, и вспомнят обо мне, – хитровато улыбнулся страж пустоты.

– А ты, я не пойму, из ВОХРы или армейский?

– Нет, я тутошний, – указал в сторону леса мужичок.

Вечером Ванька Зарецкий с напарниками приехал к Нецецкому в деревню Каменку, куда осторожный вор перебрался из города – подальше от облав. На воровской малине, распивая самогон, сидели Дед, Федуля, Зиночка и еще пара молодых воров. Поздоровавшись, Ванька высыпал на стол украденные из квартиры певца деньги и ценности.

– Большой скос, ничего не скажешь, – без особой радости произнес Дед, перебрав золотые вещицы. – Сколько ассигнациями?

– Пятьдесят косых, – гордо отозвался Шкет. Затем протянул трость: – И вот еще…

– Ну-ка, растолкуй, какого карася на уши поставили, – обратился к нему Нецецкий, с интересом рассматривая последний трофей.

Шкет принялся рассказывать, по молодости приукрашивая события, отдавая должное смелости Цыгана, но и себя с Чесноком не забывая выставить в приглядном виде.

– Что скажешь, Федуля? – повернулся Нецецкий, выслушав его, к напарнику.

– А что бодягу разводить, когда все полный ажур? – порадовался за молодежь добродушный силач.

– А ты что скажешь, Зиночка? – продолжил опрос своей банды Нецецкий.

– Что Ванечка самый фартовый, я и раньше знала, – Зинка томно посмотрела на Цыгана, – но то, что он подставляется, когда у нас такие планы, мне не нравится.

– Дело толкует бесовка, – поддержал женщину Нецецкий. – Ты, Цыган, теперь Дмитрий Сергеевич Петров, и не имеешь права рисковать собой.

– Хватит баланду травить! – начал злиться Ванька.

– Баланду ты с лялькой своей травить будешь, а я тебе дело толкую, – разозлился в свою очередь Нецецкий. – Мы уже двоим кишки выпустили, дорогу к харчам расчистили. Тебя опять же с пацанами к делу определили. То, что ты принес, – мелочевка по сравнению с тем, что мы скоро возьмем. И риск твой беспонтовый. Вон Зиночка как потрудилась, могла ведь на крючок к легавым попасть и не слезть. Под вышаком ходила, так для дела общего, а не для форса. Вот о чем толкую тебе.

– Да что мы, Цыгана не знаем? – вступился за Ваньку Федуля. – Ну, подурил парень немного, немного разогнал кровушку по жилам. Я насколько старше, а тоже по делу скучаю.

– Адвокат выискался… – недовольно, но уже без злобы пробурчал Дед.

– Я банкую, – Федуля разлил самогон по стаканам, – обмоем хороший приход.

– Чего твоя лялька не приходит? Забыла совсем старых знакомцев? – поинтересовался Дед о Софье.

– Да чего ей со стариками гулять? – избегая неприятной темы, попытался перевести разговор в шутку Цыган.

– А мусорская дочка, подружка ейная… – напомнила Зинка.

– Да, ее отец мент, но нам ни от нее, ни от ее папаши нет никакой угрозы. Я с ней в знакомцах, – отчитался Цыган.

– Хорошо, что не с батяней, – хрипло рассмеялся Нецецкий, а за ним и все остальные, оценив его шутку.

Когда молодые воры напились и ушли на сеновал, а Федуля в соседней комнате занялся податливой Зинкой, Дед перешел на задушевный разговор.

– Ванька, ты же для меня как сын, тебя только одного и вижу в случае чего вместо себя. Есть, конечно, более авторитетные урки, но с мозгами у них слабовато, не то что у тебя. Я же тебе оторвал от себя и назад не требую. Сам без ляльки живу, хоть мне не солидно. Ты цени мое отношение. И слухай старого босяка.

– Чего толковать, Дед, – дал понять, что ценит его расположение, Цыган.

– Все толковище больше нужно было для бакланья молодого, чтобы знали сявки место, к порядку привыкали. – Нецецкий по дружески похлопал Цыгана по спине. – Завтра, кстати, начинаем дело делать. Ты с утра зайди в кабинет к Кубышке и передай ему эту папку с бумаженциями. – Дед, зевнув, уменьшил огонь в керосиновой лампе. – А щас – по нарам…

Николка собирал грибы, выискивая их в давно примеченных им грибных местах на опушке леса. Он любил это занятие, которое умиротворяло его душу. Единение с природой погружало его в детство, и в памяти всплывали отрывки чего-то хорошего. В лесу на небольшой полянке находился перепелиный выводок, и Николка любил прилечь в кустарнике, наблюдая за птичьей жизнью. Птицы настолько привыкли к его появлению, что иногда подходили к Николке всем выводком, останавливаясь в одном метре от его лежки и, вытягивая шейки, пытаясь рассмотреть необычного соседа. В такие моменты Николка не выдерживал – ему становилось смешно, и он каждый раз начинал смеяться, а перепелки отбегали на более безопасное расстояние.

Вот и сегодня, собрав лукошко колосовиков и подберезовиков, он осторожно занял свою позицию, приготовившись к встрече с пернатыми друзьями. Через несколько минут появился выводок подросших перепелок, в котором их мать можно было узнать только по месту ее расположения – впереди стайки. Птицы живым ручейком приближались к Николке, но вдруг вспорхнули и, перелетев на другой конец полянки, скрылись в лесу. Николка не сразу понял, что произошло, но затем услышал грохот со стороны проселочной дороги. Пробравшись к месту шума, он увидел отъезжающую в направлении овощехранилища грузовую машину, а на месте ее остановки груду развалившейся мебели. Подойдя ближе, он, к своему удивлению и радости, обнаружил, что из поломанного шкафа вывалилось много красивой мужской одежды. Такую Николка видел только в фильмах, которые смотрел в деревенском клубе. Не мешкая ни секунды, он стянул с себя узкие подростковые брюки и залатанную рубаху и стал облачаться.

Баба Фрося работала в огородике, с тревогой прислушиваясь к слабо доносившейся артиллерийской канонаде. Фронт неумолимо приближался к городу. Жители Волковой деревни, собравшиеся к отъезду, пытались продать то, что не могли взять с собой, за бесценок, чаще всего за любые продукты, но остающиеся в деревне не покупали, так как и сами готовились к скорому отъезду. Однако пустующих домов в деревне не было, так как в освобождаемом жилье всегда ночевали военнослужащие, находящиеся на марше перед отправкой на фронт. Деревенскую школу переоборудовали под госпиталь, который уже начал принимать первых тяжелораненых. Ефросинья Александровна, с трудом разогнув поясницу, стала высматривать Николку, который с утра пошел собирать грибы в ближайшем леске. Обычно к обеду внук возвращался, поэтому старая женщина, обеспокоенная его задержкой, отложив дела в огороде, пошла ему навстречу. Пройдя пятьсот метров, она увидела какого-то молодого человека, который на дороге к колхозному овощехранилищу ковырялся в груде сваленной мебели. Она хотела обойти незнакомца, но, приглядевшись, узнала в нем своего Николку.

– Ты ли это? – удивилась старушка разительной перемене в облике внука.

В новой одежде ее внук выглядел как совершенно нормальный молодой человек.

– Николка жених, – осматривая себя в остатки венецианского зеркала Христофорова, неожиданно произнес он.

Баба Фрося удивилась: внук впервые проговорил то, чего, по его душевному заболеванию, ждать не приходилось.

– Так, может, теперь и невесту подыщем? – поинтересовалась с надеждой на просветление разума внука бабушка.

– Фроська, тебе зачем невеста? Ты же бабка! – ответил Николка, в очередной раз разочаровав Ефросинью Александровну.

– Ладно, снимай все это, пока никто не видел. – Баба Фрося даже в уме не держала, чтобы что-то взять из чужого богатства.

– Нет! – заартачился внук. – Мне перепелки, птички Божьи, все это подарили.

«Может, и впрямь взять? Что-то на рынке можно будет продать или обменять на продукты», – подумала женщина.

– Ну ладно, согласна, только ты сейчас переоденься, а то в деревне увидят и все отберут, – схитрила баба Фрося, и Николка, испугавшись, послушался.

Собрав содержимое вещевого шкафа в большое покрывало и увязав все в узел, они через огороды вернулись в избу. Перекусив с внуком картошкой в мундире с зеленым луком и кусочком хлеба, баба Фрося отправилась в сельсовет за продуктовыми карточками. Николка, как только бабушка вышла, опять облачился в новую одежду и отправился гулять по деревне. Дойдя до трамвайного кольца, уселся на скамейке и стал наблюдать за приезжающими из города людьми.

Анастасия пришла из университета как раз к обеду. На обед был рыбный суп из мороженой мойвы с небольшим количеством перловой крупы и порцией хлеба. Анна Ефимовна проявила чудеса кулинарии, сделав из этого набора на удивление вкусное первое блюдо. Андрей, а за ним и Вячеслав нарезали свою порцию хлеба на ровненькие узкие полоски, которые назвали солдатиками, и хвастались между собой, у кого их больше остается. Игру придумал для них дед Матвей, чтобы ребята не проглатывали хлеб сразу. Победил за обедом старший Вячеслав, у которого после супа оставалось три узеньких кусочка.

– Сегодня был у Христофорова, – стал рассказывать Анне Ефимовне, а заодно и всем домашним Матвей Порфириевич, – хотел папиросы забрать за костюм.

Анастасия при упоминании о Брониславе Петровиче внутренне сжалась.

– Прихожу, а у него беда страшная – всю квартиру лиходеи какие-то вынесли, даже мебель вывезли из квартиры.

– Что, вообще ничего не осталось?! – удивленно ахнула бабушка.

– Письменный стол остался, на кухне мебелишка кое-какая, а из гостиной и спальни все вывезли, даже одежду прихватили.

– Теперь он тебе не заплатит, – вздохнула Анна Ефимовна.

– Ну как можно так говорить, когда человек, считай, голый остался! – вступилась за Христофорова тетя Мария. И предположила, испепеляя Анастасию пронзительным взглядом: – Сам виноват, живет один, гостей к себе водит, вот, видимо, и навел кто.

– Нам о себе надо беспокоиться, – сменила тему бабушка. – Я слышала от женщин в очереди, что в Волковой деревне можно выменять на картошку какие-нибудь вещи. Не проехаться ли вам с Настей туда, попытать удачу?

– Неспокойно там, – возразил Петраков, – фронт близко подошел, не ровен час под обстрел попадут.

– Поэтому там и меняют охотней, – поддержала мать Мария.

– Ну съездите разок, пока не так опасно, – согласился Матвей Порфириевич.

Через полчаса семья собрала лишние вещи, кое-что из обуви, Анна Ефимовна отдала свой старый пуховый платок. Анастасия с теткой Марией отправились к трамвайной остановке маршрута, что останавливался на окраине города, в начале деревни.

– Послушай, Настя, а это не твои друзья навели на квартиру Бронислава Петровича? – как только вышли на улицу, без всяких обиняков спросила тетка.

– Какие друзья? – Анастасия больше всего боялась того, что ее отец узнает о ее встрече с Софьей Вайнштейн.

– Нечего овечкой прикидываться, я знаю, что ты была у Христофорова с профессорской дочкой и ее хахалем, – грубо вывела племянницу на чистую воду Мария.

– А откуда это известно? – удивилась информированности тети девушка.

– Бронислав Петрович мне рассказал, что последний раз у него в гостях была ты с подружкой по имени Софья. А уж кто такая Софья, я сразу догадалась, не так много у тебя подруг, которые бывали у нас в доме, – рассказала Мария.

– А больше Бронислав Петрович ничего не говорил? – разозлилась Анастасия, не понимая, почему тетка так заботится о неприятном типе.

– О чем ты? – насторожилась женщина.

– О его недостойном поведении! – выпалила в сердцах девушка.

– Что, он к тебе приставал? – изумилась тетя Мария.

– А с чего это вы с ним встречались? – вместо ответа задала вопрос Настя.

– Буду я еще перед соплячкой отчитываться! – раздраженно вырвалось у женщины. – Ты смотри за своим поведением, а то твои знакомые, и особенно дочка врага народа, всю нашу семью отправят туда, куда Макар телят не гонял.

После столь резкого разговора родственницы замолчали и до самой конечной остановки трамвая ехали, не проронив не слова.

Мария злилась на своего любовника за то, что тот заинтересовался этой девчонкой, да к тому же ее племянницей. Они с Христофоровым познакомились пять лет назад, когда оперный певец впервые пришел к Петракову-старшему, чтобы заказать пошив какой-то одежды. Мария была очарована талантливым и красивым молодым мужчиной с первого взгляда. Ее муж, инженер-взрывотехник, все время ездил в долгие служебные командировки – то на строительство плотин, то на работы по проходу горных тоннелей, поэтому бывал дома не больше трех месяцев в году. Видимо, поэтому у них в течение трех лет не было детей, к явному неудовольствию Анны Ефимовны. Бронислав Петрович еще не был известным оперным певцом, и ему польстило внимание молодой красивой женщины, и через пару встреч после театральных представлений они стали любовниками. Вскоре приехал и опять уехал ее муж, а уже через короткое время Мария поняла, что беременна. Кто являлся отцом ее будущего ребенка, было известно лишь ей одной, да и то она до конца не была уверена. Однако она поговорила с Брониславом, сказав ему, что ребенок его. Певец категорично заявил, что сейчас не готов что-либо менять в своей жизни, которая его полностью устраивает. Поэтому все осталось, как прежде, а после рождении Кати Мария подумала, что все закончилось. Однако она ошиблась, и отношения между любовниками возобновились. Именно сейчас, в военное лихолетье, Марии больше всего хотелось надежной опоры в лице близкого мужчины, и казалось, что Христофоров наконец готов начать совместную с ней жизнь. Поэтому ее очень расстроило ограбление любимого мужчины, так как теперь уже не могло быть и речи о проживании вместе, как заявил ей при последней встрече сам Бронислав…

На конечной остановке пассажиры трамвая толпой повалили наружу. Каждый торопился первым предложить жителям Волковой деревни свой нехитрый товар.

– Давай разделимся, так у нас будет больше шансов набрать продуктов. Ты заходи в деревню справа, а я пойду налево, встретимся через три часа. – Мария передала Анастасии вещмешок, сама взяла холщевую сумку и торопливо последовала за почти бегущими горожанами.

Девушка, набросив вещмешок на плечо, пошла к ближайшему деревенскому дому. Впервые занимаясь таким делом, она захотела спросить у кого-нибудь из местных жителей, к кому ей лучше обратиться, и огляделась. Кроме спешащих по своим делам военнослужащих и хорошо одетого молодого человека, одиноко сидящего на скамейке рядом с остановкой, она никого не заметила. Она решила, что парень – один из ленинградцев, приехавший для обмена вещей, и ждет трамвая в сторону города.

– Здравствуйте, – поприветствовала его девушка.

Молодой человек не ответил, лишь внимательно посмотрел на нее. У него было доброе лицо и синие, как чистое небо, глаза. Девушка немного смутилась.

– Не скажете, кому бы предложить вещи для обмена на картофель? – спросила Анастасия.

Парень встал и протянул руку к ее вещмешку. Девушка подумала, что он хочет посмотреть, что в нем, и с охотой передала ему мешок, описав содержимое:

– Там детские вещи, на мальчика, а также сарафан для пожилой женщины и пуховый платок.

Незнакомец без слов закинул вещмешок на плечо и, взяв Настю за руку, направился в деревню.

«Странный какой-то. Может, немой?» – подумала девушка, но не испугалась, так как облик молодого человека не внушал ей опасений.

– Меня Настей зовут, а вас? – попыталась познакомиться с неизвестным она.

– Николка я, – выдавил из себя парень громким голосом.

Анастасии показалось, что с ним что-то не в порядке, и она, высвободив руку, хотела попросить свои вещи обратно. Но неожиданно ее спутник остановился у последнего деревенского домика, похожего на банный сруб. В огороде девушка заметила пожилую женщину, вмиг успокоилась и смущенно улыбнулась ей:

– Здравствуйте..

– И вам дай Бог здоровья, – приветливо откликнулась старушка.

– Я привезла вещи на обмен, – показала Настя на вещевой мешок на плече Николая.

– Ой, деточка, да мы сами последнее с прошлого урожая доедаем, – пожаловалась на нищету баба Фрося. – Но ты проходи в избу, чайку хоть попьем.

– Фроська, дай ей картошки, – вдруг резко выпалил Николка, – ей нужно.

– Так ведь и нам, Николка, она нужна, – вздохнула старая женщина.

– Фроська, не гневи Бога!

– Ладно, может, малость и подмогнем, – еще раз вздохнула старушка.

В домике было довольно чисто, но бедно. Через маленькие окошки света поступало мало, изба освещалась больше за счет улыбки Николки. Бабушка вскипятила чаю, заваренного на зверобое, и угостила гостью малиновым вареньем.

– Ну, лезь в погреб, набирай картошки, – к радости Николки, распорядилась баба Фрося, и тот кинулся исполнять.

– Пиджак хоть сними, а то уделаешь! – вслед ему крикнула женщина.

– А что такое с Николаем? – решилась поинтересоваться симпатичным, но очень странным молодым человеком девушка.

Пока Николки не было, Ефросинья Александровна рассказала приятной гостье их семейную драму, к изумлению заметив в конце разговора, что у девушки потекли слезы.

– Я и не предполагала, что в нашей стране случается такое, – всхлипнула Настя. – Прямо на глазах у ребенка…

– Эх, деточка, – погладила ее по голове баба Фрося, – не мы одни с Николаем страдаем, много людей мук страшных приняли. И еще примут.

Появился улыбающийся Николка, неся мешок, наполовину наполненный картошкой.

– Эхва, всю, что ли, собрал? – с грустной ноткой охнула баба Фрося.

– Не боись, там еще столько же осталось.

– Да зачем так много? У меня и вещей столько на обмен нет, – испугалась девушка.

– Бери и ешь, – тоном, не терпящим возражения, прервал ее молодой человек. – А закончится, опять приезжай.

– Ну что же бери, раз внук настаивает. Мы, думаю, месяц до следующего урожая перекантуемся, – поддержала Николку баба Фрося. – У нас еще грибки и огурчики соленые остались.

При этих словах Николка моментально испарился, а через несколько минут вернулся, неся в руках по банке грибов и огурцов.

– Нет-нет, я не возьму! – Настя с мольбой посмотрела на старую женщину.

– А ты ему скажи, – кивнула на внука баба Фрося.

Настя повернулась к Николке, но, встретив взгляд его лучистых глаз, смутилась и ничего не смогла промолвить. Она открыла вещмешок, желая хоть чем-то отблагодарить добрых людей.

– Вот сарафан бабушкин, он вам подойдет. И платок пуховый, скоро же осень, а там и зима.

– Что ж, хорошие вещи, спасибо, деточка, – приняла дары старушка.

– Не знаю, что Николаю подарить, у меня только детское осталось, – смутилась девушка. – Может, от отца привезти его поношенные сапоги? Ему недавно новые выдали, а прежние в очень хорошем состоянии.

– Вот это было бы очень кстати, – обрадовалась старушка.

– Ну и хорошо, – немного успокоилась Настя.

– Николке не нужно сапог, его в армию не берут, – вклинился в разговор молодой человек, – ты лучше с нами к заутрени сходи, вот и будет Николке приятно.

– Он про утреннюю службу в церкви говорит, – пояснила баба Фрося, видя, что городская гостья не понимает приглашения.

Анастасия не хотела ничего обещать, но и не могла отказаться, поскольку знала, что для людей с изломанной судьбой этот вопрос очень важен.

Незаметно пробежало время, и Настя заторопилась обратно домой. Николка взвалил мешок на плечо и отправился провожать сказочную гостью – девушка казалась ему доброй феей – к трамвайной остановке. Баба Фрося перекрестила девушку и еще долго смотрела ей вслед, боясь даже подумать, как все могло быть хорошо, если бы не болезнь внука.

Раскаты орудийных залпов, словно приближающаяся гроза, становились все более отчетливыми и пугающими. Горожане суетились, стараясь побыстрей покинуть опасную окраину. На трамвайной остановке Настю ждала начинавшая волноваться Мария, которая так ничего и не смогла обменять из привезенных вещей. Увидев Анастасию с молодым человеком, тащившим увесистый мешок, тетка обрадовалась, воскликнув:

– Ну наконец-то! Давай быстрей залезать в трамвай, а то поговаривают, электричество могут отключить.

– Спасибо, Николай, – протянула руку для прощания девушка, стесняясь присутствия своей неприятной родственницы. – Я скоро приеду, как обещала.

Николка не отвечал, видимо, тоже стеснялся напористой незнакомой женщины. Но потом указал на скамейку, где они встретились:

– Николка тут будет ждать.

– Это что за дурачок? – едва затащили мешок в трамвай, поинтересовалась тетка.

– Да просто больной, несчастный парень. – Насте не понравились ее слова.

– В таком-то костюме да несчастный? – ехидно усмехнулась Мария.

– При чем здесь костюм? – Насте не хотелось продолжать разговор.

– Да уж больно мне знакомый… – закинула удочку наблюдательная женщина, узнавшая в Николкином одеянии один из любимых костюмов Христофорова.

Анастасия не придала значения словам Марии, задумавшись о странных людях, с которыми познакомилась и к которым прониклась жалостью. А Мария размышляла над тем, как ей поступить. Рассказать Брониславу о том, что увидела его похищенный костюм, или промолчать? Ведь Христофоров подозревал в наводке на свою квартиру Настиных знакомых. Сейчас появление племянницы в сопровождении молодого человека в одежде певца можно истолковать как связь Насти с преступниками… Мария более мягким тоном стала расспрашивать девушку о ее встрече с Николаем и его с бабкой доме. Слишком все выглядело с ее слов наивно. Количество вырученных девушкой продуктов настолько не соответствовало цене переданной взамен одежды, что даже данное Настей обещание привезти отцовы хромовые сапоги не могло существенно устранить разницу. И Мария еще больше стала сомневаться в непричастности своей племянницы к краже у Христофорова.

Афанасий Игнатьевич Сосков, приступив к работе начальника Бадаевских складов, решил не мешкая, пользуясь недавней смертью предыдущего руководителя, начать хищение продовольствия. По его криминальному замыслу, кражи продовольствия нужно было совершать по поддельным, оформленным задним числом заказ-нарядам с такой же поддельной резолюцией о выдаче продуктов покойного Павлухова. Для этой цели Нецецкий должен был, используя криминальные связи, изготовить достаточное количество поддельных печатей и бланков различных городских организаций (в том числе ленгорисполкома), которые являлись постоянными заказчиками хранящегося продовольствия. Образцами печатей и бланков Сосков запасся заблаговременно, когда еще работал в продотделе горисполкома. Оформить же липовые документы на получение продуктов для профессиональных преступников, среди которых имелись такие асы, которые могли за час нарисовать по памяти денежную ассигнацию, было просто плевым делом. Кубышка торопился, понимая, что у него в распоряжении не больше недели, поскольку последующий отпуск продуктов с резолюцией покойного Павлухова может вызвать подозрение и привести к провалу. Поэтому, когда в его кабинет вошла секретарша и доложила, что к нему пришел старший экспедитор Дмитрий Сергеевич Петров, он не смог скрыть своего нетерпения.

– Дмитрий Сергеевич, с самого утра вас жду! Присаживайтесь поскорее, – пока секретарша закрывала дверь, официально встретил Кубышка Ваньку Зарецкого. А как только створка захлопнулась, жестко спросил: – Бумаги с тобой?

Ванька расстегнул военный френч и достал из-за пояса папку с изготовленными фальшивками.

– Вот и славненько, – заулыбался Афанасий Игнатьевич, углубившись в их изучение. – Хочешь чаю с бутербродами? – вспомнил он наконец о Цыгане.

– Можно, – кивнул Ванька.

– Только бутербродов нет. Тогда одного чая? – решил похохмить Кубышка в прекрасном расположении духа при виде высококачественных подделок.

– Так ведь теперь скажешь, что и сахар с заваркой кончились, – опередил продолжение шутки Иван.

– Сам понимаешь, какое время голодное, – саркастически произнес Сосков и опять стал просматривать бумаги, принесенные от Деда. А закончив, спросил: – Ты к овощехранилищу за Волкову деревню ездил?

– Да, совсем недавно.

– Ну так теперь будешь ездить туда каждый день, перевозить со склада продукты – огорошил его Кубышка.

– Так там фронт рядом! – удивился Ванька.

– Вот поэтому там и схороним, – улыбнулся Афанасий Игнатьевич. – Тебе что, Дед ничего не сказал?

– Дед не любит трепаться, – равнодушно ответил Цыган, на самом деле уязвленный недоверием Нецецкого.

– Там, рядом с бомбежкой, ни одна сука легавая рыскать не будет, – стал объяснять Сосков. – Хранилище официально уже перестало работать, по указанию горисполкома все продукты вывезены, охрана снята.

– Когда мы последнее вывозили, там был мужичок с берданкой, – вспомнил Цыган недавний визит в хранилище.

– Это мой человечек, корешок из старой жизни, – отреагировал Сосков и продолжил инструктаж: – Будешь ездить по одному утреннему рейсу на двух машинах и один дневной рейс на одной машине. По моим расчетам, за неделю должны управиться.

– А почему дневным рейсом на одной? – не понял Цыган. – На двух же мы быстрей справимся?

– На двух, одних и тех же, машинах, полных продовольствия, два раза в день, да в одно и то же время, да с одним и тем же экспедитором даже в потоке выезжающих со склада машин вы примелькаетесь, – убедительно аргументировал Сосков, и было видно, что им заранее продуманы все тонкости дела.

Получив надлежаще оформленные накладные, по которым полученные продукты надлежало доставить на сортировочную базу городского треста столовых, и загрузившись под завязку, обе машины выехали в сторону области. На окраине города машины остановил комендантский патруль. Внимательно осмотрев пропуска и документы на груз, старший лейтенант комендантской роты пожал плечами:

– Что за бардак – сортировочная продуктовая база у самого фронта!

– Сначала туда тащим, а завтра – оттуда повезем, – в тон ему посетовал Цыган, снимая малейшие его подозрения.

На овощной базе машины с продовольствием поджидала вся воровская братия. Дед с удовлетворением осмотрел груз и дал команду разгружаться. Шайка, руководимая Федулей, с шутками и прибаутками в течение часа перебросила все в складские помещения. Настроение у всех было приподнятое. Когда Ванька собрался ехать обратно, воровская компания уже соорудила из привезенных продуктов обильный закусон и расселась за импровизированным столом, намереваясь обмыть почин.

– Жаль, Цыгану посидеть с нами не удастся, – посочувствовал Федуля.

– Ванька для общества старается, ему за это воздастся, – заявил Дед.

– Я даже знаю, когда, – вступил в их диалог Цыган, усаживаясь в кабину грузовика. – Вечером сухим пайком возьму.

– Ванька человек степенный, у него жинка завелась, домой без харчей не пустит, – донесся до Цыгана голос кого-то из молодых урок.

Зарецкий понял, что такое в его адрес молодой урка мог сказать только с одобрения Деда. Вору иметь не только жену, но и женщину, с которой живешь, как с женой, запрещалось. Вору, чтобы сохранить авторитет, можно было иметь только подружку, «бесовку», но не более.

– Кто там бодягу разводит? – моментально вылез из кабины грузовика Цыган и добавил, видя, что никто не торопится сознаться: – Ну кто в бубен захотел?

– Ванька прав, негоже на его авторитет баллон катить. Он попользовался лялькой, которую я ему подогнал после откидки, а теперь мне ее взад вертает. Так, что ли, Ванечка? – ехидно улыбнулся Нецецкий.

– А кто она мне? – попав в хитрую ловушку, выдавил Цыган. – Бери!

Ванька возвращался в город злой. Ему было жалко Софью, судьба которой теперь зависела только от Нецецкого. Всю обратную дорогу его переполняла ненависть к Деду, который разыграл козырную карту ради сохранения своего авторитета. Явиться с такой новостью к Софье не хотелось, поэтому ночевать он решил в общежитии Бадаевских складов, где ему была выделена койка.

Вечером Софья ждала возвращения Ваньки с какой-то необъяснимой внутренней тревогой. Девушка не могла найти себе места, постоянно поглядывая на настенные ходики. Несколько раз она ставила остывший чайник на примус, чтобы к приходу молодого человека без промедления сесть за стол. Ванька все не шел. В голову закралась мысль: с ним что-то случилось. Потом она сменилась грустным предположением, что любимый бросил ее. Девушка стала вспоминать, каким заинтересованным взглядом он смотрел на ее подругу, и ей захотелось плакать. Подозрение, что Настя понравилась Ивану, появилось сразу после того, как они вернулись к ней домой после неприятной сцены у Христофорова. Цыган долго поносил оперного певца, подробно расспрашивал о родителях Насти и ухажерах, а успокоился, только узнав, что она ни с кем серьезно не встречалась. Соня припомнила и реплику подруги тогда, у лотка с мороженым: «Счастливая ты, Софочка, у тебя какой красивый молодой человек».

Незадолго до комендантского часа в дверь постучали, и девушка радостно кинулась открывать.

– Ну, здравствуй, деточка, – на пороге стоял Нецецкий. А за его спиной маячил его постоянный спутник Федуля, который так же приветливо кивнул.

– Что-то случилось с Ваней? – вырвалось у девушки.

– А чего с Цыганом может случиться? – неприятно улыбнулся Дед. – И при чем тут он? Я за тобой приехал. Собирайся, поедем в Каменку.

– Я хочу поговорить с Иваном, – решительно заявила Софья.

– Подожди нас во дворе – отослал Федулю Нецецкий, присаживаясь на стул. А как только тот ушел, приступил к разговору: – Ты что, забыла, кто ты?

Софья молча наблюдала, как на лбу авторитета вздувается синяя венка. Она уже поняла, что Иван не придет, ее судьба решена, но не собиралась возвращаться к старому.

– Ты вся моя с потрохами, и твой с Ванечкой романчик всего лишь моя блажь. – Старый вор схватил девушку и попытался посадить к себе на колени.

– Не трогайте меня! – вырвалась она. – Вы мне противны! И шайка ваша тоже!

– Шайка? – Нецецкий позеленел от злости. – Ты так свою семью называешь, тех, кто тебя с улицы привел, дал крышу над головой, кормил-поил?

– И в постельку укладывал, – зло передразнила его Софья.

– От нас не уходят, детка, – пугающе спокойно произнес Дед и встал.

– Можете не бояться, я про ваши делишки никому не проговорюсь, – постаралась предугадать его опасения Софья.

– А я и не боюсь, – все так же спокойно обронил пожилой вор, задумавшись на секунду, словно принимал важное решение. Потом посмотрел на девушку и неприятно ухмыльнулся: – Пока я не вышел за дверь, еще не поздно мяукнуть.

Нецецкий нарочито медленно направился к выходу. У двери еще раз посмотрел на Софью. Девушка нарочито отвела глаза, показывая, что ее решение окончательное.

Когда створка захлопнулась, от пережитого нервного напряжения сползла по стенке на пол. И в тот же момент в дверь опять постучали. «Неужели Ванечка?» – мелькнула в голове радостная мысль. Но на пороге стоял Федуля.

– Софа, дай попить, в горле пересохло. Да шевелись, а то Дед ждать не любит.

«Когда же все это закончится?» – устало подумала Софья, поднимаясь на ноги и шагая к раковине, чтобы налить воды для Федули.

После отъезда отца Сергия с семьей отец Амвросий, в силу своего пожилого возраста и скудного питания, стал быстрее уставать и уже с трудом справлялся с церковными службами. Как деклассированный элемент, он не мог получить даже иждивенческую карточку, а редкие подношения прихожан становились все скромнее. Да и самих прихожан становилось все меньше, потому что артиллерийский обстрел противника уже достиг окраин Волковой деревни и приезжать на службу стало небезопасно. За два последних дня только баба Фрося принесла батюшке чугунок с грибным супом, который голодный священник растягивал как можно дольше, боясь остаться совсем без пищи. Батюшка с надеждой поглядывал на огород, разработанный еще женой отца Сергия, на трех сотках которого были посажены картошка, свекла, капуста и другие нехитрые овощи. После утренней службы батюшка сходил на окраину кладбища, где находился его собственный огород, и, к своему ужасу, обнаружил, что половина урожая картофеля кем-то выкопана. Священник впал в уныние, но вспомнил слова Николки: «Господь своей кровью и телом призывает к терпению. Радуйтесь, ибо вы стали к Нему ближе», – и успокоился.

В последнее время, принимая исповедь прихожан, батюшка обнаружил, как на фоне голода черствеют души верующих. В первую очередь люди каялись в краже продовольствия на работе, объясняя это необходимостью кормить семью, в последнее время чаще звучало покаяние в воровстве еды у своих близких. Амвросий знал, что сказать кающимся, как поддержать их, внушить надежду и наставить на путь правильный. Но исповедь, которую он услышал сегодня утром, окончательно лишила его физических сил. Даже вспомнился лейтенант госбезопасности, который вызвал его на допрос незадолго до открытия церкви.

Молодой человек с голубыми петлицами и с такими же голубыми глазами, увидев входящего в кабинет священника с узелком, сразу попытался его расположить к доверительной беседе.

– Это вы явно поторопились, гражданин Веселовский, – красноречиво кивнул он на узелок, – никто не собирается применять к вам мер социальной защиты.

Несмотря на обращение к нему как к простому мирянину, отец Амвросий понял, что беседа будет очень сложная.

– Вы, как нам стало известно, отремонтировали часовню на сельском кладбище? – проницательно глянул на священника молодой чекист, и батюшка подумал, что часовня будет закрыта, так и не начав службу. – Но ведь у вас нет разрешения, – ледяным голосом произнес лейтенант.

– Да, – кивнул Амвросий, уже не сомневаясь в закрытии церквушки.

– Вы, наверное, решили, что мы вас вызвали для того, чтобы закрыть церквушку? – Лейтенант словно прочитал его мысли.

– Думаю, теперь закроете, – вздохнул батюшка.

– А разве для этого нужно вызывать? – хитро прищурился гэбист. – Проще было бы приехать на «воронке» и загрузить всю секту во время отправления вредного для государства религиозного культа.

Священник с трудом сдержался, чтобы не возразить офицеру по поводу «вредности религиозного культа».

– Так вот, принято решение не закрывать часовню, если вы докажете свою лояльность Советской власти.

– Да-да, – обрадовался священник. – Что я должен сделать?

– Вы, батюшка, – сотрудник безопасности впервые назвал его таким образом, – должны всего-навсего сообщить в органы, если во время исповеди вам станет известно о преступлении против государства. В противном случае у меня есть указание на ваш арест за организацию религиозной секты, направленной на подрыв Советской власти.

– Я согласен, – кивнул отец Амвросий, в памяти которого всплыли слова знакомого священника: «Этой власти служить нельзя, но притвориться не грех ради служения Господу».

На несколько месяцев батюшка забыл о своем обещании, твердо зная, что тайну исповеди не выдаст даже под пыткой. А сейчас вспомнил и растерялся. Ведь последняя исповедь была такой неожиданной.

Церковь уже опустела, когда к нему подошел мужчина старше средних лет, крепкого телосложения, с крупными загорелыми кистями рук. В руках у него был туго набитый желтый кожаный портфель.

– Прими исповедь, батюшка. – Мужчина огляделся по сторонам, явно не желая, чтобы в церкви оказался свидетель их разговора.

– Поведай о грехах своих, облегчи душу, – привычно подбодрил его священник.

– Душегуб я, – выдавил наконец из себя мужчина.

– Кого же ты лишил жизни? – с внутренним ужасом, но внешне оставаясь спокойным, спросил отец Амвросий.

– А ты, батюшка, не стучишь легавым? – с некоторой угрозой в голосе задал вопрос кающийся грешник.

– Если хочешь каяться, то кайся, не хочешь – уходи, – нахмурился священник.

– Ну ладно, верю тебе, у тебя вид располагающий, – пошел на попятный мужчина. – Я, кстати, тут тебе принес за работу… – Он открыл портфель, в котором священник увидел хлеб и банки с тушенкой. – Надеюсь, за такие балясины ты мне отпустишь грешки, а то последнее время сплю плохо.

– Я не торгую отпущением грехов, – с трудом сдержал себя Амвросий, чтобы не выгнать неприятного посетителя.

– В общем, завалил я трех человек. Двоих-то по делу, пустые людишки, а вот последнюю девку жалко.

– А за что ты, сын мой, порешил их? – с дрожью в голосе спросил священник, которому неимоверно трудно было разговаривать и стоять рядом с убийцей.

– Вор мне приказал, а я не смог против его авторитета переть, вот и наколол их на перышко.

– Еще есть в чем покаяться? – спросил священник.

– Ты, поп, странный, – ухмыльнулся неприятно преступник. – Я тебе толковал здесь, как на чистосердечном признании в НКВД, харч даю, а ты морду воротишь. Прямо говори, отпускаешь мне грехи или нет.

– Тебе нужно месяц молиться и соблюдать пост, потом придешь ко мне, я побеседую с тобой еще раз и приму решение, – как можно тверже ответил отец Амвросий. – Сам должен понимать: три загубленные души – не три матерных слова.

– Наверное, я харчей маловато принес, – понял по-своему его слова убийца. – Хорошо, давай этот харч за один трупик пойдет, а за другие я еще притараню.

– Нет, будет, как я сказал, – отрезал отец Амвросий.

– Смотри, борода, я-то в другом месте понимание найду, – закрыв портфель, зло выговорил преступник, – а вот тебя могу и не простить.

Прозвучавшая угроза озаботила священника, и в голову пришла мысль донести на уголовника. Но к концу дня Амвросий передумал и стал усердно молиться, прося у Господа защиты против темных сил, которые искушают.

Доев грибной суп, батюшка помыл посуду и направился к дому бабы Фроси, чтобы вернуть чугунок. В сентябре Волкову деревню начала обстреливать артиллерия. Днем с интервалом в тридцать минут в деревне и ее окрестностях разрывался мощный снаряд. Убитых хоронили без отпевания, поскольку не было ни средств, ни возможности привезти покойного в церковь. Отец Амвросий рассчитал время и после взрыва снаряда где-то в центре деревни отправился в путь, зная, что дорога от церкви до избы Ефросиньи занимает ровно полчаса. Уже подходя к калитке, он услышал гул следующего снаряда, который взорвался ближе к трамвайному кольцу. Николки дома не было, а баба Фрося молилась перед иконой Спаса.

– Батюшка! – обрадовалась старушка. – Беда, Николка с утра ушел к остановке трамвайной. Уж не знаю, чего и думать.

– А зачем он пошел туда? – удивился Амвросий.

– Все началось с того времени, как он привел девушку, которая меняла вещи на продукты, – запричитала старая женщина. – Словно подменили парня, только и бредит теперь ею, каждый день ходит туда – ее ждет.

– Зачем?

– Так обещала привезти ему сапоги отцовы. – Баба Фрося зашмыгала носом. – Уж не влюбился ли внучок в ту горожанку? Только может ли он со своей болезнью влюбиться?

– Любовь от Бога, а Николай Божий человек, поэтому, думаю, он вполне способен полюбить, – уверенно заявил отец Амвросий. – Только более чистой любовью, не как другие смертные.

– Этого нам еще не хватало… – заохала баба Фрося.

Через час обстрел закончился, и священник со старушкой отправились на поиски Николки. В деревне был пожар. От прямого попадания в большой деревянный дом в центре деревни огонь стал распространяться в сторону города, перескакивая на соседние крыши из-за сильного ветра. Тушением занималось все оставшееся население деревни. Люди, по старинной привычке выстроившись в линию, передавали друг дружке ведра с водой, поливая охваченные огнем деревянные строения. Местные пожарные поливали из шлангов соседние с горящими дома, чтобы локализовать пожар, не дать ему распространиться дальше. Похоронная бригада грузила на подводу обгорелые тела погибших. Из-под обломков сгоревшего хлева вытащили обгорелую коровью тушу. Она еще дымилась, но ее уже начали терзать, вырезая ножами и вырубая топорами куски мяса. Цепочка передающих ведра стала лишаться звеньев, так как каждый хотел заполучить немного бесплатного мяса. Начальник пожарного расчета матерился на уходящих, но это не помогало. В считаные минуты от коровы остался скелет.

Николая они нашли на остановке. Тот сидел, зажав голову руками, и раскачивался. В пятидесяти метрах от него зияла огромная воронка от артиллерийского снаряда. Взрыв искорежил трамвайные пути перед въездом на конечное кольцо. Из правого уха Николая тоненькой струйкой текла кровь. Увидев внука, баба Фрося чуть не лишилась чувств.

– Что же ты сидишь тут, под бомбежкой? Вот и дождался… – запричитала старушка. – Ну-ка, дай я посмотрю.

Она отвела его руки от головы. Увидев, что это не ранение, а результат контузии, оторвала от подола нижней юбки кусок материи и стала перебинтовывать внуку голову.

– Я сам к ней в город поеду, – произнес вслух свои мысли Николай.

– Я тебе поеду! – разозлилась баба Фрося. – Нужен ты ей!

– Да, нужен, – вполне серьезно заявил парень.

– Тебе надо отлежаться вначале и выздороветь, – вступил в разговор батюшка. – Опять же рельсы попорчены, когда их еще заменят.

– Ты, Амвросий, странный. Да разве я без трамвая ходить не могу? – усмехнулся «недогадливости» священника Николка.

– Как же ты ее в городе найдешь, если адреса не знаешь?

– И правда, – тяжело вздохнул блаженный. – Она же не сказала, где ее дом.

– Ничего, не расстраивайся, она сама приедет, раз обещала тебе сапоги. – Отец Амвросий решил поддержать его и пустился на хитрость: – Только ты жди ее дома. А то она придет к тебе домой, а тебя нет, вот и уедет обратно.

– Ой, а я и не подумал! – засмеялся Николка.

После занятий в университете Анастасия решила заехать к Софье. Девушка опасалась, что тетка расскажет отцу об их визите к Христофорову и о своих подозрениях. Сама же ни на секунду не сомневалась, что Софья с Иваном с кражей никак не связаны, но предупредить подругу считала своим долгом. Еще издали девушка увидела карету «Скорой помощи», милицейскую машину и сотрудников, которые проверяли документы у входящих в подъезд. Анастасия решила прийти в другой раз, но неожиданно узнала в одном из милиционеров коллегу отца, капитана Солудева, который несколько раз, еще до войны, бывал у них дома, и, успокоившись, пошла к подруге.

– Здравствуйте, дядя Вить, – поздоровалась девушка со знакомым офицером.

– Настя? – удивился тот. – А ты здесь какими судьбами?

– Я к подруге по университету, – немного соврала девушка.

– А как зовут твою подругу? – неожиданно серьезным тоном спросил ее Солудев.

– Софья.

– Вайнштейн? – уточнил милиционер.

– Да, – испуганно прошептала Настя с нехорошим предчувствием.

– А когда ты ее видела последний раз? – последовал очередной вопрос.

– Что произошло? С Софьей что-то случилось? – заволновалась девушка.

В это время дверь подъезда открылась, и два пожилых санитара вынесли на улицу носилки с телом человека, покрытого с головой белой простыней. На белой простыне, где-то посередине, проступило большое красное пятно.

– Это Софья? – спросила Настя дрожащими от ужаса губами.

– Стойте! – крикнул Солудев санитарам, которые уже намеревались занести тело в карету «Скорой помощи».

– Ты в силах помочь следствию, нужно провести опознание, – с некоторым сомнением обратился к испуганной девушке капитан милиции.

Настя, не понимая до конца, чего он от нее хочет, машинально кивнула.

– Вот и хорошо, ты же все-таки будущий юрист. – Он подвел Настю к носилкам и откинул простыню.

Анастасия на мгновенье увидела искаженное страданием лицо подруги и в тот же момент потеряла сознание.

Очнулась она на кровати в квартире Софьи и увидела испуганное лицо Солудева.

– Слава богу! Ну, ты меня и испугала. Хотя я, дурак, не подумал. Попадет мне от твоего отца. Я его вызвал, он сейчас приедет.

Алексей Петраков после звонка Солудева находился в шоке. Всю дорогу до квартиры Вайнштейн он думал о дочери, больше всего опасаясь, что та каким-нибудь образом навлечет на себя подозрения. Одно его успокаивало: старшим на выезде был его друг. Это гарантировало, что Настю никто допрашивать не будет, пока он сам с ней не переговорит. Он также предупредил коллегу, что приедет его жена и отвезет дочь домой. Петракову просто необходимо было вначале изучить все обстоятельства убийства Софьи, побеседовать с Виктором Солудевым, а уж потом вести разговор с Анастасией.

Приехав на место происшествия, он сразу направился в подвальное помещение, где проживала подруга его дочери. Отрывисто поздоровавшись с сотрудниками, подошел к Солудеву и с чувством пожал ему руку.

– Вот здесь находилось тело, – почувствовав в рукопожатии друга благодарность, перешел к делу Виктор, указав на кровяное пятно в прихожей.

– Чем убили? Орудие преступления нашли? – поинтересовался Петраков.

– В том-то и дело… – тяжело вздохнул Солудев. – Но даже не столько важно, чем убили, сколько – каким образом.

– Чего темнишь? Скажи попроще, – усмехнулся Алексей, ощущая на душе груз нехороших предчувствий.

– Девушку зарезали точно так же, как начальника Бадаевских продовольственных складов и его водителя, – выдохнул Солудев, понимая, что для отца «единственной ниточки» к раскрытию преступления известие будет тяжелым.

– Точно? – упавшим голосом переспросил Петраков.

– Характерный почерк – кишки наружу, – словно извинился перед ним коллега. – Эксперт, как только увидел ранение, сразу вспомнил про Павлухова и его шофера.

– Что ж, это и хорошо, и плохо, – задумчиво произнес Петраков, который сразу понял, что предстоит пройти его дочери, если о ее связях с убитой узнает следствие.

– Кстати, нам из Москвы пришел протокол допроса вдовы Павлухова. Та сообщила массу интересной информации. Прежде всего, сказала, что уехала с дочерью к родителям в Москву, потому что муж завел любовницу. – Солудев сделал паузу, наблюдая за реакцией коллеги.

– Не томи! – взмолился Петраков, который искал любую зацепку, которая позволила бы оградить его дочь от пресса следственной машины НКВД.

– Как она сказала, любовницу звали Зинаидой, а никакой домработницы у них с начала войны не было.

– Взяли? – с надеждой спросил Петраков.

– Ни в столовой, ни в общежитии треста женщина, которую мы допрашивали как домработницу Зинаиду, не значится, – огорчил его Солудев.

– Так ее же проверяли тогда! – недоумевал Петраков.

– Документы у нее, судя по всему, липовые, – пожал плечами Солудев. – В отделе записали данные и отпустили.

– Значит, ограбление не простое, если под Павлухова специально «подвели» женщину, – констатировал очевидное Петраков.

– А ведь как сыграла, зараза! Все до одного купились.

– В розыск подали? – поинтересовался Петраков.

– Да еще вчера, да только по ее липовым данным, – с сожалением произнес Солудев. – А бабенка сейчас наверняка с другой ксивой ходит.

– Ну и что ты думаешь про все это?

– Я думаю, что за всем стоит организованная банда, – заявил капитан.

– А с какой целью они животы вспарывают?

– Не знаю, как последнее убийство связано с предыдущими, но похоже, что Павлухова убрали из-за его должности, – словно прочитал мысли Петракова Солудев.

– То есть из-за продовольствия.

– Да.

– Вот Огурцов обрадуется! – иронично усмехнулся Петраков.

– Чего я и опасаюсь, – согласился с его иронией Виктор. – Эту версию он примет только раскрытой, иначе… иначе ни перед чем не остановится.

Последние слова были адресованы лично Алексею, что тот почувствовал.

– Что бы на моем месте ты сейчас сделал? – попросил совета Петраков.

– А ты на моем? – с некоторой горечью произнес Солудев.

Мужчины помолчали.

– Ладно, слушай, – после недолгой паузы заговорил Виктор. – Кроме меня, с твоей дочерью никто не разговаривал, и что она шла к убитой, не знают. Я сказал, девушка проходила мимо, и я ее пригласил в качестве понятой. А она упала в обморок.

– Витя… – Глаза Петракова засияли радостью.

– Подожди благодарить! – строго оборвал Солудев. – Ты же понимаешь, что со мной будет, если выяснится, что я ее укрыл от следствия. Так вот, я даю тебе десять дней, чтобы что-нибудь нарыть. – Солудев всмотрелся в осунувшееся лицо Петракова. – Максимум две недели.

– Мне больше и не надо, – воспрянул духом Настин отец.

– И на меня рассчитывай, что смогу – сделаю, – подытожил Виктор.

– Дай тебе бог! – поблагодарил его Петраков.

– Ты чего, как старорежимник, разговариваешь? – засмеялся Солудев, радуясь, что нашелся приемлемый выход из сложного положения.

– Тут еще не так заговоришь… – вздохнул Петраков.

Пока Алексей Матвеевич добирался до дома, он не переставая анализировал сложившуюся ситуацию. Больше всего Петракова пугала опасность, нависшая над его дочерью от банды, которая, по его предположению, убирает ненужных свидетелей. Он поставил перед собой первоочередную задачу поговорить с Настей и реконструировать все события с того момента, когда она, несмотря на его запрет, возобновила отношения с университетской подругой. Необходимо было выяснить все об убитой и ее знакомых, куда Настя с ней ходила, с кем они встречались. Сейчас были важны все, даже самые незначительные детали.

Дома его ждала жена. Вид у нее был напуганный и усталый.

– Девочка спит, не буди ее, – стала она умолять мужа, понимая, что пришлось пережить дочери. – Поговоришь завтра, прошу тебя.

Петраков, ничего не ответив, прошел в гостиную. За столом сидели его сыновья и сестра с дочкой. Жена поставила перед Алексеем тарелку перловой каши с куском рыбных консервов и тоненький ломтик черного хлеба, на который положила кусочек рафинада к чаю.

– Все уже поужинали, – предупредила она мужа и махнула на сыновей полотенцем, прогоняя их спать.

– Я хочу с папой посидеть, – недовольно возразил старший Вячеслав.

– И я, и я! – моментально стал вторить ему младший Андрей.

– Я тоже хочу с папой, – запищала пятилетняя племянница, которую Мария тут же уволокла в кровать со словами: «Это не твой папа».

Алексей Матвеевич догадался: его сыновья, которые поужинали несколько часов назад, опять хотят есть, и ему, несмотря на зверский голод, было очень тяжело приступить к еде под их взглядами. Взяв ножик, он порезал хлеб на три части, потом щипцами расколол рафинад и положил кусочки на два хлебных ломтика.

– Ну, давайте, сынки, со мной чайку попьем, а то мне одному скучно. – Петраков протянул мальчикам незамысловатое угощение. – Лариса, налей им.

– Леша, ребята уже ели, – с укоризной взглянула та на детей.

– Пап, мы не хотим, – поддержал мать пятнадцатилетний Вячеслав, отодвинув хлеб.

Андрей, сглотнув слюну, промолчал, но по его взгляду было видно, что мальчик не согласен с братом и матерью.

– Ешьте! – нахмурил брови Петраков. – Я сегодня плотно пообедал в столовой.

Лариса знала мужа достаточно хорошо, поэтому решила ему не перечить. Также она знала, что талоны на сентябрьские обеды задержали и муж соврал. Она и сама, при возможности, подкладывала детям порции побольше за счет своей доли в семейном обеде, и лишь грустно вздохнула, наливая детям чаю. Андрюшка, не дожидаясь повторного приглашения, с удовольствием проглотил дополнительный хлебный рацион и, заложив кусок рафинада за щеку, стал запивать его кипятком. Вячеслав посмотрел на брата, на мать, перевел взгляд на отца, затем неожиданно встал из-за стола.

– Я спать хочу, спокойной ночи. – Взъерошил волосы младшему брату и быстро, словно боясь, что его остановят, убежал в спальню.

– Твой характер, – улыбнулась Лариса.

– Мужик растет, – кивнул Петраков, которому поступок сына сказал о многом.

– И я мужик, – надул губы Андрей, не понимая, что произошло, но почему-то почувствовавший себя не в своей тарелке.

– А ты вообще мужичище! – рассмеялся отец, придвигая младшему нетронутый кусок брата.

– Нет, это Славкин, ты что? – удивился Андрейка.

– Ну тогда отнеси ему в спальню, – предложила мать, и малыш с радостью кинулся исполнять ее поручение.

– Хорошие дети у нас, – улыбнулся Петраков, но, вспомнив о Насте, нахмурился.

– Так что с Настей случилось? – угадав его мысли, поинтересовалась Лариса.

– Да ничего особенного, завтра после разговора с ней расскажу. – Алексей не хотел пугать жену. – Пойдем лучше спать.

Но уснуть ему не удалось. Зазвонивший телефон – дежурный по управлению срочно вызвал Петракова на работу.

– Пусть Настя после занятий ждет меня дома, я в обед приду, – дал Алексей последнее указание жене.

Все лекции в университете Анастасия просидела, словно в анабиозе, слова преподавателей не вызывали ответной реакции мозга. Девушка прокручивала в голове события, связанные с погибшей подругой. В памяти всплывали неприятные лица продавщицы хлебного ларька, Бронислава Петровича Христофорова. Она еще раз осмыслила разговор с тетей Марией. Затем пришло воспоминание о душевнобольном, но очень добром молодом человеке и его бабушке из Волковой деревни. Насте стало стыдно, что она так и не выполнила данное им обещание насчет отцовых сапог. Но родители ей запретили туда ехать, так как там шел непрерывный артиллерийский обстрел и гибли люди. Последним вспомнился молодой человек Софьи. Он ей понравился еще при первой встрече, и мысли о нем почему-то заставляли ее волноваться. Красивый мужчина, с крепкой спортивной фигурой, от него исходила какая-то сила. Правда, Иван не показался Насте хорошо образованным, в его словах и жестах проглядывалось уличное воспитание, но этот недостаток почему-то не вызывал отторжения. Она понимала, что отец потребует подробных объяснений ее отношений с Софьей и людьми, окружавшими убитую подругу. Ей стало страшно за Ивана, который мог пострадать при расследовании уголовного дела.

«А ведь он, наверное, и не знает, что Софью убили, – подумалось девушке. – Интересно, насколько крепкие отношения их связывали?»

Настя постеснялась спросить Софью о том, кем ей приходится Иван: другом, любимым или просто хорошим знакомым. Она видела, что парень за подругой ухаживал, но в то же время заметила, как молодой мужчина смотрел на нее саму. Особенно ей бросился в глаза его гнев после ее рассказа о недостойном поведении Христофорова. Даже покойная подруга реагировала спокойней.

«Что это? Может, я ему понравилась?» – просочилась в голову девушки странная мысль, и Настя растерялась.

Размышления девушки были неожиданно прерваны объявлением о том, что последнюю лекцию отменили в связи с уходом преподавателя на фронт. И тут же к Насте пришло понимание, что ей нужно разыскать Ивана. Она вспомнила: парень говорил, что принят на работу на Бадаевские продовольственные склады. Не мешкая, пользуясь неожиданно предоставившимся свободным временем, девушка выбежала из здания университета, желая побыстрей найти Ивана и обсудить с ним произошедшую трагедию.

Ванька Зарецкий совершил с ворованными продуктами последний рейс. Склад-овощехранилище теперь был забит до отказа, продовольствия в нем хватило бы для прокорма жителей города по существующим проднормам на несколько дней. Цыган был рад тому, что теперь больше не нужно воровать продовольствие. Последние дни, после того как ушел от Софьи и поселился в общежитии, он все чаще сталкивался с теми несчастьями, которые нес горожанам недостаток продовольствия. Наблюдая за изголодавшимися людьми, особенно беженцами из оккупированных фашистами зон, каждый раз, получая по поддельным документам продукты, он испытывал злость к себе. Похожее на стыд чувство возникло у него чуть ли не впервые в жизни.

Ванька не понаслышке знал, что такое голод. Это невыносимое, животное ощущение он испытал сполна, когда малолетним беспризорничал по городским подвалам, и в детдоме, где персонал откровенно воровал, да к тому же порции отбирали старшие воспитанники. Потом были лагеря, где Цыган, несмотря на определенный авторитет, никогда не лишал простых лагерников их продуктовой пайки. Ванька получал удовольствие только от карманных краж или краж со взломом. Они ему нравились, потому что сначала возникал страх быть пойманным, который затем сменялся радостью от удачно прокрученной операции. Вот именно за ощущение перехода от страха к радости он и любил воровать. Но, в отличие от хищения продовольствия в начинающем голодать городе, в кражах денег, драгоценностей и иного имущества, по его уразумению, было все по-честному. Тем более что крали чаще всего по наводке у спекулянтов, вороватых функционеров Советской власти и других богачей. Да, людям наносили урон, но не по предметам первой необходимости, и тем более не ставили их в необходимость голодать. Ванька никогда не воровал у простых людей, которые едва сводили концы с концами. Поэтому теперь он радовался, что сможет вернуться к своим привычным занятиям, и уже подыскивал с помощью Шкета и Чеснока «жирную» квартирку.

За время перевоза продуктов молодые урки полностью признали Цыгана, и не только потому, что он был авторитетом. В отличие от жадного Деда, который выделял им из ворованных продуктов довольно скудный паек, которого не хватало на всех их родных, Цыган всегда разрешал им взять что-нибудь из перевозимого. Себе Ванька ничего не брал, считая это недостойным себя, но он жил один, и ему нужно было немного. А у Шкета на руках была больная неработающая мать и еще малолетние брат с сестрой. Чеснок же, родители которого были арестованы в тридцать седьмом году, жил со старой бабкой и дедом, которые нуждались в его помощи.

Подъезжая к воротам складов, Ванька заметил у проходной Анастасию и почувствовал, как у него забилось сердце.

– Заезжай без меня, – дал он указание Шкету и на ходу выпрыгнул из машины. По инерции налетел на Анастасию и, обхватив девушку руками, свалился вместе с ней на землю.

– Ой! – закричала та от неожиданности.

– Настенька, прости дурака, не рассчитал скорость, – по-ребячьи улыбался Иван, который при падении подстраховал девушку от ушиба и теперь лежал под ней на грязной дороге перед проходной.

– Ваня, разве так можно? Я со страху чуть не умерла! – никак не могла отойти от испуга Анастасия.

– Совсем ополоумели! – пошамкала рядом какая-то старушка.

Опомнившись, Анастасия и Ванька вскочили на ноги и, отпрянув друг от друга, пряча глаза, начали отряхиваться от грязи.

– Я спрашивала про тебя, а мне сказали, что Ивана нет среди экспедиторов, – первой начала разговор девушка.

– Да у нас текучка такая, что многие не успевают узнать всех работников, – выкрутился Цыган, по поддельному паспорту «Дмитрий Сергеевич Петров».

– Мне нужно с тобой поговорить, – сообщила Настя.

– Что-то случилось? – встревожился Иван, услышав в словах девушки серьезные нотки.

– Да, только пойдем куда-нибудь, – попросила Анастасия.

Молодые люди прошли всего метров сто, как раздался сигнал воздушной тревоги. Не теряя времени, они поспешили в ближайшее бомбоубежище.

– Ну вот, дождались… – пробурчала там пожилая тучная женщина. – Восьмое сентября, первая бомбежка города.

Восьмое сентября – эхом отдались в голове Ивана ее слова, которые он ассоциировал не с бомбежкой, а с очень важной для него встречей с Настей.

– Вань, я пришла, чтобы сказать тебе о большой трагедии, – с трудом подбирая слова, начала Анастасия.

– О чем ты? – Ванька украдкой любовался чертами лица девушки, неожиданно для себя робея.

– Ты когда последний раз видел Софью? – решила подготовить его к вести об убийстве Настя.

– Софью? – Ванька поморщился. Увидел Настю, он забыл о существовании своей бывшей подруги. – Ну, наверное, с неделю назад.

– Ее больше нет, – перешла на шепот Анастасия.

– Что, уехала из города? – не понял Иван.

– Нет, умерла. – едва выговорила Настя. И добавила: – Ее убили.

– Когда, как? – спросил Ванька, уже сообразивший, чьих рук это дело.

– Вчера обнаружили тело, ее зарезали ножом.

Девушка стала подробно рассказывать все с самого начала, с того момента, как она ушла с лекции. Лицо Ивана посерело, а на скулах заходили желваки. Он слушал, но у Насти создалось впечатление, что парень думает о чем-то другом. Потом девушка поведала о ее подозрениях тетки и о предстоящем разговоре с отцом.

– Но тебя-то ведь не подозревают, – высказал свои мысли Иван. – И Софья, царство ей небесное, ни при чем.

– Ну, значит, мы все не виноваты. Это, наверное, совпадение, – облегченно вздохнула девушка.

– Нет, Настя. – Ванька собрался с духом, набрав в легкие как можно больше воздуха. – Я как раз при чем. Именно я вывез все имущество гада.

– Как? – Девушка от неожиданности даже встала со скамьи.

– Ну что вы, девочка, скачете, как коза? – подала голос тучная соседка, обеспокоенная ее движением. – Сядьте и дождитесь отбоя воздушной тревоги.

Настя, чтобы не привлекать внимание, села и замолчала.

– Настенька, выслушай меня, – снова подал голос Иван. – Я так сделал, чтобы отомстить. Просто не мог простить этой гадости!

– А вещи и деньги ты в детский дом отнес или сдал на нужды фронта? – съязвила девушка.

– Я себе ничего не взял, – ответил Цыган, обрадованный, что так и было.

– А куда же они делись? – не поверила собеседнику Настя.

– Да прям с машины вывалил все на землю, – опять не соврал Иван. – За городом, в Волковой деревне.

– В Волковой? – Девушка вспомнила о своих добрых знакомых.

– Не веришь? – обиделся Иван. – Давай съездим на то место, там наверняка обломки мебели или осколки зеркала остались.

– А кто и за что мог убить Софью? – неожиданно перевела разговор Анастасия, поверив Ивану насчет похищенных вещей.

– Я пока не могу точно сказать, но у меня есть определенные подозрения, – уклонился от ответа Иван.

– Можешь о них рассказать отцу? – наивно попросила Настя.

– А ты что, уже рассказала ему обо мне? – спросил мужчина.

– Нет еще, поэтому и пришла с тобой посоветоваться.

– Я не хотел бы встречаться с твоим отцом, но могу рассказать тебе о своих мыслях, – отказался от беседы с капитаном НКВД Ванька Зарецкий, понимая, чем она могла бы для него обернуться.

Он поведал о судьбе Софьи. Настя слушала Ваньку и удивлялась: погибшая подруга ничего ей не рассказывала.

– А как же ты с ней познакомился? – Девушке очень хотелось разобраться в том, какие у них были отношения.

– Случайно. Так получилось, что ее отец был адвокатом одного моего давнего знакомого.

– У вас с Софьей были серьезные отношения? – задала последний интересующий ее вопрос Настя.

– Да разве это сейчас важно? Ведь Софьи больше нет! – попытался уклониться от прямого ответа Зарецкий. Но видя, что девушка ждет, добавил: – Я ее не любил, если тебя это интересует, просто попытался ей помочь.

– А если отец будет спрашивать про тебя, что мне сказать? – спросила девушка.

– Говори правду и за меня не бойся, – спокойно предложил Иван, уже решив, что с сегодняшнего дня больше не будет работать на складе.

Так же неожиданно, как начался авианалет, прозвучал отбой воздушной тревоги. Люди стали покидать убежище, но молодые люди не торопились на выход. Девушка находилась в сомнении и никак не могла понять своего отношения к Ивану. С одной стороны, ей было приятно, что он ради нее рисковал, совершая своеобразный акт возмездия за непристойное поведение оперного певца, с другой стороны, между ними еще стояла тень умершей подруги, что не давало ей покоя. Ванька Зарецкий, ошарашенный известием об убийстве Софьи, не мог не думать о том, как в дальнейшем будут развиваться его отношения с Нецецким, и эти мысли мешали сосредоточиться на чувствах к Анастасии. Наконец девушка встала, и они направились к выходу.

– Я тебя провожу, – предложил Иван.

– Не надо, сейчас может отец с работы возвращаться. Я не хотела бы, чтобы он нас с тобой увидел, – отказалась девушка.

– Может быть, сходим в кино? – предложил молодой человек, не зная, как по-другому назначить свидание.

– А зачем? – сделала удивленное лицо девушка, которую на самом деле взволновало его предложение.

– Я бы хотел с тобой встречаться, – заволновался Иван.

– А для чего? – слукавила девушка, понимая, в каком направлении текут его мысли.

– Ты мне нравишься, – угрюмо, словно обреченный, выдавил Цыган.

– Разве сейчас можно об этом говорить? – укоризненно произнесла девушка, щеки которой покрылись розовым румянцем. – София даже не похоронена.

– Извини, но я должен был сказать, – протараторил Иван и, боясь, что девушка откажет в его надежде, подскочил в проезжающий трамвай. – Я люблю тебя! – крикнул он, стоя на подножке, уже отъехав метров на сто.

Дома Анастасия застала беседующих за обеденным столом отца и его сестру, и поняла, что Мария все рассказала. Увидев вошедшую девушку, тетка вышла в другую комнату, оставив отца и дочь наедине.

– Сегодня, пока тебя не было, кошка принесла дохлую крысу и положила ее на кухне, – нейтрально начал Алексей Матвеевич.

– Правда? – удивилась Настя. – А почему не съела, мы же ее почти не кормим.

– Видимо, решила нас подкормить, – грустно улыбнулся Петраков.

– Ой, ты знаешь, в последнее время я почему-то не вижу на улицах ни кошек, ни собак, да и наша приходит преимущественно по ночам, – развивала тему Настя.

– Дочь, давай вернемся к нашей проблеме, – прервал ее отец. – Расскажи мне подробно каждый свой день, после того как ты навестила свою подругу.

– Как? Каждый день? – удивилась Анастасия. – Я думала, тебя будет интересовать только то, что связано с ней и ее знакомыми.

– Каждый день, – твердо повторил Петраков.

Девушка начала рассказывать отцу про первый день посещения Софьи, уделив много времени объяснению причин, почему она все-таки решилась ослушаться его. Алексей Петраков болезненно сморщился, но ничего не сказал. Перейдя к вечеру, проведенному в гостях у Христофорова, Анастасия задумалась, как тактичнее поведать о поведении Бронислава Петровича. И в конце концов обошла тему неудавшегося изнасилования. Но Петракова во всей истории интересовал только спутник Софьи.

– Ты мне поподробней о нем, Иване, расскажи, – попросил он.

– Пап, Ваня не убивал Софью, – решилась вступиться за Цыгана девушка.

– Откуда тебе известно? – недовольно поинтересовался отец.

– От него. Я с ним разговаривала сегодня, – созналась дочь.

– Настя, ты один раз уже допустила ошибку, не послушав меня, и пришла к Софье, – не сдержавшись, повысил голос Петраков. – Теперь можешь совершить еще одну, и она может оказаться роковой.

– Иван хороший, – тихо возразила Настя.

– А ты уверена, что он не причастен к краже?

Настя уже все знала, поэтому просто промолчала.

– Кстати, расскажи о посещении Волковой деревни, – осторожно попросил Петраков, уже зная, что молодой человек, которого видела Мария, был одет в костюм Христофорова.

Анастасия подробно описала удачную поездку, в результате которой семья Петраковых в течение месяца имела к столу рассыпчатый картофель.

– Не заметила ничего странного в поведении тех людей? – уточнил Петраков, пытаясь установить их связь с убийцами.

– Нет, они обычные. Молодой человек с душевным заболеванием, а бабушка очень добрая, – ответила Настя.

– А в одежде? Или у них в избе? – продолжал выяснять Алексей Матвеевич.

– В избе шаром покати, очень бедно живут. Правда, Николай был одет очень дорого, но костюм ему мог кто-нибудь подарить.

– Мария опознала одежду из квартиры Христофорова.

Анастасия неожиданно вспомнила слова Ивана о том, что все вещи и мебель он сбросил с машины в Волковой деревне. Значит, парень не соврал.

– Ну, они могли купить ее на барахолке у воров или найти, – попыталась отвести подозрение от бабушки с внуком девушка.

– Мне больше верится в то, что вещи подарили, – покачал головой опытный работник милиции. – В том числе те, кто обчистил квартиру певца. Что же, придется мне наведаться в Волкову деревню.

– Пап, мы же им не отдали твои сапоги. – Анастасии было до слез жалко ни в чем не повинных людей, которые оказались втянутыми в уголовную историю.

– Вот я их и завезу, – кивнул Алексей Петраков. – Долги нужно отдавать.

Вечером на город обрушился массированный авианалет.

Ванька Зарецкий только прилег на кровать в общежитии, желая обдумать произошедшие сегодня события, как была объявлена воздушная тревога. Комендант общежития спешно выгонял из комнат задержавшихся жильцов. Ванька закрыл дверь изнутри, и тот, пробарабанив в створки, убежал дальше. В первую очередь Иван думал об Анастасии, в которую он по-настоящему влюбился впервые за свою недолгую, но насыщенную событиями жизнь. Он не опасался ареста после того, как Настя расскажет о нем отцу. Во-первых, девушка знала только его имя и место работы. Он же был оформлен на складе совсем под другим именем и больше появляться там не собирался. А кроме того, решил съехать из общаги и ночевать в Каменке на хате у Нецецкого. Его волновало другое – трудности, с которыми будут сопряжены свидания с любимой девушкой. Не только из-за ее отца, но и из-за того, что он мог навлечь на нее опасность – со стороны банды. Течение его мыслей прервал торопливый стук в дверь.

– Цыган, это мы с Чесноком, – послышался голос Шкета.

– Ты чего в подпол не лезешь? – оскалился Шкет, как только Зарецкий открыл.

– Да надо вещи собрать и съезжать отсюда, больше на склады не пойду. – Ванька стал складывать нехитрые пожитки в чемодан.

– Ты как будто в воду смотрел, – удивился Шкет. – Нас как раз за тобой Дед послал, чтобы мы перевезли тебя в Каменку.

– Чего это? – удивился Ванька совпадению.

– Да вроде большой пожар намечается, – подал голос Чеснок.

– Склады скоро заполыхают, – пояснил Шкет.

– Почему? – не понял Цыган.

– Нам Дед не велел тебе говорить, – хитро прищурился Шкет, – но мы уже две ночи на склад керосин завозим.

– В каждом хранилище под кровлей уже по паре бочек, – подтвердил Чеснок.

– Вы что, охренели? – Цыган даже перестал собирать вещи.

– Не наша задумка, Дед с барыгой мутят чего-то, – пожал плечами Шкет. – Уж не знаю, почему они тебе не сказали. Что там меж вами?

– Но если бомба попадет, все заполыхает! – озабоченно произнес Цыган.

– Знамо дело, – согласился Шкет. – Да только сегодня все равно полыхнет.

– Не виляй. Толкуй прямо! – не выдержал Цыган намеков молодого урки.

– Чеснок тут случайно услышал толковище Деда с барыгой о том, что нужно следы заметать и недостачу продовольствия скрыть.

– Так кранты же городу, жрачки ведь и так нема! – возмутился Цыган.

– Вот мы и решили тебе сказать. Самим не по нраву, – пояснил Чеснок.

– Мы же под вышак сработали, сами того не зная, – пожаловался Шкет. – Что делать, растолкуй!

– Да, одно дело щипать на базарах, а другое – фашисту помогать, – задумался Цыган.

– Может, свалить от Деда? – подал голос Чеснок.

– Ванька, мы же знаем, что у тебя с ним напряг, – подхватился Шкет. – Давай свою банду сколотим, а?

– Хм, обмозговать нужно… – Ванька не мог принять решение наспех. – Поедем в Каменку, а потом и посмотрим.

Людвиг Нецецкий по кличке Дед был доволен тем, что самая большая в его жизни кража прошла удачно. Продуктов в овощехранилище у Волковой деревни по ценам черного рынка было на такую огромную сумму, что при правильном подходе к их реализации хватило бы очень красиво прожить оставшиеся ему годы. Тем более что после запланированного с Кубышкой поджога складов и скачка цен продукты можно будет обменивать на золото, камушки и другие предметы антиквариата и роскоши.

Идею с поджогом складов подбросил Сосков, который получил информацию со своей прежней работы, что к нему собираются направить проверку с инвентаризаций продовольственных запасов. Дед согласился, что рисковать быть уличенным в хищениях глупо, если есть возможность замести следы. Единственное, что его угнетало, это просьба Кубышки избавиться от свидетелей поджога, то есть от урок, возивших керосин на склад. В то же время он понимал, что полагаться на двух воришек, которые к тому же еще и перевозили продукты с Бадаевских складов на новое место, опасно. Поэтому старый вор разработал хитрый план, при котором, в случае его воплощения, решались все проблемы.

Когда приехали Цыган с ребятами, Дед позвал Ваньку в растопленную баньку. Федуля, понимавший толк в парилке, быстро разделся и первым забежал в парную. Нецецкий разоблачался не спеша, приглядываясь к Цыгану, словно еще раз прогонял в мыслях разработанный заранее план.

– Давно тебя не видел, – начал неспешно Дед. – Ты какой-то озабоченный. Все в порядке?

– Благодарствую за внимание, – улыбнулся Цыган, почувствовав, что баня растоплена неспроста. – у меня все на мази.

– Вот и ладненько. Есть серьезный базар… – приступил к осуществлению плана Нецецкий. – Осталось, Ванька, последние препоны убрать в нашем дельце.

Ванька перестал раздеваться и присел напротив, показывая всем своим видом, что внимательно слушает.

– Как тебе Шкет с Чесноком?

– Вроде путевое бакланье, – осторожно ответил Цыган.

– Можно их брать на настоящее дело?

– Ну, может, по молодости не на всякое, а так – почему бы и нет. Они и на складе хорошо работали и вели себя достойно, когда хату подламывали, – дал свою рекомендацию молодым уркам Цыган.

– Вот именно, не на всякое, – выловил нужный контекст Нецецкий.

– А что такое? – напрягся Ванька.

– Да ошибся я, Ванечка, в них. По моим сведениям, ссученные они.

– Дед, ты что! – не на шутку испугался Зарецкий. – Если бы парни с легавыми были вась-вась, мы бы сейчас с тобой не в баньке парились, а на нарах в Крестах.

– Сведения точные, – нетерпеливо отрезал Дед. – А то, что мы еще не на нарах, так то наш фарт, который в любой момент может измену кинуть.

– Правило чинить задумал? – продолжал недоумевать Ванька.

– Нет, тут нужно все с толком провернуть. – Дед сделал вид, что задумался. Потом начал излагать: – Ты, кстати, должен быть в курсах: сегодня ночью мы запалим склады, чтобы скрыть нашу поживу. Дело нехитрое – плеснул керосинчику да чиркнул спичкой, а потом заживем, как марксисты учили, при полном коммунизме. Сейчас в том районе постоянный артобстрел, никто и не поймет, в чем дело, решат, что от зажигалок загорелось.

Ванька вспомнил недавний разговор с воровской молодежью.

– Я думаю послать на дело тебя с Федулей. Ну и сучат заодно. Как запалите склады, их двоих там и положите. Пусть в огоньке за предательство пожарятся. На крайняк на них все и спишется.

– Не нравится мне это, – возразил Ванька. – Коли ссученные, дознаться надо, на базар вывести.

– Незачем баланду травить, – не согласился Дед. – Когда ты видел, чтобы легавые прихвостни на базар повелись? Кончать их будем, я уже решил.

– Ну, тогда, может, ты сам их на перо и поставишь? – зло пошутил Иван, зная, что Дед на мокруху никогда не шел.

– Ванечка, ведь не я, а ты с ними хороводил, тебе и отмываться, – строго произнес Дед.

Цыган задумался, не зная, что делать.

– Да ты не боись. Если сдрейфишь, Федуля подмогнет, – заверил его Дед и, сбросив исподнее, вошел в парную, показывая, что разговор окончен.

Ванька пытался придумать выход из создавшейся ситуации, но, как ни старался, не смог. Чтобы Дед не заподозрил неладного, последовал в парную, где сразу попал под березовый веник, который Федуля заранее замочил в дубовой кадке. Потом в предбаннике Дед налил всем по сто граммов «Московской».

– Чтобы все было тики-так! – провозгласил тост Нецецкий.

– Маловато, – подал голос обиженный количеством водки Федуля.

– После дела – хоть обожритесь, а сейчас сто грамм боевых, и все, – вспомнил про военное время Дед и неприятно улыбнулся. – Что, Ванька, молчишь? Не хочешь грязную работу делать?

– Хочешь не хочешь, какая теперь разница! – Ванька выпил водку глотком.

– Другое дело! – Нецецкий по-своему истолковал его слова.

– Вот, Ванек, тебе беда, – протянул Цыгану длинную острую финку Федуля. – Моя любимая, никогда не подводила. А я уж по старинке аркашку наброшу.

– Помню, Федуля, ты раньше хорошо удавку затягивал. Не забыл еще? – хихикнул Дед.

– Напраслину говоришь, – обиделся старый убийца.

Поздним вечером за группой воров приехала служебная машина Кубышки, который, отпустив водителя, сам был за рулем. Четверо воров сели в салон и теперь ждали – Дед о чем-то шептался с Сосковым.

– Там сейчас как раз бомбят, одна фугаска попала на территорию, лучшего времени быть не может, – донеслись до Ваньки слова Кубышки.

Машина тронулась. При въезде в город их остановили для проверки документов, но когда Сосков показал пропуск от военного коменданта города на машину и свое удостоверение, пропустили, даже не досматривая пассажиров. На подъезде к складу Сосков заметил столб дыма над административным корпусом от попадания зажигательной бомбы и проинструктировал пассажиров:

– Расходимся по складам согласно плану и осуществляем поджог в двадцать три часа сорок пять минут. Сверьте часы.

– А у меня их нет, – подал голос Чеснок.

– На, возьми мои, потом отдашь, – недовольно буркнул Кубышка.

Машина въехала на территорию складов и остановилась у административного здания, которое пытались тушить работники складов.

– Молодежь, выходи, – приказал Кубышка. А когда Шкет с Чесноком вышли, попросил оставшихся воров: – Не забудьте снять мои часы.

– Твой кто? – поинтересовался Федуля. – За кем пойдешь?

– Мне все равно. За Шкетом, – предложил Иван.

Они вместе со всеми несколько минут таскали воду и песок, передавая ведра по цепочке для тушения огня. Улучив момент, Ванька приблизился к Шкету и шепнул ему, одним глазом наблюдая за Федулей:

– Есть базар. Топай в свой склад, но не шибко рви.

Шкет осторожно «выпал» из цепи людей и направился в сторону своего объекта. Ванька поймал взгляд Федули и, подмигнув ему, двинулся следом. Отойдя за угол, он затащил ничего не понимающего парня в автомастерскую, чтобы видеть, как пойдут Чеснок и Федуля.

– Ты чего, Иван? – испугался его поведения Шкет.

Цыган быстро и жестко пересказал задачу, которую поставил ему и Федуле Нецецкий. Парень побледнел и с безысходностью спросил:

– Ты чего, меня здесь порешишь?

– Ты, кажется, хотел уйти от Деда на вольные хлеба, – напомнил Цыган.

– Да, – подавленно промолвил Шкет.

– Похоже, пришло это время, – решительно заявил Цыган.

– Что? – не понимал пребывающий в шоке молодой урка.

– Жить хочешь? – более конкретно спросил старший вор.

– Ванечка, да неужели ты ради меня… – начал соображать Шкет.

– Потом, – поморщившись, отмахнулся Цыган, – сейчас Чеснока выручать надо.

Как раз в этот момент показались два силуэта: впереди шел Чеснок, а в метрах тридцати за ним следовала мрачная фигура Федули. Как только последний прошел мимо прятавшейся пары, Цыган поднял с земли обрезок водопроводной трубы и передал Шкету финку, обронив:

– Если не вырублю, поможешь.

– Ванечка, а вдруг я не смогу? – Глаза парня округлились от страха.

– Между прочим, Федуля для тебя приготовил, – кивнул Ванька на блестевший в темноте клинок, – так что лучше смоги.

Чтобы не потерять из виду Федулю, который уже подходил к хранилищу следом за Чесноком, Цыган прибавил шагу. Сзади торопливо семенил Шкет, от страха практически ничего не соображавший. Иван осторожно открыл дверь запасного входа в склад, держа наготове обрезок трубы и вслушиваясь в доносившиеся изнутри звуки. Метрах в десяти послышались шуршание одежды и сдавленный хрип. Ванька бросился туда, увидел огромный силуэт Федули, который, накинув сзади на горло Чеснока удавку, повалил парня на пол и, сидя на нем верхом, стягивал смертельную петлю. Одним прыжком подскочив к подручному Деда, Цыган не раздумывая что было сил ударил его по затылку. Федуля на секунду замер, но удавку не выпустил. Ванька ударил еще. Старый душегуб повернул голову в его сторону и получил еще один удар, в висок.

– О ё… – то ли удивленно, то ли от боли вырвалось у Федули, и он, отпустив веревку, завалился на бок рядом со своей жертвой.

– Ах ты сучья морда! – подскочил к телу Федули Шкет и всадил ему в спину стальное жало финки.

– Оставь! – зло приказал Цыган, схватив его за шиворот и отбросив от бездыханного тела поверженного вора.

– Ванька, надо его порешить, а то он потом нас на куски порвет, – беспокоился Шкет, зная о нечеловеческой силе помощника Деда.

– Уже не порвет, – успокоил его Ванька, склоняясь к Чесноку. Тот как раз шевельнулся и начал хрипеть, словно захлебывался воздухом. – Разыщи воды, – приказал Шкету Ванька.

Парень убежал в направлении конторки и через три минуты вернулся с чайником. Цыган стал заливать Чесноку воду в рот, зная, что это поможет снять отек, который мешает ему нормально дышать. Через некоторое время «новорожденный» принялся кашлять, а затем, придя немного в себя, уставился на бездыханное тело Федули. Потом перевел непонимающий взгляд на Ваньку и Шкета.

– Потом, – отреагировал на его немой вопрос Цыган, – сейчас надо рвать отсюда.

Поддерживая Чеснока, они направились в дальний конец территории, где можно было перелезть через высокий забор, не рискуя быть замеченными охраной.

С утра в районе Волковой деревни взрывов не было. Разбомбив дальнобойной артиллерией больше половины населенного пункта, немцы, видимо, поняли бесперспективность продолжения артобстрела окраины города и перенесли огонь на сам город. Впервые за последнюю неделю оставшиеся в деревне верующие потянулись в сторону сельского кладбища на утреннюю церковную службу. Несмотря на начало дня, всех облетело известие о том, что прошедшей ночью в результате бомбардировки полностью выгорели главные продуктовые склады города. В интонациях и взглядах обсуждавших новость сквозили обреченность и уныние. Люди уже успели испытать недостаток в продовольствии, и страшная весть для многих прозвучала как приговор.

Баба Фрося, ко всему прочему, была сильно обеспокоена поведением внука, который каждый день ходил к разбомбленному трамвайному кольцу в надежде встретить побывавшую у них девушку-горожанку. Вот и сейчас он, облаченный во все тот же изрядно заношенный костюм, собирался по своему обычному маршруту. Однако после напоминания бабы Фроси о сегодняшнем дне, дате трагической гибели его родителей, Николка передумал и, не проронив ни слова, переоделся в старую одежду, чтобы идти в церковь.

Выйдя за калитку, старуха и блаженный не спеша двинулись к кладбищу. В это время немцы снова начали обстрел города. Снаряды дальнобойной артиллерии с пугающим воем пролетали над деревней, разрываясь километрах в трех-пяти за ней, и жители замирали в испуге.

На полпути к часовне бабушку с внуком нагнал работник сельсовета и наказал возвращаться назад, так как к ним приехали милиционеры. На вопросы перепуганной Ефросиньи мужчина только пожимал плечами. В домике в присутствии понятых полным ходом шел обыск. Следователь описывал изымаемые вещи, явно не соответствующие убогой обстановке жилища.

– Костюм мужской, твидовый, иностранного производства, четвертый по счету, – с интонацией, говорящей сама за себя, встретил он хозяев.

– Откуда, граждане, такая роскошь? – обратился к ним с вопросом сотрудник милиции в штатской одежде, представившийся лейтенантом Мышкиным.

– Так внук нашел на дороге, кто-то с машины сбросил, – сообщила истинную правду баба Фрося.

– Такие шмотки не бросают, бабуся, – иронично усмехнулся молодой человек. – На черном рынке за каждый костюм продуктов на неделю взять можно.

– Стара я, чтобы врать, – вздохнула пожилая женщина.

– Ну, а вы что скажете, гражданин Карамышев? – обратился к приветливо улыбающемуся Николке лейтенант Мышкин. – Кто вам передал эти вещи?

– Мне Боженька подарил, – последовал ответ.

– Мой внук инвалид по душевному заболеванию, – вступилась за Николку баба Фрося, понимая, что его ответы не могут удовлетворить работников НКВД.

– Разберемся, – с пугающей интонацией произнес следователь, предъявляя понятым протокол обыска для подписи.

Николай был рад появлению такого количества незнакомых людей. Не понимая происходящего, он радовался всеобщему вниманию к его новой одежде, полагая, что пришедшие гости разделяют его радость нежданному подарку. Парню стало неловко: у него вон столько красивых вещей, а у них одежда скромная.

Алексей Петраков сидел молча в углу комнатушки, наблюдая за хозяевами дома, и все отчетливее понимал: ни старушка, ни ее странный внук не имеют прямого отношения к преступникам, обокравшим Христофорова. Оставалась надежда, что они могли случайно знать некоего Ивана, который, по его мнению, причастен к краже у певца и был единственной зацепкой в череде убийств, последним из которых явилось убийство подруги его дочери.

– Вам придется проехать с нами, – указал хозяевам на выход следователь.

– Надолго? – потухшим голосом спросила баба Фрося.

– Все зависит от ваших показаний, – ледяным тоном ответил работник милиции, давая понять, что дальнейший разговор не имеет смысла.

Когда все вышли, Петраков развязал вещмешок и выложил на стол пару сапог.

В управлении он первым делом вызвал на допрос пожилую женщину.

– Товарищ офицер, вы поймите, мой внук как дитя, он даже ответить нормально не способен, – запричитала старая женщина, войдя в кабинет.

– Но вы-то можете рассказать так, чтобы я понял?

– Я? Да. Только я уже все рассказала, – расстроенно произнесла баба Фрося, понимая, что ей не верят.

Отвечая подробно на вопросы капитана НКВД, женщина детально описала место, где ее внук обнаружил сброшенную с машины мебель с одеждой.

– Значит, там была и мебель? – уточнил Алексей Петраков.

– И большое зеркало, правда, расколотое, – закивала баба Фрося.

– Хорошо, мы проверим, – согласился Петраков, полагая, что таким образом можно удостовериться в правдивости ее показаний.

Закончив допрос, Петраков пошел в соседний кабинет к Виктору Солудеву. Его приятель как раз беседовал с душевнобольным парнем, и, судя по выражению его лица, допрос давался ему тяжело.

– Никак не могу добиться от него правды, – устало сообщил он вошедшему коллеге. – Все твердит о какой-то девушке и сапогах. Ничего не понятно.

– Чего ты хочешь от блаженного? – сочувственно произнес Петраков.

– Ну и чего им вменять? Скупку краденого?

– Я думаю, они ничего и не знают. Скорее всего, и правда наткнулись на брошенные вещи. Надо бы выехать на место и осмотреть его.

– Вот ты и поезжай, – согласился Солудев, – а то непонятно, что с ними делать – то ли арестовывать, то ли отпускать. Кстати, не задерживайся там долго. После обеда совещание у Огурцова по поводу пожара на Бадаевских складах.

Через полчаса Петраков вместе с Сергеем Мышкиным, пользуясь затишьем в артобстреле, подъезжали к Волковой деревне.

– Алексей Матвеевич, а откуда вам стало известно, что у странной парочки вещи с квартиры Христофорова? – поинтересовался молодой лейтенант.

– Осведомитель донес, – вынужденно соврал Петраков.

– А у меня таких вербовок нет, одна рыночная мелочь, – вздохнул Мышкин. – Вот бы кто подкинул информацию по последним убийствам…

– Да, было бы как нельзя кстати, – совершенно честно согласился с младшим коллегой Алексей, обеспокоенный ситуацией с дочерью.

Описанное старушкой место они нашли без труда в полукилометре от Волковой деревни. Сразу увидели обломки красного дерева и множество кусков разбитого венецианского зеркала. Кроме остатков мебели, после тщательного осмотра территории обнаружили концертный галстук-бабочку, пару мужских носков и несколько писем на имя Христофорова.

Пока Мышкин составлял протокол осмотра места происшествия, Алексей Петраков оглядел следы от грузовика на мягком грунте обочины дороги. И перерисовал рисунок протектора его шин. Прикидывая маневр автомобиля, он неожиданно обнаружил, что грузовик поехал не обратно в город, а продолжил движение в сторону колхозных полей.

– А что там дальше находится? – спросил Петраков одного из понятых.

– Ничего, кроме полей и леса, – немного подумав, ответил пожилой местный житель, мужчина лет пятидесяти пяти c рябой физиономией.

– Куда же тогда ведет дорога? – уточнил Петраков.

– Да там тупик. Она заканчивается у бывшего овощехранилища.

– Ты заканчивай осмотр, а я съезжу к хранилищу и гляну, что там, – дал указание Петраков Мышкину.

Через несколько сотен метров дорога закончилась, уткнувшись в шлагбаум перед въездом в одиноко стоящее овощехранилище. На звук мотора из сторожевой будки вышел заспанный сторож с карабином на плече. Когда он увидел удостоверение Петракова, на его лице промелькнула тень беспокойства.

– Что здесь такое? – кивнув на здание, начал опрос Алексей Матвеевич.

– Резервное хранилище продотдела ленгорисполкома, – важно произнес мужчина, протягивая свое служебное удостоверение, в котором он значился охранником-стрелком батальона военизированной охраны.

– Скажи-ка, недели две назад сюда не подъезжала грузовая машина с подозрительными людьми? – поинтересовался Петраков.

– В мою смену ничего подозрительного не было. Да и по другим сменам ничего в журнале не отмечено, – отрицательно качнул головой охранник.

– А вообще много машин сюда приезжает и есть ли книга записи их регистрационных номеров? – уточнил Алексей Матвеевич.

– Товарищ капитан, вы же должны понимать! Я не имею права говорить о том, что связано с режимом секретности на данном объекте, – отчеканил свою инструкцию мужчина.

– Я хотел бы получить списки всех работников на данном объекте. К кому мне обратиться? – настойчиво спросил Петраков.

– К товарищу Соскову Афанасию Игнатьевичу, наверное, – впервые неуверенно произнес мужчина.

«Опять эта фамилия… Интересно!» – отметил про себя Петраков.

Город постоянно тонул в звуках воздушных сирен. К нему прорывались отдельные самолеты врага, по которым сразу же открывался ожесточенный зенитный огонь.

В кабинете старшего майора госбезопасности, заместителя начальника управления НКВД Константина Сергеевича Огурцова, куда зашел Петраков, уже шло совещание. Извинившись, Алексей сел на свободное место рядом с Солудевым.

– Оперативно-следственную группу формируют для расследования пожара на Бадаевских складах, – шепнул приятелю тот.

– Итак, товарищи, – взял слово Огурцов, – в результате пожара на главных продовольственных складах города ситуация стала просто катастрофической. В ближайшие пару дней норма выдачи продуктов по карточкам будет существенно сокращена. Но наша задача сугубо профессиональная – надо провести расследование причин пожара, хотя картина в целом известна. В сегодняшнем выпуске газеты написано, что склады сгорели после прямого попадания зажигательных бомб. Поскольку уничтожены городские запасы продовольствия, а не вагоны с краской, необходимо все перепроверить. Руководство расследованием я беру на себя.

И он стал оглашать список оперативно-следственной группы, в которую от отдела БХСС был назначен Петраков. Распустив совещание, Огурцов попросил его задержаться.

– Вот что, капитан, – без обиняков начал старший майор, – основной упор необходимо сделать на анализ складских документов, чтобы исключить недостачу. Если с ними все в порядке и никаких злоупотреблений выявлено не будет, то и проверку можно прекратить. Разрешаю тебе взять в помощь одного-двух сотрудников.

– А если что-нибудь зацеплю? – поинтересовался оперативник.

– Тогда все последующие действия – только после личного доклада мне и получения дальнейших инструкций. Никакой самодеятельности!

– Но бывают случаи оперативной необходимости, когда нет времени на доклады, – попробовал капитан убедить начальника в необходимости придания ему большей самостоятельности.

– Петраков, вот смотрю я на тебя и думаю: ведь умный же мужик, а рассуждаешь так, будто не понимаешь, что сгорели продукты из продрезерва горисполкома, и любое недостаточно аргументированное, поспешное обвинение ударит прежде всего по тебе самому. Ну и заодно по твоему непосредственному начальству. Знаешь, как в такое время это может быть названо? Попыткой дискредитации Советской власти, а проще говоря, статья 58–10.

Выйдя из кабинета Огурцова, Алексей Петраков заскочил к Солудеву и, доложив ему результаты осмотра места выгрузки похищенных из квартиры Харитонова вещей, договорился о том, чтобы задержанных бабку с внуком отпустили.

Николка так и не понял, почему их прокатили на машине по городу, потом долго о чем-то расспрашивали, а в конце концов под вечер они с бабой Фросей оказались на улице перед главным входом в серое негостеприимное здание. Но больше всего его удручало то, что его лишили новой восхитительной одежды. В своих старых брюках, едва доходивших ему до щиколоток, он вдруг впервые стал чувствовать себя неуютно. Ефросинья, едва они с внуком вышли из здания НКВД, стала креститься, благодаря Бога за чудесное избавление от опасности, на которое она уже и не рассчитывала.

– Фроська, ты что на чистилище молишься? – отреагировал на ее поклоны Николка. – Повернись лицом к Исаакию!

Баба Фрося, закончив молитву, решила, что для возвращения домой своим ходом уже поздно, тем более уже пронесся вой очередного сигнала воздушной тревоги и нужно было искать убежище. По счастливой случайности недавно в церкви старушка встретила свою давнюю подругу, которая не эвакуировалась, а осталась в Ленинграде, и женщина, жившая рядом с Зоологическим садом, приглашала ее с Николкой заходить в гости. Николка, узнав, что они поедут ночевать к тете Зое, с которой он не раз ходил в Зоосад смотреть животных, воспрял духом, забыв про свой не вполне приглядный внешний вид.

Пережидать очередной налет на город пришлось очень долго. Только к двенадцатому часу ночи был дан отбой, и несчастные мытари наконец-то направились к Зоологическому саду. Опережая их, мимо пронеслась пожарная машина, которая прямиком подкатила к воротам сада, поскольку в этом районе была самая сильная бомбардировка. Слава Богу, дом, где жила тетя Зоя, практически не пострадал. Лишь во многих окнах были разбиты стекла, которые хозяева уже заткнули подушками и другими подручными материалами. Тетю Зою они нашли у подъезда в окружении других жильцов дома, очень эмоционально обсуждавших последствия недавнего налета.

Увидев бабу Фросю с внуком, тетя Зоя не проявила большой радости, так как, видимо, все не могла отойти от пережитого. Однако узнав, что с ними произошло, она прониклась сочувствием. К кучке жильцов у подъезда подбежал чумазый паренек лет четырнадцати, успевший побывать на территории разбомбленного Зоологического сада.

– Зверья поубивало пропасть! – выдал он с ходу свежую информацию. – Пожарные уже мясо грузят в машину, – видя, что народ медленно реагирует на его слова, направил его мысли в нужном направлении шустрый юноша.

– Кого убило-то? – оживился мужчина средних лет в рабочей спецодежде.

– Мартышек не счесть. Но это пустяки, самое главное, слона убило.

– Слона?! – разнеслось эхом по толпе.

– Ой, какой ужас! – вырвалось у тети Зои, которая, сколько себя помнила, столько и знала индийского слона, которому было около ста лет и к вольеру которого она приводила маленького Николку.

– А оленей или каких других рогатых не поубивало? – раздались заинтересованные голоса.

– Не знаю. – Юноша исчез во дворе соседнего дома.

Пока все спорили о законности происходящего на территории Зоологического сада, паренек вернулся с оцинкованным ведром и большим кухонным ножом.

– Валерка, разве можно мясо брать? – окликнул его кто-то из подростков.

– А то! – удивился паренек. – Звери же убиты.

Народ засуетился. Несколько мужчин помчались к себе домой.

– Да что вы, не надо туда идти, – попыталась вразумить соседей тетя Зоя. – Это же не говядина, еще не известно, можно ли есть слонину.

– Что слонина, что солонина, какая разница, – оппонировала ей маленькая полноватая женщина с усатой верхней губой. – Завернуть банки мясных консервов, глядишь, и полегче будет, когда жрать совсем станет нечего.

– После пожара на Бадаевских складах скоро и по карточкам продуктов не получишь, – раздался еще один женский голос.

– Ну, кто со мной за жрачкой? – подвел итог спорам Валерка.

– Фрося, дай и мне ведро с ножиком, – не вполне понимая происходящее, но захваченный общим настроем попросил Николка.

– Не надо, Коля, это плохое дело, – отреагировала тетя Зоя.

– Что плохого в том, чтобы еды принести? – возразил молодой человек. – Я есть хочу!

Баба Фрося растерялась, не зная, что сказать внуку. Старушка интуитивно понимала, что скоро придет страшный голод, который обрушится на город бедой, по силе не уступающей фашистской угрозе, а потому нет греха в еде диковинного мяса. Но она боялась отпускать внука, опасаясь возможных неприятностей с милицией.

– На тебе, сердешный, – кто-то из подсуетившихся соседей протянул Николке ведро и нож, – может, и мне килограмм-другой принесешь.

– Давайте за мной, там есть лаз удобный! – скомандовал Валерка, и трое взрослых мужчин и пятеро подростков отправились за ним.

На территории Зоосада полыхали отблески пожаров. Добытчики поочередно пролезли сквозь образовавшийся после взрыва лаз и, пригибаясь словно на передовой, стали продвигаться в сторону слоновьева вольера. Отовсюду доносился запах жареного мяса, от которого у них стала кружиться голова и выделяться обильная слюна. Николка плохо ориентировался в происходящем, и его не раз чуть ли не силой заставляли падать на землю, когда в поле видимости показывались фигуры пожарных или других людей, участвующих в тушении пожара. Недалеко от слоновьего вольера им навстречу выскочила стайка подростков, тащивших огромные куски мяса. Они подробно проинструктировали Валерку, как лучше подойти к туше незаметно. Участники вылазки воспользовались советом и поползли. Николка остановился в полшаге от входа на площадку, как завороженный наблюдая за действиями своих напарников. В отблесках огня туша слона выглядела так, словно слон был живой и просто прилег отдохнуть. Николка забеспокоился за людей, которые подползали все ближе и ближе к гиганту, рискуя быть раздавленными им в случае его пробуждения ото сна. Вот группа достигла туши и слилась с ней в единую серую массу. Николка увидел, что слон начал просыпаться – сначала у него дернулось ухо, потом по телу прошла нервная дрожь…

– Назад, он вас раздавит! – выкрикнул он в темноту и увидел, как от слоновьего тела отделилась тень и поползла в его сторону.

– Охренел? Чего орешь, как оглашенный? – показалась голова Валерки. – На вот, принимай. И давай свое пустое.

В руках Николая оказалось тяжелое ведро с чем-то теплым и липким. Через несколько минут группа стала возвращаться, последним приполз Валерка. Николай был рад, что слон не проснулся и никого не подавил. Настроение у всех было радостное.

– Сейчас скажу жене, чтобы прокрутила пару килограммов через мясорубку, – стал строить планы мужчина в рабочей одежде. – Котлет хочу!

– И мы мяска щас пожарим… – раздался мечтательный голос второго взрослого.

– А мы все в банки закрутим, – практично заявил их проводник, – бабушка хорошие мясные консервы делает.

Народ встречал своих посланников оживленно-радостно. Недовольны были только те, кто не решился на авантюрный поступок, и теперь они с завистью разглядывали содержимое ведер. Хозяйка Николкиного ведра оставила себе треть, а остальное мясо благополучно перекочевало в холщовый мешок, который баба Фрося позаимствовала у тети Зои.

В коммунальной квартире, где жила тетя Зоя, всю ночь никто не спал. Любитель котлет оказался ее соседом, и с общей кухни потянулся специфический запах готовящегося слоновьего мяса. Баба Фрося тоже дала часть добычи, и теперь жена соседа готовила котлеты на всю квартиру, включая тех жильцов, которые не сподобились раздобыть мяса. Совместный стол был накрыт уже под утро, но от этого людей за ним не стало меньше. Не спали даже малые дети, которых вовлекли в застолье родители, желавшие накормить отпрысков высококалорийным продуктом впрок. Жареное мясо было жестковатым, со сладко-кислым привкусом, поэтому лучше всего получились котлеты. Баба Фрося отчаянно крестилась перед тем, как отправить первый кусок слонятины в рот. А тетя Зоя долго отказывалась есть, но после того как выпила сто граммов водки, не выдержала, проглотила слоновью котлету, как и все остальные.

…В доме Петраковых тоже никто не спал. Семья не могла прийти к единому мнению по поводу сегодняшней выходки старшего внука Матвея Порфириевича – Вячеслав перебудил всех, принеся домой полное ведро слоновьего мяса.

Глава семьи не бранил внука, но и не оправдывал его поведение, видя, как негативно к его поступку относится сын Алексей. На защиту внука встала бабушка Анна Ефимовна, которая подошла к совершившемуся событию с практичной стороны и оценила тот объем запасов мяса, который можно было создать для их большой семьи в столь непростое время. Вячеслава осторожно поддержала и тетка Мария, основной аргумент которой был такой: раз все обошлось, то и ладно. Мать подростка полностью соглашалась с мнением мужа, который назвал действия сына воровством и мародерством, требуя выбросить ценный трофей. Алексей Петраков опасался, что по данному факту может быть проведено милицейское расследование, и свидетели укажут на Вячеслава как на участника мародерской вылазки. А юноша, уверенный, что семья отнесется к его поступку исключительно положительно и с благодарностью, пребывал в подавленном состоянии. Анастасия не высказывалась, но она понимала состояние отца, дети которого один за другим стали приносить ему проблемы, отвлекая силы, так необходимые в его и без того трудной работе.

В результате бурного обсуждения под утро семейный совет постановил, что Вячеслав будет наказан, но слоновье мясо выбрасывать не следует, оно войдет в состав продуктовых запасов в виде мясных консервов, к изготовлению которых Анна Ефимовна приступила незамедлительно.

После событий на складах Дед срочно созвал воровской сход, на котором не присутствовал только Кубышка, так как был вызван в горком партии для доклада о нанесенном пожаром ущербе. На сей раз Дед накрыл стол по-царски, используя все продуктовое разнообразие, имеющееся в наличии в овощехранилище.

– Кого коронуем? – пошутил Фомка, который первым из воров увидел великолепное застолье.

– Чтоб я так жил! – не выдержал и вслед за ним явившийся Драга.

– Толковище серьезное и долгое предстоит, вот я и расстарался, чтобы оно было не в напряг уважаемым людям, – дипломатично ответил Нецецкий.

– Федуля, что это с тобой? Кто тебе бестолковку помял? – увидел Фомка сидящего в стороне Федулю с забинтованной головой.

– Давайте поначалу банку опрокинем, а потом и потолкуем, – предложил Дед гостям, наливая по полному стакану.

– Ладно, банкуй, – согласились воры, хотя им не терпелось узнать, кто же мог надавать по голове Федуле, о силе которого все отлично знали.

– А где Цыган? – после опрокинутого стакана поинтересовался Драга.

При упоминании о Зарецком Федуля выругался и налил по новой. В комнату вошла Зинка с блюдом рассыпчатого белоснежного картофеля. Воры почувствовали напряжение, но сделали вид, что кроме принесенной картошки их больше ничего здесь и не интересует. После выпитого литра водки, когда наступило расслабление и захотелось перекурить, Нецецкий встал и притворил дверь, давая понять, что наступило время поговорить о деле, ради которого он всех собрал.

– Вот ты, Драга, интересовался Ванькой… Думаешь, почему его нет с нами? – издалека начал Дед.

– Неужто повязали Цыгана? – поспешно предположил Драга.

– Как же, повяжешь его, – угрюмо подал голос Федуля.

– Ссученный босяк наш Ванечка, – выдал наконец причину схода Нецецкий.

– Что за порожняк? – удивился Фомка. – Цыган ссученный? Ты ли это говоришь? Он же за тебя с Федулей и за меня паровозом пошел.

– Много воды утекло с той поры. – Дед недовольно скривился. – А вчера на деле он Федулю чуть на тот свет не отправил.

– И еще двух пацанов подговорил, – уточнил Федуля, – так что втроем на меня навалились – монтажкой по калгану и приблуду в бочину загнали.

– А с чего это Цыган учудил? – озабоченно поинтересовался Драга.

– Да любовь закрутил с дочерью легаша, – не моргнув глазом ответил Дед. – Папанька ейный нам поперек дороги встает, на наш продуктовый общак глаз положил.

– Кроме Ваньки, общак никто другой сдать не мог, – подал голос Федуля, который в деталях обсудил с Дедом, о чем говорить на сходе.

Фомка с Драгой замолчали, обдумывая неожиданную новость. Дед заново наполнил стаканы. Воры не чокаясь, как на похоронах, выпили.

– Хорошо бы Цыгана заслушать, – закусив водку соленым огурцом, прервал молчание Фомка.

– Если хочешь, можешь и заслушать в кабинете у следователя НКВД на очной ставке, – иронично усмехнулся Дед.

– Ну и что вы с Федулей удумали? – поинтересовался Драга. – Ставить на правило или мочить?

– Что толку ребра считать? – зло оскалился Дед. – Мочить сучонка надо. И пацанов его ссученных заодно, а то в каждый момент сгореть можем.

– Странно: если хата паленая, то чего менты еще не пришли? – высказал последнее сомнение Фомка, чувствуя, что Дед с Федулей чего-то не договаривают.

– Так завтра же и съедем, – озабоченно кивнул Нецецкий.

– Так что решим, уважаемые? – подал голос Федуля.

– Мочим ссученных, – безальтернативно прошипел ему Дед.

– Лады. Коли продался Цыган, пусть облачается в костюм, – кивнул с некоторой задумчивостью Драга.

– Вам помощь моих ребятишек треба? – поинтересовался Фомка.

– Нет, сами уработаем, – засверкал глазами Федуля. – Вот отлежусь, да с парой проверенных ребят и поставим их на пики.

– Ну что, толковищу кранты? – налил на посошок довольный результатом схода Дед.

После отъезда гостей к продолжающим выпивать мужчинам зашла Зинаида.

– Приговорили Цыганка? – поинтересовалась холодно.

– Твое бабье дело хавку варить, а не в воровские дела нос совать, – резко отбрил Нецецкий.

– Ага, как дела проворачивать, так я не баба, а как мнение высказать, сразу об том вспоминаете, – с нотой обиды произнесла подружка воров.

– Не лезь! – уже с угрозой в голосе прошипел Дед.

– Хоть режь меня, но я свое слово скажу, – разозлилась Зинка. – Не надо трогать никого, тогда и мы выживем в это лихое время. Легаша того если только замочить, который к складу подъезжал, чтобы не вернулся с дружками… А Цыган и пацаны никого не сдадут. Пусть сами по себе поживут, пока в лапы НКВД не попадутся.

– Ты что, дура, они же меня чуть не порешили! – разозлился Федуля.

– Но вы же первые решили урок убрать, а Цыган вор правильный, не пошел на такое, – продолжала спорить Зинка.

– Ну, раз он тебе так мил, может, и пойдешь к нему? – подозрительно прищурился Дед.

– Куда я, Людвиг, от вас с Федулей уйду? Я с вами до конца жизни повязана, – резко покачала головой женщина.

– Тогда, Зинка, чтобы я от тебя больше таких гнилых базаров не слышал, – подвел итог короткой дискуссии Дед. – Скажу, так сама узел аркашки на шее Цыгана затянешь. А откажешься, – в глазах его сверкнули пугающие огоньки, – тебе самой накинем.

– Ой, и зачем я, дура, влезла! – Не на шутку испуганная интонацией сказанного, Зинка налила себе стопку водки и одним глотком опрокинула.

После того как воры уснули, женщина тихонько открыла дверь хаты и торопливо пошла в сторону поселкового сельсовета, где круглосуточно работал переговорный телефонный пункт. У нее был записан домашний телефон Чеснока, который проживал вместе с дедом и бабушкой в коммунальной квартире. «Только бы работала связь…» – переживала женщина, которой Ванька Зарецкий сильно запал в душу еще с первой встречи.

На переговорном пункте никого не было. Заспанная телефонистка с недовольным видом спросила номер абонента. Зинаида вдруг, к своему ужасу, поняла, что, кроме погоняла Чеснок, не знает ни имени, ни фамилии парня. Как же ей его подозвать, если подойдет не он?

– Говорите, – раздался противный голос телефонистки.

– Вам кого нужно? – услышала Зинаида голос пожилой женщины, видимо, соседки Чеснока.

– Мне бы поговорить с парнем, который у вас проживает…

– С каким еще парнем? – Голос на том конце провода стал раздраженным.

– Ну, с этим, как его… Чес… с Чесноковым, – сообразила женщина.

– Вадик уже спит. А вы кто? – поинтересовалась собеседница.

– Разбудите его, пожалуйста, я с его работы, – соврала Зинаида.

– Знаем, какая ты работница… Дня им не хватает на шашни… – недовольно пробурчала соседка.

– Алле! – раздался наконец заспанный голос Чеснока.

– Привет, Чеснок, это Зина. Ванька у тебя?! – выпалила женщина.

Возникла пауза.

– Короче, передай Ваньке, что вам всем нельзя жить дома. Сход постановил примерить на вас костюмы, – специально на фене заговорила Зинаида, опасаясь быть услышанной телефонисткой.

– Какие костюмы? – не понял Чеснок, который еще не сидел.

– Ты передай Ваньке дословно, он тебе переведет, – резко ответила Зинка и положила трубку.

Ничего не понимающий Чеснок вернулся в комнату и стал будить Цыгана, который уже второй день ночевал у него.

– Сход решил одеть нас в костюмы? – переспросил Зарецкий.

– Да нет, примерить только, – с немым вопросом в глазах поправил его Чеснок. – Что это значит, Вань?

– Эх, пацан… Костюм, значит, гроб, вот и делай вывод, – спокойно произнес Ванька. – Завтра утром идем за Шкетом и ищем новую хату, а сейчас – спать.

Цыган демонстративно повернулся на бок, давая понять Чесноку, что ничего сверхважного не происходит. Парень лег тоже, но долго не мог уснуть и даже несколько раз вставал к окну, осматривал двор, ища посторонних. А утром, не мешкая, молодые люди отправились к Шкету.

Народу на улице было немного. Те, кто жил далеко от места работы, вынуждены были ночевать прямо на рабочем месте, так как городской транспорт ходил с перебоями, а опоздание могло кончиться как минимум увольнением. Потерять же работу в такое время равносильно тому, чтобы обречь себя и членов своей семьи на голодную смерть. После выхода германских войск к Неве и взятия Шлиссельбурга на Ладожском озере кольцо вокруг Ленинграда сомкнулось. Город оказался полностью отрезанным от остального мира. Население знало о начавшейся блокаде и все свои мысли и силы направляло только на выживание.

Семье Шкета принадлежало в коммунальной квартире две комнаты. Точнее, полторы, как любил выражаться сам Шкет. В большой, служившей комнатой для встречи гостей, жила его больная мать с двумя другими детьми, погодками, – трехлетней Аришей и четырехлетним Мишей. Шкет же размещался в каком-то непонятном закутке не более семи метров без окна, который ранее служил кладовкой.

Семья завтракала. Благодаря приворованным ранее из овощехранилища запасам, дети пили какао и ели по два куска черного хлеба с топленым маслом и небольшим мазком паштета с костным жиром. Мать Шкета, больная туберкулезом, с огромными синими кругами под глазами, захлопотала, предлагая гостям какао и бутерброды. Цыган поблагодарил и отказался, соврав, что уже позавтракал. Чеснок, с меньшим артистическим искусством, промямлил то же. Дети моментально поглотили нехитрую трапезу и теперь с любопытством разглядывали гостей.

– Сын говорил, что после пожара на складах вас переведут на другое место, – начала беседу мать Шкета.

– Да, только пока неизвестно куда, – охотно ответил Чеснок.

– Жаль, хорошее место было, – вздохнула больная женщина.

– Ничего, думаю, и в другом месте продпаек не хуже будет, – попытался поддержать ее Цыган.

– Мам, а еще хлебушка можно с маслицем? – раздался голос младшего мальчика.

– Пойдемте ко мне, – предложил Шкет, увидев условный жест Цыгана.

В комнатушке Шкета кроме дивана, письменного стола и стула мебели не было, трое мужчин с трудом здесь разместились. Услышав о приговоре, Шкет, как ни странно, не расстроился. Только вздохнул:

– Жаль, не удостоверились, подох ли Федуля.

– Вот посему я так думаю, парни, что нам нужно съезжать в безопасное место, – подытожил сказанное Цыган.

– Да чего там, все равно отыщут, – возразил Шкет. – Надо просто подготовиться как следует.

– Может, и правда, – осторожно поддержал его Чеснок. – Шпалеры бы достать… А то, может, первыми завалить их кодлу?

Цыган с удивлением посмотрел на своих молодых подельников. Его порадовало, что у них такой боевой настрой.

– Что ж, пара стволов нам не помешают, только они должны быть припрятаны до поры до времени, – высказал свое мнение Иван. – Если таскать шпалер в кармане, заметут как немецких шпионов. Под вышак попадем.

– А где сейчас можно тихий причал найти? – поинтересовался Шкет.

– Безопасно там, где нас искать не будут. На окраине города рядом с линией фронта, – высказал свою мысль Иван. – Думаю, Волкова деревня подойдет.

– Ты что, Вань, там же Дедова харчевня неподалеку!

– И хорошо, – заулыбался Цыган. – Их ночной маршрут на склад и обратно в малину, а мы там домик присмотрим среди брошенного жилья. Опять же к складу поближе. Вам же родню хавкой нужно обеспечить, не забыли?

– А чо, толково, – поддержал Цыгана Чеснок. – И если подумаем валить их, так там сподручней.

– А у меня шпалер есть. – Шкет нагнулся и вытащил из-под кровати промасленную тряпицу, в которой оказался наган с полным барабаном.

Поскольку Шкет занимался по поручению Деда изготовлением фальшивых ксив, у него оставались еще бланки нескольких паспортов и удостоверений, в том числе и с настоящими печатями, которые передал им Кубышка для оформления на Бадаевские склады. Поэтому, когда троица вышла из дома, у каждого в кармане были новые документы, по которым они значились работниками механического цеха Холодильника № 6. Причем Цыган обладал еще и пропуском для прохода и проезда по городу в ночное время как начальник данного цеха.

Бронислав Петрович Христофоров переживал не самые лучшие времена своей жизни. После злополучной кражи у него на нервной почве пропал голос, и его место ведущего солиста моментально было занято другим дарованием. Находясь на больничном, он ничего, кроме продуктовых карточек, как и другие жители города, не получал. Не меньше оскудевшего продовольственного рациона удручало его и отсутствие в гардеробе необходимых вещей, без которых он не мог себе позволить даже выйти на улицу. Единственный костюм, в котором он в тот день вышел из дома, быстро пообносился, а ему на смену ничего не было.

Знакомые быстро заметили перемену: из человека заносчивого, но веселого и жизнелюбивого Христофоров стал превращаться в несговорчивого, капризного, а временами и злобного бирюка.

После рассказа Марии о том, что в Волковой деревне она видела парня в его костюме, Бронислав Петрович воспрянул духом и с нетерпением дожидался, когда органы НКВД закончат расследование. Несколько дней назад ему вернули изъятые при обыске в Волковой деревне вещи, но, к его сожалению, кроме помятых и испачканных костюмов и рубашек, больше ничего не выдали.

В тот же день пообносившийся артист взял один из своих костюмов и кожаные туфли и понес на толкучку на Сытном рынке. Одежду он смог обменять на три килограмма пшеничной муки, две банки свиных консервов, десять пачек папирос «Красная Звезда» и килограмм яичного порошка. С обувью дело обстояло хуже: ботинки были слишком претенциозны и малопрактичны в связи с предстоящими холодами. Однако под вечер на рынок зашел мужчина с забинтованной головой и с ходу предложил за них три бутылки «Московской». Продуктов при нем не было, но спиртное сейчас в городе имело спрос не меньший, и Христофоров согласился на обмен.

Плотно поужинав и хорошенько выпив, он вспомнил про свою старую любовницу и, позвонив ей по чудом уцелевшей телефонной связи, пригласил в гости. Через полчаса раздался звонок в дверь, и мужчина пошел открывать. К его небольшому разочарованию, Мария пришла с ребенком, которого не смогла оставить дома.

– Ну, здравствуй, Катенька, – поздоровался со своей дочерью Христофоров.

– Здравствуйте, дядя Броня, – улыбнулась девочка, знавшая его как человека, часто бывавшего у них в гостях.

– Пока шли, несколько раз тревогу объявляли, хорошо что рядом, – смущенно радовалась встрече с любовником Мария. – И дочь не с кем оставить: старики пошли карточки отоваривать, а другие члены семьи по делам в городе.

– Дома только котя, – поддакнула матери Катя.

– Котя? – не понял Бронислав Петрович.

– Кошка, ты ее видел, – напомнила Мария.

– Ее еще не съели? – удивился певец. – Сейчас на улицах уже давно ни кошек, ни собак, ни голубей.

– Так она дикая, ни к кому, кроме нас, не подходит, – пояснила женщина.

– Хорошо вам: будет трудно, всегда под боком кусок мяса бегает, – цинично пошутил Христофоров.

Чтобы пообщаться наедине, взрослые дали ребенку альбом для рисования и цветные карандаши и, оставив девочку в комнате, перешли на кухню. Там осталась грязная посуда и недопитая бутылка водки.

– Гости были? – кивнула Мария на бутылку.

Христофоров рассказал о результатах своего незамысловатого товарного обмена и предложил ей рюмку. Мария, ничего не ответив, принялась мыть посуду. В глубине души она ожидала от Бронислава чего-то большего, чем предложения выпить водки. Несмотря на его нынешнее незавидное материальное положение, женщина надеялась, что отец ее дочери захочет, чтобы она переехала жить к нему.

– Как у вас с продуктами? – выпив очередную рюмку, поинтересовался Христофоров. – Катя не голодает?

Марии стало невероятно приятно от проявленной им заботы о ребенке.

– Да пока, слава Богу, держимся, хотя досыта давно не ели.

– Это хорошо, – равнодушно произнес Христофоров. – А я сегодня впервые за последнюю неделю наелся.

– Ты для чего меня позвал? – не выдержав, поинтересовалась Мария, закончив с уборкой на кухне.

– Я думал, ты одна придешь, – как-то неопределенно ответил Христофоров.

– Я же сказала: не с кем было дочь оставить.

– Ой, ей, наверное, спать уже пора… – решил проявить отцовскую заботу Бронислав Петрович, понимая, что для той цели, с которой он вызывал Марию, ситуация не вполне подходящая.

– Мама, я есть хочу. – В дверях кухни показалась пятилетняя Катя.

– Ой, а у меня и ничего нет, – сделался немного расстроенным хозяин, – мука одна только.

– Ничего, мы уже уходим, – засобиралась женщина.

После ухода гостей Христофоров почувствовал облегчение. Он опять был один. Сам себе хозяин. И продукты не нужно было ни с кем делить. На этих запасах он мог с неделю просуществовать без всяких проблем. Одну бутылку водки можно обменять на съестное, причем на что-нибудь вкусненькое. Например, на сыр или колбасу. Со столь приятными мыслями мужчина погрузился в дрему. А проснулся от громкого стука в дверь. Почтальон попросил его расписаться в графе о получении корреспонденции и протянул бланк райвоенкомовской повестки. Сон соскочил, как рукой снятый, на лбу Христофорова выступил пот.

«Неужели театр снял с меня бронь? Неужели призовут на фронт?» – закрутились в голове артиста страшные мысли.

Афанасий Игнатьевич Сосков был доволен тем, как прошел его доклад в городском комитете партии. В результате авианалета и пожара выгорело семьдесят процентов складских площадей, уничтожены все склады с продовольствием. Второй секретарь горкома, ознакомившись со списком пропавшего, обматерил фашистов и опоздавших пожарных, своевременное прибытие которых могло значительно уменьшить ущерб, причиненный городу. По окончании совещания городской комитет партии постановил провести комплексную проверку как причин пожара, так и действий лиц, ответственных за противовоздушную оборону данного объекта, а также команд, принявших участие в тушении пожара на складах, по результатам которой привлечь к ответственности всех виновных лиц.

Единственным, что обеспокоило Кубышку, было дополнение, которое попросил внести один из присутствовавших, – о необходимости проведении ревизии оставшегося имущества и бухгалтерской проверки складских документов. Хотя чего переживать? Все поддельные документы, находившиеся в бухгалтерии, благополучно сгорели вместе с кабинетом, и особой угрозы с этой стороны Сосков не предвидел. Больше предстоящей проверки его беспокоило поведение Деда с его бандой – те все больше и больше ворованных продуктов стали выменивать на рынке на золото и дорогой антиквариат, рискуя быть задержанными милицией и провалить удачно осуществленный им план. Прибавилась еще и проблема, которую создал Цыган, сорвав попытку убрать двух молодых урок. Теперь он вместе с ними мог доставить всем серьезные неприятности. Правда, Нецецкий заверил, что долго докучать троица не будет, а Дед свои обещания всегда выполнял.

Приехав на место пожара, Сосков направился к административному зданию, уцелевшая половина которого была вполне пригодна для работы. Именно там и собрался временный штаб горкомовской комплексной комиссии. В помещении бывшей диспетчерской Афанасия Игнатьевича ждали члены комиссии, которых в рабочем порядке представил ему давний приятель по работе в продотделе исполкома Семен Иванович Брюжалов, который и был председателем комиссии. Последним он представил работников ОБХСС, лицо одного из которых, капитана Петракова, сразу не глянулось Афанасию Игнатьевичу. Только спустя час, перепоручив членов комиссий своим подчиненным, он, к своему ужасу, вспомнил: о капитане Петракове ему докладывал человек, поставленный им на охрану продуктового хранилища в Волковой деревне. Неужели это простое совпадение? Да нет, таких совпадений не бывает. Так что, может, под него уже начали копать. Неужели его подозревают? От мрачных мыслей Кубышку отвлек давний приятель, который зашел в его временный кабинет, бывший архивом.

– Как твои дела, Игнатьич? – дружески спросил председатель комиссии. – Страшно? Вон сколько народу прибыло по твою душу.

– Каждый хочет свой тыл прикрыть, – спокойно ответил Сосков.

– Но виноватые должны быть, – возразил приятель.

– Пожар ведь не из-за короткого замыкания возник?

– Ну да, тебе нечего переживать, за немецкие бомбы ты не ответчик, – усмехнулся Брюжалов.

– Все равно неспокойно как-то, – признался Сосков.

– Как было здорово при Андрее Кузьмиче Павлухове, – вспомнил покойного начсклада Брюжалов. – Как будто и войны нет, любой каприз выполнял.

– А при мне до пожара разве хуже было? – обиделся Сосков.

– Потому тебя и поставили на это место, чтобы о своих благодетелях не забывал, – сухо произнес работник исполкома.

– Сень, не темни, если есть, что сказать, говори!

– Да что тебе сказать, погорельцу? – ухмыльнулся Семен Иванович. – Наши старшие товарищи считают, что во время пожара не могло случиться так, чтобы часть продовольствия не была эвакуирована.

– Ты серьезно? – не на шутку испугался Афанасий Игнатьевич.

– А поскольку ты в отчете горкому партии доложил, что организовать своевременную эвакуацию продовольствия не удалось по причине отсутствия на территории склада исправного автотранспорта и попадания бомбы в гараж предприятия, – руководитель проверки внимательно всмотрелся в лицо собеседника, – люди, тебя знающие, которых и ты знаешь, решили, что в столь тяжелое время нам всем нужна взаимная поддержка. Понимаешь, о чем толкую? Я имею в виду, что к тем запасам провианта, которые ты смог создать в процессе нахождения на должности, нужно допустить твое руководство и других значимых лиц, круг которых тебе известен, – предельно ясно выразил наконец свою мысль Брюжалов.

– А если я сказал правду, и никаких продуктов я на сторону не уволок? – спросил Сосков, предполагая провокацию или блеф чиновников.

– Тогда тебе и бояться нечего, – недовольно обронил Семен Иванович. – Но если комиссия что-нибудь нароет, учти: поддержки не будет. Думаешь, меня просто так назначили ее председателем? Или я сворачиваю проверку по-быстрому, или ищем до последнего. А последним можешь оказаться ты.

– Но ведь пара коробок продуктов для личного употребления не устроят там? – Кубышка кивнул наверх.

– Ты должен мне написать, что и сколько. Я передам туда. А там решат. – Брюжалов явно был недоволен несговорчивостью Соскова. – Только если список не впечатлит, решат, что ты надуваешь своих, и будет еще хуже.

– Мне нужно время, чтобы составить опись, – сдался Афанасий Игнатьевич. – Но, боюсь, то, что я приберег себе на трудные времена, не впечатлит.

– Главное, чтобы этот запас соответствовал твоему уму и практичности, которую достаточно высоко оценивает наше руководство, – дал последний совет руководитель проверки. – А времени тебе даю ровно сутки.

После ухода Брюжалова Кубышка попытался проанализировать ситуацию, но, как ни прикидывал различные варианты дальнейших действий, по-любому риск был огромным.

Сохранившихся после пожара учетных документов Петракову было явно недостаточно, чтобы составить мнение даже по поводу правильности ведения складской учетной политики, не говоря уж о возможных злоупотреблениях или воровстве. Главный бухгалтер, пожилая еврейка трудно определяемого возраста, на все его запросы отвечала одинаково спокойно: «Уничтожено фашистскими бомбами». При этом ее уверенность и спокойствие могильной плиты для опытного Петракова объяснялись исключительно отсутствием документов.

– Скажите, Исраэла Соломоновна, а кроме основных складов, ваше предприятие имеет какие-нибудь филиалы или резервные хранилища? – поинтересовался капитан милиции, хорошо помня о хранилище в Волковой деревне.

– Товарищ капитан, вам же, работнику ОБХСС, не хуже меня известно, что раз на нашем балансе не значится никакого другого имущества, значит, и филиалу неоткуда взяться, – немного уклончиво ответила опытный бухгалтер.

– А к овощехранилищу в Волковой деревне Бадаевские склады имеют какое-либо отношение? – более конкретно задал вопрос Петраков.

– У нас на балансе нет никакого овощехранилища в Волковой деревне, – более чем уверенно заявила бухгалтер.

– Тогда мне нужно переговорить с Афанасием Игнатьевичем, – обрадовался работник милиции, чувствуя, что нащупал какую-то ниточку.

Бухгалтерша, пожав плечами, пошла выяснять, свободен ли ее начальник, и через пять минут заявила, что Сосков освободится не раньше, чем через полчаса.

– Ничего страшного, подожду, – кивнул Петраков, хотя ему не терпелось выяснить ведомственную принадлежность овощехранилища, его содержимое и, главное, то, почему охранник упомянул Соскова словно своего начальника.

Прошло полчаса. Алексей Петраков подошел к кабинету Соскова и, постучавшись, попытался открыть дверь. Та была заперта.

– Он недавно отъехал вместе с руководителем проверки, – пояснил проходивший мимо инспектор пожарной охраны.

«Ладно, все равно от меня не отвертится», – разозленно подумал Петраков.

Так и не дождавшись Соскова, Петраков по приезде в управление попросился на прием к Огурцову. Профессиональная интуиция подсказывала капитану милиции, что в овощехранилище вполне могли находиться какие-либо материальные ценности, в том числе и якобы уничтоженные фашистскими бомбами. Поэтому, помня слова начальника об осторожности с исполкомовским продуктовым резервом, он решил подстраховаться, поделившись со старшим майором своими подозрениями. Заместитель начальника управления НКВД выглядел уставшим и осунувшимся.

Петраков не спеша начал докладывать об убийстве девушки и ее приятеле Иване, который замешан в краже у известного певца, об обнаруженных в Волковой деревне вещах с квартиры Христофорова, а затем о следах, приведших к охраняемому овощехранилищу, каким-то образом оказавшемуся связанным с продуктовым резервом и фамилией начальника сгоревших Бадаевских складов. Глаза Огурцова загорелись, и он даже одобрительно хлопнул по столу. Но неожиданно лицо его опять стало усталым.

– Значит, говоришь, Соскова не успел опросить?

– Да. Обещал через полчаса освободиться, а затем вдруг куда-то уехал вместе с Брюжаловым, председателем комиссии, – пояснил капитан.

– А Сосков знал, чем ты интересуешься?

– Думаю, бухгалтерша могла ему об этом сказать.

– Еще утром? – уточнил Огурцов.

– Одиннадцати часов не было.

– Так, так… – прикидывал что-то в уме Огурцов. – Кроме тебя об овощехранилище кто-нибудь знает?

– Ребята из группы Солудева, они же со мной на обыске в Волковой деревне были, – кивнул Петраков. – Но о том, что там всплыла фамилия Соскова, кроме меня и вас, никому не известно.

– Что ж, уже лучше, – облегченно вздохнул Огурцов.

– Не понял. – Алексея удивила реакция старшего майора госбезопасности.

– Эх, капитан, капитан… – снова вздохнул Огурцов, – хороший ты спец, но начисто лишен политического чутья.

– Да нет тут никакой политики, – не выдержал Петраков, – банальная уголовщина.

– Уголовщина, говоришь? – усмехнулся начальник. – А вот этот приказ об откомандировании трех сотрудников, тебя в том числе, в комендантский истребительный батальон прочесть не хочешь?

Огурцов протянул Петракову приказ за подписью комиссара госбезопасности 3-го ранга начальника Управления НКВД, в котором значилось, что для борьбы с немецкими диверсионными группами он и еще два офицера откомандированы в качестве командиров контрдиверсионных групп, с прибытием к новому месту службы в течение суток и постановкой на довольствие согласно штатному расписанию.

– Списки откомандированных утверждались три дня назад и тебя в них не было, а час назад принесли приказ, и твое имя в нем появилось, – с явным сожалением пояснил начальник.

– Ну, может, это никак не связано… – начал было капитан.

– Я позвонил комиссару, – прервал его Огурцов, – сообщил, что ты мне нужен на расследовании ряда тяжких преступлений. И знаешь, что наш старик сказал? Что ты проявляешь ненужное служебное рвение, которым сбиваешь комиссию с целей и задач, которые перед ней поставил горкомпартии.

– Таково его мнение? – огорчился Петраков.

– Хоть я и не должен тебе говорить, да ладно… – досадливо качнул седой головой старший майор. – Ему позвонили именно из городского комитета партии, и специально в отношении тебя была рекомендация о срочной отправке на фронт.

– На фронт? – еще больше удивился Петраков.

– Вот поэтому комиссар и включил тебя в приказ, чтобы как-то улеглось все и потом можно было опять задействовать тебя в управлении. Старик-то наш хоть и осторожен, да лучшие кадры разбазаривать не спешит. А ты говоришь, политики нет, – усмехнулся Огурцов.

– По поводу моего нового назначения понятно. А как же с этим делом быть, с нашими подозрениями о возможном воровстве с Бадаевских складов?

– Без санкции Москвы ничего предпринимать не будем. Комиссар разрешил отправить донесение напрямую Лаврентию Павловичу Берии.

– Так, может, я сам проверку на хранилище проведу? – предложил Алексей. – Один черт, дальше линии фронта не отправят.

– Ты, Петраков, не на гражданской, тут тебе не шашкой махать. Есть места и пострашней фронта, не забывай! – неожиданно рассердился Огурцов. – Ты и о других немного думай, хотя бы столько, сколько они о тебе думают.

Петраков понял, что Огурцов на его стороне, только не может показать это открыто.

– Алексей, ты давай, береги себя там, – словно извиняясь за недавний жесткий тон, доброжелательно закончил разговор начальник. – Даст бог, еще разберем все по полочкам.

На Кузнечном рынке в последнее время было многолюдно – после того как норма выдачи хлеба 11 сентября была урезана до 250 граммов на иждивенца. В категорию иждивенца попадали различные круги населения. Основную массу составляли беженцы из районов боевых действий, которые зарегистрировались в городе, но не нашли работу. Их, как правило, чаще всего использовали на рытье оборонных сооружений. Кроме того, к иждивенцам относились коренные ленинградцы, находящиеся на пенсии, а проще говоря, старики. Многочисленной группой иждивенцев были подростки от двенадцати лет, а также иные нетрудоспособные и инвалиды. Продовольственные нормы для них были самые маленькие, и они были лишены возможности питаться в ведомственных и заводских столовых, чей скудный рацион все равно являлся существенным продовольственным пособием в осажденном городе. Неудивительно, что основная масса толпы на рынке состояла из этой, самой изголодавшейся, части жителей Ленинграда, которые выживали за счет обмена вещей на продукты. Звуки фронтовой канонады ощущались все явственней, доносясь практически во все уголки города, но особенно сильно громыхало со стороны Пулкова и Финского залива. Кольцо сжималось все плотнее.

Опорным пунктом Нецецкого на рынке оставался все тот же закусочный павильон, который уже целый месяц был закрыт. Под покровом ночи сюда небольшими партиями доставлялись продукты из наворованных запасов – для дальнейшего обмена на золото или антиквариат. Дед хоть и понимал ценность последнего, но не любил его, отдавая предпочтение желтому металлу и камешкам. Однако он вынужден был по просьбе Кубышки обменивать продукты и на произведения искусства, поскольку подельник аргументировал: они необходимы для подкупа партийной и исполнительной власти. По всему рынку у Деда были расставлены шестерки, которые следили за появлением граждан, продающих мало-мальски ценные вещи. На торги чаще выходили Федуля или пара молодых урок, которых Нецецкий приблизил после ухода троих членов банды. В случае если вещь была дорогой, для обмена посылали Зинку, которая умела быстро сторговаться и которую продавцы не могли заподозрить в обмане, в отличие от мужской части банды, обладавшей колоритной внешностью.

Сегодня с утра к Деду в павильон явился человек от Кубышки и предупредил о его приходе. С точки зрения конспирации, рынок был самым удобным местом для встреч, намного безопаснее, чем дом в Каменке. К полудню в павильон постучали условленным стуком.

– Проходи, Афанасий Игнатьевич, присаживайся, – поприветствовал напарника Нецецкий. – Выпьешь чего-нибудь?

– Если беленькой граммов сто, то не откажусь, – кивнул Кубышка, окинув глазами незамысловатую, по мирным временам, закуску, которая сейчас выглядела непростительно роскошно. – Не боишься выставлять напоказ все это?

Дед, словно впервые, оглядел аппетитно нарезанный шпиг, банку балтийской кильки, тонкие дольки репчатого лука, буханку черного хлеба, соленые огурцы и картофель в мундире.

– Так я накрыл стол под нашу встречу, из уважения к тебе.

– Сейчас так только первый секретарь горкома ест, – продолжал ворчать Сосков, принимая из рук Федули стопарик водки.

– Вот спасибо, вот порадовал старика! – засмеялся Нецецкий. – Я всегда говорил: придет мое время. Так, Федуль?

– Угу, – подтвердил матерый уголовник.

– Разве мог я, урка, хавая тюремную баланду, мечтать, что когда-нибудь мне комиссаровская бацилла перепадет и что я вровень с ним харчеваться буду?

Сосков выпил водки и жадно закусил, налегая больше на шпиг. Дед, глядя на него, удовлетворенно ухмыльнулся.

– А может, Афанасий Игнатьевич, придет время, когда мы будем хавать не как комиссары, а много лучше? – продолжил развивать тему старый вор.

– Вряд ли, – резко ответил Кубышка.

– Есть дело? – Нецецкий почувствовал, что тот пришел с неприятностями.

Сосков пересказал Деду разговор с председателем горкомовской комиссии, добавив, что за тем стоит партийное и городское руководство и что ему уже помогли, убрав работника ОБХСС, который вычислил хранилище в Волковой деревне.

– Нехорошо, Кубышка. Все решил, со всеми перетер, а меня на посошок оставил? – выразил недовольство Нецецкий. – Словно и не подельники мы с тобой.

– Да нет, Людвиг, мне нужно было решать быстро, иначе склад могли взять, – возразил Сосков.

– А может, пришить этого парламентера? – предложил самый простой выход Дед. – И не надо ни с кем харчи делить.

– Поздно. Если с ним что случится, меня арестуют, – замотал головой в несогласии Сосков.

– За что? Ты же себе алиби обеспечишь, – не понял Нецецкий.

– При чем тут алиби? Меня возьмут по любому поводу, например за халатность, и накрутят хоть заговор против власти, хоть шпионаж в пользу врага, – напомнил Кубышка вору о безграничных возможностях обвинительной машины.

В павильон постучался и вошел молодой урка, одетый в шинель железнодорожного проводника. Увидев незнакомого ему Кубышку, он знаком показал, что ему есть чего сказать.

– Говори, все свои, – разрешил Дед.

– Там баба картину диктора толкает, говорит, ценная, – сообщил парень.

– Какого диктора?

– Совинформбюро, – уточнил молодой урка.

Никто из воров не мог понять, о чем он говорит.

– Ты че, пацан, бодягу разводишь? – разозлился Дед.

– Мне сказали: будет холст или доска, так докладывать, – испугался парень.

– Что на картине? – поинтересовался Федуля.

– Деревья там, изба, церковка на отшибе, – наморщил лоб парень, вспоминая пейзаж. И неожиданно заулыбался: – Вспомнил диктора, Левитан его фамилия.

– Левитана нужно брать, – подал голос Кубышка, понимая, что молодой вор спутал известного русского художника с диктором Совинформбюро.

В результате переговоров с продавцом был установлен товарный эквивалент картины Левитана: две буханки черного хлеба, плавленый сыр в ящике весом около пяти килограммов, двенадцать кусков хозяйственного мыла, отсев сахарного песка общим весом три килограмма, девять пачек третьесортного табака и две банки клюквенного джема. Через минуту небольшой пейзаж в золотистом багете лежал на воровском столе.

– И что же ты предлагаешь? – вернулся к прерванному разговору Нецецкий. – Поставить на довольствие всех комиссаров в городе?

– Я составил список продовольствия, который якобы остался после пожара на резервном складе, уменьшив реальный объем продовольствия в два раза, и завтра должен его передать. Делиться придется! Но с другой стороны, наша половина будет находиться под охраной городских властей, а это нам не помешает.

– Значит, ты свою половину отдаешь, и нашего совместного уже ничего нет. Свою пайку мы уж как-нибудь сами хавать будем, – подвел итог Дед.

– Что же, я пустым останусь? – возмутился Кубышка.

– Даже каталу пустым из-за стола не выпускают, – ухмыльнулся старый вор. – Можешь взять себе Левитана.

Кубышка побоялся спорить, зная, что Дед быстр на расправу, поэтому, ни слова не говоря, прихватил его подарок и вышел из павильона.

– Ну, что скажешь? – обратился после его ухода к Федуле Дед.

– Опасным он стал для нас человечком, – ответил подручный, угадывая мысли хозяина, словно верный пес. – От гирей на ногах нужно избавляться.

– Чуть позже и займемся. После того как пайку свою вывезем.

– А куда повезем? – поинтересовался немаловажным моментом Федуля.

– Придется где-нибудь неподалеку прятать, иначе спалят на перевозке, – задумчиво произнес Нецецкий.

После возвращения в деревню первым, что поразило Николку, были яловые сапоги, лежащие на столе в хате. В голове всплыл нежный образ юной горожанки, но охватившая его поначалу радость сменилась грустью несостоявшейся встречи.

– Хорошая девочка, сдержала свое слово. – Баба Фрося, искоса наблюдая за внуком, одобрительно ощупала дорогую для них обновку. – Примерь, что ли…

Сапоги оказались впору, и Николка из них теперь не вылезал, словно сросся с этой важной для себя вещью. Дни потекли в привычном ритме, принимая во внимание близость фронта. Старая женщина добрала на огороде последние овощи, которых за время их отсутствия заметно поубавилось, но сделанный в городе приличный запас экзотического мяса давал бабушке какое-то успокоение. Приведя хозяйство в порядок, она вместе с внуком отправилась в церковку.

Церковь оказалась закрытой, а отца Амвросия они обнаружили лежащим во флигельке – совсем ослабевшего. С первого взгляда стало ясно, что батюшка истощал и занемог от длительного недоедания. Его проведывали сторож и несколько бабушек, но ни у того, ни у других не было ничего, кроме доброго и уважительного к нему отношения. А чтобы поддержать священника телесно, нужна была еда. Ефросинья, оставив Николку с батюшкой, побежала домой и, открыв банку с только что закатанным слоновьим мясом, сварила настоящие мясные щи. Отец Амвросий на удивление быстро пошел на поправку, на третий день усиленного питания уже стал на ноги и отслужил первый молебен. Узнав, какому случаю он обязан своим выздоровлением, батюшка сильно удивился, но потом принял это как Божий промысел и вознес благодарственную молитву. Но не менее он был благодарен Николке с его бабушкой, которых с того момента стал называть своими ангелами-спасителями.

Однажды, вернувшись со службы, Николка, видя, как хлопочет баба Фрося, готовя еду на них с батюшкой, стал смеяться.

– Ты чего это? – удивилась старушка.

– Собирайся, переезжаем к Амвросию, – неожиданно заявил внук.

– Да ты чего, ополоумел? – только и смогла произнести Ефросинья.

– А ты не знала? – опять засмеялся Николка. – Все знают, что я дурак, только ты сейчас поняла.

– Все погибнем, не переживем зимы, – заохала Ефросинья.

– Эх ты, старушка-дремушка… – как-то жалобно произнес Николка и, заплакав, обнял старую женщину.

Отец Амвросий, узнав о Николкином решении, совершенно растерялся и начал категорично отказываться.

– Ты, Амвроська, смирись, за нас Господь все давно решил, – неожиданно жестко ответил ему Николка. А спустя мгновение, смягчив тон, добавил: – Не от того умереть страшно, чего мы боимся, а от того, что страх потерять можем перед судом Божьим.

Больше батюшка не возражал, и бабушка с внуком переехали в церковный флигилек, перенеся небольшие продуктовые запасы и другие нехитрые пожитки.

Цыган довольно быстро сторговался с хозяевами небольшого, но в хорошем состоянии дома, уезжающими к родственникам в город, подальше от линии фронта, которая уже располагалась в нескольких километрах от деревни. Канонада и выстрелы дальнобойной артиллерии создавали здесь впечатление проживания на передовой. Оставшиеся дома занимали военнослужащие, обозные и медицинские службы. Единственным неудобством близкого соседства с фронтом были ночные патрули и посты, преодолеть которые в комендантский час было крайне тяжело. Однако Ваньку Зарецкого это не очень волновало, так как по его подложным документам он имел право беспрепятственного передвижения.

Обосновавшись на новом месте, Цыган стал обдумывать план дальнейших действий, но мысли снова и снова возвращались к Анастасии. Он все больше убеждался, что чувства к девушке у него самые что ни есть настоящие.

От прежнего хозяина дома Ванька узнал нехитрую историю деревни последних месяцев. О том, где находится церковь, и что священник голодает, о юродивом парне и бабке, живущих на окраине, которых недавно забирало НКВД за обнаруженные в их домике вещи, украденные у ленинградской оперной знаменитости. Цыган догадался, что прямым образом связан с этой историей, так как деревенские жители, видимо, подобрали выброшенные им вещи Христофорова. Чтобы хоть как отвлечься от мыслей об Анастасии, Ванька решил посмотреть на странную парочку и отправился в церковь.

Служба подходила к концу. Единственным мужчиной среди верующих был лет двадцати пяти парень, бормотавший что-то себе под нос вне общего ритма службы. В церковке горели пара свечек у образов да несколько лампад.

Странный парень, перестав бормотать обратил внимание на незнакомого мужчину и негромко, почти шепотом произнес:

– Ты, божий человек, хотя и не крестишься в церкви.

– Да мне незападло, – улыбнулся Ванька, трижды осенив себя крестным знамением – православный все же.

– Вы новый человек в нашей церкви, – приблизилась пожилая женщина.

– Переехал в деревню и решил осмотреться, – кивнул ей Иван.

– Вот и хорошо, что с церкви начали знакомство, – приветливо сказал, подходя к ним, священник.

– А как вас величать? – поинтересовалась старушка.

– Иван.

– Отец Амвросий, Николай, а я баба Фрося, – представила всех старая женщина.

– Пойдем с нами чай пить, – неожиданно пригласил Николка.

В церковном флигельке из трех небольших комнат было так же бедно, как в церкви. Единственное, что бросилось в глаза Ивану, это чистота да многочисленные иконы. Баба Фрося завела самовар, поставила на стол блюдце с черными сухарями и небольшую розетку с вареньем из крыжовника. Затем спросила у Цыгана, наливая ему чай на малиновом корне:

– Вы беженец будете?

– Да в каком-то роде, – вспомнил Ванька про Нецецкого.

– А родители ваши… – продолжала интересоваться бабушка.

– Я сирота, – быстро ответил, не дожидаясь окончания ее вопроса, Ванька.

– И я сиротка, – подал голос Николка.

Постепенно они разговорились. Иван узнал о судьбе Николки с момента гибели его родителей до недавнего происшествия в Зоологическом саду. Неожиданно для себя он также разоткровенничался, поведав о своем нелегком детстве и скитаниях по государственным учреждениям для малолетних преступников. О взрослой части жизни, конечно, промолчал, а его тактичные собеседники не спросили.

– Кем и где трудитесь? – поинтересовался только отец Амвросий, и Иван показал свое поддельное удостоверение начальника цеха Холодильника № 6.

– Хорошая работа, – одобрительно закивала баба Фрося, – все же к продуктам непосредственное отношение предприятие имеет, а значит, в столовой кормят прилично.

– Грех жаловаться, – соврал Иван, оглядев нехитрое угощенье.

– Я слышала, что продовольственные нормы скоро опять урежут. – Старушка посмотрела на Ивана, словно ища в его лице ответы на свои страхи.

Цыган уходил с чувством, будто давно знает этих странных, но, безусловно, чистых душою людей. Ему даже показалось, что рядом с ними и сам стал лучше, только непонятно почему. Может, из-за того, что ни разу не успел подумать ни о чем плохом. Сразу в его голову, словно заполняя образовавшийся вакуум, полезли мысли о Насте. И ему захотелось встретиться с девушкой и привезти ее сюда – показать кладбищенскую церковь и новых добрых знакомых. Стало жалко священника, бабушку и ее внука, которые едва сводили концы с концами, но потом забеспокоился о Насте.

«А каково ей и ее семье, хватает ли им еды?» – разбуженным муравейником загудели мысли и привели его к воспоминаниям о воровском продуктовом складе, находящемся совсем рядом с деревней.

Надо начинать работать – пришел Цыган к решению, и на душе стало легче.

Позвав Шкета и Чеснока, он поделился с ними своим планом: нужно сделать подкоп в продуктовое хранилище.

– А я сразу подумал, что Цыган в деревню едет, чтобы Деду с Федулей показать большую дулю. – Шкет на радостях разразился стихотворной рифмой.

– Ага, а то мне деда с бабкой кормить нечем, – кивнул Чеснок.

– У тебя дед с бабкой, а у меня малые начинают с голоду пухнуть. У сестренки зубы стали крошиться, – высказался о своих бедах Шкет.

– Для начала вы должны отследить, когда Дед и его кодла приезжает к хранилищу, сколько там охраны и совершает ли она обход территории, – стал инструктировать подельников Цыган, настраивая их на дело.

– А рыть будем с оврага? – поинтересовался нетерпеливый Шкет.

– Да, лаз будем делать под конец хранилища, прямо в склад с бакалеей и консервами. – Видно было, что мысль ограбить склад у Ваньки созрела уже давно.

После детального обсуждения плана все разошлись по своим делам. Цыган взял на себя задачу раздобыть лопаты и пробойник для проделывания дыры в бетонном полу складского помещения. Эта часть подготовки была ему особенно приятна, так как давала возможность увидеться с любимой девушкой.

В квартире Петраковых из-за откомандировывания Алексея Матвеевича к новому месту службы царила грустная атмосфера. Комендантский истребительный батальон был создан для того, чтобы нести службу, дислоцируясь в непосредственной близости от линии фронта в целях предотвращения проникновения на территорию Ленинграда немецких диверсионных групп. Он как бы являлся резервом на случай прорыва противника и обязан был сдерживать врага до прихода основных сил. Тем самым весь личный состав батальона находился на казарменном положении, и родные Алексея понимали, что смогут его увидеть не скоро. Батальон был мобильным и перемещался на те участки, которые находились в самом критическом состоянии, а кроме того должен был по тревоге прибывать в место высадки парашютного десанта противника. Анастасия интуитивно чувствовала: в том, что отца направили практически на фронт, есть доля ее вины, и, потупившись боялась поднять глаза на родных, словно они могли ее обвинить. Из всех Петраковых только дочь тети Марии и семилетний Андрей были в приподнятом настроении, гордясь тем, что их дядя и отец идет воевать с фашистами.

– Ну, что ж, сын, – старший Петраков откупорил припрятанную от Анны Ефимовны бутылку водки, – будь там поосторожнее, на рожон не лезь.

– Вообще из окопов не высовывайся, – добавила мать.

– Без нужды, – поправил ее Матвей Порфириевич, разливая водку.

– Да вообще нужно было отказаться, – не сдержалась жена Лариса. – Тебя же ценили как специалиста, и к тому же у тебя трое детей.

– Ты что говоришь, мама? – не выдержал ее старший сын. – Как отец может отказаться? Война же!

– Не надо сильно волноваться, мои дорогие. Вот блокаду снимут, и меня опять отзовут в управление, – успокаивал своих близких Алексей.

– Я тоже на фронт пойду, – опять подал голос Вячеслав. – Через год-полтора.

– Тебя там не хватало! – не выдержала долгого молчания Анастасия. – Это ж не по зоосадам ночью лазить!

Вячеслав зло посмотрел на сестру, но не стал с ней спорить, поскольку считал себя мужчиной, добытчиком и не хотел опускаться до спора с девчонкой.

– Ты хоть дай нам знать, как расположишься на месте, – склонила голову на плечо мужа Лариса.

– Вот и твоего забирают… – вспомнила про своего воюющего мужа Мария. – А от моего уже месяц весточки нет…

– Брат воюет по-настоящему, по сравнению с ним я на отдых еду, – решил поддержать жену брата Алексей. – У него просто нет времени на письма.

Расставание не обошлось без слез. Плакали мать, жена и даже охваченная общим настроением пятилетняя племянница.

– Не годится так провожать, – ворчал старый портной, который, казалось, в один день постарел лет на десять.

В назначенное время под окнами раздался автомобильный гудок. В машине уже сидели сослуживцы Петракова.

– Товарищ капитан, опять вместе! – радостно приветствовал Алексея лейтенант Мышкин, который, как говорили в управлении, сам напросился на это назначение.

Второго, старшего лейтенанта Соловьева, Петраков тоже знал – тот работал в кадрах управления и особой общительностью с коллегами не отличался. Через полчаса машина въехала в деревню Каменка, где должно было происходить формирование батальона. Командир его, майор Хрипунов Сергей Сергеевич, и замполит, капитан Земнов Юрий Андреевич, встретили вновь прибывших в штабе, который располагался в здании деревенского клуба.

– Это здорово, что офицерским составом батальон уже укомплектован. И самое главное, что оперативниками, у которых есть опыт борьбы с преступностью. – Хрипунов приветливо оглядел вновь прибывших. – А то ведь могли прислать ребят из училища, которые даже с подчиненными не смогли бы найти контакт.

– Я хоть и офицер милиции, но занимался кадровой работой, – заявил о своем неполном соответствии ожиданиям командира Соловьев.

– Тоже неплохо, – вступил в беседу замполит, – как раз поможете мне с новым пополнением разобраться.

– Основной опорой нашего батальона станут командиры взводов, опытные сержанты и старшины, имеющие боевой опыт и прошедшие специальную подготовку, – продолжил командир. – Личный состав формируется из ленинградцев, которые по состоянию здоровья и возрасту подходят для выполнения поставленной перед нами задачи. Они же займутся подготовкой новобранцев, проведут с ними учебные стрельбы и ознакомят с приемами рукопашного боя. Ваши группы будут состоять из двух взводов и размещаться на второй линии Северо-Западного фронта. Задача – бороться с диверсиями в прифронтовой полосе.

После инструктажа и разъяснений командиры групп пошли знакомиться с личным составом. Петракова сопровождал замполит Земнов. Группа размещалась на первом этаже бывшей школы. И занималась подгонкой обмундирования. Увидев офицеров, усатый старшина с выглядывающей в вороте гимнастерки тельняшкой скомандовал построение, после чего доложил о том, что личный состав в количестве сорока пяти человек на месте. Капитан Петраков пробежался глазами по лицам подчиненных, и ему показалось, что один из рядовых кого-то ему напоминает. После ухода Земнова Петраков пригласил командиров взводов: старшину Хоменко и сержанта Царева в кабинет географии для знакомства. В результате выяснилось, что старшина Артем Хоменко, угрюмый тридцатипятилетний здоровяк, был откомандирован во вновь формируемое подразделение с Балтийского флота, поскольку имел звание мастера спорта по самбо. Второй взводный, двадцатитрехлетний ленинградец, бывший лейтенант-пограничник, встретивший войну в первые дни на советско-финской границе и еще недавно командир этой группы, несколько дней назад был разжалован в сержанты за самовольную отлучку в город к своей семье.

– Жена написала, что семья голодает. Я не выдержал, собрал что есть из нехитрого пайка – и к ним. А на обратном пути попался патрулю, – объяснил он причину проступка.

– Эх, Владимир Петрович, ну какой же вы, на хрен, пограничник тогда! – воскликнул старшина.

– Да не привык я от своих прятаться. – Царев виновато улыбнулся. Зато неделю сплю спокойно, зная, что моим есть что пожевать.

«Как там мое семейство?» – озабоченно подумал Петраков и спросил:

– Личный состав боеспособен?

– Да что вы, товарищ капитан, – досадливо махнул рукой старшина. – С полтора десятка только и наберется стоящих ребят, а остальные – просто штатные единицы.

– Да, очень много людей, впервые увидевших винтовку только здесь, – поддержал его Царев. – Даже бывших оперных певцов сюда присылают.

– Певцов? – удивился Алексей. И тут же вспомнил, кого ему напомнило мелькнувшее на построении группы лицо. – Уж не Христофорова ли Бронислава Петровича мобилизовали к нам?

– Точно, – удивились подчиненные. – А вы откуда его знаете?

– До войны я с женой частенько хаживал в театры, – уклонился от признания в личном знакомстве Петраков. – Ну и как он проходит службу?

– Как все гражданские – то ногу натрет, то с уборкой у него проблемы, – усмехнулся старшина. – Ничего, пообвыкнется.

Когда младшие командиры вышли, Алексей задумался. В Волковой деревне среди украденных и сброшенных там с грузовика вещей Христофорова он нашел и письма на его имя. Ознакомившись с их содержанием, Петраков, к своему удивлению, узнал в авторе родную сестру Марию. Самым неприятным для него было узнать, что отцом его пятилетней племяшки был не муж ее Владимир, а любовник, Бронислав Петрович Христофоров. Петраков делал вид, что ничего не знает, поскольку не мог решиться на откровенный разговор с сестрой. «Это ее личное дело», – подумал он.

Проводив сына, Матвей Порфириевич еще долго не мог успокоиться. Он позвал жену и попросил ее налить ему сто граммов водки, хотя Анна Ефимовна сразу же убрала бутылку со стола. На удивление, жена, не говоря ни слова, выполнила его просьбу.

Едва Петраков-старший успел зажевать выпитое корочкой хлеба, как объявили воздушную тревогу, уже седьмую за день. И каждый раз бомбы падали совсем в других районах города. Женщины начали наспех одевать детей.

– Собирайся, чего разлегся… – заворчала Анна Ефимовна, видя, что Матвей Порфириевич прилег на кровать и не высказывает никакой озабоченности.

– Не пойду, – заявил он. И он кивнул в сторону незаконченного костюма: – Опять туда-сюда мотаться, а я лучше заказ доделаю, завтра уже отдавать надо.

– Ты что, с ума сошел по старости? – разозлилась жена. – Мария, посмотри, что отец твой удумал!

– Пап, ну ты чего? Быстрей собирайся, – попробовала уговорить его дочь.

– Вам что, непонятно? – с угрозой в голосе рыкнул глава семейства. – Сказал… никуда не пойду. Я не боюсь! Вы, бабье племя, дрожите себе на здоровье, а от меня отстаньте подобру-поздорову.

– Ну ладно, – сдалась Анна Ефимовна, понимая, что времени добежать до бомбоубежища почти не остается, – но я с тобой еще поговорю.

После их ухода Петраков-старший сел за швейную машинку и начал, не торопясь, доделывать заказ, за который уже получил вперед два килограмма колотого сахара. Неожиданно ему показалось, что он слышит звук подлетающих немецких бомбардировщиков. Руки портного остановились, и он против воли напрягся в ожидании первых взрывов…

В бомбоубежище то ли из-за плохо работающей вентиляции, то ли из-за многолюдства было душно. Семья Петраковых еле разместилась на скамье, посадив детей на колени. От близких разрывов авиабомб моргало тусклое освещение подвала, грозя в любой момент отключиться. Для Анны Ефимовны время тянулось нескончаемо долго. Через полчаса бомбежка стала затихать, и наконец раздалось оповещение об отбое воздушной тревоги. В этот самый момент по душному бомбоубежищу пронеслась страшная весть – в районе зоосада разрушено два дома.

– Ой! – Анна Ефимовна схватилась за сердце. – Матвей!

У нее подкосились ноги, и дочь с невесткой едва успели подхватить падающую на бетонный пол старую женщину. Пока взрослые пытались привести в чувство бабушку, Вячеслав с братом, расталкивая толпу граждан, направляющихся к выходу, устремились к дому. Подростков вел не только мальчишеский интерес, но и страх за дедушку. Не оглядываясь на отстающего Андрюшку, Вячеслав за пять минут добежал до Зоологического сада и увидел густой черный дым, валивший с того места, где полчаса назад стоял их дом. Он, как когда-то в раннем детстве, закрыл глаза в надежде, что когда откроет их, вновь увидит их дом на прежнем месте. Но дым не исчез. У мальчика одеревенели ноги и спина покрылась холодной испариной. Напуганный, он развернулся и побежал назад, по пути поймав за шиворот брата и, несмотря на сопротивление, увлекая его за собой. Мать, тетка и бабушка выходили из бомбоубежища. Анастасия, увидев Вячеслава, в глазах которого стоял нескрываемый ужас, а лицо было бледнее белого полотна, поняла, что случилось несчастье.

– Ну, как там, все в порядке? – спросила Лариса, увидев сыновей.

Вместо ответа Вячеслав лишь покачал головой. Поведение парня нагнало на женщин еще большее беспокойство, и они уже не шли, а практически бежали.

Остатки разрушенного бомбежкой дома пожирали языки пламени. Их квартиры на третьем этаже не было, так как подъезд был разрушен до первого этажа. Сквозь клубы дыма проглядывала чудом устоявшаяся задняя стена дома, к которой, словно ласточкино гнездо, прилепилась часть их гостиной комнаты, в которой совершенно невредимый стоял любимый бабушкин буфет из карельской березы.

– Может быть, отец успел выбежать из квартиры? – осипшим от волнения голосом произнесла Мария.

Анна Ефимовна оттолкнула поддерживающих ее Ларису с Анастасией и, осматриваясь по сторонам, двинулась к толпе горожан, столпившихся перед пожарищем.

– Матвей! – Ее голос потонул в криках других пострадавших, пытающихся найти своих близких.

Прибывшая пожарная команда и группа военных оттесняла от горящего здания обезумевших от горя людей, пытаясь создать условия для ликвидации последствий бомбардировки. Вслед за Анной Ефимовной, выискивая глазами дедушку, сюда подбежала и Настя. Все происходило словно во сне. Анастасия, выискивая в толпе знакомое лицо, поймала себя на мысли, что на удивление спокойно реагирует на происходящее. Ни истерики, ни слез. Только всепоглощающее чувство безысходности и опустошения, которое, будто гигантская паутина, опутало все ее существо.

Домоуправ, женщина лет сорока, начала составлять поквартирные списки пострадавших. Жители разбомбленного дома, не понимая до конца произошедшего, первым делом обращались к ней по поводу утраты продуктовых карточек и других документов, без которых выжить в блокадном городе было невозможно. Тетя Клава, дворничиха, жившая в доме Петраковых, с жалобным воем безуспешно просила пожарных разрешения на несколько секунд забежать к себе в комнату на еще пока целый первый этаж горящего здания. Анастасия увидела бабушку, которую вел Вячеслав. Анна Ефимовна бормотала что-то себе под нос, совершенно безразличная ко всему. Все трое подошли к Ларисе, которая оставалась на том же месте вместе с маленькой Катей. Через минуту вернулась и Мария.

– Я записалась у домоуправа, – доложила она. – Те семьи, у которых мужчины на фронтах, получат временное жилье в первую очередь.

– А что с карточками? – по-взрослому спросил Вячеслав.

– Домоуправ сказала, что выдача новых карточек не в ее полномочиях, посоветовала обратиться по месту работы и службы.

– Ах, сколько продуктов пропало! – не выдержала Лариса.

– Надо срочно Алексею сообщить, – вспомнила про брата Мария, – он что-нибудь придумает.

– Да, надо сообщить мужу, – эхом отозвалась Лариса. – Но как? Он же сказал, что позвонит, как устроится на месте новой службы.

– Матвей! – раздался слабый голос Анны Ефимовны.

– Его пока нет, бабуль, – обняла бабушку Настя.

– Когда придет, у нас будет с ним серьезный разговор. – Несчастная женщина была явно не в себе. – Ишь чего удумал, крупчатку на свой табак менять!

– Ей надо к врачу, – озаботился состоянием бабушки Вячеслав.

– Всем, потерявшим жилье! – раздался голос, усиленный мегафоном.

В середину толпы вышел офицер тыловой службы.

– Эту ночь вы проведете в соседней школе, а завтра начнем ваше расселение по временным комнатам.

Народ загудел. Всех интересовало только одно: возможность поискать хоть что-нибудь сохранившееся из домашнего скарба.

– Ночью дом будет отцеплен от мародеров. С утра, после того как жильцы дома получат новые ордера, они смогут прийти и осмотреть место пожара, – продолжил инструктаж офицер. – Все, что будет найдено, сначала следует предъявить работникам милиции и доказать, что вещи принадлежат вам. А если доказать не сможете, то на время оставите вещи под роспись милиции с последующим возвратом в случае отсутствия споров по данным предметам. При попытках проникнуть на территорию разрушенного дома самостоятельно выставленная вооруженная охрана имеет право стрелять без предупреждения.

Наступила ночь, и многие жильцы, особенно с маленькими детьми, отправились на ночлег в школьное здание. Оставшихся на пепелище людей милиция настоятельно просила последовать туда же и приходить утром. В школьном спортзале вдоль стен на полу были положены кожаные маты и ватные матрасы из групп продленного дня. Кроме детей, никто больше не спал. Несчастные люди все время провели, обсуждая свою дальнейшую, безрадостную жизнь. Анна Ефимовна бормотала, и из ее несвязанной речи можно было понять лишь одно: она говорила со своим погибшем мужем. Только ближе к рассвету измученные и уставшие от переживаний люди стали засыпать.

Все утро Цыган напрасно прождал Анастасию у входа в здание университета. Девушка не появилась. Узнав от сокурсников, что еще вчера Настя была на занятиях, он немного успокоился. Решив приехать завтра, Ванька отправился закупать необходимый для подкопа инвентарь. Чтобы избежать встречи с людьми Нецецкого, он отправился на Сытный рынок. Лопаты нашел быстро, поскольку в начале октября они были очень ходовым товаром – многие горожане приобретали их для поиска оставшихся овощей на полях и огородах под Ленинградом. А вот инструменты для долбления бетона искал долго. Но и потом повезло: старичок, бывший слесарь, продававший небогатый набор инструментов, обрадовал Цыгана, заявив, что дома у него есть то, что парню нужно. Пока они шли до его дома, пожилой мужчина все спрашивал, для какой работы понадобился столь специфический инструмент, выражая заинтересованность не только в продаже, но и в работе по найму.

– Я недорого возьму, рубликов по двести пятьдесят за день, – продолжал предлагать себя пенсионер, несмотря на отказ покупателя.

Не пригласив к себе, старик ушел, оставив Ваньку дожидаться у парадной. Но вскоре вернулся, неся в руках промасленную тряпицу, в которую были завернуты два пробойника.

– А что съестного взамен дашь? – Старичок продемонстрировал инструмент, не выпуская его из рук.

– Так ничего из еды нет. Но я могу хорошо заплатить, – опешил Цыган, которому хитрый пенсионер про натуральный обмен до сих пор не говорил.

– А что я с дензнаками делать буду? – стал заворачивать пробойники несговорчивый продавец. – На них сейчас ничего и не купишь.

– Ну, допустим, по тройной цене можно купить, – как можно равнодушнее произнес Цыган, понимая, что не должен выказывать излишней заинтересованности в инструментах.

– Вот вы, молодой человек, не говорите, для чего вам пробойники… А то я не знаю, что они для долбления кирпича и бетона! – В очередной раз мужчина попытался вызвать на откровенность Цыгана. – Может, вы где клад хотите достать?! Или, еще интересней, лаз в булочной проделать?

– Вам бы, папаша, книги писать, – удивился его прозорливости Цыган. – Фантазия у вас как у Александра Беляева.

– Это кто еще? – не понял старичок.

– Короче, или называете цену, или я иду искать другого продавца, – нажал Ванька.

– Ну, если по тыще за штуку… – лукаво прищурился пенсионер, понимая, что называет просто нереальную цену.

В результате инструмент сторговали за полторы тысячи рублей. Сумасшедшие деньги! Но Ванька был доволен, так как без пробойников его план был неосуществим, а их с ребятами запасы продуктов закончились еще вчера. Купив у спекулянтов на оставшиеся деньги две буханки черного хлеба, Цыган отправился обратно. А в деревне его ждал подробный отчет подельников о происходящем на овощехранилище.

– Зашевелились сегодня с утра, – докладывал Шкет. – Сначала приехал грузовик, и из него разгрузили два длинных армейских ящика и четыре маленьких. Похожи на оружейные. Затем загрузили грузовик продуктами. Потом еще один раз.

– Кто приезжал? – поинтересовался Цыган.

– Сам Дед и руководил погрузкой.

– Леса для подпорок заготовил, – отчитался по своему заданию Чеснок.

– Что с охраной? – уточнил немаловажное обстоятельство Иван.

– Как и была – один сторож с винторезом. Меняется по утрам, часов в десять. По ночам, кроме как отлить, из сторожки не выходит.

– Сегодня ночью и начнем, – подвел черту Зарецкий.

Шкет и Чеснок легли выспаться перед вылазкой. Ванька же решил навестить новых знакомых. Троих обитателей флигеля он обнаружил за перебором собранных в лесу грибов. Больше всех его приходу обрадовался Николка.

– Иванушка! – нараспев с улыбкой приветствовал он Цыгана.

– По-соседски зашел вас проведать, – объяснил тот цель своего прихода.

– И хорошо, милости просим, – доброжелательно отозвался отец Амвросий. – А мы вот к зиме готовимся.

– Как белки, грибы сушим, – засмеялся Николка.

– Сейчас поужинаем, грибков пожарим, – пригласила баба Фрося гостя к столу.

Ванька в любом случае отказался бы от еды, предлагаемой хоть и от чистого сердца, но людьми, которые сами нуждаются в помощи. Однако сейчас сделал это так, как придумал, – с обоюдной выгодой, желая помочь и себе, и им.

– Я к вам по делу, – издалека начал он. – У меня появилась возможность хорошо подработать на земляных работах, только в моей бригаде не хватает человека. И я подумал: что, если Николай пойдет ко мне подсобным рабочим? Тогда и вам полегче будет.

– С тобой, мил человек, я куда угодно! – заулыбался снова Николка.

– Так вы же на хладокомбинате работаете… – удивился отец Амвросий.

– Так то шабашка. Тут неподалеку нужно погреб вырыть.

– Николку бог силой не обидел, – согласилась баба Фрося, – один за день огород вспахивает, который два мужика одолеть не могут. Завтра с утра может и начать.

– Нет, я же днем работаю, а шабашу по ночам, – уточнил Ванька. – Поэтому могу уже сегодня его взять.

– Пошли, Вань, – вскочил Николка, – я землю, как крот, люблю.

– Через неделю и оплата будет, – видя, что баба Фрося задумалась, попытался снять ее сомнения Цыган. – Оплата продуктовая, причем хорошими продуктами.

– Ну что ж, быть по сему, – согласилась старушка. – Нам продукты в зиму копить надо.

Взяв у бабы Фроси лопату для Николки, «шабашники» за полночь вернулись к Ваньке домой, где Цыган разбудил своих спящих подельников.

– Что еще за пугало? – среагировал на появление Николки Шкет.

– С нами будет работать. – Ванька представил парням Николку.

– Цыган, ты извини, но на тебя это не похоже, – осторожно возразил и Чеснок. – Я видел парня в деревне, у него с головой не все в порядке.

– А разве землю головой рыть нужно? – усмехнулся Цыган. – Парень крепкий, к труду привычный, нам в помощь самый раз.

– Я люблю землю рыть, – кивнул Николка, которого совсем не волновало обсуждение его персоны, – могу целый день копать без роздыха.

– Во, блин, стахановец! – недовольно выругался Шкет, но перечить Цыгану не стал.

Около часа ночи четверка тронулась в сторону околицы. Неожиданно перед последним домом их выхватил из темноты луч фонарика военного патруля.

– Стой, стрелять буду! – раздался окрик часового, и лязгнули два затвора.

– Ну все, кранты, – прошептал Чеснок. – Может, валим?

– Сдаст ведь убогий, бежим, – вторил ему Шкет.

– Стоять молча, говорить буду я, – холодным тоном цыкнул на них Цыган.

Патруль – младший лейтенант и рядовые с карабинами на изготовку – окружил их.

– Кто такие? Документы! – высоким, нервным голосом прокричал вчерашний десятиклассник с офицерскими петлицами.

– Да мы местные, товарищ офицер, рядом живем, – махнул рукой в сторону их дома Цыган, доставая свой ночной пропуск.

Шкет и Чеснок тоже предъявили подделки.

– Что, только сегодня родились? – высвечивая пропуска фонариком, продолжал кричать младшой. – Комендантский час для всех, кто не на работе!

– А мы идем на работу, – подал голос Николка, – землю щас рыть будем.

Офицер только сейчас обнаружил четыре лежащие на земле лопаты.

– А это что такое? – кивнул он в их сторону. – Ну-ка пошли за мной, сейчас выясним, какими шабашками вы ночью занимаетесь.

– Товарищ младший лейтенант, надо бы связать им руки, – один из рядовых нервно двинул карабином. – Может, диверсанты?

– Какие диверсанты, японский городовой! – пошел ва-банк Цыган. – Могилку соседка попросила выкопать на кладбище, а утром нам на работу. Когда же рыть-то?

– Могилу? – недоверчиво переспросил начальник патруля.

– А что же еще можно рыть в той стороне? – махнул рукой Цыган, зная, что, кроме сельского кладбища, на пути к овощехранилищу ничего нет.

– Все равно нельзя ночью шататься, я должен вас начальству для дознания доставить, – уже намного спокойнее, словно раздумывая, как ему быть, произнес офицер.

– Завтра мы должны холодильную установку запускать, второй день ремонтируем, – продолжал блефовать Цыган, – и если с утра не запустим, продукты испортятся. Вот тогда и нам, и всем, кто к этому руку приложил, впаяют как самым настоящим диверсантам.

– Так что же вы поперлись, если такая ответственная работа на вас? – Младший офицер подумал, что лучше бы парней отпустить.

– Так у бабки дед уже пять дней мертвяком лежит. Что же мы, звери какие, помочь не можем? – надавил Зарецкий.

Лейтенант оглянулся на своих солдат, которые уже закинули оружие на плечо и всем своим видом показывали, что готовы идти дальше по маршруту.

– Ладно, валите, – отдал он пропуска. – Только к шести утра должны вернуться, а то меня сменят, и вас другой патруль застукает.

– Большое комсомольское спасибо! – решил внести свою лепту Шкет.

– Разве я не понимаю, что такое продукты для Ленинграда… – произнес напоследок офицер.

Возле кладбища Николка удивился, что Иван не остановился здесь для рытья могилы, а свернул в лесопосадки.

– В другом месте могилку рыть будем, – вместо Цыгана гоготнул Чеснок.

Ивану стало неуютно. Он редко попадал в ситуации, когда не знал, что ответить. Сейчас, с одной стороны, понимал: Николке можно врать что угодно, но, с другой стороны, именно это и не позволяло ему пользоваться его болезнью.

– Доверься мне, я все сделаю, как надо, – только и сказал ему Цыган.

К овощехранилищу они добрались кромкой леса. Перебежав открытое пространство, скатились в овраг и по его дну пошли к задней стене склада. С места работ Чесноком уже были натасканы распиленные полутораметровые березовые столбы для подпорок. Коротко перекурив, ночная артель приступила к рытью тоннеля. Непривычные к физическому труду и испытывавшие недостаток в питании, молодые воры после первого часа работы почти выбились из сил. Еще через час и Цыган вынужден был остановиться на передых, так как руки его отказывались слушаться. Только Николка продолжал ритмично, словно землепроходная машина, вгрызаться в грунт, не проявляя признаков усталости. После первых трех метров лаз стал сужаться, и теперь одновременно копать могли только два человека. Ванька работал в паре с Николкой, и их смена была более производительной, перерыв они делали через каждые полтора часа. Чеснок и Шкет работали по полчаса, после чего оставшиеся полтора до новой пересмены лежали пластом.

– Вань, а что мы роем? – поинтересовался Николка.

– Мы, Николай, ищем себе шанс на выживание, – как мог честнее ответил Цыган.

– А я все думаю, что ж за место для могилы… Да и на могилу не похоже, – засмеялся парень.

К рассвету тоннель под склад был прорыт на десять метров. Такими темпами, прикинул Цыган, можно подвести подкоп под бетонный пол хранилища через два дня, учитывая и то, что почти вертикальный лаз рыть будет гораздо труднее.

Перед возвращением в деревню Цыган отвел Николку в сторону.

– Николай, ты только не говори бабушке и отцу Амвросию о месте нашей работы, пусть это будет нашим с тобой секретом.

– Вань, а мы и для них шанс на жизнь ищем? – вдруг спросил Николка.

– Да. И для всех наших близких.

– Хорошо, – весело заблестели глаза блаженного. – Тогда пусть это будет для них сюрпризом.

С утра над Ленинградом стояла сплошная облачность. Было пасмурно, но тепло. Из района Пулкова доносились залпы орудий. К вечеру пальба усилилась, и в город стали залетать снаряды, которые упали на Обводном канале и в районе Расстанной улицы.

В деревне Каменка, после утреннего построения и развода по занятиям подразделения, капитан Петраков попытался связаться с родными, зайдя в местный переговорный пункт. Телефонистка напрасно пыталась набрать номер.

– Наверное, обрыв на линии, товарищ капитан, – после десятой попытки виновато пожала плечами девушка.

Алексей Матвеевич вернулся в расположение группы в сильной тревоге. Дневальный при входе отдал честь, доложив об отсутствии происшествий. Капитан прошел в свою комнату и, чтобы хоть немного отвлечься от навязчивых мыслей, стал писать план подготовки личного состава. В дверь постучали.

– Разрешите? – В дверях показался Бронислав Петрович Христофоров.

Брюки-галифе и просторная гимнастерка рядового выглядели немного комично на известном когда-то певце.

– Входите, Христофоров.

– А я уж думал, Алексей Матвеевич, вы меня не узнали.

– Ну почему же не узнал? Узнал. Да только вы сами должны понимать, в какой мы сейчас ситуации; вы мобилизованы в армию, а я волей случая ваш командир, поэтому гражданские отношении остались в прошлом, – пояснил Петраков.

– Да, я понимаю. – Христофоров достал пачку папирос «Красная Звезда».

– В казарменном помещении не курят, рядовой Христофоров, – строго заметил Алексей, которого бесцеремонность подчиненного начинала нервировать.

– Виноват, товарищ капитан, – нарочито произнес Христофоров.

– Бронислав Петрович, это последний наш разговор в неформальной обстановке. Предупреждаю: наши отношения на время, пока я ваш командир, не будут выходить за рамки воинского устава. – Петраков сделал движение, показывающее, что он занят работой и беседу пора прекращать.

– Как семья? – поинтересовался Христофоров.

– Не знаю. Не могу дозвониться, что-то с телефоном, – озабоченно ответил капитан Петраков, пойманный на той теме, которая была для него очень важна.

– А давайте, я сбегаю? – неожиданно предложил Христофоров. – Выпишите мне увольнительную, и я их проведаю, привет от вас передам.

«И в самом деле, это выход», – подумал Алексей, всматриваясь в услужливое лицо рядового. – Заодно и продуктовую посылочку передать с ним могу».

Выяснив у старшины, как оформляется увольнительная, Петраков собрал весь свой продуктовый запас за два дня, который, за отсутствием горячего питания, выдавался сухим пайком, сложил буханку черного хлеба, сахар, чай, две банки тушеной свинины в вещевой мешок и передал Христофорову. Капитан немного успокоился и с головой ушел в служебные проблемы.

С самого утра Вячеслав, не дожидаясь, пока проснутся остальные, вышел из душного спортзала школы и отправился к месту вчерашнего пожарища. На развалинах дома уже вовсю копошились бывшие жильцы в поисках уцелевшего домашнего скарба. Кое-какие вещи и документы уже лежали на полуобгоревшем столе, за которым на подкопченном стуле сидел знакомый ему участковый милиционер. Видимо, все это было обнаружено в ночное время, когда тушили пожар и растаскивали завалы в поисках пострадавших. Несколько мертвых тел, покрытых брезентом, находились невдалеке.

Участковый бросил взгляд на паренька и узнал его, так как был хорошо знаком с его отцом и несколько раз заходил к ним домой. Вячеслав влился в группу людей, ковыряющихся в грудах кирпичей. Бывшие жильцы в основном старались отыскать вещи, которые могли представлять ценность при обмене на продовольствие. Не менее настойчиво выискивались сохранившиеся продовольственные запасы. Но их практически не было. То, что не было уничтожено взрывом и огнем, уже растащили пожарные и солдаты, задействованные на расчистке завала. Вячеслав увидел, как пожилой мужчина, живший над их квартирой, наткнулся на несколько оплавленных банок с трудно определяемым содержимым. Мужчина обрадовался и тут же заявил, что они из его продуктовых запасов. Отковырнув пару кирпичей, Вячеслав наткнулся на какой-то металлический предмет. Вскоре, освободив его из-под обломков, парень, к своему удивлению и ужасу, узнал любимую дедушкину швейную машину «Зингер». Точнее сказать, то, что от нее осталось, поскольку выкопанная им станина была настолько деформирована, что уже не могла служить по назначению. Отойдя чуть в сторону, Вячеслав под грудой обугленной мебели, в которой он с трудом узнал их платяные шкафы, обнаружил жестяной лист. И, приподняв его, к своей радости, увидел совершенно не поврежденные две бабушкины иконы в серебряных окладах. Они лишь слегка покрылись копотью и пылью, не потеряв вида. Это было странно, поскольку рядом торчали оплавленные и искореженные остатки металлических кроватей. В течение часа мальчик прибавил к своим находкам два холщовых мешочка с гречневой крупой и большой, на полтора килограмма, кусок оплавленного сахара, больше похожего на канифоль.

Вячеслав собрался прекратить поиски, но неожиданно до него донеслось… мяуканье. Больше из любопытства, он поискал источник звуков и установил – они идут из-под перевернутой чугунной ванны, наполовину засыпанной обломками кирпича.

– Барматуха, это ты? – позвал он.

В ответ мяуканье усилилось, и даже послышалось царапанье по эмалированному чугуну. Отложив найденное, Вячеслав принялся разгребать крошево возле ванны, сбивая руки в кровь. Поскольку сил поднять ванну у парня явно не хватало, он нашел кусок арматуры и, просунув его под край ванны, навалился всем телом. Чугунина поддалась, оторвавшись на десять сантиметров, и в образовавшуюся щель без промедления выползла худющая Барматуха. Передняя правая лапа у животного была перебита и держалась на «честном слове». Парень бережно подхватил домашнюю любимицу под мышку и, подобрав остальные находки, направился из развалин. Всех выходящих отсюда проверял участковый и после осмотра найденного выносил решение: либо разрешал взять с собой, либо, при возникновении сомнений, оставлял вещи на столе, до окончательного установления собственника. Чаще всего последнее касалось ювелирных изделий и других дорогостоящих вещей.

Осмотрев находки Вячеслава, старший сержант остановил взгляд на иконах:

– Оклад из серебра?

– Да. Они в комнате у бабушки с дедушкой были, – угрюмо произнес Вячеслав.

– А где же твои? Еще в школе?

– Да, но уже, наверное, проснулись. – Вячеслав больше всего переживал, что не сможет порадовать Анну Ефимовну, если иконы задержат.

– А отец где? – поинтересовался участковый своим коллегой.

– Отец командирован в истребительный батальон.

– Значит, Алексей Матвеевич еще не знает, что произошло? – продолжал допытываться милиционер.

– Нет, он же только вчера уехал на службу, – ответил Вячеслав.

– На. – Сержант протянул ему иконы. – И передай матери или бабушке, чтобы подошла ко мне на опознание.

– Что, дедушку нашли? – екнуло сердце подростка, и он невольно перевел взгляд на накрытые брезентом тела.

– Может, и нашли, – неопределенно произнес мужчина. – Там не поймешь, кто.

– Так, может, я посмотрю? – ощутив подкрадывающийся страх, произнес мальчик. Но больше собственного страха он боялся, что бабушка не перенесет процедуры опознания.

– Не боишься? Маловат ты еще, – словно угадал его состояние милиционер. Затем оценивающе посмотрел на парня и согласился: – Ладно, смотри. Раз отца нет, ты теперь в семье за мужика, – сказал участковый.

На Вячеслава напало оцепенение. Словно под наркозом, он приблизился к брезенту. Милиционер, взявшись за край, откинул его с лица первого трупа.

– Нет, это не мужчина. А здесь вообще непонятно что…

Вячеслав видел страшные, обугленные тела, в нос ударил тошнотворный запах. Барматуха стала вырываться и наверняка бы убежала, если бы не травма лапы. Наконец милиционер остановился посередине мертвой шеренги.

Деда Вячеслав узнал сразу по большому нательному серебряному кресту, который торчал между обожженных пальцев. Правая рука старика с крестом была приподнята, словно специально для того, чтобы его было видно.

– Это дедушкин крест. – Вячеслав и не заметил, как брызнули слезы. – Он его всегда носил на шнурке.

– Ну что ж, парень, не горюй, у дедушки хоть могилка будет, а многие и того не имеют, – похлопал подростка по плечу участковый. Потом нагнулся и вытащил из черной руки мертвеца крест. – На, передай своим. И попроси все же, чтобы кто-нибудь из взрослых пришел, подписал протокол.

Вячеслав все не мог отвести взгляда от кусочка серебра, а милиционер продолжал говорить. Про войну, про голод, про его отца, про Барматуху, которую нужно бросить, так как сейчас надо о людях думать. Но парень только кивал – по инерции. Участковый завернул все найденное им в какое-то покрывальце и, передав ему узел, пожелал удачи.

Женская половина семьи Петраковых и младший брат Андрей уже стояли при входе в школу в нетерпеливом ожидании пропавшего мальчика. Увидев сына, Лариса не сдержала эмоций и накинулась на него с упреками, но, вглядевшись в его сгорбленную фигурку и плетью повисшее на руке животное, осеклась.

– Что случилось? Ты где был?

– Как бабушка? – вместо ответа спросил Вячеслав.

– Пока никак в себя не придет, – нетерпеливо произнесла мать. – Что это?

Она только сейчас обратила внимание на узел, который принес ее сын.

– Ты, наверное, был у дома? – догадалась Анастасия, принимая из рук брата совершенно не двигающуюся кошку.

Вячеслав молча передал узел матери.

Бабушка, увидев иконы, на какой-то момент просветлела лицом и словно озябших детей прижала дорогие ей вещи к груди. С какой-то бумагой в руке подошла тетя Мария.

– Вот дали ордер на тридцативосьмиметровую комнату на Лиговке. – Она равнодушно скользнула глазами по найденным семейным иконам.

– Как, семерых человек в одну комнату? – удивилась Лариса.

– Временно. – Мария была недовольна, что ее старания не оценили. – И потом, лучше одна большая, чем две маленькие. Предлагали две смежные комнаты пятнадцать и десять метров, но я отказалась. К тому же эта с мебелью, а те пустые, за выездом жильцов.

– А большая почему с мебелью? – поинтересовалась Анастасия.

– Там какой-то старый ученый жил, одинокий, – нехотя пояснила тетка. – Он то ли заболел чем, то ли… Одним словом, умер.

– Ладно, пока Алексея нет, нам ведь где-то жить надо, – вздохнула Лариса.

– Ну что, поехали смотреть жилье? – Мария кивнула на иконы. – Вещей у нас немного. Бедному собраться – только подпоясаться.

Вячеслав отозвал в сторону мать с сестрой и рассказал им о трупе дедушки, который он опознал по его серебряному кресту.

– Как же хоронить-то его? – ужаснулась Лариса, поглядывая на Анну Ефимовну. – Денег нет даже на самое необходимое.

– Вы езжайте на квартиру, детям же нужно в себя прийти, а я все выясню и потом расскажу, – предложила Анастасия.

Расставшись со своими, девушка направилась к месту семейной трагедии. Участковый еще раз попросил Настю опознать погибшего дедушку, но та не смогла бы узнать в обгорелом человеке деда, если бы не подсказка милиционера, рассказавшего про нательный крест. Девушке стало страшно. Она впервые так близко видела и переживала смерть родного человека. Настя подумала о том горе, которое обрушится на отца, когда он узнает о трагической кончине деда Матвея. От тяжелых мыслей ее отвлек участковый, попросивший расписаться в акте опознания.

– А как же теперь с похоронами? – поинтересовалась девушка.

– Кто из родственников забирает сегодня, я выдаю справку о смерти для захоронения, оставшиеся тела сейчас отправим в прозекторскую, и завтра нужно их забрать. Оставшиеся невостребованными будут похоронены в общей могиле, – объяснил девушке работник милиции.

– У нас все пропало – и документы, и деньги, – поделилась тягостными мыслями девушка. – Как организовать похороны? Даже машину для перевозки не заказать.

– Машину, даже тем, у кого есть деньги, сейчас заказать непросто, – кивнул участковый. Но в НКВД машин достаточно, вы туда, где отец служил, сходите.

Настя поблагодарила за совет и присела на скамейку, обдумывая сложную ситуацию. На работу к отцу она идти боялась – еще было свежо воспоминание об убийстве Софьи Вайнштейн. Вдруг там, в отсутствие отца, к ней возникнут вопросы?

– Анастасия!

Девушка подняла глаза на оклик красноармейца с вещмешком за спиной.

– Вы мне? – все еще находилась в своих мыслях девушка.

– Неужели я так плохо выгляжу?

Боец сел рядом, и только сейчас Настя, к своему удивлению, узнала его.

– Бронислав Петрович?

– Что, у вас несчастье? – Христофоров указал взглядом на развалины дома. – Надеюсь, все живы?

– Дедушка… – не выдержав напряжения сегодняшнего дня, расплакалась Настя.

– Неужто Матвей Порфириевич погиб? – искренне расстроился Христофоров, который по-настоящему ценил мастерство старого портного. – А как Мария с дочкой… и вообще все ваши?

– Остальные живы, вот только бабушка не в себе пока.

– А я вам привет от отца привез, – наконец-то произнес самую важную новость Христофоров.

– От папы?! – Анастасия моментально пришла в себя. – Как он, где?

– С ним все хорошо. Так получилось, что мы с ним сейчас вместе служим.

– Но почему он сам не приехал?

– Так ведь еще не знает о случившемся, а то был бы здесь, – успокаивал ее Христофоров, обняв за плечи. – Вам уже дали новое жилье?

Анастасия, спохватившись, вскочила на ноги и потянула Христофорова за собой.

– Поедемте к нам. Вы не представляете, как вам сейчас наши обрадуются. Заодно папе письмо от наших передадите.

Бронислав Петрович, в общем-то, и не возражал, так как до конца увольнения было еще много времени, а возвращаться к Петракову только с плохими известиями не хотелось.

Через полчаса они были на Лиговке. Шестикомнатная коммунальная квартира, в которой пострадавшей семье выделили комнату, находилась на втором этаже семиэтажного дома, бывшего до революции доходным. Вновь заселенные стали пятой семьей в квартире. Появлению Христофорова с весточкой от Алексея радовались все, кроме Анны Ефимовны, которая лежала на старой кушетке в углу в обнимку со спасенными иконами. Комната и правда была большая и хорошо меблированная: большой кожаный диван, кушетка, двуспальная кровать, отгороженная от общей залы тканевой ширмой, письменный стол, несколько шкафов для одежды, сервант для посуды и большой обеденный стол, за который и усадили рядового Христофорова в ожидании приятных новостей.

– Да, конечно, не чета вашей старой квартире, – осмотревшись по сторонам, произнес Христофоров.

– Не томите, – взмолилась Лариса, – как там мой муж?

– Алексей Матвеевич командует подразделением, в которое волей случая направлен и ваш покорный слуга, – по-театральному произнес рядовой Христофоров.

– Ой как хорошо! – обрадовалась Мария. – Все-таки два старых знакомых. Всегда друг другу поможете.

– Конечно. По поручению Алексея Матвеевича я и отправился справиться о вашем положении. А тут такое… – Христофоров выдержал скорбную паузу. Затем обронил: – Вы бы написали письмо супругу. Кстати, и о том, чтобы держаться вместе тоже.

– Да-да, сейчас, – спохватилась Лариса.

– Вот какая беда, даже чаем вас, Бронислав Петрович, не можем напоить, не говоря уж о каком угощении, – посетовала Мария.

– Это не беда. – Христофоров стал развязывать вещмешок с переданной Алексеем посылкой. – Вы одолжите у соседей чайник, мы и перекусим чем Бог послал.

– Катя, иди ко мне, я тебе сахарку дам сладенького, – увидел свою дочь Христофоров, которая сидела в углу комнаты с мальчишками.

Девочка подбежала, взяла кусочек и, сунув его за щеку, кинулась обратно.

– Катя, нужно ведь сказать «спасибо», – Марии стало неловко за дочь.

– А чем вы тут занимаетесь, молодые люди? – поинтересовался Бронислав Петрович, подходя к ребятам.

– Косоцку лецим, – с охотой поделилась девочка.

Христофоров с изумлением увидел кошку Петраковых, на переднюю лапу которой была наложена шина из школьных линеек.

– Ты смотри, ее еще не съели, – удивился гость.

– Косек не идят, – заступилась за Барматуху Катя.

– Когда приспичит, не только кошек, но и крыс есть будешь, – резко, не делая скидки на возраст дочери, произнес Христофоров.

– Все, садимся пить чай! – пригласила к столу Анастасия.

Анне Ефимовне отнесли кусок черного хлеба, намазанный тушенкой, которая машинально стала есть, на короткое время прекратив разговаривать с покойным мужем.

Получив от Ларисы письмо, Христофоров направился обратно в часть. После его ухода всем хоть на немного, но стало полегче.

После трудного разговора семья вынуждена была отказаться от индивидуальных похорон Петракова-старшего, на которые просто не имелось средств. Единственная надежда была на Алексея, которому Лариса отписала о смерти отца.

…Петраков с трудом дождался возвращения Христофорова и еще до построения на вечернюю поверку позвал его в свой кабинет. Услышав новость, собрал все силы и стал спрашивать о семье, о том, как они устроились на новом месте. Потом нетерпеливо вчитался в письмо жены.

– Отца надо похоронить, – прозвучали его мысли вслух. – Пойду после отбоя просить машину.

– И меня, товарищ капитан, возьмите с собой, – предложил Христофоров, которому очень не хотелось оставаться в подразделении. – Как-никак я хорошо знал вашего отца.

Работа над рытьем тоннеля шла быстрыми темпами. Грунт был легким, к тому же Шкет с Чесноком втянулись в рабочий ритм, теперь практически на равных отрабатывали свою смену. И вот саперная лопата Чеснока заскребла по бетонной стяжке хранилища. Узнав, что цель близка, Цыган поставил подельников на укрепление лаза, а сам, захваченный воровским азартом, тут же принялся долбить пробойником. Им опять повезло: при строительстве хранилища в раствор явно не доложили цемента как минимум в два раза. На всякий случай Цыган попросил Шкета послушать снаружи, не слышно ли звуков ударов. Вернувшийся подельник сообщил, что наверху полная тишина.

Уже сквозь сумерки стал пробиваться рассвет, но работа не прекращалась. Через час в бетонном полу хранилища появилась дырка, в которую можно было просунуть руку. Цыган сменил Николку, и под его ударами образовалась брешь для головы. Еще полчаса – лаз готов. Но пролезть в хранилище мешал тяжелый деревянный ящик. С трудом сдвинув его и щелкнув керосиновой зажигалкой, Цыган первым проник в складской бокс. Выдолбленное в полу отверстие, к сожалению, оказалось не у самой стены, как рассчитывал Зарецкий, а почти по центру, что осложняло дальнейшую маскировку проникновения, но самое главное было достигнуто. Цыган, словно мальчишка, не мог скрыть своего ликования и выбил ладошами своеобразную чечетку по бедрам и груди, а в завершение «хлопнул пробкой», засунув палец в рот. По очереди из тоннеля поднялись Шкет, Чеснок и Николка. Чеснок зажег несколько парафиновых свечей, осветив помещение.

– Ну вот, мы прорыли тоннель в коммунизм, – оглядывая многочисленные коробки и бочки с продовольствием, сверкнул в улыбке золотой фиксой Шкет.

– Начнем по порядку, граждане понятые, – начал ерничать Ванька. – Необходимо составить опись ворованного продовольствия. Что тут?

Цыган осмотрел злополучный ящик, мешавший им проникнуть наверх.

– Похож на те, что в последний раз Дед привозил, – опознал его Чеснок.

В ящике и на самом деле оказались пятизарядные армейские карабины, аккуратно уложенные, со следами оружейного масла. Рядом обнаружился металлический ящик с патронами необходимого калибра.

– Дед воевать, что ли, собрался? – удивился Чеснок.

– Готовился защищать награбленное, – уточнил Цыган. – А ну давай четыре карабина и ящик патронов в тоннель. Схороним до поры.

– Понятие имеем, – хитро улыбнулся Чеснок и сбросил ящик с патронами в тоннель. – Наверняка когда-никогда придется Деда с Федулей «маслятами» угощать.

Спустив в тоннель карабины, подельники стали осматривать помещение. Складской бокс представлял собой сокровищницу тысячи и одной ночи с той разницей, что эквивалентом сказочного серебра было несколько коробок с папиросами «Беломор», около центнера пиленого рафинированного сахара, ящики с трехлитровыми банками томатного сока, вместо золота – мука-крупчатка и пшеничная первого сорта около тонны общим весом, а вместо камней драгоценных – рисовая и гречневая крупы, банки с говяжьими и свиными консервами, масло сливочное и подсолнечное, банки с килькой и сельдью, судак соленый, лещ копченый и даже целый ящик полукилограммовых банок черной зернистой икры. Кроме этого богатства, было еще полно всякой вкусной мелочи: яичный и какао-порошок, шоколад, армянский коньяк, геркулес, манка, перловка, соль, макароны и другие уже забытые продукты.

Чтобы не выдать раньше времени своего посещения бокса, продукты решили набирать в заранее приготовленные мешки из-под картошки. Таким образом, общее количество ящиков оставалось прежним, но их содержимое убавлялось. Через полчаса с туго набитыми мешками, наполненными драгоценной провизией, ночная артель покинула склад, предварительно прикрыв лаз – вернув на место ящик. Завалив вход в тоннель нарубленным кустарником, подгибаясь под тяжестью мешков, мужчины двинулись домой по лесной опушке. Цыган чувствовал себя Али-Бабой, благополучно вышедшим из пещеры сорока разбойников. Довольные, Чеснок и Шкет строили планы о визите к изголодавшимся родным и обсуждали их радостную реакцию. Николка, заразившись общим настроением, не чувствуя тяжести, шел бодро и все время улыбался новым друзьям.

Придя домой в половине восьмого утра, Цыган с молодыми ворами впервые за последнюю неделю поели настоящей пищи. Уставшие после ночной работы, они завалились спать, намереваясь вечером навестить своих родных, а Ванька Зарецкий – решив заняться поисками Анастасии.

Отец Амвросий всю заутреню не мог выкинуть из головы недавний приход Николки с мешком, наполненным давно не выдаваемыми по карточкам продуктами. Конечно, Иван говорил об оплате за рытье погреба, но то, что принес внук бабы Фроси, никак не соответствовало стоимости такой работы. Николка на все вопросы только смеялся и говорил о шансе на жизнь и какой-то тайне. После того как парень поел и лег спать, священник и Ефросинья долго разговаривали. Старушка хоть и разделяла опасения Амвросия – мол, здесь не все чисто, с другой стороны, была благодарна Ивану за помощь. Любой другой на его месте не стал бы разбазаривать драгоценное продовольствие, делясь с чужими людьми. Батюшка для себя все же решил переговорить с Иваном и выяснить все о золотой халтуре.

К концу службы к церкви подъехал военный грузовик, из которого вышел седой офицер в сопровождении рядового. При входе в храм капитан перекрестился, сняв, как и полагается, головной убор.

– Здравствуйте, батюшка, – поприветствовал он настоятеля, – я к вам с просьбой.

– Слушаю тебя, сын мой.

– У нас сгорела квартира, и в ней погиб мой отец, – начал горестный рассказ Алексей Петраков. – Сгорели и все документы на наше семейное захоронение, а комендант кладбища такой бюрократ попался, требует восстановления бумаг, не хочет без них хоронить отца.

– Не волнуйся, сын мой, я во всем тебе помогу, – сказал отец Амвросий, заметив, что офицер сильно нервничает.

– Я забрал тело отца из морга и все утро ездил с ним по городским кладбищам, а потом вспомнил про это кладбище и церковь – был здесь как-то по службе, – немного успокоившись, продолжал Петраков. – Мой отец был верующим человеком, вот я и решил вас попросить: оставьте тело отца в церкви на ночь, а с утра я приеду его хоронить.

– Как не пойти навстречу защитнику Отечества нашего? – не раздумывая, согласился священник. – Только надо могилку подготовить, а людей сейчас мало.

– Батюшка, вы уж помогите мне, а я сухим пайком с людьми рассчитаюсь завтра утром, – предложил Петраков. – Сам бы отрыл могилку, да нужно возвращаться в часть.

– Ладно, что-нибудь придумаю, – кивнул священник, вспомнив про Ивана.

Простой сосновый гроб с телом Матвея Порфириевича принесли в церковку и поставили на специальные козлы.

Алексей Матвеевич Петраков еще не был на новом месте жительства своей семьи и ни с кем не смог повидаться, так как все отведенное комбатом время был вынужден потратить на устройство погребения отца. Командир отпустил его и дал машину, нарушив приказ, пришедший накануне и запрещающий увольнения и другие отлучки из подразделения рядовых и офицеров, так как участились диверсионные вылазки. Как раз когда к нему пришел Петраков, по тревоге поднятая группа лейтенанта Мышкина вступила в бой с немецким парашютным десантом, выброшенным в районе станции Мга. Утром, когда он уезжал, группа его коллеги по работе в управлении НКВД еще не возвратилась. У Алексея щемило сердце от желания заехать к семье, но он понимал: если будет еще одна диверсионная вылазка или иной прорыв обороны города в его отсутствие, то и ему, и комбату не миновать трибунала.

– Товарищ капитан, Алексей Матвеевич! – вывел его из раздумий Христофоров. – А как же ваши? Они-то будут на кладбище?

– Если мне и удастся завтра утром сюда вернуться, то только для того, чтобы бросить горсть земли в могилу, а им сюда и вовсе никак не добраться, – горестно покачал головой Петраков. – Да, может, и не надо. С отцом и дедом как следует все равно не простятся, к тому же вдруг снаряд шальной залетит. Словом, война.

– Не обидятся? – продолжал давить Христофоров.

– После войны, если все будет хорошо, к нему на могилку придут.

Цыган проснулся от стука в окно. Во дворе стояли священник и Николка. Ванька пригласил гостей в хату, но отец Амвросий отказался.

– Иван, я к тебе с просьбой. Подсоби могилку вырыть, Николке одному тяжело будет после ночной работы, – объяснил священник цель своего визита.

– А кто умер? – поинтересовался Цыган.

– Хороший человек, не здешний. Сын его, офицер, приезжал.

– Конечно, поможем, мы уже к лопатам привыкли, словно всю жизнь землекопами были, – пошутил Иван, скрывая разочарование – поехать в город не получится.

– Сын покойного обещал отплатить продуктами, – добавил батюшка.

– Они нам не помешают, – сделал Ванька вид, что это для него немаловажно.

– Потом, я бы хотел поговорить с тобой о ваших ночных работах, – не выдержал священник.

– А о чем говорить, отец Амвросий? – состроил удивленное лицо Цыган. – Труд нелегкий, зато платят хорошо.

– Да мы с Ефросиньей не знаем, что и думать. Николка принес продукты, словно магазин обворовал. – Священник всматривался в Ивана, наблюдая за его реакцией.

– Могу сказать одно: продукты не из магазина. И не сворованы у государства или честных ленинградцев, – с обидой произнес Зарецкий. – А уж Николка так точно получил их за честную работу.

– Ох, Ваня, Ваня… – вздохнул батюшка, понимая, что всей правды от молодого человека не добьется. – Не втягивай несчастного парня в свои дела. Он не все понимает, но доверяет тебе, и ты пользуешься.

– А мне хочется, чтобы Николка не помер с голоду. Как, впрочем, его бабка и вы, – отрезал Цыган, показывая, что больше не намерен говорить на эту тему.

– Благими намерениями может быть устлан путь в ад, Иван. Ну да ладно. Николка покажет место на кладбище, – поставил свою точку в диалоге священник.

Цыган не стал будить Чеснока со Шкетом. Оставив им записку, чтобы к десяти часам вечера вернулись обратно, взял лопату и пошел за Николкой.

Нецецкий весь вечер нервничал, дожидаясь от своих подручных вестей из гаража молочного комбината, где у одного из его урок работал давний кореш. Понимая, что продукты из хранилища нужно куда-то вывозить, он первым делом заполнил подсобные помещения закусочного павильона на Кузнечном рынке. Это, конечно, рискованно, но старый вор понимал, что если не поторопиться, руководство Кубышки может попросту сменить охрану в овощехранилище, и тогда вообще можно остаться без всего.

Когда подсобки были забиты, Дед дал задание соорудить в лесном массиве неподалеку от хранилища блиндаж, чтобы разместить продовольствие там. Землянка была готова еще вчера, и он сам лично осмотрел ее и немного успокоился: три четверти продовольствия туда можно перевезти. Дело оставалось за малым – за грузовиком, на котором в течение ночи сделать как минимум десять рейсов от хранилища к кромке леса, который был в трех километрах, и еще метров триста перенести драгоценный груз на себе. Специально для операции дед кликнул всех работающих под ним воров, которым предстояло поработать сегодня ночью как простые грузчики. Кроме Федули, набралось десять беспрекословно ему подчиняющихся молодых урок, в основном, рыночные шестерки да простая шпана. Контингент был стрёмен, и Нецецкий с Федулей приняли решение убить после проделанной работы восьмерых из десяти «грузчиков».

Наконец в хату вошел Ёрш, который и должен был договариваться насчет машины для перевозки продовольствия.

– Порадуешь старика? – с ходу поинтересовался Дед.

– Все тики-так, полуторка подъедет к одиннадцати вечера. За баранкой будет мой кореш.

– Что стоило?

– Путевка до десяти утра встала в пуд харчей начальнику гаража и банку спирта на воротах, – отчитался в затратах Ёрш.

– А корешу твоему чего? – допытывался до всех мелочей старый вор.

– Говорит, что на наше усмотрение. Мол, не до жиру, быть бы живу, – передал дословно слова своего приятеля молодой вор.

– Толковый базар у кента твоего, – удовлетворенно кивнул Нецецкий. – Ладно, подкинем с понятием.

Вечером банда села ужинать. Водку не пили. Молодежь, оказавшаяся за одним столом с авторитетами, вначале сильно тушевалась, но голод сделал свое дело, и парни, словно саранча, стали наперегонки поглощать съестное.

«Такую ораву не прокормить», – подумалось Зинаиде, которая дважды подносила дополнительный хавчик, пока не встретилась со злым взглядом Деда, красноречиво говорившим, что он недоволен ее расточительностью. В одиннадцать часов группа уголовников загрузилась в фургон, грузовик выехал из Каменки. Дед, имевший на руках документы, в которых говорилось, что они едут в сторону передовой на рытье окопов, сел в кабину.

– Ну что, Бугор, скажешь? Ночка, к удаче, темная выдалась, – попытался разговорить Нецецкого водитель, приятель Ерша.

– Как звать-то тебя, паря? – вместо ответа поинтересовался старый вор.

– Степаном кличут, – простодушно ответил водитель.

– Вот что я тебе скажу, Степка, – жестко произнес Дед. – Ты при мне не блатуй, крути баранку и хлебало не открывай, а то неровен час кишки простудишь.

Такая отповедь полностью отбила интерес у водителя к продолжению разговора на весь путь. Парень лишь оглянулся на говорившего, пытаясь понять, шутит вор или на самом деле угрожает. Но зловещий профиль пассажира внушил еще бо´льшие опасения за благоприятный исход сегодняшнего рейса.

Выкопав с Николкой могилу, Цыган присел перекурить. Болели руки, и полопались мозоли на ладонях, но Иван не обращал на это внимание, планировал ночную вылазку за очередной порцией трофеев.

– Не знаю, Николай, брать тебя с собой сегодня или нет, – заговорил Цыган, помня разговор с отцом Амвросием, подозрительность которого была ему не по нраву. – Опять священник будет недоволен, что ты со мной по ночам пропадаешь.

– Николка пойдет с тобой, – решительно отозвался блаженный.

– Оставайся лучше дома, я принесу харчей на твою долю, – предложил Иван.

Николка с обидой посмотрел на него, ничего не сказал, закинул лопату на плечо и пошел в сторону церкви.

– Эй, ты чего надулся? – кринул вслед ему Цыган.

– Николка уже большой, – с укоризной бросил на ходу парень.

Ванька вернулся домой. Шкета с Чесноком пока не было. Воспользовавшись свободным временем, Зарецкий решил поспать пару часов перед ночной вылазкой и, не успев коснуться головой подушки, погрузился в крепкий сон. Во сне он увидел Анастасию, которая сидела над чьим-то бездыханным телом. Увидев Ивана, девушка заплакала и прильнула к его груди. Цыган подхватил девушку на руки и понес подальше от лежащего тела. «Какая легкая! – подумал Ванька. – Словно ребенок». Посмотрел на нее еще раз и, к своему ужасу, обнаружил, что милые черты ее лица вдруг заострились, кожа натянулась, и сквозь нее просвечивал череп. Ему стало страшно и захотелось бросить тело, претерпевшее такую ужасную метаморфозу, но он сдержался. Стараясь больше не смотреть на лицо любимой, Цыган понес ее дальше… и вдруг проснулся от ощущения, что кто-то сзади положил ему на плечо руку.

Оказалось, вернулись Шкет с Чесноком. Парни наперебой стали рассказывать Зарецкому о той радости, с которой их встретили близкие.

– Братик с сестренкой так накинулись на жрачку, что чуть не лопнули, мать еле-еле тормознуть их смогла, – поведал о пире, устроенном в своей семье, Шкет.

– И мои старики сегодня дорвались, – вторил ему Чеснок.

– Вы их предупредили, чтобы они про вас соседям не сболтнули лишнего? – спросил Цыган. – А то вмиг легавые заметут.

– Бабка с дедом, после ареста моих родителей, умрут, но ничего никому не скажут, – уверенно произнес Чеснок.

– Да, я матери сказал, чтобы продукты из комнаты на кухню не выносила, – успокоил Зарецкого Шкет.

– Ладно, давайте собираться в ночной набег, – удовлетворенно кивнул Цыган.

– Убогий с нами? – поинтересовался Шкет.

– Нет, я сказал пацану, что пойдем без него, – нахмурился Ванька. – Но харчей ему еще подбросить надо.

– А че, подбросим, – согласился Шкет, – там жрачки на всех хватит.

Плотно перекусив на дорогу и выпив по стопарику коньяка, Цыган с подельниками огородами, чтобы не нарваться на патруль, стали пробираться на окраину деревни. Пройдя опушкой леса, уже ближе к полуночи, подошли к оврагу, ведущему к подкопу – и со стороны вагончика охраны услышали чей-то голос.

«Может, смена или за харчами кто приехал?» – подумал Ванька и решил немного обождать. Но сколько ни вслушивался, кроме комариного писка над ухом, больше ничего услышать не смог.

– Погнали, – махнул он рукой на дно оврага, и вся тройка скатилась вниз.

Заваленный кустарником лаз был не тронут. Успокоившись, один за другим, поползли по земляному ходу. Неожиданно сзади раздался шорох, словно кто-то еще полз за ними следом. Цыган, находившийся в середине лаза, как раз у припрятанных карабинов, схватил один из них и передернул затвор. Нацелившись в темноту, Ванька стал ждать. За изгибом тоннеля показался огонек керосиновой лампы, а затем лицо Николки.

– Черт, вот привязался! – не выдержав, засмеялся Чеснок.

– Не бойтесь, это Николка, – успокоил их блаженный, подтверждая своим появлением собственные недавние слова – мол, он уже взрослый, может сам решать, что ему делать.

– Дураком прикидывался, а боится, что жратвы не достанется, – съязвил Шкет. – Наверное, просто от мобилизации косит.

– Перестань молоть! – прервал его Ванька, который, как ни странно, обрадовался появлению душевнобольного парня.

У пробитого в полу отверстия Цыган замер, сделав знак, чтобы все соблюдали тишину. Прислушавшись и ничего не услышав, он удовлетворенно щелкнул языком и, упершись плечом, сдвинул ящик, загораживающий вход в складское помещение. Осмотрев бокс, не заметил следов чужого присутствия. Затем, прибавив фитиль в лампе, подошел к двери и проверил на целостность приклеенный им накануне волос. Тот был на месте. Как в прошлый раз, парни стали набивать мешки различной снедью, беря равномерно из разных ящиков и бочек.

Неожиданно до них донесся шум открываемых ворот, и Цыган потушил керосиновую лампу. Снаружи раздались голоса большого количества людей, лязгнул засов соседнего бокса. Подельники, стараясь не шуметь, забаррикадировали входную дверь, заставив ее самыми тяжелыми продуктовыми ящиками. Иван шепотом дал задание Чесноку проверить выход из лаза, и тот юркнул вниз.

– Федуля, отпирай вон тот блок, надо волыны с «маслятами» в первую очередь забрать, – долетел до Ивана голос Деда.

Чеснок не возвращался. Зарецкий со Шкетом подперли плечами нагроможденные ящики, удерживая дверь. Николка плохо понимал происходящее, но вел себя тихо. Снаружи откинули засов, и кто-то попытался распахнуть тяжелую дверь.

– Людвиг, там изнутри подперто, – услышал Цыган голос Федули, который прикладывал к двери свои недюжинные усилия, из-за чего створка немного качнулась.

– Может, что обвалилось и привалило дверь? – послышался незнакомый голос.

– Ёрш, ну-ка быстро сбегай с кем-нибудь за хранилище, посмотрите, нет ли там дырки в стене, – раздалось приказание Деда.

Как раз в этот момент из лаза показалась голова Чеснока.

– Там грузовик приехал с десятком пацанов, – доложил он. – Некоторых я узнал, они на рынке на Деда ишачили, но уйти еще можно.

– Теперь уже нельзя. За хранилище его люди пошли, могут лаз обнаружить, – тихим голосом произнес Цыган, понимая, что в такой ситуации лучше не спешить.

Зарецкий решил разделиться и направил Шкета с Николкой в тоннель, а сам с Чесноком остался придерживать дверь.

Шкет с Николкой слезли вниз и подали Цыгану два карабина с коробкой патронов. Шкет в тоннеле занял место перед выходом в овраг с таким расчетом, чтобы выстрелить, не особенно рискуя получить в ответ пулю. До его слуха долетали голоса шестерок Нецецкого, осматривающих заднюю стену хранилища.

– Стена целая, проломов нет, – услышал Цыган голос Федули, докладывающего результаты осмотра периметра здания.

– Эй, кто там, выходи! – вместо того чтобы успокоиться, пнул закрытую дверь Нецецкий. – А то сейчас шпалер достану.

Буквально через несколько секунд прозвучал выстрел, и над ухом Зарецкого в двери засияло лучиком света пулевое отверстие. Ванька отскочил и тоже выстрелил. Воры, стоящие снаружи, с криками разбежались в стороны.

– У-у-у, крысы, наши волыны прихватили! – заскрипел зубами Дед.

«Может, там люди Кубышки? Или даже он сам попал в западню?» – подумалось старому вору, но он тут же отмел этот вариант, поскольку Афанасий Игнатьевич Сосков был слишком прожженным мошенником и не попался бы.

– Ищите подкоп, по-другому сюда не попасть, – пришла в голову Деда правильная мысль. И он добавил в сторону бокса: – Щас, сучата, мы вас на куски рвать будем.

– А не подавишься? – не выдержал Иван, понимая, что теперь уж точно придется принимать бой.

– Ой, да там наш Цыганчик… – удивился Дед, никак не предполагавший услышать голос своего недавнего подельника. – Ты что же, Ванька, в своих старых корешей палишь? Нехорошо.

– Так не я первый начал, – спокойно ответил Цыган.

– Не ожидал я от тебя, что ты будешь крысятничать. – Нецецкий прощупывал разговором настрой молодого вора.

– Это ты, Дед, самая что ни на есть крыса и сука, – высказал Ванька накопившееся на душе. – Пацанов приблатненных, которые сейчас с тобой, ты тоже, как Шкета с Чесноком, после мочить будешь, чтобы не делиться?

– Ты, Цыган, бодягу не разводи, лучше выходи с задранными граблями, – пригрозил Дед, по слуху определяя местоположение Ивана. – Может, тогда и не трону.

– С чего это ты такой добрый…. – Ванька не успел договорить, так как дверь прошила очередная пуля Нецецкого.

Неожиданно неподалеку раздалась автоматная очередь, потом другая. В ответ прозвучали выстрелы из револьверов. К Деду подбежал запыхавшийся Ёрш.

– Валим! Там человек двадцать вооруженных людей!

– Легавые? – удивился Нецецкий.

– Кто их разберет? По оврагу идут, нас увидали и полоснули из автоматов.

– Немцы! – забежал в хранилище водитель грузовика. – Я слышал их команды!

– Откуда им взяться? – побледнел Дед и рванул вместе с другими к воротам…

Из лаза показалась голова Шкета.

– Вань, фашисты, мать их, в овраге! Чё делать?

Цыган с Чесноком поочередно нырнули под землю. Вылезши следом за Шкетом из тоннеля, Иван увидел Николку, который с растерянным лицом лежал около лаза, зарывшись в земляной бруствер, оставшийся неубранным с момента рытья подкопа.

В свете полной луны Ванька увидел перебегающие от одного края оврага к другому фигуры вооруженных людей. До них оставалось не больше пятидесяти метров.

– Валить их будем, все равно не уйти, – распорядился шепотом Зарецкий, понимая, что единственная дорога наверх перекрыта Нецецким и его людьми. – Чеснок, отведи Николку обратно в тоннель.

Чеснок стал заталкивать упирающегося парня обратно в лаз. Шкет последовал примеру Зарецкого и дослал патрон. Луна осветила дно оврага, по которому в метрах тридцати пробирался немецкий солдат в пятнистом камуфляже. Цыган взял его на мушку и выстрелил. Следом справа раздался выстрел карабина его напарника. Немец завалился на бок и закряхтел. В ответ с разных сторон раздались автоматные очереди, заставляя оборонявшихся пригнуть голову, практически зарывшись в земляную насыпь. В полоске лунного света на дне оврага появились сразу две фигуры немецкого десанта. Над ухом Зарецкого грянул выстрел вернувшегося Чеснока, который оглушил Ваньку и заставил парашютистов упасть на землю, открыв ответный огонь. Раздались немецкие команды.

– Обходить нас собираются поверху, – предупредил Чеснок, который до ареста родителей ходил в школу с изучением немецкого языка, – хотят гранатами забросать.

…Нецецкий подполз к краю оврага, где уже лежали два молодых вора, выцеливая в темноте немецких солдат старыми браунингом и маузером. Оценив ситуацию, он подозвал Федулю.

– Иди к Ваньке, пусть отдаст винтовки, а то и ему в своей норе не выжить. Потом поставь всех, у кого нет пукалок, на погрузку продуктов, – поделился Дед планом с подручным. – Как загрузимся, сразу свалим.

Федуля поставил пятерых молодых урок на погрузку самых дорогих продуктов и бросился к складскому боксу, забаррикадированному Зарецким.

– Слышь, Цыган, отдай карабины, может, и отобьемся от немчуры! Потом уж разборки чинить будем! – закричал старый бандит. За дверью была полная тишина. Федуля навалился плечом и приложил всю свою недюжинную силу, в результате чего ему удалось сдвинуть подпорки. Образовалась щель сантиметров в пять. Осторожно глянув внутрь, он понял, что в помещении никого нет. Крикнул на помощь еще трех членов банды, и совместными усилиями им удалось открыть дверь. Наполовину пустой ящик с карабинами и два ящика с патронами стояли на полу. Не хватало четырех карабинов и одного ящика с «маслятами», из чего можно было понять, сколько людей, включая Цыгана, спрятались в подкопе. Прибежавший Нецецкий распорядился завалить лаз и, раздав карабины членам банды, погнал всех к оврагу.

– Давайте немчуру пощекочем, пусть знают русских блатных! – призвал членов своей банды к бою за золотое продовольствие Дед.

Четверо молодых воров с карабинами залегли рядом с двумя собратьями по воровскому ремеслу и методично, практически не целясь, но компенсируя это отборным матом, стали палить по дну оврага. Остальные члены банды, включая Нецецкого, в спешном порядке бросились грузить продовольствие, надеясь, что блатной заградотряд сдержит немецких солдат и даст им для этого необходимое время. Деду, осторожно выглядывающему из-за угла овощехранилища, показалось, что от оврага к лесополосе мелькнуло несколько теней.

«Может, немчура хитрит?» – подумал он и стал поторапливать с погрузкой.

Немцы пристреляли вход в тоннель, где из-за бруствера уже было невозможно поднять голову. Несколько фашистов поднялись из оврага и вели перестрелку с людьми Нецецкого, что спасло Ванькин отряд от неминуемой смерти.

– Не пойму я, Дед что, нам помогает? – прислушался к выстрелам сверху Шкет. – Или хочет хранилище отбить?

– Да он бы нас своими руками, не моргнув глазом, кончил, если бы смог, – скривился в усмешке Чеснок, проведя рукой по горлу. – Продукты хочет спасти.

– Нет, Дед не дурак, он зря своей шкурой рисковать не станет, – заметил Цыган. – Понимает же, что скоро на выстрелы наши придут, так что про склад уже можно забыть.

– Так чего же он? – не понял Шкет.

– Наверное, пытается оттянуть время и вывезти хоть что-то из жратвы. Чеснок, проверь-ка верхний выход, – приказал Цыган. – Только осторожно, вдруг они там у лаза человечка с берданкой поставили.

Чеснок пополз в тоннель. Ванька попытался выглянуть из-за бруствера, чтобы понять обстановку, но раздалась автоматная очередь, и он едва успел спрятать голову.

– Близко подошли, надо уходить под землю, – принял решение Зарецкий и, не дожидаясь возвращения Чеснока, подтолкнул Шкета к подкопу.

У входа в тоннель они наткнулись на Николку и Чеснока, который сообщил малоприятное известие:

– Привалили лаз, никак не вылезти.

Раздался взрыв, и край входа в тоннель осыпался, погрузив всю четверку в темноту. В ушах у Николки зазвенело. Он стал молиться о спасении души, не слыша своего голоса. Зажженная спичка осветила лицо Ивана и двух других парней. Иван прикладывал палец к губам, прося Николку замолчать. Звон в ушах стал прекращаться.

Зарецкий, держа карабин наготове, пополз к выходу. Через завал в небольшую щель пробивался маленький лунный лучик. Когда Ванька был уже рядом, с той стороны донеслась торопливая немецкая речь. Лучик пропал, видимо, заслоненный чьим-то телом. Цыган выстрелил. С той стороны раздались стон и автоматная очередь. Цыган юркнул за изгиб тоннеля, где затаились остальные. Сообщил:

– Немцы там, надо отползать, а то еще гранату бросят.

– Русский Иван, сдавайся и выходи! – услышали парни ломаную русскую речь.

– Откуда гады знают, как тебя звать? – опешил Шкет.

– Я человек известный, – сострил Цыган.

Истребительная группа под командованием Петракова знакомой дорогой на двух грузовиках подъезжала к месту высадки немецкого десанта.

Поднятый по тревоге, капитан получил от комбата приказ о срочном выезде в Волкову деревню и обрадовался по двум причинам. Во-первых, ему не терпелось вступить в настоящий бой с немецкими захватчиками, а во-вторых, не понадобилось оформлять увольнительную для похорон отца. По сведениям, десантная группа была не больше взвода, поэтому со своими двумя взводами Алексей рассчитывал управиться до утра. Проезжая мимо церкви, где лежало тело Петракова-старшего, он услышал звуки перестрелки, а затем разрыв гранаты. Это говорило о том, что противник уже ввязался в бой, а значит, втянутый в перестрелку отряд неприятеля будет легче уничтожить.

«Похоже, стрельба идет со стороны того злополучного хранилища», – отметил про себя капитан Петраков.

Первая машина, в которой ехал Алексей Матвеевич, завернула на проселочную дорогу, ведущую к овощехранилищу, и вскоре показался силуэт складского здания, изредка освещаемый трассирующими дорожками автоматных очередей.

– Приготовиться к высадке! – передал он приказ старшине Хоменко, который сидел с личным составом в кузове грузовика.

В этот момент позади раздался взрыв, потом еще один, а по капоту застучали градины пуль. Грузовик Петракова дернулся и заглох.

– Из машин! – скомандовал Петраков, выпрыгивая на землю.

Скатившись с насыпи дороги в кювет, он оглянулся на вторую машину, со взводом Царева. Она была объята пламенем. Первая граната, брошенная из-за растущих вплотную с дорогой кустов, угодила прямо в кузов грузовика, вторая попала в район бензобака. Практически все во втором взводе оказались убиты и ранены. Сам взводный, с осколком в плече, пытался оттащить от горящей машины раненого бойца. Ему помогли добраться до кювета, прикрыв оружейным огнем. Рядом с Петраковым, вжавшись в землю и тихо постанывая, лежал Христофоров.

– Ранен? – Петраков перевернул Бронислава Петровича, чтобы найти место ранения, но вместо раны увидел искаженное страхом лицо оперного певца.

– Товарищ капитан, – подполз к Петракову старшина Хоменко, – надо обойти фашистов с фланга, иначе поляжем здесь.

– Действуй, мы отвлечем их огнем. – Затем Петраков отдал приказ радисту: – Вызови подкрепление. – И принялся собирать уцелевших солдат.

Старшина с группой из десяти человек пополз вдоль кювета для обхода неприятеля. Петраков рассредоточил оставшихся боеспособных бойцов вдоль дороги и открыл беспрерывный огонь. Бронислав Петрович лежал в кювете, боясь поднять голову, несмотря на тычки в бок сослуживцев, пытавшихся привести его в чувство и заставить выполнять приказ командира группы. Вокруг него слышались вскрики подстреленных бойцов, что заставляло его еще больше вжиматься в холодную землю. Через пять минут с той стороны дороги раздались разрывы гранат и крики группы Хоменко, которая пошла в рукопашную.

– За Родину, вперед! – поднял в атаку своих бойцов и капитан Петраков.

Вслед за командиром бойцы оторвались от земли и рванули на помощь группе Хоменко. Пригнувшись, Петраков перебежал дорогу и, увидев рукопашную схватку в ближайших от себя кустах, недолго думая выстрелил в спину человека в немецкой камуфлированной одежде. Из-под него, с трудом откинув обмякшее тело, весь в крови вылез усатый старшина Хоменко.

– Вовремя, товарищ капитан, подоспели, а то он мне нож в плечо загнал, зараза, уж думал, не слажу, – улыбнулся, превозмогая боль, бывший балтиец.

Группа капитана Петракова потеряла убитыми и ранеными сорок человек, и теперь в цепи, преследующей отступающих фашистов, было не более пятнадцати бойцов. Немцы, отстреливаясь, в ста метрах от овощехранилища, где продолжалась перестрелка, нырнули в лесополосу. У складов, куда подбежала группа Петракова, стояла грузовая машина, вокруг которой сновали несколько штатских, вооруженных карабинами. Еще человека три вели стрельбу по неприятелю, залегшему вдоль примыкающего к зданию оврага.

– Кто старший? – подбежав к машине, спросил Петраков.

– Я. – Навстречу капитану из сторожевой будки вышел пожилой мужчина с револьвером в руке.

– Кто такой?

– Начальник военизированной охраны Козлов, – представился мужчина, недобро оглядев прибывших красноармейцев. – Могли бы и пораньше прибыть, у меня уж пятерых убило и один при смерти.

Петраков оглядел молодых ребят с карабинами, которые по внешнему виду никак не походили на вохровцев.

– Сколько немцев? – попытался выяснить самое важное Петраков.

– Кто их знает, но думаю, на десяток меньше, – не без гордости выдал Козлов.

Бойцы Петракова залегли на позициях гражданской охраны, которая тут же покинула место боя, и начали вести прицельный огонь. Выстрелы со стороны немецкого десанта становились все реже, видимо, по причине понесенных потерь.

– Держать все огневые точки под обстрелом! – распорядился Петраков и отполз от края оврага, убедившись, что ситуация становится контролируемой.

У хранилища он увидел, что в кабину фургона садится начальник военизированной охраны Козлов, собираясь покинуть место боя.

– Куда? Вылезти из машины! – закричал Петраков, бросившись наперерез отъезжающему грузовику.

В ответ из кабины грянул выстрел. Петракову обожгло грудь, земля закружилась под ногами, призывая, словно магнит, обнять ее всем телом.

– Ну вот, одним комиссаром стало меньше, – удовлетворенно сплюнул из кабины Нецецкий. – Давай, Федуля, гони.

Грузовик, груженный продуктами, вырулил на дорогу. Проехав сто метров, Федуля притормозил. Впереди стояли две машины, одна из которых догорала. На обочине лежали и сидели раненые бойцы. Навстречу другому вышли несколько солдат.

– Прорвемся? – больше приказал, чем спросил, Дед.

Федуля газанул и направил автомобиль на военных.

– Стой! – крикнул Хоменко, предупреждающе подняв револьвер.

– Огонь! – скомандовал старшина, видя, что грузовик мчится прямо на него.

Машина резко вильнула в сторону и, накренившись, пошла по обочине, намереваясь на большой скорости объехать загородившие дорогу подбитые грузовики. Солдаты едва успевали отпрыгнуть в сторону. Грузовик на большой скорости промчался мимо места недавнего боя, двумя колесами сползая в неглубокий кювет. В свете фар неожиданно высветилось испуганное лицо какого-то солдата, потом раздался удар об капот. Сзади раздались выстрелы из карабинов, пули прошивали фанерный кузов фургона, и оттуда в кабину долетели крики подстреленных.

– Блин, всех перебьют! – выругался Федуля.

– Вот и хорошо, руки марать не нужно будет, – с жестокой расчетливостью заметил Дед.

Отъехав на безопасное расстояние, они остановили машину у сельского кладбища. Открыли фургон и обнаружили одни трупы. Выбросив их из машины, старые воры двинулись дальше, но у самой Волковой деревни их ослепили фары военной автоколонны, идущей к месту боя.

– Хана, не прет чего-то, – зло выругался Дед, понимая, что с автоколонной им никак не разойтись. – Валим быстро!

Бросив автомобиль, подельники юркнули в ближайшие кусты и стали пробираться в город.

…Выстрелы стали реже, и Цыган решил подобраться к засыпанному выходу. Опасаясь засады, выстрелил в конец лаза, но ответа не последовало. Действуя, как сапер, ткнул в завал дулом карабина. Земля осыпалась. Действуя прикладами, парни пробили дорогу и потихоньку вылезли наружу. Сверху над ними продолжали стрельбу люди Нецецкого. Им в ответ неслись автоматные очереди немцев.

– Уходить будем по оврагу. – Цыган указал направление от места боя.

– А жрачка? – напомнил про три наполненных продуктами мешка Шкет.

– Припрячем неподалеку вместе с карабинами, а когда все утихнет, заберем.

Четверка парней по дну оврага побежала к месту, где он заканчивался густым кустарником. Там они прикрыли мешки с продовольствием и карабины валежником и, пригибаясь, побежали по полю, чтобы обогнуть место боя и вернуться в деревню с другой стороны. Придя домой, Цыган, не раздеваясь, упал на кровать и уснул еще до того, как ее пружины перестали скрипеть… Через мгновенье его уже кто-то тряс за плечо. С трудом открыв глаза, Иван увидел отца Амвросия.

– Батюшка, вы что, как изверг, меня пытаете? Я всю ночь работал, дайте поспать, – недовольно пробурчал Зарецкий, нисколько не соблюдая правил приличия.

– Иван, мне нужна твоя помощь, – пояснил цель своего визита священник. – К тому же времени уже два часа дня.

– А мне показалось, что я только прилег, – удивился Цыган.

– Будь добр, доведи благое дело до конца, – не отставал священник, видя, что Иван опять собирается закрыть глаза. – Сегодня военный, капитан Петраков, кажется, который отца утром собирался хоронить, не пришел, а в городе у покойного есть родные. Надо бы сходить к ним, а то как-то не по-христиански получается.

Зарецкий услышал знакомую фамилию, и сон тут же отступил.

– А как зовут этого капитана? – привстал он на кровати.

– Вот его данные, – протянул священник листок бумаги, – он написал на случай, если какая неувязка случится. Тут номер его части и старый адрес в Ленинграде.

– Старый? – Цыган схватил бумажку.

– Ну да. Он сказал, что их дом разбомбили, поэтому отец и погиб, – пояснил отец Амвросий. – Да только не знаю, можно ли кого-нибудь найти за один день?

– Я найду. – Зарецкий, пробежав глазами по листку, понял, что капитан Петраков не кто иной, как отец Анастасии, а значит, в церкви лежит тело ее дедушки. И Ваньку обуяла тревогу за Настю. Что с ней, жива ли? Он стал торопливо одеваться.

Священник, увидев резкую перемену в его настроении, удивился.

– Странный ты человек, Ваня. С одной стороны, вроде темные делишки проворачиваешь, а с другой, с болью воспринимаешь чужую беду, значит, душа у тебя светлая.

– Не надо, батюшка, сейчас проповедь читать. – Зарецкий пытался спрятать свои эмоции, поэтому грубил. – Душа у меня если и есть, то наверняка в клеточку.

Отец Амвросий не понял, что он хотел сказать, но решил не продолжать щекотливый разговор, тем более что Иван уже был готов ехать.

Больше всего Цыган боялся не успеть до окончания лекций в университете, поэтому остановил военную машину, которая шла в город, и, сунув удивленному водителю бутылку коньяка, уговорил его подвезти прямо туда. Подъехали как раз к концу последней пары. Вскоре из здания стали выходить студенты, мелькнула русая коса Анастасии. Зарецкий, почувствовав некий трепет, окликнул ее.

– Ваня, вы?! – округлила глаза Настя. Придя в себя от неожиданности, девушка перешла вдруг на «ты»: – Как я рада тебя видеть!

– Я виноват перед тобой, что пропал так надолго, – забормотал Зарецкий, – просто очень трудное время было.

– И у меня. – Анастасия задумалась о произошедшей с их семьей трагедии. – Столько всего плохого произошло: наш дом разбомбили, погиб дедушка, отец откомандирован практически на передовую.

– Ну, теперь мы не будем надолго расставаться, и все наладится, – уверенным тоном произнес Иван, соображая, каким образом лучше поведать о своей миссии.

Настя вдруг почувствовала себя полностью защищенной рядом с этим сильным и уверенным в себе мужчиной. Не сговариваясь, они взялись за руки и пошли в сторону трамвайной остановки одного из последних маршрутов, курсирующих в городе.

– К нам должен отец приехать. – Лицо девушки осветилось при мысли о приятном событии. Поэтому мне надо сейчас домой. Сегодня мы не сможем с тобой побыть вместе, но завтра я бы очень хотела тебя снова увидеть.

Ванька, собравшись с духом, рассказал Анастасии все по порядку, начиная с просьбы отца Амвросия помочь вырыть могилу для погибшего при бомбежке.

– Слава Богу, что дедушка будет похоронен, как полагается, – облегченно вздохнула девушка. – А когда похороны? Сегодня?

– В том-то и дело. Только сегодня я узнал от священника фамилию капитана, и тогда понял, что он твой отец, – стал подходить к главному Зарецкий.

Услышав, что ее отец по каким-то причинам не пришел утром, когда должны были хоронить дедушку, Настя встревожилась. Но Иван успокоил ее, убедив, что скорее всего его не отпустили со службы.

– Нет, он, наверное, к нам поехал, а мы тут стоим! – встревожилась девушка. – Раз трамвая нет, побежали, пока они все на кладбище не поехали.

Ванька едва поспевал за девушкой. Но вскоре сказалось недоедание, и Настя остановилась, прижавшись к стене дома и с трудом переводя дыхание. После нескольких передышек они все же добежали до ее дома.

– Ну, ты чего? Пойдем! – позвала Настя его в квартиру, но Цыган отказался, сказав, что постоит внизу, – он опасался встречи с ее отцом.

Ванька ждал довольно долго, но Насти все не было. Наконец из подъезда вышел худощавый паренек лет пятнадцати и подошел к нему.

– Вы, что ли, Иван? – изучающе посмотрел он на Цыгана.

– Я.

– Сестра с матерью сейчас к отцу в госпиталь поедут, – строго доложил мальчик решение семейного совета, – а я с тобой, дедушку хоронить.

– Только ты? Один? – удивился Иван.

– А кому еще? Бабушка после смерти деда все в себя прийти не может, тетка с детьми останется. Я бы и сам к отцу поехал, но ведь кому-то надо и деда проводить, – совсем не по-детски рассудил подросток.

– А что с отцом-то?

– Не знаю. Говорят, ранен, – закусив губу, отвернул лицо Настин брат.

– Самое главное, что жив остался, – постарался поддержать паренька Зарецкий.

– Это да, – немного оживился тот.

– Как тебя звать-то, пацан? – Зарецкий протянул для знакомства руку.

– Вячеслав, – ответил рукопожатием мальчик.

– Ну, что же, Славик, поехали деда хоронить.

– Не надо меня Славиком звать, – нахохлился подросток.

– Заметано! – усмехнулся Цыган.

Для первой декады октября погода была довольно холодная. Пасмурно, небольшой мороз. Пока стояли и ждали трамвая, неожиданно увидели, как из-за облаков вынырнули три немецких самолета и обстреляли из пулемета аэростаты заграждения. Один аэростат загорелся, другой быстро спустился. На остановке было много народу, все смотрели на эту картину над своими головами, но никто при выстрелах не бросился в укрытие. Люди стали привыкать к войне. Всю дорогу до кладбища брат Анастасии молчал. Зарецкий, хотя ему и хотелось расспросить про любимую девушку, сдерживался, понимая, сколько пришлось пережить пареньку в последнее время. Похороны Матвея Порфириевича прошли просто и быстро. Гроб с его телом Ванька, Шкет, Чеснок и Николка донесли до свежевырытой могилки и после прочтения отцом Амвросием молитвы опустили вниз. Видя, что Вячеслав не понимает, что делать дальше, баба Фрося дала ему горсть земли.

– Бросай, милый, в могилку, – подсказала внуку покойного старая женщина.

Паренек бросил горсть. За ним бросили свою горсть земли и остальные. Когда могила была засыпана, а старанием Николки ее холмику придана правильная форма, Вячеслав впервые смахнул с глаз набежавшую слезу. Цыган, узнав, что Шкет с Чесноком перенесли припрятанные продукты в подпол дома, наполнил небольшой узел продуктами и протянул его парню, когда провожал в город.

– Что там? – машинально поинтересовался мальчик.

– Немного продуктов для твоей семьи.

– Я не могу это взять, – отшатнулся парень.

– Ты что, пацан? – сделал вид, что разозлился, Ванька. – Это не какая-нибудь подачка, я твоему деду покойному долг возвращаю.

– Какой долг? – удивился подросток.

– Дед твой портным был? – продолжал сочинять Цыган.

– Да.

– Ну так я ему за костюм еще должен был, – поставил убедительную точку в своем вранье Зарецкий.

– Что-то я вас раньше у нас дома не видел. – Славка боролся с остатками сомнений.

– Ты что, из дома никогда не выходил? А откуда же, по-твоему, я твою сестру знаю?

– Ну, ладно, – поверив наконец мужчине, обрадовался паренек, принимая узелок с продуктами. – Это очень вовремя, а то дома нечего есть.

– Что, совсем? – обеспокоился Ванька.

– Все наши запасы сгорели. И карточки тоже, а новые мы не получили, – грустно вздохнул парень. – Если бы не друзья отца и его посылки, нас, наверное, уже бы и не было.

Цыган вспомнил, как быстро уставала Настя во время сегодняшней пробежки.

– Ты теперь знаешь, где я живу, поэтому давай договоримся: если станет голодно, приходи ко мне, что-нибудь вместе придумаем, – серьезным тоном произнес он.

– Тебе Настя понравилась? – впервые улыбнулся Вячеслав, интуитивно проникнув в сокровенную Ванькину тайну.

– Да, она очень хорошая девушка, – растерялся Цыган.

– Только хорошая? – хихикнул Вячеслав. – Да она даже моим друзьям нравится, хоть для них и старая уже. Один как-то просил меня ей свои стихи передать.

– И ты передал?

– Что я, письмоносец, что ли? И вообще, сейчас война, не время шуры-муры разводить, – выдал свой суровый вердикт мальчик.

– Это точно, – с сожалением согласился Зарецкий.

– А ты ничего, ты мне нравишься, – неожиданно признался Вячеслав. – Не каждый в такое время долги отдавать будет, тем более едой.

Зарецкий провожал уходящего подростка взглядом, пока тот не скрылся за углом дома. Всю обратную дорогу он вспоминал Анастасию. Ему было жалко, что они сегодня так мало времени смогли провести вместе.

При входе в госпиталь Анастасия и ее мать столкнулись с Виктором Солудевым. Настя невольно зажалась, вспомнив встречу с ним на квартире Софьи.

– Я с врачом, который Алексея оперировал, разговаривал, – поздоровавшись доложил тот.

– Как он? – нетерпеливо спросила Лариса. – Надеюсь, ничего серьезного?

– Его жизнь вне опасности, но ранение тяжелое, и к нему меня не пустили, – уклончиво пояснил Солудев.

– Куда он ранен? – продолжала допытываться мать Анастасии.

– В грудь. Вас тоже к нему сегодня не пустят, – предупредил Солудев.

Но Лариса все же зашла в приемное отделение.

– А как это произошло, вы не знаете? – поинтересовалась Настя у капитана НКВД.

– Почему не знаю? Очень даже хорошо знаю, – ответил Солудев. – Я сюда не только как к другу к нему приезжал, но и по службе. Так получилось, что твой отец выехал с группой на то место, которое он, еще работая в управлении, указывал как на место возможного хранения похищенного у города продовольствия, – видя недоумение в глазах девушки, стал объяснять Виктор. – Алексей принял бой с немецкими парашютистами у того самого овощехранилища и был ранен. Враг уничтожен, а хранилище оказалось забитым дефицитными продуктами, которые значились на Бадаевских складах, но считались пропавшими в результате пожара после бомбежки. Так что твой отец сыщик от Бога. Недаром начальник управления, которому доложили о произошедшем, распорядился отозвать Алексея из командировки, как только он оправится от ранения.

Из госпиталя вышла мать Анастасии, которую так и не допустили к раненому мужу.

– Безобразие! – негодовала женщина. – Я же хотела только посмотреть!

– Лариса, успокойся, я приехал опросить его по службе, и меня тоже не допустили, – пожал плечами Солудев, – давай чуть-чуть потерпим.

Когда Лариса с дочерью вернулись домой, в комнате царило оживление. Причиной тому стали продукты, который Вячеслав принес с похорон дедушки. Все домашние собрались вокруг стола, на который были выложены три банки говяжьей тушенки, топленое масло, по пачке гречневой и рисовой крупы, копченый лещ, баночка клюквенного джема, пачка грузинского чая, плитка горького шоколада и упаковка яичного порошка. Яства переходили из рук в руки, словно ценные реликвии, и возвращались на место, чтобы через несколько мгновений снова закружиться в хороводе рук голодных людей.

– Ой, откуда такая роскошь? – присоединилась к всеобщему ликованию Настя.

– А это твой ухажер решил тебя подкормить, – ядовито выпалила Мария.

– Неправда! – возмутился Вячеслав. – Иван сказал, что был должен нашему дедушке за пошив костюма. Так, Насть?

– Ну, не знаю, никакого Ивана не видела у нас в доме, – продолжала злопыхательствовать Мария. – В любом случае продукты нам как раз впору.

Анастасия решила ничего не говорить, поэтому просто вышла из комнаты. На кухне она увидела соседку, которая в маленькой кастрюльке варила «дурынду». Похлебка из жмыхов распространяла странный запах – вроде бы неприятный, но от которого начинал выделяться желудочный сок. Накинув пальтишко, девушка спустилась во двор и уселась на скамейку. Она понимала, что Иван соврал брату, чтобы как можно тактичней передать продукты. Ей стало приятно, что молодой человек оказывает столь нужную помощь, причем делает это не напоказ, а скромно, ненавязчиво. Анастасия чувствовала, что в ее сердце растет к Ивану чувство, не похожее на простую благодарность.

«Если Ванечка завтра встретит меня после лекций, я его поцелую», – загадала девушка. И в тот же миг ужаснулась своей неожиданной смелости, своему необъяснимому безрассудству. – Что же это я? Словно хочу отплатить ему за продукты!»

Настя отругала себя мысленно и решила, что целовать Ивана не будет, а даже наоборот – попросит в дальнейшем не делать таких подарков.

Нецецкий не выходил из запоя с того момента, как добрался с Федулей до Каменки после перестрелки в Волковой деревне. Зинаида по их возвращению без слов накрыла стол, поняв по одному только их виду, что произошли непредвиденные неприятности. На следующий день, когда Дед с Федулей валялись мертвецки пьяными, в дом прибежал молодой урка, рыночная шестерка, и, трясясь от страха, поведал женщине, что все, кто уехал ночью с Дедом, убиты в Волковой деревне. Кроме того, легавые ночью вскрыли павильон на рынке и, обнаружив там склад с продовольствием, устроили засаду, в которую утром угодил человек, отвечающий за обмен еды на драгоценный металл и антиквариат. Таким образом получалось, что от банды Нецецкого осталось всего четыре человека, из которых одной была сама Зинаида, а вторым вот этот молодой паренек, месяц назад бросивший ремесленное училище и теперь трясшийся перед ней.

Приготовив по двести граммов водки для опохмелки, Зинаида к обеду разбудила старых воров, а потом, когда они поправили здоровье беленькой, рассказала им печальные новости.

– Вот непруха! – только и сказал Дед, подставляя стакан для новой порции водки.

– Опять на дело иттить треба, – поддакнул его подельник.

Через час мужчины снова напились до мертвого состояния и захрапели. Наутро история повторилась. К вечеру следующего дня спиртное кончилось. Зинаида заныкала последние двести граммов и стала ждать утра. Проснувшись, Дед разорался, посылая ее за спиртным.

– Я, что, официантка? – разозлилась женщина. – Сам иди. Или бугая своего посылай.

– Ты что это, лярва, пасть открыла? – пытался разомкнуть опухшие веки Нецецкий. – Хочешь на прави´ло попасть?

– А по мне хоть прави´ло, хоть криви´ло, – не уступала Зинаида. – Если не встанете и в себя не придете, сегодня же уйду из хаты.

– У, шмара! – Дед подскочил к ней и ткнул ладонью в лицо.

Зинаида вскрикнула скорее от неожиданности, а Дед схватил себя за голову и заскулил от боли, вызванной перепадом давления. Через полчаса троица сидела за столом у самовара. Зинка преподнесла мужчинам по стопке.

– Что ж ты, бесовка, хвостом крутила? – с укором произнес Нецецкий.

– А то и крутила! Допьетесь, что придет милиция и вас, пьяненьких, как младенцев, спеленает, – объяснила женщина свое нежелание потворствовать продолжению запоя.

– С чего ей сюда ломиться? – подал голос Федуля, у которого после ста граммов язык снова стал ворочаться во рту.

– А то, что наследили вы много в Волковой деревне, потому и на рынке павильон вскрыли и человечка взяли, – попыталась воззвать к чувству самосохранения Зинаида. – Того и гляди, стукнет кто и к нам на хату менты ввалятся.

– Кому стучать, все трупы, – усомнился Федуля, вспоминая об убитых в Волковой деревне подельниках. – А меняла с рынка нашу хату не знает.

– Зинка права, – заработала голова у Нецецкого, – найдется тварь, которая наводку даст. Хоть тот же Цыган заложит.

– А Ванька тут каким боком? – удивилась женщина.

Поведав Зинаиде о произошедшем, Дед подвел итог:

– Поэтому эта крыса может окончательно ссучиться.

– Если бы хотел, уже давно бы заложил, – продолжала стоять на своем Зинка. – А теперь ему тем более до нас дела нет. Нам о себе подумать надо, как дальше жить. Продуктов на неделю осталось.

– Надо бы с Кубышкой потолковать, а заодно узнать, что там в Волковой деревне, – вспомнил Дед работника горисполкома. – Сходила бы к нему…

– Ладно, – отозвалась Зинаида на разумное предложение старого вора.

– У него, наверное, немало жратвы и «рыжья» с антиквариатом дома заныкано, – поделился своими мыслями Федуля. – Его же еще никто не шерстил.

– Об этом мы подумаем опосля, – скривился в недоброй ухмылке Нецецкий.

Через несколько дней после событий в Волковой деревне Афанасия Игнатьевича Соскова вызвал на беседу руководитель горкомовской комиссии Брюжалов. Возглавляемая им проверка незадолго до всего произошедшего дала заключение об отсутствии со стороны руководства сгоревших складов каких-либо нарушений, и Сосков, числящийся в кадровом резерве горисполкома и с нетерпением ожидавший нового назначения, обрадовался, полагая, что именно за тем его и вызывают. Несмотря на то что склад ворованных продуктов в Волковой деревне был обнаружен, Сосков передал перечень продовольствия, который от него требовали, он ведь за день до событий успел вывезти со склада продукты аж на десяти грузовых машинах, а потому положение его оставалось прочным, и Афанасий Игнатьевич был даже рад – теперь он никак не был связан с Дедом и его бандой.

В кабинете у начальника продотдела Брюжалова его ждал радушный прием и стакан настоящего грузинского чая с лимоном и кусочком сахара.

– Даже лимон! – не смог скрыть своего удивления Сосков.

– Наш первый любит, вот и везем ему, – пояснил Брюжалов, который показался Соскову, несмотря на проявленное радушие, немного обеспокоенным.

– Там остались довольны? – Сосков поднял глаза на потолок.

– Если бы не некоторые обстоятельства, думаю, да, – туманно изрек Брюжалов.

– Какие обстоятельства? – насторожился Сосков.

– Во-первых, в бою около овощехранилища в Волковой деревне фигурировали какие-то вооруженные гражданские люди, которые, как предполагает следствие, причастны к хищению продовольствия, – начал пояснять Семен Иванович.

– Ведется следствие? – уточнил Сосков.

– Да. И предварительные результаты, которые доложили в горком, малоутешительные, – продолжил информировать своего бывшего коллегу Брюжалов. – Трупы гражданских в количестве восьми, обнаруженные на месте боя, отчасти опознаны, и практически все личности имеют уголовное прошлое, что наводит следствие на мысль о наличии в городе банды, занимающейся кражей продовольствия. Оставшиеся в живых бандиты попытались прорваться на грузовике, нагруженном товарами со склада, и открыли стрельбу. Тяжело ранен командир антидиверсионного подразделения.

– Их удалось задержать? – с замиранием сердца задал вопрос Сосков.

– К сожалению… или к счастью, нет. – Работник горисполкома сделал ударение на этой фразе, явно намекая начальнику Бадаевских складов на его причастность к делу.

– Ну и что такого произошло? – успокоился Афанасий Игнатьевич. – Ну, обнаружен воровской склад с продовольствием. Ну, есть трупы преступников… Трупы не могут свидетельствовать.

– Это-то да. – Стало видно, что Брюжалов не все сказал. – Самое неприятное другое. Исследовав оставшееся на складе продовольствие, НКВД моментально пришло к выводу, что данные товары похищены со сгоревших Бадаевских складов.

– И что же теперь? – Сосков почувствовал, что у него похолодело внутри.

– Теперь следствие будет выяснять причастных к данному хищению лиц. – На лицо Брюжалова набежала тень официальности. – Наше руководство меня попросило встретиться с тобой и предупредить тебя, чтобы ты даже в крайнем случае не пытался сказать ничего лишнего. В противном случае тебе не только помочь не смогут, но и, наоборот, сотрут в порошок.

– Что, я не знаю? – обиделся Сосков. – Я сам за себя отвечу.

– Во-во, об этом, собственно, я и хотел с тобой переговорить, – дал Брюжалов понять, что разговор закончен.

Выйдя из здания горисполкома в растерянных чувствах, Афанасий Игнатьевич отправился домой, чтобы в спокойной обстановке обдумать возникшую ситуацию. И вдруг его окликнул женский голос:

– Афанасий Игнатьевич, сколько лет, сколько зим!

Перед Сосковым стояла подруга Нецецкого Зинаида.

– Здравствуй, Зинуля, – как можно веселей поприветствовал ее Кубышка, стараясь скрыть внутреннее напряжение.

– А я к вам с весточкой от дедушки, – дала та понять, что пришла по поручению Деда.

– Как дедушка поживает? Здоров ли он? – включился в игру Кубышка.

– Да, слава Богу, оправился, а то немного нездоровилось. – Зинаида оглянулась на прохожих. – Просит вас к нему в гости, соскучился очень.

– Зайду, как только посвободней буду, – попытался потянуть время Сосков.

– Да уж лучше прямо сейчас зашли бы. А то нынче как – сегодня живы, а завтра, глянь, уже нет, – настаивала посланная Дедом женщина.

– Ну что же, поехали, – согласился Кубышка, подумав, что и Нецецкий должен знать о ситуации с расследованием кражи продуктов.

В Каменке Кубышке бросилось в глаза отсутствие у Деда какой-либо охраны возле дома. В сенях их с Зинаидой встретил только его верный подручный Федуля.

– Проходи, гость дорогой! – приветливо улыбнулся Соскову Дед.

На столе возле самовара лежало только несколько ванилиновых сухарей. «Значит, дела у него совсем плохи», – подумалось Афанасию Игнатьевичу.

Сосков расспросил о происшествии у овощехранилища, опасаясь, что Дед предъявит претензию по поводу вывезенного продовольствия, но обошлось. Видимо, у того не было времени для проверки всех складских боксов. Не скрыв своего удивления по поводу обнаружения Нецецким Цыгана с компанией и их подкопа под склад, Кубышка поведал о своей беседе с ответственным работником горисполкома.

– Меня это не очень беспокоит, все одно склад потерян, – махнул рукой Дед. – Меня беспокоит дальнейшая наша жизнь. Может, какое дельце скумекаем?

– А мне не так спокойно, – рассердился Сосков. – Под меня сейчас рыть будут!

– Выкрутишься, – усмехнулся Дед, – тебе не впервой. Да и начальство прикроет.

– Не прикроет, – обреченно произнес Афанасий Игнатьевич.

– Ну, тогда вышку схлопочешь, как пить дать, – продолжал ухмыляться Нецецкий. От страха Соскова ему становилось намного лучше.

– Если НКВД докопалось, что продукты с Бадаевских складов, то сможет установить, и кто их возил, а значит, выйдет на Цыгана и двух шоферов у меня.

– И что? – хмыкнул Дед. – Тебе же лучше, на них и свалишь все.

– Так они ведь всех нас вложат, – не согласился Кубышка. – Я же просил их убрать!

– Он дело толкует, – подал голос Федуля, желавший отомстить за неудачу.

– Сам знаю, что нужно крысят валить, да только маза им прет, – вздохнул Нецецкий, понимая, что трое бывших членов его банды продолжают оставаться смертельно опасными. – Знать бы адресок, где отлеживаются, до утра бы не дожили.

– Ты говорил, они подкоп вырыли? – оживился Кубышка.

– Да.

– Значит, берлога их поблизости. С лопатами и кирками не поездишь каждый день из города, патруль словит, – привел аргумент старый мошенник.

– А ты прав, Афанасий Игнатьевич, благодарствую за наводку, – покивал Нецецкий. – Завтра, Зинуля, поедешь в деревню наших крысят выуживать.

Зинаида, весь разговор просидевшая молча, ничего не ответила, лишь кивнула в знак согласия.

Алексей Петраков очнулся от боли в груди. Пожилая медсестра в старом, но очень чистом халате, срезала запекшиеся от крови бинты, а вторая медсестра, помоложе, готовилась сменить повязку на его ране. Бинты присохли, и боль вернула ему сознание.

– Ой, никак пришел в себя? – заметила пожилая. – Ты уж потерпи, милок.

Потом пришел молодой военврач.

– Вот и чудненько, товарищ капитан, – обрадовался он, видя, что пациент пришел в себя. – А то уж третьи сутки без сознания.

Медик проверил пульс, осмотрел раненого.

– Как вы себя чувствуете? Говорить можете?

Алексей попытался произнести хоть слово, но сразу не получилось.

– Да, – со второй попытки разомкнув пересохшие губы, наконец произнес он.

– Вы еще очень слабы, наверное, я пока исключу визиты родных и коллег по работе, – сделал заключение доктор и пояснил: – К вам приходил капитан Солудев, а также жена с дочерью.

– Доктор, прошу вас, пустите их, – тихо, словно пробуя свой голос на вкус, произнес Петраков. – А Солудеву позвоните, пусть приходит. Дело очень важное.

– Ну, не знаю… Считаю, еще рановато, – сделал недовольное лицо военврач, хотя по его интонации было понятно, что коллегу Петракова он позовет.

Доктор вышел, и Алексей Матвеевич снова погрузился в забытье. Его сон прерывался лишь во время медицинских процедур. Когда он очнулся окончательно, за окном было темно. Петраков впервые оглядел палату, в которой кроме него оказалось еще шесть раненых бойцов. Его койка стояла у самого окна, рядом с которым рос старый тополь, и при порыве сильного ветра его ветки ударяли в стекла, словно просились вовнутрь. Стук веток, похожий на отдаленные выстрелы, напомнил Петракову обстоятельства злополучного боя, в котором он получил ранение. В мозгу всплыл вопрос, ответ на который был для него очень важен: что все же было в овощехранилище? Откликом на его мысли явилось появление Солудева в накинутом на плечи белом халате.

– Ну, здорово, Леха! – Виктор сел рядом кроватью, высыпал на тумбочку пригоршню конфет.

– Спасибо. – Петраков обрадовался визиту друга и улыбнулся.

– Улыбка – знак выздоровления, – расплылся и Солудев.

– Ты мне зубы не заговаривай, – буркнул Петраков. – По делу говори.

– Ну, во-первых, ты был прав, когда копал под Бадаевские склады, – начал выдавать информацию Солудев. – Продукты, обнаруженные в овощехранилище, у которого проходил бой, были в свое время складированы на сгоревших складах и значились уничтоженными. Соответственно к начальнику складов Соскову, которого я вскоре вызову на допрос, есть масса вопросов. Думаю, все убийства, начиная с Павлухова, так или иначе связаны с расхищением госсобственности.

– Надо бы установить водителей машин, которые совершали рейсы в Волкову деревню, – предложил Петраков, – от них потянется цепочка к Соскову.

– Над этим уже работаем. Сотрудники военизированной охраны складов дали показания на трех человек – двух водителей и экспедитора, которые незадолго до пожара интенсивно вывозили продукты.

– А куда отвозили? – оживился Петраков.

– В путевках значится не овощехранилище, а гражданские общепитовские учреждения. Сейчас мы уточняем, доходили до них грузы или нет. Проводим инвентаризацию с целью установления разницы отпущенного со склада продовольствия и реально полученных грузов. Через неделю-другую будет исчерпывающая информация.

– Не вовремя я пулю словил, – нахмурился Петраков.

– Ерунда, ты об этом не думай, – успокоил его Солудев. – Тут на днях Огурцов о тебе вспомнил. И сказал, что будет ходатайствовать перед комиссаром о твоем отзыве обратно в управление.

– С чего вдруг? – раздраженно буркнул Петраков, который не мог простить руководству, что ему не только не доверили заниматься столь важным делом, но и практически устранили, откомандировав в противодиверсионный батальон.

– Да ладно тебе! – засмеялся Виктор, отлично понимая причину его раздражения. – Чего считаться с начальством? Главное, опять заниматься тем, что нравится и где ты будешь более полезен. И не только для Родины, но и для своей семьи.

– Ты прав, – спокойно согласился с ним Алексей, который после упоминания о родных сразу успокоился. – Как там мои, кстати?

– Как и все горожане, – дипломатично ушел от вынужденного вранья коллега. – Да ты их завтра сам спросишь.

– Голодно, наверное, им? – больше констатировал, чем спросил, Алексей.

– А кому сейчас сытно? – вздохнул товарищ. – Я вон своих пытаюсь подкормить, вру, что мне дополнительный паек выдают, а сам еле ноги волочить стал. Твоим хоть продовольственные карточки на ноябрь помогли справить.

– Спасибо, Вить! – поблагодарил Петраков.

– Да чего… – махнул рукой Солудев. – Выздоравливай поскорей.

После ухода друга Петраков долго размышлял, что бы ему сделать для родных, как помочь продовольствием, но ничего путного не смог придумать. Сухого пайка раненому не полагалось, а госпитальный рацион позволял только притуплять чувство голода. И все же за ужином, состоявшим из перловой каши с куском черного хлеба и стакана компота из сухофруктов, он не стал есть хлеб, а, завернув его в газетный листок, убрал в тумбочку.

Среди тех продуктов, которые командой Зарецкого были вытащены со склада, на долю Николки, ко всему прочему, досталось пять килограммов пшеничной муки первого сорта. Старая баба Фрося, ведшая хозяйство отца Амвросия после того, как они с внуком перебрались к нему во флигель, сразу же убрала все продукты в стоявший в горнице кованый сундук. Вечером, после прочтения молитвы, за ужином, состоявшим из порции риса и рыбных консервов, отец Амвросий был задумчивей, чем обычно. Конечно, он был доволен тем обстоятельством, что Николка принес домой огромное количество продуктов, которые на месяц могли обеспечить их всех приличным пропитанием. Однако священника с каждым днем все больше мучили мысли о прихожанах, души которых на его глазах претерпевали не самые лучшие изменения. Людьми овладевало одно и то же желание – наесться досыта, и это становилась у многих навязчивой идеей. Отец Амвросий вспомнил безумный взгляд деревенской женщины, которая неожиданно во время службы затушила свечной огарок и моментально отправила его в рот, затем тщательно разжевала и проглотила.

– Амвроська, ты чего такой, словно лягушку проглотил? – заметил его состояние Николка. – Или тебе невкусно?

– Нет, Николай, мне очень вкусно, – ответил священник, – но меня угнетает одно обстоятельство.

– Батюшка, поделитесь вашими тревогами, может, мы чем сможем помочь, – откликнулась Ефросинья.

Амвросий решил не скрывать от близких ему людей горьких наблюдений и поведал свои мысли, не забыв упомянуть и о свечном огарке.

– Ох, отец мой, так и меня это гнетет. Но что поделаешь, – вздохнула баба Фрося, – сейчас ни у кого нет жизни, сплошное выживание.

– Вот у меня душа кровью и обливается от желания помочь как-то страждущим. Но не знаю, как, – тряхнул седой головой отец Амвросий. – Людям мало духовной пищи.

– Так надо к духовной кроху обычной прибавить, – подал голос Николка.

– Так этой крохи-то и нет, – вздохнул священник.

– Надо Фроську раскулачить, – выдал вдруг Николка, – в сундуке ее порыться.

– Совсем ополоумел? – в сердцах замахнулась на Николку ложкой баба Фрося. – Я что, для себя на ключ заперла еду? О тебе в первую очередь думаю, об отце Амвросии. Что толку раздать продукты? Всех голодных не накормить, а сами голодной смертью помрем.

– Да, Николай, это не выход, – поддержал старушку священник.

– Не выход, а вход, – вырвалось у Николки.

– Вход куда?

– Туда, куда все стремятся, и ты больше многих, – улыбнулся парень.

– Что ты хочешь сказать, Николай? – совсем растерялся священник.

– Надо начать опять причащать наших братьев во Христе.

– Так чем? Ни вина, ни хлеба.

– Господь из воды вино сделал. Вот мы воды дадим глоток, а она для верующих вином обернется. Из муки хлебца напечем и причастим каждого.

– Да разве на всех хватит? – не соглашалась баба Фрося.

– Хлебная кроха с молитвой к обеду приравнена будет, – настаивал Николка.

– А ведь он прав! – обрадовался отец Амвросий. – Надо же, каждый раз в трудные моменты от него правда чуть ли не пророчеству уподобленная исходит.

– Ну вас, делайте, что хотите, – с досады махнула рукой баба Фрося. – Только без жмыха я хлеб печь не буду. И когда сами оголодаете, на себя и пеняйте.

– И то верно, со жмыхом или отрубями муки дольше хватит, – нашел рациональное зерно в ее словах отец Амвросий и просветлел лицом.

На следующей утренней службе, после длительного перерыва, началось причастие. Народу в церкви было немного, и к причастию прихожане пошли без большого трепета, полагая, что оно будет совершено лишь глотком колодезной воды. Но, видя в руках у отца Амвровия специальную посуду с маленькими хлебными квадратиками, люди словно переродились, в глазах засверкал огонек, и причастие проходили с чувственностью, давно забытой.

– Словно и правда кусочек тела Господня испробовала, – неистово крестилась пожилая изможденная прихожанка.

После причастия люди не уходили из церквушки, кажется, не веря в происходящее, словно на их глазах произошло чудо, равное святому явлению. Они словно заново оглядывали стены, иконы, и на их лицах была благодать.

Отец Амвросий был заворожен переменой и почувствовал себя по-настоящему счастливым. Его взгляд поймал лукаво улыбающееся лицо Николки, который подошел к причастию последним. На дне тарелки оставалось несколько хлебных квадратиков, и отец Амвросий положил в рот Николки сразу три кусочка.

На следующий день в церкви народу было столько, что всем желающим не нашлось места. Баба Фрося, мудро предугадав такое развитие событий, напекла в два раза больше хлеба, но и его к концу службы стало не хватать. Отец Амвросий стал вглядываться в лица прихожан, и через короткое время все понял. Некоторые из них, причастившись, опять становились в конец очереди и подходили во второй, в третий раз. Это были особенно худые болезненные люди. Священник решил создавшуюся ситуацию просто: те, кто подходил к причастию не в первый раз, получали лишь глоток воды.

После утренней службы, подсчитав расход муки, баба Фрося сделала заключение, что ее, даже при строжайшей экономии, хватит на неделю. Но, несмотря на это, все трое, и даже старая ворчунья, были счастливы.

– Странно, – поделился вечером с близкими отец Амвросий, – даже в хорошие времена в нашей церковки не было столько людей, как сейчас.

– Они пришли на запах, – заявил Николка.

– На какой запах, Николай? – растерялся священник.

– Запах жизни.

– Запах жизни? – переспросил отец Амвросий. И сам же подтвердил: – Да, вот что привлекло людей. В церкви запахло жизнью, верой в Божью помощь и в свои силы.

С самого утра Шкет и Чеснок стали убеждать Зарецкого, что пора выходить на какое-нибудь дело, но Цыган не хотел их даже слушать. Все его мысли были заняты Анастасией. Едва дождавшись полудня, он выскочил из хаты и устремился в город, к зданию университета. Возле булочной, куда стояла длинная очередь ленинградцев, его окликнул незнакомый, средних лет человек с отекшим лицом.

– Мужчина, дайте докурить вашу папироску. Хоть пару затяжек… – вывалившись из монолита очереди, жалобно попросил он Цыгана.

– Извиняй, мужик, я спешу, – попытался отказать Зарецкий, который только что закурил. В пачке оставалось всего две штуки, и он рассчитал курево так, чтобы ему хватило на все время, пока он будет с любимой девушкой.

– А ничего, я пройдусь с вами и подожду окурочка, – не сдавался незнакомец. – Очередь все равно не движется.

Ванька знал, что пачку папирос или табаку в городе за деньги не купишь. Их можно только обменять на продукты, что может себе позволить не каждый.

– Поверите ли, гражданин, – не отставал от Зарецкого мужчина, – за неделю до войны я бросил курить, и первое время, когда началась война, даже радовался, что не вхожу в неоправданные расходы. А теперь стал мучаться, потому что просто несносно хочется есть, а с едой вы сами знаете, как обстоят дела. Если покурю, хоть на время про еду забываю.

– На! – Иван протянул ему половину папиросы.

– Вот спасибо, мил человек! – обрадовался мужичок.

Этот разговор отвлек Зарецкого от любовного бреда и заставил задуматься. Ситуация в городе, взятом в кольцо немецкими войсками, с каждым днем становилась все тяжелей. Если раньше он не задумывался о грядущем дне и жил сегодняшним, как предписывал воровской закон, то теперь как бы раздвоился. С одной стороны, Цыган оставался вором, а вот с другой… После кражи с Бадаевских складов он понял, что практически ворует жизнь у своих сограждан, лишая их продовольствия. Отчасти потому и не поддержал предложение подельников, которым не терпелось пройтись по квартирам. Однако ведь нужно было как-то выживать и самому и помочь Анастасии.

«Может, уехать из города?» – мелькнула у него мысль, которая в последнее время становилась навязчивой. – Только поедет ли Настя? Без семьи – точно нет!»

В результате к зданию университета Цыган подошел с головной болью, которая, впрочем, моментально улетучилась, как только он встретился с девушкой. Начавшаяся воздушная тревога продолжалась всего пятнадцать минут, и они только успели спуститься в бомбоубежище, как объявили отбой. Все стали выходить, но Иван и Анастасия не спешили покинуть укрытие, поскольку все равно идти было некуда. Они остались одни, и Зарецкий достал плитку шоколада, последнюю из своих продуктовых трофеев.

– Ой, Ваня, настоящий шоколад! – по-детски обрадовалась Настя, с нетерпением ребенка принявшаяся разворачивать обертку. Но неожиданно остановилась, словно о чем-то вспомнила, и протянула плитку назад. – Я не могу его взять.

– Почему? – удивился Зарецкий.

– Потому, что он ужасно дорогой сейчас, – пояснила девушка.

– Настя, это всего лишь плитка шоколада, – усмехнулся Цыган. – Что же, я не могу угостить девушку, за которой ухаживаю, которая мне нравится?

– Вань, сейчас это не просто шоколад, – продолжала сопротивляться Анастасия, чувствуя, что запах из надорванной обертки заполняет рот слюной, – это продукты, а я не хочу, чтобы ты за мной ухаживал в ущерб своему здоровью.

– Я по-другому не могу ухаживать, – обиженно пробубнил Зарецкий.

– Прошу тебя, не обижайся, – встревожилась девушка, впервые видя его в таком настроении, – ты же мне не безразличен.

– Тогда давай есть вместе, – нашел выход Цыган. Отломил небольшой кусочек от плитки и передал остальное девушке.

– Хорошо, – с улыбкой согласилась Анастасия, поспешив отправить сладкий кусочек в рот, чтобы прекратить предательское выделение слюны.

Вкус шоколада напомнил довоенное время, и, несмотря на мрачную обстановку бомбоубежища и холод, ей стало тепло и уютно. Иван приобнял девушку за плечи. Они так и сидели какое-то время, молча смакуя давно позабытый вкус шоколада.

«Как хочется ее поцеловать…» – навязчиво стучало в голове, но Цыган сдерживал свое желание из-за боязни обидеть Настю.

«Какой он все же хороший… Может, и правда его поцеловать?» – крутилась в голове Анастасии аналогичная мысль.

– Вань, а можно я по маленькому квадратику отнесу братьям и племяннице? – вспомнила о близких Настя, когда от плитки оставалось меньше половины.

– Конечно, – обрадовался Зарецкий. Иначе ему бы не удалось отказаться от сладости. – И передай мой привет Вячеславу. Хороший хлопец растет.

Они вышли из убежища и пошли в сторону ее дома. Ванька, так и не решившийся поцеловать любимую девушку, понял, что ему мешало: все та же чертова шоколадка. Цыган боялся, что Настя истолкует его действие как желание получить вознаграждение за сладкий подарок и тем самым он уподобится в ее глазах Христофорову.

Они поравнялись с хозяйственным магазином, где образовалась огромная очередь за мылом и началась ссора с беженцами, которые не имели промтоварных карточек. Горожане пугали их, что они все равно не получат мыло.

– Пусть только попробуют не дать! Мы что, не в Советском государстве, у нас что, деньги отменили? – кричала седая женщина с двумя детьми. – Мы уже месяц не мылись, нас вши заели!

– Хоть вши поедят вместо нас вдоволь, – раздался чей-то обозленный голос.

– У нас в доме воды горячей нет, а холодная с перебоями, – под воздействием услышанного пожаловалась на ухудшение бытовых условий Настя. – Хорошо, газ пока есть, можно вскипятить воду. Но говорят, что воды вообще скоро не будет.

– В деревне проще – баньку растопил, водички принес, и все, – поддержал тему Зарецкий, – так что милости просим в нашу баньку.

– Это кого же ты милостью просишь? – засмеялась Настя.

– Ну, Славку, маму. Одним словом, всех ваших, – растерялся Зарецкий, понимая, что его приглашение могло быть истолковано превратно.

– Ага, значит, одна я замарашкой должна оставаться? – залилась смехом девушка, видя смущение молодого человека.

– Нет, ты тоже приходи, – совсем запутался Зарецкий и покраснел.

– Ой, Ваня, какой ты милый! – Настя вдруг поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку.

Ивана захлестнуло волной чувств, и он прижал к себе собравшуюся как ни в чем не бывало продолжить путь девушку, впился в ее губы выстраданным поцелуем. Настя попыталась оказать слабое сопротивление, но потом обмякла в сильных руках мужчины.

– Вань, что ты? – не то возмущенно, не то с удивлением спросила девушка. – Как мне это понимать?

– Ты не подумай чего не так, – выпустил пленницу из рук Иван, – я люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой.

– Так ты руки моей просишь? – смутилась девушка. – Но ведь руки нужно у родителей просить.

– Я готов, – насупился Зарецкий, помня, кто у любимой отец. – Только, думаю, они тебя за меня замуж не отдадут.

– Почему?

– Ну, во-первых, скажут, не время сейчас – война.

– А во-вторых? – поинтересовалась Настя, считая первую причину несерьезной.

– А во-вторых, я был судим, – выдал свою страшную тайну Цыган.

– Как? За что? – Анастасия никак не ожидала такого поворота.

– Пацаном с голодухи воровал, в плохую компанию попал, и понеслось.

– Но сейчас же ты не вор? – попыталась выяснить для себя самый важный момент девушка, хорошо зная отношение отца к уголовным элементам.

– Сейчас нет, – ответил Цыган, подразумевая текущий момент.

Анастасия вспомнила разговор с отцом, в котором она защищала Ивана, убеждая, что тот не мог убить ее подругу. И тут же представила реакцию отца, если он узнает об ее отношениях с Иваном. Ей стало страшно, и она поежилась, словно от холода.

– Ты мне нравишься, но я думаю, мой отец будет против наших с тобой встреч, – поделилась своими грустными предположениями девушка.

– У меня нет родителей, поэтому мне трудно понять, каким образом их мнение является решающим в вопросах, которые касаются только двоих, – выдвинул аргумент-сомнение Зарецкий.

– Для меня их мнение очень важно, – осторожно высказалась Анастасия.

– Я понимаю, ты же девушка. А для меня было бы все равно, кто и что мне говорил бы про тебя. Потому что я тебя люблю.

Они замолчали и остаток дороги до дома шли молча, думая каждый о своем.

«Как-то все не очень получилось. Неромантично как-то», – мысленно переживал Зарецкий, что произвел не лучшее впечатление на любимую девушку.

«Как странно, что человек, который мне стал так дорог, никогда не станет моим мужем», – крутилась в голове девушки грустная мысль.

Чем ближе подходили к дому, тем все сильнее щемило у Анастасии в груди. Она подумала, что честнее было бы сказать Ивану неприятную правду, поставить точку в отношениях. Но чем больше об этом думала, тем сложней ей было заставить себя заговорить. И внезапно Настя поняла, почему: он ей не просто дорог, она его любит! От сильного волнения у нее закружилась голова, и она, испугавшись, что может потерять сознание, взяла Ивана под руку.

– Насть… – начал тот дрожавшим от волнения голосом и замолчал. И еще долго не решался продолжить фразу.

– Ну? – вопросительно посмотрела на него девушка.

– Ты будешь моей женой? – посмотрел на нее в упор Зарецкий.

– Я не могу сейчас ответить, – уклонилась от прямого ответа Анастасия.

– Но хоть ты этого хочешь?

– Да, – шепнула девушка и, не оборачиваясь, побежала в парадную.

– Да?! Ты сказала «да»?! – не веря своим ушам, закричал ей вслед Зарецкий.

Виктор Солудев вызвал на допрос Афанасия Игнатьевича Соскова. Ровно в десять с проходной ему позвонил дежурный и доложил, что свидетель явился.

Афанасий Игнатьевич одет был неброско: военного образца френч, галифе и яловые сапоги. Но в отличие от других представителей партийной и исполнительной власти города, его одежда – из отличного английского сукна. Поверх френча на нем было теплое драповое пальто с каракулевым воротником и такой же каракулевый «пирожок» на голове. Внешний вид Соскова, его здоровый румянец с мороза, на фоне бледных и изможденных горожан, вызвали у Солудева невольную антипатию.

– Присаживайтесь, товарищ Сосков, – капитан указал рукой на стул.

Солудев стал заполнять протокол допроса, вписывая в графы данные Афанасия Игнатьевича. Тот не без гордости указал шестимесячный период своей службы в 1-й конной армии Буденного в Гражданскую войну, присовокупив сожаление о прошедших славных временах.

– Я хотел расспросить о другом периоде вашей жизни, – прервал его воспоминания капитан, – о том времени, когда вы возглавили Бадаевские товарные склады.

– Пожалуйста, – услужливо согласился Сосков. – Что именно вас интересует, задавайте вопросы.

– Когда вы приняли дела, никакой недостачи продовольствия и товаров не было выявлено? – начал оперативный работник.

– Сам я ревизию не проводил, а плановая инвентаризация проводится один раз в год, поэтому не знаю, – осторожно ответил старый мошенник.

– Продукты со складов выдаются только с вашего письменного разрешения?

– Ежедневную разнарядку по продовольственным и промтоварным заказ-нарядам подписываю я. При отпуске со склада материально ответственное лицо ставит свою подпись на накладной, и груз отбывает к месту назначения, – пояснил Сосков.

– А формирование ежедневной разнарядки на продовольствие от чего зависит? – уточнил капитан.

– Есть нормативный план отпуска продуктов для учреждений и общественных пунктов питания, который утверждается горисполкомом. Исходя из него я и составляю ежедневную разнарядку, – спокойно ответил свидетель.

– При вас были случаи внепланового отпуска продуктов?

– Упаси Бог! – сделал испуганный вид Сосков. – Я и в мирное время все выполнял в рамках директив и инструкций, а в военное тем более. Разве я не понимал, что мою должность в блокадном городе можно считать расстрельной?

– А как же тогда вы объясните, что на воровском складе в Волковой деревне находилось продовольствие с Бадаевских складов? – задал неприятный для допрашиваемого вопрос капитан.

– Ума не приложу… – разыграл удивление Сосков. – А точно с Бадаевских?

– Точней не бывает. По маркировке ящиков и другой тары установлено, что эта партия продовольствия из пополняемого запаса. И поставлена она уже в вашу бытность начальником, – сухо добавил оперативник.

– Значит, на складах за моей спиной совершалось хищение социалистической собственности! – ужаснулся Афанасий Игнатьевич. Но видя, что капитан не реагирует, Кубышка продолжил: – Вы должны установить и наказать преступников.

– Мы уже этим занимаемся, – двусмысленно отреагировал оперативник.

– Я со своей стороны готов сделать все, что от меня потребуется, и даже больше, чтобы помочь следствию, – с пафосом заявил старый мошенник.

– От вас пока требуется только одно: честно отвечать на задаваемые вопросы, – приземлил его Солудев.

– Вы мне не доверяете? – с обидой произнес Афанасий Игнатьевич. – А зря, дорогой товарищ капитан. Я столько лет на ответственной работе в Ленинграде работаю, и никто не мог упрекнуть меня хоть в чем-то предосудительном.

– Скажите, товарищ Сосков, – продолжил допрос оперативник, – как были приняты на работу некоторые граждане, в том числе и на материально ответственные должности.

– Вы кого имеете в виду? – уточнил Сосков, на самом деле понимая, что работник НКВД интересуется бывшими членами банды Нецецкого.

– Ну, например, после вашего назначения к вам поступил в качестве старшего экспедитора гражданин Петров Дмитрий Сергеевич, а кроме того два новых шофера, которые потом, как показывают свидетели, работали с Петровым.

– Не знаю. У нас кадрами занимается начальник отдела кадров, – как можно равнодушнее заявил опытный преступник, зная, что тот ушел добровольцем на фронт и не может быть допрошен милицией.

– А ваш главный бухгалтер Шехлер Исраэла Соломоновна дала показания, что этих людей начальник отдела кадров Козлов принял на работу после вашего устного распоряжения, – прозвучала первая для Соскова неожиданная информация.

– Ах да! Несколько первых дней я попытался закрыть кадровые дыры, которые существуют на всех предприятиях города в связи с мобилизацией на фронт, и, помнится, помог Козлову, лично проводя беседы с приходящими для трудоустройства. Но фамилии тех, кто был принят на работу, я не помню, – развел руками Афанасий Игнатьевич, словно извиняясь за плохую память.

– Вот тут и кроется первая странность, товарищ Сосков, – внимательно посмотрел в глаза собеседнику оперативник. – Названные мною три человека исчезли после пожара на складах, даже не оформив увольнение.

– А я-то тут при чем? – недоуменно поинтересовался Кубышка.

– Пока не знаю, – задумчиво произнес Солудев. – Но следствие пришло к выводу, что именно эти люди похитили и вывезли со складов продукты, которые впоследствии были обнаружены в Волковой деревне.

– Ну так арестуйте их, сразу все и выясните, – высказал недовольство Афанасий Игнатьевич. – Зачем же меня подозревать в чем попало?

Отпустив Соскова, капитан Солудев задумался над сложившейся ситуацией. В овощехранилище вместе с продуктами были обнаружены несколько сопроводительных документов на груз, изучив которые и проведя ряд исследований, следствие пришло к выводу, что продовольствие со складов было вывезено по фальшивым заказ-нарядам горисполкома, к тому же оформленным задним числом, то есть якобы еще при жизни Павлухова. Так что формально Афанасий Игнатьевич Сосков оставался чистым. Доказать его причастность к хищениям можно было лишь одним способом: найти старшего экспедитора Петрова и двух шоферов и с помощью их показаний доказать вину бывшего начальника складов. Если установить местопребывание старшего экспедитора Петрова Дмитрия Сергеевича не представлялось возможным по причине отсутствия такой личности в городе, то с водителями грузовиков дело обстояло куда лучше. Молодые люди устроились на работу под своими именами. Вадим Чесноков, сын врагов народа, проживал с бабушкой и дедушкой. Другой же, Артем Выкин по кличке Шкет, был лучше известен уголовному розыску, так как еще до начала войны несколько раз арестовывался за мелкие кражи на Кузнечном рынке. Оба разыскиваемых подозреваемых по месту прописки сейчас не проживали, поэтому за их квартирами было установлено наблюдение и устроены засады. Дежурившие по адресам сотрудники пока тратили время впустую, и Солудеву поручили провести на обеих квартирах обыски.

Первый обыск было решено провести в квартире Вадима Чеснокова. После допроса Соскова Солудев с сотрудниками своего отдела выехал туда. Дверь в небольшую двухкомнатную квартиру открыл дед Чеснокова. Его жена была больна и наблюдала за действиями милиционеров с полным равнодушием. Было видно, что старики привыкли к обыскам. Худой и седой, как лунь, Чесноков-старший держался с достоинством, и по его выправке в нем нетрудно было угадать бывшего офицера царской армии, дворянина. В результате обыска под кроватью больной старухи были обнаружены несколько банок мясных консервов, пара килограммов крупы, колотый сахар, топленое масло и плавленый сыр.

– И откуда эти продукты у вас? – задал вопрос капитан.

– Выменяли на рынке на вещи, – спокойно ответил бывший офицер.

– Зачем врать? Мы ведь знаем, что их принес ваш внук Вадим Чесноков, – попытался пристыдить его Солудев, понимая, что это ему вряд ли удастся.

Старик ничего не ответил, только перекрестился, прося у Господа сил и заступничества за внука. А больная женщина то ли от страха, то ли от болезненной немощи, в отличие от мужа, не стала врать и так же равнодушно, как наблюдала за процедурой обыска, созналась, что продукты им принес внук.

– Нам с женой собираться? – поинтересовался старик у Солудева, видя, что обыск завершен и понятые расписываются в протоколе.

– Скажи спасибо жене, теперь не надо, – успокоил старика Солудев, хотя понимал, что у пожилой пары больше шансов выжить оставалось бы в следственном изоляторе, – арестованных хоть как-то, но кормили.

Через полчаса оперативная группа прибыла по адресу проживания семьи Артема Выкина. Обыск дал примерно такие же результаты, что и на предыдущей квартире. На вопрос, откуда продукты, больная женщина с темными кругами под глазами и тяжелым грудным кашлем только заплакала и стала просить не забирать еду, без которой ее дети умрут с голоду. К голосу матери моментально прибавились писклявые голосенки малолетних детей. Солудев поморщился. Ему было тяжело под эти жалобные просьбы забирать обнаруженные продукты, но выбора у него не было.

– Дядя! – подбежала к нему заплаканная девочка. – Ты плохой, ты бяка. Я расскажу Теме, и он тебе по зопе даст.

– Продукты Артем принес? – поинтересовался у малышки Солудев.

– Да! Он хороший, а ты засланец! – высказалась Ариша.

– Не я, девочка, такой, время такое, – совершенно серьезно попытался оправдаться Солудев. И стал поторапливать с окончанием следственных действий.

Проведя обыски и получив подтверждение причастности Выкина и Чеснокова к краже продуктов с Бадаевских складов, Солудев распорядился оставить засады для поимки преступников, полагая, что когда-никогда, а те захотят навестить родных.

Шестого ноября, в канун годовщины Октябрьской революции, в госпитале с самого утра началась подготовка к празднику. Прошла более тщательная влажная уборка палаты, пожилая нянечка порадовала раненых завтрашним праздничным меню, в которое включены компот из суфохруктов, а также печенье и конфеты.

– А по сто граммов нальют? – раздался вопрос соседа Петракова, который, судя по заданному вопросу, уже шел на поправку.

– Ну, тем, у кого постельный режим, вряд ли, – усмехнулась седая нянечка.

– Ладно, выздоровеем, свое на наркомовских наверстаем, – вздохнул боец.

Термометр за окном палаты почти скрылся за морозными узорами, однако красный столбик можно было разглядеть в районе минус пяти градусов. После обхода пошли процедуры – перевязка, уколы. На обед дали суп из рыбных консервов, в тарелках плавало по кусочку морковки, картофеля, лука и совсем немного того, что, наверное, и было консервами. На второе пшенка. А хлеба дали меньше, чем день назад, объяснив уменьшение рациона нехваткой продовольствия. Раненые загалдели, словно обиженные птенцы: мол, с такими нормами на поправку пойдут не скоро.

– Видимо, к празднику экономят, завтра по двойной порции получим, – продолжал шутить сосед напротив.

Алексей, не обращая внимания на всеобщее возмущение, отложил свой кусочек хлеба в тумбочку, где уже набралось с полкило сухарей. После полудня стала доноситься сильная канонада – наши артиллерийские батареи вели ураганный огонь по врагу. Он был такой силы, что здание госпиталя немного сотрясалось. К вечеру в палату Петракова пришел Вячеслав.

– Сынок! – встретил сына улыбкой Алексей. – А где мама, брат с сестрой?

– Мать пошла хлебные карточки отоваривать, я ей очередь с ночи занимал, а Настя в университете. – Вячеслав сознательно умолчал, что младший брат болел и на фоне слабого питания никак не мог поправиться. – Они к тебе завтра придут.

– Ну ладно. А ты как? – поинтересовался отец.

– Я нормально, – смутился Слава. – Собираюсь на «Электросилу» пойти работать, там, говорят, ученики токарей нужны и с пятнадцати берут.

– Не рано? – засомневался Алексей. – Тебе же еще нет пятнадцати.

– Привру несколько месяцев, делов-то, – плутовато улыбнулся Вячеслав. – Зато паек дают рабочий, хлеба в два раза больше. И питание в столовой.

– Что, голодно? – Петраков понял, что для семьи наступают трудные времена.

– Пока жить можно, но порой тяжело, – честно признался сын. И спохватился: – Самое главное, чтобы ты быстрей выздоровел, тогда и нам легче будет.

– Точно сказано, – кивнул Петраков удрученно, раньше Нового года он вряд ли поправится полностью.

– Я тебе кое-что принес. – Вячеслав развернул обрывок газеты, и там оказался кусочек шоколада, который ему дала сестра.

– Откуда богатство такое? – удивился и растрогался до глубины души Петраков.

– Да как-то привалило всем по целой плитке, – не моргнув глазом соврал Вячеслав, – я даже объелся, и этот кусок просто уже в рот не полез.

– Ну так сейчас, может, полезет? – улыбнулся Петраков-старший.

– Нет, – отрезал мальчик. – Я тебе принес, чтобы ты сил набирался.

– Ну ладно, – сдался Алексей. – Только и ты чуть-чуть откуси.

– Ну если совсем чуть-чуть… – попался на его хитрость Вячеслав.

Съев маленький кусочек шоколадки и отправив оставшееся прямиком отцу в рот, сын стал собираться, но Петраков его остановил.

– В госпитале пайка хлеба немного завышенная, – достал он из тумбочки накопленный зачерствевший хлеб, – так я для вас приберег.

Вячеслав оглянулся на других раненых и по выражению их лиц понял, что отец поступает с ним так же, как только что поступил он сам, обманув насчет шоколадки. Однако сделал вид, что поверил, и стал рассовывать сухари по карманам.

– Хороший у тебя сын, – подал голос после ухода Вячеслава сосед Петракова. – Я бы тоже хотел иметь парня с таким характером, а у меня одни девки.

– А у меня и дочь такая же, – с гордостью произнес Алексей и отвернулся к стене, чтобы никто не увидел набежавшие слезы тревоги и жалости.

Вячеслав прямиком из госпиталя кинулся домой. Мать была уже дома.

– Ну как, отоварилась? – с порога спросил мальчик.

– Нет, сынок. Прямо передо мной сделали объявление, что хлеб закончился и выдача на сегодня и завтра прекращается. – Женщина, не в силах сдержать эмоции, закрыла лицо ладонями. – И у меня не было сил, чтобы занять очередь в другую булочную.

– И не надо, – успокоил ее Вячеслав и стал, словно фокусник в цирке, доставать из карманов куски отцовского хлеба.

– Откуда? – удивилась Лариса, на лице которой смешались испуг и радость.

Мальчик рассказал о визите в госпиталь.

– Завтра сама с Алексеем поговорю, чтобы ел все и поправлялся быстрей, – решительно заявила Лариса.

– Мам, я есть хочу, – не выдержал Андрейка, слышавший их разговор.

– И мне дайте хлебушка! – запищала пятилетняя Катя и, сорвавшись с рук Марии, подбежала к столу, на который Вячеслав выложил отцовские сухари.

Дети, получив по порции, в один присест все съели, не дожидаясь, когда вскипит чайник. Вернулась Настя, как раз успев к нежданной трапезе. Взрослые сели пить заваренный на зверобое кипяток со своими порциями хлеба.

– Дайте нам с Андрюшкой бабушкин хлебушек, – снова подошла к столу Катя. – Она все равно не ест.

Анна Ефимовна и правда продолжала находиться в забытье. Лежала на кровати в обнимку с найденной на развалинах дома иконой, крепко прижимая образ к груди, и ни на что не реагировала. Размочив часть сухаря в воде, Анастасия попыталась накормить хлебной кашицей старушку, но та после пары ложек плотно сомкнула рот, отказываясь принимать пищу. Поэтому бабушкина порция была поделена между Катей и Андреем, лица которых засветились счастьем.

– Что дальше делать, ума не приложу, – вырвалось у Ларисы. – Как дальше жить?

– На работу надо устраиваться, – подала практичный совет Мария. – Твой Славка на завод пойдет, мне предложили место завскладом в районных банях. Жалко, Настя не может трудоустроиться со своей учебой. Зато ты можешь.

– Кто-то ведь должен с детьми сидеть, – засомневалась Лариса.

– Андрей с Катькой будут друг за другом смотреть, – вздохнула тетка. – Опять же бабушка тут…

Вечером все соседи пришли в их комнату и уселись перед радиотранслятором, – было объявлено о предстоящем выступлении товарища Сталина. Стульев на всех не хватило, и некоторые уселись под «тарелкой» прямо на пол. В 19 часов 20 минут по радио из Москвы послышалась речь Иосифа Виссарионовича Сталина с заседания Московского горсовета по случаю 24-й годовщины Октябрьской революции. Речь была хорошо слышна, несмотря на попытки врага создавать помехи в эфире. Все слушали ее с замиранием сердца, надеясь услышать что-то обнадеживающее, что бы дало людям силы продолжать жить в ухудшающихся каждый день условиях. В 19 часов 40 минут прозвучал сигнал воздушной тревоги, прервав на короткое время важную трансляцию, но никто не тронулся с места. Вскоре после сигнала трансляция продолжилась. Отбой тревоги был дан в 20 часов ровно, а еще через десять минут Сталин закончил свою речь словами: «Враг будет разбит, победа будет за нами». Так же тихо, как пришли, соседи удалились. Но по выражению лиц чувствовалась, что на душе у всех стало полегче.

Завтра было воскресенье, но Анастасия легла пораньше, поскольку ей предстояло много ездить, а для этого нужны были силы. С утра она договорилась с Иваном побывать на могилке дедушки, а после обеда всей семьей решили навестить в госпитале отца.

Цыган встречал Настю у трамвайного кольца. Та приехала ровно в восемь. Вслед за ней из трамвая выскочил Вячеслав.

– Привязался, мол, поеду с тобой, и точка, – виновато улыбнулась девушка.

– А че мне делать дома? – огрызнулся Вячеслав.

– Ну и хорошо, – скрыл свое разочарование Иван, которому хотелось побыть наедине со своей любимой.

Через десять минут все трое уже были у дедовой могилки.

– Ну вот, теперь я смогу своим показать, где дедушка похоронен, – удовлетворенно произнесла девушка.

– Пойдемте сходим в церковь, – предложил Иван. – У меня одна свечка есть, надо ее за упокой души дедушки вашего поставить.

Народу в церкви было пропасть, но Цыган протащил их поближе к алтарю, прокладывая дорогу своими широкими плечами. Среди верующих пробежал недовольный ропот, и отец Амвросий, посмотрев на Ивана с девушкой и подростком, строгим взглядом призвал всех к порядку. Цыган достал из кармана пальто тоненькую восковую свечку и передал ее Анастасии… Она все не могла поставить ее ровно, и стало немного стыдно за свою неумелость. Неожиданно чья-то мужская рука перехватила свечку и уверенным движением установила строго вертикально. Настя подняла глаза и с удивлением увидела молодого человека, с бабушкой которого не так давно обменивала вещи на продукты. Николка смущенно улыбнулся ей и отошел в сторонку. Служба подошла к концу, и Настя с братом хотели выйти из церкви, но к ней подошел Николка и, взяв за руку, повел к причастию. Вслед за ней пошли и Вячеслав с Зарецким. Глоток ключевой воды и кусочек хлеба явились для Анастасии и ее спутников большой неожиданностью. После причастия все почувствовали какое-то умиротворение. После службы Николка позвал Настю с братом и Иваном к себе в флигелек на чай. Анастасия поначалу стала отказываться, но просьбу внука поддержала старая баба Фрося, которая сразу же узнала городскую девушку и стала благодарить ее за сапоги.

– Мы уж и не рассчитывали, что вы их привезете, как обещали, – честно призналась ей пожилая женщина.

– Да-да, – смущенно улыбалась Настя, которая не могла взять в толк, каким образом они у них оказались.

«Неужели отец сам привез?» – мелькнула у нее смутная догадка.

Ванька Зарецкий внимательно и с некоторой ревностью вслушивался в их разговор, пытаясь понять, что происходит. В конце концов все стало на свои места и для него, и он подивился тем совпадениям, что происходили в его жизни, а также со ставшими ему близкими людьми. Во флигеле закипел самовар, и запах еловых шишек проник в горницу, где все расселись за столом, на котором появилось варенье из крыжовника. А баба Фрося заварила настоящий грузинский чай из оставшихся Николкиных запасов. Сам Николай не сводил с Анастасии своих широко открытых глаз, словно боялся, что девушка испарится, подобно Снегурочке.

– Как у вас в церкви хорошо. Я даже на какой-то момент забыла, что идет война, – обратилась к отцу Амвросию Настя.

– Да, многие ищут у нас умиротворения, – согласился тот.

– А я, батюшка, был удивлен, что в столь голодное время в церкви идет причастие, и даже хлеб расходуется, – высказался Цыган.

– Наверное, сегодня в последний раз причастие провели, – обреченно вздохнула баба Фрося, разливая гостям чай. – Весь наш запас муки кончился.

– Как? – поразилась Анастасия. – Вы что же, свои продукты тратили на прихожан?

– Что же здесь удивительного, дочь моя? – возразил священник. – Церковь должна поддерживать веру в прихожанах. Какая же служба без настоящего причастия?

– Так ведь не хлебом единым сыт человек, – не очень вовремя встрял в разговор взрослых Вячеслав.

– Когда еды вдоволь, – усмехнулся Николка. – А когда ее нет, то и хлебом сыт будешь, если раздобудешь.

Все засмеялись.

– Вы такое дело доброе делали, жалко, что не сможете продолжать, – взгрустнула Настя.

– Ну, если Иван опять для Николки работу найдет, то, глядь, и снова богоугодно станет, – подмигнул Зарецкому Николка.

– Вань, а ты можешь? – удивилась Настя.

– Не знаю, – пожал плечами Зарецкий, уходя от щекотливой темы.

– Помоги, если сможешь, – попросила его девушка.

– И я поработаю, помогу в таком случае, – подал голос Вячеслав.

– Не надо, – покачал головой священник. – А то эта халтура может потом оказаться не вполне законным мероприятием.

После чаепития Николка, к неудовольствию Ивана, вызвался проводить Анастасию.

– Как странно, – поделилась своими наблюдениями девушка, когда в сопровождении двух мужчин и брата возвращалась домой, – сегодня годовщина Октября, а манифестаций нет.

– Зато народу на улице полно, и трамваи ходят исправно, – заметил Вячеслав, определив это как составляющие праздника.

На конечной остановке Зарецкий твердым голосом попросил Николку возвращаться назад, сказав, что сам проводит гостей в город. Юноша погрустнел, и Анастасии стало его жалко.

– Я была рада тебя видеть, – сказала она на прощанье, и на его лице опять показалась смущенная улыбка.

– Ты Николке очень по душе, приезжай в церковь почаще, а мы с Иваном мучицы где-нибудь раздобудем, – пообещал он девушке.

– Да где ее взять? Если только на мукомольный комбинат слазить… – пошутил Вячеслав.

– Нет, воровать не надо, – урезонила его сестра. – В такое время за такое дело могут и к высшей мере приговорить.

– Это точно, – эхом отозвался Зарецкий, соглашаясь со студенткой юридического факультета.

– Анастасия, а можно я тебе ручку поцелую? – неожиданно, выпадая из контекста разговора, попросил Николка, залившись краской смущения до самых ушей.

– Ой, да у меня руки не очень чистые! – Девушка искоса посмотрела на Зарецкого, словно ища у него поддержки.

Тот нахмурился. Ему все меньше и меньше нравился интерес приятеля к Анастасии.

– Ну ладно… – Девушка стянула варежку.

Николка схватил ее ручку и аккуратно тронул губами. В Зарецком снова проснулась ревность к не вполне здоровому парню, и он закусил губу. А Николка совершенно успокоился, расплылся в довольной улыбке.

– Вань, ну ты чего? – уже в трамвае спросила девушка, глядя в нахмуренное лицо Зарецкого.

– А ты думаешь, ему приятно, что ты руку этому дурачку целовать разрешила? – вместо Цыгана озвучил его настроение Вячеслав.

– Твое дело вообще номер восемь – жди, когда спросим, – отшила сестра.

– Ну это же глупо, – видя, что Иван продолжает молчать, затормошила его Настя.

– Да, глупо, – согласился Иван, – но я ничего не могу с собой поделать.

– И не надо, таким ты мне еще больше нравишься, – рассмеялась девушка и вдруг осеклась, вспомнив, что рядом брат.

Они подъехали к военному госпиталю, где у входа их ждали Лариса с младшим сыном и Мария с дочкой.

– Это Иван, – представила своего спутника девушка.

– Так вот он какой, тот, кто нас подкармливает, – быстрее Ларисы отреагировала Мария. – Что ж, вполне приятный молодой человек.

Мать Анастасии покоробили слова сестры мужа.

– Будем знакомы, – протянула она руку.

– А я ее брат, – Андрей тоже протянул свою ручонку большому дяде. – Мне понравилась шоколадка, которую Настя принесла.

– И мне, – подала голос закутанная в шерстяной платок пятилетняя Катя.

– Что ж, постараюсь еще достать, – пообещал растроганный Иван.

– Да не надо, что вы, не вздумайте! – испугалась Лариса.

– А почему бы и нет? – опять цинично влезла в разговор Мария. – Мы будем рады не только шоколаду, и из еды что-нибудь приносите, мы у вас купим. Вы же, наверное, наш будущий родственник.

Не выдержав такого разговора, Анастасия взяла Ивана за руку и потянула за собой в госпиталь. Получив белые медицинские халаты для посетителей, все поднялись на второй этаж. Иван, чуть поотстав, шепнул девушке на ухо:

– Я думаю, мне не надо заходить в палату, лучше подожду тебя здесь.

– Как хочешь, – пожала плечами Настя, но на самом деле груз тревоги упал с ее плеч, так как она не знала, как отец отреагирует на его появление.

Алексей Петраков не ожидал, что к нему придут практически все его родные. На короткое время от шума ребятни и поцелуев госпитальная палата стала похожа на пионерский лагерь в родительский день. Но в самый разгар веселья зашел дежурный врач и призвал к порядку. Петракова-старшего больше всего интересовало, как близкие справляются с тяжелым бытом и нехваткой продуктов. Тут Мария и упомянула об Иване, о его продовольственной помощи и внимании к Анастасии.

– Какой еще Иван? – строго посмотрел на дочь Петраков-старший. – Не тот ли, который был приятелем твоей убитой подруги?

Анастасия смутилась и не знала что ответить.

– Так молодой человек с Софьей Вайнштейн дружил? – влезла в разговор Мария. – Может, он и обокрал Бронислава Петровича?

– Иван нормальный человек, – вступился за Зарецкого Вячеслав.

– Чего молчишь? – игнорируя слова сына, обратился Алексей к дочери.

– Я тебе уже говорила: он здесь ни при чем, – спокойно ответила Настя.

– Леш, а он же здесь, с нами пришел, – сообщила Лариса. – Хочешь, мы его в палату позовем?

– Нет, я с ним буду разговаривать в другой обстановке. Только надо выздороветь и вернуться на работу, – недвусмысленно заявил о своей неприязни Петраков-старший. – А тебе, Анастасия, я запрещаю поддерживать с ним отношения.

– Но папа… – попыталась возразить девушка, однако натолкнулась на его тяжелый взгляд и не закончила фразу.

– Ну, вот и хорошо, – поставил черту под темой Петраков. – А если ослушаешься, то ответишь перед законом без скидок на то, что ты моя дочь.

С трудом сдерживая слезы, Анастасия выбежала в коридор, где ее дожидался Зарецкий. По ее внешнему виду он без слов понял, что произошло.

– Папа против наших с тобой встреч, – призналась в причине своих слез девушка.

– Ну а ты сама что думаешь? – после паузы спросил у нее Зарецкий.

Девушка не успела ответить, поскольку в коридор из палаты вышли ее родные.

– Ты идешь домой? – поравнявшись с дочерью, поинтересовалась Лариса.

– Дай молодым проститься, не мешай, – съехидничала Мария, не скрывая предвзятого отношения к Ивану.

– Дядя, ты нам шоколадку обещал, не забудь, – вразрез матери напомнила Зарецкому пятилетняя Катенька.

– Я думаю, мы еще увидимся, – заговорщицки подмигнул Ивану Вячеслав, пожимая протянутую для прощания руку.

– Ну ладно, я тоже пойду, – произнесла Анастасия.

– Может, завтра я встречу тебя после занятий? – предложил Иван.

– Не знаю, – пожала плечами девушка, так и не решившись принять решение, но опасаясь ослушаться отца.

Догнав своих, она не стала отвечать на вопросы тетки, которая попыталась выяснить результат ее беседы с Иваном. Мать не высказывала своего отношения к происходящему, по-своему жалея дочь и стараясь не наносить ей боли. За Настю был только Вячеслав, который пообещал, что поможет сестре поддерживать связь с Иваном.

– В крайнем случае, смогу письма друг от друга передавать, – успокаивал он сестру.

Зарецкий догадался, что, узнав про него, отец Насти, будучи работником милиции, моментально проникся к нему негативным отношением, и если бы не его ранение, то быть бы ему уже в здании управления НКВД. Ванька понимал, что Петракову не составит труда попросить кого-нибудь из коллег, чтобы те приняли меры и оградили его дочь от преступного элемента. Поэтому он решил сделать недельную паузу, чтобы случайно не попасться в лапы легашей при встрече с любимой девушкой, за которой могут установить наблюдение. Решение далось ему нелегко, но другого выхода он не видел.

Зинаида не сразу нашла хату, в которой проживали Цыган и его ребята. В деревне почти не осталось старых жителей, а вновь заселившиеся в пустующие дома мало кого знали. Но ей повезло. В один из дней поиска она чуть не столкнулась носом со Шкетом, который возвращался в деревню из города. Женщина, как раз наоборот, собиралась уже ехать обратно, но, увидев бывшего члена банды выходящим из трамвая, пошла за ним и таким образом установила дом, где жили прежние подельники Нецецкого. Узнав от нее новость, Дед обрадовался, а Федуля стал его просить не откладывать расправу.

– Давай сегодня ночью, Дед, мочи нет больше ждать… – заканючил он.

– Мне самому не терпится Ванечкины кишки на руку намотать, но спешить не будем. Нужно все просчитать, – возразил Дед.

– Да я этих крысят одной рукой передавлю! – сжал могучий кулак Федуля.

– Ты один раз уже отличился, а тогда в тебе силушки не чета сегодняшней было, – засомневался Нецецкий. – Уже неделю жратвы приличной нет, у меня иногда в голове звон колокольный слышится.

– Ну, здесь ты прав, – согласился Федуля, – сдал я физически за последнее время.

– Вот поэтому я хочу для начала Кубышку потрясти маленько, – пояснил опытный вор.

– У него наверняка жратвы со склада много дома хранится, – вступила в разговор Зинаида, которая постоянно ломала голову над тем, чем накормить двух мужчин.

– Так, может, и ребятки наши ссученные с овощехранилища жратвы себе в подпол натаскали? – предположил Федуля.

– А ты, пожалуй, прав, – неожиданно согласился Дед. – Спящих их возьмем, на это много сил не понадобится. А потом и Кубышку тряхнем.

– Так сегодня, что ли, валить их будем? – обрадовался Федуля.

– Нет. Для начала Зинаида снимет комнату у какой-нибудь одинокой бабки, а дня через два и мы подъедем на ночлег. Вот тогда и порешим фраеров, – после небольшой паузы озвучил свой план Дед.

– А хозяйка не заподозрит чего-нибудь? – засомневалась женщина.

– Хозяйке представишься беженкой, скажешь, что муж с братом через два дня за тобой приедут, – моментально придумал правдоподобную историю Дед. – Поэтому когда нас с утра не окажется, хозяйка и ухом не поведет.

– А кто из вас мужем мне будет и кто братом? – хихикнула Зинаида.

– Сегодня я буду тебе мужем, а когда туда приедем, то Федуля, – усмехнулся Дед.

– Ага, той ночью бороться с ней мне недосуг не будет, – обиженно произнес дедовский подельник.

– Слышь, Зин, придется тебе в две смены отработать, – примирительно рассудил Нецецкий. – Осилишь?

– Было б чего пугаться, – кокетливо прищурилась воровская подруга, – смотрите, сами не подкачайте.

Вячеслава не приняли на работу. В отделе кадров пожилая усатая женщина с опухшим лицом, напоминающая внешностью Крупскую, с порога объявила, что вакансий на учеников токарей и фрезеровщиков нет.

– Попробуй на мелькомбинат сходить, – видя, как расстроился паренек, посоветовала кадровичка, – там вроде разнорабочие нужны.

Выйдя из проходной завода, Вячеслав пошел к трамвайной остановке. По небу плыли редкие облака, стоял легкий морозец, а когда проглядывало солнце, становилось чуть теплей. Во все работающие магазины, которые попадались подростку по дороге, стояли длинные очереди. Проходя мимо одной из них, он услышал, что с завтрашнего дня хлебные нормы для служащих, иждивенцев и детей до двенадцати лет будут урезаны до ста пятидесяти граммов. Парень моментально прикинул хлебный паек на свою семью. Получилось один килограмм 50 граммов на семь человек. Хлеб стали давать какой-то сырой, из-за чего он становился тяжелей, и зачастую буханка тянула на кило двести. Мальчику стало страшно. «Одна буханка или того меньше, – сверлила тревожная мысль, не давая покоя. – Брат с Катькой опять будут ныть».

Память невольно вызвала картину довоенных семейных обедов, когда все Петраковы собирались за большим столом. Воспоминания стали детализироваться, все больше с акцентом на блюдах, которые крупным планом, словно на картине художников, представали перед его глазами. В животе предательски заурчало, а рот наполнился тягучей слюной.

– А Катька, дуреха, еще капризничала, мясо с картошкой есть не хотела, – неожиданно вслух произнес Вячеслав. Поймав себя на этом, остановился.

«Хорошо, что никто не слышал, – обрадовался парень, оглядываясь, – а то бы решили, что я тронулся, и в психушку сдали. А интересно, как там кормят?»

Начальник отдела кадров комбината, мужчина в военной гимнастерке с нашивкой тяжелого ранения, с недоверием оглядел паренька и высказал сомнение, что тот сможет соответствовать требованиям, предъявляемым к разнорабочим.

– Хлипок ты больно, парень, да и годков тебе только четырнадцать.

– Мне скоро пятнадцать будет, – угрюмо пробасил Вячеслав.

– А учеба как же? – спросил мужчина. – Останешься с неполным средним?

– Есть дома нечего, – начистоту выложил Вячеслав. – Отец в госпитале, а из семи человек никто не работает – дети и женщины.

– А что с отцом-то? – заинтересовался кадровик.

Вячеслав, торопясь, словно от этого зависела его жизнь, стал рассказывать о разбомбленном доме, о смерти деда, ранении отца и болезни бабушки.

– С другой стороны, у нас женщины телеги с мешками толкают, может, и ты справишься, – грустно улыбнулся мужчина.

– Справлюсь! – заверил Вячеслав, еще не веря, что принят на работу.

Кадровик позвонил в цех начальной обработки, и через несколько минут в кабинет зашла молодая женщина, с темными кругами под глазами на бледном лице. Она оказалась бригадиром, под начало которой и был зачислен Вячеслав с испытательным сроком. Полина Аркадьевна, так звали женщину, стала показывать новому работнику цех, поясняя, чем ему придется заниматься. Работа оказалась нехитрая: доставлять со склада в цех мешки с зерном, а затем переправлять подготовленное зерно в мельничный цех, где из него делали муку.

– Вот из нее и пекут хлебушек, – закончила «экскурсию» бригадир.

– Здорово! – восхищенно произнес Вячеслав.

– «Здорово» начнется завтра, когда выйдешь на работу, – устало произнесла женщина. – И не забудь принести свои иждивенческие карточки для сдачи.

– Так завтра я уже получу рабочие? – обрадовался парень.

– Получишь, – все так же без эмоций произнесла бригадирша.

Из проходной Вячеслав вышел окрыленный, ведь теперь его хлебная норма будет 300 граммов. Домой идти не хотелось, и он решил съездить в Волкову деревню к Ивану. Застал его в хате вместе с товарищами. При появлении паренька компания прервала оживленный спор, который, судя по долетевшим до Вячеслава фразам, был о добыче пропитания. Прямо с порога мальчик поспешил поделиться с приятелем сестры своей радостной новостью.

– Теперь хоть немного полегче будет, – резюмировал он, ожидая одобрительной реакции.

– Полегче стало бы, если б ты домой пару мешков с мукой приволок со своей новой работы, – неожиданно услышал он неприятный отклик одного из товарищей Ивана.

– Зачем ты парню настроение портишь? – разозлился на того Иван. И повернулся с улыбкой к гостю, наливая кипятку в железную кружку. – Ты не слушай его, это он от зависти. Сам не может работу найти, вот и бесится.

– Ага, не могу! Скажи лучше, ты не хочешь, чтобы я поработал, – с обидой огрызнулся Шкет.

– Да я и сам понимаю, что намного лучше не станет, – согласился Вячеслав, – но ведь по-другому я не могу своей семье помочь.

– Ты не отчаивайся, я что-нибудь придумаю, – пообещал ему Иван, – в такое время надо вместе держаться.

– Это точно, – облегченно кивнул головой мальчик.

Иван вышел за водой, его товарищи, пользуясь моментом, стали выспрашивать у него, что за работа будет и чем занимается комбинат.

– Неужто и впрямь мешки с зерном будешь на телегах возить? – услышав о его обязанностях, не смог сдержать своего восхищения Чеснок.

Иван вернулся не один. Следом в хату зашел Николка, который, узнав брата Анастасии, сразу заулыбался и стал интересоваться его сестрой.

– Как дела в церкви? – спросил в свою очередь паренек. – Служба служится?

– Муки нет, чтобы хлеб испечь для причастия, – видя, что Николка задумался, вместо него ответил Иван.

– Николка, а ты попроси Славку. Он на мелькомбинат устроился, пару мешков зерна в церковь и притащит, – подначил Шкет.

– Благослови тебя Господи! – обрадовался блаженный.

– Да нет, он шутит, – опешил мальчик.

– Николка поможет тебе. Я сильный! Когда за зерном пойдем?

Вячеслав в растерянности посмотрел на Ивана.

– Все, базар закончен! – рыкнул на своих подельников Зарецкий.

По его тону Чеснок со Шкетом поняли, что этот разговор лучше не продолжать, и замолчали. Не успокоился только Николка, который никак не мог понять, почему его друзья не хотят принести в церковь несколько мешков зерна.

Проводив брата Анастасии на трамвайную остановку, а Николку в его флигель, Иван вернулся назад и с порога выдал свое решение изголодавшимся в прямом и переносном смысле подельникам:

– Будем брать мукомолку на гоп-стоп.

– Наконец-то! – обрадовался Чеснок.

– Мы что, на себе мешки с зерном переть будем? – засомневался Шкет. – Уж лучше хату взять с путевым барахлом, а потом на рынке обменять на хавку.

– На рынках сейчас облава за облавой, и легавые дежурят, – возразил Ванька. – Сначала на хате можно сгореть, потом на сдаче барахла, а затем еще на покупке жратвы. А мешки с зерном один раз возьмешь, и баста.

– Неужто взаправду решил на церковь работать? – засомневался в одном лишь холодном расчете главаря Шкет.

– Церкви поможем, – подтвердил его догадку Зарецкий, – глядишь, с нас кой-какие грехи и снимутся. Короче, тебе, Шкет, задание – завести знакомство с водителем мелькомбината. Поллитру с ним разопьешь, договоришься о перевозе с квартиры на квартиру небольшого количества барахла. Но убедишь халтурку эту провернуть во время маршрута с грузом зерна. Скажешь, получасовое отклонение никто не заметит, а он зато получит от тебя еды первейшей. Ну, ты сам знаешь, как брать на понт.

– Заметано! – стал потирать руки Шкет, соскучившийся по воровским делам.

– А ты с «дурой» на шухере встанешь, прикроешь, если что, – объяснил Чесноку его роль в ограблении Цыган. – Я же подыщу нужное место в городе, где якобы квартира Шкета. Да такое, чтобы, когда машина встанет под загрузку Шкетова барахла, обзор из кабины водителя был никакой, чтобы обойтись без крови и по дыне шоферу не стучать.

Обсудив подробности, подельники решили приступать к подготовке незамедлительно. Поэтому Шкет отправился в город к проходной мелькомбината, чтобы завести необходимое знакомство, а Зарецкий искать тихий дворик. Чеснок остался топить баню, чтобы по возвращению подельники могли снять усталость.

Лишь когда стемнело, Ванька нашел необходимый двор – там была очень узкая арка. Настолько узкая, что грузовику необходимо будет подать в нее задом, чтобы не разбить зеркала. Таким образом, сидя в кабине, водитель не сможет видеть, что творится возле кузова. В доме было два подъезда, один из которых сильно пострадал при недавней бомбежке, жильцы оттуда были выселены. Именно в этот подъезд Зарецкий затащил привезенный на санях большой деревянный короб из-под какого-то промышленного оборудования. Во втором оставалось несколько жилых квартир, но их окна выходили на улицу. Главным было заставить водителя поставить машину, как надо.

Зарецкий вернулся в деревню в приподнятом настроении. Он искренне верил, что воровать сейчас не для себя, а для людей не такой уж страшный грех. Цыган не собирался наживаться на этой краже, хотел разделить украденное зерно, отдав большую часть в церковь. Кроме того, необходимо было помогать родным подельников и семье Анастасии. Подходя к хате, он увидел слепящий свет автомобильных фар и отскочил к ограде соседнего дома, скрывшись за раскидистым деревом. Мимо него на довольно большой для разбитой дороги скорости проехал легковой автомобиль, в котором сидели двое мужчин и женщина. Внешность последней показалась ему знакомой.

«Неужели Зинка? – пронеслась в голове догадка. – Если и правда она, то кто был с ней в машине?» – Цыгану стало тревожно, поскольку, кроме Деда и Федули, никто в голову не приходил.

Осторожно отогнув половицу ступеньки крыльца своей хаты, Цыган достал обернутый в тряпку револьвер Чеснока. «Значит, парень был без оружия…» – На душе у Ваньки стало еще тяжелей.

В доме горел свет. Осторожно ступая по половицам, Зарецкий вошел и осмотрел комнату. Вещи были разбросаны, половики сбиты в кучу, лючок в подполье, где хранились несколько банок с огурцами и вареньем, открыт.

– Чеснок… – негромко позвал Цыган, но ему никто не ответил.

Выйдя на улицу, Зарецкий прокрался к баньке, из трубы которой еще вился слабый дымок. Там было темно. Нога Зарецкого наступила на что-то склизкое, и он с трудом сохранил равновесие, схватившись за низкую притолоку. Зайдя в предбанник, чиркнул спичкой, которая на секунду осветила лежащее у топки мужское тело и погасла.

– Вадим… – опять позвал Цыган. Тишина была ему ответом.

Нащупав огарок свечи, которая всегда лежала при входе в баню, он зажег ее. Чеснок лежал на боку, поджав под себя ноги, упершись головой в стенку. Под ним образовалась лужа крови, которая растеклась до самого входа. Зарецкий проверил пульс. Парень был мертв. Перевернув тело на спину, увидел выпавшие из живота внутренности и узнал почерк Федули.

Неожиданно до него донесся звук хлопнувшей калитки. Ванька задул свечку и взвел курок. Осторожно выглянув из баньки, он, к своему облегчению, увидел подвыпившего Шкета, который, ничего не подозревая, шел к хате, насвистывая «Мурку». Зарецкий тихонько его окликнул.

– Ты чего, Цыган? – удивился Шкет, увидев бледное лицо Ивана, выглядывающего из бани. – В прятки решил поиграть?

– Гости были, – только и произнес Цыган.

– Чеснок? – догадался Шкет.

Иван молча кивнул. Увидев труп приятеля, Шкет заскрежетал зубами:

– Валить их надо, Цыган, иначе скоро сами кишки на кулак наматывать будем.

– Ну что же, завтра в ночь и пойдем, – согласился Зарецкий.

– Жаль, дело с зерном сорвется, я ведь на завтра шоферюгу уболтал.

– Тогда после дела пойдем за Чеснока получать, – изменил свое решение Цыган. – Нам нужно перво-наперво родным зерна подбросить, а то ведь кто-нибудь из нас может и не вернуться от Деда, а им без подмоги хана будет.

– Заметано, – кивнул Шкет, вспомнив своих брата и сестренку. – Значит, послезавтра по-любому.

– По-любому, – эхом отозвался Цыган.

Ночью они отволокли тело Чеснока на окраину кладбища и к рассвету пустили самокрутку по кругу, усевшись рядом со свежим могильным холмиком.

Анне Ефимовне стало совсем плохо. Она все время лежала на кушетке лицом к стене, не обращая внимание не только на происходящее вокруг, но и на чувство голода. Единственным, на что старая женщина обращала внимание, были спасенные Вячеславом семейные иконы Божьей Матери и Спаса. Образа стояли у стенки напротив ее головы, и именно в их сторону повернуто ее лицо, как будто искала в чистом взгляде Божьей семьи ответы на свои вопросы.

Так она и лежала целыми сутками, словно питаясь, вместо еды, от их чистых, пронизанных любовью и потаенной скорбью светлых ликов. Родные периодически подходили и, перегибаясь через ее тело, всматривались в сухие глаза, проверяя их, словно лампадку, на наличие живого огня. Убеждались: «Слава Богу, жива», – и отходили от нее, облегченно вздыхая.

– Насть, мне кажется, бабушка специально не ест, – поделился с сестрой Вячеслав.

– Да нет, она просто больна и плохо понимает происходящее, – как-то неуверенно возразила ему девушка, оглянувшись в сторону Анны Ефимовны. – А как Иван? Сильно похудел? – поинтересовалась, зная, что брат был у него сегодня.

– Осунулся прилично, – подтвердил мальчик. – А кто сейчас полнеет? Вон и ты какая стала – кожа да кости.

– Девушкам стройность не мешает, – натужно улыбнулась Анастасия.

– Ну, ничего, – посерьезнел Вячеслав, – тетка в баню должна устроиться, я с завтрашнего дня на комбинате трудиться буду, мама тоже работу пошла искать. Как-нибудь выживем. Правда?

– Конечно, глупенький, – обняла брата Настя, понимая и разделяя его тревоги.

В это время со стороны окна послышался скрежет. Оглянувшись на звук, они, к своему изумлению, увидели на подоконнике кошку с большой крысой в зубах.

– Барматуха, ты откуда? – радостно заорал Вячеслав и кинулся к форточке.

Кошка моментально проскочила в комнату и, отпустив придушенную крысу, подбежала к Анастасии, начала ластиться к ногам.

– Кормилица ты наша, – засмеялась девушка, ласково беря кошку на руки.

– Вот и мясной бульончик, – схватил дохлую крысу за хвост ее брат.

Настя брезгливо поморщилась, но подсознательно почувствовала, что настоящего отвращения от мысли о крысином мясе не испытывает.

– Хочу мясного бульона, – раздался плаксивый голос проснувшейся Кати.

Словно по заказу, с улицы ввалился Андрейка и, увидав в руках у старшего брата крысу, затанцевал от радости.

– Только я готовить не буду, – решительно отказалась Настя.

– А есть? – лукаво улыбнулся Вячеслав.

Девушка, не зная, что сказать, промолчала. Через пятнадцать минут Вячеслав уже сложил аккуратно нарубленные кусочки мяса в кастрюлю и поставил ее на керосинку. Шкуру, хвост и крысиную голову решено было отварить отдельно для Барматухи, которая с сытой равнодушностью наблюдала за человеческой суетой. Анастасия, захваченная колдовским действом, не удержалась и достала пятисотграммовую баночку квашеной капусты, которую мать выменяла на рынке и собиралась применить ее в качестве начинки в пироги на Новый год.

– Будут щи, – вынесла «приговор» капусте Настя, видя вопросительный взгляд брата. – Все равно к пирогам еще надо было доставать муку, яйца…

– Может, не будем маме и тете говорить, из кого супчик? – предложил Вячеслав. – Скажем, что кролик.

– Давай лучше скажем, что это нутрия, которую нам Иван принес. Врать так врать, – задорно засмеялась Анастасия.

Запах готовящихся щей со стремительной быстротой стал распространяться по коммунальной квартире. Несмотря не то что готовили в комнате, через некоторое время он заставил соседей выползти из своих комнат и пришаркать на кухню. Методом исключения они установили, что соблазнительный запах доносится из комнаты Петраковых и, подойдя к их двери, стали громко обсуждать бесцеремонность вновь вселившихся, пугать управдомом, если те не прекратят готовить в комнате.

Как только щи были готовы, Вячеслав наполнил тарелки, и Катя с Андреем, не дожидаясь приглашения, принялись уплетать варево. Настя зачерпнула ложкой, пытаясь подхватить исключительно капустную гущу. Поднеся ложку ко рту, инстинктивно принюхалась, но кроме дурманящего запаха пищи ничего не почувствовала. Щи, на удивление, оказались вкусными и сытными, она съела и кусочек вареного мяса, к которому уже не испытывала отвращения. Попросив брата накормить бабушку, Настя прилегла на диван и неожиданно поймала себя на том, что произошедшее не кажется ей чем-то из ряда вон выходящим. На нее напала сытая дремота. Почувствовав ее состояние, к ней на живот запрыгнула Барматуха и заурчала в ожидании хозяйской ласки за ужином. Почесывая кормилицу семьи, Анастасия вдруг подумала об Иване.

«Интересно, что бы сказал Ваня, если б узнал, что его девушка питается крысятиной? Наверное, он бы меня больше ни разу не поцеловал», – промелькнула в голове испуганная мысль.

Потихоньку сытость стала овладевать ее сознанием, затуманивая его, словно накрывая белой пеленой. Проснулась девушка от того, что с ее живота спрыгнула Барматуха. Оказалось, домой пришли ее мать и тетя Мария. Причем пришли не одни, а в сопровождении опирающегося на костыль Бронислава Петровича Христофорова. Бывший оперный певец был совсем не похож на того щеголя, который покорял множество женских сердец. Старая солдатская шинель, застиранные гимнастерка и галифе и видавшие виды кирзовые сапоги – вот его нехитрый гардероб. На груди с правой стороны виднелась желтая нашивка, свидетельствующая о перенесенном ранении. Оказалось, что Христофоров был ранен в один день с Петраковым-старшим. Вячеслав засыпал его вопросами.

– Расскажите, Бронислав Петрович, а то отец ничего нам не говорит, – присоединилась и Анастасия к просителям.

– Да, собственно, и рассказывать нечего, – расположился поудобнее Христофоров. – Наше подразделение под командованием вашего отца выступило по тревоге к месту высадки немецких парашютистов. Завязался бой. Мы приступили к уничтожению врага. Немецкий десант попытался прорваться через нашу оборону на захваченном грузовике, пойдя на таран. Я выскочил навстречу автомобилю с гранатой, пытаясь подбить неприятеля, и попал под грузовик. А отца вашего ранили в грудь чуть ранее те же фашисты, которые осуществляли прорыв на машине.

– Вы взорвали грузовик? – с горящими глазами спросил Вячеслав.

– К сожалению, промахнулся, и граната пролетела над кабиной грузовика, – соврал Христофоров. – В противном случае, я бы не попал под его колеса и не был бы списан в запас.

– Настолько тяжелое ранение? – участливо поинтересовалась Мария.

– Множественные переломы ног и бедра. Да еще срослось плохо. Сами знаете, какое в госпиталях питание, – вздохнул Бронислав Петрович.

– И что же теперь? – продолжала расспросы его любовница.

– Придется мне всю жизнь ходить с палочкой, – сделал трагичное лицо бывший артист. – О сцене придется забыть.

Славка вспомнил о двух порциях супа, которые они оставили для женщин. Услышав о щах из «нутрии», больше всех обрадовался Христофоров, который, по его словам, не ел с самого утра. Остаток варева был разлит в три тарелки. Взрослые ели, не переставая нахваливать щи и того, кто приготовил такую вкуснятину. Вячеслав был горд и доволен, хотя в глазах его светился плутовской огонек.

– Военврач сказал, что мое выздоровление напрямую будет зависеть от того, как я буду питаться, – облизывая ложку, пояснил Христофоров. – Если не расхаживать ногу, возможно наступление мышечной дистрофии, а для того, чтобы постоянно ходить, нужны силы.

В этот момент из-под дивана выползла Барматуха и вспрыгнула на подоконник, показывая всем своим видом, что хочет на улицу и просит открыть форточку.

– Ваша кошка жива? – удивился Христофоров. – И как ее еще никто не съел?

– Да что вы такое говорите, Бронислав Петрович! – вступилась за домашнюю любимицу Лариса. – Кто же будет кошек есть?

– Вы напрасно так говорите, Лариса Сергеевна, – возразил гость, внимательно разглядывая Барматуху. – Еще месяц назад, до того, как я был призван в армию, на рынках битых кошек продавали под видом крольчатины. Во всем городе, наверное, только у вас кошка и осталась, других давно поели. Да и не только кошек. Собак, попугайчиков, хомяков, аквариумных рыбок…

– Бронислав Петрович, давайте при детях не будем продолжать этот разговор, – спокойно, но с железными нотками в голосе произнесла Лариса, открывая Барматухе дорогу на улицу.

– Надо же, какая тварь хитрющая, – продолжал, тем не менее, Христофоров. – Люди начинают от голода умирать, а ей хоть бы что. И чем она только питается? Уже вроде и крыс в городе нет.

– Для людей нет, а кошка их находит… – начал было Вячеслав, но осекся.

– Так это была не нутрия? – сразу догадалась Мария, которая не раз была свидетельницей того, как Барматуха притаскивала в их дом городских грызунов. – Вы что, не знаете, что крысы являются переносчиками чумы и холеры? – сердито поморщившись, добавила она.

– Она же прошла термическую обработку, – виновато улыбнулся Вячеслав, все еще не понимая, почему взрослые на него сердятся, если только что говорили спасибо.

Анастасия, чувствуя, что мать наверняка недовольна ее поведением, старалась не встречаться с ней взглядом, но когда все-таки осмелилась на нее посмотреть, то вместо молчаливого укора в глазах ее увидела лишь смешанное чувство грусти и отчаяния. А Бронислав Петрович неожиданно стал прощаться, побледнев лицом, и быстро вышел из квартиры, застучав костылем по лестнице.

– Ну вот, обидели человека. Нужно было сразу предупредить, что крысу сварили, – огорчилась уходу отца своей дочери Мария.

– Но ведь вкусно было, он же ел и нахваливал, – возразил ей Вячеслав. – И потом, сам же говорил, что сейчас люди едят все подряд.

– Дядя Броня злой, – раздался голос пятилетней дочери Христофорова, – мышка была очень вкусная.

Все, кроме Марии, рассмеялись, услышав непосредственную детскую оценку случившегося, и напряжение в комнате спало. Когда все улеглись спать, Лариса, которая спала вместе с дочерью, шепотом, чтобы не разбудить других, поведала, что госпиталь закрыт на карантин. Основанием послужила возникшая эпидемия тифа. Но хуже всего то, что, по словам лечащего врача, у Петракова-старшего выявлены признаки этой тяжелой болезни.

– И за что нашему папе такие мучения? – всхлипнула мать Анастасии. – Теперь мы еще долго не сможем его увидеть.

– Не надо, мам, – пыталась ее успокоить Настя, сама с трудом сдерживаясь, чтобы не разрыдаться с ней на пару, – главное, наш папа жив.

Кража зерна прошла как по маслу. Даже лучше, чем можно было ожидать. С самого утра, после осмотра Шкетом двора, они с Цыганом разделились. Шкет отправился поджидать выезда водителя грузовика, а Ванька, надев на руку красную повязку, стал обходить квартиры, выясняя наличие возможных нежелательных свидетелей. Из трех квартир только в одной на его стук открыла дверь древняя старушонка.

– Бабушка, по воздушной тревоге всегда спускайтесь в бомбоубежище, – произнес заготовленную фразу псевдодежурный по противовоздушной обороне.

– А зачем? – прошамкала бабка беззубым ртом.

– Чтобы не погибнуть, – пояснил Цыган, зная, как старики дорожат своими последними денечками.

– Так и так не сегодня завтра помру, – совершенно спокойно произнесла бабуля. – Есть-то совсем нечего, и помочь некому. Одинокая я.

– Мое дело предупредить, – развернулся Цыган, у которого стало портиться настроение, а иметь приподнятое настроение во время кражи было крайне важно.

Чтобы липовый переезд Шкета выглядел более правдоподобно, Зарецкий, пройдясь по брошенным квартирам, отыскал старый со сломанным замком чемодан и несколько кусков обгоревших штор. Наполнив чемодан всяким хламом и увязав шторы во внушительные узлы, он тем самым подготовил вещи, якобы приготовленные для перевоза. Усевшись в парадной отселенного подъезда на перевязанный кусками электропроводки чемодан, Цыган, в ожидании приезда грузовика, стал обдумывать, как бы потактичней передать часть зерна Анастасии. Через ее брата нельзя по нескольким причинам. Во-первых, тот поступил на мелькомбинат, и это могло бросить на него тень подозрения в воровстве с места работы. Во-вторых, парень присутствовал при разговоре, в котором намекали на необходимость совершения кражи. Лучше всего отдавать Насте либо муку или испеченный хлеб, тогда бы ни у кого в семье Петраковых не возникло подозрений. Зарецкий и не заметил, как подъехала автомашина.

– Подавай задом в арку! – услышал он голос Шкета.

– Узка больно, – возразил водитель, – неси свои шмотки сюда.

Появился Шкет, ища глазами подельника. Цыган показал ему знаком, что машину нужно загнать в арку.

– Мужик, ты солонины пять кило получить хочешь? – как можно спокойней крикнул водителю Шкет. – Тогда двигайся, а то я другие колеса найму.

Раздался трехэтажный мат, а затем Цыган услышал звук мотора. Машина въехала задней частью в арку. Шкет подбежал к Цыгану и, схватив большой чемодан, забросил его в кузов грузовика поверх мешков с зерном. Забравшись следом за ним, приставил чемодан к смотровому окошку кабины, закрыв тем самым последнюю возможность водителю наблюдать за происходящим в кузове. Сразу после этого он схватил первый мешок с зерном и перевалил его через борт прямо в руки подоспевшего подельника. Цыган оттащил драгоценную ношу в полуразрушенный подъезд и моментально вернулся обратно. Второй мешок показался ему намного тяжелей – видимо, из-за плохого питания за последний месяц он сильно физически сдал. Собравшись с силами и сжав зубы, Цыган короткими перебежками отнес еще два мешка.

– Ну, ты чего там телишься? – раздался нетерпеливый оклик шофера.

– Все, последние котомки загружаю, – крикнул в ответ Шкет.

Он забросил в кузов два больших узла, которые принес Иван, и, скинув пятый по счету мешок с зерном, спрыгнул на землю.

– Отъезжай! – получил шофер долгожданную команду и тронулся с места.

Шкет моментально залез к нему в кабину, не давая возможности опомниться и проверить груз. Водитель, видя заказчика рядом с собой, успокоился и выехал на дорогу. Но посматривал на часы и нервничал, как бы его задержка на маршруте не была замечена.

– Скажешь, колесо менял, только и всего, – подсказал ему Шкет, начиная готовиться к заключительному этапу кражи.

– Где солонина? – поинтересовался шофер.

– В чемодане, – как можно спокойнее обронил Шкет. – Только там у меня десять килограммов в трех банках закатано, а я тебе пять обещал.

– И что? – напрягся водитель.

– А то, что надо остановиться вон у того хозяйственного магазина. У меня там девка знакомая работает, схожу к ней и отвешу из одной банки два кило. Вместе с целой банкой как раз пять килограммов и получится, – пояснил Шкет.

– Ты что, меня за дурака держишь? – неожиданно заартачился мужик. – Я тебя отпущу, а ты вместе с мясом и убежишь.

– Ладно, давай вместе развесим, – миролюбиво согласился обманщик. – Но я сначала схожу и узнаю, на месте ли подружка.

– Хорошо, – согласился водитель, останавливаясь около указанного Шкетом магазина и оглядываясь на поставленный вплотную к заднему стеклу чемодан с «тушенкой». – Давай только быстро.

Шкет выскочил из полуторки, забежал в магазин, который, будучи у Деда в банде, обворовывал, потому и знал, и юркнул в подсобное помещение с выходом во двор.

Цыган, пока дожидался напарника, уложил мешки с зерном в заготовленный деревянный короб, отсыпав из последнего несколько килограммов зерна в брошенную прежними жильцами клеенчатую скатерть. Затем заколотил на нем крышку. Именно таким образом, как доставляемое оборудование для хладокомбината, он и хотел доставить зерно в Волкову деревню. На этот случай у него оставались документы начальника цеха и пустые накладные с печатью, которые он заранее заполнил должным образом.

Взяв узелок с зерном, он поднялся к старухе из подъезда напротив. На стук в дверь никто не выходил, и Ванька дернул за ручку. Дверь приоткрылась.

– Мать, ты здесь? – крикнул он в пустоту квартиры.

Никто не отозвался, и Зарецкий стал по очереди толкать двери в бесконечном коридоре, и наконец за одной открылась убогая обстановка одинокого старого человека. На кровати он увидел укутанную в какие-то тряпки недавнюю собеседницу, видимо, спавшую.

– Хватит спать, бабка, вот тебе зерна немного. Поклюй, может, и тебе чуть веселей станет, – протянул в сторону кровати сверток с зерном Зарецкий.

Но бабушка, с которой он разговаривал чуть больше часа назад, была мертва. От неожиданности Ванька выронил сверток с зерном. «Счастливая», – пришла ему в голову странная мысль.

Вместе с вернувшимся Шкетом они с огромным трудом выволокли ящик во двор и, взгромоздив на сани, потянули по раннему снегу в сторону окраины города. Расчет оказался верным, и на двух мужчин, толкающих деревянный ящик, явно с содержимым производственного назначения, никто не обратил внимания. Придя домой, первым делом они сложили мешки с зерном в подпол и разобрали ящик, сложив доски в бане. Несмотря на усталость, Шкет, переживающий за свою семью, выказал намерение съездить в город опять – чтобы передать матери зерно.

– Я быстро, туда и обратно, – заверил он своего старшего товарища, – за пару часов обернусь. Еще успею соснуть, перед тем как мы поедем в гости к Деду.

Цыган не возражал. Наполнив зерном полный вещмешок, подельник Зарецкого отправился в путь. А Ванька после его ухода положил два мешка с зерном на сани и, прикрыв их от постороннего взгляда дерюгой, направился в сторону церкви. Оставив сани перед входом во флигель, постучал. Отец Амвросий, баба Фрося и Николка оказались на месте и приняли его с радушием, предложив кипятку с сухариком.

– Я бы и от пирогов не отказался, – улыбнулся Зарецкий.

– Какие пироги? Ты же знаешь, как мы живем, – обиженно прошамкала старушка.

– Да вас пора раскулачивать, – продолжал подшучивать над соседями Иван, – вон у вас перед дверью зерна два мешка валяются. Хоть бы прибрали.

– Какое еще зерно? – недоуменно пожала плечами Ефросинья.

– Ванька мне обещал зерна, – вспомнил Николка и пулей выскочил во двор. А через минуту вернулся, неся на спине первый мешок, и тут же убежал за следующим.

– Откуда зерно, Иван? – Батюшка поднял на Цыгана проницательный взор.

– Купил для церкви, – соврал тот, не моргнув глазом.

– Да оно же, по нынешним временам, целого состояния стоит!

– Продал фамильные драгоценности, – усмехнулся Зарецкий, давая понять, что исповедоваться не намерен.

– Что ж, спаси тебя Бог, – вздохнул отец Амвросий. – Сложный ты человек, но деяния твои направлены на добро, а значит, и душа у тебя добрая.

Шкет добрался до своего дома быстро, не успев даже устать, так как удачно сел на быстро подошедший трамвай. Дверь открыл братик и, увидев его, запрыгнул ему на шею, сбалансировав оттягивающий со спины вещмешок с зерном.

– Кто там, Сережка? – услышал Шкет голос матери.

– Это я, мам. – Он прошел в комнату.

– Ты зачем пришел? – не то недовольно, не то тревожно спросила та. – У нас милиция была недавно, тебя искала.

– Вот как? – насторожился Шкет. – А чего им было нужно?

– Обыск устроили, все продукты, что ты нам принес, вымели из дома, – с полным отчаянием запричитала женщина. – И когда ты за ум возьмешься?

– И сахал весь унесли, сволочи, – пожаловалась старшему брату лежащая на кровати с матерью его маленькая сестренка.

– Да я на минутку забежал, вас проведать да еды немножко принес, – стал торопиться покинуть опасное место Шкет.

– Чур мне, чур мне! – наперебой заспорили дети. – А что ты принес?

В этот момент в дверь квартиры застучали.

– Откройте, милиция, – раздался грубый мужской голос.

– Ох, Боже ты мой, – заохала больная мать, попытавшись встать.

– Не надо, лежи, – остановил ее Шкет и подскочил к окну, хотя понимал, что прыгать с пятого этажа бессмысленно.

– Где мои вещи? – обратился он к семилетнему брату. – А ну неси сюда.

Взяв простыню, расстелил ее на полу и высыпал на нее зерно, потом связал концы и засунул драгоценный узел под кровать. Затем набил пустой вещмешок своими старыми вещами, полагая, что если за ним следили, то первым делом захотят увидеть его содержимое. Едва он успел затянуть бечевку, дверь распахнулась, и в комнату вбежали несколько человек.

– Ни с места, милиция! – рявкнул милицейский старшина и на всякий случай врезал Шкету кулаком по скуле.

Дети заплакали.

– Не пугайте детей, – сплевывая кровь, прошипел Шкет.

– Поучи меня еще, урка! – прошипел милиционер и еще раз приложил по его лицу костлявым кулаком.

– Вяжите ему руки и тащите в машину, – отдал приказ человек в штатском, и Шкету стали скручивать за спиной руки, стягивая брючным ремнем.

– До свиданья, мальцы, пока, мам, – окинул взглядом перепуганных родных арестованный, прежде чем его выволокли из дома и затолкали в черный «воронок».

В управлении его сразу же привели на допрос.

– Капитан Солудев, – представился человек в гражданском, изучая подбитое лицо арестованного.

Возникла пауза. Офицер достал папиросу. Шкету до боли в печенках захотелось курить, но он сдерживался, пытаясь сохранить достоинство.

– Хочешь? – придвинул в сторону задержанного пачку работник милиции.

– Хочу, – сознался Шкет.

– Кури, – придвинул папиросы капитан.

Шкет закурил, оглядывая обстановку кабинета.

– Странно, такой молодой, а уже столько дел наворотил, – произнес офицер.

– А чего я наворотил? – сделал удивленное лицо арестованный.

– Что, не хочешь говорить начистоту? – поднял усталый взгляд капитан.

– Я чист, аки младенец, – решил съязвить Шкет.

– Ну, тогда придешь ко мне, когда не будешь таким чистым, – неожиданно нажал кнопку капитан, вызывая конвой. – Я с младенцами не связываюсь.

– Не, а чего? – пошел на попятную Шкет, который понимал, что сейчас его начнут бить, готовя к следующему визиту в этот кабинет. – Я готов говорить.

– Подождите, – бросил офицер зашедшему конвоиру.

Он внес в протокол допроса данные арестованного, а затем включил настольную лампу и направил свет ему в лицо.

– Что вы можете рассказать о краже продовольствия с Бадаевских складов? Какое участие вы в ней принимали? Кто еще участвовал в краже продовольствия? Какая роль в хищениях принадлежала начальнику складов Соскову Афанасию Игнатьевичу?

Шкет попытался пробиться взглядом через плотный световой занавес, чтобы увидеть лицо допрашивающего милиционера, но не смог.

– Я не понимаю, о чем вы.

Свет погас, в кабинет вошел мрачный конвоир.

– Подготовьте задержанного к допросу, – распорядился Солудев.

Шкета схватили под руки, протащили по коридорам до лестницы, а затем, спустив на несколько этажей вниз, втолкнули в камеру и лязгнули засовом.

«Ну и ладно, не так уж все и плохо», – подумалось Шкету. – Цыган, рассказывали, никого не сдал, хоть его трое суток лупцевали, а меня еще никто не бил как следует. Может, и я сдюжу».

И тут снова раздался лязг засова. Один за другим в камеру зашли трое мужчин в грязных солдатских гимнастерках с засученными рукавами.

Прождавши подельника до десяти часов вечера, Ванька Зарецкий почувствовал неладное и отправился на переговорный пункт, чтобы позвонить к нему на квартиру.

– А кто вы? – прозвучал в трубке неприветливый мужской голос.

– Это из районной библиотеки, – соврал Цыган.

– Из библиотеки? – удивился мужчина, но пошел звать соседей.

– Мама больна, не может подойти к телефону, – сообщил вскоре детский голос.

– А Артем дома? – спросил Зарецкий.

– Темку милиция забрала, – девочка заплакала, а затем понеслись гудки.

– Мужчина, вы закончили разговор? – видя, что Ванька перестал говорить, но не кладет телефонную трубку, вывела его из оцепенения телефонистка.

Зарецкому стало не по себе. Он никогда не был вором-одиночкой, но сейчас впервые почувствовал себя таковым. Оставшееся малочисленное воровское сообщество Ленинграда давно знало о конфликте между ним и Дедом, и сойтись с кем-нибудь для грабежей и краж для него, отколовшегося от авторитета, было невозможно. Шкет на допросе с пристрастием указал на их избу. Поскольку они не успели уничтожить Нецецкого с его прихвостнем, то и с той стороны в любой момент могли прийти с заточенным «гостинцем» по его душу. Цыган растерялся. Нет, не страх вверг его в такое состояние, а отсутствие четкого плана действий на ближайшее время.

Вернувшись в избу, он лег на кровать и долго смотрел в потолок, собираясь с мыслями.

Потом вспомнил об Анастасии, и ему стало стыдно.

«Вот ведь, словно бацильный какой, расканючился», – усмехнулся он своему состоянию, которое после мыслей о любимой стало приходить в норму. – Сменить хату, подхарчиться, отыграться за Чеснока… – начали вырисовываться ближайшие планы. Придя к согласию с самим собой, Цыган заснул, предварительно засунув под подушку револьвер Чеснока.

Проснулся он рано и еще до службы в церкви пришел к отцу Амвросию проситься на постой. По флигелю распространялся одурманивающий запах свежевыпеченного хлеба, словно домик был пронизан некой жизненной силой. Хозяева встретили Ваньку приветливо. Услышав от него, что его сотоварищи «эвакуировались» и теперь он остался один, батюшка, посоветовавшись с радостным Николкой и озадаченной Ефросиньей, согласился, отведя ему место в небольшой, отгороженной шкафом комнатке, где, кроме железной кровати, ни для чего больше места не оставалось. Но Иван был несказанно рад, так как теперь, в этом месте, при церкви, чувствовал себя наиболее защищенным от сотрудников угро и Деда.

Отец Амвросий пошел на утреннюю службу, а баба Фрося с Николкой стали нарезать свежевыпеченный хлеб на маленькие кусочки для причастия. Цыган перенес свои нехитрые пожитки и пошел вместе с Ефросиньей и ее внуком на службу. Верующих в церкви было немного, но к концу службы каким-то непостижимом образом народу прибавилось, словно люди почувствовали, что возобновится хлебное причастие, и потянулись на запах жизни. Днем, соскучившийся по Анастасии, Зарецкий занял свой пост у здания университета. Начало декабря встречало жителей блокадного города десятиградусными морозами и порывистым ветром. Трамваи стали ходить редко из-за перебоев с электричеством, но Ивану повезло, и вагон довез его от Волковой деревни без вынужденных остановок. Цыган имел при себе холщовую сумку, в которой лежала мука для девушки, ее намолола по его просьбе баба Фрося. Возле университета дул сильный ветер, но от сознания того, что у него есть для любимой такой ценный подарок, Ивану становилось тепло. Настю он не видел всего неделю, но когда та вышла с сокурсниками, не сразу признал в бледной, худющей девчушке свою любимую. От изумления Ванька даже забыл окликнуть, когда она проходила мимо. Девушка тоже не заметила его, но по иной причине – ослабленный от голода организм был сосредоточен только на том, чтобы добраться до дома после занятий, и она смотрела себе под ноги, выбирая участки без льда.

– Настя! – спохватившись, крикнул вслед уходящей девушке Иван. – Анастасия! – повторил громче, видя, что девушка никак не реагирует.

– Ванечка… – обрадовалась она встрече. – А я не думала, что ты придешь.

– Почему? – удивился Зарецкий. – Разве ты не знаешь, как я к тебе отношусь?

– Да, но сейчас такое тяжелое время, все думают только о том, как бы выжить, – виновато пояснила Настя, но по ее лицу было видно, что она рада, что ошиблась.

– А я смогу выжить только при одном условии, – возразил Зарецкий.

– При каком? – попалась в умело расставленные силки Анастасия.

– Если ты меня поцелуешь, – немного смутился он.

– Ой, ну ты что, здесь же люди… – сконфузилась девушка.

– Где? – огляделся Цыган, увидев нескольких семенящих вдали прохожих.

– Ну ладно, – сдалась Настя, которой самой хотелось поцеловать Ивана, она просто стеснялась выказать свои чувства. Подойдя к Зарецкому, девушка встала на цыпочки и чмокнула его в плохо выбритую щеку.

– Нет, от таких поцелуев не выжить… – Зарецкий обхватил худенькое тело и приник к губам страстным поцелуем.

Его обоняние распознало слабый аромат духов, едва различимый запах мыла и ее самой, что вместе составляло настолько сильный букет, что он никак не мог заставить себя прервать поцелуй. Тело девушки, которое первоначально напряглось в его руках, неожиданно расслабилось и полностью обмякло.

– Настя! – испугался Зарецкий и, поняв, что она без сознания, начал трясти ее, пытаясь привести в чувство.

– Ванечка, – так же неожиданно, как потеряла сознание, пришла в себя после голодного обморока Анастасия, – ты извини меня, я тебя, наверное, испугала.

– Выходи за меня замуж! – в невольном порыве воскликнул Зарецкий.

– Ты сумасшедший. Разве можно сейчас об этом думать?

– А как не думать, если ты для меня все? Я боюсь за тебя!

– И я тебя люблю, – спрятала она счастливое лицо у него на груди. И оттуда встревоженно пробормотала: – Только мой отец тебя никогда не примет.

– А разве я ему предложение делаю? – попытался отшутиться Иван.

– Ой, Ванечка, что же с нами будет? – вздохнула Анастасия, плотнее прижавшись к любимому, отчего у Зарецкого началось легкое головокружение.

Но он уверенно ответил:

– У нас все будет замечательно!

Цыган поднял сумку с мукой, и они потихоньку пошли в сторону Настиного дома. Идти пешком было трудно, так как выпало много снега и ветром намело сугробы во дворах и на улицах, и дворники сгребали снег в большие кучи, чтобы хоть как-то очистить тротуары для пешеходов. На всем пути им попадались только стоящие на маршруте трамваи – из-за снежных заносов и отключения электричества. Проходя мимо продуктового магазина, где стояла большая очередь, девушка вспомнила о просьбе матери реализовать при случае талоны.

– Постоим пару часиков, – зябко поежилась она в своем пальтишке, – а я потом сбегаю домой и попрошу тетю Марию меня сменить.

– Что говорят? – обратился Зарецкий к молодой женщине, стоящей перед ними.

– Обещали студнем отоварить, вот люди и стоят, – грустно откликнулась та.

– Что ж, студень не мясо, но тоже неплохо.

– Чего уж хорошего? Крахмал да кишки резаные, – вздохнула собеседница. – Но хоть бы это завезли, а то детей кормить нечем.

Через час топтания на одном месте Зарецкий, видя, как продрогла Настя, стал уговаривать ее уйти. Но девушка, которой было жалко потерянного времени, но страшнее было вернуться домой с пустыми руками и увидеть глаза голодных детей, отказывалась.

– Так у меня мука есть, – вспомнил о гостинце Зарецкий и потряс сумкой.

– Мужчина, а вы не продадите мне немного? – услышав его слова, жалобно заканючила собеседница из очереди.

– И мне бы, браток, полкилошки, – обратился к Цыгану мужчина в солдатской шинели на костылях. – Могу на табачок сменять.

Узнав о том, что в очереди есть человек с мукой, люди загалдели, окружая Цыгана кольцом, наперебой предлагая что-либо на обмен, создавая таким образом подобие импровизированного рынка.

– Пойдем! – Анастасия схватила Зарецкого за руку и вытянула из уже почти сомкнувшегося кольца. А отойдя немного, спросила: – Что же ты мне сразу не сказал? Тебя же могли задержать за спекуляцию продовольствием.

– Да я после твоего поцелуя забыл обо всем, – улыбнулся Иван. – К тому же я не спекулировал.

– Сейчас, если обнаружат человека с продовольствием одного типа, превышающим в несколько раз карточную норму, забирают, – предупредила его Анастасия.

У подъезда Зарецкий протянул ей сумку с мукой и собрался попрощаться, но девушка стала настойчиво звать его подняться. Заявила тоном, не допускающим возражений:

– Пока ты не попьешь у нас чаю и не съешь чего-нибудь, я тебя не отпущу.

Ивану, несмотря на безапелляционный тон, ее забота пришлась по душе, но он переживал, как к его визиту отнесутся домашние.

– Отца ведь нет дома, никто тебе ничего плохого не скажет. – В глазах у Насти показались слезы.

Цыган все не мог решиться, но когда девушка пригрозила, что не возьмет муку, сдался. Дома, не считая Анны Ефимовны, были мать Анастасии и дети. Узнав, что Зарецкий принес им несколько килограммов муки, Лариса растерялась, но, вопреки своим былым принципам, не стала возражать и сердечно поблагодарила.

– Вы, наверное, замерзли, сейчас я вам кипяточку налью, – засуетилась женщина, узнав о неудачном стоянии в очереди.

Она вышла на кухню, а Ивана окружили дети.

– Ты принес только муку? – спросила Катя. – А конфет?

– Прости, детка, но конфеток у меня нет, – улыбнулся гость, – но в следующий раз обязательно принесу.

– Так все взрослые говорят, – обиженно надула губки малышка. – А еще учат, что врать нехорошо.

– Ты что, мука лучше конфет, – вступился за Зарецкого Андрейка. – Из муки можно и хлеба, и блинчиков с пирогами испечь. А конфетами сыт не будешь.

Добавить что-либо к такому рассуждению было совершено нечего, и Настя с Иваном рассмеялись, чем еще больше обидели пятилетнюю девочку. Та побежала к бабушкиной кровати и улеглась на самый краешек рядом с Анной Ефимовной, тем самым показывая остальным, что не хочет продолжать с ними общение.

– Воду в чайник десять минут наливала, – вошла мать Анастасии, – напора нет, струйка, как нитка, тонкая. Но хоть есть, а на третий этаж уже не доходит.

Чайник поставили на примус и уселись вокруг стола.

– Угостить вас толком нечем… – вздохнула Лариса. – А давайте я хлебцев испеку?

Зарецкий, несмотря на голод, попытался отказаться, но детский хор выступил в безоговорочную поддержку, и женщина занялась стряпней. Хлебцы к чаю получились на восхищение вкусными. После хлеба, получаемого по карточкам, в котором было много примесей, включая отруби и жмых, эта еда казалась верхом блаженства.

– А вы, Иван, где работаете? – спросила у Цыгана Лариса.

Настя с ужасом ждала его ответа, понимая, что маму интересовала причина, по которой молодой человек не мобилизован.

– Сейчас я, можно сказать, тружусь при церкви, – собравшись с духом, сказал полуправду Цыган.

– Ах, ну да, – вспомнила Лариса о похоронах свекра.

Наступила небольшая пауза.

– А на фронт вас по заболеванию не призвали? – не выдержала мать Анастасии, пытаясь как можно больше узнать о молодом человеке, которого привела дочь.

– Я по малолетству судим был по мелочи, я же детдомовский, – честно ответил Цыган, предвосхищая возможный вопрос о родителях.

Настя по выражению лица матери поняла, что та очень сильно огорчена.

Словно на запах еды, домой стали возвращаться другие члены семьи Петраковых. Вначале с работы возвратилась Мария, которая, узнав, по какому поводу пир, с некоторым неприятным подтекстом пригласила Зарецкого почаще навещать их семейство. Все, кроме Ваньки, сконфузились от бесцеремонной прагматичности родственницы. Зарецкий же принял приглашение с радостью, хоть и понял подтекст. Потом пришел Вячеслав, отработавший смену на мелькомбинате. Увидев гостя, парень обрадовался, засыпав Ивана вопросами об общих знакомых из Волковой деревни. Мария подозрительно вслушивалась в их разговор, что пугало Настю, которая помнила о поездке с ней туда за продуктами и ее последствия. Наспех утолив голод, Вячеслав стал рассказывать о краже зерна.

– Представляете, шофера обвели вокруг пальца, накидав в машину вместо вещей какой-то хлам, и стырили целых пять мешков первосортного зерна, – хитровато посматривал он на Зарецкого, словно рассказывал исключительно для него одного.

– Да, много мучицы можно намолоть с пяти мешков… – высказалась Мария, посмотрев на принесенную Иваном сумку с мукой.

– Доиграются когда-нибудь эти люди, – осуждающе произнес Зарецкий, чтобы снять с себя налет подозрения, – сейчас за такие дела расстреливают.

– И ведь все равно не боятся! – подначила Мария, оглядывая родных, желая понять их реакцию.

– И не говорите. Я вон два гроба продал да еще могилки рыл за несколько кило, и то, когда получил муку от заказчика, нес со страхом. – Цыган старательно отводил от себя подозрения, крестясь, словно со страху.

После его слов атмосфера немного разрядилась, и к этой теме больше никто не возвращался. Провожая Ивана, Анастасия все мучилась вопросом, насколько тот может быть связан с ограблением, но задать вопрос ей мешала боязнь нанести ему обиду своим недоверием. Перед выходом из подъезда Зарецкий замешкался, стараясь растянуть прощание с девушкой.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он. – А то я сильно испугался, когда у тебя случился обморок.

– Хорошо, сейчас у меня его не будет, – улыбнулась девушка, явно приглашая любимого к поцелую. А тому не нужно было намекать дважды.

– Ты выйдешь за меня? – повторил свой вопрос Зарецкий, когда пришлось прервать долгий поцелуй – в парадную кто-то вошел.

– Я люблю тебя! – выпалила вместо ответа девушка и побежала по ступенькам вверх, оставив Ивана одного раздумывать, согласие это или нет…

– Дочка, ты не спишь? – прошептала вечером, когда все уже спали, Лариса.

Настя повернулась к ней лицом, давая понять, что не спит.

– Что у тебя с Зарецким? – задала прямой вопрос мать.

– Я люблю его. А он меня, – просто прошептала в ответ дочь.

– Но он же вор! Неужели ты не понимаешь? Значит, так, чтобы я тебя с ним больше не видела. В противном случае расскажу все отцу.

Из глаз Анастасии беззвучным ручейком потекли слезы.

– Но вот, плачешь… Совсем еще ребенок! – вздохнула Лариса и отвернулась, боясь, что тоже заплачет. Иван ей понравился, и она понимала, что его чувство к Насте серьезно. Но его темное прошлое и не менее темное настоящее пугало ее.

После убийства одного из подручных Цыгана Нецецкий с Федулей еще несколько раз приезжали глубокой ночью для завершения начатого, но Ваньки и Шкета в доме не бывало. Дед почувствовал тревогу, стал плохо спать, решил сменить хату. Воспользовавшись поддельными документами, он выдал себя и своих подельников за семью беженцев и получил комнату на Боровой улице в пустующей коммунальной квартире. Ему удалось продать дом в Каменке за приличные деньги семье ленинградцев, которые покидали Выборгскую улицу, поскольку тот район постоянно бомбили. С одной стороны, жизнь в собственном доме имела целый ряд преимуществ, но на его отопление нужно было много дров, которыми Дед в свое время не запасся, а с наступлением двадцатиградусных морозов они сильно подорожали, да к тому же местный участковый стал приглядываться к странной компании, нигде не работавшей. Кроме того, кражами и грабежами промышляли все равно в городе, а постоянно ездить из Каменки было опасно, так как контроль за передвижением гражданских лиц усиливался с каждым днем. Поскольку от прежнего воровского достатка остались одни воспоминания, последнее обстоятельство и стало основным аргументом за смену места проживания.

Однако, как только перевезли свои вещи и зарегистрировались у домоуправа для получения продуктовых карточек, они сразу пожалели о поспешном решении. В первый же день вселения из-за сильных морозов разморозились водопроводные трубы, и дом лишился воды. Свет горел с перебоями, так как на электростанции был дефицит с топливом, и всю вырабатываемую электроэнергию подавали на оборонные предприятия. Керосин для лампы стал таким дефицитом, что получить его по промтоварным карточкам было очень трудно, а обменивали лишь на продукты и табак. Дед матерился, словно решение о переезде принял кто-то другой. Больше всего доставалось Зинаиде, которая была вынуждена бегать в соседний дом, где еще подавалась вода, а также отстаивать длинные очереди в керосинную лавку.

В добавление ко всему через неделю после переезда то ли из-за аварии, то ли из-за вынужденной экономии топлива отключили и отопление. Эту ночь члены банды спали, набросав на себя все, что попалось. Утром Нецецкий достал из загашника с десяток золотых червонцев и отправил Федулю покупать буржуйку. К вечеру печка прошла пробу, и выведенная в форточку труба просигнализировала струйкой дыма о начале более спокойной жизни. Но проблем меньше не стало – теперь появилась необходимость в дровах.

Но самой главной заботой членов шайки, как и других горожан, оставалась добыча пропитания. Чтобы отоварить карточки, необходимо было стоять на морозе в огромных очередях. Дед с Федулей этого делать не собирались, считая для себя унизительным, а на Зинаиде и так лежала забота о поддержании домашнего хозяйства. Поэтому мужчины начали обсуждать уголовную вылазку. Старый вор предложил ограбить продуктовый магазин, который располагался на их улице.

– А чего, можно подломить, – обрадовался его напарник. – И тащить хавку недалеко. Опять же можно сани взять.

– Магазин охраняет сторож с карабином, – вставила свое слово Зинаида.

– Наверняка дед вохровский, – отмахнулся Федуля, – завалим враз.

– Чтобы обойтись без лишнего шума, надо к нему в доверие войти, – озабоченно произнес Нецецкий, – а то он со страху может пукалку свою в ход пустить.

– А если выпить с ним для знакомства? – спросил Федуля.

– Или выпить, или Зинку к нему заслать. Только для этого время нужно, а жрать сейчас хочется, – покачал головой Нецецкий.

– Может, лучше квартирку какую почистить? – выступила с предложением Зина.

– Я о том же подумал, – кивнул Дед. – Пришла пора к Кубышке наведаться.

– И то верно, – согласился Федуля. – придем вроде как побазарить и…

– Тогда заметано, – подвел итог главарь. – Сейчас и двинемся, время удобное. Сначала Зинка пусть зайдет, носом поводит, что к чему, а мы следом.

– Значит, отжил барыга? – поинтересовался Федуля своей задачей.

– Поначалу я базар поведу, – предупредил авторитет подручного, – может, нам больше барыша с него, живого, будет.

Наскоро собравшись, тройка преступников вышла из дому. Прохожих на улицах города практически не было. Из-за отсутствия освещения вечер был по-воровски темным. К дому Соскова добрались аккурат к началу комендантского часа. Оставшись во дворе, воры стали дожидаться сигнала Зинаиды.

– Скажу «ваши не пляшут» – кончай, – назвал Дед условный знак.

Прошло десять минут, а женщина все не выходила.

– Она что, сучка, решила его побаловать напоследок? – прошипел Нецецкий.

Наконец дверь парадной приоткрылась, и Зинаида махнула рукой.

– Еле уговорила впустить нас, – оправдывалась Зинаида, – словно чувствует чего.

Сосков и в самом деле был явно напуган неожиданным визитом уголовников.

– Что же ты, Афанасий Игнатьевич, старых друзей мерзнуть заставляешь? – вместо приветствия выговорил ему Дед.

– Людвиг, ты знаешь, как я к тебе отношусь, только вы же без предварительной договоренности, как раньше, пришли. Вдруг у вас легаши на хвосте?

– Обижаешь старика, – сделал примирительное выражение лица Нецецкий.

Они вошли в просто обставленную гостиную. Кубышка поставил на стол пепельницу, открыл пачку «Беломорканала» и услужливо чиркнул спичкой.

– Хоть я сам не курю, а для дорогих гостей припас.

– Во времена пошли… – поморщился Нецецкий. – Раньше коньяком встречал, а сейчас папиросами.

– Так где взять? – сокрушенно вздохнул Кубышка. – Сам знаешь, что все потеряли.

– А чего картин не вижу? – оглядел пустые стены Дед.

– Так все попрятал после вызова по нашим делам в НКВД, а то вдруг с обыском нагрянут, – довольный своей предусмотрительностью, похвастался хозяин.

– И куда схоронил? – вырвалось у Деда.

– А тебе что за дело? – взволновался Сосков.

– Так если тебя заметут, не пропадать же добру. Мы ж подельники с тобой как-никак, – попытался обхитрить старого мошенника Нецецкий.

– А чего меня заметать? – возразил Афанасий Игнатьевич, уклоняясь от щекотливой темы, – вы-то вон в полном порядке.

– В полном, да не совсем, – возразил Дед. – Собственно, потому и пришли побазарить.

– А что стряслось? – снова напрягся Кубышка.

– Я же, сам понимаешь, в законе, да и людишки мои на завод за пайком идти не могут, – приступил к основной теме беседы Нецецкий, – вот и поиздержались.

Сосков сочувственно закачал головой.

– Имеем на примете несколько сытных дел, да только время на подготовку требуется, а жрать сейчас охота, – пристально посмотрел на него Дед.

– А чем я помочь могу? – понял цель его визита Кубышка. – Я ж в горисполкомовской столовой кормлюсь, даже продуктовые карточки туда сдал. Дома ни крошки.

– Я похож на вокзальную побирушку? – нахмурился Дед.

– Людвиг, ну правда, что я могу? Если только к Новому году продуктовым набором поделиться по-свойски, – залебезил Сосков.

– Хочешь сказать, с Бадаевских складов тебе ничего из жратвы не перепало? – продолжал хмуриться старый вор, чувствуя, что добровольно Кубышка ничего не отдаст.

– Именно так, – закивал тот, – даже выпивку не успел вывезти.

– А «Беломорчик»-то со склада, – разоблачительно произнес Нецецкий.

– Остался потому, что не курю, – продолжал оправдываться хозяин, которого от напряжения стал прошибать холодный пот.

– Нет, Кубышка, тут ваши не пляшут, – подал Дед условный знак.

– Надо форточку открыть, накурено тут. – Федуля, словно дрессированная собака, медленно встал и пошел в сторону окна.

– Людвиг, Федуля, Зиночка, вы же меня знаете, – обиженно затараторил Сосков, – было бы что, отдал бы.

Оказавшись за его спиной, Федуля достал из кармана финку и, зажав левой рукой рот Кубышки, правой саданул клинком в печень. Издав гортанный звук, Сосков неимоверным усилием крутанулся вокруг собственной оси, оказавшись лицом к своему убийце, и тут же, получив еще один удар в живот, стал оседать на пол, разрезая тем самым свой живот об острый клинок, который, словно штырь в стене, оставался на одном месте, удерживаемый сильной Федулиной рукой.

– Оттащи эту падаль в ванную, – брезгливо поморщился на бьющееся в конвульсиях тело бывшего подельника Нецецкий.

Осмотр квартиры дал мало. На кухне были найдены четвертинка черного хлеба, наполовину заполненная сахарница, несколько пачек соли и початая пачка грузинского чая, а в ящике за окном небольшой кусок кровяной колбасы и двухсотграммовый кусок сыра.

– Поставь чаю, – распорядился Нецецкий, чувствуя сильный голод.

– Я сейчас даже думать о еде не могу, – пожаловалась Зинаида, которая с трудом перебарывала подкатывающие приступы тошноты.

– А тебе, шалава, никто есть и не предлагает, – поставил ее на место Дед.

В кабинете, в ящике письменного стола, он нашел около десяти тысяч рублей, но крупная сумма денег его мало радовала, так как в городе давно шел натуральный обмен, а деньги нужны были только для оплаты продовольствия по карточкам. Вспомнив о золотых наручных часах убитого, Нецецкий зашел в ванную. И застал там Федулю, который с топором в руках стоял над окровавленным телом Соскова.

– Чего кумекаешь? – поинтересовался Дед, снимая часы.

– Да вот думаю, как выносить будем? Может, разрубить на части? – нездоровым взглядом окинул Федуля лежащее тело.

– С ума сошел? – рассердился Дед. – Вон санки в коридоре висят, на них и повезем. Вроде родственник от голода умер.

Завернув тело в простыню и положив на живот, чтобы не было видно кровяного пятна, бандиты пошли на кухню. Зинаида уже разлила чай и сделала бутерброды.

– Вот увидите, найдут на улице тело, нам же хуже будет, – запричитала она.

Федуля молча уселся пить чай и за все время не проронил ни слова. Нецецкий ел только бутерброды с сыром, а его угрюмый напарник, наоборот, один за другим отправлял в рот кружки кровяной колбасы.

Выйдя на улицу и не желая рисковать напрасно, они бросили тело, как только вывезли из двора на проспект.

Шкет давно потерял счет времени. Ясности его сознания хватило только на три дня постоянных побоев – сотрудники НКВД приходили к нему в камеру, словно на работу. Затем парень потерял чувство времени и пространства и жил одними инстинктами – просыпаясь от гулких шагов по коридору и закрывая голову руками от скрипа двери в камеру. Так он сделал и на сей раз, но ударов не последовало. Его облили из ведра холодной водой и потащили по ступенькам вверх. Шкет понял, что его волокут на допрос в кабинет, где в первый день ареста состоялся достаточно мягкий разговор с капитаном НКВД.

Сейчас офицер был в форме. Конвоир усадил доставленного на стул и вышел.

– Хотите курить? – как и в прошлый раз, начал допрос Солудев, поморщившись при виде заплывшего от побоев лица арестованного.

Капитан не был сторонником подобных методов и сам никогда не опускался до избиения задержанных, но был вынужден прибегать к помощи специальных сотрудников НКВД для того, чтобы развязать язык особенно несговорчивым.

– Благодарствую, – взяв папиросу и спички, Шкет неторопливо закурил, лихорадочно пытаясь обдумать свое поведение.

«А чего геройствовать? Кого я выгораживаю? Барыгу с Дедом и его прихвостнями? Они склады разграбили, а потом еще и подожгли. Чеснока покойного? Так ему хуже не будет. Только Цыгана засыпать не нужно», – подумалось парню. И он решительно затушил окурок, показывая готовность к даче показаний.

– Ну как, надумал говорить? Или до следующей встречи? – словно почувствовал его настроение оперативный работник.

– Можно и рассказать. Только хотелось бы хоть какое послабление от нашей народной власти получить, – вступил в торг с ним Шкет.

– Я думаю, трибунал учтет твои правдивые показания и помощь следствию, – автоматически пообещал Солудев.

– Ага, к стеночке последним подведут, – иронично ухмыльнулся потрескавшимися губами арестованный. – Я, гражданин начальник, жить хочу. Можете мне гарантировать жизнь?

– Я не Господь Бог и не член суда, – стоял на своем оперативник. – Однако если и вправду все в подробностях, с именами и адресами, поведаешь, обещаю лично попросить прокурора о снисхождении.

– Заметано, – зафиксировал договоренность Шкет, которому капитан внушал доверие. – Ну давай, задавай вопросы, гражданин начальник.

– Вопросы все те же. – Солудев достал бланк протокола. – Что ты можешь рассказать о краже продовольствия с Бадаевских складов? Какое участие в ней принимал ты? Кто еще участвовал в краже? Какая роль в хищениях принадлежала начальнику складов Соскову Афанасию Игнатьевичу?

Когда Шкет стал рассказывать о банде, возглавляемой Людвигом Нецецким по кличке Дед, которая работала при соучастии Соскова, Солудев с трудом сдержал волну эмоций. Ему захотелось еще больше расположить к себе арестованного, чтоб поток ценнейшей информации не иссяк. Но Артем Выкин и без дополнительных стимулов говорил, ничего не скрывая. Оперативник вскипятил чайник и сделал небольшой перерыв в допросе, напоив парня заваренным на малиновом корне кипятком, присовокупив черного хлеба, отломив половину из своей дневной нормы. Шкет оценил этот жест и к шестому часу беседы рассказал все, в том числе об убийстве Чеснока и краже зерна. Единственное, что он похоронил в своей памяти, так это информацию про Цыгана, о котором не обмолвился ни разу.

– Ну что ж, парень, – удовлетворенно произнес Солудев, когда Выкин подписал протокол допроса, – я буду ходатайствовать перед начальством о снисхождении к тебе и создании относительно сносных условий существования, поскольку ты для нас очень ценный свидетель.

– И что теперь будет со мной? – отозвался Шкет.

– Тебе предстоят очные ставки и другие следственные действия, – сообщил капитан НКВД, вызывая конвоира.

– Может, меня потом на фронт? – с надеждой в голосе произнес Выкин. – Так сказать, искупить кровью…

– Парня не трогать! – отдал распоряжение конвою капитан, не ответив на последний вопрос арестованного, поскольку и так слишком много ему обещал.

Затем капитан Солудев поспешил в кабинет заместителя начальника управления. Огурцов слушал доклад с огромным интересом, иногда вскакивая с места и что-то довольно бормоча себе под нос.

– Оставь протокол, – дослушав капитана, уселся в кресло старший майор госбезопасности. – Я немного остыну, перечитаю и пойду к комиссару.

– Значит, прав был Петраков, – угадал его мысли Солудев.

– Он просто гений нашего дела, – немного озабоченно кивнул начальник. – Как, кстати, Алексей? Оправился после ранения?

– С ранением, хоть и тяжелое было, обошлось, только тиф у него, – доложил ситуацию Солудев. – Или выздоровеет, или…

– Никаких или! – взорвался Огурцов. – Ранение перенес, а от болезни загнуться? Должен выкарабкаться! Хотя бы для того, чтобы узнать: делал он все правильно. Ну и, я думаю, орден с очередным званием с нами обмыть.

При последних словах он улыбнулся. Потом, словно вспомнил о чем-то малоприятном, помрачнел.

– А что с его семьей? – озабоченно спросил. – Все ли живы?

– Пока живы, – подтвердил Солудев, – только слабы очень. Я попытался через нашу хозчасть им помочь, но мне сказали, что Петраков прикомандирован к комендантской службе и, следовательно, с довольствия в нашем управлении сняты. Может, из конфискованного продовольствия немного подбросить? – рискнул напомнить начальнику о неприкосновенном источнике, за счет которого выживали семьи всей оперативной службы управления.

– Я подумаю, что можно сделать, – обнадежил его Огурцов.

Солудев был доволен, что он не отказал сразу.

По мере проведения обысков на квартирах у спекулянтов, рыночных торговцев, заведующих столовыми, магазинами и у других людей, которые так или иначе были допущены к распределению материальных благ, милицией изымалось большое количество продовольствия. После изъятия и фиксации продукты направлялись на специальные пункты и в детские учреждения. При конфискации товаров живущие впроголодь работники милиции часто указывали заниженный вес или меньшее количество, а излишки забирали. Об этих нарушениях, грозивших по законам военного времени большими сроками заключения, знало все начальство управления, но поскольку выделяемых на управление продовольственных норм не хватало, закрывало на них глаза. Правду сказать, эти хищения не носили повального характера, да и присваивалась совсем небольшая часть изымаемого в ходе обыска. Сотрудники с нетерпением ждали своего дежурства по управлению, так как на долю дежурной группы выпадала львиная доля обысков и изъятий. А уж за что точно не последовало бы наказание, так это если продукты сотрудниками поедались непосредственно в местах обыска. По управлению даже ходила такая поговорка: «Главное, до рта успеть донести, а по выходу экспертизы не сделают»…

Сейчас Солудев решил навестить семью своего товарища. Несмотря на позднее время, дома были только дети и жена Петракова.

– Что-то с Лешей? – испугалась Лариса, увидев его.

– Чего ж так сразу о плохом думать? – улыбнулся Солудев, тем самым успокоив ее.

Узнав, что старший сын и сестра устроились на работу, Виктор спросил про Настю.

– Она на субботнике. Студентов на расчистку трамвайных путей отправили, – пояснила Лариса.

– А как мама? – посмотрел гость в сторону Анны Ефимовны.

– Утром была в порядке, если можно так сказать, – вздохнула женщина. – Я весь день в очереди за костяным жиром простояла, только пришла.

– Бабушка уже холодней, чем стенка, – подала голос Катька, лежавшая рядом с Анной Ефимовной.

Лариса бросилась к кровати свекрови и через мгновение повернулась к Солудеву побледневшим лицом:

– Умерла.

Виктор подошел удостовериться. Анна Ефимовна скончалась, прижимая к груди икону Спасителя.

– Что же делать? – растерялась Лариса. – Надо бы Алексею сказать, а он и так еле живой. Мы и похоронить-то не сможем. Где взять гроб, чем заплатить могильщикам?

– Тут я смогу помочь, – горестно произнес капитан НКВД. – Сейчас вызову через управление машину для перевозки тела и организую захоронение.

Последующие полчаса Лариса провела словно в забытье. Машина, вызванная Солудевым, приехала неожиданно скоро.

– Икону вон как сильно прихватила… – пожаловался пожилой санитар, попытавшись вытащить из закостеневших рук семейную реликвию. – Чего делать-то?

Он посмотрел на офицера НКВД, но тот переадресовал вопрос Ларисе. Та не сразу поняла, о чем ее спрашивает Виктор, она чувствовала себя виноватой перед мужем за то, что не смогла уберечь его мать. Очнувшись, отрицательно закачала головой.

– Нет, не надо икону вытаскивать. Анна Ефимовна больше месяца с ней пролежала, не желая расставаться, так и похороним.

– Проверю насчет иконы, – предупредил санитаров Солудев.

– Да что ж, мы не люди, что ли? – обиделись те, осторожно укладывая тело покойницы на носилки.

Виктор еще минут сорок посидел с женой друга, успокаивая ее, насколько позволяло красноречие, а когда вернулся с работы Вячеслав, ушел, пообещав заглядывать.

– Надо карточки ее за декабрь сдать, – почему-то вспомнилось Ларисе.

– Бабушка бы такого не одобрила, – возразил Вячеслав матери. – Может, она и умерла в начале месяца, чтобы мы жили.

Слезы вырвались из Ларисиных глаз. Она оплакивала бабушку своих детей и мать мужа, которая отказывалась от пищи, лишь бы у ее внуков был шанс дожить до лучших времен.

Вечером у старшего майора госбезопасности Огурцова проходило совещание. После показаний Артема Выкина капитану Солудеву и его группе поручено провести аресты и обыски на квартирах Соскова и в деревне Каменка, где располагалась воровская малина рецидивиста по кличке Дед. Кроме того, по всем отделам Ленинграда и Ленинградской области разослать ориентировки на лиц, имеющих хотя бы малейшее отношение к хищениям продовольствия. Другим оперативным группам поручалось устроить облавы в местах возможного скопления остатков криминального элемента, чтобы лишить разыскиваемых возможности уйти на дно.

Выезд капитана Солудева в деревню Каменка ничего, кроме разочарования, не принес. Пока проводился обыск, капитан опросил сельскую администрацию и установил фамилии лиц, проживавших в доме, хотя и понимал, что сейчас преступники скрываются наверняка по другим фальшивым документам. Не дожидаясь окончания осмотра, он с частью группы отправился на квартиру бывшего начальника Бадаевских складов, которого не так давно допрашивал в своем кабинете. На стук в дверь никто не открыл, и группа с двумя понятыми взломала замок. Уже с порога Солудев понял, что здесь произошло преступление. На это указывал беспорядок в прихожей и в гостиной.

– Товарищ капитан! – прервал течение его мыслей голос участкового милиционера. – Здесь следы крови. – Старшина указал в сторону чугунной ванны, на белой эмали которой четко проглядывали засохшие серо-бурые пятна.

– А где же тело? – моментально отреагировал Солудев.

– Тело? – Участковый пожал плечами, не понимая, почему работник уголовного розыска подозревает совершение в квартире убийства.

А Виктор, едва увидев кровь, ни секунды не сомневался: Сосков убит. Он уже понимал, что за этим стоит вор-рецидивист Нецецкий. Бандиты старательно уничтожали всех свидетелей, чтобы скрыть хищение продовольствия. Распорядившись о вызове эксперта-криминалиста для фиксации и изъятия следов преступления, Солудев отправился с докладом к Огурцову. Несмотря на отсутствие задержанных преступников, он был очень доволен сегодняшними результатами, так как интуиция подсказывала ему: убийство Павлухова, его водителя и Софьи Вайнштейн (а также наверняка Соскова) и хищения продовольствия с Бадаевских складов – дело рук одной и той же банды.

«Жаль, Петраков ничего пока не знает, – вспомнил Солудев о своем больном коллеге, – то-то порадовался бы».

У Марии был выходной. Вот уже вторую неделю она работала в районных банях кастеляншей, но ее 125 граммов хлеба и продуктовые карточки служащей не внесли существенных изменений в рацион Петраковых. И все же ей нужно было работать, так как иждивенцев стали заставлять нести трудовую повинность, а вкалывать по восемь часов на расчистке улиц от завалов и снега у нее просто не было сил. Здесь же она занималась выдачей чистого и приемкой грязного белья, что, конечно, не прибавляло ей любви банщиц, которые норовили подсунуть посетителям грязную простыню или того больше – украсть комплект простыней, чтобы обменять их на рынке на съестное. Единственным преимуществом была возможность бесплатно помыться и провести своих родных, что на текущий момент было очень кстати.

Марии не нравились ее должность и трудовой коллектив, состоящий, за исключением коменданта, из одних женщин. Даже в мужском отделении работали две еще не старые женщины. Это было возмутительно, несмотря на утверждение банщиц, что нынешний голодный мужик уже ни на что не способен. Мария все равно этого не понимала и смотрела на женщин с брезгливостью. Неоднократно в ее смену у посетителей случались голодные обмороки, а один раз прямо в мыльне умер пожилой мужчина. Комендант, торопившийся к городскому начальству, оставил Марию за себя, приказав вызвать труповозку и оказать содействие санитарам в вывозе тела. Сопровождая туда санитаров, оказавшихся женщинами, она увидела обнаженных мужчин, и первое, о чем подумала, было: какие все худющие. Мужчины, озабоченные только тем, чтобы побыстрее набрать в шайки чуть теплую воду и успеть намылиться и сполоснуться, пока она не остынет, совершенно не реагировали на появление трех женщин. Как, собственно, не обращали внимания и на тело пожилого мужчины, переступая через него, словно через валежник. И тогда Мария поняла, что чувствует себя не женщиной рядом с голыми мужчинами, а скорее врачом на осмотре в туберкулезном диспансере, где всех пациентов, словно перед смертью, пустили помыться. Чтобы избавиться от этого ощущения, она предалась приятным воспоминаниям о Брониславе Христофорове. Мысленно пережив романтику их довоенных встреч, Мария решила на следующий день после дежурства вместе с дочкой навестить его.

Одевая утром Катю, она вдруг подумала: а ведь любовник может и не обрадоваться их неожиданному визиту, как один раз было. Девочка очень не хотела идти на морозную улицу, но мать шепнула ей на ушко: они пойдут в гости, где ее угостят конфетами. Мария приберегла карамельки, чтобы потихоньку скормить Кате, но теперь те семь конфеток взяла с собой.

Трамваи из-за снежных заносов, перебоев с электричеством и завалов не ходили. Ленинградцы, сосредоточенные на себе, с отстраненными лицами шествовали по улицам в разных направлениях, останавливаясь, как правило, около магазинов, чтобы узнать, что ожидает та или иная очередь, и оценить свои шансы. Крупа в последнее время бывала очень редко, а макароны темные, плохого качества. Вместо мяса удавалось иногда отовариться крупяными консервами с жиром.

На пути матери с дочкой показалась продуктовая палатка, к которой на их глазах стали подбегать люди, образовывая новую очередь. Женщина, захваченная общим чувством, подхватила дочь и поспешила занять место.

– Пиво по карточкам щас давать будут, – возбужденно сообщила девушка с лихорадочно блестящими глазами.

У Марии были с собой общие карточки, в том числе и на спиртное, и она в очередной раз порадовалась удачливому дню. Вскоре и правда на грузовике привезли несколько десятков ящиков, объявив, что после обеда привезут еще. Через полтора часа приподнятого настроения Мария получила на семейные карточки четыре бутылки пива – по числу взрослых членов семьи, включая умершую бабушку. Детям пиво было не положено. Строго для себя Мария решила, что угостит Бронислава лишь одной бутылкой пива, полученной по карточке умершей матери, а оставшиеся три отнесет домой.

Христофоров долго не откликался, и Мария уже решила уходить, но едва стала спускаться, как за спиной раздался щелчок внутренней задвижки, и дверь открылась.

– Это ты? – В проеме показалось опухшее до неузнавания лицо бывшего артиста. – Опять с дочерью пришла?

– Да, с Катей, – опешила женщина.

– А что у тебя в сумке? – поинтересовался бывший любовник.

– Пивом отоварилась, – поделилась радостью Мария.

– Заходи. – Дверь гостеприимно распахнулась.

– Мама, я не хочу, – закапризничала Катя, – пойдем домой, дядя плохой.

– Что ты, дурочка! – Женщина в беспокойстве оглянулась, но Бронислав уже ушел в комнату. – Ты разве забыла, что тут тебе карамельки дадут?

Девочка, вспомнив про конфеты, покорно пошла за матерью. Христофоров лежал на диване в гостиной, зарывшись под одеяло.

– Ты заболел, Броня? – встревожилась Мария.

– Нет, просто собрался умирать, – совсем без былого актерского пафоса ответил Христофоров, отчего женщине стало страшно.

– Что ты глупости городишь? – отругала его Мария. – Хоть бы Катю постеснялся.

– При чем здесь твоя дочь? – Христофоров выделил слово «твоя». – У меня два дня назад на рынке карточки украли.

Марию обдало жаром от такой ужасной новости. Карточки не подлежали восстановлению в случае утраты или кражи, что почти всегда означало смерть от голода.

– Когда ты последний раз ел? – вырвалось у нее. Она попросила дочь посидеть в другой комнате и открыла пиво. – На, попей.

– Мне бы хлеба кусок… – буркнул Христофоров, прикладываясь к пиву.

– Я же не знала, – тяжело вздохнула женщина, протягивая ему карамельки.

Бронислав Петрович стал разворачивать конфеты и отправлять их в рот, словно кусочки воблы, запивая пивом.

– Я дочери сказала, что ты ее конфетами угостишь, – прервала его пиршество Мария, видя, что осталась одна карамелька.

– Она ими еще не наелась? – с сильным раздражением огрызнулся Христофоров, но потом, словно опомнившись, отложил конфету. – Отдай ей.

– Ты сам ее угости, – попросила мать. – Это же твоя дочь.

Христофоров допил пиво и бросил косой взгляд на ее сумку.

– Ну как же ты теперь-то будешь? – переживала за его судьбу женщина.

– Помру я, Мария, – уже с налетом театральности произнес Христофоров.

– Чем же тебе помочь? – расстроилась она, понимая, что вообще-то помочь нечем.

– Еще месяц назад врач в госпитале сказал, что мне мясо нужно есть для поправки, а я так его и не ел. Теперь и вовсе не выжить.

– Да где же мясо достать? – сокрушенно закачала головой Мария. – Если бы я могла, я бы все для тебя сделала.

– Красиво заявлено, – ухмыльнулся Бронислав, – а на деле пустые слова.

– Вовсе нет! – обиделась женщина. – Просто я сейчас ничего не могу для тебя сделать.

– Можешь, – возразил Христофоров.

– Что? – не поняла Мария.

– Принеси мне вашу кошку, – ошарашил ее Христофоров.

– Барматуху? Зачем?

– Это единственное, что спасет от смерти меня, – умоляюще посмотрел на нее Христофоров.

Мария поняла, ужаснулась и замолчала, не зная, что ответить отцу своей дочери. Отношение Петраковых к Барматухе уже давно было как к члену семьи. Кошка последний месяц не реже двух раз в неделю приносила в комнату худющих крыс, которые неведомо как еще оставались в блокадном городе. Это позволяло их семье поддерживать жизненные силы. С другой стороны, кошка оставалась всего лишь животным…

– Вот-вот, а ты говоришь, что все для меня сделаешь, – съязвил Христофоров.

– Ну… – все никак не могла определиться женщина. – Она же кошка, сегодня пришла, а завтра может и не прийти…

– Завтра ее другие поймают и съедят, – жестко произнес Бронислав.

– Да как я ее поймаю? – зацепилась за последнюю отговорку Мария. – По всему городу искать?

– А не надо искать, она в подвале продуктового магазина живет, оттуда и крыс вам таскает, – удивил Христофоров осведомленностью. И признался: – Я вчера ее выследил. Но ваша кошка ко мне не подходит, сколько я ее ни подманивал. А к тебе мигом прибежит.

– Жалко ее, Броня, – вздохнула женщина.

– Конечно, пусть по подвалам рыскает, может, до победы доживет, – чеканя каждое слово, произнес Христофоров. – А когда наша дочь вырастет, ты не забудь ей рассказать, на что ты променяла жизнь ее отца.

Бронислав Петрович впервые произнес «наша дочь», и Мария согласилась. Они договорились вечером встретиться у магазина.

Всю дорогу обратно мать с дочерью ехали молча. Только у самого дома Катя вдруг прижалась к Марии и прошептала очень тихо, словно извиняясь за детскую шалость:

– Не отдавай нашу Барматусю дядьке. Он плохой, хочет ее съесть.

– С чего ты взяла?

– Я слышала нечаянно.

– Тебе показалась, не говори ерунды, дядя пошутил.

Все оставшееся до вечера время Мария беспокоилась, что дочь станет рассказывать об их визите к Христофорову и о подслушанном разговоре, поэтому она ни на секунду не оставляла ее наедине с другими членами семьи. Но опасения не оправдались – Катя принялась играть с Андрейкой в госпиталь, обматывая ему голову кухонными тряпками, словно тяжелораненому бойцу, и полностью забыла о произошедшем.

В субботу утром решено было поехать на рынок, чтобы обменять муку на свечи и лампадное масло. Баба Фрося отвесила на безмене два килограмма драгоценного продукта, передала Зарецкому, и они с Николкой тронулись в путь. Из-за того что трамваи не ходили, прохожих на улицах было чуть больше, чем обычно. Последние две недели прекратились воздушные налеты, и люди как-то успокоились. Правда, обстрел из дальнобойных орудий продолжался, но они не шли ни в какое сравнение с теми разрушениями, которые несла вражеская авиация.

В кармане Ванькиного тулупа лежал двухсотпятидесятиграммовый кусок хлеба, аккуратно завернутый в чистую тряпицу. Хлеб испекла Ефросинья, и Цыган сэкономил его для Насти. Выпекаемый бабой Фросей хлеб не шел ни в какое сравнение с тем мокрым и безвкусным, которым отоваривали карточки, и молодой человек знал, как обрадуется изголодавшаяся девушка гостинцу. Спутники не разговаривали, чтобы экономить силы, но на подходе к Кузнечному рынку оба чувствовали себя уставшими.

Народу на рынке было много, не менее двух тысяч человек, а товару – на несколько десятков дореволюционных золотых рублей. Процветала меновая торговля. Предметы первой необходимости – керосин, дрова, табак, спички, одежда, обувь и разные хозяйственные вещи – предлагались в обмен на сельскохозяйственные продукты. Самый большой спрос был на жмыхи, самовары и печки-буржуйки. За деньги можно было купить только из-под полы, то есть тайком. Деньги потеряли свое свойство универсального товара вследствие боязни торгующих быть обвиненными в спекуляции и подвергнуться аресту. Меновая же торговля не преследовалась милицией, а продажа по спекулятивным ценам всегда означала одно и то же.

Зарецкий понимал, что на рынке орудуют легавые, поэтому не спешил подойти к торговцу, предлагающему к обмену пачку тонких церковных свечей. Словно в подтверждение его мыслей, двое переодетых в штатское милиционеров подошли к человеку с буханкой хлеба весом в полтора килограмма.

– Я не продаю, я меняю! – попытался возмутиться тот, но его не стали слушать и увели.

– Он же ни в чем не виноват, – подал голос Николка.

– Надо было распилить буханку на куски, как делают все, а он целиком припер, вот и вызвал подозрение в хищении, – попытался пояснить Зарецкий, но Николка все равно не понял.

Иван попытался выяснить цены рынка на продовольствие, однако не смог, так как они были неопределенными. Цыган прошелся еще немного, выясняя стоимость одежды и других вещей. Тут разброс был еще больше. Приличный костюм шел за три-четыре килограмма продовольствия, а новые ботинки на резиновой подошве всего за триста граммов хлеба. Патефон с пластинкой Утесова продавался пожилой женщиной за килограмм хлеба или полкило сахара. А велосипед, видимо, из-за не сезона или огромной нужды хозяина, всего за два килограмма хлеба. Прочувствовав окончательно всю атмосферу рынка и оглядевшись по сторонам в поисках переодетых легавых, Иван наконец подошел к седовласому бородатому мужчине в обычной одежде, но своим видом напоминающему церковного служащего. Он держал в руках пачку тонких свечек.

– Продаешь, папаша? – поинтересовался Зарецкий.

– Да, сын мой, – ответил мужчина, подтверждая догадку Цыгана. – Вот только люди не хотят свечей, которые быстро прогорают, желают с руку толщиной.

– И че просишь за пачку?

– За полбуханки отдал бы, – неуверенно произнес священник.

– А масла лампадного у тебя случайно нет?

– Мил человек, его во всем городе нет, вместо него православные общины другие средства пользуют, – осведомленно пояснил мужчина.

– Просвети, – попросил Зарецкий.

– Можно веретенное масло смешать на треть с керосином, правда, коптить будет, – стал перечислять мужчина. – В аптеках бывает репейное масло, камфорный спирт. Так же неплохо горят скипидар, олифа, машинное масло…

– Слушай, отец, – прервал его Зарецкий, – ты просто скажи, у тебя нет пары литров какого-нибудь масла для лампад?

– Есть два с половиной литра, – кивнул мужчина. – А что взамен дашь?

– Мучицы собственного помола, без примесей.

– Ржаной? – заинтересовался собеседник.

– Пшеничной, – с чувством превосходства сообщил Иван.

– И сколько насыплешь за свечи и масло?

– Может, полтора кило, – начал осторожно торговаться Зарецкий.

– Маловато, – произнес мужчина после некоторых подсчетов.

– Ну, как знаешь, – повернулся к нему спиной Зарецкий, показывая, что уходит.

– Подожди, мил человек! Добавь до двух килограммов? – заволновался бородач.

– По рукам, – согласился Цыган, не желая слишком долго толкаться на рынке.

После обмена Зарецкий отправил Николку домой, а сам пошел к университету.

– А я ждала тебя, – были первые слова девушки, когда она увидела его у входа, – была уверена, что ты именно сегодня придешь.

– Да я бы и не уходил, если б можно было, – приобнял девушку Зарецкий, вглядываясь в ее глаза, словно ища одобрения.

– Ну целуй, что же ты… – кокетливо улыбнулась Настя, подставляя щеку.

Морозец уменьшился, и молодые люди решили пойти прогуляться по Летнему саду. Всю дорогу беседовали на отвлеченные темы, хотя Цыгана подмывало продолжить начатый им разговор о женитьбе. Настя вспоминала свои занятия в конно-спортивной секции и вообще о довоенной жизни, а Ванька внимательно слушал, понимая, что эти воспоминания хоть ненадолго помогают ей вырваться из суровой действительности. Несмотря на конец декабря, Летний сад был по-своему красив. Они присели на скамейку, и Зарецкий достал кусок припасенного для девушки хлеба.

– Попробуй, Николкина бабушка сама испекла.

– Ой, он теплый, – удивилась девушка, благодарно беря хлеб в руки, – наверное, от твоей груди нагрелся.

– От сердца, – улыбнулся Зарецкий, довольный тем, что получил возможность вернуться к интересующей его теме. – Ты же знаешь, как оно пылает.

Получилось немного пафосно, но Анастасию это ничуть не покоробило. Но она смутилась, понимая, что Иван опять станет просить ее выйти за него замуж.

– Только ты тоже съешь кусочек, – предупредила любимого девушка, – иначе я есть не буду.

Когда с хлебом было покончено, Настя спросила:

– Вань, а ты на самом деле меня любишь?

Цыган удивленно посмотрел на нее, пытаясь сообразить, шутит она или нет.

– Ты не обижайся, просто сейчас у людей сил нет, даже на то, чтобы работать… – пояснила Анастасия.

– Ты мне сил только прибавляешь, – ласково перебил ее Зарецкий.

– И как же нам быть? – озабоченно нахмурилась девушка. – Ведь мой отец будет против нашей свадьбы. Да и мать тоже.

– А помнишь, в царские времена невесту тайком увозили, и влюбленные венчались в первой попавшейся церкви, – то ли шутя, то ли серьезно произнес Зарецкий.

– Мы же в блокаде, – грустно вздохнула Настя, – куда ты меня увезешь?

– Ну, до церкви в Волковой деревне я смогу тебя довезти.

– Ты на самом деле так сильно этого хочешь? – спросила Настя.

– Да! – чуть не крикнул Иван.

– Тогда… Если только скрытно, чтобы никто не знал… – с трудом выдавила из себя девушка, опустив в смятении глаза. – Но только я буду жить со своей семьей.

Последнее ее предупреждение для Зарецкого уже не играло никакой роли, поскольку его окатило волной дурманящего счастья от ее согласия настолько сильно, что он, замычав от удовольствия, сполз со скамейки к ее ногам прямо на снег. Анастасия, увидев его мальчишескую реакцию, словно заразившись от него настроением, плюхнулась рядом и по-хулигански стала забрасывать снегом. Ванька ответил тем же, и через несколько минут они, облепленные снегом, уже не замечали ничего вокруг, забыв про блокаду, про голод и смерть. Их широко раздувающиеся ноздри ловили совсем другой запах – запах любви, исходящий друг от друга.

Иван проводил свою невесту до двери квартиры и все никак не мог с ней расстаться, не выпуская ее руки из своих ладоней.

– Когда? – требовал он ответа о дне венчания.

– Давай месяца через два, – стоя у порога своего дома, чего-то испугалась и попросила отсрочки Анастасия.

– А пораньше? – обиженно заканючил Ванька, состроив такую жалостливую физиономию, что Насте стало одновременно его жалко и смешно.

– Хорошо, через месяц после того, как будут готовы колечки, – сдалась Анастасия.

– Здорово! – довольно заулыбался Зарецкий. – Завтра же займусь кольцами.

Он внимательно посмотрел на тонкие девичьи пальчики, словно снимал размер ее безымянного пальца.

– Только не надо дорогих, – заволновалась Настя. – Пусть будут серебряные, а то и вовсе мельхиоровые. Главное, чтобы гладенькие.

Цыган уклонился от обсуждения этого вопроса, зная заранее, что никаких других, кроме золотых, он доставать не будет.

Радостная Анастасия ввалилась в квартиру, но, увидев свое сияющее лицо в зеркале коридора, заставила себя успокоиться.

В комнате она застала плачущих детей, свою мать и Марию. Не было только Славки, который еще не вернулся со смены.

– Ну вот, еще одна сейчас меня пилить будет за то, что я человеку жизнь спасла, – недружелюбно отреагировала тетка на приход племянницы.

– А что произошло? – недоуменно оглядела девушка всех по очереди, остановив взгляд на матери.

– Барматуху, нашу кормилицу, Мария отдала Христофорову, – гладя ревевших Андрея и Катю, грустно произнесла Лариса.

– Как отдала? – не поняла Настя.

– Вместо еды, – подала голос Катя и зарыдала с новой силой.

– Ребята со двора сегодня рассказали Андрюшке о том, что вчера поздно вечером твоя тетя и какой-то мужчина выманили из подвала магазина нашу кошку, и… – Лариса не стала передавать подробности, чтобы не травмировать еще больше детскую психику.

– Он ее головой об стенку ударил! – захлебываясь в плаче, сам выдал подробности Андрей.

Анастасия вопросительно посмотрела на Марию и, поняв по выражению ее лица, что это чистая правда, заплакала, не сдержав жалости к всеобщей любимице.

– Что вы на меня так смотрите? – взорвалась Мария. – Бронислав, между прочим, отец моей дочери!

– Неправда, мой папа на фронте, а он живодер, – моментально отреагировала Катя.

Лариса молча переглянулась с дочерью, которая, услышав такое, даже перестала плакать, но ничего не стали переспрашивать у сестры их мужа, словно этих слов и не произносилось. Понимая, что она сорвалась, Мария, еще больше злясь на всех и на себя в том числе из-за того, что ее тайна открылась, быстро оделась и вышла на улицу, сказав, что пойдет отоваривать продуктовые карточки.

– Вот те на… – только и сказала мать Анастасии, с жалостью гладя по головке Катю, показывая дочери, чтобы та не обсуждала эту тему при детях.

После истории с кошкой, не выдерживая продолжающегося осуждения близких, а самое главное, отчуждения собственной дочери, Мария все чаще после работы стала ходить к Христофорову, оставляя Катю на Ларису. Бронислав Петрович, употребив несчастное животное в пищу, и вправду немного отошел, стал бодрее и более оптимистичен. Зная, что Мария работает в банях, он как-то предложил ей заняться воровством мыла и других банных принадлежностей, которые сам продавал бы на рынке, а вырученное делил с ней пополам. Женщина была не против, но для того, чтобы хищения проходили гладко, ей нужно было найти общий язык с завхозом бань – Тамарой Сергеевной Кроль. Эта сорокалетняя женщина имела хорошие связи в комендатуре города и в милиции и наравне с директором распоряжалась единственным в банях отдельным банным блоком. В данную парилку, не сообщающуюся с общим залом, захаживали ответственные работники НКВД, комендатуры и горисполкома, поэтому мыло, выдаваемое на банный комплекс, легко списывалось без страха быть пойманными за руку отчасти из-за расчета на помощь влиятельных клиентов. В отличие от посетителей общей бани, данные мужчины выглядели словно только что приехали с курорта после длительного отдыха. Во время их визитов завхоз обслуживала клиентов самолично, принося им в раздевалку банные принадлежности, а также самовар. Мария как-то заметила, что Тамара часто подолгу задерживалась внутри банного блока, а когда выходила, то была почему-то мокрая и нетрезвая.

В силу своих обязанностей Мария должна была получать на общее отделение львиную долю мыла, которое имело огромный спрос на рынке, но Кроль выдавала мизерное количество, из которого что-либо украсть попросту было невозможно. Однажды в свое дежурство Мария наконец решилась поговорить с завхозом и попросить увеличения нормы выдачи мыла. Когда в бане прекратилась подача воды, а в последнее время такое случалось все чаще, Мария постучалась в дверь складского помещения, являвшегося по совместительству кабинетом завхоза. Помимо стеллажей с материальными ценностями здесь стояли стол, кушетка и многое другое, что позволяло Тамаре Сергеевне чувствовать себя на работе более чем комфортно. Увидев сотрудницу, она, против обыкновения, не стала разговаривать в дверях, а пригласила войти.

– Давно к тебе приглядываюсь, – не став выяснять причину ее визита, начала разговор Тамара Сергеевна. – Твой муж, кажется, на фронте, а у тебя дочка маленькая?

– Да, – удивилась такому вниманию Мария.

– Тяжело, наверное? – вздохнула Кроль. – Ты вообще-то видная женщина, только исхудала сильно.

– А кому сейчас легко? – усмехнулась ее подчиненная.

– Да, всяк трудится, как может, лишь бы выжить, – кивнула завхоз. – А ты чего зашла?

Мария не знала, как поделикатней изложить свою просьбу, но все же решилась.

– Да все думаю, как ноги не протянуть. У меня же дочка, и я за нее в ответе. Вот и подумала вас попросить чуть побольше мыла выдавать, чтобы можно было хоть по куску в смену для себя сэкономить.

– Голодно? – догадалась Кроль. – Так если с мылом поймают, лет десять получишь.

– А иначе с голодухи ноги протянешь, – обреченно вздохнула Мария.

– И так бывает, – в тон ей вздохнула завхоз, внимательней оглядев ее ноги в шерстяных колготках, и задумалась.

– Уж не знаю, может, и впрямь тебе помочь?

– Ох… – не выдержала радости Мария.

– Побереги эмоции, – осекла ее Кроль. – Я не про мыло, другую поддержку хочу тебе оказать.

– Какую? – недоверчиво и немного разочарованно поинтересовалась Мария.

– Сперва ответь: хорошо ли я выгляжу? – попросила Тамара.

Вопрос был лишним. Мария сразу обратила внимание на ее внешний вид: Кроль разительно отличалась от других женщин-блокадниц в первую очередь здоровым цветом лица и легким румянцем, что сразу бросалось в глаза на фоне серых, опухших от недоедания лиц. То же можно было сказать о ее крепкой фигурке.

– А выгляжу я так и с голоду не пухну за счет того, что умею угождать начальникам, которые специальный банный блок посещают, – перешла к сути Тамара Сергеевна.

– Продуктов подбрасывают, – поняла Мария.

– Еды кое-какой перепадает после их пьянки, – кивнула женщина. – Но главное – не тот рацион.

– Не понимаю, – пожала плечами Мария.

– У тебя муж первым мужчиной был? – неожиданно совсем не по теме разговора задала вопрос Кроль, закуривая «беломорину».

– Да нет, – смутилась Мария, совершенно сбитая с толку.

– И другие были? – пыхтя папиросой, продолжала своеобразный допрос собеседница.

– Да, – тихонько призналась Мария, вспомнив про отца своей дочери.

– Ну, тогда слушай, – немного оживилась Кроль. – Я только и живу за счет мужской спермы. Мне о ее питательных свойствах один мой любовник до войны рассказывал. В ней чистый белок. А где сейчас белок? Мяса-то нет. А эти клиенты ходят сытые, раскормленные, знать не зная про голод. Вот я их и дою.

– Как это? – ужаснулась всему услышанному Мария.

– Обыкновенно, – отмахнулась Кроль. – Весь фокус в том, что белок нужно глотать, иначе толку мало.

Мария замолчала, поняв, о чем говорит ей женщина.

– Так вот, – по-своему расценила ее молчание Тамара. – Ты баба видная, поэтому, если хочешь, можешь со мной посменно обслуживать спецблок, а то в последнее время начальников все больше стало ходить. Не пропадать же продукту.

При последних словах она хрипловато засмеялась.

– Так что, ты согласна или тебе не по нутру такой рацион? – подозрительно вглядывалась в нее Кроль, словно начиная жалеть о своей откровенности.

– Я сразу не могу сказать, нужно подумать, – выдавила Мария.

– Но учти: станешь языком трепать, мигом отсюда вылетишь, – пригрозила Тамара.

– Да нет, я в этом ничего предосудительного не вижу, – догадалась о ее мыслях Мария.

– Я бы могла Светке-банщице предложить, она бы согласилась, но уж больно тощая, посетители будут недовольны.

– Да я не отказываюсь, – почему-то испугалась Мария, – просто неожиданно это как-то.

Отработав свою смену, Мария, до возвращения домой, забежала к Христофорову и пересказала разговор с завхозом.

– Ты представляешь, какую гадость она мне предложила! – негодовала женщина.

– Да, неожиданное предложение. С одной стороны… – потянуло на философию Бронислава Петровича. – Хотя сейчас главное выжить, поэтому одни кошатинку едят, другие человечинку. Чего ж удивляться, что женщина за счет своей природы выжить хочет.

– Ты что же, считаешь возможным такое занятие для нормальной, уважающей себя женщины? – не поняла Мария.

– Мое самоуважение не помешало вашу кошку съесть, – недобро усмехнулся Христофоров.

– Так, может, мне согласиться, чтобы в брюхе сытнее было? – напрямую спросила Мария.

– Решать тебе, – отвернулся он от матери своей дочери. – Однако будь я женщиной, то, наверное, плюнул бы на мораль.

– И ты мог бы и дальше общаться с женщиной, зная, чем она занимается? – удивилась Мария.

– Если женщина приносит себя в жертву с тем, чтобы ее родные и близкие не испытывали смертельную нужду, то я не только общался бы с ней, а даже боготворил, – эмоционально произнес Христофоров, явно намекая на то, что Мария и ему смогла бы оказать продуктовую помощь.

– И замуж бы ее взял? – впервые, после отказа Христофорова признать ребенка, с потаенной надеждой спросила Мария.

– Да, – однозначно ответил Христофоров, по взгляду которого можно было понять, что он понимает подтекст вопроса женщины.

– И никогда не попрекнул бы этим? – уточнила женщина, все еще до конца не веря в его искренность.

– Клянусь, – немного устало произнес Христофоров, который с трудом сдерживал подкатывающее раздражение, но старался уговорить сомневающуюся женщину, понимая, что от этого может зависеть и его жизнь.

В следующую смену Мария с утра пораньше подошла к Тамаре Сергеевне.

– Ну и правильно решила, девка, – кивнула та. – Сегодня вечером должны заглянуть несколько офицеров тыловой службы, вот и начнешь осваиваться.

– Как, вот так сразу? – опешила женщина.

– А чего тянуть. Я хоть отдохну немного, – отчеканила Кроль.

Вечер прошел для Марии словно в наркотическом сне. Лиц трех офицеров, пришедших в спецпарилку, она не запомнила, так как, стараясь заглушить чувство стыда, залпом выпила стакан водки под одобрительный хохот мужчин. Поздно вечером она проснулась в комнате отдыха совершенно голой. На столе остались четвертинка хлеба, небольшой кусок надкушенного сала и разрезанная на половинки луковица. Собрав их в узелок, Мария поспешила покинуть баню до наступления комендантского часа. На душе было так тяжко, что ей даже показалось, будто сторож дядя Митя, закрывавший за ней дверь, смотрел на нее осуждающе, словно знал о ее падении. Ноги отказывались идти домой, и Мария решила заскочить к Христофорову.

Бронислав Петрович выслушал ее истерику и даже прижал к себе, нашептывая на ухо успокаивающие слова. В его руках она успокоилась и, вспомнив про «трофей», решила поделиться его частью.

– И это все? – удивился Христофоров.

– Да, там больше ничего не было, – виновато пожала плечами женщина.

– В следующий раз тебе не надо пить, – жестко произнес Бронислав Петрович. – Ты должна побольше продуктов из клиентов выбивать. А то как же такую малость на всех разделить? Ее и на одного человека не хватит.

– Что же делать, Броня? – огорчилась женщина.

– Неси, раз так вышло, дочери. А мне, может быть, в следующий раз чего-нибудь достанется, – тяжело вздохнул Христофоров.

– Да ладно, Броня, ешь уж ты, раз так вышло. В следующий раз буду умнее, – попалась на его удочку женщина, которой стало очень приятно, что он проявил заботу об их ребенке.

Христофоров не стал спорить.

Немного придя в себя и успокоившись, Мария поспешила домой, окончательно утвердившись в мысли, что все сделала правильно.

Через несколько дней, после получения согласия Анастасии на церковное венчание, Зарецкий решил договориться с отцом Амвросием, чтобы тот провел обряд. В то утро настроение у жильцов церковного флигеля было не самое радостное. Запасы муки подошли к концу, а хлебные карточки никак не удавалось отоварить из-за постоянных перебоев с доставкой хлеба в магазин. Прихожане, которые приезжали на службу из разных частей города, утверждали, что это связано с перерывами подачи воды и электричества на хлебозаводы. Поэтому хлебные лепешки, которые испекла из остатков мучицы Ефросинья, теперь состояли наполовину из жмыха. Как всегда, сотворив молитву перед началом трапезы, мужчины принялись пить кипяток, подкрашенный пригоршнею сушеных плодов боярышника.

– Кисленький, – подал голос Николка, отхлебнув из кружки.

– Зато в ягодках польза большая, – вздохнула баба Фрося.

– А ты чего не ешь? – поинтересовался Николка, обратив внимание на сосредоточенный вид Ивана.

– Что-то произошло? – заметил странное поведение молодого человека и священник. – Какие-нибудь неприятности?

– Наоборот, – откликнулся Зарецкий, дождавшийся своего часа. – Я очень счастлив и хотел бы, чтобы вы все поддержали меня в моей радости, разделили ее со мной. Просто не знаю, как все сказать, вот и задумался. Может, неурочный час для этого.

– Темнишь… – усмехнулся священник. – Конечно, мы за тебя порадуемся, если ты наконец расскажешь, что за счастье тебе улыбнулось.

– Я хочу жениться, – выпалил Иван. – Вы обвенчаете меня с любимой?

– Стой, стой! – опешил батюшка. – Расскажи, кто твоя избранница…

– Это Настя, – исказилось гримасой печали лицо Николки.

– Да, она. А ты как догадался? – удивился Зарецкий.

– Николка давно знает, ему сердце сказало, – угрюмо отозвался парень.

– Что ж, – на секунду задумался священник, – всегда приятно осознавать, что в такое тяжелое время у людей находятся силы для самого теплого и светлого чувства.

– А родители ее как, не против вашей свадьбы? – задала самый неприятный для Зарецкого вопрос баба Фрося.

– Они не знают, мы хотим венчаться тайно, – перешел к щепетильному моменту Зарецкий.

– А что так? – нахмурился священник. – Родительское благословение залог на дальнейшую счастливую жизнь. Нехорошо, словно ворам, хорониться.

– Я же судим был, а у нее отец работает в НКВД, – пояснил причину Цыган. – К тому же ее родители не сильно набожные.

– Ну, не знаю, не по нраву мне такая свадьба… – покачал головой отец Амвросий.

Все замолчали. Бабе Фросе было жалко Зарецкого, но она лишь вздыхала, не решаясь перечить священнику. Николка, не доев, встал из-за стола и юркнул к себе в комнатушку, а через мгновение вернулся.

– Амвросий, венчай их, иначе в грехе жить будут, – неожиданно заговорил Николка и разжал ладонь – на ней лежали два золотых обручальных кольца.

– Это от Николки тебе и Настеньке, – протянул он их Ваньке.

– Откуда? – обалдел от неожиданности Зарецкий.

– Родителей его кольца, – недовольно пояснила баба Фрося. – Единственное, что у него от них осталось.

– Я не могу взять, – замотал головой Иван.

– Николка давно знал, что одно из них будет у Настеньки. – Схватив Ваньку за руку, парень силой вложил в нее кольца.

– Вот так всегда, все за меня уже решил, – сдался отец Амвросий, растроганный Николкиным поступком. – Ладно, обвенчаю вас, возьму небольшой грех на душу.

Отец Амвросий позвал Ивана на службу, и тот не решился ему перечить в такой день. Народу в церковке было много. Правда, создавалось впечатление, что сюда приходили самые истощавшие от голода горожане. Как правило, они молча стояли всю службу и даже не крестились, словно сберегая силы на обратную дорогу домой. Часто среди них случались голодные обмороки. Оживали «доходяги» лишь с началом причастия – в их глазах появлялся живой блеск, а на восковом лице появлялось подобие улыбки. При чтении молитвы отец Амвросий несколько раз поймал себя на чувстве тревоги, которая неожиданно овладела его сознанием. Он отгонял неизвестно откуда взявшееся чувство, полагая, что это бесы пытаются помешать ему вести службу, но тревога не проходила. К ней примешивалось ощущение, будто кто-то за ним пристально наблюдает. Приступив к исповеди, батюшка пробежал глазами по лицам прихожан и наконец понял, что ему мешало вести службу – в очереди на исповедь стоял одетый в гражданскую одежду молодой офицер госбезопасности, с которым отец Амвросий имел неприятную беседу незадолго до открытия церквушки.

– Грешен, святой отец, – со странной улыбкой подошел он к священнику, когда настал его черед.

– Покайся в грехах своих, сын мой, – с трудом сохранив спокойствие, встретил его отец Амвросий.

– Грех мой в том, что я спас от расстрела одного священника, который обещал мне помощь, но потом обманул, – не склоняя головы, глядя прямо в глаза, произнес лейтенант.

– То не грех, а христианский поступок, за которой воздастся тебе в царстве Господа нашего, – поправил его отец Амвросий, с трудом унимая дрожь в ногах.

– Только для этого мне пришлось доложить начальству, что священник будет нам помогать, и теперь у меня могут быть неприятности за укрывательство врага, поскольку священник ведет себя как враг, – словно не в церкви, а на допросе прозвучали слова «исповедующегося».

– Чем же не по нраву его поведение? – не смог дальше выдерживать исповедальных интонаций Амвросий, переходя на мирской язык.

– Пришло несколько доносов на него: в его церкви раздают хлеб, который явно не по карточкам получен. И я убедился, что это правда. Так что жду вас, батюшка, пятого января у себя на исповеди, адрес, надеюсь, не забыли.

– Помню, – глухо вымолвил священник.

– И советую рассказать обо всем – и откуда хлеб, и о тех прихожанах, что в преступлениях каялись, в противном случае ничем вам помочь больше не смогу, – со скрытой угрозой произнес офицер, отходя в сторону.

Цыган сразу заметил, как изменился в лице отец Амвросий, выслушивая незнакомого молодого прихожанина, но не решался подойти ближе, чтобы не нарушать порядка. Но когда тот вышел из церкви, последовал за ним. А проводив его до трамвайного кольца, увидел, как он сел в темный автомобиль, за рулем которого сидел сотрудник НКВД. Ванька поспешил обратно в церковь и, едва дождавшись окончания службы, спросил священника о таинственном посетителе.

– Он приходил на исповедь, – ушел от прямого ответа отец Амвросий.

– С каких это пор работники НКВД к вам на исповедь стали захаживать? – съехидничал Зарецкий.

– Иван, ты мне допрос решил учинить? – нахмурился священник. Но тут же смягчился: – Ты лучше поторопись с венчанием. Числа до пятого января приходите с Анастасией.

– Чего так скоро? – удивился Зарецкий.

– А ты что, передумал? – улыбнулся отец Амвросий.

– Я? – возмутился подозрению Ванька. – Хорошо, пораньше так пораньше.

Из разговора со священником он понял: визит сотрудника НКВД каким-то образом касался его, поскольку священник, прежде с ним откровенный, что-то скрывает.

Отец Амвросий весь день обдумывал, как ему дальше быть. Он понимал – ему не выйти из здания НКВД, если не ответить на вопросы лейтенанта, но знал, что не сможет предать ни Зарецкого, принесшего муку, ни прихожан, доверивших ему свои тайны на исповеди. Ничего иного не оставалось, как молиться Господу, вручив свою судьбу в его руки.

Зарецкий отправился к Анастасии не в университет – занятия уже закончились, – а домой. Не решаясь подняться в квартиру, оставался у парадной. Однако ему повезло – из двери вышла Настя с ведром. Они столкнулись лицом к лицу, и девушка испугалась, но через мгновение повисла у него на шее. Ведро выскочило из ее руки и покатилось, издавая неприятный звук. А следом за сестрой выскочил ее брат.

– Вот те на! Я хотел проводить сестренку, а то людишки потемну лютуют, а, оказывается, у нее уже есть провожатый.

Влюбленные отпрянули друг от друга.

– Ладно, пойдем за водой втроем, раз так вышло, – обрадовался Вячеслав встрече с Зарецким, к которому он, в отличие от других членов семьи, относился с уважением, считая путевым парнем.

– Может, ты пойдешь домой, а я с Ваней вдвоем за водой схожу? – предложила Настя, чтобы остаться с любимым наедине.

– Дома холодней, чем на улице, я совсем околел, – закачал головой Славка.

– Хорошо, пойдемте вместе, – видя, что делать нечего, согласилась девушка, бросив на Зарецкого виноватый взгляд.

Вячеслав болтал без умолку, рассказывая о своей работе на мелькомбинате, о страшных слухах, которые стали наполнять блокадный город, о якобы появившихся бандах людоедов, о многой другой чепухе. Так за его монологом они дошли до Невы. И зачерпнули из реки воды. На обратном пути все трое молчали. Зарецкий потому, что в присутствии мальчика не мог сказать то, что он хотел, Анастасия пыталась скрыть от брата свои подлинные чувства к Зарецкому, а сам Вячеслав потому, что попросту устал.

Уже во дворе дома Анастасия поделилась радостью, вспомнив о недавнем разговоре с мамой, которой позвонили из госпиталя:

– Отцу стало лучше. Говорят, на следующей неделе можно будет к нему прийти, так как карантин снимут.

– Здорово, – улыбнувшись, кивнул Цыган.

– Быстрей бы отец вышел из больницы, – поддержал сестру Вячеслав, – а то малыши совсем худющими стали, как бы не заболели.

Парень взял у Зарецкого ведро с водой и пошел домой, заговорщицки подмигнув на прощанье.

– Вот… – Иван, как только он скрылся в подъезде, вытащил из кармана обручальные кольца. – Отец Амвросий согласен нас обвенчать на следующей неделе.

– Ой как быстро! – опешила Настя. Но голос ее звучал не испуганно. Она взяла маленькое кольцо и поднесла поближе, чтобы рассмотреть. – Какое красивое, – смущенно пробормотала девушка, возвращая кольцо.

– Значит, четвертого января… нет, лучше второго, – поправился Ванька.

– Хорошо, – улыбнулась Настя и, поцеловав Зарецкого в губы, выскользнула из его рук, скрывшись в подъезде.

Дед сразу отверг идею совершать убийства граждан на улицах города. По его плану Зинаида должна будет приводить жертв на квартиру. Она под видом торгашки примелькается на рыночной толкучке, предлагая имеющиеся у нее продукты в обмен на какие-нибудь дефицитные товары или продуктовые карточки. Заманивая выгодными условиями, Зинка станет предлагать потенциальной жертве сходить с ней вместе домой, где якобы хранятся продукты, а на самом деле ожидает засада Нецецкого и Федули. Бандиты ограбят и убьют приведенного человека, а потом отправят его тело в последний путь по тому же сценарию, что и Соскова.

В первую вылазку Зинаида взяла с собой три пачки «Беломорканала». Покупатели на папиросы находились быстро, но одни предлагали мало продуктов, а другие не имели на руках продуктовых карточек, что не позволяло Зинке согласиться на обмен. Через час к ней подошла женщина и предложила за папиросы два куска хозяйственного мыла. Покупательнице на вид было около сорока лет, она была в приличном драповом пальто с песцовым воротником. Ее здоровый вид сразу приглянулся Зинаиде.

– У вас только два куска? – поинтересовалась она, начиная играть свою преступную роль.

– Да нет, в сумке еще пять, да только два куска за три пачки папирос и так нормальная цена, – ответила жертва, недовольно поморщив носик.

– Я к тому, что у меня семья большая, и если менять, то на все мыло. Дома есть еще папиросы, но я остереглась идти со всем товаром. Сами знаете, как сейчас милиция лютует. Что ни день, облавы, – достаточно правдоподобно объяснила Зинаида свои намерения.

– Ну что же, давайте я вас подожду, а вы сходите и принесите еще десять пачек, – предложила женщина.

– Зачем же время терять? – возразила Зинаида. – Лучше сходить вместе, я недалеко живу, минут пятнадцать ходу отсюда.

– Ну, не знаю… – засомневалась охотница до папирос. – Хотя, ладно, пошли. Но я к вам подниматься не буду, подожду на улице.

– Как хотите, – Зинаида скрыла свое недовольство, начав лихорадочно обдумывать, под каким предлогом все же заманить ее в квартиру, тем более что жертва имела и товар, и продуктовые карточки. Для начала предложила: – Давайте, что ли, познакомимся. Меня зовут Светлана.

– Тамара Сергеевна, – нехотя представилась женщина.

– Муж, наверное, на фронте? – продолжала выяснять информацию о возможной жертве подручная Нецецкого.

– Нет, я не замужем. Точнее, была, но еще до войны развелась.

– Детишки, небось? – поинтересовалась Зинаида.

– Не сподобилась, – грустно произнесла женщина, для которой, похоже, это было больной темой.

– Ну и хорошо, – удовлетворенно выдохнула Зинаида, решив, что лучшего выбора на роль жертвы и не найти было.

– Почему хорошо? – Женщина удивилась такой ее реакции.

– А каково бы им было в этом аду? – вывернулась хитрая преступница.

– Наверное, вы правы, – пожала плечами собеседница, продолжив путь.

Они завернули за угол и оказались перед очередью горожан, стоящих в булочную в надежде отоварить хлебные карточки.

– Уже пришли, – указала на шестиэтажный дом Зинаида.

– Тамара Сергеевна! – окликнула ее спутницу какая-то женщина из очереди. – Вы тут какими судьбами?

– По делам, Мария, иду, – ответила та.

– Хотите, вставайте со мной, скоро привезут машину хлеба. Нам хватит.

– На обратном пути. Я вон в тот дом забегу и через пять минут подойду, – согласилась Тамара Сергеевна. – И карточки со мной как раз.

– Это ваша подруга? – поинтересовалась встревоженная Зинаида, когда они перешли через дорогу и свернули в арку дома.

– Кастелянша с работы.

– А где трудитесь? – поинтересовалась Зинаида.

– В районных банях. Неужто по товару непонятно? – усмехнулась Тамара.

– Может, все-таки подниметесь? – с надеждой спросила Зинаида у входа в подъезд дома.

– Нет, я тут подожду, – уперлась жертва.

– У меня сердце слабое, – заскулила Зинка, – как на пятый этаж влезу, так потом полдня болит, боюсь, второй раз подъем не осилю.

– Ладно, пойдемте, – сдалась Кроль, – у матери тоже больное сердце было.

Женщины вошли в подъезд и стали подниматься. Зинаида вошла в роль и два раза останавливалась «перевести дух», и спутница терпеливо ждала, пока у «больной» пройдет отдышка. Наконец вышли на площадку. Зинаида постучала в дверь условным стуком. Через минуту дверь открыл Нецецкий.

– Познакомьтесь – мой муж, – представила она его. – А это женщина с рынка, на папиросы мыло меняет.

– Очень хорошо, – с довольным видом оглядел жертву старый вор. – А то мы немного грязью заросли, постирушки давно не было.

Кроль прошла в комнату, где было натоплено, что располагало к отдыху.

– Присаживайтесь к печке, я сейчас папиросы принесу. – Дед поставил стул спинкой к двери и вышел. Зинаида последовала за ним.

Тамара Сергеевна оглядела комнату, поспешила к «буржуйке».

– В окне булочной она какую-то женщину увидела и сказала ей, что идет со мной в этот дом, – шепотом предупредила подельников Зинка.

– А кто она ей? – нахмурился Дед.

– Вместе в районных банях работают, – передала слова жертвы женщина.

– Ты ее в лицо запомнила?

– Да, – не совсем уверенно кивнула женщина. – Она вроде кастеляншей работает.

– Ну и нечего шухер тогда наводить, – успокоился Нецецкий. – Значит, та бабенка из очереди следующей будет.

Тамара Сергеевна Кроль блаженно расслабилась от тепла, но вдруг услышала скрип двери, чье-то прерывистое дыхание, и в сердце ледяным ветром ворвался страх. Она оглянулась и увидела крепкого мужчину с большим ножом в руках. Хотела позвать на помощь, но незнакомец зажал ей рот огромной пятерней.

– Молчи, стерва! – пробасил страшный человек.

Ей ударил в нос гнилостный запах, который шел у него изо рта. Запах смерти. Женщина задохнулась от боли в животе, которая нарастала с такой силой, словно кто-то ворочал там чужеродным телом, но это продолжалось короткое мгновение, так как перекрывшая рот и нос мужская ладонь лишила ее легкие кислорода, и в ее глазах наступил мрак.

Мария отоварилась хлебом, а Кроль так и не пришла. Ни через пять минут, ни через час. На следующий день Тамара Сергеевна не появилась и на работе. Самое ужасным для Марии было то, что у пропавшего завхоза остались ключи от банного блока, и без нее ни о каких приработках не могло быть и речи. Хуже того, директор бань, у которого тоже был комплект ключей, распорядился, чтобы без его ведома спецбаней никто из сотрудников не смел пользоваться. Мария ему не сказала об их встрече с Кроль накануне ее исчезновения – боялась впутаться в какую-нибудь историю. Но поразмыслив, решила посоветоваться с любовником.

– Так, может, в милицию сообщить? – выслушав Марию, высказал первое, что пришло в голову, Христофоров.

– И что я расскажу? Что она с женщиной зашла в дом?

– А без нее нельзя как-нибудь спецобслуживание продолжать? – спросил Бронислав, который уже привык к дополнительному продуктовому рациону.

– Нет, – разрушила его надежды Мария.

– Чего же теперь делать? – вздохнул мужчина.

– Может, походить и жильцов пораспрашивать?

– А в какую квартиру она шла? – уточнил Христофоров.

– Не знаю, но там всего два подъезда.

– Тебе и надо пойти, – предложил хитрый любовник. – Ты с работы, к тому же ту женщину, с которой она шла, видела.

– Когда мне ходить? – возмутилась Мария. – У меня работа, дочь, да еще все свободное время в очередях за продуктами простаиваю. А ты целыми днями дома. Тебе как инвалиду войны не откажутся помочь. Скажи, что жену ищешь.

– Ну, не знаю… – в сомнении покачал головой Христофоров.

– Как хочешь. А на меня не рассчитывай, я и так много для тебя делаю.

В комнате нависла тягостная тишина.

– Хорошо. Только если я ничего не узнаю, но увижу среди жильцов женщину, по описанию похожую на ту, которая была с Тамарой, тогда уж ты сходишь, – решился Христофоров, которому не хотелось снова испытывать чувство голода.

На следующий день, надев поверх гимнастерки пальто и прихватив трость, он добрался до злополучного дома и стал определять, в каких квартирах живут люди, высматривая выведенные на улицу трубы печек. Таких было пять, и Бронислав стал обходить их. В двух ему не открыли, в двух других жильцы не понимали, о чем идет речь и почему бывший фронтовик ищет свою жену в их доме. Осталась квартира на пятом этаже, из окна которой вился сизый дымок. Он постучал, и в квартире вдруг наступила тишина.

– Кого вам? – раздался в ответ на повторный стук женский голос.

– Я разыскиваю свою жену Тамару Сергеевну Кроль, – объяснил Христофоров, – она к вам заходила два дня назад.

Внутри замолчали.

– Эй, вы что молчите? – крикнул разозленный Бронислав Петрович.

– Не орите, сейчас открою, – отозвался недовольный голос.

Через пару минут дверь открыла женщина, похожая на описание Марии. Едва удостоив его взглядом, она внимательно осмотрелась по сторонам, а потом молчаливым кивком пригласила войти.

– Я, собственно, только узнать, где Тамара, – промямлил Христофоров.

– А вы правда ее муж? – подозрительно посмотрела на него Зинаида. – Помнится, Тамарочка говорила, что развелась еще до войны.

– Значит, вы ее знаете? – обрадовался Христофоров. – Где же она, где?

– Здесь, – раздался мужской голос, заставивший Христофорова вздрогнуть.

– Меня зовут Людвиг, – протянул руку незнакомый Христофорову мужчина.

Он был пожилой, довольно добродушного вида.

– Я могу ее увидеть? – поинтересовался Бронислав Петрович, тоже представившись.

– Что-то мне ваше лицо и имя будто знакомы… – наморщил лоб в попытке вспомнить Людвиг, не отвечая на вопрос.

Затем добродушно пригласил гостя в комнату со словами:

– Она сейчас отдыхает, устала, бедняжка. Но минут через десять мы можем ее разбудить, если вы так настаиваете.

Едва Христофоров сел на предложенный Людвигом стул, как в комнату вошел еще один мужчина – мрачноватого вида, с заложенными за спину руками. Бронислав Петрович почувствовал, что, несмотря на близость «буржуйки», у него стало леденеть тело.

– Так ты ей на самом деле муж или кто еще? – вдруг совсем другим, грубым и требовательным, тоном спросил Людвиг. От его добродушия пропал и след.

– Знаете, я, наверное, пойду… – встал со стула Христофоров.

– Сидеть, пес! – рявкнул на него Дед. – Пришел вынюхивать, сучий потрох?

– Да я… мне совсем даже все равно… – задыхаясь от страха, заблеял Христофоров, – меня одна женщина попросила узнать и направила сюда…

– Кто такая? – сдвинул брови Нецецкий.

– Кастелянша Мария с ее работы, она ее видела, когда стояла в булочной за хлебом.

– Ну что, кончать? – В руках мрачного мужчины сверкнул стальной клинок.

Бронислав Петрович понял, что попал в банду уголовников, которые наверняка расправляются со всеми, кто переступает порог их квартиры.

– Не убивайте, пощадите! – закричал он. – Я никому ничего не скажу!

– Еще баба осталась. Та, с работы, – подала голос Зинаида. – Которая этого послала по нашему адресу.

– И она ничего не скажет, я смогу заставит ее молчать! – повалился к ней в ноги Бронислав Петрович.

– Скидывай одежонку, – жестко прозвучал приказ Нецецкого.

– Зачем?

– Чтобы не попортить, – ухмыльнулся Федуля, поигрывая тесаком.

Христофоров стал раздеваться, не переставая упрашивать оставить ему жизнь.

– Кальсоны можешь не снимать, – великодушно разрешил Дед, – здесь дама.

– Думаю, бабенка поопасней будет, может и милицию после его исчезновения навести, – шепнула ему на ухо Зинаида в тот самый момент, когда Федуля собрался кончать парализованного от страха Христофорова.

– Погодь, – остановил Дед своего кровожадного подручного. В голове его возник новый план. И он повернулся к пленнику: – А ведь я тебя узнал. Что, певец, может, развлечешь нас, споешь какую-нибудь арию? Ты ведь хочешь пожить еще?

– Да! – Из глаз жертвы брызнули слезы при словах о жизни, с которой он уже распрощался.

– Ну так пой. Если нам понравится, может, и оставим тебе твою жалкую жизнь, один хрен, поживы с тебя нет никакой, – ухмыльнулся Дед.

– А чего спеть? – с очумелым взглядом вскочил на ноги Христофоров.

– Пожалостливей давай, чтобы у Федули рука на тебя не поднялась, – продолжал издеваться Нецецкий.

Христофоров взял первые ноты, но голос его дрожал.

– Мой козел и тот жалобней блеял перед смертью, – засмеялся Федуля.

Бронислав Петрович с огромным трудом стал попадать в ноты, и голос его зазвучал довольно сносно. Мучители не спешили его останавливать. Они, не торопясь, попили под его пение чая, потом закурили. К тому моменту Христофоров начал верить, что, может быть, все обойдется и он останется жив. Стараясь произвести впечатление своим талантом, он был полностью поглощен процессом, голос стал звучать достаточно чисто.

– Ну вот, теперь вроде пение началось, – подтвердил его успех Нецецкий. – Ну все, заканчивай горло драть, – дал он «отбой», видя, что Христофоров боится останавливаться.

Тот, поперхнувшись, умолк.

– И что нам с этим соловушкой делать? – обратился Дед к членам банды.

– По мне, так концерт только время отнимает и от дела отвлекает, – высказался Федуля, повергнув Христофорова в прежний ужас.

– Пощадите! – снова плюхнулся в ноги к главарю измученный страхом мужчина. – Я отработаю свою жизнь!

– Отработаешь? – прищурился Дед. – Как?

– Все сделаю, – заплакал Христофоров, – хотите воровать буду, хотите – убивать.

– Что ж, человечек, дадим тебе шанец один, – согласился Нецецкий. – Завтра утром приводи эту, как ее…

– Марию, – подсказала Зинаида.

– Приведешь ту сучку, которая тебя сюда впутала, вот и отработаешь свою жизнь.

– Приведу, – с готовностью закивал Христофоров.

– Приведешь, конечно, – усмехнулся Дед. – А нет – пожалеешь, что сегодня не умер.

– И не думай к легавым сунуться, иначе тебя на куски порвут, – грозно произнес Дед.

– Да я понимаю, с кем дело имею, – обреченно произнес Бронислав Петрович. – Одно дает надежду: может, я вам и дальше пригожусь?

– Чего? – удивился Дед.

– С вашим ремеслом можно пережить голодную смерть, а я жить хочу, – ответил Христофоров.

– Пожуем – увидим, – перефразировал поговорку Нецецкий – Да смотри, чтобы при сучке карточки были продуктовые.

Зинаида отдала не верящему до конца в спасение Брониславу Петровичу одежду. В дверях его встретил Федуля, чья улыбка моментально напомнила несостоявшемуся покойнику о взятых смертельных обязательствах. Выбежав на улицу, он первым делом подумал обратиться в милицию, но, оглянувшись в сторону рокового дома, увидел три мелькнувшие тени, из которых одна женская, и понял: банда людоедов поменяла место, и милиция в квартире никого не обнаружит, что будет означать для него верную смерть. Христофоров тряхнул головой, изгоняя из себя остатки всего человеческого, что мешало ему принять безопасное для себя решение.

31 декабря погода была ясная, без осадков. Мороз не более шестнадцати градусов, но и его хватало, чтобы горожан не покидали мысли, где бы достать побольше дров для согрева. Встреча Нового года проходила в городе как-то буднично, без суеты.

В семье Петраковых настроение было далеко не праздничное. Кроме заботы о топливе для печки, на них, как, собственно, и на весь город, легла тревога о текущем пропитании в связи с ужасными перебоями с доставкой продуктов в магазины. Младшие дети – Катя и Андрей, истощенные больше других, стали постоянно болеть, лишая возможности мать Анастасии не только устроиться на работу, но и стоять в очередях за продовольствием. Карточки оставались неотоваренными примерно на четверть. Однако неиспользованные талоны в следующей декаде не принимались, поэтому пропадали.

Занятий в университете не было, и Анастасия решила сходить на толкучку – попытаться обменять на продовольствие бабушкин шерстяной платок. В комнате был собачий холод. Лариса лежала в кровати бабушки, прижимая закутанных во все имеющиеся тряпки детей к себе с двух сторон, отогревая Катю и Андрея своим телом.

Чтобы не думать о плохом, Настя вспомнила об Иване и их венчании, которое должно состояться второго января. Было и еще одно обстоятельство, которое внушало ей оптимизм, – отцу стало намного легче, и он, со слов медиков, неуклонно шел на поправку. Девушка была уверена, что с возвращением отца их семья сойдет с той черты, за которой наступает голодная смерть. Ее мысли опять вернулись к любимому, без поддержки которого их семья наверняка бы уже уменьшилась по составу, и поймала себя на неприятной мысли: может, ее согласие продиктовано простым человеческим чувством благодарности к молодому человеку, который в самые трудные и голодные времена был рядом и оказывал им реальную помощь? Однако тут же прогнала дурацкую мысль, едва вспомнила их последние встречи, поцелуи и объятья.

На улицах было вывешено много объявлений, извещающих о продаже или обмене на продовольствие мебели, одежды, обуви и различных хозяйственных вещей. Некоторые из них наверняка бы еще несколько месяцев назад вызвали бы у девушки изумление, однако сейчас она их читала с интересом, пыталась разобраться, что у кого есть и насколько хорошо люди готовы к встрече Нового года.

«Меняю хлеб на пол-литра крепкого портвейна».

«Меняю хлебную иждивенческую карточку на дуранду».

«Делаю гробы из материала заказчика».

«Куплю дрова. Могу рассчитаться изготовлением искусственных зубов».

«Меняю на дрова тес, годный для гроба».

«Доставляю воду с соблюдением правил гигиены за умеренную плату хлебом и табаком».

«Меняю книги на дрова»…

Настя представила автора первого прочитанного объявления. «Наверное, он имеет возможность доставать достаточно много хлеба, раз позволяет себе менять его на вино», – подумалось девушке. Затем она подумала, что иждивенческую карточку меняют на жмыхи наверняка по случаю смерти кого-то из членов семьи, ведь это лучший вариант, нежели сдача в домоуправление.

«Искусственные зубы… Какой бред! Что ими есть?» – пробежалась она мысленно еще по одному объявлению и поймала себя на том, что находится в сильном раздражении. Ей стало стыдно, и она оглянулась по сторонам, словно кто-то мог прочитать ее мысли.

Придя на рынок, она развернула платок и, тряся им перед потенциальными покупателями, стала прохаживаться среди торгующих горожан.

– Почем? – поинтересовалась старушка в телогрейке и мужской шапке.

– Не знаю. А вы что можете предложить? – спросила в свою очередь Настя.

Старушка стала придирчиво вертеть платок, выискивая какие-нибудь недостатки, но таковых не обнаружила.

– Две банки перловой каши с мясом, – сделала она достаточно аппетитное предложение.

– Хорошо, – согласилась девушка и пошла поскорее домой.

Но только она отошла от рынка, как какой-то подросток бросился ей навстречу и толкнул в сугроб. От неожиданности она выронила банки, которые покатились в разные стороны. Неизвестно откуда появившийся второй парень подхватил консервы и побежал проходным двором на другую улицу. Ее обидчик бросился за ним, оставив жертву в ушибах и слезах. Проходившая мимо женщина, видевшая, как Настю ограбили, только покачала головой, не задержавшись на месте. Оставшись одна, в приступе отчаяния Анастасия стала креститься, как делала ее бабушка, прося заступничества и помощи у Господа. Успокоив душу, встала и, отряхнувшись от снега, побрела в сторону дома. У самого подъезда ей чем-то стукнуло по голове, и она увидела упавшего замертво голубя. Птица была еще чуть теплая, словно умерла на лету. Девушка спрятала тушку под пальто и, посмотрев на небо еще раз, обратилась с благодарностью к тому, кто послал ей этот дар.

Дома Настю ждала еще одна чудесная новость – из госпиталя звонил отец, сказал, что его выпишут через неделю.

– Папа спрашивал, как мы, а мне и сказать нечего, – вздохнула ее мать. – Признаться, что мы уже ножки начали протягивать, нельзя, а говорить, будто все хорошо, язык не поворачивается.

Вскоре пришла Мария, обозленная неудачным стоянием в очереди. Узнав от племянницы о голубе, она немного повеселела:

– Почаще бы тебе по лбу попадало.

Все улыбнулись и занялись приготовлением новогоднего ужина. Андрей, вооружившись большим кухонным тесаком, стал строгать щепу с принесенного поленца. Катя, совсем обессилевшая, осталась лежать на кровати. Вернулся со смены Вячеслав. Увидев общипанного голубя, он обрадовался и погрузился в общую суету, больше всем мешая. Тушку птицы Мария положила в кастрюльку и поставила вариться на керосинку. Заправить суп было нечем, но ни один из домашних не стал оспаривать решение варить именно суп, прекрасно понимая его преимущество – наличие бульона. Ближе к десяти часам вечера к ним неожиданно ввалился Зарецкий, принеся в качестве новогоднего подарка шесть мороженых картофелин.

– Давайте сделаем на первое бульон, а на второе картошку с кусочком птицы – восторженно, и вместе с этим достаточно прагматично предложил Вячеслав.

Появление Ивана было воспринято с огромной радостью не только детской компанией, но и, как ни странно, Ларисой с Марией. Однако как его ни упрашивали остаться, он вежливо отказался и попросил Анастасию проводить его на улицу.

– Я специально принес шесть картофелин, так как не могу остаться, – привел он последний аргумент.

Уже спускаясь по лестнице, Иван восторженно поведал своей невесте:

– Все, послезавтра захожу за тобой, и мы едем венчаться. Отец Амвросий и все остальные уже готовятся. Ты предупреди своих, что на целый день уедешь.

– А что я им скажу? – задумалась девушка, наморщив лоб.

– Ну, может, так и скажешь, что в церковь на молитву, а потом зайдешь к нам в гости? – предложил Цыган.

– Ой, не знаю… – Хотя, ладно, скажу так. А что у тебя с руками? – обратила внимание Анастасия на кровавые волдыри на руках Зарецкого.

– Мы с Николкой перелопатили колхозное поле, где картофель не весь собрали, – улыбнулся довольный Зарецкий. – Тогда немцы бомбить тот район начали, и уборка прекратилась. Пришлось нам ломом орудовать, чтобы с десяток добыть, целый день долбили. Теперь думаю: как на такие страшилки кольцо надевать?

– Милый, – прильнула к нему Анастасия, – я так тебя люблю!

– Настя! – раздался встревоженный голос ее матери. Обеспокоенная долгим отсутствием дочери, она вышла на лестничную клетку.

– Значит, послезавтра в десять часов я у тебя, – шепотом напомнил Зарецкий.

Оставшийся вечер прошел в доброй атмосфере. Голубиный бульон, разлитый по большим бокалам, привнес оживление и хорошее настроение. Дети разыгрались в ожидании картошки с кусочком мяса. Мария также была в приподнятом настроении.

– Я завтра с Брониславом Петровичем схожу в одно место, и, надеюсь, у меня на работе опять все наладится с дополнительным питанием, – поделилась она своими мыслями с Ларисой, когда женщины скрупулезно делили голубиную тушку, раскладывая ее ровно на шесть крохотных порций.

– Алексей после Рождества выйдет из госпиталя, и у нас все будет хорошо, – добавила свои соображения по поводу улучшения жизни их семьи Лариса.

Голубь был съеден без остатка. Детям досталось побольше мяса, а женщины довольствовались одними лапками, на которых и мяса, как такового, не было. Засыпать было хорошо, словно внутри каждого заработала собственная печка, выделяя больше тепла для обогрева тела. Однако ночью все стали просыпаться от неимоверного холода. Да еще Катя раскашлялась.

– Минус двадцать пять градусов! – раздался голос Вячеслава, который первым добрался до окна и взглянул на термометр.

– Надо идти искать дрова, иначе к утру околеем, – подала голос Мария, не на шутку встревоженная состоянием дочки.

Насте долго не удавалось разжечь примус, так как окоченевшие руки отказывались слушаться, переводя одну за другой драгоценные спички. Хлебнув кипятку, Настя, Вячеслав и Лариса вышли во двор, оставив младших на Марию. От сильного мороза перехватывало дыхание. Темень была полная. Туалетная кабина (в квартирах туалеты были заколочены), которую трижды ломали на дрова жители дома, теперь блестела металлическим корпусом.

– Пойдемте в конец улицы, там вчера дом разбомбили, – предложил Вячеслав.

– Так на нем работала бригада по заготовке дров.

– Ну, может, чего и осталось…

Поскольку других, пригодных для этих целей, объектов поблизости не имелось, а ходить по городу в комендантский час было небезопасно, они двинулись к тому дому. Еще не дойдя до цели, увидели зарево костров. Работы по заготовке дров на доме продолжались. Разбирались уцелевшие деревянные перегородки и перекрытия. Мужчины работали ломами и кирками, освобождая драгоценную древесину от цемента и извести, женщины складывали доски и увязывали их в небольшие вязанки. Руководил работами сотрудник комендатуры, чья фигура, освещенная костром, отбрасывала огромную горбатую тень на единственную уцелевшую стену дома. Невдалеке от костра стояли еще две фигуры, державшие саночки. По всему было видно, что кто-то из жителей города так же, как и Петраковы, не выдержали мороза и пришли сюда в надежде найти хоть немного топлива для своих самодельных печек.

– Не стойте зря, – периодически бросал им руководитель работ, словно вспоминая о безмолвных просителях, – дрова пойдут в госпиталь и детские ясли.

– Бесполезно, – понаблюдав за этой картиной, высказал свое мнение Вячеслав.

– Что же делать? – вздохнула Лариса.

– Пойдемте дворами, – предложила Настя, может, где-нибудь скамейку уцелевшую найдем.

– За порчу имущества можно в тюрьму угодить, – испугалась мать.

– Если там топят, то лучше уж туда, чем в нашу комнату-ледник, – поддержал сестру Вячеслав.

Они пошли обратно, обходя попутно все дворы. В одном обнаружили железные качели с чудом сохранившимся деревянным сиденьем. Вячеслав попытался отбить деревяшку, но она была прикручена намертво. Удары топором не приносили никакого результата, только гулкий звон разносился в тишине спящего города.

– Черт! – выругался выбившийся из сил подросток, пятясь от качелей, словно от злобного чудовища. И вдруг упал, споткнувшись. Но тут же вскочил на ноги, вглядываясь в снег, который припорошил нежданное препятствие, и воскликнул:

– Здесь кто-то лежит.

– Это человек? – догадалась Анастасия, вглядевшись в очертания.

– Да, мужчина. – Вячеслав чиркнул спичкой, которая на мгновение осветила покрытое инеем белесое лицо пожилого мужчины в завязанной шапке-ушанке.

Они все пытались понять, жив ли человек. А потом заметили: правая рука мужчины откинута в сторону. Смахнув с нее снег, обнаружили сжатую в ладони веревку, которая тянулась от детских саночек, наполненных большой вязанкой дров.

– Он умер, – констатировала Лариса, безуспешно пытаясь нащупать пульс на ледяной, как сосулька, руке. – Замерз, несчастный.

– Наверное, так же, как и мы, вышел за дровами, – произнесла Настя.

– Да, только ему с дровами повезло больше, чем нам, – заметил Вячеслав.

– Нет, сыночка, ему повезло меньше, – поправила его мать.

Не в состоянии разжать закостеневшую руку, Вячеслав отрезал веревку перочинным ножиком и привязал к саночкам бечевку, взятую из дома для вязания дров.

– Спаси тебя Господь, – в пояс поклонилась покойнику Лариса, и они со спасительным трофеем поспешили домой.

Ночью Бронислава Петровича замучила совесть, и он стал собираться в милицию. Но выйдя на лестничную площадку, ниже этажом услышал шаги, а бросив взгляд в лестничный проем, увидел плотную мужскую фигуру.

«Неужто тот бугай с ножом меня караулит»? – пробежало в его голове страшное воспоминание о Федуле.

Христофоров бросился обратно в квартиру и, закрыв дверь, еще долго прислушивался к стуку собственного сердца.

Утром, придя на работу, Мария, к своему удивлению, увидела Бронислава Петровича, который, против своего обыкновения, сам пришел к ней. Из-за аварии в системе водоснабжения бани были закрыты, и Мария отпросилась у директора, соврав, что заняла очередь за крупой.

– Броня, а почему мы не должны говорить, что Тамара сломала ногу? – стала выяснять причину непонятной конспирации она. – Ее же все ищут.

– Это твоей завхозихи причуда, – отворачивая лицо и пряча глаза, пояснил Христофоров. – Она же мыло на продукты меняла в той квартире.

– А меня попросила прийти зачем? Может, ключи хотела мне передать?

– У вас же с ней свои дела, – как можно равнодушнее произнес Христофоров, пытаясь унять нервную дрожь в голосе.

– Это правда, у нас с ней общие тайны, – немного успокоилась женщина.

Они вышли из холодного здания на еще более леденящую улицу. Мария вспомнила комфортное, теплое утро – когда она уходила, дочка сладко спала в протопленной принесенными ночью дровами комнате, даже кашель ее не мучил.

– Ты карточки взяла с сабой? – поинтересовался Христофоров.

– А что? – не поняла Мария.

– Может, где отоварим по дороге, – как можно спокойнее пояснил мужчина.

– Да, – кивнула женщина, – они всегда со мной.

На улице было много прохожих, и все поголовно были покрыты инеем так же, как электрические провода, фонари освещения, деревья. Это придавало окружающему какую-то ирреальность, и у Марии возникло ощущение недействительности происходящего, словно она попала в театральные декорации. Ей стало неуютно и немного страшно. Она взяла Христофорова под руку, прижавшись к нему посильней.

– Скоро брат выйдет из госпиталя, тогда, может, я прекращу с Тамарой подрабатывать в банях, – поведала она свои мысли.

– Если тебе это претит и ты из-за меня на это пошла, то можешь не ждать брата, так и скажи своей подруге сейчас, – зло пробормотал Христофоров.

– Ну, не только из-за тебя, и из-за нашей дочери тоже.

– Послушай Мария, – замедлил шаг Христофоров, – скажи мне правду. Катя на самом деле моя дочь?

– Ты что, Броня? Разве такими вещами шутят? – разозлилась Мария. – Иначе разве сказала бы я своей семье, что ты ее отец, когда на меня все из-за кошки набросились?

– Да я просто хотел убедиться, что ты меня не обманула, – испугался ссоры Христофоров. Вдруг женщина тогда не пойдет в расставленную западню?

Они поравнялись с газетным киоском, в который стояла небольшая очередь.

– Подожди, я газетку куплю, – попросил Бронислав Петрович.

– Сегодня «Ленинградская правда» вышла в пол-листа, – откликнулся на его слова пожилой мужчина, за которым Христофоров встал в очередь.

– Ну хоть узнать, что там на фронте… Или, может, продовольственные нормы увеличат… – ответил ему Бронислав Петрович, который на самом деле почувствовал смутный страх и захотел немного подумать, пока еще было время.

– Да все одно на самокрутки пойдет, – продолжил словоохотливый мужчина. – Так ведь, товарищ?

Человек из очереди мешал сосредоточиться на самом важном. Христофоров размышлял: может, пойти сейчас же в милицию и заявить о банде? Он огляделся по сторонам и увидел на другой стороне улицы женщину, фигурой похожую на ту, которую видел в бандитском притоне.

«Зинаида! Послали следить… Может, кто еще с ней. И может быть, с пистолетом. Они же в любой момент могут в меня выстрелить», – загудело в его голове.

– Замерз, что ли, – окликнула его киоскерша. – «Ленинградку» берешь?

– Дайте мне два экземпляра, – машинально кивнул Бронислав Петрович, продолжая думать о своем.

– Что с тобой, Броня, тебе плохо? – заметила его состояние Мария.

Христофоров сунул ей газету и стал пробегать глазами свой экземпляр, пытаясь привести мысли в порядок и принять окончательное решение.

– Смотри, тут и тебя касается, – отвлекла его Мария. – По приказу горвоенкомата производится переучет всех военнообязанных, как с отсрочками, так и освобожденных по болезни.

– Я комиссован по ранению, – раздраженно ответил Христофоров, понимая, что призыв ему не грозит и вопрос пропитания решать придется самостоятельно.

«А ведь одному один черт не выжить, – назойливо застучало в его голове. – С бандитами шансы выжить есть, а так или голодная смерть, или они меня зарежут, как теленка. Что мне Мария? Женщина без моральных принципов, ищущая свою выгоду. Дочь? У Петраковых она не пропадет. А я должен жить, чтобы вернуться на сцену назло всем».

На подходе к дому Христофоров снова испугался, что и его вместе с приведенной жертвой могут лишить жизни, чтобы не оставлять свидетеля. Но тут же мотнул головой, убеждая себя, что ничего страшного не случится.

– Ты сам с собой разговариваешь? – заметила его движение Мария.

– Я зайду первым, – буркнул, не ответив на вопрос, Христофоров, – они так просили.

– Кто они?

– Твоя Тамара и ее друзья, – раздраженно бросил мужчина, недовольный тем, что чуть не проговорился.

– Хорошо, – согласилась жертва.

Оставив ее у подъезда, Бронислав Петрович на дрожащих ногах стал подниматься в логово банды. На стук открыла Зинаида. Христофоров прошел в квартиру, и, как только переступил порог, дверь за ним моментально закрылась, словно за ней кто-то стоял. Оглянувшись, он увидел Нецецкого с револьвером в руке.

– Привел? – не опуская оружия, тихо спросил Дед.

– Да, у подъезда стоит, – сообщил Христофоров.

– А легавых не навел? – так же спокойно поинтересовался главарь, внимательно вглядываясь в лицо певца.

– Да что я, враг себе? Можете мне верить, – попытался взять себя в руки мужчина.

– Под окнами никого нет, – раздался голос Федули.

– Тогда заводи, – приказал старший.

– Когда ее приведу, можно мне уйти? – Христофоров снова почувствовал дрожь и слабость.

– Уйдешь, когда я скажу. – В голосе Нецецкого прозвучала скрытая угроза.

Бронислав Петрович выскочил на площадку и, спустившись немного вниз, позвал Марию.

– Ну что, с ней все в порядке? – поднялась та к нему.

– Да, она лежит и ждет тебя, – успокоил ее мужчина, который уже перестал думать о чем-либо и хотел только, чтобы все побыстрей закончилось.

Они зашли в квартиру, на пороге их гостеприимно встретила Зинаида.

– Здравствуйте, – ответила на ее приветствие Мария, узнав ту женщину, с которой видела Тамару Кроль.

– Карточки в тот раз отоварили? – поинтересовалась Зинаида, показывая, что и она ее признает.

– Да.

– Ну и хорошо. Проходите сюда, – открыла Зина дверь в комнату. Там, возле печки, сидел крупный мужчина.

– А где же Тамара? – непонимающе обвела всех по очереди взглядом Мария.

– В другой комнате. Сейчас ей помогут на костыли встать, и она подойдет, – спокойно пояснила Зинаида. – Идите, Бронислав Петрович, помогите моему мужу, а мы с Федулей кушетку поближе к печке подвинем.

Мария немного успокоилась, но предчувствие чего-то нехорошего не покидало ее. Христофоров, как сомнамбула, вышел.

– Вот, милок, и наступил момент, когда ты сам свою судьбу решить должен, – с прищуром посмотрел на него Дед. – Ты ее привел, ты ее и порешишь для общего дела.

– Я? – ужаснулся Христофоров, которому даже в кошмарном сне не мог прийти в голову такой финал.

– А иначе тебя придется вместе с этой бабой кончить. – Нецецкий вынул из голенища валенка большой нож, которым обычно работают мясники. – Тебе выбирать. Хочешь с нами в одном котле вариться – бери тесак, и вперед.

– Я не могу! Я даже курицы не зарезал! – застонал Христофоров, сползая по стене на корточки.

– Ну как знаешь… – сжав рукоять ножа, приблизился к нему Дед.

– Дайте, – в испуге протянул руку Бронислав Петрович, – я все сделаю.

– Другой базар, – успокоился Дед и едва заметным движением руки воткнул нож в пол между ног Христофорова. Но видя, что тот все никак не может встать на ноги, пнул его ногой. – Шевелись, гнида!

– А где Тамара? – встретила вернувшихся мужчин испуганным вопросом Мария. – Почему ее с вами нет?

Христофоров, пряча глаза, стал приближаться к любовнице.

– Зачем у тебя нож? Кто эти люди? – задохнулась от страха женщина, начиная понимать, что происходит. – Броня, не трогай меня, у нас же с тобой дочь!

– Закрой ей хлебало, – поторопил Христофорова Дед, опасаясь, что женщина станет звать на помощь.

Тот сделал шаг вперед и ударил ножом наотмашь. Женщина прикрыла лицо руками, и удар пришелся по кисти, в результате чего мизинец и безымянный палец оказались отсечены.

– Помогите! – закричала Мария.

Христофоров испугался, что на ее зов сбегутся люди, и, движимый чувством страха, стал наносить один за другим колющие удары. Мария упала на пол, но он продолжал бить, стараясь не натыкаться взглядом на ее широко открытые от ужаса глаза.

– Довольно, – перехватил его руку с ножом в момент нанесения очередного удара Федуля. – А то искрошишь все.

– Ну вот, теперь ты наш, – удовлетворенно склонился над ним Дед. – Теперь уж ерунда осталась – с Федулей тело вывезти на улицу.

– Дед, я могу и один, – попытался возразить подручный.

– Пускай навыки нарабатывает, – стоял на своем главарь.

– Пойдем, Сверчок, – кивнул Христофорову Федуля, – бери бабу за ноги.

– Ты ему уже и кликуху дал? – изумилась Зинаида. – Хм, Сверчок…

– А чего, он же петь любит, вот и будет Сверчок, – хохотнул Федуля, подходя к телу женщины и беря его под мышки.

– Ну давай, Сверчок, хватай живей, – подогнал он продолжавшего находиться в полуобморочном состоянии нового члена банды.

– Сверчок так Сверчок, – ухмыльнулся Дед, наблюдая, как бывший певец оперного театра суетится, помогая Федуле заматывать тело в плотную мешковину.

– Людвиг, а ты что, и впрямь хочешь его использовать? – как только мужчины унесли тело, поинтересовалась у Нецецкого Зинаида.

– Почему бы и нет, – пожал плечами Дед. – Человек в городе известный, имеет большое количество знакомых в разных кругах, к тому же, в отличие от нас, может свободно передвигаться по городу.

– Что ж, ты прав, – согласилась напарница. – Он может и людишек к нам притаскивать сколько угодно.

– Иди, милая, лучше похавать чего-нибудь сообрази, – довольный собой, указал ей на ее место главарь. И добавил про себя, провожая взглядом удаляющуюся на кухню фигуру женщины: «Всяк сверчок знай свой шесток».

Второго января Зарецкий с самого утра уже топтался в ледяном тамбуре парадной Анастасии, ожидая появления любимой. Как назло, в этот день выдался страшнейший мороз – минус двадцать семь по Цельсию. Несмотря на то что Ванька оделся потеплее, от стояния в подъезде, где температура была ненамного выше, чем на улице, он стал покрываться инеем. Пар от дыхания оседал на бровях и ресницах. Наконец Иван услышал звук открываемой двери и топот ног.

– Ой, ты прям как Дед Мороз! – засмеялась девушка, увидев своего жениха в таком виде.

– Ты сейчас тоже в Снегурочку превратишься, – захлопал снежными ресницами молодой человек, радуясь ее появлению.

– А что у тебя за мешок? – заметила Настя куль у его ног.

– Тулуп бабы Фроси прихватил, а то до церкви тебя не доведу, замерзнешь. – Цыган достал из свертка старый, но добротный полушубок и накинул на девушку.

– Ну какая же я буду невеста в таком одеянии? – возмутилась та.

– Живой и здоровой, – улыбался Зарецкий.

На улице было ясно. Они пошли быстрым шагом, подгоняемые ожиданием церковного таинства и холодом. Прохожих встречалось мало, но из-за сильного мороза шум от них стоял, словно улицы были переполнены – под ногами хрустело так, будто люди шли не по снегу, а по битому стеклу.

– А ты что дома сказала? – поинтересовался Зарецкий.

– Что пошла очередь в магазин занимать, – ответила девушка. И вдруг погрустнела: – Тетя сегодня домой ночевать не пришла, поэтому мама и не возражала. Детей же кормить надо.

– Да и самим тоже еда нужна, – задумчиво кивнул Иван, понимая, что когда Анастасия станет его женой, ответственность за пропитание ее семьи ляжет на него.

– Катя всю ночь спать не давала, плакала и мать звала, – поделилась тревожными мыслями Анастасия.

– Может, она на работе заночевала? Сейчас практически все ночуют у верстаков, транспорт же не ходит, – попытался успокоить ее молодой человек.

– Нет, Мария вчера куда-то с Христофоровым ходила, наверное, у него заночевала. Вань, – пройдя немного, повернулась девушка к жениху, – как-то все странно у нас с тобой. Словно мы что-то плохое задумали. Венчаемся втайне, будто крадем свое счастье.

– А если и крадем? – плутовато улыбнулся Цыган. – Разве за такую кражу сажают? Ты же будущий следователь, скажи…

– Я хочу адвокатом быть, – уклонилась от ответа студентка юридического факультета.

Церковный флигель встретил их праздничным радушием и теплом. По поводу столь знаменательного события баба Фрося, отличающаяся изрядной экономией, израсходовала двойную норму дров.

– Волнуешься? – спросила она девушку, как только молодые разделись и прошли в горницу.

– Немного, – неуверенно произнесла Анастасия.

– Не надо. Иван тебя любит. Видишь, как светится – словно солнце проглотил, – пошутила старая женщина.

– А мой-то, бедовенький, переживает, – понизив голос, шепнула бабушка, кивнув в сторону внука. – Ведь ты ему тоже люба.

– Правда? А я и не догадывалась, – смутилась Настя и посмотрела на притихшего Николку, словно впервые его увидела.

– Да что уж теперь… – запричитала Ефросинья. – Мой несчастненький тебе не пара, тебе Иван больше подойдет, а Николке не жена, мать нужна.

Бабушка принялась разливать чай, чтобы согреть молодых с дороги. Девушке стало жалко Николку, но не той жалостью, которая может перерасти в нечто большее, а простой женской, которая ее ни к чему не обязывала. Николка, словно подслушав их разговор, подошел к Насте.

– Николка рад, что вы с Ванькой будете семьей, потому что он любит вас обоих – признался в своих симпатиях парень.

– И я тебя люблю, – сбросила камень с души девушка, – ты мне как брат.

Николка поймал на себе немного озабоченный взгляд Зарецкого, который стоял на таком расстоянии, что не мог услышать, о чем он говорил с его невестой, и, несколько смутившись, отошел в сторону. Но улыбка, запрятанная в уголках его рта, говорила о том, что последние слова Анастасии стали для него своеобразным лекарством от скорби по своему безответному чувству к девушке. Ведь именно ей Николка был обязан тем неведомым ощущением тепла, идущего от сердца по всему телу, которое он испытал, впервые увидев Анастасию.

– Ну что ж, молодые, пора идти венчаться, – позвала баба Фрося.

Все быстро оделись и поспешили к отцу Амвросию, которой заранее пошел в церковь, чтобы подготовиться к таинству. Храм был пуст, и это придало церемонии какую-то домашнюю атмосферу. Анастасия почувствовала, что нервное напряжение начинает спадать. Отец Амвросий, облаченный в яркую ризу поверх теплой телогрейки, принял обручальные кольца и, вручив молодым по свечке, начал читать молитву.

– Венчается раб Божий Иоанн рабе Божией Анастасии… – разнесся под куполом его голос, и девушка внезапно со всей силой осознала ответственность данного шага. «А ведь это намного важней, чем простая регистрация в загсе», – подумала она, вспомнив слова покойной бабушки.

Священник надел на жениха и невесту кольца, подаренные Николкой. Настино оказалось немного велико, но девушка подумала, что будет впору, когда она немного отойдет от худобы. Анастасия впала в какое-то сладостное забытье, перестав прислушиваться к словам священника, погружаясь в свое новое чувство, в котором были смешаны любовь, стыд, радость, ожидание, надежды и еще много других ярких ощущений, так или иначе связанных с происходящим переходом к статусу замужней женщины. Отец Амвросий закончил обряд, и только тогда девушка пришла в себя.

– Пойдемте, отметим свадебку, – засуетилась баба Фрося.

Стол был и вправду свадебным. Откуда ни возьмись на нем оказались бутылка настоящего довоенного вина, а еще тарелка со студнем, вареный кортофель, нарезанный тонкими ломтиками хлеб и кусок плавленого сыра. Анастасия даже испугалась, подумав: все это появилось потому, что Иван вернулся к старому занятию.

– Наши мужички на картофель выменяли, – успокоила баба Фрося, заметив ее волнение. И девушка вспомнила о разбитых в кровь руках любимого.

– Ну что же, дети мои, – поднял первый тост отец Амвросий, – несмотря на то что канун Рождества Христова не самое лучшее время для свадеб, но я думаю, Бог нас всех простит и благословит, поскольку видит, в каких тяжелых обстоятельствах мы пребываем. Тем, может, отрадней будет ему видеть, что и среди житейских невзгод проявляются светлые и чистые чувства, такие, что сегодня привели вас к венчанию. Долгих вам, счастливых лет совместной супружеской жизни, взаимного уважения, любви и детишек побольше!

На последних словах священник чокнулся со всеми и пригубил вино.

– Вань, а тебя обманули на рынке, – неожиданно досадливо сморщился он. – Вино-то не настоящее.

– Как ненастоящее? – огорчилась Анастасия.

– Может, старое, – пожал плечами отец Амвросий и хитро улыбнулся. – Горькое какое-то.

– Горько! – моментально среагировала на традиционную шутку баба Фрося.

– Целуйтесь! – так же весело поддержал ее Николка.

Только теперь Настя поняла, в чем дело, но смущение никак не позволяло ей взглянуть на мужа, чей горячий взгляд она уже чувствовала на своем лице.

Ванька поднялся из-за стола, увлекая ее за собой. Она увидела блеск в его глазах и стыдливо закрыла свои, принимая его поцелуй. Через полчаса отец Амвросий извинился и отправился отдыхать в свою комнатку.

– Мы с Николкой вам баньку натопили, – по-заговорщицки подмигнула молодым баба Фрося. – Возьмите с собой остатки вина и еду да идите туда, там теплее.

– Нет, я скоро домой пойду, – покраснела Анастасия. Оглянулась на Ивана и увидела грусть в его глазах.

– Ну, может, не скоро, но до комендантского часа все равно мне надо дома быть, – решительно сказала девушка. – Так ведь, Вань?

– Как хочешь, – согласился с ней Зарецкий. – Только можно и в бане посидеть до вечера, чтобы не мешать отцу Амвросию. Да и вообще…

Девушка смутилась еще больше. «Что значит его “да и вообще”?» – вскружили ее голову шальные предположения. Она еще раз посмотрела на Ивана и почувствовала по выражению его лица, что ему очень плохо, но он только усилием воли скрывает от нее свое состояние.

«А что в самом деле такого? Он же теперь мой муж. Почему я не могу побыть с ним наедине в баньке?» – предательски застучала шумной волной в ее голове новая мысль.

– Ладно, Вань, пойдем. Только обещай, что вечером проводишь меня домой, – поставила условие девушка.

– Век во… – чуть было не поклялся тот на воровской фене, обрадованный. Но вовремя опомнился: – Клянусь, как только скажешь «пойдем», сразу же и выйдем.

Банька и правда была натоплена на совесть. Анастасия уже не помнила, когда бывала последний раз в таких теплых помещениях. Даже в теткиных банях был колотун. А тут в небольшом, но плотно сбитом срубе уже в предбаннике оказалось так жарко, что оставаться в пальто было невозможно. Иван разлил вино, подал Анастасии рюмку.

– Ой, я и так уже пьяная…

Не то от уже выпитого, не то от тепла и еды девушке было так хорошо, что просто захотелось спать. Веки налились тяжестью, и для того, чтобы их не закрыть, приходилось прикладывать усилие воли. Лицо мужа приблизилось вплотную к ее лицу.

– Как я счастлив, что ты моя жена… – донеслось до нее, словно произнесено было не на ухо, а откуда-то издалека. – Я тебя люблю.

Она хотела ответить, сказать о своих чувствах к нему, но не смогла, потому что ее губы попали в сладкую паутину, которая не давала ей произнести ни звука. Насте показалось, что она оторвалась от лавки и полетела, кружась в замысловатом танце. Этот танец перенес ее из заснеженного Ленинграда, из лютого холода, в какие-то теплые края, и все ее тело с чувством блаженства окунулось в страстную жару. Было похоже на путешествие по влажным джунглям, в которых непроходимые леса и мангровые заросли. Она испугалась и на мгновение пришла в себя, но, увидев перед собой лицо мужа, снова обмякла и погрузилась в затягивающее жаркое блаженство…

Анастасия вздрогнула от стука в дверь баньки. Тусклый фитилек керосиновой лампы высветил лежащее рядом нагое тело Зарецкого. Отвернувшись, она стала спешно облачаться. Стук повторился и раздался громкий, надрывный голос:

– Ванька, открой, это я, Николка!

– Что такое? – проснулся Зарецкий.

Быстро одевшись, он открыл дверь, и через окошко предбанника проник свет. «Неужели я была здесь всю ночь?» – промелькнуло в голове Анастасии, которая и представить не могла, что теперь творится у нее дома.

– Ты чего? – спросил Николку Зарецкий.

– Амвроську увезли! А Фроська за грудь держится!

– Кто увез? – всполошился Цыган.

– Люди с лживыми глазами, – пояснил Николка, окончательно сбив Зарецкого с толку. – Пошли быстрей!

Все трое побежали к флигелю. За ночь напорошил снежок. Ветер стих, мороз спал. У входа остались следы шин и множество других следов, говоривших о ночном визите посторонних. В домике все было перевернуто вверх дном. Баба Фрося сидела на койке и пила какой-то отвар. Лицо ее было землисто-серого цвета.

– Что? – хором выпалили с порога Зарецкий с Настей.

– В НКВД забрали нашего батюшку, – запричитала пожилая женщина.

– Когда, почему? – опешил Цыган.

– Под утро пришли, – собравшись с силами, стала рассказывать баба Фрося. – Предъявили ордер, стали искать продовольствие, предложили выдать муку, из которой мы хлебцы для причастия пекли. Словно мы спекулянты какие!

– Муку? – уточнил Зарецкий.

– Да, – подтвердила старушка. – Я батюшке, улучив момент, сказала, чтобы он объяснил, что ее ты нам привез, а он категорически отказался и запретил об этом говорить. За тебя решил, сердечный, муки адовы принять.

– Да зачем же он так сделал? – сник Цыган. – Сказал бы про меня, я бы сам за это ответил, мне не привыкать.

– Не хотел ваше счастье прерывать, первую брачную ночь, – подняла Ефросинья горестный взгляд, но в нем не было упрека, только безнадежность.

– Вань, что же теперь делать? – вырвалось у девушки, которая не успевала смахивать катившиеся по лицу слезы.

– Сейчас отведу тебя домой, – как можно спокойнее произнес Цыган, – а потом что-нибудь придумаю.

Новобрачные тронулись в обратный путь. На душе было тягостно.

– А ты откуда муку достал? – поинтересовалась Анастасия, помня, что Иван и им приносил целую сумку дефицитного продукта. – Заработал или обменял?

– Ты понимаешь, я же должен был как-то о всех позаботиться… – подбирая слова, стал отвечать Зарецкий. – И церковь без службы стояла, и твоя семья голодала, да и мне как-то жить надо было…

– Ты что, украл? – тихим голосом произнесла девушка.

– Да, – тяжело признался Зарецкий. – Вытащил несколько мешков из грузовой машины. А что мне оставалось делать? Не карточки же воровать или последнее у граждан отымать!

– Что ты намерен делать теперь? – с обреченной усталостью спросила его жена.

– Даже не знаю, – честно ответил мужчина.

– Скоро отец вернется из госпиталя, он бы, наверное, смог помочь, – стала рассуждать вслух Анастасия. – Но только как же ему обо всем рассказать? Что задержанный священник, который нас венчал, ни в чем не виноват, а виноват на самом деле мой муж, который украл муку… Но я не смогу такое сказать!

В ее глазах стоял такой ужас, что у Зарецкого защемило сердце.

– А я-то надеялась, что ты после нашего разговора изменился и не вернешься к прежнему… Как же нам жить дальше?

Цыган промолчал. Да и что он мог сказать сейчас своей любимой?

– А теперь пострадал отец Амвросий. Что будет без него с бабушкой и Николкой? – раздался следующий вопрос, который занозой впился ему в сердце.

За разговором они незаметно подошли к Настиному дому.

– Слово даю, я что-нибудь придумаю, – пообещал Зарецкий, пытаясь поцеловать любимую на прощание.

– Так же, как обещал проводить меня вчера вечером домой? – не поддалась на нежный жест мужа Анастасия. И, так и не посмотрев ему в глаза, скрылась в парадной.

Забежав в подъезд, она разрыдалась из-за того, что предстоял тяжелый разговор с матерью, из-за ареста священника, который пострадал по вине ее любимого, из-за того, что Иван продолжал воровать, а значит, совместной жизни у них быть не может, но больше всего из-за той огромной любви, которую она к нему испытывала, и из-за того, что так с ним рассталась. Цыган, услышав плач жены, хотел кинуться к ней и успокоить, но остановился, боясь сделать еще хуже.

«Что ж, Цыган, – обратился мысленно сам к себе Зарецкий, – слово любимой дал, пора его выполнять».

Он еще какое-то мгновение над чем-то размышлял, потом утвердительно тряхнул головой и, лихо сплюнув, отправился осуществлять задуманное.

Анастасия торопливо открыла дверь в квартиру, надеясь застать семью в полном составе, но, увидев выражение лица матери и опухшие от слез глаза племяшки, поняла – Мария не вернулась.

– А где Славка? – поздоровавшись с мамой, поинтересовалась о брате девушка.

– Он теперь ночует на комбинате. Транспорт же не ходит, – пояснила мать.

По ее тону Насте стало ясно, что тяжелый разговор еще впереди.

– Мам, ты извини меня, так получилось, – начала она просить прощения.

– Ты вот так просто говоришь мне «извини»? – рассердилась Лариса.

– Я на самом деле не хотела, чтобы так вышло, – продолжала оправдываться дочь, мучительно соображая, что же сказать в свое оправдание.

– Сестра твоего отца пропала, ты ушла с утра в магазин и не вернулась, Вячеслав остался ночевать на работе, а я тут одна с детьми, которые стонут от голода, – холодно, акцентируя каждое слово, чеканила мать. – Я уже невесть что передумала за ночь! Поговаривают, в городе стали пропадать люди – их убивают и едят. Вчера соседка рассказывала, что, возвращаясь из магазина, видела закоченевший труп прилично одетой женщины, из тела которой были вырезаны куски мяса.

– Мам, прости… – заплакала Настя, представив, какую адскую ночь провела ее мать.

– Вот вернется отец, и что я ему скажу? – продолжала выговаривать дочери Лариса, но немного спокойнее, чем секунду назад. – Ты где ночевала? Карточки хоть отоварила?

Настя с ужасом обнаружила, что забыла в баньке еду, которую намеревалась принести домой. И онемела.

– Хочу хлебушка… – донесся слабый голос Кати.

– Я есть хочу, – тут же подал свой голос Андрюшка и захныкал.

– Сейчас пойду снова, – упавшим голосом произнесла Анастасия.

– Нет, ты останешься здесь, – тоном, не терпящим возражений, заявила мать. – Я сама пойду.

Шатаясь от слабости, Лариса стала надевать поверх ботинок валенки.

– Я буду в магазине на углу, если после обеда не вернусь, приходи мне на смену.

– Хорошо, – побоялась возразить ей Настя.

В дверях мать обернулась.

– Где же ты все-таки ночевала?

– Давай отложим этот разговор до вечера, – попросила дочь.

Лариса, глубоко вздохнув, вышла из комнаты. Только с ее уходом мысли девушки снова обратились к утренним событиям. Настя понимала, что без священника баба Фрося с Николкой не смогут себя обеспечить продовольствием, которым с ними делился отец Амвросий, получая редкие подношения от прихожан. Затем ее мысли, конечно, вернулись к Ивану, с которым она рассталась довольно холодно.

«Ванечка, милый, любимый, не наделай глупостей!» – мысленно обратилась Настя к своему новоиспеченному мужу.

Ее размышления прервал стук в дверь.

– Вы? А где Мария? – удивилась Настя, увидев Христофорова.

– Разве она не у вас? – сделал тот удивленное лицо. – А я пришел ее с дочкой навестить.

После того как Мария призналась семье, что Катя дочь певца, Анастасия, в отличие от детей, простила тетке случай с Барматухой, однако сейчас его слова почему-то покоробили ее.

– Нет. Она ведь позавчера с вами куда-то ходила, с тех пор не возвращалась, – огорчилась девушка, рассчитывая на какое-то известие именно от Христофорова.

– Где же она может быть? – нахмурился тот. – А Катя как, здорова?

– Да. Проходите в комнату, – пригласила наконец гостя Настя.

Бронислав Петрович вошел и сел возле кровати, на которой лежала девочка. Катя, увидев «поедателя» Барматухи, нахмурилась и отвернулась.

– Ты чего, Катюша? – ласково заговорил с ней отец. – Не узнала меня?

– Ты плохой, не хочу тебя видеть, не хочу… – сердито пробормотал ребенок.

Андрюшка насупленно наблюдал за визитером, недовольный тем, что виновник гибели их домашней любимицы набрался наглости и пришел к ним в гости.

– А я тебе гостинчик принес. – Христофоров достал из кармана шинели носовой платок, в который были завернуты хлеб и кусочек колотого сахара.

Девочка, не выдержав, повернулась.

– На, поешь, – протянул ей платок мужчина.

– А Андрюшке ты принес гостинца? – сердито спросила Катя, беря еду.

– Нет, у Андрея есть свои мама и папа, – бестактно ответил гость.

– А моя мама меня бросила, – неожиданно зло произнесла девочка.

Она засунула половину куска хлеба в рот, и у Андрюшки от обиды потекли слезы. Анастасия ничего не могла сделать, внутренне негодуя на Христофорова и в то же время понимая, что он имеет право так поступать.

– Нет, дочка, мама тебя не бросила, она могла просто приболеть, – попытался успокоить ребенка Христофоров, поглядывая искоса на Настю.

– А вы куда с ней ездили? – продолжила настойчиво расспрашивать девушка.

– На рынок. Обменяли мыло на хлеб и сахар, она дала мне по кусочку, которыми я сейчас дочку кормлю, а потом мы разъехались по домам, – изложил заготовленную версию Христофоров. Но видя, что сказанное не произвело должного впечатления на Анастасию, добавил: – У Марии с собой была почти буханка хлеба и граммов триста сахара. Может, лихие люди позарились на еду и напали на нее?

– На, Андрейка, поешь, – прервала его Катя, протянув мальчику корочку хлеба. – И сахара половину откуси.

– Как же теперь без Марии моя дочка? – задумчиво проговорил Христофоров.

– Тетя вернется, – возразила Настя. – Ну а в случае чего мы ее вырастим.

– Ну, я же ей не чужой, – не согласился мужчина. – Может, мне ее к себе забрать?

– Я по-любому этот вопрос не решаю. И вообще, не надо при ребенке, – прервала разговор Настя, видя, как внимательно слушает их Катя.

– А Алексей Матвеевич скоро выздоровеет? – спросил вдруг Христофоров.

– Думаю, на этой неделе.

– Тогда я попозже зайду. До скорой встречи, дочка.

Христофоров попытался погладить Катю по головке, но она, словно зверек, уклонилась от нежелательной ласки и жестко, не по-детски, заявила:

– Ты мне не отец. И не ходи сюда больше.

– Ладно, ладно… – примирительно пробормотал певец, направляясь к двери.

Христофоров не испытывал никакой отцовской привязанности к Кате. Его визит объяснялся лишь желанием отвести от себя подозрения.

Выйдя от Петраковых, он с некоторым облегчением направился на Кузнечный рынок, где с недавних пор вместо Зинаиды занимался тем, что заманивал людей на бандитскую квартиру. Достав из кармана двухсотграммовый кулек колотого сахара, бывший певец слился с пестрой рыночной толпой. Вскоре к нему подошел мужчина в потертой летной куртке и ватных штанах, предложив за сахар золотое обручальное кольцо. Однако, осмотрев и прикинув в руке кулек, засомневался, мол, в нем нет двухсот граммов.

– Вы что же, гражданин, обманываете? – покачал он головой. Затем достал безмен и подвесил кулек. – Так и есть, сто пятьдесят граммов.

– Ой, извините, значит, я в другой пакет отвесил двести и его с этим перепутал, – «огорчился» Христофоров.

– Жаль, – отвернулся от него покупатель.

– Ну, что же вы обиделись, гражданин? – окликнул его Бронислав Петрович. – Давайте сходим ко мне домой, и я отдам другой пакет. Я живу в пяти минутах ходьбы.

– Вот еще, переться куда-то… – недовольно поморщился мужчина. – Я и здесь со своим «рыжьем» сахарку надыбаю.

– А мне так ваше кольцо понравилось… Моей любимой оно подошло бы, – схитрил Бронислав Петрович. – Может, уступите мне? А я вам, так и быть, еще пятьдесят граммов набавлю.

– Что, двести пятьдесят граммов сахара дадите? – клюнул на наживку владелец кольца.

– Да, – утвердительно кивнул Христофоров, радуясь, что придуманная им уловка так четко сработала.

– Ладно, пойдемте к вам, товарищ, я не хочу, чтобы ваша женщина осталась недовольной, – согласился мужчина, довольный удачной сделкой.

– Уж как обрадуется моя Зинулечка, сами увидите… – зловеще произнес бывший оперный певец, почувствовав приступ голода.

Виктор Солудев перечитывал материалы объединенного уголовного дела о хищении продовольствия с Бадаевских складов и убийстве трех человек. Вечером ему предстояло доложить руководству о результатах мероприятий по поиску установленных преступников, но докладывать было практически нечего. После ареста Артема Выкина по кличке Шкет прошло уже много времени, но Нецецкого и членов его банды задержать не удалось. Впрочем, многолетний опыт подсказывал оперативнику, что бандиты все равно как-нибудь проявят себя, иначе просто умрут с голода. Кроме того, он был убежден, что тело одного из организаторов преступления, Соскова, его подельники употребили в пищу. А значит, вкусившие человеческого мяса вновь выйдут на охоту.

Он перечитал сводки по городу о пропавших за последние дни гражданах и насчитал таковых около пятидесяти человек. Капитан понимал, что подавляющее большинство из них умерли от недоедания, потому и не вышли на работу (заявителями чаще всего выступали отделы кадров предприятий города), но составил список пропавших и направил сотрудников для его проверки. Причем уделял повышенное внимание тем пропавшим, кто в день исчезновения ходил на рынки и в деревню для обмена продуктов. Солудев считал, что члены банды так или иначе связаны с рынками, если не сами по себе, то через своих шестерок.

Его размышления прервал звонок – дежурный по управлению сообщил, что пришел с повинной некий гражданин, которого нужно опросить.

– Что, больше некому им заняться? – раздраженно бросил в трубку Солудев, хотя понимал, что сейчас является дежурным оперативником и обязан разбираться в таких случаях.

Через десять минут в дверь кабинета постучал милиционер и завел мужчину лет тридцати, по выражению лица которого сразу стало ясно, что в милиции он не первый раз.

– Гражданин Зарецкий доставлен, – доложил старшина.

– Можете идти, – распорядился оперативник, кивком головы показывая доставленному гражданину на стул.

Цыган спокойно, словно в музее, осмотрел обстановку кабинета. Описав круг, его взгляд остановился на оперативнике.

– Итак, гражданин Зарецкий, – приступил к делу капитан. – Вы, как мне доложили, пришли в управление, чтобы добровольно признаться в совершении преступления.

– Да, гражданин начальник, – кивнул в знак согласия Цыган.

– Судим ранее? – моментально отреагировал на его интонацию Солудев.

– Дважды. Последний раз освободился перед самым началом войны, – признался Зарецкий, зная, что это все равно будет установлено.

– За что сидел? – уточнил Солудев.

– Квартирку взял по глупости, – пояснил доставленный.

– Ну а сейчас в чем признаться решил? – перешел к основной теме Солудев, удивленный тем, что опытный уголовник решился прийти с повинной.

– В краже, гражданин начальник. Только у меня к вам одна просьба.

– Какие еще могут быть просьбы? – недовольно поморщился капитан. – Явился с повинной, так говори живей.

– Я пришел добровольно только потому, что вместо меня арестовали невиновного человека, – не обращая внимания на его реакцию, стал излагать Цыган.

– И чего же ты от меня хочешь?

– Чтобы его отпустили, – объяснил Ванька.

– Кого же вместо тебя арестовали? – усмехнулся капитан, полагая, что он хочет по каким-то причинам «отмазать» подельника.

– Священника из Волковой деревни, отца Амвросия, – сообщил Зарецкий.

– Священника? – снова удивился Солудев, не понимая, каким образом могла произойти подобная ошибка и почему преступник решил помочь святому отцу.

– И как же могло такое получиться? – заинтересовался оперативник.

– Дай слово, что отпустишь невиновного, – продолжал настаивать Зарецкий.

– Ничего обещать я тебе не буду, слишком велика честь, чтобы я тебе, вору, слово свое давал, – отрезал Солудев. – Решу, после того как услышу от тебя правду.

– Так я могу и не сказать ничего, – ощетинился уголовник. – Может, я вообще пошутил. И никаких преступлений не совершал.

– Ты чего изгаляешься, гнида? – прорвало Солудева. – Давно кровью не харкал?

– Давно, с момента прошлого ареста, – прямо глядя в глаза оперативнику, твердо произнес Зарецкий.

– Конвой! – крикнул Солудев, понимая, что этот парень не сдастся. И приказал вошедшему милиционеру: – В камеру его, пусть немного подумает.

– За что, гражданин начальник? – усмехнулся Зарецкий. – В чем я обвиняюсь?

– В даче ложных показаний, – сказал первое, что пришло в голову, оперативник.

Когда странного уголовника увели, Солудев задумался. С одной стороны, такое неадекватное поведение могло говорить о не вполне здравом рассудке этого человека, но с другой стороны, он понимал: рисковать жизнью, беря на себя чужую вину, в условиях военного времени никто бы не стал.

– Товарищ капитан, а что делать с арестованным? – поинтересовался вошедший в кабинет старшина милиции. – Его в общую камеру или на спецобработку?

«На спецобработку» означало поместить арестованного в одиночную камеру, подготовленную для выбивания показаний.

– Нет, пока в общую, – распорядился Солудев.

Для начала он запросил в дежурной части всю информацию на арестованного, в том числе на его судимости и связи, а также велел снять с него отпечатки пальцев и проверить их на причастность к многочисленным нераскрытым преступлениям в городе. Следом потребовал информацию об аресте священника, о котором говорил задержанный. Не прошло и пяти минут, как ему сообщили, что священник Волковой церкви отец Амвросий, в миру Илья Игоревич Веселовский, был арестован утром по обвинению в хищении продовольствия, которое затем отпускал прихожанам. Он числился за отделом госбезопасности, и для того, чтобы получить недостающую информацию, Солудев созвонился с лейтенантом Скворцовым, который был старшим при аресте священника. Через полчаса тот, заинтересованный появившимся ходатаем, пришел в его кабинет. Причем с порога потребовал передать задержанного для дальнейшего разбирательства в их отдел.

– Да не вопрос, – не стал возражать Солудев. – Только сначала расскажи, в чем там дело. Уж больно редкий случай.

– Да что рассказывать? – закурил Скворцов. – Старорежимный священник, наверняка в сговоре с кем-то из прихода, организовал хищение продовольствия, чтобы подточить оборонительные силы города изнутри. Одним словом, на диверсию похоже.

Лейтенант с чувством превосходства посмотрел на коллегу.

– А какие продукты обнаружены?

– В доме ничего не найдено. Но наши агенты давно докладывали о том, что в его церкви проводится причастие, на котором раздают настоящий хлеб. Можешь себе представить, чтобы не стоящий на довольствии служитель культа ни с того ни с сего раздавал бы хлеб? Не иначе как в целях пропаганды и склонения граждан на сторону немецких захватчиков. Недавно над городом массу немецких листовок с самолетов побросали, вот и закопошились враги советской власти, активизировались, вылезли из своих контрреволюционных берлог.

Солудев понял, что этот молодой сотрудник государственной безопасности прошел неплохую школу и способен, если захочет, сделать из мухи слона.

– Хорошо, – поспешил он закруглить разговор, – я распоряжусь, чтобы арестованного закрепили за вашим отделом.

Лейтенант, довольный своим впечатляющим выступлением перед коллегой, угостил розыскника папиросой и вышел из кабинета.

Вечером, перед самым докладом начальству, Солудеву принесли проверочный лист, в котором отражалась запрошенная им информация о Зарецком. Капитан бросил на него беглый взгляд и отложил в сторону, как вдруг его заинтересовали данные о последнем деле. В графе «преступные связи» он, к своему удивлению, прочитал о том, что Зарецкий по кличке Цыган входил в банду с Кузнечного рынка, но в ходе расследования доказательства его связи с ее руководителями получены не были.

«Вот оно как… – в изумлении зачесал затылок оперативник, зная, что главарем Кузнечной шайки воров являлся Нецецкий Людвиг, которого он сейчас безуспешно разыскивал. – Значит, этот Цыган наверняка более крупная рыба, чем мне показалось с первого взгляда».

Сыщик сильно пожалел, что пообещал лейтенанту госбезопасности передать арестованного, так как почувствовал, что Зарецкий может оказаться для него той самой ниточкой, которая поможет вывести на банду Деда. Солудев поспешил на доклад к замначальнику управления, которому сразу объявил о появившейся зацепке и интересе к делу сотрудников другого отдела.

– Не беспокойся, работай, – разрешил ему оставить арестованного у себя Огурцов. – Главное, помни: чтобы был толк!

– А как насчет просьбы арестованного? – напомнил Солудев об условии, поставленном Зарецким.

– Если он и правда для нас так ценен, как ты думаешь, и если поп действительно не виноват, то можно будет отпустить, – согласился Огурцов. – Нам важней это дело раскрыть, оно уже столько времени камнем на ногах у нас висит.

Обрадованный оперативник вернулся к себе в кабинет и срочно потребовал доставить задержанного.

Из кабинета Солудаева Зарецкого сопроводили в подвал управления, где находился изолятор временного содержания, и, проведя тщательный личный досмотр и осмотр врачом, затолкнули в небольшую камеру. Свет не горел, и, Ванька, оказавшись в полной темноте, в первое время ничего не мог увидеть. Однако вскоре раздался характерный звук зажигаемой спички, и ее огонек высветил лицо человека, закурившего папиросу, а также два ряда двухъярусных шконок и обращенные в его сторону лица обитателей камеры.

– Привет ворам и всем бродягам, – успел при огне спички поздороваться Цыган.

– Чего памятником стал? – раздался голос закурившего человека, чей огонек от папироски остался единственным ориентиром.

– Солнышко у вас тут яркое, приходится глаза жмурить, – пошутил Цыган, вглядываясь в смутные силуэты.

– В хате бебики ни к чему, мы тут, как кроты, живем, – зашкворчала в очередной раз папироска на нижней шконке. Потом тот же человек, который наверняка был здесь в авторитете, распорядился: – Эй, Дрын, запали аптеку.

– Ща, Мазут, все будет тик-так.

С верхний койки спрыгнул долговязый парень. Чиркнула снова спичка, и возле шконки появился огонек силой в половину свечки.

– Канай сюда, – пригласил Ваньку авторитетный арестант, подвигаясь. – Кто будешь? Мужик или блатной? – спросил он, вглядываясь в лицо прибывшего при тусклом свете самодельной лампочки, сделанной из аптекарской баночки.

– Вор, – просто ответил Зарецкий. – Цыган я. Может, слыхал?

– Цыган? – переспросил мужчина худощавого телосложения, с синими от наколок кистями рук, которому на вид было лет сорок пять. – Был тут недавно баклан молодой, на Шкета откликался, так вот он что-то про тебя говорил.

– Шкет? Где он? – обрадовался Ванька.

– Пару дней назад в Кресты отправили, – ухмыльнулся сокамерник. – Не повезло ему, а то, глядишь, и тебя бы дождался.

– Верный кореш, не сдал меня легавым, – сказал Цыган.

– Да, он много травил о тебе, авторитетным расписал тебя жиганом, – приветливо сверкнул стальной фиксой Мазут. – Cам-то за что попал?

– Пришел одного очень мной уважаемого человека выручать, его за меня по ошибке забрали, – честно признался Цыган, опустив детали.

– Что ж, располагайся поблизости к нашему логову воровскому, ты, я вижу, как и я, живешь порожняком, – по-своему истолковал сказанное Зарецким Мазут.

Для Ваньки быстро освободили нижние нары напротив Мазута, и он прилег на них, пытаясь собраться с мыслями. «Самое главное и печальное, что опер не заинтересовался моим предложением, и я могу получить срок, ничем так и не успев помочь отцу Амвросию, – размышлял Зарецкий. – Нет, самое главное, что я поссорился с Настей, и она расценит мое исчезновение как обман и подлость». И от таких мыслей на душе у него стало тоскливо.

Неожиданно лязгнули засовы, и дверь в камеру открылась. Все тот же конвойный милиционер, что привел Цыгана в хату, приказал ему заложить руки за спину и выйти в коридор.

«А может, еще и получится. И девочка моя поймет меня и мой поступок, когда узнает о нем от отца Амвросия», – мелькнуло в голове, и Ванька вдохнул полной грудью.

Капитан выглядел более радушным. Даже предложил папироску. Зарецкого это заставило внутренне сосредоточиться, хотя внешне он не изменился – нагловатая зековская улыбка оставалась на прежнем месте.

– Ну что, Цыган, не надумал говорить? – бросил для затравки Солудев.

– Я от своих слов не отказываюсь, – настаивал на своем Ванька, догадываясь, что за прошедшее после первого допроса время оперативник наверняка успел узнать не только его кличку. – Я чистуху подписываю, а вы попа выпускаете.

Зарецкий специально заговорил пренебрежительно о священнике, чтобы его просьба напоминала воровской фарс и не порождала дополнительные вопросы к причинам, побудившим его добровольно признаться в преступлении.

– Что, сильно верующий? – спросил капитан, все не понимая поведение вора.

– У воров своя этика, начальник, что зря калган напрягать, – грубовато ответил тот.

– Значит, так, – пристукнул по столу ладонью оперативник, давая понять, что его предложение не обсуждается, – для начала ты рассказываешь о том преступлении, из-за которого арестовали священника. Говоришь без протокола, чтобы я смог решить, можно ли его освободить. Затем я задаю вопросы, и от того, как ты ответишь, будет решаться судьба и служителя культа, и твоя собственная.

– Так о чем еще говорить, кроме того дела, по которому я пришел? – насторожился Цыган.

– Ну, например, о твоих общих делишках после последней отсидки с вором по кличке Дед. – Оперативник блефовал, поэтому говорил в лоб с целью выяснить реакцию задержанного на интересующую тему.

Цыган, не ожидавший такого поворота, начал лихорадочно соображать, что знает об их делах хитрый опер. «Неужто Шкет что-то напел? – заметались его мысли. – Если капитан знает про Деда и что я был с ним в банде, то наверняка может знать и о кражах со складов. Тогда дело “вышинским” пахнет».

– А Дед натворил что-то? – прикинулся Цыган на всякий случай дурачком.

– Это я хочу от тебя узнать, – продолжал свой блеф оперативник, нутром чувствуя: Цыган что-то знает.

– Ты, начальник, меня на понт хочешь взять, – перешел в наступление Ванька. – Тебе все, как на исповеди, выдай, а ты потом скажешь – извини, гражданин уголовник, слово я тебе дать за попа не могу, а вот намотать на вышку обязан.

– Значит, раз о высшей мере толкуешь, замазан ты с ним? – Солудев почувствовал, что он на верном пути.

– Давай попробуем по порядку, – ушел с опасной темы Зарецкий. – Для начала моя повинная без протокола против твоего слова за попа, а потом вернемся к базару.

Виктор согласно кивнул. Зарецкий неторопливо признался, откуда у отца Амвросия оказалась мука, из которой пекся хлеб для церковной службы, умолчав только, что кражу муки из машины совершал вместе со своим подельником Шкетом. Сделал акцент: священника он обманул, сказав, что муку обменял на вещи.

– Где, говоришь, машину чистил? – обрадовался Солудев, вспомнив допрос Артема Выкина. И, получив уточнение, поразил Цыгана заявлением: – Не один ты был – со Шкетом дельце провернул.

– Шкет насвистел? – огрызнулся Ванька, поняв, что попал в ловушку легавого.

– Да нет, Шкет почему-то всех сдал, а о тебе ни слова не произнес, – не скрывал своей радости оперативник. – Надо будет с ним завтра еще разок побеседовать или вам очную ставку устроить.

– Нет надобности, начальник. Даже если брал муку с ним, то что это меняет? – возразил Цыган.

– Все меняет! Во-первых, нужно уточнить у твоего подельника в отношении священника, знал ли тот, что мучица краденая. Во-вторых, Шкет сдал банду Нецецкого, поэтому если ты говорить о Деде не хочешь, он нам расскажет о твоей роли в банде.

– Значит, наш базар фуфло, а ты базарило, – горько усмехнулся Цыган, понимая, что теперь опер вряд ли освободит отца Амвросия. Выходит, его жертва напрасна.

– Слишком долго ты Ваньку валял, парень, – давил Солудев. – Теперь или говори все, или иди в камеру, но после того, как Шкет все за тебя расскажет, твоей просьбой о попе я заниматься не буду.

– Похоже, ты и так не стал бы, – нахмурился Цыган, туша папиросу. – Что тебе Шкет про меня напоет, я не знаю, но остаюсь при своих: пока поп под арестом, я буду нем. Мне нет резона против себя доносить.

Солудев решил больше не тратить слов, поскольку и так полученный результат превзошел все его ожидания. Отправив арестованного обратно в камеру, он позвонил следователю, ведущему дело, и после разговора с ним перезвонил дежурному по управлению, заказав назавтра доставку из Крестов Шкета, которому решил устроить с Цыганом очную ставку.

Всю ночь Анастасия не могла заснуть из-за смертельного холода и плача детей. В голову девушке, не переставая, лезли мысли о любимом, за которого она начинала беспокоиться, о пропаже тети, о неожиданном намерении Христофорова забрать Катю. Но больше всего Настя переживала из-за голодных слез малышей. Состояние детей стало просто катастрофическим, и девушка чувствовала свою вину – ведь не принесла остатки венчальной трапезы. Лариса тоже ничего не принесла, напрасно простояв в двух очередях, – завоза продуктов не было. Завтра будет третий день, как дети ничего не ели. Чтобы растопить печурку перед сном, пришлось разломать деревянный стул, но печка проглотила предмет скромного интерьера, словно ненасытное чудовище, не отдав в комнату должного тепла. Надеясь хоть как-то согреться, Лариса с дочерью сдвинули две кровати вместе и подтащили их поближе к печке, положили детей посередине, а сами легли по краям.

Когда хныканье Андрюшки стало невыносимым, Анастасия встала и решительно взялась за сумку с университетскими учебниками.

– Ты чего удумала? – услышала девушка шепот мамы.

– Мам, но это же только книги, – вздохнула дочь. – Разве они важней нашей жизни?

Лариса встала и подсела к дочери, которая уже вырвала несколько листов и бросила в печку. Комната немного осветилась. Учебники по праву были толстые и не торопились загораться, потихоньку прогревая стальной корпус печи.

– Дожить бы до прихода Алексея… – устало, с ноткой обреченности произнесла Лариса, с восковым лицом наблюдая за языками пламени.

– Все будет хорошо, – обняла Настя мать.

– Ивана твоего что-то не видать. Поссорились, что ли? – неожиданно спросила та.

Настя не выдержала и заплакала, уткнувшись в мамино плечо.

– Что случилось? – встревожилась Лариса.

Не в силах дольше скрывать от родного человека события последних дней, Анастасия рассказала и о тайном венчании, и об аресте священника. Мать слушала, не прерывая.

– И где же он? Может, с ним что-то случилось? – не высказав ни одного упрека, произнесла женщина, понимая, что все равно уже ничего не изменить.

– Не знаю, – снова заплакала Настя, теснее прижавшись к материнской груди.

– Я боюсь по утрам просыпаться потому, что дети опять будут просить есть, – с болью произнесла Лариса. – Что я им завтра дам? Ничего же нет. Даже воды нет, чтобы кипятку им налить.

– Я утром схожу, – пообещала Настя, – а заодно очередь в магазин займу.

Разбудило девушку чувство голода. Настя долго не могла открыть глаза, словно впала в оцепенение, прислушиваясь к призывам организма о еде. Она даже сознательно поддерживала в себе это состояние оцепенения, боясь окончательно проснуться и ощутить голод с утроенной силой. Но неожиданно поймала себя на мысли о спящих детях, чьи движения на кровати она перестала ощущать, и испуг заставил ее посмотреть на них. Дети лежали с закрытыми глазами. Не слыша их дыхания, Настя встала с кровати и, взяв небольшое зеркальце, поднесла его по очереди к их лицам. Зеркальце в обоих случаях запотело. Вздохнув с облегчением, она стала собираться за водой. Мать с трудом открыла глаза, но сил для того, чтобы сказать дочери хоть слово, у нее уже не было. В дверях Анастасия оглянулась на любимых людей – все трое лежали, словно мумии, настолько мало жизни было в их лицах серо-зеленого цвета.

Было раннее утро, на улице то тут, то там появлялись фигуры с ведрами, канистрами и другими емкостями для воды, стоящими на саночках – своими руками донести воду до квартир у ленинградцев уже не хватало сил. Половая принадлежность людей трудно определялась из-за большого количества разной одежды, наверченной друг на дружку. Мужчины в шапках-ушанках зачастую повязывали поверх женские шерстяные платки. Все шли молча, явно экономя силы перед забором воды в Неве.

Анастасия влилась в эти человеческие ручейки, тянущиеся, словно муравьиные дорожки, к источнику жизни. Первое время Петраковы, так же как и другие ленинградцы, набирали снег и топили его. Однако когда канализационные трубы замерзли и все туалеты заколотили, чистого снега в городе больше не осталось.

Дойдя до набережной, Анастасия остановилась, опустив ведро на землю. Из-за того что многие при подъеме наполненных ведер падали и разливали воду, на спуске образовалась настоящая ледяная горка, на которой падали другие. Но никто никому не пытался помочь подняться, все были сосредоточены только на одном – набрать воды и суметь, не разлив, подняться обратно на набережную.

Зачерпнув воду, Настя ощутила огромную тяжесть и не без усилий выволокла ведро на лед. Ей удалось преодолеть половину подъема, но неожиданно нога лишилась опоры, и девушка, опрокинув содержимое ведра, скатилась вниз, свалив при падении пожилого мужчину в стеганой телогрейке и заячьем треухе.

Снова набрав воды, посмотрев на место предстоящего подъема, Анастасия испугалась. Если она сейчас не выберется из ледяной ловушки, то может умереть. Испуг придал ей силы. У начала подъема девушка попросила у Господа помощи и, перекрестившись, медленно пошла вверх, перенося весь вес своего тела с опорной ноги только тогда, когда была уверена, что стоит твердо. И удалось подняться! Вдруг Настя услышала какой-то давно забытый звук – ржание. Оглянулась и увидела армейские сани, запряженные исхудалой лошадью. Ее впалые бока тяжело вздымались, голова дергалась. Присмотревшись, Анастасия, к своему изумлению, узнала в этой кляче Бурана, на котором ездила в конно-спортивной секции. Конь тоже узнал девушку, нетерпеливо фыркнул и потянулся к ведру. Пока конь жадно пил, она гладила его высохшую шею и впалые бока, приговаривая:

– Буранчик, родненький, вот мы и встретились. Ты давай держись, немного осталось. Глядишь, и откормишься летом, и мы еще с тобой погарцуем назло всем фашистам.

– Спасибо, дочка, что попоила лошадку, – поблагодарил ее подошедший возница, и Настя узнала своего тренера Матвея Георгиевича Канцибера.

– Да не за что, Матвей Георгиевич, – улыбнулась девушка.

– Откуда ты меня знаешь? – удивленно вскинул кустистые брови старик. И наконец узнал: – Настя, Петракова! Не эвакуировалась?

– Нет, я в городе вместе со своими. А вы как?

– Я при военном госпитале, в хозобслуге, – ответил тренер, поправляя упряжь и усаживаясь в сани. – Ну, бывай, деточка, спешу. Может, еще увидимся.

Конь стронул сани с места, но неожиданно попал на лед, который образовался из-за разлитой воды, копыта разъехались, и он рухнул на землю. Попытался вскочить, но снова повалился на лед.

– Ну давай, милый, – тянув за упряжь, стал помогать ему подняться Матвей Георгиевич, но конь, выбившись из сил, не хотел подниматься.

Откуда ни возьмись, на месте падения коня появилось большое количество зевак, спокойно наблюдавших за безуспешными попытками возницы поднять обессилевшую лошадь. Постепенно кольцо вокруг упряжки стало сжиматься. Канцибер, почувствовав тайное желание толпы, замахнулся на близко подошедших кнутом:

– Это собственность военного госпиталя. Прочь отсюда!

Анастасия, не понимая происходящего, а только переживавшая за своего любимца, оглянулась на плотные ряды людей и обнаружила в их лицах разительную перемену: вместо равнодушных масок появилось оживление, глаза лихорадочно заблестели. В руках нескольких людей она увидела ножи.

– Отойди от конины! – донесся до нее выкрик кого-то из толпы, адресованный старому вознице, который оставался единственной помехой на пути к животному.

– Что вы делаете? – воскликнула Анастасия, попытавшись пробраться к упавшей лошади, но чья-то рука оттолкнула ее, и она упала на свое ведро, разлив остатки воды.

Кольцо людей выбросило из своей середины Матвея Георгиевича и окончательно сомкнулось над беззащитной жертвой.

– Что же это такое… – бросилась к тренеру Анастасия.

– Голод, – грустно произнес старик.

До девушки донеслось ржание Бурана, и в бреши, образовавшейся между телами людей, она увидела глаза лошади – из них катились крупные слезы. Следом раздались звуки ударов по мясу. В глазах у Насти потемнело, и она потеряла сознание. Канцибер, видя, что толпа стала рвать лошадь на куски, оттащил свою бывшую ученицу на сани и накрыл тулупом. Затем, достав топор, старый тренер стал протискиваться к своей лошади, чтобы и самому успеть отрубить немного мяса.

Наконец Анастасия пришла в себя. И сразу вспомнила недавнюю трагедию. Она встала с саней, стараясь не смотреть в сторону груды окровавленных костей, всего, что осталось от ее Бурана.

– Что же поделаешь, деточка… – протянул тренер, поднимая ее ведро. – Иди уж домой, а я милицию дождусь, чтобы актировать гибель Бурана.

Девушка, словно пьяная, взяла ведро и тихо побрела в сторону дома. Только у подъезда она заглянула в ведро и увидела, что оно наполнено… снегом. Заплакав от обиды, Анастасия все равно пошла домой, хотя и понимала, что из такого количества снега выйдет не больше литра талой воды. Сил ни физических, ни душевных у нее не осталось.

«Зачем так жить – только мучиться?» – пронзила ее голову грешная мысль.

Лариса заглянула в ведро и всплеснула руками. Однако заметив, что на лице у дочери появились признаки легкого обморожения, не стала бранить ее и усадила на кровать, чтобы растереть лицо снегом. Засунув руку в ведро, женщина наткнулась на что-то твердое. И, разворошив верхний слой снега, обнаружила большой кусок мяса.

– Что это? – вскрикнула она.

– Это мой Буран, – с отрешенным видом прошептала дочь. Она догадалась о своеобразном «подарке» старого тренера и рассказала матери о встрече на набережной и последующих событиях.

– Нам Господь помогает, – по-своему отреагировала Лариса, не отрывая взгляда от куска конского мяса, от которого исходил аромат, наполнявший комнату запахом жизни.

Как по команде, проснулись Катя и Андрей.

– Неужели мы это будем есть? – не веря своим глазам, спросил Андрейка.

– Еще как будем! – радостно поддакнула Катя.

Настина мать разрезала кусок мяса на четыре, три из которых, бережно завернув в тряпицу, положила в картонный ящик за окном, а четвертый опустила в кастрюлю, наполнив ее талой водой.

– Будем жить, детки, – улыбаясь, обратилась к своей семье Лариса.

Петраков настоял, чтобы его выписали шестого января, под Рождество. Рана еще давала о себе знать, но уже не мешала ни передвигаться, ни действовать руками. Напоминанием о перенесенном тифе остался чуть отросший ежик на голове, который, впрочем, носило полгорода в связи с отсутствием условий для поддержания гигиены.

Алексей Матвеевич испытывал огромную тревогу за свою семью, о которой знал только со слов Солудева, побывавшего у него перед самым тифозным карантином.

После дневного осмотра медсестра с центрального поста сообщила ему по секрету, что сегодня его навестят с работы, и Петраков знал наверняка, что придет Виктор. И действительно, после обеда в накинутом на плечи медицинском халате в палату ввалился еще больше похудевший Солудев.

– Может, хватит дурака валять, товарищ майор? – по-свойски обратился он к Петракову. – Складывается впечатление, что тебе тут понравилось.

– Завтра, Витек, наконец выхожу, – смутился Алексей, не привыкший к новому званию.

– Давно пора, – обрадовался Солудев. – Только вчера о тебе с Огурцовым говорили, старик ждет не дождется, когда ты появишься. К тому же у нас произошли огромные сдвиги по твоему делу.

– Ну, давай, излагай побыстрей, – усевшись на кровати и усадив посетителя рядом, заинтригованно потребовал Петраков.

– Самое главное, чего ты еще не знаешь, это, пожалуй, то, что нашего с тобой знакомого, товарища Соскова, кажется сожрали собственные подельники, которые вместе с ним организовали хищение продуктов с Бадаевских складов.

– Их установили? – оживился выздоравливающий.

– Лица оказались известные. Главарем был вор по кличке Дед, кроме него в банду входили небезызвестный уголовник Федуля и ряд других преступников. Среди них одна дама, которая, по нашим соображениям, и представилась нам прислугой первого начальника складов, Павлухова.

– А, наверное, та полненькая женщина, которая после преступления пропала в неизвестном направлении? – включился в работу Петраков.

– Да, к гадалке можно не ходить, – подтвердил Солудев, радуясь реакции коллеги.

– Что ж, завтра зайду домой, а затем на работу, – подытожил Алексей.

– Жалко только, что вчера в Крестах повесился наш главный свидетель, – после хороших новостей перешел к проблемам Солудев.

– Кто такой? – поинтересовался его коллега.

– Некий Артем Выкин по кличке Шкет, который как раз и сдал всю банду. Очень не вовремя это случилось, у нас как раз появился новый арестант, который был связан с бандой, и я хотел провести им очную ставку.

– А его как удалось взять? – подивился обилию сюрпризов Петраков.

– Сам явился, – поморщился капитан. – Он вообще какой-то странный – пришел с повинной и просит за какого-то попа.

– Как зовут? – не смог сдержать удивления Петраков.

– Иван Иванович Зарецкий, кличка Цыган.

– Что-то знакомое… – нахмурился Петраков, силясь вспомнить, где слышал это имя.

– Вот завтра и увидишь его, если тебе интересно, – похлопал друга по плечу Солудев.

После ухода коллеги Петраков стал собирать свои пожитки, готовясь к завтрашней выписке. За последнее время он скопил приличный запас хлеба, который откладывал по куску каждый день. Кроме того, Алексей должен был еще получить продуктовое довольствие на один день, так что и вместе с сухим пайком гостинец станет для его семьи существенным продуктовым подспорьем. Вечером он пораньше лег спать, рассчитывая, что завтрашний день наступит быстрее, если быстрее заснуть. Однако в голове продолжало крутиться имя странного вора, о котором рассказал ему Солудев.

«Иван Зарецкий… Кто же мне говорил про этого человека?» – продолжался теряться в догадках Петраков.

Усталость взяла свое, и Алексей заснул. Ночью ему приснился кошмар.

…Вот он вместе с домашними собирает валежник для печки. Вся семья была в сборе, даже покойный отец Матвей Порфириевич присутствовал и не уступал сыну, увязав большую кипу толстых сучьев. Вдруг Алексей Петраков почувствовал опасность и услышал волчий вой.

– Все ко мне! – скомандовал он, доставая револьвер.

Вокруг него собрались испуганные дети и жена.

– А где мать и сестра? – задал вопрос Ларисе Петраков, понимая, что отец его уже мертв.

– Она с Матвеем Порфириевичем, не волнуйся, – стала успокаивать жена, приблизив неестественно белое лицо.

– Что с твоим лицом? – удивился муж.

– Пустяки, я его немного отморозила, – улыбнулась жена, – надо просто натереть его снегом.

Она стала натирать лицо снегом, но вместо ожидаемого эффекта с лица стала сходить кожа, собираясь лоскутами под ее руками и оголяя кровавую рану.

– Остановись! – закричал Петраков… и проснулся.

Несмотря на холод в палате, он почувствовал, что по спине у него сбегает тоненькой струйкой холодный пот. Вскочив на кровати, Алексей перекрестился и, оглядевшись, увидел, что остальные раненые спят. За окном только начинало светать. Петраков еле дождался прихода персонала госпиталя, чтобы оформить документы и получить свою одежду. Даже не стал ждать завхоза, чтобы получить сухой паек за сегодняшний день. Выскочив из госпиталя, он пошел, а точнее – почти побежал по новому адресу, где после пожара разместилась его семья. Только возле самого дома, когда он его увидел без видимых повреждений, с торчащими из окон трубами «буржуек», попыхивающими сизым дымком, волнение его понемногу улеглось. Однако у двери квартиры сердце его снова заколотилось. Зная, что электричества нет, он стал стучать, сначала негромко, потом все сильнее. Наконец створки открыла пожилая женщина.

– Вам кого? – подозрительно посмотрела она на мужчину в форме капитана.

– Петраковы здесь живут? – не дожидаясь ответа, шагнул в коридор Алексей.

– А вы кто будете? – не отставала от него женщина, пытаясь забежать вперед и загородить путь неизвестному.

– Я майор Петраков, – запоздало представился офицер, – здесь живет моя семья.

– Так бы и сказали! – разозлилась женщина, хотя было видно, что нервное напряжение у нее сразу спало. – Вторая дверь направо. Майор… Будто я в знаков различия не понимаю! – насмешливо, но с добрым выражением лица проводила она взглядом мужчину, который постучал, в указанную ею дверь.

Просыпаться никак не хотелось. Впервые за многие дни Анастасия и все остальные легли, наевшись по-настоящему. Сон был крепким, но и стук усиливался, становясь нестерпимым. Девушка услышала, как ее мать встала с кровати и пошла открывать дверь.

– Леша! – услышала она голос матери, и сон моментально сдуло.

– Папа! – подпрыгнула на кровати девушка, разбудив Катю и Андрея.

Она бросилась к отцу, который уже был в объятьях ее матери, и также охватила его шею, поцеловав в небритую щеку. Через мгновение и младший брат попытался найти в клубке объятий свое место. Только Катя осталась сидеть на кровати, не по-детски грустно улыбаясь. Словно эта встреча чем-то острым ужалила ее маленькое сердце, напомнив об отсутствующих родителях.

– Ну, как вы тут без меня живете? – всматриваясь в родные исхудавшие лица, поинтересовался Петраков, переведя затем взгляд на скудную обстановку комнаты.

– Да нормально, как и все, – утирая слезы радости, бодро ответила Лариса.

– Вчера бульон мясной с мясом ели, – похвасталась дяде племянница.

– А где Славка, мама, сестра? – поинтересовался Алексей.

Наступило неловкое молчание.

– Слава на работе, – начала трудный разговор Лариса, – он на казарменном положении, сейчас все остаются ночевать на предприятии.

– А мама не приходит уже давно, – пожаловалась ему Катя, на глаза которой набежали слезинки.

– Как не приходит? – посмотрел на жену Петраков.

– Папа, это еще не все, – заговорила Настя, понимая, как тяжело матери рассказать про смерть Анны Ефимовны.

Алексей Петраков снял вещмешок и присел на единственный стул.

– Что-то с бабушкой? – с болью в глазах посмотрел он на дочь.

Той стало до слез жалко отца, и она прильнула к его груди, тихо всхлипывая.

– Умерла твоя мама, – с трудом разомкнула губы Лариса, – не уберегли мы ее.

Глава семьи тяжело вздохнул, потом достал папиросу, закурил.

– Когда? – сделав несколько затяжек, справился с первым шоком мужчина. – Где похоронили, с отцом?

– Нет, у нас не было средств ни на гроб, ни на машину, – виновато призналась Лариса, – нам Виктор Солудев помог, организовал похороны по линии комиссариата.

– Жалко, что не в Волковой деревне. Мать меня всегда просила, чтобы их вместе похоронили. – Алексей прикурил еще одну папиросу. – А что с сестрой?

Анастасия рассказала о таинственном исчезновении Марии после ее совместной с Христофоровым поездки на Кузнечный рынок, а также о его последнем визите и странном заявлении в отношении Кати.

– Да-а… – протянул Петраков, потирая виски. – Вот как все завернулось.

– Тяжко без тебя было, – пожаловалась Лариса, глядя на мужа полными печали и любви глазами.

– Что ж, надо жить дальше, – взял в себя в руки Петраков. – Давайте, что ли, чайку сообразим.

– А не хочешь мясного бульона? – засуетилась жена. – Еще на тарелку осталось, и мяса небольшой кусочек.

– Откуда? – удивился Алексей.

Услышав рассказ Анастасии, краткую версию, лишенную страшных подробностей, Петраков почувствовал, через что пришлось пройти его семье, пока он лежал в госпитале.

– Жаль, хлеба ни крошки, придется тебе, как и нам вчера, без хлеба бульон есть, – огорчилась Настя, закончив рассказ о том, как ей досталась конина.

– Это мы исправим, – вспомнил Петраков про свой мешочек с кусочками черного хлеба, превратившимися в хрустящие сухари.

– И мне, дядя Леша, дай сухарик погрызть, – запищала Катя.

– Здесь всем хватит, – обрадовался Алексей, что правильно делал, откладывая из своего рациона эти ломтики.

Лариса подогрела на керосиновой лампе остатки мясного бульона, и Алексей с большим удовольствием стал есть наваристый, питательный бульон с плавающим в нем небольшим кусочком мяса. Дойдя до дна тарелки, он попытался отказаться от мяса, заявив, что оно нужно детям, но Лариса настояла на том, чтобы он спокойно ел, так как у них за окном его еще много. И спорить с женой Петраков не стал. А дети и Лариса, соскучившиеся по хлебу, один за другим сгрызли весь его многодневный запас сухарей.

Перекусив, он стал собираться на работу, но потом его взгляд упал на икону.

– А маму я перезахороню к отцу, как ей обещал, – твердо произнес он. – Надо бы только съездить к священнику в Волкову деревню и договориться с ним.

Мать с дочерью переглянулись, предчувствуя грозу, как только отец узнает о венчании Насти. Ведь если он поедет в деревню, это обязательно произойдет.

– Дядя Леша, – торопливо, словно боясь, что тот уйдет и она не успеет попросить его о самом важном, подошла к нему Катя, – а вы же теперь мою маму найдете?

– Постараюсь, – погладил ее по головке Алексей, – сегодня и начну искать.

Через сорок минут Петраков уже здоровался с дежурным по управлению НКВД.

– Тебя просил Огурцов зайти, – передал старший лейтенант просьбу заместителя начальника управления.

Прежде чем подняться к начальнику, Алексей передал дежурному данные своей сестры, попросив его срочно объявить женщину в розыск.

– Последнее время столько людей пропадает, – посочувствовал ему дежурный офицер. – Граждане, которые заявляют о пропаже родных, все в один голос твердят о преступных шайках, которые убивают людей. Мол, потом их мясо продается на рынках в виде студня или начинки для пирогов.

– Ты сотрудник милиции или бабка старая? – разозлился Петраков. – Сам хоть слухи не распускай.

Алексей поднимался по лестнице, здороваясь с сотрудниками управления и, видимо, потому, что оказался в привычной рабочей обстановке, почувствовал необыкновенный прилив энергии.

– Разрешите? – постучав, открыл он дверь кабинета старшего майора госбезопасности.

– Проходи, майор! – улыбаясь, встал из-за стола Огурцов. – Рад тебя видеть снова в нашем строю.

– И я тоже рад, – честно признался Петраков.

– Давай принимайся за свое дело об убийствах и хищениях со складов, там сейчас много интересных подвижек, – без предисловий взял быка за рога Огурцов. – Тебе оно столько неприятностей доставило, что, я думаю, для тебя теперь дело чести довести его до победного конца.

– Так ведь им капитан Солудев занимался…

– Он и будет с тобой продолжать, – понял его Огурцов, добродушно усмехаясь. – Только ты же теперь майор, значит, тебе и быть старшим группы.

Затем Петраков отправился в кабинет Солудева, где застал еще товарища следователя УНКВД Андрея Григорьевича Грязунова, который с недавних пор принял данное уголовное дело. После приветствий и рукопожатий майор Петраков передал распоряжение Огурцова на счет принятия им оперативного руководства над розыскными мероприятиями.

Солудев стал посвящать его в детали. Потом свое мнение по ходу расследования изложил следователь, который предложил развязать язык Зарецкому, прибегнув к старому, испытанному способу.

– Чего с ним цацкаться? – возмущался Грязунов. – Подобный народец понимает только силу. Устроим ему недельку веселой жизни, все расскажет.

– Может, и в самом деле пора ему кузькину мать показать, – пожал плечами Виктор, вопросительно посмотрев на Алексея. – А ты как думаешь?

– Под колотушками многие говорят то, чего и нет, – засомневался Петраков. – А что за священник задержан, за которого Цыган просил? За кем он числится?

– Поп из маленькой церквушки, что у кладбища в Волковой деревне, – уточнил капитан, – а числится он за отделом госбезопасности. Есть там у них один очень старательный лейтенант, измену Родине ему предъявить хочет.

– На самом деле что-то есть? – стараясь не показать возникшего волнения, переспросил Петраков.

– Да нет там ничего, я разбирался. Лейтенант выслужиться хочет.

– Тогда начнем с допроса священника, выясним, почему за него Цыган свою шею в петлю засунул. Ну а потом и с ним самим потолкуем, – предложил Алексей.

– Что ж, можно, – согласился Солудев. – Только пусть сам Огурцов распорядится, а то попа нам не дадут. Знаешь чекистов.

– Но если все впустую окажется, надо Цыгана обработать как следует, чтобы было что начальству доложить, – добавил Грязунов.

– Отдохнул – начинай наверстывать, – скинул на Петракова допросы Солудев, – а то у меня еще пара дел.

Петраков получил разрешение на доставку гражданина Веселовского и сразу распорядился привести священника к себе на допрос.

…Отец Амвросий, зайдя в кабинет, по привычке посмотрел в правый угол, ища икону, на которую можно было бы перекреститься, но увидел только портрет Сталина.

– Присаживайтесь, батюшка, – указал на стул мужчина, чье лицо показалось отцу Амвросию знакомым. А оперативник улыбнулся: – Что, не узнаете?

– Лицо ваше мне кажется знакомым, но где я вас видел, припомнить не могу, – покачал головой священник.

– А я рад видеть вас в добром здравии, хотя и не в самом лучшем для вас месте, – доброжелательно продолжал странный работник милиции.

– Спаси вас бог, гражданин следователь, – поблагодарил удивленный таким обращением отец Амвросий.

– Я не следователь, а старший оперуполномоченный ОБХСС, майор милиции Петраков Алексей Матвеевич, – представился Алексей.

Отец Амвросий, как только услышал это имя, сразу все вспомнил. И их первую беседу по поводу похорон отца милиционера, и его дочь Анастасию, которую он обвенчал с Иваном несколько дней назад.

– Неисповедимы пути господни… – покачал головой священник, всем своим видом показывая, что узнал собеседника. – А вы ведь, помнится, капитаном были.

– Да.

– Вашего отца мы похоронили тогда, как полагается. Я удивился, что вы не пришли на похороны, а после узнал, что вы ранены были, – продолжил священник.

– А откуда вам про ранение мое известно стало? – моментально отреагировал оперативник.

– Так от ваших родных, – смутился отец Амвросий, помня, что родители молодых были против их венчания.

– Что, кто-то навещал могилку? – поинтересовался Петраков.

– Да, – перевел дух священник, понимая, что про венчание нужно умолчать. – И сын ваш Вячеслав приходил, и дочь Анастасия.

– Ладно, батюшка, поскольку мы с вами встретились при таких обстоятельствах, давайте попытаемся в них разобраться, – решил перейти к сути майор, которому импонировал этот служитель церкви, которому он чувствовал себя обязанным за организованные им похороны Петракова-старшего.

– С преогромным моим удовольствием! – обрадовался священник, надеясь, что знакомый работник милиции поможет ему и уж точно не будет задавать вопросы про связи с немецкими диверсантами, которыми его несколько дней мучил лейтенант госбезопасности, производивший арест.

– Расскажите, гражданин Веселовский, – соблюдая формальности, перешел на официальный язык Петраков, – откуда в вашем приходе появился хлеб, которым вы причащали верующих?

– Прихожанин щедрое подношение принес, два мешка зерна, специально для сей благой цели, – устало, в сотый раз повторяя одно и то же, произнес священник.

– Как зовут этого человека?

– Я не могу упоминанием его имени подвергнуть данного человека подозрениям, которые станут причиной его ареста, – таким же усталым голосом продолжил отец Амвросий, начавший сомневаться, что знакомый милиционер вызвал его с какими-то другими целями, чем те, с которыми вызывал лейтенант госбезопасности.

– Ну, хорошо, – усмехнулся Петраков, понимая, что совесть отца Амвросия не позволяет ему рассказать правду. – А вы знали, что мука краденая?

– Нет. Я верю словам подносителя, что он ее выменял на рынке.

– Вы зря выгораживаете Ивана Зарецкого по кличке Цыган, который с Артемом Выкиным по кличке Шкет совершил кражу зерна из машины мелькомбината.

Священник, не ожидая от милиционера такой осведомленности, сник, начав читать про себя молитву.

– Запираясь, вы подвергаете опасности людей, с кем проживали, – привел веский аргумент Петраков. – Их ведь могут тоже арестовать для выяснения обстоятельств, про которые я вас сейчас спрашиваю.

Отец Амвросий вздохнул, представив, каково придется Ефросинье и Николке. Его охватил страх за близких и беззащитных людей.

– Ладно, – не выдержал Петраков, видя, какие внутренние мучения переживает священник, не зная, какое решение принять, – я вас выручу. Зарецкий вчера утром добровольно заявился к нам и признался в краже зерна, поэтому было бы лучше, если бы вы хотя бы указали лицо, которое принесло вам зерно.

– Вы правду говорите? – удивился священник.

– Конечно. Зарецкий предложил нам себя, при условии что вас отпустят.

– Странно. Он же был судим, неужели не знал, куда идет?

– Вот и мы до сих пор этому удивляемся, – пожал плечами Петраков.

– Душа-человек, – пробормотал себе под нос батюшка и снова вздохнул. – Я вам верю. Да, зерно принес он. Только я не знал, что оно ворованное, в противном случае не принял бы подношение.

– И я вам верю, – кивнул майор, внося его слова в протокол допроса.

– Что же теперь ему грозит? – взволновался Ванькиной судьбой отец Амвросий.

– Вам, батюшка, сейчас о своем деле думать нужно, а не бандитскими судьбами интересоваться, – назидательно посоветовал ему Алексей.

– Иван неплохой человек, только заблудший, – возразил священник. – Кстати, именно он рыл могилу для вашего покойного отца.

– К чему вы это говорите? – нахмурился Петраков, полагая, что отец Амвросий стал злоупотреблять его к нему расположением. – Полагаете, я в долгу у него?

– Нет, я к слову, – смутился священник, в голове которого крутилась одна только мысль: сказать или нет майору о венчании Зарецкого и его дочери?

На обед дали баланду из кислой капусты и половинку куска черного хлеба. Заглянув в свою миску, Зарецкий смог пересчитать все, что в ней плавало: несколько тоненьких полосок капусты и морковки.

– Даже мороженой картошки пожалели, – подал голос кто-то из сокамерников, также, видимо, разглядывая скудное содержимое своей порции «щей».

Закрывая окно для раздачи пищи, баландер незаметно вложил в руку принимающего Дрына скрученную в трубочку записку, которая тут же была передана Мазуту.

– Малява пришла! – обрадовался тот и тщательно спрятал.

– Че не смотришь? – удивился Дрын. – Это ж с дальней дороги, с Крестов, наверное.

– А вдруг плохие новости? На голодный желудок вредно. Надо сначала пайку сожрать, – мудро растолковал Мазут, берясь за ложку.

Облизав ее, он прилег на свою шконку и, чувствуя на себе внимание всей хаты, опять не стал торопиться, вначале выкурив папироску. Только потом, отдав окурок нетерпеливому Дрыну, достал маляву и стал ее аккуратно разворачивать.

– От кого пришло? – заглядывая ему через плечо, поинтересовался Дрын.

– Академик один из Крестов отписал, – посматривая на Цыгана, ответил Мазут. – Базар идет, что Шкет не сам себе аркашку на шею накинул.

– Хорош баланду травить! – не поверил своим ушам Цыган. – Шкет правильный пацан был. За что его на правило ставить?

– Авторитет с воли отписал про него, да и в Крестах пошел слух, что он легашам зачирикал, вот и решили завалить ссученного, – настаивал на своем Мазут.

Зарецкий догадался, какой авторитет отписал в тюрьму про его подельника, – Деда проделки.

– Тут и про тебя есть, – нахмурился Мазут. – Ты с дочкой легаша спутался.

– Мне хотят предъявить, – напрягся Цыган, – что я, честный босяк, бесовку завел?

– Тут базар за то, что она легашкина дочка.

– Твой же Боярин тебя обвиняет, пишет, что ты тоже ссученный, и просит общество разборки с тобой учинить.

– Дед сам по беспределу пошел, – впервые коснулся причины своего ухода от Нецецкого Цыган, – своих валить начал, а я за понятия встал. Понятно?

– Ты, я думаю, буровить не станешь, – нахмурился Мазут. – Однако лучше, чтобы за тебя отписал кто-нибудь авторитетный. Поручился за тебя перед обществом.

– Так сейчас все по лагерям сидят, – задумался Зарецкий. – Фомка или Драга за меня сказали бы. Хотя могут горбатого залепить, боясь Деда против себя настроить.

– Драга и Фомка воры уважаемые, – удовлетворенно кивнул головой Мазут. – Отпишем им, а пока за вора мы тебя считать в хате не будем, иначе с нас спросят.

– За прыть такую спрос с тебя может быть не менее строгим. Только сход может лишить меня прав моих, – жестко бросил Ванька.

И Мазут согласился с ним, решив не торопить события по стрёмному вопросу.

Цыган лег на нары и задумался. Положение складывалось незавидное. Во-первых, он не смог помочь отцу Амвросию, зато надолго увяз в жерновах советского правосудия, из которых можно было живым и не выбраться. Во-вторых, глупо расстался с любимой, за судьбу которой ныло сердце. И наконец, намечающая разборка ничего хорошего ему не сулила, так как основные свидетели, Чеснок и Шкет, были мертвы, а воры не пойдут против авторитета Деда.

– Зарецкий, на выход! – прервал его размышления вертухай.

Его провели знакомыми коридорами к кабинету капитана Солудева.

«Опять будет понты колотить», – промелькнула мысль.

– Товарищ майор, арестованный Зарецкий доставлен, – услышал Цыган доклад конвоира и понял, что его привели к кому-то другому.

«Видать, волчара поопытней», – внимательно оглядел нового опера Цыган.

Петраков с нетерпением ожидал, когда приведут Зарецкого, чтобы воочию посмотреть на «честного вора».

– Майор Петраков, – представился он. – Теперь я занимаюсь вашим делом.

От его слов у Зарецкого по позвоночнику пробежал холодок. Никак не ожидал Ванька в таких обстоятельствах встретиться с отцом своей жены.

– Гражданин начальник, а капитан Петраков вам кто будет, однофамилец? – с последней надеждой поинтересовался Цыган.

– Нет у нас никаких капитанов Петраковых, – немного удивленный вопросом вора, отрезал Алексей Матвеевич.

– Вот те на! – выскочило у Цыгана.

– Итак, – не обращая внимание на его поведение, приступил к допросу майор, – ваша вина в совершении кражи зерна очевидна, поэтому как минимум десять лет лагерей вы себе уже обеспечили. Но у вас есть шанс на смягчение приговора. Вам это интересно?

– Продолжайте, гражданин начальник, – согласился выслушать его предложение Цыган. – Только помните, что кражу не вы раскрыли. Я сам пришел.

– Вы должны сдать нам Нецецкого и его банду, и тогда я смогу гарантировать, что за преступления, которые вы совершали с ним, если на вас нет трупов, конечно, вам срок не добавят, – сказал Петраков, понимая, однако, что после гибели Шкета прямых доказательств вины Зарецкого в хищении зерна нет.

– А как насчет отца Амвросия? – поинтересовался Цыган.

– Думаю, мы сможем отпустить священника.

– Тогда давайте с этого и начнем, – согласился Цыган.

– А как насчет Деда и его людей? – нахмурился майор. Хитрый вор ведь может его обмануть и после выхода священника отказаться сотрудничать.

– У меня, гражданин начальник, есть мыслишка, как упыря найти, только я хотел бы понять, что вам можно доверять, – не сдавался Цыган.

– Вы, Зарецкий, не в том положении, чтобы торговаться, – напомнил майор. – Расскажите, как на банду выйти, а потом вернемся к священнику.

Иван задумался. Время сейчас работало против него, так как в любой момент в камеру могла прийти малява с решением воровского схода, которое под влиянием остававшегося на свободе Деда наверняка будет против него. Поэтому, не желая стать жертвой интриг Нецецкого, он стал рассказывать о своих с ним взаимоотношениях, начиная с момента работы на Нецецкого еще до последней посадки, перейдя затем к периоду освобождения, и до момента когда они со Шкетом и Чесноком откололись от банды. Поскольку Цыгану терять было нечего, он рассказывал подробно, скрывая только те обстоятельства, которые хоть немного касались Анастасии. Признаваться Петракову ему было намного легче, чем кому-либо, и Зарецкий подумал: это, наверное, потому, что майор – отец его любимой.

«По-родственному разговорчик проходит», – сыронизировал про себя Цыган.

– Значит, вы с двумя членами банды ушли от Нецецкого после того, как он предложил вам убрать подельников? – уточнил Петраков.

– Цыган никогда не был душегубом, – с некоторой гордостью высказался Зарецкий.

– А где же сейчас Чеснок?

Ванька рассказал о мести Деда и убийстве Чеснока, которого они со Шкетом тайком похоронили на Волковом кладбище.

– А я могу вам верить, гражданин Зарецкий? – засомневался в честности собеседника Петраков. – Может, вы сами убили Чеснока.

– Допросите Шкета, – бросил Цыган, используя то, что майор создавал вид, будто его подельник жив.

– Допросим, можете не сомневаться, – кивнул Петраков.

– Или опросите стариков Чеснока, у которых я ночевал, – предложил Зарецкий. – Они были им предупреждены насчет Деда.

– Хорошо, – удовлетворенно кивнул головой майор. – Значит, вы только вывезли с Бадаевских складов продовольствие, но так им и не воспользовались?

– Ну не совсем так, – улыбнулся Зарецкий и стал рассказывать эпопею с подкопом. Дойдя до вынужденного боя с фашистами, он перекрестился: – Вот вам крест, гражданин майор, там я впервые почувствовал себя рабом Божьим и решил бросить якорь.

Петраков пытался поймать Зарецкого на лжи, но то, что тот рассказал, мог знать только побывавший в памятном бою человек. Иначе откуда бы Цыган знал длину, ширину и устройство тоннеля, количество мертвых десантников у подземного лаза? Более того, по всему выходило, что стрелял в Алексея именно Нецецкий, выдавший себя за начальника вооруженной охраны. Внезапно майор почувствовал невольное уважение к молодому вору, который пусть и случайно, находясь в безвыходном положении, но встал с оружием в руках против врага Родины.

– И как же ты нам поможешь на банду Нецецкого выйти? – вернулся к главному майор.

– Я знаю Деда, он и во сне сейчас мечтает меня завалить, я ведь против его авторитета пошел, поэтому его на меня, как на наживку, ловить надо, – объяснил свою задумку Зарецкий.

– Предлагаешь освободить тебя из-под стражи, что ли? – рассмеялся Петраков, не ожидавший такой наглости.

– Я предлагаю банду взять. Если я мелькну на Кузнечном, Дед сразу выйдет на меня, а дальше от вашей расторопности все зависеть будет.

– А если мы не успеем? – улыбнулся Петраков. – Не боишься? И вообще, зачем тебе собственной жизнью рисковать?

– Я же сказал, что якорь бросил. Если фарт мне попрет и банду возьмете, отпишу наверх просьбу о замене мне наказания отправкой на фронт.

– Толково рассуждаешь, – кивнул Петраков. – Доложу начальству, а там посмотрим.

– Хороший ты все-таки мужик, Петраков! – неожиданно вырвалось у вора, забывшего про разделяющую его с отцом Анастасии дистанцию.

– Что за разговоры? – вспылил майор. – Я для тебя «гражданин майор»!

А Зарецкий улыбнулся отцу своей жены и, довольный, что допрос закончился небольшой надеждой, про себя усмехнулся: «Вот ведь тесть у меня какой…»

Когда арестованного увели, Петраков все никак не мог забыть его последнюю фразу. «Насколько хитер! Даже мне доверие внушил», – анализировал закончившуюся беседу Петраков. – А сам, наверное, только и ждет возможности, чтобы в бега податься. Однако надо бы его показания проверить… Если все верно говорил, Дед и впрямь его кончить захочет».

Вечером Алексей обсудил предложение Зарецкого с Грязуновым и Солудевым.

– Как пить дать в бега пустится! – однозначно отреагировал следователь.

– Но ведь интересно может получиться, если красиво сработать, – заговорил в Солудеве инстинкт охотника. – Приставить к нему людей, хороших стрелков, и если дернется, сразу стрелять на месте. Вот и вся потеря.

– Один черт, начальству решать, – подытожил разговор Петраков.

Через десять минут вся следственно-розыскная группа была на докладе у заместителя начальника управления. Тот, выслушав доклад Петракова и поинтересовавшись мнением офицеров, похоже, и сам встал на распутье.

– С одной стороны, очень эффективную можно провести операцию, а с другой, Цыган и правда способен фуфло нам толкать, – затеребил кончик носа Огурцов. Видя, что подчиненные ждут от него решения, сказал: – Пока отработайте его показания и уделите внимание факту раскола в банде, конфликту между Цыганом и Дедом. Если все подтвердится, можно и рискнуть.

– Но зачем нам риск? Рано или поздно мы и так бандитов поймаем, – подал голос Грязунов.

– Лучше бы рано, – хмуро посмотрел на него Огурцов. – По оперативной информации, банда перешла к людоедству. По городу слухи ползут, обнаружено несколько изуродованных тел. Нам только паники не хватало…

– А что со священником делать, которого по ошибке арестовали? – улучив паузу, поинтересовался Петраков.

– Ты разобрался в этом деле, майор? – уточнил начальник.

– Да, поп никакого отношения ни к банде, ни к украденному зерну не имеет, – доложил Алексей Матвеевич.

– Тогда, если Цыган не врет, после проверки его информации можно отпустить – махнул рукой Огурцов.

После указаний Огурцова бригада распределила меж собой объем нуждающихся в проверке фактов и немедленно приступила к работе. Солудев поехал к родственникам погибшего Чеснока и Шкета; Грязунов запросил сводки по городу, продолжая наносить на карту города кружочки в местах обнаружения тел с признаками каннибализма; Петраков связался с начальником Крестов и попросил усилить агентурную работу, чтобы побольше узнать о противостоянии Цыгана и Деда.

Дома все с нетерпением ожидали возвращения главы семьи. Несмотря на нытье детей, ужинать не садились. С приходом Алексея малыши перестали хныкать, увидев две пачки давно забытых галет, которые Петраков выложил на стол.

– Это к чаю, – предупредила Лариса, убирая печенье.

Она успела сходить на рынок и обменять на один кусок отложенной конины целую кучу продуктов, без которых питание не было полноценным. Лариса радовалась удачному обмену, перечисляя приобретенное богатство: пачка чаю, двести граммов сахара, по килограмму гречки и риса и даже сто пятьдесят граммов топленого масла.

– На рынке целых два дня мяса не было, только мутный студень из-под полы, – разливая чай, продолжала она рассказывать мужу.

– Что за мутный студень? – переспросил Алексей.

– Ой, я не знаю. Бабы говорили, что там нечистое мясо. А все равно берут.

– Нечистое?

– Ну, вроде от трупов…

Пришли Настя и Вячеслав с вязанкой дров. Подросток, еще не видевший отца, повис на его шее.

– Еле отпросился с работы, – пожаловался он. – Только когда узнали, что ты после ранения из госпиталя вышел, отпустили. И дровами премировали за хорошую работу.

Алексей Матвеевич чувствовал, как отогревается его душа в тесном семейном кругу. Печка отдавала тепло щедро. Все дети быстро и крепко заснули.

– Лёш, ты узнал про сестру? – поинтересовалась шепотом Лариса.

– Тело не обнаружено, пропала без следов, – вздохнул Петраков. У него еще не дошли руки до встречи с Христофоровым, от которого он надеялся получить хоть какую-нибудь зацепку. Алексей сменил тему: – Как вы тут без меня жили? Тяжело пришлось, да?

– Наголодались, конечно, – вздохнула Лариса. – Бывали дни, что уж думала, конец. Но то Бог помогал, то добрые люди.

– А Солудев? – вспомнил про своего друга Алексей.

– И он немного. – Женщина понимала, что нельзя говорить про Ивана.

– А чего Настя грустная? – невольно разбередил больное Алексей.

Лариса, чувствуя вину, что не досмотрела за дочерью, расплакалась.

– Что такое? Ну-ка говори! – хорошо зная свою жену, потребовал Петраков.

– Дочка наша, Настенька, обвенчалась тайно, – сглатывая слезы, призналась та.

– Что еще за фортель? – подскочил Петраков.

Катя, разбуженная шумом, захныкала.

– С кем? Кто такой? – понизил голос Алексей.

– Иван. Она как-то с тобой о нем говорила, – напомнила Лариса о его беседе с дочерью после убийства подруги.

– Что за Иван?

– Зарецкий.

– Он же вор! – подавленно произнес Петраков, в смятении зажав голову руками.

– Да, имел судимости по молодости, а сейчас вроде нормальный человек, – неуверенно возразила Лариса.

– Ты сама так решила или дочь сказала? – прошипел Петраков.

– Он сам о себе рассказывал. Кстати, без его помощи мы бы могли и не выжить.

Петраков молчал, вспомнив вопрос вора по поводу его однофамильца капитана. Ему все стало ясно. «Вот откуда это взялось», – проанализировал странный комплимент Цыгана, удививший его в конце разговора.

– Он нам приносил еду, – не выдержала паузы женщина. – Муки пшеничной несколько килограммов, сладости детям, консервы…

– Можешь не продолжать, – прервал ее Петраков.

– Ты только не ругай дочь, – попросила его Лариса. – Она и так переживает, что рассталась с ним по своей вине, поставила перед ним неразрешимую задачу.

– И что же за задачу она поставила? – уже ничему не удивлялся Алексей.

– Обещал ей, что священника, которых их венчал и которого из-за него арестовали, выручит.

– Ага, поэтому ее уголовничек уже сидит под арестом. Можешь ее успокоить, теперь уж скоро овдовеет, – вне себя от злости, не выдержал майор.

– Как ты так можешь говорить? Она же твоя дочь, – просохли слезы у матери.

– Моя дочь не могла с уркой связаться! – почти рявкнул Петраков.

– Ну, в конце концов, венчание не официальная регистрация, – попыталась жена хоть немного снять напряжение. – И о нем никто не знает.

– Дура ты! – выругался Петраков. – Теперь только его смерть освободит нашу дочь.

Анастасия молча плакала, слыша тяжелый разговор между родителями. Она поняла, насколько сильно ее любит Иван, если ради данного ей слова пошел на такие муки. И ее очень испугал намек отца на его близкую смерть.

Христофоров стал привыкать к своей новой жизни. После выхода из госпиталя, поставленный жизненными обстоятельствами на грань вымирания, он теперь наслаждался своим стабильным и устойчивым положением. Совесть перестала его мучить, и ночные кошмары к нему не приходили. Он считал себя особенным, избранным человеком, которому необходимо возродиться, пускай даже таким кровавым способом. Все его жертвы, по его мнению, были простыми обывателями, которых много, и из-за смерти какой-то их части ничто на планете не изменится. Вместо освежеванных, как поросячьи туши, работниц, на предприятия придут другие женщины. Мужчины? Те вообще не представляли никакой ценности, потому что околачивались в тылу с липовыми болезнями, стараясь только выжить (после полученной во время боя травмы Бронислав презирал тех, кто отлынивал от фронта). Дети и старики, считал он, и вовсе обречены погибнуть от голода, судя по их продуктовым нормам. Христофоров даже перестал бояться Деда и членов его банды, понимая, что нужен им, что без него их дни будут сочтены. Он являлся их связью с рынком, ведь им самим там, где работали переодетые милиционеры и их осведомители, нельзя было появляться. Хотя он все же относился к уголовникам с опаской, которая необходима, как, допустим, при работе с вредными веществами, но не более.

Много размышляя над кардинальными изменениями в своей жизни, особенно в сравнении с ее довоенным периодом, Христофоров пришел к выводу, что это не просто так. Возможность выбирать из толпы людей того, кто станет жертвой, и приводить их на заклание, стала ему нравиться. Он испытывал чувство, похожее на оргазм, когда торговался с каким-нибудь человеком, заглядывал ему в глаза, пытаясь увидеть в них отражение судьбы. Отказываясь от какого-нибудь обмена, провожал недовольного человека взглядом, полным божественного провидения. Он мог подарить жизнь, мог ее отнять, ведь выбор жертвы зависел только от него. Христофоров почувствовал себя Богом, ощущал себя даже сильнее его. Ведь он сумел выжить в бою, избежать голодной смерти, стать вместо жертвы лицом, выбирающим смертников для банды Деда, подчинить себе ее, сделать зависимой от себя. Смертельный конвейер теперь зависел только от него, а он не допускал его простоя. С раннего утра, просыпаясь, Бронислав Петрович начинал думать над тем, какого человека привести в бандитский притон. Как правило, склонялся к самому безопасному варианту – поиску жертвы на рынке. В потоке людей он, в своей солдатской шинели, сливался с окружением и не мог примелькаться переодетым милиционерам, которых сам научился распознавать.

Но в последнее время ему вдруг стало неинтересно таскать на квартиру к Деду неизвестных ему людей – чувство оргазма ослабло, требовалось другое количество адреналина. Христофоров вспомнил то, что испытал, кромсая ножом Марию, такие по силе ощущения больше не повторялись. И он стал перебирать в голове знакомых. «Прошелся» по бывшим коллегам по театру, особо задержавшись на кандидатуре первого тенора, который теперь пел вместо него весь репертуар, представив, с каким удовольствием распорол бы ему трахею и перерезал голосовые связки, прежде чем окончательно лишить жизни. Далее представил выражение лица директора театра в момент осознания страшного конца. Затем неожиданно вспомнил о придурковатом парне, которого по ошибке задержали в его костюме, украденном из квартиры.

Воспоминание подняло в его сознании бурю гнева, которую нужно было на кого-нибудь вылить. Деревенского дурачка он не брал в расчет по той причине, что тот и не понял бы, что его ждет, а значит, удовлетворение от его смерти было бы минимально. Другое дело эта девчонка – Анастасия… Мария как-то разоткровенничалась с любовником и сказала, что кражу совершил скорее всего приятель подруги племянницы, который после гибели девушки стал ухаживать за самой Настей. Вот чья смерть принесла бы ему полное удовлетворение – его и ее! Вот бы сделать так: его резать на кусочки, а она пусть смотрит и ждет своего часа…

Насладиться полнотой воображаемой картины ему помешал стук в дверь. Христофоров, взяв на всякий случай кухонный нож и подойдя к двери, спросил:

– Кто там?

– Это Петраков Алексей Матвеевич, – услышал он голос своего бывшего командира антидиверсионной группы.

– Открываю, – озадачился бывший певец, пряча нож в карман шинели.

– Вот, зашел вас проведать, заодно и по делу, – поздоровавшись, произнес Петраков, внимательно оглядывая Христофорова, которого не видел с того самого боя под Волковой деревней.

К его удивлению, Бронислав Петрович выглядел вполне здоровым, был даже довольно упитанным. И Алексей вспомнил рассказ родных, как Христофоров, оголодав, упрашивал их отдать ему кошку, а впоследствии с помощью сестры все-таки отловил бедное животное. Сейчас его внешний вид вынуждал усомниться в том, что этот человек еще недавно был на краю смерти.

– Вышли на службу? – спросил Христофоров, приглашая Петракова пройти в комнату.

– Да, со вчерашнего дня приступил, – кивнул Алексей.

– Вас можно поздравить с очередным званием, – кивнув на новые знаки различия в петлицах, улыбнулся Бронислав Петрович, оправившись от первой неожиданности.

– Спасибо. Ну а вы как? Неплохо выглядите. Работаете?

– Кому я, инвалид, теперь нужен? – недобро усмехнулся Христофоров, кивнув на прислоненный к стене костыль. – Так, перебиваюсь от случая к случаю.

«Неплохие случаи, видимо, подворачиваются», – непроизвольно подумалось майору.

– Вы, наверное, из-за сестры зашли? – предвосхитил его вопрос хозяин квартиры. – Что, Мария так и не объявилась?

– Нет, как с вами ушла, так и пропала, – сделал ударение на середине предложения Алексей. – Вот я и хотел от вас услышать, что в тот день произошло.

– Мне нечего добавить к тому, что я рассказывал вашим, – с сожалением в голосе произнес Бронислав Петрович. – Ездил с Марией на рынок. Она попросила меня помочь ей обменять мыло, которое на работе утащила.

– Кому меняли? – спросил Петраков. – Опишите приметы.

– Женщина в телогрейке и платке, – с ходу придумывал Христофоров.

– Возраст, лицо… – уточнил оперативник.

– Лет пятидесяти, худющая. Она ничем не выделялась, – наморщил лоб Бронислав Петрович, словно припоминая подробности.

– Она постоянно на рынке ошивается? – начал отчаиваться Петраков, понимая, что по таким приметам невозможно найти ту женщину.

– Да откуда я знаю, – пожал плечами Христофоров.

– На хлеб и сахар поменяли мыло?

– Да.

– А сколько кусков мыла было? – задал очередной вопрос Петраков.

– Не помню, – озадачился Христофоров. – Оно же не мое было, а интересоваться, сколько Мария украла, мне было неудобно.

– Так отдавала она сколько? – сам не зная зачем, спросил майор.

– Вроде два… нет, три куска.

– А потом что было? – восстанавливал события Петраков.

– Дошли до перекрестка и там расстались. Мария пошла к себе, а я к себе.

Алексей Матвеевич замолчал, анализируя услышанное. Затем стал прощаться, направляясь к двери.

– Алексей Матвеевич, у меня к вам тоже небольшой разговор…

Петраков остановился, показывая, что готов его слушать.

– Как бы это сказать… Во-первых, у вас осталась дочь Марии. Вы же, наверное, знаете, что она и моя дочь?

– Да, сестра говорила, – кивнул Петраков.

– Получилось, что сейчас я самый близкий для девочки человек, – начал объясняться Христофоров, – и в столь трудное время, я думаю, мне надо взять ее к себе. По крайней мере до того момента, когда ее мать обнаружится.

– Но ведь по закону муж сестры, чью фамилию Катя носит, является ее отцом, – возразил Алексей.

– Значит, вы мне дочь не отдадите? – уточнил Бронислав.

– Нет, – отрезал Петраков, зная, что даже если бы муж его сестры погиб на фронте, Катя все равно осталась бы в его семье.

– Тогда еще один вопрос, – на удивление быстро отошел от этой темы Христофоров. – Помните, после визита ко мне вашей дочери с подругой и ее парнем меня обокрали. Не можете ли вы мне сказать, где сейчас проживает тот молодой человек? Его Иваном звали, а представлялся он тогда начальником механического цеха холодильного комбината номер шесть.

– Зачем он вам? – насторожился Петраков.

– Мне же так ничего и не вернули, кроме пары костюмов… – пожаловался Христофоров. – А мне кажется, что тот молодой человек меня и обокрал.

– Это дело милиции, – уклонился от прямого ответа майор. – Можете пойти к следователю, который вел то дело, и высказать свои пожелания.

Бронислав Петрович сделал недовольное выражение лица, но промолчал.

По дороге на работу, Алексей Матвеевич подивился, как все переплетено в жизни. Христофоров со своей просьбой напомнил ему, какую опасность представляет Иван Зарецкий для его дочери.

А Христофоров после его ухода перекусил и поспешил на бандитскую хату.

– Почему так поздно? – с порога высказала свое недовольство Зинаида.

– Наглеть начинаешь, Сверчок, – поддержал ее Нецецкий, выходя из комнаты.

– У меня легавый был, – сообщил Христофоров и рассказал о визите майора.

– Опять эта сука под ногами путается! – разозлился Дед.

– Надо его пригласить ко мне в кабинет на прием, – услышав их разговор, из ванной вышел Федуля с маленьким разделочным топориком в руках.

– А что, Сверчок, может, и правда зазовешь его сюда? Он ведь, как бычок, пойдет, стоит только про сестру его намекнуть, – предложил Нецецкий.

– Могу. Только он же вооружен, – высказал сомнение Бронислав Петрович.

– Вот и хорошо, нам лишняя «балалайка» не помешает, – усмехнулся Дед. И приказал: – Дуй на рынок, к корейцу сегодня нужно две ходки сделать…

Христофоров достал лежащие за окном пять свертков по три килограмма с мясом и уложил в вещмешок. Кореец встретил его кивком головы и указал глазами на место под прилавком, где лежал другой вещмешок, наполненный продуктами для обмена. Но не успел Христофоров подойти к рынку, как к нему обратился постовой милиционер, которого привлек внимание его туго набитый вещмешок.

– Предъявите документы, гражданин, – перегородил он ему дорогу.

– Ты чего это, сержант, инвалидов шерстишь? – постарался не выдать своего волнения Христофоров, протягивая документы.

– Фронтовик? – сменил интонацию на уважительную сотрудник милиции. – А что в вещмешке несешь?

– Да так, ничего особенного. Жить-то надо, вот на обмен кое-чего и набрал, – Бронислав Петрович едва не бросил вещмешок и не сорвался бежать.

– Покажи, раз уж я тебя остановил, – утратив к нему интерес, формально потребовал сержант. – Нас на разводе инструктировали проверять большие поклажи.

– Да ладно, не позорь перед людьми, – попытался улизнуть Христофоров.

– Не понял, ты чего борзой такой? – ухватил его за рукав милиционер. – Сказано показывай, значит, показывай.

Христофоров огляделся, намереваясь вырваться из рук милиционера и убежать, но увидел невдалеке патруль из двух красноармейцев и офицера. Словно в бреду, снял и стал развязывать вещмешок.

– Ну, что там у тебя? – заглянул в развязанный мешок милиционер. И не сдержал удивления: – Ох, ничего себе! Ты магазин, что ли, ограбил?

– Да нет. Недавно родня из деревни поросенка резала, мне пару килограммов прислали. Вот я мясо и наменял на продукты, – весь трясясь от страха, объяснил Христофоров.

– Давно я столько жратвы не видел, – восхищенно рылся в вещмешке милиционер.

– Хочешь, возьми себе чего-нибудь, – предложил взятку Бронислав Петрович, уверенный, что отказа не будет.

– Чего это ты своими продуктами так разбрасываешься? – нахмурился милиционер. – Давай-ка все-таки пройдем в отделение, и ты там все объяснишь. Если говоришь правду, тебя отпустят со всем твоим продовольствием.

– Тогда я уж хрен тебя угощу, – попробовал сблефовать задержанный.

– Только думается мне, что последнюю свинью еще осенью сорок первого порешили, – не слушал его сержант, к которому вернулась подозрительность. – Надо бы проверить твои показания.

Пропустив вперед и указывая дорогу, он повел задержанного к отделению милиции.

«Неужели все так и закончится?» – замелькали в голове Бронислава Петровича испуганные мысли.

Они прошли квартал. Блуждая по сторонам испуганным взглядом, Христофоров увидел ржавую кабинку уличного туалета и попросил:

– Сержант, дай хоть опорожниться, а то чего-то весь день живот пучит.

– У отделения сходишь, – недовольно буркнул милиционер.

– Ты врага, что ли, поймал? – воззвав к его совести, заканючил Бронислав Петрович. – Мало того, что инвалида, фронтовика ведешь, так еще хочешь его опозорить! Не пустишь в туалет, сейчас прям здесь, на дороге, сяду. Ты чего боишься? Я сам заинтересован побыстрее свои продукты обратно получить.

– Ну ладно, иди, – поддался на уговоры сержант, понимая, что без еды задержанный все равно не убежит.

Оставив милиционера на тротуаре, Бронислав Петрович зашел в расположенную в двадцати метрах от дороги и примыкающую к высокому забору туалетную кабину. Прикрыв дверь, стал осматривать ее заднюю стенку, надеясь, что в ней можно проломить какое-нибудь отверстие. Но нет, кабина была сварена на совесть. Неожиданно он услышал звук, словно рядом человек справлял нужду, и понял, что данная кабинка соединяется одной выгребной ямой с другим временным туалетом, расположенным за забором. Не раздумывая больше ни секунды, Христофоров стал протискиваться сквозь дырку отхожего места в выгребную яму, с трудом сдерживая отвращение от запаха человеческих испражнений. Рухнув на фекалии, увидел луч света, падающий от второго отхожего места, подошел к отверстию, осторожно выглянул в соседний туалет и, убедившись, что в нем никого нет, стал пытаться вылезти наверх. Но у него не получалось – здесь диаметр отверстия оказался немного меньше.

– Эй, ты чего, уснул? – донесся до беглеца голос сержанта милиции, обеспокоенного его долгим отсутствием.

Отбросив сомнения, Христофоров снял шинель и кое-как протиснулся в отверстие. Весь перепачканный фекалиями, он выскочил из туалета и со всех ног, провожаемый удивленными взглядами прохожих, помчался к себе домой.

Солудев опросил родственников Шкета и Чеснока и получил подтверждение тому, что сказал Цыган: и мать Шкета, и старики Чеснока в свое время были предупреждены своими покойными родственниками об опасности, исходящей от людей Деда, а о Зарецком отзывались хорошо. Когда капитан вернулся в управление, ему позвонил дежурный по камерам временного содержания арестованных и сообщил:

– У меня кое-что есть для майора Петракова, – оповестил члена следственной бригады дежурный.

Виктор спустился в изолятор.

– Вот перехватили сегодня маляву из Крестов, – протянул ему записку лейтенант.

– А кто привез? – поинтересовался оперативник.

– Да урка один на следственные действия был доставлен. Всучил обслуге, а та мне передала, – пояснил дежурный.

Малява была серьезной. В ней говорилось об итогах воровского схода, часть которого заседала в Крестах, а другие высказались с воли. Все, кроме старого вора по кличке Фомка, были за лишение Цыгана звания вора и за то, чтобы его, как ссученного, предать расправе прямо в камере, инсценировав самоубийство. Виктор понял, что решение надо принимать немедленно, так как вслед за этой малявой должны по другим каналам прийти еще две, так воровской мир страховался на случай, если изымут какое-то сообщение, а кроме того, таким способом можно было вычислить тех осужденных, которые сотрудничали с милицией (они также становились ссученными и подлежали расправе). Не дожидаясь Петракова, Солудев отправился к Огурцову и, получив от него указание принять меры к обеспечению безопасности Цыгана, начал разработку плана операции по обезвреживанию банды Деда.

В своем кабинете Солудев обнаружил коллег, которые о чем-то спорили.

– Представляешь, – обратился к нему следователь Грязунов, – майор уже не считает необходимым задействовать Зарецкого в операции. Говорит, уголовнику нельзя доверять.

– Чего так? – удивился Солудев, помня, что именно Петраков ратовал за введение Цыгана в качестве наживки.

– Этот урка наверняка на вышку дел наворотил, поэтому и хочет выкрутиться любой ценой, – стал обосновывать свою новую позицию Алексей, которую он занял после того, как узнал о связи Зарецкого с дочерью. – А если он отписал подельникам и те на следственных мероприятиях устроят ему побег?

– Нет, Цыган сказал правду, – опроверг его версию Солудев, рассказав об опросе родственников и перехваченной маляве с решением воровского схода.

– Вот-вот, – ухватился за последнее Петраков, – Цыган, видимо, знал, что по нему сход будет, и предложил свои услуги, опасаясь за собственную шкуру.

– Ну так разве это не гарантия для нас, что он не убежит? – поймал друга на отсутствии логики Виктор. – Раз ему вынесли приговор, ему деваться некуда. К тому же Огурцов уже дал команду готовить операцию и обеспечить Зарецкому безопасность, так что нужно перевести его в одиночку.

Алексей Матвеевич задумался. Мотивом резкой смены его позиции послужило желание не давать Зарецкому шанса на жизнь, поскольку в случае успеха операции вор получит не больше десяти лет лагерей, он ведь сам выговорил эти условия перед начальством. Но тогда судьба Насти будет сломана, да и на его службе такая родственная связь, даже неофициальная, поставит крест. Но в данный момент Петракова беспокоила не карьера, а счастье дочери. Идя на работу, он надеялся уговорить коллег по оперативно-следственной группе оставить мысль, которую сам же и подбросил, и Зарецкий уже не избежал бы высшей меры социальной защиты. От сознания того, что от него ничего не зависит и дальнейшее развитие событий уже определено руководством, ему стало дурно.

Видя, как побледнел друг, и принимая его состояние за голодный обморок, что часто случалось среди сотрудников, Солудев поспешил заварить крепкий чай, положив в стакан из личных запасов приличный кусок колотого сахара.

– Не кисни, майор, – подал ему питье капитан, – хлебни горяченького.

– Ничего, мне уже лучше, – пришел в себя Петраков. – Что же теперь?

– К вечеру нас ждет Огурцов с предложениями по операции.

– И какие будут предложения? – спросил Петраков, собираясь с мыслями.

– Да, собственно, ничего не изменилось, – пожал плечами Солудев. – Пустим его в качестве живца на Кузнечный рынок, пусть перебазарит с местной спекулянтской шушерой, а мы у него на хвосте повисим, ну и окрестности просмотрим.

– Судя по маляве, на него быстро выйдут, – кивнул Грязунов.

– Что ж, можно взять за основу, – согласился с коллегами Петраков, сознательно умолчав о том, что Цыгана в рыночной толпе запросто могут посадить на заточку незаметно для переодетых сотрудников.

Алексей Матвеевич немного успокоился и теперь сосредоточился на мысли, что провести операцию нужно таким образом, чтобы в результате обезвредить банду и, по возможности, избавиться от Зарецкого. Он понимал, что это подло, но ничего не мог с собой поделать.

– А может, к Зарецкому кого-нибудь из наших приставить под легендой его подельника? – выдал идею Солудев. – Будет легче операцию контролировать.

– На мой взгляд, это лишнее, – возразил майор, сообщив, что тогда у Зарецкого шансы остаться живым возрастут, а его собственные – избавить свою семью от проблемы – станут приз-рачными.

– А я думаю, что надо доложить Огурцову, – предложил соломоново решение Грязунов, и члены оперативно-следственный группы перешли к обсуждению других деталей.

Вечером они пришли на доклад к Огурцову с подробным планом операции.

– Нормальный план, – одобрил начальник, – а подключение нашего сотрудника в пару к Зарецкому считаю лучшей его частью. Кого предлагаете? Человек должен быть опытным и не очень примелькавшимся.

– Разрешите мне? – спросил Солудев. – Мои ребята слишком молоды для этого. Только лейтенант Мышкин был бы подходящей кандидатурой, но он сейчас в противодиверсионном батальоне.

– Ты в уголовном розыске уже лет пятнадцать, тебя пол-Ленинграда знает, – покачал головой Огурцов. – Кстати, Мышкина твоего я сегодня же через комиссара буду отзывать обратно. Но он будет у нас дня через три.

– До приезда Мышкина я бы мог с Цыганом поработать на рынке, – предложил Петраков.

– Ты же больше меня работаешь! – удивился Солудев.

– Зато с уголовниками никогда дел не имел, – возразил майор, – только с экономическими преступлениями.

– Даже не знаю… – задумался Огурцов. – Больно у тебя, Петраков, внешность приметная – волосы седые и вообще…

– Были до болезни, сейчас один ежик остался, и тот под бритву могу сбрить, – не сдавался майор, преследуя свою цель.

– Ну, если под бритву и до приезда Мышкина, то можно попробовать, – согласился старший майор госбезопастности. – Не хочется время терять.

– Только нужно грамотно организовать наш с Зарецким побег из-под стражи. Скажем, со следственных действий, – добавил Петраков.

– Вот и разработай, поскольку сам себе будешь легенду обеспечивать, – дал указание начальник.

После утверждения плана оперативного мероприятия сотрудники разошлись для подготовки к первому выезду. Майору Петракову предстояло провести последнюю беседу с Зарецким. Приказав доставить арестованного, Алексей Матвеевич задумался. Он успел «заскочить на подножку», выставив свою кандидатуру для работы в паре с «наживкой», и, по сути, становился такой же наживкой, зато, находясь рядом с Зарецким, ему будет легче найти подходящий момент, чтобы раз и навсегда от него избавиться… Конечно, Петракова одолевали сомнения, да и совесть противилась такому решению, но майор преодолел ее позывы, оправдывая себя тем, что должен это сделать для блага своей дочери и семьи. Вскоре привели Цыгана.

– Спасибо, гражданин начальник, что поместили в номер люкс без соседей, – поблагодарил Зарецкий за перевод из общей камеры, в которую в любой момент могла прийти опасная малява.

– Рад, что теперь твои корешки до тебя не дотянутся? – съязвил Петраков, стараясь не смотреть на Цыгана, чтобы не выдать своей ненависти к вору.

– Значит, убедились, что я не гнал? – догадался Ванька.

– Итак, Зарецкий, решено дать тебе шанс, – перешел к делу Петраков, – начинаем отрабатывать Кузнечный рынок, ища выходы на банду.

– Они сами меня найдут, – уверенно произнес Цыган.

– С тобой будет наш человек под видом подельника, – стал посвящать вора в детали оперативного плана майор. – Завтра утром тебе и внедренному сотруднику устроят побег на следственном действии, чтобы выглядело все натурально и урки от тебя не шарахались. Полагаю, что уже на следующий день те, кому надо, будут о побеге знать.

– Толково, – кивнул в знак одобрения Зарецкий. – А кто со мной пойдет?

– Я. – Петраков пристально посмотрел на вора.

– Староваты вы, гражданин начальник, для таких дел, – после паузы вымолвил Цыган, – не хотелось бы мне с вами на риск идти.

– И мне не хочется с тобой общаться, но что делать – служба, – ответил таким же комплиментом Петраков.

– Я-то, понятно, за что жизнью рискую, а вам зачем? Вы уже в звании, семья есть, нужно о ней позаботиться, – попытался отговорить отца своей жены Зарецкий, еще больше разбередив болезненную рану на сердце.

– А я иду на опасное дело потому, что мне хочется, чтобы всякой воровской сволочи поменьше на белом свете было, глядишь, и мою семью подобная беда обойдет, – с намеком произнес Петраков.

«Странно, однако, тесть выражается», – промелькнула настороженная мысль в голове вора. Но когда Зарецкий шел обратно в камеру, у него было приподнятое настроение, подогреваемое надеждой, что все сложится хорошо.

Петраков возвратился домой далеко за полночь. Жена и дочь не спали, ожидая его возвращения домой. Лариса, весь день переживавшая разговор с мужем, не смогла промолчать, и рассказала Анастасии о реакции отца на их с Зарецким венчание. Девушка от переживаний была сама не своя, а к вечеру ее стал бить озноб, и она слегла с температурой. Как только Алексей зашел в квартиру, Лариса сразу предупредила его о состоянии дочери, словно боясь, что муж захочет с ней серьезно поговорить. Петраков прошел к кровати и положил руку на ее горячий лоб.

– Тряпку намочи, – попросил он жену.

– Папа, ты сильно на меня разозлен? – открыв глаза, тихо произнесла Настя.

– А как ты думаешь? – уклонился от ответа отец.

– Пап, ты не думай, Иван не совсем пропащий человек, – умоляюще посмотрела на него дочь.

– У нас уже с тобой был разговор по поводу этого человека, помнишь? – как можно спокойнее спросил Алексей Матвеевич.

– Да, – еле слышно прошептала Анастасия, которая хорошо помнила предупреждение отца в разговоре, состоявшемся после гибели Софьи Вайнштейн.

– Но ты меня не послушалась, и теперь наша семья подвергается опасности, – Петраков вздохнул, кладя на ее голову принесенное женой влажное полотенце. – Ты, главное, не болей, а остальное понемногу наладится.

– Пап, – схватила его за руку Настя, – пообещай мне, что не причинишь ему зла. Только не ты!

– Дочка, у тебя бред начинается. – Алексей вырвал руку.

Несмотря на усталость, Петраков долго не мог уснуть, вслушиваясь сначала во всхлипывания дочери и негромкие вздохи жены, а потом борясь с нахлынувшими мыслями о завтрашнем дне.

«Может, черт с ней, с этой операцией? – провоцировала сознание проблема дочери. – Сразу убить его, будто при попытке к бегству, и все». Но профессионализм и чувство служебного долга пересилили, и майор решил, что Ванька Зарецкий умрет сразу после того, как выведет на след банды.

Цыган, после возвращения в камеру, почувствовал, что блатные стали сторониться его, избегая разговоров. Мазут, против обычного, даже не поинтересовался, для чего его вызывали, только посмотрел на вошедшего в хату Зарецкого и отвернулся к стенке, задернув шторку на своей шконке. Один из мужиков, не входящий в воровскую семью, шепнул при раздаче пищи, что пришла очередная малява, после которой воры о чем-то долго шептались и спорили. Цыган сразу догадался, что поступило решение воровского схода, а значит, его жизнь повисла на волоске. Всю ночь Ванька, хорошо зная воровские повадки, усиленно ворочался, давая понять блатным, что не спит, ведь те, кому поручено его убить, только и ждут, пока он успокоится. Под утро, не выдержав томительного ожидания, Дрын спрыгнул на пол. Ванька напрягся, понимая, что это может быть условным сигналом, и стал прислушиваться. Оправившись у параши, Дрын достал из-за пазухи сплетенную из одежды веревку и намотал оба ее конца на руки. Ванька повернулся к нему лицом, открыл глаза, предупредительно кашлянул и как можно спокойнее спросил:

– Чего, Дрын, маешься?

Блатной спрятал удавку, продолжая стоять в нерешительности посреди камеры, ничего не отвечая. За шторкой Мазута раздался шорох.

– А ты чего, Цыганчик, не спишь? – Дрын посмотрел в сторону шконки смотрящего.

– Меня завтра повезут на следственное действие – эпизод у меня был в паре с одним фраером набушмаченным, – вот и не могу уснуть, – усмехнулся Цыган.

– И меня завтра поутру повезут на опознанку за город, – удивился совпадению Дрын. – Так, значит, одним автозаком попрем?

– Может, и так, – кивнул головой Цыган.

– Хорош бухтеть, спать мешаете, – раздался твердый голос Мазута. – Завтра в машине договорите.

Дрын не заставил его повторять дважды и забрался на свое место. Зарецкий все равно продолжал бодрствовать, прислушиваясь к шепоту блатных, но ничего не разобрал. Через некоторое время они затихли – видимо, Мазут ввел корректировку в первоначальный план. А сразу после подъема вертухай вывел Цыгана и Дрына, сопроводив их в сборную камеру, где уже находился один арестованный. Несмотря на то что Цыган знал, кого тут увидит, он не сразу узнал обритого наголо Петракова в поношенной телогрейке.

– Кого я вижу, Бабан! – действуя, как договорились, поздоровался с оперативником Зарецкий. – Ты, что же, сучок, легашам начирикал про зерно?

– Меня неделю не кормили, на одной воде держали, что оставалось делать? – разыграл смятение Петраков.

– Подыхать, Бабан! – зло произнес Цыган. – Сдохнуть, но подельника не сдавать.

– Я не хочу из-за двух мешков зерна подыхать, – огрызнулся Петраков.

– Ничего, – угрожающе посмотрел на своего «подельника» Зарецкий, – все одно, сдохнешь, уж я постараюсь.

Дрын с огромным интересом наблюдал грызню подельников, не вмешиваясь в их разговор. Уголовник знал, что Зарецкому, по возвращении в хату, отдадут пайку, в которую будет подмешано снотворное, переданное Мазуту подкупленным с воли вертухаем. Поэтому Цыгану оставалось жить совсем недолго.

В камеру завели еще одного заключенного, а вскоре всех повели во внутренний дворик, где уже стоял автозак. Кроме двух вооруженных карабинами конвоиров, в машину сели два следователя и один оперативник.

– Сначала на следственный эксперимент в город поедем. Потом пересадим этих в другую машину, а вы повезете арестованного Дрынкова на очную ставку, – распорядился один из следователей водителю.

– Эй, начальник, а че я дубака тут давать должен в ожидании? Че, нет машины меня сразу по моему делу отвезти? – подал голос Дрын, недовольный, что будет мерзнуть в холодном автозаке, дожидаясь окончания следственного эксперимента по делу Зарецкого.

– Заткнись, гнида, а то сейчас пешкодралом под конвоем за город погонят! – прервал его следователь Грязунов. – Скажи еще спасибо, что Родина тебя на машине везет.

– Так бы и сказали сразу, – успокоился уголовник, услышав привычные аргументы. И тут же обратился к четвертому заключенному:

– А ты, малец, че здесь?

– Разговорчики! – рявкнул на него конвоир, замахнувшись прикладом карабина. – Сейчас зубы пересчитаю!

После последнего аргумента Дрын всю дорогу до места следственного эксперимента ехал в полном молчании.

– Зарецкий, Сергеев, на выход! – раздался приказ следователя, когда машина остановилась.

Цыган и Бабан, заложив руки за спину, вышли из автозака. Сквозь закрытые двери Дрын слышал щелчки наручников и голос следака, распоряжавшегося насчет понятых.

– Ну что, пора начинать? – поинтересовался Грязунов, как только Зарецкий и Петраков зашли в подъезд полуразрушенного дома.

– Сними браслеты, – напомнил Петраков, поднимая Цыгана и свою руку, которые были скованы одними наручниками.

– Как вы быстро от них устали с непривычки, – съязвил Зарецкий, видя, что отец его жены потирает кисть.

– Женщина готова? – не обратил внимания на его замечание Петраков.

– Да, сотрудница здесь, – доложил Грязунов.

– Конвойные не знают об операции, так что смотри, как бы расторопность не проявили, когда мы ноги будем делать, – предупредил коллегу майор.

– Все нормально, с ними наш сотрудник под видом зека. Если они захотят выскочить, он там бузу устроит, блатного буцкать начнет. Отвлечет, одним словом.

– Тогда пора начинать. Где мое оружие? – напомнил о нагане Петраков.

Грязунов вручил ему револьвер и запасные патроны.

– А мне? – протянул руку Зарецкий.

– Не смеши, не до тебя – отрезал Грязунов.

– Солудев в автомобиле ждет за домом, – сообщил последнюю важную деталь следователь. – После выстрела и криков прыгаете в окно и пробегаете тридцать метров под арку, там он вас подхватит.

– Хорошо, – улыбнулся Петраков. – Ну что, начнем концерт?

Грязунов подозвал сотрудницу и достал свой револьвер. Направив его в потолок, спустил курок. Выстрелом с потолка сбило кусок штукатурки, и всех обдало серой пылью.

– Помогите, убивают! – закричала, согласно инструкции, голосистая девица, побежав к автозаку.

– Ну все, пока, – Петраков тоже выстрелил, а затем спрыгнул в сугроб.

– Стоять, волки, береги бейцалы, отшибу! – веселясь представлению, не сдержался и внес свою лепту в инсценировку побега Зарецкий.

– Ну давай, прыгай! – злился под окном Петраков.

– А чего? – пожал плечами Зарецкий, спрыгнув к нему вниз. – Надо же, чтобы и меня слышно было, тогда Дрын доведет до Мазута, что нам нужно.

Они пробежали под арку, указанную Грязуновым, и вскочили в машину с заведенным мотором, в которой сидел Солудев. Капитан сразу тронул с места. Сзади один за другим прозвучало еще два выстрела.

– Во салют устроили, – усмехнулся Зарецкий. Его, несмотря на присутствие двух оперативников, опьянил морозный уличный воздух, который, после затхлой атмосферы камеры, был практически воздухом свободы.

– Куда? – поинтересовался у Петракова Солудев.

– По плану. Отвезем гражданина Зарецкого в управление, чтобы он отдохнул перед завтрашним выходом, – откликнулся Петраков.

– Обратно в камеру к блатным? – пошутил Зарецкий, зная, что эту ночь он проведет в одиночке. – Я вообще-то не устал, можно было и сегодня проверить пару адресов.

– Никакой самодеятельности! – мрачно посмотрел на него Петраков.

Автомобиль вернулся к управлению, подъехав к запасному входу, где на голову Зарецкому оперативники надели мешковину и в таком виде провели в одиночную камеру, поставив дежурить перед ее дверью сотрудника уголовного розыска из группы капитана Солудева.

Возвращаясь через дежурку, они обратили внимание на скопление здесь народа.

– Чего дают? – подскочил к ним Солудев.

– Сержант вчера после дежурства принес в отделение целый вещмешок продуктов, – стал рассказывать дежурный по управлению, – в отделении хотели разделить все поровну, а потом засомневались и к нам передали с целью проверки мяса. Так вот, наш эксперт говорит, что это собачатина.

– И чего, теперь делить будем? – мрачно пошутил Солудев, кивая Петракову, который своим видом вызвал подозрительные взгляды милиционеров.

– Где сержант? – поинтересовался Петраков.

– Да вон он, спит в ожидании заключения эксперта, – кивнул себе за спину дежурный.

– Буди, разговор к нему есть, – потребовал майор.

Приведя заспанного сержанта в кабинет, оперативники поставили чайник и, налив кипятку себе и ему, стали выяснять обстоятельства происшествия.

– Он ушел через яму с дерьмом, – рассказывал офицерам о задержании странного инвалида милиционер. – А я был уверен, что от такого количества еды никто не убежит. Всегда граждане до последнего пытались оправдать наличие продуктов и забрать их с собой, а этот столько бросил.

– Так ведь начинка из собачатины была, – ошарашил Солудев милиционера, который еще не знал о заключении эксперта.

– Тогда понятно, – удрученно, с чувством сожаления хлопнул себя по ноге сержант.

– Ты документы смотрел? Как его фамилия? – спросил о главном Петраков.

– Не запомнил я, виноват. Вроде Форфоров… – поник головой парень.

– А имя?

– Имя точно не помню, – совсем расстроился сержант. – Меня теперь уволят?

– А где работает? – проигнорировав его вопрос, продолжал Петраков.

– Инвалид он, фронтовик. – На милиционера было просто жалко смотреть.

– Ты его на рынке раньше видел?

– Нет. Может, кто его запомнил, перепачканного говном, без шинели… Поспрашивать людей в округе? – предложил милиционер, пытаясь хоть чем-то загладить свою оплошность.

– Если бы собак не съели, можно было бы его по запаху найти, – с сарказмом ответил ему Солудев.

Сержанта отпустили.

– Ты, Вить, сориентируй своих, пусть попытаются узнать, кто на рынке собачатиной промышляет, – попросил майор. – Глянь, на цепочку и выйдем.

– До этого ли нам сейчас? – возразил ему Солудев.

– Сдается мне, такие дела без главных авторитетов на поток не ставят, – не согласился с ним майор. – И уж по любому те, кто на рынке с этим завязан, знают Деда и его банду.

– Может, ты и прав, – кивнул капитан.

– Да заодно пусть твои люди и слушок пустят про побег двух арестантов, – добавил Петраков.

– Само собой разумеется, – откликнулся капитан.

– Вот и займись, А я займусь попом, – вспомнил про отца Амвросия Петраков. – Надо его выпустить.

– Он сегодня утром уже выпущен, я проконтролировал, – улыбнулся Солудев. – Так что можешь отдохнуть сегодня, побыть с семьей.

– Спасибо, Вить, – признательно пожал руку другу майор. – Ты, наверное, прав, поеду домой. Надо отвезти сухой паек на дни, пока меня не будет.

Солудев ушел, а Петраков вспомнил о пропавшей сестре, о которой до сих пор не было никакой информации. «Она работала в банях и украла мыло для обмена на продукты. Надо бы проверить… искал хоть какую-нибудь зацепку оперативник. – Ведь, может быть, это как раз и послужило причиной ее исчезновения».

Понимая, что потом у него не будет для этого времени, он переоделся и поехал в бани. Директора на месте не оказалось, и Алексей остановился в холодном коридоре, раздумывая, как ему быть дальше. Тут появилась сотрудница бань, молодая, но очень худая, словно чахоточная, женщина, укутанная в сто одежек, и строго поинтересовалась у подозрительного, обритого наголо мужчины, кого он ищет.

– А вы кто? – представился Петраков, показывая служебное удостоверение.

– Банщица. А сейчас временно заменяю кастеляншу, – представилась в свою очередь женщина. – Светланой меня зовут.

– Я занимаюсь розыском вашей пропавшей работницы, – пояснил майор.

– Какой, завхоза или кастелянши? – уточнила женщина.

– А что, у вас пропало два работника? – удивился Петраков.

– Да, сначала Тамара, а за ней Мария, – подтвердила Светлана. – Между прочим, они дружбу хороводили.

– И что же связывало их?

– В банном блоке на спецобслуживании прихарчевывались, – зло произнесла Светлана. – Ходили к ним из горисполкома и тыловики, одним словом, богатые клиенты.

– А вы откуда знаете? – подивился ее осведомленности Петраков.

– Да уж знаю, – недовольно буркнула женщина. – Сама хотела подхарчиться, да Кроль взяла Марию. Может, и к лучшему, а то бы и не говорила я сейчас с вами.

– Вы знаете, где жила заведующая? – спросил Петраков, радуясь, что ему, кажется, удалось найти хоть какую-то зацепку.

– Пойдемте в каптерку, у меня в записной книжке есть ее адрес…

Но квартира Кроль оказалось не коммунальной, и на настойчивый стук майора никто не отозвался. «Ладно, вернусь к этому после операции», – резонно подумал Алексей, отправляясь домой.

После ареста отца Амвросия жизнь обитателей церковного флигеля становилась все тяжелей. Через несколько дней приехали люди в милицейской форме и заколотили досками вход в церквушку, зачем-то еще опечатав ее бумажными полосками. Бабе Фросе вручили под роспись постановление о закрытии культового здания и назначили ее ответственной за сохранность печатей. Николка ничего не понимал в происходящем, все пытаясь выяснить, когда вернется отец Амвросий, но его никто из милиционеров всерьез не воспринимал, словно его и не было вообще. После их отъезда парень хотел содрать белые полоски с синими оттисками печатей, но был остановлен перепуганной бабушкой. Тогда Николка, не желая возвращаться во флигель, пошел по трамвайным путям в город.

Мороз был под тридцать градусов, все деревья и стены зданий покрылись толстым слоем инея, провода выглядели как толстые бельевые веревки. К полудню, после бесцельного шатания по улицам замерзшего города и совсем замерзнув, молодой человек оказался у здания райвоенкомата и, желая отогреться, зашел внутрь. Дежурный направил его во врачебный кабинет, полагая, что он пришел для переосвидетельствования. Николка оказался перед пожилым мужчиной в белом халате, надетом поверх телогрейки. Привыкший к врачебным осмотрам, послушно разделся.

– Вполне здоровы, – с удивлением изрек врач. – Как ваша фамилия?

– Завидов Николай, – ответил парень, натягивая на озябшее тело одежду.

– Возраст?

– Двадцать два, наверное, – неуверенно ответил парень.

– Жалобы какие-нибудь есть? – поинтересовался врач.

– Церковку закрыли, – грустно сообщил Николка.

– И только? – усмехнулся доктор.

Он взял листок, который служил медицинской картой призывника, и размашисто написал: годен к строевой службе. Потом попросил молодого человека подождать, а сам прошел к помощнику начальника военкомата.

– Еще один совершенно здоровый физически выискался.

– Где же он отсиживался? – ухмыльнулся офицер. – Наверное, есть стало нечего, вот и явился.

Работник призывной комиссии не один раз сталкивался с подобным. Он вызвал патруль и приказал отвести парня, явно скрывавшегося от мобилизации, на гауптвахту, поскольку его действия в период военного времени должен был рассматривать суд, который зачастую заменял многолетний срок на возможность загладить свою вину перед Родиной на фронте. Николка не протестовал и не возмущался, когда его под конвоем поместили в камеру.

Заметив отсутствие внука, бабушка обежала всю деревню. Но тщетно. Вернувшись во флигель, она упала на колени перед святыми образами, прося о помощи. Словно услышав ее молитвы, как по волшебству, дверь флигелька отворилась. Баба Фрося, думая, что вернулся Николка, бросилась навстречу – и замерла от смешанного чувства. На пороге, осеняя себя крестным знамением, стоял изможденный отец Амвросий, вернувшийся из-под ареста.

– Что с тобой, Ефросинья? – не укрылось от священника выражение ее лица.

– Николка пропал, – рассказала старая женщина о событиях сегодняшнего дня.

– Не расстраивайся, – стал успокаивать старую женщину свя-щенник, на самом деле сильно озадаченный и обеспокоенный случившимся.

– Николка исчез, церковь закрыли… – продолжала убиваться та.

– Общиной будем молиться здесь, во флигеле, – решительно заявил священник.

– А если в органах прознают? – ужаснулась баба Фрося. – Казнят же, ироды.

– Все в руках Божьих, – непреклонно заявил отец Амвросий.

Когда стемнело, священник попросил:

– Помоги мне, Ефросинья, посмотри, чтобы чужие возле церкви не появились, пока я врата открывать буду. Надо утварь вынести и образа самые ценные.

Старушка вышла за ограду, а отец Амвросий стал вытаскивать гвозди и отдирать доски. Спустя полчаса он перенес во флигель все необходимые вещи и установил доски на место. Потом позвал Ефросинью. Не услышав отклика, пошел вдоль церковной ограды и в темноте чуть не споткнулся о тело бабы Фроси.

– Ты что? Тебе плохо? – подхватил ее на руки отец Амвросий и поспешил во флигель, ругая себя за то, что вытащил старую женщину на мороз.

Положив женщину поближе к печке, он зажег керосинку и поднес к ее лицу.

– Николка… – еле слышно произнесла Ефросинья, чуть вздрогнув от пробежавшей судороги, и испустила дух.

Священник долго сидел, всматриваясь в лицо дорогой ему женщины, словно ожидая, что она проявит признаки жизни, но потом, опомнившись, повернулся к образам и стал читать молитву. Читал долго, пока от усталости не потерял сознание. Придя в себя, поискал на печке что-нибудь из съестного и увидел отваренную картофелину, которую наверняка оставила для внука покойная, сама отказавшись от самого необходимого для поддержания жизненных сил. Заплакав, отец Амвросий стал есть картошку, а потом опять принялся за молитву. Заснул он только под утро. Точнее, упал на пол и уснул, будто в новом обмороке.

Христофорову этой ночью плохо спалось. Он уже второй день не выходил на улицу, даже за водой, хотя ужасное состояние, в котором он находился после того, как совершил побег через выгребную яму, требовало хорошей помывки.

Вернувшись тогда домой, он сжег выпачканную одежду в печке, обтерся остатками воды и подушился одеколоном. Но этого ему показалось мало. Чтобы окончательно избавиться от зловония, Бронислав Петрович не пожалел неприкосновенный запас керосина, обмазался им с головы до ног и наконец успокоился. Поскольку в связи с антисанитарией у многих ленинградцев заводились насекомые, с которыми боролись именно керосином, этот запах на улицах города уже перестал привлекать внимание. Однако затем на Христофорова накатила вторая волна страха – из-за недавней встречи с милицией. Он понимал, что если установят, из чего были сделаны пельмени, лежавшие в вещмешке, его будут разыскивать, а если сержант запомнил паспортные данные, то скоро в квартиру могут нагрянуть. Спрятаться он мог только в банде, но боялся туда идти, не зная, как отреагирует Нецецкий на его рассказ, а самое главное – на потерю продуктов. И ведь Дед в любом случае пошлет его за новой жертвой, отчего сразу увеличится опасность быть пойманным. Поэтому Бронислав решил затаиться и с замиранием сердца прислушивался к каждому шороху в подъезде.

Утром в управлении все было готово к началу операции. Майор Петраков и капитан Солудев еще раз определили задачи и места сотрудников, задействованных при первом выходе Зарецкого с «подельником» на Кузнечный рынок. Тем же способом, укрытым, Цыгана вывели из камеры и усадили в автомобиль, который отвез его и Петракова к исходной точке – во двор разбомбленного дома, от которого было недалеко до толкучки. Алексей Матвеевич еще раз осмотрел оружие и, прокрутив барабан, спрятал его в карман ватных штанов.

– Хоть бы ножик кухонный дали, – недовольно отметил Цыган. – Ведь без приманки можете остаться.

– А ты поближе ко мне держись, – усмехнулся Петраков.

Они вышли из машины и, пробравшись через пролом в стене, оказались в другом дворе, через квартал от рынка.

– Не боишься, что сбегу? – спросил на ходу Цыган, вглядываясь в сосредоточенное лицо отца Анастасии.

– Беги, – спокойно ответил майор, держа руку в кармане на револьвере.

– Нет, Алексей Матвеевич, я правда хочу завязать с прошлым, – серьезно произнес Цыган. – У меня слишком большие планы на оставшуюся жизнь, и это мой последний шанс.

– А зачем тебе новая жизнь? Ты же вор, – не выдержал Петраков.

– Я одну девушку сильно полюбил, – улыбнулся Зарецкий, хитровато глядя на него, – хочу пожить нормально, иметь семью, детей.

– Ты же на кусок хлеба заработать не сможешь, чем ты детей кормить будешь? – побледнел от злости Петраков, еле сдерживаясь, чтобы не выстрелить в Зарецкого.

– У меня голос, какой Утесову не снился, – похвалился вдруг Зарецкий. – Я одно время с цыганами в ресторане выступал, когда еще пацаном был.

– Так что же бросил петь, если все хорошо было?

– По глупости. Послушался «добрых людей», что это не авторитетное занятие, вот и пошел с ними на лихое дельце. А дальше другая музыка пошла.

– Все, хорош базарить, начинаем работать, – прервал его Алексей, видя, что они уже подошли к центральному входу на толкучку.

– Ты, майор, морщины-то на лбу разгладь, не надо так напрягаться, а то у тебя совсем не блатной вид, – сделал Петракову критическое замечание Цыган.

На рынке торговали только хлебные ларьки по карточкам, а рядом шел заметный товарооборот. В основном меняли всякую мелочь и домашнюю утварь на хлеб и дуранду. Проходя с Цыганом между торгующими и рассматривая их предложения, Петраков отметил, что все предметы обмена в очень мизерных количествах – на ладони или в маленьких мешочках, баночках, коробочках. Цыган, оказавшийся в привычной обстановке, стал высматривать старых знакомых, но ни одного блатного не заметил, только пару подростков, активно промышляющих в толчее карманными кражами. Однако были здесь и такие торговцы, по внешнему виду которых можно было понять – они являются постоянными обитателями рынка. На них были добротные валенки, теплые военные тулупы, чтобы выстаивать на морозе подолгу. К одному из таких и подошли два новых посетителя толкучки.

– Слышь, гражданин, а где тут можно балясинкой разжиться? – поинтересовался Зарецкий. – А то мы с корешем только что с казенной диеты слезли.

– Чем, товарищ? – не понял воровского жаргона одутловатый мужчина.

– Чем-нибудь калорийным, – перевел Петраков. – Сальца бы, мясца, может, пирожков с мясом.

– Вы что, клад нашли? – удивился мужчина таким дорогим запросам.

– Угадал, – опять вмешался Цыган, – нам с корешем хрусты карманы жмут.

– На бумагу вы здесь ничего путного не достанете, – пожал плечами меняла и поднял воротник тулупа, утратив интерес к покупателям.

– Эй, дядя, а рыжье, червонцы, тоже, по-твоему, фуфло? – Цыган повертел перед глазами мужчины полученный в НКВД золотой десятирублевик николаевской чеканки.

– Да нет, червонцы всегда в цене, – с завистью произнес мужик. – Только много ли их у вас? Сейчас то, что вы запросили, дорого стоит.

– Да мы по весу один к одному насыпать можем, – залихватски врал Зарецкий, не замечая нажим локтя Петракова в его бок.

– Ну что ж, ищите, может, и найдете чего, – насупился мужчина. – У меня под ваше предложение ничего нет.

– Ты, дядя, сведи с кем надо. Вот тебе десятирублевка за старания… – К ужасу Петракова, Ванька вложил казенную монету в руку торговца.

– Вижу, вы люди серьезные, – оживился мужик. – Давайте после обеда на этом же месте встретимся, а я с кем надо пошепчусь.

– Как хоть звать-то тебя? – поинтересовался Петраков, больше всего переживая, что дядька скроется с концами вместе с выданной под его расписку золотой монетой.

– Гаврилычем кличут, – представился мужчина, – меня тут каждая собака знает.

– Ты смотри, Гаврилыч, арапа мне не заправь, а то я из тебя все кишки достану, – дал ему напутствие на дорожку Цыган.

– Чей-то раньше я вас, деловых таких, здесь не видел, – немного напуганный его словами, пробормотал мужик. – Как вас людям представить?

– А нас представлять не нужно. Если люди толковые, так до них уже вчерашние новости о стрельбе в городе дошли, – выдал всю информацию про себя с Цыганом Петраков.

– Как, вы те самые? – полезли на лоб глаза удивленного Гаврилыча в подтверждение того, что данные слухи уже распространились по рынку. – Тогда не сомневайтесь, все у вас будет в полном ажуре.

Когда мужчина удалился с рынка, Петраков стал выговаривать Цыгану за его рисковые действия с государственной собственностью.

– Бабан, – с издевкой обратился к майору Цыган, – ты в кабинете опер, а здесь фраер, так что доверься мне. Я эту публику изнутри знаю, а не на бумаге изучал, как ты.

– Ладно, – не стал спорить с вором оперативник. – Поедем в управление, переждем там время и перекусим.

– Нет, Бабан, за нами хвост увязался, придется сегодня поголодать и померзнуть.

Майор, осторожно огляделся, но не смог обнаружить слежку.

– Тогда пойдем по запасному варианту, пересидим в развалинах, там уже подготовлено местечко, – согласился с Зарецким офицер.

Он поправил на голове шапку, подавая условный сигнал переодетым сотрудникам, что операция откладывается. Зайдя под арку, Петраков оглянулся и вправду увидел парня, идущего за ними на расстоянии пятидесяти метров. «Значит, Цыган не соврал», – успокоился оперативник, который поначалу подумал, что это всего лишь уловка Зарецкого, пытающегося найти возможность для побега. Поднявшись на второй этаж разрушенного дома, они вошли в одну из комнат, где на всякий случай стояла печка и находился запас дров, специально приготовленный на случай непредвиденных обстоятельств.

– Здесь и переночевать можно, – одобрительно осмотрел комнату Зарецкий, – даже чайник есть.

– В тумбе и еды должно быть немного, – показал рукой в угол комнаты Петраков, разжигая «буржуйку».

Там и впрямь оказались две банки консервов и двести граммов черного хлеба. Ванька вышел на лестничную клетку, чтобы набрать в чайник чистого снега, и увидел сквозь пролом в стене подъезда топчущегося парня, который был приставлен за ними с самого рынка. Перекусив и попив кипятку, мужчины уселись молча возле печки, слушая потрескивание дров.

…Гаврилыч сразу скумекал, что таких клиентов мог заинтересовать только товар корейца, который знается с уголовниками. Заинтересованный получить комиссионные после сделки, он постучался в небольшую бытовку, из трубы которой вился сизый дымок. Пак, выслушав его рассказ, попросил показать монету. Попробовав ее на зуб, тут же послал сына последить за передвижениями тех двоих.

– Значит, говоришь, это те блатные, которые вчера от легашей свалили?

– Точно, они, – закивал Гаврилыч.

– А почему думаешь, что у них золотишка много?

– Да кто так просто с червонцем расстанется, если он последний? – привел серьезный аргумент мужик.

– Если и правда те, то нужно срочно к ворам бежать… – закряхтел кореец, выходя из бытовки и закрывая дверь на ключ…

Петраков посмотрел на часы – пора возвращаться на рынок. Цыган задремал, сидя перед печкой. Он был сейчас совершенно беззащитным – ударь одним из кирпичей, валявшихся повсюду, и все.

– Просыпайся, – толкнул его Петраков, чтобы избавиться от наваждения.

Они вышли из-под арки. Парень, закоченевший от холода, даже не смог отбежать, лишь отвернул лицо. Толкучка почти опустела, поэтому сразу стало видно, что Гаврилыча среди оставшихся менял нет.

– Обманул, мерзавец, – прошипел Петраков, вспоминая про николаевский червонец.

– Погоди, Бабан, не мельтеши, – опять перешел на привычный разговор Зарецкий.

– Ванечка, какими судьбами? – вдруг рядом с ними раздался женский голос.

Они обернулись и увидели одетую в каракулевую шубу и закутанную в пуховую шаль полноватую женщину.

– Зиночка, да ты ли это? – узнал подручную Деда Зарецкий, инстинктивно оглядываясь по сторонам. – А где Людвиг?

– Я с ним не общаюсь, – соврала Зинаида, выполняя план Нецецкого, – я теперь сама себе хозяйка, скупаю кое-что и по мелочи обмениваю.

– Ты прекрасно выглядишь, – отпустил комплимент Цыган, – прикинута что надо.

– А ты еще вчера, я слышала, выглядел куда хуже, чем сейчас, – откликнулась женщина, намекая на его побег. – Кто это с тобой? Что-то мне его лицо знакомым кажется.

– Бабан, мой подельник, нам с ним вчера подфартило, – подтвердил их вчерашний «побег» со следственных действий Цыган.

– Узнаю Ванечку, все такой же фартовый, как и раньше – улыбнулась Зинаида. – Что дальше делать думаешь?

– Нужно нам с корешем «яму» какую найти и отлежаться, – посетовал Зарецкий. – Может, поможешь чем по старой симпатии?

– Так ты, говорят, при рыжье, зачем тебе моя помощь, ты и сам свою жизнь устроить можешь, – уклончиво ответила женщина, озираясь по сторонам в поисках подозрительных лиц.

– Да откуда, Зинуль? Это мы хотели взять на аферу какого-нибудь жирного фраера. Червонец тот фуфловый, липовый, – соврал Зарецкий.

– А чего твой приятель все молчит? – недоверчиво всматривалась в Петракова опытная воровка.

– Да, наверное, ты ему приглянулась, – пошутил Зарецкий, – вот он и стушевался. Так ведь, Бабан?

– Не без того, – буркнул Петраков, молясь в душе, чтобы дамочка не признала в нем оперативника, который появлялся на квартире убитого Павлухова.

– Боюсь я, Ванечка. Привечу тебя, а потом Людвиг с Федулей мне брюшко попортят, – сделала нерешительный вид воровка.

– Ну хоть пару дней перекантоваться… – умоляюще попросил ее Цыган. – Вон и Бабан уже чуть не плачет, все бейцалы отморозил.

– Ну ладно, пошли, – согласилась женщина. – Только Дед не должен узнать.

– Это же в наших обоюдных интересах Зиночка, – улыбнулся Цыган.

Через полчаса они пришли к дому Зинаиды. В квартире она занимала одну комнату, в которой было достаточно тепло, так как стояла печка-буржуйка.

– А что, соседей нет? – поинтересовался Зарецкий.

– Мне лишние глаза не нужны, – ухмыльнулась Зинаида, – вы располагайтесь, а я чайник поставлю.

– В логово привела, похоже, – оглядевшись по сторонам, тихо произнес Петраков, когда женщина вышла на кухню.

– Верняк, – кивнул Цыган, – мужиками пахнет, я этим запахом совсем недавно в камере дышал.

Женщина вернулась довольно быстро со словами:

– Что ж вас кипятком угощать, когда вы только с нар сорвались? Я сейчас к торгашу знакомому сбегаю, он самогоном приторговывает. Вот и отметим ваше избавление, как полагается. А ты, лысый, готовься, ночью отрабатывать постой будешь.

Зинка засмеялась и, накинув каракуль, вышла из квартиры. Щелкнули замки.

– Закрыла! – Петраков достал револьвер. – Значит, придет вместе с бандитами.

– Не думаю, – спокойно вытянул ноги поближе к печке Ванька. – Дед осторожный, он сейчас в самогон снотворного вбухает и ночью под окном будет ждать ее сигнала, чтобы войти, когда мы вырубимся и будем неопасны.

– Откуда ты все так хорошо знаешь? – удивился майор, пытаясь из окна посмотреть, куда пойдет женщина…

– Алексей Матвеевич, это же любая банжиха знает, так всегда вокзальные проститутки клиентов обувают, – резонно заметил Зарецкий.

– Все, свернула за угол, – проводил взглядом хозяйку Петраков. – Жаль, не смогли своим передать, чтобы ее отследили.

– А где подмога? – поинтересовался Цыган.

– Да вон, видишь, машина стоит напротив подъезда, на другой стороне улицы…

– А как они узнают, что нам помощь нужна? – поинтересовался Цыган немаловажной деталью.

– Во-первых, всех подозрительных, входящих в подъезд, будут провожать и смотреть, в какую квартиру идут. А тех, кто в нашу постучится, будут брать на месте. На крайний случай есть договоренность: если будет разбито стекло, значит, мы нуждаемся в помощи, и они прибегут.

Ванька удовлетворенно кивнул и направился к двери.

– Куда? – забеспокоился Петраков.

– Так оглядеться на месте надо, – удивился его реакции Цыган. – Не доверяете, гражданин майор?

– Пойдем вместе, – недовольно буркнул Петраков.

Они прошли на кухню, где, кроме свечного огарка, примуса да нехитрой утвари, ничего больше не было. Петраков зажег свечку и пошел в ванную. Ванька замешкался – ровно настолько, чтобы успеть спрятать в рукав телогрейки наборный финский ножик, на который майор во время осмотра не обратил внимания.

– Ты посмотри, что тут творится! – Петраков осветил подтеки на ванне.

– Ржавчина, – равнодушно обронил Цыган.

Петраков провел по бурому налету пальцем и, поднеся к носу, принюхался.

«И впрямь легавый, все вынюхивает», – улыбнулся мысленно Цыган.

– Кровь, – выдал заключение майор. – Тут недавно чью-то тушку освежевали.

– Хорошо, сволочи, живут, – хмыкнул Зарецкий. – Мясо жрут.

– Людей они тут режут, как свиней, – с омерзением содрогнулся оперативник. – А ты что подумал?

– Гражданин майор, а может, выломаем замки да деру дадим, пока не поздно? – начал ерничать Цыган, посчитав, что отец Анастасии пытается его запугать.

– А куда тебе бежать? – также стал подтрунивать Петраков. – С одной стороны они, с другой мы.

– А я вдоль побегу, – засмеялся Зарецкий, – ни туда ни сюда. Глядь, и к женушке моей примчусь.

– Что? – затрясся в гневе Петраков.

– А что, я разве не говорил? – продолжал посмеиваться над родственником Цыган. – Венчался я недавно. Как говорится, во имя Отца и Сына и Святаго Духа.

– Наверное, дура оглашенная, раз за тебя пошла, – провоцировал его Петраков, сжимая револьвер и ища повод, чтобы наконец-то развязать семейный узел.

– Нет, Петраков, – посерьезнел Зарецкий, – девушка очень хорошая, правильная, но есть в семье один недочет: у ее отца с башкой непорядок.

– Играть со мной вздумал, гад? – взорвался Петраков, доставая револьвер.

Он подскочил к Зарецкому и ударил его рукоятью по голове. Цыган, даже не охнув, упал. С его виска тоненькой, едва заметной струйкой потекла кровь.

«Ну вот и все», – ужаснулся оперативник, моментально придя в себя. Он машинально попытался нащупать пульс, но ему не удалось. Кровь на виске Зарецкого уже стала запекаться.

Майор приподнял его тело и, оттащив на кровать, положил лицом к стене, таким образом, чтобы рану скрыла подушка. Подойдя к окну и убедившись, что коллеги на месте, присел к печке и, закурив папиросу, принялся ждать. Через полчаса Петраков услышал, как в парадной хлопнула входная дверь, затем как в замке повернулся ключ. Выскочил из комнаты и спрятался за вешалкой в прихожей.

– Эй, мужики, не заснули? – вошла Зинаида. – А я, как и обещала, принесла вам горючки.

– Тихо, Иван заснул, – спрятав револьвер, вышел из засады Петраков.

– Ой! – испугалась от неожиданности женщина. – Так и умереть можно. Ты чего спрятался?

– Цыган сказал, что ты можешь легавых привести, вот я и схоронился, – выкрутился майор.

– Ванечка совсем спятил, – разозлилась Зинаида. – Такое про меня чирикать!

Они прошли в комнату. Зинаида споро достала из сумки бутылку самогона, ломоть черного хлеба, две луковицы и стограммовый кусок сала.

– Буди его, Бабан, а я сейчас ножик и стаканы принесу. – Женщина вышла.

Петраков еще раз подошел к окну, убедившись, что там ничего не изменилось.

– Не могу понять, куда ножик делся? – подозрительно посмотрела сначала на Петракова, а потом на «спящего» Цыгана Зинаида, вернувшись из кухни.

– У меня перочинный есть, – достал из кармана походный ножичек майор.

– Давай буди его, – кивнула в сторону кровати Зинаида.

– Да хрен с ним, нам больше достанется, – стал нарезать сало Алексей, стараясь выглядеть как можно уверенней.

– На всех ханки хватит, – не согласилась Зинаида. – Эй, Цыган, поднимайся самогон пить!

– Послушай, Зина, он уже двое суток не спал, отстань, – нахмурился Петраков. – Его все равно не разбудишь.

– Я и мертвого разбужу, – цинично улыбаясь, направилась к кровати женщина. – Есть у меня один такой способ, на мужиков безотказно действует.

– Может, на мне лучше покажешь? – рванул ее на себя майор, когда она почти дотронулась до тела Зарецкого.

– Ты, Бабан, фаловать меня решил по симпатии или просто ищешь кому дурака загнать? – улыбнулась золотой фиксой Зинаида.

– Твой базар запомнился, потому и не заснул, как с Цыганом, крепился, – напомнил про ее слова перед уходом Петраков.

– Да? Ну что же, может, и убояришь меня, – кокетливо присела к столу женщина. – Наливай, что ли.

– Ну за что выпьем? – наполнив граненые стопки, спросил Петраков.

– За сладкую ночь, – вульгарно облизнула губы Зинаида.

Чокнулись.

– Ты пей, а я сейчас, – вскочила Зинаида, – папиросы принесу.

Как только она вышла, майор вылил спиртное в горшок с засохшим цветком и, схватив со стола закуску, стал жевать, имитируя огромное удовольствие.

– Ну, как первачок? – зашла с дымящейся папиросой во рту Зинаида, наведя на Петракова глаза-детекторы.

– Хорош, чертяка! Выпей и ты за знакомство.

– Сейчас, перекурю только, – схитрила Зинаида.

Неожиданно в тарелке репродуктора послышались щелчки, вслед за которыми раздался сигнал воздушной тревоги. Женщина выдернула провод.

– Не сдрейфишь? – спросила женщина, наливая ему вторую порцию.

– Чего, бомбежки или выпить? – «не понял» Петраков.

– Чудной ты, Бабан, – засмеялась женщина. – Меня!

– С чего бы? – удивился такой постановке вопроса оперативник.

– Да некоторые перья расправят, а как до дела доходит, винт в водопровод превращается, – заржала неприятным смехом Зинка.

– Тебе штрафная, – подал ей полный стакан Петраков.

– Я люблю трезвой удовольствие получать, – отвела его руку Зинаида.

– Один я пить не буду, – отрезал «Бабан».

– Хорошо! – согласилась вдруг Зинаида и быстро сделала большой глоток.

Петраков осторожно пригубил спиртное, пытаясь по вкусу определить состав, но из-за обилия сивухи ничего не разобрал. Едва он проглотил самогон, воровка выплюнула задержанное во рту спиртное прямо на пол.

– Как я тебя на аферу взяла? – залилась она смехом. – Ладно, не дуйся, давай по маленькой, и в койку.

Неожиданно совсем недалеко от дома раздались разрывы авиационных бомб. Петраков, воспользовавшись моментом, подошел к окну и убедился, что коллеги находятся на прежнем месте.

– Нас не накроет? – сделал он вид, что обеспокоился близкими разрывами.

– Если только любовной волной, – цинично отозвалась Зинка, разбирая кровать и ложась в одежде, предварительно стянув из-под юбки нижнее белье. – Поторопись, а то у меня все отмерзнет.

– Сейчас, только перекурю, – буркнул, оттягивая время, Петраков и вышел.

Нецецкий отдал Зинке весь запас самогона, насыпав туда лошадиную дозу снотворного, и после ее ухода почувствовал в себе прилив давно забытого воровского куража. Еще бы, ведь ему предстояло посчитаться с Цыганом за все неприятности, которые молодой вор причинил ему. Какой уж там самогон!

Из рассказа Зинаиды выходило, что подельник Зарецкого какой-то случайный человек, неизвестный преступному миру, поэтому его смерть заодно с Ванькиной не вызовет у него никаких эмоций. Однако когда женщина поведала об автомобиле, стоящем недалеко от их подъезда, в котором сидели трое мужчин, Дед призадумался. Первой мыслью было, что это милиция, которая выслеживает сбежавшую из-под конвоя парочку. Но в таком случае их бы уже давно взяли. Мысль, что это могут быть Ванькины сообщники, которые хотят заманить Деда в западню и расквитаться с ним за подготовленное им решение воровского схода, была более вероятной. Но до конца Дед был уверен только в одном: теперь Цыган от него живым не уйдет. Федуля, так же как и Нецецкий, с трудом сохранял терпение, готовый в любой момент приступить к ликвидации бывшего члена банды. Сдержанность проявляли только два новых члена шайки, которых недавно принял под свое крыло старый вор. Это были семнадцатилетний карманник, которого Зинаида приглядела на Кузнечном рынке, и сорокалетний дезертир, бежавший с передовой из района станции Мга и оказавшийся старинным знакомым корейца Пака. Что молодого, что взрослого, мужчин объединяло одно сильное желание – не оказаться на фронте. Мосол, худой, длинный циничный парень, моментально стал подручным Федули, помогая ему в его ужасной работе по отделению мяса со скелета жертв. Дезертир Михаил Крутов был более сдержанным, что объяснялось его возрастом и наличием семьи, оставшейся на оккупированной фашистами территории. Но он не меньше Мосла дорожил своей жизнью и мог совершить любой поступок, если его шкуре угрожала опасность. До войны он работал учителем физкультуры, и Нецецкий дал ему погоняло Физкультурник. Несмотря на то что Мосол был более дерзким, распределяя бандитский арсенал из трех стволов, Дед решил доверить револьвер Физкультурнику, у которого был опыт обращения с оружием. А на Мосла у него был свой расчет – тому он вручил гранату.

Выждав время, чтобы непрошеные гости покрепче заснули, Нецецкий с другими членами банды вышли на улицу. Город бомбили с воздуха, и чем ближе они подходили к нужному месту, тем опасней звучали звуки разрывов.

– Как на передовой, – занервничал Физкультурник. – Обождать бы немного.

– Бомбежка нам как раз в мазу. – довольно произнес Дед и сделал знак к остановке. Затем осторожно выглянул с угла дома, осматривая подход к подъезду, и спросил:

– Мосол, видишь автомобиль?

– Да, – выглянув тоже, подтвердил парень.

– Значится, так. Подойдешь к водителю и попросишь огоньку, – стал инструктировать его Нецецкий. – Он откроет окно, ты прикуришь. А затем кладешь его спички в карман, где у тебя лежит «лимонка», незаметно дергаешь кольцо и кидаешь ее в открытое окно. Уразумел?

– А если он не откроет? – побледнел Мосол, не ожидавший опасного задания.

– Тогда отходишь на метр и, сорвав кольцо, просто кидаешь в боковое стекло.

– Я никогда не кидал гранат. – Голос у пацана задрожал. – Может, Физкультурник лучше сработает?

– Если ты, падла, не пойдешь к машине, я тебя самого на этой гранате в клочья разнесу! – прошипел Дед.

– Да, я чего… просто опыта нет… – виновато оправдывался Мосол.

– Вот, чеку выдернешь, и кидай, – показал ему бывший солдат, как обращаться с «лимонкой».

Меж тем разрывы бомб все приближались к месту, где стояли бандиты.

– Шевелись, – подстегнул Мосла Федуля, опасливо взирая в ту сторону. – Не хватало еще из-за тебя здесь под кирпичами сдохнуть.

– Щас я их достану… – обреченно выдохнул Мосол.

Он достал папиросу, ощупав в кармане гранату, и пошел машине. Постучав в водительское стекло, проблеял дрожащим голосом:

– Дядечка, огонька не дадите?

Милиционеры от неожиданности вздрогнули и потянулись к оружию, но, успокоенные испуганным лицом парня, расслабились.

– Гони его отсюда, – распорядился старший группы.

– Пошел вон! – пытаясь перекричать звук разрывов, гаркнул водитель.

– Ладно, ухожу, – попятился Мосол, доставая «лимонку».

Выдернув чеку, развернулся и, словно играя в снежки, метнул смертельный «комок» в окно водителя. «Лимонка», разбив стекло, ударила в голову шофера и отскочила внутрь салона. Мосол отбежал несколько метров и упал на землю, прикрыв голову руками.

– Ах ты сука! – схватился за пистолет сотрудник на заднем сиденье, приняв гранату за камень, и открыл дверь машины, чтобы задержать хулигана. В тот же момент грянул взрыв, и сотрудника, посеченного осколками, выбросило на тротуар.

– Пошли! – скомандовал Нецецкий, доставая браунинг.

Видя, что подельники бегут к машине, Мосол оправился от оцепенения и, поднявшись на ноги, подбежал к упавшему сотруднику и со всей силы ударил его финкой в шею. Выхватив из его руки револьвер, присоединился к бандитам, которые в упор добивали в машине раненых. Расправившись с сидевшими в машине и собрав пистолеты, бандиты, опьянев от безнаказанности и крови, двинулись в сторону подъезда.

Услышав взрыв, майор чудовищным усилием воли открыл глаза. Он так и сидел на кухне, в его руке была зажата папироса. На улице размытыми тенями метались какие-то люди, и звучали еле различимые в разрывах авиабомб пистолетные выстрелы. Попытавшись сфокусировать зрение, Петраков прижался лицом к стеклу, но в глазах все плыло. Вспомнив о хозяйке квартиры, он, держась за стену, прошел в комнату и наклонился над ее кроватью. По-тихому всхрапыванию понял: женщина спит.

«Что же там было подсыпано, если она только рот самогоном прополоскала и отключилась?» – промелькнула первая здравая мысль в его затуманенной голове. Глаза опять стали слипаться, и он инстинктивно полосонул себя по руке перочинным ножом. Однако боли, заставившей прийти в себя, он не почувствовал. Зато до его слуха донеслись шаги на лестнице.

«Хорошо бы, если свои», – подумалось майору, который едва успел занять место за коридорной вешалкой, как в замке провернулся ключ. Петраков понял, что это чужие, так как у его коллег ключей быть не могло. В проем двери ворвался лучик света, в котором замаячила длинная и худая фигура. Алексей с трудом поймал голову на мушку и выстрелил.

– Амбец Мослу, – донесся до него чей-то голос, и в коридор полетели пули.

– Ванечка, выходи, базар есть, – услышал Петраков знакомый скрипучий голос и вместо ответа снова выстрелил.

– Давай, балдох, покажи, чему тебя на фронте учили, – раздался тот же голос.

«Перебежать бы в комнату», – только и успел подумать майор, как из дверного проема выбежал человек, стреляя на ходу в разные стороны. Не заметив спрятавшегося под вешалкой оперативника, он наскочил всем телом на него и, падая, увлек его за собой. Алексей почувствовал уткнувшийся в его живот ствол. Щелк, щелк… донесся спасительный звук, и он в ответ ткнул своим оружием бандита в грудь. Раздался выстрел, и тело противника обмякло, придавив его к полу.

В проеме показался следующий бандит и сделал два выстрела – все пули приняло тело лежащего на майоре человека. Петраков выдернул из-под мертвого бандита руку и выстрелил наугад. Фигура скрылась за дверью. В это время в комнате раздался женский крик, и дверь распахнулась. Со стороны бандитов раздалось несколько выстрелов в ту сторону, и в коридор вывалилась, завывая, Зинаида.

– Цыган… – прозвучало в потоке ее воя упоминание о Зарецком.

– У него ствол почти пустой, – донесся до Петракова знакомый бандитский голос, – пошли валить.

Майор попытался встать на ноги, но на него набросились два бандита. Он выстрелил в первого нападающего, попав ему в плечо, не лишив его, однако, возможности приблизиться и нанести здоровой рукой удар по голове, после которого Петраков потерял сознание.

Ванька пришел в себя от звука близкого взрыва. Чувствуя сильное головокружение, с трудом приподнялся. Неожиданно в комнату, передвигаясь на ощупь, словно сильно пьяный, вошел отец Анастасии. Цыган моментально, чтобы не выдать себя, вернулся в исходное положение. Петраков неуверенным шагом вышел в коридор, открылась входная дверь. Цыган вскочил на ноги и чуть снова не потерял сознание, так сильно повело его в сторону. Еле удержав равновесие, он стал прислушиваться, что творится в прихожей. Вдруг тишину квартиры разорвал звук выстрела, а затем началась настоящая пальба. Дверь прошило несколько пуль, одна из которых попала в окно. Послышался звон разлетевшегося стекла. Вслед за тем Ванька услышал голос Нецецкого, вызывавшего его на разговор. От шума проснулась Зинка, которая, оказывается, спала на другой кровати, и бросилась на выход. Зарецкий, моментально достав кухонный нож, кинулся ей наперерез. Зинка истошно заорала. Цыган пнул ногой дверь из комнаты, прикрываясь орущей воровкой, словно щитом. Полыхнули два выстрела, и Зинка, дернувшись в его руках, обмякла настолько, что Зарецкий уже не мог удержать ее. Поэтому он вытолкнул ее в коридор, а сам отскочил в сторону, за дверной косяк, прикидывая, сколько патронов осталось у Петракова.

– У него ствол почти пустой, – донесся до Цыгана хорошо знакомый голос Деда, – пошли валить.

Зарецкий сжал ножик и осторожно выглянул, готовый к схватке. Мимо него в сторону Петракова пробежали Федуля и Нецецкий. Цыган выскочил следом и увидел, как выронивший револьвер, раненный в плечо Федуля вырубил лежащего на полу майора сокрушительным ударом по голове.

– Все, один готов, – выдохнул костолом Нецецкого, поворачиваясь лицом к Цыгану.

Не мешкая ни секунды, Зарецкий метнул нож, и тот всем лезвием вошел Федуле в шею.

– Амба… – раздался свистящий вздох громилы.

Нецецкий понял, что Цыган у него за спиной, поэтому оттолкнул пытавшегося удержаться за него Федулю и, развернувшись, хотел выстрелить в своего врага. Но опоздал, Цыган успел перехватить его руку, и пуля ушла в потолок. Они оба упали. Дед, восстановивший в последнее время силы белковым питанием, стал придвигать револьвер к лицу Зарецкого, преодолевая его сопротивление, навалившись на руку всем телом. Ванька почувствовал, что не сможет долго удерживать такой напор и вороненый ствол браунинга может скоро «плюнуть» ему в лицо смертельным куском металла.

– Людвиг, а может, замиримся? – задыхаясь, предложил он Нецецкому, идя на хитрость.

– Я с тобой замирюсь, когда твою печень с луком съем, – ответил Дед, понимая, что одолевает Цыгана.

– Зинка, выручай, лупи по его тыкве! – блефанул выбившийся из сил Зарецкий, посмотрев мимо Деда, словно за его спиной и впрямь стояла Зинаида.

– Что? – испугался Нецецкий и оглянулся, дав возможность противнику собраться с силами.

Цыган напрягся и боднул его лбом в переносицу. На долю секунды старый вор ослабил хватку, но Зарецкому ее оказалось достаточно, чтобы вывернуться, вышибить из его рук браунинг, а потом тремя ударами в голову выбить остатки сознания. Оружие отлетело к ногам Федули, который следил за происходящим, боясь шевельнуться. Сейчас он осторожно оторвал от горла одну руку и стал нащупывать оружие.

– Не стоит, Федуля. Вон у тебя опять кровища брызжет, – спокойно произнес Зарецкий.

Однако громила, перекосившись в болезненной, по-прежнему злобной улыбке, уже подобрал браунинг и стал медленно наводить его на Цыгана.

– Оружие на пол, милиция! – раздался громкий приказ, в квартиру влетели несколько вооруженных людей.

Федуля все так же спокойно, хотя и с грустью на лице, положил браунинг на пол, возвратив руку на рану.

Фонари милиционеров осветили место побоища. К Цыгану подбежал капитан Солудев.

– Что с Петраковым? Он жив?

– Да что с ним может случиться, когда я рядом? – усмехнулся Зарецкий.

– Этого в камеру, – кивнул на Нецецкого Солудев, а потом перевел взгляд на Федулю. – Ну а этого в больничку под усиленную охрану.

– А я могу быть свободным, – юморнул Цыган, напомнив капитану о себе.

– Спасибо, гражданин Зарецкий, – протянул ему руку Солудев. – За Петракова, не за этих гнид.

– Принимаю благодарность, но как раз за этих гнид, – пожал руку капитана Цыган. И, заметив недоуменные лица милиционеров, скомандовал: – Конвой, в личную камеру меня, пожалуйста, отведите.

– Что у тебя с головой? – спросил напоследок Солудев, увидев травму на его левом виске.

– С моей все нормально, а вот с его, боюсь, не совсем, – указав рукой на начинающего приходить в себя Петракова, усмехнулся Цыган.

В начале февраля Петракова вызвал к себе заместитель начальника управления НКВД. В кабинете майор, к своему удивлению, увидел практически весь офицерский состав отдела по борьбе с бандитизмом во главе с майором Солудевым, других офицеров уголовного розыска и ОБХСС.

– Поздравляю, Алексей Матвеевич! – с торжественным видом заговорил Огурцов. – На меня возложена приятная обязанность вручить вам орден Красной Звезды – за самоотверженные действия и проявленную доблесть в операции по уничтожению немецкой десантной группы в районе Волковой деревни.

Петраков, растерянный и приятно удивленный, стал принимать поздравления коллег. Затем сослуживцы стали расходиться, а его и Солудева Огурцов попросил задержаться. Когда последний сотрудник покинул кабинет, он достал из ящика стола солдатскую флягу.

– Солудев, ну-ка подай стаканчики, – кивнул он в сторону графина с водой. – Надо же обмыть награду.

Опустив орден в наполненный водкой стакан, Петраков чокнулся с товарищами.

– Чтобы не последний! – произнес Огурцов и опрокинул спиртное в рот. Закусив бутербродом с сыром, улыбнулся: – Ты, Петраков, скоро легендой управления станешь. Особенно после ликвидации банды Нецецкого.

– Один я бы ничего не сделал, – смутился Петраков. – Заслуга всего коллектива.

– Комиссар тоже просил тебя поздравить – продолжил Огурцов. – Даже могу сказать больше: он подал представление о твоем награждении за последнюю операцию. И о твоем, Солудев, тоже.

– Да я чего? – смутился обрадованный Виктор. – Мне и так внеочередное звание присвоили. Вся заслуга Алексея и…

– Зарецкого, – закончил за него Петраков.

– Блатного мы тоже наградим, – кивнул Огурцов. – Скоро получит свою десятку и поедет в лагеря трудиться на нашу победу.

– Жаль, что парень уголовник, – высказал свою симпатию Солудев, – нам бы таких в розыск отчаянных.

– Но-но! – поднял палец Огурцов. – Ты, майор, кажется, уже лишку хватил, давай сюда водку.

Виктор сконфуженно передал ему флягу.

– Он, правда, подал прошение на имя комиссара, чтобы ему судимость заменили отправкой на фронт, – сообщил новость про Цыгана начальник. – Но данный вопрос не в компетенции старика, его может решить только Верховный суд, да и то после вынесения приговора.

– А я хорошо знаю председателя военного трибунала Ленинградского фронта, – вспомнил о своем знакомстве с военным юристом Солудев. – Может, его попросить, чтобы походатайствовал? Дадим парню шанс?

– Шанс погибнуть? – пожал плечами Огурцов. – А ты что думаешь, Петраков?

– Я бы не хотел его больше в своей жизни видеть, – мрачно ответил Алексей.

– Тогда на фронт, – засмеялся Огурцов.

Возвращаясь домой, Алексей Матвеевич Петраков внутренне сжался, почти привычно готовясь встретить взгляд своей дочери, в глазах которой всегда стоял один и тот же немой вопрос. Он всегда отвечал на него таким же красноречивым взглядом.

«Ничего, смирится. Пройдет год, два, три, и ее ошибочный роман с вором забудется, да и сам Цыган наверняка сгинет в системе ГУЛАГа», – уверенно подумал майор.

Но он ошибся.

Часть вторая

Запах жизни

Последний зимний месяц хозяйничал в осажденном Ленинграде с особой жестокостью. Несмотря на стограммовую прибавку по хлебным карточкам, истощенное голодом население уже не могло оправиться, и трупов становилось все больше. Их везли отовсюду, на всем, что можно. Завернутые в простыни тела на детских саночках, в корытах для стирки белья, на телегах и в грузовых машинах, в кузова которых полуголые тела покойников были закинуты вповалку, словно дрова. Люди, стоя в очередях, говорили о многочисленных случаях кражи продуктовых и хлебных карточек у женщин, и в особенности у малолетних, посланных матерями в булочную или в магазин. Воровали из карманов и сумочек или просто вырывали из рук, причем часто часть оборванных карточек оставалась у жертвы. Обсуждая это, граждане автоматически шарили руками, проверяя целостность своих продуктовых документов. Ленинградцы стали открыто и без былого стеснения говорить и о случаях бандитизма и людоедства, чего раньше себе не позволяли, боясь ареста за распространение «клеветнических» слухов. Население устало жить в холодном, ледяном городе, и всем хотелось скорейшего наступления весны, в надежде на то, что замерзший Ленинград оживет. Правда, некоторые высказывали опасение, что с наступлением теплых дней, когда начнется таяние огромной массы неубранного и невывезенного снега и всех вылитых во дворы нечистот и помоев, возможны вспышки всевозможных эпидемий.

Привыкшие ко многим лишениям, блокадники тяжело переживали перебои радиотрансляции. Ведь тогда невозможно было своевременно узнавать об авианалетах. Газеты стали выходить с большими опозданиями, а почта прекратила доставлять их по адресам. Теперь жители ходили на почту лично или поручали кому-нибудь из жильцов дома в порядке трудовой повинности. Больше всего разговоров велось о продовольственной ситуации, от которой жизнь блокадников зависела намного сильнее. Наконец-то хлеб в булочных появлялся повсеместно и без очередей, что вселяло в истощенных людей немного уверенности в завтрашнем дне. Особо радовало, что хлеб стал хорошего качества.

Пятнадцатого февраля 1942 года, в воскресенье, в городе выдался на редкость теплый день. Валенкам, не снимавшимся всю зиму, срочно потребовались галоши, и население поспешило на рынок. Этим воспользовались спекулянты, прося в обмен за резиновые изделия необоснованно много продуктов. Из-за проблем с водоснабжением и ввиду массовых желудочных заболеваний, чтобы люди не черпали воду где попало, власти города распорядились установить на уличных колодцах краны и назначили дежурных, следивших за порядком в очередях. В этих местах вода хлестала в подставляемые горожанами ведра, а также бежала ручьями, разливаясь большими лужами.

Именно в один из таких ручейков, пока его сестра наполняла ведра водой, Андрейка запустил деревянную дощечку и с радостью наблюдал, как его воображаемый кораблик устремился по течению. «Судно», словно корабль челюскинцев, преодолевал снежные торосы, иногда сбавлял ход, утыкаясь в препятствия, но с помощью прибывающей воды снова и снова срывался с места, продолжая свое путешествие. От увлекательного занятия его оторвал окрик сестры, и недовольный мальчик угрюмо поплелся обратно домой.

Анастасия пошла за водой и вывела на прогулку брата, несмотря на очень плохое самочувствие. С самого раннего утра ее сильно тошнило, голова кружилась, и девушка подумала, что на свежем воздухе ей станет получше. Узнав об аресте Ивана, она словно впала в какое-то сонное состояние и продолжала существовать по инерции, словно сомнамбула, полностью лишенная какой-либо надежды на встречу с любимым. Однажды она не выдержала и спросила у отца о судьбе Ивана.

– Он подпадает вместе с другими членами банды под высшую меру социальной защиты, – сухо и раздраженно, словно ему напомнили о больном зубе, ответил Петраков.

– Тогда я хотела бы с ним попрощаться. Это возможно? – решилась на крайнее Настя.

– Не хотел тебе говорить, но ты меня вынуждаешь, – с трудом сдерживаясь, чтобы не сорваться на ругань, прошипел отец. – Приговор уже приведен в исполнение!

Дочь осела, словно вмиг лишилась сил, пытливо всмотрелась в глаза отца, словно пытаясь найти в них какую-нибудь для себя зацепку, но они были безнадежно холодны.

Вскоре после того разговора майору на работе выдали ордер на отдельную трехкомнатную квартиру, в которой ранее проживала эвакуировавшаяся семья профессора медицины, и Петраковы перебрались туда. Анастасии выделили маленькую, восьмиметровую комнатку, смежную с большой гостиной. Но даже наличие собственной комнатки, о чем недавно девушка даже не могла мечтать, никак не могло вывести ее из полуобморочного состояния.

Придя как-то домой, она увидела – ее ждут гости. Две подружки, сокурсницы по университету, которые одними из первых пришли поздравить ее с новосельем.

– Ну, Настюха, я просто обзавидовалась вся, – не сдерживая эмоций, выглядывала из окна ее комнатки Вера, темноволосая худенькая девушка, с которой Настя особенно сблизилась в последнее время. – Из нашей группы только у вас с Ленкой есть своя комната.

– Да что толку? – прервала ее вторая подруга. – Все равно всем спать приходится в одной комнате вокруг печки.

– Это сейчас, – невозмутимо продолжала Вера. – А летом вы, девчонки, будете спать, как королевы, а мне, похоже, всю оставшуюся жизнь придется ютиться в одной комнате с матерью и отчимом.

– Зато ты отличница, – рассмеялась Ленка, заправляя под шерстяной платок выбившуюся прядь светлых волос. – Тебя первую замуж возьмут, вот и съедешь от своих.

– Да ладно тебе, – махнула рукой Вера. – Хорошо хоть сейчас отчим после работы сразу валится с ног и засыпает, как-то жить можно, не то что год назад, когда раздеваться под его взглядом приходилось.

– Сейчас и смотреть-то уже стало не на что, – засмеялась Ленка, – как мумии стали.

– Это ты-то мумия? – возразила Верка, намекая на округлость Ленкиного лица.

– Девчонки, ну что вы все об одном и том же! – разозлилась на подруг Настя. – Кругом такое горе.

Наступила пауза. Девушки словно устыдились своих мыслей.

– Отчим вчера вечером опять предлагал эвакуироваться, – сменила тему разговора Верка. – Мать тоже хочет уехать.

– А ты? – почти хором выпалили подруги.

– У меня же университет, – как-то неуверенно произнесла Вера.

– А отчима разве с завода отпустят? – удивилась Настя.

– У него друг в парткоме, обещал посодействовать.

– Да, сейчас в городе идет поголовная эвакуация, – кивнула Лена, чей отец работал в особой комиссии райсовета, и к нему часто приходили на дом с просьбами о содействии в эвакуации родных и близких. – Люди едут с Финляндского вокзала до Ладожского озера, а там на автомашинах по льду до станции Волхов, откуда снова поездом на Тихвин – Вологду и в глубь страны.

– Говорят, в дороге многие погибают? – осторожно поинтересовалась Анастасия.

– Вот поэтому нужно ехать, пока хоть немного сил осталось, – подтвердила ее подозрения Лена.

Беседу подруг прервала мать Анастасии, которая пригласила их попить горячего чаю. Девочки тактично отказались и засобирались домой. После их ухода Лариса накрыла на стол, но в это время ее мужу позвонили с работы, и он с озабоченным видом стал собираться.

– Что-то случилось? – спросила встревоженная женщина. – Воскресенье же.

– Иначе не вызывали бы, – уклончиво ответил Петраков, который после того, как его перевели в отдел экономической контрразведки, стал неделями не появляться дома.

Перевод был осуществлен по инициативе руководства управления, которое отметило профессионализм майора в последней операции и решило использовать его потенциал на более сложной работе. Воспользовавшись необходимостью доукомплектовать отдел, Петраков, при поддержке старшего майора госбезопасности Огурцова, перетянул на новое место своего приятеля Солудева и лейтенанта Мышкина, с которым ему довелось служить в контрдиверсионном батальоне. В отличие от работы в ОБХСС, в отделе экономической контрразведки задача стояла в выявлении и пресечении деятельности преступных групп, подрывавших и без того тяжелое положение в блокадном городе. Кроме того, поскольку отдел изначально находился в непосредственном подчинении Народного комиссариата Государственной безопасности, задачей его было выявление связи экономических преступлений с фашистской резидентурой в Ленинграде. То есть управление госбезопасности свою работу сосредоточило на уничтожении фашистского подполья, которое, судя по появившимся в городе листовкам, развернуло активную деятельность.

В Большом доме на Литейном у начальника Петракова, майора госбезопасности Гаврилова, состоялся тяжелый разговор с заместителем начальника ГУНКВД по Ленинграду и области Огурцовым, который отчитал его за отсутствие значимых результатов. Поэтому совещание с сотрудниками своего отдела, вызванными на работу в воскресенье, Гаврилов проводил жестко, иногда даже срываясь на мат.

– Вот полюбуйтесь, товарищи офицеры! – Майор бросил на стол пачку собранных немецких листовок.

Текст содержал ссылку на слова Достоевского с критикой евреев, а далее разговор плавно переходил на то, что русский народ страдает из-за большевистской власти, во главе которой стоят все те же евреи: Каганович, Мехлис, Лозовский, засевшие в Кремле. Листовка призывала к борьбе против власти и к переходу на немецкую сторону. В низу странички был напечатан пропуск и прописаны гарантии лояльного отношения.

– Ну, что скажете? – нетерпеливо поторапливал подчиненных Гаврилов.

– Неубедительно написано, – осторожно высказался Солудев.

– Ты что, литературный критик, мать твою? – взорвался Гаврилов. – Ты оперативный работник. Может, что-нибудь поумней скажешь?

– Эти не с самолета, расклейка, – задумчиво протянул старший лейтенант Зубков, служивший в отделе с начала войны.

– То-то и оно, – уселся на свое место Гаврилов, немного успокоившись.

– Значит, налицо шпионско-диверсионная деятельность, – подхватил его мысль Мышкин.

– Молодец старлей, – похвалил его начальник, с недовольством посматривая в сторону провинившегося Солудева.

– Товарищ майор, – обратился к начальнику Петраков, – но ведь направление не совсем наше, скорее из сферы деятельности особого отдела.

– Я, майор, тоже так думал до сегодняшнего разговора с Огурцовым, только у меня ума хватило не говорить ему об этом, – вспомнил о разносе Гаврилов. – Товарищ старший майор мне объяснил, что действующая в подполье шпионско-диверсионная группа не может существовать и вербовать жителей города без хорошей материальной базы. А значит, от нашей работы напрямую зависит эффективность фашистского подполья. Плохо работаем – пособничаем врагу в его диверсионной деятельности. Заместитель начальника управления однозначно заявил, что ждет от нашего отдела серьезных результатов, тем более после пополнения отдела лучшими кадрами управления.

При последних словах он саркастически улыбнулся, по очереди оглядев новых сотрудников.

– Между прочим, наши коллеги контрразведчики уже приступили к масштабной операции, которая должна помочь выйти на фашистское подполье в городе, – видя, что его подчиненные озадачены услышанным, решил приободрить их начальник. – Сам подполковник Приматов разрабатывал план мероприятий.

Услышав имя легендарного в управлении госбезопасности специалиста, который сейчас руководил особым отделом армии на Ленинградском фронте, сотрудники немного ожили. Имя Георгия Приматова ассоциировалось с самыми удачными операциями ВЧК-ОГПУ, в том числе с разоблачением Савинкова.

На совещании были разработаны оперативные мероприятия и каждому сотруднику определили фронт работы. Мышкину с Зубковым поручили совместно с ревизорами райпищеторгов провести ревизию всех булочных города на предмет выявления поддельных талонов. Солудеву – проверить заводские типографии для идентификации их шрифтов с текстом немецких листовок. Петракову начальник поручил провести проверку работы распределительных продовольственных складов, на которые свозилось все продовольствие города по ладожской дороге.

– Ты только, Алексей Матвеевич, поосторожней, не поднимай большой волны, – предупредил Гаврилов, когда они остались вдвоем, – а то ты, я знаю, мастер наживать врагов. Обрати внимание исключительно на большие партии отпускаемых продовольственных грузов. Я думаю, по мелочам враги рисковать не будут. Предварительные результаты – мне на стол. И никакой самодеятельности. Договорились?

– Так точно, – отчеканил Петраков.

Семен Иванович Брюжалов засиделся в своем кабинете за составлением плана эвакуации населения, который ему предстояло зачитать на заседании городского комитета партии завтра утром. Доклад потребовал от исполкома ленгорсовета сам товарищ Жданов, который с января 1941 года изменил эвакуационную политику в городе, направленную на избавление от человеческого балласта, от той категории ленинградцев, которые не вносили в оборону города трудового вклада. Таким образом, в списки на эвакуацию в первую очередь вносились домохозяйки, дети, жены военнослужащих, уволившиеся с работы. План включал и учитывал все способы вывоза людей. В день, согласно ему, с вокзала уходило до четырех поездов, увозивших две-три тысячи человек. План учитывал также эвакуацию на автомашинах, доставлявших продукты и грузы через Ладогу, чтобы они не возвращались порожняком. Этим путем предполагалось вывозить от одной до трех тысяч человек в день. Итого – до пятнадцати тысяч человек в день.

«В иные дни столько же народу умирает от истощения», – удовлетворенно мелькнула мысль в голове советского служащего.

Когда Клаус Вебер прибыл в 1918 году в революционный Петроград, по документам он значился как Семен Иванович Кузнецов. Именно такие документы ему выдали по окончании немецкой разведшколы вместе с заданием внедриться в аппарат нового рабочего правительства, Петросовета. В Германию юный Клаус попал в 1915 году, когда вместе со всей семьей спешно покинул Москву, подгоняемый антинемецкими настроениями, которые сопровождались погромами и пожарами в немецкой слободе. Беспорядки, продиктованные началом мировой войны, не только уничтожили доходное ювелирное дело, которым семья Веберов много лет успешно занималась в России, но и вычеркнули из души молодого Клауса понятие Родины. И приехав в Германию, он, словно в отместку бывшей Родине, поступил на военную службу. А поскольку имел отличное гимназическое образование, знал несколько языков, то его сразу определили в разведшколу абвера, на восточное отделение. Клаус Вебер стал для немецкой разведки весьма ценным приобретением, так как его врагом была сама Россия, вне зависимости от политического режима.

По возвращении молодой человек без труда устроился в Петросовет на должность служащего самой низшей категории. Спустя короткое время он удачно женился на своей коллеге по работе Мариночке Брюжаловой, которая к тому же оказалось дочкой высокопоставленного работника городской прокуратуры. Поэтому он совершенно спокойно пережил несколько периодов борьбы с внутренними врагами, да к тому же сделал успешную карьеру. В середине двадцатых он вступил в партию, и уже в начале 30-х занимал должность заместителя начальника продотдела ленгорисполкома. Чтобы не остаться вечным замом, в середине 30-х он написал анонимное письмо на своего начальника, и в 1938 году занял его место. Поняв, что анонимки – хороший способ борьбы с профессиональными и честными людьми, он отправил в лагеря и подвел под расстрел с десяток офицеров из военно-командного состава Ленинградского военного округа и нескольких крупных работников из аппарата исполкома Ленсовета, которые отличались особенной принципиальностью и честностью. Кроме того, помог своему тестю сесть в кресло прокурора, обвинив действующего работника прокуратуры в подготовке государственного переворота. Таким образом, Семен Иванович создал себе очень хорошие условия для работы, поставив выше себя только тех из начальников, которые по морально-этическим качествам полностью ему подходили. Мало того, еще будучи замом в продотделе, он начал комплектовать кадры своего и других отделов из нужных ему людей и в первую очередь продвигал тех, на кого у него имелся какой-нибудь компромат.

Среди прочих, на работу в продотдел попал старый знакомый Семена Ивановича скупщик краденого и спекулянт Сосков. Под его опекой Кубышка, окончивший коммерческое училище, быстро стал полезен советской власти как специалист и быстро сделал карьеру, дослужившись перед самой войной до должности заместителя начальника продовольственного отдела исполкома.

Через несколько месяцев после начала войны, когда кольцо блокады только сжималось, к Клаусу Веберу пришел связной и передал задание – собирать информацию о продовольственных запасах города, а также о расположении складов. Он должен был задействовать свою агентурную сеть для уничтожения продуктовых запасов города и обеспечить встречу специальных диверсионных групп. Зная о криминальных связях Соскова, Брюжалов тонко выстроил свой план – устранил с помощью уголовников Павлухова и убедил руководство исполкома назначить Соскова на место убитого. Он знал, что жадный спекулянт обязательно разворует склад, и просто выводил его на необходимые действия, подбрасывая ту или иную информацию. Так сам он оставался в тени, и в случае провала Кубышки не попадал в поле зрения органов НКВД.

После пожара на Бадаевских складах Семен Иванович выбил из Кубышки свою долю продовольствия и тут же вывез ее из Волковой деревни, схоронив продукты неучтенными на складе эвакуационного неприкосновенного запаса, единолично отвечая за его содержимое. Затем отправил шифрограмму и вызвал десант. И хотя склад в Волковой деревне не удалось уничтожить, от своего немецкого командования он получил благодарность. Однако последующие события, в частности исчезновение Кубышки, сильно напугали Клауса Вебера и заставили затаиться.

Однажды вечером за ужином, который состоял из картофельного пюре и омлета, сделанных из порошков, входивших в пайки высокопоставленных чиновников, дочь Лена рассказала ему о новой квартире Петраковых.

– А что, ее отец высокую должность занимает в НКВД? – вяло поинтересовался Брюжалов-Вебер.

– Да нет. Я думаю, им квартиру дали взамен разбомбленной, – пожала плечами девушка. – Правда, его недавно орденом Красной Звезды наградили.

– За что? – оживился отец.

– Не знаю, – мотнула головой Лена, показывая полное безразличие к данному вопросу. И Лена передала отцу заодно рассказ Веры об отчиме и его желании эвакуироваться из города.

– Надеюсь, ты не сообщила ей, какой комиссией я руковожу? – обеспокоенно спросил Брюжалов.

– Нет, – соврала дочь.

– Вот и молодец. Ведь то, чем я занимаюсь, является государственной тайной.

– Пап, а ты достал мне приглашения на вечер двадцать третьего февраля?

– Да, три, как ты просила, – кивнул заботливый отец.

Ночью, когда все уже спали, Брюжалов сел к письменному столу и начал писать очередную анонимку на отчима подруги своей дочери.

«Воронок» подбросило на ухабе, и Дед очнулся от дремы. И снова вспомнил скрипучий голос председателя трибунала: «…Приговаривается к высшей мере соцзащиты – расстрелу…» По его телу пробежал озноб. Эх, если бы не Цыган, сейчас бы весь город был в его руках!

Страшный звук от падения новой авиационной бомбы усилился настолько, что стало понятно место ее падения. Дед не сдержал радостного оскала, когда увидел бледное от страха лицо конвоира. Вслед за этим раздался взрыв. Кабину машины оторвало от кузова, и она еще несколько десятков метров ехала по инерции, чистя до мостовой снежную наледь. Искореженный кузов бросило набок. Деформированная дверка между конвоем и арестантом распахнулась, и тело бездыханного охранника налетело на контуженного Нецецкого, который, кроме звона в ушах, не улавливал больше не звука. Однако первым, что почувствовал после взрыва Нецецкий, были радость и надежда. В считаные секунды он выудил из кармана мертвого охранника ключи от наручников и освободил руки. Затем вытащил из его кобуры револьвер и, довольный своей удачей, не сдержался от победного возгласа. Далее он осторожно просунулся в конвойное отделение и приоткрыл дверцу «воронка».

Авианалет продолжался, на улице не было ни души. Вывалившись из фургона, Дед быстренько отполз к ближайшей подворотне. Голова лихорадочно искала оптимальный вариант: куда бежать? У него не так много до того, как его начнут искать. Надо где-то спрятаться. Он мог бы найти помощь на рынке, но в данный момент там никого не было, а находиться там долго было опасно, так как туда в первую очередь нагрянет милиция. Адреса многих криминальных знакомых сгинули вместе с Зинаидой и Федулей. Дед впал было в уныние, но вдруг вспомнил – Христофоров! Нецецкий несказанно обрадовался, тем более что до его квартиры было не более десяти минут хода. «Только бы был дома…» – взмолился темным силам Дед.

Со времени своего чудесного избавления от ареста Христофоров две недели не выходил из квартиры, вздрагивая от каждого шороха в ожидании либо милиции, либо посланца Деда. Продуктовые запасы, которыми он сумел обзавестись, работая в банде, подошли к концу, и Бронислав Петрович задумался над своей дальнейшей судьбой. В принципе, ему, как инвалиду войны, можно было подать заявление на эвакуацию, но он до сих пор боялся ареста и поэтому тянул до последнего, ожидая пока история с его побегом от милиционера уляжется. Он понимал, что когда-нибудь банду Деда все равно задержат, и тогда всех ее членов расстреляют. Когда начался авианалет, Христофоров не пошел в бомбоубежище, а начал собирать свои нехитрые пожитки, потому что наконец решил эвакуироваться. И вдруг услышал, как в подъезде хлопнула дверь. «Кто это? – испуганно завертелись мысли. – Из убежища во время бомбежки никого не могли отпустить. Может, милиция?»

Бронислав подбежал к окну. Во дворе было тихо. Ни машин, ни людей.

В ту же секунду, словно электрическим током, его тело прошил стук в квартиру. Он на цыпочках подошел к двери, посмотрел в почтовую щель и услышал слабый шепот:

– Открывай, Сверчок, это я.

К своему ужасу, Христофоров узнал голос Деда. Первым порывом было спрятаться, но ведь задержка только разгневает непредсказуемого вора…

– Ты один? – спросил, входя, Нецецкий. Затем поинтересовался: – Пожрать есть?

– Да откуда? Все подчистую подъел, пока две недели отсиживался. – И Бронислав поведал о своем бегстве из уборной.

– То-то я чувствую, духан прет, – оскалился Нецецкий. – Фартовый ты, Сверчок. И еды у тебя нет, и тебя сожрать нельзя.

– Ну и шутки у тебя… – побледнел Бронислав Петрович, не понимая до конца, шутит или взаправду говорит уголовник.

– Не дрейфь, Сверчок, есть у меня одна мыслишка, как нам с тобой дальше быть. – Присев на диван и убрав револьвер за пояс, старый вор стал излагать подельнику свой план. – Помнится, покойный Кубышка называл своего покровителя в Ленсовете по фамилии Брюжалов. Тот еще возглавлял горкомовскую комиссию, проверявшую пожар на Бадаевских складах…

– Да, есть такой, – вспомнил о высокопоставленном городском служащем Христофоров. – Крупная шишка, зампред исполкома.

– Раз ты его знаешь, – обрадовался Дед, – ты и пойдешь к нему на прием. Как инвалид войны, пострадавший, так сказать. И передашь привет от Кубышки.

– Как от Кубышки? – испугался Христофоров.

– Ну, будто он тебя послал, – продолжал развивать свою идею Дед, – и ждет на твоей квартире. В общем, приведешь его ко мне.

– А может, лучше какого-нибудь простого человечка? – опешил Бронислав, решив, что Дед хочет заманить человечка как жертву.

– Ты о чем? – удивился Нецецкий – Считаешь, что я, как и ты, совсем спятил? Не собираюсь я его мясо потреблять. Брюжалов для нас – пропуск на Большую землю. Через него мы покинем это проклятое место.

– Да почему он нам помогать станет? – недоумевал Христофоров.

– Станет, – уверенно подтвердил Дед, не объясняя причины.

– А может, Зинаиду к нему послать? Она все же женщина, на нее подозрений меньше, а меня, вероятно, еще ищут, – испробовал последнюю попытку избежать опасного поручения Христофоров.

– Зинаиды больше нет, – жестко произнес Нецецкий, и по интонации стало ясно, что он имеет в виду.

– А Федуля где?

– И он вышел прогуляться, – холодно сыронизировал старый вор.

«Неужто сам их…» – завертелась страшная мысль в голове Христофорова, но отогнал ее, просто боясь сойти с ума.

– Когда идти? Завтра?

– Нет, сегодня. Сейчас, – заявил Дед.

Христофоров не решился задавать еще вопросы, полностью подавленный услышанным. Договорились об условных сигналах, и он вышел на улицу, медленно поплелся в сторону здания Ленинградского городского совета народных депутатов. Авианалет уже закончился, и после отбоя воздушной тревоги небольшое количество населения появилось на улице, что порадовало Бронислава Петровича, так как среди других пешеходов он чувствовал себя более защищенным. У здания горсовета стоял часовой. Превозмогая страх, Бронислав Петрович подошел к нему и предъявил документы. Пройдя внутрь, узнал, где находится кабинет Семена Ивановича Брюжалова, поднялся на второй этаж и оказался в приемной, забитой посетителями.

– По какому вопросу? – встретила его недобрым взглядом секретарь.

– По служебному, – соврал Христофоров.

– А вы из какой организации?

– Раньше меня узнавали в лицо, – с сожалением произнес бывший оперный певец. Но увидев удивление секретарши, пояснил. Женщина сразу потеряла к нему интерес.

Дождавшись своей очереди, Бронислав Петрович собрался с духом и, подгоняемый взглядом секретарши, вошел в кабинет.

– Слушаю вас, товарищ. Но если вы по поводу бронирования эвакуационных мест, то на ближайшие две недели я вряд ли смогу для вас что-либо сделать, – не отрывая глаз от стола, произнес высокопоставленный служащий.

– Да я скорее по личному вопросу. И даже по конфиденциальному, – осторожно начал Дедов посланник, и Брюжалов оторвал взгляд от бумаг, посмотрев на стоящего перед ним мужчину. – Собственно говоря, прийти к вам меня попросил один ваш хороший знакомый и коллега, который по ряду причин не мог сам явиться сюда.

– Ничего не понимаю, – прервал его чиновник. – Изъясняетесь, как во французских романах… Скажите толком, что вам нужно? Какой еще мой знакомый?

– Товарищ Сосков, – выдал козырную карту Христофоров.

Брюжалов внутренне вздрогнул, но вида не подал.

– Сосков? Афанасий Игнатьевич? – как можно равнодушнее переспросил он. – А чего сам не зашел? Что-то я давно с ним по работе не сталкивался.

– Он сейчас у меня на квартире и просил сходить к вам, передать его просьбу – чтобы вы как можно скорее встретились с ним, – выдохнул наконец свое задание Бронислав Петрович.

– Еще чего! – нахмурился зампредисполкома. – Он что, не понимает, кем я работаю и какая у меня занятость? Если ему что-то нужно, пусть сам приходит.

– Он не может, – продолжал врать Христофоров.

– Почему? – поинтересовался Семен Иванович.

– Ноги не ходят, – выдал последний аргумент Бронислав.

Повисла пауза. Брюжалов размышлял: да, исчезновение Соскова могло быть связано с болезнью.

– Что у него с ногами?

– Я не врач, – пожал плечами посетитель.

– Хорошо, оставьте свой адрес, я на неделе зайду, – решился наконец Семен Иванович, которого очень интересовало и то, что случилось с Сосковым, и возможность его дальнейшего использования.

– Афанасий Игнатьевич просил предупредить, что это срочно, настаивал на встрече сегодня, – записывая свой адрес, добавил Христофоров.

– Хорошо, к вечеру буду, – досадливо поморщился Брюжалов, недовольный тем, что приходится уступать. Затем он взвесил все «за» и «против» и решил, что приглашение на встречу не похоже на провокацию НКВД или попытку его дискредитировать.

Узнав, что визит к высокопоставленному начальству прошел как нельзя лучше, Дед воспрял духом и, несмотря на голод, стал готовиться к приему человека, от которого теперь зависела его судьба. В первую очередь он проинструктировал Христофорова, как себя вести и что говорить, когда придет гость.

Заняв позицию у окна, из которого был виден подъезд к дому, Христофоров стал караулить машину Брюжалова, а Нецецкий ушел в подъезд соседнего дома, из которого были видны окна квартиры Бронислава Петровича. Через час до слуха наблюдателей донесся звук автомобильного мотора, и во двор въехал автомобиль. Из него вышел Брюжалов, держа в руке какой-то сверток. Оглядев двор, он не спеша вошел в подъезд, а вскоре Христофоров услышал приближающиеся к двери шаги и затем стук.

– Где Афанасий Игнатьевич? – без приглашения прошел в квартиру Брюжалов. – Проводите меня к нему.

– Пожалуйте сюда. – Христофоров позвал его на кухню, подошел к окну и чиркнул спичкой, закуривая, а вместе с тем подавая сигнал Деду, что визитер один.

– Где Сосков? – напрягся Брюжалов и, не дожидаясь ответа, вышел из кухни. Вернувшись, гневно сверкнул глазами: – Соскова здесь нет? Вы меня обманули?

– Да, меня попросил об этом весьма серьезный человек, – сознался Христофоров. – Ему нужно было с вами встретиться.

– Безобразие! – выругался Брюжалов, направляясь к выходу. Но в дверях нос к носу столкнулся с неприятным типом, входящим в квартиру. Брюжалов засунул руку во внутренний карман пальто, где у него лежал небольшой бельгийский пистолет.

– Не стоит, – опередил его намерения Дед, продемонстрировав лучшую сноровку и свой револьвер намного раньше.

– Вы кто? – растерялся зампредисполкома.

– Мы вам не враги, – неприятным скрипучим голосом произнес человек с револьвером, – и поверьте, пожалуйста, Семен Иванович, и в наших, и в ваших интересах, чтобы эта встреча осталась между нами.

Брюжалов, понял, что его жизни нет никакой опасности, поэтому к нему моментально вернулась самоуверенность.

– Я сюда пришел для беседы с товарищем Сосковым, а с кем-либо еще говорить не намерен. Пропустите меня!

– Хорошо, – подвинулся Дед. – Просто я думал, что вы захотите узнать, как погиб товарищ Афанасий Игнатьевич Сосков.

– Погиб? – остановился Брюжалов.

– Может, пройдем в комнату? – предложил Нецецкий.

– Рассказывайте, – нетерпеливо предложил работник исполкома, когда все трое уселись за столом.

– Ваш приятель… – начал Нецецкий.

– Не приятель, а сослуживец, – поправил Брюжалов.

– Ваш сослуживец был убит подельниками по кражам с Бадаевских складов, – жестко, рассчитывая с ходу прижать чиновника к стенке, сообщил Нецецкий.

– То есть вы хотите сказать – вами, – оглядев обоих мужчин, с усмешкой произнес Семен Иванович.

«Он не из трусливого десятка», – подметил Дед. А вслух сказал:

– А вы догадливы.

– Вы мне явно льстите, – ухмыльнулся Брюжалов. – Я вот, например, все не могу взять в толк, что я здесь делаю. Чем, так сказать, удостоился вашего внимания?

– Перед своей мучительной смертью, – Нецецкий сделал ударение на слове «мучительной», – он признался, что отдал большую часть продуктов, украденных со складов, вам, Семен Иванович, чтобы вы прикрыли его от ревизии.

– Это он от страха нафантазировал, – чуть натуженно рассмеялся Брюжалов. – Наверное, хотел вас на понт взять.

– Вы, Семен Иванович, так будете рассказывать у следователя госбезопасности на допросе, – улыбнулся в ответ хищной улыбкой Дед. – Хотя вряд ли он вам поверит.

– Кто же донесет на меня? Уж не вы ли? – удивленно спросил чиновник, понимая, что уголовник не пойдет в органы, себе дороже будет.

– Я что, похож на доносчика? – оскорбился Нецецкий, переходя к самой важной стадии разговора. – Однако я не человек-невидимка, за мной охота по всему городу ведется, вот-вот заметут.

– А я тут при чем? – Брюжалов стал догадываться, куда клонит пожилой уголовник.

– Я в бегах, на мне вышак. Мне одно смерть, так хоть потяну немного, давая показания против вас, – пояснил свою позицию Дед.

– Ну и чего же вы от меня хотите? – перешел на деловой тон Брюжалов, осмысливая, как можно использовать опытного уголовника.

– И мне, и вам выгодно, чтобы я оказался на Большой земле и растворился на необъятных просторах нашей Родины, – пояснил свою цель Нецецкий. – Помогите нам эвакуироваться.

– Нам? Вы говорите и об этом человеке? – Брюжалов кивнул на Христофорова.

– У меня с документами все в порядке, мне бы только без очереди, – подал голос Бронислав Петрович.

– Допустим, я вам помогу и вы окажетесь на Большой земле, – потер переносицу Семен Иванович, лихорадочно размышляя. – А дальше?

Нецецкий с Христофоровым переглянулись.

– Я к тому, что с таким уголовным багажом вы все равно долго не пробегаете.

– Ну, хоть немного пожить на воле…

– А мне так и вообще здесь задаром пропадать, – опять подал голос Христофоров. – Меня никто не ловит, с документами все в порядке.

– А кто мать своей дочери на куски порезал? – напомнил Дед, которому не понравилось, что Сверчок пытается выдать себя за чистенького.

– Так об этом же никто не знает, – недовольно буркнул Христофоров.

– А я? – возразил Нецецкий.

– И я теперь тоже, – прибавил Брюжалов, лукаво подмигнув старому вору.

Оба, не сговариваясь, рассмеялись, а Бронислав Петрович внутренне сжался, понимая, что зависит от двух этих людей. Точнее – пока они живы.

– Так вот, – прервав смех, стал развивать свой план Брюжалов, – жизни у вас не будет что здесь, что там. – При последнем слове он кивнул в направлении Ладожского озера. Затем Клаус Вебер начал осторожно готовить почву: – Поэтому получается, что ваша судьба полностью зависит от исхода войны, – спокойно встретить старость вам поможет только победа немцев.

– А я не против, – моментально отреагировал Дед. – Мы же с Кубышкой продукты хоронили, надеясь на их приход с рейхмарками.

– А если немцы войну проиграют? – спросил осторожный Христофоров.

– Тогда они уйдут обратно в Германию, – спокойно подытожил Брюжалов. – Но вряд ли проиграют.

– А вы мне, Семен Иванович, хорошую подсказку дали, – осенило Нецецкого. – Надо не на Большую землю бежать, а к немцам переходить. Недаром же они весь город забросали листовками с пропусками.

– А как линию фронта перейти? – засомневался Бронислав Петрович, видимо, внутренне согласный с изменой Родине.

– С эвакуационным предписанием сесть в машину, идущую по Ладожскому озеру, пришить шофера, и к ним. – Дед, говоря это, больше обращался к Брюжалову, словно проверяя у него верность своего решения.

– А для чего вы хотите к немцам? – поинтересовался Брюжалов.

– Ну так при них отсидеться. Мне как лицу, пострадавшему от Советской власти, я думаю, нечего их бояться, – объяснил Дед. – А если немцы проиграют, так с ними в Германию и уйду. Со всех сторон выгода.

– Так они только тех возьмут, кто им служить станет, – уточнил Вебер.

– Если наши интересы совпадут, послужу, – огрызнулся вор, которому это сторона вопроса была не очень приятна.

– А вы как? – обратился Брюжалов к Христофорову.

– И я тоже стал бы сотрудничать с немцами, – ни секунды не сомневаясь, признался Христофоров. – У них порядка больше. И потом, может, поквитаться кое с кем удастся, если мы в город войдем.

Клаус Вебер не сдержал улыбки, услышав христофоровское «мы».

– Что же, я помогу вам, – кивнул советский служащий. – Я подготовлю вам необходимые документы и дам человека, который сопроводит вас.

– Что за человек? – напрягся Дед.

– Верный, один из тех старорежимных, которые все сделают, лишь бы навредить Советам.

– Интересным вы, однако, Семен Иванович, оказались человеком, – подивился таким связям зампредисполкома ленгорсовета Нецецкий. – При такой должности находитесь, а обсуждаете такие темы и с такими людьми знаетесь.

– Я же и с вами общался, – многозначительно улыбнулся Брюжалов. – К тому же я не меньше вашего заинтересован, чтобы вы не попали в лапы милиции, поэтому ваше решение перейти к немцам меня даже радует, я хоть спать спокойно буду.

Брюжалов ушел, пообещав, что завтра к ним придет от него человек с готовыми документами и заберет их для включения в эвакуационную колонну. Напоследок предложил подкрепиться перед дальней дорогой, указывая на принесенный сверток, в котором оказались: вяленая рыба, банка мясных консервов, четвертинка хлеба, маленькая пачка чая и немного колотого сахара.

Двадцать третьего февраля город отмечал двадцать четвертую годовщину Красной Армии и Военно-Морского флота. С утра все ретрансляторы сообщали, что армия перешла в наступление и ведет упорные бои, сокрушая живую силу и технику врага. В честь праздника было передано, что завтра по карточкам выдадут рабочим и детям по 25 граммов шоколада, служащим и иждивенцам по 25 граммов какао.

С утра в квартире Петраковых непривычно зазвонил телефон, который поставили в связи с работой Алексея Матвеевича, и глава семьи подошел к аппарату. Но оказалось, что звонит сокурсница Анастасии по университету. Девушка, узнав, что говорит с ее отцом, попросила напомнить дочери – вечером они идут на бал, посвященный сегодняшнему празднику.

Насте очень не хотелось никуда идти, но отец настаивал, и ей пришлось согласиться. Готовясь к балу, она достала свое кремовое платье, в котором вместе с Софьей и Иваном ходила на оперу «Иван Сусанин». Платье вызвало воспоминание о погибшем любимом, и девушка не выдержала – уткнувшись в платье, упала ничком на кровать, стараясь плакать как можно тише. Вечером, сопровождаемая отцом, словно под конвоем, она встретилась с подругами у входа в Центральный дом офицеров. Передав им дочь, Петраков удалился, пообещав зайти за ней к концу бала. Девушки зашли в здание, где, несмотря на отсутствие должного тепла, сняли верхнюю одежду и сдали в гардероб. Не успели они отойти от гардероба, как к ним кинулось несколько молодых офицеров, наперегонки предлагая себя в качестве провожатых. Анастасия отметила, что у них были преимущественно петлицы тыловой службы, и, видимо, поэтому они были на удивление чистенькими и гладенькими, в отличие от военнослужащих, встречавшихся ей на улицах города. Насте стало неприятно, и она, отдернув руку, отошла от шумной компании, в уголочек танцевального зала. Певец на сцене, лысоватый мужчина с подведенными тушью глазами, исполнял популярный довоенный репертуар. Несмотря на подавленное состояние, смотреть на веселящихся, смеющихся, танцующих людей ей было приятно, и девушка немного оттаяла, забыв о понуждении отца. Подруги пользовались большим успехом и танцевали с разными офицерами. Неожиданно Анастасия увидела сослуживца отца – старшего лейтенанта НКВД Сергея Мышкина, который, встретившись с ней взглядом, направился в ее сторону.

– Настя, вы? Как я рад вас здесь увидеть! – обрадовался молодой офицер. Но в тот же момент на его лицо легла тень озабоченности. – А ваш отец здесь?

– Нет, но обещал зайти за мной после бала, – улыбнулась она в ответ.

– Вот здорово! – еще больше обрадовался Мышкин. – А то я, честно говоря, немного его побаиваюсь.

– Почему? – удивилась девушка.

– Ну, как учителя в школе, – пояснил Мышкин. – Боюсь допустить какую-нибудь ошибку по службе. Ведь он такой требовательный и к себе, и к другим.

– Это точно, – грустно согласилась Анастасия.

Краткая беседа каким-то непостижимым образом сблизила девушку и молодого офицера. Зазвучала музыка, и они закружились в танце.

– А знаете, Настя, я ведь первый раз вас увидел в сороковом году, когда вы всей семьей приходили на елку. Я там тоже был со своим племянником, – вспомнил их первую встречу Мышкин. – Вы тогда были такая смешная в маске Буратино.

– Смешная? – напряглась девушка.

– Я тогда сразу обратил на вас внимание. – Молодой офицер говорил немного сбивчиво, явно испытывая волнение. – Вы такая красивая.

– Когда была в маске Буратино, – растерялась Настя, – или когда ее сняла?

– И тогда, и потом, – тоже растерялся старший лейтенант. И выдохнул: – И сейчас.

Они замерли на месте, пары танцующих стали наталкиваться на одиноко стоящую пару.

– Ну, Настена, ты даешь! – мимо, кружась в танце, пролетела Верка в обнимку с каким-то капитаном кавалерии.

Очнувшись, молодые люди отошли в сторону. Встав у стенки, отвернулись друг от друга, словно им было стыдно за то, что только что произошло между ними.

«Странно, но мне почему-то не было противно его признание, – подумала девушка. – Мало того, даже немного жалко, что он замолчал. А что бы он сказал еще, если бы не остановился?»

– Вы извините, Настя, что я так неуклюже объясняюсь, – снова заговорил Мышкин. – Это потому, что вы мне очень нравитесь. Скажите, вы верите в любовь с первого взгляда?

Анастасия вспомнила первую встречу с Иваном у лотка с мороженым. Тогда ее сердце сразу забилось пойманной птицей. Воспоминание о возлюбленном вызвало бурю в ее душе, и из глаз покатились слезы.

– Я вас чем-то обидел? – испугался ее реакции Сергей Мышкин. – Простите!

– Вы тут ни при чем, – взяла себя в руки девушка.

– А вы не хотите уйти отсюда? – неожиданно предложил Сергей. – Я же вижу, вам здесь не нравится.

– Да, было бы неплохо, – согласилась Анастасия. – Только куда мы пойдем?

– А давайте мы отметим праздник и нашу встречу. У меня дома есть бутылка настоящей мадеры, – предложил старший лейтенант.

– И вы говорили, что побаиваетесь моего отца, – улыбнулась девушка его смелому приглашению.

– Я же к вам очень серьезно отношусь, – нахмурился Сергей. – Вам со мной нечего бояться.

– Да ладно уж, пойдемте, – примирительно улыбнувшись согласилась Анастасия.

Пока они добирались до дома старшего лейтенанта, девушка несколько раз чувствовала сильную слабость, и если бы не рука Мышкина, наверняка бы упала.

– Вы сегодня хоть что-нибудь ели? – поинтересовался офицер, видя, что ее пошатывает.

– Я просто поскользнулась, – соврала Настя, скрывая настоящую причину недомогания.

В квартире было тихо.

– У вас что, нет соседей? – удивилась девушка, которой не хотелось оставаться в пустой квартире наедине с мужчиной.

– Почему же нет? В той комнате, – махнул на первую дверь в начале коридора офицер, – живет тетя Поля, вахтерша со сталелитейного, она, наверное, сейчас спит после смены. А дальше Николай Вертов, сварщик, но он сейчас живет на заводе, на казарменном положении, а его жена и дети эвакуировались.

В комнате, где проживал старший лейтенант Мышкин, кроме кровати и стола со шкафом, стояла «буржуйка». Офицер быстро растопил печурку и поставил стул поближе к огню. Девушка протянула к огню замерзшие руки. Мышкин ловко, с каким-то довоенным звуком открыл бутылку мадеры и поломал плитку шоколада.

– Вот, к празднику отоварили, – протянул он сладкое девушке.

– С праздником! – почувствовав в руке чашку с вином, автоматически поздравила хозяина Настя.

– За нашу встречу! – поправил ее офицер, для которого это событие, видимо, было важнее.

Они выпили. Анастасия откусила кусочек шоколадки, но не смогла в полной мере насладиться его вкусом, почувствовав, как в желудке загорелся огонь от спиртного. Стало вдвойне тепло. От огня в печурке и от вина. На нее напала сладкая дрема, и сквозь нее она слушала Мышкина, который продолжил разговор, оборвавшийся во время танца.

«Давай за нас!» – выпала из дремы Анастасия от его нового тоста и выпила. Голова закружилась еще больше. Настя почувствовала рядом с собой чье-то неровное дыхание.

– Настя, я люблю вас, выходите за меня замуж, – долетели до ее мутного сознания слова старшего лейтенанта.

Она хмыкнула, представляя, как отреагирует отец, узнав, что дочь выпивала с его сослуживцем. И тут же попросила, протянув навстречу расплывающемуся мужскому силуэту пустую чашку:

– Налейте еще.

Но выпить она не смогла, так как непреодолимая сила земного притяжения потянула ее в сторону. Ее подхватили сильные мужские руки и бережно перенесли на кровать. Потолок стал кружиться, но тошноты не было. Она полностью отключилась от окружающей действительности и впала в блаженное состояние, нечто среднее между обмороком и сном. И неожиданно ощутила рядом с собой своего погибшего любимого, и обрадовалась, и кинулась ему на грудь.

– Ванечка… – всхлипнула девушка, переполненная радостью от такой удивительной метаморфозы. – Родной мой…

Она попыталась заглянуть в глаза любимому мужчине, но не смогла справиться со своим опьянением и опять провалилась в небытие.

Анастасия пришла в себя от звуков канонады в своей комнате. За окном начинал брезжить рассвет. Она не помнила ни как пришла домой, ни разговоров с родителями.

«Наверное, меня привел Сергей», – с ужасом переживала свое неприглядное поведение девушка.

Дверь приотворилась, и Анастасия, закрыв глаза, прикинулась спящей. В комнату вошла мать. Лариса уже второй раз за войну так сильно переживала за свою дочку, которая раньше всегда отличалась осмотрительностью и примерным поведением. Сначала дочь полюбила молодого вора, а вчера появился новый повод – сослуживец мужа привел ее совершенно пьяную и при этом еще попросил ее руки. Он, конечно, извинялся, говорил, что любит Настю, но выглядело все совершенно непотребно. Алексей был вне себя от гнева и вышел поговорить с Мышкиным наедине. Лариса даже испугалась, что муж полезет в драку, но все закончилось мирно. Вернувшись, он проронил только одну фразу: «Замуж так замуж». Поэтому Лариса и пришла к дочери – узнать, что произошло вчера между ней и старшим лейтенантом. Присев на кровать, Лариса погладила Настю по голове.

– Мам, – не смогла после ее ласки больше притворяться спящей девушка, – что вчера произошло? Я сильно была пьяная? Отец ругался?

Лариса в подробностях рассказала дочери о том, что произошло с момента ее появления в сопровождении Мышкина.

– Ужас… – тихо простонала Анастасия, кляня себя за такую неосмотрительность. – Сергей просил моей руки?

– Да, – подтвердила мать. – И отец твой согласен.

– Что, как при старом режиме, уже и мое согласие не требуется? – нахмурилась девушка.

– А что у тебя с Сергеем? – поинтересовалась мать. – У вас серьезные отношения?

– У него ко мне, может, и да, если он руку и сердце предлагает, – вздохнула Настя. – Но я же его практически не знаю. Как я могу принять его предложение?

– А у нас с отцом не возникло впечатления, что он тебе мало знакомый.

– Мам, меня просто сильно развезло от вина!

– Между вами ничего серьезного не случилось? – задала деликатный вопрос Лариса.

– Ты что имеешь в виду? – переспросила Настя, покрываясь румянцем.

– Ну, то самое… – тоже смутилась Лариса.

– Я думаю, нет, – неуверенно покачала головой девушка.

– А вот Сергей, когда доказывал твоему отцу серьезность ваших отношений, сказал, что вы стали близки, – выпалила Лариса.

– Близки? – полностью стушевалась Настя. – Может, он имел в виду взаимопонимание, которое возникло между нами?

– А может, это и к лучшему, дочка? – с усталой надеждой вздохнула Лариса. – Он, со слов отца, хороший офицер, порядочный человек.

В комнате повисла пауза.

– Может быть, – медленно, словно под прессом, произнесла девушка.

– Ну и умница! – обрадовалась мать.

– Я еще ничего не решила, – встрепенулась Настя.

Она легла, уставившись в потолок, обдумывая происходящее. Все слишком быстро на нее свалилось. Анастасия чувствовала себя в чем-то виноватой перед Иваном, несмотря на то что считала его погибшим.

«Ванечка, любимый мой, ты прости мне эту выходку! – мысленно, словно в молитве, обратилась к погибшему Настя. – Ты же там видишь, что я люблю только тебя, и знаешь, что этому есть серьезное доказательство…»

Николай Завидов был включен в качестве рядового стрелка в список личного состава истребительного спецбатальона, формирование которого было поручено капитану Никите Звереву. Этот офицер был откомандирован с передовой ленинградского фронта, когда его батальон потерял девяносто пять процентов личного состава в упорных боях южнее Ладожского озера, пытаясь прорвать смертельное кольцо блокады. Разобрав его личное дело в особом отделе НКВД и придя к выводу, что гибель батальона произошла по объективным обстоятельствам, его оставили в покое. Больше того, его вызвал на личную беседу начальник особого отдела Ленинградского фронта и поставил перед ним задачу по формированию спецбатальона, который бы, кроме основной функции, отвечал еще и определенным задачам контрразведки Красной Армии.

– Набрать в батальон нужно разносортный состав, – инструктировал полковник с синими петлицами. – Основной костяк из проштрафившихся или впервые оступившихся, которые рвутся на фронт, чтобы загладить свою вину перед народом. Немаловажно, чтобы в состав батальона вошли и осужденные за дезертирство, уголовные преступления, а также несколько человек, не довольных нашей властью.

– Как это? Зачем же они нужны в боевом подразделении? – изумился капитан, подумав, что его продолжают проверять на верность Родине.

– Они нам будут очень нужны, – усмехнулся полковник Приматов, – без этого контингента невозможно будет провести важнейшую операцию.

– Ничего не могу понять, – развел руками боевой офицер.

– Вы все узнаете, когда придет время, а сейчас ваша задача начать формирование подразделения в полном соответствии с поставленной вам задачей, – отчеканил полковник.

…Капитан Зверев лично осмотрел медицинскую карту и ознакомился с решением военного трибунала, заменившего лагерный срок отправкой на фронт. После этого приказал привести к нему новобранца. Перед ним предстал странный парень – со слишком спокойным, доброжелательным взглядом.

– Готов Родину-мать защищать, сынок? – спросил опытный боевой военный.

– Да. Она давно уже просит всех об этом, да только есть несознательные, которые ее на самокрутки рвут, – согласился с ним Николка, вспоминая развешанные в начале войны листовки с призывами женщины, олицетворяющей Родину.

– Ты с кем жил? – поинтересовался комбат.

– С бабушкой, – грустно ответил Николка.

– А родители живы?

– В церкви убиты красноармейцами, – чистосердечно признался парень.

– За что? – удивился Зверев.

– За Боженьку, – с дрожью в голосе произнес новобранец.

– Не любишь, поди, Советскую власть? – формально спросил капитан.

– Люблю. – В интонации Николки ничто не вызывало сомнения.

«Да черт с тобой, говори, что хочешь! – подумал Зверев, вспомнив инструктаж начальника особого отдела фронта. – Мне так и так набирать подобный контингент».

…Для отработки деталей операции полковник Приматов приехал на прежнее место работы, в управление НКВД, где отправился к Огурцову. Тот радушно его принял, приказал налить чая и добавил к нему четыре баранки.

– Угощайтесь товарищ полковник, из последних резервов.

– Хорошо, однако, живете, Константин Сергеевич, – улыбнулся старому знакомому Приматов, – у вас хоть какие-то резервы остались, а меня уже время поджимает.

– Вы насчет операции, Михаил Петрович? – догадался Огурцов.

– Так точно. После моего выступления на совещании у Жданова прошло две недели, а из Верховной ставки уже пришло одобрение операции.

– Кто же доложил? Неужели сам Жданов? – попытался догадаться Огурцов.

– Да. Доложил, что под его руководством готовится масштабная операция по полному обезвреживанию внутренней шпионско-диверсионной деятельности, которая дестабилизирует обстановку в осажденном городе, – продолжал Приматов. – А сверху назначили срок – две недели для доклада о продвижении операции.

– Так ведь товарищ Жданов знал, что вы предложили провести подобную операцию лишь на этом заседании и что никакой подготовки по ней еще не проводили, – удивился Огурцов. – Это ведь было только ваше предложение.

– Хорошо, хоть вы это поняли, – вздохнул полковник.

– То есть времени в обрез, – подытожил Огурцов.

Полковник Приматов поделился с коллегой информацией о начале формирования спецбатальона и его командире, о других общих вопросах.

– Все офицеры и старшины в батальоне будут нашими сотрудниками, но у них слишком чистые биографии, боюсь, для перехода они не подходят, – посетовал полковник. – Может, вы мне кого-нибудь посоветуете?

– Кадрового сотрудника или из агентурной сети? – уточнил Огурцов.

– Все равно. Пару-тройку человек. Главное, чтобы они были проверенными и недавно работающими в органах, не успевшими примелькаться в городе, – пояснил Приматов. – Таким кандидатом, чтобы его знали в городе как врага советской власти, вы, я думаю, вряд ли можете меня порадовать.

– Как ни странно, пожалуй, смогу – хитро улыбнулся Огурцов.

Видя немой вопрос в глазах начальника особого отдела армии, он принялся подробно, в мельчайших деталях рассказывать об операции по обезвреживанию банды Людвига Нецецкого по кличке «Дед» и о вкладе в ее успех Ивана Зарецкого.

– Надо же, какие кадры у вас имеются, – с неприкрытым удовольствием отреагировал на его рассказ Приматов. – Я и мечтать не мог, что смогу найти настоящего вора.

– К тому же проверенного, – подначил Огурцов.

– Значит, один из группы перебежчиков, считай, есть, – облегченно вздохнул Приматов. – Может, из кадровых кого порекомендуете, кто с ним работал?

– Петраков не подойдет, его полгорода знает, – задумался Огурцов. – Если только капитан Мышкин… Да только он мне самому нужен.

– Не жадничайте, Константин Сергеевич, одно дело делаем, – пожурил его полковник. – Если операция удастся, – вашим же людям помощь будет неоценимая.

– Я понимаю, – со вздохом согласился Огурцов.

– Но я должен переговорить с обоими, в первую очередь с блатным, – определил дальнейший распорядок полковник госбезопасности Приматов.

После ликвидации банды Иван вновь очутился в одиночной камере, и последующие дни, словно мрачные свинцовые облака, потянулись в ожидании неизбежного наказания. На удивление мягкий приговор военного трибунала – двенадцать лет лагерей – говорил о том, что энкавэдэшники сдержали слово, отмазали его от вышки. Периодически через баландера он получал информацию о происходящем в тюрьме и за ее пределами и узнал, что Дед получил высшую меру социальной защиты, но на обратной дороге из суда в тюрьму «воронок» попал под бомбежку, и тело вора не нашли.

«Везучий, старый черт!» – подумалось Ивану, ни секунды не сомневаясь – Нецецкий остался жив.

Тот же баландер рассказал, что из Крестов стали многих забирать на фронт – мелких спекулянтов, карманных воришек и прочую уголовную мелочь, но все же для Цыгана забрезжил лучик надежды. После приговора он, не откладывая, написал прошение об отправке на фронт, и хотя не особо верил в положительный результат, все же это было лучше, чем ничего. Ванька непрерывно думал об Анастасии, переживая за свою любимую. Перебирая в голове события недавнего прошлого, он сожалел о некоторых своих ошибках, главной из которых считал то, что не эвакуировался с Анастасией на Большую землю. От мыслей его оторвал звук открывающейся двери.

– Зарецкий, на выход! – раздался скрипучий голос вертухая.

– С вещами? – уточнил Цыган.

– Нет.

Зарецкого привели к следственным кабинетам. «Кого черт принес?» – гадал он, остановленный конвоиром у одной из дверей, однако сердце забилось чаще, словно в предчувствии судьбоносной встречи.

– Товарищ полковник, осужденный Зарецкий по вашему приказанию доставлен! – четко отрапортовал вертухай.

«Ого, полковник!» – отреагировал Цыган с усилившимся волнением.

Серьезный внешний вид хозяина кабинета внушал уважение. Он указал на привинченный к полу табурет, и Иван опустился на него, щурясь от яркого света, направленного прямо ему в лицо.

– Нельзя ли лампу отвернуть? – попросил Цыган. – Я от такого яркого за время войны, признаться, отвык.

– Нет, нельзя, – отрезал гэбист.

«Зря волновался, обычная сука пришла по мою душу. Хочет подвесить какую-нибудь чужую беду», – подумалось Ивану.

– Курите, – прозвучало неожиданно.

Зарецкий вытянул руку практически на голос офицера. Его пальцы наткнулись на пачку, из которой он взял пару папирос, одну заложив себе за ухо. Так же неожиданно из яркого света возникла рука с керосиновой зажигалкой. «Странно, словно сам не знает, как зеку показаться: добрым или злым», – усмехнулся Иван.

– Итак, насколько мне известно, месяц назад вы помогли сотрудникам НКВД разоблачить и задержать банду Нецецкого по кличке Дед, – начал беседу странный полковник.

– Был такой случай, – подтвердил Иван.

– И что же вас заставило пойти на сделку с нами? – иронично поинтересовался Приматов, хорошо зная нюансы операции, начиная с добровольной явки преступника.

– Скажем так, гражданин полковник: у меня были личные счеты с Дедом, – уклончиво ответил Иван, которому не хотелось упоминать об отце Амвросии.

– А что теперь? – поинтересовался Приматов. – Назад, к воровским истокам? Отбудешь срок и опять граждан грабить будешь?

Последнее предложение сильно резануло по ушам.

– Богатых если только, которые наворовали у государства и других граждан, – не желая оправдываться перед полковником, честно признался Цыган.

И вдруг услышал:

– А новую жизнь начать не хотелось бы?

Ванька попытался посмотреть в глаза офицеру госбезопасности, но из-за слепящего света видел только его силуэт.

– Что молчишь? – переспросил полковник.

– Хочу. Только считаю, что толковать впустую, все одно от воровского клейма не отмыться, – пожал плечами Зарецкий.

– Тогда считай, что тебе повезло. – Приматов выключил слепящую лампу. – Если поможешь еще раз Советскому государству, сможешь реабилитироваться.

Глаза Цыгана наконец привыкли к естественному освещению кабинета, и он в упор посмотрел на собеседника.

– Правда? Без всяких там штучек?

– Правда, – кивнул полковник. – Только твое задание потребует огромной отдачи, и я не могу гарантировать, что останешься жив.

– Ну да, – усмехнулся Иван, – кто же мне, вору, будет за просто так реабилитацию предлагать.

– Хорошо, что понимаешь. – Приматов закурил папиросу, обдумывая дальнейший разговор.

– Что нужно делать? – подгоняемый любопытством, спросил Иван.

– Ты писал прошение об отправке на фронт? – вопросом на вопрос начал полковник.

– Писал.

– Считай, что твое прошение удовлетворено. Скоро тебя с группой заключенных, написавших аналогичные прошения, направят на Ленинградский фронт. Вновь сформированный батальон должен занять позицию южней Ладожского озера. Контингент там самый отвязанный. Твоя задача – заработать среди бойцов авторитет, потом выявить врагов, готовых на переход к фашистам, и спровоцировать их побег.

– Как, к немцам? – возмутился Цыган, подумав, что офицер госбезопасности проверяет на лояльность к власти.

– Да, к немцам. И ты пойдешь вместе с ними, – спокойно подтвердил Приматов, удовлетворенный его реакцией.

– Ничего не понимаю, – выдохнул растерянный Цыган.

– По нашим сведениям, немцы готовят шпионско-диверсионные отряды для подрывной деятельности в осажденном городе и проводят отбор кандидатов среди перебежчиков и деклассированных элементов, согласных сотрудничать с ними. Их школа находится с той стороны Ладожского озера. Сейчас группа может пройти по льду, поэтому нужно поторопиться.

– Ситуация… – задумался Ванька. – А может, просто направить меня на фронт? Вдруг я не справлюсь? Опыт для такого задания нужен.

– Или природное чутье, которое ты уже проявил при захвате банды, – поставил точку Приматов, явно не желавший продолжать дискуссию в данном направлении.

Возникла пауза, в течение которой Иван лихорадочно обдумывал предложение, чувствуя на себе пронизывающий взгляд полковника. Нет, ему не было страшно. Он переживал, что не справится, не хотел пропасть ни за что. Однако фраза о полной реабилитации бередила душу.

– Отказываешься? – прервал молчание Приматов.

– А что, будут другие предложения? – иронично усмехнулся Иван.

– Нет, – холодно отчеканил гэбист.

– Ну, значит, от добра добра не ищут, – решился Цыган. – Я согласен!

– Хорошо. Тогда завтра утром будешь отправлен на сборный пункт, где идет формирование батальона, а через неделю на передовую. Работать будешь не один. К тебе подойдет наш человек, он же будет руководить операцией.

– Слава богу, все же не один, – облегченно вздохнул Цыган. – А как я его узнаю?

– Человек тот спросит тебя: «Ты не из-под Пскова будешь?» А ты должен ответить: «Нет, я с этих мест», – проинструктировал Приматов.

– Он, наверное, из ваших будет? – поинтересовался Цыган.

– Да, кадровый офицер. Но в батальон прибудет как обычный рядовой, под своей легендой, – пояснил полковник.

– А после того как у немцев окажемся, что надо делать?

– Задача может меняться по ходу, инструкции получишь от напарника.

– Что ж, вроде все понятно, – подвел для себя черту в разговоре Иван.

– Просьбы какие будут? – встал со стула Приматов.

– Какие есть, вы не выполните, – посетовал Зарецкий, который понимал, что даже заикаться о свидании с Анастасией бессмысленно.

– Ну, тогда удачи тебе, боец, – протянул руку полковник.

– Боец? – подивился Цыган такому обращению крупного начальника, застенчиво принимая рукопожатие.

– Да, Иван, теперь ты примешь присягу и будешь рядовой Зарецкий. – Гэбист внимательно посмотрел на вора: – У тебя есть какие-то сомнения?

– Нет, – смутился Иван. – Просто «Ванька Цыган» звучало куда лучше, чем «рядовой Зарецкий».

– Раз шутишь, значит, все в порядке, – улыбнулся Приматов.

…За решеткой камеры уже стемнело. Зарецкий чувствовал себя очень странно: с одной стороны, он был счастлив, что у него появился шанс на полную реабилитацию, а значит, на встречу с Настей, и не только на встречу, но с другой стороны, ему было непривычно оказаться подчиненным у тех, против кого он столько времени был в оппозиции. Заснул Иван только под утро. Показалось, что только успел закрыть глаза, как послышался лязг засова и голос конвоира известил:

– С вещами на выход!

В сборочной камере уже сидело с десяток таких же, как и он, «исправленцев». Разговоры шли о фронте, о надежде на легкое ранение, о возвращении домой. Когда привели новенького, один из блатных узнал Цыгана и позвал расположиться рядом. Парень, которого сам Цыган, как ни силился, так и не смог вспомнить, без умолку говорил, что им надо держаться вместе, а остальное мелкое жулье надо взять в оборот, не дав опомниться. Ванька нехотя кивал, хотя мысли его были сосредоточены на вчерашнем разговоре с полковником Приматовым.

Камера продолжала пополняться, и через полчаса в ней было уже человек пятьдесят. Пришлось встать. Среди последних запущенных в камеру Цыган, к своему удивлению, увидел бывших сокамерников – Мазута и Дрына. Воры остолбенели, никак не ожидая увидеть здесь Цыгана. Когда удивление спало, Мазут протиснулся к нему сквозь стену тел.

– Здорово, Цыган. – Лицо Мазута выражало полное дружелюбие. – Никак и ты побыстрей откинуться решил?

– А то! – поддержал его приветливый тон Иван.

– Жалко, Деда с нами нет, – ухмыльнулся Мазут, наблюдая за реакцией собеседника. – Представляю себе его с винторезом наперевес, бегущего на немцев…

– Правду говоришь, – кивнул Иван, – у нас бы с ним было о чем поговорить дорогой.

– Рупь за сто даю, первые потери в нашем геройском батальоне начались бы с вашего разговора, – съехидничал Мазут.

– Слушай, Мазут, думаю, тебе, как и мне, в нынешнем положении не нужно ворошить старое. Нам, блатным, по-любому вместе надо держаться, – предложил замириться Зарецкий.

– Слышь, Дрын, Ванька корешиться предлагает! – кинул через плечо Мазут.

– Ну, если авторитетом напирать не будет, можно пока и примириться, – кивнул хмурый Дрын.

– Значит, будет так, – совершенно преобразившись, резюмировал Мазут. – Мы друг другу баки вколачивать и потасухи устраивать не будем. А когда на воле пересечемся, там другой базар.

– Идет, – подтвердил Иван, которому было сейчас это только на руку.

Вскоре всех зеков отконвоировали к выходу из Крестов. В тюремном дворике их рассадили на два грузовика и повезли в неизвестном направлении. Однако через некоторое время раскаты артиллерийской канонады стали слышны все более отчетливо, что подтверждало их отправку к линии фронта.

Семен Иванович Брюжалов сдержал слово, и на следующий день в квартире Христофорова появился его посланец – седовласый человек, который представился Григорием Ивановичем. Он был среднего роста, худ, говорил хорошо поставленным голосом, правда, резковатым, словно обладал нетерпеливым характером.

– Вот ваши документы и эвакуационные предписания, – выложил мужчина долгожданные бумаги.

– Путевая ксива, – вертя документом, довольным голосом отреагировал Христофоров на свое новое имя – Киселев Федор Алексеевич и, не веря глазам, изучил эвакуационное предписание.

– Благодарствуем, дядя! – кивнул человеку Брюжалова Нецецкий, пряча документы во внутренний карман пиджака.

– Сегодня в час ночи мы выезжаем к Ладожскому озеру, – неожиданно оповестил их Григорий Иванович, равнодушно проигнорировавший благодарности. – Моя машина имеет спецпропуск Ленгорисполкома, к нам никого не подсадят.

– А дорогу ты хорошо знаешь? – поинтересовался Дед.

– А то как бы не заплутать… – добавил Христофоров.

– Один раз по ней уже проезжал, – ухмыльнулся посланец Брюжалова.

– Это другое дело, – оживился Нецецкий, радуясь, что у него появился реальный шанс покинуть город и избежать назначенной казни.

– Получается, через два часа, – посмотрел на часы Христофоров.

– Через полтора, – поправил седой, – еще нужно к формирующейся колонне вовремя подъехать.

Выпив на дорогу чаю и покурив, мужчины стали собирать в вещмешки свои нехитрые пожитки. Ровно через полтора часа они вышли во двор дома, где сразу влезли в кабину полуторки. Однако двигатель машины успел остыть, и грузовик никак не хотел заводиться.

– Все, приехали! – злорадно истерил Дед.

– Ручку надо крутануть, – раздражающе спокойным тоном произнес седой.

Христофоров с Нецецким, словно соревнуясь в скорости, выскочили к бамперу.

– Давай, Сверчок, крути, – всунул Дед Брониславу рукоятку. – Да постарайся, певец, а то придется нам концерт в Большом доме на Литейном давать.

Напоминание о здании управления НКВД придало тому дополнительную силу, и он так рванул рычаг, что машина сразу завелась.

– Плохое начало, – сев обратно в кабину, пробормотал Христофоров.

– Молчи, сявка, а то твой поганый язык отрежу, – цыкнул на него Нецецкий. – Раз завелась, значит, все будет в ажуре.

Машина, подскакивая на снежных ухабах, направилась к окраине, в сторону Ладожского озера. Ночной Ленинград словно вымер. Лишь изредка можно было заметить шагающий военный патруль или другой автомобиль. Однако ближе к выезду из города стали намного чаще встречаться попутные машины и граждане с узлами, с чемоданами, счастливцы, которым дали разрешение эвакуироваться на Большую землю. На контрольно-пропускном пункте было оживленно. Они остановились за легковым автомобилем, в котором уже началась проверка документов, сзади пристроилась «полуторка» с беженцами.

– Господи, пронеси, – зашептал Христофоров.

– Ты только зубами не стучи, Сверчок, – толкнул его локтем в бок Дед. – Ты же артист, представь, что мы в театре.

– Попрошу выйти из машины и предъявить документы! – раздался голос красноармейца.

Седой представил путевые документы горисполкома. Нецецкий и Христофоров по очереди предъявили удостоверения личности и эвакуационные предписания.

– Порожняком едете, – неодобрительно покачал головой усатый старшина в белом маскхалате, заглянув в кузов грузовика, – всего несколько ящиков.

– Машина Ленгорисполкома, спецрейс! – сухо произнес человек Брюжалова.

– Люди же мрут! У нас на КПП в живой очереди человек сто стоят, попутку ждут, без транспорта не дойдут, – пояснил старшина. – Возьмите хоть несколько человек.

– Нельзя, – отрезал седой, – инструкция не позволяет.

– А как же этих двоих везете? – ткнул пальцем в сторону Нецецкого с Христофоровым красноармеец.

– Это эвакуируемые сотрудники, они сопровождают груз, – выдал подготовленную легенду посланец Семена Ивановича.

Усталый старшина махнул рукой, разрешая выезд.

– Можно было бы не спорить и взять несколько человек, – как только машина выехала за шлагбаум, посетовал на несговорчивость седого Христофоров, натерпевшись страха.

– А кто потом их кончал бы? – огрызнулся провожатый.

– Да просто высадили бы, – пожал плечами Христофоров.

– Все правильно сделано, – поддержал седого Нецецкий. – А тебе, Сверчок, подштанники поменять нужно, а то больно запах тяжелый стоит.

– У меня расстройство желудка, – надулся Христофоров.

– У тебя расстройство желудка, а у нас с Григорием Ивановичем от тебя расстройство нервной системы скоро начнется, – подколол Дед, придя в хорошее настроение, как только городской пейзаж скрылся из вида.

Через несколько километров машина уткнулась в хвост построенной автоколонны, которая должна была идти через Ладогу. Старший, с петлицами капитана, обходил машины, повторяя один и тот же инструктаж: «Звуковые сигналы запрещены. Строго соблюдать дистанцию, не съезжать с трассы за исключением случая, если идущая впереди машина провалилась под лед, загорелась или просто заглохла. Тогда ее нужно объехать. Никого до конца пути следования не подсаживать».

– Вы идете замыкающими колонну, – подойдя к их машине, сообщил капитан.

– Понятно, капитан, я уже ходил по Ладоге, – кивнул седой.

– Ну и хорошо, – оглядев его пассажиров, заключил начальник колонны.

Небо осветила зеленым светом сигнальная ракета, и автоколонна тронулась. Когда их машина забралась на небольшую возвышенность, стало видно: впереди километр габаритных огней растянутой автоколонны.

– Может, пора отставать потихоньку? – Деду не терпелось оторваться.

– Позже. Нужно пройти промежуточный контрольный пункт, чтобы наша машина значилась в колонне, – возразил седой. – А вот потом сразу двинем на юг. Может, наши еще и помогут нам сделать это незаметно.

– Как? – поинтересовался Христофоров.

– Нам бы очень помог авианалет, – хитро улыбнулся человек Брюжалова.

– Ой, нет, лучше без него, а то еще под лед угодим, – испуганно прокомментировал Христофоров.

Часам к четырем колонна достигла промежуточного пункта без каких-либо происшествий и потерь. Проведя подсчет транспорта и убедившись, что все на месте, капитан пустил очередную сигналку, оповещающую о начале движения. Не успела колонна пройти трех километров, как в небе показались немецкие самолеты.

– Накаркал, дядя! – недовольно выругался Нецецкий.

Все стали выскакивать из машин и, отбегая в сторону, падать на снег. Дед с Христофоровым и Григорием Ивановичем тоже выскочили из полуторки. Самолеты зашли с головы колонны и начали расстреливать людей из пулеметов, метать бомбы. Дед животом почувствовал толчок от взрыва. Появились всполохи – это горели подбитые грузовики. Самолеты пошли на разворот, и в тот же миг раздался леденящий душу звук – начал трещать лед. Треск, словно волна прибоя, наращивал силу, грозя катастрофой. Сначала появилась обжигающе ледяная вода, которая заставила лежащих вскочить на ноги. Потом стало темно – это ушли под воду горящие грузовики.

– По машинам! – раздались разрозненные голоса.

– Уходить от трещины! – вторили им в ответ другие.

– Пора сваливать, – услышали перебежчики команду седого, – сейчас самый подходящий момент.

Все трое спешно заскочили в машину и взяли вправо от огромной трещины. И тут с головы колонны в очередной раз зашли немецкие самолеты, заново начали поливать свинцом. Раздались команды «Воздух!», и люди опять посыпались на снег.

– Куда? – прикрикнул на Христофорова седой, когда тот, повинуясь инстинкту, попытался выпрыгнуть из грузовика.

– Сиди, падла! – в унисон водителю прикрикнул на бывшего певца и Дед, которого захватил смертельный азарт, лишая страха.

Машина продолжила движение, но в суматохе бомбардировки никто из колонны не обратил на нее внимание. Седой высматривал в боковые зеркала преследователей, но погони не было. Через несколько минут стало ясно, что им удалось оторваться. Скорость пришлось сбавить, потому что полуторку, едущую с выключенными фарами, стало сильно подбрасывать на заснеженном бездорожье. Когда отъехали на безопасное расстояние, седой остановил машину и достал из бардачка компас. Определив направление, он включил фары и, направляясь на юг, в сторону немецкой линии, проинформировал:

– Через час будем у линии фронта.

– Там же красноармейцы! – упал духом Христофоров.

– Что, прорываться будем? – спросил Нецецкий.

– Если обнаружат, да! – решительно кивнул седой.

Все замолчали, каждый думал о своем. Дед, несмотря на грозящую опасность, радовался, что ему так фартит, что до сих пор он на свободе, живой и невредимый. Христофоров жалел себя, еще раз переживая события последнего года – уход из театра, ополчение, голод, Марию, ее смерть. Ему стали представляться страшные картины последних метров их пути, когда машину станут расстреливать советские солдаты. Вдруг их убьют где-нибудь посередине между советскими и немецкими позициями? Седой думал только об одном – он должен выполнить задание Брюжалова. Незаметно минуло полтора часа. Пошел снег. Видимость ухудшилась, да к тому же пришлось, опасаясь преждевременного обнаружения, выключить фары. Седой периодически выходил из кабины и осторожно продвигался метров на сто вперед, изучая обстановку, затем машина проезжала разведанные метры и снова останавливалась. Неожиданно в небе показались осветительные ракеты.

– Вот мы и на месте, – оживился водитель. – Теперь наша задача прорваться сквозь советскую линию к немецким окопам.

Стало светать. Машина выехала на укатанную дорогу и прибавила газу. Метрах в ста показался шлагбаум и часовой в овечьем тулупе.

– Стой! – протянул он руку навстречу машине.

– Дави суку! – напрягся Дед, понимая, что за этим шлагбаумом уже нет ненавистной ему Советской власти.

Часовой успел отскочить в сторону, а мороженое дерево шлагбаума от бампера машины разлетелось на куски. Часовой выстрелил в воздух и метнулся в будку, где у него наверняка была связь. Показались противотанковые ежи и колючая проволока, значит, они на передовой. Нецецкий увидел, как наперерез машине бежит на лыжах группа солдат в белых маскхалатах.

– Часовой сообщил, – заскрипел зубами седой. – Сейчас будут стрелять, пригнитесь.

Христофоров не заставил предупреждать себя дважды, моментально сполз вниз. Лыжники, видя, что машина успевает проскочить, изменили тактику: остановились и стали ее выцеливать. Раздались выстрелы. Засвистели пули, и на пассажиров посыпались осколки лобового стекла, в кабину ворвался ледяной воздух. Седой вел машину зигзагом, пытаясь избежать прямого попадания. Преследователи остались позади, однако порадоваться перебежчикам не удалось – загорелся бензобак.

– Сейчас минометами накроют, – зло процедил седой.

– Почему? – подал голос Христофоров.

– Мы же подсвечены огнем, идеальная мишень.

В подтверждение его слов раздался протяжный вой, и метрах в тридцати грохнул первый взрыв.

– Из машины! – скомандовал седой, остановив полуторку.

Выскочив из горящей машины, троица бросилась бежать в сторону немецких окопов. А через минуту позади снова грохотало – грузовик подбросило в воздух от прямого попадания мины. Пламя пожара осветило местность, и перебежчики увидели в полукилометре сзади отряд лыжников. В отличие от преследователей, они не могли передвигаться быстро из-за глубокого снега.

– Все, нам хана, – первым повалился на землю Христофоров, пытаясь закопаться, чтобы стать незаметным.

Седой и Нецецкий, не обратив на него внимания, продолжали упорно продвигаться. Красноармейцы неожиданно остановились и начали вести по убегающим прицельную стрельбу. Пули стали ложиться очень близко, и пара была вынуждена залечь.

– Вот теперь точно кранты! – разозлился Дед, в бессильной злобе ударяя кулаками по насту.

В ответ седой сделал знак, призывающий к тишине.

– Хальт, хенде хох! – вдруг раздалась команда, которая для Деда прозвучала слаще пения райских птиц.

И человек Брюжалова неожиданно ответил тоже по-немецки.

Это был отряд, который послали на выручку перебежчикам, за действиями которых немцы стали наблюдать, заслышав пальбу. Солдаты сразу начали стрелять по красноармейцам, заставив последних залечь в снег. Григорий Иванович на чистом немецком языке что-то объяснил унтер-офицеру, и немцы под прикрытием шквалистого огня вытащили оставшегося посредине Христофорова, который мысленно уже простился с жизнью.

Вечером отец пришел вместе с Сергеем Мышкиным. Старший лейтенант был взволнован и все говорил какие-то глупости про довоенное кино с участием Ильинского, про старые постановки оперетты. Но его волнение, которое выдавали взгляд и особенно руки, которые никак не могли себе найти места, словно болезнь, передалось девушке.

Сели пить чай. За столом возникла пауза, которую нарушила Лариса, заговорив о положении на Ленинградском фронте. Петраков-старший не реагировал.

– Алексей Матвеевич и Лариса Викторовна, – разозленный на себя за проявленную слабость, взял жесткие нотки старший лейтенант. – Я сегодня появился в вашем доме не просто так. После встречи с вашей дочерью на праздновании годовщины РККА я никак не могу успокоиться.

Настя посмотрела на родителей. Мама была встревожена, отец же выказывал некоторое равнодушие, словно знал, что хочет сказать младший коллега.

– И вот сегодня утром я наконец понял, что люблю вашу дочь, – огорошил Анастасию признанием Мышкин. – Поэтому я прошу у вас ее руки. Если Настя не против.

Последнее добавление было кстати, поскольку девушка дожидалась окончания его речи, чтобы кинуть ироничную фразу типа: «А у меня кто-нибудь спросил?» Теперь она не знала, что сказать. По сути, ей нужно было дать ответ, поскольку все головы повернулись в ее сторону. Особенно обжигал щеку взгляд отца.

– Как-то вы быстро, и трех дней не прошло… – пробормотала Лариса.

– Я вашу дочь знаю больше года, – пояснил Мышкин.

– Чего молчишь? – задал вопрос дочери Петраков-старший.

– Настя! Соглашайся! – раздался смех из детской комнаты, где младшие дети, подслушивавшие разговор взрослых, выдали себя.

– Ах вы сорванцы! – прикрикнула на них Лариса.

Обстановка немного разрядилась, но все опять замолчали.

– Ну, что скажешь, дочь? – не выдержал тишины Алексей Петраков.

– Неожиданно как-то, – потупилась Настя.

– Когда вы в тот день вернулись, для нас с матерью это тоже было неожиданно, – чуть повысил голос отец, давая понять, что не видит нескольких вариантов ответа дочери.

Настя задумалась. Перед нею всплыл образ Вани, и на глазах показались слезы. «Прости меня, любимый», – обратилась она к памяти о своей первой любви. И тихо произнесла:

– Хорошо, я согласна.

Все выдохнули с облегчением. Анастасия подняла голову и встретилась глазами с Мышкиным. Его взгляд излучал любовь и доброту.

– Тут вот какое дело… – заговорил старший лейтенант. – Мне предписано через двое суток отправляться в длительную служебную командировку, так, может, завтра распишемся? Мне бы очень хотелось знать там, – молодой человек мотнул головой в неустановленное место, – что дома меня ждет не просто любимая девушка, а близкий и родной человек – жена.

Сообщение о предстоящей командировке немного успокоило Анастасию, которая не представляла, как теперь изменится ее жизнь. С другой стороны, от Мышкина веяло какой-то теплотой, именно тем, чего так не хватало ее прозябшему, маленькому сердечку.

– Хорошо, – кивнула она головой.

На следующее утро Сергей появился в их квартире в девять часов утра.

– На улице минус пятнадцать, – предупредил он невесту. – Но днем будет теплей, поскольку погода солнечная.

– Сегодня последний день зимы, – в тон ему отреагировала девушка.

– Жених и невеста, тили-тили тесто! – стали дразниться их пятилетняя племянница и Андрейка, следя за сборами взрослых.

– Вот продукты и вино, – протянул Ларисе сверток и бутылку Мышкин.

– На свадьбу, что ли? – улыбнулась та, принимая ценное подношение.

– После войны еще одну отыграем, уже на всю катушку, – словно прося прощения за скромный ассортимент, кивнул старший лейтенант. – Ну а пока так.

Он виновато посмотрел на Анастасию, словно прося прощения и у нее за то, что у нее нет белого платья, цветов и других полагающихся атрибутов.

– Да ладно, – махнула рукой мать невесты. – Самое главное – дожить.

К зданию загса шли пешком.

– Давай пойдем на другую сторону, – предложил Мышкин, прочитав на стене дома надпись, что эта опасна при артобстреле.

Они перешли на противоположную сторону улицы. Неожиданно раздался гул летящего снаряда, и через два квартала раздался оглушительный взрыв. А следом сирена, извещающая о начале артиллерийского обстрела. Настя с Сергеем не дошли до загса каких-то сто метров.

– Бежим! – схватил девушку за руку Мышкин.

Они понеслись. Навстречу им бежал пожилой мужчина, закутанный в женский платок, с запотевшими стеклами очков. Бежал – громко сказано, скорее, делал много суетливых движений, подволакивая ногу. Здоровый человек быстрее шел бы, чем бежал этот мужчина. Они поравнялись у дверей загса. Молодые забежали вовнутрь, а мужчина двинулся на противоположную сторону.

– Куда? Заходите вовнутрь, там же обстрел! – позвал его Мышкин, оставляя дверь открытой.

– Спасибо, молодой человек, – улыбнулся мужчина, обернувшись. – Но я не могу, дома остались больная жена и сын.

Его последние слова оборвал очередной разрыв снаряда, который поднял облако грязного снега вперемешку с кирпичом метрах в двадцати. Мужчина упал.

– Ах! – вырвался вскрик у Насти, из-за плеча Мышкина наблюдавшей за мужчиной.

Но мужчина поднялся и, отряхнувшись, снова поспешил в сторону ближайшего дома.

– Жив! – обрадовался Сергей.

– Это преподаватель из нашего университета, – сообщила девушка.

Несмотря на опасность, они продолжали стоять в дверном проеме, следя за передвижениями Настиного знакомого. Тот еще дважды падал в грязь, когда рядом разрывались снаряды, но всякий раз вставал и продолжал свой смешной бег. Они закрыли дверь, когда увидели, что мужчина благополучно добрался до подъезда и скрылся внутри.

– Слава Богу. – Настя светилась от радости.

Подойдя к кабинету с надписью «регистрация смертей» и не увидев других табличек, молодые люди постучали в дверь. Никто не ответил.

– Наверное, все в бомбоубежище, – пожала плечами невеста.

Сергей толкнул створку и увидел работницу загса, пожилую женщину с ватными затычками в ушах, сидевшую за столом. Вокруг нее были стеллажи с большими амбарными книгами одного образца. Старушка вздрогнула, увидев перед собой посетителей.

– Вы чего, как черти из табакерки, врываетесь? – выдохнула испуг она.

– Мы стучали, – пояснил Мышкин.

– Чего? – не расслышала женщина. Наконец вспомнила про тампоны в ушах.

– Вы не боитесь сидеть здесь во время обстрела? – спросила Настя.

– Эх, дочка, в моем возрасте чего бояться, – махнула рукой женщина, – я свое отжила. Вот вас, молодых, жалко.

Она внимательно вгляделась в пару.

– Кого регистрируем? Кто умер? – Она открыла толстую, практически полностью исписанную книгу, точно такую, какими было заполнено основное пространство ее кабинета.

– Мы пришли брак зарегистрировать, – пояснил Сергей.

Женщина, словно вновь увидев молодых людей, стала вглядываться в их лица. Возникла пауза, которую тут же нарушил новый разрыв артиллерийского снаряда. Он был такой силы, что со стены кабинета посыпалась штукатурка. С улицы донесся грохот от рушащегося дома.

– Ну, что же, – старушка полезла в ящик стола, достала тонюсенький журнал, в котором открыла вторую или третью страницу, – примите мои поздравления. Хоть кто-то в нашем городе думает не о похоронах.

Она сказала это сухим, безрадостным тоном, словно осуждала пришедших за такое несвоевременное действие.

Зарегистрировавшись, Настя и Сергей еще с полчаса оставались в здании, дожидаясь окончании артобстрела. Наконец наступила тишина. Новобрачные вышли из загса и обнаружили, что один из домов поблизости разрушен. На развалинах уже начинали работать санитарная и пожарная команды.

– Это же… – ужаснулась девушка.

Да, это был тот самый дом, в подъезд которого вбежал тот странный человек в очках, ее знакомый преподаватель. Он не погиб на улице лишь для того, чтобы принять смерть вместе со своей семьей.

– Жалко их, – девушка уткнулась в плечо своему мужу, сглатывая слезы.

Ей было больно, словно погибли близкие люди. Сергей пытался ее успокоить, поглаживая по голове.

– Все будет хорошо, нас же теперь двое… – подбирал он, как ему казалось, нужные слова.

– А ты когда уезжаешь? Завтра? – словно очнулась девушка.

– Да.

– А командировка опасная? – продолжала допытываться молодая жена.

– Да не опасней, чем то, чем я всегда занимался, – обронил Сергей, которому стало приятно проявление заботы о нем со стороны молодой жены.

Проводив Настю до дома, Мышкин побежал на службу. Сегодня для получения последних инструкций, связанных с предстоящей командировкой, старшего лейтенанта вызвал к себе сам заместитель начальника управления Огурцов. В его кабинете Мышкин увидел еще одного человека, с петлицами полковника.

– Проходи, старлей, – запросто сказал тот.

– Полковник Приматов, – представил его Огурцов, – специально приехал тебя проинструктировать, поскольку твое задание очень важное.

– Я бы сказал, крайне важное, – подчеркнул полковник Приматов.

В задачу старшего лейтенанта входило под видом осужденного дезертира прибыть под конвоем в формирующийся батальон. Затем, используя разработанную легенду, войти в доверие к рядовому составу, вместе с еще одним агентом выявить недовольных, склонных к предательству, и подбить их к переходу на сторону врага.

– Твоя цель – попасть в разведшколу, которая, по нашим сведениям, готовит диверсионные операции в осажденном городе, – подвел черту Огурцов.

– А в конце концов – выявление и уничтожение шпионско-диверсионной группы, действующей в нашем городе, – высказался и Приматов.

– Ух ты! – немного по-детски отреагировал Мышкин, у которого дух захватило от такого задания.

– Что, старший лейтенант, страшновато, да? – прищурился полковник.

– Нет, что вы. Главное – справиться бы, не подвести вас.

– Ты уж постарайся, – покивал Огурцов.

– Близким о сути командировки не сообщай, если что, пусть в управлении справляются, – напомнил Приматов. – Хорошо, что ты холост, а то жены обычно изводят вопросами.

– Уже нет, – улыбнулся Мышкин, – только что женился.

– Интересный поворот! – Старшие офицеры насторожились.

– Кто жена? – взялся за карандаш, чтобы сделать пометки, Огурцов.

– Да вы ее знаете, – ответил Мышкин. – Настя, дочка майора Петракова.

– Поздравляю, – после короткой паузы отреагировал начальник, сделав неуловимый жест в сторону Приматова, мол, оснований для беспокойства нет.

– И все же в суть командировки не должны быть посвящены посторонние лица. К ним я отношу не только вашу молодую жену, старлей, но и ее отца, майора Петракова, – подал голос полковник, подчеркнув секретность операции.

– Вопросы есть? – спросил напоследок Огурцов.

– Никак нет! – отчеканил Мышкин.

– Может, есть просьбы? – положил ему руку на плечо Огурцов.

– Позаботьтесь о моей жене, если что, – после секунды раздумья решился Сергей Мышкин.

– Если – что? – переспросил с тревогой Огурцов.

– Если командировка продлится больше, чем запланировано, – понимая его тревогу, попытался ее развеять подчиненный.

– Тогда другое дело, – выдохнул начальник. – Не беспокойся, старлей, работай спокойно, а мы с ее отцом за ней присмотрим.

Машины с мобилизованными уголовниками остановились в небольшом поселке, расположенном на косогоре, с которого открывался панорамный вид на Ладожское озеро. Доставленных выстроили в неровные шеренги, и конвоиры передали войсковому капитану список прибывших. Низенький, но плотный, словно борец, старшина провел перекличку и доложил офицеру.

– Я ваш командир, капитан Зверев, – вышел тот вперед. – Из вас будет сформирован новый батальон, задача которого держать линию обороны на данном участке озера. Сегодня вечером вы примете военную присягу, а сейчас пойдете в баню – смывать с себя старые грехи.

– Вот за это благодарствуем, гражданин начальничек, – обрадовались уголовники, которые не мылись уже много месяцев.

Перед входом в поселковую баню стояла палатка санобработки, через которую предстояло пройти всем вновь прибывшим. Палатка была разделена на две части. В первой имелись четыре табурета, за которыми стояли четыре рядовых красноармейца, которые обривали входящих наголо, а во второй раздевшихся догола уголовников седой сержант обдавал из распылителя каким-то едким составом. Оставив свою одежду для сжигания в печи, прибывшие нагишом заскакивали в баню. А после помывки все получали новое обмундирование.

Иван, отмывшийся с помощью небольшого обмылка от тюремного запаха, также шагнул в предбанник и, подойдя к выдававшему форму рядовому, поднял на него взгляд.

– Николка! – В красноармейце он узнал своего старого приятеля из Волковой деревни.

– Иван! – растянулся рот до ушей у опешившего парня.

– Как ты здесь оказался? – спросил Цыган. – Вот уж не думал, что тебя мобилизуют?

– Почему? – обиженно нахмурил брови Николка. – Помнишь, как мы с немцами дрались у овощехранилища?

– Да, было дело, – окунулся в воспоминания Иван.

В предбанник зашли Мазут и его прихвостни, получили обмундирование.

– Эй, балдох, ты чего мне хэбэ кровяное даешь? – Дрын швырнул Николке гимнастерку с плохо застиранными следами крови и многочисленными штопками от пулевых ранений.

– Кто тут недоволен? – подошел старшина, взяв в руки гимнастерку.

– Да вон, с трупешника одежонку всучить хотели, – пожаловался Дрын.

– У нас есть примета: если надеваешь помеченную кровью и пулями форму, повторно ее не пробьет, – обвел присутствующих взглядом старшина и вернул гимнастерку Дрыну, показывая, что замены не будет.

– У меня свои обереги и приметы, – нахмурился Дрын, провожая старшину злым взглядом.

– Замени ему, Николка, – шепнул Иван, которому нужно было сохранять с Мазутом и его людьми нормальные отношения.

– Старшина будет кричать, – попытался возразить парень.

– Я тебя прошу.

Николка не мог больше сопротивляться, хотя уже знал строгий нрав старшины и то, что в армии лучше делать так, как говорят люди с ромбами и шпалами в петлицах. Получив новую гимнастерку, Дрын бросил взгляд на Мазута, который молча наблюдал за происходящим, словно спрашивая его, как быть дальше, благодарить Цыгана с его дружком или нет. Мазут, явно довольный проявлением уважения со стороны Ивана, кивнул ему, тем самым высказывая благодарность за содействие своему человеку.

После бани вновь прибывших повели в казарму, которая расположилась в поселковом клубе. Старшина стал размещать уголовников, определяя каждому его спальное место на деревянных двухъярусных кроватях. Сразу начались споры. Авторитетным уголовникам захотелось иметь «блатные» места по принципу камеры – поближе к окнам, подальше от выхода и обязательно внизу. Но старшина быстро навел порядок, засадив самых активных из них в сарай под охрану вооруженного караульного. Эту бывшую конюшню зеки моментально окрестили «шизой», отчего армия показалась многим домом родным. Иван попросил старшину разместить его рядом с Николкой. Пока подгоняли солдатскую форму, Ванька предался воспоминаниям, спровоцированным встречей с Николкой. «Как она, Настя? Вспоминает ли меня?» – будоражили его сознание навязчивые мысли.

Вечером все прибывшие принимали присягу. Личный состав повторял за комбатом слова присяги громко, но со своими интонациями, выводя что-то вроде «бу-бу-бу». Так уголовники освобождали себя от присяги, потому что как бы и не принимали. Иван выговаривал слова четко, хотя торжественной дрожи не испытывал. Зато стоящий рядом с ним Николка, наоборот, произносил текст с энтузиазмом, как когда-то церковную молитву. По окончании присяги был неплохой ужин – гречневая кашей с куском хлеба и подслащенный чай. Заварка, правда, отдавала каким-то лекарственным растением, но аппетита свежеиспеченным красноармейцам это обстоятельство не перебивало. Затем было объявлено личное время, и многие сели за письма родным.

– Фроська мне не пишет, – пожаловался Николка. – Я уже три письма ей послал, и ни одного ответа.

– А она писать-то умеет? – поинтересовался Цыган.

– Нет. – Лицо Николки посветлело. – Ну да, она же просто не может написать.

– А ты напиши отцу Амвросию, – посоветовал Зарецкий.

– Так его же нет. И церкву заколотили, – вспомнил Николка последние дни пребывания в Волковой деревне.

– Выпустили его, – порадовал парня Иван.

На следующий день с утра молодых бойцов стали обучать основам воинского искусства и строевому шагу. Прямо перед казармой сколотили две перекладины и повесили на них полосатые матрацы, набитые соломой, солдат построили в две шеренги, образовав таким образом пары, которые по очереди подбегали с винтовками к «чучелам» и по команде сержантов протыкали воображаемого немца граненым штыком. Очередь дошла до Николки. Получив команду, он ринулся к полосатому матрацу, но не проткнул чучело штыком, а пробежал мимо.

– Назад! – скомандовал сержант. А затем крикнул: – Коли!

Ситуация повторилась.

– Что здесь происходит? – подошел к ним командир батальона.

– Товарищ капитан, рядовой Завидов отказывается выполнять команду «Коли!», – доложил сержант отделения.

Капитан Зверев внимательно посмотрел на рядового бойца, которого хорошо запомнил по первой встрече.

– В чем дело, боец? Почему не выполняем команду? – строго поинтересовался комбат.

– Я не могу его штыком. Сержант же сказал: представьте, что это человек, – пробубнил Николка, пряча глаза от жесткого взгляда командира. – Я представил, и не смог.

– Человек? – разозлился комбат. – Нет, фашисты, которые убивают наших матерей, детей, жен, отцов, не люди, а звери, ведь они целый город обрекают на голодную смерть…

Комбат говорил, распаляясь все больше. Николка смотрел на него с восхищением, отметив про себя, что все им сказанное очень верно.

– Ты понял, солдат?

– Да, – простодушно кивнул парень.

– Не «да», а «так точно, товарищ капитан», – поправил его комбат и отдал приказ: – Продолжать упражнение!

– Бегом, марш! – раздалась команда сержанта.

Николка с штыком наперевес побежал к полосатому мешку.

– Коли! – крикнул сержант, когда рядовой достиг рубежа.

Николка остановился перед матрацем с занесенным для удара штыком. Подувший ветер, шевельнувший соломенный мешок, создал иллюзию убегающего силуэта, и ему вновь померещился живой человек. Он опустил винтовку.

В строю уголовников раздался смех. Иван сообразил, что Николке грозят большие неприятности. Если не приспособленный к жизни парень попадет в лагерь, он точно пропадет. И Зарецкий поспешил выйти из строя.

– Товарищ капитан, я знаю этого деревенского. Он в детстве тяжело болел, поэтому не все понимает. Можно я объясню ему команду? – попросил Цыган.

– Попробуй, – махнул рукой комбат. Затем, обведя лица уголовников тяжелым взглядом, добавил: – В противном случае буду считать это невыполнением приказа командира в военное время.

– Все, на вышак придурок раскрутился, – раздался голос из стана Мазута.

– Николка, – подошел к парню Иван, – помнишь, как мы по осени сено перебрасывали с телеги под навес?

– Помню, – улыбнулся тот, все еще оглядываясь на строгого командира.

– Так вот, задача меняется, – схитрил Зарецкий, – сейчас ты должен представить, что у тебя в руках вилы, и ты бежишь наперегонки со мной к телеге с сеном, чтобы как можно быстрее разгрузить. Понял?

– Да, – улыбнулся еще шире Николка.

– Командуйте, он готов, – сказал Иван к сержанту. – Только с ним в паре побегу я.

Они встали на исходную. В строю продолжали сыпаться шутки, кто-то спорил на вечернюю пайку хлеба, что Завидов опять остановится, не проткнув мешок.

– Пошел! – раздалась команда сержанта.

– Я первым буду, – шепнул Николке Иван, провоцируя его.

Завидов, не уступая Зарецкому, сорвался с места и возле рубежа на полкорпуса опережал его.

– Коли! – раздалась очередная команда.

Но уже без нее, ощутив азарт соревнования, Николка на бегу проткнул мешок с соломой, подбросив его вверх, словно на вилах.

Занятия продолжились.

К вечеру пришла машина с небольшим пополнением из нескольких уголовников. Они тоже побывали в бане, а после вечерней проверки оказались в казарме, где их обступили старожилы, выясняя, каким образом попали в батальон новобранцы. Практически все оказались уклонистами от призыва, осужденными за дезертирство. После команды «отбой» один из них, со спокойным и внимательным взглядом, расположившийся на верхнем ярусе рядом с койкой Ивана, свесился вниз.

– Слушай, а мы с тобой раньше не встречались? – прозвучал его вопрос.

– Не думаю, – сухо буркнул Зарецкий, которому очень хотелось спать.

– А ты не из Пскова часом будешь? – раздался очередной вопрос.

Ивана чуть не подбросило на койке. Пароль! Значит, парень и есть тот человек, под руководством которого ему предстоит рисковать жизнью. Он внимательно всмотрелся в его лицо и уже приветливо произнес:

– Нет, я с этих мест.

– Вот и хорошо. А я уж было подумал, что ты немой, – хихикнул парень. – Будем знакомы, меня Сергеем зовут.

– Иван, – ответил Зарецкий.

– А я Николка, – протянул Сергею руку с соседней верхней койки другой боец, слышавший их разговор.

Сергей Мышкин вопросительно посмотрел на Ивана.

– Мой друг, – ответил на его взгляд тот.

– Что ж, очень приятно, – пожал протянутую руку Мышкин.

После того как Нецецкий и Христофоров оказались у немцев, их жизнь стала меняться с поразительной скоростью. Сразу после того как тройку перебежчиков отбили у красноармейцев, их провожатого, который отлично говорил по-немецки, увели в неизвестном направлении. Они же оказались в теплом блиндаже, где их накормили пшенной кашей с кусочками сала и налили настоящего кофе. В довершение доброго приема немцы еще угостили перебежчиков сигаретами.

– Живут же, гады, – улыбаясь солдатам, бросил Христофорову Дед.

– Да тише вы! – испугался Бронислав Петрович, вглядываясь в лица солдат в попытке уяснить, поняли ли те сказанное старым вором. – Они же вас от расстрела спасли.

– Ну да, – пожал плечами Нецецкий. – А все равно противно.

– Теперь вам придется изменить своим правилам, – наставительно произнес Христофоров, – они теперь наши господа.

– Твои, – зло огрызнулся Дед. – У вора господин только один. – И он показал глазами на небо.

В блиндаж вошел унтер-офицер и жестом пригласил перебежчиков следовать за ним. Пока выходили из траншеи к поджидавшему их автомобилю, унтер то и дело бросал им в спину какие-то немецкие команды, отчего Деду становилось все неуютней. В автомобиле сидел военный патруль, которому, видимо, поручалось доставить русских в пункт назначения. Усевшись в машину, Нецецкий и Христофоров, уставшие после пережитого перехода и разомлевшие от сытной еды, моментально погрузились в сон. Проснулись они от громкой команды и вылезли из автомобиля. Уже был день. Они стояли перед шлагбаумом, который отгораживал территорию бывшего пионерлагеря, переоборудованного под нужды войны и теперь представляющего собой военный городок. То тут, то там виднелись немецкие солдаты, однако до ушей вновь прибывших доносилась преимущественно русская речь. Неожиданно патрульные, привезшие перебежчиков, вытянулись по стойке смирно и вскинули руки:

– Хайль Гитлер!

К ним подошел немецкий офицер, в котором опешившие Нецецкий и Христофоров узнали своего недавнего провожатого Григория Ивановича.

– Следуйте за мной, – сухо и властно произнес тот и двинулся к одному из корпусов.

Зайдя в кабинет, он сел за стол и, усадив напротив своих недавних попутчиков, закурил.

– Ну вот, господа, мы наконец и на месте, – выпустив струйку дыма, произнес Григорий Иванович.

– Неожиданно как-то… – промямлил Христофоров.

– Вы про форму? – понял его удивление Григорий Иванович. – Я начал службу в немецкой военной разведке задолго до войны.

– И как к вам теперь обращаться? – поинтересовался Дед.

– Для вас я с этого момента господин обер-лейтенант Шнип, – представился Григорий Иванович. – Вы, кстати, также теперь господа. Таков порядок. Привыкайте.

– Куда мы попали? – поинтересовался Нецецкий.

– Это разведшкола абвера, которая готовит бывших советских граждан к существованию в новом качестве и в новых обстоятельствах, – пояснил Шнип.

– Диверсантов, что ли, готовит? – прямолинейно уточнил Нецецкий.

– Диверсионный центр, диверсант – выражения военной пропаганды, – не согласился Шнип. – Разведшкола готовит специалистов, способных действовать в условиях подполья.

– Партизан, значит? – ехидно оскалился Дед.

– Если вам так угодно, – раздраженно обронил обер-лейтенант. Затем продолжил, посмотрев на Нецецкого и давая понять, что в большей степени адресуется к нему: – Немецкое командование делает на вас большую ставку. Понимая ваш авторитет среди ленинградского криминала, оно полагает, что вы можете и должны организовать устойчивую группу сопротивления, сплотив вокруг себя недовольных большевистским режимом людей.

– Да сейчас в Ленинграде все жители недовольны, – помрачнел Дед, понимая, что, вырвавшись из одной беды, попал в другую. – Если вокруг меня сплотятся, группа тут же перестанет быть подпольной и будет обнаружена гэбистами.

– Не надо утрировать, – строго прервал его Григорий Иванович. – Костяк группы должен будет составить криминальный элемент: уголовники и дезертиры, которым в случае поимки грозит расстрел.

– Вы хотите через какое-то время отправить меня обратно в город? – Нецецкий решился задать волнующий его вопрос напрямую.

– Это вне моей компетенции, – уклонился от ответа Шнип, – но я думаю, что вами командование рисковать не захочет. Скорее всего вы будете нужны здесь, в центре, чтобы проводить отбор кандидатов для отправки в Ленинград. Только вы со своим опытом сможете отличить настоящего уголовника от агента НКВД.

– Если так, то я согласен, – с облегчением вздохнул Нецецкий, который больше всего на свете не хотел вновь оказаться в холодном, голодном и смертельно опасном для него городе.

– А со мной что будет? – напомнил о своем присутствии Христофоров. – Я вроде бы староват для такой работы.

– Насчет вас также будет решать командование разведшколы. Но, думаю, Бронислав Петрович, что вы, имея чистые документы, безукоризненный жизненный путь и военную инвалидность, были бы интересны нам там, в городе.

– Значит, отправите обратно? – сник Христофоров.

– Думаю, если это и произойдет, то не скоро. Я бы порекомендовал набираться сил в созданных для вас комфортных условиях.

Несмотря на убаюкивающие нотки в голосе обер-лейтенанта, Христофоров пал духом, понимая, что попался, как зверь в капкан, и теперь пережить войну и остаться в живых у него не оставалось практически ни единого шанса.

Сразу после этой беседы их с Нецецким привели в казарму, где поселили в небольшой, но чистой комнате на двоих. Затем усатый ефрейтор принес один комплект немецкой формы и один гражданской одежды. Немецкая форма досталась Брониславу Петровичу.

– Облачайся пошустрее, через полчаса построение, – видя растерянность Христофорова, по-русски предупредил его ефрейтор, оказавшийся бывшим военнопленным, уроженцем западной Украины.

Нецецкий, в отличие от Христофорова, пребывал в прекрасном расположении духа. И даже подтрунивал над внешним видом облаченного в немецкую форму Христофорова.

– Ну вот, Сверчок, пришла пора новым хозяевам послужить. – Дед, одетый в простой, но элегантный костюм, продолжал демонстрировать свое хорошее настроение.

– Я не могу воевать, – растерянно бормотал Бронислав Петрович. – Я же инвалид по ранению, был контужен!

– Во-во, расскажи им, как ты против них воевал, – засмеялся Дед.

– Что я, дурак? – затравленно отреагировал Христофоров.

На построении Нецецкий стоял рядом с обер-лейтенантом Шнипом и унтер-офицером перед строем курсантов разведшколы. Роль консультанта ему очень нравилась.

Как выяснилось, среди курсантов нет ни одного авторитетного вора. Контингент представлял собой мелкую уголовную масть – от простых мужиков, воровавших зерно в колхозах, до вокзальных воришек, имевших одну судимость. Поэтому на вопрос о возможностях курсантов Дед дал такую оценку их идеологической надежности:

– Крысы! Прижмет, они обратно перебегут. По ним вышак не плачет.

Христофоров, в отличие от Деда, был поставлен в равные условия с этим сбродом. Будучи обычным курсантом, он был вынужден заниматься с ними в одном классе, проходя, как и они, программу диверсионной подготовки. Поэтому вечерами, в свободное время, он часто донимал Нецецкого жалобами на свое униженное здесь положение, прося его поговорить со Шнипом.

– Я же образованный человек! Почему я поставлен с какими-то ублюдками в один ряд? – начинал в конце концов срываться на истерику Бронислав Петрович. – Я должен быть над ними или хотя бы самостоятельной единицей, как вы. Поговорите обо мне с начальством!

– Хорошо, – снисходительно ухмылялся Дед, которого веселило такое положение вещей. На самом деле он даже не собирался заикаться на эту тему перед немцами.

Лариса стала замечать, что ее старшую дочь тошнит по утрам. Испугавшись, что у Насти из-за постоянного недоедания началось неприятие пищи организмом, она потащила ее к врачу. Лариса знала, что от истощения у многих блокадников вырабатывается такое заболевание и что эти люди, похожие на обтянутые кожей скелеты, обречены. Поликлиника была заполнена людьми, которые группировались у дверей в кабинеты. Но несмотря на многолюдье, в помещении было непостижимо тихо, словно люди собрали последние силы для похода к врачу, но по дороге все их израсходовали и теперь не могли не только разговаривать, но и встать со стула и зайти в кабинет. Собственно, так оно и было. Более того, нередко случалось, что некоторые, особенно ослабленные голодом и болезнью, так и не дождавшись приема, умирали прямо в поликлинике. Вот и сегодня в очереди, которую заняли Лариса и Настя, умерла пожилая женщина. Ее труп еще не убрали, и она сидела вместе с живыми, полуоткрыв рот, словно отвечая вновь подошедшим больным, что последняя в очереди.

– А была первой, когда я сюда пришла, – еле слышно пояснила молодая женщина, которая теперь должна была идти первой.

За Анастасией подошел неприятного вида одутловатый мужчина, прихрамывающий на правую ногу. Не видя свободных стульев, он обвел недовольным взглядом сидящих. «Споткнувшись» на умершей женщине, оживился и бесцеремонно стащил тело со стула на пол, а сам уселся на освободившееся место. К этому все отнеслись спокойно, но настроение у сидящих в очереди ухудшилось. Пришел старенький врач и начал прием. Анастасия стала прислушиваться к своему внутреннему состоянию, пытаясь понять, отчего у нее начало возникать сильное волнение. Ее снова охватил озноб. «Значит, верно говорит мама, я больна», – вздохнула девушка.

Наконец Петраковы вошли в кабинет. Доктор выслушал Ларису, а затем спросил Настю:

– Сегодня тошнило?

– Нет.

– Давайте-ка я послушаю вас, – предложил доктор. – Вы не раздевайтесь, только свитер чуть оттяните… Ну что ж, с учетом сегодняшнего рациона питания, вполне нормальное состояние здоровья, – пожал плечами врач, заканчивая осмотр.

– Тогда почему ее рвет? – не сдавалась Лариса.

– Может, притравилась чем? – предположил доктор. – Сейчас черт-те что есть приходится!

– Да нет, ничего, кроме продуктов по карточкам, последнее время не ели, – усомнилась Лариса. Потом задумалась, словно пытаясь что-то припомнить. – Может, карамелью, которую муж дочери на свадьбу принес?

– Она замужем? – удивился врач. – А я думал, ей лет шестнадцать. Такая маленькая и худенькая.

– Сейчас многие такие, – кивнула Лариса. – А замуж она неделю назад вышла.

– А когда, извините, у вас, милая девушка, последний раз была менструация? – задал более чем конкретный вопрос старый врач.

Анастасия побледнела, теперь только поняв, чем было вызвано ее волнение перед дверью в кабинет. Она подсознательно опасалась, что причиной ее состояния может быть именно беременность, но отгоняла эти мысли прочь.

– Я не помню, – промямлила девушка.

– При таком питании вообще-то забеременеть трудно, но все же возможно, – пожал плечами старый врач. – Да, но это вам нужно сходить к гинекологу. Сейчас выпишу направление.

Однако специалист не принимал по причине болезни, и на обратном пути мать с дочерью шли молча, каждая думая об одном и том же, но по-своему.

– А хорошо было бы, если б у вас с Сережей родился ребенок, – не выдержав, сказала Лариса, пытаясь поддержать свою дочь. Сама же она тревожилась: на таком голодном продуктовом пайке выносить и родить здорового ребенка просто нереально.

– Да ты что, мам, правда думаешь, что я беременна? – озабоченно отреагировала Настя.

– Ну а что тут такого? – улыбнулась мать. – Ты замужем, дело обычное для женщины.

Пришли домой. Катя с Андрейкой еще спали, и Анастасия как-то по-другому посмотрела на пятилетнюю племянницу и маленького брата. «А кто у меня? Мальчик или девочка?» – появилась у нее мысль, которая говорила о том, что девушка уже приняла свое новое состояние как должное.

Настя вспомнила вопрос, который задал старый врач, и поняла, почему такой простой вопрос не дает ей покоя: она не была уверена, чей это ребенок. Ивана или Сергея? Со дня венчания с Иваном и незабываемой ночи в баньке в Волковой деревне до близости с Сергеем прошло чуть больше месяца.

«Хорошо, если ребенок Ванин, – неожиданно всплыло в мозгу. – Будет мальчик, назову Иваном». Она обрадовалась и… устыдилась. Потому что подумала: ведь не совсем честно по отношению к мужу выдавать ребенка погибшего любимого за его.

«Скажу всю правду, пусть сам решает», – пришла к правильной мысли Анастасия и сразу же успокоилась.

От пережитого за сегодняшнее утро она почувствовала усталость и легла отдохнуть. Но спать ей не дала пятилетняя Катя, которая, не успев проснуться, стала плакать и просить есть.

С ночной смены пришел Вячеслав. Юноша дал племяннице корочку хлеба, сохраненную с обеда, и та моментально утихла. Зато теперь ее сверлил ревнивый взгляд Андрейки, обиженного, что его обделили. Вячеслав, которому недавно исполнилось пятнадцать лет, мечтал, как и все мальчишки его возраста, убежать из дома на фронт, но ему мешала блокада. Войска, оборонявшие город, возвращали исхудавших пацанов домой, если кому-то из них удавалось добраться до передовой. Славке только и оставались ночные дежурства в составе комбинатовской дружины гражданской обороны. Вместе с другими комсомольцами он во время налетов вражеской авиации дежурил на крышах и чердаках, обезвреживая сбрасываемые немцами зажигательные бомбы, однако не оставлял мыслей о своем более героическом предназначении и даже решил серьезно поговорить с отцом. Но Петраков-старший в последнее время дома практически не бывал.

Работа в отделе отнимала у майора Петракова все время и все силы. Его сослуживец Зубков выявил множество преступлений, связанных с принятием к учету поддельных талонов на хлеб. Объем принятых к учету фальшивок и качество их исполнения было настолько впечатляющим, что начальство укрепилось в версии о наличии в городе подпольной типографии, с помощью которой вражеская разведка и дестабилизирует обстановку. Виктора Солудева, который как раз занимался поисками вражеской типографии, сверяя шрифты с немецких листовок, тут же присоединили к Зубкову. Петракова, которому поручили провести проверку работы продовольственных складов, на которые свозилось все доставленное города по ладожской дороге продовольствие, постоянно поторапливали с результатами. Но результатов не было! Учет на перевалочных базах велся четко, проведенные инвентаризации недостач не выявили.

И все же Петракову не понравились около десятка накладных, по которым отгрузка со склада была произведена в адрес ленгорисполкома. Не на их склад, а в непосредственный адрес городского совета народных депутатов. Экспедитором продовольствия значился некто Серебрицкий, которого Петраков тут же вызвал к себе на допрос (о вызове на допрос работника Ленгорсовета Петраков предварительно отрапортовал своему руководству). Однако в назначенное время экспедитор не явился, а в Смольном пояснили, что он болен. Одновременно из Смольного в управление НКВД приехали несколько человек, и после их беседы с начальником Петракова вызвал Огурцов.

– Что тебе опять неймется? Чего ты так подозрителен к ленгорисполкому? Это уже, майор, попахивает дискредитацией органов государственной власти, – вместо приветствия с порога стал отчитывать его заместитель начальника управления.

Ситуация напомнила Алексею историю с Бадаевскими складами, в которой он оказался прав.

– Я же просто выполняю свою работу, – словно оправдываясь, пожал плечами Петраков.

– И я свою тоже, – недовольно подчеркнул Константин Сергеевич. – Поэтому довожу до твоего сведения, что продовольствие по данным накладным поступило в эвакуационный неприкосновенный запас Ленгорсовета, который находится в ведении заместителя председателя Ленгорсовета и председателя эвакуационной комиссии Брюжалова Семена Ивановича. Он единолично отвечает за его содержимое.

– А где все добро хранится? – поинтересовался Петраков.

– Понятно, что не в Смольном, – усмехнулся Огурцов, – адрес склада в накладные специально не вносился – для сохранения секретности.

– Понятно, – кивнул Петраков. – Тогда тем более нужно проинспектировать резерв, сверить с накладными.

– Нет, эту проверку я отменяю, – тут же категорично высказался Огурцов.

– Экспедитора хоть можно опросить? – не сдавался Петраков.

– Зачем?

– Чтобы хоть на словах получить подтверждение, что продукты по накладным доставлены на склад.

– Ладно, опроси, но без нажима, – строго предупредил Огурцов.

Вернувшись в кабинет, Петраков уточнил домашний адрес Серебрицкого и, вложив в папку бланк протокола, поехал к нему домой.

Инспектор хозотдела Виталий Михайлович Cеребрицкий попал на работу в Ленгорсовет по прямой протекции Семена Ивановича Брюжалова, с которым он познакомился в годы Гражданской войны, когда вместе с Кубышкой занимался спекуляцией антиквариатом. Именно Афанасий Игнатьевич Сосков порекомендовал Семену Ивановичу взять своего напарника на работу в Смольный.

К тому времени сотрудники ВЧК уже вплотную подобрались к группе сбытчиков краденого и спекулянтов антиквариатом, поэтому вслед за Кубышкой уцелевшие и незасвеченные члены банды быстренько «перекрасились» в госслужащих. Стараниями Брюжалова все были рассажены на хорошие «доходные» должности. А вот Серебрицкий был недоволен своим положением. Конечно, жизнь его протекала спокойно. И даже сейчас, во время войны, благодаря исполкомовскому пайку, совсем не впроголодь, как у большинства блокадников. Но душа старого спекулянта не находила себе места при виде продуктовых запасов Брюжалова, которыми тот мог единолично распоряжаться. К пятидесяти трем годам у Серебрицкого не было ни приличной должности, ни семьи, ни друзей. У бывшего, до революции, телеграфиста Октябрьской железной дороги оставались лишь воспоминания о золотом времени в преддверии Первой мировой войны, когда у него, молодого человека двадцати трех лет от роду, были свой абонемент в оперетту и подружка-модистка, коротко стриженная «под мальчика», которой он оказывал материальную помощь в ответ на ее незамысловатые услуги. Хотя к женщинам Серебрицкий был вообще-то менее пылок, его скрытая страсть адресовалась молоденьким юношам. Его первая любовь, миловидный пятнадцатилетний юноша по имени Артур, с которым они вместе учились в реальном училище, раздвоил его личность. Возможно, именно поэтому Виталий Михайлович так и не женился.

В период НЭПа и сексуальной революции, когда можно было все, что ранее запрещалось общественной нравственностью и религией, Серебрицкий, словно в поисках своей юной дореволюционной любви, с головой бросился в омут порока. Имея большие денежные средства, он начал охоту на беспризорных мальчишек. Подыскивая подходящий симпатичный экземпляр, заводил с ним дружбу, подкармливал и даже давал немного денег. Затем, после того как парень был приручен, он приводил его в номер гостиницы, отмывал от уличной грязи, переодевал в нормальную одежду и насиловал. Однажды о его занятиях стало известно милиции, но ему удалось откупиться. Серебрицкий затих. А после того как в Уголовном кодексе появилась статья об ответственности за такие пристрастия, он, уже будучи работником Ленгорсовета, дал себе зарок забыть о своей пагубной страсти. Только однажды, когда его назначили на лето директором пионерского лагеря, сластолюбец не смог избежать соблазна, в банные дни, и пропустил через свои руки большое количество пионеров, которых тщательно намыливал, получая гнусное наслаждение от своих развратных движений. В остальные же периоды своей жизни он старательно сдерживался.

Серебрицкий был на особом счету у заместителя председателя Ленгорсовета Брюжалова Семена Ивановича и пользовался его неограниченным доверием, благодаря в том числе и своему аскетичному, замкнутому образу жизни. Но теперь, в дни войны, привилегированное положение не приносило ему прежнего удовлетворения. Серебрицкий отчетливо осознавал, какую неограниченную власть над людьми в осажденном городе давал доступ к продовольствию. Изголодавшиеся женщины готовы были продавать себя за пайку хлеба, чем пользовались упитанные военные-тыловики и другие мужчины, которые могли себе позволить хорошо питаться и не были обременены моральными принципами. В голову Виталия Михайловича постоянно лезли мысли о сотнях мальчишек, которые доведены голодом до крайности и могли бы стать для него, как когда-то беспризорники, легкой добычей. Имея доступ в хранилище неприкосновенного эвакуационного запаса, куда он доставлял продукты, получаемые по исполкомовской разнарядке, выписываемой Брюжаловым, Серебрицкий каждый раз задумывался над этим и однажды не сдержался – набрав сумку продовольствия, отнес добычу домой – его соседи по коммунальной квартире эвакуировались еще в начале войны, поэтому ему не нужно было прятать изобилие продуктов от посторонних глаз.

Приготовив сытный обед, он отправился прямиком к ремесленному училищу и неподалеку от входа в него достал и закурил папиросу. Виталий Михайлович знал, что папироса послужит лучшей приманкой для подростков. И в самом деле, не прошло и минуты, как к нему стали подходить худющие пацаны, прося оставить покурить. Серебрицкий курил в свое удовольствие, всматриваясь в каждого, пуская в лицо струйку провокационного дыма. Он не торопился, выбирая жертву посимпатичней. В конце концов, оставил окурок одному из них, и тот докурил его под завистливые взгляды друзей. А престарелый сластолюбец тут же закурил новую папиросу, продемонстрировав подростку полную пачку.

– Слышь, мужик, дай одну, – неуверенно попросил парень.

– Дам, если поможешь дрова домой отнести, – кивнул хитрый Серебрицкий на связку досок, которую специально приготовил для этого случая.

– А ты где живешь? На другом конце города? – засомневался худой подросток.

– Ровно пять минут ходу отсюда, – успокоил его Виталий Михайлович.

– А сколько дашь? Если пару, то айда, а если одну, то ищи кого подурнее, – стал торговаться юноша.

– Тебя как звать? – поинтересовался мужчина.

– Валерка, – прищурился парень.

– Родители живы? – уточнил Серебрицкий.

– Отец на фронте, мать умерла, живу с теткой и ее дочкой, – как можно жалостливей отрапортовал парень в расчете, что это послужит ему хорошую службу при торге.

– Бери доски. Пойдем, не обижу, – с трудом скрывая волнение, как можно спокойнее и увереннее произнес Виталий Михайлович.

У дома он дал подростку три папиросы и вдруг предложил:

– А что, может, зайдешь, чайку выпьем?

– У меня же занятия в училище, – неуверенно откликнулся Валерка.

– Жаль, а у меня дома рыбный суп, – продолжал искушать его мужчина. – Думал, может, вместе пообедаем.

Парень застыл в изумлении, не понимая, за что ему так повезло с этим гражданином, который предлагает ему поесть. Одурманенный волшебными звуками, соединенными в слова «рыбный суп», он стоял, сглатывая обильно побежавшую слюну.

– Пойдем… – взял его за руку Серебрицкий, видя и полностью понимая состояние парнишки.

После обеда и чая с блинчиками из ржаной муки Валерка свалился на диван у печки и, словно под гипнозом, стал проваливаться в сон. Сквозь дрему он слышал голос своего «благодетеля», который помогал ему устроиться на диване, снимая с него лишнюю одежду. И вдруг очнулся от неприятного прикосновения, обнаружив себя, к своему ужасу, раздетым догола. Виталий Михайлович также был наг и производил действия однозначного характера, за которые в «ремеслухе» били морду. Валерка почувствовал не злость, не ненависть к мужчине, а глубокое разочарование, поняв, что лишился надежды на сытую жизнь. Он толкнул Серебрицкого и, вскочив с дивана, стал одеваться.

– Как ты похож на Феликса… – разочарованно заскулил извращенец. – Просто его копия! Не уходи, я тебе дам много еды…

Серебрицкий полез под кровать и достал картонный ящик. На глазах у изумленного парня извлек из него такие продукты, которые Валерка и до войны пробовал только по большим праздникам. Несмотря на сытость, паренек опять замер как вкопанный, словно решая для себя трудную задачу.

– Откуда у вас такое? – наконец стряхнул он с себя оцепенение.

– У меня этого много, и ты можешь есть это каждый день. – Серебрицкий почувствовал, что парень в нерешительности, и пытался его уговорить.

Однако Валерка оттолкнул его руку с плиткой шоколада и направился к двери.

– Жрать захочешь – придешь. Приползешь как миленький, – полетели ему вслед слова педераста.

О своем приключении Валерка никому не рассказал. Во-первых, боялся насмешек приятелей, во-вторых, их ведь с дядькой встреча закончилась миром. Юноше хоть и было противно ее вспоминать, но в то же время стало немного жалко пожилого мужчину, который сытно его накормил. Первые два дня Валеркин организм, подпитанный обедом у Серебрицкого, вел себя сносно, мальчик даже подкормил немного племянницу, дав ей четверть от своей скудной пайки. Но на третий день организм запротестовал, требуя калорий.

Занятия в ремесленном училище в тот день были отменены, учеников отправили на работы на мукомольный комбинат. К своему удивлению, Валерка встретил там своего бывшего соседа и приятеля Славку Петракова, который работал грузчиком. Ребята обрадовались неожиданной встрече. На память им сразу же пришла вылазка за слоновьим мясом в зоопарк, которая на долгое время обеспечила их семьи калорийным продуктом. В обеденный перерыв они снова встретились в заводской столовой за порцией вареного жмыха с куском ржавой сельди. Жмых, залитый кипятком, и ломтик селедки только распалили аппетит. Валерка невольно вспомнил про продуктовое изобилие своего недавнего знакомого.

– Хоть бы кусочек черняги добавили… – мечтательно, в тон его мыслям произнес Вячеслав.

– А шоколаду ты бы хотел сейчас поесть? – задал провокационный вопрос Валерка.

– Ой, не начинай, – отмахнулся приятель, – а то опять есть захочется.

– А я мог бы каждый день его есть, если бы мужиком не был, – решил рассказать о произошедшем с ним случае Валерка.

– Да ладно врать! – улыбнулся Вячеслав, решив, что дружок хочет поведать ему какую-нибудь небылицу.

– Я вру? – возмутился Валерка – Тогда слушай…

По мере того как он рассказывал о встрече с неизвестным мужчиной, Петраков-младший вначале удивился везению приятеля. Но потом его охватило чувство омерзения, словно он вляпался в нечистоты, которые горожане выливали на улицы города.

– До сих пор не могу себе простить только одного, – погрустнел в конце рассказа Валерка.

– Чего? – удивленно посмотрел на него Славка.

– Что не взял шоколад, который он протягивал, когда я уходил.

– Так если бы взял, так тогда должен был и остаться, – засмеялся Вячеслав наивности приятеля.

– Грабануть бы его… – мечтательно произнес Валерка, давая понять приятелю причину своей откровенности.

– Ты чего? – удивился такому предложению его приятель.

– Он говорил, что у него продуктов – море. – У Валерки глаза блестели голодным лихорадочным блеском. – Представляешь, каждый день предлагал питаться так.

– Ну и что? – злился на приятеля Вячеслав, а сам вдруг почувствовал растущее желание выкрасть дефицитные продукты.

– Так, значит, они где-то припрятаны. Не дома же он их хранит.

– А что там было? – попросил напомнить содержимое ящика Вячеслав.

– Рыбные консервы всякие, крабы там, икра черная, – сглатывая накатывавшую слюну, начал перечислять Валерка, – тушенка, шоколад, ананасы в банках…

– Хватит! – прервал его Славка, не способный уже переносить эту пытку.

– Выследить бы его, а потом подломить складик, – мечтательно произнес приятель.

– Когда и как его выслеживать? Я работаю, ты учишься. А если никакого склада нет и просто у него в квартире все хранится? – выдал свою версию Вячеслав.

– Ну и чего? – требовал конкретики Валерий. – Квартиру обнести проще простого, он теперь каждый день появляется у ремесленного училища. Меня, гад, выглядывает.

На следующий день, по предварительной договоренности и действуя согласно заранее разработанному плану, ребята отпросились, сославшись на комсомольское поручение. Ко времени появления возле ремесленного училища Серебрицкого они уже были на наблюдательных постах.

Мужчина пришел точно в срок и, прислонившись к столбу радиоретранслятора, закурил папиросу. Возле него стайкой стали крутиться учащиеся училища, но он на них не реагировал, сосредоточив свое внимание на входных дверях.

– Ну чего, я пошел? – без оптимизма спросил Валерка.

– Может, не надо? Черт с ним и с его жрачкой, – засомневался Вячеслав.

– Ага, – иронично хмыкнул приятель, – сам-то понимаешь что говоришь? Как можно от такого отказываться?

Вячеслав видел, как его друг вышел из училища. Мужчина сразу оживился и поспешил к нему навстречу. Угостил его папиросой и стал его в чем-то убеждать. Через минуту Валерка бросил окурок, и они пошли в сторону дома мужчины. Вячеслав, чтобы не потерять их из виду, выскочил из здания ремесленного училища и пошел за ними на достаточном, чтобы не быть обнаруженным, расстоянии. Дойдя до подъезда дома, мужчина и подросток остановились. Мужчина зашел в подъезд, но придержал дверь, приглашая юного гостя.

«Чего-то Валерка нервничает, – подумал Вячеслав. – Мы же обо всем договорились. Может, он меня не видит?»

И он выглянул из-за угла дома, чтобы попасться на глаза приятелю. И точно, Валерка, увидев друга, облегченно вздохнул и вошел в подъезд.

«Третий этаж, квартира направо, кажется», – вспомнил инструкции приятеля Вячеслав, заходя следом. Наверху хлопнула дверь в квартиру. Славка подошел к ней и, приложив ухо к холодной створке, стал вслушиваться. Внутри стояла тишина. По их договоренности, Валерка должен был убедиться, что продукты на месте, и уж тогда открыть дверь Славке. Затем ребята собирались связать мужчину и вынести все съестное. Однако в квартире по-прежнему было тихо. Славка представил: его друг сейчас уплетает предложенные ему вкусности и не торопится выполнять задуманный план. Ему стало обидно и захотелось уйти. Неожиданно ему показалось, что внутри раздались какие-то звуки, и он напрягся в ожидании, когда дверь наконец-то откроется. Но звуки смолкли, и опять потянулись томительные минуты ожидания. Прошло еще какое-то время, а затем раздался скрежет отодвигающейся задвижки, и дверь стала медленно открываться. На пороге показался бледный, как смерть, Валерка. На его одежде и руках виднелись пятна крови, и Вячеслав почувствовал неладное.

– Заходи! – Валерка схватил Славку и резко втянул в квартиру.

Вячеслав влетел в помещение, а его приятель выскочил на лестничную клетку, проверяя, все ли там тихо.

– Что? – прошептал Вячеслав.

– Все уже сделано, – вернувшись в квартиру, произнес Валерка.

– Что сделано? Где… – не понял Петраков-младший.

– Он на кухне, – отстраненно ответил приятель, увязывая в узел скатерку с несколькими банками консервов и пакетиками с крупами. – Продукты мы с тобой потом поделим, сейчас уходить надо.

Вячеслав, ведомый тревожным любопытством, прошел в глубь квартиры и осторожно заглянул на кухню. Серебрицкий лежал на полу, неестественно скрючившись в луже крови, которая натекла из разбитой головы. Рядом с головой валялось и орудие убийства – тяжелый пестик от ступки, которая стояла тут же, на кухонном столе.

– Ну, ты где? – в кухню зашел Валерка.

Увидев выражение лица приятеля, пояснил, отвечая на его немой вопрос:

– Он стал ко мне приставать…

– По закону военного времени за это расстреливают, – испугался Вячеслав.

– У тебя отец майор НКВД, и ты дрейфишь, а я труса не праздную, – поддел его Валерка. – Он же педераст, такие люди не должны жить.

Они осторожно покинули квартиру, вначале убедившись, что на лестничной площадке никого нет. Так же вышли на улицу. Пройдя около сотни метров, Вячеслав стал прощаться. Валерка, словно о чем-то вспомнив, засунул руку в узел и достал из него две консервные банки.

– Смотри, не вздумай кому взболтнуть, – с угрозой в голосе протянул он приятелю, словно плату за молчание, драгоценную еду.

– Что я, умалишенный? – зло отрезал Вячеслав, принимая консервы. – Это ж все равно что на себя донести.

– Во-во, – согласно кивнул приятель и, расщедрившись, извлек из кармана полушубка целую пачку «Красной звезды». – На еще папирос. Больше дать не могу, мне еще надо Кощею поднести, а то он меня на дело не возьмет.

Петраков-младший знал про Кощея – высокий и худющий семнадцатилетний парень, учащийся последнего курса ремесленного училища и второгодник, был заводилой самых оголтелых пацанов «ремеслухи». До войны он водил свою «банду» мериться силами с курсантами Нахимовского училища, и об этих побоищах по городу ходили легенды. Теперь же поговаривали, свой авторитет он использовал для того, чтобы с самыми смелыми и оголодавшими ребятами совершать налеты на подвозчиков хлеба и продуктовые ларьки. Не гнушался он квартирными грабежами и всем прочим, что позволяло либо поесть, либо поменять на продукты и снова поесть. Одним словом, выжить. Новых членов в его шайку принимали при условии, что новичок сделает продуктовый взнос, своим великолепием и дороговизной подтверждающий, что был получен в обход закона. Так Кощей и его приближенные убивали двух зайцев: во-первых, получали дорогую еду, а во-вторых, зная, что она либо украдена, либо отобрана, приобретали «достойного» товарища.

После принятия присяги начались суровые, боевые будни. Батальон капитана Зверева занялся освоением блиндажей и окопов, доставшихся от предыдущего строевого батальона, который отправился на переформирование. Кроме того, пока не сошел лед, бойцы вынуждены были нести патрулирование на дальних подступах, в трех километрах от берега. Немцы на этом направлении пока не проявляли активности, сосредоточив свои усилия на флангах, что давало возможность необстрелянным бойцам хоть немного пообвыкнуть. Мазут попытался наводить свои порядки, пытаясь подчинить себе других, однако комбат после одной из стычек предупредил, что за неуставные взаимоотношения будет сразу же отдавать под трибунал и расстреливать. Блатные утихомирились. Мышкин с первого дня прибытия в батальон стал внимательно изучать личный состав, выбирая тех, с кем переходить к немцам. Преимущественно старых уголовников, которых легче к этому склонить. Он решил посоветоваться с Иваном, и после отбоя они вышли из казармы.

– Задача… – узнав тему разговора, задумался Цыган.

– Хорошо бы уговорить тех, кто сам хочет перебежать к немцам или дезертировать из Красной Армии, – уточнил Сергей.

– Да половина батальона разбежались бы, как крысы, дай только волю, – усмехнулся Зарецкий. – А в другой половине очень разные люди подобрались. Кроме уголовников есть и дезертиры, и… – начал перечислять Иван.

– Дезертира одного хватит – меня, – прервал его Сергей. – Давай лучше среди уголовников искать кандидатов.

– Ну, тогда лучше Мазута с его шавками не сыскать, – моментально определился Иван. – Он вор авторитетный, поэтому любую проверку пройдет.

– Что ж, начнем его потихоньку готовить, – определился Мышкин. – Если он побежит с нами, то и своих шестерок прихватит. Как раз полный комплект в группе.

– А сколько нас побежит? – уточнил Цыган.

– Человек пять надо бы. Мне тогда, с моей чистой биографией, полегче будет замаскироваться среди отъявленных уголовников, – пояснил Сергей.

– Надо еще неуголовника взять, чтобы ты глаза фрицам не мозолил, – предложил Иван, который не знал, как подойти к сотруднику НКВД с вопросом о Николке, которого не хотел оставлять одного, понимая, что без него тот не выживет.

– Да, наверное, ты прав, – задумался Мышкин. – Всех нас немцы по очереди опрашивать будут, а потом сопоставлять показания. Как бы мне не засветиться.

– Может, Николку взять? – предложил Иван.

– Но он же не совсем в себе, – засомневался Сергей.

– Зато тоже проходит как уклонист от призыва, – гнул свое Иван. – И социальное происхождение у него в порядке – сын попа, расстрелянного ВЧК.

– Пожалуй, ты прав, – согласился Мышкин.

– Вот и ладненько, – обрадовался Цыган.

– Мазута тебе придется на себя взять, меня он и слушать на эту тему не станет, а ты все же вор, – поставил ему задачу старший.

– Так надо бы, чтобы было время и место, где побазарить с ним. Мы же теперь солдаты, люди подневольные, а в казарме ушей много, – пожаловался Цыган.

– Это я устрою – успокоил его Мышкин. – Иди отдыхай, а мне еще кой-куда сходить надо.

– Где второй? – поинтересовался у Цыгана дневальный, который видел, как он уходил с Мышкиным «по нужде».

– Запор у него, – соврал Иван, – боюсь, еще не скоро появится, бедолага.

– С нашего-то пайка? – пожал плечами солдат, удивляясь, что со скудного питания кто-то испытывает такие проблемы.

После ухода Зарецкого Мышкин постоял немного, проверяя, нет ли за ним слежки, а затем направился к деревенской хате, в которой поселился командир батальона капитан Зверев, и постучал в окно.

– В чем дело, боец? – рыкнул тот, выйдя на крыльцо. – Вам что, команда «отбой» не понятна?

– Я Мышкин, – представился старший лейтенант, – Приматов должен был про меня сказать.

– Значит, прибыл уже! – Зверев изменил тон и пожал ему руку.

В хате комбат поставил на стол вареную картошку, кусочек сала, соленые огурцы. И, конечно, спирта плеснул по кружкам.

– Ну, давай, разведка, за встречу, – чокнулся он с Мышкиным. – Чтобы у вас все прошло гладко. Когда планируешь начало операции?

– Как только с составом группы определюсь. Надо к народу присмотреться, – пояснил Мышкин. – Кстати, помощь требуется.

– Все, что могу… – по-деловому кратко отреагировал комбат.

– Нужно моего человека свести в наряд с одним из блатных, чтобы им никто не помешал обстоятельно поговорить.

– Запросто, – кивнул Зверев. – Что еще?

– Давай согласуем план перехода к немцам, чтобы все прошло достоверно и четко, – рассказал о главной задаче Сергей Мышкин.

– Тоже проблем не вижу, – улыбнулся комбат, плеснув в кружки очередную порцию спирта. – Проводы предателям Родины устроим шумные. Палить по вам будут по-настоящему.

– Не перестарайтесь, – озаботился Мышкин. – Нам же задание выполнять, а для этого живыми нужно остаться.

– Не дрейфь, старлей, у меня ящик холостых патрон завалялся, так что все будет в лучшем виде.

Они еще раз выпили.

– Слушай, Мышкин, а ты не боишься к немцам в лапы идти? – неожиданно посерьезнел Зверев.

– Боюсь, – честно признался старший лейтенант, – но вида не показываю. К тому же я не один.

– Ты что, на уголовника ставишь? – изумился Зверев – Он же тебя продать может, если немцы прижмут. Что я, блатных не знаю?

– Этому я верю, человек проверенный, – заступился за Цыгана Мышкин.

– Смелые вы там, в НКВД, однако… – хмыкнул Зверев. – А по мне так проще в атаку идти, под пули, чем притворяться прихвостнем фашистским и доказывать немцам свою преданность.

– Приказы не обсуждают, – жестко поправил комбата Мышкин.

– А я чего? – опомнился капитан. – Я про то, что сам не смог бы вот так.

– Ну все, мне пора, – заторопился Мышкин.

Утром, на разводе, старшина объявил в наряд на рубку дров Зарецкого и Мазута.

– Старшина, а кто дрова-то рубить будет? – раздался из строя удивленный голос Мазута. – Воры работать не могут.

– Ты не в лагере, рядовой Мазуров. Здесь, на фронте, за невыполнение приказа я тебя лично, тля блатная, расстреляю, – вскипел старшина, который не привык, чтобы бойцы вступали с ним в перепалку.

– Ну, это мы еще посмотрим, кто кого первым… – тихо, чтобы слышало только его ближайшее окружение, процедил сквозь зубы Мазут.

Наряд на рубку дров назначался для обеспечения топливом кухни, казарменного корпуса и хат, где проживали офицеры. Получив колун и двуручную пилу, воры отправились к месту заготовки дров. Всю дорогу до места Мазут поносил старшину.

– Я ему «форточку-то» закрою раз и навсегда, в первой же атаке калган продырявлю, – кипел вор.

– Оставь злость на фрицев, – осторожно встрял в его монолог Цыган.

– А че фрицы? Мне немцы ничего плохого не делали, – не унимался Мазут. – Не они меня в лагеря сажали, а всякие тупоголовые активисты типа старшины нашего.

– Так фашисты нашего люду сколько покосили, – заспорил на интересующую его тему Зарецкий.

– Какого нашего? – зло посмотрел на него Мазут. – Немцы жидов да комиссаров валят. А простому люду, поговаривают, зла не чинят.

– Ну да, ты все по уму толкуешь. Только какой толк себя изводить без интереса? – продолжал свою тему Иван.

– Ты, Цыган, что сказать хочешь? Или так, порожняк гонишь? – подозрительно глянул на него Мазут.

– Я про то, что нам с тобой один хрен погибать. Если остаться здесь, так от немцев, а побежим с фронта – свои грохнут, – нарисовал мрачную картину Иван.

Мазут задумался, наконец замолчав. Они подошли к наваленному кругляку. Один из стволов лежал на козлах. Иван поставил на него пилу, пропилил направляющую бороздку, призывая всем своим видом второго вора взяться за свободную ручку.

– Да ладно, Мазут, давай разомнемся. Вспомни, сколько в лагерях леса повалено, не впервой же, – подначил его Цыган.

– Ответь вначале, ты на самом деле серьезное толковище затеял или попусту базарил? – Опытный вор подметил, что Зарецкий явно не досказал, что хотел.

– Я никогда базарилом не был, – осторожно отреагировал Цыган.

– А ведь за тобой «непонятка» осталась, – вспомнил Мазут малявы от Деда, приходившие в Кресты. – Предъява была к тебе, что ты ссученный.

– Это наши с Дедом разборы, – возразил Цыган. – Встречусь – спрошу с него за все. А пока я хочу выжить назло всем. А поэтому ищу нескольких надежных товарищей, чтобы пофартовей вместе шифернуться отсюда.

– Сам же сказал – свои грохнут, поймают, – с недоверием покачал головой Мазут, – опять, Цыган, не договариваешь.

– Но ты же кумекаешь, о чем я? – вместо ответа усмехнулся Иван. – Про такие вещи вслух базарить опасно.

– А ты нарисуй на снегу. – Мазут поднял ветку и передал Цыгану.

Иван молча нарисовал немецкую свастику и тут же растер рисунок ногой.

– Меня хочешь под это подвести? – нахмурился вор, берясь за ручку пилы, чтобы звуки заглушили опасный разговор.

– Три человека уже есть, мне нужны еще двое, – гнул свое Зарецкий.

– Есть план? – поинтересовался Мазут.

– Есть.

– Кто эти люди? Из блатных? – уточнил Мазут.

– Нет, фраеров подтянул, чтобы было кем прикрыться, – схитрил Иван.

– Если план не лажа, то на меня с Дрыном можешь рассчитывать, – согласился Мазут. – Не хочу за своих тюремщиков кровь проливать.

– План фартовый: рванем из патруля, когда наш взвод в наряд на озеро поставят, – раскрыл карты Иван.

– А в какую сторону идти ночью? Не собьемся? – засомневался Мазут. – Как бы опять на наших не выйти…

– Все будет в ажуре. Фраер, которого беру в дело, имеет часы с компасом. К тому же он местность знает – до войны в рыбколхозе на Ладоге промышлял, – привел убедительные доводы Зарецкий.

– А второй кто?

– Мой знакомый, тот, что обмундирование выдавал.

– А дурак тебе этот зачем? – удивился Мазут. – От него какой навар?

– Ты же работать не любишь, а он деревенский, к труду привычный, если что, за троих потащит.

– Шестеркой берешь? – усмехнулся Мазут. – Одобряю.

Подготовка в разведшколе шла своим чередом. Нецецкий отбраковал половину кандидатов на засылку в русский тыл по причине их плохой приспособляемости и недостатка необходимого опыта. Обер-лейтенант Шнип потребовал письменного изложения всех аргументов.

– Да чего писать? Я не дюже грамотен, – стал сопротивляться хитрый Дед. Ему не хотелось оставлять письменные доказательства своего сотрудничества с немцами.

– Для того, господин Нецецкий, чтобы немецкое командование смогло должным образом оценить обоснованность вашего заключения по кандидатам, – строго отчеканил Григорий Иванович.

– Вы же сами, господин обер-лейтенант, меня предупреждали, что провал курсантов по причине их плохого тестирования может негативно отразиться и на мне, – возразил Дед. – Я и так пошел на сделку с совестью, по-хорошему, их всех забраковать надо было.

– Поэтому и нужно изложить критерии отбора, чтобы ни у кого не возникла мысль, что вы саботируете работу. Если не сказать большего… – многозначительно произнес Шнип.

– Вот даже как? – прищурился Дед. – А я не наживу себе врагов среди тех, кто привез весь этот сброд в школу? Вы же тоже занимались подбором кадров.

– За свои кадры я спокоен, – ухмыльнулся обер-лейтенант.

– Только я и Христофоров могли бы чего-нибудь изобразить, – кивнул в знак примирения Дед. – Хотя Сверчок все же слабоват, за ним присмотр нужен.

– Ну а те, которых вы все же, в результате сделки с совестью, не выбраковали? Они чем вас не устраивают?

– Среди оставшихся кандидатов нет ни одного по-настоящему блатного, не говоря уж о ворах. Крестьяне, которые, кроме как о жратве, ни о чем больше думать не могут. К тому же никто из них не был в Ленинграде. Как же они будут ориентироваться в блокадном городе, где даже транспорт не ходит? – продолжал отстаивать свою позицию Нецецкий. – У милиционеров, что ли, спрашивать станут, как им пройти?

– Ваши аргументы небеспочвенны и мне понятны, – согласился с его доводами Шнип. – Однако… Что имеем, с тем и работаем. Идет война, на которой не обойтись без жертв. Будем их использовать как одноразовых солдат.

– Которые вряд ли успеют хоть что-то сделать, – стоял на своем Дед.

– Тогда в отправляемую группу придется ставить старшим одного из вас, – строго произнес Григорий Иванович.

– Так нас всего двое? – Дед почувствовал, как неприятный холодок страха пробежался по его спине.

– Первая группа должна закрепиться и создать плацдарм – необходимые условия для принятия последующих. Это очень ответственная и сложная задача, и вероятность провала необходимо свести к минимуму, – произнес Шнип с такой интонацией, что Дед понял: все уже давно решено.

– Кто пойдет, я или Христофоров? – впрямую задал он вопрос.

– В первой группе Бронислав Петрович, у него лучше биография, – успокоил старого уголовника офицер.

– Он как раз меня недавно просил замолвить за него словечко, – усмехнулся Дед. – Все хотел быть выше по положению, чем его сослуживцы.

– И мы сможем ему в этом помочь. – Обер-лейтенант встал, показывая, что разговор подошел к концу. – А вы все же изложите на бумаге свои аргументы.

– Да уж, видно, придется, – перестал сопротивляться уголовник, радуясь, что остается, в отличие от Христофорова, в безопасности.

Вечером Нецецкий не удержался, «порадовал» Бронислава Петровича.

– Сверчок, сегодня я поговорил о тебе со Шнипом, и он обещал назначить тебя старшим группы, – издалека начал старый вор, развлекаясь.

– Не знаю, как тебя благодарить! – встрепенулся Христофоров. – А старшим какой группы?

– Ну, может быть, отделения, а может быть, и взвода, – продолжал дурачить его Дед.

– Лучше бы взвода, – мечтательно задумался Христофоров. – Это же практически унтер-офицерская должность.

– Да, Сверчок, быть тебе унтером, как пить дать, – еле сдерживая смех, заверил его Дед.

На следующий день Христофорова вызвали к руководству школы, и в результате беседы Брониславу Петровичу стало ясно, какое повышение его ожидает. В разговоре, кроме обер-лейтенанта Шнипа, принимали участие еще два офицера – капитан и майор военной разведки.

– А какое будет у группы задание? – едва выговорил пересохшими от страха губами назначенный старший диверсионной группы.

– Ваша задача, – стал крикливым, неприятным голосом пояснять майор, чьи слова переводил Шнип, – проникнуть в город и легализоваться. Документы у вас подлинные, так что сделать это будет несложно. Затем вы должны через нашего человека создать материальную базу для вербовки несовершеннолетних блокадников и начать с их помощью диверсионную работу. Тоже простая задача.

– Несовершеннолетние? – удивился Христофоров.

– Ничего удивительного, – переводил Григорий Иванович слова молчавшего до сих пор капитана абвера. – Комиссары сами подбросили нам превосходный материал для вербовки. В городе детский паек выдается до двенадцати лет, а на работу принимают с шестнадцати. Все подростки с двенадцати до шестнадцати лет получают иждивенческий паек, на который просто невозможно выжить. А в этом возрасте организму, наоборот, требуется очень много питания, чтобы обеспечить необходимый рост и развитие. Тем самым несовершеннолетние готовы за продукты на любые преступления, и их можно использовать в любых направлениях.

– Какова численность группы? – задал следующий вопрос Христофоров.

– Кроме вас еще два курсанта, с которыми познакомитесь после разговора.

– Я могу высказать свое мнение по ним? – уточнил Бронислав Петрович, помня ругань Деда в адрес набранных курсантов.

– Мнение высказать можете, но заменять их не будут, поскольку эти двое – самое лучшее, что есть на сегодняшний момент в школе.

– Когда отправка? – выдохнул разочарованный беседой Христофоров.

– Узнаете вместе с дополнительными инструкциями за несколько часов до начала операции.

В учебном классе Бронислава Петровича ждали два курсанта разведшколы, с которыми ему предстояло вернуться в Ленинград. Видимо, знавшие, что их вызвали на беседу с непосредственным командиром, они вскочили с парт, вытянув руки в немецком приветствии. Бронислав Петрович немного растерялся, поскольку, несмотря на свое желание быть начальником, не имел соответствующего опыта. Однако он не подал вида.

– Меня зовут Бронислав Петрович Христофоров, – сказал первое, что пришло в голову, бывший артист и попросил их представиться.

– Курпатый Миша, – вскочил цветущего вида рыжий детина.

– Финютин Артур, – назвался худощавый, с ярко выраженными надбровными дугами парень.

Христофоров приказал последнему выйти и подождать за дверью, а оставшемуся предложил рассказать о себе и о том, как попал сюда.

Курпатый оказался родом из Львовской области из крепкой крестьянской семьи, которую от полного раскулачивания и высылки спасло то, что его старший брат воевал в Гражданскую в Красной Армии. Михаил работал трактористом в колхозе. Мобилизованный в начале, он попал со своим подразделением в окружение. Изголодавшие и измученные, солдаты пытались выйти к своим. Группа заночевала на небольшом украинском хуторке и была арестована местной полицией, а затем сдана в гестапо. На предложение о сотрудничестве Курпатый не раздумывая ответил согласием и был отправлен во вновь созданную под Ленинградом разведшколу.

– За что Советскую власть не любишь? – задал провокационный вопрос Христофоров, пытаясь хоть немного понять подчиненного.

– А за что мне ее любить? – пожал плечами Курпатый. – Хозяйство отобрали, с голодранью сравняли, дышать не давали. Жили все время под страхом, что придут и арестуют. Брата отца раскулачили и сослали.

Определившись для себя с личностью первого подчиненного, Христофоров позвал второго, оказавшегося бывшим беспризорником, который до самой войны бродяжничал по необъятным просторам Родины, подрабатывая мелким воровством и карточными играми. К двадцати семи годам он имел две судимости, язву желудка и устойчивую ненависть ко всем работникам милиции и других государственных ведомств. Однако в начале войны государство вспомнило о его существовании, мобилизовав на борьбу с немецкими захватчиками. Эшелон, который вез рядового Финютина, попал под авиабомбежку, в результате которой все разбежались. Артур занялся привычным делом, совершая кражи в пустующих домах, хозяева которых бросили все нажитое, спасаясь от немцев. За этим занятием он и был пойман немецкой военной полицией. Дальше все как у Курпатого: гестапо, подписка о сотрудничестве, служба в полиции, потом разведшкола.

Христофоров впал в уныние, поскольку эти двое показались ему совершенно ненадежными людьми. После собеседования его вызвал к себе Шнип. Григорий Иванович поинтересовался его впечатлением, хотя по лицу сразу все понял.

– Господин обер-лейтенант, почему они? – не скрывал паники Христофоров. – У них же мозгов не хватит, чтобы найти выход в сложных ситуациях.

– Господин Христофоров, успокойтесь, – выслушав его речь, хладнокровно обронил обер-лейтенант. – Для того чтобы выжить, нужно не образование, а звериное чутье, которого у этих двух с избытком. К тому же они самые предсказуемые и лояльны к нам, что уже доказали своими действиями.

– Чем же? – недоверчиво произнес Бронислав Петрович.

– Они прошли вербовку через участие в казнях красноармейцев, евреев и других антисоциальных элементов. Так что точно не побегут в НКВД.

– Ну, если только так… – удивился и немного успокоился Христофоров, приняв этот весомый аргумент.

Известие об убийстве Серебрицкого повергло Алексея Петракова в изумление, и у него возникло ощущение, что нечто похожее с ним уже происходило. Ну да, так начиналось расследование по Бадаевским складам – с убийства его начальника. «Вот дверка в ленгорисполком и захлопнулась, перед самым моим носом», – проанализировал мысленно последствия произошедшего с важным свидетелем майор милиции. Причем он испытывал не разочарование, а скорее облегчение от того, что на сей раз не попадет в немилость властей из-за своей дотошной принципиальности. Однако из профессионального любопытства Петраков решил съездить на место преступления.

Труп уже увезли на вскрытие, на полу в кухне об убийстве напоминал очерченный мелом контур тела и темно-бурое пятно крови. По беспорядку в комнате можно было понять – преступник что-то искал. Машинально поинтересовавшись снятыми отпечатками, он уже собрался уходить, но неожиданно почувствовал, как под его подошвой что-то захрустело. Взглянув на пол, к своему удивлению, обнаружил рассыпанные крупинки риса. Представить, что подобная драгоценность могла быть рассыпана в результате небрежности хозяина, в такое голодное время он себе представить никак не мог. Значит, рис рассыпали, когда впопыхах уносили продукты с места убийства.

«Видимо, кто-то узнал, что Серебрицкий хранит дома дефицитное продовольствие», – предположил опытный оперативник. Следуя своей интуиции, Петраков открыл дверцу остывшей «буржуйки». В топке среди золы обнаружил не успевшие сгореть обрывки бумаг. На одной из них ему удалось прочитать слово «Балык», название дорогущего и по довоенным меркам продукта. «В одной из накладных значились два ящика консервированного балыка осетровых рыб», – отреагировала на явно не случайное совпадение память.

Петраков дал поручение следователю вписать находку в протокол и приобщить к делу. В течение дня майор установил, что данные консервы в продуктовые пайки работников ленгорисполкома не входили, а после повторного изучения накладных пришел к выводу, что банка наверняка из партии, которая была вывезена Серебрицким в адрес исполкома и подлежала хранению на складе неприкосновенного эвакуационного запаса.

«Опять я нарыл злоупотребление государственных служащих», – подвел он печальный итог, вновь испытывая стойкое ощущение повторения событий и понимая, что всего этого недостаточно для каких-либо конкретных утверждений и разговора с начальством. И тогда Алексей Матвеевич решил для себя: «Надо запастись терпением».

Кроме майора Петракова, еще одного человека известие об убийстве Серебрицкого повергло в изумление и досаду. Это был Семен Иванович Брюжалов, смерть подручного доставила массу неприятностей. Безусловно, Брюжалову было важно знать, от чьих рук погиб его человек и не является ли убийство началом его провала. Поэтому, желая быть в курсе происходящего, он моментально организовал реакцию властей города, чтобы милиция постоянно докладывала о ходе расследования наверх. Однако более всего Брюжалов был обеспокоен тем, где взять надежного человека, который бы следил за продуктовым складом исполкома, в котором хранилось и его собственное неучтенное продовольствие. Из тех, кто числился в его резидентуре, на эту должность подходящих кандидатов не было. Кроме, пожалуй, одного сотрудника милиции, занимающегося несовершеннолетними. Но его переход на работу в ленгорисполком было бы трудно утрясти межведомственно. Да и привлекать к нему внимание в планы Брюжалова не входило.

Погрузившись в раздумья по дороге с работы домой, Семен Иванович чуть не проехал развалины одного из жилых домов на Лиговском проспекте. Для него это были не просто руины, а место, где находился тайник, через который он обменивался сообщениями с немецкой разведкой.

– Тормози, приспичило, – резко скомандовал Брюжалов водителю.

– Так, может, до дома доедем, темно ведь уже, – попытался проявить осмотрительность шофер.

– Не хочу терпеть, – недовольно буркнул чиновник.

Пройдя по чудом уцелевшей лестнице на второй этаж разбомбленного дома, Брюжалов вошел в квартиру, от которой остались две стены и небольшая площадка-прихожая, надавил на край одного кирпича, тот провернулся и оказался полым. Внутри лежала записка, которую он прочитал при свете керосиновой зажигалки, а потом сжег.

– Надо же, вас часто здесь прихватывает, – оживился с его приходом водитель, – именно у этих развалин.

– Ты лучше за дорогой следи, – оборвал, недовольный наблюдательностью шофера, Брюжалов.

Он размышлял сейчас над полученным сообщением, где говорилось, что завтра в город будет заслана группа в количестве трех человек и что старшим группы является хорошо известный ему Бронислав Петрович Христофоров.

«Вот его и поставлю на место Серебрицкого», – с удовлетворением решил резидент немецкой разведки.

В квартире Семена Ивановича ожидал сюрприз в лице подруги своей дочери, причем Вера, несмотря на позднее время, домой явно не торопилась. Жена знаком позвала его в другую комнату, дав понять, что хочет о чем-то рассказать. И, закрыв дверь, сообщила:

– Отчима и мать бедной девочки арестовали.

– За что? – сделал удивленное лицо Брюжалов, лично написавший донос.

– Не знаю, – был ответ жены. – Дочка просит разрешить Вере у нас пожить.

– Надеюсь, ты ей объяснила, что мне не полагается привечать членов семей врагов народа? – возмутился Семен Иванович.

– Папа, она откажется от родителей! – влетела в комнату, видимо, подслушивавшая за дверью дочь. – Тем более это не отец ее, а отчим.

Брюжалов задумался. Он, не ожидая, что донос аукнется таким образом, кивнул:

– Позовите Веру, я хочу с ней переговорить.

Жена с дочерью вышли, и в комнату робко вошла бледная, но все равно красивая девушка. «Миленькая», – подумалось Семену Ивановичу.

– Скажи, Вера, за что арестовали твоих родителей? – начал он беседу.

– Я не знаю. Следователь, который обыск проводил, искал поддельные документы на эвакуацию, – слабым, дрожащим голосом вымолвила девушка.

– А твой отчим на военном заводе работал?

– Да.

– А ты любила своего отчима?

– Нет.

– Почему?

– Приставал ко мне, матери грубил, – как на духу призналась Вера.

– А ты матери о его приставаниях говорила?

– Нет, мне стыдно было, – засмущалась Вера.

– Он тебя насиловал? – Брюжалов почувствовал, что тема забирает его все больше.

Девушка, не способная произнести больше ни слова, молчала, покрываясь краской.

– Ну ладно, чего я тебя так расспрашиваю? – одернул себя Брюжалов. – Хорошо, оставайся у нас на первых порах, а там посмотрим.

– Спасибо! – обрадовалась Вера и вышла из комнаты. Проводив ее внимательным взглядом, Брюжалов поймал себя на мысли, что оставил подругу дочери исключительно по одной причине – она ему приглянулась, он ее возжелал. Попав в зависимость от него, Вера могла стать для него легкой и приятной добычей. А того, что давалось легко и без риска, Брюжалов никогда не упускал из рук.

Анастасия посетила-таки гинеколога. Женщина-врач из-за царившего в кабинете холода не стала ее осматривать, а расспросила про мужа и поставила срок беременности по первому дню близости. С одной стороны, это принесло Насте какое-то облегчение, поскольку отцовство Сергея нашло свое подтверждение после официальной записи в ее карте. С другой стороны, ей стало обидно за погибшего Ивана, у которого теперь не оставалось продолжения на земле. Анастасии хотелось, чтобы ребенок был от Ванечки, ведь тогда она бы могла оживлять образ любимого, глядя на его ребенка. Но поймав себя на такой мысли, она устыдилась перед мужем и поругала себя за то, что отдает предпочтение мертвому человеку перед живым.

«Все, решено. Больше никаких сомнений. Это ребенок Сергея, – подумала Настя. – Моя задача сохранить ребенка».

А врач, худая, восточного типа женщина с черными густыми бровями на белом лице, вдруг спросила:

– Вы не курите?

– Нет, – ответила девушка, уверенная, что доктор обеспокоена ее здоровьем.

– Жалко, – вздохнула женщина.

– Так мне же нельзя, – словно оправдываясь, произнесла Настя.

– При чем тут вы? – устало произнесла гинеколог.

Во время приема она то и дело открывала один и тот же ящик стола и проводила рукой по его дну, словно надеялась зацепить затерявшуюся папироску. Но на ее ладони оставались лишь две-три табачные крошки.

– Забеременеть сейчас случается в основном женам военнослужащих – у них паек приличный, – словно сама с собой заговорила врачиха, в очередной раз не найдя папиросы. – Беременность у горожанки – исключительная редкость. У вашего мужа, видимо, паек хороший?

– Он сейчас на фронте, – напомнила Настя.

– В городе не принимали родов уже две недели, – продолжила мысли вслух врач. – Да и как можно выносить ребенка при таком питании и физических нагрузках? Так что, деточка, хочешь родить ребеночка – питайся соответствующе.

Настя поднялась, но в дверях ее догнал очередной вопрос гинеколога:

– Вы сказали, отец ваш в милиции служит?

– Да.

– И он, наверное, курит?

– Да, – не понимая цели вопроса, кивнула Настя.

– Когда вы в следующий раз придете на прием, принесите мне одну папироску. Хорошо, деточка?

Разговор с врачом посеял в Насте тревогу за будущего ребенка. Обеспокоенная, девушка решила посоветоваться с матерью.

– Неужто я не понимаю, что тебе сейчас нужно лучше питаться? – расстроилась Лариса. В ее глазах стояло отчаяние. – Ну, от себя-то я могу тебе добавить, но это же мизер. А от детей разве можно оторвать?

– Да ты что? – вскипела Настя. – Даже не думай о таком! Чтобы я от малышей себе хоть кроху взяла?!

– Жаль, Сережи нет в городе, он бы что-нибудь обязательно придумал, – вспомнила про зятя Лариса.

– Может, с отцом поговорить насчет работы? – задумалась Анастасия.

– Ой, может, и правда тебе в их комиссариат устроиться? – оживилась мать. – В управлении как-никак обеды дают.

Вечером Лариса рассказала мужу о визите дочери к врачу.

– Да какое сейчас усиленное питание? – сморщился, словно от боли, Алексей. – Пусть за счет моего пайка как-то выкарабкивается, а я на столовских обедах перекантуюсь.

– Твой паек и так частично идет на детей, – покачала головой жена, – без этой добавки Катя с Андрейкой оголодают.

– Значит, как Господу будет угодно, – не видя выхода, вспомнил про Бога Петраков. – Если не выносит, значит, родит после войны. Молодая, чай, еще.

Но от переживаний и душевной боли он так закусил губу, что пошла кровь.

– Мы с дочкой тут подумали… Может, ей к тебе в управление устроиться? – перешла к главному вопросу Лариса. – На какую-нибудь легкую бумажную работу.

– А учеба как же? – моментально отреагировал отец.

– Возьмет академический отпуск, – невозмутимо ответила жена. – Что, эта чертова война вечно, что ли, будет длиться?

Петраков задумался, понимая, что в предложении жены есть здравый смысл. Дочь, если бы он обратился с просьбой, наверняка взяли бы на работу в управление, тем более что у Насти незаконченное юридическое образование. Но на какую должность?

– Понимаешь, в чем дело… Если ее устроить в секретариат, то у нее будет довольствие как у служащей. Самый хороший паек получают сотрудники оперативно-следственных служб управления. Но, я думаю, туда ей идти, с учетом ее положения, не следовало бы.

– Но ты же что-нибудь придумаешь, да? – высказала надежду Лариса, понимая, что муж озаботился вопросом и, пока его не уладит, не успокоится.

На следующий день, после совещания, Петраков задержался в кабинете Огурцова.

– Есть вопросы? – спросил его начальник.

Алексей честно, как на духу, описал свою ситуацию.

– Думаю, беременная жена вправе, пока его нет, получать за него продуктовый паек, – улыбнулся Огурцов. – Он же с довольствия не снят. Так что я распоряжусь. Пусть твоя дочь продолжает учебу, а когда старлей вернется, мы поговорим. Ну как, вопрос решен?

– Конечно. Не знаю, как вас и благодарить.

– Иди работай, – перебил Петракова начальник, – благодарить меня не надо, я перед отправкой Мышкина обещал ему о его жене позаботиться. Так что теперь просто выполняю взятое на себя обязательство.

У проходной мелькомбината Вячеслава догнал Валерка. Поздоровавшись, схватил его за рукав пальто и потянул в сторону.

– Нужно поговорить! – оглядываясь по сторонам, таинственно произнес он.

– Только не сейчас, я на смену спешу, не хочу опаздывать.

Вячеслав сделал попытку уйти, но Валерка, продолжая держать его за рукав, объяснил причину своего визита:

– На работу ты сегодня не пойдешь. Сегодня тебя позвал на встречу Кощей.

– Кощей? – переспросил Петраков-младший, почувствовав нечто похожее на страх. – А зачем я ему? Ты, что ли, проболтался?

– Кощей меня принял в свой шалман, и я обязан был рассказать, откуда продукты и кто был со мной, – пожал плечами Валерка. – От этого зависит общая безопасность. Такие правила.

– Я не пойду! – отказался Вячеслав.

– Ты что? – побледнел Валерка. – Он же меня тогда легавым сдаст. Он так и сказал: если подельник не придет, я вас обоих его же папашке и сдам.

– Так ты и про моего отца рассказал? – ужаснулся Славка.

– А что мне оставалось делать? – попытался оправдываться приятель. – Он разорался, мне и пришлось сказать, что твой отец если что, нашу мокруху прикроет.

– Нашу мокруху? – негодовал Славка. – Прикроет?

– Кощей сказал, что если были вместе и ты жрачку взял, то также под вышак за соучастие раскрутился, – четко, словно по инструкции, проговорил Валерий.

– Какая же ты сволочь! – не выдержал Славка, понимая, что идти к предводителю лиговской шпаны придется.

Через полчаса они подошли к наполовину разрушенному дому. Жители были отселены, поэтому Кощей со своей свитой мог выбирать под логово из нескольких десятков квартир. Он выбрал на третьем этаже – под окнами была небольшая пристройка овощного магазина, и по ее крыше, в случае облавы, можно было легко уйти от преследования. В подъезде приятели наткнулись на подростка, который выполнял роль часового.

– Курить есть? – простучал зубами замерзший парень и, услышав отрицательный ответ, совсем упал духом: – Вы там скажите, чтоб смену прислали, а то уж ног не чую.

Квартира оказалась большая и хорошо обставленная. Явно мебель стаскивали сюда со всего дома. Правда, то, что ее получилось так много, было временным явлением, поскольку она шла на протопку помещения, в котором размещался штаб Кощея. И тем не менее в большой комнате было прохладно, печка просто не справлялась, и подростки сгруппировались тесным кольцом вокруг огня.

– Тебя как звать, пацан? – спросил Вячеслава высокий худой парень.

– Слава, – ответил Петраков-младший.

– Вот, атаман, я же говорил, он парень толковый и придет, не сдрейфит, – поспешил доложиться Валерка.

– Не жужжи! – цыкнул на него Кощей, продолжая оглядывать новенького.

На печке кипел чайник, а сидевшие в кругу ребята пили чай с сухарями. Петраков-младший невольно сглотнул подкатившую слюну, что не ускользнуло от внимательного взгляда старшего группы.

– Проходи, Славец, чайку горячего попей с морозца, – предложил Кощей.

– Нет, спасибо, я не голоден, – отказался Вячеслав.

– Ага, я вижу, – усмехнулся Кощей, – того гляди, слюной захлебнешься. А нам тут утопленники не нужны.

Все пацаны заржали шутке. Не выдержав, рассмеялся и Пет-раков-младший. Напряжение было снято, и Вячеслав присел к печке.

– Ничего себе! – не сдержал он удивления после первого глотка. – Настоящий чай, да еще с сахаром!

– С сахарином, – поправил его Валерка. – Но заварка настоящая.

Славка, словно ища пояснений, перевел взгляд на старшего.

– А ты как думал? У нас коммуна серьезная. – Кощей продолжал внимательно изучать новенького. – И кто в нее входит, тот на жизнь не жалуется.

– Ты бери сухарей, – кивнул Валерка на печку, на которой сушился хлеб.

– Бери, не стесняйся, хлеба у нас навалом, – подбодрил Кощей.

Вячеслав хотел отказаться, но не смог. Голод, спровоцированный сладким чаем, был намного сильней воли.

– Здорово у вас, – отдавая дань гостеприимству пацанов, поблагодарил их Славка.

– Ну раз тебе нравится, что же к нам в коммуну не просишься? – перешел к серьезному разговору Кощей. – К нам многие хотят, да не всех берем.

– Я мало чем могу быть полезен вам, – сделав над собой усилие, отставил недопитый чай Вячеслав. – Да и вступить мне не с чем.

– Вступи тем, что получил от Валерки с вашего мокренького дельца, – напомнил о убийстве атаман шайки малолетних.

– Так съел уже, – соврал Вячеслав, который припрятал продукты.

– Ладно, считай, за тебя Валерка внес, – прижал его Кощей. – Вы же с одного дела жратву брали.

Все уперлись взглядом в Петракова, ожидая от него ответа. Вячеслав понимал, что отказ Кощей воспримет как покушение на свой авторитет и точно его не простит, но молчал. Пауза затянулась.

– От радости даже говорить разучился, – выручил Валерка, по-свойски похлопавший Славку по плечу. – Конечно, он согласен.

– Это хорошо, что ты такой выбор сделал, – нахмурился Кощей, доставая из кармана полушубка наган.

Снова стало тихо. Пацаны, словно завороженные, смотрели на оружие.

– А то ведь, если бы отказался, пришлось бы тебя валить, – равнодушно произнес Кощей и лихо прокрутил барабан, проведя им от запястья к плечу.

– За что? – вырвалось у опешившего Вячеслава.

– А зачем нам гадать, сдашь ты нас легавым или нет? – пояснил атаман.

– Я бы не сдал, – твердо произнес Славка.

– Верю. Но окончательно ты станешь своим после дела, – все еще поигрывая револьвером, произнес Кощей.

– А как же работа? – вспомнил про свой прогул Вячеслав.

Ответом на его слова был дружный смех подростков. Атаман подсел к Петракову, положив ему на плечо руку.

– Ты что же, решил, что мы после работы здесь встречаемся? – не мог унять смех Кощей. – Да с нами ты за один день месячную зарплату заработаешь.

Неожиданно послышался скрип открываемой входной двери.

– Тихо! – скомандовал Кощей, прислушиваясь.

– Да это, наверное, Муха, – предположил Валерка – Совсем окоченел и пришел.

– Ни с места, милиция! – раздался грозный окрик, и на пороге комнаты появился милиционер в форме лейтенанта милиции.

«Ну вот, досиделся», – подумал Славка, представив лицо отца.

Однако на окрик милиционера никто не отреагировал. Мало того, все стали его ругать за то, что он напугал шайку.

– Тебя сколько раз предупреждали, что не надо под облаву косить? – высказал свое недовольство атаман. – Я ведь могу и пальнуть от неожиданности.

– А чего ваш парень на «атасе» спит? – спокойно возразил лейтенант. – Вместо меня могут ведь красноперые явиться.

Кощей распорядился сменить заснувшего Муху, а провинившегося привести. Вскоре подростка привели. Парень пытался оправдаться, утверждая, что отстоял две смены, поэтому не смог бороться с усталостью, но атаман был непреклонен. По его команде два члена шайки стали колотить провинившегося кулаками. Парень терпеливо сносил удары, лишь охая от каждого тычка.

– Хоре, баре, – остановил их атаман, когда он упал. – Ему еще придется сегодня на дело идти.

Пришедший лейтенант, к удивлению Вячеслава, оказался настоящим сотрудником милиции, к тому же инспектором по делам несовершеннолетних.

– Ладно, – примирительно обратился к нему Кощей, – ты, дядя Коля, правильно делаешь, что учишь нас уму-разуму. Но, наверное, ты пришел не просто нас пугануть? Что скажешь хорошего?

– Верно, пришел я не с пустыми словами, – начал пояснять причину визита милиционер. – Сегодня утром на разводе до нас довели маршруты пеших доставок хлеба. Личного состава, чтобы прикрыть доставку, не хватает, поэтому по трем маршрутам пойдут без милиции. Вот адреса.

Лейтенант протянул Кощею бумажку, и тот пробежал по ней глазами.

– О, тут есть адресок совсем рядом с нами, – обрадовался он.

– Нужно все три маршрута отработать, – заметил милиционер.

– Зачем? Мы и с одной доставки хлеба возьмем столько, что донести бы, – недовольно возразил Кощей.

– Опять споришь? – с жесткостью в голосе упрекнул инспектор.

– Так ты, дядя Коль, хоть объясни, – Кощей обвел свою команду взглядом, – зачем нам дополнительно рисковать?

– Ты о собственной безопасности и желудке думаешь, а о людях в городе кто подумает? – вскипел милиционер. – Помнишь, в прошлый раз, когда хлебную доставку на Васильевском перехватили, как женщины да старики благодарили нас, хлеб буханками разбирая?

– Да, здорово было, – послышались мальчишечьи голоса.

– Мы же не враги советскому народу и власти, мы же просто хотим справедливости! – поднял голос до патриотических ноток милиционер. – Так?

– Так! – дружно поддержали его подростки.

– Почему коммунисты, начальство и торгаши должны в голодном городе с жиру беситься, а старики, женщины и дети голодать? – кидал все более распаляющие ребят лозунги милиционер.

– Да я не против людей подкормить, – нахмурился Кощей, реагируя на настроение шайки, – просто есть еще неопытные пацаны.

– Вот сегодня как раз крещение и получат. – Обведя всех взглядом, дядя Коля задержался на Валерке и Вячеславе. – С новенькими я пойду, подстрахую.

На том и постановили. Дядя Коля ненадолго ушел, а когда через полчаса вернулся, был уже в штатской одежде. Он выдал ребятам холщовые мешки для хлеба, малолетняя шайка разбилась на три группы по три-четыре человека. В группу дяди Коли, кроме Славки и Валерки, попал еще проштрафившийся Муха. Общий сбор после операции объявили в подвале закрытого кинотеатра, куда вел замаскированный лаз и ключи от которого были только у дяди Коли. Как пояснил Муха, промежуточный сбор нужен для того, чтобы проверить, все ли удачно. В противном случае, если хоть одного из членов подростковой банды задержали, хата была бы уже паленая. Кроме того, именно в подвале кинотеатра был общак – там хранились украденные продукты.

– Прорвемся, пацаны, – успокаивал идущих впервые на дело ребят дядя Коля, – тактика работает на сто процентов. Набег совершаем примерно в одно время. Пока милиция едет по одному вызову, происходит набег в другом месте. Они туда, а оказывается, что в третьем то же самое. В общем, они нигде не поспевают, и наряды милиции мы просто водим за нос.

– А если милиция рядом случайно окажется? – поинтересовался Вячеслав.

– Значит, беги быстрее, а попался – молчи, своих не выдавай.

– Если выдашь, то недели в Крестах не протянешь, – добавил, встряв в разговор Муха, всем своим избитым видом являя собой красноречивое подтверждение сказанному. – Замочат в тюрьме стукача в два счета.

– Как несовершеннолетние вы получите «червонец» за грабеж, – продолжал подготовку лейтенант милиции, – а своих сдадите, блатные вам в любом месте заточку под ребра, как хряку, вгонят.

– Если попадешься, нужно говорить: «Шел мимо, смотрю, пацаны незнакомые хлеб с лотков таскают, ну и я, по голодухе, не удержался, прихватил, чтобы поесть», – поделился опытом Муха, видимо, уже наизусть заучивший этот инструктаж.

– Лучше не попадаться, – вырвалось у Вячеслава, который представил встречу с отцом в случае своего задержания.

За разговором они подошли к булочной, у которой гигантским змеем вилась нескончаемая очередь в ожидании подвоза хлеба. Те, кто находился у самого входа, отличались от стоявших в конце суетливым возбуждением. Чем дальше от начала очереди, тем больше сомнений и озабоченности читалось на лицах.

– Я буду от вас шагах в пятидесяти, – добавил дядя Коля. – Ты, Муха, подбежишь первым и опрокинешь лотки с хлебом. Вы набирайте хлеб в мешки. Если тетки попытаются вас задержать, валите их с ног, иначе можете попасться.

Вячеслав внимательно слушал инструкции, все более приходя в ужас от понимания, что ему придется участвовать в грабеже.

– Вон они, – увидел Муха первым показавшихся на расстоянии квартала двух женщин в шерстяных платках и телогрейках, толкающих большие сани, на которые в несколько рядов были нагружены лотки с черным хлебом.

Несмотря на то что до женщин было еще далеко, все увидели, что они полностью измотаны нелегкой работой и передвигают санки с большим трудом. Охранника с карабином с ними не было. Зато рядом, словно тени, шли две женщины и пожилой мужчина – наверное, гонцы из очереди, теперь и сопровождавшие драгоценный груз. Помочь женщинам везти хлеб они не могли – было запрещено инструкцией.

Ребята неуверенно переглянулись – присутствие этих троих осложняло задачу. Но дядя Коля вел себя так, словно все идет по плану. Приблизившись к хлебным саням, Муха разбежался и, упершись сбоку в лоточный штабель, опрокинул его на землю. Мартовская солнечная погода растопила снег, и несколько буханок хлеба упали в первые весенние лужицы. Раздался хор испуганных голосов. Все замерли, словно не веря в произошедшее.

– Ты что творишь, засранец? – больше от удивления, чем от ярости, выкрикнула одна из перевозчиц.

– Милиция! – заголосили сопровождавшие хлеб граждане, а пожилой мужчина как-то нерешительно направился в сторону Мухи.

– А ну-ка стой, босяк малолетний! – попытался он дотянуться до Мухи.

Неуловимым движением Муха махнул перед его лицом лезвием перочинного ножика, оставив на лице неглубокий порез. Мужчина провел по лицу рукой и, обнаружив кровь, медленно осел на землю, словно пытаясь сберечь силы для выживания.

– Ой, человека убивают! – простуженно просипела перевозчица.

– Чего стоите, фраера? – прикрикнул на ребят Муха, и Валерка со Славкой, словно очнувшись от гипноза, выхватили из-за пазухи мешки, стали собирать в него рассыпанный хлеб.

– Грабят! – закричали женщины.

Перевозчицы, опомнившись, бросились на ребят, пытаясь то ли отобрать хлеб, то ли задержать несовершеннолетних преступников.

– Пошла вон, зараза, порежу! – закричал Валерка, угрожающе запуская руку в карман.

Вторая перевозчица вцепилась в буханку, которую Вячеслав собрался засунуть в мешок. Так они и тянули ее каждый на себя.

– Не надо, сынок, тебя же расстреляют, – хриплым голосом уговаривала она Славку, – перетерпи, не трогай хлебушек.

Буханка разломилась, и женщина со своей половиной потеряла равновесие и рухнула на снег.

– Да на, подавись! – Славка, плохо понимая происходящее, но разозлившись на тетку, которая разорвала хлеб, кинул в нее оставшейся половинкой.

Как-то незаметно к месту событий стали собираться блокадники.

– Граждане, помогите, задержите шпану! – призывали перевозчицы.

– У них ножи, одного уж порезали, – указал кто-то на пострадавшего.

Вячеслав продолжал набивать мешок, но, почувствовав опасность, незаметно огляделся. Народу собралось уже человек пятнадцать. В основном старики, женщины и малолетние дети.

– А, где наша не пропадала… – услышал Петраков-младший голос дяди Коли. А тот прошел сквозь кольцо людей и, подняв с земли буханку, отщипнул от нее, засунул кусок в рот и стал аппетитно жевать.

Толпа моментально впилась взглядами в его жующий рот. По ней прошло волнение.

– Я же не краду! Вот талон оставлю… – Милиционер достал из кошелька заранее вырезанные талоны на хлеб, затем, послюнявив, прилепил их на внешнюю сторону лотка. – За две недели неотоваренные и возьму.

Когда он сунул в свой вещмешок две буханки, его поступок послужил сигналом к действию, и толпа, словно обезумев, стала вырывать из хлебных карточек неиспользованные талоны, наклеивать их на лоток и набирать себе хлеб. Причем явно брали хлеба намного больше, чем оставляли талонов. Перевозчица, все пытавшаяся соединить две половинки буханки в одно целое, не выдержав такого зрелища, стала поочередно вгрызаться в каждую из них, обильно поливая солеными слезами, которые неудержимо катились по ее щекам. Мужчина, попытавшийся остановить Муху, подхваченный общим настроением и чувством смертельного голода, так же не выдержав, вонзил свои зубы в буханку замерзшего хлеба и попытался откусить от нее большой кусок. Замерзшая буханка не поддавалась, и, захлебываясь от слюны, мужчина рванул хлебом словно гвоздодером, оставляя в заиндевевшей буханке свои последние зубы. Начатое подростками дело завершала толпа. Вскоре люди перестали пытаться придать своим поступкам видимость законности, брали хлеб без талонов.

В квартале от сутолоки раздался милицейский свисток, и часть толпы, как стая птиц, бросилась врассыпную. Правда, другую, похоже, ничто на свете, даже авианалет и бомбежка, не заставило бы сейчас уйти с этого места. Она пребывала как бы в другом пространственном измерении, где чувства опасности просто не существовало.

– Уходим! – скомандовал дядя Коля, и его группа прошмыгнула в проходные дворы.

Наконец наступил день, когда взвод Ивана Зарецкого стал готовиться в караул. Взводный, молодой, необстрелянный младший лейтенант, впервые шедший на выполнение боевого задания, был сильно возбужден. После получения от комбата приказа он собрал подчиненный ему личный состав и выступил с пламенной комсомольской речью. Цыган в это время успел перешепнуться с Мазутом, подтвердив, что переход к немцам они осуществят сегодня. Затем командир взвода созвал командиров отделений, среди которых был недавно назначенный на эту должность Мышкин.

– Пять постов по два человека в три смены, – определил младший лейтенант Скворцов порядок несения караульной службы своим сержантам.

– Одна смена отдыхает в караулке, другая бодрствует? – уточнил кто-то.

– Верно, – подтвердил офицер. – Два командира отделений разводящие, один – мой помощник. – Он оглядел всех и остановил взгляд на Сергее Мышкине: – Будешь моим помощником.

Однако назначение на эту должность обязывало весь караул пробыть в караульном помещении, и Мышкин срочно отреагировал:

– Разрешите обратиться!

– Что?

– Прошу назначить меня разводящим, – попросил старший лейтенант.

– Это еще почему? – поморщился недавний десятиклассник, недовольный тем, что его решение не понравилось подчиненному.

– Я разжалован и осужден за дезертирство, хотя на самом деле просто отлучился из роты на свидание с невестой, – начал на ходу придумывать Мышкин, пытаясь исправить ситуацию. – А рота была поднята в атаку и почти вся полегла под немецкими минометами. Меня сочли трусом. Теперь я хочу доказать обратное, поэтому прошу назначить меня разводящим. Отсиживаться в караульном помещении я не хочу.

Младший лейтенант задумался над словами командира отделения. С одной стороны, его подчиненный пытался изменить его решение, что ему очень не нравилось, так как подрывало его авторитет, но с другой стороны, по-человечески Скворцов понимал желание молодого человека отмыться от наложенного клейма.

– Товарищ младший лейтенант, да чего, нехай померзнет, раз ему так треба, – неожиданно подал голос другой сержант, пожилой украинец с уставшим болезненным лицом. – А я вместо него с вами в караулке службу справлю. А то у меня так ноги разболелись последнее время.

– Хорошо, – согласился младший лейтенант, благодарно кивнув украинскому дядьке, который помог ему с честью выйти из неловкой ситуации.

Смена караула на Ладоге должна была произойти после обеда. А пока личный состав получил сухой паек в виде четверти буханки хлеба, консервной банки с перловой кашей в бараньем жире, несколько маленьких кусочков сахара и ста граммов спирта на одного человека. Патрули, находящиеся в карауле, неоднократно участвовали в перестрелках с солдатами противника, которые также выставляли кордоны или пытались захватить пленного. Кроме того, зима была холодной, и в караулах нередки были случаи обморожения, при которых спирт был единственным спасением от инвалидности.

После обеда взвод младшего лейтенанта Скворцова построился на плацу для осмотра перед заступлением в караул. Бойцы, получившие карабины и по два магазина, стали выглядеть намного серьезнее, теперь напоминая своим видом настоящих солдат. Командир батальона, выслушав доклад Скворцова о готовности, прошелся вдоль шеренги бойцов, задержавшись на мгновение перед Мышкиным и пожелав ему взглядом удачи. Затем построившись в две шеренги, взвод начал марш к пункту назначения на Ладожском озере в трех километрах пути. Мазут шагал в паре с Дрыном. И в предвкушении перехода к немцам пребывал в прекрасном настроении. Николка, мало понимавший суть марша, был погружен в воспоминания о Волковой деревне. Он написал письмо отцу Амвросию и с нетерпением ждал вести из дома. Цыган, который шел рядом с ним, думал о предстоящей операции, но помимо воли его мысли постоянно возвращались к Анастасии, оставшейся в холодном и голодном Ленинграде. Про Настю думал и Сергей Мышкин, но постепенно сосредоточился на выполнении оперативного задания, прорабатывая детали перехода. Главной его задачей было свести на дальнем посту участников побега.

Через сорок минут пути показалась большая воинская палатка, которую обычно медики использовали для полевых операционных. Десять человек, в том числе отделение Мышкина, сразу отправились менять посты. Цыгана и Николку Мышкин поставил на ближний пост, назначив Ивана старшим. Зарецкий принял от сдающего пост бойца ракетницу, из которой он должен был выстрелить, подав сигнал при появлении немцев. Чтобы не замерзнуть, они с Николкой стали прохаживаться взад и вперед по утоптанной предыдущим караулом площадке. Начал падать снег.

Все пять постов располагались на расстоянии пятисот метров друг от друга и тем самым составляли линию протяженностью в два с половиной километра, прикрывавшую участок фронта, который должен был удерживать батальон капитана Зверева в случае атаки врага. С флангов соседние подразделения также выставляли караулы, и таким образом создавался длинный, практически на протяжении всей береговой линии озера, предупредительный кордон, не позволяющий противнику совершить внезапный прорыв.

После развода постов Мышкин вернулся в караулку, взял листок бумаги и стал высчитывать, когда пересекутся смены Зарецкого с Николкой и Мазута с Дрыном. Получилось, что через двенадцать часов, в четыре утра. «Время самое подходящее», – обрадовался удаче Мышкин.

Вызвав Мазута из палатки, он предупредил о часе операции. Уголовник молча кивнул, показывая всем своим видом, что для него перейти линию фронта труда не составит.

Вернулись в караулку Цыган и Николка, ушли на пост Мазут с Дрыном, потом опять наступила смена Зарецкого…

Около четырех часов утра Мышкин поднял смену. Снег уже валил огромными хлопьями, моментально заметая тропинку, протоптанную меняющимися бойцами. «За два часа при таком снеге следов может и не остаться», – удовлетворенно подумал Мышкин.

Произведя смену предпоследнего поста, он двинулся вместе с уголовниками к посту Зарецкого и Николки. Блатные стали возбужденно выражать свои эмоции.

– Потише, – строго цыкнул на них Сергей. – Отойдем хоть метров сто.

– Ты, сявка, хоре командирствовать, более мы тебе не подчиненные, – довольно зло отреагировал Мазут.

– Понял, фраер, что тебе вор толкует? – с угрозой спросил Дрын.

– Я о вашей же безопасности пекусь, – сделал вид, что спасовал перед ними, Мышкин, – а так хоть песни пойте.

До поста дошли молча, не проронив больше ни слова.

– Стой, кто идет! – раздался наконец оклик Николки.

Соединившись, две группы перебежчиков определили нужное направление, перекурили перед дорожкой и тронулись в путь. Идти в сторону вражеского берега было очень трудно, поскольку приходилось преодолевать снежную целину, проваливаясь по колено. Через километр Мазут решил остановиться и передохнуть.

– Нас скоро хватятся, а идти до немецкого берега еще километров пять, – стал возражать против остановки Мышкин.

– Опять ты, фраерок, голос поднимаешь? – Дрын скинул с плеча карабин и недвусмысленным движением направил его в грудь старшего лейтенанта. – Еще раз поперек вору скажешь, завалю прямо здесь.

– Убери ствол, – отвел дуло нацеленного на Мышкина карабина Цыган. – Фраер правильные вещи говорит, поторапливаться нам надо.

Дрын бросил взгляд на Мазута в ожидании каких-либо приказаний, но вор только скинул свой карабин и, подойдя к Николке, накинул ему на плечо, бросив:

– Тащи мой винтарь, отрабатывай свое место.

– Может, и мне карабин на этого деревенщину повесить? – гоготнул Дрын.

– Давай. – Николка готов был помочь и ему.

– Ну уж нет! – Дрын подозрительно посмотрел на Мышкина и Цыгана, не желая оставаться рядом с ними безоружным.

Группа двинулась дальше. Снег стал еще глубже. Местами попадая в заносы, перебежчики проваливались по пояс. Зарецкий, видя, как устал под тяжелой ношей Николка, снял с его плеча карабин Мазута и бросил на землю. Со стороны оставленного поста взлетела осветительная ракета.

– Нас спохватились, – догадался Мышкин.

– Щас на хвост сядут, – зло усмехнулся Мазут, вглядываясь вперед, словно пытаясь определить в темноте оставшееся расстояние.

– Надо знак фрицам подать, – решил Мышкин, кивая Зарецкому на ракетницу.

– Нас же заметят, – испугался Дрын, кивнув на оставленные позиции.

Неожиданно луч света прожектора рассек темноту и скользнул по перебежчикам.

– Ложись! – автоматически скомандовал Мышкин.

– Чего ложиться, если это с немецкого берега? – обрадовался Дрын, выхватывая у Зарецкого ракетницу. – Щас сигнал дадим.

Он вскинул руку, и в небо взвилась ракета. Тут же фигуры перебежчиков нащупал луч немецкого прожектора.

– Не стреляйте! – бросил карабин и поднял руки Дрын. Однако автоматная очередь, пущенная поверху, заставила его упасть на снег.

Группа Мышкина залегла. Свет прожектора продолжал освещать беззащитные фигуры. Автоматические очереди прошивали воздух над ними, словно убеждая, что лучше не подниматься.

– Сейчас нас возьмут, – догадался Мышкин, подбадривая остальных. – Специально высоко стреляют, чтобы не вставали. Они же не знают, кто мы. Может, мы разведка.

Выстрелы стали раздаваться все ближе и вскоре прекратились.

– Встать! – неожиданно раздалась команда на русском языке, и Цыган почувствовал удар в бок.

«Почему по-русски?» – подумал Зарецкий и стал подниматься.

Перед ними, окружив плотным кольцом, стояли немецкие солдаты.

– Мы к вам по доброй воле, – как только увидел их, подал голос перепуганный Дрын. – Мы перебежчики.

– Разберемся! – опять по-русски произнес пожилой немец с нашивками капрала и отдал приказание следовать вперед, а сам что-то сказал своим подчиненным на незнакомом языке.

«Все понятно, эстонский батальон», – догадался Мышкин, который был до войны в командировке в Эстонии и узнал язык.

Перебежчиков привели в деревню, где располагался штаб подразделения, и посадили в сарай, выставив вооруженную охрану. Минут через десять снаружи раздалась немецкая речь, дверь открылась, и в лицо пленным ударил свет фонаря. Внимательно осмотрев русских, немец ушел. В сарае было холодно, как на улице, поэтому, чтобы не замерзнуть, приходилось двигаться.

– Может, костер разведем? – не выдержал долгой борьбы с морозом Мазут.

– А что, спички есть? – удивился Мышкин, помня, как тщательно их обыскали, перед тем как запереть в сарае.

– Много чего есть, – самодовольно произнес вор. – Ну так что?

– Конечно, надо согреться, – подал голос Дрын.

– Нельзя, сарай запалим, – высказался Мышкин.

– Холодно, – неопределенно произнес Николка.

– Могут избить, – предположил Цыган.

– А мы аккуратно, – настаивал Мазут. – Вот и ведро есть.

Остальные не нашли в себе сил оспаривать и дальше предложение Мазута. Взяли старое ведро, пробили в нем о торчавший в стене сарая гвоздь несколько дырок для тяги, поставили на два валуна и, накидав щепок, картона и мелких досок, разожгли костер. Чтобы дым не разъедал глаза, ведро поставили под небольшой щелью в потолке сарая, а сами стали в круг. Через час в сарае заметно потеплело. Однако дым из его крыши вскоре заметила охрана, и спасительное ведро было выброшено на улицу. Самим же пленным сильно перепало от эстонских нацистов. На экзекуцию пришел заспанный немец, но его лицо выражало лишь разочарование тем, что его разбудили по столь ничтожному поводу. Однако он остановил избиение перебежчиков и перед уходом что-то сказал по-немецки. Эстонский капрал перевел.

– Господин лейтенант говорит, что пока ваша дальнейшая судьба не решена, вам следует вести себя как обычным военнопленным и не рассчитывать на снисхождение за добровольный переход. Ведь среди вас могут быть красные шпионы.

– По мне, от своих зуботычины привычней получать, – процедил Мазут.

– Те хоть баланду давали, а эти суки натощак бьют, – поддержал Дрын.

Стало светать. Избитых, в кровоподтеках пленных посадили в грузовик и повезли в сторону тыла немецких войск. После нескольких часов пути машина остановилась у шлагбаума при въезде на какую-то охраняемую территорию, по периметру которой виднелись вышки с часовыми.

– В лагерь, что ли, привезли? – подал голос Мышкин.

– Нам не привыкать по лагерям скитаться, – сплюнул себе под ноги Мазут. Он был разочарован тем приемом, который был оказан перебежчикам.

Пришедший немецкий наряд из пяти солдат разделил перебежчиков и развел их по отдельности в маленькие, но чистые комнаты, своей аскетичностью и наличием большого ведра с крышкой для отправления естественных надобностей больше напоминающие камеры-одиночки. Через час в коридоре послышался звук открываемой двери, и часовой на русском языке приказал кому-то следовать за ним.

– А где Ваня и остальные? – услышал Цыган голос Николки и понял, что первым на допрос повели его.

Николку вывели из барачного корпуса и повели в направлении центрального кирпичного здания, на котором развевалось огромное полотнище с фашистской свастикой.

– Здесь Гитлер сидит? – задал наивный вопрос Николка конвоиру.

– Гитлер в Германии, дурак, – отругал его охранник, – здесь начальство школы находится.

– А меня зачем к детям в школу? – не понял Николай.

– Бывают же на свете идиоты… А потом с таким в тыл зашлют, – покачал головой конвоир.

Зайдя в здание, конвоир повел Николку по лестнице вниз, в подвальное помещение. В комнате, куда они зашли, был полумрак, свет проникал только через маленькое зарешеченное окошко и освещал пустой стул перед столом, за которым сидел седовласый немецкий офицер.

– Свободны, – опять по-русски произнес офицер, чем вызвал огромную симпатию у Николая.

– Хайль Гитлер! – гаркнул за его спиной конвоир.

– Хайль, – не поднимая руки, спокойно отреагировал офицер, переведя взгляд с лежащего перед ним документа на Николая.

– Вы тоже наш? – первым не выдержал паузы Николка.

– Что значит «наш»? – удивленно вскинул бровь немецкий офицер.

– Ну, русский, – пояснил Николка.

– Да, – усмехнулся обер-лейтенант, – меня зовут Григорием Ивановичем.

– А почему здесь так много наших, а одеты они в немецкую военную форму? – продолжал спрашивать Николка.

– Потому, что они, как и вы, решили перейти на службу Германии, – пояснил немецкий офицер.

– То есть они все предатели?! – ужаснулся Николка.

– Да, как и ты со своими друзьями, – Григорий Иванович внимательно наблюдал за неожиданными реакциями перебежчика.

– Я не предатель, – покачал головой Николка.

– А зачем же ты перешел на нашу сторону? – Офицер все с большим интересом следил за странным субъектом.

– Иван сказал, что я пойду с ним, я и пошел, – откровенно, с всей своей наивностью признался Николай.

– Иван это кто? – Офицер взял в руки карандаш и стал что-то помечать на чистом листе бумаги, лежащем перед ним.

– Иван Зарецкий. Он мне как брат, – пояснил Николай, улыбнувшись, словно вспомнил что-то приятное. – Без Цыгана я бы, наверное, пропал.

– Он что, цыган? – нахмурился Григорий Иванович.

– Кличка тюремная у него такая, он же бывший вор, – уточнил Николка.

– Почему бывший?

– Потому что сейчас он красноармеец, а значит, ему простили прошлые грехи, – по-своему, в силу своего понимания, пояснил Николка.

– А сам ты кто? Кто твои родители, кем ты был до войны? – перешел к выяснению странной биографии личности обер-лейтенант.

– Зовут меня Завидов Николай, по батюшке Георгиевич, – начал рассказывать про себя Николка. – Батюшка мой был настоятелем церкви Сретения Господня, но его вместе с моей мамой расстреляли в церкви чекисты.

Николка замолчал, смахнув слезу, которая всегда выкатывалась из правого глаза, когда он рассказывал о смерти родителей и словно заново переживал их трагическую кончину. Офицер удовлетворенно кивнул, будто знал, что допрашиваемый не лжет и говорит правду.

– До войны я с бабушкой жил в Волковой деревне. Ходил в церкву, что при кладбище деревенском, работал на своем огороде, а иногда, когда трудно было, то и милостыню при церкви просил.

– Ты в школе учился? – задал вопрос офицер, пытаясь рассеять подозрение о неадекватности этого перебежчика, которое возникло с первых его слов.

– Нет, я же сын врага Советской власти, – пожал плечами Николка. – И к тому же я в Бога верю.

– А Бог за кого, за комиссаров или за немцев, которые с простых людей хотят их ярмо сбросить? – произнес практически не вопрос, а ответ обер-лейтенант.

– Бог всех людей любит, – ответил Николка, – для него нет начальства.

– Ладно, иди пока, – поморщился обер-лейтенант, вызывая охранника.

Засылка группы Христофорова прошла гладко. Получив подлинные документы и сев в полуторку, они без всяких осложнений выехали в район Ладожского озера и остановились в нескольких километрах от автомобильного караванного маршрута, который ежедневно возил в осажденный город продовольствие, вооружение и другие необходимые для обороны грузы. Христофоров глянул на часы. До немецкого налета на советский продовольственный караван оставалось несколько минут. Машина сопровождения, развернувшись, поехала назад, на базу. К назначенному времени раздался звук авиационных моторов, показались всполохи пламени – бомбежка началась.

– С Богом! – перекрестился Христофоров.

Вслед за ним усердно перекрестился Михаил Курпатый. Финютин же только презрительно усмехнулся, старательно скрывая подступающий животный страх. Машина стала приближаться к месту бомбежки каравана. Задача была под прикрытием бомбежки встать в цепочку каравана и таким образом доехать до Ленинграда. Метров за пятьсот до цели на льду появилась вода.

– Черт, утонуть еще здесь не хватало! – подал голос Финютин, которого от страха стала бить нервная дрожь.

Автокаравану был причинен сильный урон. Несколько машин горели, еще несколько провалились в огромные полыньи. Несмотря на то что машинам запрещалось во время налетов немецких самолетов уклоняться от маршрута и разъезжаться по сторонам, все равно каждый раз инструкция не срабатывала. Необстрелянные водители, не справившись с нервами и страхом, при начале бомбежки, когда немецкие самолеты на бреющем полете пролетали вдоль колонны машин, сворачивали в сторону, пытаясь таким образом избежать смертельной опасности. Одной из таких машин, которая «съехала с маршрута и возвращается после авианалета», и стала полуторка Христофорова, который выбрал большой пустующий промежуток в цепи автомобилей и быстро вклинил туда свой грузовичок. Троица замерла, оглядываясь по сторонам, опасаясь разоблачения. Налет прекратился. Все бегали, спеша оказать помощь раненым, их тут же несли к специальным санитарным машинам, которые всегда сопровождали колонну. С дороги стаскивали сгоревшие машины, освобождая путь колонне.

– По машинам! – раздалась команда старшего, и в небо взлетела сигнальная ракета.

– Фу, пронесло! – подал голос Финютин, и в тот же момент чуть не вскрикнул со страха, так как дверь с его стороны открыл пожилой красноармеец.

– А вы чего сюда встали? Вы не из нашего автобата! – недружелюбно всмотрелся он поочередно в лица Христофорова и его пассажиров.

– А мы из конца колонны во время налета сюда примотали, – виновато пожал плечами Христофоров, пытаясь изобразить на лице подобие растерянности.

– Что, не обстрелянный? Первый раз? – помягче спросил дядька.

– Да, – отрабатывал легенду Бронислав Петрович.

– Ладно, езжай, только держи дистанцию и резко не тормози, – предупредил опытный шофер, – а то снесет в полынью, и поминай как звали.

Оставшуюся до города дорогу проехали на удивление спокойно. Перед самым въездом в Ленинград колонна остановилась для сортировки и разбивки на подгруппы в соответствии с назначением груза.

– Что везете? Куда? – застучал по кузову красноармеец с красной повязкой комендантской роты на руке. – Предъявите проездные документы.

Христофоров протянул маршрутный лист и накладные на груз.

– На Кировский? – переспросил солдат, сверяя накладную с содержимым кузова полуторки.

– Так и есть, – кивнул Христофоров, – железки разные и запчасти для станков на завод везем.

– Как проехать знаете?

– Не впервой, – довольный, что проверка закончилась, улыбнулся Бронислав.

– А с тобой кто? – нехотя поинтересовался красноармеец, кивая на сидящих в машине двух его спутников.

– Наладчики, – в соответствии с легендой пояснил старший группы. – Им что, тоже предъявить документы?

– Порядок такой, – буркнул под нос рядовой.

На документы он посмотрел краем глаза и, тут же вернув их, направился к следующей машине.

Грузовик въехал в город. Бронислав Петрович содрогнулся, невольно вспомнив, что совсем недавно находился в замерзшем и голодном городе. И вот он снова здесь. Что теперь его ожидает? Христофоров тряхнул головой, отгоняя невеселые мысли.

– Начальник, а где весь народ? – отвлек его вопрос Артура Финютина. – Здесь чума, что ли?

– Хуже, – мрачно усмехнулся Бронислав, поймав себя на том, что испуг молодого уголовника доставляет ему удовольствие.

– Чего хуже? – напрягся Артур.

– Голод, – твердо произнес Христофоров. А потом, через небольшую паузу, насладившись произведенным эффектом, добавил: – И холод.

– А как мы питаться будем? – подал голос встревоженный Михаил Курпатый, который как деревенский житель к вопросу питания подходил очень серьезно и обстоятельно.

Христофоров, испытавший ужас голода, решил продлить удовольствие и поиздеваться над подчиненными, как в свое время над ним издевалась банда Деда.

– А паек тебе на что выдали? – стараясь быть серьезным, спросил он у Курпатого. – Его и будем растягивать.

– Так он же на три дня рассчитан, – в голосе сельского мужика зазвучали предательски нотки паники.

– Если мы здесь надолго, то как же без жратвы? – вступил в разговор Финютин.

– Еду добывать сами будем, – продолжая получать удовольствие от паники напарников, гнул свое Христофоров.

– Это как? – удивился Курпатый.

– Что, продсклад подламывать будем? – вспомнил про знакомое занятие Артур. – Или, быть может, по хатам пройдемся?

– Всяко-разно будем, – многозначительно произнес Бронислав Петрович, придавая своему лицу зловещее выражение, кивнув на дорогу, по обочине которой медленно плелись одинокие фигуры ленинградцев. – Вон сколько мяса ходит.

В машине воцарилась гробовая тишина. Через какое-то время, видимо, придя в себя от шока, Михаил Курпатый начал снова креститься и читать молитву о спасении своей души. Артур же выругался по фене, проклиная милицию, немцев и свою «гребаную жизнь».

– Ладно, не пугайтесь, пошутил я, – великодушно признался Христофоров. – Питание нам обеспечат наши люди в городе. С одним из них у нас сейчас встреча.

– Ну ты, начальник, даешь… Я уж и впрямь решил, что людей жрать придется, – пришел в себя Финютин.

– А я бы все равно людей есть не стал, – подал голос повеселевший Курпатый.

– Жить бы захотел, стал, – начал спорить с ним Артур. – Когда зеки из лагерей бегут, они всегда мужиков вроде тебя с собой в побег берут. В качестве «бычка».

– Какого бычка? – не понял Курпатый.

– Такого, кого не жалко будет съесть, если блатные заплутают или по другим причинам не найдут еды, – открыл жуткую правду напарник.

– Да разве они люди после такого? – Курпатый продолжил осенять себя крестным знамением, чем вызвал неудовольствие старшего.

– Курпатый, прекращай креститься! А то с такой привычкой привлечешь к себе и к нам ненужное внимание, – отчитал его Христофоров.

Машина замедлила ход и заехала в арку одного из старых домов. Проследовав по лабиринтам сообщающихся дворов, наконец затормозила у открытых деревянных ворот, которые отгораживали небольшое пространство в тупиковой арке, делая его вполне пригодным для гаража. И в тот же момент навстречу вышел лейтенант милиции. Финютин с Курпатым схватились за оружие.

– Стоп! – скомандовал Христофоров, получивший подробные инструкции перед засылкой. – Это наш человек.

– Как добрались? – протянул всем по очереди прибывшим руку милиционер.

– Спасибо, – ответил на приветствие Бронислав. – Дорога была не из легких, поэтому нам бы сейчас побыстрее спрятать машину и выспаться.

– Так загоняйте, – махнул рукой на «гараж» лейтенант. – Хата ваша готова.

– Как к вам обращаться? – поинтересовался Артур. – Товарищ лейтенант или, может быть, по-немецки?

– Зовите меня дядей Колей, – улыбнулся милиционер, – я уже привык.

– Солидная кличка, – кивнул в знак согласия Артур.

– И далеко до хаты, дядя Коля? – поинтересовался Христофоров.

– Пара кварталов, не больше.

Через несколько минут они были на месте.

– Почти все разъехались, – пояснил дядя Коля, открывая тяжелую парадную дверь, – жильцы есть только на первом и втором этаже, да и то постоянно на работе, часто там и ночуют. Вы будете на третьем этаже, ни на площадке, ни выше никого нет. В квартире осталось все для жизни.

– Это хорошо, – удовлетворенно кивнул головой Христофоров.

Квартира и правда была очень приличная – с хорошей старинной мебелью, с добротно сделанной печкой посреди гостиной комнаты. Рядом – несколько стопок дров. Христофоров, зная не понаслышке о дефиците дров, оценил оказанное гостеприимство.

– Вот продукты на первое время, – показал на внушительный сверток дядя Коля.

– Здорово! – не выдержал своей радости Артур.

– Благодарим, – кратко выразил свою признательность Христофоров, усаживаясь на большой диван, так как усталость начинала давать о себе знать.

Милиционер вышел. Артур и Михаил бросились смотреть на провиант.

– Ого! – раздались их радостные голоса. – Тушенка, рыба вяленая, плавленый сыр, томатная паста, гречка, рис…

Брониславу самому хотелось увидеть все это великолепие, но кожаный диван, на который он присел отдохнуть, уже не отпускал.

Разбудил его приход дяди Коли. На столе остались следы пиршества подчиненных, которые возбудили у Христофорова голод, и он основательно подкрепился, съев банку тушенки и большой кусок черного хлеба с плавленым сыром, запив крепким сладким чаем.

– Хорошо, однако, вы живете. Я был здесь месяц назад, и такого не видел.

– А вы и месяц назад служили на них? – поинтересовался дядя Коля, осторожно упомянув немцев в третьем лице.

– Нет.

– Тогда чему удивляетесь, – пожал плечами лейтенант, давая понять, что служба на немцев – это совсем другое дело.

Христофоров посмотрел на подчиненных, спавших крепким сном, и решил не будить их. С лейтенантом милиции они начали обсуждать план дальнейших совместных действий.

В задачу группы Христофорова входила организация диверсионной деятельности, главной исполнительной силой в которой должны были стать несовершеннолетние подростки. Работа, проведенная дядей Колей с бандой Кощея, намного облегчала задачу, и Христофоров не смог скрыть своего удовлетворения.

– Сколько пацанов в группе? – уточнил для себя Бронислав Петрович.

– Человек пятнадцать. Я бы мог собрать и больше, ведь за еду мальчишки порой родных убивают, а уж клеить листовки они будут, независимо от их содержания.

– Запасы еды достаточные, чтобы подманивать новых ребят?

– Да, – уверенно кивнул дядя Коля. – Сам был на наших складах.

«Вот что значит немецкий порядок, – подумал немецкий шпион Христофоров. – Даже в блокированном городе противника у резидентуры всего хватает».

– Набеги на хлебные подводы дело хорошее, – продолжал он разговор, – но немецкое командование поставило более серьезные задачи. Для их выполнения и направили нашу группу. Мы должны подготовить базу, которая станет основой для движения сопротивления граждан всего города.

– Серьезно задумано, – то ли одобрительно, то ли с сомнением произнес милиционер. – Только граждане сейчас – как животные, кроме еды, ни о чем не думают.

– А если их лишить последнего куска?

– Начнут жрать себе подобных, а на сопротивление кому-либо у них силы не хватит.

– Потому что врагами считают немцев, а должны понять, что враг – коммунисты, пирующие на их костях, – уверенно произнес Бронислав.

– Может, ты и прав. Только как их в этом убедить? – пожал плечами собеседник.

– Вот затем нас и послали, – самодовольно усмехнулся Христофоров. – Сегодня ночью надо груз из машины пристроить. Но только чтобы никто там рядом не жил. Может, в каком-нибудь выселенном доме, в подвале?

– Если безопасность нужна полная, то лучше в подвале, – согласился милиционер. – А что за груз?

– Типография. – Христофоров заметил, как изменился в лице собеседник.

– Чувствую, скоро вся милиция на уши встанет, – усмехнулся тот.

– Ты говорил, у тебя есть ребята из ремесленного училища, типографскому делу обучающиеся? – напомнил Христофоров.

– Да, я все понял, – кивнул дядя Коля. – Большие дела начинаем!

– Чего там мы начинаем? – раздался голос проснувшегося Финютина.

Дядя Коля стал прощаться. В дверях Христофоров спросил:

– А как тебя звать? А то называть «дядей Колей» или «товарищем лейтенантом» язык не поворачивается.

– Петр Сергеевич Бражнин. Но для остальных я буду оставаться дядей Колей.

– А с Брюжаловым на встречу как выходить, если что? – поинтересовался напоследок Бронислав Петрович, зная достоверно, что тот являлся резидентом немецкой разведки, офицером в чине майора.

– С ним на связь выходить нельзя. Если что, он сам выйдет на вас.

Лариса готовила ржаные лепешки. Правду сказать, мучицы в тесте было процентов тридцать, а остальным наполнителем являлся жмых. С самого утра Андрейка и Катя вовсю помогали ей, кто чем мог. Катя поначалу схватилась перемолоть несколько горстей ржи в бронзовой ступке, но ее слабые ручонки после минуты работы тяжелым пестиком перестали отрывать его от дна ступки, и она захныкала. Ей на смену пришел Андрейка и с мужским упорством долго перемалывал злаки, пока не превратил их в серую мучицу. Катя тем временем помогала Ларисе мелко нарезать жмых, но все норовила сплутовать, отправить щепотку жмыха себе в рот. Лариса делала вид, что не замечает проказы, но Андрейка вскоре поднял крик и, схватив двоюродную сестру за шкирку, оттащил ее от стола. Катя, уже привыкшая к таким воспитательным мерам со стороны брата, не расплакалась, а стала его дразнить. Однако Андрей не реагировал на ее провокацию и продолжал помогать маме.

Растительного масла было совсем мало, а лепешек из-за большого количества жмыха получилась целая горка. Поэтому Лариса использовала четвертинку головки лука, в который воткнула вилку, и протирала им сковородку перед каждой новой порцией лепешек, чтобы не подгорали. К концу готовки кусочек лука был пропитан маслом и обжарен, это лакомство было мечтой маленьких помощников.

Когда все лепешки были приготовлены Лариса передала вилку с золотистым луком Андрею:

– Держи, помощник.

– А мне? – соскочила с дивана Катя и подбежала к Андрею.

– С тебя жмыха хватит, – оттолкнул ее от вилки тот.

– Я всего-то три щепотки съела, – заревела девочка и, развернувшись, бросилась ничком на диван.

Лариса не стала вмешиваться. С одной стороны, она понимала, что сын прав. Он тоже ребенок, но не позволяет себе таких вольностей. С другой стороны, ей было жалко племянницу, которая потеряла мать. Анастасия, собиравшаяся в университет, краем глаза следила за развитием событий.

– Три щепотки! Как раз одна маленькая лепешечка могла получиться, – сердито пробурчал Андрейка.

Пауза затянулась, лук остывал. Андрейка посмотрел на плачущую Катю, на мать, на лук. Наконец решился:

– Дай слово, что больше не будешь есть тайком.

– Даю, даю! – радостно вскочила девочка с дивана и с открытым ртом побежала к Андрею.

– Только половинку! – испуганно предупредил ее мальчик, но Катя, не рассчитав, откусила больше половины и, практически не разжевывая, проглотила.

– Акула… – ошарашенно вымолвил Андрейка. И тут же заплакал от обиды.

– Ой, я нечаянно, – испугалась Катя и заревела вместе с братом.

Вернулись отец и сын Петраковы. Принесли две вязанки дров и сбросили в коридоре. Андрейка утер слезы и, насупившись, словно бурундучок, замолчал.

– Ой, как вкусно пахнет! – втянул носом запах лепешек Вячеслав.

– Что случилось? – войдя в комнату, моментально среагировал на обстановку Петраков-старший.

– Да ничего страшного, дети повздорили, – сгладила ситуацию жена.

Все сели за стол. Завтрак был очень вкусный и сытный. Ларисе было приятно видеть членов своей семьи довольными и накормленными. Давно утраченное чувство…

– Ты наелась? – поинтересовалась она у дочери.

– Еще как, – улыбнулась Анастасия, понимая двойную заботу мамы.

Петраков с сыном стали собираться на работу.

– Слав, вам карточки числа тридцатого выдадут на работе? – поинтересовалась Лариса.

– Да, наверное. – Вячеслав прятал глаза, боясь выдать свое состояние. Вот уже три дня подряд он не ходил на работу, проводя время в банде Кощея.

– Хорошо. Ты их мне сразу передай, чтобы я отоварила.

Вячеслав поспешно вышмыгнул из квартиры.

– Славка сегодня какой-то озабоченный, – поделился своими наблюдениями Петраков-старший. – Может, на работе случилось что?

– Ну и поинтересовался бы, – отреагировала жена.

– Я спрашивал, а он знай твердит: все нормально. Может, просто устал.

– Наверное. Ведь ему, бедняжке, как взрослому приходится трудиться.

– Ну, а ты как, дочь? Как учеба? – поинтересовался у Анастасии отец.

– Спасибо, все хорошо, – поблагодарила Настя. – Только занятия по праву сейчас все больше трудзанятиями заменяют.

– Вот и мне в воскресенье нужно на уборку улиц выходить, – сообщила Лариса. – Всех обязали быть в обязательном порядке.

– Снег тает, и нечистоты, что за зиму скопились, вышли наружу. Не убрать – эпидемия может начаться, – напомнил Петраков о важности общегородского мероприятия.

– А тебе надо бы взять освобождение от физического труда, – повернулась Лариса к дочери.

– Еще рано, – немного сконфузилась та.

– Рано не поздно, – поддержал жену Петраков, – правильно тебе мать говорит. У организма и так сил в обрез, а ему на двоих надо. Как у тебя с аппетитом? Наедаешься или голодаешь?

– Ну, по-разному, – улыбнулась отцовской заботе Настя. – Сегодня вот налопалась, но, бывает, такой жор нападает, что не знаешь, обо что зубы поточить.

– Понятно, – немного грустно произнес Петраков. – Помню, когда твоя мать была тобой беременна, она по пять порций мороженого за один присест съедала.

– Мороженого… – мечтательно произнесла Анастасия. – Будет ли когда-нибудь опять такое сытное время…

– Что за упаднические разговоры? – сделал притворно строгое лицо Петраков-старший. – Разве комсомолка может так говорить?

– Беременная может, – засмеялась Анастасия, вызвав улыбку и на лице отца.

Петраков, попрощавшись, отправился на работу. Алексей ощущал в себе желание заботиться о дочери, но больше, чем делал, в данной ситуации он сделать был не в силах, и от того переживал, сможет ли Настя выносить ребенка. «Господи! Помоги моей дочери. Дай мне радости увидеть своего внука или внучку!» – мысленно помолился майор НКВД.

Славка, убежав из дома, отправился на сбор банды. Придя в знакомую квартиру, он увидел молодого незнакомого мужчину, который о чем-то беседовал с Кощеем. Атаман слушал его и кивал в знак согласия. Когда в комнате собралось около пятнадцати ребят, атаман сделал знак, чтобы все замолчали.

– Пацаны, к нам пришел уважаемый человек, чтобы поговорить о нашей жизни. Сам он из беспризорников и бродяг. Много чего повидал, был и в лагерях, и на золотых приисках. Так что попросим его…

Ребята захлопали в ладоши в ожидании интересных рассказов, словно были во Дворце пионеров на встрече с интересным и заслуженным человеком.

– Да чего, пацаны, говорить? – начал Финютин. – О себе рассказывать не люблю, я же не Чкалов и не Буденный. Хочу с вами поговорить о вашей жизни. Вы, наверное, живете с родными?

– Да, – раздались голоса и кивки подростков.

– Я с теткой, – добавил Валерка.

– И живется вам трудно, – продолжил Финютин. – Ваши родные трудятся целыми сутками, а живут впроголодь. А ведь запасов продуктов в городе на десять лет, они гниют на складах.

– А чего же не раздают? – послышались удивленные возгласы.

– А чтобы, как при крепостном праве, держать в подчинении население. Хочешь жить – иди работай, тогда получишь рабочую карточку и, быть может, выживешь.

– Мы бы пошли, да нас не берут, – пожаловались подростки.

– Потому что норму вы дать не сможете, а карточку взрослого рабочего получите. Это комиссарам не выгодно, – гнул свою линию агент немецкой разведки. – Им выгодно, чтобы ели только те, кто работает на них. Помните их лозунг «Кто не работает, тот не ест?». Им не важно, дряхлый ты старик или мальчишка, которых не принимают на работу и посадили на иждивенческие карточки, обрекая на голодную смерть.

Подростки одобрительно загалдели, соглашаясь. Вячеслав слушал с ужасом: ведь за такое всех присутствующих можно обвинить в измене Родины! Ему стало страшно, и он очередной раз пожалел, что сразу после убийства Серебрицкого не рассказал отцу обо всем.

– А при чем тут комиссары? – раздался голос.

Все посмотрели в сторону худенького, белобрысого паренька лет четырнадцати, который посмел перебить говорившего.

– Ты чего, Воробей? – обратился к нему атаман.

– Комиссары погибали за революцию в Гражданскую войну, Фурманов с Чапаевым бок о бок воевал, – вступился паренек за романтизированный образ комиссара. – Ленин Совет народных комиссаров возглавлял.

Славка ожил, ожидая перелома в беседе.

– Ты чего, птица, чирикаешь? – нахмурился атаман.

– Нет, все правильно паренек говорит, – вступился за Воробья Финютин. – Только он не понимает, что тех комиссаров, которые гибли за трудящихся, уже всех постреляли и по лагерям посажали. На их места пришли евреи. Вот они-то и наживаются на крови русского народа, и морят голодом граждан блокадного города, а сами, словно клопы, жируют за их счет.

– И правда! – раздались голоса пацанов. – В керосиновой лавке еврей сидит… и в булочной заведующая еврейка…

– А что же товарищ Сталин? Неужто он не видит всего этого? – не сдавался Воробей.

– Сталин один, пацан, а евреев много, – урезонил его Финютин. – А уж о том, что творится в блокадном Ленинграде, он и вообще знать не может, жиды из Ленсовета ему шлют отчеты, что народ сыт, и одет, и все такое.

– Суки! Жиды пархатые! – Пацаны повскакали с места. – Пойдем морду им бить!

– Нет, хлопцы, тут надо умнее действовать, – продолжал Артур промывать мозги подросткам. – Надо помочь Красной Армии и товарищу Сталину избавиться от этих врагов Советской власти.

– Как? – закричали подростки, выражая полную готовность.

– Надо создать подпольную комсомольскую организацию, которая бы помогала старикам и детям, доводила правду до жителей города, изобличала предателей народа, евреев.

– А мы еще не комсомольцы, – раздались некоторые голоса.

– Зато наверняка пионеры. Но с начала работы организации будете приняты в комсомольцы, – развеял их сомнения мужчина.

– Итак, – подытожил Финютин, – кто за создание подпольной комсомольской организации «Патриоты Ленинграда», прошу поднять руки.

Вячеслав обвел глазами ребят, которые все, как один, подняли руки.

– А ты чего, Петря? – обратился к нему Кощей – Против, что ли?

Вячеслав малодушно вскинул руку, пояснив:

– Я просто задумался.

– А теперь нам нужно дать клятву на преданность нашему делу.

Мужчина достал подготовленный текст клятвы и стал произносить ее по кускам, добиваясь повторения. Слова были красивыми, но несколько предложений напрочь перечеркивало всю привлекательность клятвы. Это были фразы про месть комиссарам-жидам, которых клятва приговаривала к смерти. К смерти приговаривались и те, кто предаст организацию. После принятия клятвы Артур перевернул листок и попросил всех присутствующих поставить свою фамилию и роспись, чтобы уже никто не мог сделать шага назад. Невесть откуда взявшиеся перьевая ручка и чернильница пошли по рукам. Вячеслав тоже, с трудом унимая дрожь, вывел свою фамилию и поставил роспись.

«Вот и все, – пришло ему в голову, – теперь я преступник, один из тех, с кем борется отец».

– Видите, на этой бумажке заполнен только один столбец, – поднял бумагу с росписями Артур. – Сейчас в организации пятнадцать членов, но не пройдет и месяца, как весь лист будет заполнен, и нас будет во много раз больше.

– Теперь вы, как члены подпольной организации, которая считается как бы военной, будете получать продуктовое довольствие, – сообщил приятную новость Кощей.

К радости всех подростков, в сухом пайке, который был выдан членам новой организации, были шоколад, карамель и печенье. Кроме того, в заранее расфасованных пакетах лежали банка тушенки, настоящий чай, папиросы «Красная Звезда» и бутылочка настойки сиропа шиповника. Раньше такие продавались в аптеке, и до войны Славина мама часто ему покупала этот вкусный сироп.

Бронислав Петрович, отправив Финютина на встречу с подростковой бандой, вместе с Курпатым и лейтенантом Бражниным отправился пристраивать привезенное типографское оборудование. Все прошло спокойно, и оборудование было размещено в подвале аварийного дома, всех жильцов которого переселили. Михаил стал распаковывать ящики и освобождать составные части типографского станка от промасленной бумаги.

– Завтра сюда придут несколько смышленых парней из ремесленного, которые учатся на наборщиков и наладчиков станков, и через пару дней можно будет опробовать печать, – кивнув на ящики, пояснил милиционер.

– Это хорошо, потому что мы должны поскорее доложить в центр, что подготовительные работы завершены, – кивнул Христофоров.

– Сегодня к часу дня вам с документами необходимо прибыть в исполком к Брюжалову, – неожиданно сообщил дядя Коля.

– К Брюжалову? Зачем? – удивился Бронислав Петрович.

– Не знаю, – развел руками работник милиции. – Сказано передать, вот я и передаю.

– Что же, с удовольствием повидаюсь с ним, – отметил Христофоров, ожидая от встречи положительного результата.

В запасе было еще несколько часов, и Бронислав Петрович решил пройтись по знакомым местам. Подошел к своему дому, но не стал заходить во двор, опасаясь быть узнанным соседями и втянутым в ненужные разговоры. Его дом совершенно не пострадал от бомбежек, и это порадовало Христофорова, который не исключал возможности заселиться в свою бывшую квартиру после войны. «А что будет после войны? – поймал себя на мысли немецкий шпион. – Кто победит?» Ему вдруг стало неуютно, и настроение испортилось. Конечно, сейчас он хотел победы своих новых хозяев, и его даже стало раздражать, что немцы никак не могут взять этот замороженный полумертвый город.

– Предъявите ваши документы! – раздался окрик, заставивший Христофорова вздрогнуть всем телом.

Позади стоял комендантский патруль – красноармеец и младший лейтенант.

– Пожалуйста, – промямлил Бронислав Петрович, доставая удостоверение личности и документы о комиссовании по инвалидности.

– Воевали? – внимательно изучив, уважительно возвратил документы младший лейтенант.

– Да, в истребительном батальоне, – ответил Христофоров, стараясь унять нервную дрожь.

– Повезло, – с восхищением посмотрел на него безусый юнец с петлицами младшего офицера. – А меня все при комендантском полку держат.

– Ничего, сынок, придет и твое время, – немного успокоившись, с легкой иронией посочувствовал ему инвалид.

Около часа Христофоров подошел к зданию ленгорисполкома и, получив пропуск, поднялся на этаж к Семену Ивановичу. Секретарша, в пуховом платке поверх новенькой стеганой телогрейки, попросила подождать, указав на черный кожаный диван в приемной.

– Холодно что-то у вас, – попытался завязать с ней беседу Бронислав Петрович, – две недели назад был, так вроде топили.

– Уголь не подвезли, – зло огрызнулась секретарша, словно необходимый для тепла уголь не подвез именно Христофоров.

– Март заканчивается, скоро тепло придет, – попытался он подбодрить ее.

– Да лучше бы не приходило, – неожиданно отреагировала женщина.

– Почему? – недоуменно вскинул бровь Христофоров.

– Так Ладога растает. Как продукты возить будут?

– И то верно, я не подумал, – покивал Бронислав Петрович.

Тем временем от Брюжалова вышли несколько крупных военных чинов, и Христофорова пригласили в кабинет.

– Перейдем сразу к делу, – пожав ему руку, заговорил Семен Иванович. – Я хочу назначить вас инспектором продотдела и возложить на вас очень важные обязанности.

– Меня в ленгорисполком? – удивился Христофоров.

– А что? – пожал плечами резидент немецкой разведки. – У вас хорошая, незапятнанная биография. Вы воевали, инвалидность по контузии получили.

– Это так, но как-то странно, – улыбнулся Христофоров. – Не успел вернуться…

– А вот о вашем вояже лучше не вспоминать, – жестко перебил Брюжалов. – И вообще, на вас, в отличие от ваших спутников, у меня серьезные виды.

– Спутников? – уточнил Христофоров.

– Да тех двоих… – как-то неопределенно отозвался о засланных вместе с Христофоровым Финютине и Курпатом.

– Что это значит? – не понял старший их группы.

– Это значит, что работа в тылу чревата провалами и арестами, и те двое, исходя из их задач, наверняка будут среди первых арестованных, – совершенно спокойно рассуждал Брюжалов. – Мне же нужна правая рука вместо случайно погибшего моего человека, с которым я проработал много-много лет. И вы, Бронислав Петрович, мне подходите, как никто другой.

– А как же те задачи, которые передо мной были поставлены?

– Ваши напарники ими и займутся. А вы с ними больше не будете контактировать, – продолжал Семен Иванович. – Кроме меня, вы теперь будете контактировать только с лейтенантом милиции Бражниным. Или вас что-то не устраивает?

Брюжалова вывел из себя растерянный вид собеседника.

– Меня все устраивает, – моментально собрался Христофоров – Кого же может не устроить хорошее предложение?

– Другое дело, – успокоился Семен Иванович и перешел на свойский тон. – Пиши заявление о приеме и – к инспектору по кадрам. С завтрашнего дня на работу, в комнату в общежитии заселишься сегодня же, не возвращаясь на старую квартиру.

– Там кое-какие вещи остались, – заметил Христофоров, берясь за бумагу и перьевую ручку.

– Все купишь заново, в этом у тебя проблем не будет. Ты теперь самый богатый человек в городе, в твоем распоряжении продуктовый склад.

– Чей склад? – ошарашенно выпучил глаза Бронислав Петрович.

– Официально исполкомовский, эвакуационный резерв, – наслаждаясь произведенным на собеседника эффектом, пояснил Семен Иванович. – Но больше половины продуктов на складе не учтено и никому не принадлежит. Покойный Сосков в свое время передал мне их на благие дела.

– И все это будет в моем распоряжении? – удивился такому доверию Бронислав Петрович.

– В ведении, – поправил Брюжалов. – Продукты в голодном городе – самый весомый аргумент в нашу пользу. И не вздумай злоупотреблять, сам себя выдашь. За тобой мои люди приглядывать будут. Если на себя, по жадности, энкавэдэшников наведешь, то понимаешь, что с тобой будет.

– Понимаю, меня арестуют, – кивнул бывший тенор.

– Нет, мы тебя ликвидируем, чтобы из тебя в Большом доме признания не потекли, – строго предупредил Брюжалов.

– А есть-то продукты можно? – поинтересовался перепуганный Бронислав.

– На складе, внутри, чтобы не видела охрана, из неучтенного товара можешь есть хоть до заворота кишок, вот выносить только по исполкомовским накладным, – улыбнулся Брюжалов.

Он взял написанное Христофоровым заявление, и, наложив на него визу, вернул. Понимая, что разговор закончен, Христофоров взял подписанное заявление и направился к инспектору отдела кадров, к чьей фамилии взывала резолюция об оформлении на место умершего Серебрицкого. Что за место занимал его предшественник, Бронислав Петрович понял по отношению, с которым его принял инспектор кадров. По его заискивающему виду стало понятно, что его предшественник имел огромное влияние на весь аппарат исполкома Ленсовета, и это ощущение своей значимости нравилось Христофорову все больше и больше. После оформления на работу он отправился получать сухой паек, немногим отличающийся от скудного рациона других ленинградцев, а затем пошел в общежитие, где его поселили в отдельную небольшую, но уютную комнату. Но самое главное, что поразило нового сотрудника исполкома, в общежитии были паровое отопление и душ с почти горячей водой. У него даже возникало ощущение, что это он находится где-то в другом месте, где нет войны. Бронислав Петрович прилег на пружинную кровать и погрузился в сон.

Брюжалов после уходя Христофорова проанализировал произошедший между ними разговор и остался доволен его результатом. Слабое звено, образовавшееся после убийства Серебрицкого, было устранено, и теперь он опять почувствовал себя уверенно и спокойно. Правда, с появлением в его доме подруги дочери он стал ловить себя на мысли, что полнейшего спокойствия ему уже не видать. Однако беспокойство имело другой характер. То чувство, те ощущения, которые охватывали его при виде красивой, молодой девушки, были больше похожи на трепет, на любовное влечение. Таких чувств он не испытывал, когда знакомился со своей женой, и поэтому это пугало и радовало. Он, словно сапер или первооткрыватель, понемногу, не спеша, исследовал свое новое чувство, поражаясь его силе, но в то же время понимая, что оно делает его слабым, зависимым. Одним словом, Семен Иванович находился в противоречии чувств и разума. Но все же мужское начало потихоньку брало свое, вытесняя осторожность и рассудительность, ему свойственные как успешному немецкому разведчику. Вспомнив о девушке, мать и отчима которой арестовали по его доносу и которая сейчас должна быть дома, он не выдержал и набрал номер своего телефона.

– Здравствуйте, квартира Брюжалова, слушаю вас, – раздался голос Веры.

– Это Семен Иванович, позови жену к аппарату.

– А ее сейчас нет дома, они с Леной поехали к дедушке, – доложила Вера.

– А ты уже обедала? – поинтересовался Брюжалов.

– Еще нет, только собираюсь.

– Тогда и мне поставь приборы, я сейчас приеду, и мы вместе пообедаем.

Семен Иванович повесил трубку, но охватившее его возбуждение не проходило. «А почему бы и не сейчас?» – пулей промелькнула горячая мысль в голове мужчины. Через пять минут он уже сидел в служебном автомобиле.

– Я задержусь, можешь отъехать домой, – предупредил он водителя.

Вера ждала его приезда. Тут же подала ему полотенце и полила на руки. Они сели обедать. Ели молча. Девушка немного стеснялась отца своей подруги, крупного чиновника, поэтому не поднимала на него глаза. Семен Иванович молчал, лихорадочно обдумывая, с чего ему начать и как все сделать. Съев щи, они перешли к чаепитию. При передаче сахарницы рука Веры оказалась прихваченной пальцами Семена Ивановича. Девушка попыталась высвободиться, но Брюжалова от прикосновения словно прошило насквозь электрическим разрядом, и он, потеряв способность что-либо соображать, не отпускал ее руку, все сильнее сжимая пальцы.

– Иди за мной! – властным голосом приказал мужчина ничего не понимающей девушке.

Вера, предчувствуя недоброе, но до конца не понимая, что происходит, проследовала из столовой в спальню.

– Раздевайся! – таким же приказным тоном, не терпящим никаких возражений, произнес отец ее подруги.

– Семен Иванович, я не понимаю, что вы от меня хотите? – испугалась Вера.

Вместо ответа он подошел к ней и, схватив, швырнул на кровать. Девушка заплакала, в ужасе закрыв лицо руками.

Спустя полчаса все было кончено. Брюжалов стал спешно одеваться, стараясь не смотреть в сторону обесчещенной девушки. «Странно, оказывается, это всего лишь похоть, – отметил про себя довольный мужчина. – Обычный половой инстинкт».

Семен Иванович был рад, что все оказалось так просто. Оставалось только сохранить произошедшее в тайне, чтобы его жена Марина или тем более дочь ничего не узнали.

– Ладно, чего слезы лить, – он кинул плачущей девушке ее одежду. – Будем считать, что ты просто отработала кормежку и пребывание в этом доме.

Вера стала торопливо одеваться, не глядя в его сторону.

– Не вздумай сказать Лене или моей жене о том, что между нами было, – пригрозил своей жертве Брюжалов, – сразу же окажешься там же, где твоя мать и отчим.

– За что вы так со мной? – еле слышно вымолвила девушка, которая уже оделась, и теперь не знала, что ей дальше делать.

– А что, собственно, произошло? Была девицей, стала дамой, всего и дел-то, – цинично ответил Семен Иванович. – Лучше застирай простыню.

– Хорошо, Семен Иванович, я ничего никому не расскажу, – кивнула Вера, – Только вы пообещайте, что такого больше не будет.

– Еще чего! – удивился ее решительному тону Брюжалов. – Как я захочу, так и будет, пока ты у нас живешь.

Вера ничего не ответила, только, вздохнув, вышла из комнаты.

Григорий Иванович определил для себя порядок допроса перебежчиков в произвольной очередности. Первый же допрашиваемый, к его удовлетворению, оказался явно не засланным советской контрразведкой человеком. Он помнил случай расстрела священника и его жены в храме Сретения Господня, поскольку сам был его прихожанином. К тому же молодой человек показался ему не вполне адекватным. В то же время Шнип понимал: в группе перешедших к ним красноармейцев наверняка может быть советский разведчик, если не двое. Поэтому перед ним стояла сложная задача – установить, так это или нет. Это было важно, поскольку перебежчиков собирались использовать в агентурной работе. Обер-лейтенант решил вызвать себе в помощь Нецецкого, рассчитывая, что старый вор поможет ему распознать засланного казачка, тем более что трое из пяти перебежчиков были блатными. Когда пришел Нецецкий, Григорий Иванович рассказал об обстоятельствах перехода на их сторону группы красноармейцев.

– Блатные, говоришь, среди них присутствуют? – оживился авторитет. – Вот их в первую очередь и прощупаем.

Через пять минут немецкий солдат доставил первого из блатных. Вор, зайдя в кабинет, осмотрел присутствующих и задержал свой взгляд на Нецецком. Деду показалось, что он где-то видел это лицо.

– Присаживайтесь, – предложил Шнип, указывая на свободный стул.

– Благодарствую, господин офицер. – Блатной продолжал сохранять невозмутимость и спокойствие.

– Кто такой? – задал первый вопрос Шнип.

– Вам фамилию называть? – немного с издевкой поинтересовался Мазут, переставший бояться «своих», то есть говорящих на русском языке.

– Кем будешь по жизни? – перевел на более понятный язык Дед.

– Бродяга и босяк я, взятый против своей воли под ружье красной сволочью, – нараспев произнес блатной.

– Как прозываешься? – поинтересовался его кличкой Нецецкий.

– Мазут я, под таким именем известен блатному миру, – назвался уголовник.

– Что-то я краем уха слышал про тебя, – узнал Дед кличку авторитетного вора, который работал в Ленинградской области.

– А ты сам кто будешь? – в свою очередь поинтересовался у него Мазут. – Сдается мне, я тебя на сходке воровской встречал.

– Про Деда слышал? – назвался Нецецкий.

– Ты Дед? – опешил Мазут и испугался за себя, зная об отношениях этого вора и Ваньки Зарецкого.

– Чего так напружинился? – ухмыльнулся Нецецкий, который по-своему принял его реакцию, решив, что так повлиял его авторитет на менее «заслуженного» вора.

– Не ожидал тебя встретить здесь, – кивнул на немецкую форму обер-лейтенанта Мазут, соображая, как себя вести дальше и что говорить о Цыгане.

– Так и ты здесь же оказался, – парировал Дед.

– Я к тому, что рад такого авторитетного вора увидеть, – поправился Мазут.

Григорий Иванович не мешал беседе уголовников, с интересом следя за их диалогом и делая свои выводы.

– Ладно, ты человек проверенный, – оценил лояльность Мазута Нецецкий. – А кто с тобой в группе переходил? Нет ли среди них засланных?

– Это мне неизвестно, – стал тщательно подбирать слова Мазут, – но среди них есть твой старинный кент.

– Кто таков? – удивленно вскинул бровь Нецецкий.

– Ванька Зарецкий с нами бежал, – выпалил Мазут.

– Цыган?! – удивленно и радостно вскрикнул старый вор. – Так я его на куски зубами сейчас рвать буду.

– Кто такой Цыган? – вступил обер-лейтенант Шнип, пораженный реакцией Нецецкого. – Старый знакомый?

– Да он же, сука, против меня пошел, а потом нашу малину легавым сдал! – Дед от напряжения и эмоционального всплеска стал весь пунцовый.

Обер-лейтенант Шнип распорядился увести Мазута, затем приказал успокоиться уголовнику:

– Расскажите все по порядку. В мельчайших подробностях!

Дед опустился на стул и перевел дух. Однако возбуждение его не отпускало.

– Цыган – это кличка. Чернявый он и воровал ловко – потому блатные так и прозвали, – начал пояснять офицеру Нецецкий. – Поначалу правильным вором рос, сидел по лагерям, убегал из них, одним словом, достойная смена мне росла. Однако как война началась, ссучился. Отделился от меня, завел свою банду. С дочерью опера шашни завел, ну и навел на меня с моими людьми легашей.

– Что же, – задумался над его словами Шнип, – сейчас его приведут, я с ним начну один на один говорить, а ты зайди в соседнюю комнату и посиди, послушай наш разговор. А если я тебя позову, тогда зайдешь.

– Да чего с ним базарить? – возмутился Дед. – Дай мне его, я ему кишки выпущу.

– Если он нам будет не нужен, тогда и посчитаешься с ним, а пока иди и сиди тихо, – предупредил его обер-лейтенант.

Нецецкий, не скрывая раздражения и злости, вышел.

Обер-лейтенант Шнип осмотрел доставленного вора, одетого в потрепанную солдатскую форму. Жестом указал на стул перед столом.

– Курите? – протянул он мужчине сигареты.

– Спасибо. – Цыган взял сигарету и добавил: – Я потом покурю.

– Представьтесь и расскажите свою биографию, а также о тех целях, которые вы преследовали при переходе на нашу сторону.

– Иван Ефимович Зарецкий, кличка Цыган, – начал Ванька. – Антисоциальный элемент, а проще говоря – вор. Поражен в правах, поэтому ненавижу советскую власть…

Шнип не мешал его рассказу, желая побольше узнать о нем из его же уст. Обер-лейтенанту был интересен их со старым вором конфликт, и он хотел непредвзято разобраться, понять причину смертельной ссоры. К тому же Нецецкий сообщил о связи Зарецкого с дочерью работника милиции, и это обстоятельство заинтересовало еще больше.

– За кражу зерна попал в Кресты, шел под расстрел, но написал прошение отправить меня на фронт, был направлен. При первой же возможности сговорился с надежными людьми, и из караула мы дернули к вам, – закончил свою краткую повесть Зарецкий.

– Скажите, а известен ли вам вор по кличке Дед? – задал Шнип долгожданный для Нецецкого вопрос.

– Да, я знал Деда, и очень хорошо, – осторожно признался Зарецкий, решив, что об этом мог рассказать немцу Мазут, об их взаимоотношениях и о том, что старый вор решил свести с ним счеты.

– Тогда расскажите поподробней о ваших с ним отношениях, – предложил обер-лейтенант.

Нецецкий с интересом приготовился слушать ответ Цыгана.

Иван начал с самого начала. С того момента когда Дед привлек его, молодого вора, к квартирным погромам, на одном из которых он попался в лапы к милиции. Ему сломали четыре ребра, но он ни одного подельника не выдал. Отправился в лагерь, из которого удачно сбежал, и до следующей поимки продолжил громить богатые квартиры. Именно по протекции Нецецкого Ваньку признали вором, несмотря на очень молодой возраст.

Дед, сидя в смежной комнате, заскрипел зубами, проклиная себя за это.

– Когда я откинулся, перед самой войной, поначалу все было нормально, – продолжал Цыган. – Мы награбили целый склад продуктов, и вроде бы ничто не предвещало плохого. Однако Дед вскоре приревновал ко мне свою любовницу и зарезал девку у нее дома, а после захотел избавиться от двух молодых членов банды и предложил мне принять участие в их убийстве.

– Какой кровожадный, – усмехнулся Григорий Иванович.

– Тогда я и решил, что если Дед убирает свидетелей из своих блатных, то вполне возможно, что следующим окажусь я. А у меня были на жизнь другие планы, поэтому я и ушел с двумя намеченными жертвами создавать свою малину. Дед же начал мне мстить, убояривать авторитетных воров против меня, одним словом, осложнял мне жизнь. Вот мы и стали смертельными врагами.

Зарецкий посмотрел на Шнипа, словно говоря, что больше ему добавить нечего.

– А где он сейчас? Знаешь? – задал провокационный вопрос Григорий Иванович.

– До меня дошел слух, что его легавые повязали, и вроде как он на вышак раскрутился, – как можно равнодушней произнес Цыган.

– А как он попался? Ничего не знаешь? – поинтересовался Шнип.

Зарецкий проанализировал ситуацию: кроме работников НКВД о деталях операции не могла знать ни одна живая душа. И соврал, стараясь не затягивать паузу:

– Нет, не знаю.

– Ах ты, тля ссученная! – Нецецкий ворвался в кабинет и со всей силы ударил Цыгана тростью по затылку. – Сам меня легавым сдал, а сейчас горбатого лепишь!

Цыган упал со стула и отключился. Когда сознание стало возвращаться, он не подал вида, оставаясь без движения лежать на полу.

– Я же приказывал находиться в смежном помещении! – раздраженно выговаривал Нецецкому Шнип.

– Не мог я больше терпеть, как он вам дуру гонит, – оправдывался Дед. – Вы еще поинтересуйтесь, как он из Крестов убежал. Наверняка на легавых работает.

Зарецкий лежал, лихорадочно соображая, как отвечать на вопросы, которые будут скоро перед ним поставлены, но ни в одних ответах не был до конца уверен.

– Если еще раз вмешаешься в допрос, буду вынужден тебя отсюда удалить, – предупредил Нецецкого Григорий Иванович.

– Подумаешь! По калгану ему разок прошелся, сговорчивей будет, – пробурчал недовольный вор.

Иван пошевелился, давая понять, что приходит в себя. Шнип и Нецецкий, не торопясь, дождались, когда он поднялся и вновь сел на стул.

– Ну, здравствуй, Людвиг, – еще не до конца отойдя от удара, поздоровался со старым знакомым Зарецкий. – Живучий ты все-таки, старый черт.

– Да, Ванечка, живучий. Тебя уж точно переживу, – победоносно ухмыльнулся Нецецкий.

– А я все равно рад тебя видеть. Хотя с большей радостью вышиб бы тебе мозги, – в тон ему откликнулся Цыган.

– Верю, – зло прищурился Дед, – поэтому порву тебя первым.

– Так как все же был арестован Нецецкий? – повторил свой последний вопрос Шнип, давая понять, что перепалку нужно заканчивать.

– По собственной глупости, – пояснил Цыган. – Так сильно хотел со мной поквитаться, что даже хвоста не заметил, привел легавых за собой.

– Вот, сука, опять баланду травит! – заходили желваки у Деда. – А самого машина с легавыми охраняла, которую мы подорвали.

– Какая машина? – вскипел Зарецкий. – Что ты гусей гонишь? Я в бегах был, а ты мне Зинку подослал, и позже сам с корешами подвалил, чтобы меня порешить.

– А как из Крестов удалось без милицейской помощи улизнуть? – припер его главным аргументом Нецецкий.

– Со следственного действия. Подвезло малость, не только ты везучий, – пояснил Ванька.

– Странная везучесть, больше походит на помощь НКВД, – согласился с Нецецким Шнип. – Особенно если учесть, что отец любимой девушки там работает.

– Не верите, значит… – опустил голову Зарецкий, понимая, что обстоятельства складываются очень плохо. – Да зачем же я тогда к вам перешел? Мне проще было бы получить легкое ранение, искупив кровью прошлые грехи.

– А кто сказал, что ранение будет легким? Вы могли погибнуть. К тому же, как неглупый человек, вы наверняка понимали, что Германия в войне победит, вот и сделали такой выбор, – логично опроверг его довод Шнип.

– Правильно, – с радостью подхватил его слова Зарецкий, – словно мои мысли прочли. Точно так я и думал.

– Или другой вариант, – спокойно продолжил Шнип. – Вам предложили под видом уголовника перейти на нашу сторону и, работая на советскую разведку, получить прощение, а может быть, и любимую женщину в качестве награды.

– Если бы так… – с откровенным сожалением произнес Зарецкий, который подумал, что отец Анастасии скорее убил бы свою дочь, чем принял его в качестве ее мужа и своего зятя.

– Таким образом, господин Зарецкий, вы не можете доказать, что убежали со следственного действия? – подытожил Шнип.

– Ну почему же? – самодовольно улыбнулся Цыган. – Можете поинтересоваться у Дрына, он в тот день вместе со мной в «воронке» сидел.

– Дрын – это один из вашей группы? – удивился Шнип. – И как давно вы его знаете?

– Он кореш Мазута, а лично я с ним познакомился в Крестах, мы в одной камере сидели, – объяснил Цыган.

– А когда вас поймали, как оказались в действующей армии? – продолжал задавать самые очевидные и простые вопросы офицер немецкой разведки.

– Так всем уголовникам дана возможность смыть свои грехи, записавшись на фронт, – спокойно и уверенно пояснил Иван. – Поэтому и Мазут с Дрыном в одном со мной взводе оказались. А им тоже вышак мог обломиться.

– Хорошо, мы выясним данное обстоятельство. Однако нам немаловажно понять, какие отношения у вас с отцом вашей женщины. Вы с ним, наверное, не один раз встречались?

– Он в ОБХСС работал, – подал голос Нецецкий, – занимался спекуляциями и кражами госсобственности, а с войны на продовольствие перешел, Бадаевские склады проверял. Мы тогда даже хотели перо ему в бок загнать, чтобы под ногами не путался. Да его на передовую отправили, а там то ли прибили, то ли инвалидом сделали, точно не скажу.

– Что он за человек? Любит ли свою семью, дочь? – выпытывал Шнип.

– Сука он легавая, – нелестно отозвался о Петракове Цыган.

– Это понятно, – прервал поток ругательств Шнип.

– Нам с подружкой препятствия чинил, хотел даже меня убить, – нисколько не преувеличивая намерений Петракова, пояснил Зарецкий.

– Хорошо, что ему не удалось, – ухмыльнулся Нецецкий, – а то мне бы радости не досталось тебя на тот свет отправить.

– Да и я рад, что ты сбежал, – зыркнул на него Зарецкий, – может, мне повезет до тебя добраться.

– Что ты, сявка, на меня свиное рыло подымаешь? – Дед приподнял трость, чтобы снова обрушить ее на голову Цыгана, но тот перехватил его руку.

– Ну-ка смирно! Сесть на место! – закричал Шнип.

На его крик вбежал вооруженный солдат.

– Ничего, я зуб на заклад ставлю, что ты до лета не дотянешь, уж я постараюсь, – процедил в бессильной злобе Дед.

– А я, господин офицер, попрошу вас поинтересоваться у Деда, как ему удалось из лап энкавэдэшников сбежать. Может, господин Нецецкий сам ссученный.

Тут Дед снова ринулся на Ваньку, но стоявшие под дверью конвойные уже были наготове и, быстро скрутив дерущихся, увели их из кабинета. Григорий Иванович в результате очной ставки двух лютых врагов получил для себя много полезной информации, которую теперь нужно было тщательно проверить.

Славка узнал о беременности сестры случайно, услушав ее разговор с матерью. «Вот дура, нашла время», – было первое, что пришло ему в голову. Однако вслушавшись в диалог, понял, что женщины переживают, как выносить ребенка при таком скудном пайке, и опасаются, как бы он не родился рахитичным. Услышанное покоробило Вячеслава, который слово «рахит» воспринимал как ругательство, которым осыпают ни на что не способных пацанов.

На следующий день утром подросток отправился к своему тайнику, который находился в развалинах соседнего дома. Отвалив несколько больших камней и старое оцинкованное корыто, которые получил от Валерки после ограбления квартиры Серебрицкого, достал старый чемоданчик, открыл его и еще раз пересмотрел продукты, две банки консервов, бутылочку с сиропом шиповника, плитку шоколада. Вытащил сироп и плитку шоколада, а консервы положил обратно. Потом вынул из кармана пальто полевой бинокль, положил туда же и вернул клад на место, тщательно его замаскировав.

Несмотря на раннее утро, отца дома уже не было. Дети спали, а мать пошла за водой. Лучшее время для разговора с сестрой трудно было найти.

– Ты ждешь ребенка? – без вступлений огорошил ее вопросом брат.

– Да, – смутилась старшая сестра.

– Тебе нужно лучше питаться, – после небольшой паузы отметил Славка, доставая из-за пазухи свои дары: шоколад и сироп.

– Откуда? – удивилась Настя.

– Поменял на бинокль, – соврал по заранее придуманной легенде Славка.

– Свой командирский, с цейсовскими стеклами? – изумилась Настя, зная, как дорожил брат подарком, который вручил ему перед отправкой на фронт дядя Володя.

– А ну его, он же фашистский, – продолжал врать Вячеслав.

– Спасибо, Славка. – Настя ощутила непреодолимое желание сделать глоток сиропа, словно маленький комочек плоти у нее в животе подал ей эту просьбу.

– Ты ешь и пей, главное, сама, не делись с малыми, – строго наказал брат, – они и так от нас добавку получают, а тебе для него витамины нужны.

При слове «для него» Вячеслав смущенно кивнул на ее живот.

Анастасия спасовала. Молча открыла бутылочку и сделала два глотка прямо из горлышка. Сироп райской сладостью влился в ее ослабленный организм, пополняя каждую клеточку сытостью. Увидев блаженное выражение лица сестры, Славка сглотнул подкатившую слюну и радостно улыбнулся. Ему стало приятно, что добытые столь ужасным образом продукты пригодились, и он почувствовал себя не такой трусливой сволочью, какой ощущал до этого момента.

– Ну хоть кусочек шоколадки сам съешь, – предложила Настя.

– Нет, – строго, словно взрослый мужчина, сказал Вячеслав.

Пришла Лариса. Она принесла воды и хотела о чем-то поговорить с сыном, но Славка, словно избегая с ней разговора, тут же убежал из дома. Настю подмывало рассказать о его подарке маме, но не смогла нарушить данное брату слово.

Вячеслав шел в банду в гораздо лучшем настроении. Теперь у него появилась хотя бы благая цель – подкормить беременную сестру и ее ребенка. «Иван бы меня одобрил», – вспомнил он о Зарецком, о котором у него остались только хорошие воспоминания.

К мужу своей сестры Сергею Мышкину Вячеслав относился нейтрально, просто признав его появление в семье как факт. Правда, сейчас, когда Ивана расстреляли, а сестра ждала ребенка от Мышкина, стал относиться к нему немного дружелюбней. Немаловажно было и то, что Сергей работал вместе с отцом. Подросток шел на сбор «патриотов Ленинграда», и осознание того, что все мужчины семьи, не жалея собственной жизни, борются с городской преступностью, а значит, с ним и его приятелями, железными тисками сжимало его сердце, затрудняя дыхание. Ноги наливались тяжестью, становясь непослушными. Но теперь Славку подгонял не только страх, но и новая забота – об Анастасии.

Артур и Кощей со своими подручными были уже на сборной квартире. В комнате было уютно и тепло. Вячеслав автоматически взял кружку со сладким чаем и горячий сухарь. Вслед за ним стали подтягиваться и другие ребята. Все, поздоровавшись, быстрее хватались за чай с сухарями, чтобы унять утренний голод. Среди пришедших Вячеслав заметил с пяток новых ребят, которые заметно выделялись своей худобой и бледностью. На всех не хватало кружек, и новенькие терпеливо дожидались, когда освободится посуда. Однако к моменту, когда им достались чашки, от сухарей не было и крошки, и мальчикам пришлось пить чай пустым. Когда комната заполнилась почти до отказа, Финютин обратился к ребятам:

– Молодые патриоты города Ленина! Вам сегодня предстоит совершить рискованные действия, которые должны проинформировать граждан города о несправедливости и произволе, который творят предатели трудового народа, нарушившие ленинские заветы. – С этими словами он подошел к стене, вдоль которой были уложены пачки бумаги, оказавшиеся листками с напечатанным текстом.

– Это что, листовки? – послышались приглушенные голоса ребят.

– Да, листовки, изобличающие предателей Родины, – ответил Артур. – Каждый возьмет по пачке и расклеит их в разных районах города.

– «Русские люди!» – прочел обращение в начале воззвания Воробей, затем перешел на шепот, просматривая страницу листовки.

Вячеслав, получив свою пачку и тюбик с казеиновым клеем, тоже пробежался по тексту. Листовка критиковала евреев и призывала сбросить их ярмо, направив штыки против их главарей, засевших в Кремле, и их ставленников в Ленинграде. «Смерть народным кровопийцам! Долой войну! Требуйте хлеба!» – стояло в конце. Несмотря на то что содержание листовки не вызывало полного неприятия, Славка понимал, что это полная антисоветчина, только за чтение которой наказание будет суровым. А уж о том, что ждет тех, кто будет распространять листовки, не хотелось даже и думать.

– Клеить надо осмотрительно, не спешить. Один стоит на стреме, другой клеит, – инструктировал Артур. – Если заметите милицию, бросайте листовки в снег и бегите. Если поймают, говорите, что нашли и взяли на розжиг и самокрутки. Что в них, не читали.

– То есть про нашу комсомольскую организацию «Патриоты Ленинграда» ничего не говорить? – с усмешкой поинтересовался Воробей.

– Ты, паря, я смотрю, слишком много умничаешь, – холодно произнес Артур и, подойдя к парнишке, со всей силы ударил его кулаком в лицо.

Мальчик охнул и упал, потеряв сознание. Из его носа потекла кровь.

– Договорился, – на ухо Славке шепнул стоявший за его спиной Валерка.

Им поручили расклеивать листовки в паре. Когда ребята выходили из квартиры, Воробей еще был без сознания.

– Я думаю, они его проучат так, что ему не захочется больше выпендриваться, – прокомментировал произошедшее Валерка. – Лезет со своими птичьими мозгами, куда не нужно… Еще недавно был как труп живой, а как ожил с помощью Кощея, начал фордыбачить. Оппортунист недобитый, одним словом.

Славке было жалко парня, который, видимо, так же, как и он, понимал, во что ввязался, но не стал делиться своими мыслями с Валеркой, который бы донес бы на него Кощею, не раздумывая ни секунды.

В городе шел обстрел. Противник делал одиночные выстрелы с небольшими перерывами. Народу на улицах было немного. Работники бригад по уборке нечистот вяло постукивали ломами, отбивая изо льда отходы человеческой жизнедеятельности, сваливая их на носилки и относя к большим саням с мусорным контейнером.

– Я буду клеить, а ты стой на атасе, – распорядился Валерка и стал намазывать листовки, а затем прилеплять к электрическим столбам по обеим сторонам улицы, совершая челночные перебежки. Славка крутил головой, следя, не появятся ли военные или милиция. Его напарник начал клеить листовки на стены домов, на афишные тумбы и даже умудрился прилепить на мусорный контейнер бригады, работающей по уборке нечистот. Было видно, что он получает удовольствие от риска.

Возле одной из листовок неожиданно остановился прохожий, пожилой мужчина в шапке-ушанке, длинном пальто и валенках. Он вчитался в текст и через несколько секунд оглянулся по сторонам, словно проверяя, наблюдает за ним кто-либо или нет. Затем потянул за край бумаги, и свеженаклеенная листовка легко отделилась от холодной поверхности. Увидев, что вся улица пестрит этой печатной продукцией, он стал не спеша обходить ее и срывать бумажки. Валерка заметил странного человека, подошел к напарнику и удивленно спросил:

– Чего это он?

– Не знаю. Может, в милицию пойдет? – предположил Петраков-младший.

– Вся работа насмарку, еще и половины не расклеил, – разозлился Валерка.

– Мы же не должны охранять листовки, – не согласился Славка, – нас послали только расклеить.

– Ты прав, – признал логику его слов Валерка. – Продолжай вешать ты, а я за шухером посмотрю, у меня руки замерзли совсем.

Вячеслав, чтобы быстрее разделаться с неприятным делом, стал наклеивать по нескольку листков в одном месте. Пришлепнул и к витрине закрытого магазина, перевернув лицом внутрь, и неожиданно увидел за стеклом сторожа с винтовкой.

– Ах ты, сукин сын! – больше догадался, нежели услышал, парень. – А ну стой на месте! – Мужчина рванул к двери.

Славка с криком «Бежим!» помчался по улице и вдруг натолкнулся на того человека, который обрывал листовки. Врезавшись в него со всей силы, упал на обледенелую, темную от нечистот землю, сильно ударившись плечом, и тут же, не чувствуя боли, вскочил на ноги.

– Стой, стрелять буду! – раздался окрик охранника, а затем и выстрел.

Через мгновенье Славка уже свернул за угол дома, нырнул в подворотню и остановился, лишь миновав несколько дворов. Едва переводя дыхание, посмотрел на перепачканную клеем из раздавленного тюбика руку. Выбросил его и пошел домой, петляя, как заяц, и проверяя, нет ли за ним слежки.

Майора Петракова вместе с другими сотрудниками отдела срочно вызвали к Гаврилову, который только что приехал с места преступления и был, как всегда, зол. На столе валялась кучка немецких листовок, скомканных, словно их только что вырывали из рук.

– Вот тебе, Солудев, еще печатная продукция. Под твоим носом произведена, еще краска не высохла! – с издевкой кивнул он на бумажки. – Тебе ж поручалось найти работника типографии, печатающей вражеские тексты!

– Они не из Ленинграда или отпечатаны на подпольной типографии, – взяв листовки в руки, уверенно произнес Виктор Солудев. – Я все типографии поставил на уши, все типы шрифтов изучил.

– Обратите внимание на текст! – негодовал Гаврилов. – Опять под видом еврейского вопроса выводят на Кремль и правительство.

– Да, призыв к саботажу и сопротивлению, – подметил Петраков.

– И где в основном развешивают? – задал вопрос подчиненным Гаврилов.

– Где? В городе, – неуверенно, словно у школьной доски, ответил Солудев.

– В основном вокруг военных и оборонных предприятий, – подчеркнул начальник, – чтобы как можно больше рабочих читали эту мерзость.

– Где же у них типография? – подал голос старший лейтенант Зубков, до сих пор не принимавший участия в разговоре.

– Ты мне должен отвечать, а не спрашивать! – воскликнул начальник отдела.

Наступила пауза – каждый из присутствующих явно пытался придумать оперативно-розыскное мероприятие, с помощью которого можно выйти на подпольный печатный станок.

– Ладно, слушайте вводную информацию, – нарушил молчание Гаврилов. – Как вы думаете, где найдены эти листовки?

Подчиненные только пожали плечами в ожидании пояснений начальника.

– Эти листовки я час назад вытащил из руки Бенедикта Соломоновича Аронова, скончавшегося на улице на месте их расклейки.

– Что, еврей призывал против своей нации? – не выдержал Солудев.

– То-то и оно, что клеил не он. По показаниям свидетелей он как раз срывал листовки. Когда один вооруженный охранник магазина попытался задержать расклейщика и выстрелил вверх, пожилой мужчина умер от разрыва сердца, – пояснил Гаврилов.

– Сразу надо было бить на поражение, – разочарованно вздохнул Петраков.

– Старые инструкции, еще не отвыкли в небо палить, – кивнул Зубков.

– А расклеивал листовки подросток лет пятнадцати, – выдал Гаврилов самую важную информацию. – Его подробно описал и охранник и другие свидетели. И с ним был еще один несовершеннолетний.

– Стоял на шухере, – определил его роль Солудев.

– Таким образом, мы имеем несколько неприятных фактов, – подвел итог Гаврилов. – Первый – в городе имеется вражеская типография, и второй – к расклеиванию листовок причастны несовершеннолетние.

– На голодных ребят сейчас легче оказать влияние, – заметил Петраков.

– Надо подключить инспекторов по делам несовершеннолетних, чтобы они отработали приметы. Может, что и выскочит, – подал идею Зубков.

– Вот ты этим и займись, – кивнул ему Гаврилов.

– Неплохо бы пройтись по ремесленным училищам, проверить, кто на этот день пропустил занятия, – предложил Петраков.

– Дельно, – одобрил Гаврилов. – Дай задание по райотделам, а потом проработай объединенные списки.

Идя домой, Петраков поймал себя на мысли, что давно не общался с сыном – все его время отнимала работа да еще беспокойство по поводу Насти. «Обязательно расспрошу сына о делах на мелькомбинате. И вообще о его жизни», – решил он.

Однако когда Петраков-старший к полуночи добрался до дома, все дети, в том числе и Вячеслав, уже спали.

Нецецкий после допроса Ваньки Зарецкого все никак не мог найти себе места, переживая, что Цыган еще до сих пор жив и дышит одним с ним воздухом. Он жаждал мести, и с каждым часом это желание усиливалось. Старый вор, сославшись на недомогание, засел у себя в комнате, вынашивая план уничтожения своего врага.

Григорий Иванович Шнип подробно доложил командованию о конфликте между старым уголовником и одним из перебежчиков. Затем высказал мнение, что их взаимоотношения носят характер борьбы за уголовный авторитет и власть, но не забыл отметить связь Зарецкого с дочерью старшего офицера НКВД, что заслуживало отдельного рассмотрения, поскольку этот факт можно эффективно использовать в любой комбинации на территории противника.

Получив указания от начальства, он вернулся в свой кабинет и продолжил допросы. Сначала вызвал разжалованного за дезертирство лейтенанта, который своей обычной советской биографией не вызвал у него никакого расположения. Напротив, Сергей Кузяев вызвал у Шнипа недоверие. По нескольким причинам. Во-первых, он был единственным человеком, которого до побега никто из перебежчиков не знал и, следовательно, не мог подтвердить или опровергнуть его биографию. Кроме того, он не принадлежал к воровскому миру, то есть к тому контингенту, на который делалась ставка немцами, как на людей, оппозиционно настроенных к советской власти, а значит, мог оказаться человеком из разведки противника. Однако красноармеец вел себя спокойно, говорил, что перешел осознанно, по идейным соображениям, поскольку с восхищением воспринимает немецкий порядок, верит в победу Германии и хотел бы сделать военную карьеру в ее армии.

В результате первых его допросов командование школы сочло Кузяева достойным кандидатом для работы, но Шнипу не нравилось то, что все как-то слишком правильно, что нет ни малейшего повода усомниться в его благонадежности. По своему многолетнему опыту он знал, что так обычно и засылают кадровых разведчиков, готовя для них безупречную легенду. Он в очередной раз сверил показания Кузяева с показаниями остальных членов группы, и опять не нашел никаких разногласий. Оставалось подождать, пока по агентурным каналам абвера пройдет проверка его данных и биографии.

С другими перебежчиками было все более или менее ясно. Сын расстрелянного попа не вызвал с самого начала подозрений, поскольку явно был не вполне здоров. Однако его все равно сфотографировали, а фото переслали в блокадный город для опознания по месту жительства в Волковой деревне. Уголовники Мазут и Дрын также не вызывали сомнений. Самым сложным для Шнипа было разобраться в обвинениях, которые старый уголовник Нецецкий предъявил Ваньке Зарецкому. Побег Цыгана со следственных действий подтвердил Дрын, который был в тот момент в одном с ним «воронке» и все слышал, а Мазут рассказал, что не все воры согласились с Дедом в признании Зарецкого ссученным, что тоже говорило больше о том, что старый уголовник просто пытался свести с ним счеты. Однако позицию Деда игнорировать было нельзя.

Услышав от вернувшегося с допроса Мазута о том, кого он там встретил, Мышкин запаниковал, хотя внешне это никак не проявилось. Их группу рассадили, и Сергей оказался в одном блоке с Мазутом, а Зарецкий с Николкой и Дрыном находились в другой комнате, поэтому он не мог предупредить напарника о предстоящей ему опасной встрече с Нецецким. Наконец Мышкин услышал, что Цыгана привели с допроса, и не знал, как на это реагировать. То ли пронесло, то ли Цыган предал его и, перейдя на сторону немцев, начнет двойную игру. Поэтому, увидев на очередном допросе рядом со Шнипом пожилого мужчину, в котором без труда узнал известного ленинградского воровского авторитета, он испытал сильнейшее беспокойство. К тому же Мышкин опасался, что тот мог видеть его в форме при проведении оперативных мероприятий. Однако Нецецкий, тоже присутствовавший на допросе, судя по всему, отнесся к Сергею с минимальным интересом, зато задавал вопросы, так или иначе касавшиеся Зарецкого. Знал ли Сергей его до войны или до отправки на фронт? Кто первый предложил переход на сторону немцев? Общался ли Цыган один на один с офицерами батальона? Отпускали ли его одного в увольнения? И даже: может ли Зарецкий быть засланным агентом Советов? Из атмосферы допроса и по поведению немецкого офицера Мышкин сделал вывод, что Дед пытается просто уничтожить своего давнего противника. Наконец Мышкину представился случай переговорить с Цыганом. Услышав, что того назначили мыть полы, Сергей стал стучать, требуя вывести его в туалет. И в отхожем месте, куда охранник не стал заходить, они смогли обсудить положение. Мышкин, зная, на какие провокации способна вражеская разведка, предупредил Ивана, чтобы он был к ним готов.

– Главная провокация – это Дед, – усмехнулся Зарецкий.

Однако он ошибся. Вечером Мышкина, Зарецкого и Дрына вывели на улицу и поставили у кирпичной стены котельной, а напротив выстроилось отделение вооруженных карабинами солдат. Затем появился Нецецкий с выражением злорадства на физиономии.

– Все, Ванечка, амба, пора тебе за все отчитаться, – были первые его слова.

– Перед тобой, что ли, гнилушка старая? – огрызнулся Зарецкий.

– Да, Цыган, и передо мной тоже, – усмехнулся Нецецкий.

– Дед, а че происходит? – вытаращил испуганные глаза Дрын.

– Валить вас, суки, сейчас будут, – с торжеством объявил старый вор.

– За что, Дед? – запаниковал уголовник.

– Тебя, Дрын, за то, что дурку гнал насчет побега Цыгана из-под стражи. Значит, ты на легашей работаешь, – пояснил Нецецкий.

– Не врал я! Ей-богу, правду говорил! – перекрестился Дрын, начав трястись мелкой дрожью.

– Не было никакого побега, подстроено все было, – не глядя на Дрына, развернулся в сторону Цыгана, – только сейчас доказательства пришли. У немцев в городе свой человек в больших начальниках.

Зарецкий почувствовал, как по спине, по самому позвоночнику, тоненькой струйкой потек пот, и переглянулся с Мышкиным. Сергей держался спокойно, хотя это давалось ему с огромным трудом.

– А что, красноперый, думал немцев с их разведкой обмануть? – повернулся к нему Нецецкий.

– Это ошибка, – заявил в ответ Мышкин.

– Ошибка была, когда ты Цыгана с собой прихватил, – хихикнул Дед. – Один-то, может быть, ты мозги немцам и засрал бы, но на меня напоролись, а я уж с Ванечки за все взыщу. Так что ошиблись твои начальнички, когда ставку на ссученного сделали.

К котельной, в сопровождении еще одного офицера разведки и человека в штатском, подошел обер-лейтенант Шнип. Дед направился к нему. Мышкин, воспользовавшись паузой, повернулся к Ивану, взглядом пытаясь поддержать.

– Итак, господа, ваша операция раскрыта, – с ходу начал Шнип. – Вон тот человек – наш агент, он приехал из блокадного города специально, чтобы опознать и разоблачить вас как агентов советской разведки.

Он указал рукой на мужчину в штатском, и тот, подойдя к ним вплотную, стал по очереди вглядываться в лица всех троих. Первым на его пути стоял Дрын. Уголовник, полностью деморализованный, сейчас собрал все силы, попытавшись придать своей физиономии подобающее выражение. А оно получилось просящее, словно у нищего.

– Да, этот человек подготовлен НКВД для подтверждения легенды Зарецкого о побеге из-под стражи, – холодно произнес мужчина.

Его слова обрушились на Дрына как приговор, и уголовник вдруг опустился на четвереньки, завыв от отчаяния. По команде Шнипа его подняли на ноги двое солдат.

– Ты можешь остаться в живых, если признаешься, что работал на НКВД. Иначе будешь расстрелян на месте, – обронил Шнип.

Дрын только обвел всех безумным взглядом.

– Кончайте его! – скомандовал Шнип.

Из шеренги вышел фельдфебель. Солдаты, державшие Дрына за руки, повернули его лицом к стене и отошли.

– А-а-а! – вдруг завыл Дрын, зажмурив глаза и опускаясь на колени.

Немец подошел к нему, приставил парабеллум к затылку и хладнокровно выстрелил. Голова Дрына мотнулась вперед, потом откинулась назад, оставив на кирпичной кладке большое красное пятно.

Ванька не ожидал такого поворота. Угрозы Нецецкого его пугали, но он полагал, что Дед просто хотел над ним поиздеваться. Но произошедшее сейчас повергло Цыгана в шок. Он понял, что сейчас умрет, и, чтобы унять дрожь в ногах, стал думать о своей жизни, вспоминая все, что в ней было хорошего, поэтому в памяти всплыл образ Анастасии. Его накрыло волной страха, что он больше никогда не увидит любимую, и тут Зарецкий заметил торжествующее лицо Нецецкого. Страх исчез, и его место заполнила всепоглощающая ненависть. «Эх, вмазать бы ему напоследок…» – завертелось в его голове. Злость вернула Цыгану хладнокровие. Теперь он был занят только одной мыслью – как бы перед смертью оставить на физиономии старого вора свою отметину, чтобы хоть чем-то испортить ему удовольствие от зрелища казни. Но под ногами, как назло, даже камня приличного не было.

Тем временем немецкий агент поправил шляпу и подошел к Сергею Мышкину.

– Э-э-э… – протянул он. – А нельзя ли в профиль встать, голубчик?

Мышкин повернулся лицом к Зарецкому. Цыган увидел его смертельную бледность и напряженные скулы. Чтобы поддержать его, он еле заметно прикрыл один глаз. Мышкин понял и подмигнул ему в ответ.

– Я его в форме видел, он сотрудник НКВД, – опознал Сергея человек немцев.

– Что ж, – выступил вперед Шнип, – вам также предлагается для сохранения жизни признаться и заявить о готовности сотрудничать с нами.

– Это чудовищная ошибка, – с трудом разжав губы, произнес Мышкин. – А этот человек либо идиот, либо провокатор. Мне очень жаль, что немцы, такой умный и аккуратный народ, допускают столь нелепые ошибки.

– Ладно, за высокую оценку немецкой нации мы, пожалуй, не станем вас расстреливать. Допустим еще одну нелепую ошибку, – усмехнулся Шнип. – Мы вас повесим. Но пока вас не вздернули, у вас есть возможность остановить казнь, так что торопитесь. Повесить в котельной!

Последние слова Шнип адресовал солдатам, и те, схватив Мышкина под руки, потащили его в здание. А пустые выпуклые глаза человека, проводящего опознание, обратились на Зарецкого.

– Да, это завербованный НКВД уголовник, – кивнув, отошел от него штатский.

– Ну а вы? – спросил Шнип, зевнув, словно присутствовал на скучном концерте. – Пойдете на сотрудничество с нами или разделите судьбу своих друзей?

– Я уже пошел на сотрудничество с вами, когда, рискуя жизнью, отправился через озеро, – облизнув пересохшие губы, произнес Цыган. – Этот человек говорит неправду.

– Господин обер-лейтенант! – подскочил к немцу Нецецкий. – Разрешите я лично расстреляю эту суку? Вы мне обещали!

– Ну Зарецкий, выбирайте, – обратился к Ивану Шнип. – Или сознаетесь, или ваш враг лишит сейчас вас жизни. Разве не обидно? Да только ради того, чтобы не доставить ему такого удовольствия, стоит признаться.

– Да в чем сознаться-то? Соврать, чтобы спастись? Но ведь я не смогу назвать ни имен, ни чего другого, и все равно потом буду расстрелян. Так ведь? – поинтересовался Зарецкий.

– Да, нам одного признания недостаточно, – кивнул Шнип.

– Зачем на такую вошь столько времени тратить? – Нецецкий подскочил к Цыгану. – Он и так уже на несколько минут задержался на свете!

А Иван затаив дыхание выстраивал в голове комбинацию ударов, которые нанесет своему заклятому врагу. Наконец остановился на любимом варианте и, схватив Нецецкого за волосы, нанес ему сначала удар головой в лицо, потом коленом между ног и еще раз коленом – снова по лицу. Нецецкий без сознания рухнул на землю. Ваньку скрутили, связали руки за спиной. Дед через несколько минут пришел в себя и, отплевываясь выбитыми зубами вперемешку с кровью, поднялся на ноги, обратил разбитое лицо в сторону Шнипа, словно прося об отмщении.

– Хорошо, – кивнул Григорий Иванович Шнип. Затем достал парабеллум и протянул окровавленному уголовнику. – Стреляй.

Цыган понял, что настали его последние секунды. В голову ему вдруг пришла молитва, которую он слышал в церкви отца Амвросия в Волковой деревне, и Иван стал читать ее, удивляясь, что слова выстраиваются как будто сами.

Схватив пистолет, Нецецкий изменился в лице, на котором вновь появилась хищная улыбка. Он начал медленно подходить к своей жертве. Остановившись возле Цыгана, передернул затвор и приставил ствол к его виску. Холод вороненой стали заставил Ивана вздрогнуть и чуть-чуть сбиться с молитвы.

– Кранты тебе, сучий потрох, – удовлетворенно произнес Дед и спустил курок.

После назначения на должность старшего инспектора продовольственного отдела Христофоров наконец обрел спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. Теперь он вспоминал свои, до пребывания в разведшколе, злоключения как кошмарный сон, при воспоминании о котором делается неприятно и в то же время хорошо от того, что такое больше не повторится. В первый же день поехал принимать от Брюжалова продовольственный склад. Тот располагался в бомбоубежище, вырытом накануне войны прямо под трибунами футбольного стадиона. Охранник открыл первую дверь в хранилище своим ключом, а вот вторую дверь, которая вела непосредственно в продсклад, Брюжалов отомкнул своим, который тут же передал Христофорову.

– Теперь он будет храниться у тебя, – внимательно наблюдал за его реакцией Семен Иванович, – принимай склад.

То, что увидел здесь Христофоров, выходило за рамки даже самых смелых его предположений. Хранилище было разбито на три сектора, разделенных между собой тяжелыми металлическими дверьми. В первом и втором помещении, как пояснил Брюжалов, хранился весь продовольственный запас, довоенное разнообразие которого вызвало у Бронислава Петровича обильное слюноотделение.

– Все товары под строгим учетом! – видя реакцию Христофорова, предупредил его заместитель председателя исполкома. – А вот в третьем отсеке продовольствие полностью принадлежит большевистскому сопротивлению.

С этими словами он достал еще один ключ и щелкнул им в замке. Ассортимент в этой комнате мало чем отличался от того, что находилось в предыдущих, зато по площади помещение не уступало тем двум отсекам вместе взятым, да и содержимого в нем, пожалуй, больше.

– Вот этими продуктами мы поддерживаем силы нашего подполья, которое работает на победу великой Германии, – пояснил Брюжалов.

– Ух ты! – все не мог оторвать глаз от стеллажей Христофоров. – Здесь даже коньяк армянский и массандровские вина!

– Учет этих продуктов веду я. – Брюжалов пристально посмотрел на шутника, проверяя, понимает ли тот, каким доверием теперь облечен.

– А как ведется расход? И кто имеет право брать товары отсюда? – стал подбираться к самой важной для себя информации Бронислав Петрович.

– Все выдается только с моего разрешения и учитывается в журнале. Я также делаю пометки в своем реестре, а потом провожу сверки. Получать может только тот человек, который придет с запиской от меня и которого ты будешь знать в лицо, – стал подробно инструктировать своего нового помощника Брюжалов. – Но чаще всего тебе самому придется отвозить продовольствие тем людям и в те адреса, которые я тебе укажу.

Христофорову не терпелось задать один вопрос, но мешала осторожность.

– Можешь есть любые продукты, кроме деликатесов и спиртного, – предугадал его вопрос Семен Иванович. – Но ты должен вести учет съеденного и представлять мне раз в месяц список для учета. Если увижу завышенные нормы потребления или узнаю, что выносишь продукты, уберу с этого места.

– Что я, враг себе? – обрадовался Бронислав Петрович.

– Человек, работавший здесь, был убит в тот день, когда вынес со склада много еды, – сообщил Брюжалов, вспомнив о Серебрицком.

Закончив инструктаж, Семен Иванович открыл несколько початых коробок и положил в свой кожаный портфель пару банок консервов, бутылку вина и две пачки крупы. Затем сделал соответствующие пометки в складской книге.

– Ты пойдешь со мной или хочешь изучить здесь все? – усмехнулся он, заранее зная, что скажет Христофоров.

– Я осмотрюсь, – откликнулся Христофоров в предвкушении удовольствия.

Едва Брюжалов вышел, Бронислав бросился разглядывать «сокровища». Но долго не выдержал – схватил консервы «Сом в томатном соусе», вскрыл перочинным ножом и в считаные минуты съел содержимое банки, до блеска вылизав ее изнутри. Затем схватил пачку галет и банку с тушенкой и уже не так торопливо стал вкушать. Он уже наелся, но все никак не мог остановиться, открывая и пробуя новые и новые продукты. В конце концов добрался до консервированных персиков, но в этот момент зазвонил телефон. Бронислав Петрович поднял трубку и услышал голос Брюжалова. Тот дал ему задание отвезти запас продуктов Курпатому и Финютину.

Через полчаса к складу подъехала исполкомовская машина, водитель которой помог Христофорову загрузить четыре коробки с продовольствием. Бывшие члены его группы встречали машину у подъезда. Автомобиль вернулся в исполком, а Христофоров остался, поскольку его очень интересовало, для чего Брюжалов приказал отгрузить столько продуктов.

– Ну, как, Бронислав Петрович, живете? – поинтересовался Финютин у своего бывшего командира.

– Нормально живу, – коротко ответил Христофоров.

– А нам скучать не приходится, – подал голос Курпатый. – Артур несовершеннолетними занимается, а я за типографией присматриваю.

– Хорошо устроились, – мотнул головой на коробочки Христофоров.

– Так эта еда не нам, а подросткам, их надо подкормить. Скоро серьезные операции проводить будем, вот и надо, чтобы парни зависели от нашей кормежки как можно сильнее, – пояснил Финютин. А затем неожиданно предложил: – Приходите вечером, мы знакомство с двумя девками из трамвайного депо свели, они нас познакомили с хозяйственником, который может на продукты спирта сменять. Мы уже один вечер хорошо погуляли, сегодня хотим еще гульнуть. Если придете, попросим их подружку привести.

– Девки молодые, безотказные, – кивнул Курпатый, – за еду на все готовы.

– С такими гулянками недолго в НКВД загреметь, – засомневался Христофоров. – Девки и донесут.

– Нет, – уверенно возразил Артур. – Они же у нас харчуются, сами себя еды лишать не станут.

– Хорошо, – согласился Бронислав Петрович, – пусть приводят подругу.

Вечером Христофоров, прихватив банку консервированных персиков, отправился на многообещающий вечер.

– Девку вам привели просто на загляденье – молодая, красивая, – с завистью цокнул языком Финютин, встретив своего начальника у порога квартиры.

Девушка и в самом деле оказалась милой. Она только утром поселилась у своей школьной подруги в общежитии и попала, как говорится, с корабля на бал.

– Повезло тебе, Верка, – твердила ее подруга Эля, вагоновожатая, – только пришла, а уже и компания хорошая, и угощение богатое. Мы-то с Дуней сколько голодали, пока таких фартовых ребят повстречали.

Дунька, третья подруга, лишь молча кивала в знак согласия. На примусе стояла сковородка, на которой разогревались две банки консервированной фасоли и банка тушенки. На столе красовались порезанный хлеб и плавленый сыр. Консервированные персики плавали в большом блюде, и при их виде даже у грустной Веры оживился взгляд.

– Я такие всего один раз, еще до войны в праздник ела, отчим с работы в заказе продуктовом принес, – сообщила она Брониславу Петровичу.

– Буржуйка! – отреагировала ее подруга. – А я вот впервые вижу.

Дунька снова промолчала и только едва заметным движением отщипнула от кусочка черного хлеба корочку и, словно дикий зверек, быстро сунула себе за щеку. Потом, удостоверившись, что этого никто не заметил, начала потихоньку жевать.

– За знакомство! – Финютин разлил разбавленный спирт по рюмкам.

Курпатый разложил по тарелкам фасоль с тушенкой, от запаха которой даже у Бронислава Петровича потекли слюнки. Все чокнулись. Вера после первого глотка закашлялась от крепкого спиртного и потянулась к закуске, но ее остановил Артур:

– До дна нужно выпить, как все мы.

– Ой, да я же буду пьяной, – испугалась девушка.

– А мы для чего пьем? – расхохотался Курпатый.

– Давай, подруга, не позорь меня перед людьми. – поторопила ее Эля.

Вера выпила и вдруг, быстро захмелев, обратилась к Христофорову:

– А я вас узнала.

– Да? И откуда же вы меня знаете? – Бронислав, которому девушка понравилась, ощутил дискомфорт.

– Вы же пели в оперном театре, – вспомнила его прошлое Вера. – Я раньше, до войны, на каждую оперную премьеру с мамой и отчимом ходила.

– Ну и как я пел? – не без интереса поинтересовался Христофоров.

– Ой, мне так нравилось! – призналась Вера. – Я даже подружку свою по институту, у которой вы дома бывали, просила меня с вами познакомить. Наверное, влюблена в вас была немного.

На последних словах девушка покрылась густым румянцем.

– Была? – с улыбкой спросил Бронислав Петрович, отметив в ее словах перво-наперво наличие общих знакомых.

– Вы сильно изменились и уже не похожи на того Христофорова.

– А у кого это я из твоих подружек дома бывал? – задал важный для себя вопрос Бронислав Петрович.

– У Насти Петраковой. Вы у ее деда заказывали одежду.

Услышав ответ Веры, Бронислав Петрович почти физически почувствовал поднимающуюся волну злости. Христофоров отчетливо вспомнил Марию, свою дочь Катю и досадливо поморщился, поскольку это воспоминание разбудило уже подзабытое темное желание, с которым он, кажется, расстался навсегда. Он захотел крови. Ведь совсем недавно он вынашивал планы отмщения Петраковым, и объектом была избрана Анастасия. До сих пор та оставалась недосягаемой для него, и вот неожиданно ему повезло – он встретил ее близкую подругу. Бронислав Петрович, захваченный своим страшным планом, стал выяснять у девушки о ее родных и, узнав, что те арестованы, только укрепился в своем нечеловеческом намерении. Пьяная компания уже начинала переходить от застолья к откровенным любовным утехам, и, шокированная поведением подруг, Вера выбежала из комнаты в холодный коридор. Туда же вышел Христофоров и стал ее успокаивать.

– Вам тоже неприятно такое общение? – обрадовалась девушка.

– Конечно, я же интеллигентный человек, – продолжил плести свою паутину бывший певец.

– Я хочу вернуться в общежитие, но не знаю, как увести Элю и Дуню, – сказала Вера.

– Да их сейчас даже под конвоем не увести, – хмыкнул Бронислав.

– Что же мне делать? – Вера была готова расплакаться.

– А пойдемте со мной, – предложил Христофоров, – у меня отдельная квартира, в ней две комнаты, и вы меня не стесните.

– Не знаю, удобно ли? – покраснела девушка.

– Вы, что же, мне не доверяете? – сделал обиженное выражение лица бывший оперный певец. – Я же известный человек. И опять же, у нас общие знакомые.

– Да нет, что вы, я вам полностью доверяю, – опасаясь, что обидела мужчину, стала оправдываться Вера. – Хорошо, пойдемте, если вы настаиваете.

Они вышли из дома и направились на старую квартиру Христофорова, в которую с момента выезда из города Бронислав ни разу не ходил. «Главное, прошмыгнуть незаметно, чтобы соседи не заметили», – думал Бронислав Петрович, крепко держа под руку свою жертву, словно боясь, что она начнет вырываться.

Ему повезло. Время было позднее, поэтому у дома и в подъезде никого из соседей они не встретили. Дверь и замок оказались целы и невредимы. Правда, в квартире было неубрано и ужасно холодно, и Вера, переступив порог, поежилась от какого-то неприятного ощущения.

– Вы, Бронислав Петрович, кажется, давно печку не топили, – пояснила она свою реакцию Христофорову, который внимательно, даже пристально следил за ней.

– Сейчас растопим, – пересохшими от волнения губами произнес мужчина, предвкушая удовольствие от предстоящего действа.

Они прошли в спальню, где стояла печь. Христофоров не торопился совершить то, что задумал, продлевая это удовольствие, идущее от понимания своей власти над слабым существом.

– Бронислав Петрович, а как же мы будем здесь спать? Здесь же одна кровать, – смутилась девушка.

– И что? – переспросил мужчина, чувствуя почти физическое возбуждение от предстоящего убийства девушки.

– Как вы странно сейчас сказали… – вдруг отрезвела Вера, почувствовав опасность, исходящую от мужчины.

– Сейчас мы разрубим стул и растопим печь, – не замечая ее интонаций, сказал Христофоров. – Потом ты уснешь и будешь спать так крепко, как никогда.

– Хорошо, – еще больше испугалась девушка той решительности, которая звучала в его голосе.

Христофоров прошел в ванную, вытащил припрятанный топор, который уже не раз побывал в кровавом деле. Восторженно, словно при встрече со старым другом, пожал его рукоять, погладил как будто по щеке, остро наточенное лезвие. Вернувшись в спальню, он стал рубить стул. Девушка присела на кровать и в ожидании тепла дула на замерзшие руки, стараясь не смотреть на мужчину. Ей было страшно. Христофоров рубил стул в непосредственной близи от Веры, и с каждым взмахом топора его охватывало непреодолимое желание опустить топор на хрупкое девичье тело, но каждый раз он справлялся со своим желанием, продлевая сексуальное возбуждение, которое дошло уже до пика. Ему стало жарко, и он скинул пальто. Наконец разжег печь. Ловя тепло, Христофоров, не в силах больше сдерживать дьявольское желание, с топором в руках, зашел девушке за спину. Вера, словно предчувствуя ужасное, вздрогнула и повернулась лицом к мужчине. Их взгляды встретились.

– Бронислав Петрович, прошу вас, не надо! – взмолилась девушка, доставляя маньяку наивысшее удовольствие своей беспомощностью.

Ощущение своего всемогущества и власти над девушкой довело Христофорова до сексуального исступления. Зарождавшийся в нижней части живота взрыв передал сигнал в мозг, и Христофоров ударил топором по голове жертвы. Брызнувшая кровь попала ему на лицо и на раскаленную дверцу «буржуйки», как-то по-колдовски зашипев. Тело Веры рухнуло на пол. Туда же, в изнеможении от сексуального удовлетворения, опустился и маньяк. Но через пять минут пришел в себя и, испугавшись разоблачения, стал думать, как ему избавиться от тела. Сначала хотел разрубить его и вынести из дома по частям, для этого отнес труп в ванную. Но потом понял, что до рассвета может не хватить времени. Тогда он дождался, когда из тела вытечет кровь, после чего завернул в несколько простыней и на руках вынес из квартиры. Протащив по пустой улице метров пятьдесят, он бросил тело на ближайшем перекрестке.

После смерти Ефросиньи и исчезновения Николки отец Амвросий жил одиноко и замкнуто. Он вел службу, был по-прежнему отзывчив и внимателен к прихожанам, но улыбка на его лице уже не появлялась. Благодаря хлебным причастиям в самое голодное время, прошел слух, что церкви в Волковой деревне помогает сам Господь: говорили, что кусочки хлеба появлялись из ниоткуда. Поэтому люди, измученные трудностями блокады, но продолжающие верить в чудо, ехали в Волкову деревню, надеясь, что Господь и им поможет. Однако приезжающие обнаруживали, что церковь закрыта, и, полные разочарования, возвращались обратно в холодный и неприветливый город. Лишь немногие из старой паствы знали, что служба ведется в маленьком флигельке при церкви.

Жилось отцу Амвросию голодно, только члены общины делились с ним тем немногим, что имели сами, и этого как раз хватало, чтобы не умереть с голода. Четвертого апреля 1942 года, накануне пасхального воскресенья, отец Амвросий провел службу, затем, как полагается, стал святить куличи, точнее, то, что верующие ленинградцы приносили на освещение в качестве куличей – черный блокадный хлеб да коржи из ржаной муки с отрубями. Священник до последнего надеялся, что в день святого праздника должно что-то измениться, но, увидев изможденные лица горожан и их «куличи», загрустил. Однако усилием воли сбросил с себя чувство уныния, покаявшись про себя, что допустил такой грех. И тут к нему подошел деревенский почтальон, вручив солдатский треугольник. Отец Амвросий не верил своим глазам: это было письмо от Николки. С фронта! Сердечно поблагодарив Господа, он развернул листок и стал жадно читать кривые строчки. Николка писал не простым языком, но главное священник разобрал: он служит в батальоне, который обороняет город от немцев, и просит прощения у бабушки. Священник почувствовал, что к нему возвращаются жизненные силы и праздничное настроение. По штемпелю он определил дату отправки письма и задумался, что могло произойти за прошедшие две недели.

После вечерней службы к отцу Амвросию подошел подросток лет пятнадцати, в котором священник узнал брата Анастасии, Вячеслава.

– Сегодня поистине радостный день, – улыбнулся он подростку, благословляя его. – Я только что получил письмо от Николая, а теперь вижу тебя.

– Я тоже рад вас видеть, батюшка. – Славка достал из кармана фотографию. – Значит, я не первый с добрыми вестями о Николке.

– А как его фото к тебе попало? – удивился Амвросий, разглядывая Николку в форме красноармейца.

– Общий знакомый передал, – уклончиво ответил Славка.

– Уж не Иван ли? – спросил Амвросий, ничего не знавший о судьбе Зарецкого.

– Нет, батюшка, другой человек, – смутился парень.

А дело было в том, что на очередном сборе у Кощея Финютин потребовал, чтобы кто-то из ребят съездил в Волкову деревню и предъявил местному священнику фото одного человека.

– Нужно просто узнать, знает его поп или нет, – потряс фотографией Артур.

Никто не вызывался ехать через весь город, тем более что на том конце периодически падали артиллерийские снаряды неприятеля. Славка же, услышав про знакомое место, поинтересовался фотографией и вдруг узнал на ней Николку. Скрыв свое изумление, он вызвался выполнить задание, желая увидеть священника и бабу Фросю, особенно имея такую хорошую новость о близком им человеке. Узнав о смерти старой женщины, Славка огорчился.

– Ну, а что слышно про Ивана? – задал новый вопрос отец Амвросий.

– Так вы ничего не знаете? – удивился Славка.

– Нет, – пожал плечами священник.

– Его расстреляли, – вздохнул парень.

– Ох, Господи… Спаси и помилуй, – перекрестился священник. – Надо Сорокоуст о нем справить.

Они помолчали.

– А как Настя перенесла это известие? – поинтересовался Амвросий.

– Да кто их, женщин, поймет? – раздраженно пробурчал Вячеслав. – Месяца не прошло, а она замуж вышла.

– Да, странно, – согласился Амвросий. – Но ты не осуждай сестру, кто знает, что ее на это подвигло.

– Да ребенка нагуляла с сослуживцем отца, вот и вышла, – снова сердито выговорил Вячеслав.

– Ну, видно, так Господу было угодно, – смиренно произнес, продолжая удивляться, священник. Ему глянулась скромная девушка, поведение которой никак не совпадало с первым о ней впечатлением.

После ухода Славки он еще раз обдумал все, с грустью и теплотой вспоминая Ивана Зарецкого и то хорошее, что он сделал для него, Николки и Ефросиньи. Он решил прочесть заупокойную, но прежде перечитал письмо Николки. И вдруг обратил внимание на фразу, которая зажгла в его сердце надежду: «Мы часто работаем на рытье окопов, но мне не привыкать, я же копал могилы на нашем кладбище. Тем более что бригадир со мной все тот же». Все тот же бригадир? Но ведь тогда Николку нанимал Иван, поселившийся с двумя приятелями в Волковой деревне!

К отцу Амвросию снова вернулось хорошее расположение духа, с коим и надлежало быть в канун Пасхи, и он решил пока не читать заупокойную молитву о Зарецком, а сел писать Николке письмо, в первых строках спросив об Иване.

В город Славка возвращался не спеша. Ему не очень-то хотелось принимать участие в каком-либо мероприятии «патриотов», вот он и тянул время. Погода была ясная, но ветер дул холодный, и только под солнечными лучами подтаивало и немного капало, напоминая о запаздывающей весне. Из громкоговорителей донеслось предупреждение штаба противовоздушной обороны о налете немецкой авиации. Однако многие граждане, привыкнув к постоянным бомбежкам, перестали на них реагировать и сейчас шли по улицам по своим делам. Бомбардировщики зависли над городом и стали сбрасывать свой смертоносный груз. За несколько кварталов от Вячеслава раздались взрывы, и подросток поспешил юркнуть в подъезд первого попавшегося дома, где уже стояло несколько человек, застигнутых бомбардировкой. Следом у подъезда затормозила милицейская машина, и из нее выскочили сотрудники, также спешившиеся укрыться от приближающихся взрывов. Одним из них оказался Петраков-старший.

– Слава, ты как здесь оказался? Ты почему не на комбинате?

– Я там не работаю больше, – с трудом выжал из себя мальчик.

– Что? – нахмурился отец. – Почему?

– Меня уволили, – сжался под его взглядом Славка. – За опоздание.

– Та-а-ак… – протянул Алексей Матвеевич, оглянувшись по сторонам, словно проверяя, много ли людей слушает его разговор с сыном. Таковых нашлось немало, и Петраков-старший с трудом сдержал подкативший гнев.

– Иди домой, вечером поговорим, – строго наказал он сыну, первым выходя из укрытия и не смотря на Славку.

– Хоть сына увидел, – попытался успокоить друга уже в машине Виктор Солудев, присутствовавший при разговоре в подъезде.

– Лучше бы не видел… – Петракова передернуло.

– Да ладно тебе. Проспал, наверное, парень пару раз, вот и уволили с работы.

– Всегда вовремя его будили, – покачал головой Петраков. – Нет, здесь что-то другое, иначе он бы мне или матери сказал.

Оставшуюся часть дороги до места преступления, куда они ехали, коллеги молчали. В управлении не хватало опытных оперативников, и их с Солудевым попросили помочь при расследовании убийства, зная, что они смогут квалифицированно провести первоочередные оперативно-розыскные мероприятия. На месте преступления уже была милиция из районного отдела – девушка-следователь, участковый врач.

Тело жертвы лежало на тротуаре между стеной дома и кучей мусора, собранного при уборке улицы, и было сильно изувечено.

– Я всего лишь участковый врач, – заговорил медик, бледный от холода и увиденного, – и могу только констатировать смерть да определить примерный возраст и пол. Да еще причину смерти.

– Причину смерти и без вас можно определить без ошибки, – подал голос Солудев, глядя на разрубленную голову. – А почему судмедэксперта нет?

– Наш, который за райотделом был закреплен, умер несколько дней назад, а нового еще не прислали, вот и пришлось участкового врача вызвать, – пожаловался милиционер.

– Документы при погибшей обнаружены? – спросил Солудев.

– Нет, ни одной бумажки при ней нет, – отрапортовал милиционер.

– Пожалуй, трудно будет установить личность пострадавшей, – заключил Солудев.

– Товарищ следователь, вы протокол осмотра места преступления уже начали составлять? – поинтересовался Петраков.

– Она боится смотреть, – шепнул ему на ухо участковый милиционер, – в обморок может упасть.

Следователь, стоявшая поодаль, собрала все свои силы и подошла к мужчинам, которые разговаривали, стоя вблизи от изуродованного тела.

– Я начала с описания прилегающей территории, – стараясь не смотреть на тело убитой сверстницы, пояснила следователь.

– Давно в должности? – поинтересовался Петраков.

– Месяц.

– С юрфака?

– Да, с пятого курса, по комсомольской путевке, – вздохнула девушка.

– Не привыкла еще к крови? – посочувствовал ей майор Петраков.

– Страшно, – кивнула головой следователь.

– Ладно, запишешь под диктовку, – выручил ее Алексей Матвеевич. – Ты, Вить, помоги коллеге, надиктуй ей описание места происшествия и результаты осмотра трупа.

– Хорошо, – согласился Солудев.

Следователь записывала его слова в протокол, продолжая стоять спиной к искромсанному телу, напряжение не покидало ее. А Петраков принялся изучать место происшествия и анализировать увиденное. Прежде всего он обратил внимание на характер повреждений: кроме ужасной раны от смертельного удара по голове на теле имелись множественные раны. Майор помнил случаи, когда людей, упавших замертво на улице, буквально растаскивали на куски ополоумевшие от голода горожане, но сейчас предположить, что обессилевшая девушка была атакована охотниками на человечину, мешала простыня, в которую было завернуто тело. Поискав следы волочения, вместо них он обнаружил дорожку из редких капелек крови. Петраков понял, что несчастную сюда принесли, и пошел по кровавым следам.

Кровавая ниточка привела его во двор дома, где проживали деятели искусств и партийная номенклатура, и здесь оборвалась. Петраков пожалел, что во всем управлении НКВД по Ленинграду и Ленинградской области не осталось ни одной служебной собаки, которая могла бы взять этот след. «Видимо, пока простыня не пропиталась кровью, через нее ничего не просачивалось. И только здесь, во дворе, упала первая капля», – пришел к выводу оперативник.

Он осмотрелся. Восемь подъездов являли собой не очень хорошие перспективы для расследования. Особенно если учитывать, что жильцов в них живет сейчас мало, а значит, свидетелей найти будет практически невозможно.

«А двор-то знакомый», – отметил про себя Петраков. И вспомнил, что приходил сюда к Христофорову, чтобы справиться у него об исчезнувшей сестре. С той поры прошло довольно много времени, но о Марии так и не было никакой информации. Решив проверить, жив ли Бронислав Петрович, проживает ли по старому адресу, Алексей зашел в подъезд и, поднявшись на площадку нужного этажа, постучал в дверь. Ему никто не ответил, хотя, судя по следам перед дверью, в квартире кто-то недавно был. Но это мог быть кто угодно – новые жильцы, получившие ордер за смертью прежнего хозяина, кто-либо из домоуправления или, наконец, соседи, у которых находятся ключи. Майор машинально взялся за округлую бронзовую дверную ручку, чтобы проверить, закрыта ли дверь, и почувствовал какую-то шероховатость на гладкой металлической поверхности. На площадке было плохо видно, поэтому он достал керосиновую зажигалку и посветил ею – на ручке отчетливо были видны засохшие темно-бурые мазки крови. «Интересный поворот», – отметил про себя оперативник, которого захватил охотничий азарт.

Вернувшись к месту обнаружения трупа, Петраков позвал следователя и Солудева, решив провести осмотр квартиры. Они вызвали местного домоуправа, который, в свою очередь, позвал дворника с топором для вскрытия двери. Массивная створка с хорошим замком никак не хотела открывать тайны квартиры. Тем более что дворником оказалась опухшая из-за проблем с почками женщина, которой явно не хватало сил, а домоуправ был однорукий инвалид, поэтому за дело взялись сначала Солудев, а затем и Петраков. Наконец, общими усилиями, расщепив коробку, дверь удалось открыть. Уже с порога стало ясно, что они зашли по адресу – повсюду в коридоре были следы крови и волочения тела. В дальней комнате явно и произошло преступление, на полу рядом с печью милиционеры обнаружили застывшую лужу крови. Брызги крови на «буржуйке» и на стене прямо указывали, что их разлет был обусловлен сильным ударом острого предмета по голове жертвы. Орудие преступления, топор, работники милиции обнаружили в ванной. Увидев огромное количество крови в ванне, девушка-следователь выскочила в коридор и там рухнула, потеряв сознание. Женщины-понятые кинулись приводить ее в сознание, а оперативники, переглянувшись и пожав плечами, продолжили осмотр, выискивая дополнительные улики. Алексей Петраков еще не знал точно, замешан ли в страшном преступлении Христофоров, но пропажа Марии и кровавое убийство на квартире Катиного отца сразу объединились для него в одну цепочку.

Звон в ушах и боль. Словно лопнули барабанные перепонки. «Однако раз я что-то чувствую, значит, жив. Но почему? Мне же стреляли в голову…» Цыган попытался отогнать приснившийся кошмар.

– Что за лажа?! – заорал Нецецкий, видя, что после выстрела голова Ваньки Зарецкого дернулась, но больше ничего не произошло – не было ни крови, ни вылетевших мозгов.

Он посмотрел на Шнипа, потом на его парабеллум и, снова приставив пистолет, нажал спусковой крючок повторно. Раздался выстрел. А Зарецкий был невредим. Дед, не веря своим глазам, продолжал нажимать, пока на пятом выстреле не кончились патроны. Видя, что Цыган стоит как стоял, старый вор с досады ударил его рукоятью по голове. Цыган упал, а Нецецкий стал наносить ему удары ногами, стараясь любым способом уничтожить заклятого врага. Шнип сделал знак рукой, и солдаты оттащили его от потерявшего сознание Зарецкого.

– Господин обер-лейтенант! – в истерике вырывался старый вор. – Что за хрень с пистолетом?

– С парабеллумом все в порядке, господин Нецецкий, а вот патроны в нем были холостыми, – прояснил случившееся Шнип.

– Почему холостые? – искренне недоумевал Нецецкий. – Он же враг Германии, его же ваш человек опознал!

– Это был спектакль, господин Нецецкий, а наш человек всего лишь актер, который хорошо сыграл свою роль, – продолжал удивлять Деда немецкий офицер. – Нам нужно было провести проверку перебежчиков и попытаться выявить агентов вражеской разведки.

– А как же Дрын? Блатного зачем порешили тогда? – запутался Нецецкий, не понимая, где спектакль, а где нет.

– Этот уголовник не подходил нам по своим параметрам. Бросовый материал, – цинично пояснил Шнип, – его все равно нельзя было засылать в тыл, а так ему была отведена очень важная роль – он был устрашением.

– Лучше бы придурка поповского расстреляли, чем блатных изводить, – зло процедил старый вор.

– Да, мы сначала думали использовать его в своем спектакле, но в последний момент решили, что он будет нам полезен в предстоящей операции, – снисходительно объяснил Григорий Иванович и распорядился, чтобы Зарецкого отнесли в лазарет.

Нецецкий с ненавистью проводил глазами тело своего недобитого врага, которого быстро унесли на носилках.

– Спасибо, господин обер-лейтенант, что хоть меня вы не шлепнули на этом своем спектакле, – со злой иронией бросил он немецкому офицеру.

– Напрасно вы, господин Нецецкий, так расстраиваетесь. Мы вас очень ценим и рассчитываем на ваш большой опыт и знания в будущем, – решил немного ободрить старого вора Шнип. – А не предупредили вас, чтобы для подопытных все проходило как можно реальней.

– Ну да, – пробормотал Дед, – сделали из меня, авторитетного вора, клоуна.

– У каждого из нас своя роль, – философски, но уже с плохо скрываемым раздражением от затянувшегося диалога произнес Шнип.

– Интересно, может, хоть дезертира успели вздернуть? – вздохнул Дед, направляясь в котельную, куда отвели Мышкина.

…Когда Мышкина под руки отволокли в котельную, первое, что он увидел, была веревочная петля, перекинутая через металлическую балку, а под ней табурет. Сергей почувствовал, как у него ослабели ноги, и практически повис на руках конвоиров.

– Давай залезай на столярное изделие, – замысловато, с прибалтийским акцентом, скомандовал фельдфебель, только что застреливший Дрына.

Мышкин не торопился выполнить приказ. Оглядывая темные, грязные стены котельной, он заметил небольшое окно и, остановив взгляд на чистом голубом небе, стал мысленно прощаться с дорогими ему людьми. Однако ему не дали на это и минуты времени – подхватили с двух сторон и поставили на табурет. Петля этаким овалом смерти закачалась перед его глазами, и Мышкину даже показалось, что всего, выходившего за рамки петли, уже не существует, есть только то, что внутри нее. Неожиданно снаружи раздался выстрел. Он прозвучал неожиданно, и Сергей, пошатнувшись, чуть не свалился с табурета. Солдаты подхватили его и вернули в прежнее положение. Фельдфебель накинул ему на голову петлю и затянул узел, заржав:

– Теперь можешь падать.

Словно по его желанию, раздался еще один выстрел, потом еще несколько.

«Цыгана кончить не могут, сволочи», – подумалось Мышкину, и пришедшая злость на врага вытесняла из души страх смерти.

– Смотри, уже не падает… – скривился разочарованный фельдфебель.

Он подошел к Сергею и вполсилы ударил ногой по табурету. Мышкина бросило в сторону, но он скоординировался и удержался на месте.

– Ну что, хочешь жить? Тогда признавайся, – предложил фельдфебель.

Видя, что приговоренный не реагирует, он ударил еще раз, посильнее. Удары, словно электрические разряды, вызывали в теле Сергея Мышкина мышечные спазмы. Он понимал, что скоро игра прекратится, и он умрет, но, странное дело, жил этими секундами, цеплялся за них всеми силами. Дверь отлетела в сторону, грохнув по стене, и внутрь котельной вбежал Нецецкий.

– Он еще не повешен? – Весь черный от злобы, старый вор подскочил к стоящему на табурете Мышкину.

«Все, сейчас выбьет», – мелькнуло у Мышкина, и опять жуткий страх наполнил его сердце.

– Признаешься, что на разведку работаешь, останешься жить, – вместо удара предложил Дед.

Сергей огромным усилием воли заставил себя не реагировать.

– Хватит, амба, – надоело ждать Нецецкому, и он со всей силы пнул табурет.

Мышкин почувствовал, как его шею захлестнула тугая петля веревки, прекращая доступ воздуха. В глазах померкло. Он хотел было подсунуть под веревку руки, но они были связаны… И вдруг Сергей почувствовал облегчение, легкие стали наполняться кислородом. Очнулся он на полу с обрывком петли на шее и услышал голос Нецецкого:

– Веревка оборвалась потому, что была подрезана, – объяснял тот фельдфебелю.

– Зачем, кто подрезал? – недоумевал эстонец, искренне сожалевший, что казнь сорвалась.

– Командованию так было нужно, – буркнул Нецецкий, который еще недавно и сам был, как фельдфебель, в таком же недоумении.

В казарме Мышкина встретили Мазут и Николка, которые уже знали о произошедшем.

– Ну чего, Серега, досталось вам по нервам, – сочувственно произнес Мазут, усаживая его на кровать. – Но, с другой стороны, Дрыну повезло меньше.

– Что с Иваном? – первым делом поинтересовался Мышкин.

– В лазарете лежит, – пояснил Николка. – Я у него был, с ним все будет хорошо, Бог хранит его.

– Его хранит, а почему Дрына не хранил? – еще раз вспомнил о своем кореше Мазут.

– Он умер как невинно убиенный, и тем самым ему многое сделанное при жизни плохое простится, – уверенно произнес Николка.

– Нет, пусть мне там не простится, но лучше я здесь подольше поживу, – заметил Мазут. – Ты, Серега, как и я, надеюсь, думаешь?

Мышкин молча кивнул, начиная обдумывать произошедшее с ним и Цыганом и приходя к выводу, что это была грамотная провокация, проверка. В казарме стали появляться курсанты разведшколы, вернувшиеся с занятий. Они подходили к Мышкину, приветливо хлопали его по плечу, давая понять, что о событиях у котельной им все уже известно.

На следующий день все, кроме Цыгана, который еще находился в лазарете, приступили к занятиям по шпионско-диверсионной деятельности. Их обучали стрельбе, минно-подрывному делу, рукопашной борьбе. Кроме того, каждый день проходили политические занятия, на которых русскоязычные преподаватели рассказывали слушателям о еврейско-коммунистическом терроре красных комиссаров и их приспешников во главе со Сталиным. На примерах принудительной коллективизации они объясняли, как Советская власть расправлялась со своим народом. Через неделю к группе присоединился и Ванька Зарецкий, повязка на голове которого оставалась единственным напоминанием о тяжелом испытании. Николка не скрывал своей радости, бурно выражая свою радость, и бросился обнимать и целовать опешившего Цыгана.

– Словно жена мужа встречает, – усмехнулся Мазут. – Ты смотри, Цыган, не обидь убогого.

Ванька бросил на него холодный взгляд, суливший мало хорошего.

– Ладно, ладно, – пошел на попятную Мазут, – с тобой сейчас шутить нельзя, ты же контуженный на всю голову, все равно что белобилетник.

Вечером, после отбоя, Мышкин разбудил Ваньку и позвал «на перекур». Они подробно обсудили инсценировку казни.

– Знаешь, Сергей, я в ожидании выстрела мысленно попрощался с женой, у меня ведь, кроме нее, больше никого нет, – поделился с ним Цыган. – Жаль, что я вор, это мешало нам быть вместе.

– А у меня жена сейчас беременная, – сообщил Мышкин. – Представляешь, еще какие-то полгода, и я стану отцом. А ведь мог никогда не увидеть своего ребенка.

Потом Сергей решил подбодрить напарника.

– Ничего, Иван, даст Бог, как говорит Николка, выполним задание, тебя амнистируют, и ты снова будешь со своей женой.

– Спасибо за добрые слова, – искренне поблагодарил напарника Зарецкий.

– Самое главное мы сделали, – вернулся к главной теме Мышкин, – нам удалось пройти проверку и добиться полного доверия немцев.

– Полного ли? – усомнился Иван. – Вряд ли Дед станет нам доверять.

– И хорошо, он не позволит нам расслабиться, – по-своему оценил данный факт Сергей. – Хотя на это у нас и времени не будет.

– Что ты имеешь в виду? – не понял Цыган.

– Сдается мне, что проверка, которую нам устроили господа фашисты, была вызвана необходимостью как можно быстрее отправить нас на задание, – уверенно произнес Мышкин. – В противном случае они могли бы спокойно дожидаться, когда придут ответы на их запросы по наши души, а не инсценировать наше разоблачение и казнь.

– Думаешь, нас скоро отправят в Ленинград? – обрадовался Цыган.

– Думаю, да.

Утром перебежчиков вывели с утреннего построения и собрали в учебном классе. Следом появился фельдфебель, участвовавший на инсценировке казни, и скомандовал:

– Сидеть молча!

Вскоре дверь снова отворилась, и вошли немецкие офицеры в сопровождении Нецецкого.

– Хайль Гитлер! – отреагировал фельдфебель на их появление, выкинув вперед правую руку.

– Хайль Гитлер, – первым продублировал Мазут.

Остальные также вскочили по стойке смирно, неуклюже повторив нацистское приветствие.

Когда все уселись, обер-лейтенант Шнип начал произносить свою речь. Вначале он долго говорил о силе германского духа и оружия, о великом предназначении немцев, которые несут культуру и чистоту веры темным и отсталым народам Европы и всего мира, затем перешел к теме противостояния Германии и коммунистической еврейской клики, пришедшей к власти в России. Одним словом, произносил слова, мало отличающиеся от текста пропагандистских листовок, которые постоянно сбрасывали над блокадным Ленинградом.

– Германия пришла дать свободу народу Советского Союза, порабощенному жидами-комиссарами, – брызгал слюной Шнип, – и вы, как истинные сыны своей Родины, должны приложить все свои силы к достижению великой и справедливой цели. Поэтому я хочу вас спросить, готовы ли вы, не считаясь с собственной жизнью, встать под знамена Германии в борьбе с большевизмом?

– Я готов! – вскочил по стойке смирно Сергей Мышкин, продолжая отрабатывать свою легенду.

Затем с решительным лицом поднялись Иван и Мазут. Посмотрев на них и мало что понимая в происходящем, встал и Николка.

– Отлично. – Шнип довольным взглядом оглядел всех четверых. – Сегодня вы примете присягу на верность рейхсканцлеру Гитлеру и в скором времени сможете выполнить свой долг перед своей Родиной и великой Германией.

Брюжалов пришел домой и прямо с порога понял: в доме что-то произошло. Вышедшие ему навстречу жена и дочь выглядели встревоженными.

– Папа, Вера пропала! – Чуть не плача, дочь рассказала об исчезновении своей подруги.

– Как это произошло? Когда вы ее видели в последний раз? – задумчиво поинтересовался Семен Иванович.

На самом деле он практически не слышал пояснений домашних. Ситуация насторожила профессионального разведчика по одной причине: подруга дочери могла совершить ряд необдуманных поступков, в результате которых ему могут быть заданы неприятные вопросы. «Может, она решила заявить об изнасиловании?» – первое, что пришло в голову мужчине.

Но, проанализировав все, он пришел к выводу, что ему ничто не грозит. Ведь он известный в своем кругу человек, видный партийный деятель, честь которого просто так никому не позволено марать. Мало ли что скажет какая-то девчонка. Да те же органы сами не допустят огласки. Ведь его дискредитация – это дискредитация руководства города. Взвесив все аргументы, Семен Иванович успокоился.

– Она вообще-то вчера мне сказала, что хочет найти работу, где дают комнату в общежитии, – выйдя из раздумий, услышал Брюжалов слова своей дочери. – Вроде у нее подруга в трамвайном депо работает.

– В любом случае надо бы обратиться с заявлением в милицию, – вступила в разговор жена Брюжалова. – Время жуткое, как бы с девочкой чего не случилось.

– Никуда мы обращаться не будем, – решительным голосом отклонил предложение жены Семен Иванович. – Она совершеннолетняя. Если сама решила, пусть тогда самостоятельно и живет где хочет.

– Папа, но Вера даже свои вещи не взяла.

– И что?

– Может, с ней произошло несчастье? – продолжала настаивать Лена.

– Тогда и подавно мы ей вряд ли поможем, – по инерции возразил Брюжалов, который под нажимом своих домашних стал менять мнение и подумал, что, вероятно, стоит все-таки обратиться с заявлением в милицию, чтобы в случае чего на него не пала тень подозрения. И Семен Иванович сделал вид, будто сдался на уговоры: – Ладно, пусть наша мамочка сходит завтра в милицию. А то еще подумают, что мы ее съели.

Вячеслав с ужасом ожидал возвращения отца с работы и предстоящего трудного разговора. С одной стороны, запутавшись окончательно, он понимал, что без его совета или помощи сам не вырвется из уголовной трясины, но с другой стороны, что уже слишком поздно. Еще Славка боялся, что его деятельность в организации «Патриоты Ленинграда» может не только плохо отразиться на службе отца, но даже иметь для семьи последствия.

Однако Алексея Петракова, когда он уже собрался идти домой, задержало сообщение дежурного, что в один из райотделов милиции было подано заявление о пропаже девушки, причем ее приметы позволяют предположить, что именно ее тело было найдено на улице. Несмотря на усталость, майор Петраков попросил Виктора Солудева вызвать его, как только произведут опознание.

– Да оставайся дома, отоспись, я сам справлюсь, – предложил тот.

– Нет, если девушку опознают, я обязательно приеду, – тоном, не терпящим возражений, произнес Петраков. – Я хочу во всем сам разобраться.

– Это как-то связано с пропажей Марии? – вспомнил о бесследной пропаже сестры товарища Солудев.

– Возможно, – кивнул Петраков.

Дома он первым делом, отказавшись от чая, отозвал в пустующую комнату Вячеслава. Лариса напряглась, видя, что муж очень сосредоточен.

– Итак, рассказывай, что происходит, – жестко сказал Петраков-старший сыну.

– Меня уволили за опоздания, я же говорил, – повторил свою ложь тот.

– Но ведь ты всегда выходил вовремя! – удивился отец.

– Мне было тяжело работать, я уставал, – стал изворачиваться Славка, все еще не решаясь поведать отцу правду.

– Значит, не опаздывал, а прогуливал. Почему мне не сказал, что тебе трудно?

– Мне было очень стыдно, что я такой. Все работают и терпят, а я не смог.

– А теперь, значит, не стыдно? – уже разозлился отец. – Сбежал, как самый настоящий дезертир, поставил на своей биографии клеймо на всю жизнь.

– Мне бы на фронт… – искренне вздохнул Славка.

– Думаешь, там легче? – горько усмехнулся майор Петраков. – На фронте за такое расстреливают!

– Там другое дело, – сверкнул глазами Вячеслав.

– Мне стыдно, что у меня вырос такой сын, – смотря прямо ему в лицо, жестко произнес отец.

– Папа, ну ты же не знаешь, как мне тяжело сейчас! – Слезы выступили на глазах Петракова-младшего.

– Ты даже сейчас мне врешь. Где ты, например, целыми днями шлялся?

– По городу гулял, – смутился Вячеслав, понимая, что выглядит глупо, – иногда в бомбоубежищах оставался поспать.

– Какая же ты завравшаяся скотина… – покачал головой Петраков, давая всем своим видом понять, что не верит его словам.

– Ну, иногда с ребятами встречался, – осторожно признался Вячеслав. – Сидел в гостях у кого-нибудь, болтали о разном.

– С какими ребятами? – удивился отец. – Все твои друзья сейчас либо работают, либо учатся.

– Это новые, – смутился Вячеслав.

– Такие же, как и ты, лоботрясы, которые отлынивают от общеполезного труда и занятий? Представляю, какие у вас могут быть общие интересы. Не удивлюсь, если скоро тебя с твоими дружками в милицию заберут за какое-нибудь преступление.

Последние слова попали в точку, и Славка совсем скис под проницательным взглядом отца.

– Знаешь, на днях подростки вражеские листовки расклеивали в городе, – решил привести отрицательный пример Петраков. – Им чудом удалось пули избежать. А жаль.

Холодная дрожь пробежала по Славкиному телу, который догадался, что отец описывает случай с ним и Валеркой. «Неужели отец не дрогнул бы, если б меня тогда подстрелил охранник?» – подумалось парню.

– Запомни, сын, предательство Родины начинается с малого, и оно не имеет скидок на возраст, – подвел черту под сказанным отец.

И, как оказалось, вовремя – за ним с работы пришла машина.

– Если ты в чем-то запутался, лучше расскажи мне, пока не поздно, – сказал перед уходом майор Петраков, и ему показалось, что сын очень нервно отреагировал на его пример с немецкими листовками, что встревожило его не на шутку.

Уже в машине он вспомнил приметы подростка, которому удалось убежать, и его охватило смятение. Описанная свидетелями внешность как две капли походила на внешность его сына. Даже одежда.

В районном отделении милиции его встретил Солудев.

– Девушку опознали, – отрапортовал он.

– Кто опознавал? – в первую очередь поинтересовался майор Петраков.

– А вот тут неожиданный поворот, – понизил голос Солудев, – убитая девушка проживала в квартире Семена Ивановича Брюжалова.

– Опять наши с ним дороги пересеклись! – удивился Петраков, вспоминая недавний инцидент с исполкомовским эвакуационным продовольственным запасом и смертью Серебрицкого.

– Я уже опросил жену и дочь Брюжалова, – уточнил обстановку Солудев.

– И что говорят? Как девушка у них убитая оказалась?

– После ареста отчима и матери она осталась одна и была принята в семью близкой подруги. Все было замечательно до самого последнего дня, когда она вдруг исчезла. Причину ее ухода свидетели назвать не могут. Женщины в шоке после опознания.

– Товарищи офицеры, звонили из ленгорисполкома, сейчас сюда подъедет товарищ Брюжалов, – предупредил оперативников дежурный по отделу.

– Что ж, очень хорошо, – кивнул Петраков, – мы его заодно и опросим, благо сам едет.

Старший лейтенант с некоторым удивлением посмотрел на майора, словно хотел напомнить ему, кто именно сейчас приедет, но сдержался.

– Убита же девушка, которая проживала с ним под одной крышей, – после ухода дежурного пояснил Петраков Солудеву, видя, что его реакция немногим отличается от реакции старшего лейтенанта.

– Так-то оно так, но… – Выражение лица у Виктора осталось пессимистичным.

Через пять минут в райотдел вошел Семен Иванович.

– Где мои жена и дочь? – с порога раздраженным тоном спросил он у дежурного. – Почему вы их не отпускаете домой? Вы что, их задержали?

– Нет, что вы, Семен Иванович, – испуганно зачастил дежурный, – просто мы дожидались, пока их опросят сотрудники из управления.

– Кто такие? – поинтересовался Брюжалов, поравнявшись с Солудевым и Петраковым. Когда оперативники представились, строго в упор посмотрел на Петракова: – Вы в чем-то подозреваете моих родных?

– Нет, – ответил майор.

– Тогда почему они еще здесь? – возмутился Брюжалов.

– Мы не хотели отпускать женщин одних, – соврал Петраков, – решили дождаться вас, чтобы вы сами доставили домой. Они перенесли сегодня немало.

– Это меняет дело, – успокоился Семен Иванович. – Где они?

Его проводили к жене и дочери, сидевшим возле кабинета. Те, увидев главу семьи, бросились к нему, наперебой рассказывая о кошмарном происшествии.

– Давайте подождем до дома, – принялся успокаивать их отец, направляясь вместе с семьей к выходу.

– Подождите, Семен Иванович! – окликнул его Петраков. – Вам придется ненадолго задержаться и дать показания.

– Мне? – удивленно, с угрожающей ноткой в голосе произнес заместитель председателя ленгорисполкома.

– А что тут здесь удивительного? – как можно мягче заговорил Петраков. – Убита девушка, которая проживала с вами в одной квартире…

– Не со мной, а с моей семьей, – перебил Брюжалов. – Жену и дочь вы уже допросили, я ничего существенного добавить не смогу.

«Что-то тут не так, – промелькнуло у опытного оперативника. – Он так отреагировал, словно заранее подготовился».

– Мне очень неприятно, но я должен выполнить эту формальность, – пояснил Петраков.

– Подождите меня, – раздраженно бросил жене и дочери Семен Иванович, всем своим видом показывая желание побыстрей отвязаться от настырного оперативника.

– Семен Иванович, вы знали погибшую до того, как она пришла к вам жить? – задал первый вопрос Петраков.

– Ну, может быть, пару раз видел ее, когда она к дочери моей приходила, – как можно равнодушнее, чтобы не выдать своего волнения, ответил Брюжалов.

– А ее родителей?

– Нет, с врагами народа не знаюсь, – вызывающе ответил Брюжалов.

– У вас не было ссор с погибшей? – последовал неприятный для него вопрос.

– Какие ссоры, майор? – вопросом на вопрос ответил опрашиваемый. – Что мне с ней было делить?

– И все-таки ответьте, – настаивал Петраков.

– Нет! – едва сдерживаясь, отчеканил Брюжалов.

Алексей Матвеевич задумался. Ему показалось, что он упустил какую-то мимолетную догадку.

– Послушайте, майор, а не тот ли вы офицер милиции, что придирался к накладным склада неприкосновенного эвакуационного запаса и пытался допросить сотрудников исполкома, и меня в их числе? – вдруг спросил Брюжалов.

– Да, именно я занимался проверкой, которую мне поручило начальство, – недовольно ответил Петраков.

– У вас, значит, всегда активность проявляется не в том направлении, – кольнул его Брюжалов.

– Как знать, в том или не том, – не сдержался Петраков. – Только если бы мне не чинили препятствий, наверняка я смог бы предотвратить убийство вашего сотрудника Серебрицкого.

– На что вы намекаете? – повысил голос Семен Иванович. – Вы разве не знаете, что Серебрицкого убили уголовники.

– На моей памяти это уже не первый случай, когда убили человека, ответственного за хранение продуктов, – вспомнил недавнее прошлое майор, – и потом всегда оказывалось, что убийство всегда было связано с огромными расхищениями социалистической собственности.

– У вас еще есть вопросы ко мне? – Семен Иванович посмотрел на часы, намекая, что продолжать диалог у него нет ни времени, ни желания.

Алексей Матвеевич встал, показывая, что беседа закончена.

– Распишитесь, – протянул он протокол.

Брюжалов нетерпеливо расписался.

– Надеюсь, вы не только в продуктовых вопросах стараетесь разбираться, но и в раскрытии убийства Веры такое же усердие проявите, – решил уколоть напоследок неприятного для себя собеседника Брюжалов.

– Можете не сомневаться, – усмехнулся оперативник. – Кстати, мы уже нашли квартиру, где произошло убийство.

– Так в чем же дело? Арестуйте убийцу, – прищурился Брюжалов. – Кто-то же там проживает.

– Проживал, – поправил его Петраков. – Прежний жилец, Христофоров Бронислав Петрович, в данное время квартирует в неустановленном месте.

– Кто?! – вырвалось у Семена Ивановича.

– Христофоров. А что вы так эмоционально отреагировали? – удивился его реакции Петраков. – Вы знаете этого человека?

– Да, кто ж его не знает! Любой культурный человек, который бывал до войны в театре, прекрасно знает эту фамилию, – быстро нашелся Семен Иванович.

– А у меня к нему есть несколько личных вопросов, – пробормотал оперативник.

После ухода Брюжалова Алексея Петракова не покидало смутное ощущение: он что-то упустил в беседе, причем очень важное. Однако, как ни старался понять, что именно, анализируя разговор с ним, подсказки так и не нашел.

С самого утра Нецецкого вызвал к себе обер-лейтеннант Шнип и, налив старому вору коньяку, предложил выпить за победу Германии. Это было странно, но Дед не подал вида, тем более что предложенный коньяк был весьма хорош, а провозглашенный тост нельзя было игнорировать. Затем Григорий Иванович стал рассказывать об агентурной сети в осажденном городе и о ее деятельности, о том, как удачно используются подростки, с чьей помощью доставленная группой Христофорова типография наводнила Ленинград немецкими листовками, и что теперь она начала печатать поддельные продуктовые талоны.

«Чего это он так разоткровенничался со мной?» – насторожился уголовник.

– Сейчас настало время, когда немецким войскам предстоит перейти к более радикальным военным действиям, направленным на преодоление последнего сопротивления блокадного города. Одновременно перед нами стоит задача дестабилизации обстановки внутри города. Руководством немецкой разведки разработан диверсионно-террористический план «Гадюка», и на нас возложена почетная миссия его выполнения.

– Хорошее название, – пошутил Нецецкий, которого начало разговора встревожило.

– Мы решили, что основной блок задания будет выполнять специально засланная группа, которую возглавите вы, – перешел немецкий офицер к делу.

– Я? – растерялся вор. – Вы же недавно говорили, что мой опыт нужен в школе.

– Нужен, – кивнул Шнип, – но еще более важно, чтобы диверсионную группу возглавил такой человек, как вы.

– Почему я? – с привкусом горечи улыбнулся Дед.

– Потому что вы не сдадитесь Советам, потому что, как никто другой, знаете город, потому что у вас есть авторитет в определенных кругах, и это сможет помочь при выполнении задания, – уверенно произнес Шнип. – Можно привести еще массу аргументов, но считаю это лишним.

– Когда, с кем и что за задание? – удрученно спросил Нецецкий, понимая, что уже ничего не изменить, и ему вновь придется оказаться в холодном и голодном городе, едва не ставшем ему могилой.

– Отправление через несколько дней, с вами в группе пойдут Мазут, Кузяев, Завидов и Зарецкий. – При упоминании последней фамилии Шнип явно испытал удовольствие, словно ученый, проводящий интересный опыт.

– А идиот Завидов мне зачем? – как можно спокойней поинтересовался Нецецкий, сделав вид, что включение своего давнего врага в группу не произвело на него никакого впечатления.

– Группа будет переправлена на окраину города, в Волкову деревню.

– Знакомое место, – вспомнил про продуктовое хранилище Нецецкий. – Что, там медом намазано? В прошлый раз вашему десанту не шибко повезло.

– Не переживайте, с вами все будет в порядке. На этот раз нами будут проведены специальные подготовительные меры, – обнадежил Шнип. – Там же есть церковь, при которой жил этот, как вы говорите, идиот. Парень для вас – ключ к священнику и гарантия, что тот вас примет. А точнее – не донесет.

– Постойте! – встревоженно, словно о чем-то догадался, перебил немца уголовник. – А как мы там окажемся? Надеюсь, вы нас не с парашютом заставите прыгать?

– Другой возможности оперативно доставить вас к месту, к сожалению, нет, – констатировал горькую правду Шнип.

– Я выше, чем с крыльца, не прыгал, а вы мне предлагаете с парашютом… – озабоченно произнес Дед. – А еще говорите, что мной дорожите!

– Ну, раз вы иронизируете, значит, все будет хорошо, – резюмировал обер-лейтенант Шнип.

– А каково задание? – спросил о самом важном Нецецкий, – что, нужно городской водопровод отравить или пожары продовольственных складов устроить?

– Вы опять иронизируете или нет?

– Нет, я совершенно серьезен, – покачал головой Дед.

– Вам, как старшему группы, будет передан список лиц из военного и гражданского руководства города, которых ваша группа должна будет ликвидировать. Список большой. От первых людей большевистского сопротивления до начальников среднего звена. К выполнению задания вы должны привлечь уже имеющиеся в нашем распоряжении силы в лице несовершеннолетних подростков, а также членов группы Христофорова, а сами заниматься исключительно организацией и планированием акций, оставаясь по возможности как можно дольше в тени. Информацию о графиках и перемещениях первых лиц города и месте их жительства получите у Брюжалова. Связь с ним будете держать через тайник. Никаких личных встреч!

Обер-лейтенант сделал паузу, всматриваясь в лицо старого уголовника, пытаясь понять его отношение к услышанному, однако лицо Нецецкого было непроницаемо.

– Странно, что вы не отреагировали на то, что вам придется выполнять задание вместе с Зарецким, – не удержался Шнип, пытаясь узнать мысли вора на сей счет.

– А чего на покойника обращать внимание? – брезгливо поморщился Дед. – Здесь он под вашей защитой, живым остался, а там быстро зажмурится. Я ему пособлю.

– Хочу заметить, господин Нецецкий, что если ему и суждено погибнуть, то Германии нужно, чтобы он погиб с пользой для нее, – холодно отметил Шнип. – К примеру, при выполнении задания на самом сложном его участке.

– Я не подведу, – с полуслова понял указание Нецецкий.

После обеда с группой стали проводить занятия по парашютной подготовке. Немецкий инструктор объяснил принцип действия парашюта, а затем инструктаж перенесли на улицу, где все, включая Нецецкого, по очереди стали прыгать с парашютной вышки. Больше всех это понравилось Николке. Цыган, выждав момент, когда на площадке, кроме него, Мышкина и инструктора немца, никого не осталось, поделился со своим старшим соображениями по поводу этих занятий, предположив, что их готовят к скорой засылке.

– Точно, – согласился тот. – Я даже думаю, как бы не сегодня.

– С чего решил? – удивился Зарецкий.

– Видел утром у штаба двух фрицев в немецкой летной форме, а потом подслушал в курилке разговор курсантов, которые задолго до нас здесь появились.

– И чего? – нетерпеливо перебил его Цыган.

– Один из них, увидев летчиков, сказал, что сегодня в ночь будет заброска в тыл, – пояснил Мышкин, – что летчики всегда появляются накануне.

– И нас с утра стали обучать прыжку с парашютом, – подвел итог Цыган.

– Ты, кажется, радуешься? – подметил Мышкин. – С чего?

Но услышать ответ он не успел, так как немецкий инструктор, надевший на него стропы от тренажерного парашюта, толкнул его в спину.

Вечером группу собрали в учебном классе. Нецецкий из всей группы выказал свое расположение лишь Мазуту, с которым разговорился, вспоминая довоенное время, выискивая общих знакомых и обсуждая громкие уголовные дела тех лет.

– Встать! Смирно! – раздалась команда фельдфебеля.

Вместе со Шнипом вошли несколько офицеров, один из которых – к нему обращались «штандартенфюрер» – был крупным чином немецкой военной разведки. Именно он начал что-то говорить надменно по-немецки. Шнип стал синхронно переводить. Как и в других подобных случаях, речь штандартенфюрера содержала много слов о предназначении немецкой нации и совершенстве арийской расы.

– Господин полковник поздравляет вас, – перевел очередную фразу высокопоставленного немца Шнип, – сегодня ночью ваша группа будет заброшена в русский тыл, и вы на деле сможете доказать свою преданность великой Германии.

– Ни хрена себе! – вырвалось у Мазута.

Полковник повернулся к Шнипу, желая понять, что сказал курсант, и тот перевел. Немец добродушно засмеялся, отнеся эмоциональный вскрик к радости русского за предоставленную ему честь. Затем объявили состав группы. Кроме перебежчиков в нее вошли Дед и, ко всеобщему удивлению, фельдфебель, который застрелил Дрына. Услышав имя последнего, Мазут хищно ухмыльнулся. Старшим группы объявили Нецецкого, а его заместителем прибалтийского немца-фельдфебеля, за которым сразу же закрепилась кличка «Прибалт». Вскоре полковник ушел, а оставшийся Шнип провел краткий инструктаж, рассказав о предстоящей высадке на окраине Ленинграда и о предстоящем им задании в блокадном городе.

– Нас отправят в Ленинград? – тихо пробормотал Николка, уяснив для себя только это и радуясь тому, что снова сможет обнять бабушку.

– Хочу предупредить: в случае сведения счетов между собой оставшийся в живых будет расстрелян по возвращении назад или на месте. – Шнип многозначительно посмотрел на Нецецкого и Цыгана, адресуясь скорее к последнему.

После ужина им выдали одежду, документы, деньги, снабдили оружием и повезли на аэродром. Еще в грузовике все начали заметно волноваться. Кроме Прибалта, который имел с десяток прыжков, и Николки, для которого радость от встречи с бабой Фросей затмевала все остальные переживания. Получив ранцы с парашютами, они сели в самолет.

– А если парашют сам не откроется? – поинтересовался бледный Нецецкий.

– Если карабин защелкнете, а не выпрыгнете с ним в руке, то раскроется, – усмехнулся русский инструктор, сопровождавший их.

Во время полета все молчали. Вдруг с земли донеслись звуки артиллерийской канонады. Как будто там шло крупное сражение.

– Отвлекающий маневр, – раздался голос опытного Прибалта, – создают видимость прорыва. Все внимание теперь туда направлено, и мы под шумок высадимся.

Самолет достиг места высадки. Цыган посмотрел в иллюминатор и в кромешной ночной темноте увидел три ярких огня от костров, указывающих площадку для приземления. Самолет сделал разворот, и по команде группа встала, построилась в шеренгу и, пристегнув карабины, направилась к открывшемуся люку. Первым должен был прыгать Нецецкий, а замыкающим стоял Прибалт. «Наверное, специально поставили его последним, чтобы сталкивал тех, кто передумает прыгать», – подумалось Цыгану, шедшему за Дедом. За Зарецким был Николка, потом Мышкин и Мазут.

– Пошел! – положил руку на плечо старого вора инструктор.

Нецецкий вздрогнул и инстинктивно отодвинулся от черной бездны.

– Не толкай, я сам, – скинул он руку инструктора и стал подвигаться к выходу. Но у порога замер, явно борясь со страхом.

– Что, старый пень, смелый только с пистолетом в руке? – шепнул ему на ухо Иван.

– Сука, на куски порву, – прошипел Дед, в секунду воспламенившись ненавистью. – До земли долететь не успеешь, я тебя в воздухе грызть начну.

– Сначала прыгнуть надо, – усмехнулся Зарецкий.

Уязвленный уголовник собрал всю злость и, закрыв глаза, шагнул с борта самолета.

Через три секунды Иван почувствовал на своем плече руку инструктора, услышал его команду «Пошел!» и ощутил сильный толчок, после чего его обжег ледяной ветер. Еще через мгновение Зарецкого резко рвануло вверх, и он с радостью осознал, что парашют раскрылся. Глаза слезились, и ничего не было видно. Он посмотрел себе под ноги и чуть в стороне увидел огонь костров. В другой стороне все продолжались раскаты артиллерийских орудий и пулеметная стрельба. Цыган, как учили, потянул за стропы, чтобы его не снесло на деревья, которые уже стали выделяться густым темным массивом на фоне снежного поля. Земля понеслась навстречу, и Зарецкий упал на бок, лицом в талый снег. Потом стал подтягивать, скручивать парашют и оглядываться по сторонам. Метрах в ста скручивал свой парашют Нецецкий. Рядом послышался шум от приземления еще одного парашютиста.

Спустя десять минут группа была в сборе. Все приземлились благополучно, только Мазут сильно прихрамывал.

– Прибалт! – подозвал своего заместителя Нецецкий, а когда тот подошел, отошел с ним в сторонку и что-то ему сказал.

– На мой счет инструкции ему дает, – шепнул Мышкину Иван.

– Да, нужно быть начеку, – согласился Сергей.

– Эй, божий человечек! – кликнул Николку Дед. – Места тебе знакомые, веди-ка нас к церкви в свою деревню.

Николка и так уже пританцовывал в нетерпении, дожидаясь, когда все будут готовы, а получив команду, сорвался с места, явно разозлив Мазута, который не мог так быстро передвигаться. Войдя в лесополосу, они схоронили парашюты, засыпав их снегом, которого в лесу, под деревьями, было еще много. Через полчаса группа прошла через лесной массив и снова вышла к полю, в конце которого виднелось какое-то строение. Подойдя ближе, они увидели овощехранилище, с которым у многих были связаны определенные воспоминания. Особенно сильные у Деда, который, узнав строение, не сдержал злости и припомнил Ивану произошедшую здесь встречу.

– Что, крыса, помнишь, как общаковские продукты притыривал? Жаль, не удалось мне тебя тогда удавить.

Зарецкий хотел ответить, но Мышкин одернул его, приказывая сдержать эмоции.

Через пару километров показалось кладбище и церковь. Николка помимо воли прибавил шагу, и без того длинная цепочка, в конце которой хромал Мазут, подгоняемый Прибалтом, еще больше растянулась.

– Чего ты против меня имеешь, рыло твое нерусское? – огрызался Мазут на фельдфебеля, убившего его кореша.

– Не отставать! – не обращая внимания на его ругательства, подгонял его толчками в спину тот.

У окраины кладбища все остановились, дождавшись отстающих.

– Ну, давай, иждивенец, веди к попу на постой, – приказал Нецецкий изнывающему от ожидания парню.

Они подошли ко флигелю. Николка с замиранием сердца постучал в окошко. Внутри что-то задвигалось, и спустя минуту на крыльцо вышел отец Амвросий.

– Что случилось? – Священник в недоумении обвел глазами незнакомых людей и неожиданно наткнулся взглядом на родного человека. – Николка!

И он бросился обнимать парня.

Христофоров проснулся в плохом настроении. Всю ночь ему снилась Мария, которая тянула к нему руки, пытаясь добраться до его горла. «С чего бы это? – подумалось бывшему оперному певцу. – Может, она хочет, чтобы я занялся ее дочерью? Как там Катя, что с ней?»

Вопросов было много, ответов не было вовсе. Однако воспоминания о дочери вернули его к семье Петраковых, и он почувствовал в бессильной злобе, как желчь стала разливаться по внутренностям. Они были для него одновременно раздражителями и опасностью. Выпив сладкого чая и съев яичницу, приготовленную из порошка, Бронислав Петрович пошел на работу. На улице было еще темно, где-то на окраине города слышались артиллерийские взрывы. Пройдя несколько кварталов, он увидел жителей ближайших домов, несущих воду. Поравнявшись с одной из таких фигур, бросил короткий взгляд и обалдел, узнав Настю Петракову. В руке у нее было ведро с невской водой. Девушка шла осторожно, внимательно смотря себе под ноги, и поэтому не заметила Христофорова. А тот от неожиданности застыл на месте, пропуская ее вперед. Но затем, опомнившись, ведомый какой-то неизвестной силой, двинулся за ней следом. В голове у него начался хаос – ему захотелось всего и сразу. Причем желания противоречили друг другу. Первой мыслью было поздороваться и спросить о дочке. Но он тут же отмел такое желание, понимая, что таким образом даст о себе знать Петракову-старшему, который продолжает розыски сестры. Затем пожалел, что у него с собой нет оружия, чтобы быстро умертвить девушку, отомстив за все и всем сразу. Мысли об убийстве подтолкнули его, и он стал нагонять Настю. «Может, просто придушить ее?» – приятно взбудоражила его очередная мысль.

В десяти шагах от жертвы он задел нагой пустую консервную банку, которая сильно звякнула, отскочив и ударившись о стену дома. Девушка вздрогнула и обернулась на звук. Христофоров, стараясь остаться неузнанным, отвернул лицо в сторону. Когда же повернулся, девушка уже ушла далеко вперед. Стараясь не привлекать к себе больше внимания, он вновь последовал за Настей, но на приличном расстоянии. Бронислав Петрович решил выяснить, где сейчас живут Петраковы, чтобы затем можно было без спешки реализовать свой план возмездия. Девушка подошла к парадной жилого дома и еще раз обернулась, словно высматривая кого-то, но ее преследователь предусмотрительно спрятался за углом и остался незамеченным.

…Брюжалова взбесило, что к смерти Веры каким-то образом оказался примешан его человек. Если энкавэдэшник найдет Христофорова, он выяснит, что именно Брюжалов настаивал на назначении бывшего певца на ответственную должность инспектора ленгорисполкома. И тот, даже если не имеет никакого отношения к смерти девушки, может выболтать еще чего хуже. Семен Иванович понял, насколько опасен для него допрос Христофорова, поэтому, не мешкая, сел в машину и отправился на склад. По пути заехал к месту тайника и вытащил оттуда сообщение об отправке в блокадный город новой группы из шести человек. С ее прибытием вступал в действие план «Гадюка», воплощения которого немецкий резидент давно ждал.

Христофоров выслушал рассказ Брюжалова с отрешенным выражением лица, словно тот говорил о вещах, даже близко его не касавшихся. На самом деле Бронислав Петрович, услышав о том, что следствие ведет Петраков, и узнав об обыске на его квартире, впал в транс. Его парализовал страх предстоящего ареста и скорого возмездия.

– Ты какое отношение ко всему этому имеешь? – перешел к главному Брюжалов.

Бронислав Петрович молчал.

– Ты убил девку? – более жестко спросил его начальник.

– Да, – выжал из себя признание Христофоров.

– Понятно… – Мозг Брюжалова моментально стал искать выход.

– Что теперь со мной будет? – подавленно вымолвил Бронислав Петрович, не поднимая глаз на Семена Ивановича.

– Умрешь, – холодно произнес Брюжалов – Если только…

– Если только что? – встрепенулся Христофоров, почувствовав надежду.

И услышал «рецепт долголетия»:

– Если только не прикончишь майора Петракова.

– Я? Как? Он же меня в лицо знает! – паниковал певец и начал торопливо рассказывать историю своих давних взаимоотношений с семьей Петраковых.

– Тесен мир, – удивился Семен Иванович, лихорадочно обдумывая свалившуюся на него информацию, пытаясь сообразить, как ею лучше воспользоваться. Наконец определился. – Тебе не обязательно самому его убивать. У тебя же есть Курпатый с Финютиным, дай им задание.

– Понял, – вздохнул с облегчением Христофоров.

– Только дело не терпит отлагательства, – предупредил немецкий резидент. – Поехали со мной, я подброшу тебя до твоей группы.

«Как все плохо началось и как замечательно складывается сейчас», – обрадовался Бронислав, семеня к машине начальника. – Сначала я уберу руками подчиненных главную опасность, а затем самолично расправлюсь с детьми и бабами».

…Анастасия вернулась домой испуганная и бледная.

– Что случилось, дочь? – с порога распознала ее состояние Лариса.

– Мам, мне показалось, что я видела Христофорова, – пояснила дочь. – Такое впечатление, будто он крался за моей спиной.

– Бронислав Петрович? Крался? – недоумевала Лариса.

– А когда я оглянулась, вроде никого не было.

– Наверное, тебе показалось, – успокоилась мать.

– А где Славка? – сменила тему Настя.

– Убежал, – помрачнела Лариса. – Что-то сердце у меня за него болит.

…Бронислав Петрович застал своих бывших подчиненных на месте, по обстановке в квартире было видно, что гулянка, в которой участвовал Христофоров, затянулась надолго. Увидев старшего, они засыпали его вопросами по поводу Веры.

– Я проводил ее, и мы расстались, – отрезал Бронислав и перешел к делу, объяснив моментально посерьезневшим мужчинам суть задания.

– Майор НКВД? – ухмыльнулся Курпатый. – Не шутка!

– А кто сказал, что сейчас время шуток? – повысил голос старший. – Это задание не мое, я передаю приказ немецкого командования.

– Как фамилия? Петраков? – уточнил Финютин.

– Да.

– Так вроде у нас среди малолеток сын его, – вспомнил Финютин, – мне Кощей что-то говорил.

– Как зовут, Славка? – уточнил Христофоров.

– Да, – подтвердил Артур.

– Интересная и неожиданная ситуация получается, – обрадовался Христофоров, – жаль, что я раньше не знал.

Приказав своим напарникам ждать его на месте, Бронислав направился к Брюжалову с докладом о появлении нового обстоятельства, относящегося к майору Петракову.

…Вячеслав с Валеркой, с утра получив очередную порцию листовок, уже заканчивали расклейку. То и дело объявлялись налеты немецкой авиации, и улицы пустели, поэтому они управились быстро и намного раньше времени вернулись на базу. В квартире были Кощей и пара пацанов. Валерка налил в кружки чая, ребята стали грызть заслуженные ими сухари. Пришел и Артур, создатель «Патриотов Ленинграда», и какой-то незнакомый мужчина. Они отозвали в сторонку атамана и стали о чем-то с ним шептаться, периодически они стали бросать взгляды в сторону мальчишек, пьющих чай с сухарями, отчего Вячеславу и Валерке стало неуютно.

– Ты, что ли, Слава Петраков? – спросил руководитель организации.

– Да, – кивнул парень.

– Пойдешь с нами, – приказал мужчина, которого Артур называл Михаилом.

– Куда? – поинтересовался Вячеслав.

– Куда надо, – недовольно поморщился Артур. – Придет время, все узнаешь.

Шли долго. В конце концов пришли в квартал полуразрушенных домов, который больше всего пострадал от дальнобойной немецкой артиллерии. Сюда и сейчас по нескольку раз в день прилетали многокилограммовые снаряды. Как раз одновременно с тем, как Славка с мужчинами подошел к кварталу, в его конце после характерного воя летящего снаряда раздался оглушительный взрыв.

– Где? – повернулся Финютин к Курпатому.

– Вон в том доме, – указал тот на небольшое административное здание, из трех подъездов которого целым остался только один.

Они вбежали в подъезд, но пошли не наверх, а стали спускаться по лестнице в подвал, где обнаружилось бомбоубежище с тяжелой металлической входной дверью. Там Артур зажег спичку, а от нее заранее приготовленную керосиновую лампу. В помещении по периметру стояли деревянные скамьи, на стенах висели плакаты гражданской обороны и агитационные лозунги. Славке стало не по себе. Он посмотрел на мужчин, которые словно чего-то выискивали.

– Рядом с трубами… – ткнул пальцем Курпатый, указывая Финютину на длинную металлическую цепь, какие обычно используют в деревенских колодцах.

– Иди сюда! – позвал мальчика Финютин, громыхнув металлом.

– Зачем? Что вы хотите? – Испуганный Вячеслав кинулся к выходу, но был остановлен железной хваткой Курпатого.

– Не балуй, хуже будет, – предупредил мужчина, с силой сдавив ему плечо.

На ногу ничего не понимающего, испуганного парня Финютин прикрепил цепь, а другой ее конец он намотал на трубу, проходящую под потолком бомбоубежища.

– Смотри, как здорово, пацан, ты даже можешь ходить от одной перемычки до другой, – улыбнулся Артур.

– Отпустите, а то хуже будет, – подал голос Славка, – у меня отец в НКВД служит.

– Да что ты говоришь? – рассмеялся Финютин. – Может, и впрямь отпустим, а, Курпатый? Ведь товарищ Сталин говорил, что сын за отца не отвечает.

– Может, и отпустим, когда папашку кончим, – добродушно согласился напарник.

Славка, услышав слова Курпатого, сжался в комок от страха за себя и за отца.

– Ладно, посиди здесь пока, только тихо, – предупредил Артур. – Если будешь себя вести хорошо, то раз в день будем тебя кормить.

Мужчины задули керосинку и вышли из подвала, оставив парня в кромешной, холодной темноте бомбоубежища. «Вот, получил, идиот, за то, что побоялся рассказать отцу всю правду, – мысленно выругал сам себя Славка. – А теперь и он из-за меня в опасности, и вся семья».

Подросток попробовал на прочность прикрепленную к ноге цепь, но она была посажена надежно. Встав, он пошел на ощупь вдоль стены по направлению к двери, надеясь, что, может, верхнее крепление не выдержит и оборвется, но через несколько метров цепь натянулась, больно врезавшись в тело, а до двери еще оставалось с десяток метров. На душе у Славки стало настолько гадко, что он не выдержал и заплакал навзрыд. Раздался вой очередного снаряда, и здание сотряслось от взрыва. Со стен на лицо и волосы посыпались цементная пыль и штукатурка. Стало еще страшнее, но мысли мальчика продолжали возвращаться к отцу, которому по его вине угрожала смертельная опасность.

…Алексей Петраков пришел на работу, ощущая ноющую боль в сердце. В нагрудном кармане его форменного френча лежала фотография сына, которую он решил предъявить свидетелю для опознания расклейщика листовок. В назначенное время в кабинет вошел пожилой мужчина в овчинном тулупе.

– Разрешите, гражданин следователь? – почти по-военному обратился он. – Опилкин Ф.В. по вызову прибыл.

– Присаживайтесь, гражданин Ф.В. Опилкин, – усмехнулся Петраков.

– Федором Валерьевичем меня зовут, – поправился охранник.

Майор внимательно посмотрел в его серое лицо, на котором выделялись большие запавшие глаза, обведенные темными кругами. Опилкин, по-своему расценив пристальный взгляд работника милиции, заерзал на стуле.

– Я вас пригласил для того, чтобы показать одну фотографию, – решился наконец Петраков. – Внимательно посмотрите. Вы должны сказать, этот ли парень наклеивал антисоветские листовки, свидетелем чего вы были.

Опилкин, узнав причину вызова, выдохнул с облегчением и, кажется, даже стал выше ростом. Он поддался вперед, выражая полную готовность.

– Это я со всей ответственностью.

– Только не торопитесь с ответом, от ваших слов зависит судьба человека.

Он протянул фотографию сына свидетелю. Опилкин взглянул на нее и перевел оживленный взгляд на майора. Затем снова вперился глазами в фотографию Славы и опять многозначительно посмотрел на Петракова, словно показывая всем своим видом, что давно может сказать, но не торопится, как его настоятельно просили.

– Итак? – не выдержал Петраков.

– Он! Я этого гаденыша хорошо через стекло разглядел. По нему и стрелял, да, жаль, поторопился. А второй патрон заклинило.

– Идите, вы свободны, – произнес Петраков, ощущая холодную пустоту внутри.

– Простите, – не понял Опилкин, – вы разве не будете оформлять протокол?

– Я сказал, идите, – громче повторил майор. – Вас дополнительно вызовут.

Свидетель ушел, а Петраков все не мог прийти в себя. В мозгу носился рой мыслей, но ни одной он не мог разобрать. Голова просто отказывалась анализировать ситуацию. Его сын – предатель Родины?! «Нет, нет! Его могли заставить какими-либо угрозами», – мелькнуло спасительное предположение, за которое, словно за спасательный круг, потрясенное отцовское сознание моментально ухватилось.

Петраков сначала хотел посоветоваться с Виктором Солудевым, дружба с которым уже прошла проверку. Но затем передумал, решив, что нечестно пользоваться добрым отношением коллеги, ставя его в опасность. «Сейчас самое главное увидеть сына, а дальше я что-нибудь придумаю», – подумал Петраков, и к нему понемногу стала возвращаться уверенность.

Он выскочил с работы и почти бегом направился к дому. «Так, надо успокоиться и взять себя в руки, а то всех домашних перепугаю», – быстро входя во двор, приказал самому себе Петраков-старший.

У подъезда он увидел подростка в темном драповом пальто и сначала подумал, что это Славка, но подойдя ближе, понял – обознался. Хотел пройти мимо, но неожиданно пацан протянул ему сложенный во фронтовой треугольник листок.

– Вам просили передать, – выпустил он тут же бумагу из рук и кинулся прочь.

Алексей Петраков, с трудом сдерживая новый прилив волнения, развернул письмо.

В связи с появлением Николки, Ивана и их спутников отцу Амвросию пришлось временно отказаться от проведения служб у себя во флигеле. Сейчас священник больше всего был обеспокоен состоянием Николки, который, узнав о смерти бабушки, замкнулся и перестал разговаривать. Мужчины, пришедшие с ним, внушали ему большое опасение. По их лексикону и из разговоров батюшка понял, что они явно не те, за кого себя выдают, не поверив объяснению Нецецкого, что их группа комиссована и направлена из госпиталя по домам, но вынуждена из-за блокады оставаться в городе. И потом, продуктовый ассортимент, который имелся у каждого в вещмешках, явно изобличал ложь. В ленинградском госпитале свежего сала, колбасы и настоящего сгущенного молока никак не могло быть в помине. Чудом выживший в жерновах НКВД Иван при встрече повел себя очень странно – сделал вид, будто не знаком с ним, что также говорило отцу Амвросию: визит этот не простой. Выждав время и оставшись с Зарецким наедине во дворе для распилки бревен, священник не выдержал:

– Иван, объясни мне, что происходит? От Николки я слова добиться не могу.

– Он на могиле бабы Фроси? – оглядевшись и убедившись, что их не подслушивают, спросил Иван.

– Там, сердешный, – вздохнул Амвросий.

– Всего сказать не могу, но знай: кроме Николки, меня и Сереги, остальные звери. Убьют и глазом не моргнут, – торопливо пояснил Зарецкий.

– Уголовники? – попытался узнать побольше отец Амвросий. – Или…

– Вот именно, – многозначительно кивнул Цыган.

– Спаси нас Господи! – перекрестился священник. – А вы с Николкой как среди них?

– Среди покойников, что ли, лучше? – вопросом на вопрос ответил Зарецкий.

– По-разному бывает, – неопределенно ответил Амвросий.

– А я помирать не хочу. Есть у меня на этой земле один человечек, ради которого хочется жить, – улыбнулся Цыган.

– Тут ко мне неделю назад братишка Насти заходил, – начал издалека отец Амвросий, не зная, как сказать Ивану о переменах в жизни его любимой.

– Славка? – обрадовался Зарецкий, оторвавшись от распилки дров. – Ну как она? Жду не дождусь встречи с ней.

– Он мне сказал, что тебя расстреляли, – все собирался с духом священник.

– Как видишь, нет, – нетерпеливо перебил Ванька в ожидании продолжения.

– Так и Анастасия думает, что тебя уже нет на свете, – продолжил священник, которому все труднее было подбирать слова.

– Ну, значит, сильнее обрадуется, – простодушно парировал Иван.

– Не думаю, – вырвалось у священника.

– И не надо думать, – иронично усмехнулся Иван

– Она замужем, – собрав все силы, выдохнул священник.

– Догадываюсь. – Ивана продолжало веселить поведение священника, странность которого он относил к его пожилому возрасту и тяжелой жизни. – Я даже знаю одного священника, который венчал нас.

– Она за другого замуж вышла, – подыскал нужные слова священник.

– Что? – замер Иван. – Не годится, батюшка, так шутить.

– Да я рад бы пошутить, только не на этом, – тяжело вздохнул отец Амвросий. – Славка мне рассказал, что замужем она и беременна даже.

– За кем замужем? – потерянно, больше по инерции поинтересовался Цыган.

– За сослуживцем отца, лейтенант НКВД какой-то, – сочувственно посмотрел на Зарецкого священник.

– Не успели вора расстрелять, как жена за конвоира вышла замуж, – болезненно поморщился Цыган.

– Не суди ее, в такое время главное – выжить, – вступился за девушку Амвросий. – Может, ее отец настоял.

– Этот может, – вспомнил Петракова Цыган. – Но как же она могла?

Во дворе показался Нецецкий, который встревожился долгим отсутствием Цыгана. Ванька взялся за отложенную пилу.

– Словно проверяет, – тихонько обронил отец Амвросий.

Ванька не ответил, его мысли были поглощены услышанным. «Вышла замуж… беременна…» – в сотый раз прогонял он слова священника и все не мог поверить.

Наконец Ивану вернулась способность рассуждать. Он понял, что Мышкин может знать, за какого лейтенанта вышла замуж дочь его старшего товарища. В нем сейчас боролись два противоположных желания: первое – попробовать узнать у Сергея, кто же стал мужем Насти, а второе – подождать встречи с любимой и разговора с ней. Но первое желание победило.

После завтрака Дед с Прибалтом отправились в город, оставив старшим Мазута, который сразу же после их ухода захотел выпить спиртного. Воспользовавшись моментом, Иван согласился сходить с Сергеем в госпиталь и выменять кусок сала на флягу медицинского спирта. По пути Мышкин первым делом поинтересовался у Ивана, надежен ли священник. Ведь находясь в группе диверсантов, им нужно как-то установить связь с полковником Приматовым. Над этим вопросом и думал все время старший лейтенант, ища различные варианты.

– Можно использовать попа как связного? – пояснил Мышкин свою мысль.

– НКВД его арестовывало, но потом отпустило. Значит, доверять ему можно, – формально ответил Цыган, голова которого была занята совсем другим вопросом.

– Да, эту историю я знаю, – кивнул Мышкин. – Ты же из-за него пришел в краже зерна признаваться.

– Было дело. Только странно получается: тогда его арестовали и церковь закрыли, а сейчас, как приперло, давай, отец, служи Советской власти, – усмехнулся Иван.

– А мы попросим начальство, чтобы церковь открыли, так нам легче будет работать, – нашел серьезный аргумент Мышкин. – И священник нам не понадобится. Со связным во время службы можно будет встречаться.

– Хорошая мысль, – согласился Иван. – Такую информацию я первый буду убеждать отца Амвросия отнести в Большой дом.

Найдя выход, они замолчали. В госпитале обменять сало на литр спирта оказалось весьма просто. Иван и Серега двинулись назад, по пути Мышкин в безопасной обстановке написал на листке послание руководству.

– Сразу, как вернемся, передай священнику, и пусть сразу дует в город, – протянул сложенную бумажку Ивану Мышкин. – Нам уже завтра нужно связь иметь, а то в любой момент нас могут заставить начать проводить ликвидации и разную другую дрянь, а мы не сможем предупредить командование.

– Хорошо, – кивнул Зарецкий, держа свой вопрос на кончике языка. И только когда вдали показался купол церковки, решился. Правда, начал издалека: – Сергей, а ты хорошо знаешь майора Петракова?

– Да, хорошо, – немного удивился вопросу Мышкин. – По-моему, и ты его знаешь неплохо. Вместе же банду Деда обезвреживали.

– Я слышал, у него трое детей?

– Да, два парня и дочь. А чего ты вдруг про него вспомнил?

– Так просто. Мужик он рисковый, а ведь детей поднимать надо, – осторожно нащупывал свою тему Иван.

– Дети у него не такие уж маленькие, только младшему семь лет. Другому парню пятнадцать, а дочь и вовсе взрослая, институт скоро закончит.

– Замужем? – дождался возможности наконец задать свой вопрос Зарецкий.

– Да.

– Наверное, за студента вышла? – продолжал гнуть свою линию Иван.

– Нет, не угадал, – улыбнулся Мышкин.

– За кого же тогда? – Зарецкому не понравилась улыбка напарника.

– А тебе зачем знать? – еще больше оскалился старший.

– Да мне без разницы, но надо же дорогу скоротать за разговором, – как можно равнодушнее пожал плечами Иван, а внутренне раздражаясь из-за того, что никак не может узнать самого главного.

– Давай о чем-нибудь другом поговорим, – предложил Мышкин.

– Ладно, – буркнул Цыган, – я и так догадываюсь, что Петраков наверняка за какого-нибудь своего тупого безвольного подчиненного дочку выдал.

– Ты почему так неуважительно говоришь? – задетый за живое, остановился Мышкин.

– А кого я должен уважать? – огрызнулся Цыган.

– Ты же не знаешь, за кого Анастасия вышла замуж, – нахмурился Сергей.

– Да наверняка шкура тыловая, – еще более резко высказался Цыган.

– Ты должен забрать свои слова назад! – схватил Ивана за рукав Мышкин.

– Это почему? – холодно и зло спросил Зарецкий, удивляясь, что его напарник так переживает за своего сослуживца.

– Потому что Настя вышла замуж за меня, – наконец не выдержал Мышкин.

– Серег, хватит гнать! – просто остолбенел Иван, не зная, верить ему или нет.

– Я правду говорю. – Старлей ожидал извинения.

– Не знал. Прости, если что не так сказал, – сквозь зубы процедил Иван, разглядывая своего начальника, так, словно увидел его впервые.

– Да ладно, – моментально оттаял Сергей, двинувшись дальше.

– И что, жена любит тебя? – еле сдерживая эмоции, продолжил Зарецкий.

– Вань, ты чего такие вопросы задаешь? – опешил теперь Мышкин, не понимая интереса бывшего уголовника.

Цыган промолчал, пожав плечами.

– Мы перед самым началом операции поженились, так что я не могу с уверенностью сказать о ее чувствах ко мне, – неожиданно признался своему напарнику Мышкин. – За себя могу сказать определенно: я ее очень люблю, сильно.

– Ничего, дети пойдут, так и ее чувства откроются, – продолжал искать подтверждение услышанному от священника.

– Да, это уже не за горами, – опять улыбнулся во весь рот счастливый Мышкин. – Настя ждет ребенка.

– Счастливый ты, старлей, – безрадостно произнес Зарецкий.

«Вот человек, который лишил меня надежды на счастье с любимой, – почти злобно подумал Иван, который вообще-то успел подружиться со старшим лейтенантом Мышкиным. – Зря ты, Серега, перешел мне дорогу. За свою любовь я буду бороться. В конце концов, я муж Насти перед Господом!» В голову лезли черные мысли, которые толкали решить проблему просто – убив Мышкина на первой же операции, когда в руках будет оружие и представится такая возможность.

Вернувшись назад, они весьма обрадовали Мазута, который, получив спирт, сразу напился и завалился спать. Иван никак не мог справиться с собой и искал уединения, чтобы обдумать свои дальнейшие шаги. Он не хотел оставаться вдвоем с Сергеем, поскольку его помимо воли моментально охватывала жуткая ревность, и голова разрывалась от тех же черных мыслей. Увидев отца Амвросия, не удержался. Вопрос его был прост: кто является настоящим мужем Анастасии, он, который венчался с ней в церкви, или мужчина, оформивший отношения в загсе.

– Брак церковный единственно правильный, – высказал свое мнение отец Амвросий, – и перед Господом вы продолжаете являться мужем и женой, а повторный Настин брак недействителен.

– Значит, тогда отчаиваться мне нет причины, – обрадовался Цыган. – Я просто должен объявиться живым и здоровым.

– Так бы и было, если бы эта история произошла при царе, – удрученно продолжил священник. – Но теперь жизнь другая, и церковный брак вообще не признается. По законам Советской власти Настя не была замужем до государственной регистрации брака. К тому же у нее ребенок от нового мужа. Опять же предпочтение ее родителей, насколько я знаю, не на твоей стороне.

– Что же вы мне предлагаете, батюшка? Отказаться от любимой? – возмутился Цыган. – Отойти в сторону, чтобы не тревожить ее родителей?

– Я предлагаю тебе не торопить события, смириться и предоставить все на волю Господа нашего, – уверенно произнес священник.

– Последнее время я так все время себя и веду, – немного спокойней заговорил Иван. – Только не фартит мне. Уж думаю, может, самому что-нибудь предпринять? Под лежачий камень вода ведь не течет.

– Все в руках Господа! – остался на своем священник.

Зарецкий протянул ему бумагу с сообщением, которую нужно отнести в народный комиссариат внутренних дел, и пояснил, что, возможно, тогда завтра придет разрешение на службу в церкви. Отец Амвросий хоть с недоверием, но взял сообщение и отправился в город.

Нецецкий с Прибалтом приехали вечером на грузовике.

– Вытащите груз, – приказным тоном буркнул Дед, вваливаясь во флигель.

Цыган и Мышкин откинули брезент и обнаружили в кузове тяжелый деревянный ящик, который они принесли в дом. Там Нецецкий уже отчитывал еще не вполне трезвого Мазута. Уголовник огрызнулся, за что получил от Прибалта удар кулаком в ухо, и замолчал, но его взгляд был красноречивей любых слов. Открыли ящик. В нем оказался целый арсенал – оружие, взрывчатка и прочее для совершения диверсий.

– Завтра мы должны обстрелять машину председателя исполкома Ленгорсовета на пути от дома до работы. Вот его маршрут и время выезда. – Нецецкий положил перед членами группы листок с планом движения.

Мышкин переглянулся с Иваном и стал внимательно изучать его.

– Старшим будет Прибалт, заместителем Кузяев. – Впервые Дед поставил Мышкина выше уголовника, наказав тем самым Мазута за пьянку. – Я с немым полудурком останусь здесь.

– А теперь запоминаем свои места, – перешел к инструктажу боевой группы Прибалт. – Вооружение – парабеллум и гранаты. Разбивка на пары: я с Мазутом, Кузяев с Цыганом. Стоим с двух сторон улицы. Как покажется машина, старшие двоек выходят вперед и кидают под колеса гранаты, вторые номера сразу начинают расстреливать машину из пистолетов. Стреляйте больше в заднюю часть, где сидит наша цель. Как закончатся обоймы, мы подхватываем эстафету и тоже начинаем стрелять. Вторые в это время перезаряжают пистолеты и осматриваются, готовясь отходить.

Прибалт замолчал. Наступила пауза.

– Все понятно? – поинтересовался Нецецкий.

– А когда волыну получать? – задал вопрос Мазут.

– Утром, перед заданием, – ответил Дед.

– Жаль, – расстроился Мазут, бросив косой взгляд в сторону Прибалта.

Поздним вечером вернулся из города отец Амвросий и радостно объявил, что службу в церкви разрешили.

– Странно, с чего бы это? – насторожился Нецецкий.

– Сказали, что блокадникам сейчас любая поддержка пригодится, поэтому для ленинградцев послабление решили сделать, – пояснил довольный священник. – Дух у людей ослаб, вот о Господе Боге и вспомнили.

– А чего, нам на руку, – вставил слово Мышкин. – Начнется служба, мы хоть не так глаза мозолить будем.

– Поживем – увидим, – озабоченно пробормотал Дед, все еще не определившись, к худу новость или к добру.

Алексей Матвеевич еще раз пробежал глазами строчки: «Запомни, сука легавая, твой сын у нас. Если будешь вести себя правильно, может быть, его и увидишь. Начнешь чудить – пустим твоего сынка на начинку в пирожки, а потом займемся остальными детьми. Первое, что ты должен сделать, это перестать заниматься убийствами. Про свои подозрения забудь и не сообщай о них другим легавым. Короче: пока идет саботаж, твой сын жив. Шевельнешь хоть пальцем – убьешь сына».

Майор машинально отметил: текст написан печатными буквами, значит, человеку, писавшему записку, знакомы основы криминалистики. Все еще до конца не веря в происходящее, он, в надежде на какое-то чудо, поспешил домой. Но сына в квартире не было.

– Что-нибудь случилось? – увидев встревоженное выражение на его лице, спросила Анастасия.

– Славка приходил вечером домой? – вместо ответа спросил отец.

– Нет, – услышав его вопрос, навстречу вышла жена. – А что происходит?

– Да нет, ничего, – не стал пугать домашних Петраков, собираясь с мыслями.

Анализ угрозы показывал, что кому-то стало неугодно его участие в раскрытии убийств. Но ведь он помогал только по одному делу – убийству Веры Зуевой. А по нему недовольным был Семен Иванович Брюжалов.

«Нет, – Петраков в сомнениях мотнул головой. – Заместитель председателя исполкома Ленсовета. Но его семья к убийству не имеет никакого отношения. Тогда кто? Может, сам убийца? Но откуда он узнал обо мне?»

Размышления не приносили результатов. Логические связи не вырисовывались. Петраков поймал на себе взволнованный взгляд жены и, понимая, что дома сосредоточиться не получится, собрался на работу.

– Сообщи мне, если Славка придет, – попросил он Ларису, частично выдавая свои переживания.

– Что с сыном? – требовательно спросила жена.

– Не знаю. Может, просто у приятелей заночевал, – уклонился от правды Петраков, – позже поговорим.

В кабинете он взял лист бумаги и стал вычерчивать схемы, пытаясь составить хоть одну основанную на логике версию. Однако перед Петраковым возникали только уравнения со многими неизвестными. Кто похитил сына? Где его удерживают? И самый главный вопрос: как ему теперь поступить? Доложить начальству или пока выждать? Продолжить расследование по делу об убийстве Веры Зуевой или не испытывать на прочность нервы бандитов, подвергая сына смертельному риску? От всех этих мыслей голова начала раскалываться от боли. Одно было бесспорно: его сын связан с врагами, предателями Родины. Вполне возможно, руководители преступной группы знали, кто его отец. Тогда можно предположить, что именно они похитили и удерживают где-то сына. Остается понять, зачем им нужно давить на него и какое отношение они имеют к убийству девушки. Может, чистая случайность? Петраков наконец почувствовал, что стало вырисовываться нечто реальное. В любом случае, найти сына можно только в случае выхода на преступную группу. «А как выйти? Что я имею? – лихорадочно заработал мозг оперативника. – Внешность подростка, передавшего записку, и все».

И все же он отправился в отдел подростковой преступности и просидел всю ночь, рассматривая фотоальбомы несовершеннолетних уголовников. Парня, передавшего записку, среди них не было. Офицер милиции, видя его интерес, попросил составить фоторобот, обещая, что в случае появления похожего подростка даст ему знать. Также он пообещал собрать фотоальбомы из райотделов, и тогда Петракову удастся посмотреть весь имеющийся материал.

…После доклада Христофорова о сыне Петракова Семен Иванович Брюжалов моментально среагировал на эту удачу, решив, что опытного оперативника вначале можно попробовать завербовать для работы на немецкую разведку. Ликвидировать-то всегда можно. Главное, нужно незаметно заставить его сделать первый шаг. А первый шаг – это подчинение их ультиматуму. Брюжалов понимал, что дети – самое слабое место у Петракова, и оперативнику есть над чем подумать. Поэтому он моментально дал свое разрешение и проинструктировал Христофорова на проведение похищения Вячеслава Петракова и последующий шантаж его отца. Христофоров ликовал. Наконец-то он сможет поквитаться за все неприятности, которые причинила ему семья Петраковых.

В отличие от Семена Ивановича Брюжалова, Христофоров, в тайне от шефа, уже строил планы, в которые освобождение Петракова-младшего не входило ни при каких условиях. Мало того, он был весьма разочарован, когда Брюжалов отказал ему в предложении похитить и других членов семьи оперативника.

– Семен Иванович, я знаю Петракова, он фанатик, – уговаривал Христофоров. – Только страх потерять всю семью целиком может заставить его начать с нами сотрудничать.

– Не надо перегибать палку и лишать его всей семьи. Могут быть непредсказуемые последствия, – не согласился с ним Брюжалов. – А так он еще вынужден объяснять своим домашним, почему пропал сын, что станет дополнительным стимулом для принятия им нашего предложения.

– А если он предпримет сейчас активные действия? Тогда можно похитить других детей? – осторожно поинтересовался Бронислав Петрович.

– Зачем? Если он поведет себя неправильно, нужно просто ликвидировать его, – пожал плечами Брюжалов. – Мороки меньше.

«Ладно, убить так убить, – успокоил себя Христофоров. – Я уж сам решу, что с остальными делать».

На следующее утро Христофоров приказал выстричь с головы малолетнего узника клок волос и, вложив в конверт, доставить на квартиру Петраковых вместе с очередной запиской, в которой печатными буквами он написал следующее: «Пока твой сын жив. Остальное зависит от твоего поведения».

Конверт отдали мальчишке, который опустил конверт в почтовую щель в двери квартиры Петраковых. Когда Петраков на рассвете вернулся с работы домой, его встретили потрясенные жена и дочь. Ничего не говоря, Лариса протянула мужу конверт. Изучив содержимое, Петраков так же молча посмотрел на своих женщин, словно спрашивая у них совета.

– Где Славка? – с глазами, полными слез, спросила жена.

– Папа, брат жив? – заплакала и Настя.

Петраков рассказал о проведенном опознании, на котором в его сыне свидетель узнал расклейщика антисоветских листовок.

– Его заставили! Ему, наверное, угрожали! – вступилась за брата Анастасия. – Ты же знаешь, какой он добрый и как любит Родину!

Лариса, услышав слова мужа, казалось, потеряла дар речи и только молча вытирала слезы, отрешенно уставившись на дверной косяк.

– Может, и заставили, – согласился Алексей Матвеевич, вспоминая последний разговор с сыном… Мальчик явно был подавлен и испуган.

Зазвонил телефон. Петраков поднял трубку и услышал взволнованный голос дежурного по управлению:

– Нападение на машину председателя исполкома Ленсовета!

Ночью, перед самым рассветом, группа Нецецкого стала собираться в город. Дед сам лично выдал каждому по пистолету с запасной обоймой, а Мышкину и Прибалту по осколочной гранате. Сергей всем своим видом показывал, что хочет переговорить с Зарецким, но случая остаться наедине не предоставлялось. Иван догадывался, что беспокоило старшего лейтенанта, но его настроение после полученной от него информации об их с Анастасией отношениях было настолько паршивым, что нервозность офицера даже приносила ему небольшое облегчение. Он словно мстил ему за то, что тот занял его место, и всячески избегал возможности с ним поговорить.

– Кузяев, умеешь? – спросил Дед у Мышкина, кивая на гранату, которую тот все продолжал вертеть в руке.

– Приходилось в военном училище, – подтвердил Сергей.

В город поехали на грузовике. По дороге машину остановил комендантский патруль, но с документами все было нормально – машина числилась за Ленсоветом, и предъявленный патрулю пропуск сделал свое дело безукоризненно. Дождавшись положенного времени на соседней улице, машина подвезла их к месту намеченного нападения, где группа Прибалта вылезла из машины.

– Ты зайдешь с Цыганом в тот подъезд, – указал старший Мышкину на жилой дом на другой стороне улицы, – а я с уркой буду здесь. Через десять минут выходите, и в полной готовности. Как только подам знак, следуйте на дорогу, навстречу нашему объекту.

– Какой знак подашь? – уточнил Мышкин.

– Харкну под ноги.

Цыган с Мышкиным зашли в указанную Прибалтом парадную дома.

– Иван, я не знаю, что делать, – растерянно признался Мышкин. – Мы же не успели наладить связь со своими! Нельзя же позволить состояться покушению. Но если обезвредим Прибалта с Мазутом, сорвем свое задание и не выявим всю немецкую резидентуру в городе.

– Ты же легавый, вот и решай, – зло бросил Цыган.

– Давай, когда Прибалт даст мне команду, я попытаюсь его арестовать, а ты подстрахуешь меня, решишь вопрос с Мазутом, – предложил план Мышкин.

«Вот случай, когда можно все враз сделать», – предательски зазвенело в голове у Ивана. Он тряхнул головой, словно пытался вытряхнуть их наружу.

– Ну так что? – ждал от него ответа Мышкин.

– Мазут решит вопрос с Прибалтом, – неожиданно заявил Цыган.

– Что? – напрягся Мышкин.

– Он его кончит, едва окажется у него за спиной, когда тот будет кидать гранату в машину, – пояснил Зарецкий.

– Да? Что же ты мне не сказал раньше? – стал лихорадочно соображать Мышкин, пытаясь просчитать возникшую ситуацию.

– Чтоб не сглазить. Я только сегодня узнал, что он это сделает.

На противоположной стороне улицы в утренней тишине громко хлопнула дверь.

– Время выходить, – кивнул на улицу Цыган.

– А вдруг пострадает председатель Ленсовета? – засомневался Мышкин.

– Если все сделаем быстро, то не успеет, – упиваясь его растерянностью, решительно толкнул дверь парадной Зарецкий.

На улице было несколько прохожих, продвигавшихся неторопливыми, экономными шагами каждый в своем направлении. Прибалт уже стоял на проезжей части и бросал гневные взгляды на замешкавшихся напарников. Действуя по его плану, Мышкин вышел вперед. Вдалеке послышался звук мотора автомобиля. Ивану вдруг показалось, что один из прохожих – мужчина, перевязанный пуховым платком, – неожиданно быстро для якобы заторможенного состояния оглянулся и юркнул в подъезд одного из домов. «Странно», – отреагировал мозг Цыгана на эту нестыковку. Однако появление в конце улицы черного автомобиля моментально заставило его сосредоточиться на нем.

Прибалт и Мышкин уже шли метрах в двадцати впереди, а Зарецкий и Мазут брели по тротуарам, прижимаясь к стенам домов. Когда до машины оставалось метров пятьдесят, Прибалт достал из кармана тулупа гранату и выдернул чеку. Проверяя готовность, он оглянулся, чтобы убедиться, все ли на своих местах. Под его взглядом Мышкин тоже достал гранату. «У него хоть хватит ума чеку не выдергивать?» – мелькнуло у Зарецкого.

– Кидай! – крикнул Прибалт Мышкину, и тот что было силы швырнул гранату под колеса стремительно приближающейся машины.

Водитель машинально притормозил. Граната пролетела под днищем машины, скользя по корке льда. Не дожидаясь ее взрыва, швырнул свою гранату и Прибалт. Раздался взрыв, машину подбросило, и она встала. Тут же Прибалт и Мышкин стали стрелять по машине, при этом Зарецкому было видно, что старший лейтенант направляет дуло пистолета на уровень второго этажа. Прибалт шел с пистолетом со стороны водителя, который начал ответную стрельбу, но вскоре вывалился, весь в крови, из машины. Цыган оглянулся на Мазута, который двумя руками держал наведенный на Прибалта ствол. Раздался выстрел. Прибалт охнул, осел на землю, потом, оглянувшись назад, на четвереньках пополз в оказавшуюся рядом арку. За ним в подворотню юркнул и Мазут. Мышкин, перестав стрелять, отбежал назад, к Зарецкому, и пожаловался:

– Водителя убили…

– Зато председатель жив, вон как шмалит из своей дуры, – пригнулся Цыган, и пуля, пущенная из машины, пролетела над его головой.

Из подворотни раздался гулкий выстрел, и через мгновение оттуда к ним выбежал Мазут.

– Он Дрына, а я его кончил, – возбужденно блестел глазами уголовник.

– Уходим, – скомандовал Мышкин.

Уже убегая, Иван оглянулся и увидел, что из подъезда выглядывает тот странный мужчина, перевязанный крест-накрест пуховым платком.

…Узнав адрес, Алексей Петраков поторопился к месту происшествия, тем более что от его дома до той улицы минут пять ходу. Там уже было много работников милиции и госбезопасности. Петраков подошел к старшему майору Огурцову.

– Осмотритесь, и если что покажется интересным, сразу докладывайте мне, – дал указание заместитель начальника управления.

– Жив? – поинтересовался судьбой руководителя города Петраков.

– Легкое ранение и контужен, направлен в военный госпиталь, – выдохнул Огурцов.

Петраков прямиком направился к покореженной взрывом автомашине, где столкнулся с Виктором Солудевым.

– Водитель убит выстрелами с близкого расстояния, – сообщил тот.

– Стреляли профессионалы, все выстрелы в голову, – заметил Петраков. – Как же председатель Ленсовета жив остался? Просто чудо какое-то.

– Никакого чуда. Открыл ответную стрельбу, а стреляет он здорово, – улыбнулся Солудев. – В подворотне обнаружен труп одного из нападавших, там эксперт и следователь работают.

– Посмотрим позже, – кивнул майор. – А откуда велась стрельба, установлено?

– Предварительно так: без баллистических данных и показаний раненого, стреляли два человека, которые вышли наперерез машине с двух сторон улицы и первым делом бросили две гранаты, – поделился Солудев. – Кстати, одна из гранат не взорвалась. Чеку забыли выдернуть.

– Странная картина. С одной стороны, подготовка нападения проведена на высоком уровне, с другой, – какой-то дилетантизм, – удивился Петраков. – Как можно кинуть гранату вместе с чекой?

– К тому же бросили не точно, а так, что граната пролетела под машиной далеко назад, потому и сдетонировала от взрыва второй, – добавил информации к размышлению Солудев.

– И что это, по-твоему, значит? – спросил озадаченный Петраков.

– Может, с обученным специалистом работал случайный человек или подросток? – предположил Виктор.

– Возможно, – рассеянно кивнул Алексей Матвеевич, поскольку невольно при упоминании о подростке вернулся мысленно к случившемуся с Вячеславом.

Осмотр трупа в подворотне дал оперативникам больше вопросов, нежели ответов. В кармане убитого нашли служебное удостоверение, но его подлинность предстояло проверить. Вскоре поступила информация, что такой человек на указанном предприятии не работает. Ранений было два: одно в грудь, другое в голову. Но самое главное, что смертельный выстрел был произведен в затылок, и потому опознание убитого было практически невозможно. К тому же обе пули вошли со спины. Так что, от этого человека избавился другой преступник, обстрелявший машину?

Грузовик уже въехал в Волкову деревню, когда молчавший всю дорогу Мазут не выдержал.

– Цыган, ты мне побожился, что о Прибалте никто не узнает. А этот твой кореш? – кивнул он на Мышкина.

– Я свое слово всегда держу, – заверил его Иван. – Я же тебе еще вчера сказал, что лучшего случая отомстить за Дрына не представится. А кореш молчать будет.

– А ты уверен, что мы начальника укокошили? – продолжал терзаться сомнениями уголовник. – Вдруг он жив остался? Нас же могут в расход пустить.

– Кто? Дед? – усмехнулся Цыган.

– В городе, кроме него, у немцев людей полно, – пояснил Мазут.

– Ну, на одного благодаря тебе уже меньше, – подал голос Мышкин.

В церкви шла первая после перерыва служба. Во флигеле их встретил Дед.

– Где Прибалт? – не увидев свою «правую руку», первым делом поинтересовался он у Мышкина.

– Убили его. – Сергей рассказал о ходе операции и о том, как при отступлении Прибалта убили выстрелами в спину.

– Начальника-то уработали? – через паузу, переварив полученную информацию, спросил Нецецкий.

– Водителя точно, а его вроде тоже, но убедиться не смогли, милиции наскакало много, еле ноги унесли, – осторожно ответил Мышкин.

– Ладно, мы скоро узнаем, и для вас лучше будет, если председатель мертв, – недовольный результатами, пригрозил Нецецкий.

– Надо бы свечку за упокой души Прибалта поставить, – предложил Мышкин, которому нужен был предлог для посещения церкви.

– А на чье имя? Ты ж не знаешь, как его зовут, – недобро ухмыльнулся Мазут. – Рабу Божьему Прибалту, что ли?

– Господь разберется, – поддержал Мышкина Цыган.

Под подозрительным взглядом Нецецкого и недовольным Мазута они вышли из флигеля. Народу в церкви было человек десять. И совсем темно, так как пара лампадок под образами и огарок праздничной свечи, которая одиноко горела перед алтарем, служили больше ориентиром, нежели освещали помещение. К Сергею подошел пожилой мужчина и перекрестился. К своему удивлению, Мышкин узнал в нем Приматова.

– Поздравляю вас с прибытием, – прошептал переодетый полковник.

– Я вас сразу и не признал, – обрадовался старший лейтенант. Но, вспомнив о сегодняшней операции, при которой погиб водитель и неизвестно что стало с председателем Ленсовета, стушевался.

– Священник предупредил нас о вашем прибытии, и мы выставили наблюдение, – успокоил его Приматов, – поэтому, когда ваша группа заняла позицию на дороге, по которой следует автомобиль председателя, в нее сели наши сотрудники. Жаль, конечно, погибшего офицера, но война есть война. Второй же легко ранен. Однако о замене в городе не знают, поэтому все думают, что председатель Ленсовета убит. Мы с неделю не будем опровергать эти сведения, чтобы создать вам благоприятные условия для выяснения количественного и желательно поименного состава немецкой резидентуры, засевшей в Ленинграде. Тогда мы проведем операцию по задержанию, и ваше задание будет считаться законченным.

– Ну, слава богу, – перекрестился Мышкин, узнав, что в машине не было ответственного государственного работника.

– Ты что, старлей, в Бога верить стал? – усмехнулся Приматов.

– Да нет, я для конспирации, – выкрутился Сергей.

– Ну, тогда и я для конспирации… – тоже перекрестился полковник.

Скрипнула церковная дверь, и в световом проеме показался Нецецкий.

– Все, расходимся по углам, – отреагировал на его появление Приматов. – Следующая связь через неделю. Или, для оперативности, опять через священника.

Ближе к вечеру во флигель постучали.

– Это к нам гости! – опередил отца Амвросия Дед и пошел открывать.

На пороге стояли двое. Молодой мужчина и юноша лет семнадцати.

– Проходите! – приветливо встретил их Нецецкий, по голосу которого было понятно, что он обоих знает.

– Артур, – представился мужчина. Подросток обежал всех быстрым взглядом, и мужчина пояснил: – Это Кощей, он у малолеток авторитет.

– Наши люди, – дал пришедшим свои рекомендации Дед. – Артур прибыл в город оттуда же, что и мы.

– Не будем вам мешать, пойдем с Николкой церковь приберем, а то грязи там много. – Отец Амвросий взял под локоть молчаливого парня и вышел из дома.

– А я тебя знаю, – улыбнулся Ивану Артур. – Ты Цыган, мы с тобой на пересылке встречались, только ты меня тогда не замечал, больно авторитетен был.

– Зато теперь мы с тобой одним делом заняты, – не очень дружелюбно откликнулся Зарецкий.

Кощей еще раз обвел всех взглядом, задержавшись на Мышкине.

– Что, тоже встречались? – улыбнулся ему Сергей.

– Нет, просто похож на одного кореша, – первый раз подал голос парень.

– А где Прибалт? – поинтересовался Артур.

– Не вернулся с дела, убит легашами, – помрачнел Нецецкий, который ценил надежность Прибалта. Тот напоминал ему покойного Федулю.

– Хоть недаром погиб, – отреагировал Артур.

– Что, уже есть информация? – оживился Дед.

– Да, – кивнул Артур. – Убиты оба. И водитель, и городской начальник. Свои из милиции донесли.

– Хорошо, – обрадовался Дед.

– Только вот что еще сказали… – Артур придал лицу озабоченное выражение: – Взрыв один был, у второй гранаты чека не выдернута оказалась.

– Интересно, чья она была? – повернулся с вопросом к Мышкину Нецецкий.

– Моя бабахнула, – просто, без паники заявил Сергей.

– Да если и не бабахнула, дело-то сделано, – подал голос Мазут. – К чему разборы теперь чинить?

Настала пауза, которую нарушил Дед.

– Послезавтра нам нужно взорвать подстанцию, которая питает два хлебозавода, военный госпиталь, здание НКВД и еще ряд важных объектов. На дело пойдете с Артуром. И пару пацанов возьмете, пора их к делу приобщать.

– Ребята хорошие. Некоторым и оружие можно доверить, – подтвердил Артур.

– Сколько пацанов успели подготовить? – заинтересовался Мышкин.

– Приличное количество, – уклонился от точного ответа Финютин.

Иван заметил, что Кощею не понравился вопрос Сергея, и пристально взглянул на парня.

Нецецкий достал карту промышленной зоны, где располагалась подстанция.

– Вот здесь, у проходной, расположена охрана, – ткнул он пальцем в карту. – Сторож старик, вооружен наганом, поэтому помехи никакой не будет. Взрывчатку привезем завтра ночью. Свяжем сторожа, войдем, заминируем и рванем.

– Взрывчатки много понадобится, – высказался Мышкин, пытаясь таким образом узнать побольше информации о предстоящей диверсии.

– Динамит уже подготовлен, осталось только вывезти его с места хранения, – пояснил Финютин.

Обсудив детали, гости стали собираться. Иван заметил, что к Нецецкому подошел Кощей и что-то шепнул ему на ухо. Дед с трудом скрыл удивление и поспешил выйти с ним из флигеля. Через какое-то время он вернулся.

– Буду поздно, у меня важная встреча, – бросил он и снова вышел.

– Что-то случилось, – многозначительно произнес Мышкин.

– Да чего там может быть? Поехал, наверное, ханку жрать, – предположил Мазут. – С нами пить не хочет, совсем, как красный политрук, стал.

Вскоре из церкви вернулись отец Амвросий и Николка. Сели пить чай. Мышкин, передавая Николке кружку, коснулся его руки, и того словно током ударило – он вздрогнул, поднял взгляд на Сергея и внимательно на него посмотрел. От задумчивости и отрешенности не осталось и следа.

– Ты чего? Обжегся? – удивился Мышкин.

– Нет, – произнес парень, схватив его за руку.

– Что с тобой, Николай? – встревожился и отец Амвросий, видя резкую перемену в состоянии своего воспитанника.

– Тебе нельзя ехать, – не обращая внимания на священника, обратился к Мышкину Николка. – В дороге звери, загрызут.

– Так я вроде никуда и не еду, – улыбнулся ему Мышкин.

Однако Николка еще долго не отпускал его руку и все уговаривал никуда не ехать. Потом, словно выговорившись, замолк и опять впал в отрешенность.

Поздно вечером, когда все ложились спать, вернулся Дед.

– Кузяев, собирайся, тебя срочно вызывают в немецкий штаб. Вроде как для тебя есть другое задание, – с порога огорошил всех старый уголовник. – За тобой самолет прилетит. Поторапливайся, нам еще до места ехать и опознавательные костры разжигать.

– Вот теперь понятно, о чем Николка бормотал, – перекрестился отец Амвросий, вспомнив его предупреждение.

Дед вышел на улицу, и Мышкин, воспользовавшись случаем, позвал Ивана:

– Мне придется ехать. Завтра ты выйдешь на связь с нашим человеком вместо меня и передашь ему сведения о готовящемся диверсионном акте.

– Все сделаю, как надо, – успокоил его Зарецкий.

Иван не испытывал радости от того, что муж его любимой отправляется к немцам в тыл. Ведь Мышкин был единственным человеком, который мог прикрыть его в случае опасности.

– И вот о чем еще я хотел тебя попросить. Если меня… – Мышкин заикнулся, подыскивая нужные слова, – долго не будет, ты закончишь задание без меня И… помоги моей жене. Вот тут ее адрес.

Сергей вырвал из блокнота листок.

«Сказать ему или нет?» – пронеслось в голове Цыгана. Но додумать ему помешал вошедший Нецецкий, который поторопил Мышкина:

– Пошли, машина уже подъехала.

– Послушай, Дед, может, меня возьмешь с собой? – предложил Иван. – Я бы помог костры развести.

– Я бы с большим удовольствием так и сделал, только на твой счет не было никаких инструкций, состав сопровождающих Кузяева определен, – с искренним сожалением признался Нецецкий, чем очень удивил Зарецкого.

В грузовике сидел крупный, незнакомый Мышкину мужчина.

– Курпатый Миша, – представился он.

«Однако расплодилось немецкое подполье…» – увидев нового предателя, посетовал мысленно старший лейтенант.

– Давай, Мыхайло, дави на педали, – подсел в кабину третьим Нецецкий.

Машина тронулась с места, но, выехав к деревне, повернула на объездную дорогу в сторону леса.

– Где самолет сядет? – поинтересовался Мышкин, заметив странный маневр.

– Там и сядет, куда мы едем, – коротко обронил Дед.

– А почему крюк даем? – пожал плечами Мышкин.

– Даже заяц от лисы петляет, а ты хочешь, чтобы мы глупее зайца были? – недовольно пробурчал Нецецкий.

Сергей замолчал. Смутная тревога стала застилать его сердце.

Грузовик, проехав вдоль лесной полосы с пару километров, остановился примерно в том месте, где они приземлились, выпрыгнув с парашютом.

– Как здесь самолет сядет? – удивился Мышкин, указывая рукой на заснеженное поле. – Здесь же полоса не расчищена.

– Так он на лыжах, – усмехнулся Дед, подавая кому-то знак.

Из темноты вышли две фигуры. Артур и Кощей.

– Может, хватит ваньку валять? – Сергей понял, что его привезли не для отправки назад к немцам.

– Да, гражданин начальник, хватит. – Дед и Артур достали пистолеты, направив их стволы ему в грудь.

– Что ты мелешь? – У Сергея внутри похолодело, но он взял себя в руки. – Какой я тебе начальник? Обознался ты сослепу по-стариковски.

– Я-то, может, и обознался, как ты говоришь, по-стариковски, – согласился Дед, – да только есть помоложе меня. Скажи, Кощей, знаком тебе этот волк?

– А то! – подал голос молодой уголовник. – Я сразу, как только зашел, признал его. Он в облавах на малолеток участвовал. Меня три года назад в трудовой лагерь для трудных детей отправлял.

– Что теперь скажешь, легаш? – усмехнулся старый вор.

– Найдите способ проверки получше, – хладнокровно ответил Мышкин. – Я сегодня на операции уже все за себя сказал.

– Точно, сучара, все сказал – гранату вхолостую бросил и Прибалта кончил, – разозлился Нецецкий. – А ну пошел!

Вор указал пистолетом на лесную полосу. Мышкин, преодолевая слабость в ногах, двинулся в указанном направлении. И в самом начале пролеска уперся в свежевырытую яму. Рядом виднелись головешки от костра, которым отогревали мерзлый грунт.

– Стой! – приказал Дед.

Мышкин остановился. Вор подошел к нему ближе.

– Жить хочешь? Скажи, кто еще, кроме тебя, перед легавыми хвостом бьет, тогда я оставлю тебя в живых.

– Обознался твой пацан, Дед, – твердо отрезал Мышкин.

– Да я и так знаю, что Ванька Зарецкий ссученный. Ты мне только шепни, и я тебя тут же отпущу, – настаивал на своем Нецецкий.

– Если было так, что же мы председателя Ленсовета угрохали? – привел последний аргумент в свою пользу Мышкин.

– А это еще на похоронах надо будет проверить, – сдержанно произнес Нецецкий. – В Ленсовете поговаривают, будто и не он погиб.

– Ну так дождитесь похорон, прежде чем в расход меня пускать, – зацепился за его слова старший лейтенант.

– На твой счет уже все распоряжения получены, – отрицательно покачал головой Дед. – Или ты признаешься и называешь сообщников, или ты труп.

– Парень ошибся, – выдохнул Мышкин.

– Тогда повернись спиной и молись, – взвел курок Нецецкий.

– Ты пожалеешь! – Сергей все надеялся, что экзекуция затеяна Нецецким, чтобы взять его на испуг, как было в разведшколе.

– Последний раз спрашиваю, Зарецкий с тобой заодно? – визгливо спросил старый уголовник.

– Я уже устал по…

Сергей не успел в очередной раз ответить – его голос оборвал выстрел из пистолета. Пуля пробила спину слева, и Мышкин замертво упал в подготовленную яму.

– Добей. – Дед протянул Кощею пистолет.

Парень схватил его и несколько раз выстрелил мертвому человеку в голову.

– Хватит, – выхватил из его рук оружие Дед. – И запомните, чтобы никто из моей группы не знал о расстреле. Для них Кузяев, или как там его, отправлен нами самолетом к немцам.

Сколько прошло времени с момента своего заточения в подвале, Славка не знал. Сидя в кромешной темноте, он мог только предполагать, судя по артиллерийскому обстрелу города. Стрельбу из крупнокалиберных орудий немцы, со свойственной им аккуратностью, начинали утром и заканчивали вечером. Этот смертельный метроном и был для паренька единственным ориентиром во времени. В первые сутки к нему никто не пришел, и Славка, испытывая жажду, попытался слизывать с холодных стен образовавшийся на них иней. Дом, в котором сидел парень, периодически сотрясали взрывы, и тогда ему на голову сыпалась штукатурка и цемент, порождая в душе страх быть погребенным заживо. «Меня здесь никто не найдет», – сверлила его одна и та же мысль, отчего подростку становилось так тоскливо, что слезы лились из глаз, а из груди вырывался громкий, протяжный плач.

…Алексей Петраков вздрогнул от звонка телефона на своем рабочем столе. Звонил тот инспектор по делам несовершеннолетних, у которого майор просматривал фотоальбомы. Милиционер обрадовал сообщением, что все альбомы из райотделов уже у него. Через пять минут майор был в его кабинете.

– Вот, товарищ майор, можете ознакомиться. – Лейтенант указал на стопку.

– Спасибо, лейтенант. – Майор тут же принялся изучать первый альбом.

– Скажите, товарищ майор, а что за подростка вы ищете? Что он натворил?

– Ничего особенного, просто для меня он важный свидетель, – немного раздраженно ответил Петраков, которого вопросы коллеги отвлекали.

– Только я подумал, что если бы узнал от вас побольше, то, может, помог бы вам найти парня, – продолжал проявлять активное участие лейтенант.

– Тебя как звать? – отложил фотоальбом Петраков.

– Лейтенант Бражнин, товарищ майор, – официально назвался инспектор.

– Имя-то есть у тебя, Бражнин?

– Петр. Петр Сергеевич Бражнин, – представился лейтенант.

– Так вот, Петр, ты мне не сможешь помочь, – спокойно, но твердо произнес Петраков. – Поэтому не надо мне мешать.

– Есть не мешать! – козырнул Бражнин. – Виноват, товарищ майор, просто до меня тут информация от малолеток дошла, что пятнадцатилетнего парня, сына какого-то офицера, шпана с Лиговки в подвале держит, вот я интересуюсь. Мало ли что…

– Что? – подскочил на месте Петраков. – Какого парня? Как его зовут?

– Не знаю, – растерялся при виде такой реакции лейтенант. – Это же слухи.

– А что за парень? Я могу с ним встретиться? – схватился за ниточку майор.

– А вам зачем?

– Мне очень нужно, лейтенант, помоги, – попросил Алексей.

– Так у вас что, сын пропал? – предположил Бражнин.

– Да, – после паузы признался Петраков. – Вдруг в подвале именно он?

– А чего же вы официально не заявите? – сделал удивленное лицо Бражнин.

– Есть обстоятельства, из-за которых я хотел бы его сам отыскать, – пояснил Петраков.

– Он в банде несовершеннолетних состоял, хлебные ларьки грабил, да? Свои же наверняка его и держат за какую-нибудь провинность.

Петраков промолчал.

– Или, может, что посерьезней? – продолжал допытываться лейтенант.

Петраков почувствовал себя словно на допросе.

– Ты поможешь мне найти сына или нет? – задал он прямой вопрос.

– А если я из-за этого в какую-нибудь историю влипну? – засомневался Бражнин.

– Да мне бы только выйти на банду, я сам все свои вопросы решу!

– Ладно, помогу. Но только дашь на дашь…

– Все, что смогу, сделаю, – обрадовался Петраков.

– Вы же включены в следственную бригаду, расследующую убийство председателя Ленсовета? – показал свою осведомленность Бражнин.

– Да, – кивнул насторожившийся Петраков. Буквально сегодня с утра его и еще нескольких человек посвятили в проводимую операцию, в рамках которой скрывался факт, что руководитель города жив после покушения.

– Тогда помогите мне пройти в следственный морг, чтобы лично убедиться, убит он или нет, – высказал странную просьбу лейтенант.

– Зачем? – не смог скрыть своего удивления оперативник.

– Поспорил я тут с одним, – кивнул в неопределенном направлении Бражнин. – Он говорит, что председатель жив, вот и хочу убедиться, выиграл я или проиграл.

– Странный спор. Может, тебе лучше похорон дождаться? – Петраков специально построил вопрос так, зная, что похороны будут проходить при закрытом пустом гробе.

– Я же не говорю вам, что лучше написать заявление о пропаже сына, – неожиданно резко произнес лейтенант.

– Нет, я не смогу получить разрешение на дополнительный осмотр тела, а тем более привести постороннего, – отказался Петраков.

– Жаль, – так же спокойно отреагировал Бражнин. – Тогда и мне рисковать, помогая вам, никакого смысла нет.

Алексей Матвеевич не стал больше уговаривать лейтенанта, сосредоточив свое внимание на изучении фотоальбомов. Просмотрев их и не найдя нужного лица, он собрался уходить, но инспектор неожиданно протянул ему еще один, небольшой, альбом. И на первой же странице майор увидел фотографию разыскиваемого подростка.

– Да вот же он! – обрадовался Петраков, обернувшись к Бражнину, который никак не отреагировал на его удачу.

– Только почему-то тут нет ни его фамилии, ни имени, ни места жительства, – тут же заметил Петраков. – Почему графы с данными пустые?

Лейтенант взял из его рук альбом, словно впервые видя, и иронично усмехнулся:

– Тут почему-то только его фотография, другие страницы пусты.

Петраков понял, что альбом был сделан специально для него и вручен после неудавшегося разговора в качестве последнего аргумента. «Значит, лейтенант каким-то образом сам причастен к похищению моего сына», – догадался оперативник, никак не ожидавший такого в стенах управления.

– Ты кто? – вырвалось у майора Петракова.

– Вы что, товарищ майор, опять будете спрашивать мое имя? – хамовато откликнулся Бражнин, давая понять, что за определенные рамки разговор не выйдет.

– Ты же враг! – Петраков теперь только понял, что сегодняшняя ситуация с просмотром фотоальбомов была тщательно спланирована. Рука его машинально расстегнула кобуру револьвера и выхватила оружие. – Ты арестован! – Он подошел к лейтенанту и обезоружил его.

– Чудишь, майор, – стал торопливо выговаривать ему Бражнин. – Мало того, что твой сын на врага работает, листовки немецкие по городу клеит, так он еще в убийстве замешан и в хлебных грабежах. Верни оружие, пока не поздно, а то и сына на куски порвут, и сам ты…

Бабахнул выстрел. Бражнин удивленно посмотрел на Петракова, потом на свой живот, на котором расплывалось кровяное пятно, и упал на пол. Алексей Матвеевич обнаружил, что из дула его револьвера вьется тонкая пороховая дымка. И понял, что палец нажал на спусковой крючок, оттого он и не смог справиться с охватившей его ненавистью, которая возобладала над рассудком. В тот же момент в кабинет забежали сотрудники и отобрали у несопротивлявшегося Петракова оба револьвера.

– Под арест! – распорядился дежурный по управлению, и Алексея Матвеевича отвели в камеру предварительного заключения.

Спустя пятнадцать минут дверь открылась, и вошел заместитель начальника управления. Петраков встал, стараясь не смотреть ему в глаза. Огурцов, не зная, с чего начать, прошелся по камере, потом присел на нары.

– Что произошло? – выдохнул он наконец.

Алексей задумался. Рассказывать все, как есть, без утайки или попытаться как-то выкрутиться, умолчав о сыне?

– Чего молчишь? – разозлился начальник, не выдержав паузы.

– А что тут говорить… Случайно нажал на курок, несчастный случай, – уклонился от правды Петраков.

– Значит, решил такой версии придерживаться, зная, что покойник твои показания уже не сможет опровергнуть? – усмехнулся начальник Петракова.

– Лейтенант мертв? – прочитал в его словах главную информацию Алексей.

– Почему оружие Бражнина у тебя оказалось? – Огурцов дал понять, что не верит в случайный выстрел.

– Не помню, – злясь на себя, буркнул Петраков.

– Значит, Алексей Матвеевич, не хочешь поговорить со мной откровенно, – угадал его настроение Огурцов. – Будешь, как преступник, запираться и изворачиваться?

– Константин Сергеевич, дело касается члена моей семьи, и мне надо немного подумать, – признался Петраков, – поверьте, я не свою шкуру спасаю.

– Что, кто-то из родных в опасности? – удивился начальник.

– Да.

– Тогда у тебя вообще нет выбора, – пожал плечами Огурцов. – Ты же арестован, и если мы не будем знать всей правды, твоим родным никто уже не поможет. Или думаешь, я тебя выпущу улаживать личные дела, а сам на твое место сяду?

Петраков понял: начальник прав. Теперь не сможет вытащить сына. Ему стало жутко от осознания своей беспомощности и безысходности ситуации.

– Хорошо. У меня действительно нет выбора. – Петраков начал рассказывать с того момента, когда ему стало ясно: сын расклеивал листовки.

– Что же ты сразу не сказал? – вскочил Огурцов, буравя арестованного глазами. – Испугался, что сына расстреляют?

– Да, – честно признался Алексей.

Начальник замолчал, а Петраков продолжил рассказывать, не пропуская ничего, что считал важным, – о получении записки с требованием саботажа расследования, поисках парня, передавшего ее, приведших к инспектору по делам несовершеннолетних лейтенанту Бражнину, об их финальном разговоре.

– Говоришь, фотография парня, передавшего тебе записку, осталась в кабинете? – уловил самое важное Огурцов.

– Да, она единственная в небольшом сером альбомчике, – уточнил Алексей.

– Что ж, поручу Солудеву разыскать парня, – принял обнадеживающее решение Огурцов. – А там, глядишь, и твоего сына найдем. Но измена Родине не шутка, и делаю я это только по служебным соображениям. Мальчишки – ключики к малолетним бандам и их руководителям.

– И все же у сына хотя бы появится шанс, – вздохнул отец.

– Я больше за тебя переживаю, – признался Огурцов. – Убийство офицера, чья работа на врага недоказуема…

Петраков хотел что-то сказать, но начальник его перебил.

– Я тебе верю, поскольку хорошо тебя знаю. Но как только станет известно о твоем сыне и о записке, тебя ведь нужно будет за покрытие шпионско-диверсионной деятельности к стенке ставить.

– Пусть будет, как будет, – решительно тряхнул головой Петраков. – Виноват, значит, отвечу по всей строгости военного времени. Для меня самое главное, что сына, может, успеют спасти. А там уж его судьба будет в руках закона, а не преступников.

– Ну все, меня ждет с докладом начальник управления. У комиссара, когда он узнал, что ты натворил, давление подскочило.

– Жалко старика, – вздохнул Петраков. – Подвел я его и вас. Всех подвел.

– Просьбы будут? – поинтересовался напоследок, вызывая охранника, Огурцов.

– О семье вряд ли можно просить?

– Само собой, – мрачно буркнул Огурцов. – У нас помощь семьям погибших сотрудников оказывается, а ты, Петраков, преступник. Преступникам помощь не оказывается. Мало того – чтобы продолжить оказывать продуктовую помощь твоей дочери как жене старшего лейтенанта Мышкина, она должна от тебя отказаться и начать жить отдельно.

– Может, мне ей написать, чтобы она так и сделала? – Петраков с мольбой посмотрел на Огурцова. – Ведь не выживет семья.

– Обсужу с комиссаром. – Огурцов вышел из камеры бывшего подчиненного.

В середине апреля в город наконец-то пришло долгожданное тепло. Весна очень быстро вступала в свои права, и на улицах стало совсем сухо. Вместо саночек для перевозки трупов жители стали использовать разные тележки и детские коляски, в которых зашитые в простыни трупы выглядели, словно живые люди, отчего зрелище было странное. Зимой больше умирало мужчин, теперь же почему-то умирали в основном женщины. Оставшиеся в живых выползали на жаркое солнце перед своими домами и подставляли бледные, изможденные лица живительным лучам. Пошли первые трамваи, всего пять маршрутов.

Анастасия медленно брела по улице и на Курской увидела пожилую пару. Мужчина и женщина застыли на месте, подняв головы куда-то вверх, к верхушкам деревьев. Настя остановилась рядом.

– Жаворонок… – улыбнулась ей беззубым ртом старушка.

Девушка прислушалась и на самом деле услышала пение жаворонка. На душе стало тепло, словно весеннее солнце прогрело ее всю насквозь. Женщина с изъеденным цингой ртом и ее спутник пошли дальше, а Настя, словно зачарованная, продолжала стоять, выискивая в ветках дерева пернатого кудесника, выводящего чудесные весенние трели.

– На рынке хлеб вздорожал до пятисот рублей за килограмм, и то не достанешь, – задел ее плечом кто-то из прохожих, возвращая в суровую реальность.

«Надо спешить, получить сухой паек за мужа», – удивилась своей рассеянности Анастасия, зная, что ее ждут с продуктами дома.

Она села в подошедший трамвай и поехала к Большому дому. Вошла в бюро пропусков наркомата внутренних дел и, протянув работнице паспорт, стала ждать.

– Девушка, а вы сняты с довольствия, на вас пропуск не выписан. – Женщина из окошка с сожалением глянула на нее, возвращая паспорт.

– Как? У меня же муж здесь работает. И отец тоже, – опешила Настя.

– Ничем помочь не могу, – пожала плечами работница. – Можете позвонить по внутреннему телефону и уточнить.

Анастасия набрала внутренний телефон отца, но трубку никто не поднял. Тогда она набрала телефон Солудева.

– Дядя Витя, это Настя Петракова…

В трубке повисла пауза.

– Ты на проходной? Я сейчас спущусь, – наконец услышала девушка.

Через минуту Солудев зашел в бюро пропусков и вывел Анастасию на улицу. Они долго шли молча, и девушка, ничего не понимая, все пыталась заглянуть спутнику в лицо, пытаясь найти ответ его неадекватному поведению. Но тот прятал глаза. Наконец они сели на скамейку в сквере, и коллега отца спросил:

– Как дела? С мамой все в порядке?

– Да, – ответила Анастасия, уже предчувствуя неприятность.

– Тебя сняли с довольствия? Понятно, – словно сам себе проговорил друг отца, растягивая и без того совершенно неприличную паузу.

– Что-то с Сергеем? – не выдержав, задала вопрос девушка.

– Да нет, с ним все в порядке, – не без удовольствия успокоил ее Виктор, понимая, что тут же придется и огорчить.

– Так что же произошло?

– Твоего отца арестовали, – выдохнул признание Солудев. Но тут же добавил: – Произошло недоразумение, которое скоро прояснится, и твоего отца отпустят.

Анастасия не верила услышанному.

– За что? – первым делом спросила она после того, как прошел шок.

– Точно не знаю, – соврал Солудев, чтобы не доконать девушку.

Анастасия встала со скамейки, собираясь идти домой.

– Постой… – остановил ее Виктор и стал объяснять, что ей нужно сделать, чтобы опять встать на довольствие в управлении как жене сотрудника. – Руководство решило выделить тебе комнату в общежитии, пока твой муж не вернется из командировки, но самое главное, тебе на комсомольском собрании в университете нужно отказаться от отца. Алексей Матвеевич сам просил тебе передать, чтобы так сделала. Вот читай… – Он протянул девушке записку.

Анастасия машинально взглянула, узнала почерк отца: «Дочка, откажись от меня. Не вздумай проявлять характер. Твоя задача выжить и родить ребенка. Это нужно в первую очередь для моего спокойствия. Я ведь и так знаю, как ты меня любишь. Твой папа». И она вспомнила погибшую подругу, Софью Вайнштейн, и ее глаза на собрании, полные боли. Соня тогда не смогла отказаться от своего отца.

Девушка заплакала. Но не от позора, который ей предстояло пережить, а от жалости к отцу, который всю жизнь отдал борьбе с преступностью, а в итоге сам оказался арестованным.

– Иди домой, Настя, обсуди все с матерью, – приобнял ее за плечи Солудев.

– С Сергеем правда все в порядке? – еще раз спросила она о муже. – Есть какие-нибудь вести? Когда он вернется?

– Ничего не знаю, – покачал головой Солудев. – Хотя в нашей работе отсутствие вестей уже неплохая новость. Случись беда, мы узнали бы.

Настя попрощалась с дядей Витей и, совершенно внутренне опустошенная, побрела домой. Пройдя сотню метров, она вдруг ощутила сильный голод, словно эмоциональный всплеск вытащил из нее последние силы, и остановилась. «Мать с ума сойдет», – вместо мыслей о еде заполнила голову тревога.

Она и не заметила, что стоит возле фонарного столба, на котором наклеена какая-то листовка. Машинально прочитала строчки: «Конец большевистской власти принесет народам России мирную жизнь, рабочим право на труд, крестьянам – право на землю. Конец большевизму – конец войне».

К столбу подбежала женщина с повязкой на рукаве, по виду похожая на домоуправа, и попыталась сорвать листовку, но немецкая пропагандистская дрянь была наклеена и отрываться не хотела.

– Чего стоишь, зенки вылупила? – зло зыркнула на Настю женщина. – Иди отсюда, пока в милицию не забрали!

…Прошли еще сутки, но никто не пришел. Славка давно притерпелся к темноте, к звукам разрывов немецких снарядов, к осыпающейся штукатурке, но не мог привыкнуть к постоянно нарастающему чувству голода, который, словно железным обручем, сдавливал внутренности. Сильнее голода была только жажда. Но ему повезло – на лицо вдруг капнула капля. Видимо, снег начал таять, и талая вода, каким-то чудом найдя щель в полуразрушенном доме, просочилась в подвал. Славка подставил рот и стал мысленно считать: «Один, два, три…» Досчитав до пятнадцати, он не выдержал и сделал глоток.

Снова начался артобстрел, а значит, настало утро третьего дня. Двигаться не хотелось, для этого нужны были силы, а их практически не осталось. Где-то в углу раздался шорох. Потом еще. Что это может быть? Или ему ему кажется?

Шорох повторился. Как будто кто-то рядом скребется. И вдруг Славка вскрикнул от острой боли в ноге. Он провел рукой по тому месту и обнаружил липкую жидкость. Попробовал на вкус – кровь. В тот же момент нестерпимая боль опять пронзила ногу, и мальчик резко двинулся и обнаружил под рукой что-то шевелящееся, что-то живое. Комок вывернулся и издал неприятный писк. «Крыса? – удивился он. – Откуда?»

Славка вскочил на ноги и инстинктивно стал топтать воображаемых животных, но у него закружилась голова и он был вынужден снова опуститься на пол. «Еще не хватало, чтобы меня крысы изгрызли», – мелькнула испуганная мысль.

С чувством брезгливости и страха, боясь наткнуться рукой на крысу, он стал искать вокруг себя какой-нибудь тяжелый предмет, чтобы можно было отбиться от зубастых зверьков. И, к своему счастью, вскоре нащупал половину кирпича. Теперь ему стало спокойнее. Славка затаился, сжимая в руке «оружие», готовый в любой момент обрушить его на серую тварь. И как только он затих, раздались тихие шумы. Эта охота, где сам являешься наживкой, полная напряжения в ожидании, когда в твою плоть вопьются крысиные зубы, изматывала, отбирая последние силы. Славка, к своему ужасу, почувствовал, что его рука, которую свело от напряжения, уже не в силах удерживать половинку кирпича и готова вот-вот разжаться. Однако как раз в тот момент тело пронзила очередная резкая боль от крысиного укуса, и организм, собравшись, направил все имеющиеся резервы для нанесения удара. Бах! Парень ударил рядом с икроножной мышцей, где, словно огнем, жгло от вгрызавшейся в его тело твари. Раздался пронзительный писк. Славка повторил удар, потом еще, и еще. Нащупав мертвую крысиную тушку, он поднес ее к глазам, чтобы посмотреть на своего смертельного врага. Она была теплая и липкая от крови. Неожиданно в нос ему ударил запах – запах мяса, запах смерти и в то же время запах жизни, зовущий и манящий. Не отдавая отчета своим действиям, Славка впился зубами в этот кусочек плоти и стал рвать его на куски, пытаясь утолить животный голод. Через десять минут от тушки остались лишь голова, хвост и шкура со скелетом. Он отшвырнул их в дальний угол, где сразу же возникла возня и драка между другими членами крысиного семейства. Вместе с сытостью пришел сон, и как Славка ему ни сопротивлялся, его все равно сморило. Он уснул, сжимая в руке свое грозное оружие, готовый в любой момент снова пустить его в ход.

…Лариса ждала возвращения дочери с продуктами, чтобы накормить завтраком младших детей. Те уже проснулись и, как водится, первым делом стали клянчить еду. Узнав, что ее еще нет, они без капризов и плача, как взрослые, стали ждать возвращения Анастасии, периодически выглядывая из окна. Лариса находилась в ужасном состоянии, вызванном пропажей сына и тем, что стало известно о его преступной деятельности. Теперь еще прибавилось волнение за мужа, который не пришел ночевать и не позвонил. Женщина сидела за столом и перебирала оставшиеся неотоваренными карточки за апрель месяц.

– Идет, идет! – закричала Катя, которая первой увидела подходящую к подъезду Анастасию.

– Только у нее почему-то руки пустые, – чуть не плача повернулся к матери Андрей, который, в отличие от пятилетней девочки, успел разглядеть намного больше.

– Может, она за пазухой прячет? – неуверенно предположила мать, идя открывать дочери.

Лариса сразу поняла по лицу Насти, что новости плохие.

– Мне не дали паек, – прошептала дочь, чтобы не слышали дети.

– Тогда идем отоваривать карточки, и ты мне по дороге расскажешь про остальное, – решительно тряхнула головой Лариса.

– Мама… – не выдержала дочь и, заплакав, бросилась на грудь.

– Сидите дома, мы скоро вернемся и принесем еды, – тоном, не терпящим возражений, сказала Лариса младшим детям.

Пока они шли к ближайшей булочной, Настя торопливо рассказала о разговоре с Солудевым и в подтверждение протянула записку от отца. Лариса лишь мельком взглянула на строчки и тут же почувствовала, что земля под ногами закружилась, словно карусель в городском парке культуры и отдыха. Чтобы не упасть, она прислонилась к стене дома.

Утром следующего дня Иван Зарецкий проснулся с чувством внутреннего смятения, словно увидел плохой сон. То, что он лишился старшего, которого неожиданно отправили в немецкий тыл, явилось для него большой неожиданностью. Однако он постарался привести свои мысли в порядок и, когда отец Амвросий и Николка пошли в церковь, двинулся за ними следом. Но был остановлен окриком Нецецкого:

– Куда?

– Пойду на службе постою. Сегодня в ночь идти на задание, хочу помощи у Господа попросить, – соврал Цыган.

– Чего-то раньше за тобой такого не замечалось, – прищурился Дед, провожая его подозрительным взглядом.

В церкви народу было немного, преимущественно женщины и пожилые люди. Ближе к середине службы пришли еще несколько человек, среди которых Цыган узнал Приматова.

– Где Мышкин? – подойдя к Ивану и не смотря в его сторону, прошептал полковник, словно читал молитву.

Иван сообщил о его отправке в немецкий тыл.

– Странно, – удивился Приматов. – А поподробней?

Иван стал рассказывать о вчерашних гостях и о способе переправки Мышкина.

– Самолетом? – еще больше удивился опытный разведчик. А потом поинтересовался внешностью новых людей.

Зарецкий протянул подготовленную записку о предстоящей диверсии, на которой был начерчен план подстанции и разъяснены действия диверсионной группы.

– Сколько человек будет участвовать в подрыве? И как будет доставлена взрывчатка? – уточнил офицер.

– Трое взрослых и несколько пацанов из Кощеевой группы, – пояснил Цыган. – Взрывчатку повезем на бортовой машине под брезентом. Где склад, неизвестно.

– Хорошо, значит, преступников брать будем при подъезде к подстанции, – моментально определился Приматов. – Во время стрельбы скройся под грузовиком, я проинструктирую наших на этот счет.

– И что дальше? – спросил Цыган.

– А дальше надо остальных из фашистского подполья выявить и уничтожить. Ну и, конечно, попытаться через Деда выйти на резидента, посланца абвера, – пояснил Приматов. – По косвенным признакам, он может оказаться большим начальником.

Вечером приехал Артур Финютин с тремя подростками. Ребята вошли в комнату, но, в отличие от старшего, который сел к столу, неуверенно топтались на входе.

– Проходите, чайку хлебните, – пригласил их Нецецкий.

Пацанов не нужно было просить дважды, и они моментально оказались у стола, вертя головой в надежде увидеть что-либо посущественней чая. Их ожидания оправдались, и на столе появились галеты. Руки подростков невольно потянулись к печенью еще до того, как был налит чай.

– Так что, пацаны, будете по периметру забора стоять на атасе, – начал инструктировать их Нецецкий.

– А чего тырить будем? – поинтересовался один из мальчишек.

– Тебя как звать? – среагировал на его вопрос Дед.

– Валерка.

– Больно ты любопытный, Валерка, – прищурился старый уголовник. – В наше время поменьше надо вопросов задавать, если хочешь, чтобы язык не отрезали.

Валерка потупился, словно получил замечание от школьного учителя.

– Если легавые возьмут, что сказать надо? – шел далее Нецецкий, проверяя подготовку парней.

– Ну, вроде посрать у забора решили, вот и разошлись в разные стороны, – оскалился все тот же парнишка, уверенный, что таким ответом реабилитируется за предыдущий вопрос.

– Так ведь сапогами буцкать начнут, признание выбивать, – словно сомневаясь в его искренности, покачал головой старый вор.

– До смерти по малолетству не забьют.

– А вот если сознаемся, то конец ясен, – уверенно произнес Валерка, показывая смекалку, развитую не по годам.

– Хорошая, однако, смена растет, а, Мазут? – удовлетворенный диалогом, обратился к напарнику Дед.

– На словах ничего вроде, посмотрим, как на деле выйдет, – осторожно высказался тот, не желая выдавать авансы «зеленым» пока пацанам.

– Ладно, чай попили, теперь идите во двор, покурите, – отправил подростков на улицу Нецецкий, ведь предстояло обсудить план действий.

Ребята радостно схватили папиросы и выскочили из флигеля.

– Взрывчатка складирована в ста шагах от объекта, – стал докладывать о деталях Артур, ответственный за подрывное дело. – На другой стороне дороги стоит заколоченный торговый павильон, там и возьмем динамит. Его там много, поэтому грузить на машину будем все вместе. Потом подъезжаем к воротам, и я представляюсь сторожу работником энерготреста. Потом мы его нейтрализуем и в указанные мной места закладываем ящики со взрывчаткой. На всю операцию не более двадцати минут. За это время в промышленной зоне вряд ли кто появится.

– Если все сделаем как надо, то, возможно, нас отправят в тыл на отдых, – добавил Нецецкий, явно рассчитывая, что так и будет.

– Неужто всех отправят? – удивился Мазут.

– Всех не всех, но Деда точно, – подал голос Цыган, понимая, на что рассчитывает старый уголовник.

– Тебе от этого только лучше будет, дольше проживешь, – огрызнулся тот, показав редкие желтые зубы.

– А по мне, так зачем ты вообще нужен? Все одно с нами не ходишь, только вонь от тебя идет, – не выдержав, огрызнулся в ответ и Цыган.

– Ты, падла, скажи спасибо немцам, что еще жив, – не остался в долгу Нецецкий. – Хвост-то не подымай, а то ведь возьму грех на душу и фрицев не побоюсь.

– Да и ты с твоим характером не умрешь своей смертью, – спокойно поставил точку в разговоре Зарецкий.

Старый вор с минуту играл желваками, не найдя, что сказать еще. Он бы и в самом деле убил своего врага, скажем, зарезал ночью. Его останавливало лишь одно: кому-то ведь было нужно выполнять диверсионные акты. Без Зарецкого самому ему пришлось бы рисковать жизнью, а свою жизнь Людвиг Нецецкий ценил куда больше, чем даже то удовольствие, которое получил бы от смерти Цыгана.

…К месту диверсии выехали в три часа ночи. Уже в дороге Артур выдал Ваньке револьвер и напомнил:

– После выполнения задания сдашь назад. Так Нецецкий распорядился, чтобы оружие я тебе выдал в пути и забрал перед прибытием в деревню, – пояснил он, заметив немой вопрос в глазах напарника.

Ванька ехал в крытом брезентом кузове вместе с подростками. Ребят то ли от страха, то ли от холода трясло так, что зубы отбивали чечетку. Цыган вдруг попытался вспомнить, когда он впервые в своей жизни совершил кражу, и не смог. До места доехали без происшествий. То, что машину ни разу не остановили, Иван отнес к намеренным действиям НКВД, которые давали возможность диверсантам беспрепятственно проехать к складу со взрывчаткой. Грузовик остановился у палатки «Пиво – воды». Все вышли. На улице было тихо. Артур открыл замок и отпер дверь. Внутри киоск чуть ли не до потолка был заставлен ящиками с динамитом.

– Таким количеством можно полгорода разнести, – присвистнул Мазут.

– На подстанцию, чтобы не подлежала восстановлению, точно хватит, – покивал Финютин, доставая из угла сверток с детонаторами.

По его команде подростки начали таскать ящики в кузов автомобиля. После того как половина павильона была освобождена, Артур остановил погрузку.

– Все, этого предостаточно, остальное оставим для другой работы, – распорядился он, закрывая дверь киоска.

Все заняли свои места в грузовике. Ваньке, последнему залезавшему в кузов, показалось, что в конце улицы мелькнуло несколько теней. Грузовик развернулся, а через двести метров притормозил у въездных ворот к городской подстанции. Цыган увидел, как с обеих сторон улицы в их направлении движутся две легковые машины с потушенными фарами. Артур вышел из кабины грузовика и, подойдя к светящемуся окошку проходной, постучал.

– Энерготрест, откройте, поломка на подстанции, – крикнул он находящемуся в проходной сторожу и, сжав в кармане рукоятку револьвера, оглянулся по сторонам. В поле его зрения попали две машины, подъезжающие с двух сторон к грузовику. – Атас! Легавые! – закричал Финютин, выхватил оружие и побежал вдоль забора, стреляя в один из автомобилей.

Дверь проходной распахнулась настежь, и оттуда выскочили несколько сотрудников НКВД. Мазут включил заднюю скорость и попробовал прорваться задним ходом. Разогнавшись, он откинул легковушку, но выстрелы милиционеров по колесам сделали грузовик неуправляемым, и он, выехав на тротуар, врезался в бетонный забор. Мазут, достав револьвер, начал палить по сотрудникам НКВД, которые прятались за легковые машины, призывая преступников сдаться. Зарецкий, после того как машина ударилась о забор и остановилась, выпрыгнул из кузова и подлез под днище, оттуда наблюдая за развитием событий. Он видел, как один за другим стали выпрыгивать подростки, но не зная, что делать, сразу поднимали руки и шли сдаваться. Неожиданно к нему под машину залез Валерка.

– Чего делать теперь? – вращая круглыми от страха глазами, заорал он прямо на ухо Цыгану. – Может, сдаться, пока не подстрелили?

– Я лично сейчас буду уходить через забор, а ты как хочешь, – ответил ему Иван, готовясь совершить вылазку.

Раздался вскрик Мазута, и он с простреленной грудью сполз на землю. Развернувшись лицом к Ивану и Валерке, хотел что-то сказать, но вместо слов из его горла, словно из пробитой емкости, лилась кровь.

– Сдавайтесь! – раздался очередной призыв милиции.

– Не стреляйте, в машине динамит! – крикнул Цыган и рванул из-под машины.

Не выдержав вида плюющегося кровью Мазута, вслед за ним бросился и парень.

– Не стрелять! – раздался приказ руководителя операции. Иван по голосу узнал Приматова.

Зарецкий ловко взобрался на забор, втянув следом Валерку, а потом оба спрыгнули вниз и кинулись через территорию, заваленную металлоломом, ища выход. Сзади раздались выстрелы, пули, летящие им вдогонку, рикошетили от железок, издавая неприятный визгливый звук.

– Сюда! – указал на разваленную давним взрывом секцию бетонного забора Валерка.

Они выскочили с противоположной стороны. Впереди начинались жилые кварталы, в проходных дворах которых укрыться от преследования милиции было намного легче. «Куда теперь? – лихорадочно соображал Зарецкий. – До деревни далеко, можно напороться на патруль, который, не зная о моем задании, начнет палить без зазрения совести».

– Скоро будем на хазе, – угадав его мысли, выдохнул на бегу Валерка.

Через минуту они были возле дома, где находилась штаб-квартира подростковой банды Кощея. Охраны у входа в подъезд выставлено не было, «Патриоты Ленинграда» спали, позабыв о мерах предосторожности. Стук беглецов вызвал переполох по ту сторону двери.

– Это я, Валерка! – крикнул, успокаивая приятелей, спутник Цыгана.

На минуту воцарилась полная тишина, потом кто-то подошел к двери.

– Какой Валерка? – Голос показался Ивану знакомым.

– Кощей, хорош гнать, это мы с Цыганом, открывай, – узнал голос своего атамана и подросток.

Створка отошла в сторону. Кощей глянул на пришедших, словно впервые видел.

– Что случилось? Где остальные пацаны?

– На засаду напоролись, нам удрать удалось, а остальных повязали, – пояснил Валерка.

– Хвоста за собой не привели? – встревожился Кощей, подбегая к окну и внимательно осматривая подступы к подъезду.

– Да нет, мы оторвались, хату не спалим, – успокоил Кощея Цыган.

– А ты чего к нам, а не на свою базу? – прищурился атаман.

– Вечером уйду, – пожал плечами Иван, – сейчас стремно.

– Хорошо, ложитесь спать. А я с утра пацана к Деду зашлю с запиской, вы не против? – испытующе посмотрел на Зарецкого Кощей.

– Да, будет к месту, – спокойно отреагировал Иван, пристраиваясь на матраце у самой печки.

Валерка, в отличие от взрослого, вначале налил себе кружку чая и, запивая им сухари, не успевал отвечать на вопросы сверстников, которые с восхищением слушали его рассказ о стычке с легавыми и об их геройском с Цыганом поведении. Кощей делал вид, что ему все безразлично, но горящие глаза парня выдавали жгучий интерес к произошедшему.

Нецецкий совершенно не был удивлен, когда рано утром увидел у порога церковного флигеля Христофорова. Он уже знал о провале подрыва подстанции и о том, что из всей группы уцелели только Цыган с парнишкой – об этом ему поведал посланный Кощеем паренек. При появлении Бронислава Петровича Дед нутром почуял, что ему предстоит встреча с Брюжаловым.

– Поехали, Людвиг, Семен Иванович вызывает, – подтвердил догадку гость.

Исполкомовская машина без каких-либо остановок довезла старого вора до городских бань, а Христофоров проводил его к отдельному кабинету.

Нецецкий зашел в банный бокс, который обслуживал только партийных работников высокого ранга и верхушку руководства города. В отличие от общей парной, которая выдавала тепла и пара в лучшем случае как турецкая баня, печка парного кабинета протапливалась на славу и жар давала довоенный. Брюжалов уже напарился и сидел, завернувшись в простыню. На столе были пиво и сушеная рыба.

– Париться не приглашаю, времени нет, а пиво, пожалуйста, – пододвинул он Нецецкому чистый бокал.

– Благодарствую, – налил себе Дед.

– Что скажешь? – нетерпеливо перевел беседу в деловое русло Брюжалов.

– А что тут сказать? Сорвалось. Если на первом задании Прибалта потеряли, то там хоть было за что.

– А за что? За мертвого шофера, что ли? – холодно произнес Брюжалов. – Я вчера вечером узнал, что председатель горисполкома жив. Его тогда в машине не было.

– Как так? – удивился Дед.

– У нас провал за провалом, – продолжал Брюжалов – Значит, о наших планах все заранее известно органам. В наши ряды явно пробрался агент советской разведки.

– Если и так, то это только Цыган, больше некому. Опять же жив остался, второй раз сухим без единой царапины вышел, – помрачнел Нецецкий. – Я давно об этом говорил, только меня никто не слушал, начиная с разведшколы. Ну и что с ним будем делать? В расход его?

– Он прошел серьезную проверку, сам знаешь, – напомнил про инсценировку с расстрелом Брюжалов. – Окажется, что он не агент НКВД, а мы его ликвидируем…

– Ну и что? Даже если не виноват, хуже не будет, – недовольно буркнул Дед.

– Кто будет диверсиями заниматься? – возразил Брюжалов. – Пока новую группу не пришлют, он нам нужен. И раз был вхож в семью майора Петракова, пусть устранит ненужного свидетеля – брата своей подруги, – нашел решение Брюжалов. – Сын майора еще жив?

– Если с голоду не помер, – пожал плечами Нецецкий. – Надо у Мишки Курпатого узнать, он же с Артуром его в подпол сажал.

– Так вот пусть Цыган под контролем Курпатого и прибьет змееныша, – окончательно утвердился в своем решении Семен Иванович Брюжалов. – А я дам сообщение в центр, чтобы торопились с пополнением.

– А если он заартачится? – уточнил для себя Дед.

– Тогда пусть Курпатый уберет их обоих, – к полному своему удовлетворению, услышал Дед из уст Брюжалова последнюю инструкцию.

Днем к Кощею пришел Курпатый, который должен был с пацанами выйти на обычное ежедневное занятие – расклейку листовок. Узнав о срыве задания, об аресте Артура и прочих, он помрачнел и захотел выпить.

– Нет, Михаил, – отговаривал его Кощей, – для тебя есть задание.

– А мне наплевать! – разозлился Курпатый. – И так постоянно жизнью рискую, так еще и не выпить?

Кощей сдался и вытащил литровую банку с медицинским спиртом.

– Выпьешь с нами, счастливчик? – растолкал Курпатый спящего Цыгана.

– С утра не пью, – отказался Иван.

– А до вечера можно и не дожить, – гоготнул Михаил, недовольный его отказом. – Мазуту бы твое везение, он бы не отказался.

Валерка также проснулся и теперь с завистью смотрел, как Михаил и Кощей разливают разбавленный спирт, отрезают на закусь черного хлеба, который обильно намазывают плавленым сыром.

– Вон за меня пацану немного плесните, – увидел его жаждущие глаза Иван, – он тоже в передряге побывал.

– Резонно, – кивнул Курпатый, поставив третью кружку для подростка.

Они выпили.

– Хреново без дяди Коли будет работать на расклейке, – пожаловался Валерка. – Он же мог прикрыть, а теперь… Потеплело, народу на улицах прибавилось.

– Его же тот легаш завалил, чей сынок в подвале чалится, – напомнил Кощей.

– О, черт, я уже третий день не хожу туда, – хлопнул себя по лбу Курпатый. – Наверное, уже издох он.

– Дядя Коля? – поинтересовался Цыган. – Из блатных? Я о нем не слышал.

– Нет, он не блатной, в милиции в чине лейтенанта служил, по малолеткам работал, к нам приставлен был, – пояснил Кощей.

– Пробовал легавого одного на нашу сторону вербануть, а тот по беспределу его завалил, – разговорился вслед за Кощеем Курпатый.

– Плохо убояривал, – хмыкнул Цыган, – надо было понтов побольше вешать.

– Мы сына его в залог взяли, думали, ручной будет, а все равно брыкнулся, – добавил Кощей.

– Теперь его свои же и стрельнут, – вставил Курпатый. – А что с сынком делать, не знаю. Жалко продукты на него переводить.

– Нет, кормить не надо. По поводу паренька час назад от Деда малява пришла, – прищурился в хитрой ухмылке Кощей и протянул записку Курпатому.

– Что, сразу сказать не мог? – разозлился тот, углубляясь в ее изучение.

– А я говорил, что не надо пить, еще задание будет, – ответил Кощей.

– На, прочти. – Курпатый передал записку Зарецкому.

Иван сразу узнал колючий почерк Нецецкого: «Сынка легавого сегодня же кончать. Завалить его поручаю Цыгану, но без шума, оружие пусть сдаст. Курпатый контролирует. Если Цыган откажется, валить его заодно с мальчишкой».

Курпатый с Кощеем пристально всматривались в лицо Цыгана, ожидая его реакции.

– Старые счеты все никак не сведет Дед, – нахмурился тот.

– Я слышал, меж вами грызня идет, мне Мазут рассказывал, – подал голос Курпатый. – А вот из-за чего, не прояснил, сказал только, что дело темное.

– Так и есть, – кивнул Зарецкий.

– Ствол давай, – осторожно протянул руку Курпатый, решивший вначале выполнить эту часть криминального послания.

– На, возьми. – Цыган отдал револьвер.

– Вот и ладненько, – обрадовался Михаил, что все так просто вышло. – Пошли побыстрее, щенка придушим, а то стемнеет скоро, патрулей будет много.

– Перо хотя бы надо взять, – потянул время Иван, стремительно пытаясь проанализировать ситуацию и найти какой-нибудь выход. – Я руками душить не смогу, не обучен. Я же вор, а не мокрушник.

– Держи мою «беду», – с готовностью отреагировал на его просьбу Кощей, протягивая финский нож.

– Давай на посошок, – предложил Курпатый. – Теперь не откажешься?

– Теперь не откажусь, – кивнул Иван.

«Чего делать? Сваливать из банды или пытаться выйти на главного? – продолжала работать его голова, ища оптимальный выход. – Чтобы продолжить задание, нужно парнишку какого-то убить. Хотя, может, он и сам от голода умер. Ведь сказали, что третий день без еды и питья».

Иван решил не торопить события и разобраться на месте.

– Ты чего такой озабоченный? – глянул на него Курпатый, когда вышли на улицу.

– Скажи, Миша, ты хоть раз убивал ребенка? – поинтересовался Цыган.

– Ребенка нет, – покачал головой Курпатый, – но тот парнишка не такой уж и ребенок. Вообще-то неплохой пацан, но не повезло ему с родителем.

– Ведь даже большевики говорят, что сын за отца не ответчик, а мы, получается, хуже их, – продолжил прощупывать Курпатого Иван.

– Он же свидетель, всех нас может сдать легавым.

Зарецкому ничего не оставалось делать, как ответить согласным кивком. Вскоре они подошли к окраине города, где, как обычно, падали снаряды немцев.

– Видишь полуразрушенный дом? – указал рукой Курпатый. – Там, в подвале, змееныш на цепи и сидит.

– Может, я один сбегаю? А то ведь там небезопасно, – предложил Иван, в надежде, что убийства паренька все же удастся избежать.

– Ты же читал записку, – отрицательно покачал головой напарник.

Перебежками они продвигались от одного дома к другому. Наконец добрались до уцелевшего подъезда и нырнули внутрь. Толстый слой цементной пыли и отвалившейся штукатурки говорил о том, что сюда никто давно не заходил. Курпатый спустился по лестнице, открыл навесной замок, отвалил тяжелую металлическую дверь. Щелкнул зажигалкой и посветил вокруг себя. Рядом с входом стояла керосиновая лампа, которую он тут же зажег.

– Эй, пацан, ты жив? – бросил в темноту, сделав несколько шагов.

Иван тоже вошел в подвал, видя лишь фигуру напарника, освещаемую керосинкой. Где-то в углу звякнула цепь.

– Вот ты где… – Курпатый поставил лампу на пол, и ее свет выхватил из тьмы замызганное кровью и грязью лицо парня, который инстинктивно закрыл глаза.

– Давай оставим его, а? – предложил Цыган. – Он тут больше трех дней не протянет.

Иван пожалел паренька, но чтобы его спасти, нужно было нейтрализовать Курпатого, а значит, сорвать выполнение задания. И он придумал хитрость: зная теперь, где тот находится, достаточно передать о нем информацию Приматову.

– Ты что, не читал маляву? – не согласился с Иваном напарник. – Зачем себя подставлять? Я не знаю, почему Деду так важно, чтобы ты этого малолетку пришил, но лучше сделать, как он требует.

– Не надо, не убивайте меня, дяденьки! – раздался громкий всхлип паренька, который понял, что ему грозит, и среагировал на жуткий разговор.

– Ну вот, теперь орать будет, – недовольно поморщился Курпатый. – Надо было по-тихому его кончать. Давай грохай его, и пошли, пока нас тут не завалило.

А Иван, услышав голос обреченного, остолбенел, и если бы не полная темнота, своей реакцией наверняка бы выдал себя с потрохами. Это был голос Славки, брата Анастасии.

– Тебя, парень, как звать? – решил снять последние сомнения Иван.

– Славка, – пришло подтверждение его догадке.

– А фамилия?

– Петраков, – ответил парень, которому голос говорившего показался знакомым, но он не мог понять, кому он принадлежит.

– Ты что резину тянешь? – не сдержался Курпатый. – Что, за упокой его собрался записать в церкви?

– Давай его оставим здесь, как я предлагал, – решительно произнес Иван. – Я парня резать не буду, он и сам помрет.

– Кончай, говорю, его, или я вас двоих здесь оставлю. – Курпатый достал револьвер и крутанул барабан.

– Я не могу, он брат моей жены, – открыл карты Иван, надеясь уговорить напарника оставить мальчишку здесь.

– Иван! – радостно закричал Славка, который наконец понял, кому принадлежит до боли знакомый голос. – Ты жив!

Он бросился к Цыгану, но не дотянулся бы из-за цепи, если б Иван сам не сделал шаг ему навстречу.

– Теперь понятно, почему Дед тебе это поручил, – понимающе произнес Курпатый. – Решили проверить, с кем ты, а ты, получается, стал членом семьи легаша. Может, это ты красноперых на нас наводил?

– Не гони, Курпатый, я же со всеми под выстрелы ходил.

– Ага, – нахмурился Михаил, сопоставив факты, – только почему-то кто убит, кто повязан, а с одного тебя как с гуся вода.

– Я всегда фартовым был, – как можно спокойнее и увереннее произнес Цыган, понимая, что миром с Курпатым ему не разойтись.

– Сегодня фарт тебе изменил, – решительно поднял бандит револьвер.

А Славка еще крепче, сковывая движения, вцепился в Ивана, боясь, что он отойдет. Зарецкий почувствовал себя как пловец, спасающий утопающего, который обхватил его руками и мешает, таща за собой ко дну.

– Не глупи, Михаил, – попытался он выиграть необходимое время. – Хочешь, расскажу тебе, кто сдал нас легавым?

Курпатый ничего не ответил. Однако по его взгляду было видно, что ему интересно услышать, что скажет Цыган. И Ванька, воспользовавшись паузой, потихоньку стал освобождаться от цепких Славкиных объятий. Он плавно, чтобы не спровоцировать выстрел, отошел немного в сторону.

– Ну и кто? – не выдержал затянувшегося молчания Курпатый.

– Ты и сдал, – огорошил его Ванька, отодвигаясь от Славки.

– Я?! – захлебнулся от негодования Курпатый.

– Да, ты. А теперь ты рад грохнуть меня, чтобы все можно было списать на мой счет, – продолжил блефовать Цыган, мелкими движениями подбираясь к керосиновой лампе.

Курпатый, ошалевший от такой наглости, не мог справиться с нахлынувшим на него возмущением и пытался подобрать слова в свое оправдание, но в этот момент Цыган ударил по керосинке, и та, отлетев к противоположной стене, разбилась вдребезги. Подвал погрузился в полный мрак. Цыган упал на пол, вытаскивая из-за голенища финку.

– У, сука! – завизжал от злости Курпатый, понимая, что Цыган обвел его вокруг пальца. Начав пятиться в сторону двери, он дважды выстрелил в направлении, где оставался Цыган.

– А-а-а! – откликнулся воплем раненого Цыган, быстро меняя место.

– Бах! – снова выстрелил, в сторону крика, Курпатый.

Славка, привыкший к темноте, отчетливо видел стоящего в паре метров от входной двери Курпатого с револьвером в руке, и то, как сбоку, вдоль стенки, осторожно пробирался за его спину Иван.

– Вот, Цыган, я же говорил, сегодня не твой фарт, – ухмыльнулся Курпатый, думая, что разделался с предателем.

Он повернулся к двери и вытянул руку, чтобы ее нащупать и открыть. Неожиданно его рука вместо двери наткнулась на голову Ивана. Но Курпатый и не успел понять, что это было, так как в тот же момент Кощеева финка всем лезвием вошла в его сердце.

Нецецкому не сиделось на месте. Во-первых, он ждал Курпатого, втайне надеясь, что Зарецкий не решится на убийство и тем самым подпишет себе приговор. Во-вторых, старый вор впервые оставался один, без подельников, и теперь сидел в церковном флигеле, чувствуя себя совершено беззащитным. Ему также не давала покоя обострившаяся подозрительность, которая толкала учинить допрос Николке и попытаться через него выяснить все о Цыгане. Даже очевидный факт, что тот не вполне душевно здоров, не казался уголовнику помехой. Выждав, когда отец Амвросий отправился отоваривать продуктовые карточки, Дед вошел в церковь, в которой Николка наводил чистоту, протирая пол после службы.

– Чудик, – пренебрежительно обратился он к нему, – иди сюда, разговор есть.

Николка, оглянувшись и посмотрев на Нецецкого, не бросил своего занятия.

– Ты что, оглох? – Дед, уязвленный его поведением, подошел вплотную и наступил на половую тряпку.

– Нет, я не глухой, – ответил парень, безуспешно пытаясь высвободить орудие производства.

– Я тебе задам пару вопросов, и ты должен на них честно ответить.

Николка выпрямился, понимая, что этот человек все равно настоит на своем.

– Ты ведь знал Зарецкого еще до того, как оказался с ним на фронте в одном батальоне? – начал выпытывать Нецецкий.

– Да, я Ваньку знал. Если бы не он, Николка бы помер от голода в прошлом году, – спокойно ответил церковный человек.

– А ты знаешь, что он с милицией связан? – продолжал докапываться до нужной информации Нецецкий.

– Ванька? С милицией? – удивленно посмотрел на него парень. – Ванька вор, но добрый, не тебе чета. Он нам в церковь муку принес, а потом мы с ним продукты воровали из овощехранилища.

При этих воспоминаниях Николка расцвел детской улыбкой, словно говорил о лучшем в своей жизни событии.

– Так ты тоже, крыса, мои продукты воровал? – удивился Дед.

– Зачем Николку крысой называешь? Нехорошо это, – спокойно отреагировал на ругательства парень.

– Значит, ты, полудурок, хочешь сказать, что твой дружок водил шашни с дочерью легавого, а с тестем не спутался? – по-другому попробовал прощупать его старый уголовник.

– Ванька никаких шашней не водил, – насупился Николка, – он обвенчался с Настенькой, и они теперь муж и жена.

– Выходит, ты не хочешь правду мне сказать, – нахмурился Дед, понимая, что вряд ли сможет получить от него признание. – Тогда мне придется его женушку проведать, может, она будет сговорчивей, чем ты.

– Не смей пугать эту чистую девушку своим видом ужасным! – вскинул испуганный взгляд Николка.

– Чем же я так ужасен? – удивился его эмоциональной реакции старый вор, понимая, что задел убогого за живое.

– На тебе грязи много, – встав напротив него и загородив собой выход из церкви, сказал Николка, – ты и за сто лет не отмоешься. Ты ее замараешь. А она чистая, у нее ребеночек скоро будет.

– Раз ты не хочешь мне правду про своего дружка рассказать, я пойду к его беременной женушке, – снова пригрозил Дед и сделал движение в сторону выхода.

Николка, подхватив с пола тряпку, замахнулся ею на старого уголовника.

– Не смей к ней идти, иначе я тебя тряпкой сейчас ударю! – Он продолжал загораживать дорогу к выходу.

Нецецкий, не ожидавший такого поворота, инстинктивно попятился. Однако вспомнил, что у него с собой оружие, вытащил револьвер и направил его на Николку.

– А ну, вали отсюда! – пригрозил, сделав шаг вперед.

– Нет, пока ты хочешь к ней идти, – твердо произнес Николка.

Нецецкий еще шагнул, уверенный, что полудурок все-таки испугается, но в тот же миг половая тряпка наотмашь хлестнула его по лицу.

– Сука! – заорал уголовник, инстинктивно нажимая на спусковой крючок.

Раздался выстрел, Николку бросило на пол. Левая сторона его груди обильно окрасилась в красный цвет.

«Прямо в сердце попал, – досадливо поморщился Дед. – Теперь нужно сваливать».

Сплюнув, он поспешно пошел во флигель – собирать вещи.

…Николке обожгло грудь, свод церкви закружился, и он упал, упершись взглядом в изображение Бога Отца, нарисованное в самой верхней точке купола. В тот же момент появилась баба Фрося, которая с улыбкой склонилась над Николкой, призывая его подняться.

«Как же она меня поднимет? У нее же сил не хватит», – подумалось Николке. Но, к его изумлению, рядом с бабушкой, в поле его зрения, появились мама и отец, которых Николка не видел с момента их расстрела сотрудниками ВЧК. Радость, охватившая парня, словно выросшие за спиной крылья, подхватила его и подняла навстречу родным объятиям. Николка уже не чувствовал боли, он, словно сахар, растворился в теплом, умиротворяющем чувстве – всепоглощающей любви и спокойствии. От свода церкви к нему протянулась сияющая световая дорожка, по которой он, в сопровождении родителей и бабушки, с любовным трепетом в сердце стал подниматься к Господу.

…Валерка возвращался из типографии, куда его посылал за очередной партией листовок Кощей, в хорошем настроении. Он опаздывал, потому что засиделся в типографии, но теперь, когда ему повезло выжить после засады на подстанции, он был в авторитете и мог себе позволить небольшие нарушения дисциплины. Подойдя к своему кварталу, парень остановился, чтобы завязать развязавшийся шнурок, и в этот момент мимо него проехали два «воронка». «Легавые», – тревожно промелькнуло в его голове.

Машины остановились у подъезда, в котором находилась их квартира-штаб. Из них выскочили работники милиции и забежали в подъезд. Валерка с замиранием сердца следил за тем, как в их жилище начали разбиваться стекла, а его приятели стали выпрыгивать на крышу пристройки в попытке улизнуть от милиции. Но безуспешно. Внизу уже ждали другие сотрудники, которые ловили прямо в руки спрыгивающих ребят и расталкивали по машинам. В квартире раздался выстрел, потом второй, и все затихло. Из подъезда вынесли раненого сотрудника милиции, затем выволокли отбрыкивающихся оставшихся «патриотов Ленинграда». Последним, с заведенными за спину руками, вывели Кощея. Лицо у атамана было разбито в кровь, глаза заплыли.

– Этого в управление на допрос, – распорядился в отношении Кощея майор НКВД, который, по-видимому, руководил данной операцией.

К нему подошел один из сотрудников и что-то сказал.

– Оставьте несколько человек на квартире в засаде, может, еще кто явится, – долетело до Валерки.

Парень тут же с ужасом представил себе, что бы с ним было, если бы он пришел вовремя или опоздал еще на полчаса. Он достал из-за пазухи две пачки агитационных листовок, полученные в типографии, и бросил их в железный ящик для мусора, стоящий неподалеку. Сначала хотел вернуться домой, но потом подумал, что его адрес наверняка выдадут арестованные приятели, и поэтому поехал в Волкову деревню, куда его один раз посылал Кощей. Валерка хотел предупредить тамошнюю группу об арестах и заодно, возможно, найти для себя там надежду на спасение.

Начинало темнеть, когда он оказался у знакомого флигеля. Постучался и тронул дверь. Та отворилась. Мальчик зашел внутрь и позвал хозяев, но ему никто не ответил. Валерка стал осматривать пустое помещение, одновременно своим воровским взглядом оценивая и те возможности, которые представляются в связи с отсутствием в доме людей. Откинув на столе полотенце, обнаружил тарелку с небольшим количеством черного хлеба и не удержался, чтобы не протянуть к нему руки. В тот же момент где-то совсем рядом раздался выстрел, и парень, подскочив на месте, пулей вылетел на улицу. Не успел он притворить за собой дверь, как со стороны церкви с револьвером в руке показался один из жильцов флигеля. Увидев парня, он быстро спрятал оружие.

– Тебе чего, пацан? – Нецецкий узнал курьера, которого к нему посылали.

Валерка со всеми подробностями рассказал о произошедшей облаве.

– А Курпатого с Зарецким не видел? – поинтересовался Дед, все не имеющий важной для себя информации.

– Нет.

– Ладно, паря, тебе надо затихариться на время. А мне нужно кое-что предпринять, так что бывай. – Нецецкий вошел во флигель, оставив Валерку за закрытой дверью, давая таким образом понять, что дальше тот должен думать о себе сам.

– Меня наверняка арестуют, – зашел следом за Нецецким во флигель Валерка, всем своим видом показывая, что рассчитывает на его помощь. – Свои же сдадут. А меня потом колоть начнут, кто еще с нами был и командовал нами.

Последняя фраза прозвучала как намек, и Нецецкий это моментально понял.

– Не выдержишь зуботычин? – внимательно посмотрел он на паренька.

– Не, я боли боюсь, – немного смутился Валерка под пронизывающим и холодным взглядом мужчины.

– Ладно, пойдешь со мной, – кивнул Дед, укладывая вещи.

Собравшись, они вышли из флигеля.

– Зайдем в церковь, поставим свечку перед дорогой, на удачу, – изменил путь Нецецкий, подталкивая перед собой Валерку.

Зашли в церковный полумрак. Валерка обежал взглядом помещение, сделал несколько шагов и неожиданно споткнулся о тело лежащего человека.

– Что это? – вскинул он вопросительный взгляд на Нецецкого, но в ответ услышал звук выстрела и ослепительную вспышку.

Покончив с ненужным свидетелем, Дед поспешил прочь из места, где ему пришлось столько наследить. Осторожно, стараясь не попадаться на глаза армейским патрулям, старый уголовник стал пробираться в город. Он не решился отправиться ни по одному адресу, который был известен арестованным подельникам, поэтому его маршрут определился сам по себе – он отправился к Христофорову в общежитие.

К месту проживания Бронислава Петровича Нецецкий подошел, когда полностью стемнело. Вахтер общежития – закутанная в несколько платков пожилая женщина, узнав, что посетитель к Христофорову, сразу засуетилась и лишь мельком взглянула в его документы. Это прямо указывало на то, что за короткое время Бронислав Петрович сумел стать здесь большим авторитетом. Правда, сам Христофоров с трудом скрыл свое разочарование при появлении Деда. Он собирался ужинать, и теперь предстояло разделить трапезу с ним, что совсем не входило в его планы. Кроме того, Бронислав Петрович помнил, что каждый приход старого вора приносил ему одни неприятности. Однако он, сделав над собой усилие, натянул маску радушного хозяина. Приветливая улыбка вскоре исчезла, поскольку Нецецкий с ходу сообщил об облаве. Видя, как изменился в лице Христофоров, Нецецкий, наоборот, обрел нормальное расположение духа. Старому уголовнику всегда становилось лучше, когда он видел, что кому-то рядом с ним плохо. Перекусив и выпив водки, которую Христофорову пришлось достать из загашника, Дед завалился спать на его кровать, предоставив Брониславу Петровичу самостоятельно решать проблему с местом отдыха.

Христофоров, наблюдая, как старый вор, погружается в дрему на его постели, почувствовал сильнейшее раздражение. Оно росло, накрывая его волной, от которой некуда было скрыться, и превратилось в злобу, исказив лицо Бронислава Петровича гримасой ненависти. Переполненный агрессией, Христофоров ощутил в себе потребность скинуть ее на какое-нибудь беззащитное существо. Точно такое чувство его обуревало, когда он рубил топором ту красивую девушку. И еще возбуждение. Бывший певец понял, что ему опять захотелось испытать это чувство. Ненависть и злоба, поднятые в нем Дедом, трансформировались в кровавое вожделение, которое полностью завладело его сознанием и уже не отпускало. Одевшись, Христофоров осторожно, чтобы не разбудить спящего Нецецкого, вышел из комнаты, предварительно положив в карман пальто пачку галет и плитку шоколада.

Первые допросы задержанных помогли раскрыть полную картину деятельности немецкого диверсионного подполья. Несмотря на то что Артур Финютин отказывался от показаний, а Мазут находился между жизнью и смертью и не мог давать показания, несовершеннолетние арестованные во всех подробностях описали свои преступные деяния и действия взрослых руководителей. Подростки, взятые возле подстанции, назвали адреса малолетних «патриотов Ленинграда», и Приматов в тот же день установил там посты наблюдения. Когда посланный им на задержание преступников майор Солудев привез мальчишек кощеевской банды, раскрылась история со Славкой Петраковым и его ликвидацией, на которую были направлены Цыган под вооруженным контролем немецкого диверсанта Курпатого, – в бандитской квартире была обнаружена записка от Нецецкого, которая дала милиции полное представление о той опасности, которой подвергались сын Петракова и Иван Зарецкий. Поскольку Славку в подвал отвозили Финютин с Курпатым, то, кроме них, никому из малолетних преступников то место известно не было. Поэтому Приматову не оставалось ничего иного, как надеяться на удачливость Цыгана и ждать. Мысли полковника госбезопасности также занимал оставшийся в Волковой деревне старый вор Нецецкий, чье дальнейшее нахождение на свободе могло не только спутать ему карты, но и доставить дополнительные проблемы. Опытный оперативник понимал, что избежавший расстрела, засланный немцами уголовник наверняка знает в лицо резидента вражеской разведки и мог бы их на него вывести, но больше рисковать жизнями невинных людей, которые могут попасть под руку этому зверю, Приматов не стал. И, вызвав Солудева и вооруженный конвой, он поехал на задержание Деда.

Подъезжая к церкви, полковник увидел бегущего навстречу машине священника.

– Убили, ироды! Прямо в храме Божьем убили! – призывал к помощи и одновременно к возмездию отец Амвросий, который, вернувшись домой, наткнулся на тела Николки и еще какого-то незнакомого паренька.

– Опоздали… – сорвалось с губ Приматова.

– Ушел, старый черт. Словно кожей чует опасность, зверюга, – не сдержал и своего разочарования Солудев.

Осмотрев место преступления, Приматов вызвал в деревню следственную группу, а сам вернулся в управление и дал указание развесить по всему городу увеличенные фотографии Нецецкого с объявлением о его розыске и обвинении в государственном преступлении.

«Ничего, его поимка – вопрос только времени», – мысленно попытался успокоить себя раздосадованный полковник госбезопасности, надеясь, что последний из опасных преступников будет наконец-то схвачен.

Зарецкий измучился. Он все никак не мог справиться с замком, который держал на Славкиной ноге железную цепь. Первым делом Цыган обыскал труп Курпатого, но ключа при том не оказалось – он ведь не собирался освобождать парня перед тем, как убить. В конце концов Иван вспомнил про револьвер и просто отстрелил цепь. Славка все это время не сводил с Зарецкого восхищенного взгляда, радуясь, что тот оказался живым. Но потом вспомнил про сестру и Мышкина и моментально помрачнел.

– Чего насупился? – заметил изменения в его лице Зарецкий.

– Да злюсь на свою сестру, – потирая натертую цепью щиколотку, признался парень. – Ты ведь не знаешь многого, что произошло в нашей семье, после того как тебя арестовали и нам сказали, что расстреляли.

– Если ты про то, что Настя вышла замуж, то я уже знаю, – с трудом пытаясь говорить как можно равнодушнее, выдавил из себя Цыган.

Славка с облегчением вздохнул, поскольку абсолютно не представлял, как такое сказать Ивану. Потом он добавил:

– Но это еще не все неприятности.

Иван вопросительно посмотрел на брата Насти.

– Она ждет ребенка. – Переживая за Цыгана, как за родного человека, Славка все же решил сказать ему все и сразу.

– Не переживай, пацан, я и об этом уже знаю, – продолжая сдерживать свои эмоции, похлопал его по спине Зарецкий. – Никто не виноват, просто так получилось. Непруха нам с Настеной, одним словом.

Они помолчали.

– А я так хотел, чтобы ты и Настя были вместе, – тяжело вздохнул Славка.

– Я в курсе, спасибо тебе за это, – приобнял его Иван. – Однако нам пора отсюда сваливать, а то неровен час еще кто из его дружков ввалится.

Славка посмотрел в сторону Курпатого, на которого кивнул Цыган, быстро возвращаясь к реальности, в которой его жизнь продолжала оставаться под угрозой. Они выбрались из подвала и осторожно, вглядываясь в вечерние сумерки, пошли прочь от страшного места. Зарецкий нащупал в кармане записку Мышкина, на которой были адрес Петраковых и несколько слов для своей жены. Он давно уже прочел их: «Любимая, дождись меня, я обязательно вернусь. Твой Сергей». Но сейчас он встал перед выбором – отдавать ее или нет. И чем ближе они со Славкой подходили к их дому, тем больше сомнений одолевали его голову. Иван понимал, что эта записка, словно стена, встанет между ним и Настей при первой же встрече и лишит его тех надежд, которые он лелеял в глубине своей души. Да, он ее любил все так же сильно, как и тогда, когда она всецело принадлежала лишь ему одному. Другой вопрос, как Настя воспримет его появление живым и здоровым. Вдруг останется равнодушной к его воскрешению из мертвых? Вдруг по-настоящему любит Мышкина? От этих мыслей Цыгану становилось дурно, ноги становились ватными и замедляли ход.

– Может, ты сам пойдешь дальше? – не выдержав, смалодушничал Зарецкий, когда они с Настиным братом уже подходили к дому.

– Как, ты не хочешь зайти? – опешил Славка.

– Я бы даже попросил тебя не говорить о нашей встрече, – сказал Иван.

– Ты отца моего боишься? – предположил Славка.

Иван вспомнил разговор Кощея и Курпатого о Петракове-старшем – парень еще не знал, что его отец арестован.

– Нет, дело не в твоем отце. Я не знаю, о чем сейчас с Анастасией говорить, – честно признался Цыган.

– Если она узнает, что ты не зашел к ней, не простит тебя, – привел последний аргумент хитрый парень, чтобы затащить Зарецкого домой. – А мне все одно придется отчет держать, где я был столько времени. Ты бы хоть мне помог. Меня же отец прибить может.

Иван еле сдержался, чтобы не рассказать Славке об аресте майора Петракова. В то же время, стоя уже возле дома, где находилась Настя, он чувствовал, как внутри поднимается душевное смятение, которое толкает его к парадной и вверх по лестнице, туда, к его единственной. Теперь он уже был не в силах сдерживать свое желание заглянуть в глаза своей любимой и получить если не ответ, то хотя бы небольшую подсказку.

– Пошли, – коротко бросил Иван.

Лариса, открыв дверь, бросилась обнимать сына. Но увидев, кто стоит за его спиной, не могла оторвать ошарашенного взгляда от Зарецкого.

– Славка, Иван! – постоянно повторяла она их имена.

Выбежавшие из коридора дети моментально узнали Зарецкого и тут же потянули к нему исхудавшие ручки.

– Ванечка, а ты принес чего-нибудь вкусного? – первым делом поинтересовалась Катя.

– Нет, я не успел, – виновато улыбнулся Цыган, – но постараюсь принести в другой раз.

– А где отец? – осторожно поинтересовался Славка.

Лариса заплакала.

– Что? Ты чего? – испугался ее реакции сын. – Что-то с отцом? Он жив?

– Жив, – сквозь плач успокоила его мать и начала объяснять сыну, что произошло с его отцом.

– Что же теперь с ним будет? – задрожал голос у Славки.

– А где Настя? – спросил Ларису Иван, когда увидел, что она уже пришла в себя.

– Должна скоро прийти из университета, – ответила женщина. И вдруг по-новому, словно только что увидела, взглянула на Зарецкого. – Ванечка, а ведь нам сказали, что тебя расстреляли…

– А он живой, мама! Представляешь, живой! Он и меня спас, если бы не он, меня бы не было, – затараторил Славка.

– Я вижу, что он живой – улыбнулась Лариса. – Я так рада! И благодарна тебе за сына. Можно, я тебя поцелую? – И она поцеловала Цыгана. – А Настя-то как обрадуется! – улыбнулась мать. Но потом вспомнила сложность возникшей ситуации и опять заплакала.

Славка, полностью истощенный пленом, свалился на кровать и в ту же секунду уснул.

– Как же теперь всем нам быть? – растерялась Лариса. И попросила Ивана: – Не уходи, дождись Настю.

Раздался стук в дверь. Лариса побежала открывать. Иван попытался собраться, но у него не получалось.

– Это Настина подруга Лена, – с недоуменным выражением лица вернулась Лариса.

Вслед за ней в комнату вошла девушка с тетрадкой в руках.

– А что, Настя разве не дома? – удивилась она. – Странно, уже два часа как закончились занятия, я успела перекусить и переписать ее конспект. Вот принесла его обратно.

Девушка сразу обратила внимание на видного молодого мужчину и теперь, отдав конспект, никак не решалась уйти, снедаемая любопытством относительно его персоны.

– Да где же она? Уж не случилось ли с ней чего? – не способная себя сдерживать, взорвалась Лариса.

– Да уж, сейчас такое страшное время. Вы же знаете историю с Верой? – не подумав, больше для привлечения мужского внимания, выпалила Лена.

– А что такое? – моментально отреагировала мать Насти.

– Разве Настя вам не рассказала? – попыталась пойти на попятную девушка, но Лариса, охваченная тревогой за дочь, требовала пояснений.

– Ну, ладно, расскажу, раз вы так настаиваете. – Лена кокетливо посмотрела на Ивана, словно собиралась рассказывать только ему. – Вера же переехала жить к нам, и все было нормально. Но потом она стала по вечерам задерживаться, приходить поздно. А однажды и вовсе не пришла ночевать. На следующий день нас вызвали в милицию. Оказалось, Вера была жестоко убита каким-то маньяком. Зарублена топором.

– Боже ты мой, спаси и помилуй, – охнула Лариса, схватившись за сердце.

– В милиции говорили, что она не первая девушка, павшая от руки этого маньяка. Что он якобы не людоед, а убивает из-за больной психики.

– Надо пойти на улицу, дочку встретить, – сделала над собой усилие Лариса, но слабость не давала подняться на ноги.

– Я сейчас пойду ей навстречу, – встал Иван. – Вы не волнуйтесь, я приведу ее домой.

– Да вы не расстраивайтесь, – смутилась Лена, которая наконец поняла, что наговорила лишнего, – в милиции тогда сказали, что скоро его поймают, будто они даже нашли логово, где он изрубил Веру. Он для этого использовал квартиру в доме артистов, что у сквера. Представьте только, какие ужасные вещи происходили в высококультурном доме! Каково теперь тамошним обитателям жить после такого.

Иван направился к двери.

– Ой, а может, вы меня проводите до дома? Ведь на улице уже темно, – попросила его девушка.

– Хорошо. Только сперва давайте дойдем до университета, – откликнулся Иван. – А то вдруг Насте стало плохо по дороге домой?

– Мы не познакомились, – вспомнила девушка, выходя из дома.

– Иван, – представился мужчина.

– А вы, Ваня, кем доводитесь Петраковым, знакомый или родственник? – полюбопытствовала Лена.

– Наверное, больше знакомый, – уклонился от прямого ответа Зарецкий.

Они подошли к университету. Иван достучался до вахтера, который заспанным голосом побожился, что в здании ни души. Двинулись обратно. На душе у Ивана скребли кошки. Елена болтала без умолку, начиная все больше его раздражать. Желая быстрее от нее избавиться, он прибавил шагу. Проходя мимо здания районного отдела милиции, Зарецкий бросил взгляд на доску объявлений и остановился.

– Вы что? – наткнулась на него идущая чуть сзади девушка.

«Интересно, где Дед сейчас? – подумал Цыган, глядя на его фото. – Поквитаться бы с ним за все! Но в деревне я его точно уже не застану. Наверное, залег на дно, гад».

– Мне кажется, я где-то уже видела это неприятное лицо, – вывел его из раздумий голос Лены.

– Вряд ли, – усмехнулся Цыган. – Здесь написано: «опасный государственный преступник».

– Вспомнила, этот человек приходил к моему отцу. Ой! – Девушка поняла, что проговорилась, и инстинктивно прикрыла рот руками, испуганно посмотрев на Зарецкого. – Мой отец занимает большую должность, и это может ему повредить.

Иван кивнул. Наконец они подошли к ее дому, и Цыган с облегчением попрощался. Оставшись один, он почувствовал, что тревога за Анастасию все нарастает, и почти бегом бросился назад, на одном дыхании вбежал на этаж и постучал в дверь. Открыла заплаканная мать, по виду которой стало ясно: ее дочь не появлялась.

– Я пошел в милицию, – бросил он Ларисе и побежал вниз.

– Потом обязательно возвращайтесь, мы будем ждать, – донеслось ему вслед.

Через десять минут он был в управлении НКВД. Спустя еще пять минут его принял Приматов.

– Жив, ну и хорошо, – протянул руку полковник Приматов. – А то я, грешным делом, стал думать, что и тебя Дед убрал.

– Кишка тонка, – ухмыльнулся Цыган. И сразу всполошился: – А кого он убрал?

– Твоего приятеля Николая Завидова. И еще паренька какого-то, его личность устанавливается, – с сочувствием произнес гэбист.

– Николку?! – застонал Цыган. – Он-то, душа Божья, чем перешел ему дорогу?!

– А что за история с сыном Петракова? – через небольшую паузу поинтересовался Приматов. – Арестованные подростки сообщили, что его держали заложником, а тебе и еще одному члену диверсионной группы приказали его ликвидировать.

– Так оно и было. – Цыган все еще не мог прийти в себя от известия о гибели Николки. – Петракова пытались перетянуть на свою сторону, вот и взяли заложником Славку.

– И где сейчас его сын?

– Дома. – Иван кратко изложил недавние события, произошедшие в подвале.

– Молодец! – похвалил его Приматов. – И парня спас, и еще одним диверсантом меньше стало. Надо бы туда сейчас группу послать, осмотр трупа провести. Ты готов показать место?

– Да, – кивнул Зарецкий, перед глазами которого все стояло наивное лицо Николки. Он чувствовал себя виноватым, что втянул доверчивого парня в свои рискованные дела.

Анастасия ушла с занятий позже обычного, так как неважно себя почувствовала. От нахлынувшей слабости кружилась голова и тошнило. Девушка понимала, что это не симптомы беременности, ей плохо от голода. Поэтому она пережидала, когда самочувствие хоть чуть-чуть улучшится.

Выйдя наконец из здания университета, она отправилась на Кузнечный рынок, чтобы купить там хоть что-нибудь из съестного. Начало мая было теплым, и торгующий народ, несмотря на позднее время, еще кучковался. В основном меняли полученные по талонам водку и табак на хлеб. У Насти с собой было пятьсот рублей, и она стала прицениваться. Однако за деньги продукты никто продавать не хотел – деньги обесценились, и люди им не доверяли. Видимо, заметив полуобморочное состояние девушки, один из спекулянтов предложил ей четвертинку черного хлеба. Понимая, что ее сильно «нагревают», Настя отказалась. Приближался комендантский час, и рынок моментально опустел.

Так ничего и не купив, девушка удрученно побрела домой. Пройдя с квартал, она снова почувствовала себя так плохо, что, уже не в силах удерживаться на ногах, прислонилась к стене дома и сползла на землю. А через какое-то время вдруг почувствовала, что ей пытаются помочь подняться на ноги. Опершись на руку доброго прохожего, она потихоньку тронулась с места. Наконец подняла глаза, чтобы поблагодарить за помощь и увидела Христофорова.

– Бронислав Петрович! – узнала его девушка.

– Тише, Настя, ты слишком слаба, – перебил ее старый знакомый.

– Куда мы идем? – огляделась она.

– Ко мне, я же здесь в трех шагах живу. Забыла?

– Нет, не забыла, – произнесла Настя.

– Да ладно, что старое вспоминать… – В голосе Бронислава Петровича прозвучала доброжелательная интонация. – Сейчас передохнем полчаса, ты придешь в себя, а потом я отведу тебя домой.

– Нет, – воспротивилась девушка. – Я хочу домой сейчас.

– Так мы уже пришли. – Он показал рукой на свой дом. – К тому же тебе явно не мешало бы перекусить, а у меня есть печенье и шоколад, попьем чайку.

Услышав о еде, Настя словно под гипнозом прекратила сопротивление и безропотно последовала за мужчиной. Они поднялись к его квартире. На двери виднелись сорванные бумажные ленты, и она была не заперта. «Странно», – подумала девушка, но дальше этой оценки ее мозг не пошел, поскольку перед глазами все поплыло.

Закрыв входную дверь на задвижку, Христофоров резко обернулся к своей жертве, уже не пытаясь себя больше сдерживать и собираясь начать долгожданную расправу. Но в тот момент девушка потеряла сознание и упала к его ногам в прихожей.

– Черт! – разочарованно выругался Бронислав Петрович, который начинал уже испытывать знакомое ему непередаваемое чувство звериной радости.

Однако, остыв, он даже обрадовался, что Анастасия потеряла сознание. То, что он ее встретил вот такую, беззащитно сидящую на улице, Христофоров воспринял как знак судьбы. Подняв девушку, он отнес ее в спальню и, стянув ей руки и ноги шторами, стал обдумывать, как бы продлить дочери своих врагов мучения, а себе удовольствие от их причинения и созерцания. «Сначала ее надо подкормить, чтобы она больше не теряла сознания», – пришло ему в голову, и он достал из пальто пачку печенья и шоколад.

Девушка заворочалась на кровати, приходя в себя. Открыла глаза и испуганно попыталась вскочить на ноги, но в то же мгновенье поняла, что связана. Попыталась закричать, но Христофоров закрыл ей рот рукой.

– Только пикни, и я тебя придушу! – хрипло предупредил мужчина.

Лицо от сильного нажима заболело, словно побывало в металлических тисках.

– Бронислав Петрович, зачем вы меня связали? Отпустите меня, – осторожно, чтобы не спровоцировать мужчину на очередную агрессию, попросила Анастасия.

– На, поешь. – Вместо ответа бывший певец содрал обертку с печенья и поднес одно к Настиному рту.

– Развяжите мне хотя бы руки, – попросила та, – я же не убегу.

– Ешь да помалкивай, а то вообще ничего не получишь, – пригрозил Христофоров.

Настя уловила запах печенья, и опять ее рассудок отказался повиноваться, превращая в безропотное существо, главной целью которого было только одно – еда. А может, ею руководил инстинкт материнства. Она ела, словно домашнее животное – жадно, стараясь побыстрее насытиться. Скоро печенье было съедено. За ним пришел черед шоколада. Анастасия быстро почувствовала, что сыта, но продолжала есть, поскольку не помнила, что еще было в ее жизни вкуснее этого шоколада.

– Вот и хорошо, – удовлетворенно кивнул Христофоров, вытирая испачканные шоколадом руки. – Я сейчас схожу за инструментом, а ты должна себя вести очень тихо, если не хочешь, чтобы я тебя наказал.

Он достал из полуразвалившегося шкафа вафельное полотенце и кусок чистой тряпки. Скрутив тряпку в комок, стал запихивать ее Насте в рот. Девушка не сопротивлялась, страх, который внушал этот человек, полностью парализовал ее волю. Христофоров с удовлетворением оглядел беспомощную жертву, словно паук, который обматывает паутиной свою добычу, чтобы спустя какое-то время вернуться к ней и уничтожить. Выйдя из комнаты, он прошел на кухню и стал осторожно, стараясь не шуметь, открывать балконную дверь. С трудом отодвинув шпингалеты, распахнул дверь и, выйдя на балкон, взял стоящий в углу ящик с инструментами. Вернувшись в спальню, расстелил на кровати рядом с Настей чистую тряпку, открыл ящик и стал выкладывать инструменты на постель. Девушка, не понимая, что происходит, попыталась к нему обратиться, но смогла издать только приглушенное мычание. Христофоров поднял на нее глаза и самодовольно ухмыльнулся. Один за другим на кровати появились топор, пила по металлу, сапожный нож, шило, долото, набор ножей. Они вытаскивались по одному, долго рассматривались, протирались тряпкой – Христофоров будто совершал какой-то церемониал, раскладывая инструменты, словно мозаику, в только ему известном порядке. И периодически бросал взгляд на девушку. Видя ее полные ужаса глаза, каждый раз начинал чувствовать знакомое чувство возбуждения. Он словно играл со своими ощущениями.

– Итак, с чего начнем? – обратился он к Анастасии, указав на пыточный набор.

Девушка промычала.

– Только не вздумай орать, убью! – предупредил Бронислав Петрович, вынимая кляп.

– Зачем вы все это делаете! Что плохого я вам сделала? – заплакала девушка, давая понять, что понимает цель его приготовлений. Насте было жутко, но она все не могла до конца поверить, что бывший оперный певец, который был вхож в их семью, любил ее тетю и даже был отцом племянницы, вдруг захотел ее смерти.

– Вы своей семейкой принесли мне одни только несчастья! – мрачно посмотрел на девушку Христофоров. – Твоя покойная тетка Мария без моего согласия родила Катьку, так все и началось. Она шантажировала меня, грозила пойти в партком театра, принуждая встречаться с ней, несмотря на то что у нее был муж, и превратила мою жизнь в каторгу. Потом твой жених вор обчистил мою квартиру, лишив всего имущества. А я, между прочим, на эти вещи мог бы безбедно прожить все голодное время и не попал бы в ужасную историю, в которой потерял свою личность.

При последних словах Бронислав Петрович на секунду вспомнил, как привел к бандитам на закланье мать своей дочери и как собственноручно покончил с ней.

– Но я-то лично перед вами ни в чем не виновата, а Иван тогда вообще был знакомым моей подруги. – Настя попыталась обратить внимание на себя с тем, чтобы убийца отказался от своего кошмарного намерения.

– Если бы ты тогда не визжала, как свинья на бойне, и не кочевряжилась, все могло повернуться по-другому. Я бы тебя поимел, и хахаль твоей подруги не перекинулся бы на тебя, всю такую правильную, не стал бы выносить мое добро, – уверенный в своей правоте, заявил Бронислав Петрович.

– Я же не могу отвечать за его поступки, – настаивала на своей невиновности в его бедах девушка.

– А когда я пришел в ваш дом, измученный голодом, еле переставляющий ноги, и попросил помощи, вы все, и ты в том числе, отказали мне, – привел главный аргумент Христофоров. – Жизнь какой-то драной кошки для вас была ценней моей. Поэтому ваши жизни для меня ничего не стоят, – словно приговор, огласил он в заключение.

– Вы же с моим отцом служили вместе! – вспомнила Настя.

– Твой отец? – хмыкнул Христофоров, потянувшись за шилом. – Он всегда меня недолюбливал. Когда твоя тетка пропала, меня подозревал. И когда я дочь свою попросил мне отдать, как он себя повел? Не отдал, лишил меня моей девочки.

Глаза мужчины увлажнились, словно он мучительно переживал разлуку с дочкой.

– Теперь пусть со своей прощается навеки, – схватив шило, придвинулся к девушке Христофоров.

– Бронислав Петрович, миленький, не надо! – попыталась отодвинуться от него жертва. – Я ведь беременная. И ребеночек мой ни в чем перед вами не виноват.

– Беременная? – Рука с шилом замерла.

Христофоров сделал вид, что задумался над услышанным, хотя на самом деле лишь сделал паузу, продлевая себе удовольствие. Его низменные чувства, словно морской прилив, каждый раз достигали наивысшей точки в момент, когда жертва была пронизана страхом и отчаянием. Мольба о пощаде доставляли мужчине небывалое наслаждение, поэтому он не спешил начать расправу.

– Кто же отец? – перевел дух Христофоров, готовясь к новому «приливу».

– Сослуживец отца, – обрадовалась возникшему интересу Настя, – очень добрый человек.

– И где же сейчас этот добрый человек? – с иронией поинтересовался Бронислав Петрович.

– В командировке, – ответила девушка, – выполняет боевое задание.

– То есть у него важная миссия, – кивнул Христофоров. – У каждого человека своя миссия. Моя миссия заключается в отмщении. Поэтому ты сегодня умрешь.

Анастасию опять захлестнула волна безудержного страха, от которого пересохло во рту. Она попыталась вновь разжалобить своего мучителя, но язык не двигался.

– Но я подарю тебе несколько часов лишнего времени. – Христофоров опять почувствовал прилив крови к голове.

Преодолевая сопротивление девушки, которая стиснула зубы и стала мотать головой, отчаянно сопротивляясь, он разжал ей рот и заново всунул кляп.

– Я буду убивать тебя очень медленно, по сантиметру, – справившись с кляпом, удовлетворенно произнес маньяк.

Он снова взял в руку шило и приблизился к извивающемуся на кровати телу девушки.

– Куда ты хочешь, чтобы я ткнул первый раз? – Улыбаясь с сумасшедшим выражением лица, он указал острием на грудь, потом на область живота. – Сюда или сюда? Кивни мне. Или я сам решу, и тогда первый раз ткну тебе в живот.

Он стал повторять страшные движения над телом девушки.

«Только бы не в живот», – пульсировала в голове Насти единственная мысль.

– Сюда? – Шило, пройдя мимо, уткнулось девушке в бедро.

Настя зажмурила глаза и кивнула. Христофоров удивился. Он подумал, что ему показалось, и переспросил. Настя снова кивнула, и в тот же миг почувствовала острую боль от проникновения металлического жала в тело. Она рванулась, но сделала себе еще больней. Поэтому затихла, словно подраненная птица, в неосуществимой надежде, что остальные мучения пройдут мимо. Маньяк, оставив шило торчать в бедре девушки, весь трясясь от возбуждения, встал и отошел от своей жертвы, наслаждаясь видом содеянного.

Брюжалов не спал всю ночь. Совершенно неожиданно для себя немецкий резидент почувствовал, что находится на грани провала. Но ни арест подростковой банды, ни даже срыв двух диверсионных актов, при которых были схвачены его люди, вызвали это ощущение. Центр мог прислать, сколько ему потребуется, групп. Даже убийство Веры, кажется, прошло стороной, и все для него разрешилось как нельзя лучше. Проблема возникла оттуда, откуда он ожидал меньше всего – от собственной дочери. Когда Лена вернулась домой очень поздно, отец стал ей выговаривать за то, что она шатается в комендантский час по небезопасным ленинградским улицам. Дочь рассказала, что задержалась в доме у своей подруги.

– Представляешь, пап, Настя пропала. Ее мама с ног сбилась, вот я и попыталась ее успокоить, – эмоционально передавала она ситуацию в доме Петраковых.

– А если бы тебя кто-нибудь подкараулил на обратном пути? – продолжал сердиться Семен Иванович. – Ты что, не помнишь, что случилось с Верой?

– Так я не одна обратно шла, меня провожали, – попыталась успокоить своего отца девушка.

– И кто же тебя провожал?

– Когда я к Петраковым пришла, у них дома был гость, молодой мужчина по имени Иван. Он с их сыном Славкой откуда-то пришел. Я даже не знаю, может, он с ним работает вместе, – наморщила лобик дочь Брюжалова.

– Иван, говоришь? – оживился Брюжалов. – Вместе с парнем домой пришел?

– Да, а что? – удивилась дочь, увидев неподдельный интерес на лице отца.

– Просто уточняю, – быстро накинул маску равнодушия Семен Иванович, которому стало все ясно.

Брюжалов понял, что если Зарецкий привел заложника, которого ему поручалось ликвидировать, значит, он убрал своего контролера Курпатого. А на такое мог решиться только агент НКВД.

– Вот он-то меня и проводил до самого подъезда, – вывел из раздумий Семена Ивановича голос дочери. – Кстати, когда мы проходили с ним мимо отделения милиции, то видели на стенде «Розыск» фотографию пожилого мужчины, который несколько недель назад приходил к тебе домой.

– Что? – чуть не заорал Брюжалов. – Какого человека?

– Ну, того, про которого я сказала, что у него страшное лицо, а ты ответил, что я преувеличиваю, – испуганно пояснила дочь. – Ты еще сказал, что он с твоей работы.

Брюжалов, конечно, понял, что речь идет о Нецецком.

– И что? – немного успокоившись, спросил он дочь.

– Да ничего. Я бы и не заметила его вовсе, если бы Иван перед стендом не остановился, – оправдывалась дочь, не понимая, в чем ее вина. – Я сама была удивлена.

– Что значит – удивлена? Вы что, обсуждали это с твоим провожатым? – напружинился Брюжалов.

– Я просто сказала, что где-то его видела, – настороженно, боясь вызвать новый приступ необъяснимого гнева, промолвила Лена.

– Скажи мне правду, дочка, ты говорила своему провожатому, что видела человека с фотографии у нас дома? – ледяным голосом спросил отец.

– Да, – еле слышно прошептала дочь, понимая, что допустила непростительную ошибку.

После этой беседы Брюжалов уже не мог уснуть, снова и снова анализируя создавшуюся ситуацию и с каждой минутой обнаруживая все больше неприятных для себя последствий. Ведь если Зарецкий в самом деле агент НКВД, то вскоре Семену Ивановичу начнут задавать вопросы по поводу визита Нецецкого к нему на квартиру. Отговориться, заявив, что не знает этого человека, он не может, так как вопросы будут заданы и его дочери, которая сразу обо всем расскажет. Да и потом, Нецецкий уже обречен. Расклеенные по всему городу его портреты обязательно сделают свое дело, и Деда в скором времени схватят. А старый уголовник, конечно, предаст его, рассчитывая на какое-нибудь снисхождение.

«Значит, у меня нет другого выхода – нужно срочно уходить к своим», – пришел к выводу Брюжалов. От напряженности мыслей с правой стороны его головы стала лихорадочно пульсировать височная жилка.

Решившись на переход через линию фронта, он почувствовал небольшое успокоение и только тогда немного задремал. Утром же первым делом позвонил на продуктовый склад Христофорову и потребовал, чтобы того, когда он явится на работу, срочно направили к нему. Несмотря на это, Христофоров появился в его кабинете лишь к десяти часам. Вид у него был помятый и невыспавшийся, хотя глаза блестели лихорадочным блеском.

– Где Нецецкий? – с ходу поинтересовался Семен Иванович.

– Вчера ночевал у меня в общежитии, – неуверенно произнес Бронислав Петрович. – А сейчас я не знаю, сам я ночевал в другом месте.

– Мне он срочно нужен, найди его и скажи, чтобы ждал меня после обеда напротив моего дома в развалинах кинотеатра, – дал указание Брюжалов. – Да предупреди, чтобы когда пойдет, пусть лицо припрячет, а то его портреты уже по всему городу расклеены. Надо его срочно эвакуировать из города. Тебя, кстати, тоже, готов ехать?

– Мне нездоровится, я вообще хотел бы даже отпроситься с работы, чтобы отлежаться дома, – высказал, к удивлению Семена Ивановича, полное равнодушие к отъезду из города подчиненный.

– Я тоже вынужден уехать, поэтому рекомендую тебе ехать со мной, в противном случае по делу об известном тебе убийстве милиция может заинтересоваться тобой после моего отъезда заново.

– Хорошо, – не стал больше отказываться Христофоров. – Только у меня осталось одно невыполненное дело. Вот доделаю его и к обеду буду в кинотеатре.

Бронислав Петрович вышел из здания горисполкома и направился к общежитию, чтобы передать Деду указание Брюжалова. Он был немного расстроен тем, что срочный отъезд совершенно спутал его планы. Единственное, что его немного радовало, что не надо возвращаться на работу и он сможет пораньше оказаться в своей старой квартире, где осталась измученная жертва, и наконец довершит начатое ночью.

Дед же, проснувшись и не обнаружив Христофорова, вначале сильно испугался. Даже хотел уйти, опасаясь, что в комнату в любой момент могут нагрянуть легавые. Однако чуть поразмыслив, он решил довериться своей интуиции и остаться в общежитии. Все же риск, связанный с его выходом средь белого дня на улицу, несопоставимо выше, нежели тот, что Христофоров арестован и выдаст его местонахождение. Вскоре терпение Нецецкого было вознаграждено – вернулся подельник.

– Наконец-то и мне фарт вышел! Ну, теперь все будет в ажуре, – услышав от приятеля об эвакуации, он не смог сдержать своей радости.

Потом, увидев озабоченное лицо Христофорова, удивился. И поинтересовался, почему тот такой «прибабахнутый».

– Дело есть незавершенное, – пояснил напарник.

– Какие теперь могут быть дела? У нас сейчас только важно – валить отсюда побыстрее, – покачал головой Дед.

Утром Иван, который переночевал в квартире Петраковых, собрался отправиться на поиски Насти, но неожиданно в квартиру пришли работники милиции и арестовали Славку. Правда, они сделали все весьма корректно, поскольку, видимо, не обошлось без инструкций Приматова, но, тем не менее, это вызвало шок не только у парня, но и у всех остальных, включая Ивана. Специально, чтобы смягчить душевную рану, провести арест поручили знакомому семьи – Виктору Солудеву, который чувствовал себя не в своей тарелке и все больше оправдывался.

– Нашему начальству надо со Славкой поговорить, все же он был заложником. Ну и там про другие дела его расспросить, – с трудом подыскивал он объяснения.

Лариса, которая понимала, что происходит, боялась хоть на минуту терять из виду вновь обретенного сына и страшно переживала, хватаясь за сердце.

– Парню бы немного прийти в себя, – вставил свое слово Иван, – несколько дней без еды и питья ведь был.

– Ты, Зарецкий, не беспокойся, я сам лично прослежу на первых порах, чтобы у сына моего друга было все в порядке, – пообещал Солудев.

Славка же на удивление спокойно отнесся к аресту. Видимо, у него было время, и он уже не раз прокручивал эту ситуацию в голове. Поэтому быстро собрался и вышел.

– Не думал, что мне придется с такими делами в ваш дом входить, – досадливо поморщился, пятясь за ним к дверям, Солудев, пытаясь таким образом еще раз попросить прощения.

– Постой! – окликнул его Зарецкий, когда тот уже стоял на пороге. Ивану вспомнился разговор Курпатого с Кощеем. – Майор Петраков сидит за убийство лейтенанта милиции, инспектора по малолеткам?

– Да, – подтвердил Солудев.

– Ну так, может, его освободят, если узнают, что тот был изменником Родины и на немцев работал? – спросил Зарецкий.

– А у тебя есть доказательства? – оживился Солудев, войдя опять в комнату.

– Его все малолетки знают, он даже с ними листовки расклеивал, – продолжил выдавать обнадеживающую информацию Иван.

– Так это меняет дело! – подбежал к Цыгану Солудев и, крепко схватив его за руку, затряс что было сил. – Так мы его враз из кутузки вытащим! Ладно, пойду я, еще и Славку нашего обрадую, это его немного поддержит, – выдохнул Виктор Солудев, сбегая по ступенькам к машине с арестованным Петраковым-младшим.

После ухода Солудева Иван отправился наконец на поиски Насти. Для начала зашел в местный отдел милиции, но там о ней не было никакой информации. При выходе на улицу он опять уткнулся взглядом в портрет ненавистного Нецецкого и вдруг вспомнил вчерашний разговор с подругой Насти, которая проговорилась о том, что видела старого уголовника в их доме.

«Надо было сказать Приматову», – завертелась в его голове мысль. Но потом он даже обрадовался, что не успел этого сделать, поскольку теперь сам сможет последить за той квартирой и, быть может, выследит-таки Деда. Зарецкий был почти уверен, что исчезновение Насти так или иначе связано со старым уголовником. Запустив руку в карман пальто, Иван с удовлетворением нащупал рукоять револьвера Курпатого, в котором оставалось два неиспользованных патрона.

Вскоре он был на месте. Оглядевшись, приметил наполовину разбомбленный дом, на первом этаже которого раньше был кинотеатр. Он располагался как раз напротив подъезда, в котором жила Лена со своей семьей, поэтому Цыган поспешил занять наблюдательный пост именно там. Здание было огорожено железными листами, один из которых был заметно отогнут. Этой лазейкой Иван и воспользовался, пробираясь к зданию. Зайдя в фойе кинотеатра, где не хватало одной из стен, он решил подняться этажом выше и прошел по лестнице на второй этаж. Обходя пустые комнаты, обнаружил в одной окна, которые выходили во двор, «буржуйку», сколоченные топчаны, грязную посуду и некоторые другие вещи, которые свидетельствовали о том, что здесь кто-то живет. Постояв там немного, Зарецкий решил подняться еще выше, на третий, а там выбрал какой-то кабинет, окно которого было напротив нужного подъезда. Обнаружив толстую подшивку бухгалтерских ведомостей, уселся на нее и приготовился ждать. Вскоре Иван увидел, как в знакомый лаз один за другим пролезают три человеческие фигуры.

«Хозяева», – подумал Цыган, вспомнив о найденной «жилой» комнате.

– Надо было топорик взять с собой, – донесся до него голос одного из пришедших людей. Голос был мужской.

– Иди и бери поскорее, а то пока мы ходить будем, там все уже уберут, – раздался второй, женский голос.

– Мам, а мы есть сегодня будем или нет? – прозвучал требовательный голос молодого человека, судя по обращению, сына говорившей женщины.

– Будем, если твой отец не станет копаться, – раздраженно откликнулась мать.

Осторожно, чтобы не выдать своего присутствия, Иван вышел из комнаты на лестничную площадку. Аккуратно выглянув сквозь перила, увидел мужчину в ватнике и кроличьей шапке, который поднялся на второй этаж и быстро вернулся обратно с топором в руках. Заправив топор за пояс и накрыв его ватником, мужчина торопливо спустился вниз, и троица юркнула в лаз забора. Цыган вернулся на свой наблюдательный пост. Через короткое время к подъезду подъехала машина ленгорисполкома, из которой вышел представительного вида человек в каракулевом «пирожке» и с кожаным портфелем. «Наверное, это и есть Семен Иванович Брюжалов, отец Настиной подруги», – решил для себя Иван, настраиваясь на какое-нибудь развитие событий.

Прошло полчаса, а ничего не происходило. Минул еще час. Иван стал замерзать и был вынужден встать и походить по комнате. Он уже начинал подумывать, что зря пришел сюда, как вдруг снова услышал звук отгибаемого железного листа в заборе. Выглянув из окна, Иван увидел, как в образовавшийся лаз просачивается человек в овчинном тулупе, на голове которого была солдатская шапка с опущенными ушами. Лица мужчины он не успел разглядеть, поскольку тот быстро юркнул в кинотеатр. Прислушиваясь к шагам нового визитера, который стал подниматься наверх, Зарецкий вышел на лестницу, чтобы в случае чего подняться выше, но этого не понадобилось. Вошедший мужчина прошел на второй этаж и, видимо, зашел в обжитую комнату. «Может, он один из жильцов», – подумал и немного успокоился Цыган, вернувшийся к своему наблюдению.

Между тем из подъезда появился мужчина в каракулевом «пирожке» и, подойдя к водителю, что-то ему сказал. Водитель вышел из машины и побрел пешком прочь. «Интересно», – отреагировал Цыган, наблюдая, как мужчина с портфелем сел вместо водителя и тронул машину с места.

Автомобиль исчез из поля зрения, но тут же появился снова, с другой стороны улицы, видимо, совершив разворот, и затормозил как раз напротив лаза в ограждении. Мужчина вышел из-за руля и стал отгибать железный лист. В тот же момент послышался шум на втором этаже, где находился человек в овчинном тулупе. Цыган почувствовал нарастающее напряжение и на всякий случай засунул руку в карман пальто, обхватив рукоять револьвера. Мужчина со второго этажа вышел на лестничную клетку навстречу тому, что подъехал на машине.

– Ты здесь один? – услышал Цыган голос вошедшего с улицы.

– Да, – откликнулся второй голос, заставивший Ваньку Зарецкого вздрогнуть от неожиданности. Это был голос Нецецкого!

– А где Христофоров? Он же должен быть с тобой? – недовольно произнес Брюжалов.

– Я ему не пастух, – так же резко ответил Дед. – У этого вольтанутого свои интересы, и, похоже, козырнее наших, раз не пришел.

«Христофоров? – с удивлением отметил про себя Зарецкий. – Вся сволота собралась вместе». В душе Ивана поднялся вихрь чувств – ненависть к старому вору и непреодолимое желание мести. Мести сейчас и немедленно. Зарецкий вытащил револьвер и стал медленно подходить поближе, чтобы взять старого уголовника на мушку.

– А там что? – Семен Иванович кивнул на комнаты, оставшиеся за спиной Нецецкого, и двинулся в том направлении.

– Там берлога чья-то намастырена, – пояснил недовольный Нецецкий. – Только чего нам там делать? Не пора ли валить?

– Надо подождать немного Христофорова, – безапелляционно заявил Брюжалов.

С третьего этажа Иван, перегнувшись через перила, на долю секунды увидел лицо ненавистного Деда и даже успел поймать его голову на прицел, но, помня об оставшихся всего двух патронах и боясь случайного промаха, спустить курок не рискнул. Он хотел играть наверняка, поэтому стал спускаться на второй этаж. А Брюжалов с Нецецким зашли в комнату с печкой.

– Фу, что за вонь! Словно в морг зашли, – с трудом выдержал тяжелый запах в помещении Семен Иванович.

– Может, фанеру из окон выставить, чтобы свежего воздуха впустить? – предложил Нецецкий. – Долго будем Сверчка ждать?

– Да, пожалуй, неплохо бы здесь проветрить, – кивнул Брюжалов, запуская руку во внутренний карман пальто, где у него лежал небольшой бельгийский браунинг.

Христофоров почти бегом возвращался в свою квартиру, где оставил связанную Анастасию. Предложение Брюжалова об эвакуации не сильно его обрадовало. Наоборот, оно его даже несколько обескуражило. Бронислав Петрович за короткое время работы на продуктовом складе настолько привык к новому образу жизни, что не хотел его менять. Еще бы! Теперь у него была сытая, спокойная жизнь, а кроме того, имея в распоряжении такое количество продовольствия, он чувствовал себя чуть ли не Богом, способным вершить человеческие судьбы. Его нечеловеческая страсть, развившаяся последнее время в голодном и холодном городе, также привязывала его к Ленинграду. Хистофоров прекрасно понимал, что таких возможностей безнаказанно заниматься кровавым делом, какие были здесь, уже нигде не будет. В том количестве смертей, которые ежедневно происходили в блокадном городе от голода и бомбежек, тела его жертв оставались незаметными, затерявшись в огромной, страшной массе, и эта безнаказанность могла продолжаться еще долгое время. Именно поэтому Бронислав Петрович решил не эвакуироваться. И от принятого решения теперь испытывал огромное облегчение и радость. Сгорая от нетерпения, он быстро поднялся в свою квартиру и сразу ощутил, что по мере приближения к комнате с пленницей вновь перерождается. Война и все, что с нею было связано, уходит куда-то за горизонт, уступая на первом плане место ощущениям, связанным с предстоящим кровавым действом.

…Анастасия очнулась от холода и сразу же испытала огромное разочарование от того, что это был не сон. Она продолжала лежать в квартире Христофорова, связанная по рукам и ногам, с кляпом во рту. Ужасно болели бедра и плечи, в которые неоднократно втыкал сапожное шило ужасный нелюдь. Девушка понимала, что бывший оперный певец совершенно тронулся рассудком, но от этого ей становилось еще безысходней, поскольку пропадала последняя надежда, что мучитель придет в себя. Настя подумала о своем неродившемся ребеночке, который у нее в животе испытывает такие же страшные мучения, как и она. Только наличие плода заставляло девушку держать себя в руках и проявлять хладнокровие. Страх не за свою, но за эту, еще не развившуюся до конца, жизнь толкал ее на мученический подвиг. Девушка была готова принять и терпеть все физические страдания, лишь бы избежать нанесения удара в самое незащищенное место. Настя попыталась развязаться, напрягшись, из последних сил рванув руками. Напрасно. Узлы были крепкими.

«Сколько я здесь пробыла? – подумалось девушке. – Может, меня уже ищет милиция?»

Она старалась не смотреть на ту часть постели, где оставались разложенными страшные инструменты, превращенные маньяком в орудия пыток. Верить в то, что ее уже ищут, было приятней, чем погружаться в отчаяние, и девушка стала представлять, как спустя немного времени распахнется дверь и войдет ее отец. Нет, нет, не так… Вспомнив, что отец арестован, она представила, что в дверь вместо него входит ее муж. Сергей рвет на ней все путы, берет на руки и выносит из кошмарной квартиры.

Приятные мысли прервал звук хлопнувшей парадной двери. Затем послышались шаги, и они приближались. Наконец открылась входная дверь в квартиру. В голове девушки началось смятение. «Это маньяк, он возвращается», – лихорадочно закружились в голове страшные мысли. Одновременно со щелчком открывшейся двери в спальню Настя закрыла глаза, притворившись, что находится без сознания.

Христофоров быстро подошел к девушке и положил свою холодную, липкую руку ей на лоб. Убедившись, что девушка жива, он успокоился.

– Просыпайся, – толкнул он ее рукой в бок, с нетерпением ожидая начала прерванных истязаний.

Анастасия не стала открывать глаз. Ее бледное лицо подтолкнуло Бронислава Петровича к мысли, что она, возможно, без сознания. Это моментально вывело его из себя. Он наклонился и, внимательно всматриваясь в лицо жертвы, стал хлестать ладонями по ее щекам. Анастасия собрала всю свою выдержку и силу воли, чтобы не выдать своего состояния, продолжая притворяться бессознательной. Христофоров неожиданно перестал бить ее и, отпрянув, заново оглядел Анастасию. Его удивило ее состояние. Но вместе с удивлением к нему пришло и обычное сексуальное желание. Вот именно сейчас, когда она без сознания, в беспомощном состоянии. Не теряя времени, он стал распутывать узлы на ногах девушки.

Не понимая, что происходит, Анастасия еле удержалась, чтобы не открыть глаза. Ощутив, что маньяк начал развязывать ее, она сначала обрадовалась, поскольку решила, что Христофоров обеспокоился ее состоянием и решил облегчить ее положение. Но как только путы были развязаны, маньяк стал пытаться снять с девушки нижнее белье. Ощутив его первые недвусмысленные движения, Настя моментально «пришла в себя» и что было силы оттолкнула мужчину ногой.

– Очухалась, – разочарованно констатировал тот, сразу прекратив свои действия. – Ну и напрасно, такая ты мне для этого не нужна. Такая ты мне нужна для другого.

Он кивнул на разложенный инструмент, поясняя, что имел в виду. Решив, что она хочет ему что-то сказать, бывший певец вытащил кляп у нее изо рта. Но Анастасия молчала.

– Вот если бы ты была бы такая молчаливая в тот раз, когда мылась у меня в ванной… – снова напомнил Христофоров ее визит к нему на квартиру после театральной премьеры в начале войны.

Настя безмолвствовала. И тогда Бронислав Петрович снова стал связывать ей ноги.

– Бронислав Петрович, отпустите меня, я никому не скажу, что здесь произошло! – взмолилась девушка, понимая, к чему приведут эти приготовления.

– Конечно, не скажешь. Ты скоро вообще навсегда замолчишь, станешь хорошей и покладистой девочкой, – ухмыльнулся Христофоров. – И уже не будешь брыкаться, когда я снова решу с тобой совокупиться. А знаешь, почему?

Он связал ей ноги и теперь держал в руке кляп, чтобы после Настиного ответа опять его засунуть.

– Не надо! Побойтесь Бога! – оцепенела от страха девушка.

– Правильно, потому, что будешь мертвой. – С этими словами маньяк стал возиться с кляпом.

Настя принялась мотать головой, но мужчина вдавил ее голову в кровать и без труда справился со своей задачей.

Допросив Кощея и членов его банды, Солудев получил исчерпывающие доказательства того, что убитый Петраковым инспектор был предателем, работавшим на немцев. Написав рапорт, где подробно изложил все обстоятельства, он отправился к начальству. После его доклада заместитель начальника управления Огурцов, не мешкая ни минуты, отправился к комиссару, а выйдя вскоре из его кабинета, передал поджидавшему Солудеву его рапорт с собственноручной отметкой начальника управления об освобождении майора Петракова из-под стражи.

– Ты только ему про детей как-нибудь покорректнее скажи, – предупредил он Солудева, – а то его кондратий хватит сразу. Потяни немного, постепенно выдавай, сначала про сына, потом издалека про дочь.

– Хорошо, попробую, – озадачился Солудев.

Однако первые слова Петракова, когда его привели из камеры в караульное помещение, были о сыне:

– Что со Славкой?

– Все в порядке, – поспешил успокоить его приятель, – он спасен и сейчас в безопасности.

– Слава богу. – У Петракова подкосились ноги, и он уселся в караульном помещении, не в состоянии некоторое время даже встать.

Придя в себя, они с Виктором поднялись в отдел и расположились в кабинете Солудева, всю дорогу пройдя молча, каждый в силу своих причин. Майор Петраков продолжал радоваться спасению сына и уже начинал прикидывать в голове слова, которые ему скажет. А майор Солудев молчал, выполняя прежде всего инструкцию Огурцова, который наказывал выдавать информацию постепенно.

Налив приятелю крепкого чая, Солудев придвинул ему сахар и галеты.

– Давай подкрепись немного.

– Неужто, кроме чая, больше нечего налить? – усмехнулся Петраков.

– И в самом деле, чего это я? – взмахнул руками Виктор и исправил свою ошибку, достав из железного сейфа флягу с медицинским спиртом.

– За победу! – чокнулся с ним Петраков, все еще до конца не понимая, почему его освободили, но зная самое главное – его сын жив.

– За твое освобождение! – чокнулся с другом Солудев.

– Сын где сейчас, дома? – продолжал интересоваться Славкой отец.

Виктор ушел от прямого ответа и, чтобы не форсировать события, сначала назвал причину освобождения.

– Повезло, – улыбнулся Петраков. – Я и не надеялся, что дознаются о попытке моей вербовки этим лейтенантом.

– Цыган выручил. Если бы не он, ты бы до сих пор сидел бы под арестом, – пояснил ему приятель.

– А этот-то каким образом здесь оказался? – нахмурился Петраков, чье настроение в один миг стало хуже некуда.

– Так он и Славку твоего спас. Зарецкий ведь в диверсионную группу внедрен был, – продолжал удивлять друга Виктор.

– Славку? – эхом повторил майор, погрузившись в налетевший рой мыслей.

– Парень сейчас под арестом, он все же в банду входил, – перешел наконец к главному Солудев.

– Да, да, – посмотрев внимательно на приятеля, словно перепроверяя сказанное, закивал Петраков.

Солудев налил еще немного спирта.

– Мне надо домой, – вышел из задумчивости Петраков. – Машину дашь?

– Конечно, – чокнулся с ним Солудев, выпивая спирт и собираясь с духом, чтобы сообщить Петракову о пропаже Анастасии.

– Как там остальные мои? Все здоровы? – поднялся со стула Петраков, интересуясь больше для проформы, уверенный, что все нормально.

Солудев, подбирая слова, стал рассказывать Петракову о событиях, связанных с исчезновением Насти, и Петраков опустился назад на стул.

– Опять Цыган мне несчастье принес, – вылил свое отчаяние на Зарецкого Петраков. – Как только он появляется, у дочери начинаются проблемы.

– Он-то при чем? Настя исчезла до его прихода, – изумился Солудев.

Город опять начали бомбить. Правда, где-то далеко, но от разрывов авиабомб здание кинотеатра сотрясалось. Нецецкий ухватил край листа, которым было заколочено окно, и рванул его на себя. Но вместо ожидаемого треска фанеры услышал звук выстрела и почувствовал резкую боль в правой лопатке. Он отпрянул от окна и развернулся лицом к Брюжалову. У того в руке был пистолет.

– Ты что, фраер, творишь? – Нецецкий хотел вырвать у него из рук оружие, но второй выстрел, в живот, отбросил его назад и опрокинул на пол.

Зарецкий, стоявший почти на пороге комнаты, в которую зашли эти двое, когда услышал первый выстрел, инстинктивно отскочил на несколько метров в сторону, держа наготове свой револьвер. После крика Нецецкого и второго выстрела он понял, что происходит внутри, и стал ждать развязки.

Дед, лежащий на полу, скривился от острой боли, зажимая рукой рану.

– Все, амбец. – Нецецкий усмехнулся, поднимая взгляд на Брюжалова. – Чем я тебе, гнида, помешал?

– Я ничего против тебя не имею, просто изображением твоей физиономии обклеен весь город, – спокойно разъяснил Семен Иванович. – Я бы с тобой не прошел эвакуационный контроль на Ладоге.

Брюжалов стал медленно приближаться к Нецецкому, намереваясь добить его. Дед, державший руку на животе, перевернулся на бок и скрытым от Брюжалова движением засунул руку в карман тулупа.

Бах! Бах! – слились в единый два выстрела.

Нецецкий выстрелил прямо через карман тулупа и попал стоящему над ним Брюжалову в грудь. И тот, выстрелив одновременно, со всего размаху завалился назад. Пуля из браунинга исполкомовского работника прошла сквозь ключицу уголовника и вышла наружу, не ускорив существенно приближение его смерти.

– Ха, – выдохнул радостно Нецецкий, преодолевая страшную боль и доставая револьвер из кармана. – Ваши не пляшут, Семен Иванович. Сейчас я тебе помогу.

Брюжалов, лежащий в трех метрах от него, не мог пошевелиться, так как пуля, вошедшая в его грудь, пробила легкое и застряла в одном из грудных позвонков, начисто парализовав. Он попытался что-то сказать, но вместо звука из его горла пошла густая темная кровь.

Видя, что противник пребывает в худшем состоянии, чем он сам, и больше не представляет для него никакой опасности, Нецецкий, казалось, обрел дополнительные силы. Он поднял револьвер выше, старательно прицеливаясь в голову Брюжалова. Но силы его оставили, и револьвер сначала заходил ходуном, а потом и вовсе выпал из руки на пол. Зарецкий, услышав этот звук, взвел курок и влетел в комнату, выбив дверь ногой. Первым делом он подскочил к Нецецкому и отбросил лежащий рядом с его рукой револьвер. Затем подошел к Брюжалову и, разжав его пальцы, вытащил браунинг. Мужчина, пускающий изо рта кровавые пузыри, мог только глазами сопровождать действия появившегося Зарецкого.

– Познакомьтесь, господин Брюжалов, или как вас там – Ганс, Фриц… – пережив короткий шок от появления Ивана, начал ерничать Дед, – перед вами тот самый Цыган, который остался живым благодаря вашим тупым немецким военным, которые не слушали старого вора.

Иван повернулся к Нецецкому, соображая, что ему делать.

– Ванечка, вовремя ты поспел. Я всегда говорил, что ты фартовый малый, – продолжил скрипеть голос Нецецкого. – Теперь сможешь отыграться на мне, благо я, как решето, валяюсь тут без всякого сопротивления.

– Где Анастасия? – наклонился над ним Зарецкий.

– Это кто такая? – прикинулся непонимающим Нецецкий.

– Где дочь Петракова, я тебя спрашиваю! – почти вышел из себя Иван.

– А я почем знаю? Девка твоя, я ей не пастух, – скривился то ли от боли, то ли от злости старый вор.

Иван приставил дуло револьвера к его голове.

– Давай, стреляй, нет мочи терпеть, – застонал уголовник, которому быстрая смерть не казалось такой уж страшной.

Зарецкий понял, что старый вор хочет, чтобы он его убил и тем самым избавил от страданий. И поэтому, наоборот, убрал револьвер от его головы.

– Значит, не скажешь?

– Нет! – крикнул Дед. – Она скоро сдохнет. Но сначала ее изнасилуют, а потом будут медленно резать на куски.

– Хочешь, чтобы я облегчил твою участь, скажи, где Настя, – стараясь не терять самообладания, предложил сделку Иван.

Вор на мгновение задумался, словно взвешивал на весах свою ненависть к Цыгану и объявшую его тело боль.

– Нет, – выдавил он, попытавшись засмеяться, но лицо его накрыла гримаса.

Посмотрев на второго, еще подававшего признаки жизни, Иван направился к выходу.

– Цыган! – почти просительно окликнул его Дед.

– Скажешь? – обернулся в дверях Иван.

На лице уголовника вновь отразилась борьба, но потом он только плотнее сжал зубы, показывая тем самым свой выбор. Зарецкий вышел из комнаты и, спустившись на улицу, пролез через лаз наружу.

После его ухода старый вор быстро пожалел, что отказался от предложенной сделки. Боль в животе стала такой нестерпимой, что он начал стонать и наконец потерял сознание. Придя в себя, Дед заново окунулся в страдания, но спустя несколько минут опять, от болевого шока, ушел в забытье. Так и продолжалось. Приходя в себя, он мучился и ждал очередного обморока, чтобы передохнуть от боли, съедающей остатки его сознания. В очередной раз, когда Дед пришел в сознание, он отчетливо услышал голоса и шум шагов. «Цыган решил вернуться! – обрадовался измученный вор, словно ему предстояла встреча с самым близким человеком на свете. – Хрен бы с ним, расскажу про его девку, лишь бы все побыстрее закончилось». Дед даже немного подсобрался и постарался, несмотря на жуткую боль, принять более приличную позу. «Я еще пущу форса ему в глаза, он меня на цирлах не увидит», – подначивал он себя из последних сил.

Дверь открылась, и показалась голова мужчины в кроличьей шапке. Обведя комнату глазами, он внимательно посмотрел на полумертвого Брюжалова и задержал взгляд на раненом Нецецком. Дед заметил, как менялось выражение его лица – от удивления до какого-то странного выражения, похожего на радость.

– Клавка, давайте сюда, у нас такие гости! – позвал мужичок кого-то, входя в комнату.

На нем был ватник и валенки с галошами. Следом за ним в комнату вошли женщина и подросток.

«Странная семейка, – подумалось Нецецкому. – Что, у них квартиры нет, раз они здесь себе жилье соорудили?»

– Хорошо, что вы пришли, – первым обратился к ним старый вор. – Нам бы доктора…

Ему не ответили. Все трое внимательно осматривали окровавленных мужчин и переглядывались между собой, обмениваясь непонятными улыбками.

– Чего скалитесь? Я же говорю, нам в больницу нужно, – разозлился Дед, собрав последние силы.

Мужчина подошел к Брюжалову и положил руку на сонную артерию.

– Живой еще, – констатировал он.

«Что же, хоть такую заботу проявил», – остыл немного раненый уголовник.

Женщина тоже подошла к Брюжалову, но вместо помощи стала обшаривать его карманы. С удовлетворенным видом закивала головой, когда вытащила у него из-за пазухи портмоне и золотые карманные часы.

– Я тебе говорила, что нам должно наконец повезти, – бросила она косой взгляд на мужчину, явно указывая на какой-то его промах.

– Хороший сегодня день, – опустился на корточки рядом с Нецецким мужчина, внимательно разглядывая его с ног до головы, не обращая внимания на сказанное женщиной. – Утром были на Невской набережной, а там тело женщины лежит на сходнях к проруби, и вокруг людишки с ножичками и топориками – тюк-тюк, тюк-тюк… Но мы-то из дома вышли, топор здесь оставили. Пока за ним сюда бегали, на набережную опоздали. А вернулись – тут вы лежите, словно нам в подарок. Мы-то беженцы. Работы нет, карточки у сынка у булочной вырвали, ограбили, одним словом. Помирать было с голодухи начали. Потом передумали. Ходим по городу, покойничков промышляем. Найдем, сердечного, чуть от него позаимствуем – и сюда. Печку разожжем, поедим мяска, голод на пару деньков и отпустит. Так, думаем, до выдачи следующих карточек и дотянем.

Его монолог был прерван приходом сына, который быстро разжег печку и теперь ожидал от отца дальнейших указаний.

– Ну, ладно, ты поживи пока, мил человек, – поднялся от оцепеневшего Нецецкого мужичок и, достав из-за пазухи топор, обернулся к Брюжалову.

Семен Иванович, все время находившийся в полном сознании, но бывший не в состоянии этого показать в силу парализации, попытался что-то сказать, но в очередной раз у него изо рта только черная кровь хлынула. И вслед за тем на его голову, словно на деревянное полено, опустился топор. Раздался характерный звук. Дед, к которому убийца стоял спиной, мог видеть только ноги Семена Ивановича, но и по тому, как они забились в конвульсиях, он понял, что с ним покончено. После этого в его душу прокрался леденящий страх. Ему не было страшно погибнуть от рук Цыгана, но сейчас весь его организм стал роптать против вот такой кончины. Страх быть зарубленным, как скот на бойне, а затем съеденным сковал мозг вора, полностью парализуя его волю.

– Ну что, пора и тебя порешить? – совершенно неожиданно для него прозвучал голос главы дьявольского семейства.

Нецецкий вздрогнул от испуга и обмочился. Глава семьи, раскрасневшийся от тепла и запаха крови, подошел к нему с топором с налипшими к нему волосами Брюжалова. Дед попытался помолиться Господу, да на память не пришла ни одна молитва. Тогда он предпринял отчаянную попытку освободиться от переполнявшего его страха и вспомнить, как зовут Сына Божьего, обратившись к Нему за помощью. Но у него ничего не получалось, словно кто-то невидимый мешал ему и отводил святые имена от его сознания. Вместо них на ум шли одни ругательства. «Черт, черт…» – злился старый уголовник, что не может скинуть оцепенение, накрывшее его разум.

Последним ощущением Нецецкого перед тем, как стальное топорище раскроило ему череп, был страх. Но не страх потери жизни, смерти, а страх того, что последует за этим.

Зарецкому не нужно было признание Деда. Услышав, что они ждут Христофорова, Ивана словно подбросило на месте. Как же он мог забыть про мерзавца, один раз уже покушавшегося на Анастасию? Даже опоздание Бронислава Петровича на встречу с Дедом говорило о том, что он занят сейчас чем-то более для себя важным. Иван вспомнил недавний рассказ сокурсницы Насти о зверском убийстве их общей подруги и об участившихся убийствах молоденьких девушек.

«Ну конечно, как же я сразу не догадался? Она же сказала, что девушку убили в доме работников искусств, а там проживал Христофоров», – ужаснулся таким совпадениям Зарецкий.

Цыган уже не сомневался, где его любимая. И ему стало очень страшно.

«Главное – успеть!» – пульсировала единственная мысль, а ноги сами по себе ускорили ход, переходя на бег.

…Христофоров с удовлетворением смотрел на свою трепыхающуюся жертву, стараясь заглянуть в ее глаза, полные отчаяния и страха. Шило в его руке, снова, словно школьная указка, начало свое страшно путешествие по телу девушки, готовое в любой момент проткнуть мягкую плоть. Он уже не спрашивал ее, куда нанести удар, и от этого Насте было еще хуже. Каждый раз, когда острый конец шила утыкался вблизи живота, вызывая предупреждающее покалывание, Настя начинала усердно молиться Богородице, прося у нее помощи для нерожденного ребенка. Маньяк, видя, что девушка боится именно этого, все чаще возвращал сюда свою руку, каждый раз испытывая от ее состояния нездоровое удовольствие.

А Иван уже подбегал к дому. У входа в арку он был вынужден остановиться и перевести дух, чтобы своим громким, свистящим дыханием не выдать себя на подходе к квартире Христофорова. Наконец тихонько, стараясь даже, чтобы не скрипел песок под ногами, подошел к квартире Христофорова и приложил ухо, стараясь услышать, что происходит внутри. Ничего не услышав, нажал плечом, но дверь была заперта. Достав перочинный ножик, Зарецкий стал ковырять замок, но вскоре понял, что дверь закрыта изнутри на засов. В голове сразу смешались несколько противоречивых чувств. С одной стороны, радость, что Анастасия там, с другой стороны, страх за нее. Он отказался от мысли ломиться в дверь, ведь так можно навредить любимой, если она там вместе с преступником, который способен моментально лишить ее жизни. Погрузившись в раздумья, Иван тихо вышел на улицу, ища оптимальное решение.

…Шило воткнулось в левое плечо над ключицей, совсем рядом с шеей. Настя зашлась в крике, звук которого поглотил кляп во рту. Нелюдь отошел от кровати, в очередной раз наблюдая за извивающимся от боли телом девушки. Он уже в который раз оставлял шило в ее теле. Такая картина – с торчащим орудием пытки – возбуждала его особенно. Неожиданно ему послышался какой-то звук, словно кто-то скребется. «Крысы», – подумал мужчина и перестал обращать на это внимание. Он не захотел отрываться от своего занятия.

Сейчас Христофоров, подойдя к инструментам, взял в руки сапожный нож и на театральный манер сообщил девушке, находившейся уже между жизнью и смертью:

– Пора сменить реквизит.

Анастасия поняла, что ее кончина неминуема. Собрав все оставшиеся силы, она стала читать молитву, прося Господа избавить ее от страданий.

– Что тебе отрезать, а? Ушки или, может, более интимные места? – смахивая со лба пот, пересохшими от возбуждения губами спросил маньяк, приближаясь к жертве.

Настя почувствовала гнилой запах из его рта, а потом в ее глазах померк свет, и она провалилась в глубокую черную пропасть.

– Черт! – выругался Христофоров, видя, что голова девушки безвольно склонилась к плечу. – Не смей раньше времени умирать!

Он попытался прощупать ее пульс, но он не обнаруживался. «Сдохла, тварь, – разочарованно констатировал маньяк. – И зачем я столько время тянул, игрался, как кошка с мышкой. Нельзя же было забывать о слабости ее организма».

Сев рядом с телом, он вытащил из плеча девушки до сих пор торчавшее в нем шило. Потом развязал повязку на ее лице и выковырял кляп. Тело было еще теплым, и мужчина почувствовал нарастающее возбуждение. «Я же тебе обещал, что ты будешь моей после смерти», – вспомнил он свое обещание, данное убитой.

Где-то рядом шла авиационная бомбежка, взрывы от которой неуклонно приближались к его дому, но маньяк, подхваченный волной животного желания, не обращал внимания на надвигающуюся опасность. Перевернув девушку на спину, он перерезал сапожным ножом путы на ее руках и ногах, а потом стал задирать юбку. В этот момент совсем рядом с домом раздался взрыв авиабомбы, и в соседней комнате послышался звон разбитого стекла. Маньяк на секунду вздрогнул телом, но возбуждение его было настолько велико, что он, словно под гипнозом, продолжал идти к своей маниакальной цели. Находясь уже в полузабытье, он, к своему удивлению, неожиданно почувствовал, как чьи-то руки оторвали его от тела девушки и, приподняв над полом, ударили о шкаф, лицом прямо во встроенное в его дверцу зеркало. Христофоров, словно в замедленной съемке, с удивлением видел приближающееся к себе свое собственное лицо, затем раздался звук разбитого стекла. Боль от порезов обожгла его, и он, придя в себя, предпринял отчаянную попытку сопротивления той силе, которая отшвырнула его от бездыханной жертвы.

А той силой был Иван Зарецкий. Забравшись по пожарной лестнице, он влетел в комнату одновременно со взрывом авиабомбы, раздавшимся настолько близко, что ударная волна подпихнула его в спину. Стараясь не мешкать, Цыган выбежал из пустой гостиной, наугад рванул дверь спальни и увидел спину мужчины, склонившегося над женским телом, лежащим лицом вниз. Находясь в состоянии, близком к аффекту, не пытаясь идентифицировать находящихся в комнате, он схватил мужчину и, рванув на себя, швырнул в противоположную сторону, где стоял зеркальный шкаф. Затем поднял мужчину и, несмотря на то что лицо его было сильно разбито, сразу узнал в нем Христофорова. Иван, держа одной рукой его за шиворот, другой, несмотря на попытки Христофорова сопротивляться, принялся наносить удары по ненавистному лицу маньяка, превращая в кровавое месиво. Только почувствовав, что тело обмякло, он отшвырнул его и бросился к Анастасии. Перевернув девушку, он стал ее трясти, пытаясь привести в чувство, но ничто не помогало.

Вдруг Зарецкий краем глаза увидел, как к нему метнулся пришедший в сознание Христофоров, в руке которого сверкнуло лезвие сапожного ножа. Цыган вовремя подставил руку, в противном случае нож вонзился бы ему в шею. Ногой он подсек противника и выбил нож из руки Христофорова. А тот попытался зубами впиться в Цыгана. В тот же момент до Цыгана донесся нарастающий звук падающей бомбы, и весь дом содрогнулся от сильного взрыва. Раздался страшный грохот, и Иван почувствовал, как в соседней комнате стала обрушиваться стена. Сверху ему на голову посыпались куски штукатурки и цемента, деревянные балки. Затем, по цепной реакции, комната накренилась, и зеркальный шкаф, распахнув свои дверцы, рухнул прямо на кровать, накрыв собой тело Анастасии. Иван попытался встать, чтобы достать из-под него тело девушки, но пол стал под его ногами проваливаться, и он вместе с Христофоровым рухнул вниз.

…Бомбежка прекратилась, и Солудев собрался отвезти освобожденного товарища домой. Они поднялись из бомбоубежища и направились к выходу из управления. Алексей Петраков услышал сводку по авианалету, уже находясь с Виктором Солудевым в дежурной части управления, и его словно что-то кольнуло между ребер.

– Постой, какие дома разбомбили? – попросил он дежурного повторить список пострадавших от авианалета зданий.

Тот, среди прочих, назвал знакомый майору адрес.

– Это же дом театральных деятелей, где было совершено убийство Настиной подруги, – отреагировал Петраков.

– И что? – не понял Виктор.

– Поехали туда, – приказным тоном откликнулся Алексей Матвеевич.

– Что нам там делать? Туда пожарные расчеты и «Скорая» выехали, – пожал плечами Солудев, но не стал перечить старшему товарищу.

Дом был обрушен частично. На месте уже кипела работа, из-под завалов вытаскивали немногочисленные трупы. В основном старых и больные жильцов дома, у которых уже не было сил спуститься в бомбоубежище. Но были спасены и живые.

– Алексей Матвеевич! Смотрите! – позвал Петракова Солудев, указывая рукой на фигуру ободранного человека, который сидел перед грудой кирпича, обхватив голову руками.

Рядом с ним лежал другой, связанный куском проволоки человек.

– Зарецкий! – узнал сидящего Петраков.

Иван, услышав свое имя, поднял на него полный горечи взгляд.

– Где Настя? Ты ее видел? – первое, что вырвалось у майора при виде его.

Иван пнул лежащего человека, отчего тот застонал, повернув к Петракову изуродованное лицо.

– Кто это? – разозлился, не услышав ответа на свой вопрос, Петраков.

– Христофоров, – хрипло произнес Цыган. – Он ее убил.

– Что? – Кровь ударила в голову Петракова.

Иван стал отрешенно рассказывать отцу Насти о том, чему он стал свидетелем и как потерял сознание, когда обрушился дом.

– Очнулся я, когда меня из-под обломков достали первые спасатели. Эта сука рядом со мной и лежала. А Настю я так и не нашел. Остатки мебели из той комнаты нашел, а ее тела нет. Может, там, где-то ниже.

Иван махнул рукой в сторону горы обломков, где продолжались спасательные работы.

– Вить, дай пистолет, – переведя взгляд на Христофорова, попросил обезумевший от горя отец, намереваясь застрелить убийцу дочери.

Солудев, понимая, что сейчас может начаться, подозвал двух милиционеров и приказал им отвезти Христофорова в управление.

– Ты говоришь, что очнулся, когда тебя вытащили из-под обломков пожарные? – встрепенулся Солудев после того, как Христофорова отконвоировали.

– Да, – подтвердил Иван.

– Так, может, Настю к тому моменту уже нашли? – предположил Виктор, который, в отличие от двух убитых горем мужчин, решил еще раз проанализировать случившееся.

Его слова произвели на Зарецкого удивительное действие. Сразу поняв, о чем тот толкует, Иван вскочил на ноги и, оглядев команду пожарных, побежал к старшему команды, крупному усатому дядьке с морщинистым, обвисшим лицом.

– Товарищ, вы не находили на развалинах тела девушки? – Он дал подробное ее описание.

– Извиняйте, мужчина, но не припомню, – словно ушат холодной воды, пролились на Цыгана слова старшего пожарного.

Видимо, у молодого человека было что-то такое в выражении лица, что мужчина быстро «пролистал» в памяти свое пребывание на этом объекте с самого начала.

– А знаете, когда мы приехали, от дома как раз отъезжал грузовик с ребятами из комсомольской дружины, – вспомнил усатый пожарный. – Они, наверное, первыми прибыли на развалины.

– А куда они могли поехать? – влез в разговор подошедший к ним Петраков.

– Так, наверное, нагрузили полный грузовик тел и повезли в морг ближайшей больницы, – пожал плечами пожарный.

– Виктор, поехали! – скомандовал Алексей, у которого словно открылось второе дыхание.

– Я с вами, – категорично заявил Иван, ожидая от Петракова каких-либо возражений.

Однако Алексей Матвеевич и не подумал возражать. Сейчас присутствие рядом Зарецкого было ему безразлично, поскольку все мысли были заняты только одним желанием – поскорее найти тело дочери. Или хотя бы то, что от него осталось.

В морге городской больницы, куда приехала машина с телами погибших людей, не было мест. Разозленный на то, что привезли еще груду тел, из покойницкой вышел старший санитар и покрыл водителя отборным матом.

– Здесь что, перевалочная база? Нам больничные трупы некуда девать! – Пожилой, с опухшим лицом мужчина брызгал слюной на двух молодых дружинников, демонстрируя свой неприглядный беззубый рот. – Сдавайте своих жмуриков похоронным командам или везите сразу на кладбище. Я их не приму.

– У меня бензина не хватит, мне бы только до гаража дотянуть, – стал упрашивать санитара водитель. – Их там всего с десяток.

– Дяденька, примите, раз уж так получилось. А мы на будущее учтем, – упрашивали санитара молодые ребята с красными повязками на рукавах.

– Ну, хоть на время. Я съезжу, заправлюсь, а потом свезу всех на братское кладбище, – попросил водитель.

– На время приму, – устало согласился санитар. – Только при условии, что и моих тел с пару десятков захватишь.

– Так у меня борта низкие, – засомневался шофер, – не вывалились бы.

Шофер откинул задний борт, и тела стали сносить в прихожую морга.

Анастасия пришла в себя, почувствовав острую боль в ногах и плечах, и застонала. Ребята, державшие ее, чуть не уронив с машины, в один голос вскрикнули:

– Тут живая!

– Ну и че орать? – спокойно отреагировал санитар, который часто наблюдал такие метаморфозы. – Несите в приемный покой. Мне живая здесь совсем ни к чему.

«Живая… Это обо мне!» – пробежали первые мысли в голове измученной девушки, которая никак не могла понять, почему она здесь, на улице, и куда делась та страшная квартира, в которой она потеряла сознание.

Дежурный врач при ее осмотре долго качал головой, не понимая, откуда у доставленной из-под обвала многочисленные проникающие ранения от острого предмета. Настя понимала его недоумение, но ей совсем не хотелось говорить о произошедшем и еще раз как бы пережить весь кошмар заново. Да к тому же на рассказ требовались силы, а их у нее не было.

– Покормите девушку, у нее крайняя степень истощения, – дал последние указания дежурный врач.

Девушке принесли миску рыбного супа и кусок черного хлеба, что было ее первой настоящей едой за последние сутки. Подкрепившись, она моментально погрузилась в дрему, заснув еще на носилках, до того как ее принесли в палату. Девушка впала в такое состояние, из которого, словно героиня сказки Пушкина, никак не могла самостоятельно выйти. Словно сомнамбула, она принимала лекарства и проходила обработку ран, не открывая глаз, находясь в полусне. Лечащий врач, опытная, пожилая женщина, делая перый осмотр, даже не попыталась вывести ее из этого состояния, зная по опыту, что оно обусловлено реакцией организма на перенесенный сильный стресс.

Безрезультатно побывав в моргах разных районных больниц, Петраков с Зарецким приехали к моргу городской больницы. Узнав, что к нему приехали сотрудники НКВД, старший санитар проявил массу терпимости и внимания и сразу же провел их к телам, которые привезли из-под завала.

– Вот лежат тут все в целости и сохранности, – указал рукой на покойников мужчина. – Шофер вот уж три часа как должен был забрать, да, видать, обманул меня, шельма. Ну, ничего, я его номера запомнил, сейчас участкового вызову. Или, быть может, вы сами его прижучите?

Зарецкий с Петраковым и Солудевым не слушали его болтовню, внимательно осматривая все трупы.

– Нет, слава Богу! – выдохнул Иван, не найдя Анастасии.

– Это все трупы, что привезли из-под завала? – уточнил Солудев.

– Так точно, все как один, – осторожно ответил санитар.

– Где же нам теперь ее искать? – высказал свои мысли вслух Петраков.

– А кого вы ищете? – участливо спросил санитар, довольный, что милиция уходит без претензий.

– Майор дочь свою ищет, она в том доме была в момент взрыва, – пояснил Солудев.

– А как она выглядела? – Работник морга моментально вспомнил про ожившую девушку. – Одета в серую вязаную кофту и черную длинную юбку?

Солудев пояснил.

– Да, да. Где она? – схватил его за грудки Зарецкий.

– Отпустите! – возмутился санитар, смотря на Петракова, словно прося у него защиты. – Не я же довел до такого состояния ту девушку. Я, можно сказать, даже наоборот, подарил ей жизнь.

– Отпусти его, – потребовал Петраков, и Иван послушался, даже попытался разгладить помятую одежду санитара.

– Как только я нашел ее, бедняжку, и обнаружил в ней признаки жизни, так сразу отправил в приемный покой, – недовольно косясь на Цыгана, объяснил мужчина.

– Так она жива? – все еще не веря услышанному, переспросил Петраков.

– Была жива, – кивнул санитар. И сразу понял, что сморозил глупость.

– Чтоб тебя! – выругался Зарецкий и, не дожидаясь никого, бросился бегом в сторону главного корпуса. А там, выяснив, куда положили Анастасию, сразу рванул на второй этаж, в ее палату.

– Стойте, нельзя без халата! – остановила его на медицинском посту медсестра. – Кто вас пропустил?

– Так дайте мне халат, – нетерпеливо попросил Цыган.

– Они все в стирке, вам придется подождать, – категорично заявила женщина.

– А ваш халат чистый? – поинтересовался Цыган.

– Да, конечно, – удивленно ответила медсестра.

Не успела она понять, что происходит, как Цыган крутанул ее вокруг своей оси. А когда она остановилась, то заметила, что осталась без своего халата, который был уже на мужчине, заходящем в больничную палату.

– Милиция! – закричала медсестра, словно ее обворовали на рынке.

– Не кричите, милиция здесь, – предъявил служебное удостоверение подоспевший Виктор Солудев. – Принесите нам срочно два халата.

Медсестра, сбитая с толку такой круговертью, побежала за халатами. Петраков подошел к двери, у которой верх был остеклен, и увидел стоящего на коленях у кровати своей дочери Цыгана. Вор гладил Настю по голове.

Когда Иван забежал в палату, то кинулся к кровати Анастасии и остолбенел. Лицо у любимой было такое бледное и исхудавшее, что он не смог сдержать слез, и те беззвучно покатились у него из глаз. Одна упала девушке на ресницу, и ее веко дрогнуло. Настя очнулась и увидела Ивана.

– Ванечка! – тихо вскрикнула девушка и, не веря собственным глазам, потянулась к нему покрытыми синяками руками, словно боялась, что видит сон, который сейчас исчезнет. – Ты жив!

– Жив, чего мне будет, – успокоил Иван, погладив ее по голове.

– А мне сказали, что тебя расстреляли… – Анастасия в один миг вспомнила о Мышкине и закрыла глаза, зажмурившись от нахлынувшего стыда. «Как я ему объясню свое замужество и беременность?» Эти мысли показались девушке очередной пыткой.

Не выдержав ожидания за дверью, в палату зашел отец девушки. Петраков услышал последние слова дочери, но пропустил их мимо ушей, интересуясь в данный момент только ее здоровьем. Следом за ним в палату вошли Солудев, а также лечащий врач Анастасии, на которую сразу посыпались вопросы отца девушки. Однако доктор была рассержена присутствием такого большого количества людей у кровати больной и велела всем выйти, ссылаясь на то, что девушке нужен покой. Вышел только Солудев.

– Все будет хорошо. Правда, девушка поступила вся израненная, словно не из-под обломков ее достали, а с колючей проволоки сняли, – отметила врач необычные повреждения на теле Насти. – Но все ранения не опасные, ни один жизненно важный орган не задет. К тому же ей посчастливилось, после всего перенесенного, сохранить беременность. Трехмесячный срок не шутка. И питание требуется соответствующее, и прочий уход.

– Двухмесячный срок, доктор, – поправил врача Петраков.

– Вы меня учите устанавливать срок беременности? – удивленно посмотрела на Алексея Матвеевича женщина. – Я, между прочим, по специальности акушер-гинеколог.

– Три месяца?! – не смогла сдержать своих эмоций Настя.

– Да. Даже, может, три с половиной, – подтвердила врач.

Иван, радуясь, что его Настя осталась жива, не особенно вслушивался в этот разговор, но постепенно слова «три с половиной месяца» проникли и в его сознание, и он, непроизвольно отсчитав это время назад, почувствовал, как его спина покрывается испариной от поднявшегося в душе волнения. Ровно четырнадцать недель назад они с Анастасией венчались у отца Амвросия в Волковой церкви и провели свою первую брачную ночь в деревенской баньке. Значит… Значит, Настя носит его ребенка.

Они встретились взглядами и все поняли без слов. Иван, уже не сдерживаясь, радостно поцеловал любимую.

– Так, пора оставить Настю, ей нужен покой, так доктор сказала, – подал голос Петраков-старший, явно без удовольствия наблюдавший этот поцелуй. Он хотел пристыдить дочь, напомнив ей, что она является женой Мышкина, который сейчас воюет за Родину, но сдержался. «В конце концов, если Зарецкий отец будущего ребенка, он имеет право беспокоиться за нее», – появилась у него первая нейтральная мысль по отношению к Ивану Зарецкому.

Врач, получив поддержку Петракова, стала выпроваживать Цыгана, прося его приходить завтра.

– И поесть обязательно принесите. Чего-нибудь пожирнее. Может быть, молока или масла сливочного, – напутствовала она его.

– Я люблю тебя, Настенька, – шепнул на ушко любимой Цыган, с трудом отрываясь от девушки.

– И я тебя люблю, милый, – впервые счастливо улыбнулась девушка, забыв про все – про войну, про Мышкина, видя перед собой только своего любимого мужчину.

– Ну, теперь она быстро пойдет на поправку, – улыбнулась врач, видя, как прямо на глазах изменяется состояние ее пациентки.

Выйдя из палаты, Иван и Алексей Петраков прошли на лестничную площадку, где у открытого окна, не сговариваясь, закурили.

– Что, опять скажешь мне, чтобы я поскорее исчез из жизни твоей дочери? – не выдержал сквозящего между ними напряжения Цыган.

– И что, ты исчезнешь? – хмуро поинтересовался Петраков.

– Нет, – решительно отрезал Иван.

– Только ты учти две вещи. Первое: моя дочь замужем, – начал Петраков.

– Первый брак был со мной, а второй недействителен, – перебил его Иван.

– А я работник НКВД, а ты вор.

– Ну, это дело поправимое, – усмехнулся Цыган, и было не очень понятно, что, собственно, он имеет в виду.

– Может, ты и прав, – грустно усмехнулся Алексей Матвеевич. – После того как осудят сына, мне, наверное, уже не работать в милиции.

– Не надо грустить, Алексей Матвеевич. Я же не переживаю, что отказался от уголовного прошлого, – попытался поддержать его Иван.

И оперативник весело рассмеялся его шутке.

Как и предполагал Петраков, Славку осудили на десять лет лагерей, а ему самому пришлось написать заявление с просьбой об увольнении и отправке на фронт. Алексей Матвеевич прошел всю войну, командовал дивизионной разведкой, был награжден многочисленными орденами и медалями и окончил войну в Будапеште. В конце 1944 года Верховный суд СССР удовлетворил просьбу заключенного Петракова Вячеслава Алексеевича о замене его лагерного срока отправкой на фронт, и в январе 1945 года был направлен в дисциплинарный батальон пехотного полка, где в первом бою получил тяжелое ранение и был списан по состоянию здоровья в запас. Христофорова Бронислава Петровича военным трибуналом приговорили к высшей мере наказания, и в августе 1942 года он был расстрелян во внутреннем тюремном дворике Крестов. В результате расследования был установлен факт убийства старшего лейтенанта Мышкина, и в июле 1942 года Анастасия получила официальное извещение. В октябре 1942 года Анастасия родила сына, которого назвали Иваном. Маленький Иван Иванович благополучно пережил вместе с матерью и остальными членами семьи Петраковых и блокаду, и остальные годы войны. Весной 1944 года за активное участие в проведении операции по обезвреживанию немецкой разведывательной сети Зарецкий Иван Ефимович, по представлению управления НКВД по Ленинграду и Ленинградской области, был награжден орденом Отечественной войны первой степени. Кроме того, его восстановили в гражданских правах. Сразу после этого он сделал своей любимой женщине предложение руки и сердца, и они зарегистрировали свои отношения, став официально мужем и женой. После этого у них родилось еще трое детей, и все мальчики, чему больше всех радовался их дедушка. И когда в старости заслуженный пенсионер республиканского значения Алексей Матвеевич Петраков брал своих внучат на рыбалку, он часто, сидя с ними у костра, вспоминал тяжелые дни блокады. Особенно трогательно дед рассказывал им про удивительную любовь между самой красивой девушкой и самым отважным и сильным мужчиной, произошедшую в ту тяжелую, героическую пору, – про любовь их отца и матери. Конечно, говорил не все, а только то, от чего рты изумленных мальчишек оставались открытыми все время, пока он не замолкал.

Content

Алексей Сухаренко
Блокада. Запах смерти

Часть первая Запах смерти

Часть вторая Запах жизни