Алексей Иванович Сухаренко

Вырванное сердце

Роман-психологема

© А.И. Сухаренко

© ООО «Издательство АСТ»

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Книга издана в авторской редакции.

Часть первая

Грязная побелка потолка, выцветшие обои. По прошествии долгого времени в комнате пожелтела и состарилась вся обстановка. Даже пожилая женщина, лежащая на кровати с открытыми глазами, мало чем выделялась из общего интерьера. Посеревшая и ссохшаяся, словно старый пергамент, кожа, выцветшие под обои глаза. Похожая на старого хамелеона, последний раз слившегося со своей средой обитания и растворившегося в ней без остатка. Окна были плотно завешены старыми, проеденными молью бархатными шторами, словно снятыми с крышки гроба, защищая мёртвую среду обитания в помещении от проникновения живого уличного света. Глаза «хамелеона» двинулись, переместились в сторону настенных часов.

«Большая стрелка показывает на один и два. Маленькая на один и ноль. Что это значит?» – отреагировал человеческий мозг мыслительной деятельностью. Память восстанавливала в голове значение палочек и кружочков на часовом циферблате, постепенно справляясь со своей задачей.

«Десять часов. Но чего? Утра или вечера?»

Зинаида Фёдоровна Царькова узнавала время лишь тогда, когда к ней приходила её соседка, помогающая одинокой и больной семидесятиоднолетней женщине. Тогда отодвигались шторы и вместе со светом и свежим воздухом комната заполнялась руганью Митрофановны, и это была уже настоящая жизнь. А сейчас… Комната была переполнена запахом немощи и старости. Смесь нафталина, лекарств и мочи. И ещё присутствовал страх, вносивший свою отрицательную лепту в состояние женщины. От его приступов становилось трудно дышать и учащалось сердцебиение. Она старалась не думать и гнала навязчивые мысли, что про неё все забыли и никто больше к ней в этот склеп не придёт. Но что-то невидимое и потустороннее не переставало нашёптывать и пророчить больной женщине мучительную кончину от истощения и болезни. Глаза «сползли» с часов и в поисках чего-либо более интересного стали плутать в лабиринтах обойных узоров. Это было одной из её палочек-выручалочек. Замысловатый рисунок обоев всегда будил фантазию, и женщине виделись профиль бородатого мужчины, тело голой купальщицы, бегущая лошадь, рысь, кучерявая голова ребёнка, клещи, морда динозавра, собака, старая женщина с клюкой, снеговик, деревенский дом, дьявол и много чего ещё. Один и тот же рисунок, его фрагмент, мог дать сразу несколько образов, которые сменяли друг друга словно по невидимой команде. Нужно было только долго, не отрываясь смотреть в одну точку, отыскивая замаскированных в рисунке существ. Она всегда как ребёнок радовалась, когда ей среди «старых знакомых» удавалось увидеть «новичка» и принять его в их разношёрстную компанию. Она направила свой взгляд вверх над своей кроватью и вздрогнула от неожиданности.

«Паутина? Паук?» — брезгливо отреагировал мозг старой женщины, повышая её эмоциональное состояние.

Чтобы не видеть ненавистную паучью сеть, она перевела взгляд с потолка на книжные полки, но паутина продолжала намагничивать её внимание, каждый раз возвращая и приковывая к себе взгляд. Она всмотрелась в паутину, пытаясь разглядеть её хозяина, и ей показалось, что она видит эти маленькие глазки в самом углу потолка. Они смотрели на неё, словно на большое насекомое, которое уже попало в его паутину и подлежало немедленной консервации для последующего поедания. Не в силах выдержать этот зловещий взгляд, она снова отвернулась. На этот раз её взгляд остановился на старой резной мебельной горке, где стояли и лежали её спортивные награды. Это была её вторая палочка-выручалочка. Спорт опять её выручил, придав ей воли и погружая её память в начало 70-х годов. Она вспомнила встречу олимпийской сборной СССР на родине в аэропорту Внуково. Свою подругу по команде с бронзовой олимпийской медалью на груди и, конечно, его – главного тренера СССР по конному спорту Канцибера Владлена Иосифовича. Её мужа. Высокого и статного, с открытой широкой улыбкой крепких зубов. Зубы у мужа были крупные, как у Бурана, её коня, на котором она выиграла олимпийское золото по конной выездке. Она попыталась представить себя вместе со всеми, с золотой медалью на груди и букетом цветов, но у неё не получилось. Впервые у неё не получилось представить себя молодой. Вместо этого перед её лицом стояла старая бабка в растянутой спортивной форме сборной страны, диссонируя своим внешним видом с молодёжной компанией спортсменов. Словно она встала с кровати, надела изъеденный молью спортивный костюм и потускневшую олимпийскую медаль, а потом перенеслась в своё же воспоминание. Ей стало страшно от того, что привычные приёмы, всегда выручающие её, на этот раз не сработали. Она зажмурила глаза в полной растерянности, не понимая, как быть дальше.

«Господи, Боженька родненький, помоги!» — совсем как в детстве, вырвалась искренняя просьба, а глаза бросили спасительный взгляд на икону Спаса, висевшую над дверью в комнату.

«Хорошо, что я тебя повесила пятнадцать лет назад, сразу после ухода мужа, – успокоилась женщина, вспоминая те обстоятельства. – Владлен был словно вне себе, ничего не замечал тогда – ни моих слов, ни моих слёз. Последний выплеск тестостерона пятидесятивосьмилетнего мужчины был направлен конечно не в мою сторону, а на свою молодую воспитанницу, последнюю спортивную надежду увядающего тренера. Прошлая, его самая большая, заслуга была связана с олимпийским золотом. Единственным в Советском Союзе на тот момент в конном спорте. И его принесла ему я! Его жена. Это золото было словно наш совместный ребёнок, рождённый в изнурительных тренировках, полных мучений и боли. Муж всегда повторял, что настоящий тренер должен раствориться в спортсменке, отдать ей всего себя без остатка, и только так их союз может дать результат. Видимо, тот удачный тренерский опыт все восемнадцать лет совместной жизни не давал ему покоя, и вот он решил повторить историю. Ушёл, взяв из вещей только «золотую» олимпийскую подкову Бурана, висевшую в комнате над дверью. Ушёл, гадина, оставив пустой гвоздь. Брошенная женщина и стальной гвоздь, некогда державший на себе семейное счастье. Это адское испытание. Гвоздь, на котором я ещё долго хотела повеситься, понимая, что меня ожидает в будущем – брошенную, одинокую женщину на шестом десятке лет. А потом уже не помню откуда взялась эта дешёвая икона Спаса, которая заняла пустое место на “виселице”. Образ Иисуса я вешала на счастье. Вместо подковы. Была уверена – Бог уж будет намного щедрее на счастье для меня, чем эта железка, но счастья мне эта икона так и не принесла. Правда, мысли о самоубийстве меня больше не посещали…»

Звук проворачивающегося ключа в замке входной двери заставил память вернуться назад.

«Митрофановна! Пришла старая надзирательница».

Звуки захлопывающейся двери, снимание ботинок, шарканье тапками в сторону кухни. Очерёдность этих звуков не менялась уже несколько лет.

«Сейчас откроется кран с холодной водой и громыхнет на столе крышка от чайника, – автоматически промелькнули мысли больной. – Хоть бы раз зашла и сначала поздоровалась, как у людей водится. Спросила бы, как себя чувствую, а уж потом бежала бы ставить свой чайник».

Металлический звук от крышки говорил о том, что пришедший человек не собирался изменять заведённым правилам. Вскоре шарканье тапочек стало громче, и в комнату вошла дородная, крепко сбитая пенсионерка с крупными чертами лица средней полосы России, в повязанном по-простонародному платке и засаленной «душегрейке». Крупный нос-«картофелина», нависающий над узкими полосками высушенных губ, словно собачий, втянул в себя затхлый запах комнаты и проложил дальнейший маршрут своей хозяйки в направлении занавешенных окон.

– Спёртый воздух-то какой, – вместо «здравствуй» проворчала пришедшая женщина, бесцеремонно распахивая плотный занавес и заполняя помещение утренним светом.

Следом от её руки пострадала старая деревянная форточная рама, жалуясь Зинаиде Фёдоровне протяжным тонким скрипом.

«Куда запропастился этот малахольный?» – Митрофановна с самого утра переживала за своего пропавшего сына и поэтому никак не могла найти себе место.

– Я себя неважно чувствую, – подала голос больная. – Надо бы врача вызвать.

«Вчера ещё до обеда держался на ногах, – продолжали крутиться в голове матери беспокойные мысли, – а к вечеру его уже пьяным в стельку во дворе собачница видела. А потом как сквозь землю провалился. Надо бы в милицию сходить. Наверное, опять туда забрали. Охо-хо-хо».

«Вот ведь вредная, делает вид, что не слышит. Тряпку взяла пыль вытирать, – возмутилась про себя Царькова. – Сейчас, подожди уж, я тебе всё выскажу…»

– Дарья, посмотри, уж не мерещится ли мне. В углу как бы паутина завелась? – собрав в себе силы, произнесла Зинаида Фёдоровна, указывая пальцем в сторону верхнего угла.

– Какая такая паутина? – вздрогнула Митрофановна. – И не стыдно мне такое говорить? Это мне-то вместо благодарности за мою работу.

Она подошла и вгляделась в направлении, указанном пальцем.

«И впрямь паутина над кроватью. И что? Мне теперь со стремянкой скакать? Кровать с этой барыней двигать? А не пошла бы ты…»

– Ну и чего блажишь? – раздраженно огрызнулась работница. – Нет там ничего. Тебе это все сослепу кажется.

«Сука, старая деревенская сука. Паутины она не видит! Всё ты видишь, баба навозная. Просто издеваешься надо мной, хочешь меня в гроб загнать пораньше».

– Не сердись, душечка, знать, и правда померещилось, вот сейчас при свете вроде уже и не видно ничего. Знать тень так легла, – отступила Царькова, смирившись с очередным своим поражением от этой гром-бабы.

– Андрюшка опять запил, зараза, второй день не просыхает, найду – прибью! – Митрофановна обмахивала тряпкой пыль с такой силой и остервенением, словно хлестала непутёвого сына по щекам. – Ты, чай, денег ему дала?

– Да откуда они у меня? Деньги-то? Сама еле свожу концы с концами, – недовольно наморщилась Царькова. – Все же на лекарство уходит. Тебе ли не знать.

«Ещё твоему сыну-алкоголику деньги давать, и так уже вынесли вместе с сыночком половину квартиры. И коллекция монет пропала, и серебряные дореволюционные ложки, и серебряный портсигар с финифтью, подстаканник с позолотой, брошь слоновой кости, гребень черепаховый…»

– Серебряный аль мельхиор? – Ход мыслей пожилой женщины перебила работница, которая прикидывала на руке вес серебряного подсвечника, последнего дорогого антикварного изделия, оставшегося в этой некогда богато обставленной квартире.

«Если совру, что мельхиор, так всё равно пропадёт».

– Я чего интересуюсь, деньги ведь закончились. Надо чегой-то продавать. – Митрофановна поводила взглядом по комнате, пытаясь зацепиться еще за что-нибудь путное. Взгляд, не задерживаясь, скользнул по иконе Спаса Нерукотворного и зацепился за мебельную горку.

Оставив подсвечник до поры до времени, работница перешла к витрине мебельного изделия, протирая пыль и всматриваясь в красивые чаши и кубки.

– Вона сколько тебе посуды ненужной надарили. Только пыль собирает. Ни еды в них не приготовить, ни продать толком… Разве в металлолом на вес.

«Что ты можешь знать со своими тремя классами образования?! Не тебе, мещанка, определять ценность моих спортивных наград. Эта горка для меня, что гора Олимп для древних греков. Здесь моё всё. И жизнь, и слезы, и любовь. А ещё успех, слава, признание Родины. И главный олимпийский трофей – золотая олимпийская медаль. Вон она, как и положено главному олимпийскому божеству – Зевсу, забралась на самый верх «горы» и восседает в бархатном обрамлении футляра».

Царькова привстала на локте, чтобы ещё раз убедиться в нерушимости своих идеалов.

– Мне они урны для праха напоминают. Ха-ха! Вот в такой же моя сестра мужа хоронила. Такой здоровый при жизни был мужик, а праху – кот наплакал. Недаром говорят: «Был – да и весь вышел». – Зинаида Фёдоровна в изнеможении откинулась обратно. Это «толстокожее чудовище» в очередной раз нанесла ей обиду своим хамским, пренебрежительным отношением. «Видать, госпоже не понравилось, – с удовлетворением отметила работница реакцию хозяйки. – Ничё, не сахарная. Я и не такое терпела в прислугах, вот пусть теперь бывшая барыня тоже потерпит».

— Слушай, а может, и нам они для похорон сгодятся? – решила она еще немного покуражиться. – Ты в каком горшке хотела бы упокоиться? По-моему, вот этот ничё. – Митрофановна взяла кубок СССР по конной выездке, подкидывая его в руках, словно приемщик цветных металлов. Царькова еле сдержалась, чтобы не расплакаться. И не потому, что бывшая прислуга была так бесцеремонна в отношениях с ней. «Как она смеет такое говорить? Ведь давала мне обещание. Сыном своим поклялась. Неужто ничего святого у неё нет?»

— Я в земле хочу быть схороненной, в маминой могиле, – упрямо сжав губы, словно перед взятием барьера, произнесла бывшая спортсменка.

«Можно и в земле, да только для таких похорон денег ворох нужен, а у тебя и щепоти нет», – молча отметила про себя Митрофановна. – Мы же с тобой обо всем давно договорились. Я тебе квартиру отпишу, а ты уж позаботишься обо мне. «Ну, что же ты молчишь? Я ведь должна быть уверена, что ты не кремируешь меня как ненужную ветошь». – Молчание Дарьи Митрофановны давило на Царькову невыносимым грузом.

– Ладно, надо на дом нотариуса вызвать, оформить документы, – разомкнула свои две полоски губ Митрофановна, – опять же деньги нужны.

«Все только ради этого непутёвого, всю жизнь ему посвятила. Лишь бы Андрюшечка ни в чём не нуждался. Вот и теперь для него за квартиру горбачусь. Может, наконец остепенится, а там, глядишь, и женится, когда собственной квартирой обзаведётся. С матерью старой в однушке, понятное дело, не разгуляешься. А так сразу завидным женихом станет… Интересно, сколько это может стоить? Тысяч десять? Хоть тыщу взять себе за ноги».

Она сгребла серебряный подсвечник и, снова погрузившись в мысли о сыне, направилась в ломбард к знакомому приёмщику.

Уже одевшись, у самых дверей до неё донеслась просьба барыни о враче. Больная кричала визгливо, словно скребущая по пластинке головка патефона. Митрофановна почувствовала, как её передёрнуло. Она не любила скрежещущих звуков, вызывающих мурашки по телу.

«А ведь врача надо, а то помрёт, так и не подписав дарственную», – переполошилась работница, убыстряя ход своих измученных подагрой ног. Хлопнувшая входная дверь, словно сработавший спусковой курок, посылающий выстрел в сердце. Спазмирующая боль, опоясывающая грудь и лопатки, не давала дышать. Больная, словно пойманная рыба, хватала открытым ртом воздух, теряясь в хаосе мыслей. «Все, щас помру! Квартира государству, а меня сожгут, как никому не нужный хлам! Не хочу! Мама, я хочу к тебе! Я же олимпийская… Суки! Дочка! Где ты? Помогите!» Звук катящейся по полу бутылки. Сначала звук, а потом понимание, что это бутылка. Грудь все еще в смертельных тисках, но мысли фиксируют и анализируют этот приближающийся к ее кровати звук.

«Что это? В квартире никого же нет. Может, мне мерещится?» – Она повернула голову набок и увидела, как по полу, с противоположной стороны комнаты катится бутылка «Столичной» водки.

«Откуда эта бутылка? Кем запущена? Что за чёрт?!» В ожидании продолжения кошмара она не отрывала взгляда от противоположной стены. Кроме высокой железной кровати, на которой она уже лет десять перестала спать из-за невыносимого металлического скрипа, там стояли лишь старый торшер и этажерка. Кровать была заправлена на старинный манер до пола. С тремя разными по размеру подушками, составленными друг на дружке, словно вылепленная снежная баба, и в довершение покрытыми, как невеста, белой кружевной накидкой. Долгие годы этот лубочный интерьер дарил хозяйке положительные эмоции, словно возвращая её в далекое детство, но теперь оттуда шла неведомая опасность. До её слуха донесся неясный шорох. Он исходил из-под кровати, и к тому же край свесившегося покрывала шевелился. Женщина почувствовала, как страх сковывает сердце, провоцируя приступ. Сильнейшая сердечная спазма принесла нестерпимую боль, от которой невозможно было не закричать.

«Ну вот и всё. Сейчас помру. Господи, помоги! Люди! А может, так и надо? Принять смерть достойно, спокойно. Потерпеть немного. Боль же не будет бесконечной. Вскоре станет спокойно… и свет в конце тоннеля… А если не увижу?! А если ад?!»

– Помогите! Сердце! Умираю! – собрав все силы, закричала больная женщина.

* * *

«Посолила или нет? Кажется, все же забыла посолить. Так… папа не любит сильно соленое. Опять скажет: недосол на столе – пересол на спине. Тогда чуть-чуть…» Настя осторожно, словно боясь отравить родителя, взяла своими детскими пальцами маленькую щепоть соли, снабдив ею булькающую овсяную кашу. Она любила смотреть, как возникают и лопаются в каше пузырьки. Это ей отдаленно напоминало глинистую жижу в местах вулканической активности, которую она видела по телевизору. Больше всего на свете она хотела побывать в этих сказочных местах. В долине гейзеров. Она помнила в деталях репортаж из Новой Зеландии, где на поверхность земли выходят гейзеры, где лужи ярко-желтого цвета, где озёра имеют цвет бирюзы и лайма, где стоит запах серы, где кажется, что Земля дышит. Девочка не знала, что значит «запах серы», но была уверена, что этот запах самый лучший запах на свете. Лучше, чем пахнут духи и даже самые диковинные цветы. Ведь там, где такая красота, там и запах должен быть сказочно прекрасным. Каша, правда, не умела «плеваться», как термальная вулканическая грязь, и девочка «колдовала» над электроплиткой, стараясь каждый раз добиться большей схожести. «Надо было сделать чуть пожиже. Больше добавить воды. Но папа не любит сильно жидкую кашу». По длинному коридору семейного общежития раздались шаги отца, возвращающегося из душевой. Каша готова. Отец вошел в джинсах, с голым торсом. Взъерошенные мокрые волосы, чисто выбрит. Кажется моложе своих лет или нет? Насте тяжело было определять возраст взрослых. Она поставила перед мужчиной тарелку с кашей, нарезанный сыр и выскочила в коридор, оставив узенькую дверную щель. Отец надел майку, накинул оперативную кобуру с пистолетом и сел к столу. Всё как всегда.

«Сроки. По квартирному мошенничеству заканчиваются сроки. Надо сегодня направить материалы к следователю. Не хочу заниматься сокрытием больше. Опять начальник будет зудеть о плохой раскрываемости на участке. Стращать служебным несоответствием. Вот сам пусть и прячет под свою толстую жопу все «висяки» в районе. Благо она у него как у бегемота… Соседка в душевой. Распаренная от горячей воды. «Приставить» бы ей, тоже ведь одна без мужика кукует. Страшненькая? Зато «станок» заводной и «дойки» что надо… Каша опять пересоленная, чёрт! Эта приготовила бы как надо. Правда, у нее своих два оглоеда. Блин, сколько же здесь соли!» Настя увидела, как отец с гримасой на лице отодвигает её кашу.

– Что, папа, опять пересолила?! – Девочка вбежала в комнату, готовая расплакаться от обиды.

Она была уверена, что в этот раз всё будет нормально.

– Нет, с чего ты взяла, – взяв паузу, нашёлся отец. – Просто совсем нет аппетита. Поем на работе.

Девочка взяла в рот ложку каши. Много соли. Хочется выплюнуть обратно на тарелку.

«Терпи и ешь, чтобы завтра солить как следует», – перебарывает отвращение малышка, словно в наказание продолжает есть.

– Это всё из-за гейзеров, я опять замечталась. – То ли от соли, то ли от обиды на её глазах показались слёзы.

– Гейзеров? – сморщил лоб мужчина, силясь понять, о чём говорит ребёнок.

– Ну да, помнишь, я тебе говорила про Новую Зеландию?

– Ах, ты об этом. Ну да, помню.

«Какая Новая Зеландия, к чему? Ни чёрта не помню. Нет времени совсем на ребёнка. Всё из-за её матери. Все бабы суки. Бросила ребёнка. Шалава, а не мать. Где же ты сейчас, Светик? Перед кем ноги раздвигаешь? Больно даже думать! Убил бы её! Надо бы этого малого найти. Может, она к нему подалась? Бабу хочу! Но такой, как моя беглянка, больше не найдешь. Может, сегодня сходить на «приступок», взять ту молодую проститутку, похожую на жену?»

«Папа опять ушёл на работу голодный. Мама, но я ведь старалась. Просто отвлеклась на эти проклятые плюющиеся пузырьки».

Настя всегда разговаривала с мамой. Фотография висела на стенке над обеденным столом. Это она так её повесила, чтобы за столом они всегда собирались вместе. Как раньше. Время на часах показывало, что нужно спешить в школу. Они всегда показывали одно и то же время после того, как остановились.

«Папа говорил, что эти часы были подарены на свадьбу и что они остановились, когда пропала мама. Но на самом деле это моя и папина жизнь остановилась. Когда была мама, было весело. Время летело быстро. А сейчас оно словно замёрзло. Как вода в лужах при первых заморозках. И стало холодно. Уже давно холодно. И никак не согреться… Быстрее бы в школу. Там можно об этом не думать. Теперь никто из ребят не лезет со своими: “А что мама скажет?” У мамы спроси лучше… За два года они успели запомнить, что я живу с одним папой. Почему он их не подводит? Часы. Может, что-нибудь тронулось с места? Может быть, мама вернулась?»

Настя подошла к окну и представила, что прямо сейчас на противоположный стороне улицы идёт её мама. Девочка попыталась представить мамину фигуру, одежду. Но почему-то перед глазами всплывало лишь заплаканное мамино лицо в зимней шапке. Даже в чём была одета – было непонятно. Пальто или куртка? Настя не помнила. А за окном только осень. И непривычно тепло. Её мама не должна идти домой, как пугало в зимней шапке. Пусть даже понарошку. Чтобы все над ней смеялись. Девочка ещё раз подбежала к фотографии «сфотографировать» мамины волосы и торопливо вернулась к окну, спеша «увидеть» силуэт любимого человека. Наконец-то она «увидела» женщину, переходящую дорогу в направлении к зданию общежития. Сердце зашлось в сладком ожидании. Она представила мамино лицо с фотографии, улыбающееся ей с улицы. Голова поднята вверх в направлении их комнаты. Мама видит её у окна и приветливо машет рукой. Стало тепло. «Лёд в лужах» растаял. Вот «мама» подходит всё ближе и ближе. Девочке становится всё труднее удержать свою иллюзию, лицо не меняет своего выражения. Словно застывшая фотография вместо головы. «Мама» заходит в их подъезд. Настя вспомнила утренний звук ног отца и теперь начинает его воспроизводить, добавляя звук высокого женского каблука. Все, кто-то остановился за их дверью. Девочка подошла и прильнула ухом к замочной скважине. Дыхание. Кто-то тяжело дышит, восстанавливая дыхание от быстрого шага. Мама! Настя распахивает дверь, и её мираж тает. Как источник воды, привидевшийся в песках пустыни отчаявшемуся путнику. Она вернулась в комнату и с ненавистью посмотрела на часы.

«Я вас заведу, и вы вернёте мне маму. И попробуйте меня обмануть. Я тогда вас выброшу в окно. Сколько стоит батарейка? Рублей двадцать? А сколько их в часах? Что же, придётся разбить Фунтика».

Взгляд девочки решительно начал поедать жертву сложившихся обстоятельств – фарфорового поросёнка-копилку из любимого детского мультика. Она порылась в отцовском инструменте, достала молоток. Фунтик смотрел на решительные действия девчонки грустными глазами. Складывалось впечатление, что он пытается натянуть на голову широкополую шляпу, которую держал в руках, торопясь прикрыть место удара, но руки его не слушались, «парализованные страхом» неминуемой развязки. Настя осторожно, словно по живому, стукнула его тяжёлым молотком в место пропила. Раздался глухой звук, и на стол упало отбившееся у скульптурки глиняное ухо. Второй удар прошёлся вскользь. Словно Фунтик успел в последний момент увернуться и, соскочив со стола, попытался спрятаться, закатившись под кресло. Настя схватила живучего поросёнка и, оглядев комнату, увидела папину шестнадцатикилограммовую гирю. Почти половина её веса. Она положила копилку рядом с зелёной гирей и отошла чуть в сторону, собираясь с силами. Папа легко подкидывал эту гирю одной рукой и ловил её в воздухе. Но хватит ли у неё сил приподнять и опустить этот тяжёлый груз на копилку?

«Папа всего один раз уронил эту гирю, и след от её падения до сих пор виднеется на деревянном полу. Мама тогда его стала ругать, боясь, что придут жильцы с нижнего этажа и у них будут неприятности. Она просила отца больше не заниматься дома или хотя бы не жонглировать, но он не послушал. Он опять стал подкидывать гирю и перехватывать попеременно то левой, то правой рукой. А мама каждый раз охала и, как маленькая девочка, закрывала лицо руками. И всё просила, и просила, и просила его остановиться. И я тоже стала просить отца не подкидывать это железное чудовище, которого боится мама. А он смеялся над нашими страхами и кидал снова и снова… Фунтик такой маленький на фоне этого зелёного монстра. Без отколотого уха, словно раненый. Может быть, его ещё можно приклеить обратно? А часы? Они так и будут стоять на месте? На том месте, в котором пропала мама…» Девочка вздохнула и решительно взялась двумя руками за ручку гири.

* * *

Стограм не хотел просыпаться. Несмотря на холод, пробравший его до костей и выморозивший остатки алкоголя в крови. Болели разбитое лицо и ребра. Каждое шевеление доставляло сильную боль. Это была одна из причин, по которой он не решался вставать. Но не главная. Больше всего его страшил сам процесс продолжающегося жизненного течения, в котором он – словно клеточка планктона в бесконечном пространстве Мирового океана. И ничего хорошего его уже не ждёт. Клеточка ничтожная, больная, никому не нужная. Никому, даже огромным поедателям человеческих душ, которые ею брезгуют и пропускают её через кармические жабры, каждый раз вновь заставляя просыпаться с осознанием своего полного ничтожества. Только голуби его любили. Их нежное воркование заменяло Стограму человеческую привязанность и любовь, которыми после смерти матери он был обделён. Ещё давно в детстве его мама рассказала ему о народном христианском предании, в котором говорилось о самопожертвовании голубя. Царь Ирод после убийства всех младенцев мужского пола, дабы убедиться, что Иисус Христос уничтожен, обратился к двум птицам: голубю и воробью. Он обещал им сытую жизнь, если они скажут ему правду о судьбе младенца. Голубь, пытаясь спасти Сына Божьего, соврал деспоту, тихо проворковав: «Ум-е-р-р, у-мер-р…» – а воробей, соблазненный сытой жизнью, не задумываясь, громко стал чирикать: «Жив-жив-жив!» Разозленный Ирод велел убить голубя и приготовить ему его на ужин. На этом ужине воробей прыгал под столом и клевал смахиваемые для него царём хлебные крошки. Поражённый этой незамысловатой историей, мальчик всем сердцем полюбил голубей и пронёс это чувство через всю свою жизнь. Божьи твари стали ему семьёй. И он в своей голубятне проводил почти всё свободное время. Стороннему наблюдателю было непонятно, кто кого и в какую семью принял. Человек усыновил голубей или птицы приняли его в свою стаю. Ведь в отличие от людей голуби привязываются к человеку, не обращая внимания на его социальный статус, на то, пьяница он или трезвенник, старый или молодой. Они отвечают своей привязанностью тому, кто сам по себе тихий, терпеливый и добрый. Кто не пугает птиц резкими, неоправданными движениями, кто за ними ухаживает. Стограм был как раз таким. «Тихий пьяница». Никому не сделавший ничего плохого, но и себе ничего хорошего. Вот и сейчас он лежал в своей голубятне в позе эмбриона, подтягивая под себя замёрзшие ноги и пряча холодные уши под поднятый воротник своего китайского пуховика. На него периодически садились доверчивые птицы, воркуя у самого уха, в робких попытках разбудить человека, который со вчерашнего дня оставил их кормушки пустыми. На сегодняшний день в его голубятне птиц оставалось ровно двенадцать штук. Все белоснежные без единого пятнышка. Раньше было больше, но остальных у него выкрали пацаны и продали на Птичьем рынке.

«Пить, пить».

Опухшие веки размыкались с трудом. Словно вся кожа со лба сползла на глаза и теперь нависла на верхнем веке неподъёмным грузом. Рука вылезла из кармана и попыталась помочь веку, но тут же отдёрнулась.

«Больно! Глаза заплыли от ударов. И ребра болят, не дают вздохнуть полной грудью. За что? Ну за что они так меня?! И он! Он-то зачем?! Несчастный. Тоже спиваться начал, как и его покойный отец. Покойный?! Я сказал: покойный?! Ну конечно, а как ещё назвать мертвеца? Он умер уже не год и не два назад. Только об этом никто не знает. Ни он, ни его мать. Только я знаю об этой тайне. Потому что сам его убил. Его отца… Постой, а за что меня отлупили? Может, опять хлеб воровал? Не помню… Пить. Пить».

Мужчина, кряхтя от боли, встал на четвереньки и осторожно стал руками прощупывать пол голубятни в поисках корытца с водой. Первым, на что наткнулись руки, был моток крепкой бельевой верёвки, срезанной им по пьянке во дворе по неизвестной даже ему самому причине. Затем бутылка, ещё одна, и ещё. Наконец его правая рука опустилась на мокрое дно железной поильницы. Осторожно, трясущимися руками он стал поднимать корытце ко рту, но только расплескал всю воду на свою одежду.

«Что же мне теперь, с пола пить, как животное? Вот голуби удивятся, увидев меня таким. Стыдно… А, пускай смотрят. Все мы Божьи твари».

Преодолевая боль, он лёг на живот и стал втягивать воду из птичьего поильника. Мутная жижа из птичьего помёта и размокших хлебных крошек вместо воды вызвала у него рвотный рефлекс.

«Засрали воду пташки мои. Даже глотка чистой воды нет. Сейчас бы родниковой. Кружки три выпил бы залпом. «И некому воды подать в старости». Вот как это выглядит в моём случае. А у других как? Да на хрен мне сдались другие! Уроды, ну зачем так бить?! И этот туда же!»

Его руки пошарили вокруг себя и нащупали пустую кормушку. Он вспомнил, что голуби не кормлены со вчерашнего дня, и машинально залез в карманы куртки. В одном из карманов он нащупал четвертинку чёрного хлеба. Его разбитые губы невольно расползлись от радостной улыбки, и тут же стало больно от разрыва едва зажившей раны.

«Что за жизнь? Ну разве это жизнь?! Кто я? Куча навоза, не больше. Профукал жизнь. Все гонял голубей. При чём тут голуби? Может, только ими и спасусь, когда предстану перед Богом. Ведь Боженька спросит: “А кого же ты, раб мой Стограм, любил ещё, кроме водки?” И я ему скажу – птичек, Господи, любил так же, как и ты нас, людей своих. Заботился о них всю жизнь. Сам не ел, им зерно покупал. А Бог спросит: “А как же с ближними своими, которых следовало возлюбить как самого себя?..” А я отвечу, не поднимая на него глаз, через которые и так теперь ничего не видно: “Так я себя не любил никогда. А что до других, так любил. Сильно любил женщину, но она меня прогнала. Дала надежду и отняла”. А больше я на женщин не смотрел. Ты же знаешь, жил как монах в миру. В голубятне словно в келье. Даже голуби у меня “монахи”, словно братия монастырская. Ну, рукоблудил изредка, когда пить пытался завязать. Оно на трезвую голову всякая глупость мерещится. А потом опять ни-ни. Водка мне женою стала. Вот её я любил больше всего. Нет, ещё и Андрюшку люблю. Дворничихи сына. Того, кто меня вчера кулаками потчевал. Это-то по христиански, надеюсь?! Ты же знаешь, что не вру. Люблю, несмотря на побои! Просто у него плохая наследственность. Он мне меня чем-то напоминает в молодости. Я в молодости тоже мог “навесить” кому угодно, ну ты сам это знаешь. Один раз даже пьяному отцу сдачи дал. Он мать бил. Хорошо тогда намял ему бока. Вот за отца-то и получил первый срок. Блин, как пить хочется! Кажется, язык к нёбу присох. Ты, Боженька, прости его, не он, так другой бы мне наподдал. И других прости. Не хочу, чтобы ты кого наказал за мои обиды. Сам дурак… Устал. Сейчас умру, сил больше нет терпеть».

Пожилой мужчина попытался встать, но переломанные ребра вырвали из его горла утробный стон, и он опять опустился на пол голубятни. Голуби внимательно смотрели на своего хозяина, и казалось, что они недоуменно переглядываются, воркуя между собой о причинах такого непонятного поведения человека.

«Птицы же голодные. Как я, дурак, забыл?! Надо бы их перед смертью покормить и выпустить».

Он достал четвертинку черного хлеба, и голуби как по команде вспорхнули с мест и покрыли его собой, словно белым одеянием. Он не успевал разламывать мякиш, чувствуя, как птицы тыкаются клювом в его руки, стараясь попасть между пальцами и выхватить корм. Вскоре от четвертинки остались только крошки, которые с его одежды добирали его пернатые друзья.

«Ну вот, теперь вроде как и пора».

Руки стали заново обшаривать пол в поисках верёвки.

«Вот и сгодилась сворованная верёвочка. Наверное, её хозяйка, та, что вешала на неё бельё, пожелала вору на ней удавиться. Сказала так просто, но со злостью. И вот, подиж, угадала-то как».

Он, превозмогая страшную боль, с криками стал разгибать своё разбитое туловище, намереваясь встать на ноги.

«Не торопись. Успеешь. Сначала надо встать на колени, потом, опираясь об стену, – на ноги. А там выбирай любой из крюков».

В потолке голубятни были приварены четыре крюка, на которые давным-давно мужчина вешал гамак. Гамак был давно пропит, а крюки оставались торчать без дела, представляя собой реальную угрозу для человека высокого роста. Стограм поднялся на ноги и открыл леток, чтобы выпустить птицу. Однако птица впервые его ослушалась и не вылетела наружу. Голуби расселись по насестам и замерли, словно мишени в тире городского парка аттракционов.

«Зачем ты мне мешаешь, Господи? Знаешь, что я не смогу повеситься при живых свидетелях? Что глаза у меня заплыли и я ничего не смогу сделать. Да?»

Мужчина стал обходить, обшаривая каждый сантиметр стены, снимая руками голубей и выпуская их в открытый леток. Он был похож на лишённого глаза циклопа, который отыскивал в углах своей пещеры моряков Синдбада. Стограм гладил очередного голубя, целовал и отпускал на волю.

«Третий, четвертый…» – считал он выпускаемых птиц.

Птицы, словно намагниченные человеческим отчаянием, никуда не улетали и садились тут же, на крыше голубятни. Наконец был выпущен последний двенадцатый «монах». Мужчина закрыл леток и перевёл дух. Затем он, терпя боль в ребрах, нащупал первый попавшийся крюк и привязал верёвку. Петлю накинул на шею и тут понял, что низкий потолок вынуждает его поджимать ноги, присаживаться. Он тут же попробовал, натянул верёвку собственным телом. Стало больно шее. В горле запершило, и он стал откашливаться, сотрясаясь от отдающейся внутренней боли израненного тела.

«Я не попаду в рай. А из ада я и так сейчас совершу побег. Если ты, Боже, окажешь мне милость, сделай так, чтобы я стал голубем, когда моя грешная душа отлетит от тела».

Перекрестившись, сильно ткнув себя в лоб и три раза в больное тело, чтобы в последний раз почувствовать боль живой плоти, он резко согнул колени. Верёвка натянулась, сдавливая артерию, в глазах стало темнеть, в ушах всё заложило, и раздалось характерное нарастающее жужжание. Внизу живота раздались сильные позывы переполненного мочевого пузыря.

«Ну вот, сейчас обмочусь, прямо здесь, в голубятне», – мелькнула затухающая молния-мысль.

Стограм попытался встать на ноги. Он не хотел осквернить это дорогое его сердцу место. Ступни нащупали пол, но мышцы перестали его слушаться. Он попытался перехватить руками верёвку, но руки обмякли, словно парализованные ударом. Сигнал от мозга перестал передаваться на конечности, которые он уже не чувствовал.

«Нет, только не так. Не хочу!» – возопило всё, что от него ещё оставалось на этот момент, а затем наступила леденящая пустота.

* * *

Дорога до городского отделения занимала десять минут. Егор вышел из дома, сел в свой жигулёнок, но так и не вставил ключ в замок зажигания. Он увидел хромую собаку, ковыляющую на трёх лапах, понуро поджав хвост. Свалявшаяся шерсть, впавшие бока, повисшие уши. Когда-то она была крупной лохматой дворнягой, помесью с кавказской овчаркой. О породистой родне напоминали густая длинная шерсть с пробивающимся сквозь грязь характерным серым окрасом, крупные лапы.

«Наверное, конец дачного сезона, вот и выбросили собаку. Не взяли с собой на теплые квартиры, а она пришла следом, приковыляла за своими «потерявшимися» хозяевами и теперь будет находиться в вечном поиске, пока не издохнет. А издохнет скоро, поскольку её рана не позволит ей выжить в городской конкуренции со своими здоровыми собратьями».

Мужчина открыл дверь и окликнул собаку. Пёс испуганно вздрогнул и разразился заливистым лаем. Низким, с хрипотцой, свойственным крупным собакам. По звуку лая Егор давно научился определять угрозу, раздающуюся за закрытыми дверьми, в которые ему по долгу службы нередко приходилось вламываться. Этот лай был похожим, но почувствовать реальную угрозу от этой измочаленной жизнью собаки мешал фальцет, на который сбивался грозный лай. Словно псу не хватало силы, чтобы замаскировать страх и отчаяние, и поэтому он заканчивал басистые ноты скулёжом, как бы извиняясь за свою грубость. При этом хвост дворняги уже не подавал признаков жизни, оставаясь висеть мёртвым грузом. На очередном лае пёс захлебнулся от полного упадка сил и замолк, с укоризной посмотрев на человека в машине.

«И я тоже, как этот пёс, ковыляю по жизни, лаю на всех – на кого надо и не надо. А самому скулить хочется. Особенно после работы или во сне, когда приснится Светка. Вот и её облаял тогда. Зачем? Два года не могу понять, что нашло? Почему не сдержался? Все из-за этой работы, которая калечит нервную систему. Она словно стальная пружина. На работе сжимается, а дома “выстреливает”, заставляя выпускать пар на родных и близких».

Взгляд упал на часы.

«Опаздываю!»

Он наконец завёл машину и тронулся с места. Непрогретый автомобиль пару раз дёрнулся, скакнув, как заяц. Пёс продолжал смотреть в глаза Егору, словно укоряя его за такую трусливую прыть. В глаза! Это было странно. Обычно собаки смотрят без акцента и не могут долго задерживать взгляд. А этот держал. Егор стал объезжать животное и перепроверил, взглянув на ходу в его угольки глаз.

«Так и есть, смотрит, сучий потрох!»

Он продолжал держать на собаке взгляд, надеясь, что пёс первым отведёт глаза. Уступит ему – человеку! Но глупое животное словно издевалось. Он чувствовал, что не должен ехать, отведя взгляд от дороги, но человеческая гордость не позволяла ему проиграть беспородной дворняге. Он только успел услышать глухой стук тела, а оглянувшись вперёд, увидел чью-то тень, перелетающую через капот автомобиля.

«Убью! – почему-то первое, что пришло ему на ум. – Пришибу эту хромую тварину!»

Он выхватил из кобуры пистолет и, сняв с предохранителя, послал патрон в патронник. Рванув дверь, Егор выскочил не в сторону жертвы ДТП, а в направлении этого рокового пса, который окончательно сломал ему жизнь. Вскинув руку, он выискивал мушкой пистолета виновника происшествия, всерьёз желая поквитаться с животным. Но собаки и след простыл. За несколько секунд «трёхногий» испарился, словно пары эфира. Работник полиции обречённо вернулся к машине, издали видя приличную вмятину левого переднего крыла. То место, на которое пришёлся удар по пешеходу.

«Все, конец, …лять! Доигрался в переглядки! С собакой! Теперь погоны слетят. И попрут с работы. Что с потерпевшим? Господи, только был бы жив… Не понял… А где сбитый?»

Мужчина обежал всю машину по периметру, заглянул под кузов. Жертвы наезда не было и в помине. Оперативник, чувствуя, как его охватывает радостная эйфория, ещё раз убедился в наличии вмятины на крыле.

«Краска с крыла слетела. Знать, сильный был удар. И на капоте вмятина, словно по нему что-то перекатилось. А тела нет. Лихо! Мать твою… Повезло. Знать, день не так уж и плохо начался. И всё равно, не надо было окликать эту трёхногую шавку. Надо сегодня выжрать и проститутку ту… Как её звать? Неважно. Главное, опять не называть её Светкой. А то подумает, что больной. Да и хрен с ней. Пусть о чём хочет, о том и думает, а я снова назову её Светиком. Чтобы хоть ненадолго погрузиться в эту сладость. Пусть и ненатуральная сладость ощущений, а всего лишь суррогат, иллюзия». Неожиданно он увидел в окне дома на первом этаже, среди занавесок, чьё-то лицо. Встретившись с Егором взглядом, наблюдатель, словно брошенный в воду камень, моментально погрузился в глубь помещения. У окна, словно расходящиеся по воде круги, остались лишь колышущиеся на окнах шторы.

«Свидетель. Он всё видел! И как я сбил, и как потерпевший ушёл».

Мужчина, не желая испытывать удачу дважды, поспешил ретироваться и, впрыгнув в автомобиль, рванул с места. В отделении он перво-наперво обратился к дежурному. Никаких сообщений о сбитых пешеходах или обращений с травмами в больницу не поступало. Он перевел дух, и это не осталось незамеченным. Дежурный капитан полиции смотрел на Егора с ухмылкой. Они всегда не любили друг друга. Дежурный не любил оперуполномоченного Егора Грачёва за то, что он был предан работе и профессионален. А капитан Грачёв не любил этого «наевшего ряху» полицейского офицера по диаметрально противоположным причинам. А еще потому, что от капитана воняло дорогим французским одеколоном, которым он пытался перебить запах ментовки. Егор знал, откуда берутся деньги у его коллеги на французскую парфюмерию, – из карманов многочисленных задержанных, которые поступали в дежурную часть с периодичностью заводского конвейера. Не то чтобы он был слишком честным и никогда не брал мзду. Но он делал это крайне редко, и чаще от благодарных потерпевших, и уж никогда от преступников. Этот же «стриг» всех, не гнушаясь и последней сотней рублей. Он как-то застал его под утро вместе с помощником, когда они считали суточную выручку, с любовью разглаживая смятые, замусоленные, испачканные кровью бумажки, и раскладывали их по номиналу. Он тогда сфотографировал их на мобильный телефон и еще долго пугал разоблачением, пока они не выкупили компрометирующую фотографию за бутылку армянского коньяка.

Это было ещё два года назад, до исчезновения жены. Память мужчины постоянно соотносила все воспоминания с тем, когда это было. До или после. Словно Егор проживал две жизни вместо одной. Первая была вместе с женой, вторая началась после её исчезновения и длилась уже два бесконечно длинных года. Как будто время остановилось не только на домашних часах. Словно потерялась не любимая женщина, а вечная батарейка от его, Егоровых, часов жизни. Вот он и ностальгирует по тому времени – «…до», когда жизнь пролетала в вихре счастливых мгновений. Тех мгновений, которые до сих пор притягивают к себе мысли мужчины.

«Я тогда был на самом хорошем счету у начальства, и мне пророчили должность начальника уголовного розыска. Вот-вот должны были дать майора и новую должность. И квартиру! Нам обещали квартиру, сразу по вступлении в должность… И ничего… Жена пропала… Я один. Капитан. Без повышения по службе и квартиры продолжаю жить с дочерью всё в том же клоповнике».

Грачёв зашел в кабинет, автоматически протянул и крепко сжал руку своему коллеге и соседу по кабинету лейтенанту Власову.

– Полегче нельзя? Я ведь просил, – скривился от боли его коллега.

«И чего дальше? Растить дочь, ловить преступников и «жарить» проституток? И так до пенсии. А дальше? Дочь выйдет замуж. А я?»

Не получив никакой реакции, лейтенант выругался.

«Жена, наверное, сменила фамилию. Вышла замуж и сменила. Обычное дело. Поэтому розыск не дает результатов. Эх, знал бы я хоть адрес какой-никакой её родни, то через них мог найти, а так…»

«Вот, сука, урод. Сколько раз ему говорить, чтобы не жал своими «клещами» сильно. Повезло сесть с ним в один кабинет. Недаром с этим придурком никто не хотел сидеть. Воспользовались мною, молодым лейтенантом, после «вышки» только пришедшим. «Перенимать опыт будешь», – сказали. Какой опыт у него перенимать, если он, сука, словно немой, в час по чайной ложке. Блин, ему трепанацию нужно делать. С таким соседом ни денег срубить лёгких, ни опыта получить. И ребята чего-то недоговаривают, говорят, за ним тянется какая-то тёмная история… Кстати, начальник же его спрашивал».

Власов, испытывая садистское удовольствие, напомнил капитану, что начальник розыска срочно ждёт его с материалами по квартирному мошенничеству, в результате которого пара стариков-пенсионеров стали бомжами. В городе уже давно орудовала банда квартирных мошенников, которые втирались в доверие к одиноким пенсионерам и просто социально незащищённым людям и путем различных преступных манипуляций завладевали их квартирами. Молодой лейтенант полиции знал, что начальник требовал от Грачёва вынести постановление об отказе в уголовном деле, поскольку состоявшийся суд признал данную сделку законной. Капитан же считал иначе, и из-за этого у него с начальником был конфликт. Грачёв и на этот раз проигнорировал его слова, продолжая быть погружённым в собственные мысли. Словно утонул в параллельном мире. Однако громкий звонок из дежурной части заставил его «всплыть на поверхность». Он взял телефон внутренней связи.

«Угу, угу… О чем он, какой выезд? Какой труп? А… Я же сегодня дежурный! Блин, забыл».

Милицейский уазик тащился медленно, словно знал, что человеку уже ничем не помочь. В машине кроме Грачёва сидели участковый Степаныч, врач-эксперт Петровна, молодая женщина, давно ждущая перевода в управление, и водитель Бабай, прозванный так за характерный разрез глаз. Степаныч что-то рассказывал дежурной группе о человеке, тело которого недавно обнаружили в гаражах, но Егору никак не удавалось ухватить информацию целиком. Из головы всё вылетало, как только старый участковый поворачивался к нему с переднего сиденья, подставляя под салонное освещение свой вечно красный нос. Тогда в мозгу вспыхивало: «Красный» – и мыслительная деятельность тормозила, словно его потрёпанный жигулёнок на очередном светофоре.

Нос у Степаныча был притчей во языцех и поводом для постоянных насмешек. Такой неприглядный цвет он имел не от пагубной страсти хозяина, а от особенностей расположения сосудов, сетка которых, казалось, шла поверх его обонятельного аппарата. Из-за этого крупный и мясистый нос Степаныча казался каким-то неизвестным, тропическим фруктом, добавляя его лицу схожести с диковинной и весьма забавной носатой обезьяной.

Машина свернула на разбитую дорогу, ведущую к длинной веренице гаражей. Уазик на ухабах стало подбрасывать, и молодая женщина, подпрыгнув, завалилась на оперативника, болезненно ткнув его локтём в низ живота. Второй волной после боли пришел знакомый запах женской парфюмерии. Духи, лак для волос, пудра. Это сработало как анестезия, прогнав болезненные ощущения на второй план.

«И не извинилась даже. Сделала вид, что не заметила. Просто ткнула своим заострённым локтём, как осиновым колом в ожившего мертвеца. Чтобы даже не думал оживать… Знать, так тому и быть».

Бабай извинялся, матеря дорожников, а потом извинялся за то, что матерился при Петровне. Женщина приблизилась к Егору и шепнула на ухо очередное извинение в этой машине. Одно только слово: «Прости». И опять коктейль из запахов дурманит мозг.

«А почему шепчет? Вслух, что ли, нельзя сразу сказать? Понимает, куда угодила. Эксперт ведь. Не хочет дальнейшей огласки. Засмеют обоих. Может, наклониться к её розовому ушку и сказать: “Мне совсем не было больно, даже в какой-то степени наоборот…” Дочке мать нужна. Мне женщина. Нельзя же столько времени думать о сексе. Так работать невозможно. В голову одно и то же лезет. Всё же поеду после работы на “приступок”, сниму напряжение».

«Надо же, дура какая, расставила локти в разные стороны. Курица. Единственный нормальный мужик в отделении… был!» — Петровна, не выдержав своих мыслей, рассмеялась.

«Вот ведь кобыла. Лягнула и ржет теперь, – разозлился Грачёв такой неожиданной развязке. – Нет, нам с дочерью такой не надо».

Почувствовав, что созревающая за последнее время симпатия между ними вот так запросто, от толчка машины, исчезла, мужчина и женщина уставились по разные стороны окон, наблюдая унылый однотипный пейзаж. Гаражи, расположенные вдоль железнодорожного полотна, казалось, уходили в бесконечность. Периодически мелькали открытые ворота гаражей, внутри которых шел ремонт или, что ещё чаще, распивалось спиртное. В последнем случае при виде полиции возникал переполох, спиртное испарялось, а ему взамен в руках, словно по волшебству, появлялись молотки и гаечные ключи, которыми сразу начинали отчаянно стучать, инсценируя работу, а заодно посылая сигнал тревоги своим ближайшим соседям, предупреждая о нагрянувших ментах. Полиция проезжала мимо, и выпивохи, продолжая не верить своему счастью, еще долго высовывались из гаража, словно семейство сурикатов, всматриваясь вслед удаляющейся жёлтой машине.

Наконец водитель ударил по тормозам, остановившись у гаража, на крыше которого стояла старая железная голубятня. В голубятню вела сваренная из металлических прутьев лестница. Ржавая и кривая, словно из фильма Тарковского. Первым полез Степаныч. Он опасался увольнения по возрасту, поэтому старому участковому не терпелось продемонстрировать свою приличную физическую форму. Уже с крыши он подтвердил, что труп на месте, в первоначальном положении.

Грачёв пропустил молодую женщину вперёд без всякой задней мысли. Просто так было всегда положено – пропускать слабый пол вперёд. Петровна заартачилась, предлагая ему лезть самому. Но он настоял из вредности, наверное, потому, что низ живота всё ещё помнил её острый локоть. Теперь его «израненное» место получило компенсацию. Юбка Петровны надулась порывом ветра, словно парашют, демонстрируя привлекательное женское бельё на аппетитных молодых формах. Врач попыталась рукой опустить купол, но страх сорваться заставил её отказаться от этой идеи и продолжить карабкаться вверх.

«Не так быстро, дорогуша… Пожалуй, нам стоит с тобой познакомиться ещё ближе. Ладно, решено, переключаюсь на тебя, коллега».

По довольному лицу Грачёва, который последним поднялся на крышу гаража, женщина прочитала мужскую похоть, и ей стало нестерпимо больно от испытанного унижения. Краснеть больше лицо, и так обильно залившееся румянцем на лестнице, уже не могло. Чтобы дать выход чрезмерным эмоциям и стыду, Петровна погрузилась с головой в работу. Егор, словно проснувшись и почувствовав вкус к жизни, услышал слова участкового, который хорошо знал повесившегося мужчину. Голуби, словно зеваки, притихли, наблюдая, как пришедшие люди фотографируют хозяина, а затем обрезают верёвку и кладут на пол голубятни.

– Может, их всех выпустить? – подал голос Степаныч. – А то чего доброго обгадят. Их у него двенадцать породистых… срачей было. А тут ещё, смотрю, залетный какой-то сизарь появился.

– Такие хорошие, – пожалела их Петровна. – На улице похолодало. Мне они не мешают. А вам, господин капитан?

«Сказала – словно вызов бросила. И смотрит как. Глаза блестят. Всё ещё возбуждена. Мне не птицы, мне твои ягодицы в чёрном кружевном белье мешают сосредоточиться на работе. Не было бы сейчас этой старой носатой обезьяны, я бы не задумываясь совершил бы “преступление”. Поставил бы тебя рачком и прям на глазах этих двенадцати белоснежных “присяжных заседателей”… Вон и “судья в серой мантии” промеж них затесался – полный судебный комплект».

— Я всяких голубей люблю. Мне даже этот помойный сизарёк не мешает, – указал Егор на больного голубя, внимательно наблюдавшего за полицейскими.

«Нет, ты не голубей любишь, господин капитан. Ты голубиц любишь. Это я в твоих глазах бесстыжих прочла. Понятное дело… Два года без жены. Одичал. А я бы смогла тебя приголубить. Приручила бы тебя да и дочку твою бы воспитала вместо её мамы пропавшей… Пока ты окончательно с ума не сошёл».

Осмотр мёртвого тела в голубятне продолжался. Петровна замерила температуру тела… Егора всегда передергивало от этой процедуры, а уж тем более – проводимой молодой женщиной. Что-то в этом было отталкивающее. Вот и сейчас он моментально почувствовал отвращение. «Никакой романтики и лирики. Всё жёстко, по-рабочему цинично. Здесь она уже не женщина, а судмедэксперт Петровна. В резиновых медицинских перчатках, сжимающая анальный термометр в руке.

«Скольким трупам она уже перемерила температуру остывающего тела? Зачем это нормальной женщине? И будет ли нормальная женщина при этом сохранять полное спокойствие? При этом никакой гримасы брезгливости. Ноль эмоций. Обычная женщина при одном виде трупа в обморок падает. А эта… Словно её красота из холодного твёрдого камня… Светка же была как лучик солнца. Тёплая, живая. Боялась всего ползущего и летающего: пауков, комаров, жуков, кузнечиков. Да что там, от одного вида таракана дрожала, как слониха из сказки Чуковского. Мне её всегда хотелось спасать, оберегать, защищать. Что я и делал. Хотя характер у неё был ещё тот…»

Мысли Грачёва вошли в обычное рабочее русло, и он наконец-то вспомнил о своих служебных обязанностях. Первое, что бросилось в глаза оперативнику, это обилие ссадин и гематом на разбитом лице покойника. Было видно, что висельник был избит не так давно и телесные повреждения достаточно большой тяжести. Его мысли тут же подтвердила Петровна, заявив, что у трупа, судя по обильному кровоизлиянию на теле, наверняка сломаны ребра и, возможно, есть повреждения внутренних органов. На вопрос, что могло послужить причиной смерти, она предположила, что одними побоями такое не причинить.

– Очень похоже на то, что он был сбит машиной. – Словно ушат холодной воды пролился на голову Егора голос врача-эксперта. – Видно, что по времени нанесения побои на лице предшествовали травме на теле.

– А когда мог быть совершен на него наезд? – Услышав слова Петровны, оживился Степаныч, засунув в голубятню свой красный нос.

– Травма свежая, утренняя, – уточнила женщина, взглянув на побледневшего Грачёва. – Что с тобой, тебе плохо?

«Япона мать, неужто это я его утром сшиб? Так и есть. От моего дома до гаражей, если напрямки, через железную дорогу… совсем ничего. Мог доползти».

— Нормально всё. Просто воротит от запаха птичьего помёта, – ответил он на пристальный взгляд женщины.

– Как пить дать сбили, вон на пуговице у его куртки автомобильная краска осталась, – вставил своё слово носатый «Анискин».

«Какого цвета краска на пуговице?»

– Красного цвета автомобиль был, – словно подслушал Егоровы мысли Степаныч.

«Так. Давай разруливай быстрее, пока только ты знаешь, в чём дело», – сверкнула в голове Грачёва тревожная мысль.

Он стал осторожно и ненавязчиво убеждать своих коллег, что они ошибаются и что алкаш свел счёты с жизнью из-за своего беспробудного пьянства и побоев. Он напомнил им про банду скинхедов, которые второй год орудовали в их районе, нападая не только на приезжих с темным цветом кожи, но и на бомжей. И тут раздался лай собаки. Словно напоминание. Петровна увидела, как на лице оперативника заходили желваки, а кожа и вовсе стала серой, под цвет облупившейся краски в голубятне. Еще не видя собаки, Егор уже узнал её характерный низкий лай с повизгиванием.

«Вот сучка трёхногая, сюда приковыляла меня облаивать. И чего она ко мне пристала?»

Степаныч высунулся из голубятни наружу и стал отгонять её прочь от лестницы, швыряя подобранные обломки хлама. Но собака не уходила. Она словно знала, что внутри голубятни скрывается преступник. Грачёв почувствовал, что начинает паниковать, словно собака могла показать на него его коллегам.

«Бред. Это всего лишь животное. Брехливое животное. Она не сможет меня ни в чём уличить. Но почему Петровна смотрит на меня так подозрительно? Она что-то заподозрила? Краска? Она знает цвет моей машины и сможет увидеть помятое крыло с содранной краской… Эта псина вызывает меня наружу. А ведь это она виновата, что я сбил этого бедолагу. Тварь!»

— Не уходит. – В голубятне показался участковый. – Может, этот висельник собаку подкармливал, а теперь она лает и скулит по хозяину? Есть же такая поговорка, что собака воет к покойнику.

Теряя контроль над собой, Грачёв достал пистолет и, чуть не сбив участкового, рванулся вон из голубятни. Степаныч, пытаясь сохранить равновесие, засеменил ногами и ненароком ударил приблудного уличного голубя, который вертелся под ногами. От сизаря полетели перья, а он сам, словно футбольный мяч, выпорхнул вслед за оперативником в открытую дверь.

– Не надо, капитан! – попытался остановить оперативника Степаныч, догадавшись о его намерениях.

«Неужто будет стрелять в собаку или только в воздух?! Он что, с катушек съехал?» – отреагировал мозг Петровны.

Собака, увидев Егора, моментально замолчала и вперила в него свой взгляд. Словно продолжала незавершенное накануне дело.

«Смотришь, всё смотришь мне в глаза, сука. Не насмотрелась ещё? Ну на, получай».

Оперативник, не целясь, нажал на спусковой курок. Собака молча, неуклюже скакнула на своих трёх лапах, оставаясь на месте и не сводя с мужчины своего взгляда. Разъярённый её поведением, Егор тщательно прицелился и выстрелил снова. На этот раз он попал, и собака, отчаянно заскулив, опрокинулась на бок, но затем опять поднялась, зализывая хлынувшую из плеча кровь. Вскинула ошарашенную морду на стрелка.

«Ну вот и всё. Ни я, ни ты больше не будем мучиться. Сейчас я тебя добью, и все наладится».

Он навёл мушку точно между двумя слезящимися собачьими глазами и как можно плавнее нажал спусковой крючок. Удар по руке. Рука, подкинутая вверх, посылает промах в хмурое осеннее небо.

– Прекрати! Что тебе эта собака сделала? – Глаза Петровны, полные слёз. – Я думала о тебе… Что мы… А ты…

На Грачёва осуждающе и с полным непониманием смотрели его коллеги по работе. Егор оглянулся на пса, но собаки уже простыл и след. Только Бабай испуганно выглядывает из автомобиля. Он не удивился.

«Все как сегодня утром. Собака опять победила меня. До последнего смотрела мне в глаза сквозь прицел. А баба, как всегда, вмешалась не вовремя, сука! Дать бы тебе в «табло» сейчас, по-настоящему, как мужику!»

— Спасибо, Петровна, что руку отвела, не знаю, что нашло. Видимо, нервы шалят, – поблагодарил он женщину, постаравшись придать лицу подобающее выражение.

Вскоре в гаражи приехала труповозка. Голубятню закрыли на замок, а тело висельника упрятали в мешок и увезли в судебный морг на вскрытие. Побитый городской голубь, оставшийся снаружи голубятни, вспорхнул вслед уехавшим людям и, неуверенно, словно подбитый самолёт, попытался «встать на крыло». Ему удалось пролететь несколько десятков метров, и он сел на ветку дерева, переводя дыхание и набираясь сил для последующего перелёта.

Назад до отделения полиции ехали молча. Словно бойцы, возвращающиеся в тыл, осмысливая на обратном пути, что недавно произошло на передовой. Только перед отделением Степаныч поинтересовался у Петровны, что докладывать начальству. Криминальный труп или нет. Однако услышал формальный во всех отношениях ответ: «Вскрытие покажет…»

* * *

Царькова продолжала со страхом вглядываться под кровать, откуда всё явственней слышались кряхтящие звуки. Боль в сердце не отпускала, то усиливаясь, то немного ослабевая. Знакомо скрипнули пружины. Из-под покрывала показалась волосатая мужская нога в стоптанном ботинке и задранной выше икр брючине. Она узнала эти ботинки с налезающими на них вечно спущенными носками. От сердца немного отлегло.

«Андрюшкина нога. И как он под кроватью оказался? А мать его бегает, ищет. Хорошо, что здесь не нашла, под кроватью. За вихры бы вытащила оттуда.

«…ля, что за говно?.. Гроб?! Нет… Слава богу, вроде дышу. У-е-ё. О что это я головой бьюсь тогда? Бутылка катилась, я слышал звук. А… вот полоска света. Надо ногой пошерудить… Блин, точно звук бутылки слышал. Пустой. Полная так не катится. У неё более приятный звук, глухой, благородный. А у этой никакущий был. И кто орёт все время как потерпевший?!»

Следом за первой ногой появилась вторая, без ботинка, а затем вылез и обладатель ног – сын Митрофановны, Андрей. Выбравшись из-под кровати, он уселся на пятую точку, опершись спиной на свое недавнее укрытие. Крутя взлохмаченной головой по сторонам, он явно пытался сообразить, в каком он месте.

– Помоги, сердце, сейчас помру! – раздался громкий женский голос. Наконец его взгляд поймал лежащую женщину, и голова замерла, словно поломанный флюгер. Постепенно в его взгляде стала проявляться какая-то осмысленность, и наконец углы его рта разъехались в противоположном направлении.

«Вот кто меня опохмелит – эта старая олимпийская мумия. А чего она орёт как оглашенная? Блин, от этих воплей голова сейчас лопнет».

Он попытался встать, но давление в черепной коробке резко скакнуло и отдалось резкой, пульсирующей болью в висках.

«Во как стреляет, надо ползком, пока не «подстрелило». – Мужчина встал на колени и, словно остерегаясь меткого «выстрела снайпера», стал пересекать пространство комнаты.

– Баба Зин, хорош кричать, дай чего-нибудь выпить лучше.

– Лекарства дай, там на столе от сердца, капли, – протянула руку сердечница, указывая Андрею, что от него требуется, – накапай мне поскорее, мне очень плохо.

«Тебе плохо, блин, да ты нас всех переживешь и похоронишь. Ты ещё той, сталинской закалки. А вот мне действительно хреново».

Мужчина подполз к столу, на котором стояли разные пузырьки с лекарствами и графин с водой. Аккуратно, чтобы не стрельнуло в висок, поднялся, опираясь на тяжёлый дубовый стол. Выбрал пузырёк, долго не мог отвинтить крышку трясущимися руками. Наконец справился, открыл. Сразу принюхался.

«Спиртом даже не пахнет. Значит, какое-то говно! Капель тебе я считать не буду, руки хреново слушаются».

Загородив стол спиной, не считая капель, ливанул из пузырька на глазок. Затем плеснул в стакан из графина.

«Во как получилось здорово. Цвет как у портвейна. Самому, что ль, хлобыстнуть? Нет, пусть сначала она попробует, а то будет продолжать орать как оглашенная. Заодно и продегустирует».

Он поднёс стакан. Царькова выпила и, скривившись в лице, закашлялась. Андрей стал стучать по спине, полагая, что пошло «не в то горло». Женщина ничего не могла сказать, только пыталась остановить его шлепки, беспомощно размахивала руками и все никак не могла остановить кашель.

– Ты что мне налил?! – Едва переведя дыхание, просипела женщина. – Это же йод!!!

– Йод что, не лекарство? – недовольно поморщился сын Митрофановны, опять начиная чувствовать головную боль. – Ты вон пришла в себя, даже лицо покраснело, а я страдаю. Какие же вы все эгоисты. Я тебя спас! А ты опять кричишь, вместо того чтобы меня отблагодарить.

– Андрей, а ты как здесь оказался у меня под кроватью? – стала немного приходить в себя от такого шокового «исцеления» пенсионерка.

– Спроси чего полегче. Наверное, на автопилоте приземлился. Домашний мой аэродром, сама знаешь, в таком виде посадки не разрешает. Где, кстати, мой диспетчер?

– Кто? – не сразу поняла пожилая женщина.

– Мать, говорю, где?

– Тебя все ищет, бегает, а сейчас, наверное, мне за врачом пошла.

«Блин, что бы у неё спереть? Где-то здесь подсвечник стоял. Опа-на, уже нет, знать, моя мать успела, расстаралась уже».

— Денег дашь на моё восстановление? – разозлился Андрей, что столько времени потеряно без пользы для больного организма.

– Откуда у пенсионерки деньги, Андрюша? – попыталась усовестить молодого мужчину больная женщина.

– Нет? А давай тогда медаль твою золотую продадим. Олимпийскую, – предложил беспринципный молодой человек. – Тебе же деньги нужны? На лекарство? Мать мне говорила, что ты совсем обнищала! Я тебе все деньги назад принесу. Себе только на чекушку возьму.

– Возьми себе на водку у меня под подушкой, – сдалась Зинаида Фёдоровна, понимая, что от запойного пьяницы, каким был сын её работницы, по-другому уже не избавиться. Мужчина бесцеремонно откинул её вместе с подушкой вперёд к ногам, сложив как старую тряпичную куклу.

«Ничего себе. Как я здорово ещё гнусь. У меня сохранилась гибкость, как у совсем юной девочки. Гибкость – это всегда был мой конёк. Меня даже малышкой отдали в гимнастику. Тренерша всегда говорила родителям, что с моей гибкостью я могу выступать женщиной-змеёй в цирке. И мужчины всегда ценили это мое свойство. Особенно мой тренер и муж Канцибер. Он не раз говорил, что влюбился в меня, когда я первый раз на разминке в конном манеже встала на мостик из положения стоя. Просто прогнулась назад и встала на руки… Надо же! Увидел во мне идеальную линию лошади! Опрокинутая между рук голова с хвостом моих длинных волос выглядела как зад кобылицы. Тайный, похотливый зоофил. Он не раз заставлял меня потом принимать это положение. Интересно, со своей молодой женой он продолжает играть в эти игры? Нет, это вряд ли. Это особенность моего тела… Ой, да чего это я о таких глупостях?.. Что это за звук? Хлопнула дверь… Кто-то пришёл? А почему я всё еще в таком неудобном положении? Я что, вечно буду смотреть на свои торчащие из-под одеяла ступни?»

Пожилая женщина прислушалась к звукам в квартире, чтобы определить, где этот непутёвый молодой человек, но в квартире стояла мёртвая тишина.

«Это же Андрюшка, мерзавец, убежал, оставив меня в таком положении!!!»

Женщина попробовала разогнуться, но мышцы её не послушались. От долгого лежания они практически атрофировались. Она попыталась оттолкнуться руками, но и им не хватало сил, чтобы вернуть старое немощное тело в первоначальное положение…

…Дарья Митрофановна Нужняк еще издалека увидела фигуру их участкового врача-терапевта и прибавила шагу. Молодой человек, только закончивший медицинский институт, совсем недавно сменил их старого участкового врача, внезапно умершую от разрыва сердца. В приличном пальто, с кожаным, дорогим портфелем, в модных ботинках, он больше напоминал успешного банковского служащего.

Митрофановна вспомнила, что первое время молодой врач, видимо, сынок обеспеченных родителей, ленился ходить пешком и выезжал на личной машине, когда ему нужно было совершить обход надомных больных. Эти объезды больных стали известны заведующей поликлиникой, старой ретроградке, которая за свои почти сорок лет работы протоптала все тропинки в округе, от подъезда к подъезду больных, своими ногами. Она сочла объезды на личном транспорте покушением на врачебные традиции и чуть ли не предательством любимой профессии. На совещании в поликлинике она неоднократно высказывалась о том, что врачу необходимо лучше узнавать свой участок. Ему полезно во время обхода встречаться со своими бывшими пациентами, отвечать на их вопросы, давать профилактические советы. Одним словом, поддерживать здоровый медицинский климат на вверенной ему территории. То есть перенимать всё лучшее, что осталось от наследия СССР, – практику участкового врача. Она критиковала молодых докторов, которые стеснялись торчащих из-под одежды белых медицинских халатов, говорила, что это как раз является опознавательным знаком районного врача, по которому к нему обращаются жители. И всегда приводила в пример свою недавно умершую подругу, коллегу по работе. Однако Эдуард Носков не внял её аргументам. Наверное, он вырос очень впечатлительным молодым человеком и категорически не хотел заканчивать свою жизнь, как его пожилая предшественница. К тому же он стеснялся носить белый халат, и когда знакомился с девушками, то говорил, что у него собственное агентство недвижимости. Идя по вызовам, он всегда аккуратно складывал свой приталенный метросексуальный халатик в дорогой кожаный портфель вместе с тонометром и стетоскопом. И все же Эдуард по совету родителей уступил «старой самодурке» и теперь ужасно мучился, тщательно обходя грязь и лужи, чтобы не испачкать обувь.

Когда его окликнула приземистая и крупная, словно дубовый пенёк, старая женщина, у него сразу испортилось настроение. Он попытался сделать вид, что не услышал, и прибавил шагу, но старушенция не отставала, продолжая сокращать расстояние, явно преуспевая в «гонках с преследованием». Она уже практически перешла на бег и теперь смешно переваливалась с боку на бок, словно откормленная к юбилею утка. Преследовательнице помогла огромная лужа, которая заставила доктора Носкова остановиться из-за боязни промочить ноги и, конечно, испортить изящные полуботинки из кожи ламы. Моментально Митрофановна повисла на его руке:

– Как хорошо, дохтур, что я вас поймала, а то ведь вас к нам не дозовёшься.

Носков попытался высвободить руку, но хватка Митрофановны была как у бультерьера.

«Вот ведь повисла на мне старая колода. Жаль, что нельзя дать сейчас тебе подсечку, чтобы ты своей отвисшей задницей шлёпнулась в эту проклятую лужу. Чего доброго, меня с этой рухлядью знакомые увидят. А если сфотографируют?! Беда. Потом могут выложить в соцсетях с какой-нибудь гнусной надписью. “Подражатели Пугачёвой и Галкина”, например, или “Гендрофилы атакуют”. Зря я послушался и пешком попёрся. Вот ходи теперь по этим вызовам, чтобы по дороге на тебя такие вот древние ящеры охотились».

— Мы ведь люди бедные, денег дать врачу не можем, – продолжала между тем обрабатывать его старая липучка.

– При чём тут это? – возмутился Носков – Есть же порядок. У меня сегодня почти двадцать вызовов на участке. Двадцать!

– Ух ты! Это если каждый по сто рупчиков за визит накинет, то… О-о-о! – начала калькулировать в голове практичная старушка.

Носков понял, что для него легче будет сходить с визитом к её больной, чем избавиться от этой скандальной деревенщины. Вздохнув, он стал переводить вцепившуюся Митрофановну через лужу, ступая своими дорогими ботинками в грязную и холодную воду.

В довершение ко всему Эдуарда окончательно добила идущая ему навстречу красивая девушка, которая с очаровательной улыбкой наблюдала за его неуклюжим выполнением «сыновнего долга». Несмотря на свою небольшую практику, Носков уже успел понять, что самые тяжелые пациенты – это как раз пожилые женщины, пенсионерки. У них всегда букет хронических болезней. Они настырны, требовательны, все знают лучше любого доктора и вдобавок бедны, как церковные мыши. От них молодому терапевту не было никакого прока. Они только любили жаловаться во все инстанции на своего врача, обвиняя его в недостатке внимания и профессионализма. А их этот соевый шоколад, которым они пытаются отблагодарить его с маниакальной настойчивостью палача! Другое дело, молодые девушки: прослушивая их стетоскопом, даже от последней нищенки можно было получить хотя бы эстетическое удовольствие. А осмотр этих старых жабьих тел всегда вызывал у Эдуарда приступ тошноты и брезгливости.

Вот и сейчас его под конвоем вели к новым испытаниям, проверяя на крепость клятву Гиппократа. Уже подходя к дому, устав тащить тяжелый «прицеп», Носков возмутился, надеясь избавиться от своей ноши, но тщетно, свою хватку женщина отпустила, только когда ей понадобилось открыть входную дверь. И то не надолго. Не успев закрыть дверь в квартиру, она снова попыталась взять доктора под руку, словно боялась его нового побега.

– Да что же вы меня все своими руками хватаете? Что за манеры такие? – возмутился врач.

– А вы не переживайте так, я свои руки ещё утром мыла. Вот! – Она продемонстрировала свои узловатые, морщинистые руки. – Ишь какой нервный.

«А квартирка ничего. Эта бабища говорила, что здесь одинокая старушка проживает. И на хрена одинокой бабке такая двухкомнатная квартира в сталинском доме? Метров под шестьдесят будет. Потолки больше трёх метров. Мне бы эту хату, а хозяйке бы мою однушку в Марьино. Какая разница, где ей помирать?»

Осматривать квартиру приходилось под пристальным взглядом своей конвоирши, которая была недовольна его задержкой.

Врач помыл руки, достал из портфеля медицинский халат. Облачился.

– Сюда, – нетерпеливо указала она на комнату с больной, но, глянув на кровать, с оханьем побежала вперёд, впервые оставив терапевта без опеки.

Кляня мороку и жалуясь на свою долю, она наконец вернула Царькову в нормальное лежачее положение.

«При таком уходе эта квартирка точно поменяет хозяина в ближайшее время», – отметил про себя заинтересовавшийся врач. Он взял руку больной и сделал вид, что считает пульс.

«Интересно, а эта гром-баба просто помогает больной по хозяйству или имеет на квартиру свои виды? Может, передать этот вариант Альберту? Он наверняка сможет из этой квартирки извлечь максимум выгоды. Пришлет свою подельщицу, а та эту бабку обведёт вокруг пальца. И я получу свои приличные комиссионные».

— Пульс у вас приемлемый, – объявил терапевт больной, – но выглядите вы неважно. Вам нужен постоянный уход, чтобы рядом с вами все двадцать четыре часа находился человек. Иначе улучшений не будет. Жаль, что вы одинокая. Неужели нет даже дальних родственников? С такой квартирой можно найти желающих ухаживать за вами.

– Мир не без добрых людей, доктор. – Митрофановна почувствовала угрозу своим интересам и ринулась в бой. – Я вот по-соседски помогаю. Сын мой тоже что надо починит в квартире. Не надо нам никого с улицы. Только ограбят старуху.

Митрофановна уже жалела, что пригласила этого молодого хлыща, который, ничего не стесняясь, открыто проявлял заинтересованность.

«Дура старая, и чего бегаю? Мне это надо?.. Надо квартирку быстрее оформлять, а то вон кругом какие прыткие, того и гляди, норовят обскакать. Так я своего оболтуса никогда не женю».

— И все же я позвоню в собес. – Эдуард постарался придать своему лицу заботливое выражение. – У них там какие-то волонтёрские организации были по уходу за одинокими. Они вам пришлют помощницу.

«Он назвал меня одинокой? Странно», – отреагировала Царькова.

– Я не одинокая, доктор.

– Вам же говорят, мы за ней ходим! – тут же подхватила Митрофановна. – Она нам с сыном теперь как родственница.

– У меня дочка есть родная, – огорошила присутствующих бывшая спортсменка.

«Что, не думали, что у меня может быть дочь?» – отметила про себя Царькова, наблюдая недоуменные выражения лиц.

Особенно сильная буря эмоций наблюдалась на лице её работницы. От гнева и возмущения до растерянности и жалости к чудаковатой больной бабке.

«Ты думала, что знаешь обо мне всё? Ты ошибалась. Ты обо мне ничего не знаешь. Только то, что на поверхности. Ты всегда думала, что я одинокая, бездетная, и поэтому жалела. Думала, что поэтому от меня ушёл муж. Считала себя счастливой дурнушкой на моем фоне несчастной красавицы!»

— Какая дочь? – рассеял мысли больной голос молодого врача. – В поликлинике вы значитесь как одинокая пенсионерка.

– Так оно и есть. Блажит она по старости. Нет у нее никого и никогда не было, – властным тоном поставила крест на ненужной дискуссии Митрофановна.

«Неужто и впрямь с ума сдвинулась? Вот и оформляй с ней дарственную, а потом скажут, что больная невменяемая была. Ох, надо торопиться с нотариусом, а то упущу квартиру».

«Точно, Альберта клиентка, надо ему свистнуть побыстрее, а то эта не в меру активная бабка еще дорогу нам перебежит».

— Мда… Жаль… А хотите, я вам пришлю свою родственницу? – предложил Носков. – Очень хорошая девушка… И медсестра опять же. То, что вам сейчас нужно.

Царькова не успела ответить доктору, как Митрофановна уже набрасывала на плечи молодого эскулапа пальто, беря его под локотки.

– Дохтур, вам пора. У вас двадцать вызовов на участке. Люди, может быть, помирают.

– Да что же вы опять руками своими?! – стал возмущаться Эдуард, теперь больше из-за того, что она не даёт договориться со своей пациенткой.

«Вот сука старая, как квартирку обороняет, словно её уже. Ну подожди, адресок я теперь знаю, посмотрим, чья возьмёт».

— Я бы мог к вам чаще приходить. Хоть каждый день. – Носков пытался заинтересовать больную пенсионерку, сопротивляясь настойчивому нажиму на него Митрофановны, которая подталкивала врача в сторону выхода.

– Это ещё зачем? Нужно будет – через регистратуру вызовем, – всё больше распалялась от упорства доктора работница.

Она уже практически не скрывала, что толкает молодого врача.

– Да, подождите, что вы толкаетесь, дайте мне хотя бы халат снять, – уже в дверях взмолился проигравший такому наглому натиску врач.

Но тщетно. Словно он столкнулся с глухонемым шахтёром, всю жизнь толкающим под землёй вагонетки с углём. Выпроваживая доктора за дверь, Митрофановна напоследок вложила остатки сил и толкнула опостылевшую «вагонетку» с такой силой, что врач не успел затормозить в своих скользких кожаных туфлях и с грохотом впечатался в соседнюю дверь напротив.

– Нет, ты видала, каков дохтур прыткий?! – Дарья Митрофановна вернулась в комнату, находясь всё ещё в возбуждённом состоянии. – Надеюсь, теперь не скоро придёт.

Она вспомнила слова Царьковой и, присев рядом, пристально всмотрелась в давно изученные черты лица «барыни».

– А ты чегой-то тут чушь несла про дочь? Специально для доктора, чтобы тот губищ своих на квартиру не раскатывал?

Царькова не отвечала. Лишь лицо её болезненно сморщилось, словно от внезапной зубной боли.

– И то правда, – по-своему поняла эту гримасу Митрофановна. – А то дур нашёл: «…у меня девушка хорошая есть». Жену свою небось совал, прощелыга сопливый.

«Забеспокоилась. Услышала про дочь и забеспокоилась. Не бойся. Я своё слово сдержу. Квартира тебе будет отписана. Все равно, где теперь дочь – одному Богу известно. Всё из-за этого проклятого Канцибера. Это из-за него я не могу обняться со своею кровиночкой. Всему виной этот его спорт. Он и поднял меня на пьедестал, он и сбросил меня словно в пропасть. Сначала слава и почёт, затем забвение и одиночество. Почему так устроена жизнь? А как, интересно, выглядит сейчас моя дочка? На кого похожа? Наверное, на отца. Девочки чаще на отцов похожи. Ну, так значит, красавица, если на отца. Статная. И зубы такие же, наверное, как у него, большие с просветами. Нет, зубы лучше бы были как у меня. У меня зубки лет тридцать назад были как у Любови Орловой – точёные».

Митрофановна взяла швабру и, погрузившись в свои мысли, словно половой тряпкой в наполненное водой ведро, стала делать влажную уборку.

«Хорошо, что я нотариуса вызвала на дом. Оформлю дарственную на квартиру, а потом пусть эта «барыня» бредит своими детьми сколько ей заблагорассудится. Мне будет уже все равно. У меня, в отличие от её фантазий, сын взаправдашний. Пусть и балбес непутёвый – да свой, не выдуманный… Где его носит, собаку?.. Вон женщина из второго подъезда, вполне приличная. На пару лет его моложе, работает кассиром в сбербанке, квартира опят же однокомнатная… с дочерью… И пусть! Я перееду на первое время к Царьковой… пока она жива… Андрей переедет к… Антонине, фу ты, вспомнила имя. Нашу с ним квартиру можно выгодно сдать. Он на работу устроится, а там, глядишь, и своего ребёночка заведут, она девка ещё дородная, рожать и рожать. Потом, после смерти спортсменки, я им уступлю эту квартиру, а сама вернусь в свою. Хорошо ведь зажить можно… Ой, чего-то живот схватывает… сходить, что ли?.. сначала закончу с полами… Ну вот… Я, если что, всегда рядом, и с ребёночком посидеть, отвезти-привезти, приготовить там чего. Пока в силах… Где этот придурок оглашенный шляется? Главное, чтобы пить бросил! Ох, так хочется его нормальным видеть. И чего пьёт? Хлыщет и хлыщет. Не в меня пошёл, в отца своего. Такой же растёт придурок. Два сапога пара. Хорошо, что не знает своего отца! Я до сих пор молчу… Хотя нет, один раз проговорилась, высказала ему всё в сердцах, только он пьянющий был как чёрт и ничего не понял».

* * *

«Остограммиться, что ли? В сейфе коньячок перестаивает… Как бы не выдохся. Потом висельником надо бы заняться. Его, кстати, Стограмом звали. Значит, обязательно нужно отметить такое совпадение на первый взгляд никак не связанных обстоятельств».

Грачёв открыл обшарпанный, коричневого цвета металлический сейф, в глубине которого среди серой служебной «макулатуры», грязного валика с пузырьком черной краски для снятия отпечатков пальцев и другой мрачной будничной действительности «солнышком из-за туч» блестела золотая пробка от благородного армянского напитка, чья этикетка и вовсе выглядела сказочной цветной иллюстрацией лучшей жизни.

Вытянув бутылку из чрева служебной обыденности, он быстро освободил томящуюся в ней жидкость, перелив её в стакан с подстаканником. При этом он не стал вынимать ложку и давно высохший чайный пакетик, оставив чайные атрибуты для полной конспирации. В бутылке ещё оставалось граммов триста пятьдесят. Егор осторожно стёр свои отпечатки и поставил бутылку на место. Бутылка была вещественным доказательством, изъятой с квартирной кражи для снятия отпечатков преступников. Отпечатков не нашли, а бутылка надолго «прописалась» в сейфе оперативника. Дело по той краже уже давно пылилось в архивах, а вещдок, словно забытый правосудием узник, всё ждал своего счастливого часа. И дождался. И хотя это было ещё не полным «освобождением», но всё же довольно успешной «подготовкой к побегу».

«Грачёв, сегодня утром ты сбил этого пьянчугу, а теперь устанавливаешь обстоятельства его смерти. Есть в твоей работе неоспоримое преимущество, и оно сейчас как никогда тебе пригодилось… Что, уже не хочешь жаловаться на ментовскую долю? Вот и ладно… Помяни хоть свою жертву».

Капитан прихлебнул «чайку» и через несколько мгновений почувствовал, как голодный живот благодарно отреагировал разлившимся теплом. Стало уютнее. Он вспомнил про дочку и набрал её номер. Но в этот момент в кабинет влетел Степаныч. Капитан дал отбой. Красный нос участкового подозрительно принюхался к провокационным запахам кабинета, но глаза не находили должного подтверждения.

– Надо обсудить мероприятия по сегодняшнему суициду, – присел на стул участковый. – Кофейком угостишь?

– Может, чего покрепче? У меня в сейфе есть, – предложил ему оперативник.

– А работать кто будет? – с сомнением отреагировал майор полиции.

– Я же работаю, – пожал плечами Грачёв, обрадовав участкового, что нос его не подвёл.

«Ты-то работаешь? Это мы, участковые, работаем, а опера бухать только могут да нашими наработками пользоваться».

– Мне мой сексот подсветил ситуацию со Стограмом, – проигнорировав предложение выпить, перешёл к делу Степаныч.

«Сексот! Знаю я твоих «секретных сотрудников». Сидят весь день на лавочках, обсуждают жильцов дома да семечки лузгают. Пенсионный фонд сплошной. Чего воображать? Сказал бы… старушка верная донесла… Участковые всегда завидуют операм. Что у них есть агенты в криминальном мире. Конспиративные квартиры опять же куда удобней для всяких дел, чем общественные пункты охраны порядка участковых».

— Избили его вчера, поздно вечером во дворе, в беседке, где пьянь местная собирается.

– Кто бил? Лица установлены? – Грачёв почувствовал облегчение.

«Может, удастся свою вину на какого алкаша свалить? Мне бы только зацепиться за конкретного человечка. Хоть за одного».

«Что, за тебя ещё и дело раскрыть? И какой ты тогда работник розыска? Тебе и так помощь оказываю, зацепку даю. Так ты «спасибо» скажи и устанавливай себе на здоровье. А у меня и так сегодня дел невпроворот: административная комиссия, прием населения в «опорном», да и званием старше тебя буду. Совсем обнаглел. Ханку жрёт на работе. Оторви зад от стула и вперёд, на матушку-землю!»

— Где там, сейчас же рано темнеет. А там и вовсе в беседке дело было. – Степаныч, выдохнул накопившиеся в голове эмоции. – Да там один и тот же контингент собирается. Вот я список составил.

Участковый достал служебный блокнот и оторвал листочек с записями.

«Он что, с дуба рухнул? Зачем мне список всех маргиналов района? Одиннадцать человек! Да они в этой беседке не то чтобы пить или драться – поместиться не смогли бы».

— Спасибо, Степаныч. Что бы я без тебя делал?

Участковый удовлетворенно кивнул и переключился на кофе. Егору хотелось побыстрее избавиться от этого длинного «списка шиндлера», сжечь этот листок, который «угрожал» ему огромным объемом ненужной работы, но мешал участковый, усевшийся за пустой стол соседа и не торопясь прихлёбывающий свой кофе. За окном раздался звук металлического скрежетания, и, обернувшись, оперативник увидел на своем подоконнике сизого голубя, который внимательно заглядывал через стекло к нему в кабинет.

«Сизарёк прихрамывает, как тот, с места происшествия», – отметил капитан полиции, махнув на него рукой.

Голубь не отреагировал, спокойно продолжая смотреть через оконное стекло.

– Любопытный какой, – дал свой комментарий участковый. – Это не тот ли из голубятни? Я того случайно ногой задел, да так сильно.

– Знать, за тобой прилетел. Поквитаться хочет, – усмехнулся Грачёв. – Смотри, Степаныч, обгадит тебе эполеты.

Совестливый участковый покрошил оставшуюся после кофе баранку и, открыв форточку, высыпал её голубю.

Птица вздрогнула, но не перестала смотреть внутрь кабинета. Она совершенно не обратила внимание на рассыпанный корм.

– Видимо, сильный пинок был, – покачал головой участковый. – Вон, даже угощение от меня не берёт.

Расстроенный полицейский, схватив папку, поспешил покинуть неуютное место.

«Слабак! Не знал, что он такой впечатлительный. От птахи убежал! Не только мне сегодня на животных не везёт. Очумели хвостатые с пернатыми. На совесть давят. Ведь и голубь другой, сколько их по московским помойкам, а человек загрузился от непредсказуемого поведения птицы. А я от этой трёхногой псины не побегу. Ещё раз её увижу, и ей хана! Надо выпить за человека! Человек – царь природы!»

Он поднёс стакан с остатками коньяка к стеклу, за которым всё сидел нахохлившийся голубь, и чокнулся с ним, словно с собутыльником. Птица, словно отказываясь принимать его тост, сорвалась с места и, захлопав крыльями, улетела в неизвестном направлении. Грачёв ещё долго отплёвывался чаинками из прорвавшегося пакетика, словно плюя ему вслед…

…Настя была на детской площадке, когда позвонил отец.

«Папа, наверное, опят выпил», – первое, что пришло в голову девочке, когда она услышала расслабленный и немного весёлый голос отца. Когда Грачёв-старший выпивал, он был мягче, мог поиграть с дочерью, позже положить её спать, а то и вовсе разрешить допоздна смотреть телевизор. Она любила лежать с отцом на широком диване и смотреть в телевизионную панель, «постреливая» пультом. Выпивший отец частенько засыпал и начинал смешно сопеть перебитым в драке носом. И это был вообще кайф! Словно огромный кот-баюн о чём-то мурлыкал девочке на своём непонятном языке. Становилось так спокойно, как никогда… с момента ухода мамы.

Про маму говорили редко. Папа всегда темнел лицом и начинал с трудом подбирать слова, словно у него в горле стоит ком и ему трудно дышать. Говорил отрывисто, не глядя на дочь, и всегда заканчивал одними и теми же словами: «Она тебя очень любит». Когда всегда слышишь одни и те же слова в финале разговора, то эти слова постепенно утрачивают свой первоначальный смысл. Эти слова становятся неким сигналом к окончанию разговора и запрещением продолжать его дальше. Что-то вроде воспрещающего знака «Запретная зона», «Посторонним вход воспрещён». Возводимая стена из железобетона между отцом и дочерью, за которой они уже не видят друг друга. А ей хотелось видеть, говорить, слушать, думать, понимать, мечтать и ждать возвращения мамы. А ей вновь в конце разговора дают приевшуюся конфетку – «Она тебя любит». Эта фраза уже не снимала сомнений, которые мучили ребёнка. Наоборот, фраза рождала в маленькой голове целый рой вопросов, требующих немедленного объяснения.

Вскоре сознание девочки перестало справляться с таким внутренним психологическим давлением, и её прорвало. «А тебя?» – нарушила Настя заведённое с отцом правило, когда услышала в очередной раз «Она тебя любит». Отец поперхнулся, словно подавился костью. Покачал головой. Непонятно на что. Отвечая на вопрос или высказывая недовольство поведением дочери, нарушившей заведённый порядок. А ей уже было неважно. Вопросы посыпались, словно из порванного пакета картошка, и покатились наперегонки, сталкиваясь и мешая друг другу. «Где мама? Почему она не возвращается? Она болеет? Ты раньше говорил, что она в больнице. Она тебя боится? Когда вернётся мама?..» Отец впервые грубо накричал на дочь, но потом извинился и сказал, что мама поехала искать бабушку, с которой она давным-давно потерялась. Ответ поставил девочку в тупик.

Раньше она знала только одну бабушку – маму отца, и никогда не слышала про мамину маму. Еще будучи совсем маленькой, она думала, что у её мамы просто нет своей матери потому, что её нашли в капусте или её принёс аист. Что-то вроде этого она слышала от мамы, когда спрашивала про вторую бабушку. Но за эти два года она подросла и уже знала, что ни капуста, ни аисты здесь ни при чем. У каждого ребёнка есть мама. Значит, и правда она поехала искать бабушку. Может, поэтому у неё было такое заплаканное лицо в «этой меховой зимней шапке». Или потому, что отец на неё кричал? Девочка уже не помнила причину ссоры родителей и смысл сказанных слов в тот роковой зимний день… два года назад…

На площадке появились два десятилетних брата-близнеца. Сыновья тёти Варвары, их с отцом соседки по этажу. В последнее время она стала замечать, что соседка по-доброму к ней относится, всегда спрашивает об отце и зовёт их к себе в гости. На пироги. Когда соседка пекла пироги, всё общежитие наполнялось вкусным домашним запахом. Он перебивал вечный запах хлорки и средств борьбы с насекомыми, идущий из мест общего пользования. Варвара иногда угощала и своих соседей по этажу, а Настю и её отца особенно часто. Им всегда доставались самые румяные и пышные экземпляры её выпечки. Женщина часто обнимала девочку, гладила по голове и жалела, что ей приходится жить без матери. «Бедная дитятко, совсем без мамки сироткою стала», – приговаривала она, суя ей в руки кулёк с горячими пирогами. Девочка испытывала смешанное чувство. Благодарность и стыд одновременно. Словно она голодная нищенка или попрошайка, которую добрая женщина одаривает своей милостыней. Хотелось отказаться, не брать. Но отцу нравились пироги соседки, а дочке хотелось сделать ему приятное… А заодно и поиграть…

Когда Грачёв-старший приходил с работы злой и уставший, Настя представляла себя Красной Шапочкой, идущей по тёмному лесу и встречающей голодного волка. Тут же, чтобы не быть съеденной, девочке приходилось отдавать «волку» бабушкины пирожки и радостно наблюдать, как он их поглощает, превращаясь в сытого и доброго друга. Готовясь к приходу отца, она надевала красную лыжную шапку, мамины деревянные сабо и перекладывала пироги соседки в небольшую грибную корзинку. Отец, со временем посвящённый в эту дочкину фантазию, иногда даже ей подыгрывал, и тогда такие вечера были похожи на разыгрываемые в школе весёлые театральные сценки…

…Близнецы вышли на площадку не с пустыми руками. Они тащили большую картонную коробку, явно не собираясь выбрасывать её на помойку. Настя знала их имена: Глеб и Борис, но кто из них кто, так и не научилась различать. Только по этой причине она избегала общения с мальчишками. Ей было стыдно признаться в своей такой неспособности, а кроме того, она боялась их перепутать и ненароком обидеть. Ребята поставили коробку на попа, подперли палкой, а к палке привязали верёвку. Соорудив таким образом птичью ловушку, они накрошили хлеба и отошли подальше, размотав верёвочный моток, и стали ждать прилёта жертв.

Первыми прилетели вездесущие воробьи, но мальчишки проигнорировали их появление и не стали выбивать подпорку. Они ждали более крупную добычу. Вскоре к сооруженной ловушке «свалился» в немыслимом пике старый сизый голубь. Своим приземлением он чуть не разрушил это шаткое сооружение, так как задел его крылом, не рассчитав расстояния.

Прихрамывая на одну лапку, он подошёл к коробке, но, не заходя под неё, стал склёвывать разбросанные воробьями в разные стороны крошки хлеба. Когда крошек по границе уже не осталось, он стал вытягивать шею под коробку, продолжая оставаться снаружи, словно догадываясь, что висящая над хлебом конструкция небезопасна.

– Сейчас он зайдёт, подожди, дай ему полностью войти внутрь коробки, – донёсся до Насти голос кого-то из близнецов.

Голубь словно услышал эти слова. Выпрямился и стал вертеть головой в разные стороны. Ничего не обнаружив, он снова устремил свой взор под коробку, на стайку воробьёв, которые рвали и тащили в разные стороны большую горбушку белого хлеба. Горбушка для них была слишком тяжёлой, и все попытки пернатой мелюзги удрать с вкуснейшим трофеем были обречены на неудачу. Казалось, умная птица раздумывает и не хочет рисковать, в отличие от своих более глупых собратьев.

«Улетай, голубок», – встревожилась за птицу девочка.

Но голубь не услышал её мыслей. Голод заставил его опять засунуть голову под картонную коробку. С каждым мгновением он всё глубже проникал внутрь ловушки и наконец полностью исчез внутри, оставив снаружи лишь кончик своего хвостового оперения.

– Давай! – услышала Настя команду Глеба, и Борис моментально вырвал подпорку.

Ловушка захлопнулась. Глеб подбежал к трепыхающейся коробке и придавил её своим весом. Или это был Борис. Настя уже не думала об этом. Оба в один момент слились для неё в одно неприятное, хулиганское лицо. Она переживала теперь за голубя, которому братья уготовили незавидную участь. Но какую? Она вспомнила, как мальчишки из старших классов издевались над пойманными птицами на школьном дворе.

«Наверное, они привяжут ему к лапке верёвку и пустят летать, словно воздушного змея».

Она знала, что это может закончиться весьма плачевно, если птица запутается в ветках деревьев или на электрических проводах. Она подошла поближе, вслушиваясь в оживлённый разговор малолетних охотников. Братья спорили, что делать со случайно попавшим в ловушку воробьём. Один предлагал его отпустить, а другой – скормить его кошке. Причём для этого выпустить его в «Комнате быта» общежития, запустить туда кошку и записать видео кровавой охоты на телефон, чтобы потом разместить его в Интернете и прославиться как «крутые перцы».

Не уступая, они стали ожесточённо ссориться, ругая друг друга разными нехорошими словами, точный смысл которых Настя не знала, но слышала их на улице от хулиганов и пьяниц. В конце концов то ли Глеб, то ли Борис сдался, и воробья было решено отпустить. При этом один из братьев взял его в руку и зашвырнул в крону рядом стоящих деревьев. Серый комочек с перьями, словно брошенный со всей силы снежок, полетел, не успев раскрыть крылья, и ударился о ветки. Братья засмеялись, видя, как оглушённый воробей все никак не мог прийти в себя, сваливаясь, словно пьяный, то с одной, то с другой ветки. Наконец птица очухалась и стремглав улетела прочь от этого опасного места.

«Что же они будут делать с голубем?»

В маленькой голове навязчиво пульсировала одна и та же мысль. Словно намагниченная, Настя увязалась вслед за близнецами, которые быстрыми шагами стали удаляться в сторону высокого кирпичного забора, отгораживающего их дворовую территорию от механического завода. Они прошмыгнули сквозь кустарник, который обильно рос вдоль кирпичной кладки, и уселись на приготовленные деревянные ящики из-под тары. Один по-деловому приступил к разжиганию костра из сложенных в кучку заранее собранных досок.

– Давай ощипывай голубя. – «Костровой» мальчишка протянул брату картонную коробку с пернатой жертвой.

«Как – ощипывай?»

Сначала она подумала, что ослышалась.

«Нет, не может быть. Ведь они не собираются его есть! Это же не курица. Это голубь! И к тому же живой! Им что, есть дома нечего? Тетя Варвара всегда так вкусно готовит».

— Ему надо сначала голову открутить. Я же не буду его живым ощипывать. – Близнец вынул из коробки перепуганного голубя.

– Ну, и открути, – буднично кивнул его брат, словно речь шла о вентиле на водопроводном кране. – Или боишься?

– Вот ещё! – Парень с голубем в руках смело встретил ухмылку брата.

Между ними давно существовало соперничество. Глеб был старше Бориса на десять минут и, зная это, пытался в их тандеме взять безоговорочное лидерство на себя. Однако Боря не признавал его старшинства и каждый раз доказывал ему и себе, что он брату ровня во всем и не должен его слушаться. Иногда доходило до драк. Вот и сейчас Борис понял, что Глеб его обхитрил, занялся костром, а ему предоставил делать самое неприятное. Ведь убить живое существо не просто. Поэтому Борис заявил брату, что ничего не боится, и в доказательство этому вырвал из шеи голубя пучок перьев.

– Я могу и живьём ощипать. – Он швырнул мягкие мелкие пёрышки в сторону брата. – А вот ты как раз трус и есть. Сел огонь разводить, чтобы только голубем не заниматься.

Голубиный пух, словно первый снег, мягко лёг на замёрзшую землю. Птица затрепетала, силясь вырваться, но тщетно. Больше спокойно смотреть на это Настя не смогла. Она выскочила из кустов, застукав их за живодёрским занятием.

– Перестаньте, отпустите голубя, а то я всё вашей маме расскажу! – с ходу попыталась припугнуть их девочка.

– А по соплям получить не хочешь? – пригрозил «старший» брат.

– Сходи в полицию к папочке. Заявление напиши, – вторил ему последыш. Близнецы нервно рассмеялись. Сосед был всё же серьёзным дядькой и мог наподдать. Но мальчишеская дерзость и самолюбие не позволяли им уступить этой мелкоте. И тем более девчонке.

– И пожалуюсь! – решительно топнула ногой девочка, доставая телефон, чтобы позвонить отцу.

– А ну, дай сюда свой мобильник! – подскочил к ней Глеб, мешая девочке набрать номер.

Он перехватил руку и, больно сжав ей кисть, стал выкручивать её за спину. Девочка закричала от боли, но близнец всё же вырвал телефон и толкнул Настю в спину. Она упала и больно ударилась коленками о битый кирпич. Девочка заплакала. Но не от боли в разбитых ногах, а от страха за голубя и от своей полной беспомощности. Собрав силы, она заревела что было сил. Прибавив в голосе нарочно, чтобы её могли услышать жители.

Испугавшись содеянного, мальчишки попытались заставить её замолчать и заткнуть ей рот, но им помешала это сделать невесть откуда появившаяся собака. Крупная помесь овчарки и дворняги. Она появилась, словно выросла из-под земли. Приволакивая заднюю лапу, она залилась низким, глухим лаем, заставив мальчишек выпустить девочку. На команды «Фу» и «Место», которыми братья пытались снять её агрессивность, собака не реагировала и подходила всё ближе, с явным намерением тяпнуть побольнее. Ребята замерли, беспомощно оглядываясь по сторонам и ища пути отхода.

«Странно, собака лает только на мальчишек. Меня словно не замечает. Может, она решила меня защитить?»

Настя протянула руку и позвала:

– Пёсик!

Собака тут же отреагировала и помахала ей хвостом. Продолжая рычать на окаменевших пацанов, она понюхала Настину руку и провела по ней свои мокрым языком. Близнецы стали упрашивать маленькую соседку подержать собаку, пока они уйдут на безопасное расстояние.

– Сначала выпустите голубя! – приказала Настя.

Глеб засунул руку в коробку и извлёк из неё полуживую птицу. Он подкинул голубя, но тот, обессиленный, был не в состоянии взлететь и поэтому приземлился у ног девочки. Собака подбежала к истрепанному голубю и стала облизывать его, словно своего щенка. Голубь отворачивался, крутил головой, но хромая собака продолжала его вылизывать, не обращая внимания ни на его сопротивление, ни на убежавших мальчишек, ни на что другое.

* * *

«…Этот проклятый звук. Он постоянно со мной. Металлический звук перебираемого в железном лотке медицинского инструмента. Ты его не видишь, но уже понимаешь, что эти железки обязательно доставят тебе боль. Скальпель, ланцет, длинные какие-то ковырялки, изогнутые зажимы – они издают громкий отчётливый звук. Перебираемые свёрла, буры и другая стоматологическая мелочь звенят менее опасно – как монеты на подносе. Тогда, в церкви, бросила пару монет в металлический ящик для пожертвований и услышала этот же звук. Словно очутилась в кресле у дантиста. Даже зубы заболели… И вот сейчас почему-то опять пришёл этот звук. Чёткий, насыщенный, словно у самого уха. Почему он так врезался в память? Вот ещё гимн Советского Союза так же сильно записался на подкорку. Каждая его нота, звук литавр, барабанов слышатся так отчетливо, словно сижу в оркестровой яме рядом с музыкантами. Ржание Бурана тоже помню. Оно у него было особенное, как у олимпийского чемпиона… Боже, о чем я думаю? Глупость какая-то в голову лезет. Звуки, звуки. Слышу – уже неплохо. А тогда в той церкви Канцибер зашёл расспросить батюшку о венчании. Незадолго до Олимпиады. Чего его потянуло к алтарю, я так и не поняла. А поп его прогнал. «Какой, – говорит, – ты Владлен?! Тоже мне Владимир Ленин нашелся – тьфу!» – и перекрестил себя, словно чёрта встретил… «Владимир ты в миру. Владимир!» – распалился священник. Мне показалось, что он сейчас вот-вот ударит Влада целовальным крестом. Канцибер попятился из церкви и больше о венчании ни-ни. Жаль. Может, венчанные, были бы вместе и сейчас».

Течение мыслей перебило хлюпанье половой тряпки.

«Специально не выжимает по-нормальному, чтобы на больше хватило. Гадина. Привыкла мытьём подъездов зарабатывать. И тут так же. Размажет грязь с одного раза по всей квартире, а потом зайдёт в комнату и будет стонать, что уработалась. Хоть бы раз тряпку выжала. Халтурщица. А ведь квартиру ей с сыночком обещала оставить. Никакой благодарности. Низкие люди. Завистливые, вороватые, жадные. Одним словом – прислуга».

«Сколько картошки осталось дома? Килограмма полтора, наверное. Надо бы сегодня новой принести, а эту пережарить с салом. Как Андрюшка любит… Тряпку бы надо ополоснуть, грязная уже… А, ладно, и так домою. Пусть барыня дарственную сначала оформит, вот тогда и помою с мылом. Тогда уже свою мыть буду от души, а сейчас чужую за бесплатно!»

Мысли Митрофановны прервались скрипом рассохшегося паркета. Кто-то на цыпочках прокрадывался в квартиру. Андрей. Осторожно открыл имеющимся у него запасным ключом и теперь, не снимая обуви, пробирался в грязных ботинках по ещё не высохшему полу. Пьяный и весёлый. Он никак не ожидал столкнуться с матерью, а увидев выражение её лица, шарахнулся в сторону.

– Ну, мама, у тебя и взгляд, словно на дверной косяк напоролся.

– Всё не просыхаешь? И где только деньги берёшь, чёртово семя? – Дарья Митрофановна сняла тряпку со швабры и, не понимая ещё зачем, стала отжимать мимо ведра.

– Чёртово семя! Вон оно значит как. А я всё никак понять не мог, почему я отца только раз видел, и то во время «белочки». – Сын, дразнясь, скрутил из волос на голове рожки.

– Ты ещё над матерью издеваться будешь, паскудник! – Женщина подняла отжатую тряпку и несколько раз протянула ею сына по спине. – Будешь ещё бухать, недоносок? Будешь?

– Буду! Буду пить до тех пор, пока ты наконец не скажешь, кто мой отец. Может, он высокообразованный, интеллигентный человек, и я изменюсь, чтобы быть его достойным. Пить брошу…

Андрей с вызовом посмотрел на свою малообразованную мать с половой тряпкой в руках, готовую в любой момент повторить экзекуцию, и с сомнением покачал головой.

«Нет, вряд ли мой отец мог быть образованным и интеллигентным. Никак не могу с моей матерью представить такого мужчину».

— Но если он не образованный, то, может, хоть работящий. Я тогда тоже работать начну. У меня же нет никакого примера перед глазами.

– Я тебя для себя родила, чтобы в старости опору иметь. Ты с меня пример бери, я всю жизнь честно работала, чужого не брала, всегда вела скромную жизнь. Родителей своих, отца и мать, уважала.

– Отца и мать. Ты своего отца – моего деда уважала, а меня этого лишаешь. – Сын упрямо поднял на мать нетрезвый взгляд. – Последний раз спрашиваю – кто мой отец?

– Кто-кто… Конь в пальто, – с раздражением бросила женщина, швырнув половую тряпку в ведро с водой.

– Это уже хоть что-то, – усмехнулся сын и тут же заржал, как конь, зафыркал, забив ногой, как копытом. – Простите, гены!

Когда пьяный «клоун» ускакал на улицу, Царькова, давно знающая эту семейную тайну, не сдержалась:

– Почему ты не скажешь? Жалко его!

«Ишь, какая жалостливая. Своих детей нет, так давай теперь моего жалеть. Эх, если бы было не стыдно, давно сказала. Сама же знает об этом. Ведь был уже разговор. Так нет. Опять со своей жалостью лезет, всё норовит зажалить своей жалостью. Смотри! Вырву я тебе твоё жало-то».

– Как бы потом ещё больше не пожалеть, что сказала, – отмахнулась от больной работница.

– Скажи, а то я не выдержу, сама ему правду расскажу, – продолжала настаивать Зинаида Фёдоровна.

– Не вздумай. Сдохнешь потом, не подойду. Сгниёшь тут заживо. Ишь какая правдолюбка. Ты своего бы родила и открывала бы ему правду.

– Я не хочу ссориться. Дай мне воды. – Царькова попыталась снять обрушившуюся на неё агрессию Митрофановны.

– Вот пускай тебе дочка твоя, о которой ты врачу говорила, воды принесёт, – поквиталась с «барыней» прислуга, вырвав у неё «жало».

«Вот, обиделась… Что я такого ей сказала? В чём я перед ней провинилась?.. В горле все пересохло и встало колом. Воды!»

Хлопнувшая дверь просигнализировала, что её работница ушла. Царькова нащупала глазами икону Иисуса Христа, под которой ещё недавно прошла Митрофановна. Казалось, Господь смотрит на неё с некоторой жалостью. Только после того как она слегла в постель, она обнаружила, что Он всегда смотрит по-разному. Сейчас с жалостью, чаще с любовью, а иногда и с укором. Карий цвет его глаз всегда завораживает, настраивая расстроенные струны души на правильный лад. Но сейчас в глазах жалость.

«Господи, всю жизнь жила честно, никому подлости не чинила. Старалась страну свою прославлять. Золото стране добыла на Олимпийских играх… И вот, дожила, пить некому подать. И это, по-твоему, справедливо? Молчишь? Молчи, молчи. А я еще поборюсь… Где моя инвалидная лошадка?»

Она протянула руку к стоящим рядом ходункам и стала медленно, по сантиметру, сползать с кровати. Через достаточно продолжительное время она наконец уже сидела на кровати, держась за инвалидные ходунки. Однако решимости не хватало. Женщина вспомнила, как первый раз в жизни садилась на коня в детской конноспортивной школе. Вот так же долго не решалась, боялась это благородное и сильное животное, которое косилось на неумеху белоснежными белками карих глаз.

«Ну, чего ты? Эта «инвалидка» тебя не понесёт по манежу, чего боишься? Ходунки не взбрыкнут».

Она задрала ночную рубашку, осмотрев свои дряхлые, в синих прожилках ноги.

«Страшные какие. Как у покойницы».

Она всегда раньше гордилась своими стройными мускулистыми ногами. Белое трико и короткий жокейский пиджачок. Приятно чувствовать на себя вожделенные мужские взгляды. Казалось, что трибуны излучают мужские феромоны. Это её стимулировало. Возбуждало. Она представляла, что выступает голая в одном пиджаке, полностью открытая многочисленным взглядам мужчин. Она привстаёт в стременах, и сотни биноклей бесстыже осматривают интимные подробности её тела. Эта игра помогала ей держать красивую осанку. Не заваливаться вперёд к шее лошади. Иметь всегда румянец на щеках и блестящие глаза. Канцибер всегда ставил её в пример.

«Эх, если бы он знал, о чём я в тот момент думаю. Хотя ему бы понравилось. Он и сам всегда говорил, что женщина на лошади выглядит очень сексуально».

Она сделала попытку подняться на ноги. Навалилась всем телом вперёд и попыталась разогнуть свои «покойницкие» ноги. Конечности затряслись и заходили ходуном, словно выполняли какой-то замысловатый танец. Похожий на пляску святого Витта. Она со стоном опустилась обратно на кровать. Затем сжала зубы, словно собралась брать самый трудный в своей жизни скаковой барьер. Спортивная закалка пришла ей на выручку. Зинаида Фёдоровна стала приподниматься на ноги и тут же опускаться обратно, словно делая разминку перед основным выступлением.

Потихоньку в ослабленные от долгого лежания ноги начала поступать кровь. Немного, но этого было достаточно, чтобы их заново почувствовать. Царькова провела сухим языком по пересохшему нёбу, напружинила руки и сделала вторую попытку подняться. И… встала. На этот раз ноги дрожали меньше. Чтобы было легче, она перенесла вес тела вперёд, на ходунки, отчего стояла согнутая в три погибели. Но стояла. Во рту было так сухо, что казалось из организма ушла вся влага.

«Сейчас не смогла бы собрать слюней, если бы захотела плюнуть. Плюнуть? Почему в голову пришли мысли о плевке? Ах… ну да. Я же давно мечтала плюнуть в лицо своему мужу. За что? И когда в первый раз? Наверное, это желание пришло мне в голову сразу же после награждения меня золотой олимпийской медалью. Он тогда подошел, поцеловал и хлопнул меня ладонью по заду: «Молодец, девка». Словно поприветствовал свою кобылу в конюшне… Нет. Не тогда. Раньше. Еще до Олимпиады. Первый раз я захотела плюнуть ему в лицо в Великих Луках, куда мы приезжали рожать дочку. Да-да. Уже после родов. Когда он меня поздравил, что всё для меня прошло хорошо. Вот тогда я и хотела плюнуть в его мужественное, красивое лицо. От переполнявшего меня тогда желания весь рот заполнился слюной, и я уже представляла, как мой плевок стекает по его гордому римскому профилю. С носа на губы, затем по волевому подбородку… Но тогда я сдержалась, сглотнула слюну. Видимо, еще надеялась на лучшее. А сейчас ни надежды на хорошее, ни слюны в пересохшем горле».

Графин стоял на обеденном столе в четырёх метрах. Матовое стекло спасительного сосуда с водой притягивало взгляд пенсионерки и придавало ей силы. Словно в нём была не просто вода, а волшебный эликсир, испив которого можно стать опять молодой и здоровой. Так она себе представила, чтобы получить дополнительную мотивацию своему старому и больному телу. Царькова что есть мочи толкнула ходунки и быстро подтянула ноги, чтобы опять не «заплясать» под грузом тела. Получилось. Ещё раз. И ещё… Эти четыре метра казались ей марафонской дистанцией. Но она пришла к финишу. Победила! Старая женщина поставила стакан, протянула руку и взяла графин…

«Сука. Размазала грязь по квартире. Хоть бы воды налила в графин. Ведь просила её воды. Не принесла. Так хоть бы налила! И что теперь? На кухню я не дойду. Значит, обратно идти к постели».

Она попыталась развернуть ходунки, неосторожно перенеся вес тела на больные ноги, и тут же почувствовала, что падает на пол, увлекаемая вниз предательски подкосившимися ногами. Рядом с ней с шумом упали и ходунки.

«Теперь мне не встать. Опереться не на что. Может, на коленях доползти? Нет, даже нечего думать, мои коленные чашечки словно растрескавшаяся яичная скорлупа… Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, не оставь меня тут одну подыхать, помоги…» Поняв всю безысходность, она заголосила в голос, прося помощи у людей и оплакивая свою старую немощь. Жалость к самой себе переполняла её с головы до самых кончиков больных ног. От этого слёзы текли не переставая, словно капая из раны древней берёзы. Откуда им столько было взяться? В этом высохшем, как старое дерево, теле…

«Жаль, что слезами, как и морской водой, не напьёшься… Солёные. Не привыкла к их вкусу. Научилась себя сдерживать. Сколько за жизнь плакала? Это всего лишь третий раз. Первый раз… В роддоме… да и то больше от боли. Второй раз – когда муж ушёл… тогда тоже ощутила боль. Настоящую боль, физическую… в сердце… И вот третий… Впервые стало так жалко себя. Какая же я несчастная. Только сейчас я по-настоящему поняла… Одинокая, никому не нужная, отслужившая своё старая ветошь…»

— Есть кто дома, можно войти? – донёсся до слуха Царьковой приятный женский голос. – У вас дверь была открыта. Вам требуется помощь?

Посторонний голос, но для лежащей на полу старой женщины он прозвучал как живая исцеляющая мелодия.

– Я звала, я! Дайте мне воды! – Пенсионерка развернулась лицом ко входу, где показалась приятная на вид женщина.

– Ой, ну как же вы тут одна?! – На лице женщины отразились неподдельный испуг и тревога.

Она бросилась поднимать пожилую женщину, интересуясь, не сломала ли пенсионерка что-либо во время падения. Осторожно и бережно молодая женщина помогла Царьковой добраться до кровати и тут же по её просьбе поспешила наполнить графин. Наконец страждущая пенсионерка напилась, осушив подряд два стакана вкуснейшей воды. Теперь она могла спокойно рассмотреть свою спасительницу. Это была молодая женщина лет тридцати, со стройной фигурой и открытым лицом. Можно даже сказать – с красивым русским лицом. Словно сошедшая с картин Венецианова. Незнакомка назвалась Марией, именем, от которого сразу повеяло неземным милосердием и добротой.

– Можно просто Маша, – дополнила она, возвращая Зинаиду Фёдоровну с небес на землю. – Я работаю в благотворительной патронажной службе «Ангел». Сегодня утром нам позвонил ваш участковый врач из поликлиники и передал ваш адрес. Вот я и пришла. И слава богу, вовремя.

– Эдуард Константинович, значит, побеспокоился? Носков? – автоматически уточнила больная, вспомнив сегодняшний инцидент с врачом. – Да, он сегодня что-то говорил про вас, да только у меня есть сиделка – Митрофановна. Она скоро вернётся.

– Ну, я до ее прихода посижу с вами, если вы не возражаете? – улыбнулась патронажная сестра.

– Да что вы. Я так вам рада. – Царьковой всё больше нравилась эта женщина. Тем временем новая знакомая пенсионерки оглядела квартиру и, увидев спортивные награды, подскочила на месте:

– Ой, это всё ваше? Можно я посмотрю?

Старая женщина, довольная вниманием к своей персоне, охотно закивала.

«Какая она милая и непосредственная, словно ребёнок. Смотрит с восхищением на мои старые призы. Неужели это ей интересно? А почему бы и нет? Я все же вписана в спортивную летопись страны. Вот, вот она перебирает медали… а сейчас увидит мой главный спортивный трофей».

— Вот она какая!.. – Молодая женщина взяла в руки золотую олимпийскую медаль. – А вы настоящая олимпийская чемпионка?

В её голосе было множество интонаций. И восторг, и удивление, и даже жалость. Царькова никак не могла понять, чего в этом возгласе больше.

– Была когда-то…

– Почему были? – вы ею и остаётесь. Ведь цена этой олимпийской медали огромна на все времена, – поправила Царькову молодая женщина, явно не разделяя её пессимизма.

– Слишком огромна. Настолько, что раздавила всю мою жизнь.

– Ну зачем вы так? – Мария старалась подобрать нужные слова. – Вы прожили достойную, насыщенную жизнь. Получили признание, почёт. Не всем удаётся реализовать себя, свои способности. А в старости… в старости многие болеют. В этом ничего трагичного нет.

– Я одна. У меня никого нет. Вот вы пришли, а я валяюсь на полу, как старая ненужная половая тряпка. Старый человек должен стареть достойно в кругу своей семьи, детей, мужа, внуков, наконец. А у меня всегда семьёй был спорт. Даже муж – тренер по конной выездке. Вместо детей жеребят воспитывала. Выкармливала, не спала, когда болели…

– У вас нет детей… – понимающе покачала головой сотрудница «Ангела».

– У меня есть дочь, но я не хочу о ней говорить, – сухо и категорично произнесла пенсионерка.

– Странно. Разве можно так к своей матери относиться? Плохая у вас дочь. – Впервые за всё время общения на приветливое лицо новой знакомой легла лёгкая тень.

– Как вы можете судить, если её не знаете? – вступилась за родную кровь Зинаида Фёдоровна.

– А мне для этого суждения и не нужно её знать, мне достаточно видеть вас в таком положении, – упрямо произнесла патронажная сестра.

Появившаяся у неё между бровей морщинка подтверждала всю серьёзность её таких заявлений.

«Надо же, с виду такая мягкая и покладистая, а характер серьёзный. Еще минуту назад была наивной девочкой у витрины с кубками – и в момент другая. Волевая, строгая… только глаза остаются добрыми. Видимо, привыкла ухаживать за вздорными старухами».

— Ну всё, хватит. Моя дочь ничего не знает ни обо мне, ни о моём положении. Давайте прекратим этот разговор. Расскажите лучше о себе. Вы замужем? У вас есть дети? – поспешила переменить направление разговора Царькова.

– Я была замужем, и у меня есть дочь Настя. Ей семь лет, – нехотя, словно из вежливости произнесла гостья.

– Почему были? Вы что, развелись с мужем? – уловила прошедшее время Зинаида Фёдоровна.

Молодая женщина пристально посмотрела в глаза Царьковой, и пожилой женщине стало стыдно за своё чрезмерное любопытство.

«Расспрашиваю, точно следователь. Надо бы придержать себя немного. Перейти с «галопа на рысь», а иначе я её быстро начну раздражать».

— Вы меня извините, но мне не хотелось бы говорить об этом, – пояснила с улыбкой молодая женщина. – Видите, и у меня есть запретные темы.

– Ну ладно, расскажите мне тогда о ваших родителях, – ушла от щекотливой темы Царькова. – Они кем работают? Или уже на пенсии?

– Не знаю. Я же детдомовская. Поэтому я так и сказала о вашей дочке, – вздохнула Мария. – Я всю жизнь так хотела иметь маму. Пускай такую же больную, как вы. Чтобы только быть рядом, прижаться к ней, почувствовать тепло её тела.

«Бедная девочка, сколько же ей пришлось пережить. Надо же, такая умница, красавица, а выросла без родителей. Наверное, погибли от несчастного случая. Самолет или автокатастрофа? Спросить? Неудобно, и так лезу к ней с расспросами».

— А вас так никто и не удочерил? – не справилась с любопытством бывшая спортсменка.

– Меня брали несколько раз и каждый раз сдавали обратно в детский дом, – с трудом подбирая слова, ответила патронажная сестра.

Было видно, что эти воспоминания даются ей не просто. На лице на долю мгновения зависла мина обиженной девочки, готовой расплакаться в любую секунду. Из прихожей до женщин донесся посторонний звук, словно кто-то никак не мог попасть ключом в замок входной двери.

* * *

В винно-водочном отделе было пусто. Знакомая «Мона Лиза» отпустила Андрею три чекушки водки, убрав в кассу остаток царьковской пенсии, и одарила его своей загадочной, гипнотической улыбкой. Андрей уже и не помнил, кто из его собутыльников дал такое прозвище продавщице. Скорее всего это мог быть кандидат искусствоведения Семён Шмулькин, об интеллекте которого среди местных собутыльников ходило много рассказов.

«Выпить со Шмулей» значило не просто употребить свою порцию алкоголя. Это означало целое культурное мероприятие с лекцией об искусстве эпохи Возрождения, Серебряном веке либо ином историческом периоде. Его слушателям было ничего не понятно, но они терпеливо «держали умное лицо», чтобы не обидеть разливающего спиртное кандидата наук. Поскольку Шмулькин угощал, он требовал к себе и своему повествованию неподдельного интереса. Если он видел, что глаза собутыльника были пусты, а всё внимание сосредоточено на стакане, он обносил «слушателя», лишая его своего расположения и порции алкоголя.

Многие местные выпивохи не любили эту «еврейскую рулетку» и дали ему прозвище Инквизитор. Андрею не довелось выпить с кандидатом, поскольку он неожиданно прекратил просвещение местной публики и эмигрировал в Израиль. Его таинственный отъезд также вызвал много споров, но большинство сошлись на том, что «кандидат» покинул Родину вынужденно, из-за необходимости лечить заболевшую печень.

Вот и сейчас по дороге домой Андрей в который раз пытался разгадать загадочную улыбку продавщицы. И как всегда безуспешно. Не помогла даже быстро выпитая первая чекушка водки, которая по идее должна была снять болезненное состояние организма и привести его мозги в порядок.

Его накрыло знакомым облаком опьянения, и он моментально забыл, о чём думал секунду назад. А чему в действительности она улыбалась? Почему не могла просто, как тысячи других продавщиц, без всяких улыбок отпустить товар? Нет! Ей обязательно нужно улыбнуться. Словно она говорила приходящему выпивохе: «Ну вот, ты опять пришел. С возвращеньицем домой!» И пьяница понимал, что в другом дому плач, ругань, драки, заплаканные глаза детей, вырванные клоки волос, синяки под глазами, вечные «хватит» и «дай». А тут – улыбка, которая без претензий – загадочна и маняща. Она словно не отпускает от себя. Привязывает. В ней нет доброты, радости, скорее, скрытое лукавство и вызов. Местные алкоголики даже стали говорить «Схожу не за водкой, Мону Лизу проведаю». В этой фразе было всё: и продавщица, и её роковая улыбка, и очередная доза алкоголя, и завтрашнее похмелье, и снова улыбка, и… так повторяется без конца, словно жизнь движется по какой-то роковой, поеденной ржавчиной времени спирали, неизменно упирающейся в кладбищенское небытие.

Из раздумий Андрея вывел идущий ему навстречу участковый полиции. Степаныч, прозванный местными маргиналами Нос, поровнявшись со своим подопечным, схватил его за рукав куртки.

– За что «отоваривал» Стограма? – Недолго думая, участковый начал сразу с места в карьер.

– О чём вы, господин майор? – дрогнул всем телом Андрей. – Что это за предъява?

– Мне известно, что ты и Соска отмолотили старика у доминошной веранды. – Степаныч сделал свое лицо как можно равнодушнее. – Вопрос только один – за что?

– «Неужто Соска вложил? Скорее Нос блефует, на понт берёт, мусор. И чего он за это дерьмо вступается? Мало ли Стограму уже вламывали люлей? Но он никогда заяву в ментуру не нёс. Что же сейчас происходит? Может, менты заставили заявление написать?»

— Пальцем никого не трогал, – сделал искреннее выражение лица подозреваемый парень, правая рука которого для пущей убедительности прочертила замысловатый вензель. – Да ты, майор, сам посуди, я же его могу одной соплёй перешибить.

– Вот и перешиб! – всё так же спокойно произнёс участковый, продолжая крепко держать его за куртку. – Помер Стограм!

Андрей посмотрел в глаза майору полиции и почувствовал, что внутри всё холодеет от страха. Моментально протрезвев, он стал канючить, словно цыганёнок, схваченный потерпевшим за карманную кражу.

– Повезло тебе, парень, что старый голубятник повесился, – не выдержав его нытья, признался полицейский, – а так не миновать бы тебе срока. Ну, так думаю, это не за горами. Так что до свидания.

Андрей почувствовал, как хватка Носа на его руке ослабла. Участковый, сплюнув, пошёл своей дорогой, обтирая руку, словно в чём-то перепачкался. Жизнь постепенно возвращалась в его напуганное тело. Кровь стала приливать из ступней вверх, заполняя жизненно важные органы. Всё внутри требовало допинга.

Чтобы начать праздник «воскресения из мёртвых», Андрей захотел достать чекушку и опустошить её прямо здесь из горла. Он решительно посмотрел по сторонам. Никого. Только старый, хромой и общипанный голубь сидел на клумбовой решётке, неподвижный, словно вылитый из того же металла, что и ограждение.

Голубь напомнил мужчине о неприятностях. Будто он увидел памятник на могиле старого голубятника. Неприязненно передёрнув плечами, как от выпитой палёной водки, Андрей поспешил домой. Боясь встречи с матерью, он направился в квартиру к Зинаиде Фёдоровне, чтобы уже там, в спокойствии и тишине, снять пережитый стресс оставшимся запасом водки.

Зайдя с уличного холода в отапливаемый подъезд, то ли от тепла, то ли от радости, что удалось избежать неприятностей с полицией, его развезло. Вероятно, помогли и «старые дрожжи», с которыми смешалась новая порция спиртного. Накрытый волной алкоголя, он ещё долго не мог попасть ключом в личинку замка.

Войдя в коридор, он услышал голос Царьковой. Не замечая патронажной сестры, он вывалился в центр комнаты, притормозив перед самой кроватью пенсионерки. Чтобы комната не кружилась, Андрей опустился на стоящий рядом стул. Мария уже попрощалась до этого с Зинаидой Фёдоровной, поэтому не преминула осторожно и тихо покинуть квартиру за спиной пьяного мужчины.

– Бабка, ты с кем тут трындишь? – вперил в пенсионерку свой пьяный взгляд Андрей.

– С очень милым человечком. А ты, я смотрю, перебрал, – с укоризной ответила ему старая женщина. – Не боишься, что мать опять тряпкой отлупит?

При упоминании о матери мужчина, кажется, на какое-то мгновение даже протрезвел. Взгляд стал более осмысленный, а голова завертелась по сторонам в поисках опасности. Не найдя родительницы, физиономия вернула себе благодушно-пьяное выражение.

– Отлупить? Меня! Не посмеет! Я сегодня имею право выпить!

– Кто это там права качает? – Митрофановна прокралась в квартиру незаметно, словно вышедшая на охоту старая росомаха.

По-хозяйски осмотрела присутствующих и обстановку в комнате.

«Беседуют! Надеюсь, эта староолимпийка не сболтнула моему оболтусу лишнего. Вот ведь, всю душу кладу на этих двух неблагодарных. Эта, старая задрыга, всё из себя воображает барыню, и этот обалдуй всё не налакается. Опять запах спиртного в квартире… В графине воду кто-то налил? Так… Кубок передвинули… И олимпийскую медаль кто-то трогал!»

— Кто здесь был?! – моментально среагировала старая работница, поправляя спортивные регалии и возвращая их в своё первоначальное положение.

– Приходила молодая женщина из благотворительной организации. Им наш участковый врач дал заявку, – осторожно подбирая слова, доложила Царькова.

«Надо было его сильнее с лестницы спускать, чтобы он навсегда забыл сюда дорогу. Ишь ты, субчик какой! Из молодых, да ранних. Видать, глаз положил на эту квартирку и сразу же своего человечка прислал».

— Ну, ты ей сказала, что у тебя есть мы? – прибавила басу Митрофановна.

– Сказала. Да только пусть приходит, она милая. В детском доме выросла. Без матери, – вступилась за понравившуюся молодую женщину больная.

«Вот оно как! Они уже даже дорожку к сердцу полоумной этой наметили. На жалость хотят давить! Типа, сиротка бедная… А эта уже клюёт на их удочку. Ну уж нет!»

— Может, ты её ещё и удочеришь из жалости, – с трудом сдерживала себя работница, чтобы не перейти на крик. – Сейчас знаешь сколько проходимцев и мошенников скрывается под маской благотворителей?! Не успеешь оглянуться, как без квартиры останешься.

«Ну вот, бухнула, как всегда, ушат грязи на хорошего человека. Ей всё равно, а меня и впрямь стали теперь сомнения одолевать… Вроде как-то быстро она пришла… Не успел врач пообещать, и она тут как тут… И скрылась как-то незаметно. Даже с Андреем не поздоровалась. Хотя чего с ним, пьяницей, здороваться… К тому же она из патронажной службы, как её называют… «Ангел», кажется… Нет, не может она быть плохим человеком, у неё глаза как у ребёнка – чистые».

— Квартиру я вам передам, как и договаривались. А Мария пусть приходит. Пообещайте, что не будете её выгонять. – Царькова постаралась придать голосу требовательные нотки.

– Пусть пока приходит. – Дарья Митрофановна вспомнила, что столкнулась в подъезде с незнакомой молодой женщиной. – Только надо бы документы у неё потребовать. Паспорт чтобы показала. Ты хоть фамилию её спросила?

– А мне и ни к чему, – пожала плечами больная пенсионерка. – Она помогла мне с пола подняться, воды дала напиться. Я и рада была.

«Надо было ей воды поставить перед кроватью», – подметила свой недочёт работница.

– Ну ты, бабка, даёшь! У нас в квартире ценностей сколько. Медаль золотая, олимпийская, вазы опять же спортивные, – неожиданно подал голос молчавший до этого Андрей.

Это «у нас…» подметили сразу и хозяйка, и мать. Каждая отреагировала про себя по-разному. Царькова неприятно поёжилась от так неожиданно навязавшегося ей наследника. Мать же отметила этот хозяйский подход сына с удовлетворением. Однако радости у неё не было, поскольку её чадо сидело к ней спиной, совершая в этот момент какие-то манипуляции руками, которые вызвали у бдительной матери серьёзные опасения. Так и есть! Андрей пытался практически у неё на глазах открыть и выпить чекушку водки. Митрофановна вмиг разоблачила сына и успела перехватить чекушку в последнюю секунду, уже у самого рта.

– Ах ты, вонь подрейтузная, все пьёшь не просыхая. Мать для тебя, сволочь, старается. За квартиру неизвестно на сколько в услужение продалась. Всё, чтобы тебе условия создать для жизни, а ты даже трезветь не хочешь. – Её тирада, словно гвозди, пригвождала поникшую голову сына всё ниже и ниже.

– Маман, ну к чему такая экспрессия? Мы же культурные люди. – Андрей сгорбился на стуле настолько, что казалось, сейчас ещё немного, и он упадёт лицом в пол. На самом деле он попытался обмануть мать и воспользоваться последней чекушкой. Для этого он незаметно скрутил пробку и теперь пытался в этом скрюченном состоянии втянуть в себя содержимое чекушки. В результате раздался характерный провокационный хлюпающий звук, и мать мгновенно реквизировала у него и эту «последнюю надежду». По лицу большого ребёнка было видно, что он борется с тем, чтобы не устроить матери истерику. Всхлипывание и шмыганье носом, полная растерянность на лице, словно малыш в песочнице, у которого отобрали любимую формочку.

– Ну почему у всех матери как матери, а у меня Кабаниха какая-то, а не мать? – Наконец его обида формализовалась в некое содержание.

— Ах ты наглец, ты на меня ещё свиньёй ругаться? – разозлилась Митрофановна, ища глазами средство перевоспитания потяжелее.

– Кабаниха не свинья, это из литературы, персонаж такой. Бабка злющая была и всё своего сына мучила. Он через эти мучения и пил постоянно. Допился до того, что утопился от таких мучений, – быстро выкрутился великовозрастный сынок, стараясь избежать предстоящей экзекуции.

– Неужто утопился из-за матери?! – ахнула малообразованная Митрофановна, принимая такой сюжет близко к сердцу.

– Да нет, это невестка её утопилась, а сын с матерью так и остались жить вместе, – поспешила успокоить старую мать Зинаида Фёдоровна.

– Ну, это еще ничего. Это хороший конец, – вздохнула с облегчением Митрофановна, с укоризной посмотрев на своего сына. – Говорила тебе – учись, старайся… Двоечник!

– Эх, мать, вот ты не дала мне выпить, а я между тем не просто бухаю, я хочу помянуть трагически умершего человека, – не сдавался сын, все мысли которого были посвящены двум отобранным матерью чекушкам.

– Кто же умер на этот раз, чего-то я по радио ничего не слыхала. Ученый али артист какой? – отмахнулась от непутёвого сына женщина. – Так они каждый день умирают, что же теперь, алкоголиками всем стать?

– Да нет, умер пустой человек. Но весь вопрос, как умер! Ведь не своей смертью. Повесился в гаражах, в своей голубятне. Да ты его хорошо знаешь, он же из нашего двора.

Расчёт Андрея был прост. Он знал, что такие подробности должны вызвать у старых женщин жалость к жертве обстоятельств, а уж там и до поминальной стопки рукой подать. На подоконнике за окном раздался какой-то шорох. Все словно по команде бросили взгляд на потрёпанного старого голубя, который, прихрамывая, ходил по скрипучей жести карниза, внимательно вглядываясь в полумрак комнаты.

– Кто повесился? Чего ты мелешь? – с недобрым предчувствием произнесла Митрофановна.

– Стограм, кто ж ещё. Сегодня только утром его с петли сняли.

Мать охнула, словно потянула не по силам нагруженную сумку. Прикрыла рот рукой. Было похоже, что она боится, что вслед за первым звуком прорвётся что-нибудь ещё. Глаза у неё сузились, как будто она хотела увидеть лицо сына отчётливее, ближе. Рука протянула сыну только недавно отобранную чекушку водки.

– И мне плесни глоток.

Андрей опешил от неожиданности. Нет, он знал, что мать терпимо относится к традиции пить на похоронах. И даже его опьянение, полученное на поминках, воспринимает спокойнее и терпимее, чем на свадьбах и днях рождения. Но то, что захочет выпить с сыном!..

– Я что, в сказке? Айн момент. Может, и бабе Зине накатить, чтобы кровь разогнать?

Привставшая на кровати больная кивнула, подтверждая готовность выпить. Мужчина моментально бросился за соответствующей посудой. Принеся из кухни три кофейные чашечки, Андрей быстро распределил водку, словно боялся, что мать в любой момент передумает, и первым выпил свою порцию.

– Земля ему пухом! – произнесла Царькова и, с тревогой посмотрев на Митрофановну, также сделала глоток, закашлявшись.

Мать Андрея глотнула, в свою очередь, крякнула, утерла рот рукой. Повисла тишина. Непонятная и непривычная и оттого кажущаяся молодому человеку неестественной, но в то же время приятной. Словно он попал в другое жизненное измерение. В параллельный мир. Где можно предаваться своей пагубной страсти, не боясь гнева матери. Где она его не только не осудит, но и поддержит, как настоящая любящая мать.

«Надо же. Жил человек – только землю коптил. Ни толку от него, ни проку. Пьянь беспробудная. И кончил не по-людски… А поди ты, из-за этого висельника я с мамкой выпил водки. Хе-хе. Хоть этим пользу принёс».

Он посмотрел на мать и бабу Зину, не понимая их такой чрезмерной печали. Ну, помер и помер. Пускай даже так. Ну и что? Чего теперь, сидеть сычом надутым? Ему же, наоборот, было весело и хотелось праздника. Такая вседозволенность когда ещё будет?

– Ну, я-то ладно, бухал с ним иногда, а вы-то чего так взгрустнули? Вам-то он с какого бока? – решил разобраться в непонятном для себя поведении женщин мужчина.

– Нам-то ни с какого, а все же Божья душа, – глубоко вздохнула Царькова. – Жалко, ведь руки на себя наложил.

Голубь захлопал крыльями, привлекая к себе внимание людей в комнате. Он словно аплодировал её словам.

– Не выдержал мук похмельных, – подытожил Андрей. – Вот, мать, что бывает, если не дать опохмелиться. Может, ещё одну чекушку раскатаем?

Митрофановна, ни слова не говоря, протянула сыну ещё одну четвертинку водки.

– Ну вот, и жизнь стала налаживаться, – и вовсе разомлел от материнской доброты мужчина. – И никакого конфликта поколений. Просто библейская идиллия.

«Это ужас что происходит! И что Дарья? Как всегда, думает молчком отсидеться? Или с духом собирается?.. И голубь этот несчастный о стекло бьётся, словно душа покойного внутрь просится. Может, сказать, чтобы его Андрюшка прогнал, а то кажется, что эта птица не в стекло, а в мою черепную коробку долбится». Зинаида Фёдоровна, погружённая в свои мысли, к радости Андрея отказалась от предложенной им очередной порции алкоголя. Поэтому сын Митрофановны наполнил свою кофейную чашку до самых краёв. Поднёс ко рту.

– Вот ведь метаморфозы какие происходят! И чего эта пьянь тянула столько времени? Давно была пора «галстук» накинуть. – Мужчина хмыкнул и стал крупными глотками пить сорокаградусную жидкость.

– Перестань насмехаться над отцом своим!

Это прозвучало как гром среди ясного неба. Даже для Царьковой, которая знала эту их семейную тайну много лет. Даже она, которая ожидала в любое мгновение нечто подобное от своей старой знакомой, и то вздрогнула от испуга. Андрей же и вовсе подавился на полпути и долго откашливался водкой, не способный произнести и слова.

– Над кем? – утирая выступившие слёзы, сказал первое, что смог произнести он, когда вернулась способность говорить.

– Отец он тебе родной. Стограм этот. То есть Митрошин Сергей… кажется… Андреевич… Тебя в честь его отца назвала.

– Какой, в жопу, Митрошин?! Я же всегда был Нужняк! – Казалось, что мужчина протрезвел, и теперь пристально всматривался в пожилых женщин. – Вы что, смеётесь надо мной?

– Нужняк – это моя девичья фамилия, – выдавила из себя Митрофановна.

– Мать, ты так не шути, Стограм не может быть моим отцом. Баб Зин, скажи, что вы меня разыгрываете!

Андрей искал в лицах женщин малейший намёк на шутку и не находил. Мать виновато отводила взгляд, а Зинаида Фёдоровна смотрела на него с жалостью, как обычно смотрят на несчастное, замученное животное, например, несправедливо побитую собаку. Андрей непроизвольно, против своей воли, уже начинал разматывать назад свой жизненный путь, вспоминая этого невзрачного и совершенно чужого для себя человека. И ему становилось страшно. И ещё захотелось завыть. От безысходности и злости. Он попытался посмотреть матери в глаза, но так и не смог поймать её взгляд.

«Вот почему ты молчала. Не хотела говорить, кто мой отец. Спасибо, мамочка, за заботу».

— Ну вот и узнал, кто мой папа. Самая последняя тварь в районе и… висельник. Как только ты ему дала меня заделать, мать? Фамилия, говоришь, девичья… Вот он и сходил в тебя по нужде. В нужник, значит. А я от этой нужды и родился. Говённый человечек. Гомункулос!

– Перестань, Андрей, не смей память отца оскорблять и мать свою. Ты не можешь их в этом судить, – попыталась остановить его истеричные излияния Зинаида Фёдоровна. На какой-то момент Царькова почувствовала, что Митрофановна стала ей ближе. Может, потому, что выглядела сейчас совершенно не похожей на себя прежнюю – властную и самоуверенную. Сейчас она была несчастна и вызывала огромную жалость. Как и сама Царькова. Одним словом, подруга по одному общему несчастью, имя которому старость, и расплата за ошибки молодости.

Андрей снова посмотрел в сторону матери взглядом, наполненным осуждением и болью. Поникшая Митрофановна рассматривала дно чашки, словно там была кофейная гуща, на которой она уже начала свое долгое и мучительное гадание – что же её и сына ждёт дальше?

– Он же всегда был опущенным, самым тухлым человеком в районе. Всю жизнь, сколько помню, за всеми допивал, – продолжал не то чтобы просто говорить, а, скорее, выговаривать матери её сын. – Он и Стограмом стал потому, что просил всех ему сто граммов оставить. Подойдёт, вечно попросит сто грамм и ждёт стоит, в рот смотрит.

– Он не всегда таким был. В молодости он был приличным человеком, – опять ответила за «подругу» Царькова.

«Надо было Царькову послушать и рассказать ему об отце раньше… Или вообще не говорить! Зачем я брякнула?! Дура старая. Чёрт за язык меня дёрнул… А если бы чемпионка хреновая брякнула, вот был бы номер. Узнать от чужого человека… Нет, зря я сказала… Ну а как не сказать, когда он так на него понёс… оскорблять уже мёртвого отца!»

«И что получается? Он знал всё обо мне? Неужели Стограм знал, что я его сын?! Знал и молчал? Несмотря на всё, что приходилось от меня терпеть! Да быть этого не может!»

От тяжёлых мыслей стала пухнуть голова. Виски сдавили спазмы. Андрей тряхнул головой, чтобы отогнать эту навязчивую мысль, понимая, что на этот вопрос могла ответить только его мать…

* * *

Голубь, вылизанный хромой псиной, словно её собственный щенок, быстро пришел в себя и, стряхнув с перьев остатки собачьей слюны, торопливо вспорхнул в небо. Наученная горьким опытом, птица не стала задерживаться на опасной земле даже на лишний миг и вскоре растворилась на фоне большого сталинского дома, усевшись на одном из его безопасных подоконников. Настя, удовлетворённая его спасением, провожала его полёт до самого конца, а когда перестала его видеть, обернулась к собаке.

«Как её звать? Был ли у неё хозяин? Ошейник весь истрепался, разлохматился и держится на нескольких нитках. Вскоре он слетит с её шеи, и тогда несчастная хромоножка быстро станет добычей живодёров. Что у неё с задней лапой? Бедная, наверное, голодная».

Девочка, чтобы хоть как-то отблагодарить своего спасителя, решила покормить бездомное животное и, приказав «пёсику» сидеть, побежала домой за угощением. Удаляясь в сторону дома, она постоянно оглядывалась, боясь, что собака увяжется за ней следом и её не пустят вместе с животным в общежитие. Но собака, видимо, понимала команды и осталась сидеть на указанном ей месте.

Забежав в комнату, Настя свалила в миску неудавшуюся утром овсяную кашу и щедро покрошила туда две сосиски. Перемешав всё это, она с удовлетворением отметила, что так её каша выглядит куда аппетитней, чем утром, и надо будет попробовать предложить завтра такой же вариант своему папе. Собака, увидев возвращающуюся девочку, впервые залаяла с радостной интонацией, нетерпеливо и смешно приплясывая на трёх лапах. Животное явно удивлялось, что её не обманули, как обычно, и бегут к ней не кинуть камень и не ударить палкой, а, судя по доносившемуся запаху, хотят угостить чем-то вкусным.

– На, Пёсик! – Настя поставила еду перед суетившимся животным, которому не терпелось поскорее сунуть морду в миску.

Собака понюхала кашу и посмотрела на девочку, словно хотела убедиться, что она не шутит и эта еда для неё. У Насти ёкнуло сердце. Она испугалась, что и собаке может не понравиться её каша. В подтверждение её опасений «пёсик» стал избирательно выхватывать длинным языком красные кружочки сосиски.

Когда с сосиской было покончено, собака ещё раз посмотрела на девочку, словно выпрашивая у неё добавки, а потом, глубоко вздохнув, стала поедать оставшуюся кашу. У Насти отлегло от сердца, и она, смеясь, с благодарностью погладила «друга человека», который, сам того не ведая, помог вернуть девочке её потерянную самооценку.

Доев кашу и вылизав эмалированную миску до блеска, Пёсик улёгся на землю и сладко зевнул. Настя достала прихваченные из дома чёрные нитки с иголкой и принялась подшивать собачий ошейник, такой старый, словно доставшийся по наследству через несколько десятков поколений предков. Она села на деревянный ящик из-под тары, положив для удобства голову животного себе на колени. Так они и сидели на месте недавней трагедии – девочка и хромая собака. Издалека казалось, что девочка – это маленькая волшебница, которая совершает над животным какое-то действо. Словно она сшивает старой и потрепанной псине не ошейник, а утраченную доброту и доверие к людям…

…Сумерки наступали рано, отвоёвывая у дневного света своё право на существование. Лето, союзник светлого времени суток, давно сдало свои позиции осени, а та, в свою очередь, была в шаге от передачи власти зиме. Из окна отделения полиции Грачёв наблюдал, как молодая и длинноногая блондинка в короткой юбке и длинных ботфортах ловит машину.

«Работает? Да нет, слишком дорогой прикид, не как у шлюх. Наверное, к хахалю своему на свидание едет. Вон и пакет в руке из супермаркета. Блин… не вижу названия».

Капитан подошёл к куче изъятых вещественных доказательств и выудил из них большой армейский бинокль. Разобрав название торговой сети, он невольно задержал свой взгляд на сорока сантиметрах женской наготы, расположенных между отворотами ботфортов и мини-юбкой. Тонкие, ажурные колготки белого, почти телесного цвета усиливали контраст с черным, подчеркивая сексуальность и стройность форм. Нагота притягивала и дразнила. В комнату кто-то зашёл, но Грачёв не спешил покидать свой наблюдательный пункт. В этот момент девушка как раз наклонялась к водителю притормозившей машины, и её нагота стремительно поползла вверх.

«Ух ты!» – откликнулся центр удовольствия мужского мозга.

– Вот в чём, оказывается, дело, – за спиной Грачёва раздался голос Петровны. – Я по наивности думала, что случай в гаражах не более чем стечение обстоятельств, но теперь вижу, что это ваше хобби – заглядывать под чужие юбки!

Застигнутый врасплох, мужчина отшвырнул от себя «раскалённый» бинокль и красный от стыда предложил врачу-эксперту чаю. Петровна недоверчиво взяла его подстаканник и, понюхав стакан, сморщилась с отвращением. И её можно было понять. Ведь на его дне, испуская коньячный перегар, «умирал» конспиративный чайный пакетик.

– У тебя, Грачёв, в стакане для чая пьяный бомж поселился! – окончательно добила Егора острая на язычок женщина. – Ты бы хоть помыл его.

– Кого? Бомжа? – растерялся капитан полиции.

– Стакан! – прыснула со смеху женщина.

Она смеялась и никак не могла остановиться. Останавливалась, обмахивая себя рукой, но стоило опять увидеть глупое лицо своего коллеги, и она снова заливалась безудержным смехом. Она была отомщена за свой утренний позор на лестнице!

«Вот ведь заливается. Наверное, по всему отделению разнесёт, как я в окно из бинокля пялюсь. И на что! А начальник потом будет говорить, что поэтому у меня такие плохие показания. Стыд!»

«Ха!.. помыть бомжа… Ха-ха-ха! Черт, у меня, кажется, истерика. Не могу его глупую рожу больше видеть… Ха-ха-ха!.. Ой, не остановиться никак… Надо мне пощёчину дать… Ха-ха-ха-ха!.. Сейчас его попрошу… представляю его рожу… Ха-ха-ха!»

Выручил телефонный звонок. Звонила дочь, она сделала уроки и теперь спрашивала отца, что ему приготовить.

– Насть, доча, ничего не надо, я яичницу поджарю с колбасой, как обычно, – произнёс Грачёв, – можешь часок погулять, я скоро приеду.

Слова как слова, но для Петровны они возымели волшебную силу. Приступы безудержного смеха моментально прекратились.

«Жалко мужика. Один с дочерью мается. Дошёл до ручки без женщины. Как мальчишка, под юбки смотрит. По ласке женской соскучился… Интересно, какой он в постели? Может, поактивней Виталика, не заснёт сразу после оргазма».

«Эх, разложить бы тебя, хохотушка, прямо здесь на столе в кабинете, так тебе было бы не до смеху. Дай мне хоть один повод, и я тут же подброшу в твою «топку» пару палок».

— Я чего пришла, – вспомнила женщина, – я сейчас приехала, запарковалась рядом с твоей машиной. Смотрю, крыло помято и на капоте вмятина. Вчера еще не было повреждений. Когда успел?

«Копать начала? Или так совпало? Видимо, понимает, что сбил кого-то, только не говорит. Ждёт, когда я сам скажу? Да пошла…»

— Собаку случайно сбил. На скорости, когда на работу ехал. Она прям через капот перекатилась, – соврал Грачёв.

– Насмерть? – поморщилась Петровна.

– Надо думать.

– Плохая примета, – расстроилась коллега, – однако лучше, чем человека на капот поднять, да!

«Что значит это её последнее «да!»? Провокация? Она следит за моей реакцией. Ждёт, когда я дам слабину. Вон как внимательно смотрит, зрачки в зрачки. Научилась тут у нас в ментовке… Выдрать бы тебя, сучка, как следует… Ничего не отвечу, сделаю вид, что мне это её «да» как до фонарного столба. Пусть еще раз проявит свой интерес».

«Молчит, ну да ладно, ему неприятно вспоминать про проблему. И чего я с этим к нему лезу? А как ещё к нему подкатить? Не скажу ведь: «приходи сегодня ко мне на ужин и секс» или просто: «приходи ко мне на секс». А ещё модно говорить: «Ты не хочешь вместе со мной позавтракать?» Нет, это точно не годится, у него маленькая дочка, и ему нужно вечером быть дома и жрать свою яичницу. Но с чего-то нужно начинать?»

— Ну что, Грачёв, может, съездим по-быстрому и выпьем по чашке нормального кофе? – нашла зацепку умная женщина. – А то меня твой чай чего-то не вдохновляет.

– А кофе? – осторожно поинтересовался опер. – На что тебя может вдохновить кофе?

– Вот ты шустрый какой, сразу хочешь узнать все мои тайны, – кокетливо улыбнулась Петровна.

«Ну давай, тормоз, соглашайся, пока я сама не передумала, и сегодня ночью тебя ждёт фейерверк страстей. Повезло тебе, Егорка. Сегодня я готова на всё! Хватит тебе уже под юбки смотреть. Теперь я посмотрю, какой ты герой, капитан Грачёв!»

— Нет, я домой, – твёрдо произнёс мужчина, – дочь ждёт.

– А дома у тебя кофе есть? – предприняла последнюю попытку распалившая свою сексуальную фантазию женщина. – Может, в гости пригласишь?

«Вот ведь землю роет, и не поймешь, то ли под меня, то ли и впрямь на «палку чая» напрашивается. Только я по-любому не могу её домой вести. Там дочь. Она потом Светке рассказать может… когда та вернётся, что я домой бабу приводил. Нет! Вот если бы в кабинете… Эх!»

— А если я сбегаю за кофе? – попробовал найти компромисс мужчина. – У меня в сейфе граммов сто коньяку осталось. Могли бы прямо тут…

«Что значит его это «прямо тут»? Он что, догадался? Почувствовал мои желания? Неужели я была так навязчива? Как шлюха, наверное, выглядела… нимфоманка чёртова! Нет, неужели он имел в виду «прямо тут» дословно? Секс?! В кабинете? А если Власов припрётся? Он вообще головой думает или головкой? Не хватало нас здесь начальству застукать».

— А давай ко мне тогда съездим? Я живу одна. – Петровна, уже не способная контролировать свой основной инстинкт, покраснела до корней волос. – Всё-таки домашняя обстановка.

«Неужели и правда хочет баба? А иначе зачем ей меня к себе домой звать?» — Грачёв почувствовал лёгкое возбуждение.

Ему захотелось подойти к эксперту и поцеловать её по-французски, взасос с языком… Он встал со стула, «сделал неотразимый взгляд» и направился к женщине, которая, не ожидая такой прыти, невольно отстранилась. Не успел он протянуть руки, чтобы притянуть к себе дрожащую от возбуждения Петровну, прижать покрепче, как в кармане брюк завибрировал телефон. Эта механическая дрожь передалась от мужчины к телу женщины, словно любовный флюид. Петровна широко открыла глаза, не сразу понимая, что за волнение происходит в низу мужских брюк, а поняв, засмеялась, но теперь не от души, а только лишь для того, чтобы скрыть своё разочарование. Звонила Настя.

– Папа, а давай возьмем к себе собаку, – раздался на том конце телефона тихий голос дочери. – Помнишь, ты давно мне обещал щенка.

– Хорошо, я вернусь домой, и мы поговорим, – не отрывая своего похотливого взгляда от раздразнившей его женщины, машинально ответил отец.

– Я уже нашла собаку, она очень умная, у неё больная ножка, и она любит, как я готовлю, – затараторила девочка, словно боялась, что не успеет рассказать отцу о всех достоинствах своего нового друга. – Она спасла меня от близнецов тётки Варвары, которые хотели съесть голубя. Папа, давай возьмём её!

По лицу сослуживца женщина уже поняла, что многообещающего продолжения не будет.

– Дочь сказала, что она сейчас на улице рядом с бездомной псиной и не хочет оставлять её одну на улице, – виновато пожал плечами Егор. – Может, попьём кофе завтра? У тебя после работы?

«Завтра? Вот ты меня уже и завтраком кормишь. Правда, не таким, как я ожидала. Я ждала от тебя завтрак в постель. Дочка, собака, бинокль, коньяк, работа, простатит… что ещё? Словом, с тобой один геморрой. Оно мне надо?»

— Хорошо. Дочь – это святое, — надела маску полного понимания разочарованная женщина.

– Значит, договорились, – обрадовался Грачёв, не желающий терять свою «добычу».

– Договорились, – подтвердила кивком головы Петровна. – Только имей в виду, или завтра, или никогда!

Не говоря больше пустых слов, капитан подошёл к коллеге по работе и, притянув её к себе, залепил её губы страстным поцелуем. Словно поставил сургучную печать на их договоре. Долгожданный мужской поцелуй заставил тело женщины затрепетать, словно пойманную в силки птицу. Теряя голову, она неожиданно для себя вспомнила про его вибрирующий мобильный. Мысль об этом немного испортила ей ощущения от первого поцелуя с Егором, но все равно она отметила, что капитан умеет целоваться достаточно прилично. Грачёв был собой доволен, пока не подошёл к машине. Поврежденное крыло напомнило ему и о незадавшемся утре, и о сбитом человеке. Пока машина прогревалась, в голову полезли мысли о пропавшей жене. Ему стало некомфортно. Почти стыдно.

«Блин, а что мне прикажете делать, продолжать под юбки заглядывать или, как прыщавый юнец, сойтись с “Дунькой Кулаковой”… Я мужик! У меня есть потребности, а Петровна баба хоть куда. Петровна, чёрт! Как её по нормальному-то зовут?.. Забыл… кажись, Татьяна. Ну да, конечно! Когда она первый раз заявилась, Степаныч при знакомстве тогда еще пошутил строчкой из “Евгения Онегина”: “…итак, она звалась Татьяной”. Фу ты, а то завтра не буду же я её “Петровной” называть. Теперь Танечка, Танюша… Чёрт, у меня же жена есть! Светка, Светчик, Светочек, где тебя носит? Возвращайся домой, не вводи меня в грех».

Незаметно, блуждая в тумане своих мыслей, Грачёв подъехал к общежитию. Повернув во двор, чтобы не добить машину на колдобинах, он включил дальний свет. Луч фар уперся световым пятном на красном кирпичном заборе механического завода, выхватив из темноты давнюю обидчицу капитана полиции. Большую хромую собаку. Помесь дворняги и овчарки. Ту самую, из-за которой он совершил наезд и устроил стрельбу на крыше гаражей!

«Ну вот, хоть сейчас подфартило! Странно, что эта псина ещё жива. Ведь я точно видел, что пуля прошла сквозь плечо! Видать, права поговорка, раз так быстро всё зажило… Теперь уж ты никуда от меня не уйдёшь!»

Полицейский не спеша достал пистолет из оперативной кобуры, снял с предохранителя и дослал патрон в патронник. До собаки было метров сто. Она, ослеплённая световым потоком, оставалась на месте, и создавалось впечатление, что ей даже это нравится. Её хвост даже стал вилять, приветствуя такую быструю смену «дня и ночи». Егору показалось, что он уже видел такую картинку и собаку, как две капли воды похожую на эту, ослеплённую светом фар.

Стараясь не хлопать дверцей, он вышел из машины и, оставаясь в стороне от светового потока, чтобы не быть замеченным раньше времени, стал подкрадываться к ослеплённой жертве. Не доходя двадцати шагов, он вскинул пистолет, целясь точно в собачью морду. Животное перестало махать хвостом и перевело свой взгляд на мушку пистолета. Палец плавно надавил на курок, и в тот же момент собачья морда превратилась в лицо его дочери.

«Настя!!!»

Он увёл прицел в сторону от лица дочери. Подсознательно. Необдуманно. На каком-то животном рефлексе. Просто это было сделать легче, чем остановить палец, который через ударно-спусковой механизм «макарова» уже послал команду бойку разбить капсулу патрона. Раздался выстрел! Будто пальнул внутрь себя. Он зажмурил глаза и никак не мог их открыть. Страх навалился свинцовым грузом и сдавливал веки, пугая мужчину самыми ужасными картинами произошедшего. Через секунду он услышал голос своей дочери. Точнее, её плач. Он открыл глаза и увидел, как Настя бежит прочь вдоль кирпичного забора.

– Пёсик, пёсик! – зовёт она убежавшую собаку.

Егор рванул за дочерью вдогонку. Догнал. Схватил на руки всхлипывающую беглянку.

– Папа, зачем? Ты хотел убить Пёсика! Пусти меня! – Она стала вырываться. – Ты злой! Поэтому мама ушла из дома! Она боится возвращаться! Ты её застрелишь!

– Что за бред ты несёшь?! Я люблю вас, и тебя, и маму! А это собака… Из-за неё… Я разбил машину и попал в неприятности, она меня преследует… – не знал, как объяснить дочери свой поступок полицейский, и чем больше он говорил, тем больше понимал, что это похоже на бред сумасшедшего.

Пока он донёс до машины родное, маленькое тельце, дочка перестала трепыхаться. Затихла. Только нос продолжал предательски шмыгать, указывая на её не остывшие эмоции. Они сели в машину. Капитан утёр дочери нос и, не зная, что делать дальше, предложил порулить машиной. Настя покачала головой и сползла с колен отца на место пассажира. Примирения не произошло. Дома девочка молча встала у окна, укрылась занавеской и стала высматривать в кромешной тьме своего потерянного друга. Грачёв смотрел на свою дочь, обернутую в занавеску, словно забравшись в кокон бабочки, и понимал, насколько она ещё мала и беззащитна.

«Почему? Ну почему я такой дебил? Второй год малышка без матери, а ей никакой ласки. И сейчас перепугал её до смерти. Вот ведь чёртова собака! Откуда она взялась на мою голову? Сначала портит мне машину, подводит под статью! Провоцирует на работе! А затем и вовсе подобралась к последней моей радости, к самому ценному, что есть у меня в этой серой жизни… Подобралась и испортила отношения с Настюшкой! Надо бы обнять, приласкать дочку… Эврика!»

— Насть, а что ты мне про щенка говорила? А?! – Отец подошёл к свёрнутой в рулон занавеске. – А давай и впрямь возьмём щенка. Ты какой породы хочешь? Большого или маленького размера?

– Папа, я уже нашла собачку. – Девочка моментально выкрутилась из прозрачного тюлевого кокона, – я Пёсика хочу взять, пойдем скорее его поищем, а то ему сейчас страшно в темноте одному и холодно.

– Слушай, Настя, я куплю тебе любую собаку, только давай не будем больше говорить об этом псе, – с трудом сдержался отец, чтобы не повысить голос.

– Я другого не хочу. – Обиженный ребёнок снова вернулся к окну, но на этот раз завернулся в плотную серую штору, больше похожую на саван, похоронившую последнюю надежду маленькой девочки.

«Ну и ладно. Может, так даже лучше. Мне ещё собак в доме не хватало. Я за дочерью смотреть не успеваю… А если эта блохастая тренога опять приковыляет сюда? Что же придумать? Может, отравленного собачьего корма разбросать в том месте у забора? А что, это неплохая идея! Только не завтра. Надо будет это в выходные сделать. Завтра я же иду на «кофе» к Танечке! А дочь? Попрошу соседку присмотреть!.. Показалось или нет, что я эту собаку раньше где-то видел. Когда фары осветили… словно это уже было… собака в свете фар. Давным-давно. Но когда я мог это видеть раньше?.. Вспомнил! Я сбил эту собаку почти девять лет назад. Когда ехал поздно вечером со Светланой от своей матери. Светлана была беременна. Через пару месяцев рожать. Дорога не близкая, из соседнего района. На трассе пусто. С двух сторон высокие деревья. В машине тепло. Жена спала, и я ненароком закемарил. И тут услышал лай. Да, низкий собачий лай, переходящий на фальцет. Очнулся. И тут в свете фар эта псина. Стоит посреди пустынной дороги и лает так, что мёртвого разбудит. Не успел среагировать. Сшиб. Визг. Жена проснулась, ничего не понимает. Собака в канаве визжит, на лапы встать не может. Светка её в машину хотела и в город к ветеринару, а я обругал её, затолкал в машину и ходу. Она ведь беременная, а тут это животное на всю машину визжать будет, перепачкает всё. Словом, сбежал. А в спину визг из канавы. Светочек мой так распереживалась, что схватки начались, а затем роды. Настя семимесячной крохой родилась. Не больше щенка размером. Жена часто вспоминала сбитую собаку. Сказала, что сбитая собака – плохая примета. Беду накличем. Дело совсем не в собаке было! Тем более вон она, жива и здорова! А эта дурочка ушла».

Егор почувствовал, что спина и лоб покрылись лёгкой испариной. Словно опять пережил те неприятные минуты… Дочь легла молча, не проронив больше ни слова. Отказалась от сказки. Впервые за два года. Грачёв, уложив дочь, выключил общий свет в комнате, перегородил взрослую половину, где стоял их двуспальный диван с женой, пластиковой ширмой. Включил ночник. Достал из холодильника полбутылки водки и кусок сыра. Поставил на стол, над которым фотография Светланы. Налил в стакан, но не пил, долго смотрел в глаза жене, словно пытался гипнотическим способом внушить ей возвращение в семью. Вспомнились её тело, ласки, которыми она одаривала его за этой перегородкой, и на глаза накатились слёзы.

«Опять ты меня пересмотрела. Никак не могу у тебя выиграть, всегда первый сдаюсь… Сначала ты ушла от меня, а теперь, видишь, и дочь от меня отвернулась. Что мне делать прикажешь? Устал! Не могу так больше… На работе завтра за патроны израсходованные отчитываться нужно. Сколько не хватает… один, два… четыре патрона. Значит, осталось еще столько же… Одним больше, одним меньше… А ты как думаешь?»

Он достал пистолет, вытащил магазин. Все верно. Положил пистолет перед собой и перед портретом. Выпил водку. Подмигнул жене.

«Ну что, может сыграем в рулетку?»

Крутанул оружие. Грохот. Выглянул из-за перегородки. Нет. Дочь уже крепко спит. Пистолет указал дулом на портрет.

«Ты проиграла, прощай».

Нажал на кнопку ночника, фотография исчезла в темноте, словно «выстрел» электричества прервал жизнь игрока с фотографии. Опять включил, посмотрел фотографии в глаза. Смеющиеся искорки глаз полны озорства. Словно насмехаются.

«Не веришь, что смогу? Зря! Следующий раз свет может выключиться и для меня. Только его выключит уже твоя рука. Вернись, пока не поздно!»

* * *

Царьковой было жалко обоих – и мать, и сына. Она даже не могла определить, кого из них больше. Зинаида Фёдоровна давно знала об этой семейной тайне и теперь наблюдала закономерную развязку – плату за длительное и бессмысленное умалчивание Митрофановной отцовства своего ребёнка. «Неотёсанная» крестьянка, так и не получившая никакого образования, с трудом выучившаяся читать, Митрофановна всю жизнь прожила в своём придуманном мире, который напоминал Богом забытое место в тайге – «медвежий угол». Там нет друзей, нет хороших отношений, нет любви. Там нужно бороться за жизнь и выживать, никому не доверяя и не рассчитывая на чужую помощь. И она жила, словно перенесённая машиной времени в большой и современный мегаполис из своей детской жизни в сибирской тайге, куда их раскулаченную семью выслали в период проводимой в стране коллективизации.

– Мать! Мать, а он знал, что я его сын? – Андрей весь, как сжатая пружина, напрягся в ожидании ответа.

– Я ему никогда не говорила об этом, – в первый раз посмотрела в глаза сыну Митрофановна.

– А сам он не знал, отчего дети бывают? – нетерпеливо слетело с языка сына.

– За мною тогда двое ухаживали. – Пожилой женщине было очень тяжело исповедоваться перед своим сыном.

«Ну, мамочка, не ожидал от тебя такого! Как же ухаживали за тобой в те времена и сколько парней, что он не мог догадаться, что я его сын? Неужели ты была такая распутная? А сама мне о нравственности талдычишь. Двое, говоришь… Так какого чёрта ты предпочла тогда Стограма?»

— Лучше бы ты меня от того… второго родила, – вырвались мысли вслух.

– Ну тогда бы это был бы уже не ты, как ты этого не понимаешь? – раздалась реплика из угла Царьковой, которая никак не могла оставаться равнодушной к разыгрывающейся перед ней семейной драме.

«Вот это и было бы самое лучшее. А зачем Я? Кому нужен Я, да теперь еще с такой родословной. У любой дворняги она чище. Одним словом, сынок висельника».

— Мать, а мать. А как ты думаешь? Правду говорят, что яблоко от яблони недалеко падает?

– Ну как тебе не стыдно? Перестань мать изводить. Ей же больно такое слышать, – опять вступилась за Митрофановну хозяйка квартиры.

– А мне? Узнать, что он мой отец? Я же жил и думал, что мой отец какая-то значимая личность. Что этим и объясняется тайна моего рождения. Ну как раньше. Незаконнорождённый графский сын. Я всех мужиков в нашем дворе с собой сравнивал. Сходство внешнее искал. Даже вашего мужа подозревал в отцовстве.

– Моего бывшего мужа? – опешила от неожиданности пенсионерка.

Митрофановна также с удивлением и горечью посмотрела на своего сына. Только сейчас она начинала полностью осознавать, насколько она была не права, что не говорила ему про отца. Сердце болело, словно придавленное тяжёлым камнем животное. И вроде камень отвалили, освободив «жертву», сказали сыну про отца, а боль всё не проходила.

– Ну да. Я же похож на него. А у него с вами детей не было. Мать как-то сказала, что в вашей семье давно в прислугах, ещё до моего рождения. Ну, я и жил с этим. Считал его своим отцом.

– Теперь я понимаю, почему ты к нему так тянулся, – вспомнила минувшие события Царькова. – А я думала, ты так конный спорт любишь.

– Не люблю я ваш этот лошадиный спорт. Просто я делал вид, что мне интересно, – отмахнулся от её слов Андрюшка. – Он же ни на какую другую тему не разговаривал.

– Это точно. Для него лошадь всегда важнее человека была, – вздохнула бывшая жена Канцибера.

Андрей задумался и не к месту вспомнил про встречу с участковым. Вспомнил не умом, а телом. От его крепкого, как у краба, захвата болела рука.

«Пошёл, руку обтирая о куртку, словно в дерьме измазался», — вспомнил он характерный жест Степаныча.

Вспомнил, и в голове, против его воли, всплыли события вчерашнего дня. Он постарался отбить их атаку, но одна и та же навязчивая мысль, словно стенобитное орудие при осаде крепости, продолжала ломиться в его сознание. От этого все тело Андрея пронизывали отчаяние и безысходность. Стало плохо до безумия. Боль проникла в голову, спазмируя пленённые сосуды. Он не смог больше противостоять такому натиску и сдался. Сразу, словно сквозь брешь в стене, его сознание заполонило множество мыслей. Все они, подобно безжалостному войску, вторгшемуся в крепость для разграбления, начали бесчинствовать в голове мужчины, подавляя последние остатки его силы воли. Не надеясь уже ни на что, он решил сбежать, лишь бы не оставаться один на один со своим капитулировавшим сознанием.

– Я с… «этим» столько водки перепил, а о чём говорили, не помню, – вернулся в разговор сын Митрофановны, чтобы хоть немного заглушить просыпающуюся совесть. При этом он споткнулся, не зная, как назвать своего недавнего собутыльника. Стограмом уже было нельзя, а отцом не давала заноза в памяти.

– Хотя нет, он часто о голубях своих говорил, – неожиданно для себя вспомнил Андрей.

– Любил он голубей. Говорил, что в них человеческая душа после смерти вселяется, – оживилась Дарья Митрофановна. – Я его из-за этого и выделила. Бывало, как заберётся на крышу, как свистнет… С-с-сыть! Аж дух замирал.

Андрей с удивлением посмотрел на свою мать.

Глаза у пожилой женщины блестели, и вся она была немного возбуждена то ли от воспоминаний, то ли от выпитой водки. Совсем не такая, какой он привык её видеть каждый день – мрачной, грубой, с плотно стиснутыми губами, словно матёрый рецидивист на допросе.

«Никак не могу представить Стограма и мать вместе. В голубятне… Наверное, много бормотухи они выпили перед моим зачатием. А то и вовсе Стограм насильничал. Может, поэтому мать и не хотела нас знакомить?»

Ему особенно хотелось верить, что Стограм изнасиловал мать. Тогда ему было бы легче жить дальше.

Легче забыть и смириться с тем, что произошло вчера. И оправдаться перед самим собой!

«И вообще, он был самым последним пьяницей и халявщиком. Вороватым, хитрым, жадным, от него вечно несло перегаром и мочой».

— А я помню, он всё хлеб из закуски подворовывал. Занюхает куском и в карман. Ему один раз даже за это в морду дали, – стал вспоминать страницы из его тёмного прошлого Андрей. – Говорят – хватит крысятничать.

– А он чего? – откликнулась его мать.

– У него всегда один ответ: «Я же не для себя, я для голубей».

– Ну, так правильно, а на что ему птиц кормить, он же всю пенсию пропивал, – поддержала покойного Царькова. – Алкоголик алкоголиком, а вон, и про питомцев своих помнил.

– Жадный был до ужаса, – сделал вторую попытку донести свою правду Андрей. – Ему пацаны говорят: «Продай пару птиц, бухнём как следует». А он: «Не могу, они же мне как дети. Разве можно детей продавать?» Заботливый какой! Голубиный папочка! А своего сына даже не знал! Или знал? Мать, скажи правду! Хоть сейчас, Христом Богом прошу!

– А шут его знает, может, и догадывался чё, – нахмурилась Митрофановна. – Ко мне с вопросами, однако, не подходил.

Наступило молчание, во время которого каждый думал о своём, собираясь с мыслями.

– Непонятно, из-за чего с ним такое несчастье произошло, – прервала паузу Царькова.

– Из-за жадности! – моментально дал ответ Андрей. – Он когда отказался голубей продавать, его погнали от беседки. Причём объяснили как человеку, что нечего на «хвоста» падать, самим мало.

– А он? – поинтересовалась Царькова.

– А он трясётся с похмелья, умру, говорит, если не нальёте, – невольно вспомнил вчерашние события Андрей.

– Налили? – с волнением в голосе поинтересовалась мать рассказчика.

– Я же русским языком говорю – самим мало было, – распалился Андрей. – А он стакан с водкой схватил и ко рту тянет…

– Ой, господи! Да когда всё это было? – встрепенулась Митрофановна.

– Да вчера и было, – обречённо выдохнул мужчина. – Откуда мне знать, что он отец мне?

– Ну! – почти хором вырвалось у обеих женщин.

– Что ну!.. – подскочил на месте Андрей, размахивая руками, словно заново проживая вчерашнюю трагедию. – Я стал выхватывать стакан, а он его уронил. А доза эта моя была! Ну и… – Он опустил взгляд и с шумом рухнул обратно на стул.

Словно упало лишённое корней спиленное дерево.

– Ударил своего отца?! – с отчаянием вскрикнула мать.

– Отца?! – На Андрея было страшно смотреть, его лицо выражало одно большое страдание. – Нет, я бил не отца! Я бил Стограма! Ты же молчала про него всю жизнь. Вот я и бил, удар за ударом, в губы, в нос, под рёбра…

– Перестань! – вскрикнула Царькова, пытаясь закрыть уши, чтобы не слушать такое страшное признание.

Мать Андрея, напротив, сидела с каменным лицом, ещё плотнее сжав губы. До такой степени, что они побелели, словно у мертвеца. Видя реакцию матери, Андрей торопился всё выговорить, либо мстя ей за долгие годы молчания, либо, наоборот, ища у неё поддержки, так как в произошедшем они делили вину поровну.

– Мне даже показалось, что он попросил, – подошёл к самому тяжёлому моменту признания раздавленный своей исповедью мужчина, – да, он прошептал: «…Сынок, не надо». А я услышал это и совсем из ума вышел. Кричу: «Какой я тебе сынок, падаль помойная!» И бью, бью, бью… А сегодня утром он повесился… Мама!

Андрюшка бросился к «молчаливому изваянию» своей матери и обнял её, тычась в неё лицом, словно маленький ребёнок, в попытках спрятаться. В комнате всё замерло, словно в ожидании опускающегося театрального занавеса. Тишину нарушил лишь вспорхнувший с подоконника квартиры голубь. Зинаида Фёдоровна в полном изнеможении сил опустилась на влажную от слёз подушку, наслаждаясь возможностью перевести дух и немного прийти в себя.

«Наконец этот кошмар закончен. Я думала, со мной инфаркт случится. Ох, дети, дети… Как же ты там, доченька моя? Где, с кем? Хорошо ли тебе? Господи, не оставь её своей милостью. Пусть у неё будет большая и счастливая жизнь, одна, за нас двоих». Наконец Дарья Митрофановна очнулась. Её большая, разбитая от физической работы рука легла на голову сына, накрыв ею наметившуюся на голове у сына плешь.

– Прости меня, Дрюш. Надо было тебе раньше сказать, да я боялась, что ты меня презирать будешь, что я тебе такого отца выбрала. – Она тяжело вздохнула, выгоняя из себя последние остатки слабости. – Ну что уж теперь. Похороним его и будем жить дальше. Тебе вон семьей своей пора обзаводиться. Поэтому бросай пить. Вон Зинаида Фёдоровна нам на днях квартиру отпишет, а там и невесту тебе присматривать надо.

– Мам, не надо сейчас об этом. – Андрей, словно ребёнок, убаюканный колыбельной, почувствовал вновь обретаемые покой и уверенность.

– Ладно, ладно. – Шершавая ладонь матери, словно садовый инвентарь, пригладила торчащие в разные стороны волосы сына.

– Водки хочу ещё. Отца помянуть надо! – набрался смелости мужчина и почувствовал, что мамины «грабли» тяжелей легли на копну его волос.

– Хватит уж на сегодня. Вон сколько выдул. – Митрофановна подтолкнула сына. – А ну пошёл домой спать. Завтра налью сто грамм.

«Налью сто грамм! Митрошина Сергея Андреевича нальёт в стакан! Надо же… у него имя, как у всех, было, а то – Стограм! И всё же Нужняк как-то привычней».

Андрей после всех этих взаимных признаний чувствовал внутри себя полное опустошение, но всё равно ему было намного легче, чем накануне разговора с матерью. Он чувствовал себя словно вернувшаяся из химчистки сильно загрязнённая вещь. С отпоротыми пуговицами и вывернутыми наизнанку карманами. Вроде основную грязь вычистили, но что-то жирное въелось в волокна ткани настолько глубоко, что не помог ни один пятновыводитель. И теперь эту вещь уже никогда не выдать за новую, не надеть на праздник, а так – носить повседневно, желательно в самую дождливую и грязную погоду, всегда прикрывая верхней одеждой.

Андрей с матерью возвратились в свою однокомнатную малогабаритную квартиру, расположенную на первом этаже дома, в бывшую дворницкую, которую выслужила Митрофановна, всю жизнь проработав в одном и том же ЖЭКе. Сын уснул быстро. Видимо, сказалось психологическое перенапряжение и организму потребовалось набраться свежих сил. Мать же засиделась на пятиметровой кухне у окна, всматриваясь в высвеченный уличным фонарём небольшой пятачок дворовой территории. В него попала старая беседка, построенная ещё до рождения сына, и несколько больших деревьев, посаженных в начале семидесятых годов на ленинских субботниках.

Она помнила и любила эти постоянно отбираемые советским государством у своих граждан выходные, приуроченные к каким-нибудь торжественным датам. Праздники, посвящённые социалистической революции и победе над фашизмом, дни рождения Ленина, партии, комсомола, профсоюзов; социалистические соревнования, да и просто уборка территорий к календарным праздникам – они не переводились никогда.

Субботники проходили весело и дружно, с небольшим запахом дешёвого портвейна, под музыку из выставленного в окно проигрывателя грампластинок, а позже ленточного магнитофона. И уж конечно, Дарья в эти дни была у всех на виду. Она раздавала лопаты, грабли и другой инвентарь, указывала фронт работы жильцам дома и чувствовала себя нужным и значимым человеком. Ей казалось, что и отношение людей к ней менялось. Они становились более вежливыми и даже лебезили, пытаясь получить работу полегче или и вовсе отлынить от субботника. В этот момент молодая дворничиха чувствовала себя и вовсе начальствующим субъектом и вершителем человеческих судеб. Пусть только на один день…

На одном из таких субботников она и познакомилась с Сергеем. Почти тридцать пять лет назад. Он тогда вызвался покрасить ту самую беседку. Она, девка-переросток, дворничиха, травимая насмешками окрестных парней за свой тяжёлый характер и кулаки, которые часто приходилось пускать в ход, чтобы отбить приставания пьяных ухажёров. «Гром-баба» и «мужик в юбке» – самые безобидные прозвища, которыми окрестил её противоположный пол, совершенно не замечая, что под рабочей одеждой дворничихи скрывается настоящая русская женщина, мечтающая о простом бабском счастье.

Сложность была в том, что воспитанная в строгости отцом и матерью, в патриархальной крестьянской семье, она хотела к себе серьёзного отношения, а местный мужской контингент норовил только ущипнуть за грудь или задрать ей юбку. Митрошин был не такой. Она часто видела этого молодого тридцатилетнего мужчину на скамейке во дворе с книжкой в руках. Не с гитарой, орущим «Мурку», не стучащим об скамейку сушёной таранью и даже не костяшками домино. Это было непривычно и даже дико. Но он был не похож на остальных. Поэтому когда она подметала свою территорию, то каждый раз подбиралась к увлечённому чтением мужчине, заставляя отрываться от книги и обращать на себя внимание, заставляя его поднимать ноги. Но потом у него неожиданно умерла мать, с которой он проживал в небольшой комнате коммунальной квартиры, и мужчина начал выпивать.

С поминок своей мамы, когда первый раз напился до беспамятства, всё и началось. Пить он не умел. Его всегда рвало, и поэтому первоначальная симпатия быстро переросла в неприязнь дворничихи, вынужденной убирать его блевоту. Вскоре он приручил свою печень и одолел эту русскую науку – пьянство.

В тот день, на субботнике, он был трезв. Она выдала ему три банки краски. С запасом, прикинув опытным глазом, что на беседку уйдёт чуть больше двух. К концу дня Митрошин пропал, оставив после себя жидко покрашенную беседку, еле-еле скрывающую фактуру дерева. Знающая его местная шпана указала ей на голубятню, которую он купил у местного авторитетного вора сразу же после смерти матери. Там она и нашла недостающие пустые банки с краской и самого расхитителя социалистической собственности, гоняющего голубей на фоне свежевыкрашенного голубиного дома. Он долго не давал голубям садиться на покрашенную поверхность, раз за разом поднимая их своим свистом высоко в голубое небо.

Это и было их первое свидание, на котором она простила ему украденную краску, а он проникся её пониманием и тем, что Дарья полюбила его пернатых подопечных. Так они и стали встречаться в голубятне, втайне от лишних глаз. Эта птичья стая после смерти матери стала для одинокого мужчины новоприобретённой семьёй, в которую он впустил и молодую дворничиху.

Первое время им было безумно интересно друг с другом. Вечерами после работы он читал ей стихи и прозу. В основном лирического содержания: о любви и ненависти, о дружбе и предательстве. Но чаще он читал ей пьесы Шекспира, которые вызывали у малообразованной женщины бурю эмоций. Именно в этой, пахнувшей птичьим помётом и зерном голубятне крестьянская дочь открыла для себя «чудные» отношения малолетних подростков, которые, несмотря на запрет своих семей, любили друг друга. Здесь же она сопереживала чёрному мавру, задушившему свою жену, и впервые позволила Митрошину себя поцеловать.

Они оказались настолько разные, что искренне интересовались друг другом, словно были с разных планет. Как оказалось, мать Сергея была дворянкой, дочерью одного из деникинских генералов, который погиб задолго до эмиграции Белой армии. Митрошин получил прекрасное домашнее образование от матери и бабушки, которая и вовсе была из старинного княжеского рода Потёмкиных. Однако вскоре все их свидания стали заканчиваться одним и тем же. После культурной, просветительной части Сергей доставал приготовленную бутылку «портвешка» и почти полностью выпивал её один. Тогда он смелел и начинал приставать к женщине, совершенно не стесняясь своего благородного происхождения, ведомый только одним инстинктом размножения.

Однажды, когда она в очередной раз его оттолкнула, он сделал ей предложение выйти за него замуж. В тот вечер она позволила себе выпить лишнего и подпустила его слишком близко. А вскоре её вызвали по делу о краже и предъявили обвинение в наводке воров на квартиры граждан. Накануне в голубятне прошёл обыск, и там были обнаружены украденные из квартир граждан золотые изделия и вещи. Свидетели, видевшие её там вместе с Митрошиным, показали на дворничиху. В доказательство старый и циничный работник уголовного розыска предъявил бутылки из-под портвейна и стакан с её отпечатками пальцев.

Кражи эти были давние, совершённые тогда, когда голубятня принадлежала местному вору, но это уже не играло никакой роли. Государственная уголовная машина нашла подходящие жертвы. Оперативный работник, впрочем, понимал, что она и «дворянин» здесь ни при чем, однако не хотел отпускать жертву обстоятельств просто так. Тем более молодую женщину. Поэтому он непрозрачно намекнул, что спасение Дарьи теперь только в ее руках… ногах и других хорошо созревших частях женского тела. Все её существо восставало против такого низкого предложения, но память настойчиво давала сигналы, напоминая о раскулачивании и ссылке, однажды поломавшей жизнь всей её семье.

Женщина не понаслышке знала о репрессивной мощи Советского государства, ведь из всей её многочисленной семьи в живых после ареста родителей и старших братьев осталась только она, переданная на перевоспитание в специнтернат для детей «врагов народа»… И она сдалась.

Старый оперуполномоченный сдержал слово, и вскоре в деле появились подтверждения о причастности к краденному бывшего хозяина голубятни. За это чудесное «спасение» он регулярно брал с молодой девушки «плату», пока… через некоторое время Дарья не поняла, что беременна. Милиционер оперативно исчез из её жизни, оставив её погруженной в мучительные сомнения относительно предполагаемого отцовства.

Она прекратила отношения с Митрошиным и больше не бывала в его голубятне, один вид которой вызывал в её душе бурю обид и боли. На его попытки возобновить отношения реагировала резко и с угрозой. Робкие попытки Сергея найти выход становились всё реже и реже, пока мужчина не вернулся к привычному выходу из всех сложных жизненных ситуаций – пьянству.

Как только у дворничихи округлился живот и всем стало ясно, что Дарья Нужняк беременна, так сразу по двору и окрестностям разнеслись слухи о том, что дворничиха нагуляла неизвестно от кого, поскольку «давала» всем мужикам в районе, включая малолетних и инвалидов войны. Скорее всего распространению таких слухов способствовал небезызвестный женщине оперуполномоченный местного отделения милиции, который таким образом заранее пытался обезопасить себя от возможных претензий и обвинений с её стороны. Только родив Андрюшку и подсчитав денёчки, Митрофановна склонилась к тому, что сынок был зачат ею в голубятне от спивающегося отпрыска дворянских фамилий, который за девять месяцев, пока она вынашивала сына, практически не выходил из запоев и даже помещался милицией на лечение в лечебно-трудовой профилакторий.

Так они и продолжали сосуществовать в одном жилищно-эксплуатационном советском пространстве, а проще сказать – дворе, где у каждого была своя социальная ниша. Она – мать-одиночка, он – потерявшийся на пути к светлому коммунистическому будущему асоциальный элемент.

* * *

Утро началось необычно уже тем, что Царькову разбудил яркий солнечный лучик, пробившийся в образовавшийся между шторами небольшой просвет. Теплая полоска света легла на лицо пожилой женщины по диагонали, словно пиратская повязка пересекая один глаз, кончик носа и губы. Зинаида Фёдоровна физически ощутила это тепло. Она вспомнила, как ребёнком просыпалась в деревенском доме своей бабушки Анфисы, папиной мамы. Добротный дом в большой казацкой станице, переполненный всякой домашней живностью. Там в её кровать постоянно наведывался солнечный лучик, и она спешила проснуться под его ласковый зов, в промежутке между противными воплями станичных петухов. Она проснулась, вспомнив детство, своего первого коня, на котором училась сидеть верхом и ходила с мальчишками в ночное. «Моя казачка» – Царькова вспомнила, как любил её звать Канцибер, и хорошее настроение пропало, как и солнечный лучик, переместившийся с лица на стену.

До её ушей донесся звук у входной двери.

«Митрофановна? Неужто так рано? Или опять её сынок пришёл клянчить деньги? Как всё надоело. И они надоели, со своим животным скулежом. Семейка дегенератов. Все мысли только о материальном: деньги, выпивка, жратва, накопления. А теперь ещё и моя квартира. Можно подумать, что её сынок, как только я её оформлю, сразу возьмётся за ум, перестанет пить, пойдёт на работу. Или нет, он возьмётся за ум, когда я издохну, и они смогут ею распоряжаться? Так один чёрт, он и её пропьет. Что, он первый такой?»

— Доброе утро, Зинаида Фёдоровна. А у вас опять дверь открыта. – К изумлению пенсионерки, в дверях появилась вчерашняя патронажная сестра.

– Здравствуй, Мария, здравствуй, дочка. – Царькова обрадовалась приходу милой молодой женщины, словно родному человеку.

– Дочка… – Женщина немного опешила. – Как, однако, приятно услышать это слово, пусть даже сказанное в общем смысле…

Пожилая женщина только сейчас почувствовала сердечную занозу, глубоко и болезненно сидящую в этом выросшем без родителей милом человечке.

«Может, она поэтому и выбрала заботу о старых и немощных старухах? Некий эрзац общения с никогда не существующей матерью? Ей просто необходимо помогать старым женщинам, и она словно играет в «престарелые» куклы, может, даже представляя их своей матерью. Некая морально-психологическая компенсация за свой нелёгкий и наверняка малооплачиваемый труд. Бедная малышка!»

— А я вам сырков глазированных принесла, – продолжала проявлять заботу Мария. – Давайте чай пить.

– Надо же, как ты угадала, – удивилась пенсионерка. – Это же моё любимое лакомство…

Мария улыбнулась.

«А может, и не угадывала вовсе. Наверное, она всем старушкам предлагает эти сырки. Беспроигрышный выбор. Бабки-то все беззубые, да творожный продукт опять же», – подумала Царькова, глядя вслед довольной молодой женщине, ушедшей на кухню ставить чайник.

Вскоре к её кровати был уже придвинут сервировочный столик, а спустя ещё некоторое время они уже запивали творожное лакомство ароматным, бархатным чаем. Всё было как-то спокойно и по-домашнему. Так, как давно уже не было. А может, и вовсе не было никогда. Мария ела сырки так же, как и она – по-детски, не сильно заботясь о чистоте рук, откидывая обёртку в сторону. Тонкий хрупкий шоколад, словно первый лёд, ломался под тёплыми пальцами патронажной сестры, окрашивая их кончики в кофейный цвет. После проглатывания последнего кусочка они одновременно стали уничтожать следы «преступления», слизывая с пальцев сладкие пятна. Удивившись совпадению такой привычки и синхронности облизывания, они весело рассмеялись.

«Вот так бы, сейчас, я могла сидеть рядом с родной дочкой, а не с этой, пусть и хорошей, но чужой молодой женщиной. Интересно, а какого она возраста?»

— Тебе сколько лет-то, двадцать шесть или двадцать семь? – вырвался у Зинаиды Фёдоровны напрашивающийся вопрос.

– Нет, мне уже тридцать три года, – просто и без какого-либо кокетства произнесла женщина – Но я себя чувствую на восемнадцать лет. Словно вчерашняя выпускница детского дома.

– Тридцать три года?! Надо же!.. – вырвалась непроизвольная реакция у Царьковой. Мария, видя её удивление, задорно хохотнула.

«Радуется, что я ошиблась, что хорошо выглядит. Ладно, я не буду тебя в этом переубеждать. Тем более что и впрямь выглядишь ты лет на двадцать пять. Я и так прибавила зачем-то… Но тридцать три года! Тридцать три! Чёртовы совпадения, словно постоянные напоминания о моей роковой ошибке».

— А в каком детском доме ты воспитывалась? В нашем городе? – зачем-то, сама не зная, поинтересовалась бывшая олимпийская чемпионка.

– Нет. Я жила в великолукском детском доме. Это Псковская область, – уточнила Мария.

У Царьковой два раза подряд ожгло болью сердце. Сначала на слове «…великолукском», а затем на «…Псковская область». Словно эти слова несли в себе змеиный яд и теперь ужалили её, проткнув двойным острым жалом. В голове раздался знакомый металлический звук медицинских инструментов, копошение в лотке, свет в глаза, лицо врача-акушера. «Всё хорошо, мамочка, всё уже хорошо…» Зелёные глаза мужчины-акушера с обилием полопавшихся сосудов, словно только что вынырнувшего из большой глубины.

«Как будто он вместо меня тужился при родах», – в очередной раз отметила память пенсионерки эти красные глаза врача-акушера из Великолукского родильного дома.

«Как его звали? Влад всё задабривал его коньяком. Они даже вместе пили накануне родов. И после… Может, эта молодая женщина росла с моей дочерью вместе! А может, даже дружила!»

От осознания, что эта встреча может оказаться на редкость удачной и даже помочь выйти на след потерявшейся дочери, бывшая олимпийская чемпионка пришла в большое волнение, напоминающее обыкновенную панику. Состояние, когда ты ещё ничего не узнал, но уже боишься и паникуешь, что потерпишь неудачу.

– А как же ты там оказалась? – Осторожно, словно сапёр на разминировании, она приступила к выяснению необходимой ей информации.

– Да как и все другие отказники, – пожала плечами Мария, не совсем понимая этот вопрос.

– Отказники… – задумчиво повторила Зинаида Фёдоровна, словно пробуя и смакуя на вкус это звучащее для неё по-новому слово.

– Ну да, от кого отказываются родители. – Мария всмотрелась в больную, понимая, что старая женщина начинает волноваться. – Ой, да что с вами? Не надо было мне об этом говорить.

Царькова ненадолго ушла в себя. Погрузилась в свои мысли, пытаясь сообразить, как лучше и какие вопросы задать бывшей воспитаннице детского дома, но память бурным водным потоком утянула её в водоворот, и она против своей воли стала погружаться в эту кошмарную воронку воспоминаний, на выходе из которой опять становились слышны звуки родильного отделения: скрип медицинских тележек, крики рожениц, плач новорождённых…

…В Великие Луки они с мужем приехали поздно ночью. С поезда в центральную гостиницу города. Был забронирован номер люкс. Администратор гостиницы, женщина предпенсионного возраста, с морковной помадой на губах и большим шиньоном на голове, похожая на церемониймейстера дворца бракосочетания. Она уставилась восторженными глазами на известную спортсменку, надежду СССР на предстоящей Олимпиаде, как на кинозвезду. Затем глаза администраторши оторвались от её лица и скользнули по одежде столичной модницы, упёрлись взглядом на выпирающий живот. На лице отразилось недоумение, почти трагедия. Словно страна уже проиграла конную выездку. Было видно, что женщина еле сдерживает себя, чтобы не спросить о сроке беременности.

Она проводила супругов в номер и долго не уходила, словно ждала на чай. Наконец осторожно спросила у «тренера», воспользовавшись, что чемпионка мира зашла в ванную, и когда услышала, что срок девять месяцев и «жена успеет и родить, и на Олимпиаде побороться за медали», с облегчением покинула номер, словно сама разрешилась от бремени.

Ночью, несмотря на усталость, Канцибер стал приставать. Он не думал о возможных последствиях и хотел своего – секса, прекращения её беременности, поездки на Олимпиаду, получения золотой медали. Именно в такой последовательности, ничего не упуская, ничего не меняя. Несмотря ни на что! Подобно культу их ежедневных тренировок, нарушить расписание которых было подобно предательству, измене их браку.

Она уступила мужу, тренеру, мужчине, терпеливо ожидая окончания и прислушиваясь к поведению плода. Женщина боялась, что это может раньше времени спровоцировать схватки. Но обошлось.

Наутро в ресторане гостиницы на завтраке к их столику подошел импозантный статный мужчина с богатой шевелюрой волос и необычайно насыщенным цветом зелёных глаз.

– Главный врач родильного дома Центральной городской больницы Лев Петрович Звягинцев, – длинной прозаической строкой представился приятный мужчина.

Он оглянулся по сторонам, словно шпион, боявшийся разоблачения.

– Вас все в городе, наверное, знают? – догадался о причине его беспокойства Владлен Канцибер.

– Меня в горкоме партии предупредили, что вы приедете инкогнито, и не хотели, чтобы по городу поползли слухи о целях вашего визита, – пояснил Звягинцев.

– Вот моя карта беременности. – Царькова протянула врачу-гинекологу тоненькую медицинскую карту, заведённую в женской консультации.

Лев Петрович, словно на календаре, перебросил несколько листочков, задержавшись на результатах недавних анализов, и удовлетворённо кивнул.

– До Олимпиады осталось пять недель, а ещё нужно прийти в себя. Набрать форму для выступлений, я бы сказал – для победы, – напомнил Канцибер. – Хватит ли у нас времени, доктор?

– У вашей жены прекрасное здоровье, думаю, что если завтра, 6 марта, начнём стимулировать роды, то вполне… – оптимистично заверил главврач роддома. Муж достал из дипломата дорогой французский коньяк и попытался подарить врачу.

– Ни к чему не обязывающий презент, так, в честь нашего знакомства – оттарабанил Владлен подготовленную заранее фразу.

– Нет, я такой дорогой подарок взять не могу, – вспомнил о разговоре в горкоме Звягинцев, но чтобы не обидеть известных гостей, добавил: – Мне и нести бутылку не в чем.

– Тогда прошу к нам в апартаменты, выпьем по рюмочке, – настаивал тренер, чтобы закрепить контакт с будущем врачом-акушером своей жены.

На этом и сошлись, плавно переместившись в большой двухкомнатный номер, и расположились на мягком диване в гостиной. После нескольких рюмок дорогого напитка врач немного расслабился и заговорил о предстоящей Олимпиаде. Канцибер стал с жаром говорить о перспективах Царьковой на золото.

– Лев Петрович, тут всё одно к одному, и опыт Зинаиды, и Буран в лучшей форме, и Европа стала привыкать к её победам, – горячился, наливая очередную рюмку, муж и тренер. – Если выигрывать, то только сейчас.

Звягинцев посмотрел на молчащую «надежду страны Советов». Царькова не принимала участия и даже не высказывала интереса к беседе мужчин. Было видно, что сейчас её занимало только то, что жило внутри неё.

– А может, не стимулировать роды? – неожиданно предложил врач. – Предоставить всё природе. Пусть всё идет своим чередом? А? В конце концов будут и другие чемпионаты.

– Ты что, Петрович? Не понял, о чём тебе в горкоме говорили? – вспыхнул тренер, переходя на фамильярное обращение. – Нашей стране нужно это золото. Мы должны занять первое место в общем командном зачёте. Победить Америку. А потом какие у неё будут ещё старты? Ей уже тридцать пять. Выиграет Олимпиаду и уступит дорогу более молодым спортсменкам. Уже возраст. Ещё четыре года до следующей Олимпиады она не сможет лидировать. Я хочу своей жене сделать самый лучший подарок – сделать её олимпийской чемпионкой. Ты что, против?

Врач опрокинул очередную рюмку коньяка и отрицательно завертел головой. То ли был не против такого шикарного подарка, то ли «не пошёл» вражеский коньяк.

– А это не опасно? Стимулирование ваше! – подала наконец голос молодая женщина, словно вышедшая из длительной спячки. – И вообще, я боли боюсь.

Мужчины одновременно повернулись к ней, удивляясь, что она так неожиданно заговорила.

– Я вам могу пообещать, что это не опасно и не больно, – поспешил успокоить роженицу Звягинцев. – У нас самые передовые препараты. Наш родильный дом оснащён австрийским диагностическим оборудованием. Мы укомплектованы лучше Москвы. К нам едут рожать все ваши актрисы и жёны руководителей страны. Так что ваши страхи напрасны.

В роддоме, казалось, всё уже знали и ждали её приезда. Её, чемпионку Советского Союза и Европы, положили одну в двухместную палату, чтобы оградить от любопытных, но желающих поглядеть на столичную знаменитость от этого меньше не стало. Поочередно в палату к выдающейся спортсменке приходили врачи, бесконечно справляющиеся о температуре и самочувствии, медсёстры, проверяющие установленную капельницу и катетер, санитарки, поправляющие один и тот же край одеяла. Следующим эшелоном пошли беременные и разродившиеся мамочки, которым стало известно о такой знаменитой соседке. Царькова уже не обращала внимания на заглядывающих в палату бесцеремонных любопытных женщин. Свыклась и теперь не поворачивала голову на каждый скрип двери.

Беременная женщина в ожидании, когда стимулирующая жидкость спровоцирует родовую деятельность, стала смотреть, как капающий из капельницы физраствор бежит по прозрачной трубочке к катетеру и далее через вену поступает в её организм. Кап, кап, кап – словно часовой механизм или метроном, ведущий отсчёт секундам, складывающимся затем в минуты и неизбежно приближая начало…

…Всё это промелькнуло в вихревом потоке памяти за несколько секунд. Мелькнуло и снова вернуло Царькову в её старую квартиру, подаренную ей за победу на той самой Олимпиаде.

Мария продолжала озабоченно вглядываться ей в лицо, пытаясь предугадать желания пожилой женщины.

– А ты какого числа родилась? – словно под гипнозом, продолжила свой пристрастный «допрос» Зинаида Фёдоровна, уже не в состоянии остановиться.

– Шестого марта, – раздался ответ молодой женщины.

– Какого? – Царьковой показалось, что она ослышалась, поскольку такого просто не могло быть.

– Шестого. – Мария с недоумением посмотрела на странную реакцию больной женщины. – Прямо в канун женского праздника. Правда, хорошо, что не восьмого? А то бы на один счастливый день у меня было бы меньше.

«Этого не может быть! Столько же лет, сколько и моей дочери! Родилась 6 марта – как и моя дочь! И она на меня чем-то похожа в молодости! Как же я этого не заметила?! Неужели она и есть моя потерянная дочь?! Ой, что же теперь делать? Признаваться ей, что я её мать или нет?»

Сердце пожилой пенсионерки моментально откликнулось на волнение острой колющей болью. Царькова схватилось за него, заохала, но больше даже не от боли, от того нового для себя состояния, в котором оказалась впервые за свою долгую и насыщенную жизнь. Мария моментально накапала сердечных капель, но Царькова отвела её руку.

– А ну-ка, подай мне альбом с фотографиями! – потребовала бывшая чемпионка решительным тоном. – Он вон там, в тумбочке!

Патронажная сестра моментально исполнила просьбу, передав ей большой альбом, обтянутый малиновым бархатом. Царькова торопливо пролистала первые страницы, остановившись посередине, на своей фотографии тридцатипятилетней давности.

– Ну, вот я в твоём возрасте. Почти одно и то же лицо. – Она в изнеможении откинулась на подушку, словно выступившая с последним словом в ожидании приговора, и прикрыла глаза, прислушиваясь к раздающимся рядом звукам.

«Вот она взяла альбом и теперь смотрит на мою фотографию. Наверное, посмотрела на меня. Видит моё волнение и уже, наверное, и сама начинает догадываться о том, в чём мне предстоит ей признаться. Да, но как она догадается без моей помощи?»

Женщину начало колотить так, что, казалось, сердце выскочит наружу.

«Ну что же она молчит? Наверное, увидела наше сходство и теперь не знает, что сказать».

— Да нет, вовсе не похожа, – раздался неожиданный ответ Марии. – Ну где же тут схожесть со мной? Вы были похожи на киноактрису.

Она перевернула страницу и стала внимательно рассматривать другое фото.

– Странно. А вот лицо у этого мужчины мне кажется знакомым, а где я его могла видеть, не припомню.

– Это фотография моего мужа. И ты, конечно, на него похожа, а не на меня, – выдохнула Зинаида Фёдоровна, продолжая собираться с духом.

– Да, вы, наверное, правы. Словно я эти черты уже не раз видела в зеркале, – задумчиво произнесла сбитая с толку сестра милосердия.

– А он, мерзавец, меня клятвенно заверил, что тебя удочерили и поэтому тебя невозможно найти, поскольку существует тайна усыновления. – Царькова поспешила принять сердечные капли, чтобы хоть как-то унять подпрыгивающее до гортани сердце.

– Не пойму, а какое отношение ко мне имеет этот человек? – Молодая женщина была взволнована настолько, что её небольшой румянец на лице сменила матовая бледность. – Он что, меня искал? А зачем?

– Потому что он твой отец, – сделала половину признания Зинаида Фёдоровна.

– Ваш муж – мой отец? – Бледность лица Марии уже достигла цвета ватмана. – А как же ваша дочь?..

– Ведь я дочку оставила в роддоме. – Царькова ещё не собралась с духом, чтобы сказать – «тебя».

– В каком? В том, в котором была я?.. – Казалось, Мария стала улавливать нить разговора, и от этого в ней произошла метаморфоза.

Её губы сползли вниз, а брови сошлись домиком. Она изменилась до такой степени, что стала похожа на маленького обиженного ребёнка, который собирается плакать. Словно ей протянули конфетку, а она, уже много раз обманутая пустышкой, взвешивает её на ладони, пытаясь угадать, что на этот раз. Есть ли под фантиком шоколад или это очередной обман судьбы, которая решила над ней посмеяться?

– Глупая была. – Царькова, видя её состояние, заторопилась со своей исповедью. – Всё боялась не успеть Олимпиаду выиграть. Чемпионат Союза выиграла, Европу взяла, а тут и Олимпиада подошла. Мужу надо заслуженного тренера получать. Он же тренером моим был. А тут ещё врачи говорят, что ребёнок больным родится. Муж стал уговаривать отказаться от ребёнка. Говорил – последняя попытка, возраст у тебя не для спорта. Вот и уговорил. А потом я стала её разыскивать, а дочки и след простыл. Тайна усыновления. А возраст у меня не только для спорта большим оказался, но и для будущих беременностей. Не смогла я больше ребёночка родить. Словно Господь меня наказал.

– Если этот мужчина с фотографии мой отец… – Мария, задыхаясь от волнения, стала увязывать в логическую цепь всё, что услышала от пожилой женщины, – …а он был вашим мужем… Значит, вы… моя мама?!

Она произнесла это с таким надрывом, словно лопнувшая скрипичная струна, успевшая перед этим исполнить последнюю ноту. Теперь для неё уже ничего не было так важно в этой жизни. Всё самое важное уже случилось и теперь сконцентрировалось на этом пожилом человеке. Её маме. В голове же у её мамы в это время проносились варианты разных ответов: от простых – «да» до более сложных – «да, доченька, я твоя мама», и она никак не могла остановиться ни на одном из них. Первые были словно равнодушное согласие или констатация факта – холодные и сухие, а вторые были и вовсе непривычны, поскольку там было это слово «доченька». Царьковой и хотелось, и было страшно первый раз произнести «дочка» в полноценном смысле этого слова, обращенное к своей нежданно обретённой кровиночке. От одной только мысли назвать эту взрослую женщину дочкой во рту моментально испарялась вся влага, язык со страху прилипал к нёбу.

– …Мама? – переспросила в ожидании затянувшегося ответа Мария.

– Если то, что я сейчас представляю, можно назвать матерью. – Вместо планируемых ответов Царькову «вырвало» словесным суррогатом.

Но молодой женщине и такого признания оказалось достаточно. Сразу после него Мария прильнула к пенсионерке и обхватила её своими руками. Больная почувствовала на своей щеке тёплые слёзы дочери. Это передалось моментально, словно вирус. Она тоже заплакала, подмешивая в этот эмоциональный коктейль свои старческие слёзы.

– Ну ты что? Успокойся, – всхлипывая, успокаивала свою обретённую дочь пенсионерка. – Ты должна меня презирать и ненавидеть.

Царькова растерялась, не зная, что ей делать дальше. Руки зависли над волосами дочери, словно боялись причинить ей боль своим неловким движением.

– Как ты так можешь, мама, ну как тебе не стыдно? – Улыбка Марии уже начинала пробиваться на её лице, словно солнечный лучик из-за дождливой тучи. – Ты лучше обними меня. Я так мечтала о твоей ласке.

Руки Зинаиды Фёдоровны наконец-то легли на голову Марии и сделали первые, робкие поглаживания волос дочери. Она почувствовала тепло родного человека, своего выросшего ребёнка. Его запах. Это были непередаваемые ощущения. Она такого не испытывала никогда в жизни. Это давало ей жизненные силы, которые словно переливались из этого молодого тела в её немощное и больное.

Ею овладела настолько сильная эйфория, что захотелось тут же встать с постели и закружиться в радостном танце. Впервые за долгие годы она почувствовала себя полностью счастливым человеком. Теперь она знала, что уже не одна на этом свете. На сердце её лилась песня, благодарящая Господа Бога за такое счастье.

«Отче Наш, благодарю тебя, Иисусе Христе, за Твой подарок мне под конец жизни. Как я рада, что Канцибер забрал эту дурацкую подкову. Иначе я не смогла бы сейчас посмотреть в Твои глаза, наполненные любовью и всепрощением. Я благодарю Тебя за это нежданное, истинное счастье, от которого так бездумно отказалась тридцать пять лет назад в Великих Луках».

* * *

Настя приготовила отцу традиционную овсяную кашу, а затем покрошила туда отваренную сосиску. Получилось красиво.

«А если отец выберет только сосиску, а кашу есть не станет?» — подумала девочка, вспомнив, как пёсик поначалу выхватывал языком отдельные сосисочные кружочки.

Дочка решительно перемешала кашу с кусочками сосиски. Теперь получилось не так красиво, зато появилась надежда, что отец вместе с сосиской будет есть и кашу.

Егор чувствовал себя виноватым перед дочерью. Он всё не мог отойти от вчерашней стрельбы, когда чуть не случилась непоправимая трагедия. В голове с самого утра был полной кавардак и хаос мыслей, поэтому когда он сел завтракать, то очистил всю тарелку, даже не поняв, какую тайну хранила в себе овсяная каша. После завтрака он первым делом залез в свой тайник, сооружённый в полу, в самом углу комнаты, под отстающей половицей, и достал из железной коробочки «Монпансье» недостающие в пистолетной обойме патроны. Теперь можно было идти в отделение на работу, не боясь проверок руководством его оружия. Смущало только подавленное состояние дочери. Грусть в её глазах.

«Надо бы чего-нибудь дочке сказать хорошего. Может, спросить про школу, про её успехи? Похвалить её. Пообещать в воскресенье сходить в кино и в её любимое кафе-мороженое. Нет! В воскресенье я дежурю в отделении. Не пойдёт… Тогда, может, спросить её, не хочет ли она, чтобы приехала моя мать? Она, наверное, соскучилась по бабушке… Я совсем перестал с ней разговаривать по душам. Всё некогда. Эти два года мы все меньше и меньше проводим время вместе. Она то у подружек, то одна в комнате за книгами. Никогда не жалуется, лапулечка. А может, просто сказать, что я её люблю? Просто люблю, и больше ничего».

— Тебе сегодня каша удалась, я просто язык проглотил, когда ел, – неожиданно вспомнил отец, что каша была посолена в меру.

– Тебе понравилось? – оживилась дочь. – И пёсику тоже понравилось, он вчера миску дочиста языком вылизал.

Грачёв еле сдержался, чтобы не повысить голос. Он не собирался возвращаться к разговору о хромоногой дворняге, поэтому заторопился на работу. В дверях он вспомнил о вечернем рандеву с Петровной.

– Я сегодня поздно вернусь, ты ложись спать, не жди меня, – скороговоркой проговорил он дочери, чувствуя сильные угрызения совести и прилагая неимоверные усилия для их преодоления.

Он спустился во двор, точнее, сбежал, понимая, что всё делает не так. Не так говорит, не о том думает, не то делает. Уже сидя в своем жигулёнке, он стал анализировать. А собственно почему? Почему он не делает так, как подсказывает ему совесть? Неужели во всём виноват основной инстинкт, побеждающий в нём отцовское чувство? А почему он так ревновал свою сбежавшую жену? Почему он извёл её своей ревностью и подозрениями? Может, он не любит свою дочь? Грачёв понял, что до сих пор не вывел из своей головы старые мысли и подозрения. Вопросы, вопросы, вопросы – как стая ворон, свивших гнёзда на одном дереве и превративших его в своё шумное общежитие. И никаких ответов, никакого просветления в этой серой каркающей массе. Он вспомнил свою вчерашнюю игру с пистолетом и представил Настю, разбуженную выстрелом. Её душераздирающий крик, на который сбежится вся общага.

«Сука, какая я сумасшедшая сука и тварь! Держу дочь словно падчерицу. Растёт без матери и от меня ласки не видит. Мало того что мать её смертельно обидел, так ещё и ей рассудок повредить могу. Нет, без женщины я точно дочь не вытяну. Надо идти Петровне на поклон. С серьёзными намерениями. Делать ей предложение? А как? Я же ещё со Светланой не развёлся! Вот попал в ситуацию! Где выход? Господи, Боже мой, помоги! Не за себя прошу. Ради дочки!»

В отделении сразу по приезде капитана «обрадовали» новым «глухарём», произошедшим на его территории.

Некие мошенники, оформив у пожилого и одинокого ветерана войны доверенность на квартиру, продали её ни о чём не подозревающим покупателям. Обман выглядел классически. Ветерану предложили пожизненный уход с содержанием взамен его жилья. Старик доверился благотворительной организации и оформил доверенность якобы на оплату коммунальных услуг, проведение ремонта и других услуг от имени собственника жилья со сторонними организациями. На самом деле он подписал доверенность с правом продажи квартиры, которая быстро нашла себе новых хозяев.

Всё это обнаружилось, когда покупатели стали въезжать и столкнулись нос к носу с ветераном войны, который был, что называется, ни сном ни духом… Покупатели пошли в суд, а обманутый старик, оборонявший Москву и бравший Берлин, стал участником новой войны. На этот раз за свою квартиру, и эту войну, судя по всему, выиграть у него шансов не было.

Дед сидел в дежурной части, уставившись на доску «Их разыскивает милиция!», словно надеялся найти среди фотографий и фотороботов своих обидчиков. Его колючие глаза-буравчики из-под кустистых бровей всматривались немигающим взглядом в лица преступников, словно ловя их в снайперский прицел. Но тщетно: людей, укравших у доверчивого старика жилплощадь, среди них не было и быть не могло. Когда оперативник привёл потерпевшего в свой кабинет и подробно его опросил, выяснилось, что, кроме молодого человека, на которого ветеран выписал доверенность, была ещё и молодая женщина. Именно она по его договору с преступниками должна была ухаживать за участником войны.

Капитан знал, что паспорт, на который выписана доверенность, поддельный. Мошенники просто вклеили в чужой паспорт свою фотографию и спокойно провернули сделку. Кроме того, судя по фотографии в поддельном паспорте, у преступника были наклеенная борода и усы. При такой ситуации не только разыскать, но и опознать преступника было бы невозможно, даже если его удалось бы предъявить обманутому ветерану на опознании.

Понимая это, Грачёв стал подробно составлять фоторобот молодой женщины – сообщницы квартирных мошенников. Опытный опер понимал, что она – слабое звено преступной схемы. Наверняка местная жительница, возможно, даже из этого района. Дед, на счастье оперативнику, обладал хорошей образной памятью. Он придирчиво перебирал варианты глаз, бровей, овал лица, накладывал один слой прозрачной пленки с элементами портрета на другой, неуклонно приближаясь к искомой внешности. Не удавалось найти только похожие глаза.

– Красивая женщина была, – вспоминал внешность сообщницы мошенников ветеран. – Здесь таких глаз не найти, но вот если эти…

Он сделал ещё одну попытку заменить глаза фоторобота, чтобы наконец добиться оптимального сходства портрета. Грачёв наложил очередную пару глаз и обомлел. Составленный фоторобот как две капли воды был похож на его пропавшую жену.

– Вот, совсем другое дело! – довольно крякнул ветеран войны. – Она! Вылитая. Ух, шельма. Был бы я помоложе, уж я бы ей юбку задрал, мерзавке.

«Может, это та молодая проститутка? Да нет, она по возрасту не подходит. Больше десяти лет разницы с преступницей. А вот Светка и по возрасту, и внешне просто копия с мошенницей! Странное сходство. Прям мистика какая-то».

Ветеран ушёл держать оборону квартиры от новых собственников, а Егора вызвал начальник отделения. Подполковнику Козлову доложили о его вчерашней стрельбе у гаражей, и он был вне себя от ярости.

– Ты чего по собакам палишь? Ты что, в отстреле бездомных животных работаешь? – Начальник отделения полиции был настроен очень сурово и решительно.

Так бывало всегда, когда Алексей Иванович не смотрел в глаза своему подчинённому и распекал его за какой-либо проступок. В отделении уже знали: если смотрит в глаза, то отчитывает для проформы, если нет – выговор обеспечен. А тут он ещё крутил в руках зажигалку. Значит, не просто сильно нервничал. Подполковник не так давно с огромным трудом бросил курить и, когда не справлялся с нервами, всегда хватался за подаренную ему на сорокалетие большую настольную зажигалку.

Отчаянно крутя колёсиком, словно раз за разом прикуривая вожделенную сигарету, он ещё больше распалялся, злясь на себя за проявление минутной слабости. Соответственно, виновному в доведении начальника до такого состояния приходилось ожидать для себя самые неприятные последствия. А уж если начальник вновь закурил бы, то виновнику, несмотря на стаж работы и должность, точно пришлось бы увольняться.

– Простите, товарищ подполковник, нервы подвели, – честно, как на духу, признался оперуполномоченный.

– И что мне теперь предложишь делать? – развёл руками начальник. – В институт Сербского тебе направление выписать? Или Ганнушкина? Пусть дадут заключение, что можно тебе оружие доверять. А то ведь ты человека убьёшь, а отвечать и мне вместе с тобой придётся!

– Этого больше не повторится, – заверил начальника капитан.

– Да что ты? – сделал удивлённое лицо подполковник. – Хочешь сказать, что это было первый и последний раз?

– Так точно, – подтвердил Грачёв.

– Тогда скажи, а что за стрельба была у семейного общежития в тот же день вечером? Туда наш наряд вызывали, только никого там уже не обнаружили. Ты ведь уже дома был?

– Да, я был дома. У меня же дочь без матери растёт… – собирался с мыслями оперативник, не зная, что ответить.

– Ну и… – поторопил его Алексей Иванович в ожидании ответа на свой вопрос.

– Да, это я, – признался, опустив голову, капитан. – На улице увидел ту же собаку рядом с дочерью, испугался, что она её покусает.

– Убил? – играя желваками и не смотря в лицо подчинённому оперативнику, чиркнул колёсиком зажигалки подполковник.

– Чего? – растерялся сотрудник.

– Застрелил псину, в конце-то концов? – повысил голос начальник отделения, учащая добывание огня.

– Нет, убежала, – понуро пробормотал капитан, вглядываясь в лицо начальника и пытаясь предугадать его дальнейшую реакцию.

– Вот это-то и хуже всего, – словно сам себе произнёс начальник.

– Не понял… – Капитан полиции не знал, как реагировать на его слова.

– Сдай мне оружие, – неожиданно приказал командир.

– Алексей Иванович, товарищ подполковник… – просительно затянул Грачёв, – да как же я без работы?

– А ты на что рассчитывал? – взорвался подполковник. – Что я позволю своему чокнутому сотруднику бегать по городу и стрелять по собакам?

Начальник торопливо выхватил из рук подчинённого табельное оружие, которое тот, словно в замедленной съёмке, не торопясь доставал из кобуры.

– Грачёв, сейчас стоит вопрос о твоём психическом состоянии и твоей дальнейшей работе в органах, – решительно тряхнул головой начальник. – Я не хочу больше сидеть на мине с замедленным действием и ждать, когда она разнесёт мою задницу в клочья. Я и так терплю тебя с твоей плохой раскрываемостью преступлений, выпивкой на рабочем месте…

«Кто настучал? Наверное, Власов, сука, заложил меня. Предатель! Недаром фамилию такую носит».

— …Мало того что у тебя на территории квартирные мошенники уже пятое преступление совершают, так еще до стрельбы дело дошло! Два года тебя терплю. С того момента как у тебя произошла семейная трагедия. Понимал, что отец-одиночка. Хотел, чтобы ты до пенсионного срока дотянул. А теперь вижу, что каждый день может случиться непоправимое. Поэтому пиши заявление по состоянию здоровья.

– Мне всего год остался до выслуги, – напомнил Грачёв.

Начальник чиркнул кремнем, зажигая пламя зажигалки.

– А что до банды мошенников, так я уже напал на след… – не моргнув глазом соврал оперативник.

Начальник моментально оторвался от зажигалки, внимательно посмотрев в глаза сотруднику.

– Ну да, – подтвердил Грачёв, сам себя пытаясь убедить в сказанном. – Там у них слабое звено. Женщина. Соцработник из благотворительной организации. Осталось считаное время до установления её личности. И я сразу потяну эту верёвочку, размотав весь преступный клубок.

– Ладно, я подумаю несколько дней. – Начальник махнул рукой, указывая Грачёву на дверь. – Попробуй. Раскроешь квартирные мошенничества – дам доработать год. Оружие оставлю при дежурке.

Капитан Грачёв вернулся в свой кабинет в удручённом настроении. С одной стороны, он был доволен, что его ещё не уволили, с другой стороны, понимал, что всё равно ему не избежать повторного «повешения». Ведь то, что он наврал про ниточку в уголовном деле, подполковник поймёт очень скоро. По сути, его положение не многим отличалось от сорвавшегося с верёвки висельника. Тот также испытывает радость от того, что остался жив, и горестное отчаяние от сознания, что ему предстоит ещё раз засунуть голову в петлю.

Придя к себе, он застал на рабочем месте своего «сожителя» по кабинету Власова и, несмотря на его предупреждающие жесты, со всей силы, до хруста в суставах, пожал ему руку.

– Идиот, ты мне руку сломал! – взвыл молодой коллега.

Он выскочил из кабинета и побежал в умывальник, где подставил кисть под струю холодной воды.

«Не поможет, гнида. Теперь ты долго не сможешь рапорта строчить, уж я постарался», – с удовлетворением отметил мозг Грачёва.

Он посмотрел на составленный фоторобот преступницы и ещё раз подивился разительной схожести с пропавшей женой.

* * *

Нотариус пренебрежительно смотрел на пожилую женщину, которая долго и тщательно отсчитывала денежную сумму в уплату за его выезд на дом, где предполагалось оформление дарственной на квартиру. Женщина пересчитала два раза и собралась пересчитывать третий, когда он не выдержал.

– Я уже вместе с вами пересчитал, – нетерпеливо протянул он руку, – давайте деньги, сколько можно, меня другие клиенты в очереди ожидают.

– Деньги любят счёт, – проворчала Митрофановна. – Мне ваш выезд в половину моей пенсии встаёт. Как же не пересчитать?

Выйдя из кабинета, пенсионерка выдохнула с облегчением. В оплату выезда нотариуса ушли все деньги, вырученные ею в антикварном магазине за проданный накануне мельхиоровый подсвечник.

«Теперь осталось получить от Зинаиды дарственную на квартиру, а там можно уже и прикидывать, как лучше жизнь сыну устроить. Поначалу я бы к Фёдоровне переехала, а Андрюшка один бы остался. Глядишь, и женщину какую приведёт. Барыне год-другой, и в могилу! Если у сына детишки пойдут, то он в двухкомнатную с женой и внучатами переберётся, а я в свою обратно. Опять таки рядом буду. Всегда при внуках».

Пребывая в приятных мечтаниях, она невольно замедлила шаг и присела на скамейку. Ей хотелось продлить себе удовольствие и подольше насладиться пусть пока иллюзорной картиной своей будущей жизни, но уже имевшей под собой достаточно подготовленную материальную почву.

«Интересно, а сколько Андрюшка мне внучков подарит? Хотелось бы двоих. Мальчика и девочку. Может, в честь моего отца, а своего деда сына назовёт? Митрофаном! Нужняк Митрофан Андреевич! А чего, красивое имя. Сейчас модно возвращаться к старым именам… Ой, чего это я расселась. У меня же барыня некормленая. Надо ее супчиком покормить. Теперь мне с неё пылинки сдувать надо, чтобы к приходу нотариуса она ещё, чего доброго, не передумала бы. Да и потом не обижу, но сейчас особенно задобрить её надо».

Митрофановна торопливо поднялась со скамейки и целеустремлённо направилась к своей подопечной. По дороге она почувствовала какую-то необъяснимую тревогу и поэтому, проходя мимо церкви, решила подать милостыню.

«Надо сделать доброе дело, порадовать Бога. Глядишь, и мне благодать и удача небесная в ответ придут».

Дарья Митрофановна не любила подавать милостыню. Она считала, что люди должны работать, а не протягивать руки за подаянием. Исключение она делала только больным и инвалидам, лишённым физических возможностей трудиться. Вот и на этот раз она стала высматривать кого-нибудь без руки или ноги. Однако у входа на территорию храма сидели два мужика трудоспособного возраста и две пожилые цыганки. По внешнему виду мужчин можно было сделать однозначный вывод, что вся их счастливая жизнь давно утонула на дне бутылки и сейчас, добрав ещё пару пригоршней мелочи, они сорвутся к ближайшему винно-водочному магазину. Цыганки – те и вовсе профессиональные нищие-попрошайки не заслуживали от Митрофановны даже доброго взгляда.

«Вот вороны, на всё пойдут, лишь бы не работать! И обмануть могут под гипнозом, и обворовать, и наркотой притравят. Ничем не брезгуют. А эти, видишь, пришли милостыню просить! А под пуховыми платками наверняка прячут серьги да цепи золотые. А если и в рот цыганский глянуть, так и вовсе – золотом обставлен, словно Царские врата в церкви».

Так и не подав милостыни, Дарья Митрофановна проследовала до дома и, только уже подойдя к подъезду, подумала, что надо было пожертвовать немного денег на нужды самой церкви. Сделав себе зарубку в памяти, она, уже с улучшенным настроением, поднялась в квартиру Царьковой, открыла дверь и вдруг увидела, что в доме посторонний. Женское пальто на вешалке и чужая обувь! Первый неопровергаемый признак. Доносящийся из комнаты больной еле улавливаемый незнакомый голос – второй. Сразу всё стало по своим местам: и непонятная тревога на душе, и суета у церкви.

Митрофановна осторожно выглянула из коридора и увидела лежащую на кровати у Царьковой молодую женщину. Не полностью, конечно. Привалилась бочком, словно близкий человек, пришедший навестить больную родственницу. Митрофановна опешила от такой наглости и даже замерла на какое-то время, приходя в себя и обдумывая свои дальнейшие действия.

– Это ещё что? Это чего ты, девка, на кровать к больной завалилась? – Не найдя ничего иного, как показать, кто в доме хозяин, Митрофановна прямо из коридора рванулась в бой.

Нарушительница порядка моментально вскочила на ноги, растерянно моргая глазами на невесть откуда взявшуюся Нужняк. Было видно, что она смутилась и теперь стояла не шевелясь, словно гипсовая скульптура, покрывшаяся стыдливым румянцем.

– Митрофановна, не шуми, дочку я свою нашла. Точнее, она меня, – вступилась за Марию Зинаида Фёдоровна.

– Ну, я ещё вчера неладное заподозрила. – Прислужница отмахнулась от её слов, словно от никчёмного насекомого. – Я же тебе говорила, что сейчас к старикам одиноким кто угодно подрулит, лишь бы квартирку оттяпать. Вот у тебя теперь и дочка появилась. Скоро и сынок следом появится.

«Не поверила! Ещё бы. Она ведь только о моей квартире думает. Больше ни о чём… Вот беспардонная баба. Взяла и оскорбила мою дочь. Что мне делать, может, наорать на неё или и вовсе выгнать? А может, поймёт? Ведь тоже мать как-никак».

— Ну зачем же вы так? Вы же меня совсем не знаете, – тихим голосом напомнила о своём присутствии патронажная сестра.

«Как же не знаю! Да я тебя, аферистку, знаю как облупленную. Приезжая из Украины или Молдавии, пытающаяся всеми правдами и неправдами заполучить квартиру. И дочкой, и внучкой, и чёртом лысым прикинешься, лишь бы своего достигнуть. С кем, интересно, ты в паре? Или вас и вовсе банда? Как же теперь эту старую дуру убедить в том, что ты обманщица? Вон взгляд у неё какой, словно наркотиков нанюхалась!»

– Вот ты, гражданочка, паспорт для начала предъяви, – начала с выяснения личности бывшая дворничиха. – Сейчас и узнаем, кто ты и откуда, такая красивая, приехала к нам.

– Нет у меня с собою паспорта, – пожала плечами молодая женщина, с извинением во взгляде посмотрев на Зинаиду Фёдоровну. – Я же не ожидала такой проверки документов.

– А! – повернулась с чувством победительницы к Царьковой её работница. – Что и следовало доказать!

– Прекрати немедленно мою дочурку оскорблять! – решительно произнесла олимпийская чемпионка. – А то попрошу тебя выйти из моей квартиры.

– Ты голос-то особо не подымай на меня, – показала свой характер Митрофановна, не желая сдавать свои позиции. – Она сейчас дочка, а завтра её след простыл. А кто за тобой судно таскать будет, если не я?

– А вы не переживайте, – неожиданно твёрдо и уверенно произнесла Мария. – Я за своей мамой сама ухаживать буду.

«Вот так, значит. Кинули меня, старую бабку, в очередной раз. Сначала Павлов на деноминации обманул, всех сбережений лишил. А я на сберкнижке тысячу девятьсот три рубля накопила. Затем в МММ Мавродий кинул. Потом дефолт 1998 года. Теперь и ты, барыня моя. А ещё интеллигентка, олимпийка, едрить твою через коромысло… Восемь тысяч этому жлобу-нотариусу отвалила. Ая-яй!»

Митрофановна вышла на середину комнаты и, повернувшись к Царьковой, поклонилась ей в пояс.

– Спасибо тебе, Зинаида Фёдоровна, отблагодарила ты меня за все мои труды. Обманула меня, старуху. Кинула на квартиру! А я, доверчивая дура, два года на тебя бесплатно горбачусь!

– Да не переживайте так за квартиру, – попыталась успокоить пожилую женщину Мария. – Не нужна она мне вовсе. Я в жилье не нуждаюсь.

Однако Митрофановна, казалось, не слышала её слов. Её мысли сейчас крутились подобно белке в колесе в поисках выхода.

– Пой, девочка, пой, только меня не проведёшь, лиса! Я сейчас в милицию сбегаю, а уж они с тобой быстро разберутся!

– Я тебе запрещаю! Не смей! – испугавшись потерять только что обретённую дочь, Царькова сразу перешла на крик.

– Да она даже документов не имеет! – опешила от её реакции Нужняк. – Ты даже не знаешь её имя и фамилию. Может, у неё и мать, и отец имеются.

– Я никогда не вру, – опустилась к кровати Мария, адресуя свои слова матери. – Зовут меня Мария Александровна. Отчество всем отказникам давали по имени врача, дежурившего в роддоме на тот момент. А фамилия у меня настоящая – Лошадкина. Так моя мама была записана.

– А! А я что говорила. Лошадкина ее мать, – обрадовалась Митрофановна. – Никакая она не твоя дочь. Ты же Царькова!

– Лошадкина! – Царькова откинулась на кровати с блаженным видом на лице. Митрофановна озабоченно подошла к её кровати, внимательно всматриваясь в выражение её лица.

– Ну что, вызывать милицию или отпустим мошенницу на все четыре стороны? – осторожно поинтересовалась дворничиха.

– Дочка ты моя родная! Не слушай эту полоумную старуху. Она совсем из ума выжила. – Олимпийская чемпионка протянула свои руки навстречу Марии, приглашая её к себе в объятия.

– Кого не слушай? Кто это тут еще полоумный? – не сдержала своего возмущения Нужняк.

– Не шуми, Дарья. Я не под своей фамилией ложилась в роддом. Не хотела огласки и скандала. Вот муж меня под Лошадкиной и записал. Теперь ты понимаешь, что она моя дочь?

Царькова обняла счастливую Марию, которая, к огромному неудовольствию Митрофановны, поспешила прильнуть к груди своей матери.

«Теперь я понимаю только одно – что тут целая банда работает. Все о Царьковой разнюхали… Ну да ладно, милуйтесь, дочки-матери. А я тут недалёко сбегаю. В отделение полиции, прямиком. Уж они-то разберутся, кто здесь кто. А если воровка уже умотает, пока я бегать буду? Надо бы её как-нибудь задержать. И сын, как всегда, где-то шатается, нет чтобы матери помочь!»

— Ладно, бабы, надо всё спокойно за чайком обсудить. – Хитрая пенсионерка притворилась, что готова пойти на мировую. – Я в булочную сбегаю, тортик или какие конфетки принесу. Вы уж меня дождитесь.

– Можешь на этот счёт не волноваться, – заверила свою работницу Зинаида Фёдоровна, утопая в объятиях дочери. – Теперь мы уже никогда не расстанемся. Правда, Машенька?

– Конечно, моя родная, – погладила Мария седую голову своей матери.

Дарья Митрофановна добежала до отделения полиции в считанные минуты. Так быстро она не передвигалась, наверное, с тех давних времён, когда, будучи комсомолкой, сдавала нормы ГТО. Вся мокрая от пота и растрёпанная, словно за ней гналась банда преступников, она ввалилась в здание полиции, чем переполошила стоящего у входа автоматчика. Затем она долго стояла перед дежурным, не в состоянии отдышаться и ответить на его вопросы. Наконец он понял, что она пришла заявить на совершаемое преступление, и направил её в кабинет к нужному оперативнику.

В кабинете сидели два сотрудника полиции, один из которых, более молодой, что-то неумело печатал левой рукой на компьютере. Второй, постарше, узнав, что её направили из дежурки, предложил присесть к его столу.

«Лет сорок, виски с сединой. Сразу видно, что опытный сыскарь. Такой сразу выведет эту жучку на чистую воду», – с удовлетворением отметила Митрофановна. Она была довольна, что не села к этому молодому «однорукому» неумехе.

Пожилая женщина начала торопливо и сбивчиво рассказывать полицейскому о происходящем в их квартире преступлении. Всё по порядку, начиная с того момента, когда она впервые услышала от олимпийской чемпионки о пришедшей к ней домой патронажной сестре из благотворительной организации.

– Как называется благотворительная организация? – моментально отреагировал Грачёв, видя прямую связь с мошенничеством против ветерана войны.

– А фиг её знает, мне ни к чему было запоминать, – пожала плечами пожилая заявительница, продолжая свой рассказ. – А теперь и вовсе оказалось, что она её дочка. Я сегодня пришла к Царьковой, а та, медсестра которая, на её кровати развалилась. Дескать, к маме под бочок легла. А та, дура старая, совсем выжила из ума. Поверила этой воровке и квартиру ей отписать теперь может. Стоит только той обманщице захотеть. А я между тем по устному договору и на полном доверии более двух лет за олимпийской чемпионкой хожу. Убираю, есть готовлю. Был момент – и подгузники меняла. Да и сейчас нет-нет да и подпустит немного… И всё бесплатно, то есть за квартиру. Как обещала ей уход до самой смерти.

Егор слушал и не слушал эту простую и не на шутку встревоженную женщину. Сосредоточить своё внимание на словах потерпевшей мешала охватившая его радость. Наконец-то удача плыла ему прямо в руки, и он теперь сможет, как и обещал начальнику, раскрыть квартирные мошенничества, которые наверняка проворачивала одна и та же банда.

– Так вот же она! Мошенница! – неожиданно вскрикнула Митрофановна, тыча пальцем на составленный недавно фоторобот, который оперативник положил под стекло своего стола.

– Похожа? Очень? – уточнил оперативник, радуясь, что так вовремя составил портрет предполагаемой преступницы.

– Вылитая! – уверенно подтвердила заявительница. – Вот эта преступная физия сейчас лежит с беспомощной старухой. Между прочим, олимпийской чемпионкой. Кто знает, что она с Царьковой сотворит.

– Повезло тебе, Грачёв, – подал голос Власов. – Может, и меня возьмёшь на задержание? Мне бы тоже денежная премия сейчас не помешала. Теперь на одни только мази сколько денег уйдёт.

Для пущей убедительности коллега вытянул вперёд свою руку, напоминая капитану о нанесённой ему травме.

– А что, за преступников деньги положены? – моментально подхватила Митрофановна. – А я и не знала. Вот и замечательно, меня тоже за помощь милиции не забудьте премировать.

– Хватит делить шкуру неубитого зверя, – вставая со стула, напомнил народную мудрость Грачёв.

Поправив пустую пистолетную кобуру, он вспомнил, что лишён начальником своего табельного оружия, но это обстоятельство никак не могло повлиять на его планы по задержанию преступницы.

«Всё же женщину задержать не так опасно. Зачем мне оружие? Она и сопротивления мне никакого не сможет оказать».

* * *

Сын Митрофановны был разбужен пинком полицейского. Ошалело вращая глазами по интерьеру обезьянника, он никак не мог вспомнить, как здесь оказался. Последнее, что он помнил, это как, преодолевая «землетрясение», упорно шёл к Моне Лизе, чтобы в очередной раз попытаться разгадать её загадочную улыбку. Потом в памяти мелькнула сама улыбка, рассыпанная у прилавка металлическая сдача, скамейка… и темнота.

Краем своего сознания перед самой темнотой он ещё помнил, что разгадал секрет её улыбки, и, помнится, даже смеялся над этим курьёзом, но пинок мента, видимо, выбил из его головы остаток памяти вчерашнего дня окончательно и бесповоротно. Не беда! Пробелы в памяти ему быстро восстановили в дежурной части. Недостающие пазлы быстро нарисовали полную картину распития спиртного в общественном месте и скотское, оскорбляющее человеческое достоинство состояние задержанного Нужняка А.С. Расписавшись в административном протоколе, он получил свой ремень и шнурки и вышел из дежурной части.

Небо встретило его ясной погодой и приветливым солнечным светом. Он посмотрел на солнце, в носу защекотало, и он с удовольствием чихнул, выгоняя из своего организма последний негатив от пребывания в отделении. Однако полностью расслабиться и насладиться полученной свободой ему не удалось, поскольку его глаза увидели вдалеке знакомый женский силуэт, который по мере приближения к отделению полиции обрастал все более пугающими деталями. Андрей присмотрелся и почувствовал, как внутри ослабленного организма всё обрывается и сжимается от страха. Это была его мать! Она мчалась на всех парах прямиком ему навстречу!

«Видимо, узнала, что я задержан милицией, и бежит выручать. Опять по голове получу», – обречённо констатировал его мозг, которому предстояло в очередной раз познакомиться с тяжёлой оплеухой Митрофановны. Чтобы оттянуть эти неприятные минуты, он спрятался за припаркованный милицейский уазик и подождал, пока его мать не войдёт в здание полиции.

Как только дверь в отделение закрылась, он со всех ног припустился бежать прочь, подальше от эпицентра своих неприятностей, и остановился у своего дома, раздумывая, куда ему идти. Оставаться один на один с озверевшей матерью, которая вернётся из отделения с квитанцией о штрафе, он не собирался, поэтому направился в квартиру Царьковой, надеясь незамеченным забраться под её старую пружинную кровать и, спрятавшись от всех проблем, переждать там агрессию матери и начавшееся похмелье. Для этого он достал из-под коврика перед дверью в квартиру припрятанный им запасной ключ и попытался трясущимися руками тихонько открыть дверь.

Ключ долго не хотел попадать в личинку замка, издавая противные металлические звуки. Несколькими этажами сверху кто-то вышел на лестничную площадку и, не вызывая лифт, стал спускаться по лестнице.

Андрей сделала паузу, восстановил дыхание и, словно биатлонист перед стрельбой по мишеням, снова попытался справиться с этой задачей. На этот раз все прошло на удивление гладко, молодой мужчина быстро ввалился внутрь и поспешил захлопнуть за собой дверь, чтобы его не заметил спускающийся сосед. Впопыхах он не рассчитал свои силы, и железная дверь громыхнула на весь подъезд оглушительным звуком. На шум из комнаты выскочила молодая красивая женщина, умоляюще прикладывая палец к губам.

– Тише, ради всего святого. Мама только заснула.

– Чья мама? – автоматически поинтересовался Андрей, видя незнакомого человека. – А ты вообще кто такая?

– Я дочь Зинаиды Фёдоровны Царьковой, – спокойно и с достоинством представилась женщина. – Меня зовут Мария.

– Андрей. – Губы мужчины, непроизвольно, сами по себе разъехались в разные стороны, образовывая улыбку.

Её внешность как-то сразу вызвала у мужчины глубокую симпатию. Даже больше, чем симпатию. Он был ошарашен появлением такой красивой женщины на привычной для него жизненной территории. В этом знакомстве был привкус чего-то домашнего. Словно салонное знакомство в дореволюционной России.

«Ничего себе красотка. Прямо как та героиня тургеневского романа, с книжной иллюстрации. Только волосы уложить по-другому».

Он вспомнил роман русского классика, которым зачитывался в десятом классе. Художник-иллюстратор изобразил красивую белокожую барышню, читающую книжку в беседке у пруда. Этот портрет пленил впечатлительного юношу, и он долго не сдавал прочитанную книжку, каждый раз любуясь избранным для себя женским идеалом. Андрей не расстался с ним и после настойчивого требования библиотекарши сдать книгу обратно. Десятиклассник вырвал страницу из школьной книги и еще долго хранил её у себя в вещах, медленно и постепенно утрачивая со временем эту привязанность. И вот он вдруг увидел перед собой ожившую тургеневскую барышню. Несомненно взрослее изображенной на иллюстрации, словно прожившей вместе с ним этот период жизни для того, чтобы сойти со страниц романа сейчас.

«Неужели это может быть настоящей правдой, что у Царьковой такая замечательная дочка?»

— Ничего себе! – вырвались наружу эмоции у забывшего про головную боль мужчины. – А Митрофановна знает? Ну, что ты объявилась как дочь?

– Дарья Митрофановна – да! Она пошла в булочную за сладким к чаю, да только что-то пропала. Может, случилось что?

– Да нет, что с ней будет. Объявится… – вспомнил про встречу у отделения своей матери Андрей. – Вот, значит, какая Царькова-младшая.

– Я не Царькова, я Лошадкина, – поправила его Мария.

– Ло-шад-ки-на! – нараспев повторил её фамилию мужчина, всё продолжая без церемоний разглядывать молодую женщину и любоваться пленившей его её внешностью.

«Ну вот, брат, и попалась тебе твоя судьба! Это твоя женщина. Та, о которой ты постоянно думал в юности, помнил, когда стал взрослым, и иногда, когда бывал трезвый, вспоминал и в последние времена. Смотри не упусти свой шанс. И не дрейфь, ты же завидный жених! Царькова передаст квартиру матери… Или теперь не передаст? Да и ладно, главное – это возможность стать счастливым. Забыть про Мону Лизу с её таинственной улыбкой. Ведь она такая красавица! Грациозная поступь, французские колени и лодыжки. Словно породистая кобылка арабских кровей. И фамилия под стать – Лошадкина. Подожди! Стоп. А если она замужем? Ведь где-то должен рядом пастись этот… её конь законный… в смысле муж её – Лошадкин».

От таких мыслей настроение мужчины моментально скатилось вниз со скоростью снежной лавины. Захотелось выпить. Нет, не выпить. Захотелось просто нажраться вусмерть. Они прошли на кухню. Андрей задержался в коридоре и вытащил спрятанную в ящик для обуви заначку. Четвертинку водки.

Оставалось задать формальный вопрос и моментально принять испытанное «лекарство» от надвигающейся депрессии.

– Мария, а где мужа своего оставила? Лошадкина?

– Я не замужем, – улыбнулась женщина.

С момента окончания этих слов, как только прозвучал последний звук «м», для Андрея начались именины сердца. Словно он успел умереть от алкогольной интоксикации и вернуться обратно, пережив клиническую смерть. Эти «я не замужем» сработали словно дефибрилляторы, придав необходимый жизненный импульс, так не хватающий мужчине для начала активных действий.

– Машунь, надо бы выпить за наше знакомство, – пошел по самому простому и доступному пути сын Митрофановны.

Он моментально открутил пробочку с так удачно пригодившейся чекушки.

– Извини, но я не пью, – спокойно и уверенно произнесла женщина.

По её тону было видно, что это сказано не из женского кокетства, а как данность.

– Что, совсем? – удивился Нужняк. – А с виду вроде такая здоровенькая. Может, чем больна?

– Да не больная я, просто не пью вовсе, – улыбнулась Мария. – Не встречал разве таких женщин?

– Да ладно, не хочешь – не говори. – Андрей на самом деле таких никогда не встречал, но решил не выдавать Марии свой круг общения. – По мне главное, чтобы не было никаких венерологических недоразумений. Нельзя с этого начинать отношения. Ну а трезвость – это ничего, как говорил один умный человек, – трезвость лечится временем.

Договорив, он плеснул содержимое чекушки в стакан и, не делая паузы, тут же употребил спиртное по назначению.

– Смешной ты, – засмеялась женщина.

«Чего это я гимн пьянству пою? Так ещё её от себя отпугну. Подумает, что я алкоголик какой».

– Нет, ты не думай, что я бухарик, у меня горе, Мария. – Четвертинка с водкой зависла в воздухе как дополнительное подтверждение его силы воли. – Отец мой родимый совсем недавно умер.

– Ой, как же так? – изменилась в лице женщина. – Царство ему небесное. Прими, Господи, душу раба Своего грешного.

Она повернулась к выходу из комнаты, к наддверной иконе Иисуса Христа, и стала читать какую-то молитву.

– Ты обо мне по матери не суди, она человек тёмный прижимистый, ну чисто Кабаниха из этой драмы… Ну как его, писателя… ну, который «Как закалялась сталь» написал. Островский, во! – Андрей, пока Мария читала поминальную молитву, стал приоткрывать завесу над своей родословной. – Зато у меня отец был очень добрым и умным. А я в папу пошёл!

– А кто он у тебя по профессии был? – закончив молиться, поинтересовалась женщина.

– Учёным он был. – Водка помогла мужчине соврать не моргнув глазом. – Животных любил, птиц даже ещё больше. Он редкие породы разводил, голубей там разных. Он этим, мичуринцем, нет, орнитологом был! Учёный человек, одним словом, папка был.

– А отчего умер? Болел перед смертью или сердце подвело? – продолжала допытываться молодая женщина, проникшаяся сыновним горем.

– Сердце у него больное было. – Выпитая водка разбудила фантазию мужчины. – А тут ему академик один Сука… Сукалин по фамилии… мг… сказал, что его голубятню… то есть лабораторию закрывают. Отец пошел в лабораторию к своим птицам любимым и прям там на месте и помер. Задохнулся от гнева. Асфиксия, как потом сказал участковый… это по-научному значит так…

– Надо же, какой человек, – зашмыгала носом Лошадкина.

Андрея уже сильно развезло на «старые дрожжи», поэтому он неуверенной походкой сделал несколько шагов к женщине, протягивая свой сомнительной чистоты носовой платок.

– Ну вот, уже и глаза на мокром месте. – Нужняк стал покровительственным тоном успокаивать понравившуюся ему молодую женщину, решив предупредить о грозящей ей опасности. – Жалко мне тебя. Уж не знаю, дочь ты или артистка криминальных жанров, но глянулась ты мне. Мать-то моя не в булочную пошла, а в милицию, видел, как она в отделение заходила. Так что скоро принесет она вам чего-то другого вместо пряников. Не отдаст она никому эту квартиру, уже скоро и нотариус, вызванный матерью, придёт. Пора будить старуху.

Мария, видя, как его развезло, смотрела на него с жалостью, как на человека, плохо понимающего, о чём говорит. Однако в подтверждение сказанного в квартире раздался звонок в дверь.

– А я о чём говорил?! – встрепенулся сын Митрофановны. – Пойду открою дверь.

– Кто там, дочка? – раздался голос разбуженной Зинаиды Фёдоровны.

– Не знаю, Андрей пошёл открывать, – пожала плечами молодая женщина – Говорил, что это, может, нотариус пришёл.

Царькова встревоженно привстала на локте, внимательно всматриваясь в появляющихся людей. Она уже слышала голоса Митрофановны и Андрея. Но был кто-то ещё, к которому они обращались, разрешая не церемониться с обувью и проходить как есть. В комнату вошли Нужняки и незнакомец средних лет, с резко очерченными мужскими чертами лица, с налётом первой седины в волосах и хищным взглядом. Митрофановна забежала вперёд незнакомца, театрально обводя комнату рукой.

– Пусть теперь милиция разберётся, кто есть кто, – произнесла как-то безадресно, словно всем и никому.

Однако Царькова сразу поняла, что это было сказано ей. И этот чужой человек – сотрудник полиции, которого привела к ней её работница.

– Ху ис ху, – вторил дворничихе её пьяненький сынок, словно извиняясь за свою мать, «повесив» на лицо маску вселенской скорби.

– Будешь материться – сдам на пятнадцать суток, – замахнулась на сына Митрофановна, явно не нуждаясь в услугах переводчика.

Дарья Митрофановна явно получала моральное удовлетворение за своё недавнее унижение. Она, торжествующе обвела взглядом мать и дочь и отошла в сторону, предоставляя работнику уголовного розыска начинать действовать по своему усмотрению.

– Вот, товарищ капитан, квартирная мошенница, – указала на преступницу Митрофановна, поставив в конце своего выступления обвинительный акцент.

Словно передала с рук на руки.

«Может, и правда денег каких от полиции за помощь в раскрытии преступления получу», – приятной эмоцией мелькнула мысль в голове старой женщины.

– Оперуполномоченный уголовного розыска капитан милиции Грачёв, прошу предъявить документы… – автоматически представился Егор, предъявляя служебное удостоверение подозреваемой мошеннице.

– У меня нет с собой паспорта, – раздался спокойный женский голос.

Она стояла спиной к расшторенному окну, к нему лицом. Яркий солнечный свет слепил ему глаза, и он подслеповато щурился на тёмное пятно её лица, пытаясь увидеть и понять реакцию подозреваемой. Наконец он сделал шаг в сторону, уйдя от встречного света в тень, и… увидел её лицо! Это была его жена Светлана! Мать Насти! Та, которая исчезла два года назад, уйдя, а точнее – убежав от мужа с дочерью и пропав на два долгих года.

Сказать, что это был шок, значит ничего не сказать. Егор испытал полную парализацию сознания и воли. Выключился из происходящего, не понимая, что говорить, о чём. И нужно ли вообще что-то говорить и делать. Он пришёл в себя, почувствовав, что его правая рука с удостоверением уже десятый раз промахивается мимо кармана, пытаясь туда его положить. На её лице не отразилось никакой эмоции. Она была спокойна, словно увидела совершенно незнакомого человека. Ни один мускул на её лице не дрогнул. В глазах лишь немного ожидания и любопытства. Не более.

«Смотрит как на чужого. Словно не узнаёт. Или впрямь не узнает? Нет, такое не сыграть. Она меня не узнаёт. Почему??? Может, болела? Попала в аварию? Да! Скорее всего, а затем потеряла память? За два года могло разное случиться. Или это не она? А просто похожая на неё женщина? Да нет, она – Светка! Светлячок мой! Те же тёмно-русые волосы, синие глаза… Ничуть не изменилась, даже стала ещё краше».

— Ты?! Такого не может быть. Как ты здесь оказалась? – вырвалось у Егора. Ответом ему была растерянная улыбка молодой женщины, сбитой с толку таким обращением.

Она огляделась по сторонам в поисках разъяснений и, не найдя, пристально посмотрела на Грачёва.

– Это вы мне? – переспросила, ощупывая его чужим, холодным взглядом, словно впервые его видя.

«Она сказала, что у неё нет с собой паспорта. Конечно, ведь она, когда убегала, оставила паспорт на подоконнике. Там её фотография. Надо его сюда немедленно принести, иначе всё может выглядеть ужасно глупо. Выяснение отношений перед этими чужими людьми».

— Прошу никуда не уходить, я скоро вернусь. – Егор выскочил и, забыв про лифт, побежал вниз по лестнице.

«Я знал, что увижу её снова. Несмотря ни на что. Мы многое пережили вместе. Переживём и это. Где же она была эти два года? С кем жила?»

Грачёв почувствовал, как внутри поднимается волна ревности. За два прошедших года совершенно забытое чувство. Такой эмоциональной наполненности организма он давно не мог припомнить. Хотелось бежать, говорить, обниматься, любить, драться, ругаться, жалеть, терпеть, ненавидеть… В памяти стали мелькать яркие эпизоды их прошлой жизни.

Они познакомились, когда он был молодым лейтенантом милиции. Обычная встреча на дискотеке, с той только разницей, что он туда пришёл по служебной необходимости. В увеселительном заведении проходил милицейский рейд по наркотикам, и молодой Грачёв осматривал сумочки посетителей…

– Девушка, а ваша сумочка где? – поинтересовался он у очередной красотки, стремящейся поскорее выйти на улицу. – Вам придётся предъявить её для осмотра.

– А у меня нет сумочки, – робко, словно извинялась, пояснила красивая девушка. – Я пришла сюда без неё.

– Там в туалете найдена женская сумочка, набитая героином, – раздался голос коллеги Грачёва, – наверное, она от неё и избавилась. Сними с неё отпечатки, если не сознаётся. Проведём дактилоскопию – и всех делов.

Синие глаза девушки наполнились влагой, и только нижние веки служили временной плотиной, которую в любой момент могли прорвать потоки слез.

– Я правду говорю, – задрожала нижняя губа подозреваемой, – почему вы мне не верите?

– Я вам верю, – растерялся Грачёв, готовый отпустить красавицу, если бы не контролирующий взгляд старшего коллеги. – Но мы должны теперь проверять всех, кто будет без сумки, чтобы установить её хозяйку. Вам нечего волноваться, если она не ваша, на ней не будет ваших отпечатков. Давайте «откатаем» ваши пальчики, и через пять минут вы будете свободны.

– А это не больно – «откатывать» пальцы? – испуганно поинтересовалась у Грачёва девушка.

Её вопрос вызвал смех стоящих рядом милиционеров.

– Не бойтесь, девушка, наш Егор это сделает так, что вы даже не почувствуете, – стал подтрунивать старший оперативник, двусмысленно намекая на нечто большее, нежели просто забор отпечатков.

Это вызвало гогот сотрудников милиции, вгоняя в краску как девушку, так и молодого оперативника. Неким образом они оба, как Света, так и Егор, стали объектами для насмешек, и это послужило их первому сближению. Оставшись наедине со Светланой, молодой оперативник сбивчиво стал объяснять, как будет происходить эта «страшная» процедура, и для наглядности прокатывал валиком пальцы на своей руке, оставляя следы с черной краской. Затем он начал снимать отпечатки с девушки. Забыв про перепачканную руку и, видимо, волнуясь не меньше подопечной, он случайно схватил себя за нос, оставив на его кончике смешную отметину. Светлана постеснялась указать сотруднику милиции на его оплошность, и их очередное появление на глаза коллегам вызвало настоящий фурор. Самой безобидной прозвучала шутка про «плоды» близорукости.

– И куда молодёжь так торопится? – ржал старший оперуполномоченный, заставивший снимать отпечатки. – Ты бы, Егор, прежде чем целовать даме ручку, помыл бы её, что ли.

– Кого? Даму? – подхватывал другой милиционер, вгоняя Светлану в окончательный ступор.

Но здесь Грачёв «проснулся» и грубо заткнул своих коллег. Светлана благодарно и заинтересованно посмотрела на молодого человека, впервые увидев в нем мужчину. Молодой лейтенант вызвался проводить девушку до общежитского городка, и, когда они вышли из клуба, благодарная девушка облизнула свой носовой платок и стёрла с носа оперативника остатки черной краски. Егор не остался в долгу и, когда расставался с девушкой у входа в её общежитие, набрался смелости и поцеловал её в губы.

С этих незатейливых моментов и начались их отношения, которые динамично стали перерастать в серьёзные намерения с обеих сторон. Девушка была детдомовская, жила в общежитии от медицинского училища, в котором училась на медсестру. Родителей у неё не было. Поэтому Егор, у которого мать жила в пригороде в старом деревенском доме, уже на третьем свидании привёз Светлану к ней для знакомства. Маме девушка понравилась, и молодые стали планировать свадьбу.

У Егора к Светлане было трепетное отношение. Самое большое, что он себе мог позволить, был тот «безрассудный» поцелуй при их первой встрече. Светлана избегала до женитьбы интимной близости, а он не настаивал, продолжая считать дни до их свадьбы.

И тут произошло совершенно непредвиденное. За его Светлячком начал ухаживать другой молодой человек. В травматологическое отделение, где девушка проходила практику, положили молодого парня, мастера спорта по вольной борьбе, подающего большие надежды и уже входящего в сборную страны. Небольшая травма сустава, но ему потребовалось хирургическое вмешательство.

Высокорослый, плечистый борец из Дагестана сразу отметил красивую русскую девушку и стал проявлять к ней неподдельный интерес. Весь женский персонал отделения втайне завидовал счастливой детдомовке, которая вытащила такой удачный билетик у судьбы. Но девушка сразу расставила все точки над «i», объяснив упорному молодому человеку, что у неё скоро свадьба. Может, кого-нибудь это и остановило бы, но только не гордого горца, в котором текла не кровь, а красное вино, смешанное с чистейшей водой горных рек. Такая преграда не только не обуздала спортсмена, но, наоборот, только прибавила ему интереса и упорства.

Узнав о неожиданном сопернике, Егор предупредил кавказца. Но несмотря на предупреждение работника милиции, Магомед продолжал дарить девушке цветы, приезжал после тренировки к ней на работу и просиживал у неё на посту, осыпая её многочисленными комплиментами. Он признавался ей в любви на своем дагестанском языке и, как мальчишка, умилялся её непониманию.

В конце концов Светлана привыкла к его присутствию рядом, уже не видя в этом ничего предосудительного. Ей даже начало льстить его ухаживание. Она чувствовала, как поднимается в глазах своего ближайшего окружения, и этот новый статус её вполне устраивал. Ревность жениха была достаточно сдержанная, так как она давала понять Егору, что от своего решения выйти за него замуж она не отказывается…

Их встреча произошла поздно вечером, когда во дворе общежития Грачёв столкнулся с тремя кавказскими парнями, которые входили в свиту олимпийской надежды России. Когда он вышел на улицу, они пригласили его к машине Магомеда, где дагестанец стал требовать у Егора уступить ему Свету и отойти в сторону. Егор только выругался в ответ. Между ними завязалась драка, и Магомед, профессионально обученный единоборец, физически намного превосходящий Грачёва, жестоко избил оперативника, сломав ему челюсть и несколько рёбер. В результате лейтенант с травмами и сотрясением мозга оказался в том же отделении травматологии, где ещё не так давно лежал и сам спортсмен. Даже в той же одиночной палате и на той же кровати.

Узнав о случившемся, испуганная Светлана прибежала к любимому и осталась на ночь у его постели. Тут все и произошло. Девушка словно пыталась загладить свою вину, поскольку явилась причиной полученных Егором травм и физических страданий, стала ластиться к нему, выпрашивая прощение за своё необдуманное поведение. Он не мог держать на неё зла, потому что любил. Она поняла, но первоначальный эмоциональный порыв уже была не в силах остановить. Светлана решила принести себя ему, всю без остатка, как своему избраннику, бившемуся за неё на рыцарском поединке, и этим любовным «обезболивающим» окончательно скрепить их отношения. Егор принял её дар – смесь боли и блаженства. Поломанные рёбра вызывали стон, но мужчина, словно под наркозом, терпел, не в силах отказаться от девичьей ласки. Проиграв, он одержал победу.

Борец, узнав от кого-то из медперсонала о бурной ночи в палате больного, растворился, словно его и не было никогда. Молодые сыграли свадьбу, заселились в комнату в семейном общежитии и стали счастливо жить, создавая своё семейное гнездо и строя планы на будущее. Казалось, ничего уже не может омрачить их сильное, взаимное чувство любви…

* * *

После того как капитан полиции выбежал из квартиры, не объяснив толком причины, в комнате возникла пауза. Каждый думал о своём.

«Вот зараза старая! Притащила ко мне полицию! Сбегала за сладким, называется! О квартире моей печётся, видимо, испугалась, что я передумаю. Иудина дочь! Наверняка обвинила мою Машеньку во всех смертных грехах. Теперь её из-за неё затаскают. Никогда не прощу!»

«Странный милиционер какой-то попался. В кабинете таким толковым показался, а сейчас словно его по башке чем-то огрели. Вместо того чтобы арестовать эту мошенницу, он куда-то сбежал. А кто её охранять здесь будет? Я, что ли? А если сообщники её появятся? Чего я, бабка старая, с ними сделаю? Интересно, а наш участковый врач не связан ли с ней воровским интересом? Может, это та его знакомая, которую он предлагал нам. Он как раз чего-то говорил про благотворительную организацию! Даже название говорил… Запамятовала, чёрт. Ладно, потом вспомню. Наверняка это одна шайка-лейка».

«И чего мать мента притащила? Сами, что ли, не разобрались? А куда, кстати, опер делся, чего-то я не понял? И чего он Лошадкиной там пробубнил?»

Мысли оставшихся в комнате опутывали пространство, переплетались по смыслу, словно дикие ползучие лианы, обвивающие одно большое древо познания в тщетных попытках найти для себя на всё ответы.

– Чего это он тебе говорил? – прервала паузу Царькова, обращаясь к Марии. – А, дочка? Вы что, с ним знакомы?

– Понятия не имею, – недоумевающе покачала головой молодая женщина. – Наверное, спутал с кем-то.

– Как же, спутал, – осекла её Митрофановна. – За подмогой побежал. Видно, ты ещё та криминальная штучка. Андрюшка, встань в дверях. Мы эту «золотую ручку» отсюда не выпустим.

– А ну пошла отсюда, старая ведьма! Ты мне ещё будешь дочь мою стращать! Я здесь хозяйка. А ну вон из моей квартиры! – Не выдержав выдвинутых обвинений против дочери, Зинаида Фёдоровна села на постели, спустив ноги на пол, словно собралась встать и самолично вытолкать Митрофановну взашей.

– Не надо волноваться, мама, – поспешила к ней Мария, волнуясь, что больная может ещё раз упасть на пол.

– И ты, Андрей, иди к себе домой, – не забыла упомянуть и сына предательницы олимпийская чемпионка.

– А я не собирался и не собираюсь её милиции сдавать. – Молодой человек понял, что наступил его звёздный час.

Или сейчас, или никогда уже он не сможет высказать о своей сильной симпатии, возникшей к этой незнакомке.

– Это мать всё, – обвинил Митрофановну сынок. – Мне, Зинаида Фёдоровна, Мария очень даже нравится. Если не сказать больше. Ну всё прям на душу ложится, и лицом приятна, и фигура как у статуи безрукой богини. Ну это не страшно, что с руками. Это же даже лучше. Опять же постирать надо, приготовить чего. Да и фамилия Лошадкина так просто заводит. Я как её увидел, так меня больше пить не тянет. Я так и жениться могу.

Все, раскрыв рот, слушали его неожиданное признание. Больше всего нижняя челюсть от такого монолога отпала у его родной матери, которая, подобно стихийному природному явлению, уже было начала набирать свою разрушительную силу.

– Ты чего это несёшь, полоумный? Она же не дочь её. Она преступница, воровка…

– А мне всё равно, – перебил всегда послушный сын, лишая мать набранного запала.

– А мне не всё равно, – подала голос задетая за живое Зинаида Фёдоровна. – Ты для начала пить брось и на работу устройся. А то ишь, женихаться он готов. Правда, Маша?

– С вами не соскучишься, – спокойно, без тени возмущения произнесла Мария. – Одна в тюрьму отправить хочет, другой жениться…

– Вот именно, там тебе и место, – подала голос Дарья Нужняк, – и нечего моего оболтуса с толку сбивать.

– Спасибо, Андрей, что выделил меня, – не обращая внимания на её реплику, продолжила дочь Царьковой, – но я несвободная. Есть у меня единственный мужчина, отец моей дочери. Я принадлежу ему одному.

– Дочка, так ты же с ним развелась? – вспомнила их беседу Царькова.

– Мама, я так не говорила, – возразила молодая женщина. – Я сказала, что была замужем.

– Была! – продолжала настаивать пенсионерка. – Это в прошедшем времени. Значит, сейчас уже нет. Так?

– Не хочу я сейчас говорить об этом. – Мария нахмурила брови, показывая всем своим видом, что разговор на эту тему исчерпан.

– Ничего-ничего, – по-своему поняла скрытность Марии Митрофановна. – В милиции всё расскажешь. Я вот пойду другого приведу вместо этого полоумного…

Она не мешкая направилась на выход. В дверях задержалась, вспомнив об оставшемся здесь сыне.

– Андрей, ты идёшь со мной или решил мать родную предать из-за этой девки?

– Ты иди, я догоню, мне только нужно прояснить до конца ситуацию, – осторожно произнёс Андрей.

– Смотри, сынок, не пожалей потом, как по отцу жалел, – по-вороньи каркнула напоследок Дарья Митрофановна, прежде чем окончательно покинуть квартиру, за которую решила стоять до последнего.

«Спасибо, мамочка. Своим поведением всех невест от меня отвадишь. Одна бедна, другая страшна, теперь воровка, – полетели вслед матери мысли её сына. – Вот теперь и не знаешь, как подкатить к Маше. А может быть, «по-чесноку» всё выложить? Как на душе?»

— Вот ведь мать Бог дал. – Андрей сделал пару шагов в сторону молодой женщины. – Ну как с ней ладить? Мне идти надо, мать догонять. Маша, ну так как, пойдёшь за меня?

– Андрей, я всё только что сказала. Вы же меня слышали, зачем начинать заново? – Мария сказала это снисходительно, видимо, учитывая тонкую эмоциональную настройку мужчины и боясь его обидеть.

Слова матери не позволяли мужчине задерживаться надолго. Андрея словно растягивало в разные стороны двумя мощными магнитами. Старое, проверенное чувство любви к матери было похоже на устойчивый морской бриз. Оно тянуло туда в направлении двери, за которой скрылась его родительница. Этому привычному чувству противостояло новое, неизведанное, поднимающееся с самого низа души небольшой волной и с каждым мгновением грозившее перерасти в цунами, смывающее всё на своём пути. Оно тянуло к этой очаровательной женщине с непреодолимой силой. И этому чувству не хотелось сопротивляться, в отличие от навязчивой любовной опеки матери, больше похожей на тиранию.

– Зинаида Фёдоровна, повлияйте на дочь. – Андрей придумал весомый аргумент для матери его избранницы. – Опять же и вопрос с квартирой отпадёт… Митрофановна ведь больше из-за неё бучу поднимает.

Женщины переглянулись между собой, оставляя слова мужчины без ответа. Мать не решилась больше поднимать неприятную для дочери тему. Даже если не всерьёз, промежду прочим.

– Ладно, я вернусь за ответом, – не сдавался Нужняк, – только не говорите «нет», иначе я пропаду. Сопьюсь окончательно. Нельзя же дать человеку надежду и отобрать тут же.

Взвалив всю ответственность за свою дальнейшую судьбу на мать с дочерью, Андрей поспешил вслед за матерью. Зинаида Фёдоровна почувствовала некоторое моральное облегчение, оставшись наедине с дочерью. Вместе с тем организм оставался возбужденным после всех этих словесных перипетий, от чего Царькова чувствовала себя намного лучше прежнего. Этот эмоциональный подъём, видимо, заставлял кровь быстрее циркулировать по телу, принося давно забытую жизненную энергию в периферийные части старого и больного организма.

– Фу, сколько всего произошло, стоило тебе появиться, – решила поделиться своими ощущениями пожилая женщина. – Мне даже лучше стало. Захотелось пройтись.

Дважды повторять не было нужды. Мария с готовностью пододвинула к кровати матери ходунки. Бывшая олимпийская чемпионка с помощью дочери встала на ноги, опираясь на предложенную опору. Ноги на удивление были крепки. Такой уверенности в ногах она не чувствовала уже целых полгода, с момента, когда её разбил недуг.

«Надо же, а я уже была уверена, что не смогу преодолеть бессилие в ногах. Поставила на себе крест. Ан нет! Ноги-то живые. Только ослабли в мышцах».

Она, как опытная спортсменка, «проинвентаризировала» состояние нижних конечностей и осталась ими очень довольна. Волна радости и спортивный азарт захлестнули пожилую чемпионку.

– А ну его к лешему. – Зинаида Фёдоровна отодвинула ортопедические ходунки в сторону. – Я с твоим появлением словно помолодела. Откуда только силы берутся?

Мария с тревогой и озабоченностью стала следить за робкими попытками матери сделать самостоятельные шаги, готовая в любую минуту прийти на помощь. Царькова сделала шаг, другой. И пошла, медленно, коротенькими шажочками. Дочка, увидев такое улучшение, запрыгала, как маленькая девочка, захлопав от радости в ладоши. Царькова дошла до двери, над которой висел лик Спаса Нерукотворного, с улыбкой глянула в карие глаза Господу и, словно подкрепив свои силы шоколадом, с удвоенной энергией направилась обратно.

– Я совсем не устала! – восторженно делилась переживаемыми эмоциями Царькова, пытаясь продемонстрировать дочери это ещё раз, но уступила её просьбе присесть и не нагружать себя сразу так много.

– Мама, у тебя с непривычки даже испарина на лбу появилась, – промокнула платком пот с лица своей матери встревоженная дочь.

– Как говорил мой тренер – «только мёртвые не потеют», – засмеялась Зинаида Фёдоровна, впервые без обиды вспоминая «бывшего». – Если я потею, значит, я жива и полноценно наслаждаюсь жизнью!

Царькова смотрела на свою обретённую дочь и не могла нарадоваться жизненным переменам, которые несли её, словно старое, ветхое судёнышко, оторвавшееся от последнего причала, бурным полноводным течением жизни. И теперь этой «дырявой посудине» уже не грозит утилизация, ей подарена новая жизнь. Яркая и насыщенная, пусть уже и не такая долгая – но жизнь!

«Может, мы бы вместе вышли погулять. Я не была на улице уже целую вечность. Сегодня как раз солнечная погода. Первый морозец, и ещё тёплое солнце. Мы бы пошли в парк и собрали букет из осенних листьев. А потом пришли бы домой пить горячий чай… с глазированными сырками. И говорили обо всём на свете. Я же о ней ничего до сих пор не знаю! Где она живёт? Что у неё за история с мужем? Где её дочь? У меня же есть внучка! Как я хочу её увидеть!.. Кто-то звонит?»

Кто-то настойчиво звонил в дверь. Судя по тому, как человек долго не отпускал звонок, он знал, что в квартире есть люди.

– Это полиция! – Мария побледнела от страха. – Я чувствую, что это вернулся он. Тот странный сотрудник, который обещал прийти обратно.

«Почему она так испугалась? Ну и пришёл…»

– Что с тобой, дочка? Как пришёл, так и уйдёт. Чего так тревожиться? – недоумевала Царькова.

– Будет задавать свои неприятные вопросы, – пояснила свою реакцию Мария. – Ты же видела, он меня с кем-то путает.

– Ты не хочешь с ним встречаться? – спросила мать.

– Да.

– Тогда прячься в шкафу. Я скажу, что тебя нет, что ты ушла, – предложила Зинаида Фёдоровна дочери.

Мария, не мешкая, залезла в стоявший здесь же, в комнате, большой дубовый гардероб для одежды и устроилась в его значительных внутренних пустотах с достаточным комфортом. Царькова медленно, но верно добрела до двери и впустила нетерпеливого визитёра внутрь. Егор прошёл вперёд, спеша в комнату, где оставил свою жену. Комната оказалась пуста.

– Где она? – Капитан поспешил вернуться к ковыляющей позади его Царьковой.

– Кто? – «удивилась» его вопросу Зинаида Фёдоровна.

– Молодая женщина, которая была здесь, когда я пришёл к вам первый раз, – напомнил сотрудник полиции.

– Вы про мою дочь? – «догадалась» пенсионерка. – Так она ушла недавно по своим делам.

– Я же сказал ждать меня здесь, – нахмурился оперативник.

– Вы вообще повели себя весьма нестандартно, – съязвила бывшая олимпийская чемпионка. – Непонятно зачем пришли в мою квартиру, непонятно что наговорили и неизвестно куда убежали. А мы должны вас ждать? Нет уж, молодой человек, у моей дочери есть дела поважнее, чем ждать неизвестно чего. Это я, больная бабка, могу…

– У вашей дочери? – резко прервал её капитан полиции. – А это тогда кто, по-вашему?

Только сейчас женщина заметила в его руках небольшой портфель, из которого сотрудник полиции достал фотопортрет молодой женщины. Он протянул ей фотографию, заключённую в изящную перламутровую рамку. Царькова с огромным удивлением увидела на фото свою дочь, которая сейчас пряталась в недрах шкафа для одежды. Её синие, с счастливой искоркой глаза смотрели на маму, словно и не было этого короткого расставания.

– Батюшки, так это же Мария! – искренне удивилась пожилая женщина. – Откуда это у вас?

– Женщину на портрете зовут Светлана Грачёва, – твёрдым, уверенным голосом произнес сотрудник полиции. – И она моя жена!

– Кто? – Зинаиде Фёдоровне показалось, что она ослышалась. – Я правильно вас поняла? Вы сказали – жена?

Увидев его многозначительный кивок, пожилая женщина растерялась ещё больше. Она взяла принесённый полицейским портрет и внимательно стала всматриваться в знакомое лицо, стараясь найти хоть какие-нибудь отличия со своей дочерью, чтобы прояснить возникшую неразбериху.

«Фу ты, ну конечно, это не Мария, хотя такая схожесть, что немудрено перепутать. Вот и прическа другая, и макияж… Его жена так похожа на мою дочь. Вот бы было интересно их поставить рядом. Они же как сёстры-близняшки. Что за глупость мне в голову лезет?! Какие могут быть близнецы, если я родила одну девочку? Может, просто двойник? Так бывает, что на земле живут похожие друг на друга как две капли воды люди».

— Надо же, какая внешняя схожесть, – отметила с грустью Царькова. – Если их поставить рядом, вы бы не узнали свою жену, а я дочку.

– Это, к сожалению, нам не удастся сделать, – немного раздражённо высказался капитан полиции, которого всегда нервировали непонятливые собеседники.

– Почему?

– Женщина, которую вы считаете своей дочерью, на самом деле является моей женой, – произнёс совершенно очевидное для себя положение вещей Егор Грачёв. Где-то глубоко внутри себя ему даже стало немного жалко эту старую одинокую женщину, которая, не успев найти, уже теряет своего единственного родного человека.

«К чёрту жалость. Нас с дочерью никто не пожалеет. Это наша жена и мама, и мы вернём её себе, чего бы мне это ни стоило».

— Ну, милок, ты загнул. Жена! – придя в себя после такого заявления, пошла в атаку мать Марии. – Чего же она тебя не признала тогда, мужа своего?

– Моя жена пропала два года назад, – попытался как можно спокойнее объяснить Грачёв. – Уехала вечером на автомобиле и не вернулась. Словно растворилась в воздухе. Машину, правда, разбитую, нашли на обочине дороги, но жены в ней не было. Разве вы не слышали про такое? Когда люди уходят из дома и теряются. Позже они находятся, но уже не помнят ни родных, ни даже самих себя.

– Это не ваш случай, – вздохнула с облегчением Царькова. – Я очень соболезную вашему горю, но моя дочь – это другой человек, пусть даже очень похожа на вашу пропавшую жену. Она про себя всё помнит.

– И что же она вам рассказала о своей семье? – скептически усмехнулся оперативник.

– Я её семья! – Мать Марии поняла, что этот мужчина, подобно клещу, уже не отцепится. – Что вы мне допрос устраиваете?! Я прошу вас – выйдите из моей квартиры. Хотите допросить – вызывайте в отделение милиции.

– А я здесь, между прочим, по делу, нам заявление в отделение подали, – категорично возразил оперативник. – И поэтому я никуда без неё не уйду. Придётся остаться у вас и дождаться её возвращения.

* * *

Пермякова Татьяна Петровна весь рабочий день смотрела на медленно ползущие стрелки часов, которые явно не торопились описывать круги по настенному циферблату. Всегда быстро бегущее время сегодня превратилось в вязкую тягучую субстанцию. Женщина мучительно долго ждала окончания рабочего дня и появления Грачёва, с которым у неё должно было состояться долгожданное свидание. Ещё вчера вечером она отправилась в супермаркет и основательно закупилась к сегодняшнему ужину с коллегой. Приобрела морепродукты, баночку красной икры и бутылку армянского коньяка. Она предпочитала вино, но взяла коньяк потому, что, во-первых, его любил Грачёв, и во-вторых, она помнила слова своего отца, который всегда говорил её матери, что этот алкогольный напиток более благоприятно влияет на мужскую потенцию. Поскольку Петровна ожидала от этого свидания очень многого, то это и послужило мотивом, склонившим чашу весов к такому выбору.

Рабочий день давно перевалил за вторую половину дня, отчего ожидание становилось всё более нервным и нестерпимым. За весь день она видела объект своего женского интереса только один раз, когда он отходил от отделения полиции в сопровождении какой-то старой женщины. «Выехал по заявлению», – всё что мог пояснить дежурный. Хорошо, его сосед по кабинету, Власов, посвятил её в подробности выезда Грачёва «по горячим следам на место преступления». Возможно, даже для задержания квартирной мошенницы.

Теперь в ожидании его триумфального возвращения она с накинутым на плечи пальто выглядывала из окна своего кабинета, всматриваясь в мужские фигуры, выходящие из-за угла дома по направлению к отделению. Близоруко щурясь, она каждый раз захватывала своим взглядом расплывчатое пятно мужской фигуры и провожала его на расстояние, с которого уже начинала немного различать отличительные признаки, каждый раз испытывая разочарование, что это не её коллега. Неожиданно она увидела ту самую пожилую женщину с которой капитан Грачёв выезжал по заявлению. Бабушка весьма торопливо шла к отделению и, похоже, была чем-то взволнована.

Петровна закрыла окно и пошла навстречу посетительнице, чтобы из первых уст узнать о происходящем на выезде. Пожилую женщину она застала у окна дежурной части. Старушка была крайне возбуждена и негативно настроена ко всему полицейскому сообществу. Прислушавшись, врач-эксперт поняла, что посетительница «честит на чём стоит свет» капитана Грачёва, обвиняя полицейского в непрофессионализме и коррупции.

– В чём дело? – приблизилась Петровна к «горячей точке». – Какое вы имеете право оскорблять одного из лучших наших сотрудников?

– Ну, не знаю, что у вас за отделение, если такие нерешительные сотрудники у вас в лучших ходят. – Митрофановна смерила подошедшую женщину внимательным взглядом. – Этот ваш сотрудник вместо того, чтобы задержать преступницу, убежал без объяснения причин. Я думала, он хочет «воронок» из отделения подогнать. Так нет. Вон дежурный говорит, что он даже не появлялся. Разве так можно? А в это время преступница скроется, и поминай как звали.

– Какая ещё преступница? – В дежурную часть, привлечённый шумом, спустился сам начальник отделения. – Кто тут так шумит?

– Вот, Алексей Иванович, бабушка пришла, на Грачёва жалуется, – доложил дежурный по отделению.

– Не надо здесь шуметь. Пойдёмте ко мне в кабинет, там все ваши претензии мне и изложите, – позвал жалобщицу к себе подполковник Козлов.

В кабинете, усадив пенсионерку напротив себя, он поинтересовался у жалобщицы причинами её возмущения.

– Насколько мне известно, капитан Грачёв напал на след преступной группы и выехал по заявлению о готовящемся квартирном мошенничестве.

– Я так же думала, что этот ваш Грачёв задержит преступницу, которая хочет обманом умыкнуть у моей соседки двухкомнатную квартиру и для этого прикинулась её невесть откуда взявшейся дочерью, – разочарованным тоном произнесла заявительница. – А он увидел преступницу и ушёл, не задержав её и даже не объяснив причины своего исчезновения.

Подполковник достал мобильный телефон и набрал номер своего подчинённого.

– Слушаю вас, Алексей Иванович, – раздался в трубке голос оперуполномоченного.

– Грачёв, ты где? – поинтересовался начальник. – Почему не задержал квартирную мошенницу до сих пор?

– Её сейчас на квартире нет, – после непродолжительной паузы ответил Егор. – Я сейчас остался её ждать. Сижу в засаде. Жду, когда женщина, на которую указала заявительница, появится снова. Тогда многое прояснится.

– Ты самодеятельности там не устраивай, – предупредил своего нерадивого подчинённого начальник, – вызывай нашу машину и вези её сразу сюда, здесь мы её быстро расколем как орех. Эта преступница – наша ниточка. Не упусти.

– Ну вот, совсем другое дело, – как только начальник окончил разговор, произнесла довольная пенсионерка. – Есть всё-таки в наших органах еще приличные люди. Может, ещё и успеем задержать прохвостку…

…Грачёв после окончания разговора с подполковником упал духом. Ситуация накалялась не на шутку.

«Откуда начальник узнал обо всём? Никак эта Нужняк уже разнесла всё по отделению? Вот ведь зараза бабка! Теперь начальник захочет раскрыть все нераскрытые квартирные мошенничества, которые «повисли» на нашей территории. Вызовет ветерана для опознания. А тот и опознает Светку, чего доброго. Он-то что. Ему же невдомёк, что она память свою потеряла. Наверняка преступники этим воспользовались и вовлекли её в криминальную деятельность. А что дальше? Главное – найти её и попытаться вернуть ей память. Эх, её бы сейчас подмять под себя в кроватке, может, она бы и опомнилась. Тактильный контакт – это тоже некоторая память… память тела».

Все время, что Зинаида Фёдоровна смотрела на чужого незнакомого мужчину, сидящего посреди её комнаты на стуле, её не покидала тревога. Этот мужчина был ей крайне неприятен, так как вторгся «в своей грязной обуви» не только на её чистый паркет, но и в её личную жизнь, которая только начала складываться самым необыкновенным и счастливым образом. И эти ноги уже топтали первые ростки их с дочерью новой жизни.

«Муженёк тоже себе нашёлся! Сидит, лоб морщит, словно первоклашка перед задачей по математике! Решает! А чего решать-то, если за тебя уже ответ дан. Ты не её муж. Так нет, упёрся, мужлан неотёсанный. Принёс портрет… Ну да, конечно, его пропавшая жена похожа на Марию – не отличить. Ну и что? Мало ли кто на кого похож? Вон Канцибер в молодости был похож на французского киноактёра Жана Маре. У него сами французы на скачках автографы брали, путая со своим прославленным земляком. И что? С другой стороны, с таким сходством на портрете трудно упрекать его. Ведь одно лицо. Но зачем он постоянно твердит о потере памяти? Кстати, почему мне Мария не хотела рассказывать про своего мужа? Всегда уклонялась от этой темы. И это её загадочное “была замужем”».

Царькова осторожно посмотрела в сторону шкафа, в котором сидела её дочь. Ей захотелось поговорить с Марией, чтобы отогнать появившиеся сомнения.

«Её сейчас ни о чём не спросишь. Вон сидит цербер! Как бы его выпроводить?.. Но почему дочка так упорно отказывалась говорить о муже? А вдруг и правда она ничего о нём не помнит?»

Зинаида Фёдоровна испугалась от сознания того, что допустила в мыслях возможность потери памяти дочерью. В голове возникло моментальное желание разубедить себя в этом. И сделать это как можно скорее, пока это противное чувство страха не заполонило собой всё её существо, постепенно трансформируясь в отчаяние и безысходность.

– Скажите, – обратилась она к полицейскому таким тоном, словно просила его дать ей противоядие. – А у той, которая ваша жена, есть родители? Отец или мать.

Грачёв вздрогнул, медленно выходя из своего погружения и осмысливая вопрос.

– Нет, она детдомовская.

«Детдомовская! Ну вот, словно в голове заработал часовой механизм взрывного устройства. И теперь назад дороги уже нет. Словно в этом слове какой-то тайный смысл. Какой-то шифр! Теперь две занозы, два тёмных пятна, мешающих отбросить весь этот вздор, сказанный полицейским о Марии. Это её тайна про свой брак и то, что жена полицейского тоже детдомовская».

— Фу ты… А ну, дайте мне ещё раз посмотреть на фото… – Царькова взяла портрет, делая вид, что внимательно разглядывает. – Схожесть, конечно, очевидна… Постойте, но у моей Марии есть дочка…

– Настя, семь лет, – кивнул головой оперуполномоченный. – Только не у Марии, а у Светланы. Мне уже целых два года приходится ей врать, что ее мама в командировке на другом континенте.

«Точно. Мария так и сказала: дочка Настя семи лет. Это что же получается? Так, спокойно, главное не паниковать. Как учил меня Канцибер, перед самым высоким барьером нужно скинуть волнение и взять себя в руки. Тогда животное под тобой почувствует твою уверенность и само не будет паниковать… Лошадь, какая лошадь? Где она сейчас? Чушь! Внешняя схожесть, молчанки о своём браке, дочь Настя семи лет! Ух, накапливается немало в пользу полицейской версии. А у меня на стороне только моя безоговорочная вера и любовь, что это моя дочка. Стоп! Но ведь у меня никто дочку и не отнимает! Ведь он отчётливо произнёс «детдомовская». Аллилуйя! Какая мне разница, муж он её или нет… Хотя хотелось бы для своей дочки чего-нибудь получше».

Пенсионерка заинтересованно осмотрела капитана полиции, его одежду. Внешность ей показалась чуть приятнее, чем в первый раз, когда он заявил, что является мужем Марии.

– Ох, от этих неприятных разговоров даже голова пошла кругом. – Царькова решила пойти на хитрость и выиграть время. – Боюсь, без Марии нам не разобраться.

– Без Светы, – поправил её Егор Грачёв.

– В общем, давайте договоримся, вы оставьте мне свой телефон, и я вам позвоню, как только дочка вернётся, – предложила Зинаида Фёдоровна.

– Я так не могу, – покачал головой оперативник.

– Вы что, мне не верите? – возмутилась Царькова. – Я, между прочим, заслуженный пенсионер…

– Я вас очень уважаю, – перебил её мужчина, – и знаю о вас не понаслышке. Вы же у нас в управлении висите.

– Я? – удивилась женщина. – Вишу в управлении?

– Ну да, у нас там есть стенд с портретами всех олимпийских чемпионов из общества «Динамо», и вы среди них.

– А-а, – поняла бывшая динамовка. – Ну тогда тем более. Считайте, я ваш сотрудник.

– Тут есть ещё одна сложность, я же вроде как при исполнении, – нахмурился капитан. – Вы же слышали, мне начальник звонил. Я доложил, что в засаде. Как теперь я уйду?

– В засаде на кого? Вы что, на зверя в лесу охотитесь? – возмутилась Царькова, для которой небольшая симпатия к мужчине моментально превратилась в пустое место. – На мою дочку засада? Вы же говорите, что это ваша жена?

– Её опознал потерпевший, – Грачёв чувствовал себя совсем потерянным, – существует определённый порядок, с помощью которого можно доказать о непричастности человека к преступлению.

– Или о его виновности, – с вызовом бросила ему заслуженная пенсионерка. – Знаем из новостей, как у вас невиновных по тюрьмам сажают.

Возникла неприятная пауза, которую никто не хотел прерывать. Каждый считал себя правым и не хотел растрачиваться понапрасну перед неуступчивым собеседником. В этот момент на подоконник прилетел старый сизый голубь. Спланировав, он поначалу заглянул внутрь комнаты, а затем, словно выставленный часовой, заскрипел жестью, вышагивая вдоль окна, туда и обратно. Грачёв узнал старого знакомого голубя по больной лапке и выщипанному загривку.

«Наверное, и у них голубицы весь мозг выклёвывают… Однако в словах бабки есть здравый смысл. Надо кумекать, как быть дальше».

Он подошёл к окну и выглянул во двор, надеясь увидеть там знакомые женские очертания. Голубь за стеклом замер и внимательно упёрся глазами в приблизившуюся к стеклу мужскую фигуру. В воздухе проносились редкие пушистые снежинки, словно летний тополиный пух. Если не смотреть на оголившиеся деревья и на людей, втягивающих головы в поднятые воротники, а только на чистое голубое небо, можно создать себе иллюзию другого времени года. Хотя нет, всё равно остаётся некая неустранимая фальшь – отсутствие привычной для лета зелени.

Раньше они с молодой женой играли в машину времени, перенося себя с помощью своей фантазии из одного времени года в другое. Молодые покупали зимой тропические фрукты. Он надевал гавайскую рубашку, она бикини, и вместе они «отправляли» себя на Карибы, Сейшелы, Фиджи, туда, куда полететь не хватало денег и времени. Островная музыка аборигенов, доносящаяся из магнитофона, в фужерах с соломинкой ром с соком. И секс, жаркий, как на Кубе, и непрекращающийся, словно бразильский карнавал.

От такого воспоминания на душе стало нестерпимо плохо. С особой остротой почувствовались серость и однобокость сегодняшней его жизни. Захотелось заново окунуться в тот, ушедший праздник. Однако он знал, что тех минут уже не вернуть. Они были особыми и не повторятся уже никогда. Грачёв поморщился, как от зубной боли, вспомнив причину резких перемен, которая перечеркнула их счастливую супружескую жизнь.

Магомед появился в их жизни через три года так же неожиданно, как и исчез. Он выиграл чемпионат мира и теперь рассекал по улицам района на дорогом БМВ, который купил на призовые от Спорткомитета России. Подруги жены ему доложили, что молодой красавец ищет с ней встречи. Егор стал замечать перемены и в жене. Сначала он заметил, как глаза его Светлячка перестали блестеть живыми огоньками. Словно потускнели. Жена стала более задумчивой. А в день разговора она пришла словно вся наэлектризована. Грачёв уже знал, что спортсмен подъезжал к ней на работу и о чем-то говорил с его женой. Однако он не торопил Свету, ждал, когда она захочет выговориться сама. А она молчала. Пару раз обращалась к мужу, словно начинала разговор, но потом срывалась на какие-то бытовые пустяки. Словно пугалась собственной решимости. Собственно, эти самые бытовые проблемы, нехватка денег, и помогли начать разговор. Жена вдруг села на стул, устало скрестила руки и осмотрела их бедную обстановку в комнате семейного общежития.

– Мы никогда отсюда не выберемся, – обречённо, словно заблудившийся в тайге путник, произнесла девушка. – Так и просидим до конца жизни в общаге.

– Не сгущай краски, не всё так и плохо, – осторожно вступил в диалог Грачёв, ожидая более критичного развития. – Главное – мы есть друг у друга. И я тебя безумно люблю.

– Не всё так плохо? – Светлана зацепилась за первые слова мужа. – Я устала от клопов в детском доме, надеялась – выйду замуж, а опять общага и клопы.

– Да где? Уже месяц как вытравили. – Грачёв, почувствовав серьёзность разговора, попытался свести всё к мелочам.

Светлана заплакала. Егор понял, что их брак трещит пополам, и причина этому – здоровенный, под два метра, накачанный горец, который как змей-искуситель наверняка обволакивал сегодня его жену своими сладкими, обольстительными речами.

– Послушай, Светлячок, просто нам нужно немного изменить и разнообразить нашу жизнь, – решился использовать «секретное» оружие муж. – Мне кажется, всё уляжется, когда рядом с нами появится маленький карапузик.

Всхлипывания прекратились, и Светлана посмотрела мужу в глаза.

– А разве мы уже три года не пытаемся родить ребёнка? – По её глазам было видно, что выливаются не слёзы, а то, что накипело за это время. – Ещё одну жертву для бытовых кровососов? Я не хочу, чтобы моего ребёнка жрала всякая гадость. Мало я натерпелась? И ребёнку по наследству передать хочешь мои мучения? Может, оно и к лучшему, что нам Бог не даёт ребёнка!

– Ты что такое говоришь? – У Грачёва потемнело в глазах от обиды. – К лучшему?

– Прости! – опомнилась Светлана, прильнув к мужу. – Прости меня, дуру, на нервах, сгоряча сказала. Достали меня доброхоты разные, всё советы дают о лучшей доле.

– С этого места поподробней! – тоном, не терпящим возражений, потребовал лейтенант Грачёв.

Светлана рассказала, как к ней на работу приехал её бывший ухажёр. Привёз огромный букет роз и пригласил в ресторан. Он не реагировал на все её увещевания, что она теперь замужняя женщина и не сможет поддерживать с ним даже дружеских отношений из-за боязни ненужных кривотолков.

– А он мне всё про то, что я достойна лучшей жизни, – эмоционально пересказывала Егору жена, – что муж твой нищета и не сможет содержать тебя и ребёнка в достатке. Говорил, чтобы я уходила от тебя, пока не поздно. Пока у нас нет детей, это всё просто. Звал замуж, говорил, что никак не смог меня забыть. Кольцо обручальное показывал, дурак нерусский.

Последние слова были произнесены как-то по-доброму, что только ещё больше разозлило мужа.

– Значит, эта чурка неотёсанная не понимает человеческого языка, – рассвирепел Грачёв. – Реваншист чёртов! Спортивная гордость не позволяет признать поражение? Хочет до победного конца! Ладно, сделаю я ему финишную черту из стальной проволоки.

– Егор, пообещай, что ты не будешь делать ничего противозаконного! – испугалась жена.

– Разве я могу? – Он изобразил на своём лице удивление. – Я же сам слуга закона.

«Ишь, глаза какие испуганные сделала! За кого переживает? За меня или… Да нет, не может быть!»

Одна шальная мысль, и в голове Грачёва моментально возникла червоточинка, лишившая его былой уверенности в чувствах жены. Сомнение возникло, а разрешить его прямым вопросом было непросто. Так и поселился в его голове, как в спелом яблоке, червь. И стал медленно выедать мозг, словно сердцевину плода. Нужно было что-то решать. И он решил быстро и жёстко. Договорился со своими коллегами из уголовного розыска, которые знали о его непростой семейной ситуации и сразу согласились помочь своему коллеге. Для этого они отсыпали из хранящихся в уголовном деле вещественных доказательств десяток граммов героина и оперативно провели операцию по обезвреживанию очередного продавца смертельного порошка. Этим «продавцом» и стал ухаживающий за женой Грачёва горец.

Чтобы всё прошло «штатно», они заранее отслеживали маршруты поездок Магомеда, засекали, где и сколько по времени он отсутствовал, и наконец на одной из его остановок, у шашлычной, куда он часто приезжал перекусить, подкинули наркотик и задержали борца с «поличным».

После удачной операции для всех коллег, принимавших участие в аресте «наркодилера», благодарный Егор «накрыл поляну» и вернулся в общежитие очень поздно в совершенно непотребном виде. Видимо, тогда он и не удержал язык за зубами, похваставшись перед женой, что их семейная проблема решена. А решена если не раз и навсегда, то как минимум лет на пять. Утром он проснулся с головной болью, но в приподнятом настроении. Правда, его хватило ненадолго.

– Это правда? – Первое, что спросила его жена, когда увидела, что он не спит.

– Что? – не понял Егор.

– Это правда, что ты подбросил наркотик Магомеду?

Её взгляд не сулил Грачёву, что она разделит с ним его радость.

Наоборот, он говорил о предстоящем тяжёлом разговоре, который неизвестно чем может закончиться.

«Проболтался, идиот, – зафиксировал мозг мужчины. – Теперь получишь всего сполна… Может, соврать, что так всё совпало? Да нет, убедить её, что спортсмен наркоман, невозможно. Впрочем, и что продавал наркотики, она тоже не поверит. Значит, нужно искать другие аргументы».

— Это я сделал только ради нас, – не стал ничего придумывать Грачёв. – Наш брак трещал по швам. Это нужно было прекращать.

– Всё как раз наоборот, – грустно, с некоторым отчаянием в голосе произнесла Светлана.

Было видно, как она напряжена, но очень старается сохранить спокойствие, чтобы не дать волю переполняющим её чувствам.

– Что наоборот? – не понял муж.

– Наш брак по-настоящему затрещал только сейчас, после того, что ты сделал. – Жена взорвалась эмоциями. – Как же ты мог?

– А вот смог, и точка! – с вызовом попытался прекратить разговор разозлённый её реакцией муж.

Повисла недолгая пауза. Но Егор чувствовал, что это не разрядка ситуации, наоборот, атмосфера в комнате оставалась настолько наэлектризована, что казалось – чиркни зажигалкой, и всё взорвётся.

Сейчас, расплющив лицо на стекле и вглядываясь в суету за окном, Грачёв отчётливо, в деталях, переживал заново те эмоции двухлетней давности. А ещё ему было стыдно. Стыдно за то, чем закончился в тот день разговор с женой, стыдно за то, как вся эта история отразилась в дальнейшем на их жизни. Стыдно за тот самый последний разговор. Перед её исчезновением.

«Может, не всё так плохо? Недаром в народе говорят: нет худа без добра. Если она потеряла память, так значит, она не помнит тех событий и всех последующих неприятностей. Не помнит причину ссоры и своего побега. А значит, мы можем строить отношения заново. И ни один «скелет из шкафа» не помешает нам быть снова счастливыми. Скелет из шкафа?»

Голубь вспорхнул с подоконника, улетая прочь и унося с собой неприятные воспоминания мужчины, прервав их на самом тяжёлом моменте. Оперативник отпрянул от окна, обернувшись в глубь комнаты. Его взгляд упал на большой массивный гардероб, стоящий тут же в нескольких метрах от него. Что-то заставило его двинуться в его направлении, но неожиданно его отвлёк позвонивший телефон. Звонил Власов. Он жаловался на то, что его постоянно достаёт Петровна, вламываясь каждые полчаса в кабинет с вопросами о Грачёве.

– Уж не знаю, что ты там замутил с докторшей, – ухмылялся в трубку коллега Егора, – но не надо меня в посредники вовлекать. А то чувствую себя каким-то сутенёром. «Позвони ему. Скажи, что я жду». Взрослые люди, пора самим научиться договариваться.

«Забыл, совсем забыл о сегодняшнем свидании. Хотя и немудрено. Какое теперь, к чёрту, может быть свидание, если нашлась жена? Но, наверное, надо как-то объясниться с Татьяной…»

Он посмотрел на хозяйку квартиры, которая, похоже, делала вид, что задремала, хотя всё её вытянутое в струну тело говорило о том, что она не спит и пристально наблюдает за сотрудником полиции из-под опущенных век.

– Я, пожалуй, отойду ненадолго, – обратился он к Царьковой. – По работе вызывают. Если Светлана придёт, позвоните мне на мобильный телефон. Я вам свою визитку оставлю.

Он протянул пенсионерке свою карточку.

– Оставьте на столе, – на удивление быстро отреагировала пожилая женщина, словно не могла дождаться подобного предложения от незваного гостя.

* * *

Руслан Николаевич Кузнецов ещё раз проверил содержимое своего портфеля. Всё было на месте. Печать нотариуса, реестровая книга и остальные необходимые для делопроизводства бумаги и бланки. Но на улице была промозглая погода, и поэтому расстояние от его офиса до двери машины казалось непреодолимым препятствием. Наверное, этому гипертрофированному восприятию дистанции способствовал контраст комфорта и тепла нотариальной конторы, которую избалованное тело нотариуса никак не решалось покинуть. И конечно, не последнюю роль в этом играла его новая помощница – Людмила. Он только вчера принял её на работу, и теперь весь день глаза похотливого мужчины, словно стрелка компаса, всегда смотрели на ладную, если не сказать идеальную, фигурку помощницы. Именно её «курносая» попка и стала решающим фактором при принятии им решения о найме девушки.

Весь рабочий день прошёл как в тумане. Везде перед глазами нотариуса мелькала короткая юбка помощницы, не дающая ему как следует погрузиться в работу, отчего производительность офиса катастрофически упала. Но он как небедный человек мог себе это позволить. Потерять пару десятков тысяч рублей – пустяк. Намного важнее проснувшиеся в сорокалетнем мужчине давно забытое чувство сексуального голода и желание обладать женщиной. Жена – давно его надёжный деловой партнёр. И в бизнесе, и в постели. Есть и любовница – его предыдущая помощница. Надоело. Пресыщенная во всех аспектах жизнь успешного мужчины требовала обновления, нового импульса. И вот он получен!

Кузнецов чувствовал, как его глаза, ласкающие формы молодой девушки, втягивали тестостерон в организм, словно насосная станция, повышая его либидо до подросткового уровня. Все неприятности ушли на задний план. В том числе и допросы в полиции. Поначалу, правда, он испугался. Ему предъявили обвинение в том, что он сотрудничал с преступной группой квартирных мошенников. Чуть ли не являлся их членом. Пытались «взять на дурака», нахрапом. Однако он, прошедший беспредел первой волны приватизации, выдержал этот «кавалерийский наскок» с честью.

Сложней было справиться с внутренним позывом в туалет, которым отреагировал организм нотариуса на эту стрессовую ситуацию. Ещё бы! Ведь он прекрасно знал этих «чёрных риелторов», которые хорошо ему платили за то, чтобы он не совал нос в некоторые «странности» и «неточности» в их сделках с недвижимостью. А ведь помощь его была существенной. Руслан Николаевич «не замечал», когда приводили пьяного в лоскуты продавца квартиры, не способного произнести ни слова, царапающего договор, как «курица лапой», вместо постановки своей подписи. Умалчивая, выдавал доверенности на продажу квартир, когда пожилые и одинокие старики полагали, что подписывают мошенникам лишь полномочия на внесение квартплаты и представление их интересов в сторонних организациях. С некоторых своих рисковых нотариальных действий он брал до двадцати процентов от стоимости криминального объекта. Сейчас он вспомнил эту малокультурную, пожилую женщину, которая заказала и оплатила его выезд.

«Хочет получить квартиру за уход за больной хозяйкой. Как бы не так. Ребята уже наверняка обрабатывают хозяйку квартиры. И если у них выгорит, я ко всему прочему получу свои законные комиссионные за наводку. В совокупности можно будет “поднять” до полумиллиона рублей».

Сразу же после её визита он позвонил старшему «чёрных риелторов», некому Альберту, и слил информацию по квартире олимпийской чемпионки. Кроме главного этой группы он знал еще несколько человек, которые по звонку старшего приезжали к нему заверять документы, а также привозили опоённых жертв. Были у них и две молодые женщины. Одна ещё совсем девчонка, больше похожая на танцовщицу ночного клуба, которая в этой преступной группе формально отвечала за доставку документов. Однако Кузнецов знал, что главная нагрузка на неё ложилась ночью в виде костлявого мужского тела организатора преступной группы. Другая их молодая сообщница, очень приятная на вид, с располагающей к доверию внешностью, всегда держалась в сторонке, на улице, и Кузнецов видел её лишь мельком через стекло своего кабинета…

Теперь же мысли о возможных барышах изменили настроение нотариуса, и Кузнецов уже с большей охотой совершил перебежку от подъезда здания до прогретых внутренностей своего дорогого автомобиля. Клиентка встретила нотариуса у самого подъезда. Пожилая женщина была взволнована и всё пыталась выяснить у нотариуса, как будет происходить оформление договора и что ей предстоит делать.

«Да, странно, неужели моим предложением никто не заинтересовался? Не может быть, чтобы такую хорошую двухкомнатную квартиру в сталинском доме эти любители лёгкой наживы вот так просто проигнорировали?»

Настроение Кузнецова испортилось настолько, что всю оставшуюся дорогу до квартиры Царьковой он простоял в лифте молча, показывая всем своим видом, что не намерен говорить, не будучи на месте совершения нотариальных действий. Внутри квартиры, в большой комнате он увидел лежащую на кровати хозяйку и рядом с ней… молодую женщину, в которой, к своей радости, признал ту самую, вызывающую доверие у пожилых людей, сообщницу «чёрных риелторов».

– Здравствуйте, – поздоровался нотариус, чувствуя, как настроение поднимается словно на дрожжах. – Кто собственник? Кто даритель?

– Даритель – вот она. – Нужняк показала на Царькову. – Она же и собственник. А квартира эта мне передаётся.

– Подожди, Дарья, не гони лошадей, – остановила её Зинаида Фёдоровна. – Когда у нас был уговор, я не знала, что встречусь со своей дочерью. Теперь же надо ещё раз всё обдумать и взвесить. Я же не могу не думать о родной кровиночке.

– То есть ты хочешь сказать, что я несколько лет на тебя горбатилась задаром, – посерела лицом Митрофановна, – твоё дерьмо убирала, выхаживала тебя, как родную сестру, с ложечки, как ребёнка малого, выкармливала.

– Я только хочу сказать, что нам ещё всё надо обсудить, – огорчилась реакции Нужняк хозяйка жилплощади. – Тебе, мне и Марии.

– А Мария – это кто? – поинтересовался Руслан Николаевич, внимательно следя за разговором двух сторон в предполагаемой сделке.

– Мария – это моя дочь, – с готовностью пояснила Зинаида Фёдоровна, указав рукой на молодую женщину.

– Вон оно как. – Нотариусу осталось только восхищаться такой быстрой работой своих партнёров по криминальному бизнесу. – Моё вам почтение, Мария!

Он сделал акцент на имени и при этом заговорщицки подмигнул криминальной аферистке. Женщина отреагировала не так, как на это рассчитывал Кузнецов. Она не ответила на его знак. Ни улыбкой, ни кивком. В её взгляде проскочило недоумение, даже некоторая брезгливость, видимо, вызванные его фривольным поведением.

«Вот ведь актриса! МХАТ отдыхает. Даже бровью не повела. Надо будет позвонить Альберту и похвалить его работницу».

— Ты же говорила, что тебе квартира не нужна, – подскочила к Марии Митрофановна. – Что, передумала?

– Нет, мне на самом деле эта квартира не нужна, – подтвердила дочь Царьковой, поворачиваясь к матери.

«Вот ведь как грамотно стелет. Вошла в доверие к пенсионерке, выдаёт себя за её дочь, но чтобы не вызвать подозрение своим внезапным появлением, отказывается от квартиры. Вот красава девка. Надо её поддержать».

— Ладно, граждане, моё время стоит немалых денег. Вы определитесь, кто на кого оформлять квартиру будет, а потом меня и вызывайте. – Нотариус поднялся со стула, направляясь в сторону двери.

– Подождите. Я же вам деньги за выезд заплатила, – перегородила ему дорогу Нужняк. – Раз вы ничего не сделали, возвращайте деньги!

– Вы чего, бабушка, белены объелись?! – вскипел Кузнецов. – Вы деньги за выезд заплатили. Я приехал. А то, что у вас сделка разладилась, я не виноват.

Кузнецов отставил пенсионерку в сторону, словно перегородившую дорогу старую деревянную тару, и вышел из комнаты. Митрофановна на секунду замешкалась от такой наглости, но, быстро придя в себя, бросилась следом за наглецом.

«А ведь и впрямь я ничего не знаю о своей дочери, ни где, ни с кем она живёт…»

— Маша, ты говоришь, что тебе не нужна моя квартира, – решила осторожно выведать необходимую информацию старая женщина. – Может, ты скажешь мне, твоей матери, а где ты всё-таки проживаешь и какие у тебя жилищные условия?

– Мама, разве ты не знаешь, что выпускникам детского дома государство предоставляет отдельную жилплощадь? – попыталась успокоить Царькову Мария. – И мне, в свою очередь, давали ордер на жильё.

– А сейчас? – требовала конкретики от своей дочери пенсионерка. – Сейчас у тебя есть собственное жилье?

— Нет, – призналась молодая женщина. – Но это не значит, что мне негде жить. Я же, помнишь, говорила, что была замужем и у меня есть дочка.

– Да-да, Настя, семь лет. – Царькова вспомнила недавнюю беседу с капитаном Грачёвым. – Но где же ты обычно ночуешь?

– Мама, давай не будем о таких частностях, – немного растерянно произнесла дочка. Было видно, что она уходит от ответа, потому что ей просто нечего сказать.

Она отошла к окну и стала наблюдать, что творится на улице.

«Ничего себе частности. Моя кровная дочка неизвестно где ночует, возможно, не имеет своего угла. Наверное, она оставила свою жилплощадь мужу и дочери. Может, этот полицейский прав, говоря, что Мария потеряла память. Или Света? Доченька моя, бедняжечка. Ну ничего, всё теперь у нас будет хорошо. Ведь мы с тобой нашли друг друга и теперь никогда не расстанемся».

— Ой, мама, – Мария как ошпаренная отскочила от окна, – там опять этот полицейский идёт. Посмотрел прямо на наши окна. Наверное, меня заметил. Что мне делать?

– Ну, если ты не хочешь, чтобы он тебя видел, прячься в шкаф. – Мать удивилась неподдельному ужасу в глазах дочери. – Хотя по мне, так лучше во всём объясниться.

– О чем? Он же несёт полный бред, – замотала головой Мария. – Никакая я ему не жена, и нет у нас с ним общей дочери. Я просто, видимо, очень похожа на его пропавшую жену.

– Одно лицо с портретом на фотографии, которую он приносил, – подтвердила Зинаида Фёдоровна, сама пребывающая в полной растерянности от такой ситуации и не зная, что сказать дочери. – Тебе бы самой посмотреть. Я думаю, ты бы сама удивилась такому небывалому сходству.

Мария вздрогнула от звука звонка в дверь.

– Я всё же спрячусь, – просительно посмотрела на свою мать Мария. – Подожду, пока ты его выпроводишь.

Зинаида Фёдоровна не спеша дождалась, пока дочь устроится во внутренностях шкафа, и только затем пошла отворять дверь представителю закона, который уже проявлял нетерпение повторными короткими звонками.

Грачёв и впрямь проявлял нетерпение. Ещё при подходе к подъезду он увидел идущих прочь от дома заявительницу Нужняк и представительного мужчину, в котором он узнал нотариуса «чёрных риелторов» Руслана Кузнецова. Было видно, что между ними произошла какая-то ссора. Старая женщина всё пыталась его остановить, прихватывая за рукав кашемирового пальто, а он отмахивался от неё, стряхивая её руку, словно градусник.

Визит этого нотариуса в квартиру, которой хотят завладеть преступники, был явно не случайным и требовал детальной проработки. Также вызывал вопрос, что связывает заявительницу и пособника криминальных схем отбора жилья у социально незащищённых граждан. Но это потом, сейчас на первом месте для мужчины была встреча со Светланой. Ему показалось, что он даже заметил её фигурку в окне царьковской квартиры, но это произошло так быстро и неожиданно, что он и сам не понял, было ли это или ему только привиделось.

Дверь долго не открывалась, но спустя несколько минут усилий на пороге всё же появилась пенсионерка. Не дожидаясь приглашения, капитан прошёл внутрь. Его опыт подсказывал, что с этим нужно поторопиться, или дверь может закрыться, так как его визиту здесь никто не был рад.

– Разве я вас приглашала? – уже ему вдогонку только и успела отреагировать Царькова. – И собственно, чему обязана вновь?

Пожилая женщина была явно обескуражена такой бесцеремонностью полицейского.

– Где моя жена? – проигнорировал её вопросы оперативник. – И не говорите, что её опять нет. Я видел её в окне.

Не дожидаясь ответа пенсионерки, полицейский бегло осмотрел её квартиру. Его жены в ней не оказалось.

– Там в прихожей женское пальто висит, – вернувшись в комнату несолоно хлебавши и явно обозлённый результатом, буркнул Грачёв. – Явно не ваши размерчик и фасон. Светлана раньше любила такие модели носить.

Царькова почувствовала себя словно преступница, застигнутая с поличным.

«Пальто! Ну конечно! И как я не догадалась убрать одежду дочери? Значит, он понимает, что я вру и Мария спряталась в квартире. Ах! Шкаф – единственное место, где можно спрятаться. Он её сейчас там обнаружит! Вон он как посматривает в ту сторону!»

«Где Светка спряталась? Кроме этого пузатого шкафа для одежды вроде бы больше и негде».

Полицейский словно читал её мысли и медленно, но уверенно стал двигаться в направлении убежища дочери. Парализованная от волнения, Зинаида Фёдоровна могла только шептать молитву и надеяться на чудо. И чудо произошло. В квартиру вернулась Митрофановна. Пожилая женщина, не сумевшая вернуть свои деньги у нотариуса, была явно на взводе.

– А, вы уже здесь, товарищ капитан. Зря, выходит, я ходила на вас жаловаться… А где мошенница, чего-то я её не вижу. Неужто арестована?

– А ты все не уймёшься? – прервала её Царькова. – Теперь из-за квартиры готова на любую подлость. Совесть на старости лет потеряла.

– Дура ты старая. Да я спасти тебя хочу! – вспыхнула как спичка Митрофановна. – За правду я! Всегда стояла и стоять буду… Так где аферистка?

Зинаида Фёдоровна не стала больше ничего ей говорить, понимая, что все слова будут напрасны. Она демонстративно замолчала, показывая своё негативное отношение к бывшей работнице. Молчал и Грачёв, соображая, какую линию поведения избрать с заявительницей, которая будет бегать жаловаться его начальству по малейшему поводу.

«Вот пенсионерка какая! Всё не уймётся. Готова бульдозером по моей жене проехаться. Всё обвинения выдвигает. Надо её как-то угомонить, а то от неё начинает исходить очень много неприятностей».

Нужняк, видя, что все молчат, игнорируя её вопрос, в недоумении переводила взгляд с одного лица на другое и вдруг всплеснула руками, догадавшись о причине такого поведения.

– Я так и знала! Упустили? – торжествовала «провидица». – Вот ведь девка какая, всех вас вокруг пальца обвела.

– Послушайте, гражданочка, а вы не думаете о том, что можете оказаться на скамье подсудимых за ложный донос?

Этот вопрос от представителя власти, словно кинжал Брута, вонзился в сознание Митрофановны, которая всю свою жизнь отдала сотрудничеству с правоохранительной системой государства.

– Меня под суд? За ложный донос? – не веря своим ушам, уточнила пожилая женщина.

– А что вы думаете, есть такая статья в Уголовном кодексе за такие огульные, заведомо ложные обвинения, – подтвердил представитель закона.

– То-то мне ваш начальник втолковывал, что вы пережили страшнейшую психическую травму на семейной почве. Что один ребёнка воспитываете, – вспомнила Митрофановна слова подполковника, которые пришлись теперь кстати. – Что там с вашей женой случилось? Пропала или погибла, я не запомнила точно.

«Погибла?! Она сказала: погибла?» — молнией сверкнуло в голове мужчины, застилая гневом остатки разума.

– Что? – Грачёв, с трудом отдавая отчёт поступкам, выхватил из оперативной кобуры пистолет, полученный сегодня у дежурного. – Что ты сказала, ведьма старая?

– Ой! Помогите, убивают! Ой-ой! – Митрофановна, не ожидая такой реакции полицейского, на долю секунды остолбенела, а затем с криком, откинув скатерть, полезла под стол.

– Психическая травма, говоришь, у меня? – Оперативник, преследуя её, откинул край скатерти, ткнув под стол дулом табельного оружия. – Тогда меня и за убийство не осудят.

– Перестаньте. Не трогайте её! Я вас умоляю! – вступилась за Нужняк хозяйка квартиры. Однако Егор уже не слышал слов Царьковой. Кровь прилила к голове, пульсируя в висках, словно просясь наружу.

– Жена, говоришь, погибла? Ах ты жаба! – Чтобы окончательно отыграться на вздорной старухе, он передёрнул затвор, от металлического звука которого в жилах останавливалась кровь.

– Егор, оставьте, пожалуйста, в покое эту старую женщину, – неожиданно раздался голос вышедшей из шкафа Марии.

– Света?! – Грачёв мгновенно утратил интерес к сидящей под столом старухе.

Он суетливо, словно стесняясь перед Марией своих действий, спрятал пистолет обратно в кобуру.

– Вы ошиблись, меня зовут Мария, – поправила его женщина. – И я совсем не ваша жена.

«Света? Жена? При чём тут жена?» – недоумевала сидящая под столом Дарья Митрофановна. Она осторожно откинула свисающую скатерть, чтобы видеть своими глазами, что происходит на «поверхности».

Егор сделал шаг к своей жене, намагниченный невиданной силой её притяжения.

– Света, ты жива и ты рядом! Родная! – Он попытался её обнять, но женщина выскользнула из его протянутых рук.

– Я ещё раз повторяю, я вам не жена, – нахмурилась Мария. – И прошу вас не распускать свои руки.

– Неужели ты меня совершено не помнишь? – продолжал улыбаться Егор, видя перед собой свою жену и понимая, что она совсем рядом с ним и одновременно так далека от него, в своем сегодняшнем состоянии амнезии.

– Как я могу помнить того, с кем даже не была знакома? – совершенно равнодушно произнесла молодая женщина, присаживаясь на постель к матери и интересуясь её самочувствием. Митрофановна, видя, что опасность миновала, вылезла из своего укрытия.

«О-О-О, теперь всё понятно. Криминальный дуэт. Жена пенсионерок одиноких облапошивает с квартирами, а муж прикрывает их семейный бизнес. Надо бежать и начальнику отделения всё доложить. Надеюсь, он не состоит в их криминальной схеме. А если состоит? Ой-ой, тогда добегаюсь точно, стукнут бабке по голове и сошлются на естественную смерть по возрасту. Андрюшка один останется, кто его, обормота, на путь наставит? Нет, нельзя помирать, пока он не женится. Надо похитрее как-то действовать».

Она тихонько присела в сторонке, решив понаблюдать за происходящим и не провоцировать своим поведением «оборотня в погонах». Но к её полной неожиданности, в этот момент в квартиру пришёл её сын. Он показался на пороге комнаты, и она вначале его не узнала. Подумала, что пришёл ещё один участник банды. Андрюшка был до неузнаваемости трезв. В какой-то форменной куртке и брюках, похожих на форменную одежду Министерства по чрезвычайным ситуациям России. Его вечно грязные и взлохмаченные волосы были вымыты, пострижены и расчёсаны на пробор. Вдобавок ко всему в руках он держал букет цветов.

– Мать, а ты чего тут? – Андрей не сразу заметил сидящую в уголке непривычно тихую маму.

Увидев её, головная боль сразу напомнила ему про тяжесть похмельного состояния, но он скрипнул зубами, прогоняя желание выпить.

– Андрейка, сынок! – вдохновилась появлением своего чада Митрофановна. – Мать убивают, а ты всё пьёшь и гуляешь, зараза такая!

– Нет, не пью я больше, – решительно мотнул головой её отпрыск. – Завязал я, баста… Вот и работу нашёл. Завтра выхожу первый день.

– Что за работа? – поинтересовалась Царькова.

– Логистиком в крупную складскую компанию. – Андрей произнёс это с неким вызовом, явно рассчитывая произвести эффект на Марию.

– Боже ты мой, радость какая, – засияла Нужняк. – Да неужто свершилось и Ты услышал мои молитвы? А чего ты с цветами? Кому? Мне?

В последнем её слове было столько радости и надежды, что вопрос прозвучал больше утверждением и уверенностью, что сын пришёл к ней.

«Неужто сынок принёс мне за все мои труды цветочков? Сколько лет я промучилась с ним, а вот и благодарности от него дождалась наконец-то».

— Вот пришел, как обещал, за ответом, – проигнорировал вопрос матери сын, обращаясь к Марии. – Вы как, Маша? Согласны стать моей женой?

– А это что ещё за обмылок? – не преминула последовать реакция Егора. – Ты чего, юноша бледный, сбрендил? Она уже замужем.

– Была. За Лошадкиным, я знаю. – Андрей держал себя в руках, пытаясь сохранить достоинство. – И про дочку знаю, но для меня это неважно.

– За каким еще Лошадкиным? – удивился Грачёв. – Я её муж.

– Да нет, вы шутите. – Андрейка подумал, что сотрудник полиции решил его разыграть. – Вы же милиционер.

– А что, милиционер не может быть мужем? – растерялся от такого аргумента капитан полиции.

– Пусть она паспорт свой покажет, вот мы и посмотрим, кто она. Кому дочь, а кому жена, – не утерпела Дарья Нужняк, осторожно подавая реплику. – Вы, который муж, попросите ее предъявить паспорт, удостоверьте нам её личность.

Мария с тревогой посмотрела в лицо представителя власти, затем перевела взгляд на Царькову.

– У меня нет паспорта, я его недавно потеряла. – Мария выглядела совершенно растерянной. – Правда, мам. Ты мне веришь?

– Ну конечно, дочь. Мне не важен твой паспорт. Я и так знаю, что ты моя родная дочь.

– А у меня есть доказательства того, что ты моя жена. – Егор достал российский паспорт. – Вот, пожалуйста, смотрите. Это её паспорт, который она оставила у нас дома два года назад.

Митрофановна первая подскочила к документу и жадно стала его рассматривать.

– Грачёва Светлана. Ну вот, а я что говорила?! Грачёва она и никакая не Мария и тем более Лошадкина. На, сама смотри!

Она передала паспорт Зинаиде Фёдоровне.

«И правда её фотографии. Какая она была смешная в 16 лет. А в 25 лет такая почти, как и сейчас, ничуть не изменилась. Грачёва Светлана. Значит, прав милиционер. Она его жена и мать его дочери. Наверное, она потеряла память, и теперь надо сделать всё, чтобы она к ней вернулась. Может, ей надо увидеть дочку? Может, сердце матери откликнется и поможет ей всё вспомнить?»

— А что? Светик тоже неплохо. Мне всё равно, как тебя зовут. Выходи за меня замуж, – раздалась неожиданная реакция «жениха».

– Ну всё, пора этот балаган прекращать. – Грачёв подскочил к Андрею и, заломив его правую руку, потащил его на выход.

– Цветы не помни, денег стоят, – больше всего переживал Андрей за сохранность букета, который оставался в его закрученной за спину руке.

Ему на выручку бросилась Митрофановна, пытаясь отбить своего сынка из рук полицейского.

– Отпусти руку, садист, ты же ему больно делаешь! – дубасила ему по плечу баба Дарья, чей материнский инстинкт был сильнее страха перед табельным оружием оперативника.

Егор, несмотря на отчаянное сопротивление матери с сыном, всё же вытолкнул семью Нужняк за дверь и наконец с полным облегчением перевёл свой дух. Теперь ему нужно было расположить к себе Светлану. Но как это было сделать в такой ситуации, он не понимал.

«Главное – её заманить к себе. Там, в своей комнате, она должна всё вспомнить. Увидит свои вещи. И главное – дочка. Не может же мать её не узнать. Есть же, наконец, материнское сердце!»

* * *

Материнское сердце Митрофановны плясало от радости при виде своего перерождённого сына. Когда «оборотень в погонах» вытолкнул их из квартиры, она первым делом подумала, что Андрюшка сейчас пойдёт в винный магазин и «вмажет с горя». Но не тут-то было. Сын уселся на скамейке возле подъезда и стал оправлять потрёпанный букет цветов. Ей было странно и внове такое поведение сына, поэтому она стала молча ожидать его последующих действий, не понимая, что за всем этим может последовать. Вид у младшего Нужняка был решительный. Глаза горели желанием реванша.

«Как у его покойного отца, тогда, много лет назад, в голубятне. Неужто сын влюбился?! Вот ведь напасть какая! Эта криминальная штучка втянет его в свою преступную деятельность. А ведь он только начал человеческий облик принимать. На работу устроился. Этим, как его, логиком, что ли?»

— Сынок, а я чего-то не поняла, ты кем работать будешь? – поинтересовалась мать.

– Логистом, – буркнул Андрей.

– Это что же ты будешь делать? – пыталась понять незнакомое слово Нужняк. – Что делают эти логики? Что-то мудрёное, так для этого институтское образование, верно, надо?

– Нет, в бригаде логистов там все такие же, как и я, – усмехнулся сын, – просто там так грузчиков называют, логистами.

– Ну и ничего, у нас всякая работа почётна. – Митрофановна попыталась скрыть налёт разочарования. – Я вон тоже не балериной прыгала, и ничего.

– Логист всё равно звучит лучше, чем грузчик, – покачал головой сын. – Есть разница выйти замуж за грузчика или за логиста?

– Вот ты о чём, – поняла Митрофановна, для чего сыну понадобилось такое мудрёное слово.

– И откуда этот мент навязался? – удрученно покачал головой неудавшийся «жених». – Почему он себя её мужем называет? Она же его не признаёт!

– Муж он ей, он и паспорт её принёс, – напомнила сыну про неопровержимое доказательство их супружества Митрофановна. – Да и зачем она тебе, воровка эта? Ты у меня ещё и не такой девушкой обзаведёшься. Теперь ты не пьёшь и при работе…

– Мать, мне никто, кроме неё, не нужен, – отрицательно покачал головой Андрей. – Как ты не понимаешь? Люблю я её. Мне её скромная улыбка теперь из памяти не идёт, всегда перед глазами стоит. Я теперь к Моне Лизе ни ногой. Да и загадку её улыбки я как-то быстро разгадал, стоило мне сегодня трезвому зайти в винный.

– А что это ты там делал? – испугалась мать.

– Да в горле пересохло, ну я и зашёл за минеральной водой, – успокоил её сын. – Так она как услышала про минералку, так ощерилась в своей улыбке.

– Да какой там ещё секрет может быть в улыбке продавщицы винного? – непонимающе пожала плечами мать.

– Так у неё рот беззубый, вот она и улыбалась всегда, не открывая рта, а нам по пьяни казалось, в этом какая-то тайна скрыта, – возбужденно объяснял Андрей. – А на самом деле у неё зубы передние выбиты. Вот такая, оказывается, «тайна» Моны Лизы. Может, и у Леонардо да Винчи его Лизка просто без зубов, вот так и улыбается, аккуратно, боясь разоблачения?!

Митрофановна не поняла, о какой ещё Лизке говорил её сын, но уточнять не стала, поскольку её больше всего беспокоила возникшая у сына пагубная страсть к этой непонятной молодой женщине.

«Вот ведь ведьма, как моего парня присушила! Главное, чтобы теперь он опять не запил с горя, если она от него шарахаться будет. Хотя она мужа своего не признаёт почему-то… Может, у них такая договорённость? Типа под дурочку играет. Если арестуют, дескать, не в себе была! Ой, чего будет, а чего не будет – один Он знает. Главное – сейчас сын не пьёт!»

— Для меня смысл в жизни появился, – вывели её из раздумий слова сына. – Мне теперь без неё жизни не будет.

– Ладно чушь городить, – перебила его Митрофановна. – Ты лучше подумай, где жить будешь со своей избранницей. А кто она будет – эта аферистка или какая другая. Им, один леший, комфорт нужен.

– Мама, я тебя прошу – не называй её плохо, или мы поссоримся, – с удивительным хладнокровием произнёс Андрейка, – тебе же самой потом перед ней неудобно будет, когда она мне детей, а тебе внуков рожать будет.

– Во как ты заговорил, – вгляделась в него повнимательнее Митрофановна. – Значит, всё теперь, мать побоку пусть идёт?

Она хотела добавить «из-за этой шалашовки», но сдержалась, увидев в серых глазах сына стальной блеск, чего раньше никогда не было. Было видно, что он будет защищать эту женщину, чего бы это ему ни стоило. Эту мужскую зрелость она всегда хотела видеть в своём непутёвом сыне, а когда увидела, испугалась. Испугалась остаться одной, того, что потеряет не только контроль над сыном, но и его самого. С другой стороны, этот «новый» Андрейка радовал сердце матери своим трезвым видом и появившимся мужским характером.

– Ты мне лучше подскажи, как мне её завоевать? – Сын просил с интонацией, с которой много лет назад клянчил на кино и мороженое. – Она какая-то странная, словно не от мира сего.

«Это уж точно, она из мира преступного. С ней ухо востро держать нужно», – подумала про себя Нужняк, уже не решаясь транслировать мысли вслух.

– Ты мне поможешь? – опять пронзила материнское сердце просительная интонация сына, в которой было больше настойчивости и уверенности, что мать не откажет.

– Если только теперь ты ни грамма в рот не возьмёшь, – выставила свой материнский ультиматум Митрофановна, сама не понимая, как это она так просто сдалась сыну без боя.

– Пока у меня хоть малейшая надежда будет, обещаю – пить не буду, – твёрдо, словно клятву произнёс Андрюшка. – Я же не враг себе, чтобы Машулю потерять через это чёртово пойло.

Впервые за долгие годы мать и сын пришли к полюбовному соглашению и остались довольны договорённостями. Митрофановна исходила из одного: главное – сын не пьёт, и она будет делать всё, чтобы это продолжалось как можно дольше. Оставался неулаженным конфликт с оформлением в собственность квартиры «барыни», которая уходила из рук Нужняк прямо на её же глазах. Однако Митрофановна не теряла надежды заполучить эту собственность и уже начала плести в своей голове незамысловатую интригу…

…Встреча в сауне началась, как обычно, с пива. Руслан Николаевич вызвал Альберта и Сергея Власова, чтобы обсудить текущие дела и подвести некие финансовые итоги совместной деятельности. Лейтенант Власов торопился в парную, чтобы как следует распарить травмированную кисть, которая предательски распухла после рукопожатия Грачёва. Поэтому он был недоволен задержкой и нервно теребил астраханскую воблу, которая отказывалась поддаваться его больной руке.

Альберт, сухощавый мужчина средних лет, напротив, играючи разделывал пивную закуску, орудуя жилистыми пальцами в синих наколках, словно клещами. Нотариус не торопился, дожидаясь, пока глава «чёрных риелторов» не распотрошит пузатую, икряную рыбину, чтобы взять её икру и мясистую спинку. Он не хотел пачкать руки. Поэтому с удовольствием наблюдал за «грязной» работой партнёра, удивляясь, как разумно устроена жизнь.

«Каждый занимается своей работой. Этот «кощей» выполняет самую грязную работу по недвижке, поэтому и здесь чистит жирную рыбину. Мент наш проект крышует: наблюдает, сигнализирует об опасности и тоже получает свою долю от общей «рыбины». Но не самую большую. У меня же работа чистая, интеллектуальная, с документами, значит, я и здесь не должен пачкать свои руки. Они без меня никто. Один просто преступник, другой просто мент. Поэтому я как самое важное звено имею полное право получить самый лакомый кусок и оставаться с чистыми руками».

Альберт дочистил рыбину, чиркнул зажигалкой, начиная жарить плавательный пузырь.

– Лучше этого лакомства ничего в рыбе нет, – в сотый раз пояснил напарникам «риелтор». – Чего, Руслан Николаевич, хорошего в этой икре? Она только в зубах увязает. А пузырь поджаренный на вкус как шашлык.

– У каждого свой любимый вкус, Альберт, – усмехнулся нотариус, кивая на Власова, с удовольствием обсасывающего рёбрышки. – Это как с женщинами. Вроде все одинаковые, а для каждого свой вкус.

Альберт засмеялся, довольный таким удачным сравнением.

– У тебя сейчас Людка во вкусе? – Альберт напомнил напарнику про его новую офисную фаворитку. – И как?

– У меня всё как в сказке Пушкина «Руслан и Людмила», – самодовольно улыбнулся нотариус, вспоминая ладную фигурку помощницы.

– У меня тоже с «малой» всё в ажуре, – подтвердил Альберт свою любовную связь с молодой девушкой из своей «риелторской» группы.

– На вас поглядеть – так прям праздник жизни, – отхлебнув пива, подал голос Власов, внося резкий диссонанс в приятный мужской диалог. – А мне кажется, у вас серьезные проблемы назревают.

Он не спеша поведал о проведённом в его кабинете опознании, при котором ветеран войны узнал «социальную работницу», помогавшую мошенникам лишить его квартиры. Что составлен и вывешен фоторобот, по которому её может опознать любой сотрудник полиции и арестовать. Далее дед опознает их сообщницу, а уж от неё могут добраться и до них.

– Она же и про вас всё знает, – кивнул в сторону Кузнецова лейтенант Власов. – Так ведь, Альберт?

– Знает, – подтвердил тот кивком головы.

– Что знает, что я нотариус? И чего? – напрягся Руслан Николаевич. – Так об этом много кто в городе знает.

– Она знает, что ты с нами работаешь в одной связке, – уточнил Альберт.

– Послушай, господин «альпинист», а что же она тогда морду стала воротить от меня в квартире у Царьковой? – напомнил Кузнецов. – Словно знать меня не знает.

– В этом вопросе я ещё до конца сам не разобрался, – нахмурился главарь «риелторов». – Такое впечатление, что она захотела скрысятничать и сама без нас квартирку у этой старой олимпийки оттяпать. А когда тебя увидела – испугалась, что я узнаю о её проделках.

Власов, прислушиваясь к разговору, понимал, что Альберт врёт.

«Сама ли она решилась? Чтобы какая-то «лошкомойка» без твоего ведома рискнула квартирку из-под носа увести?

А то она тебя не знает! Ты же три шкуры за это спустишь! Нет, похоже, что ты мимо нас квартирку хочешь пропустить, чтобы не делиться. Ладно, я в этом сам параллельно разберусь. Выдерну её на допрос, посмотрим, что она мне «чирикать» начнёт. Нет, без тебя она бы не рискнула больную бабку на квартиру разводить. Чего-то ты, Альбертик, недоговариваешь».

– Откуда она такая «бурая» появилась? – поинтересовался оперативник. – Где ты её откопал?

– Год назад я Машку в доме для престарелых увидел, – вспомнил Альберт. – Мы как раз туда одного клиента пристраивали. Смотрю – милая, заботливая. Документов никаких нет. Старики млеют от одного её появления, вот мне и пришло в голову нанять её на работу. Одинока, родственников нет. Для нашего дела самое оно. Она без мыла в доверие входит. И всегда перед стариками Марией называется, говорит – это имя старикам больше иного нравится. Уж такая лиса, что глаз да глаз.

– Ну так ты этой лисе скажи, чтобы она в одну харю не думала сожрать квартиру эту, – предупредил Власов. – А то как бы ей свою лисью рожицу не попортить.

– Поддерживаю полностью, – согласился с полицейским нотариус. – Нам ещё «лисьей охоты» не хватало. Травлю на неё устраивать. Ты уж разберись со своим человечком.

– И не забудь про наши доли с этой квартиры, – напомнил Власов, ища поддержки у Кузнецова. – С нами или без нас, а за тобой будет значиться.

– Замётано, – буркнул недовольный Альберт, который уже несколько дней не мог обнаружить свою помощницу, которая словно сквозь землю провалилась.

«Значит, будем её отлавливать у квартиры чемпионки. Туда она по-любому придёт. Надо будет человека на адрес поставить. Вот ведь сука! Так меня подставила. Научил на свою голову, заразу! Ну ничего, она пока пусть обрабатывает эту старую параолимпийку, а потом мы от её имени квартиру на покупателя «скинем», а её саму на нары, пусть для неё это уроком будет».

Как только его партнёры нырнули в парную, Альберт, прежде чем последовать за ними, позвонил своему помощнику и потребовал установить за квартирой олимпийской чемпионки круглосуточное наблюдение.

* * *

Егор никак не мог ожидать, что разговор в конце концов сложится так удачно. Поначалу, после того как он выставил «третьих лишних», разговор долго не клеился. Светлана не хотела с ним общаться и на каждые его напоминания о их совместной жизни отвечала резко, прося прекратить подобный разговор. «Я не ваша жена», – не переставая, продолжала твердить Света, вонзая эти слова, словно острые шипы, и в без того воспалённое сознание мужчины. Однако при его упоминании об их дочери она молчала и как будто становилась немного растерянной. Видя это, его неожиданно поддержала Царькова.

– Машенька, ну если так просит тебя Егор съездить к своей дочери, утверждая, что ты его жена, прошу тебя, уступи, – не настаивала, а лишь попросила её пожилая женщина как об одолжении.

«Кто знает, может, там, на месте, она вспомнит и признает дочь. А вместе с этим и всё остальное. Мне же как хорошо. Обрету вместе с дочерью и внучку, и зятя. А главное, буду знать, что и дочка в семье своей. А так голова пухнет от этой неопределённости».

— Хорошо, мама, если вы меня просите, я съезжу, – подчинилась просьбе Зинаиды Фёдоровны Мария.

Сердце Егора забилось надеждой. Ведь он впервые окажется наедине со своей бывшей женой после двухлетней разлуки.

«Что ей сказать? О чём спросить? Блин, в голове какая-то сумятица и неразбериха, как тогда перед нашим первым поцелуем. А может, поцеловать её? Вот так просто, сейчас, когда сядем в машину и она пристегнётся ремнём… Точно! Я так и сделаю!»

От таких мыслей он почувствовал сильное возбуждение и изменение движения крови в своём организме. Лицо стало гореть, словно по нему прошлись наждачной бумагой. Он пропустил Светлану вперёд, и его глаза автоматически скользнули по спине, оценивая её ладную фигуру.

«Она даже немного похудела», – с удовлетворением отметило сознание мужчины.

– Вам нехорошо? – Обернувшись, женщина увидела прилив крови к лицу оперативника. – Как у вас с давлением?

– Нет, мне, наоборот, очень даже сейчас хорошо, – глупо улыбнулся Грачёв. – А давление у меня всегда в норме, даже с похмелья. Ты должна это помнить!

– Вы опять за своё, – напомнила о противоречиях между ними Мария.

– Ну чего ты мне выкаешь? – сделал обиженное лицо Егор. – Мы же сейчас поедем к нашей дочери. Ты и при ней будешь меня на вы называть?

– Я поехала с вами по просьбе моей мамы, – строго посмотрела на него Мария. – Надеюсь, вы этого не забыли?

– Опять это – вы! – только и простонал Грачёв, боясь, что жена просто откажется ехать, если он будет продолжать гнуть свою линию.

Они сели в машину.

– Давай я помогу тебе пристегнуться. – Не дождавшись ответа, Грачёв потянулся за ремнём безопасности, перегнулся через свою жену, коснувшись её своим телом.

«Лицо – вот оно, рядом, и губы, ненакрашенные. Глаза прикрыла и голову повернула чуть в сторону. Может, в щёчку? Или сейчас она повернётся, и сразу в губы?»

— Может, вы всё же вернётесь на своё место? – не поворачивая головы, произнесла «жертва» оперативника.

Грачёв «свалился» на водительское место, совершенно оглушённый исходящим от её тела ароматом. Её, Светкин запах! Ему не хотелось никуда ехать. В голове возникло желание завезти её в какой-нибудь отстойник и там овладеть её телом, а если будет надо, то и силой. Женская интуиция, словно высокоточный радар, тут же почувствовала, что с водителем происходит что-то странное и, возможно, небезопасное для неё самой.

– Мы едем или нет? – Мария открыла свою дверцу, руководствуясь своим тонким чутьём и демонстрируя готовность покинуть «жигули».

– Ладно, едем, – буркнул недовольный Егор, стараясь взять себя в руки.

«Потерпи, не вспугни удачу. Ты сейчас всё испортишь своей похотью. Сначала её надо привезти к дочери, глядь, там всё само собой уразумеется. А с этим ты ей о себе ещё успеешь напомнить. Память тела. Есть такое понятие или нет? Я же знаю все её желания, все её слабости. Может, она телом меня вспомнит?»

Зазвонил телефон.

«Петровна! А что я ей скажу? Что нашёл жену? Нет. Не буду брать трубку, а лучше отключу телефон, а то она будет названивать. Придётся завтра всё объяснить».

…Настя посмотрела вечернюю сказку о волшебном цветике-семицветике, который исполнял семь желаний. Она любила эту историю и всегда представляла себя на месте девочки Жени. Её удивляло поведение сверстницы, которая с таким трудом придумывала себе очередное желание, и каждый раз одно глупее другого. Только один раз, срывая самый последний лепесток, она наконец загадала настоящее и полезное. Подарила здоровье мальчику.

Сама Настя знала, как бы она распорядилась, будь волшебный цветок у неё в руках. Самый первый лепесток – вернул бы маму. И второй сделал бы так, чтобы мама больше никогда не уходила. Третий – чтобы мама с папой больше никогда не ругались. Четвёртый… В общем, только у последнего лепестка она бы, наверное, попросила что-нибудь для себя. Только что именно, она раньше не знала. А сейчас знала точно, что потратила бы своё последнее желание без всякого сожаления на то, чтобы взять к себе домой её бездомного, хромого Пёсика, который сбежал в тот страшный вечер, подгоняемый выстрелами отцовского пистолета. С того времени она его больше не видела, хотя часто выходила во двор и бродила вдоль длинного заводского забора в надежде увидеть его снова.

Она подошла к окну, выглядывая на улицу, желая увидеть в полутёмном дворе его хвостатый силуэт. Вместо этого она увидела заворачивающую во двор машину отца. Дочка обрадовалась его раннему приезду и побежала включать плитку, рассчитывая порадовать отца жареной яичницей с помидорами.

«Нет, не успею. Эх, если бы он позвонил заранее. А так ему придётся еще ждать сколько времени», – сокрушалась девочка тому, что ей не хватит времени на готовку. Однако прошла минута-другая, а отец всё не приходил. Когда он наконец вошел в комнату, она уже успела разбить два яйца в обжаренный лук с помидорами и теперь пыталась выловить кончиком ножика попавшие в яичницу мелкие кусочки скорлупы.

– А я тебе яичницу уже почти приготовила, – обрадовалась его приходу дочка, больше всего довольная тем, что отец пришёл в самый подходящий момент.

Отец сел рядом, провёл взглядом по её кулинарному творению. Вскользь. Было заметно, что своими мыслями он был не здесь. Весь напряжённый, равнодушный к своей любимой еде. Настя уже понимала такое его состояние и знала, что это не надолго.

«Сейчас я поставлю перед ним сковородку, нарежу ему черного бородинского хлеба, и он погладит меня по голове и скажет: “Спасибо, моя хозяюшка”. Может, достать из холодильника недопитую четвертинку, для аппетита? Нет, это пусть сам, если ему захочется… Ах, забыла, вот бестолочь».

— Папа, я забыла сала порезать в яичницу, – поникла головой девочка, на глаза которой стали наворачиваться слёзы. – Ты так неожиданно приехал, я стала торопиться и забыла.

– Иди ко мне, доченька, – отец протянул руки.

Глаза у отца добрые, обычная, повседневная усталость исчезла, а взгляд стал ещё больше наполняться тёплым светом. Папа прижал её к груди. Совершенно сбитая с толку, девочка ничего не понимала. Она не справилась с его яичницей, а он такой радостный и нежный. Может, он перестал любить сало? Отец что-то шепнул на ухо. Она не поняла из-за щекотки. Попыталась плечом потереть ухо. А он опять шепнул, и снова щекотно, но уже не так сильно. И услышала: «К нам… вернулась». Подумала сразу о Ней и тут же прогнала эту мысль. Потому что больно обманываться в очередной раз.

«Мало ли кто и что может вернуться. Возвращаются не только мамы, но и другие люди, а ещё память, удача, радость, счастье…»

Хотя последние понятия это всё о Ней. Разве она может быть счастлива без мамы?

«А может, Пёсик? Может, это папа о собаке хотел сказать? К нам… собака твоя вернулась – так он хотел сказать. Или не так. Если так, то это здорово. Понятно. Что она это, конечно, не Она. Ну всё-таки не будет так одиноко… Ну не томи, шепни еще раз. Пожалуйста!»

Настя придвинула ухо к папиным губам.

– Что?

– Мама пришла к тебе и стоит сейчас… – Грачёв не успел договорить, как его «разорвало» спрыгнувшей с колен маленькой «шахидкой».

– Где?! – Глаза, круглые от удивления, голова вертится во всех направлениях их небольшой комнаты, подбежала к окну, выглянув во двор. Пусто!

– Где она стоит? Там? – Она показала на входную дверь и, не веря самой себе, стала качать головой, отрицая такую возможность.

– Да, она там, – кивнул отец. – Я хотел тебя подготовить, чтобы встреча не была для тебя большой неожиданностью.

– Она стоит там? – не слушая отца, все никак не могла поверить дочь.

Ей казалось это невозможным и кощунственным, что её родная мать сейчас стоит за дверью, словно чужой человек, которого никто не хочет видеть.

«Почему она осталась там? Почему не вбежала раньше отца и не зацеловала меня за все два года? Она разве меня не любит больше? Забыла или отвыкла? Или отец меня обманывает? Нет, только не это! Папа не смог бы так поступить! А если смог? И за дверью никого нет? Кто же всё таки там? Мама?!»

Девочка почувствовала, как у нее холодеют руки и начинают дрожать колени. Она посмотрела на часы, ради хода которых она пожертвовала копилкой-Фунтиком, и те, благодарно подмигнув секундной стрелкой, ответили на её вопрос утвердительно: «так-так-так». Она ещё раз внимательно посмотрела в глаза отца и немного успокоилась, увидев на его лице радость. Таким, как сейчас, она не видела его два года. Он словно помолодел на эти два года, хмурые морщинки на переносице трансформировались в солнечные лучики у глаз, и от них было тепло.

Она стала медленно приближаться к двери, чувствуя, как с каждым шагом усиливается стук её сердца. У самой двери сердце стало колотиться так, что стало больно груди. Насте показалось, что нельзя смотреть через дверь. Радость не разглядывают через глазок. Счастье надо впускать, распахивая дверь настежь, словно собственное сердце. От переизбытка эмоций из глаз хлынуло два потока слёз.

Она взялась за ручку и почувствовала, как её охватывает страх. Она вспомнила свою игру, когда она медленно подходила к двери, воображая, что за ней стоит мать. И каждый раз за дверью было пусто. Глаза сами прильнули к глазку, словно кинулись «в разведку». Так было бы, наверное, легче принять любой исход. Завесы из слёз и здесь не дали девочки чёткого ответа. Пелена перед глазами, и какое-то размытое пятно или тень. Настя смахивала слёзы, вновь и вновь прикладываясь к глазку. Наконец с той стороны двери явно вырисовался силуэт человека. Женщины!

– Мама! – Настин крик разнёсся по коридорам семейного общежития, заполняя собой всё пространство, проникая сквозь стены комнат и места общего пользования. Она ещё не увидела всех черт лица, но уже поняла, что это её мама. Она откинула дверь и впрыгнула, влетела в это тёплое, душистое и родное «облако». Она обнимала мамино тело, ещё не успевшее набрать тепла с уличного холода, отогревая её верхнюю одежду своим маленьким разгорячённым телом. Чувствуя на себе мамины руки, Настя всё сильнее и сильнее прижималась к маме, стараясь раствориться в Ней целиком и без остатка. На тот случай, если она снова исчезнет. Тогда она заберёт с собой и её.

– Настя, Света, пройдите в комнату не стойте в коридоре, – раздались слова отца, разрушившие этот молчаливый памятник детской любви.

Настя вскинула взгляд на маму, и на сердце стало сладко, словно вместо крови по венам потёк пчелиный мёд. Мама совсем не изменилась, только не было той меховой шапки, в которой детская память запечатлела её в последний миг. Такая красивая была собачья шапка под енота, расцветкой, напоминающей её Пёсика. Они зашли в комнату. Мария обвела взглядом просто обставленную комнату общежития.

– Вот тут ты и живёшь? – обратилась она к девочке.

– Да, с папой, – удивилась вопросу Настя. – И с тобой. Мы же здесь вместе живём.

Мама улыбнулась, затем увидела свою фотографию. Подошла к столу и всмотрелась в запечатлённое на ней своё счастливое лицо. Насте показалось, что мама очень удивилась, словно увидела себя на фотографии первый раз в жизни.

– Мама, ты где была столько времени? – сорвалось с языка девочки. – Мы тебя так долго ждали! Ты теперь не уйдёшь? Ты же останешься с нами?

В этих вопросах слышался огромный детский страх. Он не давал девочке расслабиться и радоваться приходу матери. Страх, подобно болотному туману, обволакивал счастье от встречи, лишая радостное эмоциональное состояние ребёнка своей положительной составляющей, напоминая ребёнку о преходящем. День сменяет ночь, лето – зиму, хорошая погода – плохую, солнце всегда заходит, радость от встречи сменяется горечью расставания – счастье никогда не бывает вечным. Девочка стояла рядом с мамой, и было видно, что ей не хватило короткого тактильного контакта в коридоре. Она пританцовывала на месте, не зная, как ей прильнуть к маме.

«Сяду к ней на колени и обниму её за шею. А если ей будет тяжело, ведь я уже под сорок килограммов. Может, тогда встать, положить ей свою голову на колени, как это делал Пёсик, и она будет гладить меня своей рукой».

Мария смотрела на девочку добрым, жалостливым взглядом, понимая, что сейчас происходит в душе ребёнка. Она протянула руки, пуская её в свои объятия, и тут же чуть не упала со стула от того напора, с каким Настя откликнулась на её призыв. Дочка обхватила свою нашедшуюся маму с такой силой, что было видно, она больше не намерена её отпускать ни на минуту. Отец поставил чайник, развернул коробку конфет, открыл бутылку шампанского, но девочка не давала маме двигаться. Она, как маленький осьминог, парализовала ей все движения и отказывалась поддаваться на настойчивые уговоры отца отпустить пленницу.

– Оставьте, Егор, – вступилась за неё Мария. – Вы же видите её состояние.

Она опять погладила её по спине, и по телу девочки разлилась река блаженства. Как давно за неё никто не заступался!

«Это мама! Теперь она будет готовить отцу. И не только готовить, а ещё стирать и гладить. А я буду ей помогать и учиться… Мама изменилась, стала какая-то осторожная. Словно чего-то боится. И отца зовёт на вы. Почему? Может, у неё появился другой муж? Ведь её не было два года! А дети?!»

— Мама, скажи, ты меня любишь? – вырвалось из сердца девочки.

– Да, конечно, – после небольшой паузы произнесла её мама.

Настя, лёжа у неё на груди, вдруг отчётливо услышала, как внутри стало колотиться мамино сердце, отдавая в ухо глухими ударами: «бух, бух, бух».

– А я у тебя одна-единственная? – В ожидании ответа Настя прижалась сильнее к звукам материнского сердца, словно к детектору, который никогда не соврёт.

– У меня есть только одна-единственная доченька Настя, – прозвучали слова мамы, и сердце подтвердило её ответ ровными тихими ударами. Тем временем Егор достал семейный альбом и стал показывать жене фотографии их семьи, надеясь, что так к его Светлане быстрее вернётся память прошлых совместно прожитых лет. Он видел, что встреча с дочерью не произвела на женщину ожидаемого эффекта. В отличие от Насти он видел, что она подыгрывает ему и не хочет разочаровывать ребёнка, переживая за его психику. Не более. Она не вспомнила свою кровную дочку. Она не вспомнила ничего. И сейчас рассматривала фотографии в альбоме больше из вежливости, тщательно скрывая отсутствие интереса. Так обычно ведут себя в гостях.

«Словно выполняет какую-то благотворительную миссию. Мама её попросила, только поэтому она и пришла. Невольница обстоятельств. Чёрт! И чего мне теперь делать? Теперь и дочь будет истерить, если Светка уйдёт. Может, ей сказать, что мама потеряла память?»

Разомлев от счастья и маминого тепла, убаюканная тихим разговором родителей, счастливая Настя погрузилась в крепкий безмятежный сон. Егору с трудом удалось отцепить её руки. Переплетённые пальцы, словно звенья цепи, не хотели размыкаться на маминой спине. Дочку положили на кровать. Вскипятили ещё раз чайник. Светлана стала всё чаще посматривать на часы, показывая всем своим видом, что «отработала свой номер».

– Неужели тебе ничего не удалось вспомнить? – осторожно поинтересовался Грачёв у своей жены, наливая ей чай.

Женщина молча, с извиняющей улыбкой на устах покачала головой.

– И дочь не помогла? – То ли спросил, то ли констатировал Егор.

– Хорошая девочка, она напоминает мне мою дочурку, – наморщила лоб женщина, словно пытаясь вспомнить ту, «свою».

«Угу. Конечно. Дочка. Другая. Блин, как ей память переклинило. Ведь не притворяется. Говорит как чувствует».

— А на кого твоя дочка похожа больше – на тебя или на мужа твоего? – решил проверить «версию подозреваемой» опытный сыскарь.

– На кого похожа? – Светлана испуганно посмотрела на мужа, словно не поняла вопроса.

«Ну-ну, давай заблуждайся дальше, пока у тебя мозг не взорвётся, а взорвётся он у тебя уже скоро. Я заведу тебя вопросами в тупик, и ты мне признаешься, как признаются преступники, которые так же поначалу отрицают очевидное. Зато потом, под давлением моих аргументов и доказательств они начинают сдаваться и признаются во всём. И тебя я расколю».

— Не знаю, что и сказать, – пожала плечами женщина, – наверное, на нас обоих понемногу.

– А муж твой как выглядит? – продолжал давить оперативник, не снижая оборотов дознания. – Брюнет или блондин, высокий или низкий, какое телосложение?

И опять вместо простого ответа испуг и рой морщинок осваивают переносицу и гладкий лоб, стараясь устроиться как можно подольше.

– Он примерно твой типаж, – сказала и испугалась, что оговорилась не в свою пользу. – Не в смысле похож, но так, в общих чертах.

«Ишь, как заюлила. Не хочет описывать того, кого нет в природе. Нет у тебя другой дочери и мужа, вот ты крутишься, не зная, что сказать. Ладно. Мне это понятно. Но как сделать, чтобы ты это поняла?»

— А муж-то твой сейчас где? – решил «добить» тему Грачёв. – Дома сидит или на работе?

– Работает, – с вызовом во взгляде бросила ему жена.

– Где? Если не секрет? – не отпускал хватку Егор. – Уж случайно не в милиции, как и я?

– Это что – допрос? – сверкнула недовольными глазами женщина. – Если – да, то я отказываюсь отвечать на вопросы, касающиеся моих близких… на основании статьи 51 Конституции России. Так, кажется, у вас говорят?

Довольная, что смогла перевести в шутку, она облегчённо улыбнулась.

* * *

Сергей Власов, возвращаясь из бани домой, решил на минуту заскочить на работу в надежде застать там Грачёва и узнать, как продвигается его работа по поиску квартирной мошенницы. В отделении кроме дежурных сотрудников уже никого не было, и только в кабинете врача-эксперта горел свет.

«Вот баба дура. Всё надеется, что Грач ещё прилетит и отопчет её как следует. Пенелопа хренова, будто не знает, что Грачёв – птица непредсказуемая. Полна башка тараканов… Может, мне её успокоить? Баба она ничего. Для сельской местности сойдет». Мужчина почувствовал, как выпитый в бане коньяк одобрительно прожурчал по жилам, стимулируя его на «подвиг».

Татьяна Пермякова уже не ждала звонка от Егора. Она просто не торопилась домой, где все приготовления к несостоявшемуся свиданию просто возвопили бы о её очередной неудаче. А ведь планка не была ею поднята на недосягаемую высоту. Грачёв не такой уж завидный жених. Отец-одиночка, карьерный неудачник. Тёмная история с его женой. Настолько тёмная, что она не хотела даже о ней думать. Татьяна Петровна чувствовала, докопайся она до того, что произошло там на самом деле, и тогда она наверняка бы испугалась строить в отношении такого мужчины какие-нибудь планы. Даже на один вечер. А так… а так и так – ничего.

Когда к ней в кабинет вошёл Власов, она даже ему обрадовалась. Он был красный, распаренный, и от него пахло чистотой и банным веником. Пермякова любила этот запах. Запах из её деревни. Когда она туда приезжала, бабушка растапливала старую баньку и выбивала из приехавшей «городской крали» всю «тамошнюю дурь». Власов произнёс какой-то нелепый, но так нужный сейчас для неё комплимент. Предложил по рюмочке и, как джинн, тут же вытащил на свет початую бутылку коньяка, которую предусмотрительно заныкал в бане. Петровна удивилась его смелости.

«Что это – флирт? Может, он просто хочет выпить и я ему нужна как обычный собутыльник?»

Она по-другому, более внимательно вгляделась в этого пухленького, румяного молодого человека, похожего на пирожок с повидлом.

«Этот, конечно, не брутал Грачёв. Тот как засохший черный хлеб, о который можно сломать зубы, а этот такой «сладенький». Похожий на Сиропчика из книги про Незнайку. Однако может проболтаться. Чего ему в тайне хранить от коллег свои “достижения”? Сразу разнесёт по отделению, если у нас что-нибудь будет сегодня». Они выпили по рюмке коньяка. Закусили шоколадкой. Власов удивился внезапному охлаждению Татьяны, её смене настроения. Ещё несколько минут назад с улыбкой принимала комплименты и вдруг скукожилась, как кусок застаревшего сыра.

– Переживаешь, что Грачёв не пришёл? – рубанул по больному коллега.

– Вот ещё, было бы с чего, – разозлилась на этот вопрос Пермякова, ожидавшая продолжения комплиментов, но никак не этого.

Власов, чувствуя свою ошибку, хотел загладить спиртным и наполнить рюмку женщины очередной порцией, но в этот момент в дверь постучали, и на пороге показалась всё та же дотошная пенсионерка, которая приходила жаловаться на Грачёва.

– А я вас ищу. Кабинет закрыт, хорошо, что сюда догадалась постучать, – обрадовалась Митрофановна. – Начальника уже нет, а дело срочное.

– Что стряслось? – поинтересовался Власов.

– А то, что ваш капитан Грачёв – преступник, прикрывающий криминальный бизнес по отъему квартир у одиноких старух. – Казалось, старая женщина только и ждала вопроса, чтобы излить всё, что у неё наболело за это время. – Эта преступница, на которую я заявление написала, оказывается, его жена. Вот они на пару и промышляют.

– Подождите, какая жена? – откликнулась Петровна. – Он не женат, насколько я знаю.

– Как же, – усмехнулась доносчица. – Он паспорт нам её показал – Светлана Грачёва! И штамп из загса в паспорте проставлен.

Власов с трудом подавил в себе эмоции, чтобы не показать, как он доволен таким стечением обстоятельств.

«Ну, вот и все, Грач, пора тебе освобождать кабинет для более адекватных сотрудников. Теперь будешь зекам руки ломать на зоне. Ишь ты какой, втихаря решил «капусты порубить». Вот Альбертик удивится, когда узнает, что Наташка – жена оперативника УГРО. Светлана Грачёва, значит. Вот так номер!»

— Слушай, Татьяна, я тут недавно работаю, но мне казалось, что про его жену говорили, что она погибла в ДТП, – неожиданно вспомнил такой казус сосед по кабинету. – Или мне это приснилось? Два года назад?

– Да, я тоже слышала, – кивнула Пермякова, – но Грачёв не опознал в жертве трагедии свою жену. Он говорил, что там совершенно посторонняя женщина была. Тогда судебным медиком Самуил Натанович работал, он все эти подробности знать должен, а я ему на смену чуть позже пришла.

– И начальник наш, – сам себе напомнил Власов. – Он-то уж точно знает всё в подробностях.

– Ну так я лучше к нему, к подполковнику Козлову на приём запишусь, – моментально среагировала Нужняк, ретируясь из кабинета.

– И как мы должны себя вести, получив такую информацию? – Татьяна выглядела немного растерянной. – Как реагировать?

– Рапортом, Танюша, рапортом, – наполняя её рюмку, улыбнулся Сергей Власов. – Это прямой повод для служебного расследования.

– Ты веришь, что Грачёв преступник? – покачала головой Пермякова. – Ты веришь в этот бред с квартирным мошенничеством?

– Приходится верить, – сделал разочарованный вид оперативник. – Во-первых, потерпевший при мне опознал преступницу, а она до сих пор Грачёвым не арестована. Во-вторых, только сейчас свидетельница дала показания о том, что капитан Грачёв является мужем мошенницы. Паспорт опять же в наличии! Похоже, что капитан работал с этой криминальной группой. Недаром мы их так долго всё никак отловить не можем. Теперь становится понятно, кто крышевал всю эту банду. – Власов в «расстроенных» чувствах опрокинул рюмку не чокаясь и вскочил на ноги.

– Нет, я не могу до утра оставлять это без доклада, пойду в дежурку звонить начальнику. – Не дожидаясь реакции женщины, он вышел из кабинета и побежал по ступенькам лестницы, радуясь, что всё так удачно обернулось для его банной компании.

Татьяна Петровна снова осталась одна – безнадёжно одна. Хотя нет. Власов оставил врачу-эксперту ополовиненную бутылку коньяка. Оставшись в паре со своим последним «французским кавалером», расстроенная женщина не преминула воспользоваться этим обстоятельством и отдалась ему вся полностью. Как, впрочем, и он – взаимно и без остатка…

* * *

«Сейчас она посмотрит на часы и засобирается домой. Надо что-то предпринять».

Егор подошёл к плотной тканевой перегородке, которая висела гармошкой у стены, и потянул её за край, зонируя комнату на две половинки. Детская половина была небольшой и умещала в себе кровать, на которой спала дочь, и её письменный стол. На взрослой территории оказался стол, раскладывающийся диван и холодильник со шкафом. Мария с удивлением осматривалась в новой обстановке, удивляясь такой метаморфозе.

– Это что значит, Егор? – спросила она, но по напряжённому выражению глаз было видно, что она знает ответ на свой вопрос. – Зачем этот занавес, мы же не в театре?

– Это ты правильно сказала, что мы не в театре, – зацепился за её фразу мужчина. – Нам пора перестать играть и начать жить реальной жизнью. Ты моя жена, я твой муж. Там за перегородкой спит наша дочь. Как тебе такая проза жизни?

– Значит, ты со своей женой вот здесь, за этим занавесом спал? – усмехнулась женщина. – А там ваша дочка?

– Наша дочка! – сердито поправил Егор, который уже нервничал с каждым разом всё больше и больше.

– Что ты от меня хочешь? – пристально посмотрела на Грачёва женщина. – Мне нужно домой, к маме. Она там одна.

Она встала, показывая своё намерение уйти.

– И мы с дочерью одни, – упёрся Грачёв, не желая выпускать её из устроенной им ловушки.

«Замолчала. Думает, наверное, как убежать. Поправляет волосы… У неё на шее справа была родинка, может, сказать ей об этом? Или сначала самому убедиться? Чушь. Я и так знаю, что это она. Кроме неё у нее ещё родинка под левой грудью и на лопатке… справа. На бедре, на внутренней стороне, выше колена… на правой ноге. Я всегда целовал их в определённой последовательности и улетал в «космос». Точнее, в его зеркальное отражение. Вместо белых звёзд на чёрном небе чёрные родинки на её белой коже. Словно особое небесное созвездие отразилось на её прекрасном теле… Она это знала и игралась, не давая прикоснуться губами к этим звёздам-родинкам, распаляя меня ещё сильнее. Чёрт! Лучше я бы об этом не думал. Теперь надо срочно сесть, а то выдам себя с потрохами».

Он протянул к ней руки и, приобняв, посадил на диван.

– Не торопись, Светлячок. Помнишь нашу игру в родинки? – Краснея от прилива крови к лицу, Грачёв тем не менее продолжал настойчиво гнуть свою линию. – Твоя первая родинка там же, где и была – справа на шее.

С помутневшим от возбуждения сознанием он притянул её к себе и откинул с плеча волосы. Потянулся, но она встряхнула головой, возвращая волосы на место.

– Прекрати. – Голос её дрожал. – Ты меня привёл сюда для чего? К дочери! Помнишь? А сейчас хочешь применить силу, чтобы потешить свою похоть. Как тебе не стыдно?

– Свет, а собственно, почему мне должно быть стыдно? – попытался придать своему голосу убедительность ошалевший от близости к ней Грачёв. – Ты моя жена, и тебя не было два года.

– Я не твоя жена, – устало произнесла молодая женщина.

– А чего же ты прячешь родинку на шее? Откинь тогда волосы и докажи мне, что я ошибаюсь, что её нет, – торжествующе смотрел на неё Егор. – Что, не можешь? А всё потому, что она там, как и другие особые приметы твоего тела. Хочешь, я назову тебе, где у тебя они есть? Разве это не странно, что я лучше тебя знаю твоё тело. Какие тебе ещё нужны доказательства, что ты моя жена?

Мария молчала, отводила взгляд, словно не хотела встречаться с его глазами, которые, казалось, поедали её беззащитное существо уже бессчётное количество раз и всё выглядели как у голодного зверя. Она побаивалась обстановки, в которой она оказалась с этим эмоционально кипящим мужчиной, казавшимся даже немного диким от своего неуёмного сексуального влечения. Было видно, что ему с каждой секундой становится всё труднее контролировать свои поступки, и даже её такое определённое холодное поведение провоцирует его на более активные действия. Она чувствовала, что он, не зная, как решить главную их проблему, нашёл для себя выход и просто пытается побыстрее одержать победу, сломив её сопротивление через их интимную близость. Несмотря на то что Егор не вызывал у неё чувства отторжения, такой способ «одомашнивания» претил всему её существу.

Мария испытывала к настойчивому мужчине двоякое чувство. Любопытство и осторожность. А ещё жалость как к отцу-одиночке. Одним словом – позитивная насторожённость. Однако было ещё нечто, что притягивало её к нему. Какое-то чувство, которое не поддавалось осмыслению. Словно встроенные в её организм положительные частицы притягивались его отрицательными, по принципу магнита. Она хотела знать больше о нём и о той женщине, с которой он её постоянно сравнивал и которая была как две капли воды на неё похожа. Его настойчивость давала свой результат, сея в её голове некие допущения. По принципу: а если то, что он говорит, правда? Словно та задёрнутая ткань и в самом деле явилась театральным занавесом, за которым – некая другая интересная, яркая жизнь, которую хочется прожить, проиграть. Дать себе сознательно запутаться – где роль, а где явь, чтобы испытать то, чего не удавалось ранее в другой жизни. Егор сгрёб жену в охапку, зарылся в запах её волос, не получив никакого сопротивления.

«Может, она сдалась? Или вспомнила?» — промелькнуло в голове и тут же погасло, поскольку это показалось уже не столь важным.

Важно было, что она вновь в его объятиях, что он может снова ощущать запах любимой женщины, и к чёрту весь остальной мир. Он застыл, не желая прерывать такой сладостный момент, чувствуя, как на его груди бьётся два сердца. Его и её. Он, кажется, даже задремал, погрузился в ту самую сладостную дрёму, которая является пограничным состоянием между явью и сном, но, почувствовав, что засыпает, вздрогнул.

«Не спать! Это ещё какого хрена? Спать рядом с такой женщиной», — вернулся он из сна и похолодел от непонятого чувства.

Светланы не было в его объятиях. Руки, казалось, ещё висели в воздухе, обнимая невидимую женскую фигуру, а самой женщины не было. Словно он обнимал не живого человека, а голограмму, и когда на мгновение закрыл глаза, мастер визуальных спецэффектов отключил созданный мираж.

«Уснул! Идиот! Всего на мгновение! И она сбежала, воспользовалась моей минутной слабостью».

Он подбежал к окну, вглядываясь в тускло освещённый двор дома, надеясь увидеть знакомую тень и рвануться ей вслед. Напрасно. Два световых пятна от фонаря у подъезда и от сигаретного киоска через дорогу – слишком мало, чтобы зацепиться взглядом за беглянку. Ему захотелось открыть настежь окно и закричать. Заорать, не боясь разбудить спящих жителей ближайших домов. Лишь бы она услышала его крик и вернулась. Он обернулся к пустой вешалке и увидел на ней забытой второпях её шёлковый платок-шарфик. Взял, вдохнул её аромат. Стало немного легче, словно эта деталь одежды сработала как обезболивающее.

«Ладно. Ничего страшного не произошло. Если посмотреть, то она меня уже не оттолкнула. Значит, завтра можно надеяться на что-то большее. Шаг за шагом, я всё равно своего добьюсь. И мы снова заживём одной семьёй… Вот только что я завтра скажу Насте, когда она проснётся? Вот будет слёз! Чёрт. Ребёнок опять подумает, что мать исчезла навсегда».

Он подошёл, поправил на дочери одеяло. Она спала, тихо посапывая и чуть приоткрыв свой маленький ротик, словно аквариумная рыбка. От её блаженного вида и ему захотелось спать. То ли от нахлынувшей усталости, накопившейся после сильных эмоциональных переживаний, то ли «заразившись» вирусом сна от «золотой рыбки», но он отправился на свой диван. Устроившись в чём был, не раздеваясь, положил рядом с собой платок любимой жены, вбирая перед сном её аромат, будто лег не один. Веки намертво прилипли к глазам, и он моментально провалился в сон, словно на хирургическом столе надышавшись хлороформа перед сложной операцией.

* * *

Утром генеральный директор благотворительной организации «Ангел» Альберт Семёнович Змойров, как только опустился в своё кресло, немедленно позвал свою секретаршу. Алевтина не заставила себя ждать и влетела в кабинет шефа, стараясь как можно быстрее поразить его своей новой мини-юбкой, открывающей, в отличие от предыдущей, еще три сантиметра обнажённой женской плоти.

Она быстро поняла, что от неё хотят мужчины, как можно и нужно использовать то, что дала ей природа, при определённом участии её отца и матери, простых сельских тружеников полуразвалившегося колхоза России. Ей только исполнилось девятнадцать лет, а она уже была на престижной работе с зарплатой, превышающей общий доход её малообразованных родителей в десять раз. Ещё имела в любовниках своего руководителя, который к тому же был не женат, что сулило ей большие жизненные перспективы. Одним словом – жизнь удалась!

– Лиф, ты совсем обалдела! – Глаза Альберта уставились на провоцирующую наготу своей секретарши. – У тебя скоро трусы покажутся!

– Ещё скажи, что тебе не нравится, – надула губки сотрудница. – Я же для тебя стараюсь. Между прочим, у Руслана Николаевича новая помощница точно в таких же коротких юбках ходит. Помнишь, мы к нему заезжали пару дней назад. Я помню, как ты тогда на неё пялился.

Альберт вспомнил про новую помощницу нотариуса – Людмилу.

«Да, хороша девка, но моя Алевтина получше будет. Во-первых, моложе, Во-вторых, чуть постройнее, и главное, уж точно поглупее будет, что я особенно ценю в бабах».

— Ладно, замнём для порядка. – Змойров вспомнил о делах. – Я чего тебя позвал. Вызови мне Марию. Срочный разговор.

– Так у неё телефон недоступен, – пожала плечами девушка, которой предыдущая тема была более интересной.

– Позвони Хорьку, он должен знать, где она сейчас, – распорядился Альберт. – Пусть зайдёт к ней в квартиру и передаст моё требование – срочно ко мне!

– Хорошо. – Алевтина, игриво покачивая бёдрами, пошла исполнять указание шефа, но через минуту вернулась обратно.

В глазах девушки были растерянность и некоторый испуг.

– Там из полиции пришли, – последовал её доклад неуверенным голосом, – из уголовного розыска. Мужчина. Требует вас.

– Вот как?! – напрягся Змойров. – Стрелять не будет? Если не будет, то пусть войдёт.

– Как стрелять? – сразу не поняла его шутку девушка, но, увидев его улыбку, хмыкнула, возвращая себе былое спокойствие и притягательность в покачивании бёдер.

– Капитан Грачёв, – махнул перед глазами руководителя организации служебным удостоверением непрошеный посетитель.

«Вот, значит, как ты выглядишь. Наверное, пришёл о Наталье всё выведывать. Ну что же, давай свои ментовские вопросики».

– Чем могу помочь? – натянул на лицо доброжелательное выражение Альберт Змойров.

– Мне нужна информация об одной из ваших сотрудниц. – Полицейский положил на стол фотографию молодой женщины. – Кем работает и когда устроилась?

«Ага, так я тебе и сказал. Ты что, мент, спятил? Я своих людей не закладываю, даже если они того заслуживают. Я сам с ними разберусь».

— А с чего вы взяли, что эта женщина работает у нас в организации? – Хозяин офиса сделал вид, что внимательно разглядывает фотографию.

– Свидетели прямо указали на неё как на работницу вашего «Ангела». Да и она сама сказала, что пришла от вашей благотворительной организации.

– Нет, эту женщину я не знаю, – отодвинул от себя фотографию опрашиваемый, – и у нас она никогда не работала.

«Врёт. Нутром чувствую, что врёт. Противная рожа. Ведь его “Ангел” предлагает пожилым людям заключение пожизненного договора ренты в обмен на их квартиры. Судя по всему, эта контора и есть прикрытие криминальных сделок с недвижимостью, куда была втянута и Светлана. Надо потерпевших обстоятельней опросить по поводу этого «Ангела».

— А чем занимается «Ангел»? – поинтересовался оперативник.

– Мы ведём несколько социальных проектов, – не моргнув глазом выдал дежурную фразу главарь преступной группы.

– В сфере недвижимости, как я понимаю? – съязвил Грачёв, стараясь направлять диалог в нужное ему направление.

– В бизнесе есть такое понятие, как коммерческая тайна, – недовольно произнёс Змойров. – Поэтому я хочу прекратить наш диалог.

Он привстал в кресле, начав перебирать разложенные на столе бумаги и показывая всем своим видом, что ужасно занят и не имеет больше свободного времени.

– А что вы скажете, когда я устрою вам очную ставку с этой женщиной и она прямо вам в глаза заявит, что работала в «Ангеле» патронажной сестрой? – решил пойти ва-банк хитрый оперативник.

– Скажу, что эта баба спятила, – огрызнулся Альберт. – И не только я, все мои сотрудники это подтвердят. Кстати, что она натворила, эта женщина?

– Её обвиняют в квартирных мошенничествах, – решил посмотреть реакцию Змойрова капитан полиции. – И если её вина будет доказана, то она получит приличный срок. Как, впрочем, и её подельники. Ведь не одна же она этим занимается? Есть еще и другие исполнители, а также есть и главный организатор. А вы как думаете?

– Простите, у меня ещё очень много дел. – Альберт Семёнович, видя, что наглый полицейский не собирается уходить, решил откровенно проигнорировать его вопрос, тем более что его вопросы становились всё более неприятными. Как только полицейский покинул офис, Змойров сам позвонил оставленному следить за домом Царьковой Хорьку и выяснил, что в квартиру Царьковой никто не заходил со вчерашнего вечера.

– Оставайся на месте, я сейчас подъеду, – распорядился Альберт Семёнович, стремительно покидая офис.

«К чёрту! Надо самому всё выяснить. А то, чего доброго, эта дурная баба ещё ментов наведёт. Лучше всего спрятать её, увезти куда-нибудь за пару тысяч километров в глухую деревушку. Пусть там пересидит весь этот шухер. Раз её кто-то опознал и менты на пятки наступают, то по-другому нельзя… Хотя, конечно, можно… Но в мокрое дело лучше не впутываться… Хотя тогда сразу можно все ниточки оборвать раз и навсегда… Чёрт! Ну если только на самый крайний случай… В общем, решено, Наташку прячем и пару месяцев пережидаем… Хотя эту квартиру олимпийской чемпионки можно и задвинуть по-скорому. Слишком лакомый кусочек. А уж потом и залечь…»

…Подполковник Козлов выслушал доклад своего подчинённого лейтенанта Власова, и сон пропал раз и навсегда. Нет, он попытался заснуть снова и даже выпил для этого димедрол, но всё оказалось напрасным. В голове крутилась одна и та же назойливая мысль о предательстве Грачёва. Не то чтобы он поверил изложенным фактам, которые ещё нуждались в тщательной проверке. Однако слова Власова, словно опасные вирусы, проникли в его уставший от постоянных рабочих стрессов организм, и он моментально дал сбой. В результате рано утром, весь разбитый и с головной болью, он приехал в отделение и первым делом ещё раз более обстоятельно заслушал лейтенанта, а затем приказал ему написать подробный рапорт.

«Какая жена? Что за бред? Он что, сошёл с ума? Неужели он и в самом деле свихнулся ещё тогда, два года назад, когда на трассе обнаружили труп его жены в разбитой автомашине? Нет, он и тогда не хотел признавать в этом изуродованном женском теле свою половину, но все посчитали, что это просто включилась такая защита организма, что так ему легче пережить тяжёлую утрату… С другой стороны, если эта преступница внешне ничем от погибшей жены не отличается – что это может быть? Простая внешняя схожесть? Двойник? А Грачёв, одержимый своей бредовой идеей, схватился за последний шанс, признав в ней свою пропавшую жену? Ну, допустим… А она мошенница, которая начала использовать сотрудника полиции в своих преступных целях. Блин, всё как в телесериале, хотя наша жизнь и есть одна сплошная “мыльная опера” на 365 серий в году. Смесь всех возможных жанров, включая и криминальное направление сюжета… О чём это я? Мусор какой-то в голову лезет. Ха-ха! К “мусору” мусор. Вот сказал. Надо куда-нибудь записать».

Он потянулся за карандашом, но довести задуманное до конца не успел, так как к нему в кабинет попросилась недавняя посетительница, которая уже жаловалась на Грачёва, обвиняя его в бездействии. Козлов принял пожилую женщину и в течение получаса выслушивал её монолог о коррупции правоохранительных органов, о слиянии с преступностью, о создании семейных банд, отбирающих у пенсионеров последнее имущество. Наконец Митрофановна замолчала, удивлённая тем, что ей дали столько времени для выступления и ни разу не прервали.

– Спасибо вам, гражданка Нужняк, за своевременный сигнал, но должен внести в ваше сообщение одну существенную поправку, – видя, что она выговорилась, вступил в разговор Козлов. – Жена капитана Грачёва погибла два года назад в автомобильной аварии и похоронена на одном из центральных кладбищ города. Поэтому говорить о криминальной семейной парочке, как вы недавно выразились, я бы не стал. Здесь нечто другое, с чем мы разберёмся в самое ближайшее время.

– Умерла? – округлила глаза пожилая женщина. – Шутите?

– Не та тема и не то место для подобных шуток, – отрицательно покачал головой подполковник.

– А могилку его жены можно увидеть? – все никак не могла поверить услышанному Дарья Митрофановна.

– Это к нашему старшине, – пожал плечами Алексей Иванович, удивляясь недоверчивости посетительницы. – Он тогда занимался организацией похорон.

Митрофановна вышла из отделения, получив от старшины отделения полную информацию о месте нахождения захоронения и вдобавок снабженная дополнительными комментариями пожилого полицейского о странностях, происходящих при тех похоронах двухлетней давности. Информации было много, и она требовала дополнительных усилий организма старой женщины, чтобы всё уместилось и разложилось по полочкам в её забитой голове.

Всю дорогу до кладбища она думала о сыне. Мать понимала, что сын не пьёт потому, что влюбился в эту невесть откуда взявшуюся женщину, которая для неё была как хамелеон, постоянно меняющий свой окрас и приспосабливающийся под внешние условия. То она оставленная в детском доме дочь, то она ушедшая из семьи мать и жена, то она мошенница, собирающаяся лишить её и сына полагающейся в дар квартиры, то она любимая женщина её сына, которая заставила его преобразиться и стать снова нормальным трезвым человеком. При этом, что странно, она сама ничего для этого не делала. Вокруг неё так складывались обстоятельства, что все каким-то образом нуждались в ней. Нужняк начинала теряться и в своём отношении к этой женщине. То ли продолжать её ненавидеть и не верить её словам, то ли желать, чтобы у них с сыном возникла и развилась симпатия, приводящая к серьёзным отношениям. И только в этом Митрофановна чувствовала стабильность в поведении Андрея и надежду на его семейное счастье.

* * *

Мария возвращалась к маме, купив её любимые глазированные сырки, когда её на улице окликнул незнакомый мужчина. Он сидел в красивом дорогом автомобиле, припаркованном в десяти метрах от подъезда. Альберт ещё при подъезде к дому получил звонок от Власова, который предупредил его о чудесах, которые начали твориться на их поле деятельности.

– Мария, есть серьёзный разговор. – Он потянулся к дверце и открыл её. – Садись!

– Простите, но вы ошиблись, – улыбнулась молодая женщина, приостановившись на мгновение, давая понять незнакомому человеку, что он обознался.

Однако эти слова нисколько не смутили мужчину, напротив, неизвестный стремительно выскочил из машины и быстро приблизился к Марии.

– Хватит шифроваться, присядь на пять минут, – он взял её под локоть и подвёл к машине, – успеешь еще к своей «мамочке».

Упоминание про Зинаиду Фёдоровну заставило её послушаться неизвестного. Она села рядом с водителем, не понимая, что происходит.

– Но откуда вам известно, куда я иду? – слетел с языка первый же вопрос, а за ним и последующие. – И кто вы такой? Что вам от меня надо? Вы, наверное, работаете вместе с Грачёвым?

«Вот актриса, как отыгрывает! Станиславский отдыхает! Типа не узнала меня. И ведь как похоже притворяется! Опять же и мента своего приплела. Мужа? Когда он успел стать её мужем? Она же говорила, что детдомовская, что у неё нет никакой семьи. Она тогда в доме престарелых сразу показалось мне странной. Но она умела расположить к себе любую «заплесневевшую корягу» вне зависимости от возраста и здоровья. И я решил использовать её втёмную. Может, не стоило? А может, она догадалась, как мы в действительности поступаем с этим «человеческим архаизмом», и испугалась ответственности? Тогда почему стала работать в одиночку? Хотя и не одна, мент помогает, крышует. Вот и сегодня пришёл меня «пробивать» и заодно пугануть, чтобы я держался от его напарницы подальше, а заодно от их квартирки».

— Давай чуть прокатимся. – Он включил зажигание и тронулся с места, отъезжая от просматриваемого места, над которым он увидел домовую видеокамеру.

– Подождите, куда вы поехали? Я не хочу, мы так не договаривались! – возмутилась Мария.

– Мы с тобой не договаривались и о том, что ты будешь в одиночку квартирки у стариков подламывать, а ещё дочкой назвалась, – не скрывал своих негативных эмоций Змойров. – Это вообще верх всякого цинизма, хотя и умно придумано. Как ты такую бабку откопала, что тебя за дочь приняла? Поделись ноу-хау.

– Остановитесь, или я буду вынуждена звать на помощь, – поставила своё условие собеседница.

Машина, переместившаяся из двора дома на проезжую часть улицы, остановилась.

– Давай зови, – разозлился Змойров, – а заодно расскажи, как ты хочешь отнять квартиру у бывшей олимпийской чемпионки и как тебе в этом помогает продажный полицейский. Кстати, почему он тебя считает женой? Ты же, когда устраивалась в «Ангел», говорила, что не замужем?

– Что же вы все вокруг одного и того же, словно сговорились, – вздохнула женщина. – Квартира, украсть, мошенница… Откуда у вас столько обо мне негативной информации? Я вот вас, например, не знаю, а вы обо мне знаете не в пример много. Однако скажу, что и вы ошибаетесь. Нет у меня никакой корысти. Я нашла свою мать. Родную мать! Пусть это счастливое, случайное совпадение, одно на десятки миллионов. Но это так!

– Хорошо выступила, можешь перевести дыхание, – усмехнулся Альберт Змойров, – только не забудь, что у меня весь офис свидетелей, что ты работала на нашу организацию, что обхаживала стариков, которые отдавали нам квартиры в пожизненную ренту, а сами отправлялись на все четыре стороны. Поэтому эту историю с потерей памяти ты можешь ментам петь, а мне не надо.

– Можно, я пойду? – взялась за ручку дверцы женщина, решившая больше не тратить напрасно своих сил на убеждение этого человека.

– Да, если дашь слово, что не умыкнешь эту квартирку, не будешь на себя одну работать, – поставил своё условие руководитель благотворительной организации «Ангел».

– Хорошо, я даю слово, что себе не оформлю ни одного квадратного метра, – глядя прямо в глаза мужчине, серьёзным тоном произнесла женщина.

– Вот такой ты мне начинаешь больше нравиться, – улыбнулся Альберт, предложив своей сообщнице отметить достигнутую договорённость бокалом хорошего шампанского, но получив категорический отказ от ресторана, не стал настаивать.

«По мне, так главное, что квартирка мимо меня не уйдёт. Хочешь играть в этот маскарад? Играй себе на здоровье и дальше. Мне от этого убытка нет».

Выпустив сообщницу из машины, Змойров поехал к нотариусу, автоматически посмотрев в зеркало заднего вида. Ему показалось, что позади снова мелькнули потрёпанные «жигули», уже виденные им ранее за его машиной. Последнее время он стал проверяться, боясь, что за ним может быть установлена полицейская слежка. Слишком много квартир он успел оформить на подставных лиц и лишить дорогостоящей недвижимости её престарелых хозяев. Власову он не доверял, считая, что мент может его продать, если припрёт и тот почувствует непосредственную опасность для себя. Он ещё раз «куснулся», на этот раз внимательно осмотрев свой дорожный хвост через салонное зеркало, но подозрительного жигулёнка больше не заметил.

«Показалось. Фу ты. Чего-то у меня нервишки расшатались после визита полицейского. Спокойнее, всё остаётся под моим контролем…»

«…Вот как! А ты говорил, что она у тебя не работает! Что же ты тогда затаскиваешь её в свою машину?»

Грачёв, сидя за рулём своих старых «жигулей», внимательно наблюдал за действиями Альберта Змойрова. Опытный оперативник не напрасно рассчитывал, что его провокация сработает в нужном ему направлении. Так и вышло. Не успел он сесть в машину, как из офиса выбежал руководитель «Ангела» и вскочил в автомобиль. Главное для капитана полиции было не отстать от его быстрой иномарки и в то же время не засветиться у него на хвосте. Один раз он даже упустил его на светофоре, не успев за его юркой машиной на мигающий зелёный свет. Было бы подозрительно, если бы он с риском проходил перекрёсток вслед за его автомобилем. Таким образом он бы себя обязательно обнаружил. Но в этом уже не было необходимости, поскольку Грачёв уже понимал, куда направляется Змойров. Поэтому он прибавил газу на вновь загоревшийся зелёный и, выжав из своего рыдвана последние силы, догнал Змойрова, когда тот парковался во дворе знакомого дома, где проживала бывшая олимпийская чемпионка. Оперативник, устроившись на безопасном расстоянии, наблюдал, как к его машине подошёл водитель припаркованной рядом «девятки», и, что-то доложив Змойрову, уехал с места.

«Пост сдан, пост принят, – догадался о происходящем на его глазах опытный сыскарь. – Ну, теперь посмотрим, на кого ты здесь силки расставил. Хотя и так понятно. На Светку. Караулишь мою бывшую жену, которая как-то с тобой связана. Чёрт, неужели она на тебя работает?»

Он с трудом унял волнение и приготовился к долгому ожиданию, но случилось по-другому. Через десять минут он увидел, как к подъезду дома идёт его жена. Не зная, что хочет от неё её непростой работодатель, он на всякий случай приоткрыл дверцу своей машины, чтобы успеть при необходимости прийти на помощь к своей любимой женщине. Когда он посадил её к себе, Грачёв начал переживать сильнее, а уж когда тот тронулся с места, и вовсе прибавил скорости, чтобы сократить дистанцию и при необходимости перегородить иномарке дорогу, прижав её к обочине. Но обошлось. Вскоре его жена покинула машину и заторопилась обратно к подъезду. Иномарка уехала, а Егор, вернувшись во двор дома, всё никак не мог выйти из машины, анализируя увиденное.

«Неужели после амнезии у тебя так изменилась шкала моральных ценностей, что ты стала сообщницей банды мошенников, играя в криминальной группе не последнюю “скрипку”? Как так могло случиться? Ты всегда жалела старых и убогих, детей детских домов, да что там говорить про людей – ни одна бездомная зверюшка не была обойдена твоей лаской. А тот случай со сбитой собакой?»

…Он тогда пошёл на рынок делать ей подарок к зиме. Хотел купить шапку из енота. Она только родила дочку, и ему уже виделось, как жена с коляской будет гулять во дворе общежития в тёплой меховой обновке. Заслужила! Но натуральный енот ему оказался не по карману. В глубине вещевого рынка он увидел молодого человека, внешне похожего на азербайджанца, у которого были весьма приемлемые цены. В центре его витрины красовалась большая меховая шапка из енота. Правда, расцветка была тусклее, чем у прочих, уже отсмотренных экземпляров. Для небольших доходов лейтенанта милиции эта цена была по силам, и поэтому он не торгуясь купил меховое изделие. Уже вечером он преподнёс Светлане подарок, надеясь на благодарность своей второй половины, но вместо этого услышал от жены, что она никогда не наденет шапку из убитой для этого собаки.

– Как ты мог? – с трудом сдерживая слёзы, рыдала молодая мама. – Даже не поинтересовался у продавца происхождением меха.

– А я что, разбираюсь, они для меня все одним цветом, – оправдывался взбешённый лейтенант милиции.

– Как ты не понимаешь, для меня самое главное даже не то, что это собака, – никак не могла успокоиться Светлана. – Главное, что их убивают на эти шапки. Лучших друзей человека. А мы носим и тем самым поощряем живодёров подыскать новые жертвы.

Наутро молодой оперативник был на рынке. Он отыскал азербайджанца и сунул ему в нос служебное удостоверение, потребовав вернуть деньги.

– Какой енот, уважаемый, за такие маленькие деньги? – пожал плечами торговец. – Адиль никогда не обманывает. Ты не спрашивал, я думал, ты понимаешь.

– Ты что, морда нерусская, – разозлился Егор, – я же тебя спросил, сколько твой енот стоит.

– А мне почём знать? Я думал, ты так шутишь, – продолжал стоять на своём мусульманин. – А собак мы не режем, это одна-единственная была. Случайно кто-то сбил пару месяцев назад на машине. Вот мы с братом и решили, что всё равно уже собака сдохла… А собака помесь с кавказцем и на енота сильно окрасом походит, вот и пустили на шапку.

Грачёв вспомнил, как сбил собаку, когда пару месяцев назад вёз жену в роддом. Уточнил у торговца. Всё сошлось. Эта была сбитая им собака. Стало смешно и чудно как-то сразу. Эта сбитая собака продолжала портить им с женой личные отношения. Уже будучи меховой шапкой. Весьма красноречивая иллюстрация выражения: «между ними пробежала собака». Эта не просто пробежала, эта сдохла между ними и «оставила» свою шкуру им на память. Он тогда решил, что раз собака оказалось случайно сбитой, раз её никто не убивал для пошива шапки, то незачем её сдавать, ведь принципы жены эта ситуация не затрагивала. С этим он и принёс её обратно.

– Она нам горе принесёт, – обречённо произнесла жена, когда выслушала его рассказ.

– Почему? – не понимал Егор, которого больше устраивало, чтобы дешёвая шапка осталась в семье.

– Энергетика плохая, как бы самим под колёсами не оказаться. – Светлана брезгливо, словно окровавленную собачью тушу, переминала в руках меховое изделие.

– Чушь, полную чушь несёшь, – разозлился лейтенант. – Хватит этой мистики. Пора тебе прекращать все эти передачи про перевоплощения смотреть.

Она больше ничего не сказала. Просто надевала всегда эту шапку, словно идя в ней на эшафот. Да и в тот день она была в этой проклятой собачьей шапке. Когда пропала на два года.

Воспоминания перебил телефонный звонок дочери. Настя плакала. Она пришла из школы, а мамы не было.

– Ты же мне утром сказал, что она пошла в магазин, – рыдала в трубку девочка. – Где же она?

– Мама работает, – выпалил первое пришедшее на ум озадаченный отец, – а после она к бабушке пойдёт, к своей маме.

– А разве у нашей мамы есть бабушка?! И я тогда хочу к бабушке! – завопила Настя, оглушая через динамик телефона отца. – Я же её никогда не видела!

– Хорошо, дочь, я сейчас пойду к бабушке, договорюсь с ней, ты только не плачь, – попытался успокоить девочку Егор. – Она очень больна, но я надеюсь, она не откажется с тобой ненадолго увидеться.

Успокоив дочь, Грачёв отправился в квартиру к Царьковой, придумывая на ходу аргументы и репетируя возможный диалог, который может там произойти. Дверь открыла жена.

– Ты куда улетучилась, Светик? – бросил упрёк обиженный её исчезновением мужчина. – Ты бы хоть о дочке подумала. У неё с утра истерика была.

– Давай не будем при моей маме заниматься выяснением отношений, – попросила Мария, прижав палец к губам. – Пусть она хотя бы думает, что у нас всё хорошо.

– Я только за! – обрадовался полицейский. – Ты на себя не похожа стала. С тобой всё в порядке?

– С утра были некоторые неприятности, но сейчас всё нормализовалось, – нахмурилась женщина, вспомнив свой недавний неприятный разговор в машине, сопровождавшийся недвусмысленными угрозами.

«Понятно, какие неприятности у тебя были. Может, ты поэтому так неожиданно потеплела? Чего-то сильно испугалась? Может, Змойров тебе угрожал? Надо бы нам поговорить с тобой начистоту. Но как?»

— Может, ты что-то вспомнила? – продолжил гнуть свою линию Грачёв. – Ну, не меня, так может, дочку нашу?

– Ну что тебе всё так неймётся моя память, – улыбнулась Мария, – считай, что чуть-чуть вспомнила, если тебе от этого будет лучше.

– Ещё как будет. – Грачёв, растянувшись в широкой улыбке, засиял, как медный самовар. – Можно я тебя поцелую? Ну хоть в щёчку?

Жена, ни слова не говоря, подставила щёку.

«Но вот вроде всё потихоньку налаживается, и неважно, по какой причине. Плевать! Главное, что от этого всем только хорошо».

Зинаида Фёдоровна заметила перемену, когда полицейский зашёл в комнату и подчёркнуто вежливо поздоровался, спросив о её самочувствии. Это у него получилось как-то легко, по-родственному. С его лица сошло напряжение, даже морщинки на переносице стали меньше заметны. Словно сбросил несколько лет, помолодев. Да и дочка с утра пришла какая-то другая – растерянная, словно принимала какое-то трудное решение.

Рассказала, что девочка признала в ней маму, что вцепилась так, что стало больно от её маленьких детских пальчиков, и ни за что не хотела отпускать. Было видно, что на Марию встреча с дочерью полицейского повлияла очень сильно. Но возможно, не только это?

«Ведь она ходила к нему и не пришла ночевать. Может, между ними что-то произошло? Близость? Нет, вряд ли, они бы сейчас льнули к друг другу. Но всё равно, дистанция сократилась заметно. Нет того холода со стороны дочки. Она на него стала посматривать… Вот и сейчас посмотрела. Как-то оценивающе, словно вспоминая давно забытое изображение. Может, начала возвращаться память? Ну, дай Бог!»

Грачёв пересказал разговор по телефону, словно извинялся за своего ребёнка. А между тем он понимал, что это его главное оружие, с помощью которого он может одержать верх над сложившимися обстоятельствами.

– А что, давайте завтра организуем семейный обед, – моментально откликнулась Зоя Фёдоровна. – Я всю жизнь мечтала, чтобы со мной за столом сидели мои дети и внуки. Может быть, перед смертью Господь даёт мне эту возможность, чтобы испытать настоящее семейное счастье, которого я была лишена столько лет. А, Мария?

Это обращение было сделано с такой проникновенной интонацией, что Егор внутренне возликовал, понимая, что любящая дочь ни за что на свете не откажет матери.

– Хорошо, мама, я сделаю ради тебя всё, что ты хочешь, – проскользнула грустная нотка в словах дочери, подтверждая чаяния мужчины.

– Значит, завтра, как раз суббота, – подвёл итог Грачёв, – так, может, на природу на шашлык, как раз последний солнечный день захватим перед зимней спячкой.

– Ты что, холодно, – встревожилась Мария. – Мама может заболеть.

– А я поддерживаю идею Егора, – улыбнулась Царькова. – Можно пледов набрать. Опять же костёр развести. Когда я ещё смогу на природе оказаться? И смогу ли?

Последнюю фразу она произнесла как-то задумчиво, неуверенно. Словно пыталась заглянуть сквозь непроходимую лесную чащобу, ища подсказку у спрятавшейся там неведомой кукушки-пророчицы. Мария молча кивнула и тут же взялась составлять список необходимых вещей и продуктов.

– А столик для пикника и складное кресло для мамы у нас есть? – задала она вопрос, подняв глаза на Егора.

Вопрос прозвучал больше утвердительно, что заставило Царькову и Егора переглянуться и, не сговариваясь, улыбнуться.

– Конечно. Ты же на наши пять лет брака мне подарила набор. Стол и четыре маленьких стульчика, – расплылся довольный мужчина. – А я к нему специально купил…

– Большое раскладное кресло, – закончила за него Мария. – Да? Потому что боялся сломать маленький стульчик из набора?

– Ну вот, ты и вспомнила наконец! – Егор бросился к жене и порывисто обнял её, ища её губы своим жадным ртом.

– Не всё, я ещё не всё вспомнила, – мягко устранялась от его откровенного поцелуя женщина.

Зинаида Фёдоровна глядела на дочку и её мужа и была счастлива, что всё потихоньку само собой устраивается. Егор решил подвезти жену до магазина, не принимая робкие возражения женщины, которой на самом деле было спокойней оттого, что рядом с ней будет провожатый. Мария явно ещё не отошла от утренней встречи с тем опасным человеком, от которого исходила серьёзная угроза.

Вскоре молодые ушли, а пожилая женщина впервые за долгое время не почувствовала себя одинокой. Это было странное чувство – остаться одной в пустой квартире и не чувствовать себя одинокой. Она поднялась с постели и начала делать лёгкую гимнастику, радуясь, что снова чувствует своё тело. Бывшая спортсменка понимала, что улучшением здоровья она обязана своей дочери, поскольку обретённые через неё счастье и радость жизни послужили целебным эликсиром, вдохнувшим в это старое и, казалось, отслужившее своё тело новую жизнь. Однако насладиться своим новым состоянием в полной мере ей помешал приход своей старой работницы.

– Здравствуй, Дарья, – поприветствовала её бодрая больная. – Ты куда запропастилась?

Словно не замечая хозяйку, Митрофановна прошла к столу и положила ключи от царьковской квартиры.

«Вот ведь коза старая, уже зарядку делает. А при мне всё стонала да ссалась под себя. Быстро на поправку идёт. Эх, плакала моя квартирка».

— Не хочешь со мной разговаривать, обиделась, – догадалась о причине её поведения Зинаида Фёдоровна. – Из-за квартиры! Нет чтобы порадоваться за меня, ведь сколько времени друг друга знаем.

– А чему радоваться? – не выдержала Митрофановна. – То, что у тебя квартиру отнимет преступная парочка – мент да гагарочка?!

– Ты неисправима! – всплеснула руками Царькова. – Как ты мою дочь и её мужа называешь?! Не стыдно?

– Муж, значит? Теперь уже и этот бред в твою дырявую голову им удалось вдолбить, – злорадно усмехнулась Нужняк.

– Да, муж, – приняла её вызов «барыня». – Он и паспорт её принёс, и фотографию. А сегодня у Марии впервые стала восстанавливаться память, и она кое-что вспомнила из их семейной жизни.

– Муж? Фотографию принёс, паспорт? А ты знаешь, что его жена, та, на фотографии, разбилась насмерть в своей машине два года назад и похоронена на городском кладбище, – выдала свои убийственные аргументы Нужняк. – Мне начальник его рассказал, когда извинялся за его поведение. Говорил, что Грачёв поверить в это не может, отказывается признать смерть жены. Даже на опознании трупа сказал, что это не его жена. Отказался труп получать из морга. Пришлось отделению милиции на себя брать её похороны.

– Это правда? – не сразу, спустя долгую паузу отреагировала Царькова, с трудом оторвав присохший язык от нёба.

– Я только что с кладбища, – торжествовала свою победу Митрофановна. – Специально, ради тебя, Фомы неверующей, поехала. Нашла я ту могилку и фотографию его жены на мраморной плите. Точно такая же фотография, как на паспорте, который он нам показывал.

– Так значит… – ужаснулась Царькова.

– Как я и говорила, они мошенники и их план провалился, – улыбалась довольная Дарья Митрофановна.

– Да нет, это значит, что он сумасшедший, – покачала головой Зинаида Фёдоровна, – и моя бедная девочка сейчас в большой опасности.

– Не они, а ты в большой опасности, – не сдавалась Нужняк. – Если подпишешь квартиру на Марию, то они вместе со своим подельником её продадут и исчезнут из твой жизни раз и навсегда. А то и того хуже, притравят тебя или расчленят и разбросают твою старую тушу по колодезным коллекторам в разных частях города. Ты об этом подумай. Я же предлагаю тебе свою помощь. Я человек, проверенный временем. Тебе нужно перевести на меня свою квартиру, а уж я её смогу сохранить и гарантировать, что ты не подохнешь на улице.

– Надо дочке позвонить, – забеспокоилась Царькова, не обращая внимания на слова Нужняк. – Она же с ним ушла!

Пенсионерка набрала номер и нажала вызов. Раздались длинные гудки с томительными интервалами, казавшимися ей вечностью. Дочь не отвечала, и от этого с каждым новым гудком на душе у матери становилось всё тяжелей.

* * *

Власов, Козлов и два оперативника из службы собственной безопасности МВД вот уже два часа сидели на хвосте «жигулей» Грачёва, следующего от одного магазина к другому. Микроавтобус был оборудован специальной техникой, из которой можно было вести незаметное фотографирование, а также через направленные микрофоны прослушивать разговоры водителя и пассажирки старой «Лады».

– Значит, потерпевший опознал эту женщину? – уточнил ещё раз начальник отделения у своего подчинённого, словно продолжая сомневаться в целесообразности происходящего.

– Так точно, сразу, как только мы предъявили ему для опознания три фотографии, – доложил оперативный сотрудник.

– Что же они ни слова о своих преступных делах не говорят? – недоумевал подполковник полиции. – Всё только «помнишь, не помнишь…». Бред какой-то.

– Это подтверждает, что у вашего сотрудника крышу сорвало, раз он постороннюю женщину за свою погибшую жену признаёт, – вставил свое слово старший сотрудник собственной безопасности с красным одутловатым лицом.

– Или преступники воспользовались внешним сходством женщин и таким образом заставили капитана помогать им в своих делишках, – впервые дополнил слова старшего «безопасника» его младший напарник.

«Правильно, парень, ты хорошо усвоил мою версию происходящего, давай продолжай её озвучивать и дальше, но уже как свою. Я не подам на тебя в суд за плагиат», – внутренне усмехнулся Власов, вспоминая, как давал этому молодому коллеге свои комментарии накануне операции.

– Тише, захват звука и так слабый, – призвал к соблюдению тишины одутловатый, – половину их разговора не слышу.

В микроавтобусе стало тихо. Было слышно лишь слабое потрескивание, но затем появился голос Грачёва. Капитан полиции убеждал преступницу заехать к нему домой для серьёзного разговора.

«Вот чёрт, там прослушать уже не удастся», – отреагировал мысленно старший «безопасник», но, услышав ответ женщины, воодушевился. – Вот правильно, не надо к нему ехать. Пусть выкладывает всё сейчас. Молодец, красотка, знаешь, зачем мужики в дом таких, как ты, заманивают. Чтобы в постель быстрее уложить».

— Давай до завтра подождём, – послышался в динамиках голос мошенницы. – После пикника я поеду с тобой и Настей к вам домой.

– И останешься у нас. – В голосе мужчины звучала большая надежда. Ситуация, знакомая многим мужчинам. Сотрудники полиции переглянулись.

– Идиот! – не выдержал начальник – Это надо так втрескаться! Она же из него верёвки вьёт!

Одутловатый поднял руку, требуя тишины.

– Хорошо, – согласилась преступница, а затем в динамиках послышались треск и возня, и снова её голос. – Перестань, ты нас разобьёшь. Следи за дорогой.

– Полез целоваться, – определил молодой «безопасник», улыбаясь так неподдельно, словно дослушал финал спектакля в захватывающей радиопостановке.

– Когда будем задерживать, товарищ майор? – поинтересовался у одутловатого Козлов. – Может, сейчас? Чего тянуть?

– Нет, мы возьмём их с поличным, когда они завладеют квартирой этой легендарной наездницы, олимпийской чемпионки…

– Царьковой, – услужливо напомнил Власов.

– Во-во, – кивнул одутловатый. – Тогда ваш сотрудник будет полностью нами изобличён. А сейчас что ему предъявишь? Шашни с бабой, похожей на его жену? Так от такой душещипательной истории все судьи будут рыдать навзрыд. Тем более что они, как правило, бабы.

Вскоре «жигули» Грачёва привезли подозреваемую обратно к дому Царьковой и, высадив её у подъезда, уехали прочь.

– На сегодня всё, – скомандовал майор службы собственной безопасности, – теперь он остаток дня проведёт на работе. Завтра опять возьмём его от дома.

– Так завтра выходной, – напомнил Козлов, – они же собирались на семейный пикник.

– Никаких пауз, будем слушать и писать их разговоры дальше, – категорически тряхнул головой опытный полицейский.

Вернувшись в отделение, Власов незаметно улизнул с работы и отправился прямиком в офис «Ангела». Альберт выслушал новости спокойно, не выдавая своего волнения.

«И что это значит? Они хотят взять Наташку с поличным на продаже этой квартиры? А потом раскрутить всю цепочку. Власов приехал дать мне понять, что надо мной повисла опасность. Он хочет, чтобы я отказался от участия в этой квартире или выторговать себе большую долю? Надо сделать вид, что мне наплевать на всю эту возню. Он ведь пока думает, что Мария работает на себя в паре с Грачёвым. Или уже что-то прознал?»

— И что ты предлагаешь? – осторожно поинтересовался «риелтор».

– Во-первых, сейчас нельзя давить на Марию, – загнул мизинец продажный оперативник. – Её пасут, и поэтому вы сразу попадёте в поле зрения особистов. – Альберт кивнул, принимая сказанное.

– Во-вторых, сделку купли-продажи быстро признают недействительной, и, пока на неё не наложат арест, надо успеть быстро перепродать квартиру. На это у нас будет максимум две недели.

– Это тема у нас уже давно обкатана по схеме, – облегчённо улыбнулся Альберт. – Сколько раз уже втюхивали квартиры разным лохам. Стоит только объявить цену ниже рыночной.

– И самое главное, – Власов загнул средний палец, – не упустить того момента, когда твоя Машка квартиру на себя оформит. Надо, чтобы Кузнецов передал другим нотариусам просьбу известить, когда она в какой-нибудь конторе объявится. Я тут же подъеду, её задержу, ну, и мы по-быстрому квартирку на подставное лицо перебросим, а уж потом впарим покупателю. И главное…

Альберт, не успевший кивнуть в третий раз, напрягся.

– В этот раз я требую половину от продажи, поскольку провожу основную работу и подвергаю себя большому риску. – Власов согнул оставшиеся два пальца в один пухлый кулак.

«Вот козлина, хочет воспользоваться ситуацией. А ты, сучонок, не думаешь, что самое главное – договориться с Машкой и перехватить у неё эстафету продаж. Без меня ты её не уломаешь. Хорошо, что ты не знаешь о моём с ней сегодняшнем разговоре».

— Это надо обсудить с нашим третьим партнёром, – тянул время Змойров. – Это может повлиять и на его долю.

– А чего с ним вообще договариваться, – усмехнулся Власов. – Нотариусов в городе много.

– Ну, если так ставишь вопрос, то мне больше нечего тебе возразить, – усмехнулся Альберт.

Они хлопнули по рукам, и, довольный достигнутой договорённостью, Власов вышел из офиса. После его ухода Альберт выдвинул ящик письменного стола и выключил диктофон, который записывал их разговор с лейтенантом полиции.

«Нет, мент, у тебя своя игра, а у меня своя. Ты, главное, продолжай сливать мне информацию, а уж я побеспокоюсь о том, чтобы себя не обидеть. Пусть Руслан послушает, как ты его кинуть решил. А уж кто кого кинет – ты его, он тебя или я вас всех, там будет видно…»

…Зинаида Фёдоровна ещё долго после ухода Митрофановны осмысливала услышанное от своей бывшей работницы. Всё это никак не укладывалось в голове, но против фактов не поспоришь.

«Значит, он умалишённый. С навязчивой идеей. Столкнулся с женщиной, похожей на жену, и вступило в голову – она! А если сумасшедший, то они не понимают отказов. Страшно».

Мария вернулась с поездки по магазинам и начала суетиться на кухне, приготавливаясь к завтрашнему дню. Периодически она заходила в комнату и спрашивала у Царьковой, не нужно ли ей чего-нибудь. И каждый раз пожилая женщина с трудом сдерживалась, чтобы не посадить дочь рядом с собой и не рассказать ей правду. Сдерживало её хорошее настроение и искрящиеся глаза дочки после совместной поездки с Грачёвым. Было видно, что она с огромным желанием готовится к пикнику, и от глаз матери не укрылось, что дочь резко поменяла своё отношение к этому настойчивому мужчине.

«А может, у них была близость? Она же не приходила несколько раз ночевать. Ходила к нему. Может, она влюбилась? Нет, к чёрту! Я своим молчанием могу сослужить ей плохую службу. Она должна узнать правду и уже сама делать выводы».

За ужином, обсуждая завтрашнее мероприятие, Зинаида Фёдоровна наконец взяла себя в руки и, решившись, пересказала дочери разговор с Дарьей Нужняк.

– Может, это и неправда, – тут же отыграла она немного назад, заметив в глазах дочери налёт отчаяния. – Ты же знаешь, как к тебе и к нему относится Нужняк. Это требует ещё проверки, ведь она могла это и придумать, чтобы вогнать между нами клин.

– А мне кажется, я начала его вспоминать, – неожиданно призналась матери женщина, – его руки, губы, даже его запах мне кажется каким-то знакомым.

– Только его? – удивилась Царькова. – А другие обстоятельства? Хоть что-нибудь, что можно проверить?

– Помнишь, я в самый первый день нашей встречи говорила тебе про мужа и дочь, – неожиданно оживилась Мария.

– Да, ты ещё не стала мне про них ничего рассказывать, – кивнула мать.

– Так я потому и не рассказывала, что ничего про них не помнила, – радостно улыбнулась Мария, – знала только, что они у меня есть, но никак не могла припомнить, где живут и как выглядят.

– Что же это получается? – опешила Царькова от такого признания дочери. – У тебя провал в памяти?

– Или вообще частичная потеря, – грустно улыбнулась Мария. – Может, прав Егор про амнезию.

«Всё замечательно, если бы не информация про могилу его жены. Ведь если у него жена умерла, тогда уже неважно, есть ли у дочки амнезия или нет. Она по-любому тогда не его Светлана!»

— Ох, мамочка, как хорошо, что ты у меня есть. – Мария прильнула и обняла Зинаиду Фёдоровну.

Её слова тёплой волной обдали Царькову, на сердце стало хорошо, словно и она окунулась в радостное состояние дочери. Матери было видно, как светится её дочка, ей настолько хорошо, что она даже не придаёт большого значения её словам, которые, по её мнению, в корне меняют ситуацию. Но она не рискнула продолжать этот разговор, чтобы не расстроить Марию окончательно.

«Надо набраться терпения. Может, день-два, и состояние Марии вновь переменится, как переменилось сейчас – от неприятия этого полицейского до практического признания его своим мужем…»

…На следующее утро Грачёв приехал вместе с дочерью, которая, словно обезьянка, сразу же повисла на Марии и ни за что не хотела её отпускать. Даже с бабушкой поздоровалась, не выпуская мать из рук. Было странно и трогательно видеть уже большую девочку, которая всё норовила забраться маме на колени или ходить по квартире, прижавшись к ней щекой, перехватив её в талии своими руками.

Зинаида Фёдоровна про себя отметила, что Настя внешне очень похожа на Марию. Тот же овал лица, разрез глаз. Только цвет глаз у Марии серо-голубой. Впрочем, цвет глаз девочки – карий – был несхож и с отцом, у которого глаза были стального цвета.

Загрузив «жигули», они выехали из города и, не отъезжая слишком далеко, свернули с трассы в охваченный бронзой смешанный лес. Ковёр из ярких листьев уже достаточно пожух; побывав уже под первым снегом, он приобрёл грязный бронзовый цвет, местами, правда, пробивался первоначальный жёлтый и оранжевый, словно у бронзовых скульптур, стоящих в метро и натёртых руками неиссякающего потока пассажиров. Сохранившиеся на деревьях редкие листья немного добавляли ярких красок в эту унылую палитру поздней осени, но всё же уже ничего не могло изменить намерения природы залечь в спячку, накрывшись белым пуховым одеялом.

Егор остановил машину на полянке у небольшого лесного озерца на высоком берегу, с которого открывался потрясающий вид на окрестную природу, слегка подпорченную местами былых пикников, оставшихся после окончания туристического сезона. Чёрные пятна былых кострищ, словно чёрная угревая сыпь на чистом лице, портили вид и не давали полностью насладиться прекрасным природным зрелищем. Но всем четверым запоздалым отдыхающим до этого существенного изъяна не было никакого дела. Они не замечали используемых в качестве скамеек спиленных деревьев, которые были повалены вокруг костровых мест для удобства приезжающих на природу, кучи бутылок, банок и прочего мусора, разбросанных по берегу, словно вынесенных на берег волной цивилизации после крушения одного большого корабля под названием «человеческая совесть».

Настя наконец поняла, что мама в ближайшее время никуда от неё не денется, и расцепила свои «оковы», позволив ей начать обустраивать место отдыха. Бабушка, усевшаяся в папино раскладное кресло и «потонувшая» под несколькими одеялами, позвала её к себе для более обстоятельного знакомства с внучкой.

– Настя, а тебе нравятся лошади? – задала незамысловатый и предсказуемый для себя самой вопрос бывшая олимпийская чемпионка и, поймав себя на этом, устыдилась.

«Что я, больше ни о чем не могу поговорить с девочкой, кроме лошадей? Стала как мой бывший муж. Идиотка. Надо было спросить её про школу, про товарищей. Про её увлечения…»

— Да, бабуль, я люблю смотреть на лошадей, — ответила девочка, – только у меня никак не получается их правильно рисовать. То ноги слишком толстые выходят, то туловище длинное.

– А я тоже плохо рисую, – постаралась поддержать внучку бабушка.

– Зато вы на них скачете. Вы же олимпийская чемпионка?

– А давай перейдём на ты, – предложила пожилая женщина. – Что мы выкаем, словно посторонние люди. Согласна?

– Конечно, ба, ты даже не сомневайся, – улыбнулась Настя и обняла старую женщину.

«Ты даже не сомневайся! Почему она так сказала? Ребёнок. Может, чувствует в моем поведении некую фальшь по отношению к себе? А я продолжаю сомневаться! А зачем? У меня дочь. Дочери самой решать, с кем ей быть. Муж он ей или не муж. Мне зачем в этом копаться? У меня наконец появилась полная семья. Надо просто радоваться».

Между тем разожжённые в мангале угли стали отдавать свой жар шашлыку, разнося аппетитный запах по окрестностям. Легкий переносной столик поставили перед Царьковой, дочка быстро заправила салатики, нарезала хлеб, овощи, разложила зелень, сыр, сок, непонятно каким образом оказавшиеся тут бутерброды с колбасой. Егор открыл бутылку вина и лимонада для дочери. Все чокнулись.

– А тост?! – напомнила Настя.

– Можно я скажу? – попросила Зинаида Фёдоровна, чувствуя, как от чистого, насыщенного кислородом воздуха закружилась голова.

Три пары разноцветных глаз уставились на заслуженную спортсменку с неподдельным интересом.

– Я хочу выпить это вино за мою семью, – не задумываясь, произнесла первое пришедшее на ум, – за Марию, Настю и Егора. Я никогда не думала, что под конец жизни обрету обыкновенное человеческое счастье. Еще не так давно я была одинокая, разваливающаяся по частям старая женщина, а теперь я мать и бабушка, которая…

– И тёща, – поспешил добавить Грачёв, напоминая о своей принадлежности к семье, впервые не поправив неправильно произнесённое имя своей жены на Светлану.

«Ох, уж не знаю, что из этого выйдет. Но раз назвала Настю внучкой…»

— И тёща, – кивнула женщина, чокнувшись с протянутым стаканчиком мужчины, – которая себя сейчас чувствует намного счастливее, чем тогда, когда стояла на олимпийском пьедестале с золотой медалью на груди. Так вот…

Царькова стала лихорадочно подбирать нужные слова, чтобы резюмировать и сказать самое важное.

– За мою самую высшую награду – даруемую мне Господом нашим, за мою самую главную победу – за тебя, моя дочь! – Она чокнулась и залпом, по-гусарски выпила стаканчик вина.

– Ну, тёща, теперь надо стаканом об землю! – восхищённо отреагировал на её тост Грачёв.

– Ой, не хочу мусорить, здесь и так не очень чисто, – смутилась своим эмоциональным выплеском пенсионерка.

– Света, ты чего? – Егор увидел, как по щекам жены катятся крупные слёзы.

– Мама, что с тобой, почему ты плачешь? – моментально отреагировала Настя и стала вытирать ей слёзы.

– Мария, Машенька, – только и смогла произнести Царькова, понимая, что дочку растрогал её тост, – ну ты чего?

Она попыталась встать, но женщина, почувствовав это, сама вмиг оказалась в объятиях Зинаиды Фёдоровны вместе с прильнувшей к ней своей дочкой. Так они и слились воедино – символ непреходящей любви нескольких поколений женщин. Дочки-матери.

Грачёв почувствовал внутри себя большую радость, что всё наконец нормализовалось. Вместе с тем не смог остаться равнодушным к такой картине. Стало трудно дышать. Давно забытое состояние из детства. Он растерялся, отвернулся от своих женщин и отбежал в сторону, чтобы они не видели те потоки слёз, которые брызнули из его глаз, словно прорвав многолетнюю плотину мужской сдержанности. Чтобы не быть застигнутым за минутной слабостью, оперативник тут же вернулся к мангалу, где дым от углей давал ему хорошее алиби.

Вскоре женщины успокоились. Пройдя через бурю эмоций, они потратили много сил и почувствовали зверский голод. Поэтому с усиленным аппетитом набросились на уже готовое мясо, с удовольствием уплетая сочный, брызгающийся соком шашлык. Неожиданно в самый разгар трапезы на полянке появилась собака. Первым её узнала Настя и с криком «Пёсик нашелся!» бросилась обнимать своего старого знакомого.

– Настя, осторожней, собака может укусить, – предупредила внучку Зинаида Фёдоровна, – и потом, она может быть заразная или больная чумкой.

Грачёв инстинктивно сунул руку под мышку в поисках кобуры с пистолетом, но только смог почесать то место, где она обычно находилась.

«Что за наваждение? Ну конечно, это не та собака, которую я сбил и из которой потом получилась «енотовая» шапка. Просто очень похожая. Мало ли таких? Подобных по масти и окрасу. И конечно, она меня не преследует. Просто совпадение такое».

— Смотрите, как она хромает, видимо, она попала под машину, бедняга, – раздался голос жены. – Надо дать ей немного мяса. Егор, дай ей сырого шашлыка. Там, по-моему, осталось.

Собака, увидев подходящего к ней мужчину, зарычала на своего старого обидчика и отбежала на почтительное расстояние. Егор швырнул ей пару кусков мяса, но животное не отреагировало и не притронулось к шашлыку. Мария подозвала собаку, и та, завиляв хвостом, подошла и взяла у неё из рук угощение. Дочь с женой скормили дворняге весь остаток сырого мяса, оставив себя и остальных без добавки.

Егор терпел эту необъяснимую любовь своих женщин к этой бездомной дворняге и завидовал. Да, он многое бы отдал, чтобы оказаться на месте этой помеси кавказца с енотом и получать из рук любимых и дорогих ему людей мясо, пусть даже сырое. Но они кормили это хромое убожество, и это его расстраивало. Однако он не стал портить хорошо начавшийся день и молчал, не выказывая своего недовольства и ревности. Он помнил обещание Светланы остаться у них с дочерью, и теперь все его мысли были посвящены достижению этой цели, а ради этого он мог вынести ещё не такое.

У Светланы зазвонил телефон, но она, посмотрев на определитель, не стала отвечать. Егор заметил, как резко сменилось её настроение. Она уже не интересовалась собакой, оставив её на Настю. С лица исчезли недавняя безмятежность и улыбка, уступив место напряжённости и вымученности. Словно она вспомнила про большую жизненную проблему, которая отбирает все силы и мешает жить. Однако звонивший не собирался сдаваться. Светлана, не желая, чтобы её разговор услышали, отошла к машине и, сев в неё, стала разговаривать. Егор подошёл так, чтобы она его не видела, практически вплотную к автомобилю, сделав вид, что копается в сумках.

– Как скоро это нужно сделать? – долетел до капитана голос жены. – Вы понимаете, что там сейчас проживает пожилая женщина, заслуженная спортсменка. Найдите себе другую жертву… Не надо мне угрожать. Это лишено всякого смысла… полиция… Грачёв… Хорошо, завтра.

Дальше он не расслышал. Она вышла из машины. Подозрительно посмотрела на его спину. Стараясь найти его прячущийся взгляд, вышла к нему лицом, чтобы понять, что ему стало известно. Он притворился, что не ожидал её увидеть, вздрогнул от испуга, полез обниматься. Напряжение спало. Но только не у него. Теперь он понял, почему опять появилась собака. Она всегда приносила проблемы. Вот и на этот раз. Он нутром почувствовал, что она разговаривала с преступниками, с одним из той банды, которая охотится за квартирами одиноких пенсионеров.

«Надо срочно с ней поговорить. Пока не поздно. Но только не сегодня. Лучше завтра с утра, когда проводим дочку в школу. Если затронуть эту тему сейчас, то она может совсем закрыться, отдалиться и не остаться сегодня со мной. Я хочу наконец разглядеть её тело. Поцеловать её родинку на бедре и успокоить свою совесть, очнуться, наконец, от преследующего меня кошмара все эти долгие два года».

* * *

Собака внимательно из кустов наблюдала, как люди загружали сумки в багажник машины. Она не насытилась маринованным мясом, которое было ей проглочено неразжёванным, и опять чувствовала непроходящий голод. Чувство, знакомое ей с самого раннего щенячьего возраста. Её купили щенком в большой загородный дом, решив, что кавказская овчарка – это то, что надо для охраны многочисленного имущества богатого торговца недвижимостью. И первые три месяца для маленького пушистого зверёныша были настоящим собачьим раем. Его кормили два раза в день, плюс подкармливали хозяйские дети, с которыми он целыми днями играл на коротко стриженном зелёном газоне.

Ему дали кличку Варвар, и он охотно отзывался на это слово, похожее на рычание своей матери, большой криволапой дворняги, которую его прежние хозяева держали, чтобы получать деньги за случку с большими породистыми кобелями. Так, в один из дней течки в этот собачий публичный дом и привезли роскошного кобеля кавказской овчарки, хозяйка которого, укутанная в меха дама, устраивала своему любимцу «собачье свидание». Вот после этой продажной случки, в окружении ещё двоих братьев и одной сестры, появился на свет Варвар. Он был самым крупным и больше всех похожим на своего отца, и поэтому предприимчивые держатели собачьего притона сразу решили выручить за него побольше денег.

Когда его новый хозяин вызвал ветеринара, чтобы сделать очередные прививки для домашнего любимца, тут же выяснилась его беспородистая сущность. Бизнесмен, продающий престижную недвижимость, не хотел показаться в чьих-то глазах несведущим, а проще говоря, лохом, и дал указание своему мажордому вывезти собаку за границу области и бросить на произвол судьбы.

С этого дня Варвар и познакомился с нескончаемым и непреходящим чувством голода, который преследовал его всю оставшуюся собачью жизнь. Правда, она была слишком короткая. Всего тридцать три дня. Всё это время он искал дорогу к дорогому его собачьему сердцу – дому своего хозяина и его детям. Бегал вдоль паутины российских дорог; наконец Господь сжалился, и на одной из автотрасс его сбил летящий на большой скорости автомобиль. Тот самый автомобиль, в который сейчас загружали продукты.

Та давняя встреча с этой машиной принесла удар, вспышку и адскую боль. Варвар визжал и звал на помощь. Попытка встать на лапы оборачивалась лишь дополнительными страданиями. Он сучил переломанными лапами, не понимая, что это только прибавляло боли. Краем глаза он увидел, как из машины выбежала женщина. Он почувствовал, что она хочет ему помочь, обрадовался и, превозмогая боль, вильнул хвостом, чтобы она заметила его в придорожной канаве, но всё оказалось напрасным. Выскочивший вслед за ней мужчина схватил женщину и, затолкав в машину, нажал на газ. Варвара обдало выхлопными газами, по телу прошла судорога… и вдруг боль прекратилась.

Он вскочил и побежал за этой женщиной в машине. Теперь она была его хозяйкой. Он спокойно догнал машину и долго бежал вровень с ревущими «жигулями», заглядывая в окно пассажира. Лицо женщины искажало страдание, она иногда смотрела в окно, но взгляд прошивал Варвара насквозь, словно она его не замечала.

Машина остановилась у большого дома, и женщина, поддерживаемая мужчиной, вошла вовнутрь. Варвар покрутился у дверей, понимая, что ему туда вход заказан, и улёгся рядом с брошенной машиной. Вскоре из здания вышел мужчина и, сев в машину, уехал. Бежать за ним Варвар не стал. Он понимал, что мужчине он не нужен. Его надежда была и оставалась в той женщине. Его новой, доброй хозяйке, скрывшейся за этими грохочущими, тяжёлыми дверьми, за которыми суетились и мелькали люди в белых халатах.

Он страшно хотел есть, ещё больше, чем до аварии, но боялся уйти с места и пропустить момент, когда из этих дверей выйдет его хозяйка. Его никто не прогонял, словно никому не было дела до большой лохматой дворняги, лежащей напротив приёмного отделения. Он бы лежал и дальше. Столько времени, сколько надо. Без еды и питья.

На следующий день он вдруг почувствовал страшную, непереносимую боль во всём своём собачьем теле, которая напомнила ему о недавнем столкновении с машиной. Что-то непреодолимое позвало его назад, и он со всех лап помчался к месту своей недавней трагедии.

В знакомой канаве у дороги, в том месте, где ещё недавно он бился в конвульсиях, он увидел большую тёмно-коричневую лужицу своей крови. Варвар никак не мог понять, что его привело сюда и что он так тщательно ищет. Между тем боль начала усиливаться и особенно зажгла в районе брюха, словно распоротая клыком дикого кабана. Варвар взвизгнул и закрутился на месте. Пытаясь отогнать боль, зарычал на невидимого истязателя. Боль перешла на заднюю лапу, отчего пёс заскулил и попытался взять след невидимого мучителя. Ему удалось уловить эту невидимую ниточку, на конце которой засел его враг.

Собачье чутьё и страх привели его к небольшому сараю, находящемуся в ста метрах от того места, где его сбила машина. Его появление в небольшом посёлке осталось незамеченным для местных хвостатых собратьев.

Никем не облаянный, Варвар незаметно пробрался на участок, преодолев неровный, покосившийся забор, через большую зияющую щель и остановился как вкопанный. От сарая доносился запах крови и смерти. Его крови – Варвара. Это было странно ощущать. Он снаружи сарая, а запах его крови идёт изнутри. Чем ближе он приближался к приоткрытой двери, тем больше его охватывала дрожь. Шерсть на загривке встала дыбом, но его несло туда помимо его воли.

Подойдя к двери, он упёрся в неё лбом и проскочил внутрь помещения. Варвар оказался посреди живодёрни, и первое, что он увидел, – себя, подвешенным к потолку сарая на остром металлическом крюке за заднюю лапу. Рядом стоял черноволосый мужчина с острым ножом в руке и уверенными движениями, словно освежёвывая тушу барана, снимал с него шкуру.

Варвар заскулил, поджал хвост, ожидая, что шкуродёр сейчас оглянется и ему несдобровать, но занятый своей работой мужчина не обращал внимания на его жалобный скулёж. Тогда он стал лаять низким басом, стараясь подражать большим и злобным собакам, но постоянно срывался на щенячий фальцет. Стоящий спиной человек продолжать снимать с него шкуру, доставляя боль спине и ребрам Варвара, словно пёс не стоял у него за спиной, а висел на крюке в виде этой отталкивающей ярко-красной туши, потерявшей всяческую схожесть с лающим оригиналом. Понимая, что так просто лаем ему этого не прекратить, Варвар кинулся и что было силы ухватил мужчину за ногу. Он ожидал, что на него посыпятся удары, но услышал, как клацнули его зубы, не встретив никакого сопротивления человеческого тела. Словно хватали воздух.

Еще больше испугавшись незнакомого для себя состояния, он побежал из сарая и, проскочив сквозь закрытую дверь, которая даже не шевельнулась под его напором, он бежал, не зная усталости, едва касаясь лапами земли, чуть ли не летя над дорогой. Его то и дело «сбивали» идущие навстречу легковые автомобили, наезжали своими большими колесами тяжёлые, длинные фуры, но Варвар, словно в глубоком сне, лишь бежал и бежал, стараясь наконец выбежать из своего длящегося кошмара.

Сколько это продолжалось, он не помнил. Наконец он почувствовал голод и остановился. Запах привёл его на неохраняемую свалку, где вместо людей хозяйничали полчища крыс. Там он увидел небольшую горку костей с остатками высохших жил, видимо, нелегально вывезенных и сброшенных здесь каким-то городским мясокомбинатом. Накинувшись на нежданный подарок, он стал вгрызаться в старые кости, но опять ничего не почувствовал, словно эти собачьи лакомства были плодом его фантазии, миражом. Между тем обоняние продолжало доносить до носа Варвара дразнящий аромат подсушенных костей. Это было невыносимой пыткой, и пёс покинул это место, сбежал, смирившись с тем, что уже никогда не сможет избавиться от того чувства голода, с которым он попал под машину.

Он скитался ещё какое-то время, пока не наступили холода. В один из морозных ноябрьских дней, когда осень уже окончательно сдала свои позиции и первые снежинки известили о приходе зимы, Варвара вновь охватило знакомое чувство беспокойства. Как тогда, когда он нашёл себя в сарае живодёров. Словно его потерянная собачья плоть вновь позвала его соединиться воедино. Эту силу не смогло бы преодолеть ничего на свете, и вскоре пёс уже бежал в неизвестном направлении, повинуясь даже не инстинкту, а неведомому притяжению плоти. Той, которая смогла бы вернуть ему чувство сытости и покоя, той, которую могла бы потрепать по холке ласковая рука хозяина.

Его несло, подобно сорванным ураганным ветром листу, бросая на стоящие на пути преграды в виде заборов, деревьев, домов, с той только разницей, что всегда по прямой линии. Поэтому, не имея возможности их обогнуть, он пролетал сквозь эти препятствия, каждый раз удивляясь тому, что успевал мельком увидеть внутри жилых домов. Люди и их домашние питомцы его не замечали. Только кошки реагировали на его пролетающую сущность, выгибая спину и шипя как змеи. Ну на то они и кошки!

Чем ближе приближался пёс к месту притяжения, тем больше волновалась его собачья душа. Наконец он пролетел сквозь тот самый сарай, в котором ему снимали шкуру, и на душе стало легче. Варвар понял, что его несёт к тому самому человеку, которого он потерял у дверей приёмного отделения. Он нашёл свою хозяйку, гуляющую с коляской и в «енотовой» шапке на голове, которая как раз и явилась тем магнитом, который притянул к себе бестелесную сущность Варвара. Именно шапка, сделанная из шкуры умершего животного, притянула блуждающую душу собаки.

Так и оставалась собачья душа подле избранной для себя хозяйки. Радостно виляла хвостом, ластилась, клала голову на колени женщины, а когда все в доме засыпали, проникала внутрь шапки, вновь обретая потерянное в дорожной трагедии тело. Только там, в шапке, собачья душа успокаивалась, обретая покой, словно вернувшаяся в своё брошенное гнездо птица. Так она и жила в доме, где её никто не видел.

У хозяйки подрастала дочь, и собака любила крутиться рядом со смешным человеческим детёнышем, пытаясь утащить из её рук кусочек печенья или конфету. Она не любила только мужчину, того, который сбил её и не захотел оказать помощь. А ведь она могла выжить. Она это точно знала. Хромала бы только на заднюю ногу, и всё. Все изменилось для собачьей души два года назад, в тот самый вечер, когда хозяйка после ссоры с мужем, вся заплаканная, выскочила на улицу и в смятении села в машину. Варвар, конечно, проник внутрь салона автомобиля следом за ней…

* * *

Андрей с матерью сидел на скамейке перед подъездом в квартиру Царьковой в ожидании её приезда с пикника. Митрофановна всё ворчала, «оплакивая» потерянную квартиру, но, не дождавшись должной реакции сына, стала зудеть, чтобы он выкинул из головы Марию.

– Ты ещё, чего доброго, за пособничество загремишь по этому делу, – пугала она великовозрастного отпрыска, который, впрочем, не слушал, что говорила ему мать.

«Раз мать говорит, что настоящая жена полицейского разбилась в аварии, значит, Мария свободна и мне ничего не мешает добиться её руки».

Эта последняя, услышанная от матери новость вернула ему надежду на удачный исход своего сватовства, и теперь слова матери жужжали в его голове, забивая все остальные мысли. Устав ждать и замёрзнув окончательно, бывшая дворничиха ушла домой, обозвав напоследок своего сына сумасшедшим. И всё же Дарья Митрофановна была довольна своим ставшим совершенно трезвым сыном. Для полного спокойствия и счастья ей не хватало лишь определённости.

«Вот сидит, караулит свою аферистку. Балбес. А зачем он ей? Ей нужны деньги – много денег. Да и напарничек её – субчик ещё тот. Как они всё разыграли! И почему они ещё до сих пор не арестованы? Разъезжают по пикникам разным. Может, и начальник отделения с ними связан? Я уже ничему не удивлюсь. Интересно, оформила эта дура старая на них свою квартиру или ещё нет? Если сегодня не привезут её обратно, то, значит, оформила и валяется где-нибудь под кустом с перерезанным горлом. Нет, скорее всего притоплена где-нибудь. Они же к реке собирались ехать, вот там, наверное, теперь раков и кормит. Дура старая!»

Она остановилась на полдороге и подумала вернуться, чтобы дождаться вечера и заявить о исчезновении «барыни», но потом передумала, решив, что лучше придёт с утра и тогда уже наверняка сможет заявить о том, что эта преступная парочка избавилась от олимпийской чемпионки.

После ухода матери Андрей просидел недолго. Минут через сорок во двор въехала знакомая автомашина оперативника, и он подскочил к машине, желая помочь Зинаиде Фёдоровне выбраться из салона. Они поздоровались. Егор недовольно поморщился. Он не считал бывшего алкоголика своим соперником. Нельзя сказать, чтобы он ему сильно докучал. Не больше насекомого. Причем даже слепень или комар может доставить больше раздражения. Сына Митрофановны он относил, наверное, к моли. Такой же неопасный, бесшумный и неназойливый. Вызывающий раздражение только при своём появлении, а потом про него можно опять надолго забыть и не вспоминать, даже если он находится где-то рядом.

«Не то, что тот проклятый борец, из-за которого моя семейная жизнь дала такую страшную трещину», – неожиданно полыхнуло неприятное воспоминание.

Пока Грачёв выгружал сумки с вещами, Андрей, поддерживая Царькову под одну руку, а Марию под другую, стал заходить в подъезд. Сын Митрофановны не хотел, чтобы капитан помешал ему, поэтому постоянно оглядывался, пытаясь подгадать наилучший момент для осуществления своего плана.

Вскоре причина ожидания Андрея открылась. Как только подъездная дверь отсекла капитана полиции снаружи дома, мужчина, краснея и пряча глаза, пригласил свою избранницу в театр. В его руках сиротливо запестрела театральная контрамарка, которую он попытался в отсутствие капитана вручить молодой женщине. В этот момент Егор, нагруженный сумками, ввалился в подъезд за ними следом.

– На сегодняшний вечерний спектакль, Валерий Золотухин в главной роли городничего по «Ревизору». – Подъездная акустика предательски выдала его суетливый шёпот, донося информацию до чутких ушей оперативника.

– Спасибо, Андрей, за твоё приглашение, но я не смогу, – отклонила его приглашение женщина.

– Андрюша, ты бы лучше пригласил какую-нибудь незамужнюю девушку, – как можно тактичнее вставила своё слово Зинаида Фёдоровна. – Жаль, если билет на такой хороший спектакль пропадёт.

– Мария, а почему вы не сможете? – пропустив мимо ушей слова олимпийской чемпионки, настойчиво поинтересовался мужчина, явно не готовый так просто сдаваться.

– Она же не одна. У неё есть муж и дочка, – ответила за дочь её мама. – Какой ты, однако, назойливый стал. Нельзя же быть таким нетактичным.

– Какой муж? – словно змея, прошипел раздражённый её посредничеством младший Нужняк. – А то вы не знаете, что она ему никакая не жена.

– Эй, трезвенник-язвенник, ты себе сейчас нашепчешь приключений на пятую точку, – громыхнул снизу Грачёв, до которого донёсся его провокационный шёпот.

Он прибавил шагу, перепрыгивая через несколько ступенек с такой скоростью, что поднялся на площадку практически одновременно со старым тихоходным лифтом.

– Вроде пить бросил, а бред пьяный нести продолжаешь! – В глазах у Грачёва отчётливо читалось желание прихлопнуть эту надоедливую «моль».

– Не надо, Егор, – видя всю серьёзность его намерений, остановила его Мария.

Они зашли внутрь квартиры, оставив неудачливого ухажёра за дверью на лестничной площадке.

– Мария, я люблю вас! – раздался на весь подъезд отчаянный крик отвергнутого ухажёра. – Не поддавайтесь их обману. Его жена погибла в автомобильной аварии два года назад! Он сумасшедший!

Егор рванулся к двери, чтобы спустить провокатора с лестницы, но тот, заслышав шум за дверью, пустился наутёк, загромыхав вниз, по направлению к спасительному выходу. В комнате возникла молчаливая пауза. Выходной был испорчен.

«Недооценил я этого новоявленного трезвенника. Пьяным он был более безопасным. Сейчас его и на пятнадцать суток проблематично пристроить. Яблоко от яблони недалеко упало. Что мать его старая стерва, что сынок – гнилой огрызок. Всё же надо ему в морду дать для острастки, чтобы больше не вякал».

— Ладно, в гостях хорошо, а дома лучше, – нарушил тишину оперативник. – Поехали, Светланчик, домой. Дочка внизу специально в машине осталась, чтобы мы здесь у бабушки не задерживались.

– Прекратите, Егор. Ваша жена Света уже год как похоронена, – не выдержала Зинаида Фёдоровна. – Мне известно, что она погибла в автомобильной аварии и похоронена на городском кладбище. Может, пора уже перестать мучить себя и других?

Она сказала и испугалась сказанного. Бросила взгляд на дочь. Лицо Марии выражало тревогу в ожидании ответа Егора, который был явно обескуражен столь неожиданным для него выпадом со стороны мамы его любимой женщины. Все трое напряглись, ощущая наступление момента истины.

– Вы полагаете, что я не знаю свою жену?! – с надрывом в голосе начал Грачёв. – Да я её знаю лучше, чем родная мать!

Он увидел недовольство в глазах Царьковой и понял, что погорячился.

– Простите, я не это хотел сказать, – опомнился капитан, понимая, что невольно оскорбил пожилую женщину, – это просто фигура речи такая.

«Конечно фигура. Ага, из трёх пальцев. Тебя задело, и ты решил тут же поквитаться. Ну да, дескать, напомнить мне, кто оставил дочку в родильном доме, и что она выросла без моего участия, и поэтому я знаю её хуже тебя. Только я-то плохо знаю свою родную дочь. А ты? О ком говоришь ты?»

— Да нет, ничего, я понимаю, что ты не хотел меня чем-то обидеть, – сквозь плотно сжатые зубы процедила мать Марии. – Но это всего лишь твои слова, а факты вещь упрямая.

– Факты? Какие факты? – пытаясь контролировать свои эмоции, не соглашался полицейский. – Я знаю каждый сантиметр тела моей Светочки. Каждый изгиб, складочку. Всё без исключения. А тут мне предлагают чёртов труп и хлопают по плечу: «Держись, брат, так жалко Светку!» Какого черта?! Я что, не знаю Светку?

Мужчина перевёл взгляд на свою жену, пристально ища её взгляд. Лицо его сразу приобрело более расслабленный вид, морщины у переносицы разгладились, а голос стал мягче. Молодая женщина ответила ему взглядом немигающих голубых глаз. Она хотела услышать его ответ до конца, ведь от него сейчас зависело её окончательное решение. Быть с ним или нет. И он почувствовал это её внутреннее напряжение натянутой тетивы, с которой может слететь как признание его мужем, так и отказ от него и от их дочери, раз и навсегда. Голос перехватило. Он сглотнул пересохшим ртом воздух.

– Я осмотрел каждый сантиметр этого трупа, – тряхнув головой, начал он своё отчаянное признание. – Конечно, тело перемолотило словно через мясорубку, но мне достаточно того, что на теле не было её особых примет. У неё маленькая родинка на шее с левой стороны. А на трупе нет. У неё родимое пятнышко с трёхкопеечную монету на бедре, а на трупе, который мне предъявили, этого нет. А я же её мыл в тазу, как ребёнка, я же знаю её тело лучше, чем своё. У нас в общежитии никогда не бывает горячей воды. Так мы мылись по очереди прямо в комнате. Сначала дочку… Потом меня. Меня, а не её, потому, что её я не мог долго мыть… Она была такой ослепительной. Фу ты. Оговорился. То есть не была, а есть. Ты – моя любимая жена, Светлячок мой драгоценный.

Он увидел, как широко открытые глаза его жены моргнули, потом ещё раз, и ещё, с каждым разом увлажняя их всё больше и больше, собираясь в количестве, которое уже грозило прорвать плотину нижних век и разлиться по щекам. Всё портил взгляд тещи, которая не была такой сентиментальной и всем своим видом показывала, что ждёт продолжения его слов.

– Да я что… дочка ее признала. Вы бы видели, – стал апеллировать непосредственно к ней мужчина. – Ребёнка же не обманешь.

– Кто же тогда был в машине? – не сдавалась бывшая спортсменка. – Чей же труп тогда похоронили?

– А мне какое до этого дело? – как можно равнодушнее произнёс капитан, чувствуя, что ему наконец-то удаётся снова взять ситуацию под контроль.

– Там, в машине Настя сидит одна, поехали домой, – произнесла Мария, беря за руку Грачёва и показывая всем своим видом, что её выбор сделан.

«А может, так даже лучше, – совершенно спокойно отреагировала Зинаида Фёдоровна на решение дочери. – И неважно, кто там похоронен. А даже если и его жена! Жизнь продолжается! Главное, чтобы дочке было хорошо!»

В общежитие семья добралась уже затемно. Несмотря на позднее время, Настя никак не могла наговориться, каждый раз придумывая новые темы для бесед с мамой, отчего даже умудрилась посадить голосовые связки и начала смешно сипеть. Ситуацию чуть поправил горячий чай, но не надолго, и поэтому отцу пришлось сделать ей лёгкий выговор, принуждая к полному молчанию. Часы показывали полночь, поэтому хитрой девчонке наказание уже было нипочём. Она просто передала эстафету маме Свете, достав с полки большую книжку детских сказок. Улёгшись в кровать, она наконец-то умолкла и теперь слушала мелодичный голос своей мамы, читающей ей о дружбе девочки и мальчика, которого похитила Снежная королева и на поиски которого отправилась эта отважная девочка Герда, в конце концов спасшая его из ледяного плена равнодушия с помощью своего маленького, но очень горячего сердца. Эта была любимая сказка девочки, и она хотела ещё много чего обсудить с мамой после её прочтения.

Настя хотела спросить её о том, о чём стеснялась спросить отца, когда он первый раз прочитал эту сказочную историю. К примеру, она была уверена, что девочка любила этого мальчика как брата, но в то же время не совсем так. Ей почему-то всё время казалось, что Герда – это будущая невеста Кая, так по крайней мере она убеждала Севку, симпатичного мальчика из своего класса, с которым делала совместный доклад по творчеству Ханса Кристиана Андерсена. Севка, у которого была старшая сестра, с этим категорически не соглашался, и Насте хотелось доказать этому мальчишке свою правоту. Но сегодня она не рассчитала свои силы и, убаюканная голосом мамы, крепко уснула. Так крепко, что её даже не разбудил телефон.

– Алло! – Женщина быстро приняла вызов, отойдя от кровати дочери в другой конец комнаты, и уставилась лицом в тёмное окно, в котором можно было разглядеть лишь тусклое освещение улиц да яркие вспышки фар припозднившихся автомашин.

Егор заметил, как мгновенно напряглось и посерело лицо его Светланы. Было видно, что ей выговаривали что-то неприятное, и она терпеливо слушала, словно боялась навлечь на себя ещё большую беду.

– Да, я сделаю это завтра же, обещаю. – Её отражение в оконном стекле выглядело вытянутым, что делало его ещё более испуганным.

– Неприятности на работе? – осторожно попытался затронуть щекотливую тему полицейский.

– Ерунда, – отмахнулась Светлана, попытавшись принять непринуждённый вид.

– А ты где работаешь? – стал нащупывать «дорожку» Грачёв, понимая, что этому разговору всё равно быть, и чем раньше, тем лучше.

– Да ничего особенного, в одной благотворительной организации, – ответила жена, всем своим видом давая понять, что этот разговор её раздражает.

– Мне кажется, что у тебя неприятности с руководством, – продолжал напирать оперативник.

– У меня нет руководства, – с раздражением в голосе произнесла молодая женщина. – И хватит меня допрашивать, господин следователь!

«Сейчас уйдёт. Ещё пару вопросов, и я снова её упущу. Хватит! Отложу своё дознание до завтра. Вон она какая сладкая! Глазки сердитые… Губки надула… Хочу эти губки поцеловать».

— Извини, Светлячок, за мою надоедливость, привычка за много лет выработалась приставать с расспросами, можно сказать, профессиональная деформация. – Грачёв достал из холодильника бутылку коньяка и задернул штору, отгородившись от детского уголка. – Давай за мир между нами… по пятьдесят капель.

Он с надеждой занёс бутылку над широким бокалом.

«Если кивнёт, значит, сегодня ночью будет моей», – загадал мужчина. Женщина словно прочитала его мысли и долго смотрела ему в глаза, не торопясь принимать решение. Наконец она дала своё согласие, и они выпили. В животе зажгло, а кровь ускорила свой бег, стимулируя мужчину к активным действиям.

«Как к ней обращаться? Как называть? Светой или Марией? Нет, всё же она моя жена! Значит, Света!»

— Светлячок, я так по тебе соскучился за эти два года, так истосковался. – Он придвинулся к жене и попытался её обнять.

– Светлячок? То есть ты всё же настаиваешь на имени этого смешного насекомого? – иронично улыбнулась жена. – Мария тебе не нравится?

– Ну ты же Светлана, – пожал плечами Грачёв, не понимая, как ответить лучше.

– Дай мне ещё раз её паспорт, – попросила жена.

– Кого её? – не сразу догадался Егор.

– Ну, той женщины – твоей жены, – пристально посмотрела на него женщина холодным, оценивающим взглядом.

– Ты имела в виду твой паспорт, – достал из ящика стенки удостоверяющий личность документ. – На.

Мария открыла паспорт и долго всматривалась в фотографию шестнадцатилетней девушки, словно вспоминая себя в этом возрасте.

– Не помню себя в этом возрасте – хоть убей. – Глаза наполнились грустью и досадой. – Я тогда была уже выпускницей детского дома, но у меня нет ни одной фотографии той поры. Может, у меня и правда амнезия?

Егору стало жалко свою заблудившуюся вторую половинку. Он осторожно предпринял вторую попытку её обнять. Она не отстранилась, позволив прижать её к себе. Поцеловать. Он начал осторожно, чтобы не спугнуть её своим натиском, сдерживая себя и контролируя охватившую его страсть. Но её запах затуманил мужской мозг, и, потеряв контроль, словно от принятого наркотика, он полностью отдался своим чувствам. Рывок, и диван раскинулся, приглашая пару на своё ложе. Голова закружилась, как раньше в парке аттракционов. «Т-т-т» – раздался на паркете странный звук.

«Что это было? А, это пуговицы с её блузки. Надо бы собрать, а то затеряются… К чёрту! Только не сейчас. Сначала надо посмотреть родинку на шее. Вот так, откидываем волосы, целую шею. Ага, а вот и она – первая примета».

Он словно одержимый стал снимать с неё одежду, ища и находя на женском теле всё новые и новые подтверждения своей жены. Всплеск тестостерона лишил его окончательной возможности понимать происходящее. Он только повторял и повторял её имя. Словно голодный зверь, он никак не мог «наесться» женской плотью, как будто запасаясь этим волшебным состоянием впрок.

Его организм насытился лишь под утро, когда за окном появились первые полоски света. Жена, почувствовав его полное опустошение, благодарно поцеловала его в живот и, повернувшись к нему спиной, свернулась калачиком. Всё как раньше. И поцелуй, и калачик! Егор впервые за долгое время почувствовал себя совершенно счастливым человеком. Несмотря на полное опустошение, хотелось не спать, а петь. Было страшно закрывать глаза. Погрузиться в сон, а проснувшись, узнать, что всё это только сон. Грачёв ущипнул себя за руку, до боли, и чуть не вскрикнул.

«Нет, это не сон. Я знал, я верил, что найду её! Спасибо, Господи, за это счастье! Как хорошо, что я сразу отказался признавать в том переломанном женском теле свою Светочку. А ведь было даже засомневался…»

* * *

В тот поздний вечер Светлана выбежала из комнаты, наспех накинув пальто и шапку. Дочь спала или делала вид, поскольку их крики могли поднять и мёртвого. Егор даже не пытался её остановить. Всё равно не удалось бы. Ведь он никогда ей такого не говорил. Наболело…

Он стоял у окна и смотрел, как их автомобиль срывается с места и, выходя из небольшого заноса, выезжает из двора на проезжую часть улицы. Ночью его разбудил телефон. Голос начальника мягко попросил приехать в отделение.

«Зачем? Странно… И говорит, словно взаймы хочет попросить. Воркует! Это в четыре часа ночи!

Жены дома нет, значит, она ещё “не вернулась из своего каприза”. Наверное, поехала на работу в поликлинику и там отмокает. Медсёстры налили грамм пятьдесят спирта, и она заночевала где-нибудь на кушетке в ординаторской».

Приехав в отделение, он сразу обратил внимание на какую-то гнетущую атмосферу, словно случилось что-то из ряда вон выходящее. В последний раз такие лица сослуживцев он видел, когда у сбербанка расстреляли наряд милиции, выехавший туда на сработавшую сигнализацию.

– Машина, – первое, что сказал ему дежурный по отделению. – Ты знаешь, где твоя машина?

– Знаю, а что? – Ему не хотелось посвящать всех в свои семейные дрязги.

– ДТП, – с похоронным выражением лица проронил дежурный.

– Вот сука! – непроизвольно ругнулся Грачёв. – Докаталась!

В дежурку стали приходить сотрудники. На лицах читалось сопереживание. Появился и начальник отделения майор Козлов.

– Тебе уже сказали? – облегчённо выдохнул начальник.

– О ДТП? Да, – кивнул капитан, чувствуя нарастающую тревогу. – Ну и где моя жёнушка? Она виновная, наверное, в аварии? Где она сама? В больнице?

– Нет, она там осталась, в машине. – Начальник произнёс фразу затухающим голосом, так, что «в машине» больше удалось угадать по губам, чем услышать.

Егора вдруг пронзила догадка, что его хотят подготовить к одной напрашивающейся фразе. Той, которую никто и никогда не готов выслушать и которая всегда является неожиданностью, трагедией. Именно этим объясняется такое непривычное настроение в отделении, больше напоминающее атмосферу похоронной конторы.

«Только не смерть. Она не могла так поступить. У нас же дочь! – запаниковал мужской мозг. – Они сейчас все на меня смотрят и ждут, как я себя поведу. Заплачу, заору или, может быть, сяду и закрою лицо руками… А может, она жива? Он же сказал – осталась в машине».

— Жива? – как-то буднично, словно его интересовал выезд на очередное преступление, поинтересовался Грачёв.

– Лобовое столкновение с КамАЗом… – Слова начальника лишили Грачёва последней надежды.

– Хочу видеть, – всё так же без эмоций отреагировал оперативник.

Вскоре они были на месте аварии. Его автомобиль был похож на раздавленную консервную банку. Из его внутренностей раздавался тихий собачий скулёж.

– Там собака живая, – доложил сотрудник спасательного отряда МЧС. – Скоро освободим ваше животное.

– Какое животное? – обрадовался Егор. – Это какая-то ошибка, у нас никогда не было собаки. Может, это не Света?

Лицо начальника выражало сочувствие своему сотруднику. Грачёв приблизился к машине, крыша которой была вдавлена настолько глубоко в салон, что боковые окна больше напоминали смотровые щели танка. Из автомобиля со стороны заднего сиденья был слышен жалобный собачий скулёж, но саму собаку закрывал искорёженный металл. Эмчеэсовцы наконец срезали стоки автомобиля и стали осторожно снимать крышу. Внутри салона находилось залитое кровью тело человека, половую принадлежность которого визуальным осмотром определить было невозможно. Тело больше напоминало большую тряпичную куклу, обильно облитую липким клюквенным вареньем. Содранная до костей черепа кожа лица вместе с мимическими мышцами сползла к подбородку, словно старый чулок, оставив после себя кровавое месиво и вмятину в том месте, где когда-то были глаза и нос.

– Руки женские, – раздался над ухом голос начальника, который словно читал мысли капитана. Левая рука, неестественно заломанная в локте, отчего напоминала лапку кузнечика, и правда была с женским маникюром. Между тем сотрудники «Спаса» срезали две боковые двери и гидравлическим домкратом стали растягивать железо в том месте, откуда раздавался жалобный скулёж.

– Почему вытаскиваете собаку? Надо же сначала тело человека вытащить, – «наехал» майор Козлов на эмчеэсовцев. – Там нашего сотрудника жена.

– Так чего теперь спешить, там же труп, он может и подождать, – высказался старший экипажа «Спаса», – а тут живое как-никак.

– Ух ты, какой лохматый, – раздался голос другого сотрудника МЧС. – Кавказец, что ли?

Они наконец раздвинули железо и стали вытягивать за передние лапы большого лохматого кобеля, который непонятно как мог уместиться на таком маленьком жизненном пространстве. Задняя лапа, застрявшая между металлом, не давала до конца освободиться зверю, причиняя дополнительную боль, и он показывал всем своим видом, что сейчас укусит вытаскивающих его спасателей, лязгая клыками около их рук.

– Ослабь, надо ногу освободить, прижало снизу, – скомандовал пожилой опытный работник, дополнительно раздвинув своим инструментом место «западни». – Смотри, какой терпеливый пёс попался. Другой уже давно бы цапнул.

Как только собаку поставили на землю, она, прихрамывая на заднюю ногу, пустилась наутёк. Люди свистели ей вслед, радуясь, что хоть одной живой душе в этой катастрофе удалось каким-то чудом выжить. Следом стали доставать тело погибшей женщины. Порванное пальто, пропитанные кровью кофта и юбка, слипшиеся на голове волосы, неопределённого цвета скальп которых, словно старый парик, сполз в сторону набок. Тело положили на землю, и все отошли поодаль, словно предлагая Грачёву подойти и попрощаться с погибшей супругой.

– Это не моя жена, – покачал головой капитан. – У нас не было собаки.

– Ну при чём здесь пёс, – положил ему руку на плечо начальник, – машина твоя – это факт, вон задний номер читается полностью, жена, сам говоришь, уехала в ночь. Может, эту собаку ей знакомые какие дали или она сама её подобрала. Ты иди посмотри на тело, может, какие особые приметы тебя убедят.

Капитан подчинился начальнику, приблизился к изуродованному телу женщины. Ещё раз всмотрелся повнимательней. На всём теле трупа без повреждений осталась лишь одна рука. С обручальным кольцом на пальце. Белая чистая рука, без единой капли крови, словно от фарфоровой статуэтки.

«По этой руку разве можно опознать? Кольцо обычное, каких тысячи. Маникюр? Та же история. Одежда? Она была в пальто и шапке. А что под пальто? Не помню ни хрена. Пальто вроде похоже, но таких моделей я встречал на каждом шагу, а вот шапка… Где, кстати, её шапка? Я хорошо помню, как она запрыгивала в машину… с “енотом” на голове».

– Шапка?! – Он показал начальнику на обезображенную голову трупа. – У неё была шапка из енота!

Все подошли к машине и заглянули внутрь металлической гармошки.

– Нет! – впервые улыбнулся Грачёв. – А я точно помню, что она была в шапке, которую я ей подарил после рождения дочери.

– Могла вылететь на дорогу, – недовольно пробурчал начальник, который начинал нервничать от такого непредсказуемого поведения подчинённого, который не хотел признавать очевидное для всех.

– Да нет ничего, уже всё осмотрели, – подал голос стоящий рядом Степаныч. – Думали, может, сумочка с документами выпала. Ничего нет. Ни документов, ни шапки, лишь куски кузова и стекла расшвыряло по дороге.

Участковый нервно теребил и без того красный нос. Разговор прервала подъехавшая спецмашина по перевозке трупов. Два санитара уложили тело в чёрный полиэтиленовый мешок, скрыв наконец его неприятный вид от присутствующих.

– Если ты не признаешь в погибшей женщине свою жену, то нам нужно будет проводить ряд опознаний. – Как только отъехала «труповозка», начальник был вынужден затронуть эту неприятную тему. – У погибшей не было никаких документов, поэтому придётся устанавливать её личность. Может быть, даже провести исследование ДНК.

– Это не моя жена, – твёрдо заявил Грачёв. – Делайте, что считаете нужным. А я проведу собственное расследование и разберусь, как это незнакомая женщина с собакой оказалась в моей машине. Кто она? Может, это её подруга по работе, у которой она осталась ночевать.

– Ну-ну, – не стал спорить майор, принимая во внимание переживаемый работником стресс. – Хорошо, только сейчас ты поезжай домой к дочери, я тебя на сегодня освобождаю от службы.

Прошёл день, другой, Светлана так и не появилась. Егору ничего не удалось выяснить, чтобы хоть как-то пролить свет на эти загадочные обстоятельства смертельной аварии. На работе жены никто о ней ничего не знал. Ни начальство, ни подруги. Дочка всё чаше спрашивала про маму, и Егору пришлось говорить, что она уехала в командировку в Африку, где нужно спасать маленьких заболевших негритят. Каждый вечер перед сном Настя просила перечитывать «Айболита», а перед тем как уснуть, вспоминала маму, переживая, что её могут схватить сомалийские пираты, о которых постоянно говорили по телевизору.

В милиции всё никак не могли установить личность погибшей. Коллеги исчезнувшей Светланы изуродованное тело женщины не опознали. Заявлений о пропавших в тот день других женщинах, примерного возраста с погибшей в машине Грачёва, не поступало. Майору Козлову постоянно звонили из судебного морга, требуя определиться с захоронением. Козлов, предварительно поговорив со старым судебным врачом-экспертом Самуилом Натановичем Коганом, вызвал к себе Грачёва и предложил ему, чтобы его дочка сдала тест на исследование ДНК.

– Это ещё зачем? – не пытался скрыть перед начальством своего недовольствия капитан полиции.

– Чтобы раз и навсегда выбросить из головы мысль, что это может быть твоя Света, – схитрил начальник. – Знаешь, какая это дорогая штука – генетическая экспертиза, а мы это для тебя бесплатно, за государственный счёт устроим.

– Я не дам свою дочь по-пустому иглами колоть, – отказываясь, замотал головой Грачёв. – Я и так знаю, что это не она.

– Ну, во-первых, молодой человек, для того чтобы провести такое исследование, никого не надо прокалывать иглами, – подал голос старый врач-эксперт, который был приглашён начальником на эту непростую беседу, чтобы помочь уговорить строптивого сотрудника. – Для этого берутся мазки из ротовой полости обыкновенными ватными палочками.

– Товарищ майор, может, хватит устраивать цирк? – не выдержал оперативник. – У меня после ухода жены и так нервы на пределе, а тут вы ещё мне постоянно намекаете на то, что этот кусок окровавленного мяса, то раздавленное тело, и есть моя жена. В отделении по вашему распоряжению стали собирать деньги на похороны Светланы. Вы все с ума сошли. Труп никем не опознан. Одежда не её, чужая собака в салоне! Разве вам недостаточно? Хорошо, я могу добавить вам ещё! Вчера мне был звонок с мобильного телефона моей жены. Голос я не расслышал, были сильные помехи. Всё, что было при ней, когда она уехала, – её мобильник! В машине его не нашли! Значит, он при ней. Если вы не верите, то можете запросить распечатку с моего телефона и увидеть входящий звонок моей Светки. Может быть, тогда вы прекратите надо мной издеваться.

Алексей Иванович переглянулся с Коганом и, больше ни на чём не настаивая, отпустил подчинённого, ясно понимая, что дальнейший разговор совершенно бесполезен…

Было странно видеть эти похороны. Милицейская «газель», человек восемь сотрудников, в основном те, кто сочувствовал «съехавшему» коллеге и хотел помочь по-христиански, чтобы было всё по-людски. Венок «от мужа и дочери», купленный с огромной скидкой в магазине ритуальных услуг, расположенном на территории отделения милиции. Недовольные, угрюмые лица землекопов, понимающие, что с ментов не взять ни копейки. Они всё разглядывали лица мужчин в форме, пытаясь догадаться, кто из них является родственником погибшей, но так и не поняли, придя к общему мнению, что хоронят какой-то криминальный труп, может быть, даже замученный сотрудниками милиции при дознании в отделении, и теперь прячут улики. На это наталкивало и отсутствие родственников, и просто женщин, без которых никогда не обходятся ни одни похороны. И то, как быстро милицейская машина уехала, не дождавшись, пока могиле придадут надлежащую форму, сформировав холмик.

Только одно существо на месте это свежего захоронения не осталось равнодушным к случившемуся. Лохматая дворняга, помесь с кавказской овчаркой, которая, как только милиция уехала, вылезла из кустов и, усевшись рядом с могилой, жалобно завыла. Она не уходила с могилы три дня, оплакивая, как решили работники кладбища, свою хозяйку. Некоторые кладбищенские служащие из жалости пробовали подкармливать верное животное, но собака не притрагивалась к еде, а затем так же неожиданно, как и появилась, исчезла. Спустя какое-то время на этой могиле работниками кладбища была обнаружена тоненькая мраморная плита, на которой под овальной фотографией улыбающейся красивой женщины было выбито всего два слова – «Грачёва Светлана». Ни отчества, ни даты рождения и смерти, как положено в таких случаях, на плите не было.

* * *

Утро в комнате Грачёвых было солнечным, даже несмотря на хмурую, пасмурную погоду за окном. Видимо, счастливые улыбки членов семьи с избытком генерировали недостающие свет и тепло. Светлана приготовила на завтрак манную кашу, пожарила гренки, и Егор с Настей с аппетитом поглощали мамину стряпню. После завтрака оба родителя, к неописуемому восторгу ребёнка, повели её в школу. Всю дорогу, когда на пути появлялась лужа, Настя радостно поджимала ноги, и папа с мамой переносили дочку над грязной водой, словно катая её на одном большом и нескончаемом детском аттракционе.

Подойдя к школе, девочка стала настойчиво просить маму зайти в школу и познакомиться с её классным руководителем. Было видно, что ребёнку не терпится похвалиться перед сверстниками и показать свою маму, чтобы раз и навсегда прикусили языки все те, кто ещё совсем недавно дразнил её «неполноценной». Теперь у неё такая же полная семья, как и у них. Но Светлана явно не была к этому готова. Она стала говорить, что обязательно сходит, но не сейчас, поскольку уже опаздывает на работу. Настя чуть не заплакала и успокоилась, лишь когда мама пообещала забрать её после уроков. С большой неохотой она наконец исчезла в недрах здания школы.

– Пойдём к машине, я тебя подвезу куда скажешь, – предложил Егор, надеясь таким образом узнать, какие планы у его жены на сегодня.

– Нет, спасибо, мне тут недалеко, – отказалась жена. – Ты лучше езжай на работу, а то опоздаешь.

Егор поцеловал Светлану и пошёл в обратном направлении, делая вид, что торопится на службу, но отойдя пару десятков метров, обернулся назад и направился следом за своей женой. Он шёл, стараясь оставаться для неё незамеченным, используя свои профессиональные навыки оперативного работника полиции.

«Посмотрим, что тебя так беспокоит и что ты намеревалась сегодня обязательно сделать. Может, ты спешишь уволиться из «Ангела»? Это было бы очень разумным шагом с твоей стороны. Пора тебе, жене и матери, порвать с аферистами типа Змойрова, если ещё не совсем поздно… Ого, ты ещё и оглядываешься?»

Работник уголовного розыска еле успел укрыться от женского взгляда за газетным киоском.

«Чуть не дал ей обнаружить слежку. Фу ты! Надо же, как она стала осматриваться, словно профессионалка. Обычно преступники так проверяются перед тем, как подойти к месту встречи с подельниками. Что же это значит, что Светка и правда в преступной группе? А для чего ей тогда я и вся эта канитель? Может, она просто таким образом меня нейтрализует и за моей спиной спокойно обделывает свои преступные делишки? Нет, не может быть! Нельзя так сыграть эти чувства, которыми она одаривала меня ночью. Стоп! Кажется, теперь понятно! Она идёт к нотариусу Кузнецову, вон его вывеска на фасаде дома. Значит и правда, она “кусается” потому, что пришла на место и не хочет привести ментов на хвосте. Светка, Светка, что же с тобой стало, неужели потеря тобой памяти могла так тебя изменить? Чёрт! Сонька Золотая Ручка просто какая-то…»

Расстроенный происходящим, капитан полиции посмотрел на часы, засекая время, которое его жена проведёт внутри нотариальной конторы.

«Если задержится надолго – значит, дело плохо. Значит, обсуждают детали своих криминальных афер… Место какое-то открытое. Надо сбегать за машиной и уже из неё проследить, а то здесь маячить столбом нехорошо. Могу примелькаться кому не надо». Он быстро направился к машине, но на его пути притормозил тонированный микроавтобус, и из него раздался голос его начальника, подполковника Козлова, позвавший его внутрь салона…

…Руслан Николаевич уже с самого утра ждал Марию, о приходе которой его предупредил Альберт Змойров. Кузнецов встретил женщину с несвойственной ему гостеприимностью, сразу поручив Людмиле сварить кофе и открыть коробку дорогих конфет. У нотариуса была своя мотивация к такому поведению – корысть и предчувствие лёгкой наживы. Это его неожиданное поведение разозлило секретаршу, но осторожная любовница постаралась скрыть свои истинные чувства, лицемерно встретив нежелательную посетительницу улыбкой.

– Итак, Маша, я рад, что могу наконец пообщаться с такой молодой и красивой женщиной. – Оставшись наедине, Руслан решил начать с комплимента, чтобы быстрее расположить к себе собеседницу. – Альберт всё прятал вас от меня, и теперь я наконец понял почему.

– Меня зовут Светлана, – не обращая внимания на его льстивый тон, спокойно поправила его женщина.

– К чему такая конспирация? – усмехнулся мужчина. – У меня в офисе прослушки нет. И потом, мы же с Альбертом давно работаем вместе, и мне можно доверять. Поэтому как тебя зовут – Мария или Света, мне на самом деле всё равно.

– А мне – нет! – так же сухо и отстранённо ответила женщина. – Я пришла к вам, чтобы начать оформление документов на квартиру, и вот мой паспорт. – Посетительница протянула нотариусу документ, удостоверяющий её личность. Нотариус с интересом открыл паспорт.

– Грачёва Светлана… Что же, это очень разумно, ничего не скажешь, – не смог сдержать своего восхищения Кузнецов. – Использовать паспорт жены этого оперативника? Капитана Грачёва? Да?

– Да, – недовольно произнесла женщина, – и давайте уже перейдём к скорейшему оформлению.

– Хорошо, – кивнул нотариус, – нам нужно подписать генеральную доверенность на подставного человека, чтобы продать квартиру как можно быстрее. Эта бабка… как её… поставит свою закорючку?

– Зинаида Фёдоровна Царькова, – напомнила имя бывшей олимпийской чемпионки собеседница нотариуса. – И она подпишет доверенность только на моё имя, поэтому вы должны прийти к ней на квартиру и оформить генеральную доверенность на меня.

– Ну что же, – пожал плечами нотариус. – Паспорт всё одно не твой, можно и на него оформить, а дальше перепродать по-быстренькому и деньги по карманам. За эту квартиру в сталинском доме хорошо отвалят. Только надо это с Альбертом согласовать.

– Не надо, сделаем ему сюрприз, – обаятельно улыбнулась женщина.

«А она хороша, плутовка. Стройна, пропорции как у модели. Одевается стрёмновато, а так, если её приодеть… И как она всех кинуть хотела. Я с такой талантливой бабой мог бы напрямик работать. Зачем нужен этот Змойров, если Наташка так легко входит в доверие к старикам и подбирает их квартирки. Может, мне пора сделать рокировку с Людмилой? Что толку от этой молодухи? Она только ноги раздвигать умеет. А с этой и поговорить интересно, и образ у неё какой-то таинственный, интригующий. Вместе с ней мы бы много бабла наколотили».

— А что вы мне скажете, если я приглашу вас отужинать со мной сегодня в ресторане? – Мужчина придвинулся к собеседнице так близко, что своей коленкой коснулся её ноги.

– Я рассмотрю ваше предложение после того, как мы оформим доверенность, – кокетливо уклонилась от тактильного контакта Наталья, которую, судя по паспорту, можно было с большим основанием назвать Светланой…

…Грачёва привезли в отделение, где незнакомый майор из службы собственной безопасности Министерства внутренних дел с красным опухшим лицом, словно переодетый бомж, долго и совершенно без церемоний рассматривал капитана полиции, словно насекомое для своей профессиональной коллекции. При этом он ничего не спрашивал, словно ожидал, пока доставленный офицер сам станет задавать вопросы. Однако Егор, предупреждённый Козловым о неприятной встрече с «внутренней полицией», не обращал внимания на этот избитый психологический трюк. Он и сам неоднократно им пользовался, когда хотел лишить уверенности задержанных матёрых преступников. Сейчас опытный оперативник лихорадочно пытался понять, что эту службу могло так сильно заинтересовать в его скромной персоне. Он не был коррумпирован, как бо́льшая половина отделения, не брал взятки, не вымогал деньги с потерпевших за скорейшее рассмотрение их заявлений, не отпускал преступников. По современным меркам коррупции в стране, и в частности в органах внутренних дел, он был белой вороной. Почти святой.

«Однако этот красномордый словно пытается меня переглядеть, как в детской игре. Ишь, уставился на меня своими маленькими свиными глазками. “Детский сад, штаны на лямках”. И начальник тоже хорош. Наверняка давно уже знал, что эти черти роют, и молчал! По городу меня с утра разыскивал по их указаниям, но ведь только перед самим отделением выдавил из себя – словно надоедливый прыщ перед свадьбой. Чистюля. Совесть боится запачкать. Хотя нет, скорее, боится, что я чего лишнего сболтну. Не бойся, не сдам… Ну этот таращится, того и гляди, глаза выскочат. И не мигает, гад! Зевнуть, что ли? Приземлить его с небес. А то слишком важный вид на себя напустил».

— Скучно? – последовала моментальная реакция одутловатого. – Уверен в себе. Думаешь, что мы сюда так просто приехали. Ошибаешься. Ты у нас уже давно как на ладони, и твоя преступная деятельность у нас уже полностью зафиксирована.

– Товарищ подполковник, – проигнорировав слова эсэсбешника, обратился к своему начальнику Грачёв, – скажите, я арестован? Есть ордер?

– Нет, капитан, мы проводим лишь служебное расследование, – подполковник переглянулся с офицером внутренней полиции, – а уж дальше по итогам можно будет говорить о квалификации твоих действий.

– Тогда попросите майора Удановича подбирать выражения, – как можно твёрже произнёс Егор. – Мне бы не хотелось быть привлечённым к уголовной ответственности за нанесение ему телесных повреждений.

Козлов отмахнулся от проблемного подчинённого и, отойдя с рассвирепевшим майором к окну, о чем-то стал перешёптываться.

– Если я вам мешаю, так я могу выйти, – не удержался, чтобы не подколоть старших по званию, оперативник.

В результате короткого совещания с начальником Грачёва офицер специального подразделения сухим, официальным тоном объявил, что сейчас произведёт допрос подозреваемого.

– В чём меня подозревают? – уточнил капитан полиции, прицепившись к формулировке.

Уданович с чувством удовлетворения от собственной значимости объявил ему, что он подозревается в связях с криминалом и, соответственно, полной дискредитации звания офицера полиции. Стоящий позади майора подполковник Козлов сочувственно кивнул головой, подтверждая озвученный Удановичем бред.

– У меня связи с криминалом? – больше к начальнику адресовал своё возмущение Грачёв.

– Вопросы здесь задаю я, – перебил его майор, начиная оформлять протокол допроса. – Ответьте, капитан. Вам известна гражданка Мария Лошадкина?

«Странная формулировочка. Откуда им известно то имя, с которым она появилась у Зинаиды Фёдоровны? Неужто это её официальное имя? Нет, тогда бы он и отчество её назвал. Значит, они опросили свидетелей. Но кого? Хотя чего тут думать. Это та старая бабка – Дарья Митрофановна Нужняк, которая в отделение с заявлением прибегала, обвиняя меня во всех тяжких. Это точно её рук дело! Это ей я обязан своему сегодняшнему положению. Но я не хочу, чтобы сейчас этот опухший майор копался в моих семейных делах, как свинья в апельсинах».

— Нет, такого человека я не знаю, – отрицательно покачал головой опрашиваемый сотрудник полиции.

Майор с подполковником переглянулись. При этом краснорожий не скрывал своей радости.

«Ну вот, товарищ подполковник, а вы ещё сомневались, что ваш сотрудник способен на преступление, а он вот вам, свою подельщицу из банды выгораживает. Идёт в несознанку».

Козлов не ожидал такого ответа от подчинённого и был растерян.

«Зачем Грачёву отрицать очевидное? Он же с ней вместе время проводил. На пикник ездил. Она у него в общаге ночевала. Их знакомство как минимум человек десять подтвердить могут. И он это понимает. Опытный же опер! Неужели и правда продался квартирным мошенникам? Надоело жить с дочерью в общаге? Захотел на квартиру заработать?»

— Товарищ подполковник, поскольку ваш сотрудник солгал на первый же вопрос, я считаю, что необходимость продолжать опрос отпадает. – Уданович протянул короткий протокол на подпись Грачёву. – Я официально требую отстранения капитана Грачёва от работы. Собранные материалы внутренней проверки я вынужден передать в следственный комитет прокуратуры для привлечения вашего бывшего сотрудника к уголовной ответственности.

– Может, теперь хоть скажете, в чём меня подозревают? – подписав протокол, отбросил от себя ручку Грачёв.

Шариковая ручка, словно брошенное копьё, пролетела через стол и ткнула офицера службы безопасности в пузо.

– Ты, капитан, подозреваешься в соучастии в квартирных мошенничествах, – не показав раздражения от встречи с «копьём», с улыбкой на лице парировал Уданович.

– Алексей Иванович, но это же полный бред! – повернулся Егор к начальнику. – И всё из-за одного вопроса? Про Лошадкину?

– Нет, Жора, не только, – нахмурился начальник. – Сегодня утром в твоём столе был обнаружен мобильный телефон, с которого преступники вели все переговоры с жертвами квартирных мошенничеств. Он оформлен протоколом и приобщён к материалам проверки. Несколько потерпевших опознали в молодой женщине, носящей имя Мария Лошадкина, медсестру из банды преступников, которая втиралась в доверие к одиноким старикам и оформляла квартиру на подставных людей. А наружное наблюдение выявило твою личную связь с этой женщиной. Ты же соврал на первом вопросе, что, собственно, лишь доказывает твою причастность к преступлениям.

– Ладно, можете не продолжать. – Грачёв понял тщетность данного разговора. – Я могу идти, или как?

– Вопрос о твоём аресте будет принимать следователь, – опять подал голос майор, принимая эстафету у Козлова. – Моя бы воля, я бы тебя прямо сейчас уже в камере закрыл.

– Лошадкину же арестуют с минуты на минуту, – опять вступил в разговор начальник отделения. – Её поиском сейчас Власов занимается. Но если ты попытаешься предупредить кого-нибудь из сообщников, нам придётся ускорить твою изоляцию и взять тебя под стражу. Подумай о дочери и не глупи.

– Спасибо, гражданин начальник, за заботу о дочке, – с сарказмом усмехнулся бывший капитан полиции, направившись к выходу.

– И сдай мне своё служебное удостоверение, – потребовал вслед бывшему подчинённому начальник. – Прямо сейчас.

– Ровно через час сдам, только доеду до дома и обратно, – растерянно похлопал себя по карманам Грачёв. – Забыл в кармане другого пиджака.

– Смотри, не вздумай отчебучить лишнего, – нахмурился Козлов. – Ксиву свою принесёшь мне лично в руки.

Егор вышел из отделения в отчаянном состоянии.

«Вот, значит, как повернулось. Телефон в стол подброшен. Кем? Кроме Власова больше некому. А как телефон преступников мог у него оказаться? Только если он на них и работает. Сука продажная! Стоп! Тогда зачем он будет задерживать Светлану, если она с ними заодно? Во задачка! Голову сломаешь! Надо бежать к нотариусу, может, она ещё там?»

Грачёв понёсся чуть ли не бегом, стараясь не опоздать, не прибежать поздно, когда уже ничего не поправишь. Вскоре он перешёл на бег, вызывая недоумённые взгляды прохожих. Пробегая мимо сквера, он вздрогнул от неприятной неожиданности. Егор увидел своего старого знакомого – лохматую дворнягу, того самого рокового пса, предвестника всех его неприятностей и бед. Хромая на заднюю лапу, собака побежала за ним следом, лая на Грачёва и подбираясь всё ближе к ногам, словно вознамериваясь вцепиться в них зубами. Грачёв остановился, переводя дух и осматриваясь по сторонам в поисках камня. Собака продолжала лаять, но уже не с таким остервенением, и вскоре замолкла. Мужчина стал быстро удаляться, но животное опять побежало вслед за ним, продолжая лаять на него.

Так продолжалось до самой нотариальной конторы. Только войдя внутрь, мужчина был избавлен от опостылевшего лая. Однако и тут ему не повезло. Симпатичная и отчего-то очень сердитая секретарша не отреагировала должным образом на приход офицера полиции, отказавшись сказать, где сейчас находится её шеф. «На выезде!» – и больше ни слова. Не помогло даже служебное удостоверение, которое Грачёв специально оставил себе, чтобы попытаться разобраться во многих запутанных обстоятельствах. Он достал портмоне, в котором была их фотография с женой, и, закрыв своё лицо большим пальцем, предъявил фото секретарше.

– Меня интересует вот эта женщина, была она у вас сегодня? – задал он ей вопрос в лоб. – И по какому вопросу к вам приходила? Что ей было нужно?

Секретарша внимательно посмотрела на фото, и было видно, что она узнала посетительницу. И без того неприятный холодный взгляд стал ещё злее. Она повернулась к полицейскому.

– Что, изменяет? – насмешливо скривила рот. – Или кинула на деньги? С такой-то марамойкой сбудется.

Так ничего и не добившись, Грачёв вышел из офиса разозлённый, готовый растерзать хромого пса голыми руками, если он опять поднимет лай, но собаки пропал и след.

«Так, спокойно. Сначала найти Светлану. И всё выяснить. До того как её возьмут под стражу. Затем найти ей хорошего адвоката. Хорошо, что у меня есть такой на примете. Кстати, и мне тоже наверняка понадобится. Линия защиты очевидна. Потеря памяти. Этим воспользовались мошенники и стали её использовать втёмную. О том, что они отбирают квартиры у доверчивых стариков, она не знала… Лишь бы за ней не водились какие-нибудь конкретные действия. И эта история с дочками-матерями ни к месту. Следствие сочтёт это очевидным обманом. Надо бы проверить всю эту их историю с родством. Хорошо, что ксиву не сдал. В этом она мне как раз незаменима. Но вначале нужно найти Светку!»

* * *

С самого раннего утра, как проснулась, Зинаида Фёдоровна пребывала в странном состоянии, ощущая внутри себя невероятную глухую тоску. Как она возникла, было совершено непонятно. Что могло стать причиной такого ощущения, когда в её жизни наступили самые светлые дни? Но может, именно от того, что слишком всё так хорошо, возникло это чувство страха – всё потерять?

Тоска пришла как тать, ночной разбойник, разбудив женщину перед рассветом и уже не давая уснуть. Женщина стала перебирать по минутам в своей памяти всё с самого начала, когда впервые увидела Марию, их разговоры, первые признания. Она снова пережила те волнующие, душевные потрясения, как и тогда, когда впервые догадалась, что Мария её родная дочь, оставленная ею в родильном доме. От всех этих вновь переживаемых эмоций она встала и стала ходить по квартире из комнаты в комнату. Ей стало стыдно за свой поступок. Потревоженная память стала выдавать какие-то отрывочные воспоминания из прошлого…

Родильный дом, лицо врача-акушера в марлевой повязке, склоненного над ней и что-то говорящего. Звуки медицинских инструментов в металлическом лотке, крики дежурной медсестры, развозящей по палатам младенцев для их первого кормления. Даже звук радиоточки, постоянно играющей по утрам гимн Советского Союза. Всё перемешалось. Потом она вспомнила их разговор с мужем о дочери. Он произошёл уже после того, как она стала олимпийской чемпионкой по конной выездке. Года через три после того, как она оставила малышку. Её муж поставил вопрос о том, чтобы закончить спортивные выступления. Она сразу выдвинула встречное требование Канциберу забрать их дочь из детского дома.

– У меня теперь будет много свободного времени для того, чтобы воспитать нашу дочь. – Царькова даже обрадовалась, что теперь сможет наконец реализовать свой нерастраченный материнский потенциал.

Однако муж не был рад её предложению. Стал тянуть время, говоря, что надо навести кучу справок. Где сейчас ребёнок? Не удочерён ли он новыми родителями?

– Вот и выясняй, – разозлилась Зинаида. – Ты меня уговорил оставить ребёнка ради этой Олимпиады! Так?

– Ну, допустим, – наморщив лоб, согласился главный тренер страны.

– Я выиграла золото, – продолжила жена, – оправдала твои надежды. Сделала тебя заслуженным тренером СССР.

– Да, ты у меня молодец, – опять кивнул Владлен, не меняя своего кислого выражения лица.

– Так вот, теперь твоя очередь сделать так, как я прошу, – подытожила женщина. – Тем более мы давно уже перестали быть семьёй. Этот ребёнок спасёт наш брак.

Канцибер вертел в руках какую-то мелочёвку, опустив глаза; его обычно энергичный взгляд был каким-то потухшим, словно он не верил в удачное возвращение дочери. Это не могло не взбесить Царькову.

– Мы же бросили там своего ребёнка, неужели тебя не мучает совесть? – взорвалась олимпийская чемпионка.

– Хорошо, Зин, через пару дней я поеду туда и начну оформлять бумаги, – вдруг неожиданно принял решение Владлен.

Он сдержал своё слово. Уехал в Великие Луки, и женщина в ожидании грядущего воссоединения с дочерью с трудом могла найти себе место. Чтобы как-то отвлечься, она принялась обустраивать детскую комнату и к приезду мужа уже успела купить для неё югославские обои и записаться на румынскую детскую мебель. Муж приехал под утро, весь какой-то помятый и с запахом перегара, словно всю обратную дорогу пропьянствовал в поезде.

– Поздно, – бросил он в ответ на её недоуменный взгляд, – уже передали другим родителям…

И вот она рядом с ней. Но страх, что она может её потерять, остался навсегда.

«Позвонить. Надо позвонить дочке. Уже девять часов».

Царькова взяла мобильный телефон и торопливо набрала номер Марии.

«Не подходит… Может, ещё спит? Вряд ли, Настя же утром в школу пошла, наверное, спустилась под землю и теперь не слышит вызова».

Не успела она перебрать все приходящие в голову варианты, как входная дверь радостно сообщила старой хозяйке, что Мария уже тут. Что это её дочь и никто другой, Царькова знала по её легким шагам, по тому, как она вспархивала из коридора и, не надевая тапочек, быстро и еле слышно пробегала расстояние до большой комнаты. И вот она здесь!

Зинаида Фёдоровна распахнула объятия, и её дочь, словно маленькая обезьянка, тут же обхватила мать руками. Они долго стояли так, не торопясь отпустить друг друга и прислушиваясь к стуку любимому сердца, к дыханию родной души. Потом Мария чуть отстранилась, взглянув в глаза Царьковой:

– Мама, ты хотела подарить мне квартиру? Это так?

– Конечно, моя родная, – улыбнулась женщина, радуясь, что может хоть этим выразить свою безграничную любовь к дочери. – В любой момент, когда ты только пожелаешь.

– Я хочу оформить квартиру прямо сейчас, – быстро отреагировала Мария.

– Хорошо, а что для этого нужно? – растерялась Зинаида Фёдоровна. – Говори, я всё сделаю.

– Нужны твой паспорт с документами на квартиру и нотариус, – улыбнулась довольная дочь. – Нотариуса я уже позвала, и он поднимется в квартиру по моему звонку в любое время.

– А паспорт был в шкафу, на полке для белья, – засуетилась старая женщина, направившись в его сторону.

– Паспорт на столе под скатертью. – Мария остановила мать, откинув скатерть со стола.

– Как он мог сюда попасть? – удивилась хозяйка. – Кто его мог туда запрятать?

«И документы на квартиру тут же. А они у меня в маленькой комнате в письменном столе лежали. Наверное, Митрофановна для себя припрятала. А как же о них Машенька узнала? Может, это она? Она же и в шкафу сидела, пряталась. Спросить? Не буду! Вдруг обижу её своим недоверием. Какая мне разница, кто их туда мог положить!»

Между тем Мария быстро набрала телефон, и через несколько минут в квартиру Царьковой вошёл импозантный мужчина. Под мышкой он держал большую, похожую на складскую, книгу для реестровых записей, а в руках небольшой чемоданчик, в котором оказались ноутбук и портативный принтер. Расставив и подключив в сеть весь этот свой мобильный офис, он протянул руку к паспорту Царьковой:

– Прошу паспорт доверителя.

Раскрыв документ, он стал быстро вбивать данные в какой-то бланк и тут же вывел документ на печать.

Продолжая колдовать над доверенностью, он украсил её красивым знаком с голограммой и наконец предложил Зинаиде Фёдоровне сделать в документе собственноручную запись и расписаться.

– Вот здесь фамилию, имя, отчество и подпись, – протянул он женщине ручку.

– Это генеральная доверенность, – прочитала Царькова, вопросительно оглянувшись на Марию. – А я думала, что я подпишу договор дарения на тебя своей квартиры.

– Это не имеет решающего значения, женщина, – подал голос Кузнецов. – На основании этого документа Светлана Грачёва сможет оформить на себя эту квартиру в любой момент. Просто так быстрее.

«Светлана Грачёва?! А почему не Мария Лошадкина?! Ничего не пойму. Ладно, потом уточню у дочки. Не буду при постороннем человеке спрашивать».

Нотариус сделал запись в журнале, в котором Зинаида Фёдоровна ещё раз поставила свою подпись, и стал быстро разбирать свой походный офис, укладывая обратно в чемоданчик. Он так торопился, что Царьковой на память пришли эпизоды из художественных фильмов про войну, где советские радисты так же быстро сворачивали свои радиоприёмники, боясь быть запеленгованными фашистами.

– Когда я зарегистрирую с вами сделку, – прощаясь, напомнил он Марии, – мы проведём окончательный расчёт. Э… ну как мы с вами договаривались.

– Да, конечно, – улыбнулась Мария.

Зинаиде Фёдоровне было приятно, ведь её дочка такая довольная, что теперь у неё есть собственная квартира, и она теперь сможет спокойно встретить свой последний день на руках любящего, родного человека.

– Поздравляю с большим и выгодным приобретением, – уже в коридоре снова стал раскланиваться перед Марией и её матерью нотариус. – И вас, бабушка. Теперь вам не нужно думать о коммунальных платежах. После переоформления квартиры все расходы будет нести новый собственник. То есть вот эта женщина.

– Эта моя дочка, а никакая там женщина, – покоробили слова мужчины Зинаиду Фёдоровну.

– Дочка? Так ты её дочка. Вот как, – заулыбался нотариус какой-то неприятной, притворной улыбкой. – Вы меня проводите до машины? И мы с вами обговорим наши оставшиеся дела.

– Спускайтесь, я сейчас вас догоню, – попросила Мария, а когда нотариус хлопнул дверью, она с благодарностью обняла Царькову.

– Мамочка, моя милая, несчастная мамочка, я так тебя люблю.

– Какая же я несчастная? – удивилась женщина. – У меня есть ты. Я счастливая… Ты плачешь? Отчего?

– Это я от счастья, что могу тебя обнять и понять, как хорошо быть с мамой, – услышала Зинаида Фёдоровна приятные для её слуха слова.

Она стала целовать дочку, но в этот момент у Марии сработал мобильный, прервав семейную идиллию неприятным трезвоном. Подгоняемая звонком нотариуса, молодая женщина побежала за ним следом, оставляя о себе на память на маминых губах только привкус своих слёз.

Бывшая олимпийская чемпионка почувствовала себя немного растерянной из-за быстро сменяющихся событий, которые она не успевала как следует осмыслить. С одной стороны, Царьковой было радостно от того, что она выполнила просьбу Марии, доказала ей и самой себе, что она настоящая мать, которая в первую очередь беспокоится о своём ребёнке. Откупилась ли? Можно сказать и так. Как смогла оплатила свой невыполненный материнский долг. Отсутствие надлежащей заботы и любви к дочери за все эти долгие годы её жизни без матери. В результате пожилая женщина почувствовала, что у неё на душе стало легче. Словно она наконец смогла отмыться от копившегося долгие годы грязного и болезненного налёта. С другой стороны, этот мужчина, оформивший передачу всех прав на квартиру, вызвал у неё какой-то неприятный осадок.

«Скользкий тип. Как бы он не обманул дочку. Надо бы всё же спросить, почему она сразу не перевела на себя квартиру. Она такая добрая и доверчивая. Нужно было Егора попросить, чтобы он поучаствовал в этом всём. Он всё же капитан полиции. При нём как-то надёжнее всё это было бы. А то какой-то осадок от всего этого остался. Словно на моё большое счастье пала тень какой-то неприятности. И эта неприятность неумолимо растёт и может перерасти в большую беду».

Мысли прервал звонок в дверь. На пороге стоял запыхавшийся Грачёв.

– С кем она только что уехала? Я не успел догнать машину.

– Уехала? – удивилась в свою очередь пожилая женщина. – Маша хотела только проводить его до машины.

– Кого его? – повысил голос Егор.

– Нотариуса, Кузнецова Руслана Николаевича. – Его волнение передалось и Зинаиде Фёдоровне.

– А что он здесь делал? – Лицо полицейского выдавало сильное волнение. Царьковой даже показалось, что он напуган.

– Я оформила генеральную доверенность на свою квартиру, – автоматически выдала ответ пенсионерка.

– На кого?

– На дочь, на кого ещё?

Грачёв со вздохом опустился на стул, вспоминая свой недавний допрос. На душе заскребли кошки.

– У неё же не было паспорта? – спохватился он.

– Был, как же, – удивлялась его поведению бывшая спортсменка, – ты же сам его приносил.

– Моей жены? – догадался Егор.

– Ну да, а чей же паспорт она должна была предъявить? – возмутилась сбитая с толку мать. – Или ты её перестал своею женою считать?

«А как у неё паспорт оказался? Она же при мне его не брала, отказывалась от паспорта Светланы Грачёвой, до последнего утверждала, что она Лошадкина Мария. Значит, взяла паспорт, когда ночевала. Видимо, тот звонок накануне заставил. Она обещала что-то сделать с утра. Вот и сделала. Не смогла больше тянуть время. Значит, её заставили соучастники? Или нет? Или она хладнокровно, без всякого давления, осуществила преступный замысел и теперь укатила с нотариусом, чтобы завершить отъём квартиры у доверчивой пенсионерки. Неужели она всё это время притворялась, разыгрывая роль дочери этой доверчивой пенсионерки? Но как Светка могла так измениться? Разве амнезия может превратить доброго отзывчивого человека в циничного и расчётливого? Неужели она притворялась и со мной сегодня ночью? Или нас с Настей она всё-таки вспомнила? Запутался! Больше не могу так! Хорошо, что ксива осталась при мне. Придётся заняться своим собственным расследованием!»

— Да нет, что вы, я люблю Светлану, – с некоторым опозданием ответил бывший оперативник уголовного розыска.

– Ну, вот и всё, – раздался из коридора голос Митрофановны, которая, видимо, подслушивала их беседу. – Зря я Андрюшку науськиваю, чтобы он Марию продолжал сватать. Теперь её и след простынет. Квартиру получила, и… абзац.

«Как она прокралась ко мне? Наверное, комплект ключей сохранила», – автоматически отметила Царькова, пытаясь не реагировать на её обидные слова.

– Глупости, она скоро вернётся, – всё же не смогла не ответить Зинаида Фёдоровна. – Доделает свои дела и придёт. Ей ещё на работу в «Ангел» нужно было зайти.

– В этой благотворительной организации она не работает, – вырвалось у Грачёва. – По крайней мере, официально. Я там был и наводил справки.

– Вот зараза. Обставила. Обскакала всех. Одним словом – Лошадкина! – хлопнула себя по бокам Митрофановна.

– А я ей верю, – вступаясь за свою дочь, резко возразила своей бывшей прислуге Зинаида Фёдоровна.

– А чего тебе ещё делать? – В отместку за свои обманутые надежды Нужняк давила на больное место «барыни» что было сил. – Через месяц, когда новые хозяева придут тебя на помойку выкидывать, посмотрим, что ты запоёшь. Олимпийская бомжиха! Этого ещё страна не видала. Прославишься напоследок. Может, и определят тебя в дом ветеранов. А чего, выделят тебе за заслуги перед страной отдельную комнатку, размером чуть больше гроба, как раз чтобы кровать поставить да весь твой спортивный металлолом расставить вокруг. Они тебе в качестве ночных ваз там как раз понадобятся.

– Главное – тебя там, осы старой, со мной рядом не будет, – огрызнулась Царькова. – От жала твоего беспощадного отдохну.

«Говори что хочешь, а я знаю, что Машенька моя вернётся и всё будет хорошо… А если вдруг?.. Нет-нет! Вот старая склочница, наговорила мне гадостей, и в душу опять прокрались тоска и сомнения».

— Егор, приходите сегодня ко мне с Марией, – обратилась она к капитану полиции с такой интонацией, словно обращаясь к нему с заявлением на розыск дочери.

– Хорошо, Зинаида Фёдоровна, – кивнул головой Егор, – только не обещаю прийти прямо сегодня. Работы срочной много.

Грачёв посмотрел на потухший взгляд пожилой женщины, и ему стало её очень жалко.

– Я как только увижу вашу дочку, попрошу её побыстрее прийти к вам, чтобы развеять недобрые домыслы и наветы низких и завистливых людей, – добавил он, выразительно посмотрев на Митрофановну.

Нужняк, углядев в его взгляде явную угрозу, не стала принимать его вызов, решив промолчать.

– Надеюсь, что застану вас по возвращении вместе с дочерью и в хорошем здравии, – добавил он подбадривающим тоном, уходя из квартиры Царьковой, не вполне отдавая себе отчёт, куда ему идти и что делать в первую очередь.

Часть вторая

Город Великие Луки встретил капитана полиции провинциальной неторопливостью. Не то чтобы никто никуда не спешил, но при этом великолукцы не проявляли такого большого усердия, как в столице или в других городах-миллионниках. Не бежали наперегонки, не подрезали на дороге. Торопились, но как-то без суеты, более основательно. «Поспешать медленно» – наверное, этим выражением можно было охарактеризовать всё движение в городе как на проезжей части, так и на пешеходных тротуарах. Видимо, поэтому Грачёву казалось, что его «жигули» на улицах этого города стали двигаться быстрее, чем обычно. А может, он, несмотря на долгую дорогу и большую усталость, просто сильнее давил на педаль газа. Ему не терпелось как можно быстрее собрать информацию о своей жене Светлане. Или о Марии, дочери Царьковой? Егору это было уже не так важно. Он уже не делал разницы и был почти уверен, что это один и тот же человек. Мужчина считал, что наличие двух имён – это недоразумение, которое вскоре выяснится. Как выяснится и то, что эта несчастная молодая женщина, получившая амнезию, была использована бандой квартирных мошенников в своих преступных целях. Вначале на его пути значился городской родильный дом, но, спросив первого прохожего, он столкнулся с большой неожиданностью. Их было целых три.

– Какой вам нужен? – посмотрев на иногородний номер машины, поинтересовался пожилой мужчина с клиновидной бородкой, как у сталинского Всероссийского старосты товарища Калинина.

– Главный, – неуверенно пожал плечами раздосадованный Егор, понимая, что не успеет проделать все запланированные дела за один день и придётся оставаться на ночлег.

– На улице Софьи Ковалевской у нас два, да и рядом еще роддом Центральной городской больницы, все три в шаговой доступности, в одном месте.

– Не ожидал попасть здесь, в вашем городе, в Бермудский треугольник, – расстроился гость.

Местный житель, услышав такое неожиданное сравнение, заразительно засмеялся.

– Вообще-то у нас в нём не пропадают, а наоборот, из него появляются, – еле успокоился весёлый мужчина. – А расположены они точно как углы у треугольника. Почему у нас это никто не подметил? А у вас кто рожает?

Узнав, что приятный собеседник – сотрудник полиции, приехавший в командировку, добрый «абориген» предложил ему остановиться у него в частном доме и переночевать, если капитан не успеет со своими делами до вечера. Но Грачёву неожиданно повезло, и в великолукском родильном доме, в который он зашёл первым, Егор через несколько часов наткнулся на необходимую ему информацию. Старая регистрационная книга конца семидесятых годов прошлого века, которую он отыскал в архиве роддома под номером 12 435, имела в графе ФИО роженицы следующую запись: «Лошадкина Зинаида Фёдоровна». Далее следовала дата родов – «6 марта», и пол родившегося ребёнка – «девочка». В самом конце в графе «Выписка» красным карандашом, залезая на предыдущие записи, значилось – «Отказ от ребёнка – Лошадкина Мария. Передана в Дом малютки». Шестого марта было рождено ещё четверо детей – три девочки и один мальчик. Против их фамилий значилось, что они с мамами были благополучно выписаны. Грачёв сфотографировал лист с записями на камеру мобильного телефона и откинулся на стуле. Он испытывал невероятную бурю эмоций.

«Значит, всё же Мария Лошадкина и старуха не врут! Она рожала здесь! Мария не Света? В этом роддоме, по крайней мере. Вероятно, моя Светка родилась в каком-то из двух других? Подожди, так это значит, что она не мать моей дочери?! Стоп. Ну такого не может быть. Все родинки на своих местах, и запах её! Голову сломать можно! Так, стоп! Степ бай степ. Надо не торопиться с выводами и собрать вначале всю информацию».

Узнав адрес Дома малютки, Грачёв, не мешкая, вскочил в машину и, словно гончий пёс, рванул по следу новорождённого ребёнка.

Первое государственное учреждение, в которое попадают дети-отказники, находилось весьма в плачевном состоянии. Небольшое серое унылое двухэтажное здание, с фасада которого начала осыпаться штукатурка, никак не соответствовало представлению о приёмном доме для новорождённых детей. Только наклеенная на окно одинокая блестящая снежинка, оставшаяся, видимо, с прошлого празднования Нового года, привносила в это унылое зрелище немного оптимизма. Ведь она дожила до нового праздника и её уже не снимут и не выбросят в помойное ведро, как это сделали со всей сверкающей новогодней мишурой прошлого года.

Внутри здания стоял стойкий запах казёнщины, который встречается в различных, чаще медицинских и социальных учреждениях. Персонал, женщины неопределённого возраста и настроения, без интереса выслушали полицейского и перенаправили его в кабинет заведующей. Грачёв зашёл в большой просторный кабинет, на оконном стекле которого красовалась та самая прошлогодняя снежинка. Женщина лет около пятидесяти с открытым и добрым лицом внимательно выслушала его легенду, по которой ему срочно требовалась информация о привезённом тридцать пять лет назад в Дом малютки ребёнке по фамилии Лошадкина.

– Имя Мария, – окончил оперативник и, подумав, решил добавить: – Отчество назвать затрудняюсь.

– А где запрос о предоставлении информации? – неожиданно прозвучали слова приятной женщины, которая далеко не первый раз встречала подобных «гостей». – Это строго конфиденциальная информация.

– Вот моё удостоверение, – протянул свою «ксиву» Грачёв. – Можете снять копию и подколоть к бумагам для отчёта.

Заведующая неодобрительно покачала головой, но спорить не стала. Она вызвала сотрудницу и дала ей задание поднять бумаги. Пока Грачёв пил с ней чай и обсуждал новости из жизни столичных звёзд, работница вернулась и доложила, что в Дом малютки новорождённая девочка-отказница по фамилии Лошадкина не поступала.

– Разве такое может быть? – Огорошенный Грачёв достал мобильный телефон и продемонстрировал заведующей и её сотруднице фото, сделанное им в архиве роддома. – Видите, поступила роженица Лошадкина Зинаида Фёдоровна. И она же отказалась от ребёнка Лошадкиной Марии. А дальше… Вот запись. Передана в Дом малютки. У вас же в городе один такой дом, не три, я надеюсь?

– Подождите, не надо так волноваться. – Заведующая пристально посмотрела на сотрудника полиции, который вёл себя не совсем обычно.

«Врёт. Так себя полицейские не ведут. Наверное, он приехал с каким-то своим интересом. Поэтому и запроса нет. Надо его выпроваживать, а то потом как бы мне не досталось за мою доброту».

— Дом малютки в городе один, – продолжила заведующая, – поэтому и ошибки быть не может. Если бы новорождённая по фамилии Лошадкина поступала, то она бы у нас значилась.

– Что же, по-вашему, получается, девочка в воздухе растворилась по дороге из роддома к вам? – искал и никак не мог найти логическое объяснение происходящему опытный полицейский.

– Строить версии не по моей части, – недовольно нахмурилась заведующая, которой этот мужчина доставлял всё больше неудобств своим присутствием. – Жаль, что не смогла вам помочь, а сейчас я бы хотела заняться своими делами, если вы не возражаете.

Она встала с явным желанием выпроводить работника полиции.

– Подождите, но кто-нибудь в этот день поступал в ваш дом? – Мужчина ухватился за последнее, что пришло к нему в голову.

– Да, девочка одна поступила из родильного отделения Центральной городской больницы, – пояснила молчавшая до сих пор работница Дома малютки, – но у неё не было ни имени, ни фамилии.

Заведующая, недовольная раскрытием информации, бросила на свою подчинённую испепеляющий взгляд, но та его поняла по-своему и стала дальше комментировать это событие, стараясь хоть чем-то быть полезной капитану полиции.

– У нас обычно таких детей называют по имени приёмной сестры, которая оформляет привезённого ребёнка, она же придумывает и фамилию.

– А в это раз дежурила… дайте я угадаю… – подбрасываемый со стула мощным выплеском адреналина, подскочил Грачёв. – Её звали Светлана… ммм…

– …Ивановна! – закончила его предложение сотрудница Дома малютки, радуясь, что хоть чем-то помогла сотруднику полиции. – Мы не так давно её проводили на пенсию.

Говорить, что Егор покидал Дом малютки с огромной легкостью в душе, значит ничего не сказать.

Грачёв не выходил, а вылетал, словно по волшебству трансформировавшийся из своей фамилии в созвучное ей пернатое создание. Такой радости он не испытывал давно. Наверное, всего несколько раз в жизни. Когда женился, когда родилась дочь и в далёком детстве на своём первом осознанном празднике – Великой Пасхе. Тогда мать взяла его на крестный ход. И он во время радостного оглашения толпой верующих «Иисус Воскрес – Воистину Воскрес!» поднял глаза вверх и увидел лик воскресшего Иисуса Христа. Он улыбался ему глаза в глаза, не похожий на своё, чаще строгое выражение на церковных иконах. Егор показал на Иисуса маме, но она ничего не увидела, восприняв это за экзальтированное поведение уставшего от крестного хода сына.

Последний визит оперативника был нанесён в городской дом-интернат, куда он ехал уже совершенно формально, понимая, что и там он найдёт все необходимые документальные подтверждения. Теперь для него всё стало на свои места. Лошадкина Мария не более чем фантом, фантазия. Такого человека не существовало. Царькова записалась в роддоме под этой вымышленной фамилией, и отсюда пошли все последующие недоразумения. Самое главное, что Грачёв теперь знал о женщине, которую любил, что она и есть его жена Светлана Грачёва. Не копия его умершей жены, а она сама. Живая и невредимая. Назло тем, кто уговаривал его поверить в её смерть. Она же мать Насти и в то же время к всеобщей радости дочка Зинаиды Фёдоровны Царьковой. Теперь никому не нужно тянуть на себя одеяло, они все – одна семья.

Получив в доме-интернате исчерпывающую информацию и даже посмотрев архивную фотографию своей жены, сделанную вместе с классом при выпуске из интерната, он устремился назад, домой, где обстоятельства складывались не так мажорно и где ему и его жене грозили арест и обвинения в корыстных преступлениях…

…Власов внимательно вглядывался в лицо задержанной женщины, удивляясь её феноменальному сходству с погибшей Светланой Грачёвой.

«Красивая, сексуальная женщина! В полной растерянности после задержания! От этого выглядит ещё трогательней и сексуальней. Словно испуганная набоковская нимфеточка. Или притворяется? Недаром Альберт её лисой называл».

Постучав, в кабинет зашла Петровна. Судебный медик, тщательно скрывая своё женское любопытство, попросила у лейтенанта чая, а получив его, всё ещё оставалась в кабинете, разглядывая свою конкурентку.

«Ничего особенного. Ничем не лучше меня. Ну, если только чуть худее. Всего на пару килограммов меньше. Одета, не в пример мне, как серая мышка. Чего он в ней нашёл? Ну конечно, это сходство. Копия его погибшей жены. Может, даже эта копия лучше оригинала?»

Татьяна присела за стол Грачёва, словно забыла, за чем приходила. Она подумала, как бы отреагировал Егор, если увидел бы эту женщину на допросе в своём кабинете. Наверное, устроил бы скандал, может, стал бы драться и попытался её освободить.

– Скажите, а вы правда жена нашему сотруднику капитану Грачёву? – не смогла удержаться женщина, в вопросе которой прорвался далеко не служебный интерес.

– Татьяна Петровна, я прошу не задавать вопросы задержанной, – перебил её Власов. – И вообще не мешайте мне проводить допрос подозреваемой.

– Чего-то я не вижу никакого допроса, – хмыкнула судебный медик, покидая кабинет оперативников.

– Итак, – как только коллега Власова вышла, лейтенант снова вернулся к первому заданному вопросу, – назовите своё полное имя. Только прошу вас назвать настоящее имя, а не те имена, которыми вы покрывали свою преступную деятельность.

Женщина молчала, уставившись взглядом в окно кабинета, по подоконнику которого, поскрипывая жестью, ходил потрёпанный сизый голубь.

– Я правда Лошадкина Мария, – устала ответила задержанная. – Отчества не имею, так как не знала своего отца.

– Опять издеваетесь? Назовите свое настоящее имя по паспорту, – потребовал разозлённый таким пренебрежительным к себе отношением офицер полиции.

– Я уже вам себя и так тоже называла – Грачёва Светлана Александровна, – заунывно, словно устав от надоедливой зубной боли, протянула подозреваемая. – У вас в руках мой паспорт, можете сверить.

– Это не ваш паспорт, милочка, – отверг её ответ оперативник. – Впрочем, вы и сами это знаете.

– У меня другого нет! – без тени сомнения произнесла опрашиваемая.

«Хорошая актриса. Такое искреннее выражение лица. Надо же. Прямо хочется поверить».

— Хватит лгать! – повысил голос оперативник, прибегая к давлению. – Этот паспорт вы украли, чтобы оформить на него генеральную доверенность на квартиру гражданки Царьковой Зинаиды Фёдоровны, что успешно и проделали, вызвав на дом нотариуса Кузнецова.

– Если вы уже и так без меня всё знаете, – констатировала женщина, – так к чему эти вопросы?

– Признайтесь, для чего вы оформили на себя доверенность? – приступил к основной части допроса Власов. – Вы же хотели завладеть квартирой пенсионерки?

– Я уже вам поясняла, – устала вздохнула женщина. – Мама предложила мне квартиру. Мне она не нужна. Вот я и решила оформить квартиру на того, кто в ней сильно нуждается.

– Мама? – усмехнулся офицер дознания. – А свидетели утверждают, что у олимпийской чемпионки Царьковой не было и нет никаких детей.

Опрашиваемая никак не отреагировала, отведя взгляд от стола оперативника в сторону окна с сизарём. Голубь словно понимал, что происходит внутри помещения, внимательно вглядываясь в темноту кабинета и нетерпеливо постукивая клювом по стеклу, то ли требуя прекратить допрос, то ли предлагал себя в качестве защитника задержанной.

– Где оригинал доверенности? – последовал целый ряд вопросов мужчины. – Где вы были после того, как вышли из машины Кузнецова? Вам знаком некто Альберт Змойров? Что вы знаете о благотворительной организации «Ангел»?

– Я там работала, – ответила на последний вопрос задержанная.

– Значит, вы не отрицаете, что оказывали патронажные услуги пожилым людям? – уцепился за положительный ответ оперативник.

– Да, я же по образованию медсестра, – подтвердила женщина. – У меня к тому же есть опыт работы в доме престарелых.

– Вы оформляли квартиры своих подопечных на себя или на других подставных людей? – продолжал «ковать железо» Власов. – Может быть, на других сотрудников «Ангела»?

– Нет, я об этом ничего не знаю, – смутилась женщина.

Власов был доволен первыми результатами допроса.

«Похоже, она не намерена выдавать своих подельников. Это хорошо. Если не выйдут на Змойрова, то и мне бояться нечего».

В кабинет вошёл начальник отделения в сопровождении майора Удановича.

– Как дела? Она дала свои подлинные личные данные? – поинтересовался Козлов. Власов отрицательно покачал головой.

– Может, вы всё-таки назовётесь? – придвинув стул, подсел к задержанной подполковник.

– Как? – В глазах женщины заблестели слёзы. – Вот же паспорт!

– Хорошо, – кивнул головой Козлов, не отреагировав на недовольные замечания коллег. – Скажите, кто может подтвердить вашу личность? Что вы Светлана Александровна Грачёва?

– Мой муж – Егор Грачёв, моя дочь Анастасия Грачёва, моя мама… – Женщина запнулась. – Правда, для неё я Мария Лошадкина, потому что под фамилией Лошадкина она ложилась вместе со мной в родильный дом.

– Грачёв ещё вчера выехал из города в неизвестном направлении, – подал голос Уданович.

– Подождите, если вы Светлана Грачёва, то, значит, работали в больнице медсестрой, – напомнил ей Козлов. – Соответственно у вас должно быть море коллег-медиков, подруг и друзей. Назовите хотя бы несколько имён. Мы попросим их подтвердить вашу личность.

– Я не могу никого вспомнить. – Задержанная пристально посмотрела в глаза начальнику своего мужа. – Может, Егор прав, что у меня потеря памяти? Ведь это единственное объяснение происходящему.

– Нет, дорогуша, – усмехнулся Козлов. – Если бы ты потеряла память, то не возникла бы эта сказочная история с нашедшейся дочерью, а затем переоформление маминой квартиры. Кроме того, на тебя не показали бы двое потерпевших, лишившихся своих квартир, с которыми тебе ещё предстоит провести очные ставки. Так что пора перестать морочить нам головы и играть в несознанку. С такой позицией ты огребёшь такой большой срок, что все молодые годы просидишь за решёткой. Признайся чистосердечно, и суд учтёт это в качестве смягчающего вину обстоятельства при назначении тебе наказания.

Вместо ответа женщина окончательно замолчала, ища глазами своего пернатого «адвоката», но птицы за окном уже не было. Понимая, что больше от неё они ничего не добьются, начальник распорядился, чтобы задержанную увели в камеру временного содержания.

– Подведём черту, – как только задержанную вывели из кабинета, резюмировал Козлов. – Мы знаем, что преступница, пользуясь внешним сходством, выдаёт себя за погибшую Светлану Грачёву. Свои настоящие данные скрывает. Что «пальчики»?

– Отобранные отпечатки пальцев проверены по дактилоскопической базе, – доложил Власов. – В базе её нет.

– Значит, не судимая, – подал голос Уданович.

– Предъявить обвинение мы можем только гражданину, чья личность нами полностью установлена, – продолжил Козлов. – Сейчас ни один следователь не возьмёт дело, пока не будет удостоверена её личность.

– Пускай сидит как Светлана Грачёва, раз паспортом покойной тычет, – предложил Власов. – Нам какая разница?

– Светлана Грачёва лежит на городском кладбище, – покачал головой Козлов. – Любой сопливый адвокат развалит дело, используя данный факт.

– Так что, может, её отпустить? – усмехнулся Уданович. – Преступницу?

– Нет, конечно. – Начальник отделения невольно поморщился от присутствия сотрудника службы безопасности полиции. – Хорошо, предъявим ей обвинение пока как Грачёвой. Власов, передавай материалы на задержанную Грачёву следователю. И пусть выносит постановление об эксгумации трупа и экспертизе ДНК.

«На хрена начальнику всё это нужно? Отдали под суд, а там лет семь-десять общего режима, и пускай отбывает его потихоньку эта Грачёва, или Лошадкина, или ещё кто-то».

— Может, не надо всё так осложнять? – Власов кинул взгляд на Удановича, ища его поддержки. – И неизвестно, заявит ли адвокат ходатайство об установлении личности своей подзащитной. Грачёв так сам никогда не скажет, что она не его жена. Наоборот, будет с пеной у рта доказывать, что это она и есть.

– Так-то оно так, – разозлился начальник, – но я ведь лично курировал вопрос похорон его жены. Половина отделения знает, что его жена погибла. Да и не только в отделении. С этим надо разбираться!

– Ну ладно, это всё технические вопросы, – напомнил о себе Уданович, – меня же больше интересует вопрос о причастии вашего подчинённого к этим преступлениям.

– Кроме показаний старухи и изъятого у него в столе мобильника, у нас на него так ничего и нет, – констатировал Козлов. – Сейчас отрабатываем распечатки звонков.

– Надо пальчики откатать и на экспертизу отправить, чтобы не смог от телефона отказаться, – добавил Уданович. – Очные ставки провести.

– И обыск в его квартире поручите мне провести, – включился в разговор Власов, – думаю, чего-нибудь там обязательно нарою.

* * *

Зинаида Фёдоровна была удивлена, когда на пороге своей квартиры увидела соседку по дому и бывшую свою помощницу и прислугу Дарью Митрофановну Нужняк собственной персоной. Бывшая дворничиха решила навестить олимпийскую чемпионку, по старой памяти принеся к чаю свежих мятных пряников, но ещё большей свежести были принесённые новости. Для Митрофановны эти новости были ещё слаще пряников, и она хотела насладиться ими в компании со своей «барыней».

Нужняк уже знала об аресте ненавистной ей аферистки и теперь пришла, чтобы получить от неблагодарной старой обманщицы по полной. Войдя в квартиру, она с глубоким вздохом обвела взглядом знакомые стены, которые всегда считала своими, обратив внимание на небольшой беспорядок. Митрофановна отвечала на первые вопросы Царьковой односложно, скупо, не торопилась начать разговор, тянула время, наслаждаясь предстоящим возмездием за нанесённые ей обиды. Вскоре чай был налит, и женщины уселись за стол.

– Смотри, как ожила, – прихлёбывая чай из блюдца, недовольно протянула гостья. – Теперь уж я тебе и не нужна. Как молодая прыгаешь.

– Ну что ты, Даша. Я стольким тебе обязана, – как можно приветливей ответила ей хозяйка.

– Да я уже дождалась от тебя благодарности, – продолжала набирать обороты старая женщина. – Хватит. Сыта по горло.

– Пришла мне выговаривать? – помрачнела Зинаида Фёдоровна. – Не надо. Я и так второй день вся на нервах…

– Что, Машка пропала? – угадала Митрофановна. – К мамке больше не заходит? Я и смотрю, в квартире опять бардак и грязь.

– Да, дочь почему-то исчезла, и телефон её не отвечает. – Царькова удивилась прозорливости гостьи.

– Ничего, жива и здорова твоя ненаглядная дочурка. – Нужняк начала чувствовать прилив удовлетворения от происходящего.

– Ты знаешь, где она? – по её выражению лица догадалась Царькова.

– Там, где и положено быть таким особам вроде неё, – продолжала упиваться Нужняк.

– И где же это? – возмутилась её уничижительным тоном Зинаида Фёдоровна.

– В тюрьме! – торжествующе произнесла Митрофановна.

Нужняк вперилась в оглушённую собеседницу внимательным взглядом плотоядного хищника, словно боялась пропустить начало агонии своей жертвы.

«Побледнела! Перевариваешь! Не хотела меня слушать, вот теперь получай, олимпийка хренова! Ну где твои слова – «Как в тюрьме? За что?» Ну давай кумекай побыстрее, склеротичка старая».

– В тюрьме?! Почему в тюрьме? – тихо, ещё не отойдя от шока, пролепетала мать Марии.

– Как почему? Или ты не слышала мои предупреждения о том, что она воровка? – напомнила Царьковой о недавних «боевых действиях». – А ты как только меня не склоняла…

«Может, она всё врёт? Как моя дочь могла оказаться в тюрьме? За что? И где её муж? Разве Егор позволил бы её посадить? Конечно врёт!»

— А за что её посадили? Что она совершила такого? А? Отвечай немедленно! – с угрозой в голосе потребовала Царькова, вставая из-за стола, словно намереваясь кинуться на недобрую вестницу.

– А я чего? Она там не одного пенсионера вокруг пальца обвела, – стушевалась Нужняк, не ожидавшая такого напора от ещё недавно совсем больной пенсионерки. – Вот тебе телефон, звони сама и выясняй.

Она положила перед Зинаидой Фёдоровной заранее приготовленную бумажку с телефоном следователя, у которого уже успела побывать на допросе в качестве свидетеля по делу. Но сейчас она не решилась рассказать об этом во всех подробностях, опасаясь её гнева. Звонок в дверь заставил Царькову подскочить на месте. Перегнав Нужняк, бывшая хозяйка квартиры бросилась в коридор, торопясь открыть входную дверь.

«Дочка, это моя Машенька вернулась! Сейчас всё встанет на свои места, и я выгоню эту старую, лживую и завистливую старуху».

Открыв дверь и увидев вместо дочери сына Митрофановны, она инстинктивно захлопнула её обратно, не дав молодому человеку времени даже на то, чтобы поздороваться. Она так сделала, словно увидела плохой сон, после которого нужно проснуться и заснуть опять, чтобы приснился хороший. Она мотнула головой и снова открыла дверь. Как в первый раз, перед ней стоял Андрейка. Только лицо его было немного вытянутым от удивления.

«Офигеть, Зинаида Фёдоровна сама дверь уже открывает! Вот ведь здоровье какое у матери Машеньки. Это хорошо, что она поправилась. А то Лошадкина не стала бы обсуждать моё предложение, а теперь всё может быть. Главное, надо понастойчивее и сразу к делу! Чего она дверь захлопнула? Не хочет видеть или не признала меня?»

— Зинаида Фёдоровна, это я, Андрей Нужняк, вы что, меня не узнали? – затараторил он, как только дверь снова распахнулась. – Я к Марии. Она дома?

Царькова разочарованно махнула рукой, то ли приглашая войти, то ли не желая разговаривать. В комнате за столом Андрей увидел свою мать и расстроился, понимая, что того разговора, который он запланировал, уже не получится.

– А где Мария? – Андрей достал из кармана пиджака очередную шоколадку и, словно извиняясь, грел её в руках, не зная куда её пристроить. – Скоро аванс на работе, а это просто так, к чаю.

«Вот припёрся-то не вовремя. Только бы сын не узнал об аресте своей зазнобы, а то враз сорвётся с катушек. Мне его пьянок снова не пережить. Ах, если бы не сын, так хоть вприсядку иди, а так ещё подумаешь, чего лучше. Вон какой орёл стал из-за этой любви к этой прохиндейке. Завязал пить! Каждый день чистый, выбритый. Только и думает о своём амуре. Стихи даже сочинять начал. Словно и не мой сын. Как подменили… Но этот “подменённый” лучше прежнего в сто раз. Не хочу того, “горе-моего”, обратно».

Между тем Царькова, не слушая Андрея, взялась за телефон и набрала номер, который вручила ей Митрофановна. Андрей сначала не понимал, о чём Зинаида Фёдоровна говорит с собеседником и о каком свидании с Марией она просит совершенно постороннего человека. Но вскоре он стал понимать, о чём идет речь. Он оглянулся на мать, которая в подтверждение его опасений стала прятать от него взгляд.

– Да, я выдала своей дочери полномочия на распоряжение моей квартирой, – подтверждала Царькова своему невидимому собеседнику. – Хорошо, я приду к вам за разрешением на свидание… Как не дадите? Я же мать! Как не мать?! Кому это решать? – Не в состоянии вести такой диалог, Зинаида Фёдоровна положила трубку телефона и тихо заплакала.

Нужняк видела, как внимательно и сосредоточенно Андрейка слушает разговор Царьковой со следователем, как собираются на его лбу сеточки морщин. Это говорило матери о его большом эмоциональном напряжении. Женщина старалась разглядеть в поведении сына первые симптомы слабости, возрождающейся тяги к алкоголю, чтобы пресечь это на корню и не допустить рецидива потери сыном человеческого достоинства и возврата в маргинальную трясину.

Напряжение в комнате достигло такой силы, что неожиданный звонок на входной двери произвёл на всех эффект электрического разряда. Однако он не только испугал, но и внушил Царьковой надежду на возможные новости, которые могут исправить тяжёлое положение и позволят на что-то рассчитывать в этой безвыходной ситуации.

Андрей опередил старую женщину и первый был у двери. Он отворил входную дверь, впустив на порог Грачёва, только что приехавшего из удачной «командировки». Увидев капитана, Зинаида Фёдоровна припала к нему на грудь и, не в состоянии ничего сказать, стала заливать его слезами, повторяя без конца: «Маша, доченька… беда…» Егор слушал молча, не перебивал всех троих, которые выступили по очереди, говоря одно и то же, но со своими маленькими дополнениями. Больше всего информации он почерпнул из слов Дарьи Нужняк, которая спокойно, без эмоций рассказала об аресте жены, о своём допросе и о проведённых очных ставках, где потерпевшие обличали преступницу.

– Адвокат у неё есть? – первым делом поинтересовался Грачёв, а когда узнал, что нет, набрал номер знакомого адвоката и попросил его взяться за защиту его жены.

Договорившись с адвокатом, он присел на стул, пытаясь собраться с мыслями и определить свои последующие шаги. Зинаида Фёдоровна предложила чаю, но состояние Егора требовало чего-нибудь покрепче. Он засунул руку во внутренний карман и достал фляжку конька, которым так и не успел воспользоваться в поездке в Великие Луки.

– Слышь, мент, давай бухнем. Плесни, что ли, – обречённо произнес Андрей, протягивая руку с графинным стаканом. – У тебя, смотрю, фляжка со спиртным, а у меня шоколадка в руке тает. Она теперь всё равно не понадобится.

Егор молча опрокинул фляжку, наливая в стакан припасённое спиртное.

– Не дам! – подскочила Митрофановна, вырывая из рук сына стакан с коньяком, который в результате их борьбы тут же упал на пол и разбился на множество маленьких осколков.

По комнате моментально распространился сильный аромат коньяка.

– Не смей пить! – рассвирепела Митрофановна, оборачиваясь к полицейскому. – А ты чего тут трактир открыл? Сына мне сбиваешь с пути истинного. Лучше иди к своей жене или полюбовнице на свиданку да передачку в тюрьму готовь. Если от тебя ещё примут передачу. Ведь в ней сам чёрт не разберётся, кто она и откуда. Личность её так ведь и не установили до сих пор.

– Егор, что удалось узнать о Маше? – Царькова вспомнила, что мужчина уезжал в Великие Луки, чтобы разобраться во всей этой путанице. Грачёв продемонстрировал сделанный в роддоме снимок той самой страницы в журнале приёма.

– Ваши слова, что вы поступили туда под чужой фамилией, подтвердились, – прокомментировал он сделанные в журнале записи. – В роддоме и правда родилась девочка под именем Лошадкина Мария.

– Слава богу! – Царькова бросила победный взгляд на Дарью Нужняк. Митрофановна поёжилась и недоверчиво посмотрела на полицейского.

«Что, неужели он отказывается от того, что это его жена? Странно. Тогда для его дочери она и не мать вовсе, а посторонний человек. Хотя теперь, когда она в тюрьме… Может, он испугался, что её арестовали? Боится, что она может дать против него показания? И поэтому отказывается от неё?»

— Затем в журнале записан отказ и запись, что она передана в Дом малютки, – продолжил Егор.

– Все правильно, я же говорила, какая была дура. – Было видно, что пожилой женщине и сейчас неприятно об этом слышать.

– Однако в Доме малютки нет записи о поступлении такой девочки. Мария Лошадкина туда не поступала. Туда поступала другая отказная девочка по имени Света Найдёнова, впоследствии Грачёва. Это моя жена.

Егор произнёс это с нескрываемой радостью.

– И как это понимать? – растерялась Царькова – Куда же отдали тогда мою дочку Машу?

– Это она и есть – ваша Лошадкина, моя Найдёнова, впоследствии Грачёва, – улыбнулся своей тёще бывший капитан полиции.

Зинаида Фёдоровна обрадовалась, что наконец этот непроходящий спор между ними окончен. Ей стало намного легче. Ровно наполовину, словно остальная часть её боли и заботы о дочери, слетев с её плеч, легла на широкие плечи мужчины.

Митрофановна посмотрела на своего сына, лицо которого вдруг как-то погрустнело и осунулось, а взгляд уставился в пол, словно пытался отыскать безвозвратно утерянную надежду.

– Сын, ты только смотри не начни пить, – поспешила вывести сына из потерянного состояния Нужняк. – Мало ли кто куда поступал – Лошадкина, Коровкина… Сколько их еще будет, а?

– Эх, мать, – укоризненно посмотрел на пожилую женщину Андрейка. – Сколько раз можно говорить, что я люблю её.

Он осёкся, посмотрел на Егора и Зинаиду Фёдоровну, но увидел, что они смотрят на него без злости и раздражения. Скорее, с жалостью и сочувствием. От этого ему стало ещё хуже, и он, ничего не говоря, выбежал из квартиры.

– Стой, ты куда? – бросилась за ним, словно его тень, Митрофановна.

– Вот полоумные, – без злости произнесла Царькова, когда сын и мать покинули квартиру. – А нам что теперь делать?

– Я иду к следователю, дать сведения, собранные в Великих Луках о Светлане, – уверенно произнёс Грачёв. – У них не должно быть сомнений в том, что это её подлинный паспорт и что она ваша родная дочь.

– А как же слова Дарьи о том, что её опознали потерпевшие? – напомнила Зинаида Фёдоровна.

– С этим надо разбираться, – нахмурился Грачёв. – Поговорю с её адвокатом, он ознакомится с протоколами. И потом, думаю, добьюсь у следователя разрешения на свидание. Тогда смогу уже от неё узнать всю эту историю с другими квартирами.

– А мне? Я же мать! – напомнила о себе Зинаида Фёдоровна. – Я тоже имею право на свидание с дочерью.

– Вы в первую очередь имеете право, – успокоил её Грачёв, – обещаю, что я сделаю всё, чтобы устроить вам свидание со Светланой.

– Со Светланой? – произнесла Царькова, словно пробуя на вкус и привыкая к этому новому для себя имени дочери. – Ну, пусть будет Светлана. Мне это имя тоже всегда нравилось.

Уходя от Царьковой, Грачёв не смог не упрекнуть себя за данное обещание.

«Наобещал с три короба. Да, только устроить тебе свидание с дочерью мне вряд ли удастся. Тебя мои коллеги определили в потерпевшие по уголовному делу. И они никогда не согласятся признать ваше с ней родство. Наверняка будут писать что-нибудь про гипноз, про сомнительное психическое состояние пожилой потерпевшей. Ещё проведут вам амбулаторную судебную экспертизу, которая признает ваше состояние бредом, а ваши слова про дочь – бредовой идеей, только лишний раз доказывающей развившееся психическое заболевание».

* * *

На третьем уроке Настю вызвала из класса директор школы. В коридоре кроме директора девочку ожидали школьный психолог и полицейский в форме.

«Майор», – с лёгкостью определила звание мужчины ученица, знающая, что эта одна большая звёздочка на погонах так и не досталась её отцу в качестве очередного звания. У полицейского был удивительный нос, словно ему только что сделали «сливку», больно скрутив пальцами, отчего он сильно покраснел. Она видела этого участкового возле отделения, когда иногда была с папой у него на работе. Полицейский кивнул ей, как старой знакомой, стараясь поприветливей раздвинуть рот в улыбке, но его глаза выдавали грустное настроение.

– Настенька, сейчас в школе свирепствует инфекция, – взяв девочку за руку, директорша повела её к лестнице, ведущей на первый этаж, – и мы проверяем детей, берём у них анализы. Из каждого класса по одному ученику. В твоем классе будем брать у тебя, но ты не бойся, анализы совершенно безболезненные.

Они спустились к медицинскому кабинету, в котором оказалось достаточно много незнакомых взрослых людей, среди которых девочка к своей радости узнала папиного коллегу по работе – «сожителя по кабинету», как его называл отец.

– Дядя Серёжа, а где мой папа? – обратилась к нему Настя, полагая, что тот приехал по просьбе её отца. – Он ещё не вернулся из командировки?

– Его ещё нет в городе, но он попросил меня, чтобы я проследил, как у тебя возьмут анализ, – не моргнув глазом обманул доверчивую девочку Власов.

Школьная медсестра, которая проводила прививки от гриппа, сидела в сторонке, уступив место за своим столом приятной женщине лет тридцати, так же, как и она, одетой в белый халат. Ещё были две женщины, которых называли непонятным словом «понятые», и худой незнакомый мужчина в очках, заполняющий протокол забора биологического материала для сравнительного анализа ДНК. Прочитав это длинное и сложное название, Настя подумала, что, видимо, инфекция в школе разгулялась не на шутку и ей выпала честь сдать сложный анализ ради спасения здоровья, а может быть, и жизни всех учеников.

«Отец будет мною гордиться, когда узнает, что я была избрана из класса. А мама, наверное, будет охать и удивляться, какая у неё выросла смелая дочка. И скажет, что сама бы так не смогла. А я отдам кровь за всех своих одноклассников. И пусть мне прокалывают вену, я не буду плакать. Буду себя вести, как подобает настоящим героям».

— Налейте тёплой кипячёной воды, – услышала Настя голос женщины в белом халате.

– Вот, Татьяна Петровна, – школьная медсестра услужливо налила в стакан воду из электрического чайника, – как раз чуть тёплая.

– Настя, сполосни рот, пожалуйста, – попросила незнакомая женщина-врач, – и сплюнь потом в раковину.

Пока удивлённая девочка полоскала рот, на её глазах вместо ожидаемых шприцов и иголок была вскрыта вакуумная упаковка с ватными палочками, похожими на те, которые используют для новорождённых детей.

– Открой рот, – попросила женщина в белом халате.

Продолжая делать для себя новые открытия, не по команде, а больше от изумления Настя открыла рот, и тут же туда влетела «большая муха» и стала судорожно носиться, скользя по слизистой обеих щёк. Девочке стало смешно, и она засмеялась, чуть не прикусив руку Татьяны Петровны, орудующей у неё в полости рта ватной палочкой. Вскоре биологический материал был собран, и девочку отпустили в класс.

– Когда получим заключение генетической судебной экспертизы? – поинтересовался Власов у следователя, дающего оформленный протокол на подпись понятым.

– Завтра проведём эксгумацию, возьмём образцы у трупа, ну и через месяц будет заключение, – ответил следователь, поправляя на переносице сползающие очки.

– Побыстрее бы, – недовольно цыкнул языком лейтенант. – Нам колоть мошенницу нечем. Она сейчас под чужими данными прячется, а факт смерти Грачёвой нельзя проигнорировать. Петровна, может быть, ты попросишь ускорить процесс? У тебя же там в друзьях половина экспертов. Ты вроде тоже лицо крайне заинтересованное узнать правду в этом деле.

Петровна посмотрела на говоруна таким злым взглядом, что тот сразу осёкся.

«Идиот. Трепло поганое. Думает, что я продолжаю думать о Грачёве. Что, на нём свет клином сошёлся? Тоже мне Ален Делон! Просто жаль мужика, если преступница его под монастырь подведёт. Он же как зомби со своей этой идеей фикс. Надо бы ему помочь глаза открыть. Просто так. Без всякой благодарности. Мне это не нужно, наверное… Одной экспертизой в этом деле не отделаешься. Тут ещё надо устанавливать отсутствие родства мошенницы и потерпевшей Царьковой… Трудное дело для такого молодого следователя».

На обратной дороге в машине следователю на мобильный телефон позвонил Егор Грачёв. Их бывший коллега просил «очкарика» выдать ему и матери задержанной женщины разрешение на свидание.

– Ему дай, если просит, – шептал в параллель с их разговором Власов. – Мы этот разговор их прослушаем и запишем, может, чего интересного узнаем.

Грачёв ждал машину следователя у отделения полиции. Поздоровавшись с Петровной, кивнув Степанычу и, еле сдерживаясь, чтобы не ударить Власова, быстро пожал руку следователю и проследовал за ним в его кабинет. Петровна провожала Грачёва внимательным, пристальным взглядом, пока тот не скрылся в здании полиции. Женщина пыталась понять, какие чувства остались у неё к бывшему коллеге, и поймала себя на жалости к неудавшемуся любовнику. Ей было жалко этого седого запутавшегося мужчину с маленькой дочкой, который потерял любимую и теперь пытается склеить разбитую семейную чашку, используя для этого все доступные способы, ничем не гнушаясь и, возможно, идя даже на соучастие в преступлении.

«Готов сесть из-за этой заразы. Как он не понимает, что это лишь внешняя схожесть? Или понимает и закрывает глаза. Одержимый любовью! Если бы у меня был такой мужчина, который бы мог так меня любить!.. Вот дура, зачем я о нём вообще думаю?»

Татьяна почувствовала, как в её сердце жалость к Егору быстро трансформируется в другое, более сильное чувство, в то, которое ещё совсем недавно клокотала в её груди и, подобно раскалённой вулканической лаве, грозило вырваться наружу.

— Мне нужно будет ещё вас допросить, – зайдя в кабинет, предупредил молодой следователь.

– Александр Сергеевич, давайте я приду со свидания с женой и допрошусь, – попросил его Грачёв, которому не терпелось увидеть Светлану.

Следователь не стал возражать, но предупредил, что не позднее чем завтра. На просьбу дать разрешение на свидание матери Светланы следователь наотрез замахал головой.

– И не просите, – «очкарик» поправил сползшую оправу, вернув её на своё место, – эта женщина не её дочь.

«Совсем этот Шурик опупел. Вот так безапелляционно заявляет, несмотря на то что и Света, и Зинаида Фёдоровна в один голос твердят об обратном. Видимо, он только бумажки умеет читать. И главным свидетелем в этом обстоятельстве для него будет лишь свидетельство о рождении. А раз его нет, значит, нет и родственной связи». Следователь долго и снисходительно выслушивал эмоциональный рассказ Грачёва о его поездке в Великие Луки, но информация, добытая там капитаном полиции, не произвела на него ожидаемого впечатления.

– Вы можете это мне завтра в допросе ещё раз изложить, и я всё запишу, – хмыкнул «Шурик». – Но думаю, что это без пользы. Следствие уже располагает информацией о том, что квартира подозреваемой оформлена на одного из преступников. Тем самым и по эпизоду с Царьковой доказан оконченный состав преступления.

– На кого оформлена квартира? – автоматически переспросил Егор.

– А то вы не знаете, – неприятно оскалился следователь. – Вы же муж! Неужели вы не в курсе семейных дел?

– Конечно нет! – хитро пойманный своим оппонентом, разозлился Грачёв. – Откуда мне знать?!

– Я не ожидал от вас другого ответа, – опять натянул на лицо равнодушную маску сотрудник следствия. – Пока я не получил официальный ответ из регистрационной палаты. По телефону только подтвердили, что переход права собственности находится в стадии оформления, но информацию обещали дать только на официальный запрос.

«Вот это номер! Очередной сюрприз, больше похожий на катастрофу! Если она успела переоформить квартиру своей матери, то я отказываюсь что-либо понимать! Значит, ей угрожали её подельники. Иначе зачем ей продавать то, что и так ей принадлежит?»

— Да не только это, – видя, как задумался бывший коллега, добавил следователь. – Не позже чем через месяц следствие будет располагать неоспоримым доказательством, что эта женщина не та, за которую себя выдаёт.

– Что же это за доказательство? – поинтересовался бывший оперативник.

– Результаты генетической экспертизы, – выдал свои козыри молодой и амбициозный работник следственного комитета.

– Не понял, проясните, – задумался Грачёв, стараясь сообразить, что это могло значить.

– Нет, я и так слишком много вам сказал как бывшему коллеге, – холодно отбрил его вопрос «добрый очкарик». – Вот берите разрешение на свидание, и до свидания.

Он по-мальчишески улыбнулся, радуясь за так удачно сложившуюся тавтологию.

«Сопляк! Еще недостаточно покрасовался в своей должности! Не говоришь, и хрен с тобой. Я и так знаю, что для того, чтобы доказать родство, надо сравнить ДНК матери и дочери. Значит, они должны будут взять анализы у Светки и Зинаиды Фёдоровны. И тогда сразу либо всё подтвердится, либо всё опровергается. – Грачёв подумал и испугался своих мыслей. – Нет-нет. Как может быть опровергнуто очевидное?.. Хотя если она окажется не дочерью Зинаиды Царьковой, то всё равно останется моей женой. Пусть совершившей преступление. Чёрт возьми! Но женой и матерью нашей дочери. А дальше работа адвоката. Обследование у психиатров её амнезии. Экспертиза её вменяемости. А если человек себя не помнит как личность, разве можно утверждать, что он полностью вменяем? Хотя у нас всё может… Но это единственный шанс попробовать избежать наказания. Лечь в «дурку», и через полгода, пусть на время, но уже выходить на свободу. Сперва нелегально за взятку, а там денег подсобрать, и спустя какое-то время, глядишь, и вовсе «излечившись».

За своими мыслями Егор не заметил, как подъехал к следственному изолятору. У входа в очереди на пропуск, словно стая сорок, «трещали» многочисленные адвокаты. Воспользовавшись своими связями с оперотделом изолятора, Егор уже через десять минут, сопровождаемый недовольными взглядами защитников, прошёл в здание СИЗО. В комнате для свиданий были ядовито-зелёные стены и прикрученная к бетонному полу мебель. Пахло хлоркой, словно здесь только-только вымыли полы. Егор в ожидании, пока приведут жену, долго мерил шагами эту «камеру для свиданий», начиная и сам чувствовать себя обитателем этой тюрьмы. Наконец конвойный привёл Светлану и, доложив о доставке, вышел за дверь.

«Странно. Я же теперь гражданское лицо, почему он вышел, оставив нас наедине? Он же должен следить за происходящим. Может, это сделано для меня как для бывшего сотрудника? Ребята с оперчасти СИЗО шепнули? Такой подарок от бывших коллег. Что же, и на этом спасибо!»

Светлана была одета в ту же одежду, что и тогда, когда он её видел последний раз, перед своим отъездом в Великие Луки. Ей, наверное, было неудобно, что она предстала перед мужчиной без косметики, в неглаженой одежде. Она всё одергивала кофту, стараясь натянуть её так, чтобы было незаметно помятостей. От неё шёл запах дешёвых, чужих духов, которые ей одолжили сокамерницы, но для мужчины она казалась тем самым «мимолётным виденьем», воспетым Пушкиным в своём гениальном стихотворении. Она казалась даже моложе своих лет, словно он увидел свою Светлану такой, какой она была тогда, в день их первой встречи. Он крепко обнял жену и погрузился в долгий поцелуй, полностью утрачивая контроль над собой и ситуацией. Сколько они стояли, не размыкая уст в поцелуе? Для них время остановилось и стало течь по-другому. Наверное, разом сработали все научные гипотезы человеческой цивилизации – от теории относительности Эйнштейна до трудов писателей-фантастов. И они совершили побег – переместились из тюремной комнаты для свиданий на свободу. Туда, где нет никого и ничего. Только мужчина и женщина, растворившись друг в друге и тем самым пройдя портал в иное измерение.

«А если здесь установлена видеокамера?» — услышал в своей голове неизвестно кем подброшенный вопрос мужчина и тут же «был пойман» и возвращён назад. Они присели на привинченные табуреты, своей основательностью напоминая им о материализме и текущих проблемах.

– Как ты? – Егор продолжал держать маленькую руку жены в своей ладони, поглаживая её, словно воробышка, готового вспорхнуть и улететь в любую минуту.

– Как мама? – отмахнулась от его вопроса Светлана. – Я очень переживаю, как бы с ней не стало плохо.

– Ничего, держится молодцом, – успокоил её Егор. – Старая спортивная закалка помогает.

– Я смогу её увидеть? – продолжала переживать жена. – Ей дадут свидание?

– Нет, – честно признался Грачёв. – Следствие считает, что ты не её дочь. В противном случае у них бы развалилось обвинение по эпизоду с её квартирой. Ведь в том, что мать передала квартиру дочери, нет никакого криминала.

– Да, адвокат, которого ты попросил мне помочь, говорил об этом, – вспомнила Светлана. – Он же сказал, что нам нужно срочно провести генетическую экспертизу и меня тут же выпустят. Ходатайство об этом он уже передал моему следователю.

– Да, я сегодня разговаривал со следователем, и он также говорил, что экспертиза уже назначена.

– Это они, значит, другую экспертизу назначили, – задумчиво произнесла Светлана. – Они хотят доказать, что я не Грачёва. Что твоя жена и настоящая мать Анастасии похоронена два года назад. А я лишь воспользовалась своей схожестью и внушила тебе уверенность в том, что я твоя жена.

– Ты внушила? – засмеялся Егор. – Это мне приходилось столько раз доказывать, что у тебя есть пробелы в памяти, что ты ничего не помнишь из-за амнезии. Я и сейчас не уверен, что ты считаешь меня своим мужем.

Он произнёс это, крепко сжав ладошку, словно боясь, что после таких слов он не удержит её у себя в руке. Однако рука жены оставалась спокойной.

– Я и сама не знаю, – виновато улыбнулась женщина. – Я словно человек, который родился в чужом теле. Живёт, ходит по земле, но всё время вспоминает свои прежние воплощения. Вот и с тобой я начала что-то вспоминать, и порой мне кажется, что я и в самом деле Светлана Грачёва – жена и мать. Но иногда я сомневаюсь. Вот только в том, что я нашла свою мать, я не сомневаюсь ни секунды. Почему так? Не знаешь?

– Это просто, – расстроенно пояснил Егор. – В отношениях с твоей матерью тебе нечего вспоминать. Она тебя оставила – и всё! Твои воспоминания с ней не связаны. Вот поэтому ты так уверена. А с нами… Ты не помнишь меня, свадьбу, рождение дочери…

– Но ведь такое нельзя забыть, – перебила его Светлана.

– Можно, если полная амнезия, – сердито буркнул Грачёв, – но ты можешь вспомнить что-нибудь другое. Какую-нибудь мелочь. Мелкую ссору, какую-нибудь покупку…

– Расскажи мне про тот день, когда я от тебя ушла два года назад, – попросила Светлана. – Из-за чего это произошло?

Егор, никак не ожидавший такой просьбы, растерялся.

– Мы просто поругались, – попытался уклониться от подробностей той ссоры Грачёв. – Разве это так важно знать?

– Из-за чего же мы так смогли поругаться, что я пропала, как ты говоришь, на два года и появилась, ничего не помня? – продолжала настаивать Светлана. – Это не может быть не важно для меня. Рассказывай!

Грачёв посмотрел на часы. До окончания свидания оставалось двадцать минут.

«А может, что-нибудь вспомнит? Ведь такое не просто забыть! Даже при амнезии у неё могло всё это схорониться в потаённых уголках памяти. Как говорится – клин клином».

По мере рассказа Светлана не раз менялась в лице, вспыхивала румянцем, бледнела, хмурила брови. Казалось, она заживо переживала ту ссору, о которой эмоционально рассказал Грачёв.

* * *

…Вся эта смертельная воронка завертелась после того, как жена узнала, что он сфальсифицировал уголовное дело против Магомеда и её бывшему ухажёру друзья-сослуживцы мужа подбросили наркотик.

– Ты эту кашу заварил, тебе и расхлёбывать. – Она ставила ультиматум и не собиралась идти на примирение. – Если ты его не освободишь, то у нас с тобой уже никакой жизни не будет.

– Будет! Всё у нас теперь нормально будет, – упрямо твердил своё лейтенант полиции, ничуть не жалея о своём поступке и считая женины слова за капризы и пустую интеллигентщину.

– Как ты не понимаешь, что он из-за меня сидит! – вспылила Светлана. – Он же невиновен!

– Он сидит из-за своего бараньего поведения, – парировал муж. – А потом, ты, наверное, забыла, как он меня в своё время покалечил. Считай, что ему это наказание за те старые грехи.

– Я не хочу жить с преступником, – продолжала ставить свой ультиматум Светлана. – Если ты его не освободишь, я с тобой жить не буду.

– А я с тобой буду, – разозлился Егор – Буду жить и дальше. Понятно?!

– Всё, между нами всё кончено! – вспылила Светлана, начиная собирать вещи.

– Как бы не так. – Егор притянул к себе жену и поцеловал в губы, преодолевая её нешуточное сопротивление. – Всё у нас будет как и прежде!

– Нет, не будет! Оставь меня в покое, ты мне противен!

– По своему тюремщику соскучилась?! – Преодолевая её сопротивление, мужчина повалил её на диван и стал насильно срывать одежду. – Спишь и видишь себя вместе с ним?! Ну так подожди, я ещё твой муж!

Несмотря на то что жена защищалась от его домогательств что было сил, Егор, не обращая внимания на её удары и вырванные из головы клоки волос, преодолел сопротивление и овладел ею насильно. Уже после этого «воспитательного» акта он попытался сгладить всю жестокость совершённого, но жена онемела и просто перестала с ним общаться. Так продолжалось несколько дней. Лейтенант милиции уже немного успокоился, полагая, что жена перебесилась, но он ошибался. В один из дней Егору позвонили из следственного изолятора и доложили, что его жена пришла на свидание к посаженному за наркотики дагестанцу. В глазах помутнело от гнева. Ничего не видя перед собой, словно зомби, он помчался в СИЗО и ворвался в комнату для свиданий, где застал свою жену и заключённого дагестанца. Пара отпрянула друг от друга, словно застигнутая на месте преступления: Светлана, немного помятая от его крепких объятий, причёска сбита, на лице Магомеда следы её помады. Обманутый Егор тут же залепил жене пощёчину. Кинувшегося на него борца смог остановить только электрошокер сотрудника изолятора.

– Зачем ты так? – потирая щёку, стала оправдываться жена. – Ничего же не было. Я пришла у него прощения за тебя просить.

– И как просила? Раком? – только и смог сквозь зубы процедить Грачёв. Вечером дома Светлане удалось убедить мужа, что ничего не было, кроме одного поцелуя. Ночью они помирились. С этого момента их чувства словно заиграли новыми красками. Ровно через девять месяцев родилась Анастасия. Егор был самый счастливый отец. Смотрел в зелёные дочкины глазки и радовался счастью. Через год-другой начальство обещало квартиру выделить. В полгода глаза у дочери стали карие, тёмные, как у медвежонка. С этого момента Егор перестал находить себе место. Все поздравления знакомых с «маленьким счастьем» были словно ножом по сердцу. Счастье?!

«Да, наверное, – думал Грачёв, – если у отца или матери такой же цвет глаз. На худой конец, у деда или бабки карие. Так у нас нет ни у кого тёмных глаз. Только серые да голубые. У прабабки моей зелёные были, но не карие».

Его мать, чувствуя состояние сына, успокаивала как могла, вспоминая родню в десятом колене.

– Подумаешь, карие, – говорила она, – так часто бывает.

«Ещё как подумаешь, если у Магомеда глаза как раз такого цвета. А Светка словно та кошка, которая сметану съела. Все мне говорят о том, что этот цвет по её родне, видимо, пошёл. А кто её родню видел-то, если она детдомовская…»

Для Егора начавшийся ад только начал набирать обороты. Словно он один за другим должен был пройти все его семь кругов. С каждым месяцем он рассматривал дочь, словно улику в уголовном деле, надеясь на какое-то чудо. Сверял её со своими детскими фото и ничего схожего не находил. Так прошло почти пять лет. С женой отношения охладели, но сохранялись. Однажды Егору при входе в общежитие вахтёрша передала письмо на имя его жены без обратного адреса. Но оперативник по специальному штампу на конверте сразу понял, что оно из лагеря для осуждённых.

«Неужто борец?» – молнией промелькнула догадка, и на душе помрачнело в ожидании самого плохого.

Тут же, пока поднимался к себе в комнату, он распотрошил казённый конверт. Письмо и правда было от дагестанца. Он писал, что никак не может забыть молодую женщину, что не может забыть последнюю их встречу на свидании в следственной тюрьме. Также хвалился своим комфортным положением на зоне и выражал уверенность в том, что не отсидит и две трети наказания. Начальнику зоны уже заплачено его роднёй, и через пару недель он сможет выйти условно-досрочно на свободу. А дальше… В его письме были слова о дочери. Об их дочери со Светланой! Он писал, что знает, что у неё дочь, и просит прощения, что не поздравил её, когда она родилась. Он написал, что был несказанно рад, но гордость не позволила ему это сделать.

«Рад! А чему ему радоваться, если ничего у них в комнате не было? Или было? — моментально отреагировал мозг Грачёва на эти строки письма, и опять в голове стало роиться: – Карие глаза, как у борца! Никого в родне нет с таким цветом глаз. Изменщица. Сучка!»

Он зашёл в комнату, опьяненный ревностью, как шекспировский мавр. Жена с дочкой уже были одетые, собираясь выйти во двор гулять. Он с ходу, без обиняков, обвинил её в измене и привёл все доказательства её вины. И комнату свиданий, и помятую блузку, и помаду, и карие глаза у дочки. А она ничего не сказала, просто брызнула слезами, схватила ключи от машины и выскочила за дверь…

…Теперь, рассказывая, Егор снова переживал произошедшее два года назад. Внешне это выглядело не менее эмоционально, чем у его слушательницы. Разве только не плакал.

– Что? Разве это письмо не было для меня доказательством твоей измены? – с надрывом в голосе вопрошал он жену, которая от переизбытка эмоций плакала, закрыв лицо руками.

– Я тебе не изменяла, – подняв заплаканное лицо, уверенно и твёрдо произнесла Светлана.

Она это произнесла так, что Егору не хватило духа её переспросить.

Он почувствовал, что последние небольшие сомнения в том, что перед ним его жена, после этих слов слетели окончательно. Словно с облетевшего дерева упали последние листья. И теперь оно готово к зиме. Готово наконец успокоиться и уснуть.

«Где же ты была все эти долгих два года? Как жила? С кем?.. Нет, к чёрту эти мысли! Главное, что ты опять со мной. С нами! Что было за эти два года, то уже травой поросло. Надо начинать новую жизнь. Ты, я и наша дочурка! Ну и, конечно, Царькова! Ведь она твоя мать!»

— Я рад, что мне удалось выяснить и получить подтверждение тому, что ты и Зинаида Фёдоровна – дочь и мать! – свернул на хорошую тему в их разговоре Грачёв. – И главное, что мне с ней теперь не нужно тебя делить.

Он обстоятельно рассказал Светлане детали поездки к месту её рождения. На лице жены засветилась улыбка. Она была довольна.

– Ты же меня теперь вытащишь отсюда? – Она уже не сомневалась в том, что это недоразумение будет скоро закончено.

– Есть несколько труднообъяснимых фактов, которые мешают быстро прекратить уголовное дело, – нахмурился Грачёв, которому не хотелось загружать голову очередными нестыковками. – Прежде всего это показания свидетелей о том, что ты назвалась Лошадкиной Марией. А такого человека нет! Это всего лишь анонимная запись! Придуманная твоей беременной мамой при записи в провинциальный роддом. Как ты могла о ней узнать? За всю жизнь со мной ты ни разу не обмолвилась об этом. Ты же значилась под своей девичьей фамилией – Найдёнова!

– Не знаю, – растерянно пожала плечами Светлана. – Но я сколько себя помнила, знала, что я та девочка – Лошадкина Мария. Может, это результат удара головой в аварии? Ну, ты же говорил об этом. Помнишь?

– Мистика какая-то. – Грачёв чувствовал, что чем больше расспрашивает и пытается найти логический ответ на ряд вопросов, так сразу же оказывается в тупике.

Его блестящие аналитические способности, неоднократно приносившие ему результат в нелёгком разыскном деле, здесь, словно морские волны, каждый раз разбивались о непонятную непреодолимую преграду.

«Как можно вспомнить то, чего никогда не знала и не могла знать? Следователь сразу выдаст версию, что она разговорила старую женщину, узнала её тайну и воспользовалась, назвавшись потерянной дочерью! Чистое мошенничество!»

— А эта твоя работа в «Ангеле»? – вспомнил Грачёв о словах Митрофановны. – На тебя дали показания ещё несколько пожилых людей. Что ты под предлогом оплаты коммунальных услуг склоняла доверчивых стариков к оформлению генеральных доверенностей, а потом их квартиры оказывались проданными.

– Но ведь я за ними ухаживала, и это мне было необходимо, – возразила жена. – У нас в «Ангеле» был такой комплекс услуг, чтобы старикам самим не просиживать в сберкассе. Половина из них ведь неходячие.

– В «Ангеле»? Так ведь там сказали, что ты у них никогда не работала, – напомнил ей Егор. – Поэтому обвинение рассматривает тебя в качестве главного и единственного подозреваемого.

– Не знаю, что произошло на работе и почему от меня там отказались, – погрустнела Светлана. – Они просто не хотят впутываться в мою историю. Боятся!

– А что с квартирой мамы? – задал важный вопрос Егор. – Ты же брала доверенность?

– Это мой секрет, – кокетливо улыбнулась жена. – Мне адвокат разъяснил права. Так что ты не старайся у меня это выведать. Ничего не получится, господин полицейский.

– Бывший. – Егор только и успел уточнить свой настоящий статус, реагируя на такое обращение, как сотрудник следственной тюрьмы заявил о том, что время их свидания закончилось.

– Дочка всё плачет, хочет тебя увидеть, – прощаясь, передал ей Грачёв, – в следующий раз, может, с ней пустят.

– Передай Насте, что я скоро к ней приду, – уверенно произнесла Светлана и добавила: – Очень скоро!

* * *

Зинаида Фёдоровна спала, но сквозь сон слышала, что происходит в доме. Наверное, её состояние можно было бы назвать дремотой, если бы не какой-то тревожный сон, от которого учащённо билось сердце. Сам сон был фрагментарен и состоял из каких-то маленьких клипов, смонтированных в нарушение всех правил логики, и поэтому было непонятно, что ей снится. Решётки на окнах, полиция, идущая стройными рядами в церковь, судья в мантии, держащая в руке молоток для отбивки мяса, которым с остервенением стучит по руке адвоката, подающего жалобу. Лицо врача в марлевой повязке, склонившееся над ней, – это единственное, что было ей узнаваемо, так как этот отрывок снился ей постоянно на протяжении многих лет. И ещё позвякивание инструментов в металлическом лотке, как на приёме у стоматолога, когда он меняет свёрла. Она всегда боялась зубной боли, и поэтому характерное звучание медицинских инструментов было для неё настоящим кошмаром. Ей снилось, что она лежит в больничной палате, наполненной разноголосием медицинской жизни. Где-то было слышно звучание радиоточки, звуки гремящей посуды говорили, что в палатах идёт раздача еды.

«Нет, это Митрофановна в кухне наводит порядок», – промелькнуло в голове, отчего Царькова чуть не проснулась.

Однако ей хотелось досмотреть и разгадать свой сон. Сложить пазлы в своём подсознании. Поэтому она усилием воли остановила пробивающийся поток мыслей и снова погрузилась в объятия Морфея. Теперь она увидела дочку, входящую к ней в палату и присевшую рядом с её кроватью. А она спала! Ей захотелось крикнуть себе, той, в больнице, чтобы просыпалась, но у неё это не получилось. И тут рука Марии легла на её руку. Та, в палате, продолжала спать.

«Что это? Тепло? Я чувствую тепло руки дочери? Но как это возможно, ведь я сплю, а чувствую словно наяву. Вот опять! Лёгкое, ласковое поглаживание! И что мне делать? Проснуться – значит не увидеть приятный сон, а спать с таким ощущением невозможно».

Мозговая деятельность, анализирующая тактильные ощущения, выбросила её из сна. Исчезли больничка и сопутствующая атмосфера, но, как ни странно, осталось тепло руки дочери. Царькова, медленно растягивая удовольствие от этого последнего приятного ощущения близости с дочерью, стала открывать веки. Сквозь щёлки света вырисовался силуэт Марии, которая сидела рядом с ней, держа её за руку. На кухне были слышны радио и стук гремящей посуды.

«Вот это да, из одного сна перелетела в другой с такими неповторимыми ощущениями! Словно сейчас всё происходит в реальности».

— Ты мне снишься? – пошевелила языком Зинаида Фёдоровна. Ей всегда было трудно начинать говорить со сна.

«Связки словно неживые, и во рту пересохло. Удивительно, словно я и впрямь проснулась. А как хорошо было бы открыть глаза от прикосновения дочери наяву. А не от той, которая сейчас под арестом, а мне только лишь снится».

— Да, мама, – донёсся до неё родной голос любимой дочери. – Я очень соскучилась. Настолько сильно, что не смогла терпеть и пришла к тебе вот так.

– Как так? – ухватилась за последние слова дочери Царькова. Она всё пыталась понять, почему она чувствует себя совершенно проснувшейся. Вернулись неприятные ощущения старости, которые отсутствовали во сне. Ревматоидные боли, слабость в теле. И очень сухо во рту!

– Так неожиданно, – улыбнулась дочь, – как снег на голову.

«Даже запах Марии чувствую. Удивительно!»

После разговора с Грачёвым Царькова приняла для себя это имя – Светлана. Нельзя сказать, что ей это далось легко. Мария ей нравилось не в пример больше. Но бывшая спортсменка понимала, что в такое трудное для их семьи время им с зятем нужно объединиться, устранив важное противоречие. И пошла на материнскую «жертву». Тем более что у дочери был паспорт на это имя. Но в мыслях старая женщина продолжала называть её по-прежнему.

– Мама, ты поспи ещё, а я к тебе скоро опять приду. – Услышав шаги из кухни, дочка встала, выпустив мамину руку.

– Я боюсь теперь закрывать глаза. – Царьковой стало холодно, словно рука дочери согревала её старое тело. – Пусть во сне, но я тебя вижу, и мне уже хорошо.

– Кого ты видишь? Ты чего, заговариваться уже стала? – В комнату вошла Митрофановна, неся незамысловатый завтрак на старом гжельском подносе.

Мария спряталась. В стороне от двери вжалась в стенку, пропустив Нужняк с подносом к кровати матери, и теперь за спиной Митрофановны делала знак о молчании, призывая маму сохранить их встречу в тайне. Митрофановна, видя улыбающуюся куда-то ей за спину Царькову, оглянулась, но Мария успела уже прошмыгнуть из комнаты.

– Свихнулась бабка окончательно, – недовольная тем, что её заставили оглянуться, проворчала бывшая прислуга.

Её слова прервал хлопок входной двери.

– И чего я с тобой, бомжихой, продолжаю возиться? – среагировала на этот звук Нужняк. – У тебя только сквозняки в собственности и остались.

– Ты и во сне вся такая же брюзга, – беззлобно усмехнулась Царькова. Она была рада, что им с дочерью удалось обвести вокруг пальца старую склочницу.

«Совсем олимпийка умом тронулась. Про сон талдычит. Знать, после ареста этой девки крыша съехала окончательно. Уже не различает сон и явь».

— Ладно, барыня, вот тебе твоя манка, – поставила поднос Нужняк, – давай завтракай быстрее, а то мне уходить пора. Сын с утра какой-то суматошный был. Надо за ним присмотреть. Как бы не нажрался, а ему на работу в вечернюю смену.

– А ты хорошо помешала? – поинтересовалась Царькова. – Там комочков нет?

– А тебе какая разница? – хихикнула Митрофановна. – Ты же во сне есть будешь. А во сне всё вкусно.

Царькова взяла ложку каши и положила в рот. Каша ещё была горячая, но не это было самое обидное. В каше были те самые комочки непроварившейся крупы, от которых пенсионерку всегда тошнило. Она не выдержала и выплюнула попавшийся в рот комочек обратно на тарелку.

– С добрым утром, – не удержалась Нужняк, сотрясаясь от смеха своим рыхлым телом. – С пробуждением тебя!

«Что же это было? Сон во сне? Незаметный переход из сна в реальность? Или дочь приходила ко мне на самом деле? Стоп! Это полный бред! Я ещё в своём уме. Она сейчас сидит в тюрьме… Значит, это был сон. Но как тогда объяснить эту горячую кашу с комочками и Нужняк?! Ведь сон не прерывался?! Дочка спряталась, когда пришла Нужняк и принесла завтрак, и она просила не подавать виду, что она здесь… Нет-нет. Если бы её выпустили, она бы никогда так не поступила. Значит, у меня начинаются проблемы с психикой. Видения. Что же это? Психическое заболевание? Шизофрения?!»

Она отложила опостылевшую кашу в сторону и сделала глоток чая. Потом, продолжая сомневаться в происходящем, больно ущипнула себя за руку, отчего на ней сразу появился небольшой синяк. Поняв, что она не спит, она ещё больше расстроилась. Царькова попыталась встать, чтобы пойти в ванную комнату и умыться, но в теле вновь появилась большая слабость. Плохо слушались мышцы ног, голова при попытке встать начала кружиться.

Митрофановна молча наблюдала за этой старой «корягой», которую прибило к берегу и которой никак не удавалось от него оттолкнуться и продолжить свой сплав по реке жизни. Она впервые ничего не комментировала вслух. Она вспомнила, как ещё совсем недавно Царькова, словно заново родившаяся, пошла на выздоровление и не нуждалась ни в чьей помощи. Теперь всё возвратилось на круги своя, а пройдёт ещё месяц, и она, как и прежде, будет лежать пластом, не в состоянии обойтись без посторонней помощи. Её помощи.

«Но где она будет лежать через месяц? Наверное, уже не здесь, а в каком-нибудь доме для престарелых, куда мне вход будет заказан. И тогда что я буду делать? Сидеть дома в своей квартире у телевизора? Нет, я привыкла работать… Может, найти другого старика? Лучше мужчину. Старенького или не очень. Если шустрый, так ещё и сама прежде него окочуриться смогу. Нет, нужен такой, чтобы поработать и поухаживать за ним по договору ренты. Чтобы болячек побольше было. Надо карту его медицинскую сперва посмотреть. Чтобы оставалось ему недолго… Буду потихоньку за ним песок подметать… Так и с этой барыней. Проваландалась, а нужно было заключить договор о уходе и сразу оформить квартиру на себя. И ничего всего этого не произошло бы».

Еще немного поохав и пожалев себя, Митрофановна вспомнила о сыне, которому сегодня нужно идти на работу в вечернюю смену. Обеспокоенная его состоянием, она спешно покинула Царькову и побежала домой. Андрея она застала читающим роман Дюма «Граф Монте-Кристо».

Нужняк безусловно радовалась тому, что сын стал вести трезвый образ жизни, но в последние дни она начала замечать, что Андрейка стал замкнутым, почти перестал с ней разговаривать, а если и обращался к матери, то только о самом необходимом в быту. Но ещё хуже стало после ареста квартирной мошенницы. Сын и вовсе стал нелюдим, перестал выходить на улицу и всё своё время проводил за чтением книг и за своим старым компьютером, сидя в Интернете. Книги все были исключительно уголовной тематики. Даже сейчас Андрей перечитывал эпизод знаменитого побега узника замка Иф…

Митрофановна и подумать не могла, что голова молодого человека была наполнена, а все его мысли были подчинены только одному желанию – помочь любимой женщине. Молодой мужчина был одержим идеей организовать ей побег и теперь рассматривал все известные литературе и истории примеры. Например, в романе Дюма его интересовал побег только с точки зрения подкопа из камеры. Рассчитывать на то, чтобы быть выброшенным вместо умершего в холщёвом мешке, в современных условиях было невозможно. Впрочем, и подкоп, если его вести из камеры его любимой арестантки, неизвестно куда ещё приведёт.

«Нет, всё это полная чушь, – понял он через некоторое время абсурдность этих исторических анахронизмов. – Из современных тюрем можно убежать лишь новыми и более изощрёнными способами».

Через своих старых друзей-собутыльников, среди которых было достаточно судимых элементов, он навёл справки и о номере камеры, и куда выходит решётка окна. Каждый день, идя на работу, независимо, в утреннюю или вечернюю смену, он вставал в место переклички и, дождавшись своей очереди, кричал через высокий тюремный забор всего три слова: «Лошадкина, я тебя люблю!» В ответ он первое время слышал чью-то громкую пародию на лошадиное ржание. И вся тюрьма сотрясалась дружным смехом.

Потом «пародист» куда-то исчез, а может, ему надоело ржать на всю округу, и наступила тишина. Впрочем, то, что в ответ на его крик ему не отвечают, его не волновало. Он знал, что его Лошадкиной будет приятно слышать его признания и ей не будет так грустно в камере.

Вскоре Нужняку-младшему улыбнулась нежданная удача, и у него и впрямь появилась реальная надежда, что Марии удастся совершить побег. Один из прежних его друзей-собутыльников, неоднократно судимый Ваня Соснов по кличке Соска, поведал страдальцу, что в её камере оказалась их общая знакомая Лизок из винного отдела. Та самая Мона Лиза, достопримечательность всех местных «алконавтов». У Соски с Моной Лизой были периодически близкие отношения, поэтому его слово для винно-водочной Джоконды было вполне авторитетным. Она в магазине проворовалась по мелочи, но её адвокат сказал ему, что ей скоро изменят меру пресечения и выпустят из СИЗО под подписку о невыезде.

– Ты, Дрон, когда мы Стограма замочили, меня ментам не сдал, поэтому я твой должник. – Соска, зная о его истории с Лошадкиной, вызвался устроить своему корешу побег для его «чувихи». – Ты меня только чуть забашляй, чтобы я кое-кому из тюремного персонала деньжат отгрузил, чтобы наших девах по разным камерам не разбросали.

Андрей никогда бы не смог признаться Соске, что Стограм был его родным отцом. Но невольное напоминание об этом трагическом эпизоде его жизни сильной болью отдалось в сердце. Он непроизвольно поморщился и покачал головой.

– Не дрейфь, Лизок сделает, как я скажу, – по-своему понял его мимику Соска. – Она же преданная мне, как собака. Скажу: «сидеть!» – будет сидеть сколько надо.

– А как передать ей команду? – обрадовавшись, перешёл на «собачий» язык и Нужняк. – Через адвоката записку передадим?

– Ещё чего?! Маляву к камню привяжем и через стенку в СИЗО, а там её по «дороге» быстро в их хату определят.

Так они и сделали и ещё накануне при помощи обыкновенной рогатки отправили закатанную в целлофан записку в одно из зарешёченных окон тюрьмы… Поэтому к приходу матери Андрей перечитывал Дюма уже больше из удовольствия, томимый ожиданием и надеждой не меньше, чем Эдмон Дантес накануне побега из тюремного замка. Ему не терпелось узнать, получила ли Мария его послание и как она оценит его помощь. Решится убежать или испугается?

Он набирал телефон Соснова, но тот был или недоступен, или занят. Под чутким и всевидящим взором матери он собрался на работу и, получив с собой обед, стал спускаться во двор. При выходе из подъезда он нос к носу столкнулся с совершено пьяным Иваном. Тот уже почти не стоял на ногах, проигрывая схватку с земным притяжением, ноги его подгибались и выпрямлялись, словно у шарнирной куклы.

Андрей попытался с ним поговорить, но Соска лишь мычал, а руками пытался что-то объяснить приятелю, дуя сквозь растопыренные пальцы и складывая кому-то фигу. При этом лицо его расплылось в клейкой, слюнявой улыбке довольного жизнью дебила. Его телефон издавал постоянные звонки, но пьяный мужчина только хлопал себя по карману и делал периодически недовольную мину, словно удручённый каким-то надоедливым насекомым. Андрей достал его телефон и ответил звонившему.

– Это адвокат, – раздалось на том конце. – Наконец я до вас дозвонился. Вы получали мои эсэмэски? Вы были в суде? Лизу освободили? Вы уже с ней?

Андрей лихорадочно соображал, что бы это могло значить.

«Мону Лизу сегодня освободили? Или Мария поехала на суд под её данными и освободилась вместо неё?»

Он отключил адвоката и стал трясти Соску, пытаясь привести его в чувство. Собрав на капоте автомобиля свежий снежок, стал с чувством втирать ему в лицо и сунул немного за шиворот. Это возымело определённое действие, и Соска наконец произнёс одно чётко различаемое матерное слово. Действуя в этом направлении и собрав снег со всех машин в округе, Андрей наконец немного привел его в чувство. Он уже узнавал его и говорил два слова, его имя и то, первое, матерное слово. Взвалив его на плечо, Андрей потащил приятеля к нему в коммуналку и там устроил ему настоящий вытрезвитель, засунув под холодный душ. После этой процедуры Соска наконец пришёл в себя и начал материться без остановки, словно стреляя из ручного пулемёта очередями. Вскоре он окончательно замёрз и стал стучать от холода зубами.

– Ты-ты-соба-ка ме-н-н-нтов-в-ская. Я те-еее-бе так-о-о-е ус-ус-троил а-аа-аа ты меня мо-мо-розишь! – жаловался бывший собутыльник.

– Ну что? Как прошёл сегодняшний суд? – наконец смог задать свой вопрос Нужняк.

– В а-а-а-ж-жу-ре всё! – шлёпал посиневшими губами Соска. – Тво-я би-и-кса отки-и-инулась вме-есто Ли-ли-зки. На-а-алей водки, с-у-с-уссука!

– Марию выпустили?! – всё никак не мог поверить в случившееся Андрей. – Скажи ещё раз или кивни!

– Д-д-д-а! – закивал головой Соснов, словно игрушечная собачка в автомобиле. Забыв про работу, Андрей добежал до магазина и вернулся в комнату трясущегося приятеля с бутылкой водки в руках. Ему хотелось узнать все подробности, но после первого же стакана Соска перестал дрожать, его лицо приняло знакомое выражение улыбчивого дебила, а изо рта опять потекли слюни. Понимая, что от него уже ничего не добиться, Андрей на радостях плеснул себе в стакан, но, поднеся ко рту, раздумал и, улыбнувшись сам себе, поставил его назад.

«Ну уж нет. Теперь-то, когда она знает, кому обязана своим освобождением, она должна изменить ко мне отношение. Не буду сам всё себе портить. Ведь теперь у меня реальный шанс завоевать Лошадкину. Что сделал для неё мент? Ничего! А я её спас! Завтра утром пойду к её матери и обрадую старушку, что дочка уже на свободе».

* * *

Альберт Змойров пришёл на работу пораньше. До прихода Алевтины он хотел почистить архив своего кабинета, чтобы уничтожить любые возможные улики. Власов сразу предупредил его, сказав, что задержанная указывает на их организацию как своё место работы. Это значило, что в его офис в любой момент могли нагрянуть с обыском. Надеяться на то, что его загодя предупредит об этом подельник, было неразумно. Альберт никогда не доверял полицейскому и считал, что тот может со временем его сдать. В сейфе у него лежала тетрадь с записями черновой бухгалтерии. В неё Альберт записывал расход криминальной выручки, указывая, кому и сколько заплатил. Там же фигурировали надписи, поясняющие, к какой квартире и за какие услуги относятся эти выплаты.

Среди получателей денег в тетради фигурировали Кузнецов и Власов. Он специально занёс их данные не шифруя. Считал, что если попадёт, то сможет выторговать себе пару лет в обмен на то, что сдаст «организаторов» преступной группы, а сам прикинется мелкой сошкой.

Открыв офис, он миновал ресепшен и вошёл в свой кабинет. Сев за стол, он первым делом открыл сейф, вытащил злополучную тетрадь и только потом почувствовал, что в кабинете он не один. Присутствие постороннего он почувствовал кожей, скорее, уловил чужой запах. Не мужской. Взгляд тут же метнулся к кожаному дивану, на котором лежала женщина. Она уже проснулась и теперь просто смотрела ему в лицо, не проявляя никакого смущения. Альберт испытал шок. Это была Мария, его сотрудница, недавно арестованная и взятая полицией под стражу. Мужчина почувствовал, как по его позвоночнику пробежал холодок, а во рту стало сухо.

«Она же должна сидеть в тюрьме, чёрт побери? Её что, отпустили? Нет, это полный бред! Я бы тогда знал. Стоп-стоп, но как это всё объяснить? Сбежала? Фу, глупость какая. Что остаётся? Заслали! Да, её ко мне заслали менты и сейчас наверняка пишут в какой-нибудь машине разговор, а может, и ведут видеозапись! Во, блин, попал! Стоп-стоп, спокойнее, у тебя есть пара минут, соображай быстрее, что делать. Тетрадь?! Уничтожить или нет? А если не успею? Скажут – пытался уничтожить улики…»

— Чем обязан? – с трудом отлепив присохший к нёбу язык, произнёс Змойров. – Вы, собственно, кто такая и как здесь оказались?

– Это я, Мария, – тихо произнесла нежданная гостья, садясь на диване. – Мне некуда было идти, а от офиса мы всегда ключ на улице прятали в трещине фундамента, вот я и переночевала.

«Главное – не давать понять, что я её знаю. А может, позвонить и вызвать полицию?»

— Меня никто не видел, – словно прочитав его мысли, попыталась оправдаться женщина. – Я сейчас уйду. Только умоюсь, если вы не против.

Мария встала и пошла умываться. Змойров проводил её взглядом, потом перевёл взгляд на тетрадь и офисный шредер.

«Стоит нажать кнопку, и через минуту этот бумажный измельчитель уничтожит компромат, разрезав его в лапшу».

Он подошёл к окну и, отодвинув жалюзи, оглядел всё вокруг, но никаких признаков слежки полиции не оказалось. Не только самой полиции, но и микроавтобусов с затемнёнными стёклами или подозрительных ремонтных бригад перед входом в офис не обнаружилось.

«А что же с квартирой олимпийской чемпионки? – неожиданно на смену проходящему страху в Альберте стала просыпаться корысть. – Ведь она оформила генералку?»

Он вытащил мобильный и стал набирать Власова. Тот долго не отвечал, но наконец Змойров услышал его заспанный голос. Услышав от «риелтора» вопрос, знает ли, где сейчас задержанная, он обругал его матом и положил трубку. Змойров перезвонил, но телефон был отключён.

– Сука! – выругался мужчина и пошёл посмотреть, почему долго задерживается женщина.

Однако в офисе уже никого не было. Змойров выглянул за дверь офиса на улицу, борясь с двумя чувствами. С одной стороны, он не хотел привлекать к себе внимание правоохранительных органов контактами с обвиняемой преступницей, но с другой стороны, он никак не мог позволить пройти сделке с квартирой Царьковой мимо себя. Он вернулся в офис и пустил тетрадь с компроматом в шредер. После этого ему стало немного спокойнее. Он налил себе кофе и стал ждать. Через некоторое время на его мобильном телефоне раздался звонок от Власова.

– Ты чего мне с самого утра уже обкуренным звонишь? – сразу перешёл в нападение оперативник.

Змойров торопливо и немного сбивчиво рассказал о своём сегодняшнем раннем визите в офисное помещение, где застал ночную гостью. На той стороне раздался смех.

– Я тебе говорю, бросай наркоту, она тебя до добра не доведёт, – насмешливо продолжал фыркать Власов. – У нас с ней сегодня следственные действия в изоляторе, а ты мне такой бред несёшь. Может, тебе привидение явилось?

Теперь уже настала очередь бросать трубку Змойрову, который не мог больше выдерживать такой насмешливый тон от полицейского…

…Власова повеселила услышанная от «чёрного риелтора» весть о появлении в его офисе арестантки. Он сразу списал это на его давнее пристрастие к наркотическим веществам. Зайдя в кабинет к следователю, он увидел, что тот ведёт допрос с одним из потерпевших от рук мошенницы. Пожилой ветеран кипел от негодования и периодически при упоминании о потере квартиры поднимал трость, словно намереваясь броситься на невидимого врага в свою последнюю атаку.

– Сейчас привезут подследственную на очную ставку, – кивнул на потерпевшего Александр Сергеевич, – а потом надо будет забрать у неё материал ещё на одну экспертизу. Сходи за Пермяковой, попроси, чтобы она подготовила всё для забора образцов, и понятых не забудь пригласить.

Удивившись такой плотности в работе, Власов пошёл в кабинет к судебному медику. Татьяна Петровна встретила его в прекрасном расположении духа. Было немного непривычно видеть Петровну такой светящейся. Не понимая, какая «добрая муха» её укусила, он передал ей просьбу следователя, ожидая увидеть удивление, но та только кивнула и обещалась быть.

«По-моему, я не знаю чего-то», – отреагировал мозг оперативного работника. Он стал расспрашивать свою коллегу по работе, но та никак не хотела рассказывать, в чём дело, хотя по ней было видно, что это ей даётся с трудом.

– Татьяна, давай колись, что произошло и почему ты такая довольная, словно вернулась от Грачёва с вашего первого свидания, – не ведая того сам, нажал на нужную клавишу лейтенант полиции.

Женщина, продолжая улыбаться, поведала Власову, что вчера вечером начальник отделения попросил её съездить к экспертам и узнать предварительные данные.

– Я после этого позвонила прежнему врачу-эксперту, Когану Самуилу Натановичу, – начала не торопясь рассказывать ему коллега, – а он уже в свою очередь позвонил своему знакомому, который устроил мне визит к экспертам…

– И? – нетерпеливо перебил её Власов, настаивая на конечном результате.

– Экспертиза ещё не прошла полностью, – Татьяна явно растягивала удовольствие, – но основные тесты на совпадение ДНК уже провели и мне по секрету сказали результат.

Пермякова, не скрывая, издевалась над Власовым, делая неприлично длинную паузу.

«Давай говори, хватит тянуть кота за яйца», — отреагировал мозг разозлённого полицейского.

– Совпадения девяносто восемь с чем-то процентов, – не выдержала Татьяна Петровна, торжественно провозгласив предварительный результат.

– А это значит… – попытался подвести черту Власов.

– А это значит, что жена Грачёва и мать его дочери похоронена на городском кладбище, а эта женщина всего лишь ловкая мошенница, и больше ничего! – радостно выдохнула женщина.

Было заметно, что для неё этот результат далеко не формальность. В этих интонациях, чрезмерном возбуждении проглядывалась её личная заинтересованность. Некий любовный реваншизм, за которым ещё оставалась жива надежда.

Довольный новостью, Власов побежал готовить очную ставку, а Татьяна ещё долго сидела, задумавшись и перебирая разные варианты своих дальнейших действий. Ей не терпелось набрать телефон Егора и прокричать ему в трубку, что он полный идиот и его использовала в своих целях ловкая преступница. В то же время она как женщина понимала, что этот мужчина любил и был одержим своим чувством, и ей было жалко рушить его выстраданный за два года ожиданий иллюзорный мир. Ведь она тоже знала, что такое любить и ждать. Надеяться понапрасну, но не сдаваться.

Спустя час-полтора ей позвонил следователь и попросил прийти к нему в кабинет со всем необходимым для забора образцов. Обвиняемая в подавленном состоянии сидела за столом напротив следователя, уткнувшись взглядом в массивный письменный набор из тёмного дерева. В кабинете уже присутствовали двое понятых и Власов. «Шурик» быстро разъяснил всем присутствующим цель данного следственного действия и зачитал постановление. Петровна подошла к обманщице Грачёва, держа наготове все необходимые приспособления для забора генетического материала.

– Откройте рот, – попросила она испытуемую, готовая ватными палочками выколоть её наглые глаза.

«Смотрит как овечка, а сама волчица что ни есть. Немудрено, что она вертела Егором, с такой-то схожей внешностью… Совсем его околдовала, стерва! Так хочется ей сказать о экспертизе… Хотя зачем? Она и сама знает, что не Грачёва».

Она быстро закончила все необходимые манипуляции и, запечатав анализы, передала на стол следователю, который отметил всё происходящее в протоколе, опечатал конверт с материалом и дал понятым на нём расписаться.

– И что теперь? – поинтересовалась обвиняемая. – Вы будете брать образцы у моей мамы?

– Нами будут сделаны заборы генетического материала у гражданки Царьковой, – с сомнением покачал головой Александр Сергеевич. – А уж мама она или просто обманутая вами потерпевшая – установит назначенная мною экспертиза.

– Я вас не обманываю, – мягко, но настойчиво повторила женщина. – Она моя мама.

– Вы бы лучше назвали свои подлинные фамилию и имя, – не выдержал Власов. – Неужели вы рассчитываете избежать наказания за мошенничество только тем, что мы не сможем установить вашу личность?

Следователь недовольно посмотрел на оперативника, который влез не в своё дело.

– Я уже назвала своё имя, – с наивным выражением лица пожала плечами задержанная, – а паспорт мой есть в деле.

– Вы нам солгали, – не стерпел теперь «Шурик», который больше других переживал, что теперь, после такого заключения, личность обвиняемой нужно будет устанавливать неизвестно каким способом.

– Я солгала? – удивилась мошенница, подняв брови.

– Да, вы не являетесь Светланой Грачёвой, и на это скоро будет заключение экспертизы, – раскрыл карты следователь. – Паспорт на её имя принадлежит женщине, умершей два года назад в автомобильной катастрофе.

– А кто же тогда я?! – растерянно, словно потерянный ребёнок, готовый расплакаться, произнесла женщина. – Я только знаю, что Зинаида Фёдоровна Царькова является моей мамой.

– Я уже слышал эту сказочную историю, как вы нашли друг друга, – усмехнулся следователь, – думаю, скоро и этот миф будет опровергнут, как все прочие. Что вы тогда скажете, кем тогда представитесь? Может, лучше внебрачной дочерью президента России?

– Я не знаю, как меня зовут, – обвиняемая была готова расплакаться, – я только знаю одно – я её дочь! Может, вы тогда всё-таки проверите – Лошадкина, Мария. Я себя всегда помнила под этим именем.

– Уже давно проверили, – подал голос Власов, который рассылал все запросы в Псковскую область. – Человека с таким именем и фамилией в доме-интернате Великих Лук никогда не было. Такого человека просто не существует!

Следователь, желающий прекратить дальнейший разговор, распорядился увести задержанную. Вошедший конвойный защелкнул на её тонких, как у ребёнка, запястьях воронёную сталь наручников и вывел женщину наружу.

– Странная она какая-то, – поделилась своим мнением Татьяна Пермякова. – Неужели так можно играть? Словно инопланетянка.

– И даже у пришельцев есть имена, – не смог не вставить своё слово Власов.

К концу рабочего дня, когда отделение опустело, Пермякова осталась на рабочем месте один на один со своими непростыми переживаниями. Накапливающийся внутренний эмоциональный фон давил на неё всё сильнее и сильнее. Распирал её изнутри, словно сжатый газ, и требовал выхода, грозя женщине сердечным взрывом. Наконец она не выдержала и позвонила Грачёву. Узнав, что у неё есть очень важная информация по квартирному делу, Егор не раздумывая бросился к ней на встречу в отделение полиции. Стоящий в дежурке постовой милиционер удивлённо поприветствовал бывшего оперативника, но не стал препятствовать его проходу на второй этаж.

Капитан почувствовал, как, проходя мимо своего кабинета, его захлестнуло чувство ностальгии по прежней работе. Ему до боли захотелось вернуться в этот старый кабинет и снова, как и раньше, заняться раскрытием преступлений, а вечером, как обычно, открывать свой обшарпанный металлический сейф и встречаться со своим «армянским другом», который, в отличие от Власова, никогда не предавал и всегда был готов выложиться перед ним тонким ароматом дубовых бочек на все сорок градусов.

Грачёв сразу заметил, что Петровна находится в возбуждённом состоянии. Глаза у женщины блестели, словно у ночной хищной кошки, так что казалось, если выключить свет, они так и останутся гореть в кромешной тьме кабинета.

– Чаю? – осторожно, чтобы не спугнуть жертву перед «броском», поинтересовалась бывшая коллега.

– Нет, я на минуту, – отказался Егор, – Настя одна дома. Ты что-то хотела мне сказать по делу?

«Торопится, словно боится, что я его сейчас прямо с чаем съем. Интересно, как он отреагирует? Не поверит? Ну это понятно. Хотя ему ли не знать, что такое экспертиза? Это может вызвать шок. А с другой стороны, нельзя всю жизнь жить иллюзиями. Надо перейти эту роковую черту, один раз потерпеть. Пусть и переболит, как шов после операции. А со временем разгладятся рубцы в памяти и станут практически незаметны. А то и вовсе исчезнут. Он ведь ещё крепкий мужчина, и не такие стрессы переносил. Работа в розыске закаляет как сталь… Начнёт спорить – я просто скажу «дурак», и на этом всё закончится».

— Я знаю результаты генетической экспертизы, – выдохнув волнение, начала рассказывать Пермякова. – Официальное заключение придёт к следователю через две недели…

– Как – экспертиза? – обрадовался Егор. – А что же мне ничего не сказали раньше? Я бы тогда адвоката жены не просил подавать ходатайство.

Слово «жены» резануло слух женщины, но не вызвало ничего, кроме жалости к ничего не подозревающему мужчине.

– Я о другой экспертизе, – поправила его Татьяна. – Ту, о которой ходатайствовал адвокат этой женщины, мы только начали.

«Той женщины! О как поддела! Всё никак не может смириться, что у нас ничего не получилось. Подожди! Какой другой?»

Татьяна Петровна подробно изложила бывшему оперативнику об эксгумации тела его жены и заборе у трупа генетического материала для сравнения с образцами его дочери.

– Как дочери?! – взорвался Грачёв – Вы не имели права брать у неё образцы без моего разрешения! Я тебе не верю. Мне дочь ничего об этом не говорила!

– Она и не знала, что происходит что-либо особенное. – Пермякову встревожил его озлобленный вид, и она попыталась говорить как можно спокойнее: – Образцы забрали у неё в школе под видом планового осмотра. Там присутствовали педагог и детский психолог, так что с точки зрения закона все формальности были соблюдены. Раз она тебе не сказала, это только доказывает, что девочку ничего не потревожило.

– Сволочи! И это друзья и коллеги! Гады вы последние! – продолжал кипеть Грачёв, не стараясь выбирать слова. – Отрыли какой-то там труп… Совсем очумели. С таким же успехом можно было любой другой вырыть. Главное, чтобы эта была женщина и умерла в то время.

Петровна больше ничего не говорила. Она просто ждала, когда Егор выговорится и успокоится. Но он говорил и говорил. Поносил всех – от начальника до рядового, заходя в оскорблениях до нецензурных выражений.

«Когда же он наконец замолчит? Наверное, не скоро. Ведь тогда придётся узнать ответ экспертизы, а он боится услышать не тот ответ, вот поэтому и говорит без умолку, понося всех и вся».

— Ну и чего ты мне хочешь сказать? – уверенным тоном подошёл к самому важному Грачёв. – Я и так знаю, что моя жена сейчас у вас под стражей. А тот труп к нам с дочерью никакого отношения не имеет. Следовало мне из-за этого сюда тащиться?

– Должна тебя огорчить, – набралась решительности Пермякова, – эксперты, сравнивая ДНК, доказали, что похороненная женщина является родной матерью твоей дочери и, следовательно, твоей женой Светланой Грачёвой.

– Хватит гнать! – отмахнулся мужчина, отвернувшись к окну, чтобы женщина не увидела бурю волнения, разыгравшуюся у него на лице.

– Егор, это не я говорю, это экспертиза, – тихо повторила свой аргумент Татьяна Петровна.

«Экспертиза ДНК!!! Этого не может быть! А если она не врёт?! Ну конечно, она врёт! Это ревность! Женская ревность. Отвергнутая женщина пытается досадить мне посильнее… Однако если ДНК… Да. Нет, чушь… Не может быть тот похороненный кусок искалеченного тела моей женой. Я же только сегодня был у неё на свидании… А эта смотрит на меня. Уставилась как на препарированную лягушку. Ждёт, какой лапкой я ещё дёрну напоследок».

— Это всё, что ты хотела мне сказать? – как можно спокойнее поинтересовался Егор. – Или есть ещё новости?

– Тебе этого мало? – удивилась Татьяна.

Она произнесла это таким тоном, что Егор невольно опять вернулся к сказанному ей о экспертизе. Как он ни старался не придавать большого значения услышанному, он понимал, что это ему не удастся, и теперь ему уже не найти для себя спокойной минутки, чтобы не думать об этом. А думать было просто не о чем. Если есть результат генной экспертизы, то это конец. Это его апокалипсис!

Выйдя из отделения, он прямиком направился в винный магазин за водкой. Душа горела и требовала забыться. Он взял бутылку и, запрыгнув в машину, рванул с места. Он мчался домой, словно врач к умирающему больному, влетел в комнату, задёрнул занавес. Дочка что-то спросила про неё, но он, стараясь побыстрее заглушить душевную боль, уже лил в гранёный стакан и тут же без закуски жадно опрокинул его содержимое в гортань. В животе разлилось знакомое тепло спиртного.

– Папа, ну где мама? – раздалось за тканью, по которой пробежала волна от детской руки. – Ты говорил, что она придёт, ещё вчера. Почему она с нами не живёт? Она же обещала!

Не найдя ответа, отец снова плеснул в стакан.

«Где она и кто она? Мама, жена или бездушный клон? Тихий и спокойный. Почти без эмоций. А Светка была как цунами, вулкан. Она никогда не сидела спокойно на месте, всегда крутилась как юла. А может, и впрямь мошенница, воспользовавшаяся своей феноменальной схожестью?»

Последнее было принять тяжелее всего. По телу пробежала холодная вьюжка, отчего всего передёрнуло, как от озноба, и на глаза набежала слеза. Словно у плохого окулиста, слеза исказила пространство, а потом оторвалась от нижнего века и звучно упала на пол. Он заплакал впервые за много-много лет. Тихо, беззвучно. Старательно смахивал ладонью накатывающуюся новую порцию влаги, чтобы слёзы, падая на пол, не выдали его состояние дочери. Для него всё в одночасье обрушилось. Вся его жизнь. Вся система координат, которую он с таким трудом выстроил. Он не знал, как теперь ему жить, что делать. Как теперь относиться к Ней? И кто Она ему и дочери? Никто???

Словно ища спасение в анестезии, рука Егора потянулась за бутылкой, и новая порция водки потекла по его телу, притупляя душевные страдания.

Опустошив бутылку, он почувствовал небольшое облегчение. Боль уже не разрывала сердце, оно просто щемило, словно осталось зажатым в металлические тиски. Он посмотрел на фотографию жены. Она продолжала висеть над столом и улыбаться, словно за это долгое время ничего не произошло. Он смотрел ей в глаза, пока не почувствовал, что веки наливаются усталостью, а голова начинает клониться к столу. Включил настольную лампу. Вспышка света на миг отрезвила и прогнала сон. И снова глаза словно на гипнотическом сеансе. Он вырубил свет, но тут же передумал и опять включил. Выключил, включил, и так не переставая, словно радист с тонущего корабля, посылающий шифрограмму засыпающему городу с криком о спасении – SOS!

…Настя отскочила от щёлочки, испуганная тем, что увидела отца плачущим. Словно подглядела за отцом что-то недозволенное, запретное.

«Папа плачет?! Может, подойти и пожалеть его? Но тогда он поймёт, что я подсматривала. А он меня просил не смотреть на их с мамой половину. Мамочка, может, ты его обидела? Или он просто по тебе так соскучился? Я ведь соскучилась по тебе ещё больше, поэтому ты должна сначала прийти ко мне… А может, что-то с тобой случилось, и он об этом узнал, а теперь плачет и пьёт свою водку…»

От мысли, что с мамой могло что-нибудь случиться, девочке стало страшно. Она залезла под одеяло и тоже стала плакать. Под одеялом было душно, но вылезать наружу, где жить было ещё труднее, ей не хотелось. Дышать под толстым одеялом становилось всё труднее. Она уже перестала плакать, сберегая воздух для дыхания, но не сдавалась, твёрдо решив никогда «назад» не возвращаться. И тут Настя почувствовала, как одеяло против её воли стало медленно с неё сползать. Как будто кто-то из «того» мира, почувствовав её состояние, пришёл к ней на выручку.

«Отец. Наверное, решил перед сном подойти и поправить одеяло. Надо отпустить, он всё равно перетянет».

Девочка не стала цепляться за одеяло, которое сползло с её головы, и… открыла маму! По ту сторону одеяла стояла Настина мама! Она улыбалась дочке и, приложив палец к губам, просила не шуметь, показывая, что там, за занавесом спит отец. И правильно просила, так как девочке с огромным трудом удалось себя сдержать и не закричать, разбудив засыпающее общежитие. Мама обняла Настю, прижала её к груди, и девочка замерла в блаженстве, прислушиваясь к стуку родного маминого сердца. С каждой секундой эти «часы счастья» своим «тиканьем» проникали глубоко в маленькое тело ребёнка, перенастраивая и заставляя её сердечко биться в унисон с маминым.

– Мам, ну куда ты всё время пропадаешь? – прошептала Настя, когда уже достаточно пропиталась маминым запахом и теплом. – Я всё время боюсь, что ты снова исчезнешь и уже не вернёшься.

Глаза мамы наполнились грустью. Она ничего не отвечала, только гладила и целовала голову дочки.

– Ответь, – вернулась из её водоворота ласк Настя и прямо посмотрела ей в глаза, – ты больше не уйдёшь от меня? От нас с папой? Обещай, что не уйдёшь!

Видя, что мама не торопится её заверить, глаза девочки заволокло влагой. Мать и сама была готова расплакаться, видя, как страдает её ребёнок.

– Настя, дочка, если бы я могла, я никогда и ни за что на свете не рассталась бы с тобой даже на одну минуту! – Женщина говорила проникновенно и искренне.

– Ты можешь! Ты же взрослая! – прервал её ребёнок, не желая услышать вторую часть, которую обычно после первой произносят родители. – Тебя никто не может заставить поступить не так, как ты хочешь!

– Ты ошибаешься, доча, – грустно улыбнулась женщина. – Ты не представляешь, что мне стоило прийти сегодня к тебе. Какие правила и законы нарушить, лишь бы обнять тебя, мое дорогое и любимое дитя. И это для меня не останется без последствий.

– Фу, я ничего не понимаю, – вздохнула девочка. – Может, ты папе расскажешь всё? Он ведь сможет тебе помочь. Он сильный!

– Да, твой отец сильный, но даже он ничего не сможет сделать против законов, которым я подчиняюсь, – покачала головой мать.

– Понятно, почему он сегодня плакал, – понимающе кивнула Настя, найдя для себя ответ на это странное поведение отца.

– Плакал… – задумчиво повторила мама, словно до конца не веря, что такой крепкий, мужской характер мог дать слабину. Настя между тем, убаюканная её присутствием, начала впадать в дрёму, но, как маленькая обезьянка, лишь сильнее цеплялась за свою маму, видимо боясь, что она опять куда-нибудь исчезнет.

– Мама, ты поспишь со мной? – не в силах больше бороться со сном, попросила девочка. – Как раньше, когда папа был на дежурстве?

Получив от мамы обещание лечь с ней рядом, она успокоилась и вскоре заснула крепким, спокойным сном. Накрыв дочку, женщина вышла на взрослую половину, где за столом, подложив под голову руки, как на подушке, спал Егор. Она осторожно, чтобы не разбудить спящего, вытащила застрявшую у него между рук пустую поллитровку. Расстелила постель и попыталась перетащить туда Грачёва.

Он проснулся и долго смотрел на неё сквозь узкие щелки припухших век, никак не реагируя на её попытки помочь ему подняться. Потом встал, отодвинул её в сторону и, шатаясь, перевалился на диван. Она стянула с него одежду, накрыла одеялом и долго сидела рядом, всматриваясь в его лицо, словно пыталась проникнуть намного глубже и что-то понять очень важное. Под её взглядом он опять приоткрыл глаза. Посмотрел на неё уже более осмысленным взглядом.

«Странно, но это не сон. Тогда почему она здесь, а не в тюрьме, где была ещё недавно? Надо спросить. Не! Не буду! Какое мне дело, я в полиции уже не работаю… А может, это я «белку» схватил? Тоже не может быть, ведь для этого надо месяц без роздыха пить. Значит, это всё же какой-то пьяный глюк! Как-то вылезло на нервной почве».

— Ты кто? – облегчая себе душу, сбросил с себя в этом наболевшем вопросе тяжёлый психологический «балласт» мужчина.

– Не знаю, – тихо пролепетала женщина. – Иногда мне кажется, что я всё, а иногда понимаю, что я никто.

– Ты не Света, – осипшим от волнения голосом произнёс Егор.

– Наверное, ты прав, – так же спокойно согласилась женщина. – Но я все равно твоя жена и мать Насти.

– Как так может быть? – окончательно проснулся Грачёв. – Ты есть – и тебя одновременно нет. Человек-псевдоним в больничном журнале. Лошадкина Мария, и больше ничего. Почему ты скрываешь свое подлинное лицо? Прячешь свои документы?

– Ты же говорил, что у меня амнезия, – улыбнулась женщина.

– Это было моё заблуждение, – покачал головой Грачёв. – Нет у тебя никакой потери памяти. Всё ложь и притворство, с одной только корыстной целью…

Грачёв остановился, не зная, продолжать или нет.

– Договаривай, что же ты остановился? – подбадривала его женщина. – Какая у меня была корыстная цель? Квартира? И ты туда же?

– Ты не Света, – снова потерянно произнёс Егор, словно подводя черту под их разговором.

Она придвинулась к нему ближе, что заставило его инстинктивно сдвинуться немного от неё в сторону, и всё же он успел почувствовать её аромат. Светкин! И снова голова закружилась, как в далёком детстве на цепочной карусели.

– Я та, кем ты хочешь, чтобы я была. – Её лицо начало приближаться к его глазам. – Пока ты верил, что я твоя жена, я и правда была твоей женой. Теперь ты разуверился. И я снова для тебя никто. Но я все равно остаюсь матерью для Насти. И тебе не надо переубеждать нашу дочь в обратном. У тебя это не получится. Ты только потеряешь доверие дочери. Оставь для неё всё как есть.

Женщина встала и, отодвинув занавес, исчезла на детской половине.

«Зачем я затеял весь этот ненужный разговор? А если Петровна всё наврала? А я спьяну тут нагородил кучу глупостей. Ведь мне в жизни уже ничего хорошего не осталось. Так зачем я добровольно отказываюсь от такого подарка? Что было лучше – ездить на приступок и искать там продажной любви с немного похожей на жену проституткой? Когда вон за ширмой моя Светлана… или её клон! Но она готова стать мне женой и матерью моей дочери, даже если таковой нам не приходится… Надо идти извиняться! Называть её снова Светочкой, целовать в шейку… Нет, сгребать в охапку и нести сюда мириться. И как можно скорее».

Бывший полицейский поднялся с дивана и, словно матрос на палубе попавшего в шторм корабля, пошатываясь от выпитого спиртного, неуверенным шагом потянулся к занавесу. Ухватив ткань, он отодвинул занавес в сторону и прошёл на половину дочери. Настя тихо посапывала на своей постели, но Её с нею рядом не было. Егор, не веря своим глазам, прощупал кровать, а затем наклонился и заглянул под неё. Она исчезла. Словно прошла не только за занавес, но и дальше, не останавливаясь, сквозь кирпичную стену, прочь из их комнаты.

«Но ведь выйти можно было только через дверь на моей половине! А она ушла и назад не возвращалась. Значит, это и впрямь был сон, или мираж, видение с пьяных глаз. Получается, я сам с собой разговаривал, представляя её рядом. Допился! Психушка по мне плачет! Она же сейчас в тюрьме! Вот ведь как меня черти колбасят. Надо завязывать с бухлом. У меня же Настя!»

Он присел на кровать к дочери и ещё минутку всматривался в её милое лицо, успокаиваясь и приводя мысли в порядок.

* * *

Зинаида Фёдоровна была разбужена рано утром от дверного звонка участкового. Он был не один. Вместе с ним пришла ещё небольшая группа незнакомых людей, как потом оказалось, сотрудники полиции в штатском и понятые. Молодой следователь, постоянно поправлявший оправу очков и представившийся именем великого русского поэта, прочитал постановление о проведении судебной экспертизы, целью которой было установление родства между Царьковой и её обвиняемой дочерью.

– А сколько это стоит? – поинтересовалась пенсионерка. – Я по телевизору слышала, что такое исследование очень дорогое.

К радости пожилой женщины, оказалось, что всё будет проводиться за государственный счёт. Она была просто счастлива, что наконец будет официальное свидетельство тому, что Мария – «плоть от плоти», её родная кровиночка. После этого с её девочки снимут все эти нелепые обвинения, и они смогут погрузиться в тихие семейные заботы и радости. Ей был очень симпатичен этот скромный следователь, с уважением рассматривающий её спортивные трофеи. Ей не терпелось попросить его, чтобы он выпустил её дочь из-под стражи, и она, набравшись смелости, обратилась к нему об изменении дочке меры пресечения.

– У вас же есть такое, как подписка о невыезде, – просила она Александра Сергеевича, мешая женщине-медику собирать у неё изо рта необходимый для экспертизы материал.

– Мы до сих пор не установили её личность! – отрицательно покачал головой следователь. – А вы говорите – выпустить её. Кого её? Где потом её искать?

– Ну, так у неё же есть паспорт, семья; муж с дочерью, – не понимала молодого человека пенсионерка. – Как же не установлена личность?! Светлана Грачёва – её имя!

– Уже нет, – вздохнул Александр Сергеевич, рассказав заслуженной спортсменке о данных первой экспертизы.

– Ну она все равно моя дочь, – сразу, как только следователь закончил, твёрдо заявила бывшая олимпийская чемпионка.

– Вот это мы скоро и узнаем, – улыбнулся ей мужчина, торопливо вытаскивая из кармана зазвонивший мобильный телефон.

Пока на конвертах с образцами понятые ставили свои закорючки, следователь стал меняться в лице, приобретая серый, нездоровый цвет.

– Как нет в СИЗО? – задрожал его голос – Что значит – наверное, в другой камере? Потерялась? Сейчас буду у вас.

«Милый» работник следствия в один момент превратился в злобного, разъярённого полицейского, который выскочил из квартиры заслуженной пенсионерки, даже не прощаясь с хозяйкой. Вслед за ним хвостом ретировались и все остальные, оставив Зинаиду Фёдоровну в недоумении таким поведением официальных лиц…

…Утром Егор проснулся от плача дочери. У Насти была настоящая истерика. Грачёв решил, что дочери приснился плохой сон, но оказалось, что дело совсем не в этом.

– Мама… она обещала мне, что поспит со мной рядом, – рыдала девочка, – а сама опять исчезла.

Из пояснений дочери отец понял, что разговор совсем не про сон. Настя объяснила отцу, что, когда он спал, к ней приходила её мать.

«Значит, и мне это не привиделось с пьяных глаз, – вспомнил про вчерашний ночной разговор Грачёв. – Но как, если она в тюрьме?»

Он тут же позвонил знакомому из оперчасти следственного изолятора и попросил его навести справку о Светлане Грачёвой.

– Есть такая, – перезвонил ему через десять минут тюремный опер. – Ты же к ней недавно приходил. Светлана Грачёва – кто она тебе? Однофамилица?

– Жена, – огорошил его Егор.

– Извини, – смутился коллега. – А я почему-то считал, что она погибла.

– А она жива! – повысил голос Егор. – Понимаешь, выжила. Ты мне должен помочь и устроить ещё свидание. Вопрос жизни и смерти.

– Хорошо, – тут же согласился знакомый инспектор, – я сейчас закажу её доставку к себе в кабинет, и ты подходи. Сможете спокойно у меня на рабочем месте поговорить. Если чего, я вас на полчаса закрою. Камеры у меня нет, так что сможете выпустить пар.

«Идиот, привык подобным сводничеством подрабатывать. А камера у него есть! Уже забыл, как три года назад показывал мне свидание у себя в кабинете вора в законе и его малолетней любовницы».

Егор, ничего не говоря дочери, отвёз её в школу и уже собирался ехать в тюрьму, как ему позвонил встревоженный оперативник и попросил подождать со свиданием. Тюремщик был весь на нервах, говорил непонятными намёками, словно чего-то боялся.

– Неразбериха у нас в картотеке вышла, – выдавил наконец «подкумок» причину такого поведения. – Никак не можем твою бабу найти. Видно её в другую хату перебросили, а в картотеку не занесли. Я её заказал из старой хаты, а там её нет!

– Как? – не поверил Грачёв. – Так может, её и вовсе отпустили? – Грачёв теперь был уже уверен, что вчера в его комнате была Она, по неведомой причине каким-то образом оказавшись на свободе.

– С ума сошёл? – фыркнул опер. – Кто преступницу без постановления следователя выпустит? По документам Светлана Грачёва значится за изолятором. Похоже, вышло какое-то недоразумение. Думаю, скоро наши разберутся, и, когда твоя жена отыщется, я тебе перезвоню.

«Видимо, произошёл какой-то сбой и её выпустили по ошибке. Она это знает, поэтому и прячется, чтобы назад на нары не вернули. Если я прав, то она не могла не прийти к своей маме. Надо срочно идти к Царьковой и получить этому подтверждение».

Егор не мешкая отправился к Зинаиде Фёдоровне, а когда подъехал к её дому, столкнулся у подъезда с сыном Митрофановны. Андрей был трезв, в чистой выглаженной одежде, с заговорщическим выражением лица. Грачёв поймал себя на мысли, что на фоне бывшего пьяницы теперь уже он, небритый и в помятой одежде, смотрится как настоящий маргинал.

– Что, капитан, тяжело с утра после вчерашнего? – вместо приветствия добавил ему негативных эмоций Андрей.

Он сказал это с чувством полного своего превосходства, видимо, желая самоутвердиться за счёт Грачёва.

– От пива не отказался бы, – не стал кривить душой Егор, вспомнив, что на работу ему идти уже не надо.

– Может, тогда забежим «на три ступеньки»? – предложил Андрей. – Ты поправишься, да и я возьму что-нибудь к чаю. Есть повод отпраздновать одно событие. По-семейному, так сказать.

– Какое событие? – по инерции переспросил Грачёв, борясь с противоречивым желанием сделать глоток холодного пива и послать Нужняка в неприятное для слуха место.

– Это касается Лошадкиной, – уклончиво бросил Андрей.

– Идём, – моментально согласился Грачёв, пропустив мимо ушей, как влюблённый в его жену мужчина назвал Светлану.

Нужняк решил привлечь Грачёва исключительно из прагматических соображений. Поскольку для спасения Лошадкиной, по его мнению, могла понадобиться машина, а также связи бывшего полицейского, чтобы, например, вывезти беглянку из опасного места, где её активно будут искать, в какую-нибудь сельскую глушь. Кроме того, Андрей опасался, что в результате побега полиция узнает про организаторов и Соснов будет арестован. А следом, значит, и он. Таким образом, он сам уже не сможет помочь Марии. Поэтому он и решил посвятить Грачёва, надеясь, что его бескорыстный подвиг любимая женщина оценит гораздо позже. Может, и через несколько лет, когда он выйдет после отбытия срока…

Пока они шли к винному магазину, где раньше работала Мона Лиза, Андрей, оглядываясь по сторонам, рассказал бывшему полицейскому, как устроил своей любимой женщине побег из следственного изолятора, во многом приукрасив свою роль в этом действе. Егор пару раз переспросил его про разговор с адвокатом и уточнил, когда состоялся суд, на котором была изменена мера пресечения для продавщицы винно-водочного магазина. Всё совпадало. И Её появление у него вчера ночью, и начавшаяся суматоха в СИЗО. Бывший оперативник хорошо знал ранее судимого Соснова по кличке Соска, как, впрочем, и продавщицу винного, которая в открытую занималась скупкой краденого в районе. Скупала она всё за бесценок у местной пьяни, а чаще просто обменивала украденное на спиртное.

«Никчемная парочка, а вон как вышло! Сослужили такую службу, сами того не понимая. И Нужняк хорош! Что значит пить бросил! Как всё замечательно сложилось! Спасибо Господу. Без Его помощи здесь не обошлось. Теперь бы побыстрее выйти на Неё. Найти её раньше полиции!»

Они подошли к винно-водочному магазину, но Егору уже было не до пива. После таких новостей адреналин лучше любого алкоголя привёл его в идеальное состояние. Теперь ему нужны были светлая голова и незамутнённое сознание. Ведь предстояло прятать преступницу, совершившую побег из-под стражи. Он остался снаружи магазина и закурил сигарету, проверяя на всякий случай, нет ли за ними слежки. Андрей нырнул за тортом, но меньше чем через минуту вылетел оттуда, бледный как полотно. Он явно находился в шоке. Ничего не мог сказать, словно в горле был ком, и только тыкал пальцем внутрь магазина. Наверное, так ведут себя люди, увидевшие привидения.

– Она… – наконец проглотив стоящий в горле ком, вырвалось у него из гортани, – она там, в магазине.

Он выглядел таким разочарованным, словно потерял самое ценное в жизни. В его глазах появились слёзы, и он, всхлипнув, стал плакать, шмыгая носом и пряча глаза от Егора. Не желая ждать от него пояснений такому неадекватному поведению, Егор вошёл в магазин и, оглядев торговый зал и посетителей, не встретил ничего необычного. Он уже собирался снова выйти на улицу как услышал своеобразный, шепелявый женский голос, раздававшийся со стороны винного отдела. Оглянувшись, он увидел Мону Лизу, стоящую за прилавком на своём обычном месте и улыбающуюся очередному выпивохе, не размыкая своего беззубого рта.

«Не понял! А как же побег? Ведь не могла она мне и дочери привидеться. Мне-то ещё спьяну… но Насте – нет! Ведь её по камерам ищут и не могут найти. Значит, ответ в чём-то другом, но не в этой истории про Мону Лизу. Жаль! Опять голова будет вспухать!»

— Пива! – подошёл к продавщице бывший полицейский.

– Товарищ капитан, давненько я вас у себя не видела. – При виде знакомого полицейского сомкнутые губы продавщицы растянулись подобием улыбки.

– Почему? Заходил пару раз в этом месяце, – схитрил Грачёв. – Как раз тебя-то я и не видел.

– А то вы не знаете, где я была, – деланно смутилась женщина. – Только вчера и вышла. Как говорят, на свободу с чистой совестью.

– Однофамилица моя там должна была с тобой в камере сидеть, – соврал бывший опер, – Светлана Грачёва.

– Ой, нет, – смутилась Лиза. – Это все Ваня, придурок, придумал, хотел Нужняка лошком сделать и денег с него снять за то, что от нашей компании отвалил, в завязку ушёл. Тот ему про свою кралю рассказывал, вот он и придумал, что со мной она в камере сидит… ну, короче, развёл его по полной. – Она испуганно посмотрела на опера, понимая, что сказала слишком много. – А что ему за это будет? – охнула проговорившаяся продавщица, открыв беззубый рот. – Неужели за это статью привяжут? Так он отдаст деньги. Если что, так я сама за него отдам.

Грачёв уже не слушал женщину. Он направился к выходу, но Андрейки там уже не было.

«Теперь уже точно развяжет, — подумалось Егору. – Такого публичного фиаско его нестабильная психика может не выдержать».

Ему было жалко парня. Он не чувствовал к нему ревности. И даже далеко в подсознании был ему благодарен за те платонические чувства, которые он испытывал к Ней. Грачёв поймал себя на мысли, что не знает, как теперь называть ту, которую он считал своей женой. Он продолжал Её любить, но понимал, что Она это не его Света, о смерти которой теперь «кричит» экспертное заключение и которое игнорировать нельзя. Марию – как называла её Зинаида Фёдоровна – он принять не мог, понимая, что это лишь псевдоним, всего лишь разовая запись в журнале приёма родильного дома.

«Да пошли они все! Всё равно буду звать её своим Светочком, раз нет у неё другого имени. И мне всё равно, кем она является. Даже если она всех водит за нос».

Зинаида Фёдоровна встретила Грачёва и с порога стала засыпать его вопросами. Оказывается, к ней уже дважды за день приходила милиция. Первый – по экспертизе, а второй раз, через час, к ней снова пришли участковый и оперуполномоченный и долго беседовали с ней, все вокруг и около, пытаясь выведать у неё как можно больше про её дочь. Где она жила, с кем дружила. К кому ходила в гости. Не понимая, что им нужно, она в свою очередь попросила у них посодействовать в свидании, но ей было сказано, что «это теперь невозможно».

– Егор, объясните, что происходит? – вцепилась в него пенсионерка. – Почему невозможно и что значит «теперь»?

Грачёв рассказал всё, что знал на текущий момент. Только умолчал про результат экспертизы ДНК. Впрочем, и Царькова тактично умолчала, хотя уже знала, что капитан полиции и его дочка Марии совершенно посторонние люди. Но разве можно теперь их было назвать посторонними? Она помнила, как дочка отзывалась о Насте, как она после долгого отрицания вдруг начала вспоминать «совместную» жизнь с Егором. Мария приняла и капитана, и Настю в свою семью, впрочем, и Царькова также приняла выбор дочери и прониклась к ним как к родным.

«Ну если и разбилась его жена, и похоронена два года назад, а Машенька так похожа на неё, значит так Господу угодно. Чтобы семья сохранилась в таком виде, словно ничего и не произошло. Егору дать второй шанс, Машеньке, потерявшей себя как личность, обрести полноценную семью, а девочке маму».

— Непонятно, где сейчас ваша дочка, – продолжал вслух рассуждать Егор Грачёв. – Потеряли её в тюрьме.

– Я этому не очень удивляюсь, – задумалась Царькова. – Я вчера, когда её увидела, так вообще стала сомневаться, что сплю. Настолько всё было как наяву. Может, она мне не приснилась, а в самом деле проведала меня сразу, как оказалась на свободе?

Грачёв не знал, что сказать пожилой женщине. О визитах её дочери к ним в общежитие? Об утренней истерике дочери? О своём тяжёлом разговоре с Ней? О несостоявшемся побеге? Всё происходящее было похоже на один большой сон. Сон наяву. Когда то, что ты видишь, не может происходить в реальности, а только во сне. В результате ты начинаешь путаться, не понимая, где и что происходит.

Вот и сейчас, чтобы нащупать уходящую из-под ног почву, нужна была хотя бы одна серьёзная опора. Незыблемый факт, от которого можно отталкиваться в своих рассуждениях. Некое неоспоримое действо. Например, звонок из СИЗО, где Она обнаружилась в одной из камер. Или звонок в дверь, и Она бы прямо сейчас вошла бы в квартиру и объяснила сама, что происходит. Но ничего подобного не происходило, а только всё вокруг погрузилось в густой мистический туман, где нет ответов, а только вопросы и догадки.

* * *

Всю дорогу, пока Власов ехал на встречу к Змойрову, он никак не мог прийти в себя от шока. Вначале лейтенант полагал, что Альберт придумал неправдоподобную историю о визите к нему обвиняемой Грачёвой, решив затеять свою непонятную игру. Ведь на то время она была в тюрьме. Мало того, после его звонка он собственными глазами видел арестованную на следственном действии. Она задавала вопросы, подписывала протокол, а после была отконвоирована обратно в изолятор. Он сопоставил время, и получилось, что Змойров позвонил ему почти за восемь часов до того, как из тюрьмы пришла первая информация о пропаже арестантки.

«Ну не экстрасенс же Змойров, в конце концов? Или он может предвидеть будущие события? Но ведь как-то он считал информацию о том, что его бывшая сотрудница окажется на свободе… Ночевала у него в офисе? Умылась и ушла! Куда ушла?»

Он застал Альберта сильно выпившим. На столе стояла ополовиненная бутылка коньяка и была разложена нехитрая закуска. Змойров, несмотря на алкоголь, выглядел напуганным, словно ждал своего ареста.

– Ну ты чего мне спать не давал? – Власов решил не раскрывать перед своим криминальным партнёром всех карт.

– Почему вы её выпустили из СИЗО? – недовольным пьяным голосом огрызнулся Змойров.

– Кто тебе сказал такую чушь? – удивился Власов.

– Она что, пошла на сделку с правосудием? – продолжал проявлять свои подозрения «чёрный риелтор». – Что она вам обещала? Меня сдать с потрохами?

– Тебе надо пить меньше. – Власов взял бутылку и плеснул себе в чистый бокал немного спиртного. – А травку и вовсе бросай курить.

Он понял состояние Альберта. Страх. Ничем не оправданный. Причиной которому стало то ли его видение, то ли сон. Скорее всего на почве наркомании. Он стал над ним подтрунивать, смеясь над его трусостью в далеко не лестных выражениях.

– Если ты после косяка начинаешь такие глюки ловить и мешать нашему совместному бизнесу, значит, одно из двух. Или наши совместные дела пора прикрывать, или расстаться с тобой. Как ты думаешь, что мы выберем с нотариусом? – Сотрудник полиции решил перейти к конкретному разговору с «риелтором», сделав ему прямой намёк на скорое расставание.

Змойров помрачнел и посмотрел на Власова протрезвевшим взглядом.

– Глюки? Наркота? Что ещё ты придумаешь? – Казалось, что он трезвеет прямо на глазах. – Тебе нужны доказательства? Пожалуйста!

Он открыл лежащий на столе ноутбук и развернул экраном к оперативнику.

– Это видеозапись камеры в моём кабинете. – Он внимательно следил за выражением лица Власова. – Вон она в том углу. Она и нас сейчас снимает. Я повесил её после ареста Лошадкиной. Так, на всякий случай.

«Чёрт, а я с ним сейчас говорил о наших делах! Подставился по полной! Теперь надо эту запись стереть, а то на меня компромат конкретный».

На экране ноутбука был пустой кабинет. Таймер показывал полночь прошлого дня.

– Вот сейчас, смотри, – отхлебнул глоток конька Альберт, он опять был сильно пьян.

В кабинете включился свет, и Власов увидел арестованную. Она была одета точно в такую же одежду, что и двенадцатью часами позже в кабинете у следователя, где её позже видел оперативник. Она достала из шкафа подушку и плед, а вскоре выключила освещение и легла на кожаный диван.

– Я тут смонтировал немного, чтобы шесть часов в темноту экрана не смотреть, – предупредил Змойров, с удовлетворением наблюдающий за круглыми от удивления глазами оперативника.

На экране резко скакнула картинка, заполнив кабинет утренним светом. В углу картинки была отчётливо видна фигура человека, накрытого пледом. Вот он стал ворочаться, поворачиваясь лицом к камере. Да это Она! Власов оглянулся на довольное лицо Альберта, который, словно в театре, получал огромное удовольствие от неординарного зрелища. Раздался звук открывающейся двери.

– А это я пришёл, – самодовольно ухмыльнулся «риелтор».

Власов, не отрываясь, смотрел на экран, ловя себя на мысли, что уже почти верит в происходящее и пытается найти этому разумное объяснение. Звук камеры был слабоват, но оперативник разобрался в небольшом диалоге участников видеозаписи. Обвиняемая пошла умываться, потом Змойров выскочил за ней следом, через какое-то время вернулся и сел за стол. Чуть погодя он уже звонил ему и докладывал о произошедшем с ним в офисе.

– Ну вот и всё. – Альберт закрыл экран ноутбука. – Теперь, может быть, ты скажешь, почему эту девку отпустили?

«Стоп! Ничего не говори! А то у него крышу сорвёт окончательно. Как бы он делов не натворил. А потом, что я могу ему сказать? Если сам ничего понять не могу. Может, в тюрьме отпускают за деньги на выходные? Я про такое знаю, сам, помнится, нужным людям устраивал. А эта мошенница вовремя не вернулась, вот они и придумали игру в «потеряшки», а сами ждут, когда она добровольно объявится».

— Ты дай мне эту запись, – попросил лейтенант полиции.

– И не думаю, – неожиданно отказал ему его подельник, – дать тебе в руку компромат против себя. Я же заявлял, что она у нас не работает. Хочешь меня на нары упечь?

Нелицеприятный разговор был прерван звонком начальника отделения, что сильно напрягло Власова. Он подумал, что, может быть, и за ним, как и за Грачёвым, была установлена слежка и служба собственной безопасности проследила, как он зашёл в офис «Ангела». Но испуг был напрасным. Козлов срочно вызывал его в отделение, пояснив, что в деле наметился серьёзный поворот.

Через полчаса, когда Власов вошёл в кабинет начальника, там уже были сотрудники собственной безопасности и следователь. Уданович настаивал на немедленном аресте Грачёва, а следователь ему возражал, говоря, что сейчас намного важнее найти главную подозреваемую и что без её показаний бывшему капитану полиции обвинения в соучастии не предъявить. Власов вертел головой, пытаясь понять, что происходит и что послужило такой резкой смене приоритетов.

– Пришёл ответ из регистрационной палаты, – видя его недоумение, прояснил ситуацию подполковник Козлов. – Теперь мы знаем, на кого обвиняемая оформила квартиру! Квартира оформлена в дарственную Грачёвой Анастасии Егоровне!

– Дочери капитана Грачёва! – подскочил на месте Власов. – Ну так это разве не доказывает, что он с преступницей был в сговоре! Корыстный мотив налицо. Я тоже считаю, его нужно срочно брать под стражу.

– Договор оформлен от имени Светланы Грачёвой, – покачал головой Александр Сергеевич, не соглашаясь с молодым оперативником. – Отец не участвовал в подписании договора от имени дочери. Он может заявить, что просто не знал об этой сделке.

– Надо не забывать о обнаруженном в столе Грачёва телефоне, через который шла координация преступных действий, – подал голос майор Уданович. – Надо оценивать всё в совокупности.

– Я предлагаю провести обыск в квартире у Грачёва, – подал голос начальник отделения. – Мы давно планировали обыск, а сейчас нам эту санкцию суд даст не глядя.

– Согласен, – поддержал его следователь, – а уж по результату примем окончательное решение.

…Звонок дочери застал Грачёва вечером на скамейке парка, где он успел потерять счёт времени, погрузившись с головой в осмысление происходящего. Бесконечные потоки мыслей поначалу протекали в его голове бурным потоком, каждый раз разбиваясь об непроходимые «пороги» человеческой логики. Однако постепенно, под «аккомпанемент» разливного пива и воблы течение мыслей стало более размеренным и спокойным. Грачёв снова и снова подтверждал для себя приоритет в этом бурном потоке обстоятельств – он не может теперь представить себе дальнейшую жизнь без этой женщины Кто бы она ни была. И тут… Он не успел понять, что хочет сказать ему дочь, как у неё из рук вырвали трубку и чей-то знакомый мужской голос попросил его срочно приехать домой, где сейчас будет производиться обыск.

«Власов. Это его голос. Сука, уже в дом ко мне проник, – узнал говорившего Егор. – Обыск решили у меня проводить. Придурки. Потеряли Её и теперь решили на мне отыграться».

— Эй, урод, отдай дочери телефон, а не то я сейчас приеду и дам тебе в «бубен»! – гаркнул на своего бывшего коллегу Грачёв.

На том конце возникла пауза, но потом в трубке снова раздался голос Насти.

– Скоро буду, дочь, не волнуйся, – поддержал свою малышку отец, допил остатки пива и осоловевшей походкой двинулся к машине. У входа в общежитие он увидел полицейский уазик и «форд» начальника отделения.

«Охоту на меня объявили! Однако настоящих охотников среди них нет! Они даже пойманную жертву не могут удержать! Упускают! Я был охотником, а эти слетелись, словно падальщики! Однако я им не разлагающийся труп. Хрен они получат, а не “Шарапова”!»

Подбадривая себя, он поднялся на этаж, где увидел перед дверью в свою комнату сотрудников полиции и понятых. Старшим был Сергей Власов. Грачёв направился к нему, протягивая руку для рукопожатия.

– Привет, Серёга! – напустил на своё лицо маску добродушия бывший оперативник, на самом деле собирая все силы, чтобы размолоть в труху кисть ненавистного ему коллеги.

Власов догадался, что его ожидает инквизиторский сюрприз, поэтому, проигнорировав протянутую руку, принял официальный вид.

– Господин Грачёв, вот, ознакомьтесь с судебной санкцией на проведение обыска по месту вашего проживания, – он протянул бумагу.

– Да ищите, – Егор равнодушно махнул рукой, – там всё равно ничего интересного для вас нет.

Начался обыск. Понятыми были приглашены две соседки, в том числе Варвара, которая теперь была вполне довольна, что не связалась с «оборотнем в погонах». Обыск проходил быстро и достаточно корректно. Вещи не разбрасывались, видимо, из уважения к былым заслугам капитана полиции. Анастасия вертела головой, следя за непонятными действиями полицейских, которых она всегда считала папиными друзьями, а потом смотрела на отца, словно ожидая от него пояснений.

– Посмотрите ещё в письменном столе у девочки, – видя, что в стенке ничего не обнаружили, распорядился Власов.

– Да чего там у неё смотреть, у ребёнка? – попытался возразить один из полицейских, но, увидев выражение лица старшего, осёкся и, пожав плечами, словно прося прощения у хозяев, полез в стол.

Перебрав детские рисунки, тетрадки и фломастеры, он открыл нижний ящик стола, в котором сверху, над стопкой детских журналов, обнаружил синюю прозрачную папочку. В ней оказались какие-то бумаги и флешка. Власов словно только этого и ждал. Он тут же обратил внимание понятых на находку, где оказалась ксерокопия договора дарения квартиры Царьковой.

– Что находится в флеш-карте? – обратился он к Егору, который уже почувствовал неладное.

«Этой папки у нас в доме никогда не было. Такие синие плёночные папки закупали для делопроизводства в нашем отделении. Хотят подставить?! Договор дарения на имя моей дочери. Дескать, я не мог не знать о том, что квартира Царьковой подарена Насте. Интересно, что там на флешке?»

Не получив от Грачёва ответа, Власов включил свой нетбук и продемонстрировал понятым содержание одного-единственного файла. В нём находился тот же самый договор дарения, составленный незадолго до его подписания. Все характеристики файла: его объём, формат и дату составления – оперативник тщательно зафиксировал в протоколе обыска и на этом объявил о завершении следственного действия.

– Увидимся на предъявлении обвинения, – выходя, кинул Егору бывший коллега.

– Папа, это не моя плёночка. – Как только полиция ушла, к Грачёву подошла его дочь. – Этот пакетик для бумаг дядя Серёжа принёс. Когда мы тебя ждали, я заметила, что у него из внутреннего кармана пальто торчал её синий краешек. А потом он попросил показать мои рисунки и сидел рядом с моим письменным столом. А я открыла нижний ящик, где у меня были мои любимые рисунки.

– Ты у меня молодец, – обнял дочку Грачёв. – С твоей наблюдательностью тебе можно у нас в полиции работать.

– Не хочу, – надулась девочка.

– Почему?

– Там плохие люди работают, – привёл свой аргумент ребёнок.

– С чего ты решила, что там работают плохие люди? – удивился такому заявлению своей малышки бывший полицейский.

– Потому что тебя выгнали, – безапелляционно подытожила Настя.

Егор погладил дочку, мыслями возвращаясь к произошедшей во время обыска фальсификации доказательств.

«Чего они хотели достичь, подбросив папку? Получить доказательство моей причастности к оформлению квартиры на дочь? Да, безусловно. Теперь они смогут предъявить мне не только то, что я знал об оформлении Светланой, точнее Марией, ну… одним словом, Ею квартиры олимпийской чемпионки на свою дочь, но и то, что я сам подготовил и передал Ей этот проклятый договор. Таким образом, у них получилось связать меня с главной подозреваемой, доказать моё соучастие и корыстную цель. Ведь квартира отошла к моей дочери, а до восемнадцати лет я её законный опекун. И что теперь? Ждать ареста? Надо искать Её! Но где? Она теперь как фантом, не знаешь, где может появиться в следующую минуту».

* * *

После того как Нужняк-младший понял, что Ваня-Соска его попросту кинул, взяв денег под ничего не значащие для себя обещания, на него навалилась депрессия. Дело было не в деньгах. Ведь это был не просто развод на деньги. Это был крах надежды Андрея на то, что его мечта когда-нибудь осуществится и они с Марией будут вместе. Он был как никогда близок к этой недосягаемой для себя «звезде». Так близко, что уже можно было дотронуться до неё рукой и рассчитывать, что эта холодная «планета» проявит скрытые до сих пор для него свои лучшие качества. И на тебе!..

Всю ночь он не спал, ворочался, вставал и шёл на кухню курить одну за другой бессчётное количество сигарет. За окном начало светать. Открыв вторую пачку, он выглянул во двор и увидел на скамейке перед подъездом Царьковой человеческую фигуру, кутающуюся в тёплую зимнюю одежду, которая, по всей видимости, все равно не спасала припозднившуюся гулёну от пронизывающего утреннего холода.

«Кто это так загулял – мужик или женщина?» – стал присматриваться Нужняк, но видно было плохо.

Он сходил в комнату и достал из своего угла старый бинокль, который давным-давно привёз домой при демобилизации из армии. Навёл на сидящего человека, подкрутил резкость. Женщина. Она сидела к нему спиной и почти не шевелилась, изредка поправляя низ пальто, подтыкая его, чтобы было не так холодно. Что-то было в этом жесте. Смесь наивного и бесполезного.

«Почему она сидит на холоде и не идёт домой? Она же может застудить всё на свете. Не хочет разбудить домашних своим приходом? Наверное, у неё нет ключа».

Он вернулся в комнату, откуда доносился сильный храп матери. Перевернул её на бок. Женщина что-то забормотала и затихла. Мужчина лёг в тёплую постель и подоткнул под себя одеяло, как привык всегда засыпать. Но теперь он вспомнил этот бесполезный жест женщины с улицы, и сна как не бывало. Ему стало неуютно в этой тёплой постели, когда совсем рядом мёрзнет человек.

«А может, пригласить её к себе на чашку чая? Пусть согреется… Хотя если мать проснётся, будет орать как полоумная. Однако она под утро крепко спит, может, и пронесёт».

Появившаяся мысль о мерзнущем на улице человеке уже не давала покоя его совести. Андрей по-быстрому оделся и спустился на улицу. Женщина оставалась сидеть на том же месте, и по мере того как он к ней подходил, он чувствовал поднимающееся внутри него непонятное волнение. Вскоре всё стало ясно. В трёх шагах от незнакомки мужчина почувствовал стук своего сердца и, ещё не видя её лица, уже знал наверняка, что это его Лошадкина!

– Мария? – позвал он женщину, которая словно вышла из анабиоза и медленно повернулась к нему лицом. – Ты как здесь?! Зачем?!

– Не кричи, пожалуйста, – попросила она, испуганно реагируя на его невольный выкрик.

– Хорошо-хорошо, – понизил голос до шёпота мужчина. – Ну ты же замерзаешь. Пойдем быстрее к тебе домой.

– У меня нет ключа, а маму я будить не буду, – замёрзшими от холода губами произнесла Лошадкина. – Дождусь часов восьми…

– К тому времени ты в сосульку превратишься и отморозишь себе чего по-женски, – возразил Андрей. – А тебе еще детей рожать…

Он чуть было не сказал «со мной», но вовремя нажал на тормоз речевого аппарата.

– Мне рожать? – засмеялась Мария переливчатым смехом.

– Я не знал, что ты так красиво смеёшься. – Нужняк, впервые услышав смех возлюбленной, растянул рот в улыбке. – Как будто хрустальные колокольчики прозвенели.

– А ты думал, что мой смех должен соответствовать моей фамилии – Лошадкина? – ещё сильнее залилась хохотом Мария.

Отсмеявшись, она благодарно посмотрела на влюблённого в неё молодого мужчину.

– Спасибо, Андрей, что ты подошёл ко мне. Я от смеха даже согрелась. Теперь уже досижу. Немного осталось. А ты ступай домой.

– Я тебя не брошу здесь! – наотрез отказался Нужняк. – Пойдём ко мне, попьём чая. Мать еще часа два спать будет.

– Представляю её реакцию, если она проснётся, – опять засмеялась Лошадкина. – Подумает, что я и к её квартире подбираюсь. Ещё инфаркт маму твою хватит. Нет уж.

– Маша, а тебя выпустили из тюрьмы? – набрался смелости и задал самый важный вопрос Нужняк.

Женщина внимательно посмотрела на мужчину, но никак не ответила. Только лёгкая тень досады легла на её ещё не так давно смеющееся лицо.

– Ты бросил пить? – вместо ответа последовал неожиданный вопрос с её стороны. Она явно хотела избежать продолжения этой нежелательной для неё темы.

– Да, с того момента больше ни-ни, – перекрестился Андрей, словно призывая в свидетели высшие силы.

– Я очень рада, – снова улыбнулась женщина. – Значит, наша встреча была не напрасной.

«Когда, если не сейчас? Кажется, она сейчас в хорошем расположении. Такого случая может больше не представиться. Не ответила мне, почему она на свободе. Может, она каким-то образом убежала? И нуждается в моей помощи? Итак, раз, два, три…»

— Я тебя люблю, – огорошил её своим очередным признанием совсем не к месту Андрей. – Будь моей женой.

– Андрей, я никогда не буду твой женой, – как можно мягче произнесла женщина.

– Да, понятно, – готовый услышать именно это, закивал Нужняк. – Есть же Грачёв, он ведь твой муж.

– Дело не в Егоре, – покачала головой Мария. – Я не могу быть ничьей женой. Ни женой, ни матерью. Никем. Я могу быть только дочерью своей мамы.

– Зинаиды Фёдоровны? – уточнил Андрей, словно у человека может быть много матерей.

Вышло глупо, но Мария не обратила на это внимание. Она просто кивнула.

– Андрей!!! – раздался истошный вопль проснувшейся Митрофановны, которая высунула голову в форточку и теперь видела, как сын беседует с какой-то незнакомой женщиной. – А ну быстро домой, а то я сейчас спущусь и этой бабе все космы повыдёргиваю.

– Я сейчас пойду заткну её и сразу вернусь, ты только никуда не уходи, – попросил Марию Андрей. – А то она всех ментов на ноги поднимет.

– Не надо, не ругайся с мамой, – попросила его Лошадкина. – Ведь она так тебя любит. Пусть грубо, как медведица. Так, что может задушить тебя своей любовью, но она настоящая мать, которая никогда бы от тебя не отказалась и не бросила бы тебя, несмотря ни на что на свете. У неё только одно желание – чтобы ты не пил и чтобы родил ей внуков. Первое уже ты сделал, а со вторым у тебя тоже не задержится. Но только не со мной.

– Ну ты посмотри, с утра убежал водку жрать с какой-то шалавой! Подлец! Ну сейчас вы получите! – опять разнесся по спящему двору крик Митрофановны, а потом стук захлопнувшейся форточки.

– Не уходи, я сейчас, – попросил Марию Андрей и рванул, чтобы успеть на перехват своей матери. И вовремя, так как она уже выходила из подъезда, держа в руках деревянную толкушку для варёной картошки.

– С кем ты там с утра пораньше гоношишься? – Митрофановна попыталась обойти сына, чтобы прорваться к его «собутыльнице», но сын схватил её за руки, отчаянно дыша ей в лицо.

– Ну видишь, не пил я, – приводил он неоспоримое доказательство.

– Запаха и впрямь нет, – охолонулась немного мать, приходя в себя. – А чего ты тогда из дома в такую рань утёк? И с кем ты в такое время лясы точишь?

Она заглянула сыну за плечо, но скамейка уже была пуста. Андрей, даже не оборачиваясь, понял по разочарованному взгляду матери, что Мария ушла.

– Кто там был, что за баба? – продолжала допытываться его мать.

– А ну тебя, – огорчённо махнул рукой Андрейка.

Оглянувшись на пустую скамейку, он пошёл обратно в свой подъезд. Мужчина был расстроен, понимая, что такого доверительного разговора с Лошадкиной у него уже никогда не будет. Андрей пошёл домой, а Митрофановна, ведомая любопытством, быстро обежала вокруг дома, надеясь догнать неизвестную собеседницу своего сына, но так никого и не встретила. Она поспешила вслед за сыном, желая продолжить своё дознание, но Андрейка заперся в ванной, и никакие увещевания не заставили его открыть матери дверь. Митрофановна решила оставить его в покое. Она легла обратно в постель, но не для того, чтобы опять спать. Хотелось просто подумать.

«Уж и не знаю теперь, когда было спокойнее? Когда Андрейка пил, или сейчас, когда завязал? Когда пил, тогда по крайней мере всё было понятно. Можно было предвидеть всё, что произойдет с моим сыном в течение дня. А теперь?! Он стал странный. Словно чужой. Не пьёт! Но мне все равно постоянно за него тревожно. Какой фортель он выкинет в следующий раз? Непонятно. Уж лучше бы пил понемногу, как многие, а то от этой трезвости как бы с ума не сошёл!»

Андрейка в это время тоже лежал в ванной, куда перенёс свою постель, и закрылся от матери на шпингалет.

«Странно как. Вроде как понимаю, что никогда не буду с Машкой, на душе погано, и выпить хочется, а внутренний голос требует, чтобы я эту блажь из головы выкинул. Напоминает мне про то, что скоро собираться на работу. Что нужно ещё сдать товарную накладную, которая осталась после вчерашней разгрузки неоприходованной. Надо сразу, как приду на работу, отнести её к девчонкам-логистам. Там Оксанка всё надо мной прикалывается. Всё шуточки отпускает. То я молчун, то рассеян. Расписался не там. А я всё сносил. Баста! Надо эту засранку на место поставить! А то реально обнаглела девка. Некому проучить! Ей, конечно, далеко до Лошадкиной. Но характер ещё тот. Как у норовистой кобылки…»

…Подполковник Козлов возвращался из главка, куда его вызывали на заслушивание по «делу Грачёвых». Так окрестило начальство дело о квартирных мошенничествах, в котором фигурировали их бывший сотрудник и женщина, выдававшая себя за его жену. Самым непостижимым во всей этой истории была пропажа обвиняемой внутри самой тюрьмы. На совещании был заместитель начальника следственного изолятора по оперативной работе, который только разводил руками, жалуясь на чертовщину. Человек словно испарился. В то же время, по оперативной информации, её видели за пределами СИЗО, что говорило о совершённом ею побеге. Спецвидеотехника, которую повесили у общежития Грачёва и у дома Царьковой, круглосуточно записывала всех входящих и выходящих из зданий людей, но до сей поры это не давало никаких результатов.

И вот уже в машине Алексею Ивановичу позвонила сотрудница, которая по приходе на работу просматривала суточную запись видео, и ошарашила его тем, что в пять часов утра одна из камер зафиксировала появление в кадре беглянки. Начальник скомандовал водителю лететь пулей и теперь нетерпеливо ёрзал на заднем сиденье машины в предвкушении ценной информации. Подполковник торопился собственными глазами убедиться в первом успехе полиции в этой туманной истории с пропажей человека. Получить ниточку, за которую можно было бы потянуть, чтобы изловить хитрую преступницу.

Он вбежал в кабинет, где на его компьютере уже была выведена и стояла на паузе видеозапись подъезда в квартиру обманутой олимпийской чемпионки. Козлов нажал на пуск, ругаясь на недостаточную степень освещения пятачка перед входом. Но вскоре, когда в кадре появилась женская фигура в зимнем пальто, он забыл обо всём. Это была она! Та самая квартирная мошенница, которая умудрилась ввести в заблуждение олимпийскую чемпионку, прикинувшись перед старой одинокой женщиной оставленной в роддоме дочерью. Та, которая затуманила мозги его лучшему оперативнику и, пользуясь внешним сходством, внушила ему, что является его женой, которая не погибла в автокатастрофе. Та, которая умыкнула квартиру и, временно воспользовавшись паспортом мёртвого человека, перевела квартиру на «свою» дочь.

«Под ней уже тогда горела земля под ногами. На неё поступило заявление, но она не сдалась. Всё равно довела своё дело до логического преступного замысла. Ничего не боялась. Откуда у неё такая уверенность?»

Подполковник внимательно смотрел на монитор компьютера, где беглянка присела на скамейку, подоткнула края пальто, чтобы ветер не задувал в «чувствительное место», и стала чего-то ждать. Это он понял, поскольку она предварительно посмотрела на часы.

«А зачем она припёрлась к обманутой пенсионерке? Чего ей от неё ещё надо, ведь она уже всё получила».

Козлов прокрутил немного вперёд, пока не появился незнакомый мужчина. Они стали о чём-то разговаривать.

«Наверное, у неё здесь была назначена встреча со своим подельником. Ну и времечко они выбрали. И он как-то странно одет, словно выскочил с мусорным ведром. Значит, он живёт где-то рядом. Надо увеличить его лицо и подать в том районе в розыск».

На мониторе возникла суета. Мужчина стал оглядываться за спину, а потом резко выбежал из поля зрения камеры. Следом за этим и преступница встала и торопливо покинула место видеофиксации, войдя в подъезд дома. Козлов вызвал специалиста и приказал сделать фотографию мужчины с монитора. Затем он вызвал своего зама и распорядился начать розыск этого неизвестного. Не прошло и десяти минут, как к начальнику постучался с докладом старший участковый.

– Давай, Степаныч, проходи, – пригласил его Алексей Иванович.

– Я, товарищ подполковник, по поводу фотографии, – пояснил цель своего прихода подчинённый. – Нам только что на инструктаже выдали эти видеораспечатки. Так я сразу узнал этого хлопца.

– Да неужто?! – обрадовался Козлов. – Кто таков?

– Это Нужняк, сын Дарьи Митрофановны Нужняк, – с готовностью стал пояснять Степаныч. – Той самой, которая принесла нам заявление о том, что у Царьковой хотят квартиру умыкнуть.

– То есть это она первая обвинила Светлану Грачёву в мошенничестве, – стал лихорадочно искать логическую связь между всеми этими деталями дела подполковник.

– Так вроде не Грачёва же она, – напомнил о заключении экспертизы участковый.

– Ну да, – раздражённо кивнул начальник. – Только как-то надо её называть. Ведь своё настоящее имя она скрывает. Пусть уж будет условно так прозываться. Не Лошадкиной Марией её же называть. Это вообще не имя, это её легенда, под которой она вошла в квартиру к Царьковой.

– Хорошо, а что, Нужняка этого к вам доставить? – вернулся к личности разыскиваемого мужчины участковый.

– Нет, не надо его пугать. Я выставлю за ним наружное наблюдение! – решительно стукнул по столу Козлов. – Пусть он нас на неё выведет, и мы эту птичку наконец посадим обратно в клетку, туда, где ей положено находиться.

* * *

Пожилая женщина поймала себя на том, что вновь погружается в рассматривание рисунков обоев, как это было в период её тяжелой болезни. Она была снова предоставлена сама себе. Состояние здоровья с исчезновением дочери ухудшилось, практически вернувшись на прежний беспомощный уровень. Опять она стала пользоваться ходунками, когда нужно было идти на кухню или в туалет. Часы с механическим заводом встали, и Зинаида Фёдоровна никак не могла определить, который час. Для этого нужно было их завести, а значит, опять вставать. На дворе было пасмурно. Могло быть и утро, и день, и начало вечера. Ждать Митрофановну и надеяться на её помощь больше не приходилось. Она могла прийти по собственной воле, а могла не приходить несколько дней кряду. На стоящем рядом с кроватью стуле зазвонил телефон.

«Кто-то звонит по ошибке».

— Аллё!

Звонивший человек приятным мужским голосом осведомился у пенсионерки, когда она будет готова к переезду в дом-интернат для престарелых. Он представился его директором и сказал, что ему месяц назад звонили из отдела опеки и пытались забронировать для неё место в его «элитарном» заведении.

– Вам повезло, не позже как вчера у нас умерла одна наша подопечная, и у нас освободилось одно место. – Голос на том конце провода искренне радовался за гордость советского спорта. – Вы у нас займёте подобающее место. У нас преимущественно ветераны спорта и сцены. Публика самая уважаемая.

– А почему вы мне звоните? – опешила женщина. – С чего вы решили, что я поеду к вам в интернат?

– Ну как же, вы же остались без квартиры, – так же по-доброму увещевал собеседник. – Мы же не можем допустить, чтобы олимпийская чемпионка осталась на улице.

– Я так не могу принять решение. – Царьковой стало страшно оттого, что ей придётся покинуть эти стены. – Мне надо посоветоваться с дочерью.

– Так я с вашей дочерью уже этот вопрос обсудил, – оглушили Царькову слова директора. – Уж кто-кто, а Мария прекрасно знает условия содержания здесь престарелых людей. Ведь она в этом доме престарелых сама работала.

– Маша у вас работала? – переспросила мать. – А когда она с вами о моем устройстве разговаривала?

– Почему работала, она и сейчас работает, – преподнёс ещё один сюрприз мужчина. – Она просто сейчас в отпуске за свой счёт. Разве вы об этом не знаете?

– Нет, не знала. – Такой бурный поток информации полностью «сбил с ног» бывшую спортсменку, и Зинаида Фёдоровна замолчала, не в состоянии переварить услышанное от собеседника.

Мужчина оставил ей свой телефон и сказал, что будет ждать её звонка.

– И запомните, у нас очередь на десять лет, – с некоторой обидой напомнил он ей напоследок. – Мы к вам подошли по-особенному, исключительно благодаря вашим прежним заслугам и тому, что у нас работает ваша дочь.

Телефон загудел короткими гудками, но Зинаида Фёдоровна всё держала его у уха, не понимая, был ли этот разговор или ей только почудился. Потом взгляд наткнулся на записанный телефон директора, и она пришла в себя.

«Маша работает в доме престарелых? Но почему она мне об этом не сказала? Она меня туда устраивала, за моей спиной? Но почему она не спросила меня, хочу ли я туда? Я дала ей права на свою квартиру. Так не выгонит же меня моя родная дочь? Что за бред?»

Раздался дверной звонок, который прервал её тягостные рассуждения. Царькова с трудом поднялась с кровати и, вцепившись в ходунки, стала шаг за шагом продвигаться в направлении входной двери. На пороге оказался Егор. Царькова обрадовалась Грачёву, поскольку рассчитывала с его помощью разобраться в происходящем. Она тут же, как на духу, пересказала бывшему полицейскому состоявшийся разговор с директором дома престарелых.

Бывший оперативник первым делом переписал телефон. Потом успокоил пожилую женщину тем, что никто её отсюда не выселит и что ей нечего беспокоиться.

«Надо ехать в дом-интернат. Там я смогу найти недостающее звено и узнать, кто на самом деле эта женщина. Её подлинное имя и историю. Почему она устраивала сюда свою, как она называет, мать. Что-то тут нечисто. Похоже на стандартную схему отъёма недвижимости. Только один нюанс! Почему оформила на Настю? Неужели только потому, что был подходящий паспорт? Бабка сильно переживает. Как бы её кондрашка не хватила. Может, сказать ей, что квартира оформлена на мою дочь? Нет. Она только испугается и будет подозревать меня в злом умысле. Позже…»

…Грачёв выехал под утро. Пять часов дороги, и вот он въехал в Таранск – небольшой посёлок городского типа, сохранивший все атрибуты своего промежуточного статуса. Дворец культуры, унылый бетонный забор заводских территорий, поликлиника, большая трёхэтажная кирпичная школа. И конечно, памятник вождю мирового пролетариата на центральной вокзальной площади. Ленин, указывающий своей рукой в светлое будущее, которое, как оказалось, совпадало с местоположением дома-интерната для ветеранов труда. На вопрос, где дом престарелых, один из местных таксистов кивнул в сторону памятника:

– Вон, езжай, куда Ильич тычет. Не проедешь мимо!

Следуя в направлении «светлого коммунизма», Егор через три минуты оказался у проходной таранского дома-интерната для ветеранов труда. Охранник по возрасту и сам больше походил на местных обитателей, и только форменная куртка чоповца говорила, что он на службе. Сунув в нос пожилому сторожу свое полицейское удостоверение, он в его сопровождении направился в кабинет директора дома престарелых.

– Сергей Иванович Шумилин, – представился хозяин дома-интерната. – Чем обязан приезду в такую глушь по нашу душу?

– Скажите, какой у вас номер мобильного телефона? – сразу приступил к делу бывший оперативник.

Шумилин удивлённо пожал плечами, называя номер своего мобильного.

– Вы за этим сюда приехали? – попытался пошутить Сергей Иванович.

«Номер не совпадает с тем, который записала Зинаида Фёдоровна. Звонивший оставил другой».

– А ещё есть другой номер? – уточнил бывший полицейский.

– Нет, я всегда пользуюсь одним, – пояснил Шумилин, начиная понимать, что, видимо, за этим вопросом на самом деле стоят важные обстоятельства.

– А вот этот номер вам о чём-то говорит? – Грачёв протянул Шумилину листок с номером телефона.

– Это мой старый телефонный номер, – неожиданно признался Сергей Иванович, – я потерял свой мобильный вместе с сим-картой где-то полгода назад.

– А его сейчас используют преступники, – стал надавливать на директора бывший капитан полиции. – Представляются вашим именем. Приглашают приехать на освободившееся место. Кто у вас из постояльцев недавно умер?

– Я не готов больше говорить с вами на такие официальные темы, – напрягся Шумилин, по лицу которого было видно, что он понял, кто его подставлял.

– Значит, вы не хотите называть человека, который просил у вас место для пожилой женщины, олимпийской чемпионки по конному спорту, – продолжил задавать неудобные вопросы Грачёв, по реакции собеседника видя, что попал в точку и этот руководитель связан с квартирными аферистами.

Сергей Иванович кивнул, подтверждая своё нежелание говорить на острые темы.

– Если у вас больше нет вопросов, то я бы попросил вас оставить нашу территорию, – попытался выпроводить непрошеного визитёра хозяин современной российской богадельни.

– Есть у меня ещё к вам целый ряд вопросов, – разочаровал его настырный полицейский. – К примеру, меня интересуют сотрудники вашего дома-интерната. И я бы хотел увидеть одну из ваших сотрудниц.

– Кого? – напрягся недовольный Сергей Иванович, понимая, что этот человек лёгких вопросов не задаёт.

– Лошадкину Марию, – глядя прямо в глаза, потребовал Грачёв. – У меня есть сведения, что она продолжает у вас работать.

– Нет-нет, – испуганно затряс головой Шумилин. – Она у нас уже не работает.

«Удача. Он хотя бы подтвердил, что она здесь работала. Так, давай дальше раскручивай…»

— Расскажите мне о ней, как она появилась у вас в интернате, какие документы предъявляла при трудоустройстве? – перешёл к самым интересным для себя вопросам Грачёв.

Шумилин грустно усмехнулся, не торопясь отвечать, словно обдумывал, говорить или нет, а если говорить, то в каком объёме. Вскоре он решил, что лучше ему не ссориться с капитаном полиции и удовлетворить его хотя бы в малом, рассказав ему то, что, по мнению директора интерната, не будет для него иметь серьёзных последствий.

– Раньше, пять лет назад, когда я только сюда был назначен, в нашем доме-интернате была «сборная солянка», – начал издалека руководитель. – Было несколько судимых стариков-рецидивистов и несколько «потеряшек». Со временем я убрал этот криминальный элемент, чтобы создать тут приличный приют для стариков.

– Вы сказали «потеряшки»? – выделил из сказанного знакомое слово бывший оперативник.

– Ну да, люди, которые появляются из неоткуда, без документов, с полной потерей памяти, – пояснил Шумилин. – Так вот, Лошадкина Мария – эта последняя наша «потеряшка». Она появилась два года назад. Её привезла наша милиция. У неё не было документов, и она ничего не помнила.

– Два года назад? – ухватился за роковое число Егор. – И ничего не помнила?

– Кроме имени и фамилии, – поправился Шумилин, – Лошадкина Мария. Хотя такое редко бывает, чтобы потерявшие память тем не менее помнили такое. На моей памяти это первый случай.

– И что дальше? – направил его на продолжение рассказа Грачёв.

– Дальше она стала нашей жиличкой и начала помогать старикам, как наши санитарки. Отрабатывать, значит, свой хлеб.

– Без зарплаты? – уточнил Егор.

– Ещё чего? – удивился Сергей Иванович – У нас знаете какое паршивое финансирование из регионального бюджета. Денег всегда не хватает. Даже я по три месяца зарплаты не получал.

– Ну, вас же благотворители не забывают, всегда выручат финансово, – решил пойти ва-банк бывший опер, – тот же «Ангел» с его руководителем Змойровым вас навещал в трудную минуту.

– Вы знаете Альберта? – Растерянность промелькнула на лице Шумилина, но он снова взял себя в руки. – Ах, ну да, вы же оттуда только что приехали. Тогда он, наверное, вам уже на многое ответил.

«Хитрый дядечка. Прощупывает, что я уже знаю. Блефовать, что ли? Поставить его в неловкое положение?»

— Я знаю практически всё, – приступил к своему обычному профессиональному диалогу Егор. – И то, что он отнимает квартиры у стариков, и то, что сплавляет их в дома престарелых, подобных вашему, а их директорам выплачивает стабильную зарплату. Он выкупил у вас Марию, чтобы она помогала ему в его преступных делах.

– Что значит выкупил? – возмутился Шумилин – Я никого не продавал. Она же не рабыня, в конце концов…

– Да, но у неё не было документов, и она числилась у вас, – перебил его Грачёв. – Поэтому без вашего согласия она бы не покинула порог вверенного вам заведения. Может, она до сих пор числится у вас?

– Да, – еле слышно признался хозяин дома престарелых. – За ней остаётся закреплено одно койко-место.

– Это Змойров попросил вас предоставить ему одно место для Царьковой? – Почувствовав, что «клиент поплыл», Грачёв неожиданно перескочил на другую тему, о которой Шумилин несколько минут назад говорить отказался.

– Вы всё и без меня знаете, – хмуро бросил Шумилин. – Только прошу вас учесть, что я никакими криминальными делами не занимаюсь. Мария сама захотела уехать из интерната и поработать патронажной сестрой в «Ангеле». У меня даже есть её расписка.

Шумилин залез в ящик письменного стола и достал оттуда картонную папку на тесёмках. Развязав допотопные завязки, он извлёк заявление и передал бумагу Грачёву.

«Прошу отпустить меня из вверенного вам учреждения сроком на один календарный год для того, чтобы я могла найти свою мать, которая отказалась от меня в роддоме г. Великие Луки».

– Вы сказали, что она ничего, кроме имени, не помнила, – недоверчиво покачал головой Егор. – А здесь она уже знает про родильный дом. Это как?

– У нас был штатный психолог, – спокойно прояснил ситуацию Шумилин. – Он долго занимался с Марией. В том числе неоднократно погружая её в гипнотическое состояние. Вот в одном из них она и описала родильный дом города Великих Лук. Вам бы туда съездить.

– Нет, – усмехнулся Грачёв. – Вы мне лучше психолога позовите.

– К сожалению, у нас эту штатную единицу сократили, – грустно поведал руководитель социального заведения.

– Пишите адрес, – протянул ему листок с номером телефона бывший оперативник, полагающий, что у психолога он может узнать куда больше полезной информации. Уже уходя из кабинета, он повернулся к довольному его уходом Шумилину: – Если Мария у вас появится, дайте мне знать.

Психолога он нашел на заднем дворе его частного дома. Пожилой седой мужчина выглядел таким старым, что было непонятно, как он мог ещё совсем недавно работать. Он стоял у клетки с кроликами, кормил их сеном, а заодно проводил с ними беседу, сильно напоминающую психоаналитический сеанс с пациентом. «Вон как соскучился по работе дедуля».

Грачёв поздоровался с Тимофеем Игнатьевичем Бородулиным, представился и пояснил цель своего визита. Они прошли в дом, где «дед Тимофей», как окрестил его Егор, не спеша поставил чайник, принёс на стол розетки для варенья и выставил банку варенья из крыжовника.

– Чаепитие располагает к доверительному общению, – он пристально посмотрел своими глазами-буравчиками на своего гостя, – вы согласны?

– Ещё как, – согласился Егор. – У меня был знакомый опер, так он всегда, как задержит наркомана, так давай с ним чаи гонять. Всё хотел добиться доверительной беседы.

– И как? – заинтересовался пытливый ум психолога. – Получалось?

– Доверия не скажу чтобы добивался, но зато, когда задержанного возили на наркотическое освидетельствование, его полный мочевой пузырь всегда давал необходимое для этого количество материала.

Бородулин вежливо хихикнул, оценив юмор гостя. Когда чай был разлит по кружкам, а светло-коричневое варенье наполнило розетки, «дед Тимофей» поинтересовался у Егора, почему его интересует его недавняя пациентка.

– Вы же понимаете, что у нас, врачей, есть некая этика, – прихлёбывая из блюдца чай, начал вести разговор старый доктор. – К тому же законодательство предусматривает врачебную тайну, особенно если человеку оказывалась психолого-психиатрическая помощь.

– Я хочу помочь Марии, – честно признался Грачёв, – но для этого мне нужно разобраться в ряде вопросов.

– А Мария нуждается в помощи? – уточнил Бородулин.

Егор стал подробно рассказывать доктору историю Марии, начиная с момента, когда в их отделение поступило заявление о попытке завладения квартирой одинокой пенсионерки. Врач с огромным интересом слушал бывшего полицейского, перебив его всего один раз, когда Грачёв рассказал, что Царькова признала в Марии Лошадкиной свою дочь.

– Значит, она нашла свою мать? – не выдержал Тимофей Игнатьевич. – Я чувствовал, что она особенная и у неё всё может получиться. И не спрашивайте почему. Сам не знаю.

– Да, возможно, только ей теперь предъявлено обвинение в мошенничестве, – дополнил свой рассказ негативной информацией мужчина, – ведь в результате оформления на дочь своей квартиры бывшая олимпийская чемпионка её лишилась.

– Олимпийская чемпионка? – подскочил старый врач. – Случайно не по конному спорту?

– Да, именно по нему, – удивился в свою очередь Грачёв.

– На одном из своих гипнотических сеансов, когда я погружал Лошадкину в специальное состояние, чтобы помочь ей вспомнить своё прошлое, она сказала мне удивительные вещи, которые я до сих пор не могу понять.

Старик подошел к письменному столу и, порывшись в куче бумаг, достал обычную школьную тетрадь в клеточку.

– Вот, я записывал результаты наших сеансов. – Он открыл тетрадь и стал читать свои записи. – Вот, к примеру. На первом же сеансе во время гипнотического состояния она заявила, что у неё времени всего два года. И за это время ей нужно обязательно найти свою мать… Ну, хотя это, может, не так интересно…

Грачёву хотелось вырвать эту зелёную школьную тетрадку, которую раньше продавали за две копейки и которая наверняка содержала в себе недостающие звенья к пониманию этой загадочной женщины.

– Вот, 15 марта она в состоянии транса сказала, что её мать – выдающаяся женщина, главным в жизни которой являются лошади! – Тимофей Игнатьевич улыбнулся. – Я, помнится, тогда счёл это весьма забавным. Подумал ещё, что если это и так, то её мать работает в цирке дрессировщицей. А она олимпийская чемпионка!

– Что там ещё? – нетерпеливо заёрзал Грачёв. – Про мужа и детей там ничего нет?

– Про свою собственную семью она всегда говорила, что её у неё нет и никогда не будет, – с грустью вспомнил Бородулин. – Она говорила, что у неё другая миссия на земле – спасти свою мать!

– Миссия? – переспросил Грачёв.

– Ну да, понимаю ваш вопрос, – кивнул головой психолог. – Посланник небес – одно из самых распространённых навязчивых состояний. Устойчивый признак психического заболевания. Хотя она не производила впечатление душевнобольной. Скорее, не от мира сего… Ещё чаю?

– Тимофей Игнатьевич, а прочтите мне ещё что-нибудь из ваших записей, – попросил Грачёв.

– Ну, тут почти всё о поисках мамы, о её страхе за мать, – без видимого желания продолжил психолог. – Что-то о страхе Божьем и о Страшном суде, но мне это не совсем понятно, я ведь атеист. Что-то было ещё об отце, которого уже не спасти для жизни вечной. Одним словом, в её подсознании было очень много теологии, словно у поповской дочки.

«Дед, а тетрадку ты мне всё-таки дашь прочесть от корки до корки, иначе я её просто возьму у тебя силой. Про отца, говоришь, что-то есть. А ведь и правда! Может, она поехала к отцу, ведь у матери ей сейчас появляться опасно. Молодец Грачёв! Это и в самом деле хорошая идея. Про её отца ни один мент не знает».

* * *

Как всегда, Владлен Иосифович занял свое место на верхнем ряду ипподрома. Он приходил сюда каждый день, чтобы посмотреть тренировки наездников и составить профессиональное мнение о спортивной форме лошадей. Пенсия заслуженного тренера СССР, казавшаяся до развала Советского Союза огромной, после бесчисленных перерасчётов потеряла свою материальную значимость и уже давным-давно опустилась к среднестатистическому значению. Именно поэтому он, используя свой многолетний опыт и связи, неплохо зарабатывал на скачках. Это материальное подспорье, в десятки раз превышающее социальные выплаты по старости, позволяло ему не чувствовать себя ущербным пенсионером, как тысячи его одногодков. На приличные выигрыши он мог позволить многое. Прежде всего – это сохранить свои привычки к дорогому коньяку и сигарам. Конечно, он уже не мог себе позволить обеды в ресторанах и транжирить деньги на женщин, но ему недавно исполнилось 77 лет, и последняя статья расходов была уже не так актуальна, как раньше. Однако несмотря на возраст, он всё же откладывал часть своих выигрышей, и эти накопления раз в месяц он расходовал на ночные рандеву с молоденькими «наездницами».

Наблюдая за бегом лошадей и делая для себя пометки в блокноте, Канцибер засмотрелся на молодую помощницу наездника, которая разогревала его лошадь для тренировочной скачки.

«Вылитая моя Ксюха. Так же держит спину, чуть отклячивая попу. Сорванец, а не девка. Где она сейчас? Всё с тем же доктором? А сколько уж прошло лет? Тринадцать! Всё в один день тогда на меня свалилось, как я только не сломался? И сняли с поста главного тренера, и она заявила, что ждёт ребёнка… Но не от меня! От спортивного врача сборной, который спортивный массаж со спортсменкой превратил в сеансы соития. Ей тогда было тридцать три года. Один из последних шансов родить. Я уже это проходил со свой первой женой. Но там хоть было от меня… Как пережить двойное предательство? Меня предал мой любимый спорт, меня предала лучшая ученица, любимая женщина. Словно любимая лошадь дважды лягнула копытом в область груди. И инфаркт. Больница. А она приходит и приносит килограмм апельсинов и ключи от нашей однушки, говорит, что уже переехала к отцу её будущего ребёнка. Прикрыла свой срам и позор каким-то нравственным лозунгом. Быстро она меня сменила. Перескочила с хромающего под ней старого коня в седло к молодому жеребцу. Их ребёнку, девочке, уже 12 лет. Скоро будет тринадцать. Отдали в детскую конноспортивную школу. Тренеры говорили, что очень перспективная девочка».

Старик тряхнул головой, отгоняя грустные мысли. Переключился на «работу». Заезды должны были состояться через три часа, а нужно было оценить состояние всех участников, да ещё сходить в сберкассу, чтобы снять деньги на ставки. Однако ему помешал телефон. Звонил какой-то молодой человек. Представился следователем Александром Сергеевичем, фамилию пожилой мужчина не разобрал, и начал что-то говорить о его первой жене. Связь была плохая, поэтому Владлен Иосифович его постоянно переспрашивал, все никак не понимая, что он от него хочет. Разобрал только, что тот приглашает его приехать к нему на работу и дать какие-то показания.

«Какие, к чёрту, ему от меня нужны показания?!»

Разговор оборвался. Канцибер перезванивать сам не хотел. Впрочем, он не хотел, чтобы перезванивали ему, и поэтому отключил телефон. На скачках ему не повезло. Победила «тёмная лошадка». Канцибер видел, как жокей, скачущий на его лошади, придерживал её бег, натягивая удила. Так бывало, когда жокеи под конец сезона снимали выигрыш для себя, пропуская заведомо самого слабого скакуна, на которого никто не ставил. Так произошло и сейчас.

В паршивом настроении Владлен Иосифович направился домой, но уже дома для поправки настроения налил себе коньяка и прикурил сигару. Теперь позвонил домашний телефон. Кто ему мог позвонить? Он был совершенно одинок. У него не было ни жены, ни детей. Друзья-спортсмены почти все ушли из жизни.

«Наверное, опять рекламный обзвон. Будут баты толкать, разводить на деньги». Он вспомнил, как два года назад его поймали на эту удочку, когда позвонили из «поликлиники» и сказали, что сданные им анализы показали наличие у него аденомы предстательной железы. И тут же предложили купить чудодейственное лекарство. Он накануне был на приёме у уролога и поэтому с ходу поверил анониму. В результате ему пришлось залезть и ополовинить все свои накопления, чтобы, как оказалось в итоге, купить несколько красивых банок с обычными витаминными комплексами.

Когда обман раскрылся, он пошёл в местное отделение милиции, но там над ним только посмеялись. После этого Канцибер зарёкся и теперь вешал трубку сразу, как только понимал, что ему хотят предложить очередное «чудо долголетия». Но он ошибся. Это ему опять звонили из милиции. На этот раз звонивший представился капитаном полиции Грачёвым и просил уделить ему для беседы десять минут.

– Я могу завтра подъехать, куда вы скажете, – вежливо предлагал полицейский, не призывая Канцибера тащиться через весь город самому.

– Хорошо, приезжайте ко мне завтра домой, – согласился Владлен Иосифович, – во второй половине.

…Договорившись с отцом Марии, Егор поехал к Зинаиде Фёдоровне, чтобы забрать у неё Настю, которую он привозил к ней перед поездкой в Таранск. Царькова была просто счастлива, когда Егор попросил её приютить у себя девочку, пока он отъедет по делам. Пенсионерка искренне считала Настю своей родной внучкой и только жаловалась и пеняла мужчине на ухудшение здоровья, которое не даст ей возможности более активно проводить с ребёнком отведённое время. Но в результате Настя оказалась настолько самостоятельной, что не только не нуждалась в бабушкиной опеке, но и сама начала выполнять при ней роль сиделки, то подавая воду, то поправляя одеяло. Одним словом, окружила одинокую старую женщину настоящей заботой. За это небольшое время общения пожилая женщина и девочка очень много говорили об их общей маме и дочке, которая словно связующая ниточка соединила и привязала их друг к другу. Делясь между собой своими переживаниями, бабушка с внучкой прониклись друг к другу симпатией, почувствовав, что они по-настоящему родственные души. Поэтому Настя не захотела уезжать от бабушки и попросила отца забрать её завтра. Чтобы дочь не присутствовала при разговоре взрослых, он отправил её погулять во двор. Он не хотел при ребёнке обсуждать вопросы, которые ей не нужно было слушать.

– Ну, как поездка? – когда хлопнула за внучкой дверь, поинтересовалась у Грачёва Зинаида Фёдоровна. – Марию не удалось найти?

Егор покачал головой.

– А я с внучкой так хорошо время провела, – улыбнулась женщина. – Она у нас такая живая, и у неё столько энергии, что и мне перешло немного.

«Она у нас! Внучка! Ну какая она тебе внучка, если её мать похоронена и лежит в могиле, а Мария не может быть её матерью при таких обстоятельствах. Хотя я и сам уже не верю в это. Ведь она внешне Светлана, с теми же особыми приметами на теле… Может, это временны́е порталы? Может, моя жена пришла из параллельного мира, где, как я слышал, у каждого из нас есть двойники. Или нет! Не так! Мы проживаем сразу в нескольких параллельных мирах. Во! Как же я сразу до этого не допёр? Тогда всё становится на свои места. И поэтому Мария пришла с именем и фамилией, не существующей в действительности. Зато в другом измерении она Мария Лошадкина и живёт со своей матерью, возможно, тоже олимпийской чемпионкой Зинаидой Фёдоровной Лошадкиной, которая никогда не отказывалась в роддоме от своей дочери. Хотя не обязательно чемпионкой. Она может работать продавщицей в булочной или врачом. Она вышла замуж за второго Меня, и у нас там нормальная семейная жизнь. В ней нет аварии и смерти. В ней нет этого проклятого дагестанского борца, и глаза нашей дочери в том мире синие, как у мамы… И та Мария каким-то образом перескочила в наш мир, где я потерял жену, где Царькова доживает последние дни в полном одиночестве и несчастье. Её могла засосать в наше измерение глобальная воронка абсолютного равновесия. Должна ведь быть такая, чтобы эти параллельные миры могли как-то исправлять погрешности своих планетарных «соседей». Во как я закрутил. Ладно, надо над этим ещё подумать. Царьковой я об этом не скажу, она этого всё равно не поймёт, только мозги в кашу превратятся. Я и сам не уверен, что крыша не съезжает».

Зинаида Фёдоровна удивилась затянувшемуся молчанию мужчины. Создавалось впечатление, что Егор провалился в какое-то забытьё и теперь сидит напротив неё, но на самом деле мыслями его здесь нет.

«О чём он так задумался? Может, ему не понравилось, что я назвала Настю своей внучкой? Видимо, он после этой генной экспертизы не считает мою дочь матерью Анастасии, а меня соответственно её бабушкой. Ну конечно!»

— Скажите, Егор, вы с недавних пор считаете, что Мария не является матерью Насти? – Царькова без предисловий задала прямой и очень болезненный вопрос. Её слова ожгли мужчину, который ещё не отошёл от только что найденного и единственного приемлемого для сложившейся ситуации объяснения происходящему. Этот вопрос вырвал его из сладкой дрёмы и вернул к действующим реалиям.

– Нет, это не так, – пребывая теперь в полной уверенности, что Мария и Света – это один и тот же человек, только живущий в разных параллельных мирах, возразил Грачёв. – Скорее это я не родной отец Насти!

– Что за глупости?! – опешила Зинаида Фёдоровна, ожидавшая любого, но только не такого ответа.

Егор рассказал пожилой женщине всю историю их рокового треугольника. От начала и до конца. До момента, когда Светлана выбежала из комнаты, оставив его с дочерью одних на долгих два года. Пока женщина молчала, словно ещё раз осмысливая услышанное, Грачёв внимательно посмотрел в её глаза.

– Вот и у вас медовый цвет глаз, но тоже не карий.

Царькова заморгала, словно застигнутая в чём-то нехорошем.

– К старости глаза выцветают, – с проникновением к запутавшемуся в ревности Егору стала осторожно объяснять ему олимпийская чемпионка. – У меня в молодости глаза были темные, как у лошади. Меня за это Царьков и полюбил. И у него карие в молодости были, как у гнедого скакуна.

– Правда? – недоверчиво переспросил Грачёв, которому предстояла встреча с отцом Марии.

«Надо будет поставить его против света, чтобы лучше разглядеть оттенки радужки».

– А мне сегодня позвонили новые хозяева квартиры и попросили поторопиться с выездом, – выдала неприятную новость пожилая женщина.

– Какие хозяева? – опешил Грачёв. – Мария вашу квартиру оформила на Настю, вашу внучку.

– Настю? – приятно удивилась Царькова. – Зачем же мне тогда звонят?

– С этим надо разобраться, – нахмурился Егор. – С какого номера звонили?

– Звонок был на городской телефон, а у меня определителя нет, – виновато пожала плечами пожилая женщина.

– Номер я выясню. – Егор поднялся, намереваясь идти за дочкой.

– Вы Настю приводите ко мне хоть каждый день, – попросила Зинаида Фёдоровна. – Тем более это её квартира.

Она засмеялась, легко и радостно. Теперь она поняла, почему её дочь попросила у неё генеральную доверенность. Конечно, она хотела позаботиться не о себе, а о своей дочери, которая жила с отцом в общежитской комнате.

«Как хорошо всё обернулось! Но только почему мне раздаются такие непонятные звонки? Дом престарелых, новые собственники… Машенька, где ты, доченька? Приходи ко мне. Хоть во сне, хоть как. Мне так нужно тебя увидеть. Хоть ещё один раз. А то ведь умру в полном неведении, что с тобой и где ты».

За Грачёвым хлопнула дверь, и через мгновение раздался звонок. Женщина подумала, что мужчина что-то забыл, и пошла открывать ему дверь, но чем ближе подходила к двери, тем тише был звонок. Женщина остановилась, понимая – что-то не так.

«Это же городской телефон. Совсем я старая стала. Фу ты, как обмишурилась».

Она поспешила назад, подняла трубку, но звонивший, уже не дождавшись, отключился. Ей стало обидно и грустно. Она подумала, что это могла звонить её дочь и она упустила возможный шанс услышать её любимый голос.

Не успела она прилечь, как телефон зазвонил снова. На это раз она поторопилась и успела.

– Аллё! – с надеждой выкрикнула она в телефон.

В трубке стояла долгая пауза, затем кто-то откашлялся, словно перед длинной речью.

– Здравствуй, Зинка, – услышала наконец Царькова мужской голос.

Она сразу узнала этот характерный тембр, и ей стало не по себе.

«Зачем он позвонил? Что ему надо? Наверное, узнал, что я нашла Машу. Теперь будет навязывать бедной девочке свои отцовские чувства! А может, он материально как-то в ней заинтересован? Подожди, не паникуй, наверняка у него есть свои дети. Ведь прошло двадцать два года. Когда мы расставались, он был вполне состоятельным мужчиной и уходил от меня к молодой девушке, в самом что ни есть детородном возрасте…»

— Здравствуй, Владлен, – выдавила из себя ответное приветствие Зинаида Фёдоровна.

– Ишь ты, узнала! – обрадовался бывший муж. – А я думал, придётся объяснять, кто говорит. Значит, ты ещё не совсем старая.

Сказал и засмеялся собственной шутке. Пока смеялся, лихорадочно обдумывал, что сказать дальше. Канцибер не ожидал, что, услышав голос своей «первой», получит неожиданный наплыв эмоций. Она ведь и правда была его Первой. Первая жена, первая ученица. Первая олимпийская чемпионка в этом буржуазном виде спорта. Первая и последняя!

«Зинка, наверное, думает, что я звоню не просто так. Интересно, знает она или нет, что я живу один? Наверное, знает. «Добрые люди» уже давно донесли. Теперь считает, что брошенный своей молодухой старый хрен хочет прибиться под конец жизни к кому-нибудь, вот и позвонил».

— А мне тут полиция начала названивать по твою душу, – вспомнил бывший муж про формальный повод. – Просят подойти и дать показания по уголовному делу. Вроде как у тебя квартиру обманом забрали? Правда это?

«Что сказать? Что это неправда? Что я сама передала квартиру своей дочери? Так он сразу спросит – какой дочери? Нет, даже спрашивать не будет. Сразу всё поймёт. Другой-то у нас не было. А может, ему давно уже всё равно и он забыл про родильный дом в Великих Луках? Может, у него с молодой женой давно свои дети?»

— Правда, неправда… А ты-то тут при чём? – уклонилась от прямого ответа Царькова. – Тебя на кой чёрт вызывают?

– Я и сам не понял, – смутился Канцибер. – Может, из-за квартиры? Мы же тогда её вместе получали. Следователь чем-то интересовался, что-то говорил про нашу с тобой совместную жизнь, но было очень плохо слышно. Я не понял.

– Ну и не ходи, – обрадовалась бывшая жена. – Тебе же повестку не присылали?

– Нет.

– А чего ты тогда пойдёшь? Хочешь, чтобы тебя потом затаскали?

– Может, ты и права, – задумался Владлен Иосифович. – Наверное, без повестки не стоит торопиться.

– Вот и хорошо. Как сам, как твоя молодая? Ладите? – решила напоследок поинтересоваться его жизнью Царькова. – Всё недосуг было у тебя спросить: детей – как, не удалось нажить?

– А то ты не знаешь, – недовольно огрызнулся Канцибер.

– Я? – удивилась такой его реакции женщина – А что я должна знать?

– Развёлся я с Оксаной. Живу один. Ну, не совсем один, есть тут одна интересная женщина предпенсионного возраста, – зачем-то соврал, что имеет пару бывшей муж. – Я теперь решил молодыми не увлекаться.

«Ну конечно. Самому семьдесят семь, а женщина у него предпенсионного возраста. Больше двадцати лет разницы, – возмутилась про себя бывшая жена. – Это для него не молодая. Ему всё двадцатилетних спортсменок подавай».

— А дети? – напомнила Царькова про важную часть вопроса, которая так и осталась без ответа.

– Нет, – буркнул старик.

«Наверное, не забыла про тот случай. Поэтому и вопрос про детей задала. Сейчас наверняка спросит о том, не жалею ли я о той поездке в Псковскую область. Думал ли я об этом? Вспоминал ли? Хоть бы не спрашивала! Если спросит, брошу трубку, не буду отвечать. Изображу плохую слышимость и закончу разговор».

— Очень жаль, – донеслись до его слуха слова бывший жены.

– Не надо меня жалеть, – разозлился Канцибер. – Лучше себя пожалей. У меня нормальная пенсия, хорошая квартира, рядом с ипподромом. Женщина молодая заходит порядок навести. Я постиран, накормлен, обласкан. Кроме ревматизма ног больше никаких проблем. Полноценный мужчина. Даже зубов своих ещё половина рта…

– Я рада за тебя, прощай. – Зинаида Фёдоровна положила трубку, чтобы дальше не слушать его излияния.

Она знала, что этот его монолог может быть долгим и переходящим в нелестные сравнения и даже унижение. Так было раньше, много лет назад. Так наверняка было бы и сейчас. Но если раньше он был её мужем и она вынуждена была терпеть, то сейчас она терпеть не хотела.

* * *

Кузнецов с Змойровым находились в прекрасном расположении духа. Ещё бы, ведь долгая история вокруг двухкомнатной квартиры олимпийской чемпионки подошла к концу. Используя связь в регистрационной палате, они представили новый пакет документов на квартиру Царьковой, согласно которому она теперь принадлежала гражданину Азербайджана некоему Исмаилу Алиеву. Именно ему нотариус и «чёрный» маклер продали квартиру по заниженной стоимости, обещав «выкинуть» прежнюю владелицу в течение двух месяцев. Документы подали более ранним числом, чем договор дарения на дочь Грачёва. Получалось, что эти документы по халатности завалялись в каком-то отделе и не были своевременно первыми зарегистрированы. Теперь, обнаружив ошибку, регистрационная палата по заявлению «Светланы Грачёвой» аннулировала прежнюю сделку и исправила свою ошибку, заменив её регистрацией договора купли-продажи с гостем из Азербайджана. Это удалось провернуть благодаря работающему на Змойрова талантливому каллиграфу, который настолько правдоподобно изобразил подпись Светланы Грачёвой, что не только сотрудники регистрационного ведомства, но и почерковедческая экспертиза признали бы его подделку за оригинал. Змойров с выкраденного у директора дома престарелых телефона лично позвонил своей жертве и предупредил её о скором выселении.

Сегодня они с нотариусом в сопровождении своих молоденьких любовниц решили отметить удачно провёрнутую сделку в дорогом французском ресторане и заодно обсудить ряд серьёзных вопросов. Первым делом они решили обсудить вопрос об их партнёре, который при желании мог доставить им много неприятностей. Вопрос о Власове был не единственным, который тяготил и отбрасывал тень на их светлое настроение. Но они не решились обсуждать другие проблемы при своих спутницах.

Заказав фирменное фуа-гра, шампанское для дам, коньяк для мужчин и устрицы для всех, чтобы после ужина получить бонусы соответствующего направления, они стали праздновать. Руслан Николаевич сразу высказал свою точку зрения на то, что Власов не заработал свою долю от продажи квартиры. Их дамы, недовольные мужскими разговорами, удалились наводить красоту.

– Он даже не смог обеспечить полицейское прикрытие для нас, – привёл свой первый аргумент нотариус, загнув палец на руке. – К тебе дважды приходили легавые и ко мне с обыском совались. Где Лошадкина? Одному Богу известно. Ведь была под стражей, главной обвиняемой, а сейчас? Почему Грачёв на свободе? – Пальцы на руке закончились.

– Всё только обещает, – кивнул Змойров. – Надо и ему пообещать, что получит свою долю только при определённых условиях. Грачёв должен пойти за Лошадкиной прицепом, в составе преступной группы.

– Согласен, – поддержал Змойрова Руслан Николаевич. – К тому же для этого у ментов есть все необходимые доказательства.

– А между тем Грачёв продолжает путаться под ногами, – продолжил развивать ту же тему Змойров, – вчера мне звонил Шумилин.

– Сергей Иванович? – удивился Кузнецов. – А ему чего надо? Он же получил хорошие деньги за место для Царьковой.

– К нему приезжал Грачёв и разнюхивал про Лошадкину, – пояснил Альберт. – Теперь директор в панике и боится принимать у себя олимпийскую чемпионку. Лопочет что-то про риски.

– Денег хочет больше, – усмехнулся нотариус.

– Это ладно, но что нам делать с нашей главной проблемой? – оглядываясь на женский туалет, в котором скрылись их женщины, понизил голос Змойров.

– Ты про Лошадкину? – придвинулся к нему нотариус.

– Да, она единственная для нас общая угроза, – кивнул «чёрный риелтор». – Она оформляла с тобой договор дарения на дочь Грачёва и оставила тебе генеральную доверенность, с помощью которой мы провернули сделку. Теперь она будет свидетельствовать против тебя. Я уж не говорю, что она давно даёт показания против меня и «Ангела», утверждая, что работала на меня и оказывала все услуги старикам от имени благотворительной организации.

– Да, Машка нам что кость в горле, – согласился Кузнецов, – от которой, если не избавишься, можешь сам погибнуть.

– Значит, будем избавляться, – подхватил его мысль Змойров. – Ведь один плюс в том, что она бегает по городу, появляясь в разных местах, – это то, что её можно убрать. В тюрьме это сделать уже будет невозможно.

– А что же ты её не убрал, когда у себя в офисе обнаружил? – усмехнулся Руслан Николаевич.

– Растерялся, – признался Альберт, – да и потом, я не специалист по этим делам, а для её устранения я найму соответствующего человека. Ты не против разделить со мной эти расходы, я надеюсь?

– Придётся, – недовольно поёжился нотариус. – Мне её показания могут выйти боком.

Мужчины пожали руки, скрепив таким образом свою договорённость, словно печатью. И вовремя, так как официант принёс заказ и к столу вернулись их похорошевшие спутницы.

«Ну вот и хорошо. Можете теперь жрать свою фуа-гру и устрицы, запивать всё шампанским. От меня это не уйдёт. Я более терпеливый и могу немного подождать. От ожидания, говорят, аппетит только разгуливается. Этой записи теперь достаточно, чтобы не просто получить свою долю, а ещё и премию в виде ваших долей. А может, и того более. Подождать, пока вы уберёте эту девку, и тогда я смогу тянуть с вас всю свою оставшуюся жизнь».

В подсобке пахло едой и крысиным ядом. Власов выключил аудиозапись, отсоединив сканер, который передавал разговор его бывших партнёров через прослушивающее устройство, прикреплённое к их столу официантом. Этого официанта лейтенант в своё время склонил к сотрудничеству, завербовав на продаже лёгких наркотиков. Теперь неожиданно его оперативная работа принесла оперуполномоченному уголовного розыска большие дивиденды. Власов дождался, пока его осведомитель спустится к нему в подсобку и выведет его незамеченным для празднующих удачную сделку партнёров через чёрный ход…

…После окончания уроков Настя осталась в группе продлённого дня и вышла из школы, уже когда стало темнеть. Она не торопилась домой, ведь там она была одна, а здесь, в школе, всегда было полно народа, и девочка никогда не оставалась наедине со своими грустными мыслями.

Настя свернула в маленький городской сквер, чтобы покормить голубей. Она всегда собирала остатки засохшего черного хлеба в школьной столовой, который, не съеденный на продлёнке, всегда выбрасывался в мусорный бак. Девочка как-то раз увидела это и решила, что лучше она будет подкармливать голодных птиц. Вот и сегодня она сгребла оставшийся на подносе чёрный хлеб в свой пакет для сменной обуви и теперь несла его на своё излюбленное место, где её уже ждала птичья семья.

Пернатые уже привыкли к ежедневным подкормкам и слетались со всего сквера к предстоящему в это время угощению. Кого там только не было! Голуби с воробьями – опытные городские жители – уже толпились у скамейки с навесом, чтобы получить побольше корма. Рядом на ветках деревьев виднелись желтопузые синицы. С первым снегом и морозами стали появляться и снегири, и теперь их красные грудки прибавляли жизни в унылые серые тона декабря. Ну и конечно, за всем этим наблюдали хитрые вороны, которые сами никогда не подлетали при кормлении, но дожидались, когда человек высыпет корм и отойдёт от места птичьего пира. И тогда они незамедлительно планировали на птичий базар, словно фашистские «мессершмитты», разгоняя птичий люд в разные стороны и в одиночестве поедая свои «военные» трофеи.

Сейчас скамейка оказалась занятой. Еще издали девочка увидела, что там кто-то сидит. Уже смеркалось, и было плохо видно сидящего, но наверняка это был какой-нибудь пенсионер, вышедший на вечернюю прогулку. Настя решила пройти немного вперёд, где были ещё несколько лавочек, но со скамейки её окликнул мамин голос.

– Мама! – Настя бросилась в объятия женщины, вспугнув стаю пернатых, которые с шумом вспорхнули и разлетелись в разные стороны.

– Настя, доченька! – Мама обняла девочку, прижала её к своей груди, и Настя снова почувствовала её сердечный трепет.

Девочке показалось, что у мамы в том месте, где у всех находится сердце, живёт какая-то волшебная птица, и сейчас она бьётся в грудной клетке с такой силой, словно ей не хватает места, и эта она всеми силами стремится из тесной клетки наружу.

– А я знала, что ты придёшь сегодня сюда кормить птичек, и ждала тебя, – произнесла мама, ласково поглаживая дочку.

– Мама, ну почему ты появишься так ненадолго, а потом на целую вечность пропадаешь? – совершенно серьёзно высказала девочка, которая уже знала, чем обычно заканчиваются их короткие «свиданки». – Ты можешь больше не пропадать? Остаться со мною навсегда?

В её тоне проскакивали уже недетские нотки – требовательность и категоричность. И ещё детский, въевшийся в тело страх, который можно перебороть только с помощью нарочитой агрессии.

– Я сама этого очень хотела и думала, что мне удастся перехитрить обстоятельства, но это оказалось мне не под силу. – Она говорила это таким тоном, словно просила у дочери прощение.

– Вы всегда так говорите, – недовольно буркнула Настя, – ты и отец. А я расту одна на продлёнке. Тебя не было два года. Мне было плохо, ведь у всех девочек есть мамы, и они с ними как подружки. И вот ты появилась. Я думала, что всё будет снова хорошо. А стало ещё хуже. Теперь я всё время жду, когда ты появишься, а дождавшись тебя, со страхом жду, когда ты исчезнешь.

– Прости меня, Настя, за то, что я тебя так мучаю. – Мама шмыгнула носом, словно замерзла на холодной погоде. – Я просто хотела, чтобы ты всегда знала, как сильно я тебя люблю.

– Если ты так любишь, как говоришь, так больше не уходи от меня никогда! – потребовала маленькая шантажистка. – Обещаешь?!

Настя покрепче прижалась к маме и, зажмурив глаза, затаилась в тревоге в ожидании её ответа. Однако гвалт пернатой братии заставил её открыть веки. Вокруг мамы и дочки уже давно не было свободного места. Такого скопления и разнообразия птиц девочка не видела никогда. Птицы были везде. Под ногами, на скамейке, на навесе и уже стали садиться на них самих. Девочка вскочила и замахала руками, пытаясь их прогнать, но они, словно ручные, очень вяло реагировали на её движения и моментально возвращались на место.

– Что это? – засмеялась девочка. – Я такого нашествия никогда не видела. Это какой-то птичий базар! И откуда здесь ласточки?

Девочка стала различать в щебечущей птичьей братии птиц, которые уже давно улетели из холодного города. Скворцы, галки, стайка свиристелей, словно птицы перепутали время года и возвратились обратно, не обращая внимания на наступившую зиму.

– Может, они все удрали из зоопарка? – улыбнулась в ответ мама. – Надо их срочно покормить. Ты как считаешь?

Настя, забыв о своём ультиматуме, с увлечением взялась за сменный мешок, доставая оттуда чёрствый хлеб, и стала крошить его птицам. Неожиданно в кучу пернатых влетела пёстрая курица, разбросав более мелких собратьев в разные стороны. Особенно пострадал от её наскока старый потрёпанный голубь-сизарёк. Он отлетел в сторону, перевернулся на спину, где с трудом смог вернуться на лапки. Прихрамывая, он стал спешно удаляться в сторону от опасной и тяжёлой наседки.

– Мама, смотри! А это откуда? Кто её звал? – Девочка захлёбывалась от смеха, словно видела птичье представление на арене цирка.

– Она прибежала на шум застолья, – смеялась вместе с девочкой мама Насти. – Её никто не пригласил, вот она сама решила убежать из своего курятника и устроить всем сюрприз.

Где-то далеко послышался приближающийся собачий лай, и птицы стали потихоньку разлетаться с места пирушки. Первыми исчезли летние птахи. Стремительно и как-то сразу, словно по неведомому для них сигналу. К моменту, когда к скамейке прибежала собака, из всей экзотики оставалась лишь жадная курица, продолжающая подбирать последние крохи.

– Пёсик! – радостно взвизгнула Настя, узнав своего хромоногого любимца. Дворняга бросилась на курицу, словно не желая делить с пеструшкой человеческое внимание. Курица закудахтала и с воплем сгинула в темноте. На пустынном пятачке, где ещё недавно была такая неразбериха, остался только один хромой сизый голубь. Теперь он один мог спокойно и безбоязненно доклевать остатки птичьей трапезы. Собака вернулась из погони за курицей, радостно виляя хвостом и отвечая на объятия девочки своими слюнявыми ласками.

– Мама, это Пёсик, – представила собаку девочка. – Погладь, не бойся, он не укусит. Он очень добрый. Ой, я знаю, он прибежал на помощь к этому больному голубю. Они с ним друзья.

В подтверждение её слов Пёсик подбежал к голубку и облизал его, «умыв» птицу с головы до лапок. Они посидели ещё немного, посмеялись над чумовой курицей, потом мама встала, подёрнув плечами от холода.

– Зябко стало, пойдём домой.

В сопровождении собаки мама и дочь направились в сторону семейного общежития. Настя при подходе к дому стала всматриваться в фасад здания, ища их окно.

«Только бы горел свет. Господи, пожалуйста! Только бы папа был дома. Он тогда её заставит остаться с нами. Ура! Папа дома!»

Свет в окне и впрямь свидетельствовал, что мужчина в комнате. Настя покрепче схватила маму за руку, боясь, что она может куда-нибудь пропасть и ей с отцом вновь придётся разговаривать о ней, не отдавая до конца отчёта, как состоялась их встреча – наяву или лишь в детской фантазии. Анастасия почувствовала, что, проходя в здание, мамина рука напряглась, потянула назад, словно пыталась остаться на улице, но девочка втащила маму в подъезд, и только внутри здания рука вновь расслабилась, оставляя в память о предыдущих метаниях лёгкую испарину на ладони.

– Ты где болтаешься, я уже в школе был… – Как только девочка вставила ключ в замок двери, раздался встревоженный голос отца, бегущего к ней навстречу.

Дверь открылась, и взгляд Грачёва, скользнув по ребёнку, остановился на женщине, стоящей за Настей, словно подвергся шоковой заморозке.

– Здравствуй, Егор, – прошла вслед за дочерью гостья. – Не прогонишь?

– Мам, ты что такое говоришь? – возмутился ребёнок. – Это же твой дом. Мы же одна семья.

– Это так только говорится, – поправилась женщина. – Для шутки.

– Пап, а мы с мамой встретили Пёсика, – осторожно поделилась с отцом свежей новостью девочка. – Он маме тоже понравился. Правда, мам?

– Да, – кивнула женщина, внимательно всматриваясь в Грачёва и пытаясь понять, как он относится к её неожиданному появлению.

Егор не знал, как реагировать. Он растерялся. Она уже не вызывала у него сильный мужской интерес, как раньше. Скорее, он надеялся ещё понять, кто она и почему она выбрала его дочь и его самого для каких-то непонятных экспериментов.

«Сам её выбрал и убеждал, вот и убедил. Так сильно, что теперь она и сама поверила. Или просто ведёт свою игру. Или она Света из другого измерения, из параллельной жизни?»

Он вспомнил свою последнюю сумасшедшую версию, которая всё объясняла.

«Об этом никому не расскажешь. Сразу сочтут сумасшедшим и упекут в «дурку». Скажут – наш пациент. Погибшую жену не захотел опознавать, а теперь о преступнице говорит, что она его жена из параллельного мира».

Настя с мамой, попив чая, сели за уроки. Их щебетанье действовало на Грачёва успокаивающе. Он сел в сторонке и стал внимательно осматривать эту женщину, пытаясь теперь, трезвым взглядом, найти какие-нибудь отличия с погибшей женой. Тщетно. Всё, что подмечал: голос, повадки, жесты – только сильнее убеждали его в обратном. Словно излучаемая Ею энергия имела какую-то магическую силу убеждать в том, что она именно та, самая важная и любимая для него половинка.

«Гипноз. Наверное, это гипноз. Она может прикинуться кем угодно. Как Вольф Мессинг, который обманул охрану Кремля. Тем более меня обмануть было легче легкого. Я сам сунул голову в эту гильотину».

Словно прочитав его мысли, Она оторвала голову от Настиных тетрадок и пронзительным взглядом посмотрела на Егора. Мужчина почувствовал себя лабораторной мышью и отвёл взгляд. Вскоре дочка выбежала в коридор, и Она подошла к Егору мягкой кошачьей походкой. Как львица, пытающаяся убедиться в благосклонности льва. Обняла его за плечи сзади, скрестив руки у него на груди. Словно тёплый, повязанный на спине свитер.

– Ты как сбежала из тюрьмы? – «сбросил» приятное ощущение со своей спины Грачёв. – Тебе кто помогал в побеге?

– Это допрос, господин капитан? – Женщина отвернулась, отошла к окну, но тут же обернулась к нему с обидой и болью. – Егор, только при Насте не надо это всё выяснять. Я сама скажу тебе, что ты хочешь. Ушла я сама. Никто мне не помогал. Так случайно получилось. Просто повезло.

– Просто повезло? Не верю! – не принимал такой общий ответ бывший оперативник, которому хотелось конкретики.

Женщина помолчала, потом решительно посмотрела на мужчину.

– Ты никогда мне не верил, ни сейчас, ни тогда, два года назад. – Её слова прозвучали для мужчины откровенным издевательством.

– Ты что, решила воспользоваться тем, что я тебе рассказал? – Грачёв, рассвирепев, поднялся, почувствовав желание схватить Её за шкирку и тряхнуть как следует. – Ты наглая мошенница, которая вертится как уж на сковородке. Вся уже изовралась, без стыда и совести.

– Я не вру, – попыталась прервать его женщина. – Я просто другая. Ни как ты, ни как они. – Она кивнула в сторону окна.

– Ты патологическая врунья, – отмахнулся от её слов Грачёв. – Тебе больше нечего делать рядом с моей дочерью.

Женщина ничего не сказала. Только из её глаз начали быстро скатываться слёзы. Они сливались и образовывали две тоненькие «хрустальные» ниточки влаги. Не желая больше оставаться, плачущая женщина выскочила в прихожую и, схватив свою одежду, поспешно выбежала вон. Егор пошёл прикрывать за ней дверь и увидел стоящую в коридоре общежития Настю, мимо которой пробежала её заплаканная мама.

– Мама! Куда?! – еле смог выговорить опешивший ребёнок, хватая ртом воздух, словно забыв от шока, как это надо делать.

Егор начал нести какую-то околесицу про то, что маме срочно нужно к бабушке, которая плохо себя почувствовала, и поэтому Настина мама так сильно расстроилась. Но дочка явно не верила всему этому вздору.

– Как тогда, – заплакала девочка. – Мама опять убежала, как тогда. Она больше не придёт. Это ты во всём виноват!

Её охватила настоящая истерика. Дочка упала на пол в коридоре и стала руками и ногами бить по дощатому настилу, завывая ещё сильнее от боли, которую приносили эти удары. Отец взял дочь на руки и отнёс её в комнату на кровать, потом вернулся закрыть дверь. Ненароком взглянул на полочку для ключей. Там было пусто.

«Ключи от машины! Она что, взяла их?!»

Егор подбежал к окну и, распахнув его настежь, свесился в темноту улицы, выглядывая свою машину. Жигулёнок стоял на том же месте, где он его оставил. Грачёв уже переводил дух, как вдруг машина скакнула с места и без включённых фар, дергаясь из-за непрогретого мотора, стала выезжать из двора. Было видно, что за рулём сидел неопытный водитель.

«Дура!»

Он рванул вниз в надежде, что непрогретая машина в руках неумелого водителя заглохнет и остановит это самоубийство, но тщетно. Машины нигде не было.

«Правду сказала Настя. Всё как тогда. Два года назад».

Дежавю давило на его сознание, причиняя душевную боль, которая грозила перейти в сердечный приступ. Заныло за грудиной, предупреждая о грядущей сердечной боли. Он поспешил домой. Дочь продолжала всхлипывать, уткнувшись лицом в стенку и выставив маленькую цыплячью шейку. Егора захлестнула волна отчаяния.

«Не повезло ей с отцом. Уродуродом. Ни ласки, ни тепла. Всё сухо, по-казённому, словно в детском доме. А теперь во второй раз лишил её матери. Разве она такое сможет простить? Нет! Это останется с ней на всю жизнь».

Раздался телефонный звонок. Страх парализовал Егора. Он боялся подойти к телефону и ответить на звонок. Боялся услышать голос сотрудника дорожно-патрульной службы, оповещающий его об только что произошедшей дорожной аварии.

«Сколько прошло времени? Тогда прошло менее часа. Сейчас всего пятнадцать минут. Не могла же она так быстро… На улице почти нет машин…»

Он взял телефон и посмотрел определитель номера. Телефон показался ему знакомым, и он с внутренним содроганием нажал кнопку.

– Аллё? – раздался голос Владлена Иосифовича Канцибера. – Долго же вы. Я уже хотел вешать трубку.

Оказалось, мужчина, с которым у него на завтра была назначена встреча, позвонил сказать, что завтра поедет к следователю, который вызывает его на допрос.

– Правда, до следователя я заеду домой к своей бывшей жене, – уточнил бывший тренер по конному спорту. – Так что встретиться с вами не смогу. Или для вас это уже неактуально?

– Нет, я очень хочу с вами переговорить, – возразил Грачёв.

– Может, тогда уже у следователя? – предложил Канцибер, уверенный, что говорит с действующим капитаном полиции.

– Давайте пересечёмся с вами в квартире Зинаиды Фёдоровны, мне по времени так было бы удобней, – нашёл выход из затруднительного положения Егор. Договорившись с Канцибером, он вернулся к дочке и долго ещё успокаивал её, убеждая, что мама вернётся и ничего страшного не произошло. Убедить её, впрочем, не удалось, зато удалось успокоить, после чего ребёнок заснул и перенёс всхлипывания и стоны в свой ночной сон.

* * *

«Проведать решил? Нет, что-то здесь не так. У него всегда в поступках была своя выгода, свой резон».

Бывшая олимпийская чемпионка всё никак не могла отойти после повторного звонка из своего прошлого. Ей перезвонил Канцибер и напросился на визит. Она разрешила, а затем озадачилась. Зачем бывшему мужа и тренеру ворошить их прошлое?

«Или в самом деле он только хочет узнать подробности дела, по которому его вызывают? Нет, наверняка он прознал от милиции, что я нашла свою дочь. И теперь хочет навести у меня о ней справки. А что я ему скажу? Что моя дочь не имеет документов, что она не Светлана Грачёва, паспорт на имя которой она предъявила при оформлении моей квартиры. А теперь её обвиняют в мошенничестве, потому что следствие не верит в наше с ней родство. Мне же поступают звонки и угрозы от новых хозяев с требованием немедленно убираться из квартиры. Наверное, он будет рад всё это услышать. Это позволит ему сказать что-нибудь нравоучительное. Опять стать моим тренером, делающим мне выговоры и замечания. Не хочу!!!»

Неприятные мысли прервал звонок в дверь. Женщина испугалась столь позднему визиту.

«А если это новые хозяева, которые приехали меня выселять? Вот так выбросят меня на улицу в ночной рубашке. Выставят мебель. И что мне тогда останется делать?.. Помирать».

Она медленно, стараясь не шаркать тапками, чтобы не выдать своего присутствия, стала подходить к дверному глазку. Глянула, но за дверью никого не оказалось.

«Хулиганят. Начинают меня потихоньку изводить. Чтобы сама добровольно убралась».

Она повернулась, чтобы идти обратно, но за спиной вновь раздался звонок в дверь. Всплеск адреналина затуманил разум, как раньше, когда она впервые пыталась заставить лошадь прыгнуть через самый опасный барьер, преодолевая свой страх сломаться при падении.

Разозлившись и утрачивая чувство опасности, она схватила стоящую у двери инвалидную трость и ринулась в атаку, даже не поглядев ещё раз за дверь. Распахнув дверь, она с трудом успела остановить опускающуюся с палкой руку на собственную дочь.

– Мама?! Ты что?! – вскрикнула стоящая за дверью перепуганная Мария. Она успела подхватить на руки вмиг ослабевшую пожилую женщину, у которой сразу подкосились ноги.

– Ой, я дура старая, – запричитала Царькова, понимая, что чуть не ударила собственного ребёнка. – Прости, Машенька, меня, старуху полоумную. Я же думала, что меня выселять пришли.

– Кто? – возмутилась Мария.

Мать стала рассказывать о звонках, о предложении переехать в дом престарелых, в котором, по словам директора, Мария работает по сей день.

– Этого не может быть. – Мария не знала, куда себя деть от стыда. – Я же всё предусмотрела. Ты должна была жить со своей внучкой и Егором, когда я уйду.

– Уйдёшь?! – Зинаида Фёдоровна чуть не потеряла дар речи. – Как?! Куда?!

Мария, пойманная на слове, сначала растерялась, но потом попыталась объяснить:

– Ты же знаешь, что меня подозревают в преступлении, которого я не совершала?

– Ну конечно, бедная моя дочурка, – вздохнула пожилая мать, начиная понимать, о чём хотела сказать дочь. – Но ведь мы докажем твою невиновность и тебя в суде оправдают?!

– Кроме тебя в деле есть ещё потерпевшие, которые обвиняют меня в хищении их квартир, – спокойно произнесла Мария. – Поэтому мне не избежать осуждения и срока. А это от пяти до десяти лет изоляции.

– Но ты же у них ничего не крала, – в полной уверенности возмутилась Царькова. – Или я что-то не знаю?

– Ты же знаешь, что я работала у них патронажной сестрой от «Ангела», – напомнила матери Мария. – И они оформляли на меня генеральную доверенность, которая мне была нужна для оплаты коммунальных платежей и других действий от их имени. Для меня самой была ушатом холодной воды информация от следователя, что их квартиры проданы по этим генеральным доверенностям.

Мария зашмыгала носом, с трудом пытаясь сдержать слёзы, но ей этого не удалось, и она заплакала.

– Организация, в которой я трудилась, от меня отказалась, и получилось, что я сама приходила к старикам, представляясь от благотворительной организации, – сквозь слёзы продолжала женщина. – Я попыталась сделать так, чтобы твоя квартира не досталась этим преступникам, и оформила на твою внучку.

– А вышло, видимо, как-то не так, – горько усмехнулась Царькова, которой свою дочь было жаль больше, чем себя.

– Я не хочу лишаться свободы, – продолжала изливать свои переживания Мария. – Я не смогу этого вынести. Поэтому я пришла с тобой проститься. Я уеду далеко, чтобы меня никто и никогда не нашёл.

– А как же я? – испугалась мать. – Я же без тебя как без сердца. Долго не протяну – погибну!

– У тебя же будет Настя, внучка, – напомнила Мария. – Ты теперь не одинока. А я обещаю, что буду о себе давать знать.

– Ты сказала – Настя, а как же она без матери? – попробовала надавить на материнские чувства Марии Зинаида Фёдоровна. – Ты же сама знаешь, как расти без матери! Потом Егор! Они знают о твоём решении скрыться?

– Я только что от них. – Мария вспомнила, как убегала от жалящих слов отца Насти. – Они знают, что я больше не вернусь. Поэтому я пришла к тебе последней, потому что люблю тебя больше жизни и не хочу, чтобы ты отнеслась к нашему расставанию как к трагедии.

«Может, дочь права и скрыться где-нибудь в сибирской глуши лучше, чем десять лет быть запертой в клетке и подвергаться ежедневным издевательствам со стороны лагерных надзирателей».

Зинаида Фёдоровна, видя, как убивается её дочь, забыла про свои предстоящие беды. Сейчас для неё была важнее судьба Марии, и поэтому она приняла дочь в свои материнские объятия, переживая одновременно с дочерью настоящий катарсис…

…Грачёв приехал к дому Царьковой на попутной машине задолго до назначенной встречи с Владленом Иосифовичем. Он хотел обсудить с Зинаидой Фёдоровной произошедший вчера поздним вечером скандал с её дочерью. Перед тем как зайти в подъезд, он стал осматриваться, ища глазами свою машину, так как надеялся, что Мария поедет к своей матери. Машины нигде не было, и он стал подниматься в квартиру Царьковой.

Уже у двери он услышал доносившиеся изнутри голоса, узнавая в них горластую Митрофановну. Он позвонил. Ему открыл Андрей, который тут же на глазах поменялся в лице, не боясь показать своего разочарования приходом полицейского. Но Егору уже всё было безразлично. Всё как-то быстро ушло на задний жизненный план. И кислая физиономия Андрейки, и встреча с Канцибером, и беседа с Царьковой. Всё! Как только до него донёсся голос Марии из комнаты матери. Он вошёл в комнату, поедая Её глазами, и буркнул для всех одно «здрасти». Царькова кивнула, Нужняк посмотрела исподлобья, как смотрят на кровных врагов. Мария не обратила на его приход никакого внимания. Она была сильно возбуждена и совсем на себя не похожа.

– Если бы ты сказала мне об этом вчера, то я бы не осталась ночевать, – услышал Грачёв совершенно непонятные для него слова Марии, поскольку он не слышал предыдущего её разговора с матерью.

– Дочка, как хорошо, что ты осталась со мной, – вместо ответа улыбнулась пожилая женщина. – Я почти всю ночь не спала. Всё боялась, что засну, а когда проснусь, тебя уже не будет.

– Мама, ну зачем ты пригласила своего бывшего мужа, ничего не сказав мне? – Голос её непривычно дрожал, словно от страха.

– Но ведь он твой отец, Мария, чего тебе так бояться встречи с ним? – удивлялась Царькова.

– Потому что Владлен сразу выведет её на чистую воду, – напомнила о себе змеиным шёпотом Митрофановна.

– Интересно получается, – вклинился в разговор Егор. – И я с ним договорился здесь встретиться перед его допросом.

– Хотите на свидетеля повлиять! – опять взвилась Нужняк. – Втянуть его в свою шайку. Шиш вам! Канцибер – это вам не эта олимпийская простушка.

– Дура ты, Дарья, – перебила её Царькова. – Он сейчас совсем один. Молодая его бросила. Детей у него нет. Он только рад будет, что у него дочка объявилась.

– Ага, как же, и сразу на радостях ей свою квартиру отпишет, – продолжала сыпать сарказмами бывшая прислуга. – А с тобой на пару в дом престарелых, чтобы тебе там нескучно было.

– Мама, я тебя прошу, позвони ему и скажи, чтобы он сюда не приходил. – Голос у Марии дрожал так, что казалось, может не выдержать вибраций и порваться в самой тонкой ноте.

– Я уже так не могу, – растерялась от такого напора Зинаида Фёдоровна. – Вон и Егор с ним о чём-то договорился.

– Не вздумай её слушать, – повысила голос Митрофановна. – Ты уже один раз послушалась и без квартиры осталась. Может, Владлен тебя к себе в однушку свою доживать позовёт, когда тебя отсюда вышвырнут.

Мария, не обращая внимания на Нужняк, продолжала просить мать, протягивая ей её мобильный. Наконец сердце матери не выдержало, и она набрала телефон Канцибера.

– Недоступен, – констатировала Царькова услышанное от оператора. В этот самый момент, словно пронзив накалённую атмосферу в комнате разрядом молнии, прозвенел звонок в дверь.

– Баб Зин, это ваш бывший муж, – в три прыжка подскочив к глазку, доложил Андрей.

Он не открыл дверь, поскольку не хотел быть тем человеком, который своими руками причинит Лошадкиной неприятность. Его Лошадкиной! Ведь он оставался верен своим неразделённым чувствам, ещё надеясь на какое-то чудо.

– Не открывайте! – взмолилась Мария, и в этом эмоциональном всплеске было очень много странного, неестественного.

«Почему она такая неадекватная? Знает, что его вызвали на допрос. Может, боится, что следом зайдёт полиция и её арестуют?»

— Да совсем с ума сошли, – рванула к двери Митрофановна.

Она быстро отодвинула в сторону своего сына и впустила в квартиру своего старого знакомого.

– Ого, Дарья! – удивился, увидев свою бывшую прислугу, Владлен Иосифович. – Продолжаешь у нас работать?

Он сказал это «у нас», словно пришёл к себе домой. Высокий, подтянутый, выглядящий моложе своих лет. В тёмном по фигуре пальто, в фетровой шляпе и с красивой тростью, на которой вместо ручки была серебряная голова лошади. Грачёв заметил, как при первых звуках голоса Канцибера Мария моментально изменилась в лице, побледнев до такой степени, когда говорят «бледнее смерти», и припала к матери, словно ища у неё защиты от пришедшего в дом нехорошего человека.

– Мама, попроси его уйти, – услышал Грачёв шепот Марии.

«Как Зинка постарела. Просто стала старухой. А это что за молоденькая девушка с ней обнимается и шепчется? Может, какая дальняя родственница? А хороша! Мне бы сейчас такую, чтобы скрасить одиночество».

– Ну, здравствуй, Зин! – поздоровался Канцибер с бывшей женой, отбросив накатившиеся мысли. – А ты почти не изменилась. Хорошо выглядишь!

– Спасибо, Владлен, – недоверчиво поблагодарила его Царькова. – Ну а ты изменился, врать не буду, но по-прежнему импозантен и крепок настолько, что дашь фору молодым. Чем я обязана твоим неожиданным вниманием? По какому ты ко мне делу?

– Я хотел поговорить наедине и не ожидал увидеть у тебя столько людей, – оглядел всех присутствующих гость, останавливая свой взгляд на Егоре. – Вы, как я понял, капитан полиции Грачёв, который искал со мной встречи.

– Да, это я, – кивнул мужчина.

– Бывший капитан, – вставила своё слово Нужняк, – его уволили за поддержку вон той преступницы. – Она кивнула в сторону Марии.

– Какой преступницы? – не понял Владлен Иосифович.

Зинаида Фёдоровна всем телом почувствовала дрожь своей дочери.

– Зачем ты напросился ко мне на встречу? – бросилась в атаку Царькова, стараясь прервать выяснение неприятных для Марии вопросов. – С твоим приходом для меня всегда начинаются беды.

– А олимпийское золото? Которое ты получила благодаря мне? – несколько надменно произнёс Канцибер. – Тоже твоя беда?

– Да, – не раздумывая, призналась бывшая олимпийская чемпионка. – Ведь из-за него я отказалась от самого дорогого в жизни – от ребёнка.

– Это спорт, – вздохнул Канцибер, вспоминая неприятный момент в их совместной жизни. – Всегда приходится чем-то жертвовать ради высоких побед.

Все присутствующие молчали, внимательно слушая разговор бывших супругов.

– Это была наша жертва, если хочешь, олимпийским богам, – продолжил пафосную речь бывший тренер сборной страны. – И они отблагодарили нас этим золотом.

Он подошел к витрине и вытащил оттуда коробку с олимпийской медалью. Было видно, как бережно, с придыханием он относится к этой золотой регалии. Владлен Иосифович поднёс медаль к Царьковой и протянул её женщине:

– Вот наш ребёнок! Он никогда не предаст и никогда не покинет свою мать. Он всегда будет её радовать и никогда не доставит огорчения. Это самый золотой ребёнок.

«Он такой же сумасшедший, как и был много лет назад. Фанат своих спортивных устремлений и целей. Старик, который не понимает истинного счастья в старости. Когда ты окружён детьми и внуками. Почему он такой дурак? Может, потому, что ещё здоров и не дошёл до состояния, о котором в народе говорят, что некому будет стакан воды подать».

— Какую глупость ты несёшь, – отмахнулась от его слов Царькова. – Я за одно благодарна Богу – что на пороге смерти он даровал мне встречу с дочерью.

– С кем? – не понял бывший муж.

Мария задрожала, как осиновый лист, словно болезненный озноб проник во всё её тело. Она подняла глаза к матери, полные печали и мольбы.

«Ой, да что же Маша так его боится, словно он чудовище какое? Ну да, он грубый мужчина, но он ведь её отец. Он не раз ещё смахнёт сентиментальную слезу, когда узнает, кто ты для него».

— Я прошу тебя, не надо ему ничего говорить, – в очередной раз попросила Мария.

– Конечно не надо, – не выдержала Митрофановна, до которой донеслись слова Лошадкиной. – Потому что Владлен сразу выведет тебя на чистую воду… Верни квартиру, хуже будет.

Канцибер повернулся к Грачёву, всем своим видом требуя от него объяснения происходящему.

– Владлен Иосифович, вас сегодня вызвали на допрос в полицию, поскольку в отделение поступило заявление от гражданки Нужняк Дарьи Митрофановны о том, что некая молодая женщина по имени Мария Лошадкина обманом пытается завладеть квартирой гражданки Царьковой, – начал рассказывать предысторию Егор. – В заявлении Нужняк обвинила женщину в том, что она, пользуясь одиночеством Царьковой, представилась ей как её дочь, от которой та отказалась в роддоме. Но она ошиблась. На самом деле я ездил в Псковскую область и установил, что Зинаида Фёдоровна поступала в родильный дом города Великие Луки, где родила девочку Лошадкину Марию, от которой потом отказалась, оставив её в родильном отделении. Так что никакого обмана не было. И вы должны подтвердить это в полиции.

– Это, по-видимому, та женщина, которую следствие подозревает в обмане? – ледяным тоном произнёс Канцибер.

Грачёв молча кивнул. Возникла небольшая пауза.

– Вы подтверждаете, что ваша жена ложилась под фамилией Лошадкина в великолукский роддом и вы ей в этом помогали? – не выдержал молчания Егор.

– Да, помогал, – признался бывший муж, с трудом размыкая губы, словно признавался в тяжком преступлении – До Олимпиады тогда оставалось меньше полгода. Она была номер один. Уже тогда чемпионка мира и Европы. Поэтому я через свои связи договорился, чтобы всё провести инкогнито. Поэтому её зарегистрировали под псевдонимом Лошадкина.

– Теперь-то хоть поняла, что была не права?! – победоносно повернулась Зинаида Фёдоровна к Митрофановне.

Дарья Нужняк поджала губы, ничего не отвечая, но было видно, что она растерялась от слов Владлена.

– Ты дальше расскажи, как потом я её искала, а её удочерили и отказались нам дать её адрес, – попросила бывшего мужа воспрянувшая духом пенсионерка.

– Мамочка, не надо, – раздалась очередная просьба Марии. – Не спрашивай его больше ни о чём.

Она плотнее прижалась к пожилой женщине, словно хотела спрятаться внутри неё.

– Так, значит, это всё правда? – раздался радостный голос стоящего в стороне и молчавшего всё это время Андрея.

– Если ты по поводу этой женщины, то она никакая ей не дочь, – огорошил всех своим категоричным высказыванием Канцибер. – Эта барышня просто ловкая мошенница, обманывающая мою бывшую жену.

– А!!! Что я говорила?! – выскочила на середину комнаты Митрофановна.

– Подождите, – возразил Егор. – А как же отказ от ребёнка, детский дом и последующее удочерение? Вы же только что подтвердили, что устраивали её в роддом.

– Не надо, Егор, – опять подала голос Мария. – Перестаньте в конце концов всё это выяснять.

– Да, я подтвердил, что привозил Зинаиду в Великие Луки, – обвёл всех присутствующих злым взглядом Канцибер. – Но какой ребёнок? Какая дочка? Разве я хоть слово сказал об этом? Она-то, ладно, сдвинулась умом. Но вы-то все, правда поверили её рассказу про роды?!

– Прекратите, я вас призываю именем Господа! – взмолилась молодая женщина.

– Да что ты, не бойся так его, – успокаивала как могла её родная мать. – Мало ли что этот злобный старик скажет. Ты вся дрожишь. Это, наверное, от нервов. Давай я тебя накрою. Это же просто безобразие какое-то. Пришёл над своей же дочерью измываться.

Зинаида Фёдоровна укрыла Марию своим одеялом почти с головой, так что на поверхности остался только хвост её волос. Однако и он вскоре исчез под большим одеялом вслед за чем-то очень сильно перепуганной молодой женщиной.

– Вообще-то я не словам верю, а записям в журнале приёмного отделения, которые я изучал в роддоме Великих Лук, – привёл свой неоспоримый аргумент бывший капитан полиции. – Могу вам и фото показать, которое я на телефон сделал.

– Это лишнее, – поднял руку Канцибер, словно призывая всех к тишине. – Я положил её в роддом под фамилией Лошадкина, чтобы сделать ей АБОРТ! Аборт, понимаете?! Никакого ребёнка не было!

Одновременно с его словами стрельнула и погасла лампочка в люстре. В комнате за завешанными шторами стало сумрачно.

– Слышь, Владлен, ну у тебя и смехуёчки, – раздался голос Андрея, который в неожиданности от услышанного перешёл на свой ещё недавний быдловатый жаргон.

– Это очень злая шутка! – тут же перевёл Грачёв то, что хотел сказать Нужняк-младший.

– Какие могут быть шутки?! – разозлился Владлен Иосифович, сверкнув на всех глазами. – В роддоме в те времена, как вы понимаете, на криминальный аборт пойти не могли. Пришлось чуть ли не через райком партии договариваться с врачом. Поэтому её и записали как роженицу. После аборта она написала отказ от якобы рождённого ребёнка. Отказ оформили и написали в журнале регистраций передачу в Дом малютки, а поскольку никакого ребёнка не было, то понятно, не могло быть и детдома, и последующего удочерения.

– Как у тебя язык поворачивается?! – взорвалась негодованием Царькова. – Ты же сам ездил в детский дом, потом, после Олимпиады. Ты не слушай его, Мария. Совсем там у себя на конюшне из ума выжил.

– У неё, товарищ капитан, психическое заболевание на нервной почве развилось, – не обращая внимания на слова Царьковой, обратился Канцибер к бывшему полицейскому. – Врач сказал, что она не могла смириться с проведённым абортом, вот и нашла себе такое оправдание. Сама поверила в то, что написанный для прикрытия отказ от новорождённой истинный. Мне также врач посоветовал, чтобы психическая травма не усугублялась, подыграть ей. Вот я и говорил, что дочку мы заберём, и поехал в никуда… Просто пил пару дней на даче у друга, а потом сказал ей, что дочь удочерили. Она со временем вроде и успокоилась.

– Ты чего, дурень, плачешь? – раздался голос Митрофановны, увидевшей на глазах у своего сына слёзы. – Ничего нам от них не надо – ни принцесс, ни квартир. В своей халупе как-нибудь проживём.

– Лошадкину жалко… – не унимаясь, продолжал всхлипывать Нужняк-младший. Зинаида Фёдоровна почувствовала, как её руки, обнимающие дочь, стало покалывать тысячами маленьких иголок. Всё тело заныло и одеревенело, словно стало обескровленным. В голове раздался слабый шум, который становился всё сильнее, словно приближался издалека, становясь всё ближе и ближе. Вот уже она смогла различать отдельные звуки. И опять этот шум металла в металлическом лотке с медицинскими инструментами, от которого стынет в жилах. От которого хочется убежать, но невозможно, потому что руки прикручены кожаными ремнями и адская боль в низу живота, от которой не спасает анестезия.

«А-а-а! Вспомнила, я все вспомнила! Металлический звук хирургических инструментов, который преследовал меня всю жизнь, и лицо врача с марлевой повязкой на лице. Он склоняется надо мной, и в его глазах нетерпение какое-то нечеловеческое, сатанинское. “Всё будет хорошо, мамочка”, – слышу я его слова и понимаю, что ничего хорошего уже не будет. А потом боль, словно из меня вырывают сердце. Не моё, которое в груди, а другое, то, которое пряталось у меня в животе, маленькое ещё, не выросшее сердечко. А потом… кровь на простынях и презрительные лица пузатых мам в палате. Вздыхающие санитарки, меняющие белье. Стыд, стыд. А потом пришёл Канцибер: «Ты снова в сборной! Это золото будет нашим!»

Зинаида Фёдоровна взяла в руки золотую олимпийскую медаль и с ненавистью отшвырнула её от себя в дальний угол комнаты.

– Вот за что я продала свою душу!

Медаль вылетела из подставки и зазвенела, залетев под старую металлическую кровать. Из всех присутствующих только один Владлен Иосифович отреагировал на её эмоциональный взрыв. Он неодобрительно покачал головой и попытался найти брошенную золотую медаль, чтобы вернуть её на положенный ей «Олимп». Остальные отреагировали вяло, так как всё никак не могли выйти из шока, в который погрузил их Канцибер.

«Бред, так не может быть. Какой аборт? Тогда бы не было Марии! А она вон лежит под одеялом в объятиях своей матери!»

Егор оглядел выражения лиц, пытаясь отгадать, о чём они думают. Поверили в эту несусветную глупость или нет. Митрофановна с недоверием смотрела то на Канцибера то на его бывшую жену и ничего не говорила. Она настолько привыкла к мысли, что у «барыни» есть дочь, что теперь никак не могла принять новую мысль о том, что Царькова сделала аборт.

«Зачем? У неё же был муж! Зачем ей делать аборт? Наверное, Владлен решил поиздеваться. Не хочет признавать дочь? Потому что тогда придётся объединяться в одну семью! А у него молодая жена. Соврал, чтобы от него никто не потребовал денег или чего ещё. Ух, прохвост старый!»

Царькова почувствовала, как тело её дочери замерло под одеялом и совсем перестало шевелиться. Она вспомнила, как, забрав её из родильного дома, Канцибер не нашёл ничего лучшего, как успокоить её, сказав ужасную вещь: «Не расстраивайся, мы же мечтали о мальчике, а это была бы девочка…»

«Девочка!!! Это была вырванная из её материнского лона её дочка, разорванная стальными инструментами врача-акушера! Того самого, в марлевой повязке. Лицо из постоянных кошмаров, которое периодически выдавало моё подсознание… Но почему у меня остаётся любовь к Марии? Почему я продолжаю считать её своей дочерью? Если я никого не рожала? Может, это психическая болезнь, та самая, о которой говорил муж? Только принявшая другой крен. Блокирующая мозг и не пропускающая в голову и мысли о том, что она может быть обманщицей, мошенницей, преступницей и кем ещё только её не называли. Как она там, под одеялом? Замерла, словно пойманная в сетку птичка. Словно маленькое насекомое, притворившееся умершим, чтобы избежать встречи с хищником. А Канцибер и есть хищник, не знающий никакой жалости! Надо набраться смелости и поговорить с Машей. Сказать ей, что это какое-то недоразумение! Господи, зачем ты вернул мне этот кусок моей памяти?! Без него я была по-настоящему счастлива! А теперь я знаю, что убила свою доченьку… Но кто тогда она? Кого я обнимаю у своей груди?»

Царькова откинула край пододеяльника, но вместо волос Марии увидела свернутое комом одеяло. Все, кто был в комнате, подались к кровати, желая посмотреть, как будет после всего услышанного вести себя эта странная женщина. Зинаида Фёдоровна стала очень бережно раскрывать одеяло, словно разворачивала пелёнки с новорождённого ребёнка.

– Да там никого нет! – вскричал Канцибер, побледневший настолько, что стал похож на ожившего мертвеца. – Что за фокусы?! Когда она успела ускользнуть? Кто-нибудь заметил?

Митрофановна в страхе схватила за руку сына и, крестясь свободной рукой, потащила его на выход. Молча. Словно совершала побег из преисподней, боясь, что по её следу пустят церберов.

– Мам, что это было? – в отличие от матери её сын переживал шок по-другому, пытаясь осмыслить непонятное явление. – Где Лошадкина? Куда она делась?

Митрофановна вытолкала сына за дверь квартиры и уже на лестничной площадке, когда к ней вернулась способность говорить, заорала на упирающегося сына:

– Дурачина, ты что, не видишь, что это была нечистая сила! Она же ведьма! Душегубка!

Между тем в комнате, из которой выскочили Нужняки, Канцибер продолжал допытываться у оставшихся объяснений произошедшему. Будучи отъявленным атеистом и зная, что любому необъяснимому явлению всегда есть разумное объяснение, он пытался понять и прилюдно развенчать это свершившееся у него на глазах «чудо».

– Как она смогла так незаметно выскочить, что никто не заметил? – психовал Владлен Иосифович, адресуя свои вопросы больше бывшей жене. – Ты же всё время обнимала её, поэтому не могла не видеть, когда она улизнула. Признайся! Мы, наверное, в это время смотрели по сторонам.

– Она так и осталась там. – Зинаида Фёдоровна прижала одеяло к лицу. – Оно ещё хранит запах моей дочери.

– Какой дочери?! – взвизгнул Канцибер. – Ты что, опять блажишь?!

– Моей нерождённой дочери, – спокойно, с неким фатализмом произнесла Царькова, не обращая внимания на его истерический крик. – Это мне перед смертью Господь послал Марию, чтобы я всё вспомнила. Для моего покаяния…

* * *

Ранним утром младший инспектор уголовного розыска из отдела наружного наблюдения старшина полиции Николай Куксов занял наблюдательный пункт напротив подъезда Андрея Нужняка и доложил по служебной рации в дежурную часть, что прибыл на место. Сегодня объект слежки был выходной, поэтому работы могло оказаться очень много. Одно дело – сидеть в тёплой машине и следить за объектом из автомобильного салона, и другое – следовать за ним как тень по холодным промёрзшим улицам города, ждать его снаружи, на морозе, пока он заходит в небольшие магазинчики и киоски. Вчера напарнику повезло – он проводил его на работу, а потом восемь часов занимался своими личными делами и только вечером опять проводил его с работы домой. Это было грубое нарушение, за которое могли и выгнать, но ребята из «наружки» всё равно шли на этот оправданный риск, чтобы получать хоть какие-то дивиденды от своей серой и тяжёлой работы.

Не успел Куксов откинуть водительское кресло, чтобы расположиться поудобней, как из подъезда вышел его объект. Нужняк был не один. Рядом шла ворчащая мать. Инспектор уменьшил звук магнитолы и стал крутить ручки стеклоподъёмника, надеясь услышать их разговор, но было уже поздно – они подошли к соседнему подъезду и вошли внутрь.

«Пошли к потерпевшей», – отметил мозг полицейского.

Он включил рацию и передал в дежурную часть информацию по передвижению вверенного ему объекта. Не успел он дать отбой, как заметил во дворе недавнего сослуживца, капитана полиции в отставке Егора Грачёва, который внимательно осматривался по сторонам, словно кого-то искал или проверял, нет ли за ним слежки. Мужчина также зашёл в подъезд к бывшей олимпийской чемпионке, и сотруднику полиции снова пришлось связываться с отделением, чтобы передать очередное сообщение. Он знал, что капитан Грачёв подозревается в соучастии в преступлении, и полагал, что эта информация будет для следственной группы весьма кстати.

Дежурный, как только в отделение пришёл подполковник Козлов, отправился докладывать начальнику отделения полиции сводку происшествий, в том числе и информацию от наружного наблюдения. Алексей Иванович не откладывая вызвал следователя и Власова, чтобы обсудить подозрительное сборище на квартире потерпевшей.

– И сходи сними видеозапись с подъезда, у меня есть подозрение, что преступница могла пройти ночью, – приказал он своему подчинённому.

Через полтора часа они уже располагали доказательствами того, что обвиняемая прошла в подъезд к Царьковой сразу после полуночи.

– Похоже, они там какие-то разборки устроили, надо к ним вваливаться и брать её тёпленькой, – радостно и нетерпеливо потирал руки Власов.

– Не уверен, что судья даст так быстро санкцию на обыск, – возразил следователь, – проще брать всех при выходе. Поставить засаду на ночь, чтобы она никуда не делась. А там, может, и судья даст «добро».

– Так тому и быть, – подвёл итог совещания начальник полиции, распускающий сотрудников, но в дверях показался дежурный с новой информацией от выставленной «наружки».

– Из подъезда выбежали объект наблюдения и его мать, – доложил офицер дежурной части, – все в повышенном эмоциональном состоянии.

– Спасибо, можете быть свободны, – поблагодарил его начальник, но дежурный не уходил.

– Товарищ подполковник, когда я уже шёл к вам на доклад, позвонили из ДПС и сообщили о ДТП с летальным исходом, – добавил важную информацию дежурный офицер. – Грузовик размазал жигулёнка.

– Этим пускай ДПС занимается, – отмахнулся Козлов, которому не терпелось оценить с подчинёнными информацию из места слежки.

– Дело в том, – продолжал топтаться на месте дежурный, – что по номерам «жигулей» установлено, что машина принадлежит нашему бывшему сотруднику. Капитану Грачёву!

– Кто в машине? – хором вырвалось у всех трёх.

– Женщина без документов, – доложил офицер.

– Поехали все на место! – вскочил из-за стола подполковник.

Вскоре служебная машина с включённой сиреной доставила полицейских на место дорожно-транспортного происшествия. Глазам сотрудников полиции представилась неприглядная картина трагической автомобильной аварии. Грузовой ЗИЛ с вогнутым от удара бампером и сдвинутым набок капотом и груда железа, в очертаниях которого угадывалась легковая машина отечественного автопрома. Крыша «жигулей» была срезана специальной бригадой МЧС и лежала поодаль, там же лежало и тело, накрытое тёмной полиэтиленовой плёнкой.

– Кто же там, под плёнкой? – обернулся на своих сотрудников Алексей Иванович. – Вы тоже так думаете, как и я?

– А как вы думаете? – не понял Власов. – Женщина в машине Грачёва? Но не обвиняемая ведь? По записям камеры она не выходила из подъезда Царьковой!

Козлов подошёл к трупу и откинул край покрывала. Он почему-то думал, что и сейчас увидит, как два года назад, искорёженное женское тело с разбитым до неузнаваемости лицом. Но нет, под плёнкой оказалась разыскиваемая ими преступница, лицо которой почти не пострадало. Только глубокая рана в области виска, окрасившая её волосы в бурый цвет.

– Она! – Козлов услышал за своей спиной радостный голос лейтенанта Власова. – Наша! Нашлась!

– Чего ты радуешься? – одёрнул его Алексей Иванович.

– И то верно, – сдал назад подчинённый, по-своему поняв его окрик. – Теперь мы Грачёву замучимся доказывать соучастие.

– Грачёв вообще не при делах, – послышался голос следователя. – Его просто подставили. Я получил вчера информацию с регистрационной палаты о том, что квартира переоформлена и продана некому Алиеву.

– Вот как? – изумился Власов. – Вот ведь суки!

К полицейским подошел капитан ДПС и доложил, что авария произошла в результате обоюдного нарушения водителей, один из которых превысил скорость, а второй не уступил на нерегулируемом перекрёстке.

– Чей грузовик? – поинтересовался подполковник.

– Машина из автопарка городской службы перевозок, арендуемая какой-то благотворительной организацией, – пояснил офицер дорожной службы. – Название не помню, надо в путёвке посмотреть.

– Наверняка «Ангела» машина! – с радостным реваншизмом заявил Власов. – Мне их контора давно не нравится.

– Вызывайте Грачёва, – не обращая внимания на слова подчинённого, распорядился начальник, – посмотрим, что он на этом опознании скажет…

…Грачёву показалось, что Царькова погрузилась в гипнотическое состояние, когда человек находится физически здесь и в то же время мысленно совсем в другом месте. Такое он раньше видел на выступлении известного гипнотизера, который на глазах публики заставлял вызванного из толпы человека вспоминать своё предыдущее жизненное воплощение. Погружённый в гипноз мужчина становился женщиной, наложницей турецкого султана и начинал исполнять танец живота. Это было дикое зрелище, словно нормальный человек прямо у тебя на глазах сходит с ума. Что-то примерно такое было и с Царьковой, когда словно под гипнозом она говорила непонятные вещи, которые практичный мозг бывшего полицейского, привыкший оперировать логическими схемами, отказывался принимать. Не желающий слушать её «галиматью» Канцибер поспешил уйти.

«Козёл. Сделал своё гадкое дело и свалил. Словно визит сатаны, принёсший мучения и неразрешимые сомнения и которые теперь терзают души тех, кто был хоть как-то неравнодушен к Марии. Словно дьявольский ластик, одним движением стёрший всё хорошее и оставивший вместо человека одну сплошную пустоту! Как это получилось? Он и сам не понял. Чёрт, одним словом!»

Грачёв решил покинуть квартиру Царьковой, которая теперь была для него неким ящиком иллюзиониста, в котором исчезает всё живое. Оставаться одному в непонятном месте, где происходят такие странные вещи, было тяжелей с каждой минутой. Напоследок он обошёл всю квартиру, заглянув в шкаф, под кровать, в санузел. Как учёный, столкнувшийся с удивительным явлением при проведении опыта и теперь желающий удостовериться ещё раз в результате, чтобы исключить недоразумение.

«Нет, всё произошло на самом деле. В присутствии стольких свидетелей у меня на глазах! Она просто исчезла. Метафизика какая-то!»

Он вернулся к обезумевшей пенсионерке, чтобы попрощаться с пожилой женщиной. Царькова что-то бормотала и всё вдыхала запах, оставшийся от своей исчезнувшей дочери. Словно психиатрическая больная в дурдоме, в котором Егор по долгу службы побывал не один раз.

«А ведь реально бабка теперь свихнётся. Я и сам в своём психическом здоровье уже не уверен. И что теперь? Настя ей не внучка? А как она теперь может быть внучкой?»

Грачёв старательно подыскивал слова, чтобы перед уходом хоть как-то подбодрить несчастную женщину, но на ум ничего не приходило. Словно что-то сдвинулось в жизни – её, его, всех знакомых и незнакомых ему людей. Сразу у всех, и уже ничего не поправить. Ни здесь в этой жизни, ни в других параллельных мирах. И никогда уже не будет надежды на лучшие перемены. Словно разом обрушились все тонкие линии связи, которыми соединялись Егор и Мария, их дочь и Зинаида Фёдоровна, Андрейка со своей патологической влюблённостью, его сумасбродная мать и ещё много-много людей. Словно вся эта паутина человеческих коммуникаций порвалась влетевшим в неё одним словом Канцибера. Вибрация его мобильного телефона спасла от необходимости подыскивать слова для прощания.

– Грачёв, ты ещё у Царьковой? – раздался в телефоне голос его бывшего начальника.

– Да, Алексей Иванович, – недолго удивлялся его осведомлённости бывший подчинённый, быстро найдя для себя на это ответ.

– Твоя машина попала в аварию. Есть жертва. – Голос начальника был строг и требователен. – У подъезда тебя ждёт машина. Давай на место аварии, я тебя жду.

«Что могло произойти? Мария была с нами. Тогда кто же в моей машине? Что за роковые спирали? Опять авария. Опять жертва. Блин, надо было спросить, кто жертва. И в какой машине? Может, она бросила машину и какой-нибудь пацан залез в неё покататься?»

Проголосовав поднятой рукой и поймав попутку, через пятнадцать минут он уже подъезжал к месту аварии. По счастью, на всей дороге не встретилось ни одной пробки, иначе Грачёв совсем извёл бы себя предположениями случившегося. Однако когда машина остановилась у полицейского кордона, ему вдруг захотелось сказать водителю, чтобы он разворачивался и вёз его обратно. Он уже видел подполковника в его пижонистой фуражке, сделанной на заказ в генеральском ателье. Рядом, словно шакал при Шерхане, мелькал Власов, тут же маяком отсвечивал красный нос Степаныча.

Егору было страшно выходить и следовать к тому куску металлолома, о котором лишь по цвету можно было догадаться, что это и есть его машина. А ещё этот тёмный силуэт на земле. Рядом со срезанной крышей. Грачёв перевидал много трупов. Здесь дело было не в боязни покойников. Он предчувствовал, что там лежит нечто, что может разорвать ему сердце. Он только прикинул на взгляд с этого расстояния размер, и когда понял, что труп взрослого человека, наконец заставил себя вылезти из машины. Увидев его, к нему навстречу побежал Степаныч.

«Чёрт, как в тот раз, когда разбилась жена», – пришла в голову к мужчине тяжёлая ассоциация. – Тогда тоже ко мне первым подбежал участковый и, пряча в землю взгляд, приобнял меня и сказал на ухо: “Крепись, Егорша. Беда к тебе пришла. Твоя там”…»

Подоспевший к Егору первым, участковый поздоровался с бывшим капитаном полиции и крепко пожал ему руку.

– Крепись, Егорша. Твоя там… – Слова майора словно запустили машину времени, перенёсшую Егора на два года назад.

Мужчину прошила боль. Она прошла молнией через левое плечо, проткнула сердце и застряла где-то в правом межрёберье. Егор закусил губу, чтобы не охнуть и сохранить спокойный вид.

– Здравствуй, Грачёв, – подошёл начальник. – Твоя машина стала участницей аварии. Ты передавал управление?

– Кому? – вопросом на вопрос ответил бывший подчинённый.

– Той, под полиэтиленом, – махнул в сторону трупа Козлов.

– Той? – переспросил Грачёв. – Там женщина?

– А что ты так удивился? – нахмурился подполковник. – Разве тебе привыкать к таким ситуациям?

Грачёв посмотрел Козлову прямо в глаза, и, видимо, в его взгляде было что-то, что заставило Алексея Ивановича отвести глаза.

– Иди опознавать, – тихо произнёс подполковник.

Словно в тумане, Грачёв подошёл к телу, пытаясь ещё до открытия лица, по другим второстепенным признакам исключить самое страшное. Глаза выхватили из-под клеёнки мысок женской обуви тёмно-коричневого цвета.

«Нет, чепуха. Коричневый и чёрный цвета – самые распространённые. Да и каблук вроде слишком длинный».

Немного успокоив себя, он нагнулся и откинул край целлофана. И тут же закрыл, поскольку ему показалось всё происходящее неправдоподобным.

«Она не должна лежать тут. Это какая-то мистификация. Может, она жива? И меня решили разыграть?»

Он дотронулся рукой до холодного лба Марии, всё продолжая думать о том, что она была в квартире Царьковой и не могла быть сразу в двух местах.

– Когда произошла авария? – продолжая всеми силами сохранять спокойствие, поинтересовался Егор.

Начальник назвал время аварии.

– Но она в это время была в квартире Царьковой! – сорвалось с языка Грачёва. – Я же её там видел.

– А я вижу её здесь, – пожал плечами Козлов. – И это для меня аргумент посильнее.

– Подпиши протокол опознания трупа, – подошёл к Грачёву Власов, протягивая бумагу.

– Светлана Грачёва, – прочитал в протоколе Егор. – Что, второй раз предлагаете мне жену хоронить? Может, уже первого раза хватит?

– Дело прекращать надо, – фыркнул Власов. – Тебе же это только на руку.

– Она не Грачёва, – покачал головой бывший капитан полиции. – Она Мария Лошадкина!

– Ты же сам утверждал, что это только запись в журнале приёма, – напомнил подполковник Козлов. – Что такого человека нет.

– А разве это тело не более сильный для вас аргумент, чем просто мои слова? – напомнил подполковнику его же недавнюю фразу Грачёв.

* * *

Когда Зинаида Фёдоровна узнала о гибели дочери, она отнеслась к этому со смирением, без восклицаний, плача и обмороков. В этом ей помогло понимание всего с ней произошедшего, Божественное Провидение случившегося. Ведь она теперь знала о несостоявшейся судьбе Марии, жизнь которой оборвалась задолго до того, как Грачёв сообщил ей об аварии.

Егору было странно наблюдать, как пожилая женщина, словно юродивая, твердит как молитву одни и те же слова о том, что Мария – это её нерождённая дочь. Она постоянно читала «Отче наш» и благодарила Господа за «напоминание». В её комнате странным образом появились еще несколько икон, и все они, в том числе и иконка Спаса, висевшая на месте подковы, переместились в правый угол комнаты, как раз над её кроватью. Знаменательным итогом такого преображения стал её многодневный пост, по окончании которого она позвонила Егору и попросила отвести её в церковь на долгожданную исповедь и причастие. За день до назначенного срока Грачёву позвонил следователь и срочно попросил подъехать к нему на работу.

– Из морга звонят, требуют либо забрать тело, либо дать разрешение на захоронение за государственный счёт, – пояснил Александр Сергеевич причину встречи. – Я решил вначале переговорить с тобой.

– Зачем? – спросил Грачёв, на самом деле догадываясь о причине вызова.

– Ты же вроде считал её своей пропавшей женой, – пожал плечами «Шурик». – Может, ты хотел сам её похоронить?

Егор промолчал. Он понимал, что тогда нужно признать её Светланой Грачёвой, что как раз и нужно следствию, чтобы прекратить уголовное дело по причине смерти обвиняемой. Но он-то теперь знал, что Мария не его жена. Кто тогда? Он старался не углубляться в осмысление этого так далеко, как Царькова, боясь тронуться рассудком. Определил для себя примитивно просто – двойник покойной жены. Женщина, потерявшая память. И всё! Об остальном запретил себе думать. Ведь он же любил Её! Что бы ЭТО ни было! Не мог же он заниматься любовью с тем, кого нет и не было никогда! Ведь эта женщина имела тело и запах его жены!

– Я думаю, что Марию Лошадкину захочет похоронить её мать, – напомнил следователю про олимпийскую чемпионку Егор, – Зинаида Фёдоровна Царькова!

– Она потерпевшая по делу, – скривился следователь. – Да, она вроде утверждала, что она её мать, но этому нет доказательств. Мы не можем предъявлять обвинение одному человеку, а прекращать уголовное дело в связи со смертью другого. Видимо, придётся хоронить за государственные средства как Грачёву Светлану. Ты уж извини!

…На следующий день утром Царькова в сопровождении Грачёва, на которого она смогла опереться при ходьбе, направилась в храм. Церковь была совсем рядом, в какой-нибудь паре сотен метров, но дорога к храму заняла бесконечно долгое время. Бывшая олимпийская чемпионка волновалась, словно первоклашка, с каждым приближающимся к церкви шагом. Она останавливалась, поправляя платок на голове, переживала, что чего-нибудь забыла дома, но на вопрос Грачёва «Что?» не находила ответа и шла дальше. Егор не понимал её поведения, и это его раздражало. Наконец всё прояснилось. На полдороге, когда из-за высотных домов показались купола церкви, она встала как вкопанная и заявила, что боится идти в храм.

– Почему? – удивился мужчина, зная, сколько времени она готовилась к этому событию.

– А если священник не отпустит мне грех? – испуганно, совсем по-детски посмотрела на Грачёва старая женщина. – Я ему расскажу про Марию, а он меня отругает и прогонит из храма.

«А я чем могу помочь? Я же не пойду упрашивать священника, рассказывая ему нашу историю, присовокупив всё это просьбой отпустить заслуженной пенсионерке страны её грехи. Батюшка, услышав про явление к матери нерождённой дочери, что должен сделать? Перекреститься! Да ещё святой водой окропить того, кто такие лукавые речи ведёт».

Остановка и их молчание на полпути затянулись. Егор решил не отговаривать женщину, если она повернёт к дому. Царькова что-то шептала, подняв глаза к серому небу. Словно просила у Него совета. Низкие серые облака своими мрачными вплетениями туч не предвещали ничего хорошего. В лучшем случае – ливень. А возможно, и грозы с молниями.

«Вот и в храме на исповеди меня ждут негодование батюшки и его нахмуренное лицо. И стыд. Стыд за свой страшный поступок».

В это время порыв ветра раздвинул скученные облака, и в образовавшуюся брешь ворвался солнечный свет. Словно лазерный луч, он прямиком угодил в церковные купола, которые тут же залились солнечным цветом и отбросили свой ярко-жёлтый блик на лица вставших на полдороге людей. Солнечный зайчик с золотых куполов защекотал Царькову в носу, и она что было сил чихнула, выбрасывая из себя все мешающие ей сомнения и страхи, словно микробов…

Церковь была набита людьми, словно вагон метрополитена в час пик. Служба шла долго. Зинаида Фёдоровна почувствовала, как затекли её ноги, и стала озираться по сторонам, ища скамейку, но они все были заняты. Выручил характер спортсменки. Старушка прикусила губу, как не раз бывало на тренировке, и стала терпеть. Вскоре она почувствовала, что ноги её уже не беспокоят. Словно бес-искуситель специально внушал пожилой женщине все эти трудности, чтобы отвратить её от службы, не пустить на путь очищения.

Священник встретил её по-доброму, словно старый знакомый. Почувствовав исходящее от священника тепло, душа Зинаиды Фёдоровны раскрылась вся нараспашку, словно у ребёнка, и она провела всю свою исповедь в слезах, испытав в конце покаяния настоящий духовный катарсис. Батюшка вздохнул, словно пополнил лёгкие после длительного и тяжёлого погружения в тёмную бездну, и накрыл её голову епитрахилью.

Всё это время Грачёв стоял поодаль, стараясь, как мог, пребывать в молитвенном состоянии, но ему это удавалось с трудом, поскольку он практически не разбирал слов священника. Поэтому он «пристроился» к своим православным соседям и старательно повторял все их движения, крестясь и кланяясь вмести с ними.

По дороге обратно из церкви мужчина рассказал пожилой женщине, что полиция предлагает ему признать в погибшей Марии его жену и тогда они получат её тело из морга, в противном случае её дочь похоронят, даже не уведомив их о месте и времени.

– Моя дочь не родилась. Её тело не может лежать в морге, – отреагировала весьма странным образом пожилая женщина.

– А чьё же там тогда тело? – осторожно поинтересовался Грачёв.

Но женщина замолчала и плотно сомкнула губы, показывая тем самым, что разговор закончен. Егор решил больше не ворошить её больное сознание и в полном молчании довёл её до двери квартиры, завёл Царькову в квартиру и помог ей снять тяжёлое пальто. Он уже собирался уйти, но в это время в комнате Царьковой зазвонил телефон. Царькова поспешила взять трубку, а Егор задержался в дверях из профессионального любопытства.

– Это следователь, – успела шепнуть ему старая женщина и вдруг стала бледнеть прямо на глазах.

Мужчина еле успел её подхватить, иначе она просто упала бы. Трубка вылетела из руки, и Грачёв услышал голос Александра Сергеевича:

– Вы меня понимаете, гражданка Царькова? Аллё! Зинаида Фёдоровна! – кричал в трубке следователь.

Грачёв положил старушку на кровать, затем подбежал к телефону.

– Что она должна понимать? – прокричал он «Шурику». – Она сознание потеряла!

– Экспертиза! Грачёв! Девяносто девять и восемь десятых процента совпадений ДНК. Она родная мать этой, как ты её там называл, Лошадкиной Марии!

– Какая экспертиза? – присел на корточки потрясённый мужчина.

– Вторая! На установление родства между обвиняемой и потерпевшей! – продолжал сыпать эмоциями следователь. – Мы хотели доказать, что обвиняемая лжёт… Ты чего, не въезжаешь? Так что погибшая – родная дочь потерпевшей.

– И чего теперь? – всё никак не мог переварить обрушившуюся на него информацию Егор.

– Чего? Я сказал Царьковой, что она имеет полное право забрать тело дочери, а она в обморок. – Следователь и сам был не рад своей поспешности. – В общем, ты для неё можешь взять у меня разрешение на получение тела. Пускай старушка свою дочь похоронит. Будет хоть куда ей на могилку прийти.

Он повесил трубку, оставив Грачёва одного наедине с упавшей в обморок Царьковой и с самим собой, чьё состояние было не намного лучше, чем у потерявшей сознание женщины. Однако он нашёл в себе силы, бросился к графину и, набрав в рот воды, наклонился над беспомощной женщиной, чтобы брызнуть водой так, как делала его мать, когда гладила бельё простым дешёвым утюгом. Видимо, потому, что ещё не отошёл от груза информации, он не смог справиться с задачей. Его губы не сложились в специальный «распылительный инструмент», и он просто плюнул струёй воды в лицо пожилой женщины. Однако это оказалось очень эффективным способом, поскольку Царькова сразу пришла в себя от того, что вода через нос попала ей в дыхательные пути.

«Господи, ну за что мне эти душевные скачки? Вроде всё встало на свои места, я покаялась в том, что умертвила своего нерождённого ребёнка. Исповедовалась в грехе аборта. А Ты даёшь мне новые испытания, которые я не понимаю. У меня не укладывается это всё в голове, как это может быть? Я же сделала аборт! Отчего такое заключение? Почему эта молодая женщина признана экспертами моим ребёнком? Или это не Ты меня испытываешь, а лукавый? Чтобы я потеряла воцарившийся было мир в своей душе и разгневалась на тебя, Отче?.. Тогда сердечно Тебя молю – избавь меня от этой напасти бесовской!»

— Экспертиза! – первое, что смогла прохрипеть стоящему перед ней Грачёву старая женщина, когда откашлялась и более-менее пришла в себя. – Экспертиза подтвердила! Но этого не может быть!

Егор не знал, что сказать. Он молчал. Его немного успокоило, что женщина пришла в себя, и ему этого было достаточно. Он не хотел заново погружать свой и без того воспалённый мозг из огня да в полымя. Так они и просидели молча долгое время, пока Егор не встал и совершенно обыденно не заявил, что поедет к следователю брать разрешение на похороны. Пенсионерка только молча кивнула и, достав из-под матраса завёрнутые в платочек деньги, протянула их мужчине.

– На свои похороны берегла, – пояснила Царькова, – придётся ещё немного пожить, чтобы заново подсобрать для себя. Теперь будешь знать, где лежат, если чего.

Грачёв хотел сказать, что не надо собирать заново, что он оплатит расходы, но потом подумал, что это могло означать, что ей не надо мучиться над сбором денег, а значит, ей никто не мешает уже хоть сейчас готовиться к отходу в мир иной…

«Пусть собирает. Будет хоть какой-то стимул в её жизни. Странно. Стимул в жизни – собрать на похороны. Абсурд! Да только не в России. А при таких пенсиях, как у нас платят, глядишь, ещё и поживёт».

Он решил, что потом при случае вернёт её деньги или раскроет ей правду, когда Царькова захочет поставить на могиле дочери дорогой памятник. Еще немного обсудив ситуацию, они решили, что похороны нужно устраивать завтра, чтобы было всё по-христиански – на третий день.

Вечером, когда Грачёв заехал к следователю забрать разрешение, к нему подошёл старшина отделения и сказал, что подполковник Козлов дал указание выделить на похороны автобус «пазик», на котором обычно полицейские выезжали для обслуживания культурно-массовых мероприятий или на оцепление митингов. Грачёв не стал отказываться и попросил еще пару сопровождающих, которые помогли бы поднести гроб к могиле.

Всё это время Егор думал о своей дочери. О том, чтобы сказать ей о смерти этой женщины, не было и речи. Он был больше обеспокоен тем, что Настя очень скучала и начинала устраивать ему истерики. Девочка нуждалась в матери. И что делать с этим, он не имел понятия. В коридоре он столкнулся с Татьяной, которая вроде как случайно оказалось на другом этаже здания. Пермякова, знавшая все подробности произошедшего, выразила ему свои соболезнования.

– Я очень искренне сопереживаю тебе, – попыталась выразить своё отношение к его потере бывшая коллега. – Ты настоящий мужчина, который умеет любить, и я представляю, насколько тебе тяжело. Похороны завтра?

– Да, – кивнул Грачёв, внимательно разглядывая Пермякову, не понимая, что она хочет.

– Я бы хотела тебя поддержать и прийти на её похороны, – наконец озвучила Татьяна.

– Как хочешь, – пожал плечами Егор, зная, что всё равно автобус из отделения поедет пустой…

…Утром автобус был подан к дому Зинаиды Фёдоровны. Там кроме Царьковой его уже ждало семейство Нужняк, которые также хотели попрощаться с покойной, появление которой в их жизни принесло немало перемен. Андрейка, войдя в автобус, первым делом попросил Грачёва, чтобы тот разрешил ему нести гроб с телом его Лошадкиной. В чёрной рубашке, трезвый и серьёзный – настоящий мужик. Только краснота век выдавала, что ещё совсем недавно он плакал.

Митрофановна в чёрном шерстяном платке и чёрном драповом пальто села молча к окну, ни с кем не здороваясь. Она уже знала о заключении экспертов, признавших «мошенницу» дочерью «барыни», и поэтому была сосредоточена. Она проиграла и теперь старалась «сохранить лицо».

Через короткое время автобус припарковался у морга, и Грачёв отправился получать тело. В морге царила непонятная суета. По всему помещению хлопали двери, и туда-сюда, словно при эвакуации, сновали сотрудники мертвецкой. Могло создаться впечатление, что в морге ожили покойники и теперь персонал прикладывал все усилия, чтобы разложить их по штатным местам – кого в гроб, кого в холодильник. Сотрудники, узнав, что приехали за телом дочери Царьковой, менялись в лице и шарахались от Грачёва, словно он также был одним из их «оживших» мертвецов.

В конце концов к нему вышел заведующий моргом и стал, краснея и бледнея, распинаться в извинениях за произошедший казус. По его словам, произошла ошибка и молодые врачи, проходящие у них практику, думая, что тело женщины не будет востребовано, произвели ряд учебных вскрытий, в том числе продольный распил лицевого скелета, и таким образом тело, за которым приехала мать, они могут выдать только в закрытом гробу.

– Нам же следователь говорил, что её будут хоронить за государственный счёт. – По телу заведующего пошли нервные пятна, говорящие о его сильном волнении и переживании случившегося.

«Надо же, каким многострадальным стало её пребывание на земле. Детдом, потеря памяти, тюрьма… Даже после смерти её тело не оставляют в покое».

— Выдавайте тело, вурдалаки, – с трудом сдержался Грачёв.

«Ей в принципе должно быть уже всё равно. Может, послужит на пользу этим медикам и они спасут кому-нибудь жизнь».

— Я уже распорядился, – оживился заведующий. – Её приготовили, переодели и уже положили в гроб.

По его сигналу где-то за стенкой раздались удары молотком.

«Быстро, однако, они всё устроили и стучат молотками, словно боятся куда-то опоздать».

– Я вас очень прошу, только не вскрывайте крышку. – Когда гроб с телом был готов к выдаче, ещё раз подошёл к Грачёву «пятнистый» заведующий. – Я не хочу скандала. Вы же бывший сотрудник, должны меня понять. Меня за это могут уволить.

Через пять минут накрепко заколоченный гроб, обитый красно-бордовой тканью с чёрной окантовкой, уже стоял на выдаче. Егор позвал мужчин, и они наконец внесли гроб в автобус.

– Я хотела бы отпеть Машеньку. – Увидев вместилище тела любимой дочери, Зинаида Фёдоровна с любовью провела рукой по ткани и наклеенному небольшому распятию. – Там, в церкви, и простимся.

– А что это они крышку заколотили раньше времени? – возмутилась Митрофановна, попытавшись её приподнять.

Все, ожидая ответа, посмотрели на Грачёва.

– Что вы на меня так смотрите, будто это я заколачивал крышку?! – разозлился Егор, предчувствуя, что этот казус, случившийся в морге, может выйти наружу.

– Да не расстраивайтесь и не переживайте вы так, – подала голос Татьяна Пермякова, обращаясь к пожилым женщинам. – Как мать решит, так и будет.

Священник небольшой кладбищенской церквушки, узнав, что гроб заколочен, удивился, сказав, что это первый случай и что покойника надо сопроводить по-христиански, надев нательный крестик и вложив ему в руки распятие. Царькова настояла, и крышку попытались открыть, но она была настолько крепко заколочена и такими крупными гвоздями, словно хоронили не человека, а какую-то нечистую силу. Пришлось позвать работников кладбища, и они, используя гвоздодёры, с великим трудом, попортив обивку и целостность крышки, всё же вскрыли гроб, который оказался пуст. В нём лежали равномерно распределённые по всему пространству три двадцатипятикилограммовых мешка с цементом. Сказать, что все испытали шок, – ничего не сказать.

Батюшка стал креститься и вознёс молитву Господу, призывая все святые силы помочь обуздать «сатанинские игрища». Полицейские сразу стали звонить руководству, докладывая о произошедшем. Остальные молчали, не зная, что сказать и как реагировать. Только Царькова была рада. Об этом Грачёву подсказала еле видимая и прячущаяся в уголках её губ улыбка. Она отказалась ехать в морг и разбираться с его служащими в произошедшем. Всю обратную дорогу она читала молитвы и благодарила Бога, утвердившего её в вере и второй раз указавшего ей на путь покаяния…

* * *

…В морге выяснилось, что тело Лошадкиной Марии непонятным образом исчезло из холодильной камеры, куда его положили сразу по привозе с места аварии и ни разу оттуда не доставали. Заведующий попытался скрыть это обстоятельство, поскольку не смог бы объяснить руководству произошедшее во вверенном ему заведении, и понадеялся, что авось пронесёт, придумав для этого историю с обезображенным трупом. Не пронесло! Заведующего моргом уволили.

Андрейка вскоре женился на девушке с места работы, и у них родились близнецы. Он прилежный отец и спиртного не берёт даже в рот. Митрофановна переключила всю свою заботу с сына на маленьких внуков. У неё поменялся характер. Она стала добрее и терпимее к окружающим.

Оперуполномоченный полиции Власов пытался шантажировать Змойрова и Кузнецова, обвиняя их в организации убийства Марии Лошадкиной, используя для этого сделанную аудиозапись их разговора. Он не мог предположить, что служба собственной безопасности прослушивает и его разговоры, и таким образом сам невольно разоблачил всю банду.

Против нотариуса Кузнецова возбудили уголовное дело, и он пошёл на «сделку со следствием», дав показания на руководителя псевдоблаготворительной организации «Ангел» Альберта Змойрова и лейтенанта полиции Сергея Власова. Дело, прекращённое из-за смерти обвиняемой, было возобновлено и доведено до суда, на котором всем участникам преступной группы «чёрных риелторов» дали реальные сроки лишения свободы.

Майор Уданович после такой удачной операции получил звание подполковника, а подполковник Козлов был отправлен на пенсию.

Егора Грачёва восстановили в полиции и присвоили очередное звание майора. Он стал встречаться с Татьяной Пермяковой. Через год познакомил её со своей дочерью, которая к этому времени немного пришла в себя и перестала по ночам звать свою пропавшую маму. Татьяна оказалась такой доброй и внимательной к Насте, что быстро нашла с девочкой общий язык и стала для неё настоящей подругой. Они очень много времени проводили вместе, и незаметно для всех Настя начала называть Татьяну мамой. Вскоре Егор и Татьяна поженились и родили Анастасии братика Ивана.

Зинаида Фёдоровна Царькова прожила недолго – девять месяцев. Всё это время она практически проводила в церкви, каждый день присутствуя на утренней литургии, а иной раз являлась и на вечернюю. Когда ей вернули квартиру, она оформила завещание на дочку Грачёва, так, как этого хотела её нерождённая дочь!

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Content

Алексей Иванович Сухаренко
Вырванное сердце
Роман-психологема

Часть первая

Часть вторая