Тайны йога-центра

ОТ АВТОРА

Среди литературных жанров, получивших в последнее время широкую популярность, особое место принадлежит жанру, затрагивающему острые социальные, экономические и политические проблемы развития человеческого общества. Наиболее выдающиеся произведения этого жанра, такие, как антиутопии Замятина, Оруэлла и Хаксли, социальная фантастика Видала, братьев Стругацких, Лема, детективно-производственные романы Хейли и Чейза, пользуются постоянным читательским спросом как за рубежом, так и в нашей стране.

Во многом это связано с тем, что современная жизнь многообразна и неоднозначна в своих проявлениях, тесно связана с событиями прошлого. В ней порой нерасторжимо переплетены как бытовые и исторические, детективные и лирические, экономические и социальные сюжеты, события, кажущиеся нам ничем не примечательными, так и то, что представляется фантастическим и даже мистическим.

Проблемы места человека в современном мире, его отчаянного бессилия перед натиском стихии как в природе, так и в общественной жизни, наступления на его законные права со стороны монополий и тоталитаризма все чаще становятся предметом исследования не только социально-экономической печати, но и художественной литературы. Массовый уход от реальности, от борьбы за свои права в призрачный мир религиозных иллюзий и мистицизма вызывает серьезную озабоченность у тех, для кого дороги идеалы свободы и человеческого достоинства.

Так, в последнее десятилетие восточный мистицизм, замешенный на древних учениях и верованиях, вновь, как это уже не раз повторялось в критические моменты мировой истории, истории отдельных стран, стал объектом заинтересованного внимания миллионов и миллионов людей. Таинственные, вызывающие восхищение и душевный трепет учения индийских йогов, импозантные «живые боги», совершающие невероятные чудеса на глазах у изумленных доверчивых поклонников, неодолимо манят своей загадочностью. Люди ищут в уходящем своими корнями в далекое прошлое восточном мистицизме, казалось, уже безвозвратно утерянные пути в земной рай — царство беспечного счастья и свободы, где исполняются все мечты и не подавляются естественные человеческие порывы.

Однако часто эти люди попадают в ловушки, расставленные теми, кто верой и правдой служит сильным мира сего. Среди них особое место занимают слуги современных левиафанов — транснациональных корпораций. Безусловно, большая часть этих возникших на гребне научно-технической революции крупнейших компаний Запада так или иначе придерживается «кодекса чести» бизнеса и вносит свой заметный вклад в развитие мировой экономики. Но, как свидетельствуют факты, грань, отделяющая правоправные действия от недозволенных операций, часто очень условна.

События в предлагаемом читателю повествовании развертываются в свободных временны́х рамках. Они могли случиться в наши дни, а может быть, имели место в недалеком прошлом или случатся в ближайшем будущем. Не это важно. Важно то, что для них имеются объективные предпосылки там, где фундамент демократических свобод еще очень узок и непрочен. Многие персонажи, действующие в книге, имеют реальные прототипы, однако возможные совпадения отдельных фактов, имен и названий с реальными являются случайными.

Глава первая

ПРАЗДНИК БОГИНИ КАЛИ

Поистине расходятся помыслы и желания людей. Плотник желает поломки, врачеватель — болезни, брахман — выжимающего сок сомы. Для Индры стекайте, о капли сомы!

Ригведа, IX, 112

Первым бездыханное тело Бенджамина Смита, достаточно хорошо известного среди небольшой, но сплоченной группы ученых, называющих себя биосоциологами, — науки, только еще начавшей оформляться в некоторых странах Европы, обнаружил садовник. Уже больше 10 лет каждое утро, кроме воскресенья и праздников, приходил он в дом, где проживали братья Смит. Аджит (так звали садовника), как всегда, ровно в 7 часов (в декабре в это время еще только рассветает) свернул на своем новеньком, начищенном до блеска велосипеде с широкой проезжей части главной улицы фешенебельного квартала Гольф Линкс на дорожку, огибавшую несколько особняков, отделенных от шумной проезжей части небольшим сквериком, засаженным травой и низким вечнозеленым кустарником.

Приблизившись к массивной каменной ограде особняка братьев Смит, он пропустил группу молчаливо шагавших, закутанных в грязные серые накидки, в литых резиновых тапочках на босу ногу строительных рабочих. Как ему показалось, они необычно долго задержали свои взгляды, почти одновременно повернув головы, на видневшемся из-за ограды двухэтажном особняке, а затем, миновав ограду, разом, будто по сигналу невидимого дирижера, негромко, но с энтузиазмом и благоговением запели гимн богине Кали. Аджит про себя немного этому удивился — ведь этот гимн можно было петь лишь в храме, у изображения столь грозной богини. Поэтому садовник не сразу нажал кнопку звонка, расположенную слева, чуть сбоку за выступом в каменной стене около массивной железной калитки. Взглядом проводил он певших, пока те не скрылись из виду, и только тогда привычным жестом потянулся к чуть потрескавшейся от долгой службы цвета слоновой кости кнопке звонка. Но его рука остановилась на полпути, поскольку он вдруг понял, что нажимать кнопку звонка нет никакой нужды — калитка не была на запоре. Это удивило садовника отнюдь не меньше, чем запетый не к месту гимн богине Кали. Обычно Махмуд, слуга-чокидар, никогда не позволял оставлять калитку открытой даже днем — время было неспокойное. Банды голодных, вооруженных дубинами безработных и беглых батраков уже не однажды посещали богатые дома в столице.

Аджит толкнул рукой калитку — она плавно открылась, пропуская садовника внутрь. Войдя во двор, он аккуратно прислонил велосипед к забору и задвинул засов калитки. Под ногами захрустел мелкий гравий дорожки, полукругом огибавшей вход в дом, оставляя посредине небольшой островок цветов. Аджит никогда не ездил внутри двора на велосипеде, а, придерживая его рукой, обычно не спеша шел по дорожке к дому, осматривая по пути кусты и клумбы, останавливаясь, чтобы поправить ветку или цветок, иногда заговаривая со своими любимцами — кустами нежно-розовых роз. Садовник жил своим особым, не похожим ни на какой другой, вечно прекрасным миром цветов и растений. Они были для него словно живыми, составляли то, без чего ему, рано потерявшему сначала двух своих сыновей, а затем и жену, трудно, да, пожалуй, и вовсе невозможно, было бы жить на свете.

Хозяева давно предлагали Аджиту переехать в одно из пустующих помещений дворницкой, но он все не решался, хотя каждый день ему приходилось проделывать отнюдь не близкий путь почти через весь город. Причина его отказа от столь выгодного предложения была мало кому понятна: не будет же здравомыслящий, хотя и с большой чудинкой, человек так держаться за несколько кустов роз да одну-другую цветочную клумбу, ютиться в крошечной, в сезон дождей насквозь промокающей, зимой постоянно холодной полуразвалившейся лачуге, когда совершенно бесплатно ему предлагают очень приличное жилье. Но для Аджита невозможно было бросить цветы у дома, где он жил. Ведь они — вся его семья, и каждое утро он здоровался с сыновьями, ставшими крепкими кустами ярко-красных роз, целовал жену в нежно-желтые бутоны. Мало кому было известно, что к этим кустам посыпал он прах своих умерших родных и они были всегда рядом с ним, провожали каждое утро на работу, а вечером ждали его домой. Он привык разговаривать с цветами, и они, как ему казалось, общались с ним, рассказывали ему о многом, чего не может знать человек.

В саду особняка у него были тоже свои друзья, и каждое утро он старался хоть немного поговорить с ними.

Садовник обошел дом, прислонил велосипед к стене и, подойдя к двери дворницкой, постучал. Никто не ответил. Он толкнул дверь, вошел внутрь, заглянул в расположенную рядом с входом комнатку — там на топчане мертвецким сном спал слуга-чокидар. Аджит знал, что Махмуд всегда встает рано, с первыми лучами солнца, и поэтому немного удивился. Но что делать, человек в отличие от цветов — явление непонятное. Да и не его это дело. Садовник вышел из дворницкой, прикрыл за собой дверь и начал свой обычный утренний обход двора.

Расправив спутавшиеся ветки, Аджит заметил сломанный стебель хризантемы у тропинки напротив окон гостиной и почти физически ощутил боль цветка. Он взглянул чуть дальше и увидел втоптанный в землю молодой росток. Следы вели к окну гостиной. Там около самого окна была сломлена ветка куста белых роз. Садовник попытался осторожно поправить стебель, но понял, что цветок уже вряд ли можно спасти. Тогда он, сломав почти до конца стебель, взял цветок в руки, поднял к крепнувшим лучам утреннего солнца. Надо как можно скорее поставить его в воду, с тем чтобы продлить жизнь хотя бы еще на несколько часов. Так с цветком в руках прошел он по тропинке вдоль дома и приблизился к веранде.

Обычно он входил в гостиную с парадного входа, ставил на стол и секретер свежие букеты цветов, но сейчас не было надобности огибать весь дом — дверь на веранду была приоткрыта. Аджит открыл полностью чуть заскрипевшую дверь, вошел в гостиную и сразу остановился, увидев в кресле фигуру Бенджамина Смита. Сначала садовник подумал, что Бенджи-сааб спит — знать, хорошо вчера повеселились. Садовник, ровно относившийся ко всем людям, в душе все же немного симпатизировал Бенджи-саабу, прекрасно говорившему на местном языке, всегда приветливому и слегка задумчивому.

Аджит вообще не любил спешащих, суетливых людей, которых интересовали только сиюминутные радости, огорчали всякие пустяки. Бенджи-сааб был не из таких. Он любил встать с восходом солнца, выйти во двор, полюбоваться цветами, переброситься с Аджитом парой фраз о погоде, дождаться разносчика газет, получить от него туго свернутые в рулон газеты, сесть в плетеное кресло на покрытой упругой травой вечнозеленой лужайке перед домом и, не торопясь, попивая крепкий душистый чай — обязательно без сахара и молока, познакомиться с новостями.

— Бенджи-сааб, — негромко позвал садовник, не проходя внутрь дальше порога веранды. Ответа не последовало. Аджит чуть продвинулся в глубь комнаты и громко окликнул хозяина. Снова тишина, и только цокот пролетевшей над самой верандой стайки зеленых попугаев нарушил ее. Уже понимая, что с хозяином дома произошло неладное, садовник быстро подошел к креслу и сзади осторожно положил руку на плечо сидевшего. И тут старику стало ясно, что хозяин мертв. Аджит не испугался — он знал, что смерти нельзя бояться, она обязательно придет и унесет человека в далекую неизвестность. Он быстро вышел той же дверью во двор, уже без стука открыл дверь в дворницкую и вбежал внутрь — Махмуд еще спал. Садовнику потребовалось немало усилий, чтобы растолкать слугу-чокидара, объяснить ему, ничего спросонья не понимающему, что в доме случилось несчастье. Тот еще некоторое время сидел на топчане, глядя испуганными, беспрестанно моргающими глазами на садовника. Наконец он, кажется, пришел в себя, быстро оделся и вместе с Аджитом поспешил внутрь дома.

— Что, дома никого больше нет? — спросил Аджит, когда они вошли в гостиную. Слуга ничего не ответил, а, медленно ступая на цыпочках, приблизился к сидевшему в кресле, осторожно толкнул руку сидящего и, увидев, как она, соскользнув с рукоятки кресла, повисла, закрыл лицо руками и быстро-быстро забормотал какую-то молитву. Потом повернулся, подошел к садовнику.

— Вилли-сааб уехал в пятницу в Беерут, а Кунти в субботу решила навестить сестру. Несчастье-то какое! Смотри, — он показал пальцем на кресло, — там пистолет.

Аджит подошел к креслу — у передней правой его ножки на толстом с выпуклым вишневым узором ковре валялся вороненый пистолет.

— Как же это я не слышал выстрела? — еще не совсем осознав происшедшее, произнес слуга.

— Да ты так храпел, что хоть бомба разорвись — не разбудишь.

Садовник обошел кресло — голова хозяина с закрытыми глазами свалилась чуть набок, и только сейчас, внимательно вглядевшись, он заметил маленькое темное пятно на левом лацкане пиджака сидевшего. Аджит несколько раз медленно покачал головой.

— Надо полицию вызывать.

Махмуд, каждый день допоздна смотревший по телевизору старые американские боевики и индийские полицейские детективы, знал, что делают в таких случаях. Он прошел внутрь гостиной к стоявшему на тумбочке, рядом с большой под желтым шелковым абажуром настольной лампой, телефону, набрал номер полиции и, услышав голос дежурного, начал сбивчиво говорить в трубку. Наконец он кончил, все еще дрожащими руками положил телефонную трубку, сел на диван.

— Такое лучше смотреть по телевизору, — подумал он и взглянул на садовника. Тот, опустив глаза, подошел к полке, поставил на нее вазочку с цветком и тихо вышел из гостиной.

…Инспектор Виджей уже начал готовиться к сдаче дежурства — через полчаса в комнате оперативного дежурного уголовного отдела столичной полиции должен был появиться, как всегда опоздав на 10 минут, его сменщик. Воскресная ночь прошла без особых происшествий — случай довольно редкий. Объяснением этому во многом могла служить промозглая декабрьская погода. Ночью пронизывающий до костей холод вместе с туманом проникал через задраенные наглухо ставнями окна домов в Старом городе — основном очаге беспокойства для столичной полиции, гнал редких прохожих с освещенных неоновыми вывесками улиц новой части столицы. Инспектор выключил горевший всю ночь в комнате электрообогреватель, встал из-за стола, прошелся по комнате. Через полчаса он приедет к себе домой, сварит чай, просмотрит утренние газеты и, укутавшись в плед, поспит до обеда. Его мысли прервал звонок внутреннего телефона. Взяв трубку, Виджей увидел входившего в комнату сменщика.

— Срочно спускайтесь в гараж. — Тон голоса комиссара Фарука свидетельствовал о том, что через минуту планы спокойной жизни на сегодняшний день могут быть перечеркнуты. — Мне только что сообщили о смерти брата Вилли Смита, директора «Ориент бэнк». По всей видимости — самоубийство. Сейчас вместе поедем. — Комиссар повесил трубку.

Смерть европейца сама по себе не была столь уж большой редкостью в этой восточной столице, особенно сейчас, в туристский сезон, когда город буквально наводнили толпы неряшливо одетых косматых выходцев из Старого и Нового Света. Большинство, в основном молодежь, тянулось сюда отнюдь не для того, чтобы отдохнуть и посмотреть известные на весь мир исторические места. Одни приезжали в поисках дешевых наркотиков, других притягивал не менее одурманивающий восточный мистицизм, смешанный с эротизмом, становившимся сейчас, когда традиционные атрибуты морали стремительно утрачивали свою роль в человеческой жизни, все более модным.

Иной день сотрудникам уголовной полиции по нескольку раз приходилось выезжать, петляя по узким улочкам, то в один, то в другой закоулок Старого города, где в дешевых номерах непритязательных гостиниц-ночлежек находили последний приют отпрыски подчас очень богатых домов Лондона и Парижа, Нью-Йорка и Амстердама. Зачастую у жертвы чрезмерной дозы наркотика не было никаких документов, тогда приходилось запрашивать посольства, для сотрудников которых вся эта возня со своими незадачливыми соплеменниками превратилась в последние годы в один из главных видов деятельности. В большинстве же случаев личность погибшего установить так и не удавалось.

Но что касается достопочтенных иностранцев, постоянно проживающих в столице, или, как их официально именовали, «иностранных резидентов», то почти все они были людьми добропорядочными, состоятельными, и кончина любого из них становилась заметным событием в светской жизни города. Раза два за последний год среди этой достаточно немногочисленной группы столичных жителей случались самоубийства: одно — на почве ревности, другое — вследствие банкротства. Но они произошли летом, когда удушающая жара и частые перебои в снабжении электроэнергией и водой до предела накаляли не только комнаты в кварталах особняков, где проживало большинство «иностранных резидентов», но и нервную систему тех, кто продолжал здесь, на Востоке, дело своих предков, пришедших когда-то сюда в поисках сказочных богатств. С наступлением «бархатного» сезона, когда солнце уже не жгло, а нежно гладило своими теплыми неяркими лучами вечнозеленые лужайки парков, ухоженных полей для игры в гольф, теннисных кортов, когда свежий, кристально чистый утренний ветерок приносит в гостиную аромат роз, страсти успокаиваются, забываются клятвы навсегда уехать из этого удушающего пекла, данные знойным летом, и начинается светская жизнь.

Поэтому смерть, да тем более самоубийство одного из членов, пожалуй, самой известной в столице иностранной семьи, должна была стать сенсацией, уже сегодня вечером непременно попасть на первые полосы столичных газет. Вероятно, этим, подумал инспектор Виджей, и вызван столь необычный порыв высокого начальства, решившего лично выехать на место происшествия.

По всем хранившимся в папке личного досье служебным характеристикам инспектор Виджей проходил как образцовый, и притом потомственный, офицер уголовной полиции. Еще в начале века его дед, освободившись с немалым трудом от долгового рабства, не стал больше испытывать нелегкую судьбу батрака, а пришел в город и сумел поступить на службу в колониальную полицию. Во многом этому способствовал его высокий рост, то, что был он широк в плечах и обладал роскошными смоляными усами. Именно таким смотрел он гордым взглядом с фотографии начала века, висевшей в недавно открытом столичном музее полиции.

Так получилось, что фотография отца Виджея, пошедшего по стопам деда и дослужившегося в уголовной полиции еще при англичанах до чина младшего офицера, случай сам по себе неординарный, не сохранилась. После независимости он получил чин майора, но так и не сделал карьеру. Нажил не богатство, как многие его менее ретивые сослуживцы, а врагов, и все из-за своей почти религиозной честности. Эту дорогостоящую и не всегда удобную в жизни черту характера унаследовал от отца и Виджей. После школы — Полицейская академия, которую Виджей окончил с отличием, затем недолгая служба в участке и перевод в отдел уголовной полиции столицы — вот и вся его короткая биография. Карьеры особой он тоже, как и отец, не сделал, жил в однокомнатной квартире без всяких удобств в старой части города, его счет в банке держался на минимальном уровне.

Многие из его однокашников по академии уже построили солидные особняки или, на худой конец, купили многокомнатные квартиры в домах-новостройках, обзавелись автомобилями, японской электроникой, их жены имели дорогие наряды, хвастали друг перед другом золотыми украшениями и бриллиантами. И все это при довольно скромной зарплате полицейского! Деньги сами, как говорится, плыли им в руки, за чинами они не гнались и всеми силами держались за свой участок.

В каждом участке уже не одно десятилетие был заведен строгий порядок — торговцы, владельцы гостиниц-ночлежек, всяких злачных мест регулярно посещали участок и опускали в ящик стола начальника — по неизвестно кем и когда заведенному порядку в верхний правый — конверт с деньгами — тремя процентами месячной выручки. Сумма небольшая, но она гарантировала доброжелательное отношение со стороны полиции, полицейский мог придраться к любому, на первый взгляд самому малому, пустяку, и тогда потеряешь гораздо больше. И не случайно большинство выпускников Полицейской академии, ни секунды не колеблясь, жертвовали служебной карьерой — шли на службу только в участки, а затем дружно отказывались от повышения и соответственно перевода в Главное управление полиции — там обогащалось только начальство, а рядовые офицеры служили за одну зарплату. Те, кто вынужден был согласиться на повышение, считались неудачниками — ведь не один год им придется жить, с трудом сводя концы с концами.

Виджей после окончания академии недолго проработал в участке — его начальник сделал все, от него зависевшее, чтобы как можно быстрее «повысить» молодого и слишком уж честного полицейского, отказывавшегося брать свою долю «законного» бакшиша, что приносили в участок торговцы и мелкие предприниматели. Виджей с блестящей характеристикой был направлен на работу в отдел уголовной полиции, где в то время как раз открылась вакансия. Со своей стороны Виджей по сей день был искренне благодарен начальнику участка, спровадившему его в уголовную полицию, предоставив тем самым возможность заняться наконец тем делом, о котором он мечтал с детства, чем занимались его отец и дед. Он с удовольствием приступал к рассмотрению очередного преступления, хотя и старался брать лишь те дела, которые были связаны со Старым городом. Здесь он чувствовал себя своим, знал все ходы и выходы, да и многие знали его, старались помочь, чем могли. Виджей хорошо понимал психологию жителей кварталов Старого города, их привычки, проблемы, мог заранее предугадать ход событий, что значительно облегчало ему работу. У него уже сложилась устойчивая репутация бесстрашного сыщика и неподкупного полицейского, что по нынешним временам стало большой редкостью.

Другое дело — Новый город, особенно самые респектабельные его районы, такие, как, в частности, тот, где был расположен особняк братьев Смит. Хотя преступлений здесь случалось по сравнению со Старым городом не так уж много, но зато почти каждое дело представляло из себя невообразимый клубок — дерни лишь ниточку и очутишься в такой паутине интриг, что дальше тянуть просто опасно. Инспектор Виджей всякий раз, когда ему хотя и редко, но все же доводилось расследовать преступления и в Новом городе, испытывал непроходящее чувство неудовлетворенности.

Начальник уголовной полиции столицы комиссар Фарук — высокого роста, широкоплечий, седовласый мужчина лет пятидесяти с чуть заметным животиком — встретил Виджея уже в коридоре.

— Давай поторапливайся, надо успеть, пока журналисты не наехали. — Комиссар похлопал Виджея по плечу.

— Такого ранее за начальством не наблюдалось, — отметил про себя инспектор.

Спустившись на лифте в гараж, они сели в свои машины. Комиссар — в блестящий вороной БМВ, где его уже поджидали шофер и помощник, Виджей — в свой видавший виды джип. Первым к выходу из подземного гаража направился БМВ. Инспектор уже было отпустил педаль сцепления, как кто-то дернул за ручку и, открыв переднюю дверь машины, бросил на заднее сиденье потрепанный медицинский саквояж.

— Доктор Найду, — удивленно и в то же время обрадованно воскликнул Виджей, — чем обязаны такой чести?!

Он хорошо знал, что толстяк доктор уже давно не выезжает на место происшествия — возраст не тот, а посылает своих молодых помощников. «Если он едет — значит, дело серьезное», — подумал инспектор и, переключив скорость, выехал из полутьмы гаража на улицу.

— Не знаю, зачем я ему вдруг так вот вдруг понадобился? — заворчал доктор, устраиваясь поудобнее на сиденье. — Не гони сильно, мне такие поездки противопоказаны, — добавил он и, облокотясь на спинку сиденья, закрыл глаза.

— Так комиссар тоже в кои веки сам едет на место преступления, вот и вас захватил, чтобы не было скучно, — начал разговор Виджей, но, услышав мерное посапывание доктора, решил его не продолжать.

БМВ включил сигнальную сирену, выехал на осевую линию и прибавил скорость. Инспектор не без опаски выжал до предела педаль газа — как бы его «старушка» не развалилась при такой гонке.

Минут через десять этот небольшой кортеж остановился у ворот виллы Смитов, распугав отскочившую по сторонам прислугу из соседних домов, уже оживленно судачившую о случившемся. Виджей всегда в таких случаях старался как можно раньше добраться непосредственно до места происшествия, но сейчас надо было соблюдать этикет — везде следовать за комиссаром. Тот довольно резво для своего возраста выпрыгнул из машины и, помахивая стеком с тремя вделанными в него звездочками, прошел через калитку во двор, где его встретил слуга-чокидар. Войдя вслед за комиссаром в гостиную, инспектор Виджей увидел на кресле европейца в темно-сером костюме. Если бы не левая рука, плетью свисавшая с ручки массивного кресла, да немного неестественно откинутая набок голова, можно было бы подумать, что этот средних лет, чуть лысоватый человек в толстых роговых очках решил вздремнуть после сытного завтрака.

Комиссар приблизился к креслу, наклонился, поднял лежавший у правой ножки небольшой пистолет. Виджей едва сдержал себя — то, что делал сейчас комиссар, было против всех правил криминалистики. Он подошел к комиссару, взял из его рук за дуло двумя пальцами пистолет, протянул его субинспектору, уже державшему в руках наготове полиэтиленовый мешочек.

— Это и есть Бенджамин Смит. Как говорят, известный ученый, то ли историк, то ли биолог, не помню точно, — сказал комиссар Фарук. — Давно поговаривали, что у него не в порядке нервы.

— А вы что, знали его? — спросил инспектор Виджей.

— Да, приходилось несколько раз встречаться на разных мероприятиях. Впечатление он производил всегда довольно странное, будто охотился за кем-то. Интересовался всякими глупостями, например был без ума от термитников. Говорят, чтобы изучить жизнь термитников, исколесил чуть не полстраны. — Комиссар замолчал, подошел ближе к телу Смита.

— Попал себе в самое сердце, бедняга, не мучился. — Комиссар пальцем показал Виджею темное пятнышко на лацкане пиджака Смита. — Доктор, осмотрите. — Он отошел от кресла к окну. Толстяк Найду внимательно осмотрел голову, руки, грудь Смита. Затем вновь взял руку погибшего, начал пристально разглядывать пальцы. Закончив осмотр, он встал, покачал головой и отошел к двери. Теперь настало время фотографа. Несколько ярких вспышек — и его миссия тоже была окончена. Осталось только расспросить прислугу, заполнить необходимые документы — и дело можно считать законченным.

— И что ему пришло в голову стреляться именно сегодня, в праздник богини Кали? — Комиссар еще раз подошел к креслу, внимательно посмотрев на то, неподвижно сидевшее там, что еще вчера было Бенджамином Смитом, сказал: — Что же, дело, кажется, ясное. Можно кончать.

Субинспектор, стоявший у дверей гостиной, сделал знак кому-то в прихожей, и через секунду в комнату с носилками в руках вошли полицейские санитары. Они привычно перевалили тело с кресла на носилки и ушли.

— Сегодня, как мне сказали, должен приехать из командировки брат этого несчастного. Нам надобно соблюсти все формальности — человек он очень влиятельный. Берите дело в свои руки, инспектор. — Комиссар обратился к Виджею. — Для порядка проведите расследование, но особо не затягивайте. Дня три, я думаю, вам хватит, чтобы все обставить как надо. Заодно и отдохнете. — Комиссар чуть улыбнулся краешком губ, кивнул и вышел из комнаты.

На первый взгляд, подумал Виджей, комиссар прав: все говорит о самоубийстве. Никаких следов насилия или ограбления не заметно. Но все же что-то здесь ему не нравилось. Что — он сказать сейчас не мог, но, как профессионал, чувствовал каким-то внутренним чутьем — дело может быть не таким простым, как кажется. По опыту он хорошо знал: сейчас ему необходимо все предельно внимательно осмотреть и со всеми переговорить, получить максимальную информацию обо всем, что связано со смертью Бенджамина Смита, ввести ее, как в компьютер, в свой мозг, который не сразу — может быть, через несколько часов, а то и того позже — даст свое заключение.

Опрос прислуги — слуги-чокидара, его только что приехавшей и насмерть перепуганной супруги — кухарки, садовника, сохранившего, как ни странно, абсолютное спокойствие и сразу после отъезда комиссара занявшегося своими обычными делами, — начался сумбурно, и надежды получить от них сколько-нибудь полезную и полную информацию о прошедшей ночи, о Бенджамине Смите и его брате Вилли Смите, который должен был вернуться в столицу вечером этого дня, было мало.

Слуга-чокидар невнятно бормотал, постоянно вытирая платком пот со лба и затылка, о том, что этой ночью необычно быстро заснул, даже забыв выключить телевизор, и спал на удивление крепким сном. Его жена все время повторяла, что вернулась только час назад от своей сестры, поэтому ничего не знает. Садовник вообще молчал и как-то таинственно и совершенно не к месту улыбался.

Почти за час Виджею удалось выяснить только то, что покойный был холост и вот уже третий год жил здесь вместе со своим братом — банкиром Вилли Смитом, часто ездил по стране, обычно в мае — июне, то есть в самый жаркий период, временно уезжал, до сентября — октября, или в горы, или за границу, в Лондон, а затем вновь поселялся в этом особняке. По профессии он был то ли историк, то ли биолог, знал местные языки, был добрым, общительным и, как все утверждали, счастливым человеком. И вот так уходить из жизни у Бенджамина Смита не было никаких видимых причин.

Особых друзей у него не было, хотя знакомых было много, и они часто к нему приезжали. Иногда, в том числе и неделю назад, в доме у братьев Смит собирался свой круг, обычно одни и те же люди, человек восемь — десять, большинство — иностранцы, работающие или постоянно живущие в столице: предприниматели, дипломаты, представители различных международных организаций, а также несколько местных состоятельных и известных в стране людей. В их число входил, это слуги подчеркивали с особенным уважением, сам Джай-баба — «живой бог».

Имя Джай-бабы стало приобретать известность не только творимыми им и широко рекламируемыми в листовках и буклетах йога-центра чудесами — исцелением безнадежно больных, материализацией «из ничего» различных предметов — чаще всего драгоценностей, точным предсказанием будущего, но еще и тем, что в последнее время он сумел войти в доверие к самому президенту и начал его консультировать по вопросам астрологии. Говорили даже, что президент уже не принимает никаких решений, не посоветовавшись с Джай-бабой. Вот и сейчас утверждали, что неожиданное объявление им внеочередных президентских выборов за год до истечения своих полномочий — результат настойчивой подсказки директора йога-центра.

Закончив опрос прислуги, инспектор приступил к осмотру дома. Поднявшись вслед за слугой-чокидаром на второй этаж, он прошел в комнату, где размещался кабинет Бенджамина Смита, и сразу почувствовал, что здесь что-то совсем недавно искали. Дело было не только в том, что большой старинный письменный стол был беспорядочно завален всякими бумагами, но и в том, инспектор опытным взглядом это сразу заметил, что были вскрыты дверцы секретера.

— Кроме хозяина, кто-нибудь сегодня ночью был в доме? — Инспектор строго посмотрел на слугу, который под его взглядом сразу весь как-то разом сжался и часто-часто заморгал.

— Нет, сааб, — дрожащим, неуверенным голосом ответил слуга, потупив голову.

— Так ты же сказал, что рано заснул и ничего поэтому не слышал.

— Да, не знаю, что со мной такое приключилось, обычно ложусь поздно, уже когда все передачи по телевизору кончатся, ночью часто просыпаюсь. Вчера же было воскресенье, значит, этот проклятый самолет опять над самым домом пролетал, а я и его не слышал.

— Так ты что, выпил вчера?

— Нет, что вы, сааб, я вообще спиртного не пью. А вчера вот лишь воды шипучей выпил — очень вкусная вода и бутылка красивая. Потом включил телевизор — там полицейский боевик идет по вечерам, а далее ничего не помню — заснул как убитый. Только вот утром меня Аджит-садовник с трудом растолкал.

— И поэтому ты даже калитку забыл закрыть, — сказал инспектор и понял, что этим вконец доконал слугу-чокидара. — Ну ладно, а что это за воду ты пил вчера вечером, принеси-ка мне, — уже не так сердито обратился он снова к слуге.

Тот, почувствовав перемену к лучшему, быстро повернулся и исчез за дверью кабинета.

Инспектор прошел тем временем к высокому, под самый потолок, книжному шкафу, занявшему всю левую стену кабинета, и, увидев на полу около него несколько книг, толстых, в старинных тисненых кожаных переплетах, лежащих вразброс, поднял одну из них, не спеша перелистал. Это был старинный трактат, посвященный индуистскому богу Шиве — супругу богини Кали. Виджей закрыл книгу, осторожно положил ее на свободное место на книжной полке, нагнулся за другим томом и здесь заметил, что на толстом ворсистом ковре что-то блеснуло. Инспектор чуть потянулся вперед и увидел, что это была золотая запонка, вернее, ее половина с разорванной соединительной цепочкой. На круглой блестящей золотой поверхности был искусно выгравирован старинный парусник — под ним два кривых скрещенных клинка, а в месте их перекрещения аккуратно вделан небольшой бриллиант.

Инспектор осторожно положил находку в левый верхний карман форменной куртки, застегнул пуговицу, вновь подошел к письменному столу, по очереди выдвинул ящики, внимательно осмотрел содержимое. Было ясно, что здесь кто-то уже поработал, и при этом в большой спешке. Задвигая нижний ящик стола, Виджей заметил на полу листок календаря, вернее, его оторванную половину со вчерашним числом. Под самым числом было написано четким округлым почерком: «господин Ф». Положив листок в другой карман куртки, Виджей еще раз обвел внимательным взглядом кабинет, сжал губы, несколько раз покачал головой — не нравилось ему все это. Инспектор медленно повернулся, прошел через открытую дверь в коридор. На пороге он столкнулся с запыхавшимся слугой, который держал в руке небольшую красивую, немного сплющенную по бокам бутылку. Инспектор осторожно взял бутылку в руки, посмотрел на свет. Через матовое стекло было видно, что на дне осталось немного чуть зеленоватой жидкости. Виджей надавил на металлическую пробку, убедился, что горлышко плотно закрыто, вынул из кармана полиэтиленовый пакет, завернул в него бутылку и, отдавая слуге пакет, сказал:

— Отнесешь ко мне в машину, только осторожно, не разлей, от этого теперь зависит твоя судьба.

Тот уже хотел было идти, но Виджей знаком остановил его, вопросительно показывая на дверь, видневшуюся в другом конце коридора.

— Это — кабинет Вилли-сааба, вот ключ. — Слуга, крепко держа одной рукой пакет с бутылкой, другой порылся в кармане, достал ключ на красивом костяном брелоке и, подойдя к двери, открыл ее.

— Отнесешь бутылку и возвращайся, — сказал инспектор.

Войдя в кабинет Вилли Смита, Виджей сразу отметил про себя, как все здесь не похоже на то, что он увидел в кабинете его брата. Эта просторная, с двумя огромными окнами, массивным камином комната скорее напоминала будуар артиста. Повсюду на стенах висели фотографии, похожие одна на другую, — группы людей, снятые, вероятно, по случаю каких-то знаменательных событий. Виджей переводил свой цепкий, натренированный взгляд с одной фотографии на другую — ничего особенного он в них не находил. Видно было только, как с годами менялась мода, возраст запечатленных на них людей. Отдельно, на стене около большого окна, висела необычная цветная фотография — снимок человеческой стопы с розовым цветком между хорошо отпедикюренными пальцами.

Инспектор вопросительно взглянул на подошедшего слугу-чокидара.

— Инспектор-сааб, это очень святая фотография, — сказал слуга, сложив при этом лодочкой перед собой чуть ниже подбородка ладони рук и сделав почтительный поклон перед фотографией стопы с цветком. — Это стопа самого Джай-бабы. Кто ее коснется, будет благословлен на целый год. — Слуга осторожно дотронулся до снимка пальцами правой руки, а затем коснулся рукой своего лба и сделал еще один поклон со сложенными лодочкой руками.

— И давно она здесь? — поинтересовался Виджей, показывая на фото.

— Да, пожалуй, года уже два висит. Вилли-саабу как раз пятьдесят лет исполнилось, было много гостей, приехал тогда в первый раз Джай-баба и подарил это фото. Видите, здесь еще его благословение написано. Многие дорого бы заплатили, чтобы иметь такую фотографию, а Вилли-саабу Джай-баба просто так подарил, значит, не зря.

Виджей подошел ближе к стене, всмотрелся в фотографию — действительно, в правом верхнем углу было написано что-то на санскрите.

— Интересное кино, — вполголоса выдохнул Виджей. В уголовной полиции хорошо знали: когда инспектор Виджей произносит эту фразу, он чем-то сильно озадачен.

Виджей не стал осматривать остальные комнаты на втором этаже особняка, спустился вслед за слугой-чокидаром вниз, вышел во двор.

Туман уже почти полностью рассеялся, и солнечные лучи ласкали кусты роз, островки цветов, окружившие зеленый газон лужайки.

— Хорошие у вас цветы, Аджит-джи, — уважительно обратился к стоявшему у куста бледно-желтых роз с ножницами в руке садовнику.

Тот улыбнулся и сам еще раз полюбовался розами, а затем, точно что-то вспомнив, направился к инспектору.

— Пойдемте за мной, инспектор-сааб, — сказал он и засеменил за угол дома. Виджей поспешил за ним. Остановившись на дорожке напротив окон гостиной, старик показал рукой на то место, где утром он увидел следы.

Инспектор осторожно, стараясь не повредить цветы, подошел к окну, нагнулся и стал внимательно рассматривать следы. Судя по небольшому размеру и расстоянию между вдавленными в грунт отпечатками, можно было предположить, что они были оставлены человеком небольшого роста, немного прихрамывающим на левую ногу. Закончив осмотр, Виджей кивнул в знак благодарности садовнику, вышел через калитку на улицу, сел в свой от времени и дождей местами прогнивший джип и резко тронул машину с места. Уже на ходу краем глаза приметил он одиноко сидящую на траве в сквере фигуру монаха-отшельника, но не придал этому значения — таких странников можно было встретить сейчас в любом уголке столицы.

По всем правилам, приступая к расследованию, инспектор должен был в первую очередь связаться с полицейским участком, на территории которого произошло преступление. Именно поэтому, выехав на дорогу, миновав пару кварталов и переехав через неширокую, но когда-то довольно бурную речушку, которая превратилась в сток различных нечистот, Виджей резко затормозил около огороженного невысоким кирпичным забором стандартного здания полицейского участка квартала Гольф Линкс. Как ни покажется на первый взгляд странным, но в участке его уже ждали. Виджей понял — сработал беспроволочный телеграф осведомителей. Полицейские в ожидании приезда начальства из управления до блеска надраили казенные ботинки, аккуратно заправили накрахмаленные и отутюженные, ждавшие именно такого случая в шкафу участка парадные униформы и выстроились в шеренгу во дворе перед входом в участок. Вид у них был действительно бравый, хоть сейчас снимай в кино.

Инспектор Виджей знал настоящую цепу этим донельзя обленившимся служакам, набранным в основном из бывших батраков, бежавших в город, и полуграмотных безработных — обитателей городских трущоб. Служба в полиции давала им возможность сносно, а главное, бесплатно и регулярно питаться, быть одетыми, обутыми, а также получать хоть небольшое, но постоянное жалованье. Трех сотен анн было достаточно, чтобы не только содержать свою, как правило, многодетную семью, оставленную в деревне или ютившуюся в трущобной лачуге, но и откладывать каждый месяц деньги на покупку велосипеда, а то и подержанного мотороллера. Эти ребята, как убедился на своем опыте Виджей, хороши разве что при разгоне таких же, какими когда-то были сами, бедолаг — рабочих, вышедших на незарегистрированную забастовку или демонстрацию, крестьян-батраков, приехавших в столицу просить защиты у своих депутатов от землевладельцев, сгоняющих их с земли. Но, не раз отмечал про себя Виджей, с особым усердием полицейские набрасывались с длинными бамбуковыми палками в руках на демонстрации студентов, ставшие в последнее время неотъемлемой частью столичной жизни.

Как и следовало ожидать, начальник участка, уже немолодой, немного обрюзгший, с усталым выражением больших карих глаз офицер, подготовил все, что он мог сообщить об обитателях особняка.

Виджей знал, что за всеми иностранцами — обитателями особняков квартала Гольф Линкс установлен негласный надзор и в полицейском участке хранится заведенное на каждого дело.

— Вполне приличные англичане. Живут здесь давно, вернее, один из братьев живет уже лет пятнадцать. Правда, никогда не встречал еще таких разных братьев. Хотя, впрочем, братья только наполовину, по отцу. Но и по внешнему облику и, что самое главное, по характеру они были прямыми противоположностями. Один — спокойный, другой — наоборот, взрывной, постоянно чем-то занятый. Жили они, как и большинство «иностранных резидентов», здесь в столице почти круглый год.

Вилли — директор банка «Ориент бэнк», часто ездит в командировки — проверяет работу отделений банка в провинции. Бенджамин — ученый, нигде не работал, но, говорят, собирал какой-то то ли биологический, то ли исторический материал, копался в архивах, ездил по стране. Имел странную привязанность к термитникам. Больше о них осведомители ничего не могли сообщить. Да, иногда, раза три в год, в особняке Смитов собиралось что-то вроде клуба. Присутствовали в основном иностранцы, но были и местные. Например, два раза приезжал директор йога-центра Джай-баба. Правда, всегда поздно ночью, чтобы не привлекать внимания. Ничем особенным эти встречи не отличались.

— А список тех, кто посещал эти вечера, имеется?

— Конечно, господин инспектор. — Начальник участка встал из-за стола, подошел к стоявшему у стены покрашенному в защитный цвет служебному металлическому шкафу, открыл заскрипевшую дверцу, немного покопался в груде лежавших на полке папок, достал нужную — серую с синей поперечной полосой, закрыл шкаф и вновь сел за стол. — Вот, пожалуйста. — Он протянул Виджею лист бумаги с написанными столбиком фамилиями.

Внимательно прочитав список, инспектор вытащил из кармана небольшой блокнот и переписал фамилии.

— Почти у всех них стопроцентное алиби, — неожиданно произнес офицер.

— Откуда вам это известно? — с удивлением в голосе спросил Виджей.

Начальник участка, не отвечая на вопрос инспектора, взял лежавшую на краю стола свежую газету и протянул инспектору.

— Читайте. Вот там, в разделе светской хроники.

Виджей взял газету — это была столичная «Экспресс», глазами отыскал нужный раздел. Действительно, в небольшой заметке под заголовком «Встречи, вечера, приемы» сообщалось, что вчера у владельца газеты господина Вардана состоялся прием по случаю совершеннолетия его дочери. В числе приглашенных были упомянуты почти все те, кто входил в список из досье начальника участка.

— Нет только братьев Смит. Ну, одному алиби совершенно не обязательно. А вот второму оно бы не помешало, — как бы себе под нос пробормотал инспектор. — Что же, давайте закончим формальности. — Инспектор оторвал глаза от газеты и взглянул рассеянным взглядом на начальника участка.

Тот, повернув голову к двери, зычно крикнул — высокий уже пожилой капрал будто ждал этого зова и сразу же шагнул из-за двери в комнату с журналом дежурств в руке.

Виджей взял ручку, нашел нужную графу и расписался. Это значило, что случай, зарегистрированный в полицейском участке, поступал на расследование в уголовную полицию.

Выйдя из ворот участка, где его, отдав с притопом левой ногой честь, приветствовали полицейские, Виджей сел в машину и уже было хотел выехать на дорогу, ведущую домой, в старую часть города, как какое-то внутреннее чувство заставило его вновь повернуть свой джип на улицу, где был расположен особняк Смитов. Прошло не более получаса с того момента, как он покинул этот дом, но около ворот уже никого не было. Солнце освещало не только веранду, но и самые дальние кусты роз, по зеленому ковру лужайки перед домом торопливо, иногда останавливаясь и деловито ища своим длинным клювом что-то в траве, прохаживался удод.

Сейчас дом Смитов практически ничем не выделялся среди таких же респектабельных особняков, расположившихся полукругом вдоль небольшого сквера, главной улицы квартала Гольф Линкс. Прохладный декабрьский ветер шелестел листвой эвкалиптов, наполняя воздух писком, проносились стайки зеленых попугаев.

Во дворе никого не было. Открыв калитку, Виджей прошел наискось по упругому зеленому ковру лужайки, спугнув удода, торопливо отлетевшего чуть в сторону, с тем чтобы продолжить семенить, то и дело опуская высокий хохолок. Дверь веранды была открыта, и инспектор шагнул внутрь. Здесь ничего не изменилось. Он внимательно осмотрел шкаф с баром, прошел к креслам — сначала к тому, в котором сидел Смит, затем к другому, стоявшему чуть поодаль. Кресла были удобные, обитые дорогим пепельно-зеленоватым плюшем, с широкими сиденьями и большими круглыми ручками.

Виджей сел на кресло, руками прощупал сиденье, вытащил застрявшую между сиденьем и спинкой кресла золотистую шариковую ручку «Паркер». Затем вновь встал, поднял подушку сиденья, рукой обшарил обивку. Пальцы нащупали какую-то горошину. Он взял ее, вытащил, положил на левую ладонь, поднес к глазам. На ощупь эта чуть, желтоватая горошина была достаточно твердой и напоминала своей неправильной формой таблетки ауроведов — народных докторов, готовящих свои лекарства из смеси различных трав и смол, которые они приносят с гор. Немного подержав горошину в руке, инспектор отправил ее в тот же карман куртки, где уже лежала половина золотой запонки с корабликом, найденная им в кабинете Бенджамина Смита. Он тщательно застегнул карман, поправил чуть сбившуюся набок кобуру под мышкой и направился к двери, ведущей в прихожую. Осторожно ступая по ковровой дорожке лестницы, он поднялся уже знакомым путем на второй этаж, подошел к кабинету Бенджамина. Дверь в кабинет была приоткрыта, изнутри доносился шелест перелистываемых бумаг. Виджей тихо отворил пошире дверь и вошел в кабинет. Над письменным столом склонился человек в темном костюме. Как бы почувствовав взгляд инспектора, он резко выпрямился и повернулся лицом к Виджею.

— Кто вы? Что вам здесь нужно? — глухим голосом промолвил незнакомец. Было заметно, что он сильно напуган.

— По всем правилам об этом я должен вас спросить. — Виджей вытащил из кармана свое удостоверение.

Незнакомец как-то сразу обмяк, вытер рукой лоб и облегченно произнес:

— Я секретарь Вилли Смита — Абид Хуссейн. Вы меня ужасно напугали. Я вас бог знает за кого принял.

— За убийцу Бенджамина Смита? Вы, вероятно, мало верите в то, что он покончил жизнь самоубийством?

— Вообще-то не похоже все это на него, — немного успокоившись, ответил Хуссейн.

— А что же вы здесь все-таки делаете? Рыться в бумагах погибшего можно только с разрешения полиции. Вы, надеюсь, об этом знаете? — строго спросил инспектор.

— Я здесь не по своей воле. Хозяин еще до отъезда просил меня взять у Бенджи-сааба кое-какие бумаги. Но вчера я не смог, а позже — будет поздно. Вы ведь все опечатаете, я еще удивился, почему этого не сделали сразу.

— У самоубийц имущество не опечатывается. А именно такова была первоначальная версия происшествия. Но теперь, кажется, есть основания исправить эту ошибку. Будьте любезны, позовите сюда слугу.

Секретарь кивнул головой, торопливо проскользнул к открытую дверь, и спустя несколько секунд инспектор услышал его голос, громко зовущий слугу. Инспектор тем временем подошел к письменному столу, перелистал бумаги с текстом, напечатанным на пишущей машинке. У машинки был небольшой дефект — буква «с» чуть-чуть выпрыгивала вверх из строчки. В бумагах речь шла о чем-то историческом — по-видимому, о событиях еще прошлого века.

В дверях показался секретарь вместе со слугой.

— У кого ключ от этой комнаты? — Виджей строго посмотрел на слугу, который, видно, еще не совсем отошел от утреннего шокового состояния.

Слуга сначала молча пошевелил губами, точно немой, а затем произнес, запинаясь:

— У меня, начальник-сааб, а другой, хозяйский, наверное, у господина Хуссейна.

— Значит, кроме него, никто в кабинет с утра не заходил?

— Нет, никто не заходил. После вашего отъезда я сразу дверь закрыл.

— Тогда давайте мне оба ключа и можете быть свободны. — Инспектор посмотрел на слугу и секретаря.

Слуга поспешно сунул руку в карман просторных брюк, вытащил ключ, отдал инспектору и вместе с секретарем быстро скрылся за дверью.

Виджей снова перелистал лежавшие на столе бумаги. Было видно, что их вытащили вместе с копиркой из открытого ящика стола — несколько листков копирки упало под стол. Нагнувшись, он поднял их, поднес к глазам. То, что ему удалось разобрать на первом из листков, заставило его сесть в кожаное рабочее кресло, стоявшее рядом с письменным столом, и более внимательно прочитать их содержание. Копирка была совсем новая — вероятно, Бенджамин заложил ее в машинку, когда печатал последнюю в своей жизни страницу какого-то научного исследования.

— Интересное кино, — задумчиво пробормотал Виджей, закончив чтение, и еще некоторое время оставался сидеть в кресле, держа в руках черный лист копировальной бумаги. Затем он сложил копирку вчетверо и положил ее в тот же верхний карман куртки, где уже лежали другие вещественные доказательства по делу, которое становилось все более интересным. Еще через секунду инспектор встал, вышел из кабинета, закрыл дверь на ключ и, быстро нагнувшись, прикрепил снизу к косяку узкую полоску бумаги.

Спустившись вниз, он медленно, часто останавливаясь, прошелся по посыпанной мелким гравием дорожке и, выйдя во двор, спросил у поджидавшего его у ворот слуги-чокидара:

— А где секретарь?

— Так он, инспектор-сааб, уехал, — ответил слуга, вытянувшись во фронт.

— Я тебя очень попрошу — если заметишь что-нибудь неладное или странное в доме, вот тебе мой телефон — позвони сразу же, — сказал Виджей.

— Обязательно, инспектор-сааб. — Слуга с почтением принял из рук инспектора служебную визитку, зажал ее между ладонями, склонил в низком поклоне голову.

— Пора домой, на сегодня хватит. Надо все хорошенько взвесить, — подумал Виджей, садясь в машину. Он жил в старой части столицы, минутах в тридцати езды от особняка Смитов. Выруливая машину вдоль полукруглого сквера на проезжую часть улицы, инспектор обратил внимание на одинокую фигуру человека в оранжевом одеянии отшельника, сидевшего у ствола эвкалипта. Мысленно отметив, что за сегодня этот странник уже второй раз ему здесь попадается, он прибавил газ, выехал на дорогу и поехал, набирая скорость, в Старый город.

День был уже в самом разгаре. Миновав новые кварталы столицы, Виджей переехал по мосту через речку и резко замедлил скорость — дорога сузилась и была до предела загружена повозками, тачками, людьми, каждый из которых торопился куда-то по своим неотложным делам, а все они вместе составляли безликую толпу, живущую какой-то общей жизнью, общими заботами.

«Как в термитнике», — невольно подумал Виджей, вспомнив слова комиссара Фарука о странном увлечении Бенджамина Смита.

Умело лавируя в узких улочках Старого города, инспектор минут через десять свернул в свой, еще более узкий переулок. Прохожие, чтобы пропустить полицейский джип, должны были почти вплотную прижиматься к стенам домов. Около его дома переулок заканчивался небольшим тупиком, места в котором Виджею как раз хватало на то, чтобы развернуть, едва не касаясь стен домов, свою машину. Прямо с улицы узкая деревянная лестница вела на второй этаж, на балкон, опоясывавший старый, с отсыревшими стенами дом. На этот деревянный, местами прогнивший балкон выходили двери больше десятка комнат, многочисленные обитатели которых, в основном старики, старухи и маленькие дети, высыпали погреться на зимнем солнышке, и Виджей не без основания опасался, что однажды балкон не выдержит такой уже непомерной для своего почтенного возраста тяжести и рухнет вниз.

Сидевшие на балконе дружно приветствовали инспектора — для них он был «большим саабом». Правда, некоторые не понимали, почему инспектор ютится в своем более чем скромном жилище, тогда как другие полицейские, даже ходившие в низких чинах, уже давно приобрели собственные особняки или просторные квартиры в домах-новостройках. Другие, наоборот, уважали и ценили инспектора за то, что, как они понимали, следуя законам предков, он не предавался житейской суете, берег свою душу, четко выполнял предначертанную для него в этой жизни обязанность полицейского, за что будет сполна награжден богами и получит куда лучшую долю в грядущей жизни.

Виджей жил в этом доме уже третий год. Он переехал сюда сразу после гибели своей жены, покинув принадлежавший тестю дом и отправив дочь к матери, в восточную провинцию, почти за тысячу миль от столицы. Мать переехала туда, в свой родной город, уже давно, сразу после смерти отца, когда Виджей еще учился в Полицейской академии. Он регулярно навещал свою мать. Вот и сейчас Виджей планировал взять на рождество очередной отпуск и провести его с дочерью, которая становилась уже совсем взрослой — скоро 10 лет исполнится.

Виджей открыл дверь, вошел в свою комнату, зажег газовую плиту, стоявшую в небольшом углублении справа от входа. Открыл старый, постоянно дребезжащий во время работы холодильник, который ему достался в наследство от бывших жильцов квартиры. Случилось настоящее чудо, — выиграв миллион анн по национальной лотерее, они купили собственный дом. Холодильник у Виджея был почти всегда пуст: бутылка молока да пачка сырков, несколько бутылок «Кока-колы» и содовой — вот и все его содержимое. Инспектор достал молоко, налил в маленькую кастрюлю, поставил на огонь. Только сейчас он почувствовал, как холодно было в комнате. Вчера, уходя на дежурство, он забыл закрыть ставни, и всю ночь через раскрытые окна — они, как и везде в Старом городе, не были застеклены, а имели только железные решетки — дул холодный декабрьский ветер.

Виджей достал из железного, покрашенного зеленой краской шкафа старенький шерстяной плед, набросил его на плечи, включил телевизор и пошел заваривать чай. Еще стоя у плиты, он услышал знакомые звуки мелодии, сопровождающей передачу «Йога для всех», которую вел Джай-баба. Раньше Виджей обычно не смотрел эту передачу — уж слишком вызывающе красивы были участвовавшие в ней девушки-ассистентки, читавшие хорошо поставленными голосами письма любознательных телезрителей или показывавшие под аккомпанемент гитары различные «асаны» — позы гимнастики хатха-йоги. Неприятен ему был и сам ведущий этой программы — новоявленный «живой бог», как его называли в газетах, Джай-баба: человек без определенного возраста с постоянной полуулыбкой на лице, жесткими темно-коричневыми глазами, с копной пепельно-черных волос на голове, облаченный в длинный, по самые всегда голые ступни, оранжевый балахон.

Действительно, что-то демоническое было в странном облике этого еще совсем недавно никому не ведомого мистика, появившегося в столице года два назад откуда-то из далекого горного ашрама, а вернее, выдолбленной в скале легендарной пещеры, куда к священному лику богини Кали ежегодно в эти декабрьские дни узкими горными тропами шли сотни паломников. В столице у Джай-бабы сразу же появились именитые поклонники.

Никто точно не знал, откуда у вчера еще никому не известного отшельника появились столь большие деньги, позволившие ему построить целый комплекс современных зданий, превратить йога-центр в одну из главных достопримечательностей столицы.

Виджей немного посмотрел программу, отметив про себя, что у Джай-бабы неплохой вкус, особенно инспектору понравилась девушка, читавшая письма телезрителей, но затем понял, что даже это зрелище не заменит нескольких часов сна после ночного дежурства. Он выпил чая, который его немного согрел, закрыл ставни. В комнате стало темно. Виджей на ощупь нашел плед, лег на кровать и почти мгновенно заснул.

Проснулся он от телефонного звонка. Обычно, приходя с ночного дежурства, инспектор отключал телефон, по сегодня так устал, что забыл это сделать.

— Господин инспектор! — Он сразу узнал голос своего помощника. — Комиссар Фарук просит вас срочно приехать в управление.

— Хорошо, скоро буду, — со вздохом ответил Виджей, положил трубку и тут вспомнил чертовщину, которая городилась ему во сне, — огромную, занявшую полнеба фигуру богини Кали с окровавленным топориком в руках, которая подходила все ближе и ближе к нему, и чувство опасности подступало комком к горлу.

«Сегодня же начинается праздник богини Кали», — вспомнил инспектор и усмехнулся — лицом богиня, виденная им во сне, была похожа на Джай-бабу, а отрубленная голова в ее нижней левой руке была головой комиссара Фарука, которая при этом чувствовала себя нормально и отдавала команды.

Виджей не любил праздник богини Кали, да и сама богиня была как-то не очень ему симпатична, хотя он и понимал, что она лишь олицетворение одной из сторон человеческой жизни, отражающее чувство растерянности человека перед вечностью, и это чувство все более усиливается у него по мере продвижения к концу своего кратковременного существования в бренном мире.

Рабочий день в полицейском управлении близился к концу, о чем говорили не только стрелки на больших часах, висевших в вестибюле на первом этаже здания, но и поведение самих полицейских чиновников. Работающие здесь четко делились на две категории — служащие, отбывавшие рабочее время от звонка до звонка, и оперативный состав, для которых практически не существовало строго установленного времени прихода на работу и ухода домой. Многие оперативники часто вообще не покидали на ночь управление. Столицу в последние месяцы буквально захлестнула волна преступности. Безработных и бездомных становилось все больше, они пополняли преступный мир, вливались в существующие банды, а то и просто сами, познакомившись на бирже труда, где уже отчаялись получить работу, брали в руки палки и нападали по ночам на дома в зажиточных кварталах. Таксисты ночью боялись останавливаться на городских улицах, хотя уже давно ездили по двое, с напарником. Полиция не успевала выдавать разрешения на покупку и хранение огнестрельного оружия, цены на которое подскочили за год в несколько раз. Поэтому в управлении отменили отпуска, усилили патрулирование кварталов в новой части столицы.

Машинистки и секретарши почти одновременно, как по команде, отпрянули от своих пишущих машинок, порылись в сумочках, достали зеркальца и начали подготовку к выходу на улицу — значит, времени было уже без пяти шесть.

В отделе Виджея уже ждали два его помощника.

— Что-то шеф слишком сильно нервничает, — начал Рамиз, — два раза за последние десять минут звонил, интересовался — не приехали ли вы. — Он протянул инспектору новенькую пахнущую клеем папку с надписью на обложке: «Дело Б. Смита». — Мы здесь кое-что сумели разузнать о друзьях и знакомых этого англичанина — получается веселая компания. — Он хотел продолжить, но в эту минуту в комнату почти вбежал, а вернее, вкатился необычно взволнованный доктор Найду.

— В хорошенькую, однако, историю вы со своим комиссаром втянули старика! — Доктор бросил на стол перед Виджеем два листа бумаги — стандартные формуляры экспертизы, заполненные разными почерками. — Кто-то нарочно перед самой пенсией хотел посмеяться надо мной, доказать мою некомпетентность, — возбужденно продолжал доктор Найду, — сначала обнаруживают следы какого-то наркотика и говорят мне, что я ничего не понимаю в криминалистике, затем требуют, чтобы я подписал всякие липовые бумаги. Но я ведь сразу понял — дело здесь нечисто. Не может человек левой вытянутой до предела рукой попасть себе в самое сердце. Так что получается — это никакое не самоубийство, а обыкновенное стопроцентное убийство. Об этом я уже доложил комиссару.

Виджей взял в руки бланк с результатами экспертизы. Там в самом конце, в заключении, указывалось, что выстрел сделан с расстояния полуметра, отпечаток указательного пальца левой руки, найденный на курке пистолета, не принадлежит Бенджамину Смиту, а это дает основание предположить, что англичанин был убит. И подпись: «Главный эксперт-криминалист д-р Найду».

— Да, этого нам еще не хватало, — произнес инспектор.

— Ладно, я пойду домой, как-никак сегодня праздник богини Кали. Но очень вас прошу, инспектор, — и об этом я также сказал комиссару — больше меня в такие дела не втягивайте. Стар я для этого и хочу спокойно дожить последние два месяца, оставшиеся мне до пенсии.

Едва доктор Найду вышел за дверь, как на столе у Виджея раздался щелчок селектора, и из динамика послышался голос комиссара Фарука:

— Что, инспектор Виджей еще не пришел?

— Добрый вечер, господин комиссар. Я только что зашел. Через минуту буду у вас, — ответил Виджей и, подмигнув своим помощникам, встал, взял со стола тоненькую папку с пока что немногочисленными материалами по делу Бенджамина Смита и вышел в коридор.

Обычно комиссар редко общался наедине даже со старшими офицерами управления, и поэтому вызов к нему почти всегда означал, что случилось нечто экстраординарное.

— Дело принимает совершенно неожиданный оборот, — начал комиссар, как только Виджей вошел к нему в кабинет. — Есть основания предполагать, что этот англичанин, Бенджамин Смит, отнюдь не покончил жизнь самоубийством, а был кем-то убит. Это, безусловно, станет сенсацией завтрашних газет, но пока сведения об этом к ним еще не просочились, надо срочно начинать поиски убийцы. Я здесь собрал кое-какие материалы об образе жизни погибшего — есть интересные факты. Так, известно, что он состоял в любовной связи с артисткой кабаре — Кэтти, у которой ранее был любовник — некий Али Натвар. По сообщениям хозяина кабаре, между Смитом и этим Али Натваром, личностью достаточно темной, на прошлой неделе произошла небольшая стычка в фойе кабаре. До драки дело, правда, не дошло, но Натвар обещал разделаться со Смитом, если тот не оставит в покое Кэтти. Так что начинайте сразу с кабаре, арестуйте Натвара, а если будет достаточно оснований — задержите и Кэтти.

Виджей был несколько удивлен столь неожиданной активностью комиссара — собрать все эти сведения за те чуть более получаса после того, как была установлена причина гибели Смита, было очень непросто, тем более что его помощники никаких сведений о связях, имевшихся у Смита, комиссару еще не давали — они были в папке, которая была сейчас у него в руках.

Инспектор понимал, что комиссару необходимо как можно скорее рапортовать начальству, что раскрыто преступление, о котором завтра будут говорить буквально все — от чистильщика обуви до президента. Он еще раз пожалел, что дал впутать себя в это дело — полицейский нюх подсказывал Виджею, что оно не такое простое, как думает комиссар.

— Вот, возьмите — ордер прокурора на арест Али Натвара. — Комиссар протянул инспектору лист на знакомом ему официальном бланке.

Этого, конечно, инспектор уж никак не ожидал — получить от прокурора ордер на арест, имея лишь косвенные улики, было практически невозможно. Но Виджей ничего не сказал, взял ордер и вышел из кабинета.

«Натвар так Натвар — хорош, наверное, тип. Вполне мог и этого англичанина убить», — подумал инспектор.

Правда, мотив ревности его как-то не очень убеждал. Для людей, связанных с кабаре, это чувство не было характерным. Узнать домашний адрес Натвара не составляло труда — и уже через 15 минут инспектор Виджей вместе с двумя помощниками подъехал к довольно неказистому на вид двухэтажному дому. Из таких домов состоял весь квартал «для лиц со средними доходами». В основном здесь обитали государственные служащие, мелкие предприниматели, преподаватели и сотрудники расположенного поблизости столичного университета.

Инспектор подошел к небольшим, в человеческий рост, металлическим воротам, служившим одновременно и калиткой, откинул рукой защелку, открыл одну створку и вошел в небольшой дворик. За ним последовали его коллеги. Судя по четкому отпечатку колеи на песке у входа в дом, было ясно, что здесь недавно стояла машина. Виджей подошел к двери, нажал на кнопку звонка. Резкий его звук громко отозвался внутри. Никто не отвечал. Инспектор нажал еще несколько раз.

— Иду, иду, — откуда-то сбоку раздался старческий голос, и из-за небольшого проема, отделявшего стену дома от соседнего забора, вышел сгорбленный, закутанный в серую поношенную накидку старик.

— Али Натвар дома? — строго спросил инспектор, показывая свое удостоверение.

— Нет сааба дома. Еще вчера днем куда-то уехал и до сих пор его нет. А вы кто будете?

Виджей понял, что старик по неграмотности не разобрал, что было написано в полицейском удостоверении.

— Мы, отец, из страховой компании. У вашего дома страховка скоро истекает, надо продлевать.

— Я ничего не знаю. Вот хозяин приедет — тогда приходите.

Инспектор решил не терять здесь больше времени, попрощался со стариком, сел в машину вместе со своими помощниками и направился в кабаре «Монте-Карло».

Время для кабаре было еще раннее. В зале, где выступало варьете, небольшой оркестр разучивал новую популярную песню, столики были поставлены один на другой, в зале шла уборка. Виджей прошел через открытую дверь внутрь, повернул налево, обогнул пустующий бар и вошел в узенький коридор, по сторонам которого находились гримерные, гардеробные, кабинеты администрации. Он знал, что директора в это время всегда можно застать в его кабинете — только сейчас можно спокойно заняться делом, прочитать корреспонденцию, проверить счета.

Чарльз Авори, почти двухметрового роста здоровяк, когда-то чемпион континента по боксу среди профессионалов, был известной фигурой в ночной жизни столицы. Карьеру он иногда в буквальном смысле делал своими руками, вернее сказать, кулаками, что нередко приводило его к конфликту с законом. Инспектор знал, что Чарльз Авори далеко не последний человек в преступном мире столицы. Поговаривали, и, кстати, не без оснований, что он — правая рука Мирзы Хана, руководителя наркомафии. Но поймать Чарльза Авори на каких-либо нелегальных делишках полиции никак не удавалось.

— Здравствуй, Чарли. Как дела? — Виджей вошел в кабинет директора и сел на стул у двери.

— А, инспектор, — ответил Чарльз, почти не отрывая взгляда от бумаг, лежавших перед ним на огромном столе из темного дерева. По тону голоса можно было предположить, что он будто с утра только и дожидался инспектора и удивлен не его появлением, а тем, что тот пришел так поздно.

— Где Али Натвар? — спросил, решив не терять времени, Виджей.

— Я тоже хотел задать тебе, инспектор, этот же вопрос. Да, действительно, где этот сукин сын? — Директор отбросил левой рукой прочитанную им бумажку, встал из-за стола.

— У меня из-за него программа горит, а он уже второй день не является на работу. Пусть только объявится — я его сначала немного нокаутирую, а потом уволю. — Бывший боксер поднял руки и резко ударил правым кулаком по ладони левой руки.

Инспектор понял, что если уж сам Чарльз Авори не знает, где искать своего управляющего, то дело серьезное.

— Ладно, не грусти, Чарли. А если вдруг узнаешь, где он, позвони мне. Есть у нас к нему небольшое дельце. Договорились?

— Буду, как всегда, рад оказать услугу хорошим людям. — Чарли ухмыльнулся.

— Да, кстати, а где я могу найти вашу Кэтти? — повернувшись, не доходя до двери, спросил инспектор.

— Она вчера была выходной. Так что, наверное, дома. У нее, как вам, вероятно, известно, неприятности. Боюсь, что сегодня придется отменять ее программу. — Чарльз Авори сел за стол, взял левой рукой очередную бумагу.

На улице коллеги инспектора бесцельно слонялись около машины.

— Кажется, действительно наш красавчик влип в это дело и дал деру. Но ничего, если не мы, то этот боксер обязательно его отыщет — не любит он, когда его дела как-то соприкасаются с уголовной полицией. — Виджей выехал на проезжую часть и прибавил скорость. — Теперь нанесем визит вежливости певичке.

Они миновали «веселый уголок», как называли местные жители этот район столицы — сосредоточение ее ночной жизни.

Судя по адресу, Кэтти жила в только что построенном квартале многоэтажных домов, до которого было почти полчаса езды. Поднявшись пешком на десятый этаж (лифт оказался на ремонте) и немного отдышавшись, Виджей позвонил в квартиру с темной табличкой на двери: «Мисс Кэт Сэмпсон». Никто не ответил.

— Вы напрасно время теряете, — раздался грудной женский голос из открывшейся наполовину двери напротив. — Она уехала, наверное, на гастроли; я видела, как она на машине вчера днем куда-то укатила с большим чемоданом.

Виджей сжал губы, покачал головой.

— Кажется, я начинаю опаздывать, — подумал он.

Внизу Виджей, ни слова не говоря, прыгнул на сиденье джипа и дал газ так, что его коллеги подпрыгнули на сиденьях.

Глава вторая

НАСЛЕДНИКИ ИМПЕРИЙ

Здание крупнейшего в стране иностранного банка «Ориент бэнк» было расположено в самом центре новой части столицы — на площади, все еще носившей имя английского короля Георга VI, памятник которому возвышался посредине площади еще с колониальных времен.

Муссонные ливни, нещадное солнце, а также несколько поколений голубиных стай изрядно поработали над венценосным всадником, увидевшим закат империи. Вокруг памятника, на зеленых островках лужаек среди становившегося с каждым годом все более плотным дымящего, гудящего потока машин, в эти холодные зимние дни грелись, подремывая на солнышке, продрогшие за ночь бездомные безработные. Они день и ночь дежурили здесь у биржи труда, выстраиваясь к ее открытию в длинную, огибающую всю площадь очередь. Часто рядом с безработными на лужайках перед памятником устраивались под красными знаменами и лозунгами, требовавшими очередного повышения зарплаты, бастующие рабочие какого-нибудь государственного предприятия, служащие национализированных банков или правительственных контор. Поскольку эти забастовки были официальными, рядом с бастующими усаживались наряды полицейских с бамбуковыми палками. Сложив свое нехитрое, но эффективное оружие в кучу, полицейские мирно играли в карты.

Для служащих «Ориент бэнк», традиционно заполняющих одну из лужаек в свой обеденный перерыв, забастовка представлялась чем-то совершенно далеким и ненужным делом. За всю более чем вековую историю банка здесь пока не случилось ни одной забастовки. Зарплата в «Ориент бэнк» всегда была почти на треть выше, чем в каком-либо другом банке, руководство щедро раздавало служащим различные премии и подарки к многочисленным праздникам, и единственно, чего желали те, кому посчастливилось служить в этом респектабельном учреждении, так это спокойно доработать до пенсии, которая здесь тоже была значительно выше, чем в любом другом банке страны.

Инспектор Виджей, узнав утром о возвращении в столицу брата Бенджамина Смита — Вилли, управляющего директора «Ориент бэнк», решил воспользоваться своим излюбленным приемом расследования — внезапностью. Подъехав к банку, он оставил машину на служебной стоянке, прошел через украшенный колоннадой центральный вход в большой операционный зал банка, подошел к столу распорядителя и, представившись, попросил провести его к Вилли Смиту. Распорядитель, вначале несколько замешкавшись, связался по селектору с приемной управляющего директора и попросил инспектора немного подождать. Но не успел Виджей присесть на предложенное ему кресло, как на стоявшем на столе распорядителя телефонном аппарате загорелась красная лампочка, тот взял трубку, сразу же положил ее на место и повернулся к инспектору.

— Господин директор просит вас подняться в его кабинет.

Они вышли во внутренний коридор, прошли к лифтовой площадке, где вместе со служащими других компаний, размещавшихся в этом шестиэтажном здании, дождались лифта. Лифтер, молодой паренек с блестящими напомаженными, расчесанными на прямой пробор черными как смоль волосами, сделав жест рукой, отсек стоявших у двери лифта служащих и впустил в пустой лифт распорядителя и инспектора. Затем привычным движением левой руки задвинул решетку кабины, правой нажал кнопки с цифрами этажей. Лифт дернулся и медленно поплыл вверх мимо табличек с иностранными названиями — «Юнион карбайд», «Глаксо», «Гудиир», ИБМ. Казалось, что здание вместило в себя весь набор крупнейших транснациональных корпораций мира.

«Да, — невольно отметил про себя Виджей, — четвертое десятилетие, как ушли англичане, а, кроме названий улиц, мало что изменилось».

Действительно, особенно в последние годы в стране открыли свои отделения, филиалы, дочерние компании почти все основные промышленные и финансовые корпорации Запада. Жители страны просыпались под звон будильников, сделанных на заводе отделения швейцарской корпорации. На завтрак ели овсянку, хлеб, хлопья из упаковок с английской маркой. Пили чай, выращенный на плантациях, принадлежащих иностранцам. Обувались в обувь вездесущей канадской корпорации «Бата». На работу их развозили автобусы с эмблемой английского «Лейланда» или западногерманского «Мерседес Бенц». В конторах все бумаги печатались на пишущих машинках, изготовленных на заводах, принадлежащих итальянской «Оливетти» или английской «Ремингтон». Вечером после работы смотрели телепередачи или слушали музыку у японского телевизора «Сони» или магнитофона «Акаи». Последние известия — по радиоприемнику, сделанному на заводе голландской компании «Филипс». Лечились лекарствами, производимыми здесь же в стране, но на предприятиях, которыми владели швейцарские, американские, французские корпорации. Всего и не перечислишь. Только сделано это было руками местных рабочих, получавших за свой труд в несколько раз меньше, чем их коллеги, работавшие на предприятиях названных корпораций в Японии, США или Западной Европе. Вот и сейчас инспектор Виджей поднимался мимо контор иностранных компаний на допотопном лифте с эмблемой корпорации «Отис».

Виджей вспомнил о статье в журнале, который он прочитал два дня назад, как раз перед дежурством, дожидаясь своей очереди в парикмахерской. Журнал был явно левый и нещадно громил тех, кого он называл «неоколонизаторами». В статье отмечалось, что Запад продолжает сохранять почти полную монополию на поставку оборудования и других промышленных товаров на внутренний рынок развивающихся стран. На долю западных корпораций приходится до 90 процентов импорта этими странами машин и оборудования, почти четыре пятых ввозимых государствами третьего мира других промышленных товаров, более трех пятых продовольственных продуктов. Кроме того, ежегодно развивающиеся страны платят корпорациям Запада почти 17 миллиардов долларов за получение доступа к современной технологии, причем отнюдь не самой последней. Обычно Виджей не любил читать материалы на экономические темы, политические сюжеты его тоже мало привлекали. Ему с лихвой хватало новостей, которые он ежедневно читал в полицейских сводках, да личных забот было тоже немало — зарплата инспектора уголовной полиции была не так уж и велика, а надо было и за квартиру заплатить и матери денег послать. Тем не менее в последние месяцы в повседневный лексикон Виджея, так же как и других жителей страны, волей-неволей стали входить новые слова и понятия, что было во многом связано с ухудшением экономического положения страны, ростом ее внешнего долга. Безусловно, страна находилась пока не в таком драматическом положении, как, например, многие государства Латинской Америки. Ведь там из каждых пяти долларов, заработанных экспортом своих товаров, четыре доллара были вынуждены отдавать на оплату внешней задолженности западным кредиторам. В среднем же, как подсчитали дотошные экономисты, каждый латиноамериканец задолжал американским, английским, западногерманским, японским и другим иностранным банкам свыше тысячи долларов, то есть почти 15 тысяч анн, а за эту сумму Виджей работал почти полгода.

И все же страна, вынужденная, как и многие другие государства третьего мира, тратить растущие средства на закупку за границей нефти, передовой технологии, продуктов сельского хозяйства, попала в последние годы в трудное финансовое положение. Вот тогда и узнали даже те, кто никогда не читал газет, о существовании могущественного Всемирного клуба, готового на определенных условиях предоставить стране большой заем и тем самым хотя бы на время вытащить ее из долговой ловушки, в которую она попала. Поэтому для подавляющего большинства малограмотных, а то и вовсе неграмотных жителей страны, в сознании которых мифические легенды представлялись такой же реальностью, как то, что происходило с ними каждодневно, этот клуб рисовался в виде одного из воплощений богини Кали, которой надо принести хорошую жертву, и тогда она поможет стране.

— Шестой этаж, — звонко объявил лифтер и с улыбкой распахнул решетку двери лифта.

Распорядитель пропустил вперед Виджея.

— Направо, пожалуйста. — Он показал рукой на массивную темную дверь с начищенной до ослепительного блеска бронзовой табличкой, на которой значилось: ««Ориент бэнк» — «Правление»».

Они прошли вперед через мягко открывшуюся дверь и очутились в светлой просторной, обставленной со вкусом приемной. В комнате было тепло и уютно. В окне, чуть шелестя, работал климатайзер, и потоки мягкого теплого воздуха приятно обдували инспектора, ноги которого сразу у порога утонули в толстом ворсистом коричневом ковре — таком, которые каждый день рекламируют по телевизору, — «от стены до стены».

— Вы — инспектор Виджей Фернандес? — Навстречу Виджею шагнул молодой человек, одетый в безукоризненный темный в полоску шерстяной костюм, голубую рубашку и темно-синий галстук. — Господин директор ждет вас. — Он подошел к обитой светлой кожей двери, открыл ее и жестом пригласил Виджея пройти внутрь кабинета.

— Проходите, проходите. Большое спасибо, что нашли возможность сами заехать ко мне, — раздался голос из полумрака кабинета.

Виджей еще не привык к этому полумраку, в кабинете были зашторены окна, горел только торшер в углу, поэтому он не сразу обнаружил говорившего. Да и немудрено было. Навстречу ему спешил чрезвычайно маленький человечек. Виджей и сам не был слишком высокого роста, но сейчас по сравнению с этим человеком почувствовал себя просто Гулливером.

Действительно, Вилли Смит был известен в деловых кругах столицы под кличкой «Вилли-гном». Мысленно сравнив его с Бенджамином, который ростом был почти на добрых полметра выше, инспектор удивился тому, сколь не похожи были друг на друга братья. «Интересно было бы знать — какого роста был их отец», — подумал Виджей.

— Я вижу, вы удивлены. Действительно, мой брат великан по сравнению со мной, — как бы догадавшись о ходе его мыслей, обратился к Виджею банкир.

— Прошу вас, инспектор, садитесь поближе к теплу. — Вилли Смит жестом показал на массивное кресло, стоявшее рядом с горевшим камином.

— Хочу вас уверить, — продолжил банкир, тоже усевшись в кресло напротив и почти утонув в нем, — я никогда особо не страдал из-за своего небольшого роста. Кстати, вряд ли вы, наверное, знаете, что, например, «гроза богов», вождь гуннов, непобедимый Аттила был почти лилипутом. Но это не помешало ему покорить Рим. И между прочим, он пользовался большим расположением у женщин. Достаточно сказать, что и умер он не на поле брани, а в объятиях любви. — Банкир рассмеялся. — Не помешал маленький рост стать великим человеком и Наполеону Бонапарту, который был чуть выше 165 сантиметров, или королеве Виктории, при которой британская корона стала самой могущественной в мире, — она была почти на 15 сантиметров ниже Наполеона. В этой связи я обычно привожу любимое изречение нашего премьер-министра Ллойд Джорджа, который привел Великобританию к победе в первой мировой войне. Так вот, он всегда говорил, когда речь нечаянно, а иногда и намеренно заходила о его более чем небольшом росте: «У нас в стране рост человека измеряют от подбородка вверх, а не вниз, как иногда делают в других странах». — Сказав это, Вилли Смит еще раз рассмеялся. Было очевидно, что он любит рассказывать эту шутку.

Шутливый тон банкира никак не соответствовал цели визита инспектора и теме их предстоящего разговора, и поэтому, вероятно, поняв это, как бы извиняясь за свое поведение, Вилли Смит, прервав свой смех, замолчал.

— Должен признаться вам, что трагическая смерть моего брата Бенджамина, — начал банкир после довольно продолжительной паузы, — большое потрясение для меня. Какой-то злой рок преследует нашу семью — повторилась судьба нашего деда и отца. Они ведь тоже ушли из жизни по собственной воле. Наверное, что-то в генах у нас не в порядке.

В этот момент откуда-то из глубины кабинета, где у зашторенного окна стоял массивный рабочий стол, раздался зуммер селектора связи. Банкир сначала не прореагировал, но зуммер продолжал гудеть мелодичным, но призывным звуком. Смит недовольно поморщился, извинился перед инспектором и быстрыми мягкими шажками поспешил к столу, взял телефонную трубку.

— Я же просил меня не беспокоить, пока я беседую с инспектором. Что такое? Немедленно прекратите все операции и прикажите всем руководителям отделов через пять минут собраться у меня.

Инспектор по тону банкира понял, что в банке произошло что-то серьезное.

— Ради бога извините меня, но, видно, воистину беда не ходит в одиночку. Мне только что сообщили, что обнаружено включение в нашу компьютерную систему и сделан незаконный перевод крупной суммы денег. Предстоит срочно найти, кто и как смог включиться в наш компьютер.

Виджей только на днях читал материалы Интерпола о самом молодом, но быстро распространяющемся виде банковских краж — через компьютер. Подсчитано, что ежегодно только английские банки теряют свыше тридцати миллионов фунтов стерлингов в результате внедрения современных электронных взломщиков в компьютерную систему, контролирующую банковские операции. Поэтому уже сейчас эти банки тратят почти сто миллионов фунтов стерлингов в год на обеспечение безопасности работы своих компьютеров.

— Вероятно, нам сейчас не удастся поговорить. Вот что я предлагаю. Если не возражаете, то приходите сегодня вечером ко мне домой, у нас, надеюсь, будет больше времени, чтобы обсудить интересующие вас вопросы.

Виджей по-восточному покачал в знак согласия головой и встал с кресла.

Опять раздался звук зуммера, а затем, как по команде, зазвонило сразу несколько телефонов.

Банкир развел руками и, быстро пожав инспектору руку, вновь почти побежал к своему рабочему столу, стал по очереди снимать трубки телефонов.

Выйдя из здания банка, инспектор с трудом вывел свой джип из заставленной в хаотическом беспорядке машинами, мотороллерами, велосипедами служебной парковки. Отсюда до полицейского управления было рукой подать — сразу за поворотом был виден его двадцатиэтажный профиль, увенчанный замысловатыми антеннами.

И опять на зеленом газоне лужайки он краем глаза заметил уже знакомую ему одинокую фигуру отшельника. Он решил на сей раз все же выяснить, кто это так неотступно сопровождает его, свернул к обочине, выехал на парковку, остановил машину. Но когда инспектор пересек проезжую часть площади и ступил на травяной газон, отшельника там уже не было.

У себя в отделе инспектор попросил секретаря принести из референтуры все, что касается деятельности «Ориент бэнк», а сам спустился на первый этаж перекусить в кафетерии. Там было малолюдно — время ленча кончилось, повара вытащили с раздачи большие металлические кастрюли и мыли их под кранами. Пришлось ограничиться стаканом чая и парой бутербродов с сыром и овощами. Через четверть часа инспектор вновь сидел у себя в кабинете.

Папка с материалами на Вилли Смита и «Ориент бэнк», которую к тому времени успел принести секретарь, была тоненькой, и Виджею хватило нескольких минут для того, чтобы внимательно с ними ознакомиться. Судя по данным, собранным в папке, дела «Ориент бэнк» в последнее время шли не лучшим образом, и осведомитель, вероятно, кто-то близкий к руководству (Виджей почему-то сразу подумал на секретаря банкира), докладывал о возможном захвате банка американской монополией «Кэпитал корпорейшн». О самом Вилли Смите сведения были достаточно скудны.

Он родился в Анандпуре. С семнадцати до двадцати пяти лет жил в Англии. Учился в колледже, потом и университете. После окончания университета стажировался в «Барклейз бэнк», затем вернулся в Анандпур и с тех пор работает директором «Ориент бэнк». Был женат, но жена, не выдержав то ли местного климата, то ли однообразия жизни, пять лет назад оставила банкира и вернулась в Лондон. Круг знакомых Вилли Смита был обширен, но друзей у него не было. На его лицевом счете в местном отделении «Барклейз бэнк» было около 200 тысяч анн. Кроме того, у Вилли Смита имелся счет в том же банке в Лондоне, а также ценные бумаги. В самом «Ориент бэнк» он владел 20 процентами пакета акций, был одним из крупнейших акционеров «Биохим (Азия)» и входил в состав совета директоров этой компании. Ему (пополам с братом) принадлежали также особняки в столице и Анандпуре. Увлекается благотворительной деятельностью. По его инициативе «Ориент бэнк» взял шефство над клиникой в 120 километрах от столицы, где он регулярно бывает, посещая находящегося там бывшего управляющего семейного имения в Анандпуре некоего Голифакса, более 20 лет прикованного к постели.

Ровно в половине седьмого инспектор Виджей подрулил к ставшему за эти два дня ему уже знакомым особняку на Гольф Линкс, поставил машину чуть в стороне от ярко освещенных большими мощными фонарями ворот, подошел к калитке. Она была на этот раз заперта, и Виджей несколько раз подряд нажал кнопку звонка.

Вскоре он услышал шаги за оградой, быстро приближавшиеся по шуршащей гравиевой дорожке к калитке. Отодвинулся глазок, и Виджей увидел испуганный глаз слуги-чокидара. Тот, по-видимому, к своему облегчению, узнал инспектора и открыл калитку.

— Добрый вечер, инспектор-сааб. — Слуга-чокидар сложил ладони рук в приветствии и пропустил Виджея внутрь двора. — Велено провести вас наверх, в кабинет Вилли-сааба, — громко с почтением в голосе произнес слуга-чокидар. Затем заговорщицким шепотом почти на ухо инспектору: «Хозяин вернулся вчера очень поздно ночью и сразу же послал меня за секретарем. Они до поздней ночи в кабинете сидели — свет горел».

Виджей одобрительно покачал головой в знак того, что эта информация была для него очень важна. Поднявшись вслед за слугой на второй этаж, инспектор чуть задержался у двери кабинета покойного — полоска бумаги, прикрепленная им к косяку двери, была сорвана.

— Ты не заметил, никто не заходил в кабинет Бенджи-сааба? — обратился инспектор к слуге-чокидару.

— Да кто мог зайти? Вы же оба ключа взяли.

В этот момент открылась дверь в конце коридора и на пороге показалась фигура банкира.

— Вы на редкость пунктуальны, — с улыбкой произнес Вилли Смит. — Заходите, пожалуйста, здесь у меня потеплее, да и вниз, в гостиную, мне спускаться сейчас как-то не хочется.

Они вошли в комнату.

— Знаете, я уже привык к тому, что на Востоке ко примени относятся не так серьезно, как на Западе, — проводя инспектора внутрь своего обширного кабинета, продолжал банкир.

— Многие мои знакомые-европейцы в первое время после приезда на Восток из себя выходили, когда экстренное собрание или совещание начиналось на час-другой позже назначенного времени. Они никак не понимали, почему местный чиновник или бизнесмен мог без всякого предупреждения, как обычно поступают на Западе, прийти на очень важную для него же встречу с немыслимым для европейца, японца, американца, привыкших к четкому соблюдению договоренности, опозданием.

Они прошли в глубь кабинета, встали у горящего ярким пламенем, отсвет которого играл на потолке и стенах комнаты, камина. Банкир взял небольшую с резной деревянной ручкой кочергу, поправил горевшие поленья, подняв при этом сноп искр.

— Меня же все это давно перестало удивлять. Как-никак я живу здесь, на Востоке, уже второй десяток лет и стал относиться к своей жизни все более философски. Я заметил — время здесь течет по особым законам и люди ощущают его почти физически, не то, что на Западе, где царит постоянная спешка, погоня за призрачным материальным счастьем.

Закончив возню с камином, доставлявшую, как видно, ему большое удовольствие, банкир поставил на место кочергу и жестом предложил инспектору сесть в стоявшее у камина кресло, а сам уселся напротив на полукруглом диване.

— Думаю, что нам здесь никто не сможет помешать, — закончил свое небольшое вступление к их разговору банкир.

— Удалось уладить происшествие в банке? — поинтересовался инспектор.

— На этот раз можно считать, что нам просто повезло. Обошлись своими силами. У нашего электронного воришки сдали нервы, и он не решился востребовать ту сумму, которую компьютер по его команде перевел на индивидуальный лицевой счет в одном из провинциальных отделений банка. Это хороший урок для нас, теперь меры безопасности усилены, и думаю, что на какой-то период мы можем быть спокойны. — Смит встал, подошел к передвижному столику-бару, достал пузатую бутылку виски, показал этикетку Виджею. — Надеюсь, против «Чиверс» не будете возражать? — с улыбкой спросил он.

Виджей кивнул головой в знак согласия. Тогда Вилли Смит подкатил весь столик поближе к камину, налил в стаканы виски. Они выпили. Наступила длинная пауза. Казалось, что банкир собирается с мыслями, готовится к тому разговору, который должен сейчас неминуемо начаться. Виджей, напротив, после глотка виски почувствовал некоторую расслабленность и решил не сразу переходить к делу.

— Этому дому, пожалуй, уже лет сто будет? — спросил он.

— Сто? Не сто, а восемьдесят — это уж точно, — ответил банкир, поставив стакан с виски на столик. — Как вы, может быть, уже знаете, история нашей семьи уходит своими корнями в далекое прошлое, и судьба почти всех ее поколений тесно связана с Востоком. Мы ведем свой род от Джона Смита. Кем был его отец — точно установить не удалось. Знаем только, что где-то в середине восемнадцатого века он без гроша в кармане решил начать новую жизнь, поступил на службу в английскую Ост-Индскую компанию. Джон сел в Лондоне на корабль, который после нескольких месяцев пути доставил его, полного новых надежд, на юг сказочной Индии — в порт Мадрас. Правда, тогда, как ни странно, европейцы называли Индией те южноамериканские острова, которые Колумб открыл веком раньше, а почти всю территорию от сегодняшнего Пакистана до Китая именовали Ост-Индией — Восточной Индией, отсюда и название компании. При этом хочу отметить, что в отличие от французской или голландской Ост-Индской компании наша — английская, созданная в последний день 1600 года и просуществовавшая более двух с половиной столетий — вплоть до 1857 года, когда Индия стала полноправной британской колонией, никогда не прибегала первой к оружию и использовала для расширения своего влияния на Востоке исключительно мирные средства. Мы народ, одним из первых понявший преимущества международного разделения труда. Недаром во всем мире отцами экономической науки считают наших соплеменников — Джеймса Стюарта Милля, Давида Рикардо, Адама Смита. Да и Карл Маркс хоть и родился в Германии, по вряд ли написал бы свой «Капитал», не живи он в Англии.

Я, как вы знаете, потомственный банкир, по, кстати, высоко ценю этого бородача. Для своего времени он был поистине гениальным исследователем и личностью. Но у него, на мой взгляд, было два недостатка. А у кого их нет? Первый, и самый существенный, — это до безобразия неразборчивый почерк. Ведь не будь у основателя коммунистической идеологии такого надежного друга, как Фридрих Энгельс, тоже, между прочим, англичанина, вряд ли кто бы прочитал сейчас все то, что он написал. Ну и второй недостаток — прямо-таки патологическая любовь к низшему сословию. Не спорю, всем нам небезразлично, как живут наши рабочие. Тем более что в те времена, когда писался «Капитал», их жизнь, по правде сказать, действительно была зачастую ужасной. Но Маркс слишком уж увлекся, предлагая порой чересчур радикальные рецепты лечения общества, — ведь когда у человека болит зуб, ему же не делают трепанации черепа. В молодости я, как и мой старший брат, интересовался, учась в колледже, а затем и в университете, политическими науками. С моим братом мы разошлись во взглядах где-то на рубеже 25—30 лет. Его увлеченность левыми идеями, как видите, ни к чему хорошему не привела.

Банкир замолчал, поднес стакан с виски ко рту, сделал несколько глотков. Виджей внимательно слушал пространный рассказ банкира, стараясь уловить то, что может помочь ему в ходе расследования. Он знал, что сейчас малого можно добиться, если просто задавать вопросы. Надо сделать так, чтобы Вилли Смит сам как следует разговорился.

— Я слышал о существовании какого-то Общества наследников Ост-Индских компаний и случайно узнал, что в вашем доме иногда проходят его заседания и вы являетесь его активным членом. А ваш брат, он тоже состоял в этом обществе? — спросил Виджей.

— О, я вижу, вы времени зря не теряете, — живо откликнулся хозяин кабинета. — Ну что ж, это никакая там не тайная организация вроде масонской ложи неоколонизаторов, а просто неформальное объединение людей, чьи судьбы в том или ином поколении были связаны с Ост-Индскими компаниями, причем с любой, будь то английская, французская или голландская. В наше общество входят не только европейцы, но и многие местные жители, предки которых служили в конторах компании или торговали с ней. Среди его членов известные, почитаемые в стране люди — бизнесмены и политики, отставные военные и владельцы газет. Оно было создано чуть больше пяти лет назад по подобию довольно влиятельной в Великобритании Королевской заморской лиги, которая существует уже долгое время. Так же как в этой достопочтенной лиге, мы организуем встречи с известными людьми, проводим дискуссии, оказываем благотворительную помощь нуждающимся. Для вступления в наше общество нет никаких ограничений, надо только документально доказать причастность своей семьи в любом поколении к деятельности Ост-Индских компаний.

— Между прочим, — банкир поставил стакан на столик и продолжал, — как вы, может быть, знаете, Карл Маркс посвятил английской Ост-Индской компании свою отдельную, специально написанную статью, которую так и назвал «Ост-Индская компания, ее история и результаты ее деятельности». Советую на досуге почитать, как ни странно, довольно интересное чтиво. Хотя он, как и любой выходец из Германии, не упускает случая лягнуть посильнее англичан там, где это возможно, но это, по-моему, чисто национальное.

Так вот, Ост-Индская компания, созданная нашими предприимчивыми предками, начала с того, что нашла товары, за которые на Востоке были готовы отдать все. Как ни покажется странным, этими товарами являлись золото и серебро. Ежегодно во времена царствования Елизаветы компания вывозила их в Индию и другие восточные страны на 30 тысяч фунтов стерлингов, огромные по тем временам деньги. На вырученные деньги закупались в основном специи, замечательная краска индиго и, конечно, селитра, столь необходимая в те далекие времена для пополнения постоянно таявших пороховых запасов Англии. Поэтому английские купцы были желанными гостями на Востоке — их встречали с почестями, разрешали создавать там фактории, своеобразные торговые поселения. Одной из первых таких факторий в тогдашней Ост-Индии был Мадрас, куда в 1745 году и зашел очередной фрегат компании. На борту фрегата вконец измотанный морской болезнью находился наш далекий предок — Джон Смит. Больше трех суток пришлось ему тогда отлеживаться в лазарете, прежде чем без пенса в кармане он явился в местную контору компании и был тут же определен на самую младшую должность писаря-регистратора счетов и корреспонденции. Благодаря хорошему почерку, быстрому письму и прилежанию Джон Смит спустя менее чем три года назначается на должность фактора, а затем еще через два года становится счетоводом. Дела у него идут отменно, и через семь лет после прибытия в Мадрас он занимает уже престижный пост хранителя экспортных складов в фактории с окладом в целых 20 фунтов стерлингов в год. Да, да — не в неделю, не в месяц, а представьте — в год! — Банкиру, видимо, нравилось рассказывать историю своей семьи. Он встал, налил еще виски в стакан Виджея и в свой собственный, разбавил содовой, отпил немного и продолжил:

— Сейчас этой суммы хватит, чтобы купить бутылку «Чиверс», а тогда, двести лет назад, это было целое состояние. — Он сделал еще несколько глотков виски, которые придавали ему еще большую разговорчивость. — Затем нашего предка переводят в распоряжение самого знаменитого колонизатора — Клива, и он участвует в основании Калькутты. Знаете, за сколько бенгальский набоб продал компании три деревеньки, что дали начало этому сейчас самому большому городу Азии? За три тысячи рупий — месячный оклад кассира в калькуттском отделении «Ориент бэнк»!

«Да, нервам этого гномика можно только позавидовать», — подумал инспектор.

Дело о смерти, а вернее, об убийстве Бенджамина Смита ему все больше не нравилось. Не очень верилось почему-то, что здесь замешана, как утверждает комиссар Фарук, женщина. Кто-то очень сильно интересовался бумагами погибшего. Что искали? Завещание или какие-то документы? Деньги или драгоценности? А поведение самого банкира?

Даже если бы это было самоубийство — неужели можно так вот спокойно говорить об истории семьи, как бы подводя к тому, что уход из жизни брата — явление закономерное? Или, может, у этих европейцев действительно по-другому, чем у нас, азиатов, мозги работают? Наверное, прав был этот француз — Ромен Роллан, долго проживший в Индии, когда говорил, что восточный человек не сможет до конца понять человека с Запада и часто интерпретация поступков европейца азиатом бывает ошибочной?

Банкир между тем продолжал свой рассказ:

— Ост-Индская компания не только способствовала, и это, кстати, отмечал тот же Карл Маркс, развитию экономики Индии и других стран этого региона, но и стала здесь катализатором духовного процесса. Именно благодаря усилиям ее чиновников начала создаваться письменная история этих стран, развиваться языкознание. Но, к сожалению, с течением времени компания была вынуждена отойти от своей чисто коммерческой и просветительской деятельности. Причина этого кроется отнюдь не во врожденном ее стремлении к колониалистским захватам, как пишут теперь последователи Маркса, а в неблагоприятной обстановке в Индии, вызванной усилением борьбы между правителями отдельных провинций страны. В Бенгалии склока в семье правителя привела к тому, что компания дала по чисто гуманным мотивам убежище одному высокопоставленному чиновнику двора местного набоба. Это привело в дикую ярость самого набоба, который безо всякого предупреждения напал со своим огромным войском, боевыми слонами на горстку наших колонистов в Калькутте. Я уже не говорю о том ужасном эпизоде, известном как трагедия «черной дыры», когда более ста человек, в основном служащих компании и членов их семей, в сорокаградусную жару загнали в комнату размером, можете себе представить, пятнадцать квадратных метров и продержали там несколько часов, в результате они почти все задохнулись.

Но даже эта ужасная смерть ни в чем не повинных служащих компании не заставила ее прекратить свою миссионерскую деятельность. Компания поощряла своих служащих изучать местные языки, общаться с местными жителями, даже вступать с ними в брак. Вот и Джон Смит также выучил какой-то диалект, познакомился с местной красавицей — племянницей набоба и женился на ней. С этих пор в жилах Смитов течет немного восточной крови.

К концу жизни Джон Смит стал важной фигурой в Калькутте — старшим купцом компании. Правда, с детьми ему не везло. Два сына умерли в детстве, и только в 1780 году к трем дочерям прибавился сын — Джеймс Смит, унаследовавший от отца его предприимчивость. Когда сын кончил учебу и достиг зрелого возраста, Джон устроил его на службу в компанию, и к сорока годам тот успел дослужиться до высокого поста члена совета фактории. Уже после смерти отца Джеймс понял, что в истории компании наступают трудные времена, и стал потихоньку готовиться к открытию самостоятельного дела. Накопив денег, он ушел со службы и занялся ростовщичеством, приучая к этому потихоньку двух своих сыновей — Антони и Чарльза. К моменту принятия решения о роспуске Ост-Индской компании, то есть в 1857 году, Антони и Чарльз уже были хорошо обеспеченными людьми и искали средства надежного помещения заработанного, поверьте, нелегким трудом капитала.

В эти годы Британская империя только создавалась, всем нужны были деньги, поэтому братья решили в 1860 году основать собственный банк. Они переехали сюда. Климат здесь был более здоровый, чем в болотистой Бенгалии. Вы, конечно, слышали про Анандпур. Лет сто назад это был центр финансовой жизни страны, именно отсюда и пошла история нашего семейного детища — «Ориент бэнк».

Уже через несколько лет после своего основания банк имел отделения практически по всей стране, а братья Смит стали одними из наиболее влиятельных людей в колониальной администрации, ссужая средства политикам и предпринимателям, торговцам и землевладельцам. В начале этого века банк установил тесные деловые связи с рядом ведущих промышленных компаний Европы и Америки, которые тогда только-только начали создавать свои небольшие отделения и дочерние компании здесь, на Востоке. — Банкир, не прерывая своего столь затянувшегося монолога, встал, взял со столика сигару, помял пальцами, понюхал ее. Затем маленькими изящными щипчиками откусил конец сигары и закурил ее. — Вот, например, с одним из крупнейших химических концернов, «Биохимом», мы поддерживаем постоянные контакты уже более пятидесяти лет. И не раз мы помогали друг другу в трудные времена. — Он глубоко затянулся, выпустил ароматный дым, стряхнул с сигары пепел в пепельницу и продолжил:

— Хотя, должен вам признаться, мы, англичане, всегда недолюбливали и подозрительно относились к немцам — нашим противникам в двух мировых войнах, но все же на протяжении этих лет отношения между нашим семейством и семейством Мюллеров, владельцев «Биохима», были всегда самые дружественные.

— Но я слышал, что и Антони и Чарльз Смит погибли при невыясненных обстоятельствах, — решил немного изменить ход разговора инспектор.

— Да, уже скоро почти сотня лет, как наше семейство преследует злой рок. У Антони не было детей, а у Чарльза остался сын, наш с Бенджи отец, Франклин Смит, который пошел по стопам отца и в конце тридцатых годов, перед самой войной, стал директором «Ориент бэнк». Он прошел через все эти беспорядки сороковых годов, стал свидетелем распада Британской империи. Сразу после провозглашения независимости он перенес главную контору «Ориент бэнк» из Анандпура в новую столицу.

На личном фронте дела у него были менее удачны, чем в сфере бизнеса. В 1933 году при родах умирает его первая жена.

Спустя год отец женится на Мэри Хьюз, учительнице из местной школы для англичан, которая стала матерью Бенджамина. Но, к сожалению, местный климат ей становится противопоказан, и она, по совету врачей, уехала вместе с сыном в Лондон. Отец проводил лето в Англии, а зимой возвращался в Анандпур. Так продолжалось почти четыре года. Потом началась война, и отец застрял надолго здесь. После окончания войны он уехал в Англию и почти пять лет жил безвыездно там.

В его отсутствие дела в «Ориент бэнк» пошли не лучшим образом, и отец вынужден был в начале 50-го года вернуться. Помню, что тогда с трудом узнал его — так он за эти годы изменился, стал каким-то нервным, вспыльчивым. Лето он провел здесь, в Анандпуре, а жара в тот год была такая, что почти все реки пересохли. Все это, вероятно, сказалось на его психике, и в декабре того же года, почти на самое рождество, с ним произошло несчастье.

Меня тогда срочно отослали в Англию, где я встретился с Бенджамином. Затем колледж, университет, стажировка в «Барклейз бэнк». Бенджамин же сначала решил стать биологом, кончил университет, стал магистром биологии, но потом заинтересовался общественными науками, стал одним из немногих биосоциологов — нового направления в науке, исследующего развитие человеческого общества под углом зрения общей эволюции природы.

В начале 60-х годов наши пути разошлись. Я решил возвратиться на свою родину — да, как ни странно, я всегда считал эту страну своей родиной, ведь я здесь родился. Начал работать в «Ориент бэнк», а Бенджамин остался в Англии. Тогда он вдруг захотел сделать политическую карьеру, вступил в клуб молодых лейбористов, даже выдвигал свою кандидатуру на местных выборах, а затем весь ушел в исследовательскую работу.

В начале 70-х годов Бенджамин первый раз приехал сюда, ему нужно было собрать материал для какого-то научного исследования, поехал в Анандпур, да и застрял там почти на всю зиму. Я, по правде говоря, после гибели отца хотя и ездил по делам в этот город, но так ни разу и не побывал в своем прежнем доме — очень сильно было то юношеское потрясение. Вернулся он почти через два месяца и сразу же уехал, вернее улетел, в Англию. Лет шесть мы с ним снова не виделись. Затем встретились в Лондоне. Брат работал ассистентом профессора в одном из университетов, снова занялся каким-то исследованием. Мы тогда долго беседовали с ним, часто спорили чуть не до хрипоты. Его тогда почему-то очень интересовали связи между крупнейшими корпорациями и банками мира. Бенджамин сказал, что намерен на длительное время приехать ко мне, поработать в архивах. Действительно, зимой того же года он вновь приехал сюда, поселился в этом особняке и с тех пор почти безвыездно жил здесь. Я помог ему пробиться к архивам — дело это было, как вы понимаете, достаточно непростым.

Знаете, Бенджамин привык к английским порядкам. Там, в Англии, по закону через 30 лет все государственные архивы полностью рассекречиваются, и любой может в них копаться, как в старом белье. Здесь же пришлось приложить немалые усилия, чтобы Бенджамин смог получить доступ к архивным документам. К сожалению, не могу точно назвать тему его исследования, его интересовало многое: и история Ост-Индских компаний, и документы о деятельности иностранных корпораций и банков, и сведения о каких-то мистиках. Я замечал, что он с каждым днем становится все более поглощен своими изысканиями, и знал, что к добру это не приведет. Я пытался его отвлечь, и мне, кажется, это удалось — он познакомился с Кэтти, певицей из кабаре.

Но месяца два тому назад он съездил вновь в Анандпур, и, когда вернулся, его словно подменили. Стал каким-то раздражительным, замкнутым. Потом этот скандал с бывшим любовником его певички. Короче, в последнюю неделю он не выходил из своего кабинета.

В дверях, предварительно негромко постучав, показался слуга и вопросительно посмотрел на хозяина кабинета.

— Да, пора, наверное, нам и перекусить. Что у тебя там есть, Махмуд, завози. — Банкир сделал жест слуге-чокидару.

Слуга исчез за дверью, а затем вновь появился, катя за собой столик с посудой, накрытой розовыми салфетками.

— Не знаю, как вы, — обратился к Виджею банкир, — а я ужасно сегодня проголодался. Прошу к столу.

Он снял с блюд салфетки, подал инспектору приборы и тарелку с нижней полки передвижного столика. Инспектор, ощутив запах хорошо приготовленной пищи, вспомнил, что сегодня с утра, кроме тех двух бутербродов в кафетерии, ничего во рту не держал, и последовал приглашению банкира.

Через четверть часа слуга откатил от кресел столик с едой и удалился с ним за дверь. Банкир вновь налил в стаканы виски, и беседа продолжилась.

— Теперь можно хорошенько расслабиться. Вы ведь сейчас не на работе, — взяв стакан с виски в руки, сказал Вилли Смит.

— Да нет. У меня такая служба, что я постоянно на работе, — ответил Виджей, чувствуя, что больше не следует увлекаться спиртным — ноги отяжелели и потянуло ко сну.

— Хорошо понимаю вас, господин инспектор. Вам, конечно, нравится ваша служба?

— Пока нравится, — не понимая, куда клонит банкир, ответил Виджей.

— А что означает это ограничение — пока? — не отставал тот.

— Пока мне дают более или менее свободно работать, а не используют просто как ищейку на длинном поводке, заставляя идти только туда, куда угодно хозяину.

— Так мы все в какой-то степени ходим на поводке. Только у одних он настолько короткий, что шеей не пошевелишь, а у других, наоборот, — полная иллюзия свободы, — рассмеявшись сказал банкир.

Виджей понял, что сейчас, когда хозяин кабинета уже достаточно размяк и склонен к философии, самое время для наступательных действий.

— А вы полностью уверены, что ваш брат Бенджи сам ушел из жизни? — Виджей посмотрел банкиру прямо в глаза. Он заметил, что в лице банкира что-то переменилось, напряглось.

— Не понимаю вашего вопроса, инспектор. Что, разве есть основания предполагать нечто другое? — спросил банкир.

— Да, господин Смит, экспертиза неопровержимо свидетельствует о том, что ваш брат был убит той ночью, а не покончил жизнь самоубийством.

Банкир вскочил с дивана, заходил мелкими быстрыми шажками по комнате.

— Представьте — я чувствовал какое-то напряжение в доме и поэтому не хотел уезжать в тот раз. Но дела в провинции складывались так, что мне просто необходимо было уехать. Вероятно, есть все-таки у человека дар предчувствовать события.

— А вы не в Анандпуре были, господин Смит?

— Нет. Почему вы так спрашиваете? Я был в Бееруте. Но какая теперь разница. У вас есть подозрения, кто убил Бенджамина? — Банкир снова сел на диван.

— Ведется следствие, и поэтому пока я вам ничего не могу сказать. Кстати, вы поручали своему секретарю просмотреть бумаги своего брата?

— Конечно, нет! — Голос банкира стал ледяным.

— Тогда, значит, он по своей инициативе копался в столе покойного, — как бы рассуждая про себя, проговорил инспектор. — А где ваш секретарь находится сейчас? В столице?

— Нет, я послал его в Анандпур, в наше семейное имение — хочу продать его. Раньше Бенджамин был против, а сейчас оно никому больше уже не нужно.

Про себя инспектор удивился такой торопливости — ведь похороны Бенджамина Смита были назначены на послезавтра: к чему такая спешка?

— Простите за вопрос — но вы не знаете, оставил ли ваш брат завещание? — поинтересовался инспектор, внимательно следя за реакцией банкира.

Тот допил виски, сжал губы и невозмутимо произнес:

— Нет, и это, наверное, еще одно подтверждение тому, что он, как вы и подозреваете, был убит.

— А ваш отец — его завещание сохранилось?

— Тоже, представьте, нет. Оно сгорело вместе с отцом.

— И последний, если позволите, вопрос, господин Смит, не буду вас больше утомлять. Кто, кроме, конечно, этой певички, был близок к Бенджамину в последнее время?

— Знакомых у него было много. — Банкир подошел к столику со спиртным, налил себе почти полстакана виски и, не разбавляя, залпом выпил его, передернулся, запил водой. — Но друзей — мало. Среди европейцев это, пожалуй, Джонсон, секретарь английского посольства, а среди местных — Агарвал, репортер из «Экспресса». Правда, незадолго до случившегося он, кажется, рассорился с обоими. По какому поводу — не могу сказать, не знаю.

Услышав фамилию Агарвала, инспектор внутренне как-то оживился. С этим известным в столице журналистом его связывала давняя дружба, но в последнее время они оба были так заняты своими делами, что просто не хватало времени встретиться, как бывало, поговорить.

«Завтра же надо позвонить Сунилу, — подумал Виджей. — От него можно получить информацию, которая поможет сдвинуть это дело с мертвой точки».

— А Бенджамин состоял членом Общества наследников Ост-Индских компаний? — Виджей поднялся с кресла, показывая тем самым, что это действительно его последний вопрос на сегодня.

— Вы, наверное, не совсем правильно меня поняли. Чтобы стать членом нашего общества, не требуется каких-либо формальностей, кроме того, о чем я вам уже сказал. У нас нет каких-либо членских взносов, особых списков и всего другого подобного. Это чисто добровольное, во многом аморфное объединение без всяких излишних организационных атрибутов. Бенджи иногда участвовал в наших заседаниях, ведь компания, ее история очень, как я уже говорил, интересовали его.

— А когда состоялось последнее заседание вашего общества и присутствовал ли на нем ваш брат? — Инспектор заметил, как налились и заходили желваки на щеках банкира, выражая все большее раздражение от задаваемых ему вопросов.

— На последнем заседании я не присутствовал. — Банкир достал из кармана платок, вытер лоб.

Инспектор понял, что больше испытывать терпение банкира не стоит.

— Я прошу прощения за то, что замучил вас вопросами, такая уж у меня работа. Премного благодарен вам за гостеприимство. — Виджей взял с тумбочки фуражку, отдал честь.

— Прошу вас, держите меня в курсе расследования. И если что от меня потребуется — буду рад вам помочь. — Банкир подошел к столу, позвонил в колокольчик.

— Махмуд, проводи господина следователя, — обратился он к моментально возникшему в дверях слуге-чокидару.

Банкир, подойдя к окну, видел, как инспектор сел в машину и резко тронул с места. Он еще несколько секунд постоял, глядя на улицу, а затем быстрыми шажками подошел к встроенному в стену книжному шкафу, снял с полки один из томов Британской энциклопедии и нажал на неприметную кнопку, вделанную в стенку полки. Шкаф бесшумно подался в глубь стены, открыв небольшой вход в потайную комнату.

— Можешь выйти, — тихо сказал банкир.

Из глубины шкафа показалась фигура секретаря.

— Мне кажется, что этот инспектор что-то заподозрил. Придется тебе на некоторое время уехать из столицы.

— Хорошо, господин Смит. А как быть с завещанием и другими бумагами? Я весь дом перерыл, но ничего не смог найти.

— Поезжай в Анандпур, но будь осторожен. Со мной держи связь только через банк.

Глава третья

ТАЙНИК В БАНКЕ

О смерти Бенджамина Смита Сунил Агарвал, репортер столичной «Экспресс», узнал со страниц вечернего выпуска своей же газеты, экземпляр которой он купил ранним утром в аэропорту небольшого городка, административного центра самой отдаленной провинции страны. У него был билет на утренний рейс, но вылет самолета отложили сначала на час, затем еще на два часа из-за погодных условий в столице — наступила пора густых зимних туманов, и опоздание самолетов вошло уже в своеобразный график, что, впрочем, никого особенно не беспокоило.

Больше недели Агарвал провел в «оловянном склепе» — так называли этот зажатый с двух сторон горами район страны, где были сосредоточены оловянные рудники. Цены на олово в мире резко снижались, и над рудниками нависла реальная опасность закрытия.

Агарвал сам вызвался в эту командировку, хотя сенсацией здесь не пахло, а ведь именно он считался крупнейшим в таком деле специалистом среди столичных журналистов. Не раз остросюжетные материалы Агарвала не только шли на первых полосах «Экспресса», других столичных газет, но и становились предметом острых дискуссий в парламенте страны. Тиражи газеты росли во многом благодаря его материалам, и за сравнительно короткий срок «Экспресс» превратилась в самую читаемую ежедневную газету. Это позволило ее руководству, а она принадлежала одному из крупнейших промышленников страны — Теофилу Вардану, начать выпуск вечернего издания. И хотя политические взгляды у ведущего репортера газеты и ее владельца порядком не совпадали, тем не менее руководство «Экспресса» ценило Агарвала. Зачастую его материалы выражали диаметрально противоположную точку зрения по сравнению с редакционными заметками, а это придавало газете столь приветствуемый как широкими читателями, так и, что наиболее важно, рекламодателями — основной финансовой опорой «свободной прессы» — налет демократичности.

Своей поездкой на оловянные рудники Агарвал, как уже не раз бывало, хотел помочь Бенджи (так по-дружески он называл Бенджамина) в сборе материала для его научного исследования, которое, по всем признакам, близилось к завершению. За последние два года, в течение которых они стали близкими друзьями, Агарвал неоднократно и всегда с большой готовностью выполнял просьбы Смита. Используя свои каналы, Агарвал доставал для Смита интересовавшие его материалы в архивах, брал интервью у руководителей крупнейших корпораций, банкиров, даже у полицейских и военных.

Агарвал старался проявлять интерес к исследованию Бенджи настолько, насколько тот считал необходимым его посвящать. А учитывая, что англичанин по натуре был не очень общительным и не любил рассказывать о своей работе, Агарвал знал только, что исследование касается деятельности большого бизнеса, хотя Бенджи вкладывал в него еще какой-то философский, чуть ли не мистический, смысл. Так, в последние месяцы он совершенно неожиданно для Агарвала увлекся сравнительным анализом категорий добра и зла в восточных религиях, особенно его заинтриговала личность богини Кали. Интерес к «оловянному кризису» возник тоже неожиданно, и Агарвалу потребовалось немало умения для того, чтобы доказать руководству газеты необходимость командировки на оловянные рудники, которыми владела транснациональная корпорация «Кэпитал корпорейшн». Кстати, поездка оказалась довольно удачной: Агарвал сумел собрать важный материал.

Но теперь, когда он узнал о смерти друга, удовлетворение от добросовестно выполненного журналистского труда смешалось с чувством какой-то внутренней опустошенности. Агарвал вспомнил, как часто в последнее время Бенджи говорил о том, что он должен завершить свое исследование как можно быстрее — иначе будет поздно. На все попытки Агарвала узнать, почему его другу грозит опасность, отвечал:

— Не спеши — скоро все узнаешь. Единственное, о чем тебя прошу, — если мне не удастся завершить мое дело, помоги передать мои бумаги Элен.

О том, кто такая Элен, Агарвал знал немного. Видел ее фото на столе в кабинете Бенджамина — симпатичная брюнетка лет тридцати пяти. Из рассказов Бенджамина, когда тот возвратился в сентябре из Лондона, понял, что у нее почти взрослый сын от прошлого брака и что они собираются пожениться, как только Бенджамин закончит свое исследование. Вообще о личной жизни они старались не говорить, хотя Агарвалу было известно о Кэтти, певице из кабаре «Монте-Карло», которую он раза два видел в доме Смита.

Погрузившись в свои мысли, Агарвал едва не прозевал посадку в самолет. Старенький «Боинг» вздрогнул двигателями, сделал короткий резкий разбег и под острым утлом взмыл в небо. Был уже полдень, когда самолет приземлился в столичном аэропорту. Туман почти рассеялся, и самолеты, задержанные в связи с нелетной погодой, один за другим выруливали с посадочной полосы так, что аэродромные автобусы не успевали отвозить пассажиров к зданию аэровокзала.

Узкий вестибюль зала прилета был запружен народом. Началась обычная неразбериха с багажом, и Агарвалу пришлось потратить еще минут тридцать, пока он наконец получил свой потрепанный чемодан, который тут же подхватил немолодой, плохо выбритый носильщик в фирменной униформе — грязной красной рубахе навыпуск.

Агарвалу удалось быстро найти такси, шофер которого — старый сикх с седой бородой и в синем тюрбане, — напевая, тронул свой дребезжащий «амбассадор», лихо перелетел через спидбрейкер и, прибавляя скорость, понесся по широкому шоссе, ведущему в город. Обычно после таких командировок Агарвал сразу же заезжал к Смиту, тем более что это было по пути. Там, выпив чаю и немного отдохнув от дороги, он делился новостями, а затем, уже часа через два, ехал к себе.

— В Старый город, сардар-джи, — Агарвал сказал адрес.

Шофер, продолжая мурлыкать себе под нос какую-то мелодию, кивнул и прибавил скорость.

Агарвал, как и инспектор Виджей, жил холостяком. Правда, в отличие от инспектора Агарвал просто не успел жениться. Родители его умерли как-то сразу один за другим, когда он только окончил столичный университет, а без их помощи устроить свою семейную жизнь было сложно. Даже учившиеся вместе с ним, следовавшие всем веяниям западной моды сыновья и дочери из семей, где говорят только по-английски, а на местные обычаи смотрят свысока, и то не могли жениться или выйти замуж по любви, без помощи родителей, вернее, без их материальной поддержки. Правда, Агарвал ничуть пока не жалел, что не обзавелся семьей. При его работе он вряд ли мог уделять ей много времени.

У дверей старого, побитого муссонными дождями трехэтажного дома, где Агарвал вот уже лет десять снимал крошечную комнату на верхнем этаже, его встретила соседка.

— Вчера вдруг прорвало канализацию, так что ремонтникам пришлось открыть вашу квартиру, — участливо прощебетала она.

Агарвал не проявил особого беспокойства — брать у него было нечего, поэтому он иногда и вовсе не запирал комнату, а когда и делал это, ключ вешал тут же на гвоздик. Войдя в свою комнату, он открыл настежь ставни. Через окно в комнату хлынул солнечный свет, щебет птиц, автомобильные гудки, шум улицы, зазывные гортанные крики зеленщиков-лоточников. Он раскрыл чемодан, достал свои нехитрые пожитки, блокноты и тут краем глаза заметил на полу сбоку от двери три почтовых конверта. Газет Агарвал не выписывал, так как их чтения и на работе хватало, а корреспонденцию почтальон ему просовывал под дверь.

Первое письмо было от сестры — она всегда писала о бодрых новостях, но он уже давно научился читать ее письма между строк. Вот и сейчас было ясно, что большой семье сестры было нелегко. Цены растут день ото дня, и ее скудного учительского жалованья да случайных заработков мужа хватало, только чтобы купить немного дешевой еды — а как одеть, обуть пятерых детей, заплатить за школу? Обычно он посылал сестре немного денег, чтобы хоть как-то помочь ей. Прошлый раз пришлось занять немного даже у Бенджамина Смита — правда, тот сам затолкал «в счет аванса» ему в руки 200 анн. Второй конверт был из налогового управления. Вложенное в него стандартное извещение предупреждало о необходимости направить в управление до первого января ежегодную декларацию о доходах за заканчивающийся год.

Агарвал взял в руки третий конверт и чуть было не уронил его от неожиданности — на нем его адрес был выведен почерком, который он мог легко отличить от сотен других. Правильные, чуть с наклоном влево округлые буквы сразу говорили о том, что писал не кто иной, как Бенджамин Смит. С трудом сдерживая волнение, Агарвал вскрыл конверт. Внутри лежало небольшое, в четверть листа, уведомление об уплате за электроэнергию. В стандартные колонки в итоговую графу была на машинке впечатана сумма — 101,25 анны.

В последнее время Смит стал каким-то уж слишком, как казалось Агарвалу, осторожным. Предпочитал встречаться не дома, а как бы случайно — на стадионе во время крикетного или теннисного матча, на различных выставках, концертах, приемах. На самый крайний случай, когда встретиться будет никак не возможно, а обстоятельства потребуют передачи важных и срочных сведений, Бенджи, достав где-то пустые бланки столичного электроуправления, предложил тот самый способ передачи информации, которым он сейчас и воспользовался. Цифры в колонке «Сумма, подлежащая оплате», стоящие сразу по обе стороны от запятой, означали почтовое отделение, где для Агарвала есть корреспонденция от Бенджамина Смита. В данном случае — в двенадцатом отделении, расположенном в самом центре, недалеко от здания «Экспресса».

Агарвал подошел к письменному столу, выдвинул верхний ящик.

«Странно, я же его запирал», — подумал про себя Агарвал, дернул за ручку нижнего — заперто. Он не мог перепутать — всегда запирал только верхний, а ключ клал в нижний. Сейчас все наоборот. Ключ лежал в верхнем. Он открыл ключом нижний ящик — сомнений не было: кто-то аккуратно сложил, просмотрев, бумаги и запер нижний ящик.

Агарвал подошел к окну. Улица жила своей обычной жизнью: мальчишки-разносчики проносились на велосипедах с судками, перевязанными узкими лентами картонными коробками со снедью, бумажными пакетами — наступил час обеда, и прохожих на тротуарах было относительно немного. Внимание Агарвала привлек одиноко стоявший у противоположной стены новенький мотороллер, около которого, опершись одной согнутой в колене ногой на стену дома, курил слишком хорошо для этого бедного района одетый крепыш. Агарвал быстро вышел из комнаты, спустился по скрипучей деревянной лестнице. Выйдя на улицу, он пересек проезжую часть и направился мимо крепыша к подъехавшему со своей деревянной тачкой разносчику-зеленщику. Купив полдюжины бананов, Агарвал подошел к крепышу и попросил закурить. Тот вытащил из кармана брюк пачку «Данхилла». Журналист чуть не присвистнул от удивления. Не часто в руках даже состоятельного местного жителя можно было видеть такие дорогие сигареты. Агарвал поблагодарил крепыша, усмехнулся про себя и поспешил домой. Он переждал минут пять, съел бананы, осторожно наблюдая из окна за крепышом. Тот не уходил.

Агарвал снял с вешалки куртку, достал из чемодана свою рабочую папку, вынул оттуда водительское удостоверение, осторожно закрыл чемодан, осмотрел комнату, как бы запоминая, что где лежит, и вышел. На улице Агарвал подождал, пока из-за поворота показался силуэт автобуса, и затем быстрым шагом направился к остановке. Краем глаза он видел, как крепыш резко отошел от стены, снял мотороллер с тормоза, включил зажигание. Автобус на секунду остановился на остановке, и Агарвал запрыгнул в него. Мотороллер тронулся, медленно объехал автобус. Агарвал подождал, пока автобус набрал скорость, и выпрыгнул из его открытой двери, чуть не сбив женщину на тротуаре. Крепыш на мотороллере, вероятно, заметил этот маневр Агарвала в зеркало заднего вида, резко затормозил и свернул к тротуару. Журналист тем временем остановил проезжавшего моторикшу и громко сказал водителю: «В Экспресс». Весь путь до здания редакции крепыш уже ни на шаг не отставал от моторикши, а когда Агарвал вошел внутрь, его преследователь быстро подошел к телефону-автомату, снял трубку, набрал номер.

Агарвал видел, как крепыш вышел из телефонной будки, встал около мотороллера. У входа в здание редакции, в вестибюле было оживленно. К подъезду один за другим подъезжали редакционные автомобили, такси, моторикши, рассыльные на мотороллерах и мотоциклах, а то и просто на велосипедах. Был самый разгар рабочего дня. Через несколько часов свежий вечерний помер «Экспресса» должен быть готов, и этому была подчинена работа сотен и сотен людей.

Большая стеклянная дверь-вертушка в вестибюле «Экспресса» работала, словно лопасти турбины, беспрерывно втягивая и выталкивая людей. Охранник, отставной полицейский, увидев Агарвала, улыбнулся и взял под козырек. Они знали друг друга, еще когда Агарвал работал рядовым репортером в отделе происшествий и был тесно связан с полицейским управлением. Правда, с тех пор прошло немало времени, и дружеский контакт сохранился только с инспектором Виджеем. Они были одногодки и даже учились в соседних школах, встречаясь иногда на крикетных матчах, где и познакомились. Затем почти одновременно закончили следующий этап обучения: Виджей — Полицейскую академию, Агарвал — столичный университет, вновь встретились, когда Агарвал получил свое первое журналистское, а Виджей — полицейское задание. У Агарвала еще в самолете возникла мысль связаться с Виджеем, чтобы разузнать поподробнее обстоятельства гибели Смита, но он решил сделать это чуть позже, сейчас самое главное — как можно быстрее получить письмо от Бенджи, которое ждет его в пяти минутах ходьбы от здания редакции.

Агарвал все отчетливее понимал: в письме содержится что-то важное. Он не поверил написанному в газете о Бенджамине. Там утверждалось, что в крови погибшего обнаружены следы наркотика и что под его влиянием Бенджамин покончил с собой. Агарвал знал — Бенджи не мог стать наркоманом и тем более самоубийцей. Он был почти уверен, что его друг стал жертвой тех, против кого было направлено его исследование. Вероятно, они узнали об этом исследовании и не нашли другого способа ему помешать.

Поднявшись на свой этаж, Агарвал увидел, что работа над вечерним выпуском газеты в полном разгаре, а по тому, как быстро то здесь, то там сновали его коллеги, понял — номер будет интересным. В эти декабрьские дни основной новостью был огромный, более чем в 5 миллиардов долларов, заем, с просьбой о предоставлении которого правительство страны обратилось во Всемирный клуб. Стране были нужны средства, чтобы хоть как-то поправить свои дела, рассчитаться с западными банками-кредиторами.

Заем Всемирного клуба сейчас мог дать стране хоть какую-то отдушину. Но весь вопрос состоял в том, на каких условиях он будет предоставлен. Всем был известен печальный опыт многих других развивающихся государств, которые были вынуждены в большой степени поступиться своей экономической независимостью, согласившись выполнять условия, которыми руководство клуба каждый раз обставляло предоставление им средств. Поговаривали, что правительство страны уступило нажиму руководства Всемирного клуба и приняло все его условия, хотя официально оно отказывалось в этом признаться. Вчера же в одном из левых изданий появилось сообщение о том, что оппозиции удалось какими-то путями заполучить полный текст меморандума, подписанного накануне правительством с руководством клуба. Правительство же молчало, и его можно было понять — любой неверный шаг мог стоить молодому президенту мандата избирателей на новый срок на назначенных на конец декабря президентских выборах.

— Привет, Сунил! Как дела? — Агарвал, поднимаясь по главной лестнице на свой этаж, не успевал отвечать на приветствия своих проносившихся мимо коллег. Да они и не ждали от него ответа — просто хотели сказать, что помнят его и рады будут встретиться в буфете или в столовке, но только после трех часов, когда большинство из них освободится от своих обязанностей по подготовке вечернего выпуска газеты и будет не прочь, попивая крепкий кофе или чай с молоком, вновь и вновь обсудить последние столичные новости, посетовать на начальство, не пустившее в номер или урезавшее их заметку.

Наконец Агарвал добрался до своего четвертого этажа. Весь огромный, занимавший целый этаж зал вечернего выпуска был разделен невысокими перегородками, делавшими его похожим на лабиринт парка развлечений в день осенней ярмарки.

Опытному журналисту было достаточно одного взгляда, чтобы определить, на какой стадии находится подготовка номера. Сейчас шум пишущих машинок, еще недавно заглушавший все разговоры, постепенно стихал. Все уже было написано, напечатано, сверено, перепечатано и передано на визы руководству. Лишь изредка из кабинета редактора выпуска выскакивал репортер с листками бумаги в руках, быстро садился за машинку, что-то быстро исправлял и вновь исчезал за дверью кабинета редактора.

Агарвал прошел почти по диагонали через весь зал в свой закуток, где в последнее время размещался его небольшой отдел экстренных новостей, занимавшийся всем — от полицейской хроники до дебатов в парламенте, но выбиравший из всего нескончаемого потока информации лишь те, которые могут сразу привлечь внимание читателя, попасть на первую полосу газеты. Для этого всем троим сотрудникам отдела приходилось проявлять поистине чудеса, с тем чтобы, как шутили о них в редакции, знать о сенсации на пять минут раньше, чем она произошла.

В своем отделе Агарвал застал лишь секретаршу Камилу, которая тоже собиралась уходить, да Сабура — практиканта, совсем еще молодого выпускника университета, уже третью неделю стажировавшегося в отделе. С Камилой у него были особые отношения. В последнее время она постоянно была занята осуществлением своей давней мечты — найти для Агарвала подходящую невесту. Вот и на этот раз она заговорщицки ухмыльнулась:

— Завтра у меня к тебе будет большой разговор.

Агарвал улыбнулся, прошел к окну, из которого хорошо просматривались вход в здание, стоянка для машин. Крепыш был на месте — стоял около своего мотороллера. Но вот к нему подъехал на мотоцикле какой-то бородач в синем свитере, они обменялись парой фраз, крепыш сел на мотороллер и выехал на дорогу.

— Сабур, — позвал Агарвал практиканта. — Видишь вон того бородача с мотоциклом? Тебе задание — возьми у него интервью на любую тему, но так, чтобы он не смог от тебя отделаться раньше, чем хотя бы через минут пять. Справишься — в следующий раз возьму с собой на настоящее дело.

Практикант, как видно уже нахватавшийся за время отсутствия Агарвала нехитрых репортерских верхов, улыбнулся, не говоря ни слова, небрежно взял блокнот, сумку с фотоаппаратом и с деловым видом быстро направился к выходу.

Из окна Агарвал видел, как Сабур вышел на стоянку и подошел к бородачу. Тот сначала пытался избавиться от надоедливого репортера, но когда тот достал фотоаппарат, бородач сдался. Агарвал про себя улыбнулся — чего восточный человек не отдаст, чтобы остаться в людской памяти.

Но времени терять было нельзя — надо как можно скорее получить весточку от Бенджамина. Агарвал спустился вниз по боковой лестнице и без труда прошел служебным входом на узкую улочку, а по ней в переулок, где находилось нужное ему отделение связи.

— Девушка! Ферозу Шахани есть весточка? — весело обратился он к девушке.

— Документ, пожалуйста.

— Ух, какие сегодня строгости, — продолжал поддерживать игривый тон Агарвал. — Как, похож я здесь на себя? Правда, на самом деле я красивее? — шутливо спросил он девушку, протягивая ей водительское удостоверение на имя Фероза Шахани — одно из репортерских снаряжений, дававшее ему возможность не привлекать к себе внимание. Обошлось оно ему недорого — три бутылки шотландского виски да десять анн за цветное фото. Правда, на черном рынке за эти три бутылки надо было отдать почти половину зарплаты, но тут помог Бенджи — купил в долларовом магазине.

— Пожалуйста, вам есть письмо. — Не обращая внимания на его шутки, девушка протянула ему вместе с удостоверением небольшой синий конверт.

Агарвал спрятал письмо в карман, быстро вышел на улицу и тем же путем вернулся в здание редакции. Поднявшись к себе, он достал из кармана куртки конверт, аккуратно вскрыл его и достал небольшое, размером с половину обычного листа, письмо.

«Дорогой Сунил!

Это письмо придет к тебе, когда я буду находиться, по всей вероятности, уже в лучшем из миров. Пишу потому, что чувствую — не дождусь твоего возвращения в столицу. Все должно решиться днями. Буду краток.

В надежном ящике за решеткой, как ты любил выражаться, я оставил для тебя интересный материал. Ключ от ящика в «дупле у всех на виду» под тем же номером, что и почта. Помнишь, когда мы с тобой в последний раз виделись? То, что найдешь там, постарайся, если сможешь, сам опубликовать или же лучше всего передай Элен. Только, прошу тебя, — не теряй времени. Это надо сделать до рождества, иначе будет поздно. Не унывай.

Твой Бенджамин».

Агарвал еще и еще раз перечитал письмо друга. Он вспомнил последнюю встречу с Бенджи в фойе кинотеатра. Тогда тот прислал ему билет на вечерний сеанс. Как назло, Агарвал задержался в редакции и пришел домой поздно. Когда вскрыл конверт, оказалось, что до начала сеанса осталось чуть больше получаса. Чтобы успеть, пришлось гнать такси почти через весь город. Бенджи уже ждал его в фойе, сразу отвел в сторону и стал быстро говорить, то и дело оглядываясь по сторонам. Он просил Агарвала срочно выехать в район оловянных рудников, запихал ему в карман конверт с деньгами:

— Не спеши, разберись со всем хорошенько на месте. Мне эта информация очень пригодится.

Хотя Агарвал и привык к подобным, не всегда ему понятным просьбам друга, но причины, необходимости подобной поездки, когда на оловянных рудниках волнения потихоньку стихали, не понимал. И только сейчас до него стало доходить, что Бенджамин специально отослал его подальше от столицы, чувствуя приближающуюся смертельную опасность.

«Итак, — начал рассуждать он про себя, — надежный ящик за решеткой. Постой, именно так назывался мой недавний материал об открывшемся полгода назад в Национальном банке отделении индивидуальных сейфов. Значит, Бенджамин положил свои материалы в одни из этих сейфов. Но надо знать его номер, шифр замка, да к тому же иметь дубликат ключа. Так, ключ, пишет Бенджи, в «дупле у всех на виду», то есть в автоматически камере хранения на Центральном железнодорожном вокзале — это тоже из заголовка одной из моих корреспонденции. Камера номер двенадцать. В последний раз мы виделись 15 декабря, значит, код замка камеры — 1512. Надо срочно ехать на вокзал».

Агарвал еще раз перечитал письмо, затем подошел к небольшому столику в углу, на котором стояла машинка для резки документов, включил ее и опустил в приемную щель письмо Смита. Машина с легким хрустом втянула в себя листок, превратив его в горстку узких длинных полосок бумаги. Выключив машинку, Агарвал посмотрел в окно — бородач, наверное, уже изрядно притомился на своем посту и поэтому сел на траву рядом с мотоциклом и только изредка без особого рвения посматривал на подъезд здания редакции.

— Сунил, ты едешь домой? — В дверь просунулась косматая голова Сатиша из отдела международной информации. — А то могу подвезти, если, конечно, не страшно за свою жизнь.

— Спасибо, с удовольствием прокачусь с ветерком, если ты не разучился еще ездить. Только мне надо на железнодорожный вокзал.

— Договорились, жду тебя внизу у служебного входа, — радостно выпалил Сатиш и закрыл дверь.

Агарвал еще раз посмотрел в окно — бородач сидел на траве, терпеливо вглядываясь в выходящих из подъезда здания «Экспресса» людей. Затем репортер взял телефон, набрал номер инспектора Виджея — его телефон молчал.

Из здания Агарвал выбрался уже привычным путем, завернул за угол, где его уже поджидал Сатиш. Не успел еще Агарвал попрочнее усесться на заднем сиденье мотоцикла, как Сатиш резко рванул с места. Мотоцикл взревел и понесся по узкому проходу на улицу. Агарвал увидел, как вскочил с травы бородатый, кинулся к своему мотоциклу, но путь ему загородили сразу два велосипедиста.

Ловко лавируя между машинами, выезжая при этом иногда на тротуар, Сатиш, как умелый жокей, управлял своим мотоциклом, с презрением обгоняя тихоходные «амбассадоры», резким сигналом оттесняя мирно едущие мотороллеры и моторикши.

Когда Сатиш, сделав очередной пируэт, остановился у самого входа в здание вокзала, Агарвал поблагодарил его и поспешил внутрь здания, смешавшись с толпой отъезжающих.

В просторном с высоким куполообразным потолком зале вокзала, где размещалась автоматическая камера хранения, было относительно малолюдно. Большинство пассажиров предпочитало сдавать свои вещи в обычную камеру хранения. Там не надо было запоминать номера, можно было попросить служащего за небольшой бакшиш получше присмотреть за вещами. Агарвал быстро нашел нужную ему камеру, набрал код. Замок щелкнул, дверь камеры чуть двинулась вперед и плавно открылась. Внутри было пусто. Агарвал засунул руку в глубь камеры и, пошарив, почувствовал в левом углу маленький, вчетверо меньше обычного, конверт. Достав его и прощупав пальцами, он ощутил внутри конверта небольшой плоский металлический предмет. Агарвал открыл конверт, внутри лежали серебристый ключик и небольшая записка. Он сунул конверт, не вынимая ключа, в карман, быстро вышел из здания вокзала, на ходу впрыгнул в уже отошедший от остановки и набиравший скорость двухэтажный автобус. Проехав две остановки, Агарвал сошел на тротуар и, пройдя несколько метров, открыл дверь одного из многочисленных кафе, откуда исходил запах свежесмолотого кофе.

Сев за столик в самом дальнем углу, он заказал кофе с молоком и пару бутербродов. В кафе было почти пусто. Агарвал достал конверт, вытащил оттуда изящный ключик, положил его в нагрудный карман рубашки, развернул записку. В ней была всего одна строчка: «Двенадцатого помяни день рождения старушки». Он еще несколько раз прочел написанное. Какой-то бред. Никакой старушки, о которой мог бы знать Бенджи, он не помнил.

Официант принес кофе и бутерброды. Агарвал начал машинально есть, все время размышляя, что могла означать эта загадочная фраза.

— Конечно, как же я мог это забыть! — Он даже хлопнул себя ладонью по лбу. — Ведь Бенджи называл старушкой Ост-Индскую компанию, материалы о деятельности которой ему неоднократно помогал собирать Агарвал. Постой, постой. Компания была образована 31 декабря 1600 года, то есть, если выразить это цифрами, получится восьмизначное число 31121600. Точно, код сейфа в Национальном банке содержал восемь цифр.

Агарвал одним глотком допил кофе, засунул в рот остаток бутерброда, положил на стол деньги и выскочил из кафе.

Остановив такси чуть не доезжая до здания Национального банка, Агарвал сначала прошел по противоположной от банка стороне улицы. Ничего подозрительного он не заметил. Репортер сел на уличную скамейку — сердце билось, как у спринтера после бега. Два дыхательных упражнения по системе йоги — и нервы, кажется, стали успокаиваться. Он встал со скамейки, перешел на другую сторону улицы и подошел к помпезному входу в Национальный банк. По ступенькам мимо стоявших по обеим сторонам от входа исполинских фигур мифических львов Агарвал прошел в главный операционный зал. Здоровенный детина-охранник, по-видимому, отложил в своей памяти облик репортера, но, очевидно, забыл обстоятельства их встречи и принял его просто за одного из старых клиентов.

— Проходите, пожалуйста. — Охранник почтительно отдал честь и открыл массивную дверь в отделение индивидуальных сейфов. — Давненько у нас не были, — закончил он, стараясь, как его, наверное, постоянно учили, запечатлеть на своем лице любезную улыбку.

Агарвал, не говоря ни слова, улыбнулся в ответ, вошел внутрь и на секунду замешкался, судорожно вспоминая, что он должен сейчас делать.

«Да, надо назвать номер сейфа», — вспомнил он и, обращаясь к охраннику, сказал: — Двенадцатый, пожалуйста.

Пока охранник открывал железный шкафчик, чтобы достать свой ключик от сейфа номер 12, Агарвал нервно шарил по карману. Записка была на месте, но ключа он не находил. Затем, когда на лбу у него уже выступила испарина, он вспомнил, что положил ключик во внутренний потайной карман, и, нащупав его там, вздохнул с облегчением. Достав ключ, он вслед за охранником прошел к нужному ряду сейфов. Охранник вставил свой ключ и повернул его. Теперь очередь Агарвала. Ключик легко вошел в отверстие и повернулся. Охранник дернул за ручку, наружная дверца распахнулась, открыв небольшое, с ящик письменного стола, отделение с цифровым замком. Охранник отошел в сторону. Агарвал набрал комбинацию из восьми цифр. Замок мелодично щелкнул. Агарвал потянул на себя, и ящик отделения легко выдвинулся. Теперь надо вместе с охранником пройти в специальную кабинку.

— Прошу вас. — Охранник открыл перед ним обитую кожей дверь и пропустил внутрь кабинки.

Войдя в кабинку, где стоял небольшой столик и мягкий стул, Агарвал тщательно закрыл за собой дверь на задвижку. Затем, сгорая от нетерпения, он поставил железный ящик на стол, приоткрыл крышку. Внутри лежала знакомая ему пухлая кожаная рабочая папка Бенджамина Смита, до предела набитая листами, исписанными аккуратным почерком ученого, а рядом обычная полиэтиленовая сумка с рекламой модного обувного магазина.

Агарвал развернул сумку, осторожно запихал в нее кожаную папку, захлопнул крышку ящика и открыл дверь кабины. К нему сразу же подошел стоявший чуть в стороне охранник, осторожно взял ящик и направился вместе с репортером к сейфу. Засунув ящик на старое место в сейфе, Агарвал попрощался с охранником, вышел за решетчатую ограду, прошел через операционный зал банка к выходу. Через четверть часа такси доставило Агарвала в новый район столицы к 25-этажной новостройке, как раз напротив такого же дома, где инспектор Виджей минут десять назад безуспешно пытался дозвониться в квартиру Кэтти. Его приятеля-репортера ждало подобное же разочарование: сколько ни нажимал он на кнопку звонка в квартире своей давней подружки Наргиз, работавшей в крупном рекламном агентстве, ответа не было. И так же как в доме напротив десять минут назад, будем считать и это случайным совпадением, совершенно неожиданно открылась дверь напротив, и соседка, молодая и привлекательная особа лет двадцати пяти, высунула свою голову, покрытую голубым газовым платочком.

— Господин Агарвал! Извините — я в бигудях. Наргиз просила отдать вам ключи и сказать, что она будет сегодня поздно.

Агарвал взял из протянутой через порог руки ключи, поблагодарил, открыл дверь — нижний замок опять открывался с трудом. По беспорядку в квартире Агарвал догадался, что его подружка опять опаздывала на службу.

Он выложил из сумки на стол кожаную папку, расстегнул застежку — на пол упало несколько листков, исписанных округлым почерком Бенджамина. Агарвал поднял их. На одном, написанном, очевидно, в спешке, прочел:

«Время торопит меня, поэтому буду краток. Передаю тебе результаты моих изысканий, проделанных с твоей помощью. Корпорация уже приготовилась для решающей схватки. Это затронет будущее миллионов, сотен миллионов людей. «Биохим» и Общество наследников — сейчас главные орудия Корпорации. Прошу тебя — будь спокоен, рассудителен и очень осторожен. Люди Корпорации намного умней и коварней, чем мы думаем. Они везде — в правительстве и оппозиции, в газетах и среди дипломатов, в полиции и в храмах. Действуй только через друзей. У меня нет больше времени».

Чувство нереальности происходящего, не покидавшее его с того момента, когда он прочитал в газете сообщение о смерти друга, еще более обострилось и усилилось. Все было похоже на какой-то кошмарный сон. Стало жарко. Он подошел к окну, открыл створки. День сегодня выдался отменный. Декабрьское солнце залило своими мягкими неяркими лучами город, играло всеми цветами радуги в многочисленных городских фонтанах, согревало устроившихся на зеленых газонах дремавших бездомных, стаи пернатых птах, прилетевших сюда с дальних холодных северных равнин. И как каждый год в это время, вся столица, вся страна, от мальчишек до древних стариков, заболевали странной и неизменной спортивной болезнью — крикетом, которая к концу декабря принимала характер эпидемии.

Сезон крикета открывался традиционным супертурниром, который проводили на специально построенном столичном стадионе. Участвовали обычно сборные Англии, Австралии, Новой Зеландии, Индии, Пакистана и местная команда — сборная «всех звезд». Все, кто не смог попасть на стадион, приникали к экранам телевизоров, транзисторным приемникам. В автобусах и электричках люди приветствовали друг друга результатами только что закончившихся матчей. Члены национальной сборной по крикету были известны в стране не хуже, чем политические лидеры или кинозвезды. Апогея эта известность достигала к концу года, и выстави капитан сборной, неувядаемый Сунеджа, свою кандидатуру на предстоящих президентских выборах, его шансы были бы предпочтительнее, чем у многих политиков. Толпы мальчишек, для которых пройти на стадион не было никакой надежды, как, впрочем, и для их отцов (цена билета достигала половины их месячного жалованья, а то и больше), часами дежурили у его ворот в надежде получить автограф знаменитого крикетиста.

Сейчас в столице, да и в других городах страны, нет, пожалуй, ни одной лужайки, где бы ребята всех возрастов не играли в крикет. По их экипировке можно было сразу судить о достатке в доме. Дети из самых богатых семей были облачены в дорогие импортные крикетные доспехи: на ногах — фирменные щитки, на голове — причудливо разрисованные шлемы, одеты они в рубашку с красочной эмблемой чемпионата. Те, кто из семей немного победнее, хотя тоже были экипированы из магазина, но все было местного производства, дети же бедняков ухитрялись сами делать себе все: из картонных ящиков — щитки, из старой шляпы — шлем. Но экипировка прямо не влияла на мастерство крикетистов — наоборот, чаще всего плохо одетые ребятишки без труда обыгрывали своих сверстников из богатых кварталов.

В дни чемпионатов телевидение и радио, казалось, забывали обо всех программах, кроме трансляции крикетных матчей. Вот и сейчас почти в каждой квартире многоэтажного дома на полную громкость были включены динамики радиоприемников и телевизоров — шел очередной матч турнира с участием национальной сборной. Улицы были почти безлюдны, из редких медленно ехавших автомашин также был слышен голос спортивного комментатора.

Но вот из окна было видно, как к дому на большой скорости подъехал необычный кортеж — темно-коричневый с белой крышей «ягуар», а за ним мотороллер. Агарвал сразу весь как-то внутренне насторожился, в водителе мотороллера он узнал того крепыша в свитере, что сопровождал его сегодня утром от дома до редакции. Двери «ягуара» резко распахнулись, и из машины выскочили трое плотных мужчин в темных костюмах. Вместе с подбежавшим к ним крепышом они одновременно задрали головы вверх. Агарвал отпрянул от окна, быстро застегнул папку, бросился к выходу. Слышно было, как включился и пополз наверх лифт. Агарвал несколько раз нажал на кнопку звонка на двери квартиры напротив.

— Иду, иду, — из-за двери раздался недовольный голос хозяйки.

Как только она приоткрыла дверь, Агарвал протиснулся в образовавшийся промежуток и, чуть не сбив девушку с ног, ворвался в квартиру. От неожиданности девушка только развела руками. Агарвал сделал ей знак молчать, приложив указательный палец к губам, повернулся и прильнул к глазку двери. Лифт открылся, и из него вышли те трое мужчин из «ягуара». Они несколько раз позвонили в дверь квартиры Наргиз. Агарвал оторвался от глазка, дал хозяйке квартиры возможность удовлетворить переполнявшее ее любопытство. Затем послышались резкие удары. Хозяйка повернула к Агарвалу испуганные глаза и закрыла ладошкой раскрытый в удивлении рот. Через проломленную дверь было видно, как внутри квартиры, где только что был Агарвал, что-то искали, перевертывая стулья, поднимая с пола ковер, опрокидывая с полок книги. Так продолжалось несколько минут. Затем «гости» вышли из квартиры, кое-как приладили дверь и спустились на лифте вниз. Агарвал прошел на площадку, осторожно выглянул в окно. Он увидел, как из подъезда, жестикулируя, вышли все трое. Внизу к ним присоединился крепыш, вероятно дежуривший внизу. «Ягуар» взревел мотором, засвистев шинами, и понесся по дороге в сторону центра. За машиной последовал и крепыш на мотороллере.

— Послушай, в чем дело? Кто это такие? Что им нужно? Я сейчас же позвоню в полицию. — Хозяйка квартиры, кажется, уже пришла в себя и ринулась к телефону.

— Подожди, не торопись. Не думаю, что сейчас надо звонить в полицию, — наживешь только новые хлопоты. Лучше успокойся и предупреди Наргиз, чтобы она пока, хотя бы до рождества, пожила у кого-нибудь из подруг и со мной не пыталась связаться. Я сам ее найду. — Агарвал взял свою сумку с бумагами и вышел из квартиры.

Улица по-прежнему была пустынной, крикетный матч был в самом разгаре. С трудом поймав такси, в котором на полную громкость работал транзистор, Агарвал направился в Старый город. По дороге он два раза останавливал машину у телефонных будок, звонил Виджею — номер не отвечал. Бросая каждый раз с досадой телефонную трубку на рычаг, Агарвал в сердцах ругал друга за столь непростительное отсутствие на рабочем месте в момент, когда он был, пожалуй, как никогда, ему необходим. Ехать домой нельзя — почти наверняка там его поджидают эти неизвестные ему преследователи.

— Интересно все же знать — кто эти люди? — подумал репортер. — Судя по «ягуару» — дело серьезное. Агарвал был в определенной степени осведомлен о жизни уголовного мира столицы. Знал руководителей местной мафии — владельцев различных притонов, спекулянтов валютой и наркотиками. Но он не припоминал, чтобы у кого-то из них был такой автомобиль. Они больше ценили японские автомашины — «тойоты», «хонды», «исузы», которые были значительно дешевле и престижнее.

— Куда, сааб, ехать? — прервал его мысли шофер. Такси уже миновало новые кварталы столицы и въехало на оживленные, несмотря на крикетный матч, узкие улочки Старого города.

— Давай на улицу Пяти Колодцев, — после небольшой паузы ответил Агарвал. Он знал: в этом районе при всем желании трудно найти человека.

Минут через десять, попросив остановить такси у завешенного рекламой кинотеатра, Агарвал расплатился с водителем, вышел из машины, свернул в переулок, затем на параллельную улицу, прошел несколько домов, пока не увидел вывеску: «Отель Новый Хилтон» над одним из подъездов. Улыбнувшись про себя столь помпезному для трехэтажной развалюхи названию, он вошел внутрь подъезда. Слева около входа за небольшим прилавком дремал, по-видимому, сам хозяин — тучный мужчина лет пятидесяти в старом поношенном военном френче, застегнутом на все пуговицы.

— Здравствуй, хозяин, — громко обратился к нему Агарвал.

Человек медленно открыл глаза, зевнул и внимательно посмотрел на Агарвала опытным оценивающим взглядом, мысленно добавив добрых десять анн к нормальной цене комнаты.

— Сорок анн в день. Деньги вперед за два дня, — после небольшой паузы сказал вместо приветствия хозяин отеля.

— Хозяин, в таких гостиницах, я знаю, дороже тридцати анн комнат не бывает. Или вы мне с ванной и туалетом предложите?

— Комната как комната, без всяких излишеств. Но дешевле тридцати пяти анн я не сдаю.

Агарвал понял: дела в отеле идут неважно, так что можно еще анн десять сбросить, но времени было жалко.

— Хорошо. Вот тебе семьдесят анн — понравится, буду долго жить, — сказал репортер, достал деньги и протянул хозяину гостиницы.

Тот взял их, не говоря ни слова, пересчитал деньги, поднялся со стула, откинул прилавок и направился впереди Агарвала вверх по крутой лестнице, медленно переставляя по крутым ступенькам ноги. Комната была небольшая, но чистая и даже с умывальником в углу. Взяв у хозяина ключ, Агарвал закрыл за ним дверь, положил сумку с папкой на стол, подошел к окну. Ничего подозрительного на улице не было заметно — там шла обычная жизнь. Матч, вероятно, закончился, и движение вошло в нормальный ритм. Бесконечно сигналя, проносились, едва не задевая друг друга и прохожих, моторикши. С трудом налегая на педали, катили свои коляски велорикши, разносчики овощей резкими зазывными криками расхваливали свой товар.

Агарвал поспешил к столу, вынул из сумки кожаную папку с бумагами, взял в руки первый лист рукописи, начал читать, и, несмотря на перегруженность текста цитатами и статистическими выкладками, чтение его постепенно захватило: «Наши уважаемые историки, социологи и экономисты, анализируя ход мировых событий, подчас напоминают мне несмышленых детей, тщетно пытающихся составить из разноцветных кубиков, принесенных Санта-Клаусом на рождество, сложный узор мозаики жизни. Каждый из них любуется и изучает очередной кубик, но не понимает, как его можно соединить с другими, чтобы получилась предложенная в инструкции картинка. Точно так же взрослые создают часто интересные теории, логически их обосновывают, но не могут воссоздать общую картину мирового развития.

Цель моего исследования — проанализировать в историческом, социальном и экономическом аспектах добро и зло, эти основополагающие категории нашего бытия, и попытаться показать, что борьба между ними есть не что-то абстрактное, личностное, а со все большим накалом идет во всех сферах современной жизни. Надо выяснить корни мирового обличья зла, которое для меня сейчас выступает в виде корпораций и тоталитарного государства, подавляющих личность, растлевающих души людей и подчиняющих их жизнь призрачной погоне за славой и богатством. Корпорации возникли давно, в те времена, когда естественное стремление людей выделиться, заимствованное ими из животного мира, переросло в неутолимую жажду подчинения себе других людей, с тем чтобы воспользоваться плодами их труда. Возникновение корпораций невозможно понять, не рассмотрев ее как часть общего процесса развития природы, что я и попытался сделать.

Хорошо известно, что в природе как таковой нет четкого деления на добро и зло. Это деление возможно только у людей, крайним выражением которых является жизнь и смерть. То, что мы называем живой природой, стало таковой потому, что она сделала условием своего существования смерть. Именно так — за жизнь приходится расплачиваться смертью. Несмотря на все успехи биологической науки, она еще не знает основных деталей важнейшей «земной тайны» — появления жизни. Известно только, что около четырех миллиардов лет назад на нашей планете возникла качественно новая форма организации материи, которая обладает способностью усваивать внешнюю энергию, и прежде всего энергию Солнца, с помощью фотосинтеза.

Эти первые микроскопические существа — прокариоты не имели того, что принято называть индивидуальностью, то есть способностью жить полнокровной индивидуальной жизнью, и могли существовать лишь в форме сообщества с достаточно четким разграничением функций. Одни из них строили из неорганических веществ первичную биомассу, другие разрушали, разлагали остатки органических тканей после смерти живых существ на составные части, как бы на отдельные кирпичики, которые снова использовались как стройматериалы.

Сообщества прокариотов довольно быстро, за какие-нибудь несколько десятков миллионов лет, заселили все пригодные для жизни участки Земли, причем общее количество живого вещества, биомасса, как считают ученые, было не меньше современного. И это не случайно. Ведь они могли жить в условиях почти кипящего океана и высокого уровня радиации. Они были практически бессмертны и могли оставаться такими, если бы не эволюция, являющаяся основным законом природы. Более чем за миллиард лет прокариоты создали газовую оболочку планеты и условия для появления первых живых организмов с кислородным дыханием — эукариотов. Но за способность дышать, позволявшую им гораздо лучше использовать внешнюю энергию для своей жизнедеятельности, они заплатили дорогую цену — эти новые живые организмы сделались смертными. Таким образом, во многом прав Джай-баба, говоривший, что дышать — значит умирать.

Но вернемся к вопросам эволюции. С появлением смерти вопрос самосохранения, или гомеостазиса, становится одним из наиболее острых. Эволюция безжалостно экспериментирует с создаваемыми природой все новыми и новыми видами живой материи. Те из них, у кого уровень гомеостазиса выше, становятся основой для создания других, более сложных видов. Так появились, но быстро вымерли динозавры и прочие чудища, И этот процесс беспрерывен. Правда, иногда в процессе эволюции случаются и отклонения — он как бы замирает, не в силах справиться с гомеостазисом того или иного вида живой природы. Именно поэтому в лесах Европы все еще растет папоротник, в дебрях Амазонки летают диковинные птицы, а поля Австралии топчут стада кенгуру. Но это — лишь временно. Пройдет еще несколько миллионов лет, и все они исчезнут в процессе эволюции природы.

Как же вырваться, хоть на время, из всеохватывающих щупалец постоянно изменяющегося мира? И ответ, кажется, был найден. Каждый вид растений или животных состоит из индивидуумов, срок жизни которых во много тысяч, а то и миллионов раз меньше времени, отведенного природой на существование вида в целом. Поэтому стремление к гомеостазису способствовало такой организации некоторых представителей живой природы, когда отдельные представители вида сознательно жертвуют частью, но лишь частью, своей индивидуальности, устанавливая кооперационные связи, помогающие каждому из них сохранить свою жизнь в течение более долгого периода. Так возникла кооперация.

Она представляет собой добровольное объединение индивидуумов, имеющее своей целью преодолеть какое-либо жизненное препятствие или улучшить саму жизнь. Как отмечают ученые, кооперативность поведения совместно с внутривидовой борьбой пронизывает весь процесс развития живой природы, включая и жизнедеятельность человека, появившегося на планете в результате процесса естественного отбора и эволюции. Более того, внутривидовая борьба, стремление обеспечить самосохранение или стабильность организма — то, что, как я уже говорил, называют гомеостазисом, тенденция к использованию внешней энергии и кооперативные механизмы теснейшим образом переплетены друг с другом. Все это, как утверждают биологи, не что иное, как только различные стороны одного и того же единого процесса самоорганизации, его основные механизмы.

Корпорация, или практически полное слияние индивидуумов, отказавшихся от жизненной самостоятельности, есть один из видов кооперации. Это, если так можно выразиться, кооперация, доведенная до абсурда. Ведь любой процесс самоорганизации, любые более или менее устойчивые структуры — это, отмечают ученые, всегда результат своеобразного компромисса между противоречивыми тенденциями. Любая противоречивая ситуация допускает бесчисленное множество вариантов ее разрешения. Если в результате одна из тенденций развития подавляется другой, то неизбежно возникает застой — эволюционный тупик: образуется очень устойчивая структура, практически не имеющая возможностей для развития, поскольку только сохранение противоречий между составляющими системы на достаточно высоком уровне способно обеспечить быстрое развитие, хотя при этом сама система может оказаться и не очень устойчивой. Отсутствие противоречий, возможности выбора ведет к неминуемому застою в системе.

Примерами таких систем, которые я буду называть дальше корпорациями, могут служить уже упомянутые сообщества прокариотов. И в наши дни еще встречаются места, где обитают прокариотные сообщества в том виде, в каком они, очевидно, существовали сотни миллионов лет назад. Это прежде всего термальные источники вулканических областей — прокариоты по древней привычке могут жить в настоящем кипятке, а эукариоты этому так и не научились.

Есть подобные сообщества и среди представителей животного мира, то есть эукариотов. Наиболее ярким примером здесь могут служить термиты. Термитник, в котором кооперация, доведенная до уровня корпоративного подчинения, лишила каждого его обитателя индивидуальной жизни как таковой, превратив всех животных в один единый организм, вне которого они не могут существовать, и является предметом нашего особого интереса.

Термиты, являющиеся родственниками современных тараканов, сформировались как вид около 400 миллионов лет назад, и в те далекие времена, по-видимому, они жили жизнью обычных насекомых. Борьба за выживание заставила их объединиться, и постепенно кооперация превратилась в корпорацию. Внутри этого вида насекомых исчезли всякие противоречия, воцарилась полная гармония интересов и взглядов. В результате часть прародителей современных тараканов совершили своеобразное видовое самоубийство — отказались от индивидуальной жизни, от всяких тревог и борьбы, превратившись в корпорацию — термитник, единые организмы, в которых «раз и навсегда» разрешены все противоречия. Интересно, что внутри термитников, внутри тех туннелей, которые прокладывают термиты, сохраняются и уровень влажности, и температура того далекого времени.

Существуют и переходные формы между кооперацией и корпорацией. Это косяки рыб, стада животных, стаи птиц. Но здесь еще присутствует индивидуальность отдельного члена, хотя, становясь частью стада, животное «жертвует» частью своих интересов, частью своей самостоятельности. Так, несмотря на то что индивидуальность, скажем, оленя в стаде не уничтожена, как у термита, но его поведение все же строго регламентировано и согласовано с интересами стада как единого целого. Бывают случаи, когда отдельные животные даже жертвуют собой во имя стада, каким бы парадоксальным это нам ни казалось.

Как известно, предки человека тоже когда-то перешли к стадному образу жизни, а сам человек с самого начала своей собственной истории стремился использовать разные формы кооперации для улучшения своей жизни, преодоления различных препятствий, борьбы за выживание с силами природы, да и со своими сородичами. Племя, род, община, государство — вот известные любому школьнику этапы развития человеческой кооперации. Но история человечества показала, что есть пределы, перейдя которые человек теряет свою индивидуальность, превращается в безликий «винтик», а кооперация уступает место корпорации.

Чувство «я» — чувство эгоизма в хорошем и дурном смысле — есть одно из чувств, наиболее сильных в человеке. Люди в отдельности и в совокупности будут бороться насмерть за сохранение своего «я». «Я» организует и двигает все. Это «я», особенно развитое в последние два столетия, дало все важные и все слабые стороны нынешней мировой жизни народов.

Одного философа как-то спросили: что важнее — коллектив или индивидуальная личность? Разумеется, коллектив, ответил философ, но только если он состоит из личностей, поскольку сумма единиц всегда больше одной единицы, а сумма нулей всегда равняется нулю. Без преклонения перед «я» не было бы ни Ньютонов, ни Шекспиров, ни Пушкиных, ни Наполеонов и прочих и не существовало бы чудес развития техники, богатства, торговли. Именно это «я» и стремится, руководствуясь в общем-то благими намерениями, обеспечить гомеостазис человечества, подавить корпорацию, в какой бы форме — политической либо экономической — она ни выступала.

Корпоративная форма организации существовала уже в Древнем Риме, но только в последние столетия она стала все более активно проникать во все сферы жизни человеческого общества. С самого начала своей истории корпорация была тесно связана с государством.

Первоначальная колонизация англичанами Северной Америки и захват контроля над Индией были осуществлены с использованием созданных по указу правительства Англии торговых корпораций. Подобные же корпорации были образованы в тот период и в других странах Европы — Голландии и Франции — и получили название Ост-Индских компаний.

Карл Маркс, специально исследовавший деятельность английской Ост-Индской компании, недаром отмечал хищнический характер этой прародительницы современных транснациональных корпораций, говоря, что сокровища, притекавшие из Индии в Англию в течение всего XVIII века, приобретались не столько путем сравнительно незначительной торговли, сколько путем прямой эксплуатации страны и захвата огромных богатств, переправлявшихся затем в Англию. Именно эти богатства, награбленные Ост-Индскими компаниями, и заложили основу ускоренного развития промышленности в Англии, Голландии, Франции и других странах, имевших колонии.

С ростом капитализма увеличиваются возможности для развития корпоративного начала в обществе, и прежде всего в сфере экономики. Уже в 70-х годах прошлого века после экономического кризиса 1873 года начался рост корпораций, который заметно усилился в первые годы нынешнего столетия.

Используя аналогию с компьютерами, можно сказать, что транснациональные, то есть действующие сразу во многих странах, корпорации «первого поколения» возникли еще в прошлом веке. Некоторые исследователи ведут отсчет от фирмы американца Сэмюэля Кольта, знаменитого изобретателя оружия, открывшего тогда, в 50-х годах, свой филиал в Лондоне, другие — от основания в 1870 году в Шотландии первой европейской фабрики швейных машин корпорации «Зингер». В начале нынешнего века уже 18 американских компаний вошли в категорию транснациональных, имея 107 дочерних компаний за рубежом, а к первой мировой войне американские фирмы имели за рубежом уже около 40 тысяч дочерних компаний.

Рост транснационального бизнеса осуществлялся уже не за счет вооруженного захвата заморских территорий, Как это делали Ост-Индские компании, а путем заграничных инвестиций, то есть перевода капитала за рубеж. Объем этих инвестиций к 1914 году достиг 14 миллиардов долларов, из них 46 процентов приходилось на долю английских компаний, 17 — на долю американских и 11 процентов — на долю немецких. Накануне первой мировой войны весь доход стран Запада от капиталовложений в экономику колониально зависимых стран составлял около миллиарда долларов, то есть вывоз прибылей изымал более двух процентов валового внутреннего продукта колониально-зависимого мира.

По подсчетам экономистов, вывоз прибылей из колоний и зависимых стран превышал в первой четверти нынешнего века 40 процентов потенциального фонда накопления, тем самым подрывая возможность развития экономики этих стран. За период с 1872 по 1929 год мировой товарооборот вырос в пять раз, а объем экспортированного капитала за этот же период увеличился почти в шесть раз.

Затем в росте транснациональных корпораций наступает перерыв. Причина этого, на мой взгляд, лежит в том, что в 30-е годы природа, вероятно, решила немного забежать вперед, целиком и полностью исключить демократические принципы из идеи государственности и воплотить в жизнь как на Западе, так и на Востоке идею корпоративного государства, где корпорация слилась с государством, или, вернее, государство превращалось в огромную корпорацию. Как я уже отмечал, в природе как таковой не существует добра и зла, а есть только тяга к максимальной рациональности, сохранению гомеостазиса ее творений. Когда этот гомеостазис сохранить по каким-то причинам не удается, природа прибегает к своему любимому инструменту — эволюции.

Вероятно, создание корпоративного тоталитарного государства в тот период казалось оптимальным выходом из тех трудностей и потрясений, которые испытывал мир в первой четверти этого века. Индивидуализм предшествовавшей эпохи привел к социальным катаклизмам во многих странах и сделал идею полного и безоговорочного подчинения индивидуумов воле государства очень привлекательной. Эта идея начала воплощаться в реальность. Она стала составной частью фашистской системы и была реализована на практике сначала в фашистской Италии, а затем в нацистской Германии. Аналогичные процессы шли и в сталинской России.

С поражением в войне Италии и Германии, а затем с падением фашистских режимов в Испании и Португалии и «оттепелями» в странах Восточной Европы надежды корпорации на достижение мирового господства, на превращение человечества в один послушный ей термитник рухнули. И поэтому пришлось начать сначала. Главными орудиями здесь теперь стали транснациональные корпорации, корни которых уходят в прошлый век. Тогда, в конце прошлого века, возник новый, особый тип корпорации — холдинговые компании, создаваемые с целью захвата многих отдельных корпораций и объединения их мощи в единый конгломерат. Используя пирамиду холдинговых компаний и широкое распространение акций среди индивидуальных акционеров, удается, владея, скажем, только 10 процентами всего акционерного капитала, осуществлять эффективный контроль сразу над несколькими огромными корпорациями. Именно на этой основе, в частности, создана огромная «империя зла» — «Капитал корпорейшн», одна из крупнейших транснациональных корпораций. Но о ней чуть позже.

После второй мировой войны значение транснациональных корпораций как орудий в попытках превращения человечества в один огромный термитник резко возросло. Так, с 1946 по 1971 год объем заграничных инвестиций возрос почти в восемь раз. Мировую экономику буквально опутала сеть транснациональных корпораций. К началу 70-х годов эти корпорации прошли примечательную веху в своем развитии, а именно объем международного производства на их зарубежных предприятиях впервые в истории превысил объем мирового капиталистического экспорта…»

Агарвал кончил читать, так как почувствовал, что необходимо срочно подкрепиться. Он отложил в сторону прочитанные листы, скрепил их и сложил в папку. Осталось еще больше половины. Пока что он не понимал, зачем Бенджамину потребовалось все это так усердно от кого-то прятать. Такие материалы можно было вполне прочитать в по меньшей мере десятке книг, свободно продававшихся в книжных магазинах города. Он встал, умылся и вышел из комнаты. Хозяина на своем месте не было. Вместо него у дверей сидел совсем молодой юнец и слушал транзистор. Увидев Агарвала, юнец встал и поздоровался.

— Можете мне ключ отдать. Я — сын хозяина, отец скоро придет.

Агарвал ничего не ответил, отдал ключ и вышел на улицу. Он знал, что где-то в квартале от его нового жилища есть несколько недорогих, но приличных ресторанчиков, где можно вполне сносно поесть. Он перешел на другую сторону улицы и вдруг впереди себя заметил знакомую фигуру человека — это был не кто иной, как сам Мирза Хан — один из крестных отцов столичной мафии. Он стоял около ювелирного магазина, внимательно изучая выставленные на витринах драгоценности. Чуть поодаль «паслись» два его дюжих телохранителя, а третий сидел за рулем прижавшегося к обочине белого с-затемненными окнами «амбассадора». Не доходя до мафиози, Агарвал остановился около уличного продавца, торговавшего паном — жгучей жвачкой, завернутой в лист бетеля. Пока продавец колдовал над паном для него, накладывал на лист длинной деревянной ложечкой его компоненты, Агарвал заметил, как чуть сзади от «амбассадора» остановился серый «мерседес», за рулем которого сидел европеец. Агарвал его также сразу узнал — это был управляющий директор компании «Биохим (Азия)» Ганс Мюллер.

Как только «мерседес» остановился, к нему, потеряв сразу весь интерес к ювелирным украшениям, направился Мирза Хан, сел на переднее сиденье рядом с Мюллером. Агарвал взял у продавца готовый пан, расплатился и, стараясь не привлечь к себе внимания двух телохранителей, которые стояли, как ястребы, оглядывая прохожих, подошел к сидевшему у стены мальчишке — чистильщику обуви. Тот сразу с большим усердием принялся за работу.

Через пару минут Мирза Хан вышел из «мерседеса» уже с небольшим атташе-кейсом в руках. К нему тут же подскочили охранники и, заслонив собой от прохожих, довели до «амбассадора». Еще несколько секунд — и обе машины тронулись и чуть вдали на перекрестке разъехались в разные стороны: «амбассадор» повернул направо, в сторону Старого города, «мерседес» — наоборот, налево, в новые кварталы столицы.

— Все, сааб, готово. — Голос чистильщика, закончившего свою работу и любовавшегося надраенными до блеска туфлями Агарвала, вывел того из раздумья.

Щедро по местным меркам расплатившись с мальчишкой-чистильщиком, Агарвал дошел до первого из ресторанчиков, заказал еду, а сам продолжал размышлять о том, чему он только что был свидетелем. У него не возникало никакого сомнения, что в чемоданчике, полученном мафиози от Мюллера, были деньги — иначе зачем им встречаться здесь на улице.

Он быстро поел и вернулся в гостиницу. Внизу вновь сидел и мирно посапывал хозяин. Агарвал легко покашлял, дав знать о своем присутствии, разбудил хозяина и попросил разрешения позвонить по телефону. Тот медленно полез в карман, достал маленький ключ, открыл им такой же маленький замочек, застопоривший телефонный диск, и придвинул телефон:

— За каждый разговор — пол-анны.

Агарвал порылся в кармане, вынул монету и отдал ее толстяку.

Телефон Виджея опять не отвечал, хотя до конца рабочего дня оставалось еще 40 минут. Агарвал набрал домашний номер инспектора — тоже никто не ответил.

— Разговор не состоялся, так что в следующий раз звоню бесплатно.

Хозяин, не открывая глаз, улыбнулся уголком рта и кивнул головой.

Вернувшись в свой гостиничный номер, Агарвал вновь запер на ключ дверь, достал пан, аккуратно положил его пальцами в рот и начал жевать. Он, как и большинство местных жителей, любил освежиться после еды этим национальным лакомством, одновременно очищавшим рот от остатков пищи и чуть опьянявшим. Так, медленно пережевывая кисло-жгучую смесь, Агарвал вновь уселся на топчан и принялся читать рукопись Бенджамина Смита.

Было уже почти половина одиннадцатого, когда Агарвал отложил чтение и спустился вниз к телефону. Опять сначала послышались длинные гудки, но затем в трубке щелкнуло, и Агарвал услышал усталый голос Виджея. Не называя себя, Агарвал сказал:

— Слушай внимательно. Срочно приезжай на угол улицы Пяти Колодцев и площади Азии. Жду тебя там через полчаса. Понял?

— Буду там через двадцать минут. Ты мне тоже очень нужен.

Агарвал взял сумку, спустился вниз, отдал ключ хозяину.

— Сегодня номер освобождаю, но скоро, возможно, опять приеду.

Хозяин удивленно посмотрел на журналиста, но ничего в ответ не сказал — разных постояльцев повидал он на своем веку и поэтому привык к людским причудам.

Агарвал прошел на улицу Пяти Колодцев тем же переулком, что и пришел в гостиницу, миновал здание кинотеатра и вышел к площади Азии. Перейдя на другую сторону улицы, прошелся взад-вперед. Поставленные недавно посредине улицы мощные фонари, рекламные огни кинотеатра и облепившие соседние с ним дома ресторанчики заливали все вокруг ярким светом. Ничто не говорило о том, что страна переживала, пожалуй, самый сложный период в своей истории после получения независимости. Лишь наклеенные в двух-трех местах на стенах домов напечатанные жирной черной краской плакаты призывали на демонстрацию и митинг на площадь у национального стадиона. Журналистским чутьем Агарвал улавливал в обычной суете улицы какие-то новые перемены. Вот почти одновременно то тут, то там появлялись сосредоточенные, подтянутые молодые, неплохо одетые ребята — вероятно, студенты университета. В руках у них были пачки отпечатанных листков, которые они предлагали прохожим.

Очевидно, новость о принятии правительством условий руководства Всемирного клуба уже просочилась в университет. Листовка была напечатана на машинке и размножена на ротапринте — благо тайная полиция еще не наложила свою лапу на это множительное оборудование. Агарвал знал, что по секретной инструкции все печатные прессы в столице были недавно взяты под контроль службой национальной безопасности. В последние месяцы СНБ значительно укрепила свои позиции, формально при этом не расширяясь. Просто почти во всех правительственных учреждениях были созданы специальные отделы безопасности, да и в состав обычных отделов вошло много сотрудников этой службы. Чиновники их хорошо отличали от обычных сотрудников. Делом они почти никаким не занимались, практически постоянно отсутствовали, регулярно появлялись только к выдаче жалованья. Журналисты поговаривали, что служба национальной безопасности уже приступила к компьютеризации своих досье и что через год-другой на каждого взрослого жителя страны будет заведено электронное досье.

Раздумья Агарвала прервал резкий сигнал полицейской машины. Он оглянулся и увидел джип Виджея, который он мог легко отличить от сотен других машин. Агарвал шагнул на проезжую часть улицы и поднял руку. Джип резко затормозил и свернул к обочине. Быстро вскочив в машину, Агарвал крепко пожал руку друга.

— Ты где пропал? — Виджей вырулил на середину улицы и прибавил газ.

— Это я тебя сегодня целый день ищу. Есть важное дело.

— У меня к тебе тоже много всяких вопросов. Ты, конечно, знаешь о смерти Бенджамина Смита. Так вот, расследование поручено мне. Я потихоньку распутываю это дельце, будь оно неладно, но мне требуется твоя помощь. Ты же близко знал убитого?

— Почему убитого? Ведь в газетах говорится о самоубийстве. И что, ты знаешь, кто его убил?

— Пока не знаю, но кое-что мне удалось уже выяснить. Давай купим что-нибудь поесть и поедем ко мне — разговор будет долгий. Ты не возражаешь?

— Наоборот. Ты мне тоже нужен позарез и тоже по делам того же Бенджамина Смита. У меня здесь кое-что есть. — Агарвал показал полиэтиленовый пакет с папкой. — Бенджи сумел мне передать кое-какие свои бумаги. Думаю, что тебе тоже будет небезынтересно с ними познакомиться.

— Только позволь, первым буду задавать вопросы как следователь я, а заодно и кое-что расскажу, что может и тебе быть интересным. Подожди только секундочку в машине — я мигом.

Виджей притормозил около известного на весь город ресторанчика, специализирующегося на отпуске блюд на дом, исчез внутри здания, из дверей которого исходил чудный аромат готовившейся еды, и спустя минуту появился вновь с двумя картонными коробками, перевязанными ленточками.

— Держи, — сказал он Агарвалу, когда тот, прогнувшись, открыл ему дверь машины.

Агарвал подхватил теплые от горячей пищи коробки, поставил их на заднее сиденье.

— Нам с тобой сегодня придется долго еще работать — так что надо хорошо подкрепиться.

Инспектор завел мотор, и машина, непрестанно сигналя и лавируя, начала пробираться в еще довольно плотном потоке автомобилей, моторикш и велосипедистов. Минут через 15 они благополучно миновали все дорожные пробки и свернули к дому, где жил инспектор. По дороге Виджей успел рассказать другу о событиях последних двух дней и в свою очередь расспросить его о Кэтти, Натваре и, конечно, о Бенджамине Смите.

— Теперь ты послушай, хоть немного, меня, — скатал инспектору Агарвал после того, как они молча поднялись в квартиру инспектора, зажгли свет и закрыли окно.

— Сейчас, только поставлю чайник и распакую коробки. Я ужасно проголодался. Буду есть и внимательно тебя слушать.

Инспектор с улыбкой выслушал рассказ Агарвала об утреннем «хвосте», о том, как тот получил бумаги в банке, но лицо его стало серьезным, когда он услышал о молодцах из «ягуара». Он встал, подошел к телефону, набрал номер.

— Наби, здравствуй. Узнаешь? Вот и хорошо. Послушай, тебе не знаком вишневый с белой крышей «ягуар»? Хорошо, подожду. — Инспектор закрыл ладонью микрофон.

— Свари, пожалуйста, чай, — сказал он, обращаясь к Агарвалу.

— Да, да, слушаю. Понятно, понятно. Большое тебе спасибо. Счастливого дежурства. — Виджей положил трубку, но не отходил от телефона, как бы обдумывая услышанное.

— Дело, кажется, очень серьезное. Похоже, что тебе оказала честь сама служба национальной безопасности. В городе две такие машины, но одна сейчас в ремонте, она принадлежит крупному бизнесмену, а вторая приписана к министерству культуры, но настоящий ее владелец — СНБ. Я сразу это заподозрил, так нахально днем могут себя вести только те, кто не боится никаких последствий — мафиози или агенты СНБ. Но нужен им не ты, а, по всей вероятности, материалы, которые тебе переправил Бенджамин Смит. Очевидно, они пока точно не знают, что эти бумаги у тебя, поэтому ищут у всех людей, с которыми был близок этот англичанин.

Как бы о чем-то вспомнив, Виджей вновь быстро направился к телефону, набрал номер и начал что-то выяснять.

— Ну вот, как видишь, я был прав. Сегодня днем неизвестные перевернули вверх дном виллу английского дипломата, с которым дружил Смит, не удивлюсь, если квартира Кэтти сейчас тоже не в лучшем порядке. Ты будешь под колпаком у службы национальной безопасности, пока она не получит документы из этой папки. Так что давай с ними познакомимся, если понадобится, сделаем копии, а потом найдем способ, не вызывая подозрений, подкинуть эти бумаги, как кость злой собаке, агентам СНБ. Но сначала — перекусим. У нас с тобой впереди целая ночь. Да, тебе ни в коем случае нельзя сейчас прятаться. Завтра избавимся от этих бумаг — и начинай вести нормальный образ жизни, чтобы у СНБ не было никаких подозрений на твой счет. А дальше — посмотрим.

Виджей открыл вкусно пахнувшие коробки, поставил еду на стол, достал из стола вилки и стаканы. Они поели, выпили чаю.

— Так ты говоришь, что выводы ты уже прочитал. Давай тогда я с ними тоже познакомлюсь, а ты пока читай остальные бумаги и помечай, что надо скопировать.

Инспектор и журналист убрали остатки еды, сели друг против друга за стол, пододвинув его к кровати, и углубились в чтение.

Глава четвертая

ПОДАРКИ К РОЖДЕСТВУ

На следующее утро Агарвал проснулся от громкого хлюпающего звука. Он резко открыл глаза и увидел склонившуюся у водопроводного крапа фигуру Виджея и непропорционально издаваемому краном звуку тоненькую струйку воды, текущей в начищенную до блеска кастрюльку.

В комнате был полумрак — лучи утреннего солнца проникали в комнату, освещая танцевавшие в воздухе пылинки через щели в закрытых оконных ставнях.

— Что, разбудил тебя? Не знаю почему, но иногда этот кран такие звуки издает, что диву даешься. Вставай, сейчас будем завтракать.

Поочередно умывшись, побрившись одной бритвой, друзья сели за стол, доели остатки вчерашнего ужина, выпили чаю.

— Еще раз прошу тебя, веди себя так, будто ты ничего не знаешь. Позвони Вилли Смиту, передай свои соболезнования, поинтересуйся похоронами. Бумаги я возьму с собой. С того материала, что ты отметил, сниму копии, а оригиналы найду способ подбросить тем, кто их очень сейчас ищет — иначе они не успокоятся, а это опасно. Постарайся быть в редакции и никуда, слышишь, никуда без моего ведома не выезжай. Я тебе буду звонить через каждые два часа. Договорились?

Агарвал благодарно улыбнулся. Он знал, Виджей — человек дела, а еще — что он просто хороший друг.

Они вышли на улицу, сели в джип и через 15 минут уже пробирались по центральным улицам новой части города, запруженным спешащим на работу народом. Агарвал всегда удивлялся количеству людей, которых вмещали в себя расположенные здесь административные здания. Каждое утро двери министерств, управлений, различных контор, как ненасытные чудовища, проглатывали людскую толпу.

Виджей высадил друга за квартал от редакции и повернул машину к зданию полицейского управления. Уже в коридоре, только он вышел из лифта на своем шестом этаже, инспектору сообщили, что его с утра разыскивает по всем телефонам отдела какой-то иностранец по фамилии Кнутсен. Виджей вспомнил, что эта фамилия была в списке членов Общества наследников Ост-Индских компаний.

— Интересно, зачем это я ему так срочно понадобился, — подумал он.

Не успел инспектор открыть дверь в свой кабинет, как на столе зазвонил телефон.

— Инспектор Виджей? Доброе утро. Наконец-то я до вас дозвонился. Моя фамилия Кнутсен, Ян Кнутсен, президент отделения голландской консультативной фирмы «Пергма консалтенс». Мне необходимо срочно с вами встретиться по делу Бенджамина Смита. Если бы вы смогли ко мне приехать — здесь, совсем рядом, на площади Республики, здание «Истерн петролеум», девятый этаж — был бы вам очень признателен. Через пять минут у меня встреча, но, думаю, к половине двенадцатого я освобожусь и буду вас ждать.

— Хорошо, я обязательно буду у вас в половине двенадцатого, господин Кнутсен.

Виджей положил телефонную трубку, звонком вызвал секретаря.

— Кумар, принеси мне, пожалуйста, все, что есть у нас на Яна Кнутсена из «Пергма консалтенс» и Джорджа Маршалла, регионального представителя Всемирного клуба.

Хотя Кнутсен и значился в списке лиц, которых инспектор собирался опросить по делу Бенджамина Смита, но на сегодня у него уже была назначена встреча с лицом более важным — Маршаллом, региональным представителем Всемирного клуба. Маршалл выразил готовность принять инспектора еще вчера, сразу же, как тот позвонил ему, но Виджей боялся опоздать на встречу с Вилли Смитом, и они договорились на час тридцать сегодня.

— Время ленча больше всего подходит для меня, иначе просто не дадут спокойно поговорить, — сказал вчера по телефону Маршалл.

Виджея это время также устраивало — к тому же отпадает необходимость обедать в полицейской столовой.

Когда за секретарем закрылась дверь, Виджей достал пакет с бумагами Смита, вытащил оттуда кожаную папку и вышел в приемную. Там он запер изнутри входную дверь, быстро подготовил к работе «ксерокс». Он уже все рассчитал: чтобы снять копии с бумаг Смита, ему понадобится максимум десять минут, а секретарь раньше и не вернется. Расчет его оказался правильным, хотя инспектору пришлось потратить почти вдвое больше времени (два раза машину заклинивало), но все равно до возвращения секретаря он успел не только снять копии со всех бумаг Смита, но и, завернув их в газету, спрятать в сейф, а оригиналы снова положить в кожаную папку. Что делать с этой папкой дальше, Виджей уже знал.

— Господин инспектор, — в комнату вошел секретарь с бумагами в руках, — к сожалению, на Кнутсена в реферативном отделе нет никаких данных — фирма небольшая, а он в столице меньше года. Вот на Маршалла материала хватает. — Он протянул Виджею перевязанное бечевкой досье.

Виджей, открыв сейф, бросил досье внутрь, закрыл дверцу сейфа на ключ.

— Я буду после ленча, — бросил инспектор на ходу секретарю, спустился вниз, сел в машину и вскоре уже подъезжал к особняку Смитов.

— Инспектор-сааб! — с удивлением и в то же время с почтением в голосе приветствовал его слуга-чокидар, открывая дверь калитки.

— Дома есть кто? — тихо спросил Виджей.

— Нет, инспектор-сааб, никого нет. Вилли-сааб в банке, — так же тихо ответил слуга.

— Слушай, Махмуд, у меня к тебе есть одно важное срочное дело. — Виджей достал еще одну свою визитку, протянул слуге.

— Позвони по второму телефону, скажи, что только что нашел в доме вот эту папку с бумагами. Будто нашел в камине, когда решил его почистить. Только не забудь немного измазать папку золой. Если спросят, откуда у тебя этот телефон, покажи мою визитку и скажи, что я приказал, если что, звонить. — Виджей протянул слуге кожаную папку. Тот робко взял ее двумя руками.

— Все понял? — строго спросил его Виджей.

— Да, инспектор-сааб, понял. — Махмуд закивал головой.

— Эту папку отдашь тому, кто за ней приедет. Только обязательно посмотри, на какой машине приедет этот человек, и запомни ее номер. Сделай все, как я сказал, иначе будут неприятности.

— Не беспокойтесь, инспектор-сааб, я сделаю все так, как вы сказали, — ответил слуга.

На перекрестке Виджей бросил взгляд на уличные часы — было четверть двенадцатого. До площади Республики, где в совсем недавно построенном 30-этажном небоскребе, принадлежащем американской нефтяной корпорации «Истерн петролеум», находилась контора Кнутсена, отсюда было минут десять езды, и инспектор решил не спешить.

— Денек сегодня выдался на славу, не по-зимнему теплый, — отметил про себя Виджей.

Улицы новой части столицы, по которой сейчас не спеша ехал джип инспектора, были обсажены тенистыми вековыми деревьями, хорошо защищавшими летом от ослепительных лучей тропического солнца. На ветках то здесь, то там можно было заметить копошившихся обезьян. Иногда они под визг тормозов проезжавших автомашин лениво перебегали улицы. По утрам перед работой многие служащие по дороге на работу специально останавливались покормить их, и обезьяны, уже привыкшие к давно установившемуся распорядку, собирались ежедневно к этому времени группками около деревьев и ждали. Когда улицы наполнялись транспортом, а спешившие по своим делам люди не обращали на обезьян особого внимания, они забирались наверх, на ветки деревьев, здесь было безопаснее, и принимались за свои обезьяньи дела.

На площади Республики Виджей припарковал машину у кафе, напротив здания, в котором у него была назначена встреча с Кнутсеном. Выйдя из машины, он заметил у самого здания все увеличивавшуюся толпу людей. В это время на площадь одна за другой проследовали с включенными сиренами две полицейские машины, а за ними — карета «скорой помощи». Внутри у инспектора стало как-то неспокойно. Он быстрым шагом пересек площадь, пробираясь между застрявшими в только что образовавшейся пробке машинами, показал свое удостоверение полицейскому, подошел к двум знакомым сержантам из другого отдела управления.

— Добрый день, инспектор, ну и нюх у вас на происшествия. Не успеет что-нибудь произойти, а вы уже тут как тут. — Сержанты один за другим пожали Виджею руку.

— А что здесь произошло? — спросил их инспектор.

— Да вот, полетать один иностранец решил, а горючее, видно, кончилось, — с улыбкой ответил один из сержантов и показал рукой в сторону.

Виджей увидел там лежавшее на тротуаре, покрытое простыней тело, и кровь прилила ему к голове.

— Установили, кто это? — нервно спросил Виджей.

— Да, это — Кнутсен, президент отделения «Пергма консалтенс», вот его визитка.

Не говоря ни слова, Виджей быстро направился к входу в здание. На табличке у лифта он прочитал: ««Пергма консалтенс» — девятый этаж». Едва перед инспектором на девятом этаже открылись створки кабины лифта, как он попал словно в муравейник. По коридору, выкрикивая отдельные фразы, бегали с растерянным выражением на лицах люди, то и дело исчезая в отгороженных большими стеклянными дверями с черными табличками кабинетах. Увидев на одной из дверей табличку «Президент», Виджей открыл дверь. Внутри, в приемной около дивана, столпились люди. Виджей обратился к стоявшему чуть поодаль с отрешенным видом человеку средних лет в темно-коричневом шерстяном костюме и сбившемся набок галстуке.

— Простите, я — инспектор уголовной полиции. — Виджей сунул ему почти под самый нос полицейское удостоверение. — Я хотел бы поговорить с секретарем господина Кнутсена.

— Не знаю, сможете ли. — Человек, не взглянув на удостоверение, жестом показал на диван.

Тут до Виджея наконец дошло, что женщина, лежавшая на диване в окружении людей, — секретарша Кнутсена. Времени сейчас терять было никак нельзя, и он, чуть растолкав людей, пробрался к дивану. Низко нагнувшись над женщиной, он отчетливо и громко произнес, скорее даже выкрикнул:

— Уголовная полиция. Скажите, кто был в течение последнего часа у директора?

Женщина не ответила, но перестала рыдать и невидящими глазами уставилась на инспектора. Виджей еще раз повторил свой вопрос. Секретарша молчала. Затем, с трудом сдерживая рыдания, ответила:

— Были два господина — они договорились о встрече с президентом сами и в журнале у меня не отмечены. Они сидели у него долго, минут сорок, затем, когда эти люди ушли, господин Кнутсен просил никого не впускать к нему.

— Как выглядели эти люди? — стараясь не дать секретарше вновь впасть в невменяемое состояние, спросил Виджей.

— Один — в темном костюме, лет сорока, немного прихрамывал на левую ногу, второй — помоложе, но лысоватый, — всхлипывая, ответила секретарша.

Сухо поблагодарив секретаршу, Виджей вошел в кабинет. Со вкусом обставленный модной изящной темной мебелью, он напомнил Виджею картинку из журнала дизайна — ничего лишнего. Сбоку от входной двери — стол с закругленными углами. Напротив входа — большое, почти во всю стену, окно, одна створка которого открыта. Виджей подошел к столу. На нем было пусто. Он выдвинул один за другим все ящики стола — там тоже пусто. Зато сбоку, где стояла миниатюрная бумагорезательная машинка, на полу была целая куча бумажных полосок. Инспектор взял рукой то, что еще недавно могло, вероятно, сослужить ему хорошую службу, может быть, даже дать ключ к раскрытию обстоятельств убийства Бенджамина Смита, подошел к раскрытому окну, разжал ладонь — бумажные полоски, подхваченные ветром, кружась, полетели но воздуху вниз. И здесь Виджей услышал частые телефонные гудки. Он бросил взгляд на маленький столик, где стояло несколько телефонных аппаратов — на одном трубка неплотно лежала на рычажках. Инспектор аккуратно взял ее, положил на место, и здесь ему в голову пришла интересная мысль:

— Значит, перед тем, как выброситься из окна, Кнутсен с кем-то разговаривал.

Он взглянул на кнопочный циферблат — так и есть, там, как и на других таких телефонных аппаратах, имелась помеченная снежинкой кнопка автоматического повтора набранного ранее номера. Таким образом можно узнать, с кем разговаривали по этому телефону в последний раз. Инспектор вновь снял трубку, нажал кнопку повтора — в аппарате раздались сигналы набора номера. Виджей начал мысленно отмечать по долготе звука цифры набираемого аппаратом номера телефона. Судя по номеру, получалось, что абонент, которому в последний раз в своей жизни звонил Кнутсен, находится где-то в Вест-Энде. После набора номера телефон долго не отвечал. Виджей уже подумывал, не положить ли трубку, как в ней раздался щелчок, и голос, который инспектору показался очень знакомым, что он чуть не выронил трубку, произнес:

— Да, я у телефона. Слушаю, говорите.

Виджей положил телефонную трубку на место, постоял несколько секунд, как бы приходя в себя, затем быстро вышел в приемную.

Секретарша, очевидно приняв солидную дозу успокаивающих лекарств, уже немного пришла в себя и сидела на диване, глядя прямо перед собой. Виджей направился прямо к ней.

— Простите, у меня к вам всего один вопрос — кто-нибудь звонил по красному телефону после того, как все это случилось?

Секретарша не реагировала, будто ничего не слышала. Инспектор уже хотел повторить свой вопрос, по здесь она, медленно шевеля губами, сказала тихим голосом:

— Это личный телефон шефа. Я слышала, как он разговаривал с кем-то очень громким голосом перед тем… — Она недоговорила и вновь, рыдая, повалилась на диван.

Виджей понял, что больше от нее ничего сейчас не добьешься, с трудом выяснил домашний адрес Кнутсена — тот снимал первый этаж особняка в Вест-Энде.

— Это минут десять езды отсюда, — сказал все тот же человек средних лет, оказавшийся заместителем Кнутсена по рекламе.

— Да, да, значит, в Вест-Энде, — как бы про себя повторил инспектор.

— Простите, а какой у него был домашний номер телефона? — спросил он заместителя Кнутсена.

Тот назвал номер — третья цифра, означавшая номер местной подстанции, была иной, чем в номере, который запомнил Виджей в кабинете Кнутсена. Поблагодарив, инспектор попрощался, вышел в коридор, спустился на лифте вниз и там в вестибюле столкнулся со своим коллегой — инспектором Гурдип Сингхом, как всегда что-то напевающим себе в бороду, которую поддерживала сетчатая повязка.

— Так что, мне можно уже не подниматься? — вместо приветствия произнес Гурдип, увидев Виджея.

— Нет, нет, сардар-джи, у меня здесь сугубо личное дело, — в тон коллеге ответил Виджей.

— Тогда придется вас привлечь как свидетеля, — рассмеявшись, продолжил шутливый разговор Гурдип.

— Я весь в вашей власти, — отпарировал Виджей и похлопал коллегу по плечу. — Желаю удачи, — на прощание сказал он Гурдипу, а сам вышел из здания и направился к расположенной чуть в стороне от центрального входа служебной парковке.

— Добрый день и приятного аппетита, — обратился Виджей к сидевшему внутри небольшой будки охраннику, по виду отставному армейскому сержанту.

Тот от неожиданности даже вздрогнул и едва не подавился. Перед ним на маленьком, сделанном из листа обыкновенной фанеры столике стояли судки с обычной для людей его достатка пищей — бобовой похлебкой, двумя лепешками из дешевой темной муки, кучкой риса с мелко порезанными овощами. Инспектор предъявил удостоверение, что заставило охранника отодвинуть в сторону судок с рисом, быстро вскочить и выйти из своей будки.

— У меня к вам один вопрос. Здесь где-то час-полтора назад случайно не парковался темно-вишневый «ягуар» с белой крышей? — спросил инспектор охранника.

— Так точно, был такой автомобиль, господин начальник, — по-военному отчеканил охранник. — Я еще хотел с шофером поговорить, но он какой-то странный, даже слова в ответ не сказал, закрыл окно и стал читать журнал. Наверное, начальники большие приезжали. Да, сверху на номере было написано — министерство культуры, это я сразу приметил. Простояла машина минут тридцать — сорок, потом, я проследил, шофер подъехал к подъезду, и там в нее сели двое и уехали в сторону центра.

Виджей поблагодарил охранника, который в свою очередь браво отдал ему честь, выказав недюжинную армейскую выучку, прошел, лавируя между машинами, через площадь к своему джипу.

— О чем могли беседовать эти двое с Кнутсеном? Что заставило его выброситься из окна, не дожидаясь встречи со мной? Что за документы уничтожил голландец перед этим? Снова одни загадки, — подумал Виджей и повернул на улицу, ведущую в тот район, где жил Кнутсен.

Район Вест-Энд, расположенный, как было видно из его названия, на западе от центра новой части столицы, считался районом отставных полковников. И действительно, там почти всегда можно было увидеть еще легких на подъем, подтянутых, с непременными пушистыми усами отставников, которые совсем недавно наводили страх на солдат и младших офицеров, а сейчас, выйдя в запас, грелись с газетой на зеленых лужайках около своих небольших одно- или двухэтажных вилл. Но многие из тех, кто получил здесь через министерство обороны или полицейское управление по смехотворно дешевой цене участок, строили более внушительные особняки, а затем сдавали их иностранцам — дипломатам, бизнесменам, банкирам, которые по воле судеб приезжали на работу в столицу. Именно в таком роскошном особняке снимал весь первый этаж Ян Кнутсен.

Инспектор без труда нашел этот дом, у ворот которого сидел, подремывая, слуга-чокидар. Полицейское удостоверение произвело на него необходимое впечатление, и он сразу же провел Виджея в комнаты, которые занимал голландец, по дороге сообщив, что тот со дня на день ждет приезда к рождеству своей жены и дочери. Инспектор прошел в кабинет, подошел к стоявшему около большого окна письменному столу. Увидев телефон, тоже кнопочный, Виджей невольно потянулся к трубке, нажал знакомую кнопку автоповтора — Виджей запомнил номер, но, несмотря на то что инспектор минут пять не клал трубку, на другом конце никто не отвечал на длинные телефонные звонки. Он положил трубку. Его внимание привлек перекидной календарь, стоявший рядом с телефоном. На листке с сегодняшним числом было сделано несколько коротких пометок. На самом верху листка был записан уже ставший хорошо известным инспектору номер телефона. Он был два раза подчеркнут. Ниже, против цифры девять, означавшей, очевидно, время, стояло: «инспектор Виджей». Далее, против цифры десять тридцать, — «Кэпитал».

Инспектор перелистал календарь вперед. Он был чист, только на листке с надписью, сделанной красным типографским шрифтом: «счастливого рождества», было помечено: «Сома — Асик». Что это могло означать, инспектор не понял. Поставив календарь на место, он открыл по очереди ящики стола. В них лежали различные бумаги, письма на непонятном Виджею, очевидно голландском, языке. В самом нижнем ящике инспектор обнаружил небольшую коробочку, в которую обычно кладут запонки. Он открыл ее и от удивления покачал головой — на синем бархате лежала золотая запонка со знакомым Виджею рисунком кораблика и скрещенных мечей, а рядом, там, где полагалось бы быть ее паре, лежал замок от запонки с несколькими ячейками золотой цепочки.

— Так вот, значит, кто рылся в библиотеке Смита, — промелькнуло в голове инспектора.

Он закрыл коробочку, положил ее на место, задвинул ящик стола. Электронные цифровые часы на столе, вмонтированные в подставку для письменных приборов, показывали без десяти час. Инспектор вышел из дома, сел в машину и вернулся к себе в управление. Рамиз и Дарни уже ждали его в отделе. Судя по их возбужденным радостным лицам, им было что доложить инспектору.

— Что сияете? Достали этого пижона? — спросил, поздоровавшись, Виджей.

— Да, шеф, — начал Дарни. — Вчера часов в семь вечера мне домой кто-то позвонил и, не назвав себя, сообщил, что те, кого мы ищем, находятся в Сохе в пансионате «Горный орел». Мы с Рамизом сразу сели в машину и к полуночи были в горах, гнали, как только могли. Взяли их тепленькими, но, странное дело, жили они там в разных номерах и по подложным документам.

— И где они? — спросил Виджей, лицо которого по ходу рассказа Дарни становилось все серьезнее.

— Мы их сдали час назад в предвариловку, — ответил Дарни.

— Ну что же, молодцы. С Натваром мы разберемся чуть позже, а певичку привезите сейчас же сюда, в управление, и до моего возвращения глаз с нее не спускать. Комиссару уже доложили?

— Нет, шеф. С утра его на работе не было — зуб, кажется, прихватил, он только минут двадцать назад как приехал, но мы решили вас дождаться. Хотели, чтобы вы это сделали как положено, по команде, — ответил Дарни.

— И совершенно правильно. Сам ему доложу, но не сейчас. Я сейчас отъеду на часок-полтора и вернусь где-то к половине третьего. А пока по очереди подремлите здесь, но с девицы глаз не спускать! Поняли?

Помощники закивали в знак согласия и вышли из кабинета. Инспектор посмотрел на часы — у него в запасе есть еще минут двадцать. Он открыл сейф, достал досье на Джорджа Маршалла.

Оказалось, что он — одногодок Виджея. Обычно инспектор спокойно относился к тем, кто был в его возрасте, но уже успел достичь большего в жизни. У каждого, как говорит мать, своя карма — круг жизненных обязанностей, и надо научиться в меру своих сил выполнять их, не вступая в сделку с совестью. Виджей знал, как это непросто, особенно здесь, в большом городе, где всяких соблазнов с каждым годом становится все больше — и новые модели автомашин, и современная удобная мебель, и одежда, и стереосистемы, а в последнее время и эта, охватившая почти всех, от банкиров до чистильщиков обуви, видеомания. Недавно, расследуя одно преступление в Старом городе, он был в самой большой в столице трущобе, где нет ни воды, ни канализации, и поразился — видеомагнитофоны и японские телевизоры имеют люди, у которых нет даже нормальной чистой рубашки, чьи рахитичные дети не знали вкуса фруктов. Вот и процветают коррупция и преступность, уходят в небытие выработанные многими поколениями моральные критерии и ценности.

— Интересно, чем пришлось пожертвовать этому американцу, родившемуся, как здесь отмечено, в семье лесоруба, чтобы сделать такую карьеру, — подумал Виджей, продолжая знакомиться с документами, собранными в папке.

— А, вот в чем дело — ларчик просто открывается, — продолжал рассуждать про себя инспектор, — женат на Джулии Андерсон, дочери начальника одного из управлений министерства финансов США. Хотел бы я посмотреть на эту Джулию — вероятно, как это принято у американцев, ее портрет Маршалл держит на столе в своем кабинете. В документах также отмечалось, что у Маршалла двое детей, что в столице он второй год, а до этого работал в секретариате Всемирного клуба в Вашингтоне, пьет умеренно, увлекается спортом, особенно теннисом. Каждое утро начинает с получасовой пробежки, затем играет в теннис и плавает в бассейне американского посольства. За два года сумел накопить на своем счете в местном отделении «Сити бэнк» около 300 тысяч анн, и это при том, что основную часть зарплаты, выплачиваемой ему в долларах, переводит на свой счет в Штатах.

Из довольно грамотно составленного отчета о финансовой деятельности Маршалла Виджей сделал вывод, что американец не упускает свой шанс делать деньги, но старается ничем не рисковать. Он совершенно официально получает ежеквартально из специального фонда, созданного во Всемирном клубе, средства на «смазывание» правительственных каналов — взятки чиновникам министерств, партийным боссам, без чьей санкции не получишь заказа на строительство завода или электростанции. Но, отмечалось в отчете, расходует он эти средства с умом — оставляет себе «законные» 15 процентов «за услуги». Ведь никто же из получивших взятку никогда не признается, сколько он в действительности получил, а от него тоже квитанций не требуют. Тем более что тех сумм, которые Маршалл передает по назначению, вполне хватает, чтобы заказ на поставку оборудования был передан не местному государственному заводу, половина производственных мощностей которого простаивает, а американской, японской или английской корпорации.

Виджей недаром обратил в последнее время внимание, сколько дорогих заграничных автомашин стоит у подъездов министерств и государственных вилл. Ведь все знают — их на зарплату министра, 2 тысячи анн, которая после получения независимости 30 лет не повышалась, вряд ли можно купить. Так вот и получается, что такие, как Маршалл, — очень желанные гости в столице, перед ними открыты все двери в правительственных учреждениях, даже те, на которых висят таблички: «Посторонним вход строго воспрещен».

— Да, — подумал Виджей, — и тому наглядный пример — случай со строительством суперэлектростанции в Вадхе, о чем писали левые газеты. Казалось бы, построили мы с помощью русских завод, который выпускает неплохие электрические турбины, даже на экспорт они идут. Так нет, сразу было решено, что оборудование для этой суперэлектростанции будем импортировать — объявили международные торги. Когда вскрыли пакеты с предложениями, оказалось, что при практически одинаковом качестве оборудования цена предложения русских, выступивших совместно с нашим заводом, на 10 процентов ниже, чем у американцев. И здесь все закружилось-завертелось. В результате заказ на основное оборудование передали американской корпорации, мотивируя тем, что она-де обещает поставить турбины на месяц раньше. Как утверждали злые языки, у сына директора департамента энергетики появился новенький «форд», а у его дружка — сынка руководителя государственного центра по контролю над импортом — видеосистема. Не был обойден и министр финансов, которому разрешили принять в подарок на день рождения от руководства Всемирного клуба, то есть через Маршалла, золотой «ролекс».

Вспомнив про «ролекс», роскошную новую модель которого рекламировали все иностранные журналы, Виджей посмотрел на свои доставшиеся ему в наследство от отца старенькие, уже дважды чиненные часы — на них было ровно половина второго. Он быстро закрыл папку, спрятал ее в сейф и вышел из кабинета.

Настало священное для всех государственных служащих время ленча, и они заполнили до отказа небольшие дешевые ресторанчики, зеленые лужайки площадей, газоны улиц напротив многочисленных правительственных учреждений, расположенных в центре новой части столицы. Движение в это время несколько стихало, и Виджей довольно быстро выбрался на нужную ему магистраль и скоро, миновав квартал Гольф Линкс, развалины средневековой крепости, въехал в фешенебельный район Годи-Эстейт.

Штаб-квартира регионального отделения Всемирного клуба размещалась в обширном комплексе из четырех зданий, соединенных между собой подземными коридорами. Комплекс был построен с учетом местных условий, и четыре из шести его этажей находились под землей. Поэтому инспектор немало удивился, когда встретивший его в вестибюле помощник Маршалла предложил ему пройти к лифту. Но еще больше инспектор удивился, когда почувствовал, что кабина лифта скользит не вверх, как обычно, а вниз.

Из лифта они попали в небольшой холл, пол которого был устлан толстым светло-серым ковром. Помощник предложил Виджею пройти в одну из трех дверей, выходивших в холл, и они оказались в приемной, оборудованной по последнему слову конторской техники. Нигде не было видно ни клочка бумаги, в углу на отдельном столике стоял компьютер, за которым сидела миловидная блондинка.

Увидев входящих, она грациозно встала со стула. Лицо ее расплылось в «американской» улыбке, которая всегда вызывала у Виджея двойственное чувство. С одной стороны, ему было приятно, когда ему улыбались, но, с другой — он совершенно ясно осознавал — эта улыбка значит не больше, чем приветствие компьютера, показывающего, что он включен и готов к работе.

— Господин директор вас ждет, проходите, пожалуйста.

Секретарша нажала кнопку селектора — на пульте зажглась зеленая лампочка, которая, как почему-то показалось Виджею, тоже улыбалась.

— Инспектор Виджей, сэр, — отчеканила секретарша в микрофон, обращаясь, очевидно, к своему шефу.

— Да, Мадлен, я его жду, — раздался из динамика селектора мужской голос с ясно различимым американским акцентом.

Секретарша прошла к двери, открыла ее и с еще более любезной улыбкой пригласила инспектора пройти внутрь.

Шагнув через порог, Виджей увидел шедшего ему навстречу атлетического сложения еще совсем молодого мужчину.

— Непыльная у него, видно, работенка, если он так хорошо и молодо для своих лет выглядит, — подумал Виджей, вспомнив, что они с американцем одногодки, и невольно сравнив его с собой.

— Очень, очень рад вас видеть, господин инспектор. — Маршалл крепко сжал руку Виджея. — Прошу, проходите, устраивайтесь. Если не возражаете, мы сначала немного поговорим, а затем перекусим.

Маршалл усадил Виджея в огромное из светлой кожи кресло, сам сел напротив.

На маленьком столике между креслами стоял небольшой деревянный поднос с несколькими бутылками виски, содовой, льдом и двумя хрустальными стаканами.

Маршалл чуть приподнялся с кресла, взял бутылку виски, посмотрел зачем-то на этикетку, налил в оба стакана.

— Остальное — на ваше усмотрение, — сказал он, плеснув в свой стакан содовой. — Обычно я предпочитаю со льдом, но сегодня что-то горло побаливает. Вы же берите, не стесняйтесь.

Виджей положил в свой стакан два кусочка льда, налил содовой. Он, как правило, старался избегать алкогольных напитков и даже полагавшийся ему в полицейском пайке ром отдавал коллегам, которые были ему за это очень признательны.

— Ваше здоровье. — Маршалл сделал несколько больших глотков, почти до дна осушив свой стакан.

Инспектор тоже пригубил свой напиток. Видя искреннее удивление в глазах американца, сказал:

— Я днем обычно не пью.

— Что же, наверное, в вашем деле надо всегда сохранять трезвый взгляд на вещи, а вот мне не пить — просто нельзя, иначе здесь с ума можно сойти. — Он допил виски, налил еще. — Вот сейчас, как вы, наверное, знаете, суета вокруг займа нашего клуба — этого подарка вашей стране к рождеству. Никак не могу понять, почему помощь Запада бедным странам часто встречает у них такое негативное отношение. Сначала правительства этих стран долго выпрашивают у клуба займы, а затем внутри стран начинаются протесты по поводу нашего «наглого вмешательства» в их внутренние дела. Но ведь когда вы даете взаймы круглую сумму денег, например довольно незнакомому, плохо обеспеченному человеку, разве не должны вы огородить себя от возможных неприятностей? Может же случиться, что этот человек просто прокутит ваши деньги, затем откажется отдавать долг? Кстати, по этому вопросу у нас часто шли споры с Бенджамином Смитом. — Маршалл вновь взял в руки бутылку, плеснул в свой стакан немного виски и выпил залпом, не разбавляя. Инспектор понял, что тот чем-то взволнован.

— А вы бы не могли немного поподробнее рассказать мне о ваших отношениях с этим человеком? — спокойно спросил он американца.

— Что я могу вам сказать? Познакомились мы с ним года полтора назад. Тогда он только что приехал в эту страну и был полон, как говорится, больших творческих планов. Начал какое-то эпохальное философско-экономическое изыскание обо всем, что связано с отношениями между богатыми и бедными странами. В свое время я тоже чем-то подобным занимался в Гарварде, прочел Гобсона, даже Ленина, других экономистов — и, надо признаться, эта тема мне как-то поднадоела. Все эти теоретические изыскания имеют, как я думаю, чисто прикладной характер и мало что дают для практики. Но здесь, в глуши, Смит был для меня новым человеком, чьи интересы были в какой-то мере созвучны моим, и мы первые три-четыре месяца встречались довольно часто. Ему, например, было забавно, что меня зовут Джордж Маршалл. Вы, может быть, знаете, что в первые десятилетия после второй мировой войны это была, пожалуй, одна из самых известных фамилий в мире благодаря Джорджу Калетту Маршаллу.

— Да, я не раз встречал эту фамилию, когда учился в Полицейской академии, ведь у нас тоже преподавал там свой Маршалл, правда, кажется, его звали Джон, — ответил Виджей.

— Да, Маршалл вообще фамилия распространенная, но мой полный тезка — личность действительно уникальная. Он был профессиональный вояка и отдал американской армии более сорока лет, дослужившись от кадета военного института в Вирджинии до пятизвездного генерала. В конце второй мировой войны возглавил генеральный штаб нашей армии, а затем был госсекретарем у президента Гарри Трумэна. Ему пришла гениальная по своей простоте идея — за счет скопившихся излишков продовольствия, большая часть которых все равно бы сгнила на складах в Оклахоме или Техасе, обеспечить американскому бизнесу плацдарм в экономике лежавшей в те годы в развалинах Европы, а затем и других стран мира. Так родился знаменитый «план Маршалла». Транспортные суда, пересекшие Атлантику с зерном и тушенкой, забили тогда все порты Франции и Италии, Голландии и Англии, а на вырученные от продажи продовольствия средства шло восстановление экономики западноевропейских стран. Кто не согласился бы на такое — за счет Дядюшки Сэма привести свой дом в порядок? — Маршалл поставил стакан на столик, встал и зашагал по кабинету. — Если не возражаете, я немного разомнусь — с утра сегодня не встаю с кресла. — И тут же продолжил: — Так вот, во многом благодаря «плану Маршалла» Западная Европа встала на ноги, превратилась в хороший рынок для американских товаров, и то, что США потеряли, предоставляя помощь, они с лихвой уже окупили. А те, кто раньше зависел от американской помощи, сами превратились в доноров, предоставляя значительную финансовую помощь странам в Азии, Африке, Латинской Америке. Поверьте, я, например, был и остаюсь противником вооруженного вмешательства стран Запада в различные региональные конфликты. По-моему, если мы предоставим какой-то стране займы на ту же сумму, в какую обойдется наше вооруженное вмешательство, эффект будет во много раз более ощутимым. Зачем, например, нам было ввязываться во вьетнамскую авантюру, кидая в огонь миллиарды долларов, когда стоило бы раза в два-три увеличить помощь этой стране, создать на Юге процветающее государство, и население никогда не перешло бы на сторону партизан. За примером ходить далеко не надо — возьмите хотя бы Южную Корею. — Маршалл вновь подошел к креслу, сел, допил из стакана виски. — Вот здесь у нас с Бенджамином Смитом и возникли непреодолимые разногласия. Он почему-то считал, что финансовая помощь западных стран дополняет политику вооруженного вмешательства и одно без другого в стратегии Запада просто не существует. Это он, в применении к слаборазвитым странам, называл неоколониализмом — термином, ставшим для него каким-то ругательством. Для меня же слова «колонизатор» и «колониализм», равно как и «неоколониализм», несут положительный смысл. Ведь без колонизаторов, с утра до ночи потевших в своих пробковых шлемах, — кстати, не могу перестать удивляться, как они могли носить такие неудобные головные уборы, — эти страны так бы и до настоящего времени копошились в болоте нищеты и невежества. По выражению вашего лица вижу, что вы, мягко говоря, не совсем со мной согласны. Но вспомните, кто, например, объединил разрозненные княжества в могучую единую Индию, дал ее народу писаную историю, собрал по крупицам философские традиции и доказал миру, что это — древнейшая существующая цивилизация. Местным раджам до всего этого просто не было никакого дела. Они грабили население, погрязли в междоусобных дрязгах и разврате. Мне не совсем понятно, почему надо, например, отрицать заслуги Ост-Индских компаний, сотен тысяч англичан, целые поколения которых, как и поколение семьи самого Смита, связали свою судьбу с Индией, другими странами Азии. Безусловно, среди этих английских колонизаторов, живших, заметьте, без кондиционеров, куллеров и даже электровентиляторов, то есть без всего того, без чего многие на Востоке сейчас не мыслят и дня прожить в испепеляющий летний зной, были сотни, даже тысячи проходимцев, ни в грош не ставивших не только местных жителей, но и своих соотечественников. Но эти люди — скорее исключение, а не правило.

Смит все время старался убедить меня в том, что вся наша финансовая помощь слаборазвитым странам имеет перед собой одну цель — привязать их к нашему рынку, — продолжал американец. — Я же думаю, что мы уже изрядно избаловали многих из этих стран и они принимают нашу помощь как нечто должное. Более того, ряд из них все свое развитие начинают строить с учетом получения финансовой помощи.

Разве это не парадокс — в беднейших странах, постоянно испытывающих недостаток в финансовых ресурсах, в то же время тратятся огромные суммы денег, больше, пожалуй, чем в странах Запада, на золото и бриллианты, приданое и калым, роскошные свадьбы, где пируют добрые сотни людей. Такие свадьбы устраивают даже те, кто с великим трудом сводит концы с концами. Вам-то, как полицейскому, должно быть лучше известно, куда эти люди девают деньги, полученные нечестным путем. Помните, в газетах писали о кроватях из чистого серебра, которые находили налоговые инспекторы в квартирах тех, кто официально числится живущим на доходы ниже официальной черты бедности.

Виджей улыбнулся — действительно, куда только люди не ухитряются девать деньги: немыслимые украшения покупают на свадьбу, куда приглашают толпы родственников и знакомых, а потом эти украшения годами лежат в сундуках.

— Но ваш клуб нередко обвиняют в том, что помощь, предоставляемая развивающимся странам, очень часто используется как важный инструмент политического давления на них, а также для создания условий расширения деятельности в экономике этих стран транснациональных корпораций Запада.

— Знакомые тезисы. Такое впечатление создается, что вы могли бы стать духовным соратником Бенджамина. Но я таких заявлений не понимаю. Да, ряд членов Всемирного клуба проявляет особую заинтересованность в том, чтобы средства, и вы согласитесь, средства немалые, которые выделяются развивающимся странам на цели укрепления экономики, борьбы с нищетой и голодом, не тратились ими не по назначению. Ведь не секрет, что часто полученные деньги идут не на действительно жизненно важные экономические и социальные нужды стран третьего мира, а на финансирование различных политических мероприятий, имеющих своей единственной задачей поднятие престижа правящей партии. Как удержать рост цен, известно всем: можно направить больше денег на повышение эффективности экономики или же пойти более легким путем и истратить эти средства на субсидирование цен на продукты питания. Причем последний способ имеет существенные политические преимущества и дает быстрый эффект. Цены на время стабилизируются, и избиратели голосуют за правящую партию, которая судорожно ищет новые средства, чтобы продолжать проведение политики субсидирования. А так как этих средств внутри не найти — просят у нас новые займы. Все это напоминает воздушный шарик — в него постоянно закачивают воздух, не заботясь о том, что когда-нибудь этот шарик обязательно лопнет.

Именно так и получилось в последние годы с рядом крупнейших получателей нашей финансовой помощи. Они оказались не в состоянии не только своевременно погашать полученные ими займы, но даже и платить по ним только одни проценты. Именно такое печальное положение с выплатой развивающимися странами своих долгов заставило членов нашего клуба связывать предоставление новых займов с выполнением правительствами стран — получателей помощи ряда условий в рамках реализации программы стабилизации экономики.

— Как это имеет место сейчас, когда ваш клуб решил предоставить заем нашей стране, — успел вставить Виджей.

— Совершенно верно. Я обычно образно сравниваю это с тем, как опытный доктор подходит к лечению тяжелобольного, но строптивого пациента, заставляя его перед тем, как дать ему эффективное лекарство, бросить пить виски, курить, есть не более двух яиц в неделю и тому подобное. Следует отметить, что большинство из развивающихся стран следуют этим благоразумным рекомендациям: сокращают субсидии, ослабляют чрезмерный государственный контроль над экономическими процессами, передают нерентабельные предприятия госсектора в руки энергичных частных предпринимателей, не идут на поводу у профсоюзной мафии, требующей постоянного повышения заработной платы и всяких льгот рабочим, которые от этого работают к тому же еще хуже, снимают ограничения на импорт и так далее.

Ну, да я вас, кажется, уже утомил. Пора нам и подкрепиться. — Маршалл встал с кресла, жестом пригласил Виджея пройти в боковую дверь кабинета, через которую они очутились сначала в небольшом коридорчике, а затем прошли в большую, освещенную бра с зелеными абажурами комнату, посредине которой стоял длинный стол, накрытый розовой скатертью, с различными блюдами в блестящих металлических посудинах, подогреваемых снизу миниатюрными спиртовыми горелками. — Вот и наша столовая. Как видите, мы пришли первыми. Но здесь обычно бывает не более пяти-шести человек. К сожалению, всех наших сотрудников сюда мы пригласить не можем. Вы, вероятно, вегетарианец? — спросил Маршалл.

— Вообще-то да. Но иногда я отступаю от этого правила, как и многие, кто давно живет в городах, — ответил Виджей.

— Я это тоже заметил. При этом, что интересно, сам набор продуктов даже у тех, кто считает себя стопроцентным вегетарианцем, за последние десятилетия претерпел, насколько мне известно, существенное изменение, — продолжал разговор Маршалл, подводя Виджея к столу. На минуту, пока они брали пищу из металлических блюд и клали на тарелки, воцарилось молчание. Накладывая дышащий ароматом пряностей рассыпчатый рис «басмати», Виджей про себя отметил, что по обилию блюд ленч в этом заведении ничуть не уступал самым шикарным ресторанам столицы, где за такую еду пришлось бы выложить почти четверть месячного жалованья, а то и того больше.

— Надеюсь, что вегетарианская пища так же хорошо приготовлена, как и пища для кровожадных хищников-европейцев. Знаете, я в глазах многих местных жителей, наверное, отчаянный пожиратель трупов-ракшас, как сказано в «Рамаяне». Полагаю, что своим бифштексом с кровью не испорчу вам аппетит.

Виджей улыбнулся.

— Кстати, меня всегда поражало, насколько традиции очень часто мешают на Востоке нормальному ходу исторического развития. Я уже упомянул об эволюции вегетарианства. Ведь еще в начале века ваши предки отказались бы даже под угрозой смерти от того, что вы сейчас спокойно едите, — помидоров, лука, картофеля и перца. Насколько мне известно из книг, все красное или растущее в земле было по законам вегетарианства запрещено есть.

Они на некоторое время отошли друг от друга, чтобы наполнить свои тарелки едой с разных концов стола.

— А вот представьте, — продолжил Маршалл после того, как они прошли к стоявшему чуть поодаль большому круглому столу и сели рядом, — стоит только начать включать в свой рацион запретные ныне продукты животного происхождения, как проблема обеспечения населения продовольствием будет сразу же решена и голод, который поражает сейчас целые деревни, уйдет в невозвратное прошлое. Недавно я наблюдал в одном из районов Восточной провинции такую картину: целая деревня буквально пухла от голода — не уродился рис, а вокруг бродили, как говорят поэты, тучные стада буйволов, коз, овец. Так нет, сказал нам старик-староста, ни за что на свете никто не возьмет в рот кусок мяса. Я этого никак не могу понять.

— Но вы, наверное, не понимаете, что для них, для этих голодных, животные — такие же живые души, как и они, — начал Виджей, доев салат и принявшись за бобовую похлебку. — Даже европейцы давно уже открыли для себя, что люди приучили животных из психологической потребности в контакте, в общении с ними. Прошло очень много времени, прежде чем они пришли к идее их хозяйственного использования, стали сначала на них ездить, запрягать в повозки, потом доить, стричь шерсть и только в последнюю очередь, и это произошло по историческим меркам сравнительно недавно, употреблять в пищу.

— Знаете, я этого, признаюсь, как-то не слышал, — сказал американец.

Они несколько минут ели молча.

— Приятного аппетита, господин Маршалл! — Виджей поднял голову и увидел подошедшего к ним седоволосого небольшого роста японца, одетого в элегантный темно-синий костюм.

— Господин Фукуда? Какими судьбами? — удивленно спросил, вставая из-за стола, Маршалл.

— Дела, дела… — неопределенно нараспев ответил японец, и рот его расплылся в улыбке.

— Прошу вас, садитесь, — пригласил жестом Маршалл. — Знакомьтесь — инспектор столичной уголовной полиции Виджей Фернандес.

Японец поставил свое блюдо на стол и протянул руку вставшему со стула Виджею.

— На редкость осведомленный в наших делах полицейский — прямо хоть сегодня же зачисляй его в свой штат, — продолжил Маршалл. — Очень интересуется вопросами экономической помощи Запада слаборазвитым странам. Это, оказывается, помогает уголовной полиции в ее работе. — Американец рассмеялся и похлопал Виджея по плечу, а затем, как бы поняв неуместность своего панибратского жеста, уже более серьезно закончил: — Кстати, господин Фукуда, насколько мне известно, сейчас отвечает за осуществление японского варианта «плана Маршалла» в этой стране, не правда ли?

Японец кивнул несколько раз головой.

— Да, мы действительно используем опыт наших американских друзей в осуществлении крупномасштабной программы экономической помощи странам Азии, которую приняло наше правительство. В течение нескольких лет мы предоставим азиатским странам льготные кредиты на общую сумму в двадцать миллиардов долларов, которые помогут этим странам значительно укрепить и расширить свой экономический потенциал.

— Вы, наверное, заботитесь не только о процветании наших стран, но и не забываете обеспечить интересы своих компаний, разве я не прав? — Виджей посмотрел на господина Фукуду.

Тот, казалось, еще шире улыбнулся.

— Вы, конечно, правы. Ведь основная часть этих средств идет из прибылей наших корпораций, которые заинтересованы, чтобы они не только пошли на благотворительные цели, но и создали лучшие условия для расширения их будущей деятельности. Мы, японцы, привыкли смотреть чуть-чуть вперед. Вы, видимо, знаете, что Япония, пожалуй, единственная высокоразвитая страна, у которой почти половина зарубежных капиталовложений ведущих компаний приходится на страны развивающегося мира. Общая их сумма уже превысила 45 миллиардов долларов. И это отнюдь не случайно. Наши попытки приобрести в прошлом себе колонии с помощью военной силы, как это делали в свое время Великобритания и Франция, Германия и Бельгия, Испания и Голландия, привели, как известно, к весьма печальным для страны результатам. Но при наших скудных запасах полезных ископаемых и топлива обеспечение экономике нормальных условий для развития — задача не из легких и решать ее можно только за счет импорта из других стран. Поэтому еще в 50-х годах мы начали оказывать финансовую помощь развивающимся странам Азии, с тем чтобы наладить разработку там запасов железной руды, каменного угля, нефти. Вот, например, в Индии железорудная промышленность была создана именно за счет наших льготных государственных кредитов. Правда, спустя десятилетие, когда у нас в стране начали ужесточаться меры по охране окружающей среды, нашим компаниям пришлось существенно изменить стратегию своего развития, и они стали переводить за рубеж, в азиатские, африканские и латиноамериканские страны, мощности по производству чугуна и стали, удобрений и ядохимикатов.

Мы, знаете, подсчитали, что гораздо выгоднее производить сталь и алюминий в других странах — там и заработная плата ниже и сырье рядом, а затем ввозить их в Японию. Ну а о химических заводах и говорить не приходится. В развивающихся странах пока что мало обращают внимания на экологию, не до нее, когда у сотен миллионов нет работы и средств к существованию. У нас же построить новый химический завод — большая проблема.

— Но должен заметить, — прервал японца Маршалл, — что главную опасность японские компании представляют сейчас для нас, американцев, и не где-нибудь, а у нас дома, в Соединенных Штатах. К настоящему времени инвестиции японских компаний в американскую экономику почти втрое превышают наши капиталовложения в Японии. Только за последние шесть лет японцы удвоили количество своих предприятий в США, и их общее число превысило 600. На этих заводах занято почта 140 тысяч американцев. Как пишут в газетах, они довольны своей работой, хотя мне все эти штучки с пением гимнов компании перед началом рабочего дня не очень по душе. Кроме того, японцы вложили в недвижимость и различные ценные бумаги еще 110 миллиардов долларов — сумма немаленькая. Недавно в Штатах провели опрос общественного мнения относительно «японского вторжения» в американскую экономику, и почти 60 процентов опрошенных выразили свое глубокое опасение по поводу этого. Некоторые даже считают, что это гораздо опаснее для нас, чем коммунизм.

— Тем не менее каждый год американцы покупают полмиллиона автомобилей, производимых в США предприятиями четырех японских компаний, — сказал, продолжая держать на своем лице улыбку, господин Фукуда.

Маршалл начал что-то возражать японцу, но Виджей уже не слушал их шутливой перепалки — мысли роились у него в голове.

— Простите, господин Фукуда. Вы, случайно, не были знакомы с Бенджамином Смитом? — прервал Виджей своих собеседников и внимательно посмотрел в глаза японцу.

Как ему показалось, этот вопрос застал господина Фукуду врасплох — улыбка разом сошла с его лица, глаза тревожно забегали.

— Как вам сказать, — неуверенно начал он, глядя попеременно то на Маршалла, то на Виджея.

Американец в свою очередь удивленно посмотрел на японца и произнес:

— Ну как же не был? Я сам не раз был свидетелем того, как они сцеплялись как раз по вопросу «экологического империализма» этой весной в нашем клубе.

— Да, конечно, мы несколько раз встречались с господином Смитом. Более того, я привозил ему из Токио некоторые материалы о деятельности корпораций, — уже оправившись от неожиданности, бодрым голосом произнес господин Фукуда.

— Тогда я хотел бы пояснить — мне поручено расследовать дело о его убийстве, и поэтому я хотел бы задать вам несколько вопросов, если вы не возражаете говорить со мной без своего адвоката.

— Безусловно, я отвечу на все ваши вопросы. — По лицу японца было видно, что он не на шутку взволнован. — Тем более что я сегодня вечером должен буду улететь в Нью-Йорк, и бог знает, когда вернусь сюда в следующий раз.

— Вот видите, инспектор, как порой полезны рабочие ленчи, — оживился Маршалл. — Я вам не помешаю?

Оба его собеседника одновременно покачали головами.

— Я хотел бы узнать всего одну вещь — не посещали ли вы особняк Смитов в тот злополучный вечер? Мне известно, что Бенджамин Смит ожидал вас. Удалось ли вам встретиться?

Японец опустил голову, как бы собираясь с мыслями, а затем сказал:

— Вы правы, господин инспектор. Мы по телефону договорились, когда я был в Индии, что в тот роковой вечер я прямо из аэропорта заеду к нему и передам кое-какие материалы. Но мой самолет опоздал почти на четыре часа, и, когда я приехал к особняку Смитов, было уже далеко за полночь. В окнах гостиной горел свет, но на мои звонки в дверь калитки никто не отзывался. Потом я понял, что она не заперта, чему очень удивился. Я прошел во двор к входу в особняк. Там дверь была даже приоткрыта, но, как мне показалось, внутри никого не было. Я вошел в гостиную и увидел в кресле Бенджамина. Он был уже мертв. Рядом с креслом валялся пистолет. Скажу по правде, мне стало не по себе. Я выскочил из дома, и здесь мне показалось, что в окне гостиной мелькнула чья-то тень. Преодолевая страх, я пробрался к освещенному окну — там, внутри, никого не было. Почти бегом я выскочил со двора — не хотелось ввязываться в это дело, в моем положении это крайне нежелательно.

— Я вас прекрасно понимаю, господин Фукуда. Но вынужден предупредить — в случае необходимости мне придется вас побеспокоить, — сказал Виджей.

— Конечно, конечно, господин инспектор — я к вашим услугам, и вы без труда сумеете меня разыскать. Господин Маршалл будет в курсе моих перемещений, и сразу даст мне знать.

— А теперь извините меня — должен спешить. Через час встреча в министерстве финансов. — Японец встал, поклонился и быстрыми мелкими шажками, чуть припадая на левую ногу, направился к выходу из зала.

— Ну что — нам тоже пора приступить к делу, господин инспектор, — начал после небольшой паузы Маршалл. — Что я вам могу рассказать о Смите? У нас с Бенджамином, как я уже говорил, установились, можно сказать, почти дружеские отношения, несмотря на часто диаметрально противоположные взгляды на многие вещи из области политики и экономики. Я знаю, что у него было много знакомых, но мало настоящих друзей, а среди иностранцев совсем почти не было — Кит Джонсон, секретарь английского посольства, да, пожалуй, я. Он часто обращался ко мне с просьбой достать ему различные материалы для своего исследования, которому он посвящал все больше и больше времени. У нас в штате работают очень опытные экономисты, а кроме того, мы в состоянии получить от правительства любую информацию об экономическом положении страны. Ведь ежегодный доклад о состоянии экономики страны, который мы готовим для международных организаций, является основанием для принятия ими решения о выделении помощи на очередной финансовый год. И хотя эти доклады делаются в основном местными экономистами, они, как ни странно, считаются более авторитетными, нежели правительственные публикации на ту же тему. Здесь в очередной раз действует то, что я называю магическим эффектом иностранщины, — стоит на любую бумажку поставить штамп Всемирного клуба, как ее ценность сразу же многократно возрастает. Так вот, иногда Бенджамин брал домой целый портфель таких бумаг. Кстати, его работы вы, наверное, уже приобщили к делу?

— Тоже интересуется, — отметил про себя Виджей, а вслух спросил: — А разве Смит не знакомил вас со своим исследованием?

— К сожалению, он обещал это сделать, как только закончит над ним работу, но нам так и не привелось в последнее время встретиться.

— Кстати, когда вы в последний раз видели Смита?

— Что-то около недели назад, на заседании Общества наследников Ост-Индских компаний. Вас, наверное, интересует, где я был в ночь гибели Бенджамина?

— Нет, мне известно, что вы были на вечеринке у господина Вардана.

— Да, конечно, я там действительно был и, кажется, даже немного перебрал. Как видите, у меня есть хорошее алиби.

— Только мне не совсем понятно, зачем оно вам, если Бенджамин, как об этом писала пресса, покончил с собой? Или у вас на этот счет есть другие сведения? — спросил Виджей и посмотрел американцу прямо в глаза.

Тот не выдержал пристального взгляда инспектора и отвел глаза в сторону.

— Да нет, откуда им быть. Просто из телевизионных полицейских сериалов знаю, что полиция все равно интересуется теми, кто был так или иначе близок к погибшему.

— Сейчас мы действительно хотим знать возможно больше о тех, кто был близок к Смиту. Дело в том, что есть основания полагать, что он был той ночью убит. Ну а поскольку можно с уверенностью исключить, что это был кто-то чужой, наличие алиби у этих людей им совсем не повредит.

К столу подошел слуга и убрал тарелки. Маршалл откинулся на стул, положив ладони на стол. Лицо его было сосредоточенно.

— Дело в том, что у Бенджамина не было врагов, и поэтому можно подозревать любого из нас. Он был великолепно воспитан и держал себя так, что вряд ли кто мог иметь личную причину для неприязни.

— Тогда, может быть, он мог угрожать кому-то своим исследованием?

— Нашему клубу он уж точно ничем не угрожал. Откройте сегодня левое издание в любой стране, и вы найдете такие разоблачения «империалистической помощи» странам третьего мира, что, будь это все на самом деле, нас уже давно надо было бы посадить за решетку. Я не думаю, чтобы Бенджамин Смит мог написать что-нибудь новое.

Закончив ленч, они вновь вернулись в кабинет Маршалла. Американец попросил принести кофе, закурил сигару.

— Жаль, что вы не курите, — отличные кубинские сигары. Я их предпочитаю всем другим — говорят, именно такой сорт курит Фидель Кастро, который, кстати, житья не дает нам своими речами. Его послушаешь — все беды от западной помощи.

— Господин Маршалл, — решив больше не давать Маршаллу пускаться в пространные рассуждения, начал инспектор. — Что вы могли бы нам сообщить о деятельности Общества наследников Ост-Индских компаний и, если это не секрет, как вы оказались в числе его членов?

— О, это длинная история. Вы, конечно, уже выяснили, что членом общества может быть лишь тот, чьи предки были когда-то связаны так или иначе с одной из Ост-Индских компаний. И знаете, так оказалось, что прапрабабка моей жены была одно время замужем за каким-то клерком этой самой компании, который, правда, никогда не покидал Лондон, так и умер от чахотки. Надо признать, что в обществе не было единого мнения относительно принятия меня в его члены, но Бенджамин Смит привел соответствующие исторические справки, «блюстители чистоты рядов» отступили и согласились на компромисс — членом общества стала семья Маршалл. — Американец одним большим глотком выпил из маленькой чашечки кофе и продолжил: — Знаете, честно говоря, я, признаюсь, никогда не придавал большого значения разным клубам и обществам. Но здесь, на Востоке, и особенно в вашей столице, жизнь настолько удручающе однообразна, что можно просто спиться. Но моя печень и так основательно подточена алкоголем — необходима отвлекающая терапия, теннис, увы, не помогает. Кроме того, членами общества состоят солидные люди, в том числе и правительственные чиновники, занимающие важные посты, а при моей работе необходимо иметь хорошие неформальные контакты с представителями правительства. Кстати, мой предшественник, господин Браун, тоже член общества.

— Да, я помню. Но он, кажется, уехал из страны с большим скандалом.

— Правильно. Его два с лишним года назад обвинили бог знает в чем. А что он сделал? Да то, что ежедневно делают на Востоке почти все бизнесмены-европейцы, — дал бакшиш в виде ключей от «тойоты» руководителю государственной финансовой корпорации, а тому, наверное, показалось этого мало, он рассчитывал на «мерседес», вот и выступил с разоблачением в печати. Брауну пришлось уехать, а этот чиновник все-таки добился своего — ездит сейчас на новом «мерседесе».

— Но Браун остался членом общества?

— Да, конечно. Членство в обществе — пожизненное, и из него можно выйти лишь по собственному желанию, но этого никто не делает. Тем более что большинство из членов связало всю свою жизнь с Востоком. Возьмите хотя бы того же Брауна — не прошло и двух лет, как он вернулся сюда представителем «Капитал корпорейшн» и, представьте, с окладом почти вдвое больше моего.

— Простите, господин Маршалл, а что вы можете сказать о Яне Кнутсене?

— Если откровенно, то он, как говорится, ни рыба ни мясо, но временами, как, вероятно, большинство скандинавов, бывает просто невыносим, — как-то безразлично ответил американец.

— Дело в том, что он сегодня утром покончил с собой — выбросился из окна своей конторы, — тоже без особых эмоций в голосе продолжил Виджей.

Маршалл даже присвистнул, покачал головой.

— Представьте, однако, я где-то внутри этому даже не удивляюсь — он действительно был способен на такие вот экстремальные поступки.

— Когда вы видели его последний раз, господин Маршалл?

— Последний раз… Да, конечно, на вечеринке у Вардана. Тогда еще со мной произошел конфуз. Как я вам уже говорил, перебрал я в тот раз, что со мной, смею вас уверить, происходит крайне редко — свою норму я хорошо знаю и рубикон не перехожу. Так вот, в тот раз как-то незаметно я эту мифическую речку пересек и заснул в одной из комнат на первом этаже. А Кнутсен вместе с Варданом, Джай-бабой и еще с кем-то решили почти в полночь поехать проветриться, но выходили почему-то не через главный вход, а через черный, как раз из той комнаты, где я прилег отдохнуть. В темноте Кнутсен споткнулся о мои ноги и, кажется, разбил себе нос.

— А когда они вернулись, вы не помните? — Инспектор оживился.

— Нет, сразу после этого я уехал, вернее, меня отвезли домой на машине Вардана, — ответил Маршалл.

Инспектор взглянул на часы — пора уже возвращаться в управление. Он встал с кресла, поблагодарил за беседу Маршалла, попрощался и сопровождаемый элегантным помощником регионального представителя Всемирного клуба поднялся наверх к своей машине.

— Интересно, куда это Ян Кнутсен направлялся той ночью? — подумал Виджей, садясь за руль своего джипа.

Глава пятая

ВСЕ НОВОСТИ — В ПЕЧАТЬ

Еженедельное оперативное совещание у главного редактора издателя ведущей столичной газеты «Экспресс» Теофила Вардана было назначено, как обычно, на половину одиннадцатого. К этому времени утренний номер газеты был уже прочитан жителями столицы и выброшен в мусорную корзину, где сразу же был подобран старьевщиком или безработным, а в редакциях начиналась работа над ее вечерним выпуском.

Агарвал вошел в огромный, отделанный деревом кабинет своего шефа на втором этаже здания, когда там уже было полно народа и стоял обычный журналистский галдеж: обменивались последними новостями, светскими сплетнями.

Он занял свободный стул почти в самом конце огромного стола, одним своим концом упиравшегося в почти всегда пустой письменный стол хозяина кабинета. Того еще не было. По давно установившейся традиции Вардан появлялся минут через пять после назначенного времени, дав возможность своим подчиненным настроиться на предстоящий разговор.

Вот и сейчас, когда разговоры начали стихать, в глубине кабинета открылась небольшая дверь, и в комнату вошел, вернее, вкатился небольшого роста толстяк с непропорционально большой лысой головой, которая, казалось, была без всякого шейного перехода прикреплена к тучному телу, покоившемуся на небольших ножках. Непрерывно вытирая огромным голубым носовым платком сначала лоб, потом затылок, а затем лицо, он быстро приблизился к столу, сел, почти утонув в большом кресле так, что видна была лишь одна его голова, постучал по столу большой ладонью — собравшиеся мгновенно смолкли.

— Друзья, сегодня у нас, как всегда, несколько вопросов, которые надо обсудить. Первый, наиболее важный, касается всего того, что связано с займом Всемирного клуба. Вероятно, до вас уже докатились слухи о том, что левой оппозиции удалось какими-то путями получить материалы об условиях, на которых этот заем предоставляется. Хочу подчеркнуть, что ничего особенного в этих условиях не содержится. Более того, правительство в последние месяцы внесло ряд изменений в свою экономическую и социальную политику, избавивших нас от выполнения ряда стандартных требований клуба, которые сопровождают, как известно, все его займы развивающимся странам. Не буду говорить о том, что наша газета всегда критически относилась к деятельности правительства — этим нам и удалось добиться доверия и популярности у широкого читателя. Но сейчас, как мне представляется, следует помочь правительству. Правящая партия начинает избавляться от всякого рода иллюзий и более трезво оценивать возможности в плане экономического и социального развития. Об этом, в частности, свидетельствует ослабление всяческих бюрократических ограничений на развитие свободного предпринимательства, изменение полностью обанкротившегося курса на развитие государственного сектора, принятие более либеральной налоговой политики и многое другое, о чем вы все прекрасно осведомлены.

Вардан откашлялся, выпил воды и продолжал:

— Думаю, что нам, как представителям свободной прессы в стране, следует приветствовать этот качественно новый этап в эволюции политики правительства. На этом фоне выполнение требований клуба позволит лишь логически завершить начатые перемены в нашей экономической и социальной жизни, даст импульс здоровым силам обновить страну, вернуть ее полностью и безвозвратно в лоно «свободного мира». Сегодня в девять утра я встречался с президентом. — Собравшиеся оживленно загудели. Вардан сделал небольшую паузу, дав возможность оценить свое сообщение. — Так вот, господин президент, который до этого нас никогда своим вниманием не жаловал, был со мной очень любезен. Мы разговаривали почти 40 минут и договорились о сотрудничестве. Ему, то есть правительству, сейчас важно получить в столь решающий для страны момент поддержку в широких кругах народа. Я думаю пойти навстречу правительству. Дело здесь не в том, что президент об этом попросил, просто это совпадает с теми интересами, которые на протяжении всей своей истории отстаивает наша газета. Поэтому попрошу все отделы сосредоточить внимание на позитивных моментах выполнения условий займа Всемирного клуба, показе его необходимости для финансирования важнейших социальных и экономических проектов. Международникам надо покопаться в досье и проанализировать, как подобные займы клуба другим развивающимся странам дали возможность справиться с тяжелыми экономическими трудностями, стабилизировать внутриполитическую ситуацию. Я уверен, что подобных примеров много.

— А как относится к всему этому мир бизнеса? — в наступивший тишине раздался голос Тимура Вахи, старейшего репортера газеты, и все головы сразу повернулись в его сторону. — Насколько мне известно, многие наши бизнесмены против, например, курса на широкое открытие экономики для притока иностранного частного капитала.

— Безусловно, всякая там мелочь от этого может и пострадать, но ведущие компании только выиграют. — Видно было, что Вардану слова Вахи пришлись не по нраву. Он выпил воды из начищенного до блеска металлического стакана, сделал небольшую паузу, а затем, немного успокоившись, продолжил: — Сегодня в секретариате президента я узнал, что правительство одобрило соглашение о техническом и финансовом сотрудничестве, которое планируют заключить наш концерн «Ани» и всемирно известная корпорация «Биохим». В соответствии с этим соглашением на заводах «Ани» начнется выпуск новых видов лекарств и целебных напитков «Биохима». Кстати, всем советую попробовать «Джай-тоник». Мне обещали сегодня в целях рекламы привезти несколько ящиков этого чудесного напитка для нашей столовой.

Собравшиеся вновь зашумели. Об этом напитке уже давно распространялись всякие, порой совершенно нелепые, слухи. Известно только было, что его можно отведать в столичном йога-центре, да и то по личному разрешению Джай-бабы.

— И второй вопрос, который мне хотелось бы с вами обсудить. В последнее время в столице стало неспокойно. Это заметил, наверное, каждый из вас: что ни день, то новое убийство, грабежи, волнения. Многие жители стали объединяться, создавать добровольные вооруженные команды, которые по ночам патрулируют в жилых кварталах, в первую очередь в новых районах столицы. Президент просил в этой и так до предела напряженной обстановке (на завтра, как стало известно, запланирована массовая демонстрация левых партий против займа Всемирного клуба) постараться не травмировать публику излишними подробностями преступлений. Между прочим, он отметил недавнюю гибель Бенджамина Смита. Сейчас у полиции есть основания полагать, что это убийство на почве ревности. Подозреваемый в убийстве англичанина, которого, кстати, я хорошо знал, уже арестован и находится в следственной тюрьме. Поэтому нам надо действительно прекратить публикацию на страницах газеты без моего ведома всяких сенсационных сообщений, связанных с его гибелью.

Многие, услышав последние слова Вардана, не могли про себя не улыбнуться: попробуй кто-нибудь из них без ведома главного редактора опубликовать что-нибудь сенсационное — вмиг вылетишь с работы. У Агарвала же заявление Вардана вызвало недоумение: почему вдруг президент заинтересовался гибелью Бенджамина Смита и попросил осторожно относиться к публикации материалов по его делу?

С самого утра Агарвал пытался дозвониться до приятеля Бенджамина — Кита Джонсона, секретаря английского посольства. Его домашний телефон то был занят, то не отвечал, на работе в посольстве он с утра не появлялся, а затем был вызван к послу по какому-то важному делу.

— Ну что ж, друзья. Может быть, у кого-нибудь есть вопросы? — Голова Вардана замерла на мгновение над столом. Это был сигнал к тому, что оперативка закончилась — по традиции вопросы задавать больше не полагалось. — Тогда позвольте пожелать всем вам удачного рабочего дня. — Он встал из-за стола и направился к той двери, из-за которой появился несколько минут назад.

Застучали, задвигались стулья. Сотрудники, уступая друг другу дорогу, сгрудились у двери, а затем растеклись по своим этажам и редакциям. Выйдя в приемную, Агарвал вновь набрал номер телефона англичанина и на этот раз сразу же услышал в трубке знакомый голос:

— Агарвал? Ну слава богу, а я уже думал, ты куда-то запропастился. Знал, что ты приехал из командировки, а вот застать тебя второй день ни дома, ни на работе не мог. Буду очень рад тебя видеть. Я освобожусь где-то к часу и могу за тобой заехать. У меня очень важное дело к тебе — наш посол очень надеется на твою помощь в исключительно конфиденциальном вопросе.

— Договорились. Я буду у экспресс-кафе на площади Республики в четверть второго. Тебя это устраивает? — Агарвал был заинтригован тем, что сказал Джонсон.

— Вполне. До встречи. — Джонсон повесил трубку.

Агарвал попытался еще раз дозвониться до Виджея, но, видно, тот был весь в делах. Сейчас журналист хотел на всякий случай поставить своего друга в известность о предстоящей встрече с англичанином.

Тем временем в редакции уже началась подготовка вечернего выпуска. Агарвал прошел в свой отдел, сел за стол. Завтра в утренний номер газеты должна пойти его заметка об оловянных рудниках, надо было ее заканчивать. Он порылся в столе, достал привезенный им из командировки материал, полистал его, пододвинул машинку и начал печатать. Минут через 40 заметка была готова.

— Придется за нее побороться с шефом, — подумал Агарвал, сколол листы, поставил свою визу и поспешил в приемную редактора. Положив заметку в «кормушку», откуда материал попадал на просмотр редактора, Агарвал уже направлялся к двери, когда его окликнул громкий голос секретарши редактора:

— Вас к телефону, господин Агарвал!

Агарвал взял телефонную трубку — звонил Виджей.

— У тебя все нормально? — спросил инспектор. — Я сдал багаж, так что у тебя снова должна начаться спокойная жизнь. Около трех буду в управлении. Звони обязательно, буду ждать твоего звонка.

— После трех позвоню, — пообещал Агарвал.

Он понял, что Виджей передал папку с бумагами Бенджамина Смита по назначению и что теперь его должны оставить в покое. Агарвал подошел к окну — как бы не так! Крепыш был все еще на своем посту и не отрывал взгляда от подъезда редакции.

— Значит, еще папка не дошла до получателя, — мысленно заключил Агарвал. Но тут он увидел, как к крепышу подъехал на мотоцикле его напарник и они вместе выехали со стоянки. Теперь путь был свободен.

Из здания редакции на зеленые лужайки один за другим выходили и устраивались на траве со своими судками сотрудники — молодые репортеры, рассыльные, те, для кого обед в редакционной столовой был не по карману. Парковка была безлюдной — лишь охранник мерно и неторопливо прохаживался вдоль рядов автомашин, мотороллеров и велосипедов. Агарвал спустился вниз, вышел из здания, перешел на другую сторону улицы и направился в противоположном от площади Республики направлении — до назначенного времени оставалось еще почти полчаса, и он хотел лишний раз убедиться, что за ним нет «хвоста». Он постоял у витрины книжного магазина, полистал журналы у стенда с газетами — кажется, он никого не интересовал. Развернувшись, Агарвал быстрым шагом направился на условленное место встречи. Едва он вышел на площадь Республики и поравнялся с экспресс-кафе, как увидел медленно приближавшуюся автомашину с голубым дипломатическим номером, начинавшимся с цифры один, что свидетельствовало о ее принадлежности к посольству Ее Величества. Автомобиль резко свернул к кромке тротуара, затормозил и остановился рядом с Агарвалом.

— Поедем ко мне, — вместо приветствия серьезным, не терпящим возражений голосом произнес Кит Джонсон, как только Агарвал сел рядом с ним на переднее сиденье.

— Ты получил что-нибудь от Бенджи? — спросил Джонсон.

— Да, а ты? — вопросом на вопрос ответил Агарвал.

— Получил, а иначе бы не спрашивал, — сказал серьезно Джонсон.

Машина свернула с магистрали и переехала через небольшой виадук. Несколько минут они ехали молча.

— И что ты сделал с этими бумагами? — прервал молчание англичанин.

— Прочитал, снял копии с наиболее интересных мест и передал тем, кто этим материалом так интересуется. А ты?

— Пока держу его у себя на работе в сейфе, но чувствую, что за этими листочками идет настоящая охота. Насколько я понял из содержания, лишь дополнив то, что есть у нас обоих, мы можем до конца понять ту тайну, в которую решил нас посвятить Бенджи. Но, уже судя по тому, что мне удалось прочитать, затевается что-то дьявольски крупное. — Кит немного прибавил скорость, при этом, почти не отрываясь, наблюдал за движением в зеркало заднего вида.

— Опять сели мне на хвост. Не оборачивайся, — строго сказал он Агарвалу, который инстинктивно хотел повернуть голову назад. — Я проверил, это — ребята из Службы национальной безопасности.

Машина свернула на боковую улочку, ведущую в глубь квартала Сани-Хилл, застроенную в основном фешенебельными двухэтажными особняками, в которых жили работники западных посольств.

— Знаешь, у меня можно говорить только всякие глупости. Ребята из посольства проверили вчера — дом буквально напичкан подслушивающими устройствами. Представляешь, я на втором этаже в спальне по радиоприемнику слушаю, о чем говорит моя кухарка внизу на кухне. Ее тоже «радиофицировали», и при этом не очень профессионально.

Они остановились чуть поодаль от дома Джонсона — мимо проехала следовавшая за ними с самой площади автомашина с номером, говорившим о ее принадлежности к Национальному олимпийскому комитету.

— Вот послушай. — Кит включил приемник, повертел ручку. Сначала в приемнике раздалась знакомая Агарвалу песня из индийского кинофильма, затем послышался резкий женский голос, перекрываемый мужским басом.

— Это — моя кухарка. А вот это — слуга-чокидар. — Кит даже заулыбался, услышав голоса. — Прямо-таки театр у микрофона. — Он вновь включил мотор, подъехал к воротам дома и посигналил.

Из дома выбежал слуга-чокидар, открыл ворота.

— Может быть, ты уже слышал — позавчера у меня дома эти молодчики инсценировали ограбление. Связали кухарку и слугу, в доме буквально перевернули все вверх дном. Для прикрытия взяли кое-что из посуды и старый проигрыватель. Надо действительно избавляться от этих бумаг, как только мы их прочитаем. До хорошего эти игры со службой безопасности не доведут.

Они вышли из машины, прошли в дом.

— Очень рад, дорогой Сунил, что твоя командировка была столь интересной, — громко, как артист на сцене, начал Кит, едва они переступили порог гостиной. — Садись, располагайся, как дома. Меня вчера ограбили, но, слава богу, ущерб небольшой. Вероятно, искали деньги, но деньги у меня, в отличие от денег местных жителей, все лежат в банке, — продолжал англичанин, доставая тем временем из своего портфеля почти такую же папку, что была получена в банке Агарвалом.

Попала эта папка к Киту Джонсону совершенно неожиданным образом. В то утро он, как обычно, просматривал газеты, и здесь раздался звонок. Он сразу узнал в трубке голос агента местной фирмы «Одесто», через которую многие дипломаты вели выписку товаров по каталогам компаний международной почтовой торговли. Здесь, как и в большинстве других развивающихся стран, импорт из-за рубежа товаров личного пользования был или запрещен, или облагался чудовищными пошлинами. Исключение делалось только для дипломатов, которые через пересылочные конторы Гонконга и Сингапура заказывали себе спиртные напитки и консервы, электронную технику и одежду. В столице существовало несколько местных фирм, которые занимались оформлением подобных заказов, крупнейшей из них была «Одесто».

— Пришли новые каталоги, очень интересные. Хотел бы к вам через час заехать, — сообщил ему Джагдиш, агент этой фирмы, приятный парень, с которым Кит имел дело с самого своего приезда в столицу два года назад. К этому времени Джонсону уже было известно о гибели Бенджамина Смита, и работа не шла ему в голову. По опыту он знал, что рекламные каталоги — хороший пожиратель времени, отвлекающий от всех других дел.

— Хорошо, приезжай, — сказал он Джагдишу, положил телефонную трубку и, откинувшись в кресле, углубился в чтение газет.

Где-то через полчаса зазвонил местный телефон.

— К вам агент из «Одесто», — передал дежурный из приемной.

— Спасибо, сейчас спускаюсь. — Он отложил газету, надел пиджак, поправил галстук и вышел из своего кабинета.

Кит сразу обратил внимание на то, что на лице Джагдиша не было обычной широкой приветливой улыбки. Сухо поздоровавшись, агент взял с дивана свой набитый бумагами портфель, прошел вслед за Китом в комнату для переговоров.

— Вот это — вам. — Джагдиш, открыв портфель, достал стандартный крафт-пакет фирмы «Одесто», в такие обычно упаковывались каталоги «Киндерман» и «Эндрюс».

Кит взял пакет — он был непривычно тонким. Джагдиш жестом попросил его вскрыть пакет. Внутри вместо обычного пахнущего краской многоцветного рекламного издания в кожаной папке были какие-то листы бумаги. Кит удивленно посмотрел на агента. Тот сжал губы и покачал головой. Открыв папку, англичанин прочитал написанное на первом листе:

«Дорогой Кит!

События складываются таким образом, что мне будет нужна твоя помощь. Очень тебя прошу связаться с нашим пишущим другом и помочь ему переправить в Лондон кое-какой материал. Ключ к тому небольшому ребусу, который я сочинил ниже, он найдет в книге, так интересовавшей его в последнее время.

Будь осторожен. Обо мне не печалься — я свое дело сделал.

Твой Бенджамин».

Письмо было датировано позавчерашним числом, то есть написано накануне смерти Смита. Кит еще раз прочитал записку, положил папку обратно в пакет, поблагодарил Джагдиша, проводил его до выхода из посольства. Вернувшись в свой кабинет, Кит попросил секретаря до полудня его не беспокоить, запер изнутри дверь на ключ, достал из пакета папку и начал читать. Было такое впечатление, что текст начинался где-то с середины:

«…Кому не известны индийские йоги, умеющие прекрасно контролировать в течение длительного времени все основные функции своего организма, свою психику, мировосприятие. Действительно, нам, простым смертным, вряд ли придет в голову лечь в постель из гвоздей или битого стекла — мы к этому не готовы. А что может случиться, если целые народы, все человечество научить или приказать контролировать свои чувства, эмоции, психику — все то, что делает каждого из миллиардов людей индивидуумом. Тогда, скажут одни, наступит эра действительной свободы и кончится мучительный поиск своего места в мире, отойдет в небытие непредсказуемость поведения не только отдельных людей, но и целых народов и стран, прекратятся войны и на нашу планету придут процветание и счастье. Нет, скажут другие, это приведет к гибели человечества, превращению его в одно огромное стадо существ, не способных ощутить радость жизни, которые постепенно деградируют и перестанут быть думающими существами в полном смысле этого слова.

Все это — мистика, скажет читатель. Тогда вот некоторые опубликованные в печати факты. Уже почти четверть века живет в нереальном мире Джек Вайн, бизнесмен из Торонто, у него полностью потеряна память и чувство реальности. Обычный случай в медицинской практике? Отнюдь нет. В 1961 году он обратился по поводу мигрени в госпиталь одного из канадских университетов, где ему предложили лечь на обследование. Он согласился и превратился в подопытного кролика. На нем без его ведома был испытан сильнодействующий наркотик ЛСД в сочетании с электрошоком. Испытания продолжались более двух месяцев. Дж. Вайну регулярно вводили различные дозы наркотика, добиваясь такого сочетания, которое могло полностью изменить в нужном направлении его личность. Опыты оказались неудачными. Тогда его просто-напросто лишили памяти, чтобы он не смог никому рассказать о том, какому «лечению» он подвергался в госпитале. Его судьба вряд ли привлекла чье-нибудь внимание, если бы это не повторилось еще у 52 пациентов того же госпиталя.

Трагедия Джека Вайна и других пациентов, оказавшихся в роли подопытных кроликов, — это лишь часть той операции, которую начала активно проводить в последнее время Корпорация, с тем чтобы получить возможность контроля над человеческим разумом. Вспомните, что писала в свое время печать о программах «Артишок», «МК-ультра», «Синяя птица», «МК-серч» и других. Еще в 1951 году была начата реализация программы «Артишок», в ходе которой на ничего не подозревавших людях по крайней мере в 15 клиниках США активно испытывались различные сочетания героина с другими наркотиками, а параллельно шел эксперимент под кодовым названием «МК-ультра». Есть основания полагать, что именно в ходе этой операции в 1979 году в Гайане погибли 914 ничего не ведавших членов религиозной общины «Пиплз темпл».

Последние достижения в области психофармакологии, отмечал американский журнал «Роллинг Стоун», открыли новые перспективы для установления контроля над человеком. Доктор Уильям Эванс, который длительное время занимался в своей лаборатории в Массачусетском университете вопросами контроля над массовой психикой, признался журналистам в том, что участвовал в создании таких препаратов, которые можно назвать «биологической атомной бомбой». Они обеспечивают полный и эффективный контроль над человеческой психикой, эмоциями, волей. Не зря этот же доктор говорил, что «препараты, которые мы можем производить сегодня, могут воздействовать на целое общество».

Недавно стали известны факты о том, что в 1966 году первая аэромобильная дивизия США применила во Вьетнаме три тысячи гранат, начиненных открытым в конце 50-х годов галлюциногенным веществом БЗ. Всего же в ходе вьетнамской авантюры в период с 1968 по 1970 год американскими войсками по меньшей мере пять раз были использованы психохимические вещества, в том числе и против мирного населения. Каждый день в лабораториях Корпорации тысячи людей ищут средства, обеспечивающие ей господство над разумом многих миллионов людей. И надо сказать, она близка к своей цели. Долгие годы Корпорации не удавалось заполучить секрет чудодейственной «сомы», о которой упоминается в древних индийских легендах. Оказалось, что напиток под таким названием действительно существовал и использовался еще в прошлом веке монахами-отшельниками, жившими вдали от людей в пещерах Гималаев, которые пытались ускорить с его помощью достижение божественного состояния нирваны. Но рецепт изготовления чудодейственного напитка держался в строгом секрете. Этот секрет раскрыл моему деду перед смертью последний из оставшихся в живых монахов. Корпорация узнала о существовании напитка. Именно из-за него погибли сначала мой дед, а потом и отец. Корпорации удалось частично овладеть рецептом изготовления «напитка богов», дававшим возможность получить его — правда, только в малых количествах, что заставило искать способы его синтезирования.

Первые опыты были проведены еще гитлеровцами. Уже тогда была создана опытно-промышленная установка по выпуску «сомы-зед». Однако перед самым пуском она таинственным образом взорвалась, а информация о технологии сгорела в возникшем в результате взрыва установки пожаре. После войны возобновились поиски древнего рецепта «сомы», которым владел мой отец и погиб, отказавшись передать его в руки Корпорации. Он прекрасно понимал, к чему может привести овладение Корпорацией секретами изготовления этого массового наркотика. Долгое время агенты Корпорации не прекращали поиски, но никто не знал, куда отец спрятал информацию. Мне удалось получить доступ к тайне. Легче всего было бы уничтожить рецепт изготовления «сомы», но этот напиток мог бы с успехом служить человечеству: скрасить последние годы жизни многим смертельно больным, помочь в воспитании трудных подростков, лечить психические заболевания, бороться с закоренелыми преступниками. Поэтому я хочу, чтобы секрет изготовления «сомы» попал в руки людей, а не Корпорации и ее слуг. Надеюсь, что вы, все мои друзья, объединитесь и поможете это сделать. Видно, еще не пришло время дать человечеству этот чудесный напиток — значит, надо сохранить его для лучших поколений. Но спешите все сделать до рождества…»

На этом записка обрывалась, вернее, кончалось то, что можно было разобрать, и начинался какой-то набор буквосочетаний и цифр.

— Ну как вам нравится наш материал? — спросил Кит, убедившись, что Агарвал закончил читать послание Смита. — Наш посол считает, что публикация его в вашей газете поможет лучше разъяснить широкой общественности необходимость выполнения всех требований займа Всемирного клуба, — закончил Джонсон и подмигнул Агарвалу.

Тот кивнул в знак того, что понял, как надо вести себя сейчас, когда к их словам прислушиваются люди из СНБ.

— Я полагаю, что с этим материалом можно поработать, кое-что переделать, чтобы довести его «до ума». Сегодня как раз обсуждали в редакции необходимость позитивного освещения иностранной помощи, предоставляемой нашей стране. Полагаю, что после соответствующей доработки этот материал представит интерес для широкого читателя. Попробую дня за два все сделать. Как только будет готово — дам знать.

— Ну а теперь самое время пообедать. Я уже заказал столик в одном из ресторанов гостиницы «Шараз», надеюсь, вы не откажетесь разделить со мной трапезу. — Англичанин встал, нарочито громко задвигав креслом.

Они вышли на улицу, сели в машину и направились в сторону видневшегося неподалеку высотного здания гостиницы.

— Я специально решил пригласить тебя сначала домой — сейчас надо вести себя так, как будто нас нисколько не затронула смерть Бенджамина, к обстоятельствам которой мы не проявляем ни малейшего интереса, а заняты совершенно иными делами. — Кит посмотрел в зеркало заднего вида — из-за соседнего дома выехала уже знакомая машина с «олимпийским» номером и последовала за ними.

— Теперь главное — расшифровать оставшийся текст. Кстати, что это за книга, о которой упоминал Смит? Она, безусловно, содержит ключ к шифру.

— Постараюсь эту книгу сегодня же добыть, — ответил Агарвал.

Машина въехала в украшенные разноцветными флагами ворота, проехала по дорожке, обсаженной тщательно подстриженными кустами, и остановилась около главного входа в гостиницу. К ней тут же устремился привратник-распорядитель в синей, отделанной красным атласом униформе, с огромным тюрбаном на голове. Он открыл Агарвалу дверцу, взял у Джонсона ключи от машины, отдал их другому слуге и, широким жестом распахнув стеклянную дверь, пригласил обоих пройти внутрь гостиницы. Все это он проделал с артистической ловкостью и сразу же потерял к ним интерес, поспешив к другому остановившемуся у подъезда лимузину. Внутри огромного, освещенного неярким светом многочисленных торшеров, настольных ламп и бра вестибюля гостиницы, где людские голоса заглушались журчанием миниатюрных мраморных фонтанов, было многолюдно — время обеденное, и бизнесмены, банкиры, правительственные чиновники, крупные торговцы встречались здесь перед тем, как направиться в один из пяти ресторанов гостиницы.

Агарвал знал, что, хотя стоимость обеда в любом из этих ресторанов превышает половину его зарплаты, большинство из почти ежедневно в них обедающих делает это совершенно бесплатно для себя — за счет средств министерства или компании, банка или посольства. Счета с немыслимыми для простого человека четырехзначными цифрами потом подкладываются к финансовым книгам, а средства списываются как «представительские расходы».

— Давай немного посидим здесь — надо дать время ребятам из СНБ подготовить стол. — Кит предложил Агарвалу пройти в глубь вестибюля, к креслам около фонтанчика. Жужжание струй создавало хороший фон, поглощавший разговор собеседников.

— Вероятно, пока за мной будет «хвост», толка от меня мало. Ты возьми пока все на себя, а когда я буду тебе нужен, позвони мне по поводу этой мифической статьи.

Агарвал молча кивнул. Он уже продумывал в голове план своих дальнейших действий. На вилле Смита ему, конечно, показываться ни в коем случае нельзя. Лучше, если это сделает Виджей. Он ведет расследование и без особого труда и не вызывая лишних подозрений сможет проникнуть в кабинет Бенджамина и взять с полки нужную книгу.

Агарвал и Джонсон посидели, мирно беседуя, еще минуту-другую в вестибюле гостиницы, затем встали, прошли к лифтам и поднялись на 15-й этаж, где на огромной, во весь этаж, застекленной веранде располагался самый дорогой ресторан столицы — «Касабланка». У дверей ресторана их с радушной улыбкой встретила очаровательная женщина-метрдотель и проводила за заказанный Джонсоном столик. Они сели, взяли в руки огромных размеров меню, не спеша выбрали, консультируясь с двумя мигом подбежавшими к ним официантами, еду, а затем продолжили беседу в том же тоне, что и дома у Джонсона.

Спустя чуть больше часа машина с голубым номером английского посольства остановилась у подъезда редакции «Экспресс», из нее вышел Агарвал и быстро направился внутрь здания. Поднявшись на свой этаж, он сразу набрал номер Виджея. Тот, казалось, уже ждал звонка. Он только что вернулся от Маршалла. Друзья договорились встретиться у знакомого нам экспресс-кафе на площади Республики в четыре часа, то есть через 40 минут.

Агарвал вновь заглянул в приемную редактора, вставил листы с посланием Смита в щель бумагорезательной машины, нажал красную кнопку — машинка зашумела, подхватила листы, изрезала их на тонкие полоски бумаги. Лист с «ребусом» Агарвал аккуратно свернул вчетверо и спрятал в задний карман брюк.

— Да, господин Агарвал, редактор просил вас зайти к нему насчет вашей статьи, — подняв на секунду голову, обратилась к нему секретарша.

Открыв двери кабинета редактора, Агарвал сначала даже подумал, что не туда попал, — обычно в это время в кабинете было полно репортеров, спорящих, доказывающих, защищающих тот или иной абзац своей статьи. Сейчас же хотя в просторной комнате и были люди, но на их лицах застыли какие-то благоговейные улыбки — никто не кричал, а все чинно дожидались своей очереди подсесть к столу шефа редакции. Минут через пять хозяин кабинета, с лица которого тоже не сходила «дурацкая», как отметил про себя Агарвал, улыбка, был готов с ним говорить — в кабинете, кроме их двоих, никого больше не было.

— Так, Сунил, что у тебя на этот раз? А, да, заметка об оловянных рудниках. — Редактор взял в руки статью Агарвала, как бы заново пробежал глазами текст, затем еще раза два, уже более внимательно, прочел отдельные места, улыбнулся и протянул заметку Агарвалу. — Нет, дорогой мой, все это в номер не пойдет, — сказал он, продолжая дружески улыбаться.

— Почему? Я ничего не понимаю, — удивленно произнес Агарвал. Он ожидал любой реакции — безразличия, восторга, негодования, упреков, наконец угроз, но только не такого вежливого, но твердого отказа.

— Ты где сегодня обедал? — совершенно, как показалось Агарвалу, не к месту спросил улыбавшийся шеф.

— Не понимаю, какое это имеет значение, — серьезно ответил Агарвал. Он действительно ничего не мог понять.

— А я прекрасно все понимаю. Будем считать, что ты просто еще не избавился от старого образа мышления. Вот почитай, что пишут твои коллеги, может быть, тогда тебе кое-что станет ясно. — Он вынул несколько листков из папки с надписью: «В номер» и протянул Агарвалу.

Агарвал начал читать, а затем быстро перевернул лист, посмотрел на подпись — Винод Шах. Уж от кого, от кого, а от Винода он никогда не ожидал подобной восторженной галиматьи. Речь в заметке шла о том, как заем Всемирного клуба поможет крестьянам вырастить в будущем году небывало высокий урожай риса и тем самым резко улучшит их жизнь. На Винода такой панегирик Всемирному клубу был не похож. Он вообще терпеть не мог всего иностранного и в своих статьях постоянно призывал, иногда, как казалось Агарвалу, излишне эмоционально, отказаться вообще от получения внешних займов. А здесь будто его подменили — писал прямо противоположное.

— Ты многое потерял, Сунил, что не пошел сегодня в нашу столовую, обед был отменный, а потом приехал сам Джай-баба, — все с той же улыбкой на лице доброжелательным тоном говорил редактор.

— Так он что, всех тут загипнотизировал? — спросил Агарвал, вставая со стула.

— Да нет, просто помог всем нам кое в чем получше разобраться, — ответил шеф. — И еще угостил всех своим чудесным тоником.

Агарвал резко встал и быстро вышел из кабинета. Ахмеда Мехту, одного из наиболее известных в стране экономических обозревателей, он нашел за его рабочим столом. На лице у того тоже блуждала безмятежная улыбка, чем-то похожая на улыбку редактора.

— Послушай, дружище, что здесь такое произошло за последние два часа? Я будто вернулся в какую-то богадельню — все дурацки улыбаются и пишут ужасную околесицу, — спросил Агарвал приятеля.

— Да, старик, ты много потерял, но, думаю, скоро наверстаешь, — ответил Ахмед, не переставая улыбаться.

Агарвал внимательно посмотрел ему в лицо, и по телу побежали мурашки — глаза Ахмеда не только не улыбались, а были наполнены каким-то животным ужасом, как будто внутри его шла страшная схватка. Он решил больше не беспокоить Ахмеда своими расспросами, а подошел к нему вплотную, положил руку на плечо и сказал:

— Если я тебе буду нужен, позови в любое время, в любое место, я обязательно приду. Слышишь — обязательно позови.

Ахмед продолжал безмолвно улыбаться, по Агарвалу показалось, что в глазах промелькнула тень благодарности. Он вышел из комнаты, прошел вниз в столовую.

— Добрый день, Хазбула, — обратился Агарвал к своему давнему знакомому — администратору. — Говорят, у вас здесь был сегодня необычный обед.

— Да что необычного, все то же самое. Только вот из йога-центра привезли какое-то пойло в бутылках, «Джай-тоник» называется, и бесплатно всем раздавали по две бутылки, а потом этот лохматый юродивый сам сюда пожаловал, нес какую-то ересь, но его ваши слушали так, будто он — их отец родной. Не пойму, что произошло.

— А сам-то ты попробовал, что это за напиток? — поинтересовался Агарвал.

— Конечно, нет. Я этому «живому богу» ни на грош не верю. Мало ли что они там, в йога-центре, намешали. В народе о нем говорят, как о рассаднике разврата, — недовольно пробурчал Хазбула.

— И что, всё выпили или осталось?

— Вон там, в подвале, еще пять ящиков стоит — на завтра. Правда, некоторые из ваших уже приходили, просили дать им по бутылочке — все равно же бесплатно, говорят. Только я не дал — не было команды, а завтра в обед выставлю, мне не жалко.

— Послушай, дай мне для интереса одну бутылку, — попросил Агарвал.

— Что, и тебе охота отравлять мозги? Бери, если хочешь. — Хазбула недовольно поморщился и ушел к себе в конторку.

— Значит, Корпорация уже начала действовать. Что же они за рождественский подарок придумали? — подумал он, вспомнив о сроке, указанном в бумагах Бенджамина Смита, и направился к выходу из здания редакции.

Глава шестая

ЧТО МОГУТ КОРОЛИ?

То, что они миновали границу штата и въехали в «Большое яблоко», Макс Рич почувствовал по тому, как гладкое, словно хорошо обструганная рукой старого плотника доска, скоростное многорядовое штатовское шоссе сменилось усеянной колдобинами муниципальной дорогой и, несмотря на мощные амортизаторы, «бьюик» стало потряхивать, как старый дредноут во время качки. Дорога сузилась, и машине пришлось сильно сбавить скорость.

Он терпеть не мог этих утренних часов в Нью-Йорке, когда улицы, задавленные небоскребами и заполненные до предела автомобильной массой, похожи на растревоженный муравейник, а его шофер-охранник, несмотря на весь свой высокий профессионализм, только беспомощно разводит руками перед очередной многокилометровой пробкой.

Вот и на этот раз уже минут десять они двигались черепашьим ходом, и только мелодичный телефонный зуммер вывел Макса Рича, президента «Кэпитал корпорейшн», из состояния растущего раздражения.

— Вас спрашивает сеньор Карлос, господин президент, — услышал Рич чуть усталый голос дежурной ночной секретарши, которая, вероятно, еще не успела смениться.

— Соединяйте, — ответил он, а сам тем временем удивленно размышлял, зачем он потребовался Карлосу в столь ранний для него час. Настоящим именем этого человека никто, кроме Рича, не осмеливался называть после того, как ФБР по настоянию конгресса выдало ордер на его арест и объявило о вознаграждении почти в миллион долларов за информацию о местонахождении «кокаинового короля», как называли в печати этого колумбийца. Газеты начали писать о том, что Карлос имеет крупнейшее состояние в Южной Америке, оцениваемое почти в 3 миллиарда долларов, свою личную армию, зорко охраняющую его огромные кокаиновые латифундии и предприятия по производству наркотика, расположенные в колумбийских джунглях.

Макс Рич знал Карлоса давно, еще с юношеских лет, когда тот выполнял отдельные поручения своего отца и выезжал в Штаты для организации сбытовой сети наркотиков. Сейчас Карлос являлся одним из главарей наркотической мафии в Колумбии, членом так называемого «медельинского картеля», в руках которого находится все производство кокаина в стране. Доходы этого картеля, как подсчитали досужие экономисты, составляют 10 миллиардов долларов в год, из них 2 миллиарда долларов ежегодно вливаются в экономику Колумбии.

Некоторые из экономистов даже отмечали, что именно благодаря поступлениям долларов от торговли наркотиками колумбийская экономика переживает период экономического процветания. Недаром Карлос хвастал, что такие, как он, «кокаиновые короли», контролирующие «медельинский картель», недавно предложили властям Колумбии в обмен на полную свободу действий выплатить весь внешний долг страны, который достигает 15 миллиардов долларов.

Ричу приходилось читать в тех досье, которые вел отдел информации «Кэпитал корпорейшн», следившей за всей мировой прессой, что у правительства Колумбии, как и других стран Латинской Америки, сложились свои, достаточно сложные отношения с наркомафией, которая давно уже стала частью политической системы. Как писала латиноамериканская печать, нанести удар по торговцам наркотиков — значит подорвать сеть полувоенных формирований, которые широко используются правыми, а также армией в борьбе против демократических сил этих стран. Карлос всегда с гордостью говорил о своих «молодцах», которые, как понимал Рич, держат под страхом весь район страны, где расположены латифундии «кокаинового короля».

Макс и Карлос были почти одногодки, по характеры и взгляды на жизнь у них были, пожалуй, прямо противоположны. Если Карлос был похож на шашку динамита с подведенным к ней горящим бикфордовым шнуром, готовым в любой момент взорвать себя и всех вокруг, то Макс унаследовал, вероятно от своего ирландского деда, спокойную, даже немного флегматичную натуру.

Отцу Макса Рича по наследству от деда, а тому от прадеда достался нефтепромысел на три вышки в пустынном районе Техаса, который давал небольшой, но постоянный доход, позволявший вести безбедную жизнь. Макс вырос в семейном поместье недалеко от Хьюстона, с детства любил лошадей и, как большинство техасских мальчишек, собирался стать ковбоем, беззаботно разъезжая верхом на верном коне с парой кольтов по бокам. Но неожиданно в семье произошел разлад, мать уехала в Филадельфию и только раз в году, под рождество, давала о себе знать, присылая дорогие подарки. Максу к тому времени уже исполнилось 10 лет. Он тяжело пережил длившийся почти год бракоразводный процесс родителей, вызовы в суд, где, ничего не понимая, должен был отвечать на какие-то вопросы. После отъезда матери Макс замкнулся, ушел в себя, ни с кем из своих сверстников не дружил. Отец же начал непрестанно пить, днями, а то и неделями не бывал дома, оставляя сына на попечение жившей в доме и служившей еще у деда Макса госпожи Гретхен. Эта немка, бежавшая в 30-х годах из нацистской Германии, была в доме Ричей одновременно и за экономку, и за няню. Именно она привила Максу пунктуальность, исполнительность и бережливость, заставила отца отдать мальчика в частный колледж, где сынков богатых родителей держали в строгости. Но, как ни странно, Максу понравилась жизнь в колледже. Он в отличие от большинства своих однокашников с удовольствием в любую погоду пробегал каждое утро милю по окрестным холмам и вскоре, навсегда оставив детские ковбойские мечты, неожиданно увлекся биржевыми страстями после того, как отец однажды взял его во время каникул на фондовую биржу в Хьюстон.

Мальчику нравилось следить из окошка конторки брокера за тем, как живет биржа. Вот после некоторого затишья вдруг засуетились, забегали, словно мальчики на школьной перемене, беспрерывно жестикулируя, биржевые маклеры — значит, где-то кто-то разорился или, наоборот, акции какой-то компании вдруг резко пошли в гору. Макс удивлялся тому, как здесь за несколько минут можно потерять и приобрести целое состояние. Это было почти что как игра в рулетку, с которой тоже познакомил его отец. Но Максу не понравилась сама атмосфера игорного дома — роскошные дамы с алчными взглядами и одутловатые старики навевали на него тоску и уныние.

Здесь, в биржевой конторе, кипели настоящие страсти. Победителями выходили не по слепой воле случая, а те, кто был лучше информирован, знал законы экономической конъюнктуры, умел предугадать ход биржевой активности. Поэтому после окончания колледжа колебаний в выборе жизненного пути у Макса не было, и он с удовольствием поехал в Гарвард, в школу бизнеса. Хорошее образование — ключ к успеху. Надо только вовремя открыть этим ключом те двери, где живет госпожа Удача, говорил отец. Здоровье его к тому времени было сильно подорвано не только разгульной жизнью, но и новой страстью, увлекшей его, — кокаином. Макс не раз видел в кино и по телевизору, как наркоманы вдыхают носом через тоненькие трубочки белый порошок кокаина, но был страшно поражен, когда однажды, войдя к отцу в кабинет, застал его за таким же занятием. Отец не заметил сына, а тот тихо закрыл дверь и вышел из кабинета.

На следующий год, приехав домой из Гарварда на каникулы, Макс встретился с Карлосом. Оказалось, что их отцы знакомы уже не один год, вместе проводили время в Лас-Вегасе и давно хотели познакомить своих сыновей-одногодков. Отец Карлоса к тому времени уже осознал, что в его руках находится несметное богатство, оставил свои амбиции сделать политическую карьеру и превратился в одного из крупнейших производителей кокаина в Латинской Америке. Джон Рич оказал ему большую услугу, введя в круг нужных людей, с чьей помощью отцу Карлоса удалось создать собственную сбытовую сеть в Техасе и соседних штатах юга страны.

В тот год отец первый раз послал Карлоса в Штаты к Джону Ричу. Послал просто так — привыкнуть к стране, языку, обстановке, познакомиться с нужными людьми. Как ни странно, но Макс и Карлос сразу подружились, несмотря на полную несхожесть характеров, — они как бы дополняли друг друга. Именно тогда и родилось их желание создать совместное предприятие: у Карлоса будут деньги, а у Макса — знания. С тех пор, учась в Гарварде, Макс Рич занимался только одним — изучал экономику и корпоративное право, знакомился с новыми веяниями в экономической политике, с тем чтобы затем начать свое дело и возродить увядшие семейные традиции.

Ему не пришлось присутствовать на торжественной церемонии вручения университетских дипломов — накануне пришла телеграмма о том, что отец разбился в авиационной катастрофе. На похороны в Хьюстон приехал Карлос. Его отец к тому времени уже успел стать персоной нон грата для ФБР и не мог легально ступить на территорию Соединенных Штатов. Да и здоровье у него было уже окончательно подорвано. Карлос все более становился фактическим хозяином «кокаиновой империи» отца, и эту поездку он использовал для изучения вопроса о расширении сбытовой сети в Штатах.

Макс был ему нужен. Вырученные от наркотиков деньги надо было пустить в оборот, сделать легальными. Именно тогда и решено было основать их совместную компанию — «Кэпитал корпорейшн». Они вовсе не собирались строить какое-то промышленное предприятие или открывать сеть магазинов. Компания им нужна была только для одного — «отмывать» «кокаиновые» деньги и вкладывать их в акции промышленных концернов, банков, страховых обществ.

Сначала компаньонам не везло. Сицилийцы и корсиканцы не давали им развернуться на восточном побережье, а курс акций компаний, которые они скупили, стал вдруг неумолимо падать. Затем все изменилось. Макс каким-то особым, выработанным, вероятно, в Гарварде чутьем угадал, что новая ближневосточная война неминуема. Он также знал, что Вашингтон не позволит нанести сколько-нибудь серьезное поражение Израилю, а отсюда наверняка арабы воспользуются нефтью в качестве политического оружия. Результат же всего этого может быть только один — повышение цен на нефть, а следовательно, рост курса акций нефтяных компаний. Поэтому по его совету Карлос инвестировал почти 100 миллионов долларов в нефтяные акции, а еще 40 миллионов — в акции компаний золоторудной промышленности. Поскольку, рассуждал Макс, повысятся цены на нефть, усилится инфляция, люди начнут вкладывать деньги в золото, и цены на него подскочат. Макс Рич рассчитал все правильно, не угадал только масштабы роста цен на нефть и золото. В результате «Кэпитал корпорейшн» стала богаче на 400 миллионов долларов, которые сразу же были инвестированы в акции ИБМ и других электронных корпораций.

Повышение цен на нефть и золото позволило Максу полностью расконсервировать его небольшое «нефтяное» наследство в Техасе. Во многом это способствовало росту его личных доходов, дало возможность чувствовать себя несколько независимо от «кокаиновых» миллионов Карлоса.

Тем временем спрос на кокаин начал расти. К началу 80-х годов число наркоманов в Соединенных Штатах превысило уже 20 миллионов человек. Из них каждый четвертый, то есть более 5 миллионов человек, стал отдавать предпочтение кокаину. В этих условиях сицилийско-корсиканской мафии пришлось основательно потесниться, уступив в Калифорнии и других штатах восточного побережья место своим коллегам из Колумбии, Перу и других стран Латинской Америки.

Таким образом к началу 80-х годов «Кэпитал корпорейшн» накопила достаточный первоначальный фонд для того, чтобы приступить к своей цели — созданию собственной финансовой империи. Через пару лет под контроль корпорации перешло десять достаточно крупных компаний, несколько банков.

Затем вновь наступила полоса невезения. Сначала почти разорился один из банков, купленных корпорацией для «отмывки» «кокаиновых» денег, и пришлось потратить не один десяток миллионов, чтобы предотвратить его банкротство. Странные вещи стали происходить и с Карлосом. Так, не посоветовавшись с Ричем, он решил сделать небольшой бизнес, незаконно ввезя в одну из стран Латинской Америки сто испанских быков для корриды. Ему не удалось подкупить таможенников, и все быки были конфискованы. Макс стал замечать — его компаньон стал какой-то нервный, вспыльчивый — отсюда и все его неудачи. Именно поэтому, считал Макс, ФБР удалось не только перехватить год назад большую партию наркотиков, но и выйти на след Карлоса, сделать из него козла отпущения в докладе о контроле над наркотиками, подготовленном ФБР для конгресса. В результате конгресс вынес беспрецедентное решение — пообещал миллион долларов тому, кто выдаст Карлоса агентам ФБР.

Макс знал, что Карлосу это решение обойдется гораздо дороже. И действительно, когда ФБР потребовало выдачи в США его дружка Хорхе, тому пришлось выплатить одних только «гонораров» на сумму в 1,5 миллиона долларов боссам в министерстве юстиции и иностранных дел Колумбии в знак признательности за их «сотрудничество». То, что ему, Максу Ричу, удалось выйти сухим из этого переплета, было просто подарком судьбы. Но судьбу не следует испытывать слишком часто. Он настоял, чтобы Карлос пока не приезжал в Соединенные Штаты и только в экстренных случаях звонил ему по телефону. Поэтому, когда однажды утром месяц назад к нему в дом бесцеремонно вошли два помощника Карлоса и сообщили, что он должен срочно вылететь вместе с ними в Боготу, Макс был не на шутку взбешен и сначала хотел послать этих молодчиков ко всем чертям. Но, вероятно, дело было действительно срочным и важным. Ребята Карлоса спокойно сказали, что в противном случае они вынуждены будут применить силу, а в их умении это делать Макс не сомневался. Он уже видел ребят Карлоса в действии, и поэтому пришлось отменить все встречи и мероприятия, сесть в первый же самолет и направиться в эту дыру — Боготу.

Весь полет до столицы Колумбии Максу было немного не по себе, и он с облегчением вздохнул, когда огромный горбоносый «Боинг» чиркнул колесами о бетон посадочной полосы и, на несколько секунд отчаянно загудев двигателями, с тем чтобы умерить свой быстрый бег, плавно подкатил к зданию аэровокзала.

Макса и его сопровождающих встретили прямо у трапа самолета, минуя все таможенные формальности, посадили в «лендровер», и часа через два езды по пыльной, покрытой рытвинами дороге, по сравнению с которой дороги Нью-Йорка казались совершенством дорожного строительства, они въехали во владения Карлоса. По обочине дороги то здесь, то там виднелись группы вооруженных автоматами людей, почти через каждую милю машина замедляла скорость перед очередным опорным пунктом, обнесенным со всех сторон мешками с песком.

Перехватив удивленный взгляд Макса, один из его сопровождающих, огненно-рыжий парень в цветастой рубахе, сказал, улыбаясь и с трудом выговаривая английское твердое «т»:

— Правительство недавно решило обложить нас новым налогом — так мы хорошо приготовились к встрече налоговых инспекторов. Думаю, что они сюда вряд ли сунутся.

По обеим сторонам дороги видны были перепаханные поля.

— Это крестьяне освобождают поля от всякой ерунды, с тем чтобы заняться настоящим делом. — Рыжий, видно, взял на себя роль добровольного гида.

Макс вспомнил заметку, появившуюся накануне в «Нью-Йорк таймс», в которой говорилось, что, по подсчетам, сделанным латиноамериканскими экономистами, землевладелец, выращивающий какао, получает с одного гектара прибыли 450 долларов, а за урожай листьев куста коки, посаженного на том же гектаре земли, наркомафия платит ему почти в шесть раз больше! В результате даже сборщику выгоднее работать на кокаиновой плантации, чем где-либо в другом месте, — там он получает почти в десять раз больше! При этом увеличение плантаций кокаинового куста в ряде латиноамериканских стран оказывает отрицательное воздействие на развитие экономики этих стран, так как во многих сельских районах кока стала монокультурой.

Наконец машина подъехала к небольшому поселению, окруженному земляным валом, и остановилась перед шлагбаумом. Из палатки рядом со шлагбаумом вышел улыбающийся Карлос. Они, как обычно при встрече, обнялись.

— Извини, Макс, что пришлось тебя так срочно побеспокоить. Знаю, ты не выносишь пыли, но дело у меня очень важное. Поехали ко мне — там переговорим.

Карлос сел за руль, и они уже вдвоем, без охранников, въехали внутрь небольшого поселка. Проехав немного вдоль немногочисленных построек, машина остановилась перед большим каменным домом, у входа в который стояли два охранника с автоматами. Они прошли внутрь дома, в огромную, высотой в два этажа, комнату, обставленную старинной мебелью. Макс, отметив про себя, что обстановка в комнате была несколько помпезной и лишенной хорошего вкуса, обратил внимание на то, что все вокруг было покрыто слоем пыли. Это он переносил с трудом, и первым желанием было освободиться от той пыли, которая засела у него в волосах, покрыла лицо и руки физически ощутимым слоем.

Казалось, что Карлос должен был предложить ему сейчас отдохнуть с дороги, хотя бы принять душ и переменить одежду. Но тот даже и не подумал об этом. Усадив Макса в неудобное деревянное кресло с высокой спинкой, Карлос налил в стаканы виски, выпил и сразу же перешел к делу.

— Видишь ли, речь идет кое о чем необычном, что может принести нам невиданный успех, позволит дружить с законом. Ты что-нибудь слышал о «соме»? — спросил Карлос, не отрывая рта от стакана с виски.

— Ты о чем? О том мифическом напитке индусских богов? — ухмыльнулся Рич.

— Конечно, после стольких лет учебы ты не мог этого не знать. Да, именно о нем. Дело в том, что он, кажется, существует, или, вернее, существовал на самом деле, и обладает удивительными свойствами, родственными свойствам наркотиков, но действующими по иному принципу. Секрет изготовления «сомы» передавали из поколения в поколение отшельники одной из индуистских сект. История здесь длинная и запутанная — потом сам все узнаешь. Скажу одно — если мы завладеем секретом изготовления «сомы», с кокаиновым бизнесом можно будет покончить навсегда. Дело в том, что любой, кто хоть раз попробует «сому», не сможет уже больше без нее жить.

— Хорошо, но где мы достанем секрет изготовления этого напитка, даже если, как ты говоришь, он на самом деле существует? Откуда ты узнал о «соме»?

Карлос улыбнулся, налил себе еще виски.

— Ты меня, конечно, извини, но я догадываюсь, что ты о нас думаешь. Живут, мол, в грязи и делают миллиарды на людских пороках. Так вот, учти: растлеваем людей не мы, а вы — люди просвещенные, считающие себя творцами цивилизации. Это вы, а не мы, отнимаете у людей душу, заменяете ее копилкой для денег и вещей, а мы даем им возможность забыться, вновь стать самими собой. Так вот, «сома» — это тоже своеобразный супернаркотик, и притом без всяких отрицательных последствий для человека. Он дает человеку счастье на всю жизнь и не требует ничего взамен. А узнал я про «сому» совсем недавно. Тебе, вероятно, известно, что у нас в стране, как и почти повсюду в Южной Америке, после войны поселилось немало немцев.

Среди них в основном всякий сброд — военные преступники, политики, приспешники Гитлера, но есть и солидные люди, например доктор Кнепке. В свое время он был вице-президентом концерна «Унифарбен», в состав которого входила известная ныне корпорация «Биохим». Доктор отвечал за деятельность концерна в странах Азии и долгое время жил в Анандпуре. Там ему удалось заполучить секрет изготовления основных компонентов «сомы». В Германии в годы войны на «Унифарбен» была создана специальная лаборатория, где пытались синтезировать «сому» и почти добились успеха, но кто-то взорвал уже готовую к запуску установку. Сразу после войны Кнепке приехал в Южную Америку, переезжая из страны в страну, и уже 10 лет живет здесь неподалеку. Как ни странно, но у него сохранились старые контакты в «Биохиме», и он в курсе новостей корпорации, акционером которой является, вложив в акции «Биохима» почти весь свой капитал.

Именно с его помощью руководству «Биохима» вновь удалось напасть на след рецепта приготовления «сомы», заполучить его и расшифровать химическую формулу. Сейчас на заводе филиала «Биохима» в Асике ведется подготовка к организации производства напитков на базе концентрата «сомы», в одном из йога-центров проводятся опыты по изучению его воздействия на психику людей. И как мне сказал доктор Кнепке, результаты превзошли все ожидания. Зная секрет изготовления концентрата «сомы», можно за год наводнить весь мир напитками, созданными на его базе.

— Насколько я уловил ход твоей мысли, — перебил компаньона Макс, — для того чтобы овладеть технологией производства «сомы», необходимо захватить контроль над «Биохимом». Но ведь это потребует не меньше 2 миллиардов долларов, даже если учесть, что для захвата «Биохима» достаточно, вероятно, купить менее 10 процентов пакета акций. Кстати, если мне не изменяет память, курс этих акций после инцидента на том же заводе в Асике и начавшихся разговоров о его национализации значительно упал. Но инвестировать почти все, что у нас есть, — это серьезный шаг, и для него должны быть веские основания. Ты готов вложить все, что у тебя есть, в эту сомнительную авантюру?

Карлос ответил не сразу. Он встал, подошел к резному столику, достал из ящика небольшую табакерку, открыл ее и через трубочку вдохнул в себя белый порошок. Макс уже догадывался, что Карлос пошел по пути отца. Заметив пристальный неодобрительный взгляд компаньона, Карлос закрыл табакерку, положил в ящик и с шумом задвинул его.

— Не беспокойся, я стараюсь не злоупотреблять. Между прочим, я надеюсь, что «сома» поможет и мне «соскочить» с кокаина. А теперь пойдем — я тебе кое-что покажу, — сказал Карлос и направился к одной из дверей в стене напротив входа.

Они вышли в небольшой коридор, Карлос нажал на что-то, и пол перед ними начал медленно раздвигаться, открывая освещенную тусклым светом лампы каменную лестницу, ведущую вниз. Карлос первым шагнул вниз и жестом предложил Максу следовать за ним. Лестница повернула налево и уперлась в площадку, на которой перед железной дверью стоял охранник с автоматом на изготовку. Увидев Карлоса, он опустил автомат и поздоровался.

— Не бойся, это не камера пыток, — с усмешкой сказал Карлос, снова нажав только ему приметную кнопку, которая привела в движение механизм, открывавший вход в подземелье. — Хотя когда-то, лет 200 назад, говорят, здесь пытали всяких еретиков и местных колдунов.

За дверью оказалась еще одна такая же площадка, где тоже дежурил охранник, а за ней — небольшая лестница, ведущая прямо вниз, в большое, разгороженное металлическими стеллажами помещение. На стеллажах лежали небольшие желтые пластиковые мешочки. И хотя Макс никогда раньше не видел эти мешочки с кокаином (его дело было делать деньги), но он понял, что здесь лежит целое состояние. Карлос подошел к одному из стеллажей, снял один мешочек, подбросил его несколько раз рукой.

— Вот на чем стоит «Кэпитал корпорейшн». Через неделю здесь будет пусто, потом тебе придется немного потрудиться. Надо будет хорошенько «отмыть» эти мешочки, вернее, те деньги, которые за них заплатят, а затем превратить их в акции «Биохима». Когда-нибудь я организую здесь производство «сомы» и обязательно приглашу попробовать этот чудесный напиток агентов ФБР, которые за мной сейчас охотятся. — Он рассмеялся и положил желтый мешочек на место.

— Думаю, что через наши банки трудно будет так быстро «отмыть» твои деньги. Надо будет привлечь еще кое-кого, — сказал Макс, и по тону его голоса Карлос понял, что его американский приятель уже включился в дело.

— Смотри сам, как лучше сделать. Я готов пойти на любые расходы. — «Кокаиновый король» не был силен в финансовых вопросах и поэтому целиком доверял дело Максу.

— А теперь пошли немного прокатимся на лошадях — надеюсь, это тебе понравится. Я хотел бы показать тебе перед отъездом одну местную достопримечательность, если не возражаешь.

Макс удивленно посмотрел на Карлоса. Он только сейчас пришел в себя от дороги и не думал, что так срочно надо будет возвращаться в Штаты.

У входа уже стояла запряженная бричка. Они сели на мягкие кожаные сиденья и выехали за ворота, сопровождаемые джипом и четырьмя охранниками. Минут через десять дорога привела их в небольшую лощину, обрамленную невысокими скалами со срезанными вершинами. Пейзаж будто сошел с экрана, где демонстрируется очередной голливудский ковбойский боевик. Макс про себя отметил, что он бы сейчас ничуть не удивился, если бы вдруг из-за скалы на полном скаку вылетели «плохие парни» с искаженными от ненависти лицами или «хорошие парни» — красавцы ковбои на вороных конях с кольтами на боках и винчестерами в руках.

— Я хочу познакомить тебя с доктором Кнепке. Он уже достаточно стар и поэтому сейчас почти безвыездно живет здесь, недалеко от моего дома на берегу реки, — сказал Карлос. — Думаю, что эта встреча будет для тебя полезной.

Они выехали на дорогу, которая начала постепенно спускаться вниз, и за поворотом между густыми зарослями перевитых лианами деревьев блеснула полоска воды. Макс не ожидал такой стремительной смены пейзажа. Только недавно перед ним была скалистая, почти пустынная местность, а сейчас внизу начинались настоящие джунгли. Не доходя до реки, дорога свернула направо, и вскоре они подъехали к воротам, по обеим сторонам которых уходила в лес изгородь из нескольких рядов колючей проволоки.

Заметив Карлоса, двое детин огромного роста с автоматами в руках опустили оружие. Один из них подошел к столбу, на котором висел телефон, и что-то сказал в трубку. Через несколько секунд ворота начали медленно раздвигаться, и коляска въехала внутрь. Дорога, уложенная бетонными плитами, свернула влево. За поворотом Макс увидел довольно большой пруд, вернее, лагуну, отделенную от реки дамбой, за которой виднелся двухэтажный каменный дом.

— Вот это и есть логово доктора Кнепке, — сказал Карлос, показывая в сторону дома. — У него здесь все оборудовано так, что ни одна крыса незамеченной не пробежит. Так что не советую бродить по территории одному. Забор из колючей проволоки всегда под высоким напряжением, а свора специально обученных доберманов пропускает лишь своих. Попробуй только сейчас сойти — готов спорить, что через минуту тебя эти псы разорвут.

Тем временем они переехали дамбу и подъехали к дому. На веранде в плетеном кресле-качалке в окружении нескольких огромных собак подремывал старик.

Заметив приближающуюся коляску, собаки встали и напряглись. Карлос, не слезая с коляски, обратился к старику:

— Добрый день, доктор! Привез гостя.

Старик медленно приподнял голову, дал жестом команду собакам, которые тут же расслабились и вновь легли.

— Что ж, проходите в дом. У нас есть о чем поговорить, — неожиданно громко произнес старик и приказал вышедшему из дома слуге увести собак.

Только тогда Карлос сошел с брички, а вслед за ним последовал, все еще с опаской озираясь по сторонам, Макс. Ему такие приключения были не очень по вкусу. Пожав старику руку, Макс отметил, что она была еще довольно цепкой, но какой-то холодной, будто принадлежала не человеку, а роботу.

— Мы к вам ненадолго, доктор. Господин Рич сегодня вечером возвращается в Соединенные Штаты, поэтому мы хотели бы только, как договаривались, посмотреть ваше кино, — сказал Карлос старику, когда они прошли в гостиную.

Старик, не отвечая, кивнул двум уже немолодым слугам, один из которых кинулся закрывать шторы на окнах, а другой принес складной экран, развернул его, повесил на крюк в стене. Затем из шкафа, стоявшего чуть поодаль, был извлечен кинопроектор и бобина пленки.

— К сожалению, фильм черно-белый, а это во многом обедняет его, — медленно произнес старик, — но, надеюсь, и в таком виде он произведет на вас необходимое впечатление.

Зажегся свет в проекторе, и на экране замелькали тени, затем появилась заставка с нацистским орлом.

— Сейчас вы увидите центральную лабораторию «Унифарбен», где создавалась установка по производству концентрата «сомы», и людей, на которых были испытаны первые дозы напитка, приготовленного из этого концентрата, — с гордостью в голосе произнес Кнепке.

На экране показалось двухэтажное здание, затем какой-то котел с пультом и около него несколько человек в белых халатах. Наконец, появилась группка людей, одетых в полосатые куртки с номерами на спине. Каждому из них человек в белом халате выдавал по мензурке с жидкостью, которую те выпивали.

— Сейчас вы увидите действие «сомы» на этих людей. Сразу хочу сказать, что для опытов были отобраны люди с островыраженной индивидуальностью среди военнопленных разных национальностей. Через несколько дней от этой индивидуальности не оставалось и следа — все они становились счастливыми послушными людьми, готовыми выполнять любые команды, — продолжал свой комментарий старик.

Действительно, люди на следующих кадрах разительным образом отличались от тех, что были показаны накануне. Их умиротворенные лица источали искреннюю радость, они с большим желанием исполняли команды людей в белых халатах. Все это во многом походило на сеанс массового гипноза, только люди вели себя крайне непринужденно и естественно. Но здесь камера крупным планом прошлась по довольным улыбающимся лицам пациентов, и Макс вздрогнул — глаза этих людей были наполнены животным ужасом, мольбой о помощи.

Лента кончилась, и слуги открыли шторы.

— Как вижу, вы теперь поняли, что такое «сома», — взглянув прямо в глаза Максу, сказал старик. — К сожалению, тогда нам так и не удалось завершить эксперимент, который мог существенно повлиять на исход войны. Но это не значит, что шанс окончательно упущен. Теперь все зависит от вас двоих, а что касается меня, то я готов оказать вам любую помощь. — Старик встал с кресла и направился к выходу на веранду. — Я уже переговорил с Генрихом Мюллером. Вначале он несколько сопротивлялся, но затем понял, что это бесполезно, и, кажется, начал потихоньку сдаваться. — Он прошел к креслу-качалке. — Был рад с вами познакомиться. — Он кивнул Максу, сел в кресло и откинул голову.

Карлос взял за руку Макса и повел к выходу.

— Быстрей, сейчас прибегут его стражи.

И действительно, как только они залезли в коляску, вновь появилась свора собак, которые сразу же окружили старика и легли около его кресла.

Когда они выехали за ворота, Макс облегченно вздохнул.

— Что, встреча не из приятных? — спросил его Карлос и улыбнулся. — Признаться, мне тоже этот старик не по душе, как и все его окружение. Но дело есть дело, а «сома» сулит нам столько, что можно немного потерпеть.

— Не знаю почему, но не нравится мне вся эта затея. Когда мне удается очередная операция по захвату какой-нибудь компании или банка, я испытываю чувство удовлетворения от того, что оказался сильнее, удачливее. А травить людей каким-то наркотиком и получать от этого миллионы мне не по нутру. Боюсь, что попадемся мы на эти нацистские штучки и потеряем все, что имеем, — сказал Макс, глядя куда-то вдаль.

— Ну, если ты вдруг стал таким гуманистом, забудь о «соме», считай, что захват «Биохима» — это просто наша очередная финансовая операция. Я ссужу тебе необходимую сумму без всякой расписки. Если операция удастся и ты поверишь в «сому» — вернешь долг, а если нет — все расходы за мой счет.

— Ты что, хочешь нанять меня в качестве управляющего? — Макс усмехнулся.

— Нет, просто хочу, чтобы у тебя были развязаны руки. Так что — идет?

— Что ж, на такое предложение грех не согласиться, — ответил Макс и похлопал Карлоса по плечу.

— Значит, не будем терять времени. Завтра же и начнем. Твой самолет через четыре часа, так что попьем кофе — и в путь, а через неделю я тебе позвоню.

Коляска тем временем уже преодолела подъем и, набирая скорость, понеслась вперед по пыльной дороге.

Спустя полчаса Макс простился с Карлосом и в сопровождении уже знакомых ему телохранителей выехал в Боготу.

К Нью-Йорку самолет подлетал уже глубокой ночью. Макс чувствовал себя разбитым, но мозг работал, как компьютер, предлагая различные варианты захвата контроля над «Биохимом». Он знал, что только две таблетки «валиума» дадут ему сейчас возможность заснуть.

Следующие несколько дней слились как бы в один бесконечный день. Макс ложился спать далеко за полночь, а с рассветом был уже на ногах. Все сотрудники «Капитал корпорейшн» также работали на пределе возможного, анализируя различные варианты захвата контроля над «Биохимом». К концу недели оптимальное решение было найдено. Оно требовало почти 3 миллиарда долларов.

Макс ожидал, что он успеет добраться до здания корпорации еще до звонка Карлоса, но, видно, тому не спалось. Макс нажал на кнопку — из-за спинки переднего сиденья поднялось толстое стекло, отгородившее его от шофера. В трубке послышался щелчок, и раздался усиленный аппаратурой центрального пульта голос Карлоса.

— Доброе утро — как дела?

— Все идет нормально. Нужно три, и как можно скорее.

На другом конце воцарилось молчание. Макс уже подумал, что оборвалась связь, но тут вновь услышал голос своего компаньона:

— Хорошо. На следующей неделе все будет у тебя. Действуй. Позвоню так же. Будь здоров.

Макс не успел ответить — в трубке раздались короткие гудки.

Тем временем машина, миновав Бруклинский мост, въехала в Манхэттен и минут через десять остановилась в подземном гараже небоскреба, где размещалась штаб-квартира «Кэпитал корпорейшн».

Поднявшись на свой этаж, Макс Рич попросил секретаря срочно принести ему последние данные о котировке акций корпорации «Биохим» и всех ее дочерних компаний на фондовых биржах Америки, Европы, Азии и Австралии, а сам прошел в свой кабинет, вызвал стенографистку и занялся подготовкой послания президенту «Биохима» — Генриху Мюллеру. Едва Макс Рич успел продиктовать своей симпатичной стенографистке несколько строчек, как в кабинет вошел секретарь с несколькими листами розовой бумаги в руках, на которой обычно печатались котировки акций.

Рич быстро пробежал глазами отпечатанные на компьютере колонки цифр. Курс акций «Биохима» и всех его ассоциированных компаний продолжал неумолимо снижаться, экономя тем самым с каждым часом миллионы долларов «Кэпитал корпорейшн». Два дня назад Максу Ричу удалось через своих людей опубликовать во всех ведущих финансовых изданиях в Европе и Соединенных Штатах короткие, но хлесткие сообщения о возможных серьезных финансовых неприятностях, которые ожидают «Биохим» в ближайшем будущем в связи с аварией на заводе в Асике и планами национализации ее предприятий в ряде других развивающихся стран. Как всегда, друзья-журналисты честно отработали свою зарплату. Эффект от этих публикаций не заставил себя ждать — все больше акционеров стремились избавиться от ценных бумаг «Биохима». И хотя Рич хорошо знал, что завтра курс акций «Биохима» упадет еще ниже, он, как опытный бизнесмен, понимал — ждать больше нельзя, надо начинать действовать. Поэтому он тут же продиктовал стенографистке текст телекса во все региональные отделения своей корпорации — в Лондон, Кёльн, Париж, Токио, Сингапур, Бомбей, Мельбурн — с указанием срочно скупить акции «Биохима» на указанную ранее сумму.

* * *

Для Мюллера-старшего, президента корпорации «Биохим», известие о том, что «Кэпитал корпорейшн» начала скупать его акции и обязательства, вначале не показалось чем-то настораживающим. Дело обычное — хотят инвестировать деньги, веря, что временные финансовые трудности «Биохима» вскоре закончатся и с ним можно будет легче договориться о совместных операциях или разделе рынка где-нибудь, скажем, в Юго-Восточной Азии. Но затем стало ясно — это очень серьезно.

Он хорошо знал, что стои́т за миллионами «Капитал корпорейшн» и откуда у этой еще недавно никому не известной не только среди публики, но и в кругу профессиональных бизнесменов корпорации вдруг обнаружились такие финансовые возможности. Поэтому, получив от президента «Капитал корпорейшн» Макса Рича послание ультимативного содержания, он понял, что, учитывая реальную обстановку (а она, о чем президент «Биохима» боялся признаться даже себе, была крайне неблагоприятной для корпорации), придется принять этот ультиматум.

Та информация, которой он располагал, свидетельствовала о неминуемом банкротстве по меньшей мере трех отделений «Биохима»: двух — в Латинской Америке и одного — в Африке. Да и судьба «Биохим (Азия)» висела на волоске. Слухи о намерении правительства национализировать завод в Асике все более подтверждались — видно, местный капитал решил пойти в наступление.

С такими мыслями Мюллер-старший вошел в круглую отделанную красным деревом комнату заседаний корпорации. Все члены правления, за исключением Ганса Мюллера, которого было решено не вызывать на заседание, уже расселись по своим обычным местам, молча перелистывая представленный на рассмотрение правления корпорации финансовый отчет за истекший год — документ, не оставлявший сомнений в том, что дела «Биохима» были в плачевном состоянии.

Мюллер-старший не стал придерживаться обычной процедуры ведения заседания, когда каждый из членов правления высказывал свое мнение относительно текущего финансового положения корпорации, а затем выступал с заключительным словом он — президент и, учитывая высказанные замечания, предлагал внести некоторые изменения в подготовленный заранее проект решения правления. Сейчас он первым взял слово и, остановившись коротко на тех трудностях, с которыми столкнулась корпорация, перешел к главному — отношениям с «Капитал корпорейшн».

Каждый из членов правления уже знал, что «Капитал корпорейшн» проявляет в последнее время явно повышенный интерес к «Биохиму» и в некоторых странах, скупив большой пакет акций, стала одним из главных акционеров ряда его дочерних компаний. Но никто не допускал и мысли о том, что эти гангстеры всерьез решили захватить контроль над материнской компанией. Поэтому сообщение Мюллера-старшего вызвало столь бурную реакцию членов правления, что президенту «Биохима» впервые за многие годы пришлось прибегнуть к председательскому молотку. В это время дверь в комнату открылась, вошел секретарь и положил на стол перед ним несколько телетайпных листков. Мюллер быстро пробежал сообщения — «Кэпитал корпорейшн» скупила уже почти 10 процентов пакета акций «Биохима».

Мюллер вновь встал и, держа в руке телетайпные листки, своим торжественно-печальным видом заставил всех утихомириться. На этот раз его сообщение не вызвало бурю протеста, напротив, оно имело совершенно обратный эффект — все сразу притихли и застыли в своих креслах, лишь изредка молча покачивая головами.

Сделав небольшую паузу, Мюллер-старший произнес:

— Надеюсь, вам не надо объяснять, что, учитывая те шесть процентов акций, которыми владеет доктор Кнепке, действующий заодно с нашими новыми акционерами, реально контроль над «Биохимом» перешел в руки этой, с позволения сказать, организации. А с реальностями надо считаться. Поэтому давайте лучше подумаем, какие выгоды может иметь наша корпорация, получив доступ к огромным, хотя полученным большей частью сомнительным путем, финансовым ресурсам «Кэпитал корпорейшн». Во-первых, будет раз и навсегда решена проблема с нашими долгами; во-вторых, те контракты, которые имеют эти люди в ряде стран, и в первую очередь в Южной Америке, помогут нам избежать национализации ряда предприятий. Со своей стороны хочу заметить, что мы здесь в правлении тоже не сидели в последнее время сложа руки, ожидая, пока нас приберет к рукам «Кэпитал корпорейшн». Материалы на ее руководство, которые нам удалось получить из различных источников, являются надежной гарантией того, что независимость «Биохима» будет сохранена. Таким образом, не вижу оснований для огорчений, а тем более паники. — Мюллер-старший замолчал и многозначительно оглядел собравшихся.

— В той борьбе за выживание, которая идет в большом бизнесе, победить может только самый сильный, а объединившись с «Капитал корпорейшн», мы получим неоспоримые преимущества перед нашими конкурентами. И самое главное — только в этом случае наш проект «Сома» станет реальным, получив достаточные фонды для его реализации.

Когда Мюллер-старший говорил о том, что по его указанию собран большой материал, компрометирующий руководство «Капитал корпорейшн», он лишь немного преувеличивал, так как неделю назад попросил своего давнего университетского приятеля, теперь занимавшего видный пост в международной комиссии по контролю над наркотиками, подобрать ему материал о Карлосе и его связях в США и других странах.

Тот вначале немного удивился такой просьбе президента «Биохима», но, когда Мюллер-старший недвусмысленно попросил его дать номер своего счета и сказал, что это очень интересует корпорацию, обещал, помочь. И вот вчера Генрих Мюллер получил через специального курьера небольшой опечатанный пакет, ознакомившись с содержанием которого он дал указания немедленно перевести на счет своего приятеля в швейцарском банке 10 тысяч долларов. Материал, собранный в пакете, стоил этих денег и мог служить надежным гарантом того, что и Карлос, и Макс Рич немного умерят свой пыл и пойдут на разумный компромисс в интересах общего дела.

Все же реакция членов правления «Биохима» была достаточно бурной. Но Мюллер-старший сумел погасить эмоциональный заряд тех, кто считал, что сотрудничество с «Капитал корпорейшн» может повредить репутации «Биохима», и добился принятия правлением решения, уполномочивающего его вести переговоры с Максом Ричем «о тесном сотрудничестве».

Как только члены правления покинули штаб-квартиру «Биохима» и Мюллер-старший, пройдя в свой кабинет, облегченно опустился в кресло, раздался звонок из Нью-Йорка. На проводе был Макс Рич.

— Надеюсь, собрание прошло успешно? — поинтересовался новый акционер «Биохима».

— Да, господин Рич, дорога к вашему сотрудничеству теперь открыта.

— Вот и хорошо. Жду вас послезавтра у себя — надо будет обсудить некоторые детали нашего теперь уже общего проекта. Руководство «Капитал корпорейшн» заинтересовано в его скорейшем осуществлении.

Положив трубку, Мюллер-старший в задумчивости откинулся на спинку кресла. «Может быть, и правда, — подумал он, — с помощью этой наркомафии удастся быстрее запустить в ход производство «сомы». А там — будет видно».

— Срочно свяжите меня с нашим азиатским отделением, — попросил он секретаря, — и подготовьте все материалы по проекту «Сома».

Над Гамбургом спустились ранние ноябрьские сумерки, зажигая на улицах яркие огни рекламы.

Глава седьмая

НЕОЖИДАННОЕ ЗНАКОМСТВО

— Разрешите войти, господин комиссар. — Виджей, не дожидаясь ответа шефа, вошел в его кабинет, плотно закрыл за собой дверь и прошел к столу.

Комиссар что-то быстро писал и, судя по размашистым движениям кисти руки, был довольно озабочен.

— Что у тебя случилось? Закончил следствие по делу Смита? — спросил он, не поднимая головы.

— Пока нет, господин комиссар. Дело это оказалось гораздо более запутанным, чем я ожидал, — спокойно ответил Виджей.

— Но убийца, этот шарлатан из кабаре, арестован, не так ли? — Комиссар перестал писать, отложил ручку в сторону, строго и вместе с тем вопросительно взглянул на инспектора.

— Так точно, господин комиссар, арестован, и я уже его допросил, — ответил, стараясь сохранять спокойствие, Виджей.

— Чего же тебе еще надо? Давай, не тяни, оформляй дело и передавай в суд. Сейчас на носу такие беспорядки, и мы должны быть ко всему готовы, — уже более сдержанно сказал комиссар. — Этот бандит сознался?

— Вот меня и смущает та легкость, даже радость, с которой он берет вину на себя, а ведь ему грозит в лучшем случае лет десять каторги, — решил испытать нервы шефа Виджей. — К тому же, — продолжил он, внимательно наблюдая за реакцией комиссара, — меня начинает беспокоить, что количество свидетелей с каждым днем уменьшается. Вчера случайно выпал из окна Кнутсен; сегодня утром — сообщение о гибели в автокатастрофе секретаря Вилли Смита; какие-то люди ворвались и перевернули вверх дном квартиру певички. Я порой не совсем понимаю, что происходит.

Судя по выражению лица, комиссар был невозмутим. В ответ на слова инспектора он только ухмыльнулся и сказал:

— А я вот на это тебе что скажу: ты же не новичок в нашей работе и должен привыкнуть к тому, что, как только приступаешь к какому-то делу, сразу начинают происходить странные, порой невероятные вещи со свидетелями, родственниками, домом, где произошло преступление. И все это лишь потому, что мы начинаем по-иному смотреть на события, невольно ища связь их с тем преступлением, которое расследуем. Уверяю тебя — не убей этот подонок из-за ревности твоего Смита, Кнутсен все равно выбросился бы из окна, а секретарь мог просто попасть под машину, переходя улицу. Вот что, даю тебе еще два, максимум три дня на завершение этого дела, и чтобы до рождества все было закончено. Понятно? — Комиссар взял со стола стек, начал вертеть его в руках — знак того, что он не на шутку взволнован.

Виджей почувствовал, что беседовать дальше с шефом становится не только бесполезно, но и опасно.

— Понятно, господин комиссар. Обязательно уложусь в тот срок, который вы назвали. Разрешите идти?

— Идите, инспектор, и, если будет что нужно, сразу же докладывайте лично мне.

Виджей отдал честь, повернулся и почти строевым шагом направился из кабинета. Он знал слабость комиссара к шагистике и хотел хоть этим успокоить, как видно, не на шутку взволнованного начальника.

Инспектор поднялся на четвертый этаж, зашел в референтуру, попросил досье на Ганса Мюллера, регионального директора корпорации «Биохим», фамилия которого значилась у него в списке членов Общества наследников Ост-Индских компаний после фамилии Маршалла.

Судя по документам, собранным в досье, «Биохим» был основан сразу после первой мировой войны дедом Ганса Мюллера, вернувшимся из Бенгалии, где он провел почти 20 лет, занимаясь в основном оптовой торговлей лекарствами. Накопленных средств и полученных знаний в области фармакологии этому предку нынешнего директора «Биохим (Азия)» было достаточно, чтобы начать производство «чудодейственных» зубных порошков и снадобий из трав, сырье для которых, как утверждала реклама фирмы, поставлялось из «монопольных источников на Востоке».

На первых порах дела «Биохима» шли неплохо. Тогда, в 20-х годах, модно было все восточное, и зубные порошки в красивых банках с экзотическими рисунками имели хороший спрос. Но потом, в годы «великой депрессии» 30-х годов, фирма оказалась на грани банкротства, что заставило отца Ганса Мюллера продать контрольный пакет акций одной из дочерних компаний могущественной химической корпорации «Унифарбен». В результате после прихода к власти нацистов два небольших заводика «Биохима» в Баварии и Пруссии были засекречены и на них было начато опытное производство боевых отравляющих веществ и галлюцинатов.

С началом второй мировой войны работы над созданием новых видов химического оружия в гитлеровской Германии резко активизировались, и на заводе «Биохима» в Баварии началась подготовка к массовому производству отравляющих веществ. Но затем, когда страны антигитлеровской коалиции пригрозили в случае использования нацистами в ходе боевых действий химического оружия также применить отравляющие вещества, завод перешел в ведение центральной химической лаборатории концерна «Унифарбен», и его деятельность стала все более засекречиваться. Доходили слухи, что там разрабатывали какое-то новое чудо-лекарство, но, что это было на самом деле, никому так и не удалось установить.

После войны «Унифарбен» была расчленена на несколько компаний, и отцу Ганса Мюллера вновь удалось вернуть в свою собственность компанию «Биохим». Правда, завод в Пруссии был безвозвратно потерян, но предприятие в Баварии стало постепенно расширяться. Хорошо заработав на производстве пенициллина и других антибиотиков, отец Ганса одним из первых среди западногерманских промышленников понял необходимость расширения деятельности своей компании за пределами Западной Германии. «Биохим» начал вывозить капитал в другие страны, внедряться в химическую промышленность не только западноевропейских стран, но и государств Латинской Америки, Азии, Африки. Постепенно он связал созданные или захваченные им предприятия в разных странах тесными технологическими и финансовыми узами.

После смерти отца Ганса Мюллера собственность «Биохима» была поделена, как наследство в сказке Перро, между тремя братьями. В результате во владение Ганса перешли восточные предприятия «Биохима», в их числе и завод в Асике. Ганс Мюллер вот уже второе десятилетие живет на Востоке, в основном здесь, в столице, хотя иногда выезжает в Гамбург в штаб-квартиру «Биохима» на заседания совета директоров корпорации, в другие страны Азии, где находятся еще пять заводов корпорации, объединенные под общей вывеской «Биохим (Азия)».

Особое место в досье было уделено тайным аспектам жизни Ганса Мюллера — его слабостям и увлечениям, участию в различных нелегальных операциях. Судя по этим данным, Гансу Мюллеру помимо шести заводов принадлежала сеть игорных домов и казино в Бангкоке и Гонконге. Были сведения и об его, правда косвенной, причастности к торговле наркотиками из района «золотого треугольника», включавшего те страны — Бирму, Таиланд, Малайзию, — где были расположены предприятия «Биохима».

В последнее время его все чаще подстерегали неудачи: то таиландской полиции удалось пресечь отправку через границу очередной партии наркотиков; то малайзийская полиция арестовала связного, и суд приговорил его к смертной казни — дело для Малайзии обычное; то на заводе в Асике случилась авария, в результате которой погибло почти 20 человек, а причина аварии так и осталась неизвестной. Этот завод, специализировавшийся в 60-х годах в основном на выпуске пестицидов и дефолиантов, внес свой немалый вклад в опустошение некогда непроходимых вьетнамских лесов, а «Биохим» хорошо подзаработал на поставках дефолиантов армии США, не пожалевшей средств американских налогоплательщиков на закупку, зачастую по грабительски высоким ценам, этих химикатов.

Обычно после 10—15 лет работы на заводе в Асике рабочие становились полными инвалидами и уходили с производства. Для них корпорация создала специальный фонд. Его средства позволяли тем, кто отдал свое здоровье корпорации, достаточно безбедно дожить до конца жизни, который, правда, наступал не позднее, чем через пять лет после выхода на пенсию. Корпорация гордилась поселком, построенным для рабочих, — удобные и почти бесплатные квартиры в нем сохранялись за рабочими и после ухода с завода. Зарплата рабочих на заводе в Асике была почти в два раза выше, чем на химических заводах местных компаний. Так что устроиться на завод «Биохима» было очень непросто.

Но вот после недавней аварии обстановка на заводе резко обострилась. Рабочие два дня отказывались выходить на работу, но корпорация и здесь не пошла на обычные в таких случаях меры — массовые увольнения, организацию штрейкбрехеров. Нет, она просто еще на 30 процентов повысила рабочим зарплату, разрешила увеличить на три дня оплачиваемый отпуск, ввела строгие меры безопасности на производстве. Все это подействовало намного эффективнее полицейских дубинок — на другой день все рабочие вернулись на свои места, инцидент был исчерпан и забыт. Такие действия корпорации застали врасплох и прессу, которая сначала обрушилась на «Биохим» с требованием срочно начать расследование случившегося, но затем, когда корпорация выплатила солидные компенсации семьям погибших, те отказались от своих судебных исков, и необходимость проведения какого-либо расследования отпала сама собой.

Виджей знал, что Ганс Мюллер был всю последнюю неделю в Асике и, как Вилли Смит, вернулся в столицу на следующий день после гибели Бенджамина Смита. Его помощники два дня безуспешно пытались дозвониться до Мюллера — он все время где-то отсутствовал, — и лишь вчера вечером Виджею самому удалось наконец поймать по телефону директора «Биохим (Азия)» и договориться о встрече сегодня на пять часов.

Инспектор подъехал к зданию, где размещалась региональная дирекция корпорации, за пять минут до назначенного времени, поднялся на второй этаж в приемную, представился симпатичной секретарше, отметив про себя, что секретарши всех иностранных компаний, с кем ему приходилось иметь дело, чем-то очень похожи друг на друга. Во-первых, большинство из них были иностранками и несли на себе некую печать космополитизма — одевались по моделям «Вога» или «Бурды», душились почти одними и теми же французскими духами, курили пахучие американские сигареты, улыбались одинаковыми ослепительными и в то же время нейтральными улыбками. Отличить этих див друг от друга можно было разве что по акценту, с которым они говорили на одном и том же английском языке. И если в «Ориент бэнк» в речи секретарши Вилли Смита незримо присутствовали туманы Альбиона, в представительстве Всемирного клуба улавливался протяжный, как ковбойское лассо, техасский выговор, то здесь, в «Биохиме», акцент золотоволосой фрейлейн свидетельствовал о том, что могла родиться она только в Мюнхене или Гамбурге.

Выслушав Виджея, секретарша, чуть раскачиваясь на тонких, высоких каблуках, вышла из-за стола, подошла к двери, ведущей, как полагал инспектор, в кабинет директора, грациозно открыла дверь, предлагая ему войти.

— Входите, входите, пожалуйста. Очень рады видеть вас, господин инспектор. — Навстречу Виджею шел относительно молодой человек.

Внутренний голос сразу же подсказал инспектору, что этот человек никак не может быть Гансом Мюллером.

Ощутив замешательство Виджея, молодой человек произнес:

— Господин директор сейчас очень занят и просил извиниться перед вами — он только что выехал к министру — и, если у вас есть немного времени, подождать его в кабинете.

Виджей недоуменно пожал плечами и сел в предложенное ему кресло. Молодой человек отошел к столу, нажал кнопку, попросил принести чаю.

— Меня зовут Кнут Шнейдер, я — помощник директора.

Дверь открылась — принесли чай, бисквиты, конфеты, и почти одновременно зазвонили несколько телефонов на рабочем столе директора. Шнейдер по очереди снимал трубки, что-то говорил, затем, кончив говорить, набрал номер по стоявшему особняком красному телефону. По тому, что номер состоял из по меньшей мере десяти цифр, инспектор догадался, что помощник Мюллера хочет соединиться по международному каналу. Действительно, через несколько секунд Шнейдер начал быстро говорить в трубку по-немецки, а потом через короткие промежутки времени повторял одно и то же слово — «яволь». Сказав наконец последний раз это короткое слово, Шнейдер положил трубку красного телефона, опустился в кресло, нажал клавишу селектора.

— Господин Янус, только что я говорил с Гамбургом, срочно нужна импортная лицензия на 500 тонн нашей смеси. Знаю, что трудно. Дерните за все веревочки, но завтра лицензия должна лежать у шефа на столе — через два дня груз будет в аэропорту, чартерный рейс уже заказан. — Шнейдер поднялся из-за стола, присел в кресло напротив Виджея, отпил из чашки чай.

— Вот так мы и работаем, — начал управляющий. — Это только журналисты любят взахлеб рассказывать всякие небылицы про деятельность транснациональных корпораций в развивающихся странах. Но на деле кто, как не эти корпорации, приобщают слаборазвитые, отставшие на столетия от мирового технического прогресса страны к новейшим достижениям современной технологической мысли, обеспечивают население этих стран, несмотря на всякие, порой кажущиеся неприступными, препоны и барьеры, воздвигаемые бюрократической машиной и политическим аппаратом, одеждой и продуктами питания, потребительской электроникой и медицинскими препаратами. Эти корпорации каждую минуту спасают сотни, тысячи детей и взрослых в Африке, Азии, Латинской Америке от смертельных недугов. Вы можете, конечно, упрекнуть меня в том, что я слишком рьяно защищаю транснациональные корпорации. Безусловно, кто не без греха, как говорится. Бывают случаи, когда приходится закрывать заводы, ставшие нерентабельными в одной стране, и переводить их в другую, где экономическая ситуация более благоприятна, использовать поставки между финансовыми корпорациями, расположенными в разных странах, для обхода слишком высокого налогообложения. Но в конечном счете в масштабах всего мира корпорации делают большое и нужное дело. И именно поэтому все больше стран «третьего мира» открывают для нас свою экономику. — Управляющий, сделав несколько больших глотков, поставил чашку на поднос. Видно было, что это его любимая тема, и Виджей решил дать ему высказаться до конца — все равно придется дожидаться Мюллера. — Вот возьмите хотя бы данный случай. Вашему Национальному онкологическому центру срочно понадобился один из самых эффективных на настоящий момент препаратов для лечения рака. Если бы все шло обычным путем, потребовалось бы сначала получить разрешение неторопливого чиновника из министерства финансов на выделение этому центру столь дефицитной в стране твердой валюты, затем понадобилось бы несколько месяцев вести с департаментом внешней торговли переписку об импортной лицензии. Вся эта процедура заняла бы по меньшей мере полгода, а здесь максимум через неделю этот эффективный и столь нужный препарат попадет прямо в Национальный онкологический центр и начнет спасать жизнь людям. Секрет здесь прост — для этого необходимы постоянные контакты на всех уровнях, которые тоже, между прочим, требуют средств, и поэтому иногда случается, что лекарства, которые мы продаем в развивающихся странах, могут стоить немного дороже, чем аналогичные препараты, продаваемые нами в Западной Европе или в Северной Америке.

— Но, насколько я понял, — решил поддержать разговор инспектор, — в данном случае препарат поступит в нашу страну через два дня, так почему же он дойдет до Национального онкологического центра только через неделю?

— Вы правы. Лекарство действительно будет отгружено сегодня или завтра и максимум через два дня будет получено нашим агентом на грузовом складе столичного аэропорта. Но адресатом будет в данном случае «Биохим (Азия)», а не Национальный онкологический центр. Мы перепакуем лекарство в нашу местную упаковку и продадим центру. На все это потребуется еще дня три-четыре. Но продадим не за дефицитные марки или доллары, а за местную валюту, взяв при этом лишь небольшой процент за посредническую операцию. — Шнейдер самодовольно улыбнулся.

— Таким образом вы переведете деньги своей материнской компании в Западной Германии по официальному курсу, то есть за одну марку семь анн, а продадите центру по курсу черного рынка, или почти в три раза дороже? — Виджей вопросительно посмотрел на управляющего. — Насколько мне известно, за счет таких вот операций с ценами и курсами валют транснациональным корпорациям в целом ежегодно удается класть в свои карман от 50 до 100 миллиардов долларов. Не так ли?

Лицо управляющего сразу как-то вытянулось и потеряло то благодушное выражение, которое держалось на нем на протяжении всей их беседы.

Виджей понял, что такой оборот разговора явно не нравится его собеседнику, и хотел перевести его на другую, более приятную тему, но в этот момент раздался телефонный звонок. Управляющего будто сдуло с кресла, и, как оказалось, не случайно — звонил сам Ганс Мюллер.

— Господин директор приносит вам свои извинения, но он все еще сидит в приемной у министра и вряд ли освободится до шести часов. Поэтому он просит, если вам удобно, встретиться с ним в восемь часов в клубе «Ройаль». Он был бы вам очень признателен. — Управляющий произнес все это столь почтительным тоном, что Виджей внутренне даже улыбнулся от его умения менять свое поведение в зависимости от ситуации, а вслух сказал:

— Ну что же, мне в любом случае надо обязательно сегодня поговорить с господином директором — время не терпит. Передайте ему — ровно в восемь я буду в клубе.

Среди той первоначальной информации, которой обменивались, знакомясь друг с другом на светских раутах, дипломатических приемах, вечерах музыки и поэзии, владельцы магазинов и заводов, биржевые маклеры и правительственные чиновники, финансисты и кинозвезды, принадлежность к респектабельному столичному клубу играла немаловажную роль. Но не каждый, даже имея на своем счете в банке немалую сумму, мог стать членом солидного клуба. Деньги здесь хотя и имели немаловажное значение (вступительный взнос в несколько раз превышал годовой доход рядового чиновника или квалифицированного рабочего), но не открывали автоматически двери того или иного клуба перед каким-нибудь 30-летним нуворишем, внезапно разбогатевшим на контрабандных операциях. Для вступления в клуб нужна была неподмоченная репутация, а также рекомендации его двух членов, что заслоняло сюда путь подпольным миллионерам.

Те, кому не посчастливилось стать членом клуба, могли вступить на его безукоризненные зеленые лужайки, толстые ковровые дорожки библиотеки, игральных залов, комнат отдыха, баров и ресторана лишь один раз в неделю — в день, специально отведенный для приема гостей, когда большинство постоянных посетителей клуба старались по возможности провести вечер где-нибудь в другом месте. Сегодня как раз был именно такой день гостей в клубе «Ройаль», где Ганс Мюллер назначил Виджею встречу. Надо отметить, что принять гостя в стенах своего клуба было и престижно, и выгодно. Ежегодный членский взнос позволял членам клуба не только пользоваться полями для гольфа, теннисными кортами, бассейном, но и иметь солидную скидку в барах и ресторане, где к тому же можно в отличие от городских ресторанов и баров свободно и за умеренную плату выпить шотландское виски и французский коньяк, русскую или английскую водку, немецкие или испанские марочные вина.

Все это было хорошо известно Виджею, и поэтому где-то подспудно он был даже рад встретиться с Мюллером не в его офисе, а в более нейтральной обстановке. К тому же по своему опыту инспектор знал, что в такой обстановке его собеседник может немного расслабиться и сообщить ему то, чего в других условиях почтет за лучшее не касаться в беседе с представителем закона. Анализируя события последних дней, Виджей чувствовал, что ему уже почти удалось нащупать ту ниточку, дернув за которую можно будет вскоре распутать весь клубок преступления. Но по своему полицейскому опыту он также хорошо знал — стоит попытаться как-то ускорить ход событий, слишком сильно дернуть за эту порой очень тонкую ниточку, как она оборвется, и придется начинать все сначала.

Ровно в восемь часов он подъехал к освещенному большими старинными фонарями подъезду клуба «Ройаль», занимавшего специально недавно для него построенное новое здание, архитектура которого напоминала стиль невозвратно ушедших лет — с портиками и колоннами, лепными украшениями в виде огромных ваз и гривастых львов на фронтоне каждого из трех его этажей. Эти украшения, как и фонари у подъезда, остались еще от старого, сгоревшего четыре года назад здания клуба. Причина того пожара еще и сейчас не выяснена — то ли короткое замыкание в прогнившей электропроводке, то ли намеренный поджог — полиции так и не удалось установить, и дело было закрыто.

Выйдя из машины, Виджей передал ключ зажигания служащему клуба, а сам прошел к открытым дверям входа в клуб, где у порога его встретил любезно-вопросительный взгляд дворецкого в темно-вишневой униформе и белых перчатках. Виджей протянул дворецкому свое служебное удостоверение, которое произвело на того, очевидно, крайне благоприятное впечатление.

— Да, господин инспектор, господин Мюллер вас уже ожидает и сейчас к вам выйдет. — Он, чуть подавшись корпусом вперед, предложил Виджею пройти в приемный зал, устланный ворсистым ковром с выпуклым китайским орнаментом.

Инспектор сел в огромных размеров кресло, обитое темно-вишневым, в тон ковру, плюшем, и огляделся. Стены зала, одетые наполовину в темное дерево, были увешаны мужскими портретами в золоченых рамах. Среди людей, изображенных на портретах, Виджей узнал первого президента страны и последнего английского генерал-губернатора, остальные лица ему ничего не говорили, хотя он их где-то явно уже видел ранее — то ли в учебнике истории во время учебы в Полицейской академии, то ли на страницах журналов.

— Прекрасно, вы уже, кажется, успели здесь немного осмотреться, — откуда-то сбоку раздался мягкий негромкий голос, говоривший по-английски с чуть заметным мягким акцентом. Виджей оторвал взгляд от портретов, повернул голову и увидел коренастого, средних лет человека, с густой проседью на висках, с правильными чертами светлого, почти бумажно-белого лица. — Добрый вечер, господин инспектор, я и есть тот самый Мюллер, с которым вы безуспешно пытались встретиться весь день, — сказал подошедший, протягивая свою руку Виджею. — А я вас именно таким и представлял — не хватает только или трубки, или стека, и можно без всякого грима снимать в любом индийском боевике о доблестном полицейском инспекторе. — Мюллер рассмеялся.

— Вы, господин Мюллер, я должен признаться, тоже полностью соответствуете нашему понятию о солидном, преуспевающем западном бизнесмене, — отпарировал инспектор в ответ.

— Но я не просто хочу сказать вам приятное, в какой-то мере я вас уже, хотя бы заочно, знаю. Дело в том, что я знаком с комиссаром Фаруком. Мы иногда встречаемся, и он упоминал о вас как о потомственном бесстрашном полицейском, — сказал Мюллер. Затем он жестом левой руки предложил инспектору пройти внутрь помещения. — Знаете, я ужасно проголодался, поэтому вы не будете возражать, если мы сразу пройдем в ресторан и там продолжим нашу беседу?

Виджей на этот счет особых возражений не имел — кухня «Ройаль» славилась на всю столицу.

— Лучшее средство расслабиться и развязать язык себе и собеседнику — это выдержанный виски, а, насколько мне известно, в полиции этим вас не очень балуют, — сев за столик в полупустом зале с огромной свисающей с потолка хрустальной люстрой, с улыбкой промолвил директор корпорации «Биохим (Азия)».

Из полицейского досье на Мюллера инспектору было известно, что два года назад от него уехала, а вернее, сбежала в Европу жена и директор потихоньку начал спиваться. При этом пил он в основном один, запершись в своем доме. По опыту Виджей знал, что здесь, в тропиках, при той активной жизни, которую вел Мюллер, и его пристрастии к спиртному здоровья человека хватит не более чем на пять лет, а там — либо белая горячка, либо цирроз печени, либо инфаркт.

Очевидно, официанты хорошо изучили вкусы директора — через минуту на столе уже стояла бутылка «Джони Уолкер» с черной этикеткой, свидетельствующей о минимум 10-летней выдержке и гарантированной крепости напитка. Мюллер сначала плеснул в соответствии с этикетом немного виски в свой стакан, затем поднес бутылку к стакану Виджея, но тот вовремя успел накрыть его ладонью.

— Простите, господин директор, спасибо за угощение, но я при исполнении и поэтому ограничусь, если можно, пивом, — произнес с улыбкой инспектор.

— Что же, понимаю и не смею возражать. — Мюллер поставил бутылку на стол, поднял вверх указательный палец — условный по неписаным ресторанным правилам сигнал, по которому к нему немедленно подскочил официант, будто того и ожидавший.

Выслушав заказ, официант так же быстро исчез, чтобы еще через пару минут появиться с темной бутылкой дорогого пива в руках. Мюллер посмотрел на этикетку, одобрительно покачал головой. Официант открыл пиво, осторожно, наклонив набок, наполнил бокал и поставил перед инспектором.

— Ваше здоровье, господин инспектор. — Мюллер несколькими большими глотками осушил свой стакан с неразбавленным виски.

Виджей решил чуть подождать с расспросами по делу Смита.

— Простите меня, господин Мюллер, но я все-таки никак не могу понять вас, европейцев, уезжающих на долгие годы из своих стран туда, где им не подходит климат, другая культура, образ жизни. Хорошо, некоторые, пожалуй даже таких большинство, едут за большими деньгами, но построй, скажем, ваша же корпорация такой вот завод не в Асике, а у себя в Западной Германии, вы бы дали работу своим безработным, а выпускаемую продукцию могли продавать в другие страны. Ведь прибыль в этом случае была бы, вероятно, ненамного меньше, не так ли? — Инспектор вопросительно посмотрел на своего собеседника.

Тот, выслушав вопрос Виджея, ухмыльнулся, прожевал последнюю креветку, отодвинул тарелку, уголком салфетки вытер губы.

— Знаете, господин инспектор, вы мне положительно нравитесь. Другой полицейский на вашем месте сразу бы замучил меня вопросами, которые его интересуют в данную минуту по делу Смита, а вы — психолог, тонко понимаете, как вести беседу. Ну, это я так, к слову. — Мюллер налил себе еще виски, на этот раз разбавил его содовой, сделал несколько глотков и продолжил:

— Так вот, должен вам, инспектор, признаться, что мы, немцы, — сложные люди: сентиментальны и жестоки, иногда чересчур дисциплинированны, а подчас излишне развязны. Эти черты вы можете обнаружить не только в повседневной жизни, но и в политике, торговле, связях с другими странами. Едва оправившись от поражения в войне, накормив и одев, правда не без помощи Дядюшки Сэма, свое голодавшее население, мы уже начали предоставлять займы странам Азии, Африки и Латинской Америки. Но при этом не забывали, конечно, и о собственной выгоде. Подсчитано, что каждые 100 миллионов марок, выделенные на оказание помощи слаборазвитым странам, приводят за счет дополнительных экспортных заказов, финансируемых этой помощью, к росту производства внутри Западной Германии на 130 миллионов марок и к созданию свыше полутора тысяч новых рабочих мест.

А теперь про наши инвестиции капитала за рубеж. В начале 80-х годов среди западногерманских предпринимателей, имеющих или намеревающихся создать предприятия за рубежом, был проведен опрос. И вот что он показал: семь из каждых десяти опрошенных отметили, что главной целью их зарубежной деятельности является присутствие на как можно более широком рынке. И это не случайно — чем больше продается товаров, тем выше сумма прибыли и легче уцелеть в конкурентной борьбе. Ну а среди других факторов по значимости шли более низкие, чем в ФРГ, расходы на заработную плату, особенно в развивающихся странах; экономия на транспортных расходах; обход импортных ограничений в других странах; более низкий, чем в Западной Германии, уровень налогов и, наконец, менее строгие требования к охране окружающей среды. Правда, о последнем обстоятельстве следовало бы и не упоминать. Будь в той же Индии требования по охране окружающей среды более строгими, «Юнион карбайд» никогда не позволила бы себе сэкономить несколько миллионов долларов на строительстве установки, контролирующей работу ее предприятия в Бхопале, и там не произошло бы этой ужасной трагедии.

— А на вашем заводе в Асике соблюдены все меры безопасности? — спросил Виджей.

— Что вам на это сказать? Вам же известно, что две недели назад на заводе была авария, и только случайно она не приняла больших размеров. Кстати, после этой аварии Бенджамин Смит перестал со мной общаться.

— Ну раз вы уж заговорили о Бенджамине Смите, давайте продолжим эту тему. — Инспектор сделал глоток из стакана.

— Да, к этому все равно придется переходить, тем более что наш заказ будет готов еще минут через десять, не ранее. — Мюллер вытянул на столе руки, взял нож и, как бы внимательно его разглядывая, начал свой рассказ: — По правде говоря, узнав о том, что Бенджамин Смит не покончил с собой, а был убит, я ожидал встречи с полицией. Как-никак, но я довольно часто встречался с Бенджамином. Наша корпорация уже больше четверти века тесно связана здесь, на Востоке, деловыми контактами с «Ориент бэнк», поэтому, приехав сюда, я в первые же дни познакомился с Вилли Смитом. А затем, когда сюда приехал Бенджамин, мы частенько сиживали вместе у них дома, беседовали, иногда спорили. Правда, в последние месяцы с ним становилось все труднее вести нормальный разговор. Он вдруг совершенно неожиданно начинал сердиться, доказывал свои, часто, на мой взгляд, совершенно бредовые, становившиеся, как мне казалось, постепенно навязчивыми идеи — вроде персонификации всемирного зла в образе транснациональных корпораций, готовых подмять под себя весь мир, лишить человека индивидуальности. Если бы он пил, хотя бы как я, то можно было бы предположить наступление ранней стадии белой горячки, столь часто случающейся среди нас, европейцев, живущих здесь в одиночестве. Но ведь Бенджамин все это излагал, находясь в абсолютно трезвом состоянии и здравом уме. — Мюллер вновь подвинул бутылку, налил себе полстакана, выпил. — Он, кажется, хотя и был по профессии биолог, но, увлекшись политэкономией, начал писать то ли книгу, то ли исследование о негативной роли корпорации в мировой экономике или что-то в этом роде, — продолжил он, отдышавшись. — Особенно его почему-то интересовало все, что относилось к нашей корпорации — ее история, то, чем она сейчас занимается. Я всячески старался помочь ему, но, чем больше я это делал, тем, как ни странно, холоднее становились у нас отношения. Он увлекся йогой и стремился достичь какого-то особого состояния, при котором пробуждается якобы спящее в каждом из нас сверхъестественное чувство, позволяющее непосредственно общаться с миром идей.

— Вы имеете в виду теорию Кундалини? — спросил инспектор.

— Да, да, всегда забываю это мудреное название. Первый раз Бенджамин произнес его еще весной, когда вернулся из своей поездки в горы. Я, правда, шутя посоветовал ему просто хорошенько выпить, чтобы достичь такого состояния, но он как-то не понял моей шутки и, кажется, здорово тогда обиделся.

— Вы, господин Мюллер, кажется, состоите членом Общества наследников Ост-Индских компаний?

— Да, вступил в его члены в первый же месяц своего пребывания здесь. Но, надеюсь, в этом как раз ничего предосудительного нет — это очень аморфная организация, и, кроме того, туда входят довольно солидные люди — кстати, и ваш дорогой шеф, комиссар Фарук, тоже состоит членом данного общества.

Виджей от неожиданности чуть не ахнул. «Вот так новость!» — подумал он и отвел взгляд в сторону, чтобы не выдать своего удивления от услышанного.

— Оказалось, что мой прадед, хотя и недолго, служил когда-то в Ост-Индской компании. Могу, между прочим, похвалиться — в этом году меня избрали даже казначеем общества, и поэтому я знаю всех тех, кто сейчас состоит его членом, даже тех, кто никогда вам в этом не признается. — Виджей понял, что Мюллер дошел до кондиции, которая способствует откровенному разговору.

В этот момент к столу подошли сразу три официанта, катя за собой небольшую тележку, на которой стояло блюдо с бифштексом, кастрюльки с картофелем, овощами. Все это источало такой неповторимый аромат, что разговор на некоторое время прекратился. Затем первым возобновил его Виджей.

— Насколько стало мне известно, членом вашего общества является также и Джай-баба. Неужели и он какими-то корнями связан с одной из Ост-Индских компаний?

Мюллер прожевал очередной кусок мяса, поднял голову и улыбнулся.

— Я сам, знаете, сначала удивился, сколько людей в каком-то поколении были связаны с Ост-Индскими компаниями. И даже, представьте себе, Джай-баба. Он появился у нас неожиданно — привез его откуда-то из ашрама в предгорьях Гималаев господин Вардан. Оказалось, что он — потомок мистиков, служивших у набоба Бенгалии во времена компании, хотя точных доказательств этому нет. Тем не менее мы приняли Джай-бабу в наше общество, ссудили ему солидную сумму денег на покупку и обустройство йога-центра. И надо сказать, Джай-баба уже не только сумел вернуть ссуду, но и сам во многом нам помогает. Ведь у него теперь большие связи в правительстве, сам президент в последние месяцы не принимает ни одного сколько-нибудь важного решения, не посоветовавшись перед этим с ним. Впрочем, это не секрет, газеты уже сколько раз выступали со своими «разоблачениями». От себя скажу: есть в Джай-бабе что-то успокаивающее, мистическое, вневременное. Хотя, может быть, это мне просто кажется.

— Теперь, извините, но должен задать вам протокольный вопрос — где вы были в ночь убийства? — Виджей доел уже свои оказавшиеся на редкость вкусными овощные котлеты, допил из бокала пиво.

— На этот счет у меня, как говорится, железное алиби — был на заводе в Асике, вечером встречался с рабочими, а потом беседовал в управлении с дирекцией завода.

— Ну а кто, на ваш взгляд, мог быть заинтересован в устранении Смита — ведь иначе это убийство не назовешь?

Мюллер не торопился с ответом — доел последний кусок, вытер салфеткой рот, положил ее на стол.

— Вряд ли могу сказать вам что-нибудь определенное. Насколько мне известно, врагов у него здесь не было. Он мог удивительно ладить с людьми и избегал тех, кто был ему неприятен. Например, он почти никогда не разговаривал с Джай-бабой, считал его обычным шарлатаном. А что, вы уже нашли убийцу?

— Нет. Пока что я только веду расследование и ни к каким выводам относительно личности убийцы Бенджамина Смита еще не пришел. Думаю, что газеты преждевременно закрывают это дело.

— Надеюсь, вы знаете, что Ян Кнутсен выбросился из окна? — спросил Мюллер.

— Здесь тоже не все просто. Не кажется ли вам, что эти обе смерти могли быть между собой связаны? В обоих случаях на первый взгляд имело место самоубийство, и оба — члены Общества наследников Ост-Индских компаний.

— Да, признаюсь, мне тоже как-то стало в последнее время не по себе. Выброситься из окна мог любой, но не Кнутсен — не в его характере, да к тому же он был чрезвычайно религиозный и очень семейный человек. Кстати, к нему вот-вот должна была приехать жена. Ходили, правда, слухи о том, что его финансовые дела в последнее время не очень ладились, но это отнюдь не повод для самоубийства.

Вновь к столу подошли официанты. Двое убирали со стола грязную посуду, третий принес поднос с коньяком и чашечками кофе. Они выпили молча. Виджей понял, что вряд ли можно получить еще какую-то информацию от Мюллера, тем более что надо спешить — Агарвал уже, наверное, давно ждет его с ключом к шифровке, оставленной Бенджамином.

Инспектор снял с колен накрахмаленную салфетку, вытер губы, усы, положил ее на стол — он знал, что у европейцев этот жест означает — надо закругляться.

— Большое вам спасибо, господин Мюллер, за этот вечер. Вы были очень любезны и весьма помогли мне.

— Ну что вы, инспектор, вам удалось выудить так мало из меня, и надеюсь, что это отнюдь не последняя наша встреча, — с улыбкой ответил Мюллер.

Попрощавшись с директором «Биохим (Азия)», инспектор выехал на магистраль и минут через десять остановил машину, чуть не доехав до знакомой виллы.

Казалось, что Махмуд его как раз только и ждал — сидел на плетеном стуле около ворот, закутавшись в серую шерстяную шаль.

— Добрый вечер, господин инспектор. Сделал все, как вы велели, и они уже все взяли, — одним духом выпалил слуга.

— Кто взял? — спросил Виджей.

— Двое приехали на машине, вишневой с белым верхом. — Он назвал номер. — Папку взяли, а мне вот сто анн дали, но приказали молчать.

— А хозяин в то время был дома?

— Да, был, но вниз не спускался, он тогда как раз только из банка вернулся и поднялся к себе, — полушепотом ответил слуга.

— Он и сейчас дома?

— Нет, полчаса назад уехал.

— Мне надо пройти в кабинет Бенджи-сааба. Проводи. — Инспектор шагнул к калитке.

Слуга провел инспектора в дом, открыл дверь в гостиную, зажег стоявший в углу торшер.

— Можешь идти, я здесь на минутку. — Виджей закрыл дверь за слугой и подошел к книжным полкам. Томик стоял на том же месте, инспектор взял его в руки, нашел то место с иллюстрацией сидящего бога Шивы, запечатленного в образе царя зверей, осторожно вырвал страницу текста, обращенную к иллюстрации, сложил ее вчетверо, положил в карман. Затем инспектор закрыл книгу, поставил ее на полку, подровнял книжный ряд и вышел из комнаты. Часы показывали половину одиннадцатого. Попрощавшись со слугой, он вышел за ограду, сел в машину и направился в сторону Старого города.

Как и обычно в этот поздний час, машин на улицах было мало, прохожие же вообще не отваживались выйти на улицы — слишком небезопасными стали они в последнее время. Декабрьский туман уже начал постепенно обволакивать дома и деревья, заставляя водителей снижать скорость и более внимательно следить за дорогой.

Виджей выехал из квартала Гольф Линкс и решил поехать кратчайшим путем мимо недавно отстроенного комплекса Национального телецентра на магистраль, ведущую в старые кварталы столицы. Дорога была по-прежнему пустынна и освещена только с одной стороны. Другая же теряла свои границы в тумане. Виджей включил дальний свет фар и прибавил скорость. Он уже почти миновал комплекс телецентра, как к машине из пелены тумана устремилась какая-то тень. Заскрипели тормоза, и инспектор резко остановил машину — в свете фар он заметил фигуру девушки, за которой, явно не с лучшими намерениями, гнались трое внушительного вида мужчин.

— Помогите! — раздался полный отчаяния и страха женский голос.

Девушка подбежала к ветровому стеклу машины, и инспектор увидел на ее лице выражение неподдельного ужаса.

По опыту Виджей хорошо знал, что в подобных ситуациях надо действовать без промедления — на счету каждая секунда. Он выскочил из кабины и хлестким взмахом вытянутой вперед правой ноги снизу вверх — в подбородок — встретил первого из преследователей — тот рухнул на асфальт, второй, небольшого роста крепыш, решив, видно, не ввязываться в рукопашную с голыми руками, щелкнул лезвием ножа. Ноги Виджея вновь молниеносно мелькнули в воздухе, и крепыш, выронив нож, с воплем согнулся, упав навзничь, и схватился за правую руку. Понимая, что третий вряд ли подскочит с голыми руками, Виджей тренированным движением руки быстро вытащил из кобуры пистолет и направил на приближавшегося. Он скорее почувствовал, чем увидел, вороненый пистолет, уже застывший на изготовку в руках у бандита, и первым нажал на спусковой крючок.

Звук выстрела резким эхом отразился в полукруглом здании телецентра. Нападавший выронил пистолет и схватился за плечо. Решив больше не испытывать судьбу, инспектор, быстро затолкав до смерти напуганную девушку в машину, рванул с места. Джип отчаянно взвизгнул колесами и под перестук клапанов форсируемого двигателя набрал скорость.

— Спасибо вам, — тихо произнесла девушка, которая сидела сзади вся сжавшись, прижав к груди ярко-желтый пластиковый пакет.

Только сейчас, отъехав с километр от места происшествия и мельком взглянув на свою нежданную спутницу, Виджей отметил про себя ее необычайно редкую красоту и сразу понял, что где-то уже видел эту девушку — память на лица у него была профессиональная.

— Что у вас там? — он кивнул, чуть улыбнувшись, на пакет. — Миллион? И почему это вы одна в такое время и в таком месте гуляете? — Виджей посмотрел в зеркало заднего вида — улица была пуста.

— Я вызвала по телефону со стоянки такси и вышла из здания, а вместо такси подъехали эти трое и попытались затолкнуть меня в машину.

— Немудрено. При такой внешности я бы не позволил вам даже днем одной ходить по улице, — сказал Виджей и сразу поймал себя на том, что начинает говорить комплименты.

— Дело совсем не во внешности, — обиженно промолвила девушка. — Вы, как я понимаю, полицейский и должны были бы знать о том, что за таких, как я, просят не меньше миллиона в качестве выкупа и знают, что они его получат без всяких проблем.

— Так вы что, дочь миллионера? — уже серьезно спросил Виджей. — Кстати, куда вас отвезти?

— В Нью-Эдем, пожалуйста. Нет, я не дочь миллионера, а ассистентка Джай-бабы. Работаю в йога-центре.

— Интересное кино, — прошептал себе под нос инспектор.

Минуты две они ехали, не проронив ни слова. Теперь Виджей вспомнил, откуда ему знакома его попутчица: в последнее время программы Джай-бабы шли почти через день, и эта девушка была одной из трех его ассистенток, читавших письма зрителей с вопросами, на которые отвечал Джай-баба. Правда, на экране она выглядела чуть-чуть по-другому: в длинном платье с цветком в темных блестящих волосах и постоянной улыбкой, открывавшей ее красивые, белые, как слоновая кость, зубы.

— А разве вы живете не в самом йога-центре? — спросил Виджей.

— Да, обычно, особенно когда готовим новую программу, я живу в комплексе йога-центра. Но у меня еще есть и городская квартира — там я отдыхаю, а завтра у меня как раз выходной. Или вы думали, что у храмовых девушек нет выходных?

Девушка, как было видно, уже немного оправилась от испуга и была не прочь поговорить со своим спасителем.

— Не понимаю, разве времена служительниц храмов не ушли навсегда в далекое прошлое? — не отрывая взгляда от дороги, поинтересовался инспектор.

— Вы, как я вижу, совсем не смотрите нашу телевизионную программу, иначе бы знали, что между настоящим, прошлым и будущим только кажущееся различие. Время — что колесо — любой его сегмент стоит одновременно и впереди и позади другого. Так же как нет различия между добром и злом. Вот вам кажется, что, отбив меня у этих бандитов, вы, безусловно, сделали мне добро, хотя, может быть, для меня попасть к ним, уйти из йога-центра было бы гораздо лучше, чем продолжать ту жизнь, которую я веду.

Виджей кое-что знал о храмовых девушках — танцовщицах прошлого, которых в древности называли «девадаси» — «служанки богов». Лет сто назад почти в каждом мало-мальски значительном индуистском храме жили девадаси, в каждодневные обязанности которых входило петь два раза, утром и вечером, песни, прославляющие богов, участвовать во всех многочисленных, иногда следующих один за другим почти без перерыва религиозных праздниках. Они были самыми образованными из женщин своего времени, поскольку только им разрешалось научиться читать, танцевать, петь, играть на музыкальных инструментах, так что без девадаси был когда-то немыслим ни один праздник. Они не только развлекали гостей танцами и пением, но и были отличными собеседницами — именно поэтому в те далекие времена ни один знатный человек на Востоке никогда не посмел бы явиться в гости без нескольких девадаси.

— Сейчас направо, — сказала девушка, когда они подъехали к Нью-Эдему, новому кварталу на юго-западе столицы, построенному для людей зажиточных — о непомерно высоких цепах квартир в его высотных домах-башнях не раз писалось в газетах.

— Кстати, мы с вами до сих пор не познакомились. Меня зовут Амрита. А вас?.

— Инспектор Виджей Фернандес, — коротко ответил инспектор.

— Что же, теперь в числе моих знакомых есть настоящий полицейский инспектор, — чуть задумчиво произнесла девушка. — Вот к тому дому, пожалуйста. Я, наверное, вас очень задержала, сейчас уже почти половила двенадцатого, оторвала вас от семьи. Надеюсь, что ваша жена не будет возмущаться, что вы провели время с храмовой женщиной. — Амрита улыбнулась и посмотрела на инспектора.

— Я живу один. Моя жена погибла три года назад в автомобильной катастрофе. — Виджей сам не понял, зачем он сказал об этом почти незнакомой девушке. Обычно он старался никогда не касаться этой темы — слишком тяжело пережил он гибель жены.

Они несколько минут ехали молча, наконец машина остановилась у ярко освещенного подъезда дома.

— Прошу вас, — как бы извиняясь за бестактность, произнесла девушка, — зайдите ко мне на пять минут. Я хоть чаем вас угощу.

— Ну, если только на пять минут, чтобы согреться. — Этого Виджей уже совсем никак от себя не ожидал, тем более что дома его ждал уже, наверное, изрядно переволновавшийся Агарвал.

Они вышли из машины, прошли в подъезд, поднялись на лифте на десятый этаж. Квартира Амриты была небольшая, трехкомнатная, но хорошо, по-европейски обставленная. Усадив инспектора в кресло и включив телевизор, Амрита быстро ушла на кухню готовить чай. По телевизору шли последние кадры какого-то индийского боевика, затем на экране появилась заставка «ночных новостей».

— Среди основных новостей этого часа, — начал ведущий, — принятие правительством всех основных условий займа Всемирного клуба, волнения на заводе корпорации «Биохим» в Асике.

Инспектор прильнул к экрану телевизора. Он понимал, что решение принять условия займа Всемирного клуба говорит о многом. Во-первых, это подтверждает уже давно ходившие слухи о том, что президент намерен коренным образом изменить политику страны. В правительство вошли люди, всегда считавшие, что развитие государственного сектора экономики лишь вынужденная мера и что по мере укрепления экономического потенциала страны все больший простор для своего развития должно получать частное предпринимательство.

Были сняты, многие ограничения на деятельность частных, в первую очередь крупнейших, компаний в стратегически важных отраслях — металлургии, электроэнергетике, нефтяной и угольной промышленности, тяжелом и транспортном машиностроении. Начали все сильнее раздаваться призывы постепенно денационализировать государственный сектор экономики путем распродажи частному бизнесу акций государственных предприятий. Но все это делалось под предлогом необходимости повысить эффективность и рентабельность экономики, учитывать те объективные тенденции, которые действуют в мировом хозяйстве.

Правда, правительство, надо отдать ему должное, не бросилось сразу же распродавать государственные предприятия, а проводило политику поэтапной приватизации государственного сектора. То есть оно усиливало роль частного бизнеса в экономике постепенно, как бы исподволь, продолжая при этом постоянно, по любому случаю заявлять о своей приверженности продолжению политики строительства «общества социалистического образца». От этого лозунга за три с половиной десятилетия с момента его провозглашения «отцами нации» в парламенте страны остались одни воспоминания, но публично отказаться от популярного в народе лозунга, да еще накануне предстоящих внеочередных президентских выборов, правящая партия не решалась.

Виджею никогда не нравился этот президент, хотя говорил он складно, любил поиграть на национальных чувствах простых людей, да и народ его не очень жаловал. На Востоке не любят, когда совсем еще зеленая молодежь командует старшими, а здесь средний возраст членов правительства, несмотря на то что по настоянию президента в него был введен целый ряд его молодых сторонников, многие из которых учились или дружили ранее с президентом, почти в два раза выше возраста президента. Тогда, четыре года назад, он добился победы на выборах лишь потому, что последними словами его умирающего отца — первого президента страны, активно готовившего сына, как небезосновательно утверждали злые языки, себе на замену несколько лет, были: «Если мой сын станет президентом, всем будет хорошо». Эти слова стали лозунгом на выборах, и он тогда победил, несмотря ни на что — столь велик был авторитет отца в народе, что никто из правящей партии не посмел выставить другую кандидатуру.

Но сразу после выборов в правящей партии начались, что называется, «разброд и шатание», и позиции президента с каждым днем становились все слабее. Они еще более ослабли в последние месяцы, когда экономическое положение страны резко обострилось в связи с неурожаем, усилились выступления различных сепаратистских движений в ряде провинций страны, требовавших кто большей автономии, а кто и образования независимого государства. В этих условиях президент сделал, как утверждала левая печать, свой окончательный выбор — пошел на союз с крупным частным капиталом, раздавая ему одну льготу за другой. Он расширил контакты с Западом, резко увеличил допустимый предел зарубежных коммерческих займов и, как логичное завершение, — принял условия займа Всемирного клуба.

Президент стоял перед дилеммой: или взять на себя перед самыми выборами ответственность за то, что страна за четыре года его правления подошла вплотную к финансовому краху, и ограничить рост монополий, или принять условия займа, выполнение которых повлечет новый неминуемый рост цен на продукты первой необходимости, урезание и так недостаточных расходов на социальные нужды, заставить денационализировать целый ряд крупных государственных промышленных предприятий. В течение нескольких месяцев страна ждала, что выберет президент, и он, почти не колеблясь, выбрал второе.

«Теперь, — подумал Виджей, — начнутся демонстрации, беспорядки, аресты. Куда это приведет страну — трудно даже предположить».

— А вот и чай. Что такое там передали, что погрузило вас в такую задумчивость? Все завтрашние и последующие новости я знаю наперед. Скоро, кстати, все только и будут говорить о новом напитке «Джай-тоник», способном успокоить сразу миллионы, создать у людей отличное настроение или ввергнуть их в глубокую печаль. И знаете, кто изобрел этот чудо-напиток? Наш Джай-баба, поэтому он и назван в его честь. У нас в йога-центре даже специальный испытательный отдел создан совместно с корпорацией «Биохим (Азия)» по изучению влияния напитка на психику человека. Правда, то, что я вам говорю, — новость послезавтрашняя и потому пока очень секретная.

Инспектор не спеша выпил принесенный Амритой крепко сваренный чай, поставил чашку на стол, встал с кресла.

— Извините, Амрита, мне пора идти — у меня еще одна деловая встреча назначена на сегодня, — сказал он, как бы извиняясь.

— И конечно, с какой-нибудь хорошенькой девушкой, не так ли, инспектор? — продолжила шутливым тоном Амрита.

— К сожалению, сейчас у меня на это времени совсем не хватает. К тому же не каждый день приходится знакомиться с красивыми девадаси, даже таким способом, как сегодня.

— Хорошо, сегодня я вас отпускаю. Но вы обещайте, что в ближайшее время обязательно приедете ко мне в гости — я не привыкла быть неблагодарной, и, кроме того, вы мне понравились. Дайте мне ваш телефон, я сама вам позвоню, — Амрита сказала последнюю фразу почти командирским тоном.

Виджей, несколько смутившись и даже слегка покраснев, что с ним случалось крайне редко, вынул авторучку и написал на протянутом Амритой блокноте все свои координаты. Затем молча еще раз отдал честь и направился к выходу.

— Ждите на днях моего звонка, и, могу вас уверить, не пожалеете, если придете. Я же все-таки девадаси, — сказала на прощание Амрита.

В каком-то смущенном и в то же время приподнятом настроении инспектор спустился вниз, сел в машину и выехал на улицу. Жизнь в последнее время редко делала ему что-нибудь приятное, а эта девушка Виджею очень понравилась, и перспектива вновь увидеться с ней поднимала настроение.

— Видимо, природа берет свое, а бог Кама наконец решил наградить меня за мое воздержание и хорошее поведение, — подумал Виджей, и улыбка вновь появилась на его лице.

Затем мысли о предстоящей встрече с Агарвалом, который уже давно ждет его, оттеснили куда-то все остальное. Инспектор прибавил скорость и через четверть часа подъехал к своему кварталу Старого города.

Глава восьмая

СПАСЕНИЕ УТОПАЮЩИХ

Вилли Смит открыл глаза. На улице было темно — до восхода оставался еще час. Обычно распорядок для у банкира был неизменным и точно выверенным за годы жизни на Востоке: сначала небольшая дыхательная зарядка на лужайке, потом получасовая прогулка быстрым шагом вокруг квартала, затем душ, легкий завтрак и просмотр почты, а в восемь тридцать он уже уезжал в банк.

Сегодня впервые за многие годы банкир нарушил этот распорядок и, проснувшись, остался лежать в постели. Надо было собраться с мыслями, обдумать то, что произошло за последние дни. Дела в банке шли неважно, и вся надежда на их улучшение была связана с реализацией планов «Биохима» по производству «сомы». Но больше всего сейчас его волновали два вопроса: что удалось выяснить Бенджамину в Анандпуре и как в связи с этим жить дальше? То, что Бенджамину стало что-то известно, он понял сразу после возвращения того из «логова предков», как они между собой называли полузаброшенный особняк в трех часах езды от столицы. Вилли давно хотел его продать. В нем 30 лет уже никто не жил, кроме старого слуги, которому можно было оставить флигель и поручить продолжать ухаживать за семейным кладбищем. Но на это требовалось согласие Бенджамина. Вилли запомнил пронзительный взгляд Бенджамина, которого он встретил у ворот дома в день его возвращения. Трудно было понять, чего в этом взгляде было больше — презрения, ненависти или сожаления. Вилли в то утро быстро влез в машину и уехал в банк.

На послезавтра назначены похороны Бенджамина. Ехать туда, конечно, нельзя — но как объяснить свое отсутствие на похоронах брата? Надо что-то придумать. Вчера совершенно неожиданно отыскалось завещание Бенджамина, которое он, как оказалось, составил за два дня до гибели и передал своему нотариусу. По нему наследниками объявлялись все кто попало — и этот журналист, и певичка из кабаре, и его приятельница в Лондоне, и слуга дома в Анандпуре, и старик викарий. Словом, все, кроме него, Вилли. Хорошо еще, что сейчас из-за всех этих политических дел, связанных с выборами и займом Всемирного клуба, газетам не до семейных скандалов, а то бы точно можно было попасть на первые полосы.

Мысли банкира вновь вернулись к делам. Вот уже второй месяц над «Ориент бэнк» маячит могущественная тень банковского синдиката, принадлежащего «Кэпитал корпорейшн», решившего прибрать к рукам семейное детище Смитов. Синдикатом уже скуплены почти все долги «Ориент бэнк», и одна надежда осталась на акции «Биохима», которые в случае удачи с проектом «Сома» могут оказаться для банка спасительной соломинкой. В случае же если проект постигнет неудача, с банком придется распрощаться, а следовательно, надо будет уезжать в Европу. Но туда ему дорога заказана — его бывшая жена Мэри, которой он в минуту дурацкой откровенности, будучи навеселе, поведал то, о чем даже сам старался не вспоминать, перед отъездом в Лондон поклялась, что, как только он ступит на землю Европы, она сразу же сообщит обо всем в газеты. Так что если ехать, то либо в Америку, либо в Австралию.

На всякий случай Вилли уже перевел часть своих сбережений из страны, теперь надо будет еще продать дом в Анандпуре да этот особняк, и денег хватит на безбедное существование где-нибудь в Австралии. Конечно, Вилли ожидал получить еще хотя бы половину состояния, оставленного Бенджамином, но судьбу, видно, не проведешь. За все когда-то приходится расплачиваться. Настроение у Вилли было явно минорное. К тому же сегодня банкиру приснился опять дурацкий кошмар, повторявшийся в последнее время все чаще, особенно длинными зимними ночами, — он видел и даже физически ощущал, как детская рука схватила его и тянет с собой в кипящую пучину горной реки, а рядом сидит в инвалидной коляске и смеется отец. Раньше в самый последний момент банкиру удавалось оторвать от себя эту руку, а сегодня он вместе с мальчиком летел вниз, ощущая неотвратимость гибели.

Встав наконец с постели, он долго стоял под душем, стараясь отогнать прочь невеселые предчувствия, потом закутался в теплый махровый халат, сел в кресло. Слуга принес чай, утренние газеты. Банкир знал, что сегодня газеты будут обсуждать одно и то же — принятие правительством условий займа Всемирного клуба. Он открыл «Экспресс», просмотрел передовую, комментарии и внутренне очень удивился — обычно газета Вардана камня на камне не оставляла от всяких правительственных инициатив, за что и снискала себе немалую популярность, а здесь что ни статья, то какой-то панегирик в адрес президента.

«Что происходит в этой стране? Наверное, нам, европейцам, так никогда и не понять азиатов», — подумал Смит, перелистал газету и открыл страницу с биржевыми котировками акций.

Экономическое положите в стране продолжало ухудшаться, о чем беспристрастно свидетельствовали столбцы цифр — курс акций на бирже в целом за вчерашний день вновь упал почти на 12 пунктов. Банкир отыскал глазами строчку, где был помещен курс акций «Биохим (Азия)», и даже присвистнул — он снизился на 16,5 пункта. «Надо покупать, и как можно больше, ведь на них можно сделать целое состояние и удержаться в кресле директора «Ориент бэнк», — и начал лихорадочно размышлять, где взять денег. — Следует сегодня же заложить этот дом и взять деньги по закладной под особняк в Анандпуре». Он посмотрел на часы, они показывали без четверти восемь. Отложив газету, Смит встал, прошел из кабинета в спальню, надел костюм, белую рубашку и черный галстук. Настроения такой наряд явно не поднимает, но мысли банкира уже были полностью поглощены тем, как можно быстрее купить акции «Биохим (Азия)». Биржа открывалась в десять часов утра, и поэтому Смит позвонил своему маклеру домой.

— Я вам не советую этого делать, — начал отговаривать его маклер. — Акции «Биохим (Азия)» будут и дальше падать, есть информация из надежных источников о том, что планируют национализировать завод в Асике, и тогда вы потеряете почти все ваши деньги.

— Хорошо. Я перезвоню вам после обеда. — Банкир положил телефонную трубку и сразу же вновь ее поднял — вспомнил, что обещал вчера позвонить Маршаллу. Тот был еще дома.

— Доброе утро, Джозеф. Я готов с тобой встретиться ровно в девять. Приезжай ко мне в офис, думаю, там нам будет удобно разговаривать. До встречи.

Еще через пару минут банкир спустился вниз, у ворот его уже ждал «мерседес». Садясь в машину, Смит заметил стоявшего сбоку у ворот отшельника с начищенной медной миской в руках, закутанного в длинную оранжевую накидку так, что был виден только нос. «Где-то я уже его видел», — подумал банкир, захлопнув дверцу машины и отдав шоферу жестом распоряжение трогать.

Машина набрала скорость и уже через десять минут доставила Смита к зданию, где размещался «Ориент бэнк». В приемной его встретил секретарь.

— Вам срочный пакет из «Кэпитал корпорейшн», сэр, — сказал он, протягивая Смиту голубой чуть больше обычного почтового продолговатый пакет. В левом верхнем углу конверта было написано: «Только для глаз получателя».

— Когда принесли? — спросил Смит, как будто это было для него очень важно.

— Минут десять назад, сэр.

Смит вошел в кабинет и сразу же, не проходя за свой стол, распечатал голубой конверт. На официальном бланке «Кэпитал корпорейшн» весьма любезно, но настойчиво ему предлагалось до конца года погасить имеющуюся у «Ориент бэнк» задолженность или в противном случае передать «Кэпитал корпорейшн» в счет этой задолженности контрольный пакет акций банка. Смит еще раз перечитал написанное, бросил письмо на стол, плюхнулся в кресло. Теперь все зависело от успеха его операции с акциями «Биохим (Азия)».

— К вам господин Маршалл, сэр, — раздалось в динамике селектора связи, и почти сразу же на пороге кабинета возникла долговязая фигура американца.

Маршалл тоже еще со вчерашнего дня хотел увидеть Смита по неотложному для него делу и поэтому с раннего утра с нетерпением ждал звонка банкира. Американец, собираясь на встречу в «Ориент бэнк», почему-то вспомнил, как не понравился ему этот коротышка-англичанин тогда, почти три года назад, когда они встретились впервые. Но потом они раз за разом становились все ближе, а когда, у них появились общие деловые интересы, они стали встречаться довольно часто, иногда почти каждую неделю. Правда, Лилиан, жена Маршалла, так и не смогла привыкнуть к Вилли. По ее словам, ей постоянно казалось, что в банкире есть что-то такое, что ее отталкивает, хотя она точно не могла сформулировать, что именно.

Поэтому чаще всего Маршалл и Смит встречались либо у Смита, либо на нейтральной почве — дипломатических приемах, которые терпеть не могла Лилиан, либо в клубе. Иногда они, когда нужно было срочно обсудить дела, приезжали друг к другу в офис на «рабочий ленч». Дело, по которому Маршалл хотел как можно быстрей видеть Смита, действительно не терпело отлагательств. Правительство наконец-то приняло условия займа Всемирного клуба. Кто бы знал, как пришлось потрудиться Маршаллу, скольких высокопоставленных лиц пришлось ублажить, и чего все это стоило. Но дело не шло до тех пор, пока Вардан не подключил в дело Джай-бабу. Не зря Маршалл старался всегда уважительно относиться к этому шарлатану. Теперь настала очередь Джай-бабы помочь ему, а заодно и оплатить свой долг Всемирному клубу.

Маршалл знал, что этот мистик каким-то неведомым путем стал близок к молодому президенту. Поговаривали, что тот не делает в последнее время ни одного шага без совета Джай-бабы. Приехав несколько недель назад без приглашения и даже предварительного предупреждения в йога-центр, Маршалл прямо, без обиняков спросил у Джай-бабы, сколько надо, чтобы президент согласился с условиями займа Всемирного клуба. Через два дня тот, посетив в очередной раз президентский дворец, ответил: перевести 2 миллиона долларов на секретный счет в швейцарском банке. Маршалл запросил руководство Всемирного клуба, и через три дня пришел ответ — «согласиться». Маршалл вновь встретился с Джай-бабой в йога-центре, на этот раз по его приглашению. Результат этой встречи не заставил себя ждать. Уже через два дня правительство страны объявило о своем согласии принять условия займа Всемирного клуба. Правда, два министра в знак протеста все же вышли из состава кабинета, оппозиция подняла шум в парламенте, но дело уже было сделано, и отступать президенту и правительству было некуда.

Вчера от Оливера Крафта, своего университетского приятеля, который теперь занимал пост одного из вице-президентов «Капитал корпорейшн», Маршалл получил информацию о принятом недавно решении прибрать к рукам «Ориент бэнк» и сделать это не позже, чем через две недели. Маршалл знал, что «Кэпитал корпорейшн» все активнее расширяет свою деятельность, в частности купила большой пакет акций «Биохима». О том, что дела «Ориент бэнк» в последнее время идут неважно, было достаточно широко известно, и эта новость не была для Маршалла неожиданной. То, что заставило американца поздно ночью добиваться встречи со Смитом, касалось совсем другого — Крафт имел специальное поручение руководства корпорации провести с ним переговоры об участии «Кэпитал корпорейшн» в операциях, связанных с предоставлением стране займа Всемирного клуба. Принятие этого предложения сулило Маршаллу большие деньги. Но он прекрасно знал, чем эти деньги пахнут, так как вовремя затребовал из Вашингтона и хорошо изучил досье на «Кэпитал корпорейшн».

Маршалл понял — если в дело вмешивается «Кэпитал корпорейшн», то это не случайно. Значит, ей удалось установить свой контроль над кем-то в руководстве Всемирного клуба, и противостоять корпорации в осуществлении намеченных ею планов просто невозможно, а служить этой мафии Маршалл считал крайне опасным.

Именно поэтому еще вчера он направил в Вашингтон заявление с просьбой освободить его от занимаемой должности по состоянию здоровья. Теперь надо уладить свои дела с «Ориент бэнк», дабы корпорация, захватив банк, не смогла шантажировать его. Но как перевести средства с его анонимного счета за рубеж? Учитывая, что речь идет не об одном миллионе анн, необходимо получить специальное разрешение Национального банка, для чего потребуется рассекретить имя владельца счета. Получается какой-то замкнутый круг — и оставлять деньги в «Ориент бэнк» нельзя и перевести их за рубеж тоже невозможно. Для того чтобы найти какой-то выход, Маршалл и решил срочно встретиться с Вилли Смитом, но тот опередил американца и позвонил первым.

При встрече с Маршаллом Вилли Смит всегда невольно испытывал чувство давно прошедших юношеских лет, когда он очень переживал за свой небольшой рост. Маршалл, вероятно, тоже понимал неловкость положения и старался чуть пригнуться и подальше вытянуть руку для приветствия, а затем побыстрее сесть в кресло. Отношения между ними, как и принято между англосаксонцами, базировались на солидном деловом фундаменте: часть средств Всемирного клуба временно — до их востребования правительством стран региона — содержалась на беспроцентном счете в «Ориент бэнк». Добиться этого было очень непросто. Маршаллу, которому в свое время поправилась эта идея Смита, пришлось потратить немало усилий и средств на получение разрешения от руководства Всемирного клуба держать средства на таком счете именно в «Ориент бэнк». В знак благодарности «Ориент бэнк» перечислял на особый закрытый счет Маршалла в этом банке «технический процент» от тех средств, которые переводились клубом в «Ориент бэнк». Учитывая, что в среднем остаток средств на указанном счете составлял кругленькую сумму — в этом году она превысила 20 миллионов долларов, или почти 300 миллионов анн, счет Маршалла изрядно пополнялся. Правда, по договоренности с владельцем счета Вилли Смит каждый год снимал несколько десятков тысяч анн для оплаты «услуг» финансовых ревизоров, закрывавших глаза на подобные, в целом нелегальные операции.

— Возникли некоторые трудности с финансовой ревизией, и я хотел бы с вами посоветоваться. — Они сели в кресла напротив друг друга. — К сожалению, нашего хорошего знакомого, с помощью которого мы могли все это время избегать всяких неприятностей, на прошлой неделе арестовали. Думаю, что на нас этот арест прямо не отразится — ему невыгодно рассказывать о наших связях с ним. Но хотя бы на время придется прекратить перевод средств на ваш счет. А лучше будет, если мы его временно ликвидируем.

Смит понимал, что сейчас надо как можно больше сгустить краски, чтобы Маршалл не колебался, а действовал в нужном ему направлении. Он также знал, что у американца неминуемо возникнут большие трудности с переводом за рубеж накопившихся у него на счете немалых средств, а это было Смиту как раз на руку.

— У меня есть к вам выгодное деловое предложение, — продолжил банкир, обращаясь к Маршаллу. — Вы, конечно, заинтересованы, чтобы деньги с вашего счета были помещены в надежное прибыльное дело, и поэтому считаю целесообразным, учитывая все нюансы нынешней ситуации, предложить вам вложить хотя бы часть средств в акции «Биохим (Азия)». Как только начнется производство «сомы», их курс, как ракета, устремится ввысь, и вы получите за короткое время целое состояние. Я уже вложил в это дело кучу денег и думаю, что не прогадаю.

Смит, как опытный финансист, знал, что, если Маршалл инвестирует даже половину средств со своего счета в «Ориент бэнк» в акции «Биохим (Азия)», падение их курса приостановится, а именно это нужно сейчас, перед тем как завод в Асике начнет отгружать продукцию, чтобы не дать правительству оснований оправдать возможность национализации этого предприятия.

— Что ж, думаю, ваше предложение не лишено привлекательности и в создавшихся условиях может действительно явиться единственным разумным выходом. Но давайте еще раз поговорим с Мюллером, узнаем, как идут дела на самом заводе. Ведь газеты пишут всякую ерунду о беспорядках там, даже о планах возможной национализации завода — надо подстраховаться.

Маршалл был доволен, что Смит сам предложил ему избавиться от денег на спецсчете в «Ориент бэнк», хотя, очевидно, по своим соображениям.

— Я тоже об этом думал, хотел еще вчера с ним встретиться, но он, кажется, был в своем далеко не лучшем состоянии и даже не мог подойти к телефону. Надеюсь, сейчас он уже принял спасительную дозу и может с нами нормально разговаривать. — Смит встал с кресла, подошел к столу, нажал кнопку селекторной связи. — Срочно свяжите меня с господином Мюллером.

В кабинете воцарилась тишина, которую через минуту-две нарушил мелодичный звук сигнала селектора:

— Сэр, господин Мюллер у телефона.

Смит схватил трубку стоявшего рядом телефона.

— Привет, Ганс. Рад слышать твой голос. Надеюсь, ты в курсе всех происходящих на заводе в Асике событий? Вот и хорошо. Знаешь, мы с Маршаллом хотели бы нанести тебе дружеский визит. Да, сегодня, и как можно раньше. Хорошо, через полчаса будем. — Смит вопросительно посмотрел на Маршалла, тот кивнул несколько раз головой в знак согласия. — Может быть, даже раньше — мы сейчас выезжаем из моего офиса. До встречи.

Банкир положил телефонную трубку, снова подошел к Маршаллу, сел в кресло.

— Думаю, наше сообщение подействует на Мюллера лучше порции двойного виски. Только, конечно, мы не будем раскрывать ему наших маленьких секретов, не так ли?

Маршалл чуть улыбнулся и кивнул в знак согласия.

— Безусловно. Пусть думает, что эти инвестиции — наша дружеская помощь ему в трудную минуту.

Они встали, спустились вниз на улицу, сели в «мерседес» Смита и минут через двадцать, пробравшись сквозь пробку в центре столицы, подъехали к резиденции Мюллера.

Всю дорогу они не проронили ни слова, даже когда пикеты демонстрантов с плакатами против принятия условий займа Всемирного клуба остановили и минут десять не давали проехать их автомашине. Они лишь обменялись многозначительными взглядами, означавшими, что то дело, по которому они сейчас едут к немцу, требует незамедлительного решения.

У виллы Мюллера стоял полицейский пост, а чуть в стороне от него, прямо напротив ворот, была разбита палатка, вся обвешанная лозунгами, которые свидетельствовали, что эхо волнений на заводе в Асике уже докатилось до столицы. Полицейский, завидев приближающийся «мерседес», отодвинул в сторону заградительный барьер и пропустил машину к воротам, которые уже бросились открывать сразу двое слуг.

— Мюллер-сааб вас ждет, — согнувшись в почтительном поклоне, произнес один из слуг, когда машина въехала во двор и из нее вышли Смит и Маршалл.

Мюллеру была не совсем понятна необходимость такой вот экстренной встречи. Проблемы, которые, как он догадывался, могли беспокоить его друзей, были так далеко от того, что сейчас занимало его мысли. Нет, он не думал о том, что творится на заводе в Асике и какие меры надо принять, чтобы акции «Биохим (Азия)», продававшиеся уже ниже номинала, стали вновь пользоваться высокой репутацией на бирже. Все это было где-то там, далеко, в какой-то другой жизни. Голова еще раскалывалась от той солидной дозы виски, что была выпита вчера, но тем не менее он все более осознавал слова, сказанные ему доктором.

Мюллер уже давно чувствовал какое-то общее физическое недомогание, иногда наступали моменты такой слабости, что он с трудом доходил до кресла или дивана. Местные врачи ничего особенного у него не находили. В последние же недели по ночам его стали мучить какие-то боли в груди. Пришлось начать делать успокоительные уколы, но сейчас и они мало чем помогали. Его домашний доктор посоветовал воспользоваться тем, что на международном медицинском конгрессе, проходившем в столице в начале месяца, присутствовали два швейцарских профессора, у которых он когда-то учился, и организовал Мюллеру своеобразный консилиум. Мюллер согласился вновь пройти тщательное обследование, но с непременным условием, что ему будут сообщены полностью все результаты и диагноз профессоров.

Врачи выполнили данное ему обещание, хотя старались максимально использовать не говорящие обычно ничего пациенту латинские фразы. Но Мюллер тем не менее все понял — жить ему осталось максимум год-полтора, и то при условии, если он немедленно ляжет в госпиталь, где врачи сделают так, что он не будет до конца своих дней чувствовать боли. В противном случае эта боль будет с каждым днем нарастать, и единственное, что может ее лишь немного смягчить, — это морфий или другие наркотики. Мюллер категорически отказался ехать в Швейцарию, превращаться, по его словам, в «комнатное растение в горшочке». А что касается наркотиков, то достать их в любом количестве было для него не проблема, так как последние полтора года, выполняя задание своего старшего брата — президента «Биохима», он был связан с международной торговлей этим зельем, которое под видом сырья для изготовления лекарств переправлялось в Западную Европу на склады специально созданной для этого дочерней расфасовочной фирмы. Именно по этим каналам были установлены тесные связи «Биохима» с «Кэпитал корпорейшн». Но сам Мюллер никогда не дотрагивался до этого «зелья ада» и брезгливо относился к наркотикам. Вот и сейчас для него было гораздо приятнее оглушить себя бутылкой-другой шотландского виски, чем получить укол морфия или нюхать кокаин. В случае же если жить будет совсем тяжко, под рукой всегда есть револьвер.

После того как Мюллер узнал диагноз своей болезни, все дела ушли куда-то в сторону. Он, конечно, понимал, что надо принимать какие-то меры, чтобы восстановить нормальную работу в Асике, где уже подготовлен к пуску цех по производству «сомы» — осталось только заложить в компьютер АСУ дискету с программой, и акции «Биохим (Азия)» взлетят ввысь, но Мюллеру все больше не нравилась эта затея с «сомой». Хотя брат (он, кстати, должен сегодня вечером вновь прилететь в столицу) всегда говорил, что «сома» — это тот подарок, который тысячелетия ждало человечество, погрязшее в постоянных распрях, войнах, зависти и губительных страстях. Мюллер не понимал, что же тогда останется человеку и не превратится ли он в такое же домашнее растение, которое хотят сделать из него самого женевские профессора? Именно этот вопрос, всегда где-то подспудно висевший у него на совести, Мюллер и решил еще вчера выяснить окончательно. Он знал, что в йога-центре у этого лохмача-кудесника ведутся какие-то опыты, с помощью которых изучают использование «сомы» на людях, но о результатах экспериментов ничего конкретного ему не было известно. Очевидно, послезавтра на заседании Общества наследников Ост-Индских компаний, которое на этот раз решено почему-то провести в международном храме медитации в трех часах езды от столицы, все и прояснится.

Его раздумья прервал приезд Смита и Маршалла. Мюллер из окна спальни увидел, как подъехал знакомый ему серый «мерседес», как открылись ворота, пропуская машину во двор. Он решил не переодеваться и выйти, как есть — в стеганом домашнем халате, да и времени переодеваться не было — гости уже вошли в дом и ждали его внизу в гостиной.

Увидев появившегося в дверях гостиной Мюллера в домашнем халате и тапочках, Смит и Маршалл обменялись недоуменными взглядами. Им было, конечно, известно, что их немецкий приятель очень часто закладывает лишнее, но встречать в таком виде гостей — это что-то новое. Они ждали, что Мюллер сейчас извинится за свой нелепый вид, но тот как ни в чем не бывало, поздоровавшись, плюхнулся в кресло, даже забыв предложить своим гостям сесть. Те, еще раз многозначительно переглянувшись, без приглашения сели рядом на диван.

— Дорогой Ганс, — начал Смит, — времени у нас у обоих сейчас в обрез, да, думаем, что и тебе некогда с нами рассиживаться, поэтому — сразу к делу. Нам стало известно, что «Биохим (Азия)» столкнулась с серьезными трудностями и курс ее акций стремительно падает. — Смит заметил, что Мюллер слушает как-то безучастно. Он откашлялся и продолжил: — Поэтому мы считаем необходимым поддержать тебя и твою компанию, которая, как мы знаем, стоит на пороге важного события — начала выпуска этого чудодейственного бальзама — «сомы». Мы купим акций «Биохим (Азия)» на десять миллионов анн каждый. Но перед этим хотели бы из первых рук получить от тебя информацию о состоянии дел на заводе в Асике и о том, как будут развиваться события дальше.

«Ах, вот зачем вы, мои друзья, пожаловали так спешно ко мне. Почуяли, где жареным пахнет, и решили отхватить себе солидный кусок? Ну что ж, из того, что есть, вы не самые плохие ребята, так веселитесь, пока есть желание и возможность», — подумал Мюллер, а вслух сказал:

— Вы все правильно рассчитали и можете спокойно делать, что задумали, наша компания не подведет. Думаю, что сразу после рождества новый цех начнет выдавать продукцию. Вот все, что я могу вам сказать. Не знаю, правда, нужна ли такая продукция людям, но это я постараюсь выяснить в ближайшее время.

В дверях гостиной показался слуга с подносом.

— Нет, нет, — увидя его, сказал Смит, — мы сейчас уже уходим.

— Ганс, ты можешь гарантировать успех операции «Сома»? — спросил до того хранивший молчание Маршалл. — Ведь ты сам понимаешь — деньги мы вкладываем немалые и хотели бы во всяком случае их не потерять.

— Гарантировать я ничего не могу, но знаю, что к успехе этой операции заинтересованы не только вы. Поэтому думаю, что ваши акции принесут немалые прибыли уже в ближайшее время. А что до слухов о национализации, то не обращайте на них внимания, — ответил Мюллер.

Смит встал, за ним поднялся и Маршалл. Мюллер еще несколько мгновений задержался, сидя в кресле, затем тоже резко поднялся, протянул по очереди руку каждому из гостей.

— Надеюсь, что мы с вами встретимся в Анандпуре.

Смит и Маршалл одновременно закивали головами.

Проводив гостей, Мюллер вновь поднялся наверх, зашел в кабинет, сел за стол в рабочее кресло. «Интересно, — подумал он, — ни один из нас за эти дни даже словом не обмолвился о том, кто же убил Бенджамина. А ведь сделал это кто-то из близко знавших его, во всяком случае кто-то из Общества наследников Ост-Индских компаний». Он достал из ящика стола начатую бутылку виски и стакан, налил и, не разбавляя, выпил.

Зазвонил телефон. По пронзительному длинному звонку Мюллер определил — междугородний. Звонил Генрих из Гамбурга. Он сообщил, что через час вылетает и вечером будет уже у него. Мюллер посмотрел на бутылку, налил еще полстакана, залпом выпил и спрятал бутылку в стол — напиться он успеет ночью, после того как встретит брата. «Хорош брат, — усмехнулся про себя Мюллер, — при случае прикончит, и рука не дрогнет. Не дай бог узнает о том, что сказали врачи, — вмиг упрячет в клинику».

Генрих очень напоминал ему покойного отца — такой же властолюбивый, уверенный в себе. Брата постоянно в последнее время окружали какие-то подозрительные люди. Он стал часто ездить в Южную Африку, Латинскую Америку, страны «золотого треугольника», завел контакты с самыми отвратительными диктаторами в Черной Африке, исламскими фанатиками. По сути он же, Генрих, руководил в последние месяцы подготовкой к пуску опытного цеха на заводе в Асике, а Ганс лишь исполнял, притом без особого рвения, его поручения, не вдаваясь в подробности тех планов, которые задумал Генрих вместе со своими друзьями.

Все началось лет двадцать назад. До этого все считали, что секрет изготовления основной компоновки «сомы», с таким трудом добытый отцом Мюллера где-то здесь, на Востоке, был безвозвратно потерян. Но каким-то путем «Биохиму» вновь удалось его заполучить, как понял в свое время Ганс Мюллер, не без участия Джай-бабы. Это он раздобыл древнюю табличку с зашифрованной на ней формулой изготовления «сомы». Правда, сначала никто не мог расшифровать письмена, выбитые на дощечке, сделанной из неизвестного материала. Пришлось для этого подключить суперкомпьютер, который тоже трудился почти три месяца, прежде чем выдал свой результат. Теперь расшифрованная формула переведена на язык компьютера и дискета с ее записью хранится в главном сейфе «Ориент бэнк», шифр замка которого не известен по отдельности никому. Джай-баба, Браун из «Кэпитал корпорейшн» и он знают каждый по четыре цифры кода и только вместе могут открыть замок. Древняя же табличка хранится у Джай-бабы, который, как говорят, с ней ни на минуту не расстается и везде возит ее с собой.

Мюллер переоделся, поднялся к себе в кабинет и начал перебирать бумаги. У него уже стало привычкой брать работу на дом, чтобы в спокойной обстановке, потягивая из стакана виски, просмотреть письма и счета. Судя по поступившим вчера документам, «Кэпитал корпорейшн» проявляет все большую заинтересованность к делам его компании. Мюллер знал, что Генрих уже давно дружит с двумя руководителями этой корпорации, а просто так его старший брат и шага не сделает, тем более не заведет дружбу с каким-то «латиносом».

— К вам господин Вардан, шеф, — раздался в дверях голос дворецкого.

Мюллер бросил взгляд на настольный календарь — нет, они сегодня не договаривались о встрече, и тем более здесь, дома.

«Тоже, наверное, решил сделать бизнес на «соме»», — подумал он, а вслух произнес: — Пусть войдет.

Мюллер не особо жаловал этого газетного магната — уж очень он был скользкий — всегда с приторной улыбкой на лице и колючими темно-карими бегающими глазками.

— Добрый день, господин Мюллер. — Вардан как бы частями вкатывался неторопливой мягкой походкой в кабинет — сначала появились его руки, сложенные лодочкой на огромном животе, затем плечи и только потом слегка откинутая назад голова.

Мюллер тоже не спеша вышел из-за стола, и они сошлись где-то посредине, между дверью и письменным столом, повиснув друг у друга на плечах. Закончив эту уже порядком поднадоевшую Мюллеру, но принятую и местных кругах процедуру приветствий «старых друзей», они сели в кресла у камина. Но здесь, к удивлению Мюллера, Вардан не стал, как обычно, интересоваться его здоровьем, долго и занудно спрашивать о всяких житейских мелочах, а сразу перешел к делу, по которому он, говоря его словами, «решился побеспокоить столь занятого человека».

Вардану беседа с этим вконец спившимся немцем тоже была не совсем приятна. Он, выходец из высокой касты брахман, питал к иностранцам как к людям, стоящим вне касты, то есть фактически неприкасаемым, чувство, граничившее с отвращением. Его дед, родоначальник нынешней могущественной семейной династии Варданов, наверняка не опустился бы до того, чтобы идти в дом иностранца. Но если это и произошло бы, то он в течение недели подвергал бы себя очищению от скверны, в том числе пил «панчгавию» — специальную смесь из молока, творога, топленого масла, помета и мочи коровы. Но времена меняются, и по воле судьбы Вардану приходилось часто не только встречаться с иноземцами, но и сидеть с ними за одним столом. Правда, в таких случаях он вспоминал, что их дальний предок, один из приближенных могущественного правителя всей Бенгалии, тоже в свое время был вынужден общаться с иноверцами — купцами английской Ост-Индской компании. И именно в результате этого общения он накопил то огромное состояние, которое позволило затем внуку построить в начале этого века первый в стране металлургический завод, давший начало основанию промышленной группы семейства Вардан.

Сейчас три брата Вардан — Йогендра, Рама и он, Теофил, — возглавляют одну из крупнейших монополистических групп в стране, контролирующую почти четверть выплавки стали, производства станков, выпуска газетной бумаги. Ему, как самому младшему из трех братьев и к тому же наиболее образованному, доверили печатное дело. Теперь на газетной бумаге, выпускаемой фабриками Варданов, печатается ежедневная газета «Экспресс», два иллюстрированных еженедельника и один ежемесячный журнал. Все эти издания контролирует их официальный издатель — Вардан. Нет, он отнюдь не склонен вмешиваться в каждодневную работу газеты и журналов, диктовать редакторам, что надо писать, — они сами это прекрасно знают. Зарплата у тех, кто работает на Вардана, — самая высокая среди журналистов, что позволяет привлекать в «Экспресс» из других изданий самых талантливых журналистов.

Именно поэтому, да еще благодаря умению Вардана точно уловить настроения у широких масс и преломить их в нужное журналистское русло его издания пользовались достаточно большой популярностью в стране. Это Вардан буквально раскопал в горных пещерах и поднял на ноги Джай-бабу — интервью с не известным никому «живым богом», способным исцелять, казалось, уже совсем неизлечимых больных, предсказывать будущее, опубликованное в «Экспресс», создало мистику широкую известность. Затем через своего приятеля, неожиданно ставшего пресс-секретарем молодого президента, Вардан потихоньку ввел Джай-бабу в ближайшее окружение президента. И вот уже второй год Джай-баба влиял практически на все действия президента, и при этом не без подсказки Вардана.

Именно Вардан месяц назад попросил Джай-бабу состряпать для президента гороскоп, по которому стране просто жизненно необходимо принять все условия займа Всемирного клуба. Это была крупная победа не только Вардана, но и всего большого бизнеса. Ведь условия предусматривали фактическое упразднение антимонополистического законодательства, принятого при прежнем президенте, открывали возможность более свободного импорта, отменяли привилегии, имевшиеся у государственных компаний, разрешали сотрудничество с иностранным капиталом. Но деловые круги, не скрывая радости по поводу принятого президентом и правительством решения, были крайне обеспокоены обстановкой в стране — сразу несколько профсоюзных объединений, контролируемых оппозицией, заявили о планах проведения в ближайшее время всеобщей забастовки. Кроме того, некоторые местные, в первую очередь мелкие и средние, промышленники опасались, что чрезмерное открытие экономики для иностранного капитала в конечном счете сильно ударит и по их интересам.

Все это обсуждалось вчера в штабе национальных промышленников — Совете конфедерации промышленников. В совет входили десять представителей крупнейших монополистических групп страны. Вардан доложил им обстановку, раскрыл секрет подготовки к пуску опытной установки по производству «сомы» на заводе в Асике. Решение было принято единогласно — обеспечить переход контроля над заводом в руки совета, с тем чтобы, во-первых, оградить национальные интересы, а во-вторых, обеспечить использование этого чудесного напитка в целях стабилизации положения в стране и создания условий для победы президента Махатхи на предстоящих сразу после рождества парламентских выборах.

Для достижения первой цели — перехода контроля над заводом в Асике — было решено срочно добиться от президента подписания законопроекта о контроле над иностранными инвестициями, в соответствии с которым иностранцам не разрешалось бы иметь контрольного пакета акций с их участием. Именно поэтому вчера вечером Вардан усиленно обрабатывал Джай-бабу, с тем чтобы тот склонил президента к принятию нужного решения.

Вардан был уверен, что президент сам ухватится за эту возможность показать своим политическим противникам, что он отнюдь не идет, как утверждает оппозиция и ее кандидат в президенты, на поводу у транснациональных корпораций, приняв условия Всемирного клуба, а наоборот, всеми возможными средствами отстаивает национальные интересы. Проект закона о контроле над инвестициями должен быть готов уже сегодня к обеду и будет передан президенту завтра утром через его секретаря по экономическим вопросам. Но пока надо сделать все возможное, чтобы ничто не помешало переходу в руки Совета конфедерации промышленников контроля над заводом «Биохима» в Асике. Помимо оказания давления на президента совет решил скупить на бирже акции «Биохим (Азия)», тем более что цена на них сейчас резко упала.

Вардан знал, что от иностранцев, как и от всех людей, стоящих вне каст, можно ожидать любого.

Надо было выиграть время — всего двое суток, и тогда можно будет спокойно завершать то, что было завещано в древних книгах, — дать людям испить «напиток богов». Он успокоит измученные тяготами жизни души миллионов, придаст им бодрость, освободит от лишних ненужных мыслей, установит в стране спокойствие и порядок.

От Мюллера Вардану нужно было узнать, в каком положении сейчас находится подготовка к производству «сомы» на заводе в Асике и соответствуют ли действительности слухи о захвате «Кэпитал корпорейшн» контроля над «Биохимом». Вардан знал, что с европейцами надо говорить прямо — они к этому привыкли и не понимают обычного на Востоке этикета разговора, когда об основном говорят как о второстепенном, как бы между прочим. Но все же он тем не менее начал разговор издалека.

— Я очень извиняюсь, что беспокою вас так рано, но я — слуга моих читателей, а их очень интересует все, что происходит сейчас на заводе в Асике. Вы ведь, конечно, знаете — левая печать только и пишет о «трагической» судьбе рабочих на этом заводе, особенно после того несчастного случая. Вот мы и решили направить туда нашего корреспондента, чтобы все поставить на свои места, рассказать, что происходит на заводе на самом деле. Но для этого нам нужно ваше, дорогой Мюллер-сааб, разрешение.

Мюллер про себя усмехнулся — об этом Вардан мог его попросить и по телефону. Нет, не за этим эта хитрая лиса пожаловала к нему, не станет брахман без крайней необходимости приходить домой к иноверцу — человеку, стоящему вне каст.

— Ну что вы, господин Вардан, зачем так себя утруждать — просто позвонили бы мне, и все необходимое я бы сделал. Ведь вы тоже отнюдь не чужой человек в нашей компании, владеете солидным пакетом ее акций. Кстати, надеюсь, вас не смущает некоторое падение их курса. Насколько мне известно, господин Смит, а он, как вы знаете, человек очень осторожный в финансовых делах, решил инвестировать значительную сумму на покупку новых акций «Биохим (Азия)». Он был у меня сегодня утром вместе с господином Маршаллом. Надеюсь, что эта информация успокоит вас. Что касается репортера, то он может ехать в Асик хоть сейчас, я распоряжусь на этот счет.

— И еще один вопрос, дорогой Мюллер-сааб. Вчера среди прочих зарубежных новостей редакция получила из Штатов телекс о том, что будто идут разговоры о возможных крупных инвестициях корпорации «Кэпитал корпорейшн» в акции «Биохима» и даже поговаривают о возможности перехода к синдикату контроля над «Биохимом» со всеми его зарубежными компаниями.

— Дорогой господин Вардан, вам беспокоиться и тем более опасаться нечего. В любом случае ваш пакет акций ни к кому не перейдет, а его цена от подобной операции может только возрасти.

«То ли этот немец хитрит, то ли ему действительно все безразлично», — подумал Вардан.

— Тогда не буду вас, Мюллер-сааб, больше беспокоить — мне надо срочно ехать в редакцию.

Вардан попрощался и покинул кабинет, оставив Мюллера в недоумении по поводу целей этого не совсем понятного ему визита. Мюллер действительно знал о планах «Кэпитал корпорейшн» захватить контрольный пакет акций «Биохима», но его это как-то не очень беспокоило в изменившейся жизненной ситуации. Все отошло на задний план. Его мысли опять вернулись к вопросу о том, кто мог быть заинтересован в смерти Бенджамина Смита и почему это никого — ни его брата-банкира, ни достаточно близко знавших его Маршалла, Вардана и других членов Общества наследников Ост-Индских компаний — не беспокоило.

«Постой, постой, — начал вспоминать Мюллер. — В нашу последнюю с ним встречу — это было накануне моего отъезда в Асик — он, неожиданно поздно придя вечером ко мне, начал разговор о «соме», говорил очень возбужденно, не подозревая, что в библиотеке находится его брат Вилли, который почему-то попросил не выдавать своего присутствия в доме. Говорил Бенджамин тогда не очень внятно, то и дело перескакивал с одного на другое, но было ясно — ему стало известно что-то очень серьезное не только о «соме», но и о прошлом его брата».

Действительно, Мюллеру пришлось тогда применить всю свою изобретательность, чтобы остановить гостя. И видно, он сказал или сделал что-то не так — Бенджамин вдруг сразу замолк, в досаде махнул рукой, попрощался и ушел. Запомнилось Мюллеру и то, как выскочил из кабинета Вилли — весь красный и тоже сразу ушел, хотя хотел еще посидеть, поужинать — на столе в гостиной было уже все накрыто для ужина. Но ведь Вилли Смит на следующий день уехал из столицы — значит, он тоже вне подозрений.

Мюллер стал припоминать, что говорил в тот вечер возбужденный Бенджамин. Да, он, кажется, связывал «сому» с судьбой своего деда и отца, говорил о том, что нельзя выпускать этого дьявольского джинна из бутылки. «Надо все же познакомиться с результатами испытаний «сомы» в йога-центре», — решил Мюллер и, нажав кнопку, вызвал секретаря. Минут через пять на столе у директора «Биохим (Азия)» лежала папка с секретным грифом. Отчет об испытаниях был небольшим — всего на 15 страницах, но то, что в нем было написано, заставило Мюллера на время забыть свои невзгоды. Согласно фактам, изложенным в отчете, «сома» показала высокую эффективность воздействия на мозговую деятельность человека, способность блокировать центры, отвечающие за индивидуальное мышление и поведение. Это позволяло осуществлять контроль за поведением не только отдельного человека, но и целой группы людей, варьируя компоненты «сомы». Одно сочетание этих компонентов внушало людям полную покорность, другое — безудержную радость, третье — панический страх. При этом все чувства можно было вызвать одновременно, сделав своеобразный коктейль из разных компонентов напитка.

Результаты опытов показали, что для эффективного и длительного контроля над психикой группы из 20 человек оказалось достаточно меньше одного миллиграмма концентрата «сомы». Здесь Мюллер сразу вспомнил, что мощность опытного цеха составляет килограмм «сомы» в день, то есть за год ее производства концентрата хватит для контроля почти над всем населением страны! Вот, кажется, до чего докопался Бенджамин и за это, по всей видимости, так же как его дед и отец, поплатился жизнью.

«Интересно, как идут дела в Асике?» — подумал Мюллер и дал указание срочно соединить его по телефону с заводом.

К телефону подошел управляющий. Как Мюллер и ожидал, ему все же удалось подкупить профсоюзных боссов, хотя обошлось все это недешево, и завтра завод начнет нормально работать. Еще дня три-четыре, и опытный цех будет готов к пуску.

Мюллер вдруг почувствовал сначала знакомую тяжесть в груди, которая, как он уже хорошо знал, через некоторое время перейдет в тупую, наполняющую весь организм боль. Он быстро подошел к встроенному в стену сейфу, набрал код, открыл дверцу и достал небольшую красную коробочку с лекарством. Теперь боль успокоится, но ненадолго. Он закрыл сейф, вернулся к столу, достал начатую бутылку виски. Доктор уже не раз предупреждал его не пить виски после приема лекарства. Последствия, говорил он, могут быть самые неожиданные, но Мюллер не боялся последствий, а боль от этого сразу снималась, хотя в голове начиналась какая-то чехарда.

Неуверенной походкой он дошел до дивана, прилег на него. Мюллер знал, что сейчас опять, как и ночью, начнутся галлюцинации. Сначала он почувствовал знакомый сладковатый запах табака, затем услышал легкое покашливание, а потом как-то сразу возник весь облик Бенджамина Смита. Нет, он не истекал кровью от смертельной раны, как изображали пришельцев с того света в старинных романах о привидениях. Он, как и все, с кем приходилось таким вот образом общаться в последнее время, не был жильцом мира теней, а скорее психическим отпечатком того, чем он был в материальном мире. Мюллер понял — они не участвуют ни в чем том, что произошло бы после их ухода из жизни, и могли вести с ним беседу лишь на темы, связанные с их прошлым.

— Тебя интересует, кто меня убил и за что? — вынув трубку изо рта и пустив облачко дыма, обратился к нему Бенджамин. — Это ты скоро сам поймешь. Я был лишь тем актером в этой пьесе, который раньше всех сошел со сцены, но хорошо знал, чем пьеса кончится. Скоро и ты все узнаешь.

Неожиданно Бенджамин Смит исчез, и начался какой-то фантастический хоровод лиц: хихикающий Вардан с мензуркой в руках, со священным шнуром брахмана через обнаженный торс, Вилли Смит, превратившийся в трехметрового великана, окруженный толпой танцующих жриц, и, наконец, сам Джай-баба, парящий над землей, с головой старика и телом ребенка. Мюллеру стало ужасно душно, хотелось пить, и здесь он не ощутил, а скорее угадал укол шприца в изгиб руки — и все вдруг пропало.

Он открыл глаза — над ним склонились доктор и его ассистентка. Сознание медленно возвращалось к Мюллеру вместе с каким-то совершенно новым, ему еще неясным чувством, заполнившим все его существо и полностью вытеснившим безысходный страх перед будущим.

Глава девятая

ВИЗИТ В ЙОГА-ЦЕНТР

Виджей проснулся, как обычно, с первыми лучами солнца, которые проникли сквозь щели в оконных ставнях. Он встал и, стараясь не разбудить Агарвала — ведь спали-то они в эту ночь часа четыре, не более, — подошел к лежавшему на раскладушке другу, накрыл его своим шерстяным армейским пледом. Тот, не просыпаясь, приоткрыл наполовину глаза, что-то пробормотал, а затем еще сильнее, почти с головой, закутался и вновь начал негромко похрапывать.

Инспектор, осторожно ступая, прошел к двери. Молочник, как всегда к этому времени, уже наполнил выставленный накануне вечером за дверь литровый алюминиевый бидончик свежим, еще сохранившим коровье тепло молоком. Виджей зажег газовую плиту, поставил на конфорку маленькую, начищенную почти до зеркального блеска кастрюльку, налил в нее молоко, а сам, отойдя к зеркалу, висевшему над умывальником, начал бриться. Увлекшись каждодневной борьбой со своей на редкость жесткой щетиной волос, требовавшей каждый раз смены лезвия безопасной бритвы, Виджей чуть было не упустил уже начавшее закипать молоко. Он быстро подскочил к плите, уменьшил огонь, подул на угрожающе вздыбившуюся пену. Затем, когда пена немного осела, Виджей взял баночку с чаем и насыпал в кипящее молоко три ложки мелкого, дающего крепкий настой чая.

Чай согрел его, придал бодрость. Инспектор надел через плечо ремень с кобурой, вытащил из нее пистолет, проверил магазин. Минут через пять он вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь, с третьей попытки завел машину, вырулил на проезжую часть улицы. Миновав старые кварталы города, инспектор свернул не налево, как обычно, на дорогу, ведшую к управлению полиции, а поехал прямо, решив заехать на минутку в особняк Смита. У ворот на знакомом плетеном кресле сидел, закутавшись в плед, не Махмуд, а садовник. Поздоровавшись с ним, инспектор поинтересовался, где он может найти слугу-чокидара. Садовник ответил не сразу.

— Увезли его ночью в больницу, — наконец вымолвил он.

— В какую больницу? — удивленно спросил инспектор.

— С нервами у него стало что-то не в порядке. Припадок случился, вот и увезли, — ответил садовник.

— А жена его дома?

— Нет, она вчера вечером уехала в деревню. Телеграмма пришла, что сестра ее при смерти.

— Хозяин на работе или еще дома?

— Нет, инспектор-сааб, он еще вчера куда-то уехал, и дома никого сейчас нет.

— Ты видел, как увозили Махмуда?

— Ничего я не знаю, инспектор-сааб. Я приехал сегодня, как обычно, на работу, а здесь двое меня уже поджидали — по виду очень солидные люди.

Виджей от этих слов даже вспотел и, не говоря садовнику больше ни слова, быстро сел в машину и рванул ее с места. Он понял, что сам загнал слугу в капкан, заставив того передать папку с бумагами этим людям из Службы национальной безопасности.

До городской психиатрической больницы, расположившейся на окраине старой части столицы, он сумел добраться за полчаса. Въехав прямо во двор через открытые ворота, он почти бегом бросился к старому обшарпанному зданию с табличкой «Приемное отделение». Внутри пахло карболкой и гарью низкосортного растительного масла. С трудом найдя пожилого небритого мужчину-регистратора, которого он сначала принял за очередное пополнение больницы, инспектор ткнул ему в нос свое удостоверение и потребовал срочно узнать, поступал ли ночью больной по имени Махмуд.

Дежурный, не обращая внимания на возбужденный тон инспектора, не спеша достал с пыльной полки огромный, измазанный жиром и чернильной пастой регистрационный журнал и начал медленно его листать. Дойдя до последнего листа, он провел пальцем по строчкам, вполголоса по слогам читая фамилии поступивших пациентов. Наконец он прочитал уже более громким голосом:

— Махмуд Авиз, сорок девять лет. Диагноз — шизофрения. Корпус два, палата пять, — и посмотрел на инспектора с выражением честно исполненного долга.

— Мне надо срочно его видеть. Проводите меня к нему, — командирским голосом произнес инспектор.

Дежурный медленно повернулся, жестом позвал кого-то из угла, где сидело несколько дюжих парней в синих халатах, и велел ему проводить Виджея в корпус два.

Инспектор давно знал, что «храм спокойствия», как прозвали в народе эту больницу, влачит жалкое существование, но то, что предстало перед глазами, его потрясло. Внутри за высоким забором вдоль серых грязных стен одноэтажных бараков стояли, сидели на земле группки закутанных в одинаковые рваные казенные одеяла греющихся на солнце людей. Несчастные испуганно шарахались от Виджея и его сопровождающего, который грубыми криками пытался загнать их в барак. Они зашли в один из таких бараков. У входа Виджей с трудом перешагнул через широкую, заполненную зеленоватой жижей канаву с нечистотами, запахом которых был насквозь пропитан разгороженный на своеобразные клети больничный барак.

— Вот, инспектор-сааб, больной номер сто пятнадцать, — произнес санитар, подойдя к одной из последних клетушек.

Виджей подошел поближе, посмотрел внутрь. Там на полу сидел, глядя прямо на него немигающими, полными ужаса глазами, знакомый слуга-чокидар.

— Махмуд, — тихо позвал инспектор.

— Дайте мне еще напитка, прошу вас, дайте мне еще напитка, мне будет очень хорошо, — раздался негромкий голос из-за решетки, и слуга пополз по полу к двери, протягивая в мольбе руки.

Виджей понял, что тот действительно невменяем, резко отошел в сторону и быстрым шагом направился к выходу из барака.

«Так вот в кого они хотят превратить своим напитком людей — в стадо покорных баранов, постоянно нуждающихся в чудовищном зелье, — подумал Виджей, резким движением руки переключая рычаг коробки скоростей. — Нет, надо срочно что-то предпринимать».

Едва он, приехав в полицейское управление, поднялся на свой этаж, как его кто-то громко окликнул:

— Инспектор-сааб! А я как раз к вам. — Виджей увидел спешащего к нему по длинному коридору знакомого пожилого лейтенанта — начальника полицейского участка квартала Гольф Линкс. — У меня есть кое-что, что может быть полезным для вас. — Он протянул небольшую черную круглую коробочку, в которой обычно хранят фотопленки.

Инспектор взял коробочку в руки, провел лейтенанта в свой кабинет и попросил секретаря к нему никого не пускать.

— Я сначала хотел пройти сразу к комиссару, но того нет на месте, — начал лейтенант, усевшись на стул напротив Виджея.

— Правильно, что ко мне пришли, рассказывайте, что тут у вас, — ободрил инспектор своего неожиданного гостя.

— Так вот, я и говорю, сегодня мы наконец застукали трех молодцов в доме, что на Гольф Линкс, пятьдесят четыре, как раз рядом с особняком Смитов. Они уже давно занимаются подглядыванием по чужим окнам. Дело понятное — им по шестнадцать, делать нечего, но ведь что они придумали — фотографируют соседей в самых щекотливых положениях, а потом вымогают у них деньги. Научились этому, посмотрев какой-то американский боевик. Аппаратура у них самая что ни на есть современная — папаша из Японии недавно привез: и длиннофокусный объектив, и какую-то новейшую сверхчувствительную пленку, на которую почти в полной темноте снимать можно. Вот и орудовали они преимущественно по ночам. Залезали на крышу, устанавливали аппаратуру напротив какого-нибудь окна и ждали удобного момента для съемки. Сегодня ночью их и заловили. Родители в Европе, и ребята решили порезвиться, а тут как раз мы и нагрянули. У нас на них было уже несколько жалоб от соседей. Конфисковали аппаратуру и пленку. Когда стал их допрашивать, оказалось, что в ту ночь они снимали как раз окна дома Смита. Я бы и сам проявил, но пленка особая, в обычной лаборатории для нее химикатов нет. Пусть ваши ребята попробуют, может быть, что-нибудь у них получится, — закончил лейтенант, а потом поинтересовался: — Как, господин инспектор, нашли убийцу?

Виджей усмехнулся.

— Вот, может, ваша пленка поможет, — без особого энтузиазма в голосе ответил он.

— Ну ладно, я, пожалуй, пойду. — Лейтенант встал.

Инспектор поблагодарил его, проводил до лифта, а затем направился в фотолабораторию этажом ниже.

— Да, такую чувствительную пленку нигде не обработаешь. Но вам, инспектор, повезло — только вчера мы получили новую партию химикатов и в ней, вероятно, перепутали нас со службой безопасности, обнаружили проявители для таких вот сверхчувствительных пленок, и я, грешным делом, уже хотел поменять его на обычный, — сказал лаборант, взяв коробочку с фотопленкой из рук Виджея. — Минут через десять будет готово. Я вам позвоню, — добавил он и скрылся за дверью в лабораторию.

Виджей решил дождаться проявленную пленку здесь, около лаборатории. Чутье ему подсказывало — не исключено, что сейчас он получит то, что поможет ускорить расследование обстоятельств убийства Бенджамина Смита.

Минут через десять лаборант вышел, держа в руках пластмассовую прищепку с проявленным негативом. Виджей взял пленку, осторожно поднес ее ближе к свету и пробежал глазами по кадрам. Судя по выражению лица инспектора, некоторые из них заинтересовали его.

— Давай в темпе сделай, пожалуйста, контрольные отпечатки вот с этих пяти кадров, — обратился он к лаборанту. Тот взял пленку и снова исчез в лаборатории. Через несколько минут дверь вновь открылась.

— Кажется, здесь для вас есть кое-что интересное, — лаборант протянул ему несколько снимков.

Виджей взглянул на первый: сквозь прозрачные занавеси были отчетливо видны силуэты мужчины и женщины.

«Бенджамин и Кэтти», — подумал Виджей.

По выражению лиц было ясно, что они о чем-то спорят.

Внизу фотографии, в ее левом углу, стояли десять каких-то цифр. Заметив вопросительный взгляд инспектора, лаборант объяснил: «Первые шесть цифр — день, месяц и год, а четыре цифры пониже — часы и минуты, когда было снято фото».

— Сейчас такие таймеры делают для многих фотоаппаратов, не надо потом ломать голову, вспоминать, когда снимал. — Лаборант протянул Виджею следующее фото. На нем улыбающиеся Бенджамин и Натвар мирно беседовали, сидя в креслах друг против друга.

Инспектор без особого энтузиазма рассматривал первые две фотографии, но третья вызвала у него уже явный интерес. На ней была запечатлена группа людей, как видно только что вошедших в гостиную. Среди них были отчетливо видны Джай-баба, Вардан и Кнутсен. С ними был еще кто-то — его силуэт четко отпечатался тенью на ковре. Цифры в левом нижнем углу фотографии свидетельствовали о том, что снимок был сделан через 20 минут после предыдущих. Следующий же снимок заставил инспектора даже тихонько присвистнуть и громко произнести свою любимую фразу, которую обычно он говорил только себе под нос.

— Интересное кино, — сказал Виджей и глазами впился в четкое изображение на снимке. На нем на переднем плане была видна вытянутая рука с пистолетом, нацеленным в сидевшего в кресле Бенджамина.

— А нельзя ли увеличить? — спросил он лаборанта, не отрывая пристального взгляда от фото.

Инспектор прошел вместе с лаборантом внутрь темной, освещенной только светом красной лампы комнаты, стал рядом. Лаборант вновь вставил пленку в увеличитель, нашел нужный кадр, увеличил его.

— Еще немножко, — сказал Виджей, наблюдая за действиями лаборанта, — вот так будет хорошо.

Лаборант нажал кнопку, красное предохранительное стеклышко на увеличителе отошло в сторону, и поток света хлынул на фотобумагу. Через несколько секунд красное стеклышко вновь вернулось на место, лаборант взял пинцетом фотобумагу и опустил ее в ванночку с проявителем. Постепенно на белом листе начало появляться изображение. Лаборант переложил фотографию в панночку с закрепителем, а затем быстро просушил ее на электроглянцевателе.

Еще через пять минут Виджей вышел из фотолаборатории, держа в руках небольшой серый конверт с фотографиями. Он знал — это был подарок судьбы, знак удачи, которая в последнее время вновь после большого перерыва посетила инспектора. Осталось только установить, чья была рука, стрелявшая в Бенджамина, и расследование можно будет считать успешно завершенным. Теперь ему было совершенно ясно, что стрелял левша, у основания большого пальца которого был шрам.

Он спрятал негатив и фотографии в сейф, сел за стол. Сказать, кто был убийца, теперь ему могут Вардан или Джай-баба. Вряд ли они будут долго отпираться, если показать им фотографии. Виджей подвинул к себе телефон, набрал номер Агарвала.

— Послушай, Сунил. Тут у меня одно дело к вашему издателю. Не узнаешь, на месте ли он и какой у него прямой телефон?

Агарвал обрадовался, услышав голос приятеля.

— Сейчас же узнаю и перезвоню. Ты у себя в управлении? — спросил он.

— Да, жду твоего звонка, — ответил Виджей.

Не прошло и пяти минут, как раздался звонок, и инспектор, взяв телефонную трубку, вновь услышал голос приятеля.

— Я узнал, — мой шеф сейчас у президента, затем должен быть на ленче у председателя Совета конфедерации промышленников в честь прибывшего в столицу вице-президента «Кэпитал корпорейшн», а вечером — прием у экономического советника американского посольства. Так что, думаю, вряд ли ты его сможешь застать в офисе сегодня. А завтра с утра он уезжает в Анандпур, на похороны Бенджамина. Потом зачем-то в Бешвар. В столице будет только через три-четыре дня.

— А сам-то ты едешь в Анандпур? — спросил инспектор.

— Собираюсь послезавтра с утра, — с ясно заметными нотками печали в голосе ответил Агарвал.

— Тогда давай сегодня встретимся в то же время и там же, где вчера, — предложил Виджей. Инспектор положил телефонную трубку, снова достал фотографии, и здесь он вспомнил и от досады даже стукнул ладонью о стол — как же он мог забыть: ведь Вилли Смит — левша!

«Так, — начал быстро соображать инспектор, — у него алиби — был в Анандпуре. Надо попросить Агарвала пораньше, до похорон, выехать в Анандпур, чтобы проверить все, что касается Вилли Смита».

Он встал, подошел к полке, взял телефонный справочник и, немного полистав его, нашел нужный номер и набрал его.

— Йога-центр к вашим услугам, — в трубке раздался мелодичный женский голос, чем-то, отметил про себя инспектор, похожий на голос Амриты.

— С вами говорит инспектор уголовной полиции Виджей Фернандес. Попрошу соединить меня с вашим директором.

— Пожалуйста, соединяю. Он, господин инспектор, как раз ждал вашего звонка.

Виджей усмехнулся:

— Действительно, с таким не соскучишься.

— Добрый день, господин инспектор, — раздался в трубке тягучий низкий голос. — Да, я действительно ждал, что вы мне позвоните — уж так я устроен. Приезжайте к часу дня. У нас, я думаю, будет достаточно времени, чтобы поговорить и обсудить все интересующие вас вопросы.

Инспектор понял, что разговор предстоит непростой — надо к нему подготовиться. Он подошел к сейфу, достал ксерокопии дневника Бенджамина. До этого у него не было времени получше познакомиться с разделом, который Смит так и озаглавил: «Джай-баба».

«Среди членов Общества наследников Ост-Индских компаний особое место занимает Джай-баба — фигура загадочная и неординарная. Вся история его жизни покрыта завесой тайн. Этого мистика привез в столицу Вардан два года назад из своего очередного паломничества к гималайским отшельникам. Тогда Джай-баба практически не говорил ни слова, молчал, впитывая новую для него обстановку. Вардан ввел его в общество, доказывая всем, что этот заросший волосами неопределенного возраста человек — прямой потомок легендарного мистика Суши, предрекшего Кливу — легендарному фактору английской Ост-Индской компании — победу в его борьбе за овладение Бенгалией.

Надо отдать должное, что Джай-баба, как назвал себя этот странный человек, довольно складно излагал историю борьбы за Бенгалию во времена английской Ост-Индской компании, поражая даже меня, специально исследовавшего этот вопрос, знанием не только основных событий, но и некоторых содержавшихся только в дневниках Клива, которые хранились в Англии, подробностей событий тех лет. Все это он излагал сначала в переводе Вардана, однако уже через несколько месяцев Джай-баба мог довольно сносно говорить по-английски, чем немало нас всех удивил. Вел он себя в первый свой год жизни в столице довольно скромно, был даже несколько застенчив. Жил в доме Вардана, попросив убрать из комнаты всю мебель и отключить электричество. Спал на циновке, постеленной прямо на каменный пол, без всякой подушки или одеяла.

Первое «чудо» он совершил спустя три месяца после своего появления — вылечил взбесившуюся собаку Вардана — огромного королевского пуделя. Это так поразило слуг в доме, что при виде Джай-бабы они сразу же падали ниц и ползли к его ногам по земле, нимало при этом не удивляя и не смущая Джай-бабу, воспринимавшего все это как нечто должное. Через неделю после этого чудесного исцеления к дому Вардана потянулись сначала поодиночке, в сопровождении близких, а потом целыми группами различные больные. Джай-баба принимал далеко не всех, но говорил, что те, кто входил в его комнату, выходили оттуда избавленными от болезни.

Скоро слава о нем достигла таких размеров, что около дома Вардана круглые сутки толпились люди. Тогда и было решено найти для Джай-бабы более удобное место проживания. Выбор пал на заброшенный йога-центр на горе на самой окраине города. Когда-то здесь был храм богини Кали.

Маршаллу удалось добиться безвозмездной субсидии Всемирного клуба на цели развития йога-терапии, средства которой были использованы для оборудования этого йога-центра. И вот спустя чуть больше года после появления в столице Джай-баба стал директором, пожалуй, самого большого и хорошо оснащенного йога-центра на всем Востоке. Я всегда довольно скептически относился ко всякого рода мистикам, считал, и не без основания, что они в лучшем случае шарлатаны.

Поэтому моя первая беседа с Джай-бабой состоялась только полгода назад, когда он не только освоился в роли директора йога-центра, но и постепенно, при протекции Вардана, стал превращаться в звезду телевизионного экрана. В самом йога-центре был оборудован специальный павильон для телесъемок его программы «Йога для всех». Совершенно случайно я узнал, что между йога-центром и центральной лабораторией корпорации «Биохим» установились какие-то деловые контакты. Об этом, как бы невзначай, мне поведал Ганс Мюллер. Тогда я уже немного приоткрыл завесу тайны, окружавшей историю моей семьи, и самым тщательным образом занялся деятельностью этой корпорации.

И вот однажды я взял и приехал в йога-центр без приглашения. Но, как мне показалось, Джай-баба меня ожидал, во всяком случае мой приезд не был для него неожиданным.

— Да, — сказал мне Джай-баба, — «Биохим» заинтересовался системой йоги, которую я разработал. Она направлена на то, чтобы разбудить спящие в каждом из нас способности и тем самым открыть перед людьми мир более широко, чем он представляется им обычно.

Люди что скаковые лошади, глаза у которых прикрыты шорами, замечают лишь ничтожно малую часть мироздания. Отсюда у них постоянное чувство неудовлетворенности жизнью, страх перед будущим, перед смертью. Именно для того чтобы успокоить себя, они выдумали легенды о бессмертии, соединили их в различные религии, но реальность смерти все же не дает им безмятежно дожить до конца своей жизни. Я не разделяю никаких религиозных догматов, они ведь покоятся на обыденных представлениях о мироздании, но мне дана тайна, самая великая из когда-либо имевшихся на Земле, поверьте. Я знаю тайну жизни и смерти. Вы же запутались в извечном противоречии, пытаясь отличить добро от зла.

Джай-баба с усмешкой посмотрел на меня, и я был поражен и испуган этим бездонным взглядом, от которого пахнуло вечностью.

Действительно, должен признаться, в то время я как раз штудировал различные философские трактаты, пытаясь найти ответы на мучавшие меня вопросы. Но обсуждать такие сложные материи с этим полуграмотным шарлатаном, как я тогда его для себя оценивал, не имело никакого смысла. Поэтому я перевел разговор на тему влияния хатха-йоги на организм человека, и Джай-баба настойчиво рекомендовал мне пройти курс обучения у него в йога-центре под его личным руководством и наблюдением. Я обещал подумать и с тем покинул обитель «живого бога».

Спустя примерно полгода я осознал, как тогда ошибался в своей оценке личности Джай-бабы. Нет, он не просто очередной шарлатан, он даже не человек в обычном понимании.

Наша вторая встреча состоялась уже у меня в кабинете. Он пришел ко мне без приглашения или предупреждения. В промежутке между этими встречами мы несколько раз общались друг с другом на заседаниях Общества наследников Ост-Индских компаний, но эти встречи были не в счет. Я искренне удивился и даже, признаюсь, немного испугался, когда в тот вечер дверь моего кабинета неожиданно открылась, и на пороге появился Джай-баба. Тогда я уже был близок к раскрытию тайны «сомы», проследил ее связь с гибелью деда и отца.

— Я решил избавить вас от необходимости беспокоить себя, нервничать, готовясь к встрече со мной, без которой вам теперь, я чувствую, никак не обойтись, — вместо приветствия сказал Джай-баба, заходя в мой кабинет и плотно закрывая за собой дверь. — Знаете, я всегда любил людей ищущих, устремленных к раскрытию всяческих тайн. Но меня удручает, что даже они так и не могут понять целиком смысл той жизни, которой живут. Впрочем, в этом трудно винить людей. Не может же, если привести сравнение на нынешний манер, простой калькулятор решать задачи, которые под силу лишь мощному компьютеру. Бедняга Сократ был тысячу раз прав, утверждая, что самое позорное невежество — воображать, будто знаешь то, чего не знаешь. — Джай-баба прошел в комнату и бесцеремонно уселся на ковре, подогнув под себя ноги. — Неужели вы, биологи, да еще к тому же изучающие социальное поведение людей, так никогда и не сможете догадаться, что есть человек? Вы же уже сами в состоянии создавать почти подобных себе электронных роботов — правда, пока полностью зависимых от вас. Вы же должны знать о таком психическом состоянии человека, как сомнамбулизм, при котором он становится, по определению ученых, «живым автоматом, у которого сознательная воля временами нарушена». Но для меня это — самое прямое свидетельство того, что человек есть не что иное, как биоробот, правда сделанный в отличие от немногих таких, как я, из очень непрочного и недолговечного материала. — Джай-баба сухо откашлялся, и мне вдруг показалось, что передо мной — древний старик. Затем он продолжил:

— Чтобы вам было понятно, давайте представим, что одного робота вы делаете из прочного металла, а другого, скажем, из непрочного картона, но при этом начальные интеллектуальные возможности у них одинаковые. Кто имеет предпосылки развить свой интеллект? Вероятно, тот, кто сделан из прочного металла, так как период его распада намного длиннее и за долгую жизнь он сможет накопить гораздо больше знаний. Но можно сделать так, что картонные роботы за свою короткую жизнь научились бы создавать себе подобных и передавать им накопленные знания. Тогда шансы у обоих роботов развить свой интеллект становятся более равными. Считайте поэтому, что я — представитель первого вида роботов, тогда как вы — соответственно относитесь ко второму виду.

Джай-бабе, вероятно, понравилось это найденное им сравнение, которое, впрочем, мне мало что объяснило.

— Я давно знаю, и об этом уже упоминал в прошлую нашу встречу, что вы, как и миллионы вам подобных, окончательно запутались и не в силах отличить добро от зла. Вы выдумали доброго бога и злого дьявола, что, однако, устроило только наиболее примитивных из вас. Правда, некоторые подошли, как я знаю, вплотную к правильному ответу на этот вопрос, но он, к сожалению, не может еще устроить большинство человечества.

По назидательному топу удобно расположившегося на полу мистика, которого еще недавно я считал одним из тех обыкновенных шарлатанов, что заполонили страны Востока, ловко облапошивая местных и иностранных дуралеев, я понял, что эта тема его интересует сейчас более всего.

— Так вот, вам должны быть известны слова о том, что человек почти всегда находит возможность согласовать свои поступки с голосом совести и оправдать приносимое ближнему зло. В обыденной жизни поступкам противника обыкновенно приписывают дурные намерения. Разве я не прав?

Джай-баба посмотрел на меня, будто ожидая поддержки, а затем продолжал свой затянувшийся монолог:

— Вот вы, безусловно, считаете меня не просто дурным человеком, а злодеем, который с помощью того, что вы называете Корпорацией, готов поработить весь мир. А что делать, если иначе человечество просто само себя уничтожит в один прекрасный момент? Причина тому будет простая — одной индивидуальности не понравится другая индивидуальность и ее идеи. Так лучше, наверное, последовать примеру термитов и изолировать себя от самоуничтожения.

Мой собеседник продолжал говорить, а я старался понять, каким образом ему стало известно содержание моих исследований.

— Можно без особого труда, мой дорогой друг, — продолжал Джай-баба, — найти примеры тому, как добро часто идет прямо вразрез с интересами общества. Добрый человек зачастую приносит поэтому больше зла, чем добра, — история полна примеров тому, не так ли? Недаром говорят, что нравственность, исключительно подчиняющаяся чувству, есть не что иное, как карикатура на настоящую нравственность. Последнее же можно определить как поведение человека, руководимое разумной, подчеркиваю — разумной, симпатией. Так, мать может сочувствовать своему ребенку, когда он принужден принять невкусное лекарство, но, если симпатия ее разумна, она не удовлетворит ее во вред здоровью ребенка.

— Значит, насколько я могу вас понять, вы хотите дать человечеству чудотворное и долгожданное лекарство, которое сможет излечить его от всех бед, — решил я перейти постепенно в наступление. — Человечество не хочет этого, но вы попытаетесь заставить его выпить лекарство и тем сделать его счастливым даже против его собственной воли. А в качестве доктора решили использовать «Кэпитал корпорейшн» и «Биохим», не так ли?

— Я подозревал, что вам все же удалось добраться до тайны «сомы», но, уверяю вас, — те выводы, к которым вы пришли, не только ошибочны, но и опасны.

— И об этом свидетельствует печальный опыт моих предков — это вы хотите сказать? — стараясь сохранять спокойствие, спросил я.

Джай-баба покачал головой и вновь усмехнулся.

— Мне все же интересно, как вы это узнали. А впрочем, это особого значения уже не имеет. Да, ваш дед был неплохим энергичным парнем, но слишком честным и доверчивым. Именно это ему в конце концов и повредило. Людям просто надо плыть по великой реке времени, а не пытаться изменить ее русло. Для этого у них слишком мало сил.

Мой гость замолчал, я тоже не решался о чем-нибудь его спросить, поскольку никак не мог понять, в своем ли уме мой собеседник.

— Вы зря ополчились на Корпорацию, — вновь без всякой видимой связи с предыдущим произнес Джай-баба. — Вам с ней не справиться, она вас просто раздавит, как уже раздавила ваших отца и деда, сотни, тысячи, сотни тысяч таких вот идеалистов, как вы. К тому же Корпорация несет истинное счастье людям и делает это очень доступным способом через «напиток богов» — «сому». Вы человек образованный и знаете, что при самом благоприятном стечении обстоятельств Солнце угаснет через 10 миллионов лет и жизнь на Земле, вся органическая жизнь неминуемо погибнет. Каждый человек в отдельности этого не боится и об этом не думает, но он страшится только своей индивидуальной смерти, и это портит ему всю его недолгую жизнь. Парадокс в том и состоит, что человечество знает — оно обречено на гибель и не боится, а индивидуум всю свою жизнь боится смерти, и с самого начала цивилизации его мысли вертятся вокруг этого. Он так привязан к своей материальной оболочке, что боится ее потерять, хотя видит, как день ото дня она разрушается. Человеку не дано знать о том, как устроено мироздание, хотя он и отчаянно пытается расширить свои представления. Вот вы удивляетесь, откуда я знаю ход ваших мыслей. А это просто объяснить — мой разум чувствует гораздо больше, чем разум обычного рядового человека, в голове которого тоже есть что-то подобное антенне телевизора, но она отключена, и только редко, раз или два в жизни, она случайно включается, тогда человек познает неведомое или общается с будущим или давно прошедшим. Йога может развить эту функцию, но ненамного. Мне же удалось то, что недоступно даже самому усердному йогу, — мои антенны работают в полную силу. Я в состоянии увидеть, соприкоснуться с тем, что было сто, тысячу лет назад. Вся история записана, но эту запись не дано прочесть человеку. За все существование рода людского едва наберется десяток, другой людей, приобщившихся к этой тайне. Среди них — Моисей и Будда, Христос и Магомет. Но люди не могли еще принять их и поэтому обожествляли. Все они — воплощение одной и той же идеи, которую было необходимо донести до людей через им подобных. Сравните Библию, Коран, Бхатватгиту, учения Махавиры и Заратустры, и вы увидите, что в них больше сходства, чем отличия, — все они послания людям. От кого — этого и я не могу сказать, поскольку человеческий разум этого все равно не в силах понять. Вы ищете ответ на вопрос, почему погибли ваши предки. Я отвечу — они стали на пути судьбы. И вам я этого не советую, хотя знаю — моему совету вы не внемлете.

На этом наш разговор с Джай-бабой закончился. Он внезапно встал и так же неожиданно, как вошел, вышел из кабинета.

Потом я старался проанализировать, что это было — бред психически ненормального человека или приоткрытие какой-то тайны. Я прочитал много философской литературы, советовался с физиками и коллегами-биологами, химиками и нейрохирургами. И вот к какому выводу я пришел. Джай-баба действительно человек (хотя я с нерешительностью написал это слово, хотелось написать — существо) не совсем обычный и, вероятно, при помощи хатха-йоги и различных снадобий развил в себе способности, недоступные обычному человеку.

На основании того, что я узнал из моих бесед с представителями различных наук, большинство из которых были материалистами, я заключил, что наука не исключает существования наряду с гравитационным полем, которое образует совокупность физических тел, особого информационного поля, состоящего из своеобразных образов — голограмм, несущих информацию как о неживом мире, так и о мире существ, их психическом состоянии. Таким образом, вся психическая деятельность человека, его мысли, поступки проецируются в информационное поле и, как в сотах, там застревают. Поэтому есть, во всяком случае теоретическая, возможность подключиться к этому информационному полю и получить накопленную информацию. Именно даром подключаться к информационному полю некоторые, в частности, объясняют способность тех, кто проводит «психологические сеансы», узнать, у кого в зале спрятана, скажем, иголка, хотя эти люди часто сами не понимают, как это им удается…» Здесь рукопись вновь обрывалась.

Инспектор закрыл папку, положил ее обратно в сейф.

— Этот англичанин, кажется, действительно поверил всерьез всему тому, что ему наговорил Джай-баба, — подумал Виджей.

Он позвонил в референтуру и попросил найти ему досье на Джай-бабу, но такого не оказалось.

«Это естественно, — подумал инспектор, — Джай-баба никогда не был судим, не находился под следствием, он не иностранец, и поэтому на него некому было заводить дело».

— Можно, шеф? — на пороге кабинета Виджея показались оба его помощника.

— У нас тут есть кое-какие новости, — начал Рамиз. — Как вы приказали, мы навели справки и выяснили, что Вилли Смита в день убийства его брата в Бееруте не было. Однако он был далеко от этого города, в клинике доктора Стерна. Что он там делал, пока выяснить не удалось.

Инспектор покачал головой, что должно было означать — он доволен информацией.

— Теперь насчет Кнутсена, — продолжил доклад уже Дарни. — У него действительно были серьезные финансовые трудности. Буквально в день его смерти корпорация «Капитал корпорейшн» купила контрольный пакет акций его головной фирмы, и он был смещен с занимаемой должности. Письменное распоряжение об этом доставил в секретариат Кнутсена посыльный регионального отделения «Капитал корпорейшн» за час до того, как Кнутсен выбросился из окна.

— Ну и что же у вас на главное блюдо? — он знал привычку своих помощников говорить о самом главном в последнюю очередь.

Те многозначительно переглянулись.

— Мы, как вы приказали, сравнили результаты анализа следов наркотиков, найденных в крови Бенджамина Смита и Кнутсена, с составом напитка «Джай-тоник», бутылку с которым вы нам передали. Эксперты утверждают, что они имеют одну и ту же химическую основу. Это какой-то новый, доселе не известный психотропный препарат. В лаборатории «Джай-тоник» испытали на морских свинках, и поведение тех резко изменилось. Они, не поверите, стали как бы предугадывать мысли экспериментаторов, делая заранее то, что те только запланировали. Это какая-то мистика, — закончил Дарни.

Судя по выражению лица шефа, помощники поняли, что, хотя и этим они его не удивили, он чем-то сильно озадачен.

Когда помощники ушли, инспектор подошел к сейфу, достал коробочку, куда он положил горошину, найденную в гостиной особняка Смитов. Он вспомнил слова из рукописи Бенджамина Смита — пользоваться снадобьем только в случае, когда есть реальная опасность подвергнуться действию «сомы». Как понимал Виджей, собираясь на встречу в йога-центр, такая опасность может возникнуть очень скоро. Виджей вытащил горошину, положил ее в нагрудный карман куртки.

— Пора, — с какой-то неясной тревогой в душе подумал инспектор и вышел из кабинета.

Чтобы добраться до йога-центра, надо было проехать через весь город. То тут, то там возникали дорожные пробки, и Виджею приходилось то и дело включать полицейскую сирену, выезжать на встречную полосу, рискуя каждый раз получить удар от автобусов и грузовиков, водители которых попросту не обращали никакого внимания на сигналы полицейской машины. Кроме того, ему пришлось дать солидный круг, объезжая Митинг-граунд — место, где как раз в это время проходил массовый митинг, организованный всеми оппозиционными партиями — от националистической до коммунистической — против принятия правительством страны всех условий займа Всемирного клуба.

Уже на далеких подступах к месту проведения манифестации Виджей заметил присутствие частей жандармерии в касках, с оружием в руках — верный признак того, что правительство решило не допустить беспорядков.

— Вероятно, Бенджамин был прав — похоже, что страна действительно находится на пороге каких-то серьезных событий.

Машина инспектора успешно миновала последний затор на выезде из города и минут через пять, чуть замедлив ход, начала подниматься по узкой извилистой дороге.

Место для комплекса йога-центра было выбрано очень удачно, недалеко от границы города на естественном, как бы вырубленном из горы высоком холме. Верх холма был покрыт зарослями деревьев, что создавало впечатление горного уединения.

Инспектор Виджей до этого никогда раньше не был здесь и поэтому с интересом разглядывал окрестности. Вот дорога сделала еще один крутой поворот, и машина выехала на небольшую площадку, упиравшуюся в высокий серый каменный забор. Слева было отгорожено место для автомобильной стоянки. Виджей поставил свой джип рядом с блестевшим на солнце новеньким «мерседесом», вылез из машины и направился к массивным темным воротам, с обеих сторон которых имелись калитки. Войдя в левую калитку с надписью по-английски «Вход», Виджей очутился в просторном помещении с чуть затемненными стеклянными стенами, обставленном светло-коричневой мягкой мебелью. В правом углу он увидел стойку с табличкой «Стол справок». За стойкой сидела красивая девушка, одетая в бежевое сари.

Заметив вошедшего инспектора, она подняла голову, отложила в сторону ручку, которой что-то записывала в большом регистрационном журнале, встала и с ослепительной улыбкой обратилась к Виджею:

— Мы очень рады вашему приходу, господин инспектор. Директор сейчас вас примет, подождите немного. — Она отработанным до совершенства грациозным жестом руки предложила инспектору сесть в одно из кресел.

Виджей с улыбкой поблагодарил девушку, несколько удивившись про себя, откуда она была уверена в том, кто он такой. Но здесь инспектор заметил несколько телеэкранов, вмонтированных в стойку, и небольшой пульт управления, позволявший, как понял Виджей, видеть не только площадку перед входом, но и часть дороги. На одном из экранов он увидел свой джип, изображение которого с помощью трансфокатора телевизионной камеры то приближалось, то удалялось.

Сев в мягкое кресло, он осмотрелся — в помещении больше никого не было. За стеклянными стенами виднелась большая зеленая лужайка с клумбой цветов посередине. Но что поразило Виджея — это отсутствие построек внутри двора. Зеленая лужайка уходила к темневшим вдали деревьям. Инспектор медленно перевел взгляд на потолок и понял, что за ним наблюдает объектив телевизионной камеры. Вспомнив про горошину, лежавшую у него в левом нагрудном кармане куртки, Виджей незаметным для камеры движением достал ее и положил в рот.

Девушка в сари вновь появилась за стойкой и обратилась к нему все с той же обворожительной улыбкой на лице:

— Прошу вас, господин инспектор, проходите.

Она сделала рукой очередной грациозный жест, приглашая инспектора пройти по направлению к стене. Виджей вначале не понял, куда приглашает его этим жестом девушка, не сразу заметил, что на стене загорелась зеленая лампочка, а затем медленно открылась дверь кабины лифта. Только тогда инспектор тронулся с места и вошел внутрь кабины. Дверь за ним плавно закрылась, и кабина быстро заскользила вниз. Виджей машинально взглянул на часы и засек время — лифт опускался ровно пятнадцать секунд, значит, кабинет Джай-бабы находился по меньшей мере в 15 метрах под землей. Движение прекратилось, двери кабины плавно открылись, и Виджея ослепил яркий солнечный свет, лившийся через такие же, как и наверху, стеклянные стены. Сквозь них видно синее небо, деревья, по которым, гоняясь друг за другом, бегали обезьяны. Навстречу Виджею с распростертыми руками шел сам Джай-баба в оранжевом длинном до пола одеянии. Солнце было у него над головой, создавая ореол в огромной копне черных вьющихся волос и одновременно мешая инспектору рассмотреть лицо мистика.

Виджей на всякий случай опередил Джай-бабу в церемониале приветствий — сложил перед грудью ладони рук и сделал глубокий поклон, что позволило ему избежать объятий Джай-бабы. Что ни говори, но Виджей где-то внутри стал немного опасаться директора йога-центра. Джай-баба в ответ на приветствие инспектора тоже сделал такой же жест руками, сопроводив его приветственным двустишием на санскрите, значение которого инспектор не понял. Они прошли в глубь помещения, сели друг против друга в мягкие кресла. Почти сразу же откуда-то сбоку подошла девушка с подносом в руках и, улыбаясь, поставила на столик около Виджея чашку с чаем, а перед Джай-бабой — стакан воды.

Виджей отпил из чашки — чай был крепким, душистым, но с каким-то непонятным, но приятным привкусом. Он хотел спросить, что за добавки используются при заварке чая, но Джай-баба снова опередил его вопрос, как будто прочитав его мысли.

— Это особенный чай, такой вы можете отведать только здесь, у нас. В него добавлен настой трав, известных только нам, йогам. Он позволяет человеку стать немного мудрее и прозорливее, снимает душевное напряжение. Сначала выпейте, а потом мы с вами обсудим все то, что вас, насколько я знаю, так интересует. Если хотите, могу включить телевизор, там сейчас, кажется, идет крикетный матч. — Джай-баба скрестил руки на коленях и продолжил: — Не понимаю я тех, кто ходит смотреть на стадион всякие игры. Одно дело самому играть — это интересно, но смотреть, как другие играют, — просто абсурд. Никто ведь не ходит в ресторан только для того, чтобы смотреть, как люди поглощают пищу.

Виджей улыбнулся, но ничего не ответил. Он сделал еще несколько глотков чая и почувствовал сначала какое-то легкое головокружение. Он потер рукой висок. Ощущение прекратилось. Виджей видел, как внимательно наблюдает за ним Джай-баба. Сомнений у инспектора уже никаких не было — ему в чай добавили немного «сомы», и только предусмотрительно проглоченная им горошина-антидот не позволила сделать из него подопытного кролика.

Виджей допил чай, поставил чашку на стол. Джай-баба, закрыв глаза, сидел, как бы растекшись по креслу, в состоянии полного отключения. Затем что-то вздрогнуло у него на левой щеке, он открыл глаза и внимательно, пронзительным взглядом посмотрел на инспектора.

— Что же, я вижу, вы хорошо подготовились к этой встрече, инспектор. Я люблю достойных противников.

— Не понимаю, почему вы думаете, что я ваш противник. Напротив, я, например, с интересом слежу за вашими передачами по телевидению. — Виджей поудобнее устроился в кресле, приготовившись к беседе. — Правда, я многое не могу пока понять. Вот вы говорите — серьезный человек не может быть невинным, а невинный — серьезным. И еще: туда, где царствует серьезность, обязательно приходит грусть, — начал Виджей цитировать по памяти то, что он прочитал в рукописях Бенджамина Смита.

— Да, я вижу, вы действительно мой последователь, хотя и невольный. Что ж, постараюсь объяснить. Человек становится серьезным, когда хочет чего-нибудь добиться. Он говорит: «Я могу быть счастливым, если произойдет то-то и то-то». Но разве можно ставить условия всему сущему, бороться с ним? Можно лишь плыть в нем, как рыба в океане, без всяких условий и эмоций. Будьте несерьезным — тогда на свете не окажется ничего такого, что могло бы расстроить вас. И все, что случается с вами, будет благом.

Люди привыкли ко времени, стараются построить из событий историю. Вы, к сожалению, утратили детскую наивность, когда стали воспринимать время как категорию линейную. Ваши ученые все еще считают, что время одномерно, хотя некоторые из них и допускают, что одномерность времени — это свойство лишь близкой к Земле области мира, а в более удаленных областях время может быть, например, двухмерным. И я согласен с их выводом о том, что последнего и окончательного ответа на вопрос «Что такое время?» не существует и не может существовать. — Джай-баба сделал небольшую паузу. — Вы уже забыли, что говорили ваши предки — время и жизнь замкнуты. То, что не получилось сегодня, получится позже, на другом витке бесконечной жизни. Ничего в мире не меняется, кроме формы. Прогресс человечества, которым вы так гордитесь, — это лишь изменение формы, но не содержания жизни. В конце концов, в мире нет ничего более несерьезного, чем наша жизнь. Это игра без конца и без начала. В ней ничего нельзя добиться, ничего нельзя достичь. Но видно, я уже несколько утомил вас своей проповедью. Давайте лучше перейдем к делу. Показывайте свои фотографии. — Джай-баба с улыбкой посмотрел на инспектора.

— Простите, но мне интересно, откуда вы знаете про фотографии? Ведь их никто, кроме меня и лаборанта, не видел.

— О лаборанте мы уже позаботились. Показывайте. — В голосе директора йога-центра послышались, как показалось Виджею, отнюдь не дружеские нотки.

— Если вы так настаиваете, пожалуйста. — Виджей вынул из конверта фотографии, протянул их Джай-бабе.

— И вы хотите узнать у меня, кто тогда стрелял в Бенджамина Смита? — с улыбкой спросил Джай-баба, спокойно разглядывая одну за другой фотографии. — Вы же сами понимаете — эти фотографии не примет как доказательство ни один судья. Но если вы так хотите знать, извольте. Вот видите — человек стреляет левой рукой, а на большом пальце у него шрам. Запомните — сегодня вы, если вам здорово повезет, увидите этого человека после возвращения из нашего центра.

— У меня еще один довольно щекотливый вопрос к вам, господин директор.

— Пожалуйста, не стесняйтесь, спрашивайте, я весь к вашим услугам. — Любезная улыбка растеклась по лицу Джай-бабы.

— Мы обнаружили в крови Бенджамина Смита и Кнутсена следы неизвестного нам наркотика. Есть основания полагать, что это неизвестное современной науке снадобье.

— Могу подтвердить эти предположения. Действительно, то, что обнаружили ваши эксперты, имеет отношение к священному напитку «соме». Три поколения семейства Смитов старались разгадать тайну изготовления этого напитка, за что и поплатились своей жизнью. Я бы, конечно, мог рассказать многое, что связано с «напитком богов», но давайте не будем тратить попусту наше время, инспектор. Меня больше волнует, почему на вас этот чудесный эликсир не произвел никакого действия. Я подозреваю, что Бенджамин Смит сумел научиться высвобождать кундалини и тем самым нашел дорогу в мир теней. Но как ему удалось передать «антисому» вам, для меня остается пока неясным.

Виджей облегченно вздохнул — не так уж, оказывается, всемогущ этот «живой бог». И от него можно многое утаить.

— В этом ничего загадочного нет, господин директор. Просто я нашел эти таблетки при обыске на месте гибели Бенджамина Смита, а из той записки, которую нам также удалось найти, я понял их назначение.

— Да, поистине, все сложное — просто, — усмехнулся Джай-баба.

— Теперь я со своей стороны хотел бы у вас узнать, какую роль во всем этом играет «Кэпитал корпорейшн»?

— Я ценю вашу откровенность и поэтому скажу. Действительно, Корпорация самым непосредственным образом присутствует во всем, что произошло в столице в последнее время. Вероятно, из той записки вам уже известна навязчивая идея Смита о том, что Корпорация, под которой он подразумевал не только «Кэпитал корпорейшн», но ее в первую очередь, стремится превратить человечество в своеобразный термитник?

Виджей кивнул головой.

— Так вот, если оставить в стороне некоторые домыслы Смита, происходящие от его увлечения левыми взглядами, то в большей части он правильно понял то, что нам с Корпорацией предстоит сделать, чтобы спасти человечество от неминуемого самоуничтожения. Человек слишком много о себе возомнил, и в результате рушится естественный порядок, установленный природой. Вспомните, что было основой стабильности существования государства на Востоке — четкое деление общества на касты. С момента рождения до самой смерти человек знал, зачем он родился и живет. Он исполнял свой долг в надежде, что в следующей жизни в качестве награды за свое послушание и усердие он получит возможность родиться в более высокой касте. Это надежно обеспечивало социальную стабильность, позволяло нейтрализовать такое страшное чувство, как зависть.

Однако человеку не удалось самому одолеть до конца это чувство. Зависть в свою очередь вела к росту у людей чувства неудовлетворенности и постепенно подточила, нарушила социальную стабильность. Если учесть, что все это сопровождалось безудержным ростом населения, особенно наиболее бедной его части, неудовлетворенной жизнью, то можете представить, к чему это ведет. Люди стали слишком серьезными, потеряли радость к жизни. Произошло это не сегодня и не вчера, а уже много веков назад. Моя миссия как раз и состоит в том, чтобы помочь восстановить порядок среди людей. С помощью «сомы» мы сделаем людей более послушными и под этим своеобразным наркозом успешно проведем гигантскую операцию по возвращению людям счастья. Они будут вновь радоваться, забудут чувство зависти и неудовлетворенности. У тех же термитников удивительно просто решена проблема роста их численности: наиболее многочисленная низшая каста среди них просто стерилизуется. Правда, тогда ваши услуги, господин инспектор, просто не понадобятся — члены каст сами будут друг за другом следить и проблема преступности отомрет.

— Знаете, господин директор, то, что вы сейчас обрисовали, представляется мне действительно достойным только термитов, и вряд ли человек добровольно согласится стать частью такого человеческого термитника. Так что, думаю, вся эта затея обречена на неудачу.

— Зря вы так считаете, инспектор. Опыты по созданию таких термитников постоянно проводятся в мире — вспомните, например, 30-е годы. Тогда эта идея была очень в моде. Только вместо «сомы» использовали другие способы промывания мозгов — печать, радио, митинги. Теперь же с помощью «сомы» все станет намного проще. Вот поэтому и хочу вас предупредить — не становитесь на нашем пути, — уже с явной угрозой в голосе закончил разговор Джай-баба и встал с кресла.

Они подошли к открывшимся дверям кабины лифта.

— Был рад встретиться с вами, инспектор. Если будут какие проблемы — милости прошу.

Они раскланялись.

Поднявшись наверх, Виджей попрощался с дежурной, вышел на улицу и сел в машину. Выезжая со стоянки, ему показалось, что машина движется как-то странно. Он прибавил газ и, набирая скорость, стал спускаться вниз. Отъехав чуть больше полкилометра, на первом же повороте дороги Виджей хотел чуть притормозить — тормоза не работали. Машина все ускоряла движение. Стараясь тормозить двигателем, Виджей одновременно одной рукой нашел ремень безопасности и вставил его в замок. Вдруг машина резко накренилась на левый бок, и, теряя сознание, инспектор увидел, что небо ушло у него под ноги…

— Вы живы, инспектор?

Виджей с трудом открыл глаза и расплывчато, как в тумане, увидел знакомое женское лицо.

— Амрита?! — удивился он.

Девушка открыла дверцу машины и помогла Виджею вылезти наружу. Опираясь на плечо Амриты, Виджей дошел до стоявшего рядом с его помятым джипом новенького «лендровера», протиснулся в открытую дверь машины.

— Вот вам опять повезло, — чуть заметно улыбнувшись, сказала девушка. — Будь поворот в другую сторону — неминуемо свалились бы с обрыва.

Инспектор постепенно приходил в себя. Он посмотрел в окно — его машина стояла, будто оступившись на левую сторону: переднее левое колесо лежало метрах в десяти впереди у самой скалы.

Амрита мягко тронула «лендровер», и машина покатилась вниз.

— Я видела, как вы уходили из нашего центра, но не хотела, чтобы нас заметили вместе. Сначала заедем ко мне, это все равно по дороге, — сказала она тоном, не терпящим возражений.

Через полчаса машина въехала в большой подземный гараж под уже знакомым инспектору домом Амриты, откуда они, никем не замеченные, поднялись на лифте в ее квартиру. Виджей сразу же бросился к телефону. Трубку взял Рамиз и, как показалось Виджею, очень обрадовался, услышав голос шефа.

— Слушай меня внимательно и делай точно так, как я скажу, — быстро заговорил Виджей. — У меня тут отвалилось переднее левое колесо и отказали тормоза в километре от йога-центра. Немедленно пошли туда техничку, пусть отбуксируют машину в гараж, а сам быстро поезжай в госпиталь святой Елены и зарегистрируй мое поступление в реанимационное отделение. — По голосу своего помощника Виджей понял, что тот совершенно сбит с толку. — Проследите, кто будет интересоваться моим здоровьем в госпитале. Завтра приеду — обо всем расскажу. — Инспектор положил телефонную трубку, опустился в стоявшее рядом кресло, закрыл от боли глаза.

Тем временем Амрита хлопотала в ванной и скоро вернулась в комнату с набором тампонов, пузырьков и салфеток.

— Произошло именно то, чего я и опасалась, — Джай-баба решил, что вы можете чем-то ему навредить или помешать. Тогда, в нашу первую встречу, я хотела вас предупредить, но подумала, что вы все равно мне не поверите. Ведь тому, что происходит у нас в йога-центре в последнее время, даже я сначала не верила. Да и сейчас я мало что до конца понимаю. — Амрита сделала компресс, приложила его к голове Виджея.

— А как все-таки вы попали к Джай-бабе, расскажите, — спросил он, морщась от сильной боли.

— Очень даже просто — по наследству. Ведь на месте йога-центра когда-то был небольшой храм богини Кали. В свое время у моей матери были трудные роды, и она, как это бывало в прошлом, обещала богу, если все обойдется, отдать меня на услужение в храм. Так я и стала девадаси — храмовой девушкой, жрицей богини Кали. Однажды священника в храме не стало. Никто не знал, куда он делся, сам храм через несколько дней сгорел, а на его месте создали йога-центр. Мне предложили остаться в нем работать, и я согласилась. Выбора у меня тогда просто не было. Вначале мне и еще двум девушкам, работавшим в нем, жилось не сладко — мало кто хотел ездить к нам заниматься хатха-йогой. Но вот два года назад все преобразилось: пришел Джай-баба, и деньги к нам потекли буквально рекой. За год выступлений по телевидению в программе Джай-бабы я получила так много денег, что их хватило и на квартиру, и на машину. Только вот в последние месяцы многое изменилось у нас в центре: построили новые корпуса и там поселились какие-то люди. Однажды, неделю назад, я случайно туда зашла и увидела этих несчастных — это были уже не люди, а какие-то обезличенные существа. Так я узнала о существовании в йога-центре специального отделения, где испытывают действие «сомы» в различных концентрациях на психику человека.

Амрита сняла с головы Виджея компресс со льдом, вышла из комнаты.

Инспектор вновь позвонил в свое управление. Его помощники уже все сделали: машину отбуксировали в гараж, а самого Виджея зарегистрировали как поступившего в тяжелом состоянии в реанимационное отделение госпиталя святой Елены. Инспектору сообщили, что его разыскивает какой-то Агарвал. Виджей набрал номер телефона друга. Тот был на месте.

— Слушай, у меня есть кое-какие новости. Надо срочно встретиться, — возбужденным голосом сказал Агарвал.

— Хорошо. Жди меня на старом месте через полчаса.

— Договорились. Можешь очень не спешить, я подожду, — ответил Агарвал.

— Вы что, уже решили уходить? — удивленно спросила его Амрита, войдя снова в комнату и заметив, что Виджей начинает приводить в порядок свою форму.

— Да, лечиться будем позже, сейчас времени на это просто нет.

Амрита покачала головой, потом быстро подошла к шкафу, достала какую-то маленькую зеленую коробочку.

— Выпейте вот это. — Она протянула Виджею таблетку.

Тот вопросительно взглянул на девушку.

— Не бойтесь, просто я хочу вас приворожить. — Она улыбнулась. — Нет, серьезно, это быстро утоляет боль.

И на самом деле, пока они спускались на лифте вниз к машине, боль в голове и плече резко ослабла. Движения на улице заметно прибавилось — очевидно, крикетный матч уже закончился. Выехав на площадь Республики, они два раза проехали вокруг расположенного в центре площади сквера, прежде чем Виджей заметил подошедшего к газетному киоску Агарвала. Амрита резко затормозила, и Агарвал с каким-то испугом отпрянул от остановившегося рядом с ним «лендровера», но, увидев на переднем сиденье машины своего приятеля, облегченно вздохнул.

Виджей осторожно, чтобы не зацепить плечо, выбрался из машины, подошел к журналисту.

— Ты читал сегодняшний вечерний выпуск газет? — спросил Агарвал вместо приветствия.

— Нет, а что случилось?

— Ничего особенного, просто получается, что я теперь — миллионер. Нашли завещание Бенджамина. Позвонил его нотариус. Мне переходит кругленькая сумма — почти в 70 тысяч фунтов стерлингов, то есть около полутора миллионов анн.

Виджей про себя удивился — никто ему про завещание еще не сообщал, — а вслух сказал:

— Что же, теперь тебе можно открыть свой журнал. Помнится, ты об этом очень мечтал.

Агарвал улыбнулся.

— Да ладно с этим. Боюсь, что кто-то как раз хочет, чтобы я забыл о смерти Бенджи и занялся бы налаживанием собственного дела. Но я уже твердо решил: пока все не будет выяснено — не отступлюсь. Для меня это значит намного больше, чем любые деньги. А что у тебя с лицом? — Агарвал показал на огромный синяк под левым глазом и здоровенную шишку, украшавшую лоб инспектора.

Тот махнул рукой.

— Ничего особенного — побывал в гостях у Джай-бабы и немного повздорил с хозяином.

— Что там произошло? Удалось тебе что-нибудь выяснить? Расскажи, — попросил Агарвал.

Они прошли в сквер, сели на газон, и инспектор вкратце рассказал другу о своей поездке в йога-центр. Лицо Агарвала приняло серьезное выражение.

— Кажется, мы близимся к финалу. Сегодня я узнал, что через два дня в Бешваре в международном центре медитации состоится экстренное заседание Общества наследников Ост-Индских компаний. Почти все поедут туда из Анандпура сразу после похорон Бенджи. Думаю, что на этом заседании будет принято решение о производстве «сомы».

— А что, сегодня в редакции опять угощали «Джай-тоником»?

— А ты открой только вечерний выпуск «Экспресс» — и сразу поймешь. Кстати, каковы результаты анализа этого напитка?

— В центральной лаборатории установили, что напиток содержит какой-то неизвестный психотропный наркотик, такой же, какой был найден в крови Бенджамина Смита и Кнутсена. Но не в этом сейчас дело. Мне удалось достать сведения о том, что убийца, стрелявший в Бенджамина Смита, левша. Так вот, я вспомнил, что Вилли Смит тоже левша.

— Так ты сейчас подозреваешь, что Вилли стрелял в Бенджи?

— Именно так. И поэтому прошу тебя как можно скорее выехать в Анандпур и выяснить все, что касается Вилли Смита, и в первую очередь — был ли он, как уверяет, там в ночь убийства. А я поеду послезавтра в Бешвар, постараюсь узнать, о чем договорятся эти наследники. Кстати, там и доложу обо всем своему начальству.

— А он почему там будет? — удивленно спросил Агарвал.

— На правах полноправного члена этого общества. Оказывается, и его родословная где-то пересеклась с историей английской Ост-Индской компании, — ответил Виджей и, будто почувствовав чей-то пристальный взгляд, повернул голову направо. Ничего подозрительного он не обнаружил. Только около цветочного магазина, как показалось инспектору, мелькнула и исчезла в переулке сгорбленная фигурка в оранжевом одеянии.

«Кажется, этот отшельник начинает мне мерещиться», — подумал он и здесь понял, что именно этот неизвестный, но уже не раз попадавшийся ему на глаза человек мог быть тем живым свидетелем убийства Бенджамина Смита, который был бы так необходим для следствия. Но сейчас вряд ли уже понадобятся его услуги.

Несколько секунд друзья сидели молча. На город быстро спускались сумерки, и некоторые магазины зажгли огни рекламы.

— А что это за машина? — Агарвал кивнул в сторону стоявшего у кромки проезжей части «лендровера».

Виджей улыбнулся. Он знал, что его друг — очень тактичный человек, хоть и журналист.

— Ты хотел спросить, что за девушка меня привезла, не так ли?

Агарвал смутился.

— Пусть будет так. Мне кажется, что я ее уже где-то видел, — сказал он.

— Это Амрита-девадаси, служительница богини Кали и по совместительству ассистентка Джай-бабы, — с улыбкой объяснил Виджей. — Хочешь, я тебя представлю?

— Нет, давай лучше как-нибудь в другой раз, — закачал головой Агарвал. — Сейчас мне надо спешить. Ведь не поеду же я в Анандпур на поезде, когда денег столько, что не знаю, как ими распорядиться. Сейчас пойду и куплю машину — имею полное право, а главное, возможность.

Он встал, подал руку Виджею.

— Значит, встретимся через три дня? — спросил тот.

— Наверное, если все будет нормально, — ответил Агарвал. — Да, вот тебе командировочные, — он полез в карман, вынул туго набитый бумажник, вытащил из него несколько крупных ассигнаций, сложил их и протянул Виджею.

Тот оттолкнул его руку, но Агарвал не сдавался.

— Это нужно для дела. Не понадобятся — вернешь назад, — сказал он.

Виджей неохотно взял деньги, положил их в карман куртки. Они расстались — Виджей сел в поджидавший его «лендровер», Агарвал направился к расположенному на площади автомобильному салону-магазину.

Глава десятая

ПО СЛЕДАМ ОБОРОТНЯ

Утро следующего дня выдалось даже по декабрьским стандартам на редкость туманным. Автомобили на улицах двигались почти на ощупь, поскольку свет их фар был не в состоянии пробить толщу почти физически ощутимой взвеси из водяных испарений дальше, чем на два метра.

Агарвалу понадобился почти час, чтобы выехать из города на узкую дорогу, запруженную телегами, которые медленно тащили мощные с гладкой блестящей кожей одногорбые буйволы, то и дело издававшие громкие протяжные звуки, повозками, двуколками с запряженными в них маленькими поджарыми азиатскими лошадками. Отчаянно гудели, скорее так, как говорится, для порядка, нежели в надежде заставить или вынудить кого-нибудь посторониться и пропустить их вперед перегруженные до предела, уже давно, казалось бы, честно отслужившие свой век междугородные автобусы. Сбоку, у самого края дороги, стараясь не ввязываться в движущийся поток движения, медленно и степенно тащились на длинноухих, покрытых разноцветными попонами неторопливых осликах крестьяне.

Вчера вечером, простившись с Виджеем и пройдя через площадь Республики к автомобильному салопу-магазину, он долго стоял у его ярко украшенных витрин, на которых были выставлены новенькие, блестевшие никелировкой местные и импортные автомобили. Особое внимание посетителей привлекали две новые модели японских автомашин — «тойоты» и «судзуки», которые с прошлого месяца стали выпускать компании, созданные в стране при финансовом и техническом участии этих ведущих автомобилестроительных корпораций Японии. И хотя автомобили, выпускаемые этими смешанными компаниями на заводах, один из которых был построен недалеко от столицы, а другой — в Северной провинции, носили местные названия — «прогресс» и «магнолия», однако все знали: кроме таблички с названиями, все компоненты, детали и узлы, вплоть до винтиков, которыми прикручивались номера, поступали из-за рубежа и здесь собирались, используя дешевую рабочую силу. Отличались эти автомобили от своих японских близнецов лишь ценой, которая была почти в три раза выше.

Тем не менее желающих купить «японские», так их называли в народе, автомобили было немало. Запись на них началась еще за год до того, как первые «прогрессы» и «магнолии» сошли с местного конвейера, а сейчас очередь растянулась на пять лет.

Не обращая внимания на новейшие достижения мирового автомобилестроения, Агарвал прошел сразу к стойке, где продавали местные «моррисы» и «амбассадоры», первые модели которых появились на свет еще более трех десятилетий назад. По цене они мало чем отличались от их импортных собратьев, но по толщине металла и количеству потребляемого горючего далеко их превосходили. Главным же их достоинством, и это как нельзя лучше устраивало Агарвала, было то, что, выписав чек, можно было хоть сейчас выехать на них из магазина. Агарвал так и сделал. Процедура покупки отняла у него не более часа, и к семи часам он, чувствуя некоторую неуверенность — не так уж часто приходилось ему самому водить автомашину, — влился в плотный поток движения, направлявшийся к выезду из новой части столицы.

Однако выехать на магистраль, ведущую в Старый город, оказалось практически невозможно, поскольку в связи с манифестацией против принятия условий займа Всемирного клуба полиция и жандармерия перегородили все дороги, связывающие старые и новые районы столицы. Сделав большой круг, Агарвал все же не смог подъехать к дому, и ему пришлось оставить машину за два квартала. У самого дома он обратил внимание на двух хорошо одетых парней, сосредоточенно куривших у забора стройки, которые, как ему показалось, заметив его, быстро разошлись и исчезли. Внутренне посмеявшись над своей чрезмерно повышенной бдительностью, он поднялся по лестнице на второй этаж, открыл дверь, вошел в комнату. Почувствовав, что в комнате так же холодно, как и на улице, он вспомнил, что утром забыл закрыть оконные ставни, и в результате теперь ему предстояло провести ночь в довольно неуютной обстановке.

Агарвал быстро прошел к окну, потянулся вперед, чтобы рукой достать ставню, и в этот момент увидел яркую вспышку в недостроенном доме напротив и почувствовал, как что-то просвистело мимо его головы, чуть задев левое ухо. Он инстинктивно отпрянул от окна и ничком упал на пол. Тронув ухо ладонью, ощутил что-то мокрое и теплое. Посмотрел на руку — она была испачкана кровью. Не поднимая головы, Агарвал прополз к выходу и, опасливо прижимаясь к лестнице, спустился вниз, бегом преодолел переулок, затем другой, вышел к своей машине. Лишь выехав на дорогу, ведущую к улице Пяти Колодцев, он взглянул в зеркало — левое ухо было испачкано запекшейся кровью, но не кровоточило.

Припарковав свой «амбассадор» напротив уже знакомого здания гостиницы «Нью Хилтон», Агарвал вошел внутрь. Хозяин гостиницы, как и в прошлый раз, мирно дремал за стойкой, несмотря на веселую музыку, раздававшуюся из включенного на полную мощность старенького перевязанного веревкой транзистора. Заметив каким-то шестым чувством приход Агарвала, хозяин лишь приоткрыл глаза и, нисколько не удивившись его появлению, достал ключ, протянул его своему постояльцу и снова задремал.

Агарвал поднялся по лестнице наверх, умылся, затем вновь спустился на улицу, чтобы купить кое-что из одежды — все, что у него было, осталось дома или у Виджея в квартире — и поужинать. Лег он рано, часов в девять, с тем чтобы уже в половине седьмого проснуться, выпить стакан чаю с бутербродом и выехать из столицы в Анандпур.

Сейчас, с трудом, на третьей передаче, пробираясь по пригородному шоссе, Агарвал знал, что до ближайшего перекрестка, где дороги расходятся в трех направлениях, бесполезно, особенно в такой туман, сигналить, мигать фарами, стараясь заставить хоть немного посторониться, уступить ему дорогу или пропустить машину вперед. И только миновав перекресток, он смог переключить четвертую передачу и прибавить скорость. Кончились предместья, почти полностью слившиеся с новыми кварталами столицы, и дорога устремилась на север. Туман начал постепенно рассеиваться, и солнце, пробивая белесую пелену, все сильнее освещало остывшую за ночь землю. Через полчаса он проехал контрольно-пропускной пункт на границе столичного федерального округа и Северной провинции. Дорожная полиция, обычно дежурившая в таком пункте, как заметил Агарвал, была подкреплена несколькими солдатами жандармерии в касках и боевых униформах с перекрещенными на груди ремнями. Само небольшое здание контрольно-пропускного пункта тоже было переоборудовано на военный лад: в окнах и около входа — мешки с песком, вокруг — ограда из колючей проволоки.

— Да, — подумал Агарвал, — что-то ждет нас через несколько дней. И почему-то ощутил тревогу в душе. Он понимал, что сейчас, как никогда раньше, он втянут волею судьбы в круговорот событий, от исхода которых будет зависеть не только его будущее, но и, возможно, судьба всей страны.

Поездка в Анандпур может не только помочь в расследовании обстоятельств гибели Бенджамина, но и дать ключ к тем загадкам, которые им еще так и не удалось разгадать в рукописях погибшего. Похороны его друга должны состояться завтра утром, но именно сегодня надо попытаться узнать как можно больше о Вилли Смите, выяснить, наконец, что это за человек.

Чем дальше машина Агарвала отъезжала от столицы, тем свободнее становилась дорога, и он постепенно прибавлял скорость. Только когда он в очередной раз проезжал по вытянувшимся на несколько километров вдоль дороги деревне-переростку или небольшому городку, приходилось невольно притормаживать — слишком уж велика была опасность ненароком наехать на лежавших почти на самой дороге коров и овец, сбить то и дело путавшихся под колесами проезжавших автомашин визжавших, обросших длинной грязной щетиной свиней. В одном таком небольшом городке, проехав от столицы почти за два часа пути не более 50 миль, Агарвал остановил машину у придорожной чайной — с утра он выпил только стакан чаю да съел бутерброд с сыром и поэтому проголодался. Внутри длинного, похожего на сарай помещения около огромной плиты, где жарились в кипящем дешевом растительном масле пирожки-самосы, начиненные зеленью и специями, варился чай, дымился большой алюминиевый жбан с бобовой похлебкой, суетился немолодой уже человек, который, как видно, был одновременно и поваром, и хозяином чайной, двое мальчишек ополаскивали в ведре с мутной водой стаканы, в которые тут же потом наливали светло-коричневый чай с молоком.

Агарвал взял стакан с чаем, присел за длинный стол и попросил мальчишку принести пирожок-самосу. Напротив него за тем же столом сидело несколько человек, очевидно шоферов, грузовики которых, разукрашенные цветными картинками, обвешанные гирляндами лампочек, стояли напротив чайной. Агарвал никогда не переставал любоваться тем, с какой выдумкой и мастерством водители многотонных грузовиков украшают свои автомобили. Из журналистской практики он знал, что для многих машины были в жизни всем — и работой, и домом.

Неторопливый разговор водителей шел о разном: о ценах на бензин — ходили упорные слухи, что теперь, после принятия условий займа Всемирного клуба, они чуть ли не удвоятся; о бандитах, которые все чаще появлялись в этих краях; а затем, оглянувшись по сторонам и подозрительно посмотрев на Агарвала, водители ожесточенно заспорили о политике. Выяснилось, что двое, которые помоложе, всецело были на стороне оппозиции; один, чуть постарше, пытался защищать президента, а двое, уже почти пожилые, считали, что ни от президента, ни от оппозиции ждать простому человеку ничего хорошего не стоит, так как все они давно продали свою совесть и думают о том, как бы разбогатеть.

— Конечно, одни, что сейчас у власти, уже наворовали все, что могли, теперь другие хотят на их место. Я вот читал — у министра оклад всего в две тысячи анн, а как они живут! — негодовал молодой водитель со шрамом на щеке.

— Да при такой жизни, которую они ведут, этих двух тысяч и на день не хватит. Значит, что — взятки берут от всех, кто дает, — и от своих, и от иностранцев. Президент, он тоже, конечно, не дурак, глазами не хлопает. На кой черт нам этот заем нужен, из-за которого цены вырастут так, что к магазину и близко не подойдешь. Значит, есть и у президента какой-то в этом свой большой интерес.

Говоривший, видимо довольный своей смелой речью, с вызовом посмотрел на сторонника президента. Тот сначала ничего не ответил и продолжал сосредоточенно пить маленькими глотками свой чай. Затем он осторожно поставил пустой стакан на стол, очевидно решив все же не остаться в стороне от беседы, тем более что, вероятно, считал себя и президента незаслуженно обиженными.

— Ладно, пусть тебе президент не по нраву. Так ты думаешь, что твоя оппозиция о народе заботится? Разве не слышал, что они хотят все государственные предприятия продать? Думаешь, кому — тебе? Нет, мой дорогой, покупателями будут те, кто сейчас финансирует оппозицию, — крупные богатеи. А к чему все это приведет, что получат от этого такие, как мы с тобой? Кроме еще большего роста цен — ничего. Я вот поэтому никогда не голосую на выборах, да и некогда мне — все время в дороге.

— А я так думаю, — вмешался в разговор один из пожилых водителей, — все ваши политики, и левые, и правые, и президент, и оппозиция, хотят лишь одного — власти, поэтому и дерутся, как скорпионы в банке, а до простого народа им дела никакого нет.

— Вчера опять, говорят, какого-то богатея террористы украли. Остановили машину прямо среди бела дня милях в десяти от Анандпура, у моста через ирригационный канал, и увели в лес, без видимой связи с предыдущей темой разговора начал сидевший до этого безучастно в стороне водитель-сикх в красной чалме. — Только что они полицейским звонили — требуют двести тысяч анн выкупа.

— Непонятные какие-то эти бандиты — грузовики с товаром не грабят, нападают только на легковые машины, — подхватил новую тему пожилой водитель.

— Это — политические. Говорят, главарь у них — какой-то профессор, — со знанием дела произнес сторонник оппозиции.

— Ну что же, пора в дорогу, — закончил разговор другой пожилой водитель, встал из-за стола и направился к машине. За ним последовали остальные.

Агарвал тоже допил свой чай и снова тронулся в путь. Он надеялся до часа дня добраться в Анандпур, чтобы дотемна посетить дом Смитов, встретиться с людьми, которые могли знать Вилли Смита, и в первую очередь поговорить со священником, упоминавшимся Бенджамином. Через полчаса он остановился, подчиняясь сигналу полицейского, около контрольно-пропускного пункта. Из будки вышли два жандарма с автоматами в руках, проверили документы Агарвала, попросили открыть багажник.

— Далеко едете, господин Агарвал? — спросил, по-видимому, старший по званию.

— В Анандпур, — ответил журналист.

— Будьте осторожны. Старайтесь не останавливать автомобиль, на дороге действуют террористы, — сказал полицейский, отдавая Агарвалу его удостоверение личности.

Агарвал поблагодарил полицейского, тронул машину с места и вскоре въехал в очередную вытянувшуюся на несколько километров вдоль дороги деревню. За ней почти без перерыва началась новая деревня, и так почти без конца.

Прибавив скорость, он, то и дело сигналя и обгоняя неторопливый деревенский транспорт и перегруженные грузовики, в половине первого подъехал к мосту через широкий ирригационный канал и сразу за мостом увидел табличку: «До Анандпура десять миль».

Агарвал вспомнил, что именно здесь, судя по словам шофера в чайной, вчера террористы похитили какого-то богатея, и удивился — место было совсем открытое, и ни о какой засаде нельзя было говорить.

Кончились деревни с их шумными базарами, гуртами овец, а вместо них потянулись пригороды. Все чаще стали встречаться дома, говорившие о достатке проживающих в них людей, и, наконец миновав последний контрольно-пропускной пункт, Агарвал въехал в город, стоявший на месте древней столицы страны. Свидетелем тех далеких времен являлась полуразрушенная крепость на большом холме сразу при въезде в город.

Агарвал лишь однажды бывал в этом городе, кстати тоже зимой, почти пять лет назад. Тогда, после неожиданной кончины лидера Национальной партии, в течение почти 15 лет занимавшего пост президента страны, предстояли выборы его преемника, и здесь проходил чрезвычайный съезд правящей партии. Хотя результат предстоящих внеочередных президентских выборов был тогда во многом заранее предрешен — в своем политическом завещании президент назвал своим «естественным политическим наследником» сына Шамира, которого до этого в течение нескольких лет тщательно и методично, невзирая на протесты, раздававшиеся как со стороны оппозиции, так и изнутри правящей партии, готовил себе на смену.

Правда, оппозиционная печать говорила о династических традициях в правящей партии, ставивших под угрозу демократию и свободу, но ответ старого президента был один — «это надо в интересах страны и нации».

Вначале никто особенно не принимал в расчет то, что Шамир, окончивший местный университет, а затем два года проведший в Гарварде, решил по настоянию отца сменить тогу адвоката на национальную одежду активиста правящей партии и через год стал лидером молодежного крыла Национальной партии. Именно тогда произвела настоящую сенсацию статья Агарвала в «Экспресс», озаглавленная «Курс — президентский дворец» и написанная на базе интервью, которое ему удалось, используя свои старые университетские связи, взять у Шамира Махатхи. Агарвал первым взял на себя смелость предсказать неизбежность того, что недалек тот день, когда сын президента сменит отца у штурвала президентской власти. Никто, в том числе и Агарвал, не ожидал, что это произойдет так быстро и 36-летний Шамир будет реально претендовать на пост руководителя страны. Но у руководства Национальной партии тогда, после неожиданной смерти ее лидера, просто не было другого выхода. До президентских выборов оставалось всего два месяца, и любой другой кандидат был не в состоянии противостоять совместному кандидату всей оппозиции — 70-летнему Тарику Тхапару — «ТТ», как его называли в печати. Он участвовал в движении за независимость, почти 10 лет просидел в английских тюрьмах, но потом вышел из Национальной партии и образовал собственную партию.

В тот день Агарвалу пришлось остановиться в частном пансионе — все места в гостиницах были заказаны заранее, и он с трудом смог устроиться в этом кишащем клопами заведении с весьма сомнительной репутацией. К тому же он обнаружил, что, собираясь, в спешке оставил в столице свое журналистское удостоверение, а это лишало его возможности получить аккредитацию на съезде. Поэтому Агарвал был крайне удивлен и обрадован, когда к нему в комнату вошел посыльный в униформе Национальной партии. Он вручил Агарвалу конверт, в котором было приглашение тотчас прибыть в тогда еще только что открытый самый фешенебельный отель Анандпура — «Империал», место проведения съезда правящей партии, для беседы с самим Шамиром Махатхи.

Агарвал знал, что этот кандидат в президенты в последние две недели после смерти отца не давал еще интервью ни одному журналисту, все время ссылаясь на свою крайнюю занятость, и таким образом судьба вновь предоставляла Агарвалу довольно редкий шанс выйти на первые полосы всех газет страны. Он быстро собрался, сел в ожидавший его автомобиль и через десять минут уже входил в кишевший народом вестибюль гостиницы, где его поджидал секретарь президента по вопросам печати.

Интервью с Махатхи-младшим длилось достаточно долго, минут сорок, но Агарвалу с трудом удалось задать всего лишь три вопроса — так пространно отвечал на каждый вопрос молодой кандидат в президенты. В основном он, как школяр, повторял мысли, уже не раз высказанные отцом, но именно тогда, в своем первом интервью для печати, он заявил о своей приверженности тому, что потом, в последующие пять лет его пребывания на президентском посту, стали называть «новым сдвигом» в политике правительства. Шамир тогда указал на необходимость не запираться в «восточном национализме», а развивать связи с западным миром. Именно эти слова затем особо выделяли в своих сообщениях из страны западные телеграфные агентства.

На деле реализация политики «нового сдвига» привела к постепенному отходу от курса на достижение полной экономической самостоятельности, предоставлению ряда важных уступок местному частному капиталу, а также открытому привлечению в страну иностранного капитала и транснациональных корпораций. Страна все более и более впадала в финансовую и технологическую зависимость от Запада, и поэтому решение президента принять условия займа Всемирного клуба ничуть не противоречило проводимому им политическому курсу, а было логическим продолжением правительственных мер по «модернизации» экономики. Для Агарвала же та встреча с Махатхи-младшим стала еще одним важным трамплином в его журналистской карьере.

Въехав в город, он уже издалека увидел на холме вытянутое шестиэтажное здание «Империала». С трудом пробравшись сквозь почти непрерывный поток вело- и моторикш, стареньких, нещадно дымящих такси, запрудивших перекрестки города, Агарвал наконец подъехал к дороге, которая вела вверх на холм, к гостинице. Дорога была обсажена молодыми деревьями и кустарником, но по выбоинам на ней (результат строительной спешки и многолетней работы муссонных потоков) было ясно, что финансовое положение гостиницы сейчас далеко не из лучших. Агарвал на всякий случай, держа правой рукой руль, левой похлопал по карману куртки, убедился, на месте ли его новенькая чековая книжка. Получил он эту первую в его жизни чековую книжку вчера днем, перед самой встречей с Виджеем, в том же отделении Национального банка, где раньше у него тоже был свой счет — правда, на нем остаток сумм никогда не превышал тысячи анн. Сейчас же, после того как на этот счет была переведена часть денег, перешедших к нему по завещанию, оставленному Бенджамином Смитом, он стал одним из самых состоятельных клиентов банка. Это Агарвал сразу почувствовал по отношению к себе со стороны служащих отделения и далее подумал, что неплохо быть богатым — жизнь сразу поворачивается к тебе своей солнечной стороной.

Он мысленно подсчитал, что денег, имевшихся теперь на его банковском счете, с лихвой хватит, если, конечно, не очень менять образ жизни, и на создание своего небольшого журнала — его давней мечты еще с университетской скамьи, и на то, чтобы помочь семье сестры выкарабкаться из постоянных финансовых затруднений. Да и самому можно теперь уже не думать о том, как бы заработать лишнюю сотню анн.

Подъем кончился, и дорожка, обогнув большую клумбу в виде абстрактной, в форме каких-то геометрических фигур, скульптуры с фонтаном посредине, привела его к фронтону главного входа в гостиницу. Хотя Агарвал и не ожидал увидеть такую же оживленную толпу людей, входивших и выходивших из дверей гостиницы, как пять лет назад, но все же его поразило почти полное безлюдье, царившее здесь. Он остановил машину прямо у входа, вышел из машины, и только тогда из дверей гостиницы, натягивая на ходу форменную довольно помятую тужурку, к его машине поспешил привратник с огромными блестящими, как смола, усами.

— Добро пожаловать, господин-сааб, — улыбаясь и кланяясь, обратился он к Агарвалу.

Тот небрежным жестом, над которым он тут же про себя улыбнулся, отдал привратнику ключи от машины, ни слова не говоря, кивнул на дорожную сумку на заднем сиденье и направился к дверям гостиницы.

— Эй, Саду, быстро иди сюда! — услышал он раскатистый голос привратника, и откуда-то сбоку выскочил молодой слуга в такой же, как у привратника, голубой униформе, взял ключи, открыл заднюю дверцу машины, вытащил оттуда сумку, затем сел за руль и отогнал машину на стоянку.

Внутри, в вестибюле гостиницы, тоже почти никого не было. Лишь уборщик ленивыми движениями перебрасывал большую тряпку с места на место по выложенному большими плитами светлого мрамора полу.

Несмотря на то что Анандпур был почти 500 лет, вплоть до начала века, столицей страны, но особыми, дошедшими до нас историческими достопримечательностями не отличался. Он стоял далеко в стороне от оживленных туристических маршрутов и постепенно превратился в заштатный пыльный городишко. Правда, лет 10 назад поблизости от города основал свою колонию очередной «живой бог» по имени Кошик, чем-то похожий на Джай-бабу, такой же лохматый и также ходивший всегда, даже холодной зимой, босиком. О нем тогда широко распространилась слава, как о волшебном исцелителе всяческих болезней, при этом каким-то образом ему удалось пролезть на страницы западных иллюстрированных журналов, и в Анандпур потянулись богатые люди, в первую очередь из-за океана. Вероятно, Кошик, как и некоторые другие появившиеся в начале 70-х годов в странах Востока многочисленные «живые боги», владел искусством массового гипноза, мог в какой-то степени снимать психическое напряжение у людей и тем самым «излечивать» их от некоторых недугов. Случаи такого «чудесного исцеления», а их были единицы, рекламировались всеми средствами.

Слава Кошика день ото дня росла, а с ней росло и богатство. На деньги богатых европейцев и американцев был срочно переоборудован для приема современных лайнеров местный аэродром, построен «Империал». Затем и один прекрасный безоблачный ноябрьский день Кошик получил, как он впоследствии объяснял западным журналистам, «знак свыше», снялся со своими ближайшими приближенными и на двух зафрахтованных им горбатых «Боингах» взлетел, распугав стаи ворон, с местного аэродрома, с тем чтобы нежданно-негаданно приземлиться через сутки в одном из прибрежных штатов за океаном, где, как оказалось, им было загодя куплено заброшенное ранчо и несколько гектаров бесплодной земли.

С тех пор значение Анандпура на туристической карте страны резко упало. На бетонных плитах взлетно-посадочной полосы местного аэропорта поселилось стадо бесхозных коров и буйволов. Лишь утром в ожидании единственного рейса из столицы, выполняемого потрепанным «Фоккером» национальной авиакомпании, несколько охранников безуспешно сгоняли их бамбуковыми палками к дальнему углу.

Гостиница «Империал», проданная Кошиком, как говорили, в спешке за ничтожную сумму, перешла в руки местного миллионера — владельца плантаций сахарного тростника и перегонных заводов, разбогатевшего на поставках армии и полиции входившего в офицерский паек рома. Реклама этой продукции теперь щедро украшала вестибюль гостиницы, а каждый из проживающих в ней получал «на память» при отъезде стограммовую сувенирную бутылочку рома.

Правда, в последние годы гостиница почти всегда, даже зимой, в разгар туристского сезона, пустовала, и в ее номерах обосновались представительства различных компаний, банков, страховых контор. Пользовался популярностью только ресторан. По вечерам здесь было «шоу». Смазливая девица уже не первой молодости изображала в сопровождении небольшого оркестра что-то наподобие восточного «танца живота», чем неизменно вызывала шумные аплодисменты и смачные реплики заполнявших ресторанный зал местных нуворишей и заезжих коммерсантов. Затем ближе к полуночи центр веселья в гостинице перемещался на самый верх, в кафе-дискотеку «Колеса», где, заплатив «входные» 20 анн, «золотая» молодежь Анандпура почти до утра танцевала под визгливые выкрики диск-жокея и оглушительную музыку.

— Будьте добры, мне нужен хороший номер всего на день — до завтрашнего вечера, — насколько мог небрежно бросил Агарвал дежурному администратору, который, погасив улыбку, уже с озабоченным видом начал медленно листать книгу размещения постояльцев. Затем, вздохнув с облегчением и вновь расплывшись в уничижительной улыбке, администратор сказал:

— Вам повезло, сааб, — знаете, в это время у нас очень трудно найти свободный номер. Вот и сейчас почти все номера или заняты, или забронированы, но мне все же удалось найти для вас хорошие апартаменты — номер люкс.

Агарвал про себя рассмеялся той небольшой хитрости, к которой прибег администратор, а вслух произнес:

— Мне нужен обычный, но хороший номер. Если у вас такого не найдется, придется поехать в другую гостиницу.

Администратор вновь, теперь уже быстро, полистал книгу, закрыл ее и, опять широко улыбнувшись, сказал:

— Я же говорил, сааб, что вам очень везет. У нас только что освободился обычный номер, который, как я думаю, вам очень даже подойдет.

— И сколько он стоит в сутки? — поинтересовался Агарвал.

— Как обычно, сто анн в день, — ответил администратор.

— Включая завтрак? — твердым голосом спросил Агарвал.

— Нет, — начал администратор, но, заметив недовольное выражение на лице Агарвала, без особого энтузиазма продолжил: — Но для вас мы сделаем на этот раз исключение. Так что считайте, завтракаете бесплатно.

Оба — и Агарвал, и администратор — были довольны. Агарвал тем, что не дал себя слишком надуть, администратор тем, что получил на 20 анн больше, чем обычно.

Номер оказался действительно неплохим: пол от стены до стены застелен толстым, лишь слегка потертым в середине ковром, на столике — портативный телевизор, а в углу — даже небольшой холодильник. Агарвал посмотрел на часы. Было ровно два часа, и он включил телевизор — в это время обычно передавали дневной выпуск последних известий. Новостей в мире, которые, как всегда, шли в начале выпуска, набралось минуты на две, затем пошли официальные сообщения. Сообщалось о визите в страну вице-президента «Кэпитал корпорейшн», его встрече в министерстве промышленности, о беспорядках в столице и в различных районах страны, о продолжающейся стачке рабочих на заводе корпорации «Биохим (Азия)».

Телевидение в стране, равно как и радио, контролировалось правительством и было постоянным объектом саркастических статей и карикатур в оппозиционной печати. Денег, выделяемых на подготовку телевизионных программ, хватало лишь на закупку посредственных местных и иностранных кинофильмов как минимум десятилетней давности и приглашение певцов, давно уже не пользовавшихся успехом у публики. Поэтому телевизионные программы в основном состояли из официальных новостей, различного рода патриотических передач — встреч с ветеранами Национальной партии, концертов бойскаутов, певших высокими детскими голосами песни времен борьбы за независимость, а также многочасовых репортажей с крикетных матчей и турниров национальной борьбы. Именно поэтому наибольшее количество телезрителей привлекала сначала еженедельная, а затем транслируемая через день программа «Йога для всех», или, как ее окрестили газетчики, «Джай-баба шоу». Специально для ее постановки приехал известный американский телевизионный режиссер, и программа действительно выгодно отличалась от всех других, привлекала своей необычностью и профессионализмом. Вначале, после красочного вступительного ролика, на экране появлялись очаровательные девушки — ассистентки Джай-бабы, одетые каждый раз в новые наряды, которые минут пять по очереди читали письма телезрителей, а затем в студию, беспрерывно улыбаясь и кланяясь телезрителям, входил Джай-баба. После краткой вступительной цитаты на санскрите из Вед, которую он произносил нараспев своим приятным баритоном, «живой бог» отвечал на самые, по его мнению, интересные вопросы телезрителей. Вот и сейчас после новостей заиграла мелодичная музыка, и на экране появилась заставка программы «Йога для всех». У Агарвала не было времени смотреть эту передачу, он выключил телевизор, умылся, переодел рубашку и спустился вниз в ресторан.

Быстро поев и удивив официантов щедрыми чаевыми, он быстро покинул ресторан, чтобы как можно скорее приступить к тому, зачем он приехал в этот город.

— Как вам понравился ваш номер? — спросил дежурный администратор, принимая у Агарвала ключ от комнаты.

— Спасибо, все очень хорошо. Кстати, вы не скажете, как лучше проехать в Юджин-форт?

— Вы, случайно, не на похороны Бенджамина Смита приехали? — в свою очередь поинтересовался администратор.

— Да, — нечаянно вырвалось у Агарвала, хотя в его положении вряд ли стоило это афишировать, несмотря на то, что в журнале регистрации он был записан под фамилией Шахани.

— Я тоже знал Бенджи-сааба. Хороший был человек. Я сам живу рядом с особняком Смитов, а отец одно время даже служил у них. Всего месяц назад я с Бенджи-саабом разговаривал. Очень его интересовало в то время все, что касалось обстоятельств гибели его предков — отца и деда.

— И у вас было что рассказать Бенджамину? — спросил Агарвал, с тем чтобы поддержать разговор, который мог быть полезным.

Администратор немного помялся, затем как бы нехотя ответил:

— У старого человека всегда есть что рассказать. А вы кто ему будете?

— Мы были хорошими друзьями, — ответил Агарвал, и неожиданно у него к горлу подступил комок. Он часто-часто заморгал глазами, закашлялся и отвел взгляд в сторону.

Очевидно, все это невольное изъявление искренних чувств скорби не ускользнуло от внимания администратора, который, повернув назад голову, позвал из глубины находившегося сразу за стойкой служебного помещения своего помощника, а сам приподнял откидную доску стойки, вышел в холл к Агарвалу и пригласил его пройти к стоявшим чуть поодаль креслам.

— Если вас что интересует, я с удовольствием расскажу. Как вижу, вы действительно были другом Бенджи-сааба, — чуть понизив голос и подвинувшись совсем близко к Агарвалу, сказал администратор. — Знаете, я, когда в последний раз видел Бенджи-сааба, понял — здесь что-то не так. Какой-то он был, я бы сказал, не в себе. Обычно он останавливался в самом доме, а здесь почему-то решил поселиться в гостинице. А когда уезжал, дал мне сто анн бакшиша. Я даже сначала подумал, может, он купюру перепутал — знаете, эти иностранцы путаются часто в наших деньгах, и протянул ему деньги назад, но он настоял, чтобы я взял их, сказал: «Это на прощание».

— А Вилли Смита вы не знаете? Он сюда часто приезжает?

— С тех пор как он тогда тридцать лет назад после гибели отца уехал в Англию, я его так ни разу и не видел.

— Как, разве он сюда за тридцать лет после возвращения ни разу не приезжал? — удивленно спросил Агарвал.

— Может быть, и приезжал, но я его не встречал. Хотя, конечно, мог бы и заглянуть. Мы ведь тогда втроем, Вилли, дружок его — Джон Голифакс и я, часто проводили время вместе — и на охоту на диких уток вместе ходили, и рыбачить на ирригационный канал. Знаете, как-то однажды я даже спас его от кобры. Рыбачили мы раз, Вилли возьми да открой старые ворота отводного канала, а там змея гнездо свила, и у нее только что детеныши вылупились. Змеи в это время очень злые — могут даже сами напасть, если опасность почуют. Вилли засмотрелся, а я вижу — змея уже изготовилась, раздулась вся и на хвост оперлась для прыжка. В один момент дернул я Вилли за руку что было сил. Он отлетел в одну сторону, а змея пролетела в другую. Удочки мы, конечно, бросили и убежали. Тогда еще отец Вилли мне двадцать анн дал — большие деньги по тем временам. Я думаю, не хочет просто Вилли будоражить старые раны. Здесь его отец погиб, да и дружок его — Джон Голифакс, сын управляющего, когда поехали провожать с отцом Вилли, вместе с шофером упал с обрыва в речку и утонул — не нашли его вообще.

— А старый Голифакс жив?

— Как вам сказать, и да, и нет. Свихнулся он, не сразу, правда, а лет через пять. Сначала все дома сидел, а затем приехал кто-то от Вилли и определил его в клинику для душевнобольных.

— Вы не знаете, — продолжал Агарвал, — остался ли в городе сейчас еще кто-нибудь, кроме вас, знавший Вилли и Джона?

— Дворецкий, хотя он уже очень стар и меня с трудом узнает, а с тех пор прошло больше тридцати лет. Семья Смитов жила как-то обособленно от всех, даже от других европейцев, — задумчиво произнес администратор, а потом, будто вспомнив что-то, добавил: — Жив еще викарий — он, пожалуй, лучше всех знал и Смитов и Голифаксов. Церковь стоит почти рядом с домом Смитов — так что, если еще хотите что-нибудь узнать, заезжайте к нему.

Подробно расспросив, как проехать к дому Смитов, Агарвал поблагодарил администратора, сунув ему в руку купюру в 50 анн, и вышел из гостиницы к уже ожидавшей его вымытой и заправленной машине.

Несмотря на подробное объяснение администратора, Агарвалу пришлось порядком поплутать в узких улочках Анандпура, прежде чем он нашел нужную ему улицу, на которой был расположен особняк Смитов. Подъехав к дому, Агарвал про себя отметил поразительную схожесть его архитектуры с архитектурой особняка в квартале Гольф Линкс. Расположившееся по соседству здание церкви как бы дополняло этот чисто английский пейзаж, волею судеб оказавшийся в самом сердце Азии.

Особняк Смитов был обнесен высоким каменным забором с массивными воротами из местами уже прогнивших железных прутьев. Следуя совету, данному ему администратором гостиницы, Агарвал не стал нажимать кнопку звонка, видневшуюся слева от такой же, как ворота, калитки, а толкнул ее с силой, и она, заскрипев, подалась вперед, впуская его внутрь просторного двора.

— Что вам надо? — услышал Агарвал откуда-то слева не менее скрипучий, чем звук калитки, старческий голос и, повернув голову, увидел совсем древнего седого старика, сидевшего около стены на небольшой деревянной, врытой в землю скамейке. Положив ладони рук на рукоять палки и чуть приподняв изборожденный глубокими складками морщин подбородок, он, как видно, подремывал, греясь под нежаркими ласковыми лучами декабрьского солнца.

Агарвал подошел к старику поближе, представился.

— А документ у вас есть? — явно не веря словам, а может, просто по привычке сердито спросил старик, опустив подбородок и посмотрев внимательно на пришедшего.

Агарвал порылся в кармане, достал водительское удостоверение и протянул старику. Тот с трудом приподнялся, опершись на палку, со скамейки, взял удостоверение, снова сел на скамейку, достал из бокового кармана темно-вишневого пиджака покроя 40-х годов очки в толстой роговой оправе и начал внимательно изучать фотографию на удостоверении, посматривая поверх очков на стоявшего рядом Агарвала.

— Не похож, — заключил старик, кончив рассматривать документ. Он вновь медленно поднялся со скамейки, протянул удостоверение несколько опешившему от вывода, сделанного стариком, Агарвалу.

— Я друг Бенджамина Смита, — громко, как бы оправдываясь за свое липовое удостоверение, сказал Агарвал. — А вы, если не ошибаюсь, господин Остин?

При упоминании этого имени старик как-то вздрогнул и удивленно посмотрел на Агарвала.

— Да, а откуда вам это известно? Меня так никто уже лет десять не называл.

— Надеюсь, вы знаете, что по завещанию вам переходит около десяти тысяч анн?

— Что, что, повторите — я плохо слышу, — старик придвинулся поближе к Агарвалу, приставил правую ладонь к уху.

Агарвал повторил сказанное.

— Мне такие деньги? Зачем? — удивленно произнес как бы про себя старик.

— А что, у вас никого нет?

— Почему же, есть сын — в городе в «Ориент бэнк» работает кассиром, ему его зарплаты хватает. — Потом, немного подумав, добавил: — Деньги, конечно, никогда не помешают. Давно вот хотел очки с наушниками купить. Спасибо за хорошую новость. Чем могу быть вам полезен? — Голос старика уже утратил первоначальную неприветливость, и в нем послышались более теплые, почти дружеские нотки.

— Вы когда в последний раз видели Бенджамина Смита?

— Бенджи-сааба? Недавно совсем. Он, правда, на этот раз в доме не останавливался, как раньше, а только попрощаться зашел — должно быть, уезжать собрался куда-то. Сказал, что уезжает навсегда, а вот видите, как получилось. — Старик затряс головой.

— А Вилли Смит сюда когда-нибудь приходил? — немного подождав, пока старик успокоится, спросил Агарвал.

— Нет, как уехал тогда совсем еще молодым сразу после смерти отца, и с тех пор я ни разу его не видел.

— Не могли бы вы провести меня в дом, — осторожно обратился Агарвал к старику, боясь, что тот опять впадет в подозрительность.

— Почему бы и нет. Ведь получается, что я теперь здесь за хозяина остался. Сейчас, подождите, я только ключи возьму, они у меня там. — Старик показал рукой на небольшой флигель справа от ворот.

Он неловко повернулся и, опираясь на толстую суковатую палку, медленно побрел к флигелю. Прошло несколько минут, но старик не появлялся. Агарвал уже начал беспокоиться, по тут услышал голос старика, показавшегося в дверях флигеля:

— Старость — не радость, как любил повторять мой отец. Он, кстати, прожил лет до ста, не меньше. А мне еще и восьмидесяти нет, а память всю растерял. Положу ключи, а потом полдня их ищу.

Агарвал заметил в правой руке старика целую связку ключей. «Как и должно быть в таком огромном доме», — подумал он, вспоминая, что такую связку ключей он когда-то в детстве видел в кино о старинной английской жизни.

— Пойдемте в дом, — тяжело дыша, сказал старик, сделав знак рукой в сторону особняка.

Старик не сразу нашел ключ к парадному входу, но наконец дверь открылась, и Агарвал вошел в темную прихожую.

— Сейчас направо — там гостиная. — Не закрывая входную дверь, старик в полумраке направился направо, вновь зазвенел связкой ключей. — Проходите, но осторожно. Здесь порожек. — Старик прошел вперед через открывшуюся дверь.

Гостиная была похожа на то, что Агарвал видел в кино и в журналах: большая вытянутая комната с камином и длинным деревянным столом, обитым зеленым сукном, посередине. У камина — два больших кресла, диван, закрытые белыми попонами. Над столом — большая люстра, также завернутая в белое полотно.

Старик подошел к одному из трех больших окон, задернутых шторами, потянул за веревку — штора медленно приподнялась, оставляя внизу столб пыли. В комнате сразу стало намного светлее, в ворвавшихся лучах солнца закружились пылинки.

— И что, здесь с момента смерти хозяина никто не жил? — спросил Агарвал, уже успевший оглядеться и заметить два больших буфета в дальнем углу гостиной, створка одного из которых была наполовину открыта.

— Нет, с тех пор как погиб отец Бенджамина, здесь никто не жил. Только вот когда приезжал Бенджи-сааб, то он на недельку-другую здесь останавливался. Некоторые говорят, что в доме поселились привидения. Но я этому не верю. Душа не может же принимать форму бестелесного тумана, она после смерти сразу же или вселяется в другое тело, смотря по делам в прежней жизни, или соединяется навеки через нирвану с брахманом. Правда, я заметил, что в дом действительно кто-то недавно приходил. Но кто это мог быть, не скажу, не знаю, не видел.

Агарвал последовал за стариком в глубь комнаты.

— Вот видите, не иначе как привидения на самом деле здесь побывали и смотрели эти фотоальбомы.

Старик с трудом нагнулся и одной рукой дернул за край торчавшего из глубины шкафа большого в темно-вишневой бархатной обложке фотоальбома. Альбом выскользнул из слабой стариковской руки и, увлекая за собой еще два таких же хранителя застывших мгновений былых времен, упал старику под ноги.

Агарвал помог ему поднять упавшие фотоальбомы, положить их на инкрустированный журнальный столик, стоявший между диваном и креслами напротив камина. Они сели рядом на диван и раскрыли один из альбомов.

— Вот это хозяин, ему здесь лет тридцать, — комментировал старик, переворачивая листок. — Это его жена, Мэри Хьюз. — Старик еще перелистал альбом. — А вот это на руках у нее маленький Бенджи. — Он показал пальцем на фотографию, на которой была изображена улыбающаяся молодая женщина с маленьким ребенком на руках, и начал снова листать альбом, останавливая свое внимание то на одном, то на другом его листе. Агарвал заметил, что лицо старика постепенно оживлялось и становилось все более озабоченным по мере того, как он перелистывал фотоальбом.

— Чудеса, да и только, — вдруг произнес он. — Исчезли все фотографии, где был снят Вилли. Вот видите. — Он открыл одну из страниц альбома.

Действительно, судя по следам, оставленным на листе альбома, было ясно, что еще недавно здесь были приклеены фотографии.

— Но насколько я знаю, привидения не берут материальные предметы. Значит, здесь недавно поработал кто-то из этого мира, — заключил с усмешкой Агарвал. — Кроме вас у кого могут быть ключи от дома? — спросил он уже серьезно старика.

— Ключи только у меня, и я с ними никогда не расстаюсь, храню их обычно в тумбочке около кровати, и никто не мог незаметно их взять, а потом положить на место, — растерянным топом ответил старик.

— Так разве всегда в этом доме были лишь одни ключи? — недоуменно произнес Агарвал.

— Нет, почему же. Когда-то было две связки ключей — у меня, то есть у моего отца — дворецкого, и у Галифакса — управляющего. Но когда Голифакс тронулся умом, ключи у него куда-то задевались. Их искали, но не нашли, а у самого бедняги ничего путного не узнаешь.

— Значит, связка ключей Голифакса так бесследно и исчезла? То есть кто-то мог ее найти и открыть двери дома.

— Наверное, так и было — ведь не привидения же, в самом деле, украли фотографии из альбома, — тихо ответил старик.

— А фотографии Голифакса и его сына сохранились?

Старик вновь полистал альбом.

— Нет, тоже исчезли. Кому они понадобились и зачем — ума не приложу.

— Скажите, как я могу найти священника?

Старик, казалось, не слышал вопроса Агарвала, и тот уже хотел его повторить, как старик, как бы очнувшись от своих мыслей, произнес:

— Викария? Да он всегда в своей церкви. Совсем стар стал, он ведь почти на десять лет меня старше.

Агарвал помог старику положить на место тяжелые фотоальбомы, закрыть двери дома, затем, чтобы хоть немного отвлечь старика, рассказал, как тот может получить полагающиеся ему по завещанию деньги, вместе с ним вышел за ограду дома, попрощался и направился узким проулком в сторону видневшегося невдалеке шпиля церкви.

Калитка в невысокой ограде, окружавшей здание церкви и примыкавшее к ней небольшое кладбище, была распахнута настежь, и Агарвал прошел по тропинке к зданию церкви, вошел в открытую дверь.

Церковь, казавшаяся совсем маленькой снаружи, внутри была довольно просторной. Высокие стрельчатые, украшенные разноцветными стеклышками окна придавали одновременно торжественность и уют, разными цветами освещали несколько рядов деревянных отполированных до блеска скамей, невысокую паперть с амвоном. Церковь была пуста — только впереди, в самом углу, виднелась седая женская голова, склонившаяся в молитве.

Агарвалу раньше никогда не приходилось бывать в христианских церквах, и его немного поразило отсутствие здесь, в молельном доме, обязательных для восточных храмов многочисленных изображений и скульптур богов, украшенных часто драгоценными камнями. Многие восточные храмы несли печать напыщенной торжественности. Здесь же, в христианской церкви, единственным изображением был огромный крест с распятым на нем Иисусом Христом, который, как понимал Агарвал, не был богом в полном смысле этого слова. И хотя он делал небольшие по восточным масштабам чудеса, достойные, пожалуй, заурядного факира, нежели сына могущественного создателя, для Агарвала этот человек, принявший мученическую смерть на кресте, был скорее неудачником-идеалистом, хотевшим изменить саму природу человека, заставить его любить ближнего, нежели полнокровным посланником божьим.

Он знал, что христианская церковь на Востоке, и особенно в его стране, переживает отнюдь не лучшие времена. Вековые распри между католиками и протестантами, другими христианскими общинами и сектами, которые и сейчас будоражат Запад, здесь, в глубинке, приутихли, отошли на второй, если не на третий, план, и верующие сосредоточились на том, что их объединяет, — вере во всемогущество Иисуса Христа и искуплении через него всех своих земных грехов.

Этому способствовало и то, что основную массу прихожан здесь составляли уже не европейцы, а обращенные в христианство выходцы из низших каст, для которых принятие христианства стало единственной возможностью перестать быть отверженными, почувствовать себя полноценными людьми.

Но, как это часто бывает на Востоке, местные жители, крещенные разными поколениями католических, протестантских и других церковных миссионеров, привносили в новую для них религию свои легенды и обряды. Более того, внутри местного христианства стали даже образовываться касты. Руководство местных христианских церквей сначала в отчаянии пыталось бороться со всем этим «богохульством», но, поняв вскоре, что может и вовсе потерять всю паству, смирилось.

— Чем могу быть полезен, сын мой? — прервал ход его мыслей низкий старческий голос.

Агарвал оторвал взгляд от распятого Христа, опустил голову и увидел священника, спускавшегося к нему по ступенькам паперти. Агарвал про себя отметил, что, несмотря на свой почтенный возраст, он выглядел достаточно бодрым, во всяком случае по сравнению со стариком дворецким.

— Я друг Бенджамина Смита. Вы, наверное, знаете, что он вам завещал около ста тысяч анн, — начал Агарвал и понял, что этими словами как-то невольно задел священника. Тот поджал губы, внимательно посмотрел на Агарвала и тихо произнес:

— Сын мой, я вовсе не нуждаюсь ни в каких деньгах мирян. Все, что оставил в этом мире и завещал мне Бенджамин, пойдет на нужды святой церкви.

— Да, да, я это и имел в виду, — поспешил исправиться Агарвал. — У меня есть к вам небольшой разговор. Дело в том, что Бенджамин переслал мне письмо, написанное им накануне гибели, в котором он просил обязательно связаться с вами.

— Ваша фамилия… — вполголоса начал священник, немного подавшись вперед.

— Агарвал, Сунил Агарвал. — Журналист быстро достал из кармана на этот раз свое настоящее удостоверение и протянул его священнику.

— Да, да, Бенджи мне о вас рассказывал в свой последний приезд. Что ж, пройдемте в дом.

Они поднялись по ступенькам, вышли через боковую дверь во двор и прошли к стоявшему рядом с церковью небольшому двухэтажному дому.

— Смирта, — позвал священник, когда они вошли в крохотную прихожую.

Из двери кухни показалась уже пожилая смуглая женщина с аккуратно зачесанными в тугой пучок смоляными с редкой проседью волосами, в белоснежном переднике, надетом поверх темно-синего платья с белым атласным воротничком.

— Приготовь нам чай и пожарь, пожалуйста, гренок.

Священник, чуть нагнувшись вперед, жестом пригласил Агарвала пройти в маленькую гостиную. Они удобно расположились в старых креслах, и сразу на колени святому отцу вспрыгнула темно-серая кошка, замурлыкала, а затем легла и задремала, поглаживаемая рукой хозяина.

— Так что вас интересует? — начал священник, продолжая при этом поглаживать спину кошки.

— Я только что был в доме Смитов — там творятся странные вещи. Кто-то на днях проник в гостиную и выдрал из семейного альбома все фотографии, на которых был изображен Вилли, а также Джон Голифакс. Старик привратник сказал, что некоторые из этих фотографий делали в свое время вы.

— Да, в последние дни эти «привидения», как их называют местные жители, хорошенько потрудились не только в доме Смитов. У меня альбом фотографий и вовсе исчез. Видно, кому-то некогда было искать отдельные нужные ему снимки, вот и взял все. Даже с могилы Джона Голифакса фото похитили.

— Значит, здесь есть действительно какая-то тайна. Но теперь вряд ли удастся что-нибудь узнать. Наверное, меня уже кто-то сумел опередить. — Агарвал сжал губы и посмотрел в потолок.

— Никогда не следует терять присутствие духа и надежду, сын мой. Господь поистине всемогущ и помогает тем, кто ищет справедливость и правду, — как показалось Агарвалу, с какой-то хитринкой в голосе произнес священник и затем добавил: — Только сначала выпьем чаю. Я человек пожилой, поэтому хотя сейчас и четыре часа, но по-летнему уже пять, а я не меняю своих привычек, которые достались к тому же по наследству. Так что чай в пять часов я стараюсь никогда не пропускать и благодарю господа за то, что он мне все еще дает возможность наслаждаться хоть этим в моей жизни.

Священник кивнул появившейся в дверях горничной, та будто ждала этого сигнала и, исчезнув за дверью, вскоре вернулась с подносом, от которого исходил аромат крепкого чая и свежеподжаренных гренок.

Они выпили чаю. Агарвал, как всегда, по-журналистски чуть спеша, священник, не торопясь, с большими остановками.

— Ну что ж, еще раз поблагодарим господа и вернемся к нашим баранам, — произнес священник, поставив чашку на стол и вытирая краешек губ белой накрахмаленной до блеска салфеткой. — Злоумышленники, очевидно, не знали, сын мой, что у меня есть еще один альбом. Подождите, я сейчас его покажу.

Священник поднялся с кресла, вышел из гостиной в прихожую, и Агарвал услышал, как он поднимался вверх по лестнице. Минут через пять, когда Агарвал уже успел внимательно изучить все, что находилось в гостиной, и полюбоваться выложенным голубыми изразцами небольшим камином, вновь послышались неторопливые шаги священника, спускавшегося по лестнице.

— Вот то, о чем, вероятно, не знало ни одно «привидение».

В руках у священника Агарвал увидел небольшой, форматом вдвое меньше обычного, альбом.

Сев снова в кресло рядом с Агарвалом, священник полистал альбом, нашел, что искал, и протянул альбом Агарвалу. На снимке были изображены двое юношей лет по семнадцати — один высокий, с вьющимися светлыми волосами, другой — наоборот, очень маленький, ниже первого на голову, темноволосый с двумя крупными родинками на левой щеке. Агарвал чуть было не вскрикнул — до того второй был похож на Вилли Смита.

— Это, — священник показал на светловолосого юношу, — Вилли. Снимок я сделал за месяц до гибели отца Вилли. А рядом — сын Голифакса — Джон.

— Теперь мне понятно, почему Бенджамин был так взволнован, когда вернулся из своей последней поездки в ваш город. Ведь тот, кого он считал своим братом, на самом деле был Джоном Голифаксом, — как бы рассуждая про себя, тихо сказал Агарвал.

Священник несколько раз быстро перекрестился и что-то зашептал. Кошка, почувствовав волнение хозяина, проснулась и быстро спрыгнула на пол.

— Как же так? Значит, тот, кто лежит в могиле там, во дворе, Вилли Смит? — взволнованно сказал он, покачал головой и вновь несколько раз перекрестился.

— Получается именно так. А что, тогда, тридцать лет назад, неужели никто не понял, кого именно хоронили?

— Нет, Голифакс сам этим занимался, да и труп был так ужасно изуродован, что решили даже в церкви не открывать гроб. Честно говоря, я был внутренне против этого, но, поймите меня правильно, ничего не мог тогда сделать. Такой грех я на душу принял! — заохал священник.

Агарвал немного испугался за старика и решил переменить тему разговора.

— Извините, вы не могли бы дать на время это фото? — после небольшой паузы, во время которой священник все время причитал и крестился, сказал Агарвал.

— Конечно, возьмите, если оно вам нужно, — ответил старик.

— А не можете немного рассказать, что за люди были отец Бенджамина и Голифакс с его сыном?

Священник, по-видимому, с трудом отходил от испытанного потрясения и поэтому снова немного помолчал, прежде чем ответить, а потом начал издалека:

— Как вы, вероятно, знаете, сразу после провозглашения независимости страны большинство англичан, как, впрочем, и других европейцев, распродало свои дома и уехало отсюда, а те, кто остался, стали держаться ближе друг к другу. Что говорить — после бессмысленных погромов первых дней независимости мы здесь боялись всякого. Я же по своей профессии обязан сближать людей, очищать их мысли от скверны мирской. Верно поведал апостол Павел: «В последние времена отступят некоторые от веры, внимая духам-обольстителям и учениям бесовским». Именно так тогда все и случилось. Я всегда был противником колониализма и поэтому, поверьте мне, искрение радовался закату Британской империи, хоть и родился англичанином. Но я знал, что господство над людьми, даже с самыми гуманными целями, еще никого не делало лучше. Боже мой, каких только исповедей мне не приходилось в то время выслушивать! Смит-старший тоже был не без греха. Он же был банкиром, а деньги, если им посвятить свою жизнь, обязательно испортят даже очень хорошего человека. Но хочу сказать, что в последний год жизни с ним происходило то, чему я не мог не радоваться. Он стал гораздо добрее и отзывчивее, хотя жизнь не баловала его. Смит стал регулярно ходить и церковь, жертвовать на благотворительные нужды, принял и пригрел в своем доме Голифакса, пришедшего к нам в город неизвестно откуда с сыном и без гроша в кармане. Правда, накануне своей гибели Смит опять начал вызывать у меня беспокойство. Он вновь как-то замкнулся в себе, стал редко ходить в церковь, а когда по моей настойчивой просьбе пришел исповедоваться, начал говорить о какой-то неминуемой беде, грозящей роду людскому. Я старался, как мог, его успокоить, по тщетно. И вот накануне того рокового воскресенья, в субботу днем, он пришел ко мне, пришел не как обычно, а через калитку кладбища, держа в руках какой-то завернутый в тряпку сверток. Развернув его, он вытащил небольшую, но очень тяжелую, по-видимому свинцовую, коробочку, внутри которой лежала пластинка из легкого материала — не то какого-то металла, не то какого-то неизвестного мне минерала с таинственными знаками, выбитыми на ней. Смит закрыл коробку, вновь обвернул ее материей и попросил спрятать так, чтобы никто не смог ее найти. Потом он сказал мне: «Только моему сыну Бенджамину, когда он станет совсем взрослым, можешь передать это. Пусть он попытается побороть зверя». И не говоря мне больше ни слова, Смит ушел, а ночью случился пожар, и он погиб в огне. Сгорела вся правая половина дома. Среди вещей в гостиной у камина нашли полуобгоревшее Святое писание, заложенное на тринадцатой главе Откровения Иоанна Богослова. А в ней говорится о виде́нии зверя, который обольщает живущих на земле. — Священник снова замолчал и перекрестился. — Что касается Голифакса, то, признаться, мне сразу, с первого взгляда чем-то не понравился этот человек. Но я, слуга божий, не должен давать мирским страстям вмешиваться в мое служение людям. Сначала я пытался как-то понять Голифакса, привлечь его в лоно святой церкви, но все мои усилия оказались напрасными. Смит объяснял это трагедией, которую пережил Голифакс, связанной с гибелью его жены. Однако никто так точно и не мог сказать, что произошло с его семьей. Спустя некоторое время я узнал, что Голифакс связался тогда с только зарождавшейся к нашей стране организацией «Ананда Марг». Вы, может быть, знаете, что первоначально эта организация была создана в Индии в 1955 году, но затем, через год, ее последователи появились и у нас, тем более что название нашего города хорошо сочеталось с названием этой организации.

— Я кое-что раньше уже слышал об «Ананда Марг», но никогда не думал, что и у нас найдутся ее сторонники. Насколько мне известно, девизом этой во многом мистически-таинственной организации является: «Самоосвобождение и служба человечеству». Философия, исповедуемая членами этой группы, базируется на невероятной смеси элементов учения тантры и йоги. Конечной целью объявляется создание группы «сверхчеловеков», обладающих «космическим сознанием», сверхъестественными способностями, возвышающими их над безликой и бездуховной серой людской толпой. Эти «сверхчеловеки» должны путем насилия установить свою жесткую диктатуру сначала в Индии, а затем и во всем мире. Для достижения этой цели они, кажется, не брезгуют никакими средствами, вплоть до убийства тех, кто становится на их пути. Кажется, летом в печати были сообщения из Индии об убийствах, совершенных членами «Ананда марг».

— Сатана, и никто более, руководит ими. Представьте себе, — продолжал свой рассказ священник, который, кажется, уже немного успокоился, — я был тогда невольным свидетелем их бесовского сборища, на котором принимали новых членов в их банду. Однажды, было это поздно ночью — меня тогда уже начала посещать неизменная спутница всех одиноких стариков — бессонница, я сидел, как сейчас, вот здесь, перед камином, — и вдруг до моего слуха донеслись с кладбища какие-то очень странные звуки. Я накинул плед, вышел из дома и, крадучись, направился к кладбищу. Подойдя поближе, я увидел при свете луны силуэты нескольких человек. Внезапно звуки прекратились, но люди не уходили. Я подкрался как можно ближе и стал за большим крестом-памятником на могиле моего предшественника — отца Ричарда. Вскоре я стал свидетелем поистине сатанинского действа: пять или шесть человек, сейчас уже точно не помню, стали в круг, а внутри его я увидел — догадываетесь кого? — Голифакса. В одной руке он держал огромный блестевший в лунном свете кривой кинжал, который, как я потом узнал, Символизирует в этой секте полное отсечение всех прежних мирских связей и безропотное отныне подчинение воле их главаря, а в левой — настоящий человеческий череп из раскопанной рядом могилы, что должно было означать признание бренности всего мирского.

Священник сделал небольшую паузу, как бы давая себе немного отдохнуть от воспоминаний об этих ужасах, а затем продолжил свое повествование. Оно очень заинтересовало Агарвала, старавшегося не пропустить ни одну деталь из рассказа старика.

— Хочу вам сказать, что я к тому времени уже немного знал о ритуалах, принятых в сектах, исповедующих сатанизм, и был поражен их схожестью с тем, что я увидел на кладбище. Честно вам признаюсь, я был настолько ошеломлен, что не решился вмешаться. Тем более, как я понял, и Голифакс, и люди, его окружившие, находились в состоянии мистического экстаза и могли запросто убить меня. Я дождался, пока они закончат свой бесовский шабаш, вернулся домой, но уснуть уже был не в состоянии и поэтому пошел в церковь, где молился до самого рассвета. Как только стало совсем светло, я вернулся туда, где был ночью, и не нашел и следа того, что видел всего несколько часов назад. Могила была вновь аккуратно закопана, и только по ее краям были заметны свежие следы лопаты. Я окропил все это место святой водой и осенил крестным знамением, дабы изгнать бесовский дух, и никому о виденном не говорил. Но, казалось, Голифакс догадывался о том, что я стал свидетелем его обращения в сатанинскую веру, и избегал встречи со мной, а спустя две недели случился пожар в доме Смита. Следствие тогда так и не смогло установить, как погиб Смит — сам застрелился или в него стреляли, — так обгорело его тело. Но я был уверен, что он был убит не кем иным, как Голифаксом. Поэтому я считал, что несчастье, постигшее его неделю спустя, было карой божьей.

Видно было, что священник, рассказывая Агарвалу все это, вновь внутренне пережил события тех далеких дней, и поэтому Агарвал решил немного переменить тему разговора.

— А где вы хранили шкатулку, которую вам передал Смит? — спросил он после небольшой паузы, дав собеседнику достаточно времени, чтобы, поласкав пригревшуюся и, как видно, окончательно разомлевшую на его коленях кошку, отвлечься от неприятных мыслей.

— Сначала я спрятал ее у себя в шкафу, но, странное дело, — мои фотографические пленки, лежавшие рядом, засветились. Поскольку я немного читаю газеты и журналы, я понял, что она излучает что-то похожее на рентгеновские лучи. Поэтому, а также опасаясь, что кто-нибудь проникнет в дом в мое отсутствие, я перенес шкатулку в церковь и спрятал ее в обитый толстыми свинцовыми пластинками ящик приходской казны.

Агарвал понимающе закачал головой. Теперь ему стало ясно, почему, как писал Бенджи, у тех, кто брал пластинку, на руках через несколько часов высыпала сыпь. Вероятно, пластинка излучала радиоактивность.

— Бенджамин, хотя он первый раз приехал в Анандпур лет пять назад, заговорил со мной о пластинке лишь этой весной, и я, как завещал отец Бенджамина, передал ему шкатулку вместе с пластинкой. Вот, пожалуй, и вся история. — Священник снова глубоко вздохнул и отвел в сторону глаза.

«Надо срочно рассказать все это Виджею», — подумал Агарвал и начал прощаться со священником.

В гостиницу он добрался, уже когда солнце село и на улицах слабым желтоватым светом зажглись огни фонарей. Только в центре города было светло — горели рекламы магазинов, издалека была видна как бы парившая над городом вывеска отеля «Империал». Ключи от номера ему подал уже другой, молодой, администратор. Вернувшись в номер, Агарвал попытался дозвониться до Виджея, но его телефон не отвечал. Агарвал решил побыстрее поужинать и возвратиться в столицу. Он понимал: от того, как быстро он сообщит Виджею то, что ему удалось узнать, будет многое зависеть. Он заказал в службе обслуживания овощное рагу, домашний сыр, чай, несколько бутербродов, быстро поел и спустился вниз, рассчитался за номер, сел в машину, и через полчаса позади него остались огни последних домов пригорода Анандпура.

На контрольно-пропускном пункте при выезде из города его вновь строго предупредили: на дороге не останавливаться и постараться до семи часов доехать до следующего КПП в 70 километрах от города, где будет формироваться колонна под охраной жандармерии. Но пошел мелкий декабрьский дождь, дорога стала скользкой, и Агарвал был вынужден сбавить скорость. Когда он подъехал к КПП, колонна уже ушла, а следующая была только через четыре часа. Поэтому, несмотря на предостережения офицера, Агарвал решился ехать в одиночку и догнать колонну.

— Только убедительно прошу вас, — напутствовал его офицер, — по пути никого не подсаживайте.

Первые 10 километров Агарвал проехал в напряжении — разные слухи ходили про бандитов-террористов, промышлявших в этих местах, затем немного расслабился, включил радио — передавали классическую музыку. Неожиданно на повороте в свете фар он заметил женскую фигуру с поднятой рукой. Резко затормозив и подняв густые клубы пыли, Агарвал остановил машину на обочине.

— Вот спасибо вам. — К Агарвалу подбежала молодая еще, по-европейски одетая девушка с маленькой темной лакированной сумочкой на длинном ремешке, перекинутой через правое плечо. — А то я опоздала на автобус, а следующий идет только через три часа.

Уже открыв дверь машины и впустив внутрь девушку, Агарвал понял, что его смутило, — нет, не сам факт появления на дороге этой девушки — автобусы здесь действительно ходили редко, а то, что у нее не было никакого багажа, кроме этой маленькой сумочки.

— Мне обязательно надо к полуночи добраться до столицы, вернее, до аэропорта — брат прилетает из Кувейта, а встретить некому, — продолжала свой рассказ девушка.

Последняя фраза еще больше озадачила Агарвала — на рейсовом автобусе отсюда и за пять часов до столицы не доберешься, а к тому же, насколько он знал, по расписанию после девяти часов вечера и до пяти утра в столичном аэропорту не приземляется ни один зарубежный авиарейс.

Агарвал тронул машину и, переключая рычаги управления, одновременно наблюдал за попутчицей. Девушка сняла с плеча сумочку, достала зеркальце, поправила прическу. Машину тряхнуло — вероятно, колесо попало в одну из многочисленных дорожных ям, Агарвал переключил передачу и здесь почувствовал приставленное к левому боку дуло пистолета.

— Не торопитесь, — услышал он строгий голос девушки, — через пятьдесят метров повернете налево.

В свете фар Агарвал действительно увидел поворот налево и, притормозив, свернул на пыльную проселочную дорогу.

— Теперь прямо, — скомандовала его похитительница.

Они проехали метров пятьсот.

— Стоп, — вновь скомандовала девушка. — Выключите свет и выходите. Не вздумайте бежать. Я боевик из организации «Бригада свободы» и стреляю без промаха, — с гордостью в голосе сказала она.

Агарвал и не думал никуда бежать. Такой журналистской удаче мог позавидовать любой репортер. Многие из его коллег не раз пытались пробраться к боевикам «Бригады свободы», или, как еще называли эту террористическую организацию, «Бригады С», но их попытки были в лучшем случае безрезультатны, а то и просто кончались трагически. Вот и сейчас нельзя было гарантировать, что встреча с террористами будет для него безопасна, но такова репортерская судьба — без риска нет удачи.

Агарвал встал около машины. Откуда-то слева он услышал сначала шаги и приглушенные мужские голоса, а затем темноту ночи прорезал свет карманного фонарика. К нему подошли трое парней, быстро ощупали куртку и брюки, затем приказали сесть на заднее сиденье. Сами они тоже забрались в машину и поехали по ухабистой дороге дальше. Минут через десять дорога свернула вправо и стала спускаться вниз. Немного проехав, машина притормозила, съехала с дороги и, осторожно преодолев канаву, поехала по траве, цепляя крышей за ветки деревьев и кустов. Наконец она остановилась, и его вытолкнули наружу, завязали глаза и, держа за локоть, повели вниз по ступенькам. Задев плечом какую-то стену и ощутив дымок костра, пахнувший на него спереди, Агарвал понял, что его ведут в пещеру. И не ошибся. Когда они остановились и ему развязали глаза, он увидел, что находится в большой пещере. В углу полыхал костер, около стен стояли топчаны, на которых, сидели, по-видимому отдыхая, человек десять парней и три девушки. Его посадили на бревно, невдалеке от костра. Несколько минут длилось молчание. Парни, приехавшие с ним, грелись у костра, девушка куда-то исчезла.

О дерзких вылазках террористов газеты писали уже второй год, и особенно много после похищения ими одного крупного промышленника. Как стало известно, его родственникам пришлось заплатить за него огромный выкуп. Размер этого выкупа остался неизвестным, но, как говорили, он превышал 20 миллионов анн. Тем не менее личность главаря «Бригады С» оставалась таинственной. Некоторые считали, что это религиозный фанатик. Другие утверждали, что бригаду возглавляет женщина, чья дочь пострадала от секретной полиции. А кто просто говорил, что им является один из бандитов, бежавший с каторги. Совершая свои акции, боевики «Бригады С» оставляли после себя только листок бумаги с двумя буквами «БС» и не давали никаких пояснений своим поступкам, которые были самыми непредсказуемыми. Так, 19 из 20 миллионов, полученных в качестве выкупа за жизнь миллионера, они перевели в фонд пострадавших от наводнений и засухи. В то же время боевики бригады этим летом подожгли в знак протеста против расточительства правительства уже построенный Дворец спорта в центре столицы и одновременно сорвали проведение оппозиционными партиями массовой манифестации протеста против политики правительства. Одни обозреватели причисляли их к правым, другие говорили о них как о левых экстремистах, но очередные акции «Бригады С» вновь перечеркивали сложившееся о них мнение.

— Сунил?! — услышал Агарвал чей-то очень знакомый голос и почти мгновенно разыскал в памяти образ того, кому мог он принадлежать. Но Агарвал никак не мог этому поверить. Ведь все думали, что Каюм погиб, и все же это был он, хотя за те пять лет с момента, когда они виделись в последний раз, он здорово изменился, заметно всунулся, оброс окладистой рыжеватой бородой, которая, кстати, очень шла ему, придавая его в общем-то добродушному лицу мужественный вид.

— Ты что же не соблюдаешь установленного полицейскими властями режима и раскатываешь по ночам в одиночку, да еще девушек подвозишь. — Каюм подошел к Агарвалу и крепко пожал ему руку.

— А иначе как тебя увидишь — телефон твой не отвечает, а писем ты не пишешь, — в том же шутливом тоне ответил Агарвал, все еще не веря, что перед ним стоит его университетский приятель.

— Знаю, знаю — вы там меня уже давно заживо похоронили, да забыли, что значит мое имя по-арабски — «существующий вечно», — сказал Каюм. — Что ж, будь моим гостем. Правда, роскошных апартаментов у меня, как видишь, не имеется, зато расценки за ночлег самые низкие в стране.

Друзья подошли поближе к костру, сели рядом на два кресла-шезлонга.

— Знаешь, когда ты неожиданно исчез, я, признаюсь, подумал, что с тобой действительно что-нибудь случилось — ведь ты порядком надоел властям своими разоблачениями коррупции среди власть имущих, — начал Агарвал.

— Да, у них была хорошая возможность упрятать меня как минимум лет на десять, тогда агенты Службы национальной безопасности подложили мне в карман после незаконного ареста два пакетика с кокаином, зная, конечно, что моей судьбой никто из родных не заинтересуется. Они продержали меня десять суток в одиночной камере предварительного заключения. Ну а потом я сумел бежать. Эти олухи как-то не решились отобрать у меня все личные вещи, а одному из надсмотрщиков приглянулся мой золотой старый «Ролекс» — подарок деда. Поэтому считаю, что своей свободой я обязан ему, первому миллионеру нашей независимой страны, как его называли в свое время.

Агарвал знал, что Каюм родом из очень богатой семьи. Его отцу принадлежало несколько гостиниц и сеть дорогих магазинов, но еще в университетские годы между отцом и сыном возникло и постоянно крепло непримиримое различие во взглядах на жизнь, на положение их семьи в обществе. Каюм наотрез отказался от денег отца и во время учебы жил в общежитии, зарабатывал себе на жизнь рассыльным в газете. После окончания университета устроился в ультралевое издание страны — еженедельник «Вперед», отражавший взгляды, которые были смесью крайнего нигилизма и троцкизма. Разоблачительные, выполненные с большим знанием предмета репортажи Каюма о коррупции в высших эшелонах власти сделали еженедельник одним из самых популярных издании в стране. Но самому Каюму, кроме день ото дня пухнувшего досье в тайной полиции и репутации возмутителя спокойствия, эти репортажи ничего не дали.

Поэтому, когда он исчез, многие вздохнули с облегчением и обрели наконец былое спокойствие. Но ненадолго. Вскоре в столице и ее окрестностях объявился свой «Джек Потрошитель», после ряда похищений членов богатых семей заставивший многих из них завести личных охранников и укрепить с точки зрения безопасности свои особняки и виллы.

— Честно говоря, мы, конечно, ждали не тебя, — начал Каюм, сделав несколько глотков из стакана с чаем, принесенного Нази — так звали ту девушку, которая остановила на дороге машину Агарвала. — Тебе, наверное, известно, что завтра в Анандпуре будут похороны одного англичанина, брата директора «Ориент бэнк». На них должны были приехать его друзья — все очень влиятельные люди. Мы готовили для них засаду на дороге, но они, как нам стало известно, всего несколько часов назад решили не ехать, а лететь самолетом. Так что нам стала нужна машина, чтобы проникнуть в город и попытать счастья там. Но и здесь нам не повезло — вместо какого-нибудь богатея попался ты. Но не отбирать же машину у тебя, — сказал Каюм, допив свой чай.

— А почему и нет? Знаешь, я теперь богатый человек, и меня можно без зазрения совести экспроприировать, как ты любил выражаться.

Агарвал кратко, не вдаваясь в подробности и опустив все, что касалось документов, оставленных Бенджамином, рассказал про события последних дней.

— Только вот до утра мне обязательно необходимо добраться до столицы, — закончил свой рассказ Агарвал.

— Хорошо. Нази и один из наших парней поедут с тобой, а потом на этой же машине вернутся обратно. И еще: если тебе нужно будет срочно с нами связаться, позвони по телефону нашему человеку в столице. Запиши номер.

Агарвал достал свой журналистский блокнот, раскрыл его посредине и записал последние четыре цифры номера. Первые две были такие же, как у домашнего телефона Виджея, — значит, связной «Бригады С» жил там же, в Старом городе.

— Начало номера я лучше запомню, — сказал Агарвал, заметив несколько удивленный взгляд Каюма.

Тот одобрительно улыбнулся:

— Хоть ты и работаешь на Вардана, но, видно, у него денег не хватило купить тебя. Что ж, очень рад был с тобой повидаться.

Друзья встали, тепло попрощались.

— Только извини, ты должен отсюда выйти так же, как и вошел, — к сожалению, у СНБ есть методы, которыми они могут выведать секреты у кого хочешь. А я, как видишь, не один и отвечаю за жизнь всех ребят, — сказал на прощание Каюм.

— Конечно, конечно, я готов.

Агарвал повернулся к подошедшей к нему Нази, которая, улыбнувшись, завязала ему платком глаза.

Пройдя тем же путем, только в обратном направлении, что и полчаса назад, Агарвал в сопровождении Каюма и его друзей вышел наверх и подошел к машине. Агарвал, еще раз крепко пожав руку своему приятелю, сел на заднее сиденье вместе с Нази, а за руль сел один из боевиков Каюма, которого решено было выдать за личного шофера Агарвала.

К полуночи они добрались до столичных предместий, миновав без особых приключений два контрольно-пропускных пункта, где внимательно изучили их документы и расспросили, не заметили ли они что-нибудь подозрительное.

Там, у первой же стоянки такси, Агарвал отдал документы на машину, простился с Нази и ее приятелем, и «амбассадор», резко взвизгнув колесами, исчез в темноте ночи.

Глава одиннадцатая

УБИЙЦЫ И ТАНТРИКИ

В полицейском управлении Виджея с нетерпением ждали его встревоженные помощники.

— Как же это вас так угораздило, инспектор? — Глаза Рамиза выражали искреннее беспокойство. — Механик сказал нам, что кто-то вам специально подстроил с тормозами и с колесом.

— Да, он говорит, что вашу машину только в субботу проверял, и все было в порядке, — вступил в разговор другой сержант. — Может, кто-нибудь из йога-центра решил немного пошутить, так вы скажите, мы там все вверх дном перевернем, но найдем «шутника».

— Вот этого как раз не надо делать ни в коем случае. — Виджей сел за свой стол, потрогал плечо — оно все еще болело.

На столе зазвонил телефон — будто ждал, пока Виджей усядется и будет готов говорить. Инспектор взял трубку — звонил комиссар Фарук.

— Зайди срочно ко мне, есть неотложное дело.

— Ты где там бегаешь? — с порога услышал инспектор раздраженный голос комиссара и сразу понял, что разговор предстоит нелегкий.

— Все, завтра утром будь добр представить свой окончательный доклад по делу об убийстве Бенджамина Смита. Мне уже прокурор два раза сегодня звонил. Почему ты отпустил под залог Натвара, можешь мне объяснить?

— Потому, господин комиссар, что он ни в чем не виновен, — невозмутимо ответил инспектор.

— Знаешь, такие слова я мог услышать от любого другого, но не от тебя. — Комиссар встал и заходил вдоль стола. — Готовь все, что у нас есть, на этого бандита и передавай дело в суд, а потом разберемся, кто на самом деле убийца — он или кто-нибудь другой. Понятно? — Комиссар взял в руки свой стек, и здесь Виджею прилила кровь к голове, отчего, вероятно, она сразу снова заболела.

«Как я раньше не вспомнил, что комиссар тоже левша и около большого пальца на левой ладони у него большой шрам?» — пронеслось в голове у инспектора, и он, уже ничего не слыша, уставился на руку комиссара.

Действительно, он снова ясно увидел шрам на левой руке комиссара. Тот, будто почувствовав пристальный взгляд Виджея, быстро убрал руку со стола.

Инспектор перевел взгляд на ботинки — именно такие ботинки были запечатлены на фотографии.

— Что с тобой? Говорят, у тебя авария какая-то была? — прищурив глаза, спросил комиссар.

Виджей выпрямился и, стараясь не смотреть в глаза начальника, сказал:

— Да так — переднее колесо отвалилось, пришлось немного покувыркаться.

Его спас телефон, резко зазвонивший на столе комиссара. Очевидно, на проводе было большое начальство: лицо комиссара сразу вытянулось, стало серьезным и он жестом руки дал Виджею понять, что тот может быть свободным.

Чуть не сбив замешкавшуюся секретаршу, Виджей почти бегом бросился из приемной комиссара к себе в кабинет и, не отвечая на недоуменные взгляды ожидавших там его помощников, прошел к столу, достал фотографии и еще раз внимательно в них всмотрелся.

«Значит, Джай-баба не позвонил комиссару — наверное, решил, что меня уже нет в живых, а может быть, просто для него это не имеет сейчас никакого значения», — подумал Виджей, поморщился от вновь усилившейся головной боли, пододвинул к себе телефон и набрал номер Амриты. Услышав ее голос, он коротко произнес:

— Это я. Могу через полчаса быть у тебя.

— Жду, приезжай, — обрадованно, как во всяком случае показалось Виджею, произнесла девушка. — Буду тебя лечить, только с условием, если не будешь оказывать сопротивления.

Инспектор и не думал сопротивляться — дома у него никаких лекарств не было, да и опасно было, во всяком случае сейчас, туда ехать — щупальца Джай-бабы могут свободно его там достать, если вдруг выяснится, что ни в какое реанимационное отделение он не поступал.

— Поедемте, немного прокатимся, — положив телефонную трубку, обратился он к своим помощникам.

Через несколько минут сержанты высадили инспектора на Площади цветов, знаменитой своими многочисленными цветочными магазинами.

— Я отсюда возьму такси, а вы проследите, нет ли «хвоста», — сказал инспектор и вошел в один из небольших магазинов, витрины которого были уставлены корзинами с цветами.

— Чем могу помочь? — по-английски обратилась к нему уже немолодая, с сединой в густых черных волосах женщина.

Виджей несколько смутился — он очень любил цветы, но еще никогда в жизни их не покупал в таком вот магазине.

— Мне всего три розы, — ответил он и показал пальцем на огромную вазу с разноцветными розами, — желтые, пожалуйста.

Женщина чуть удивленно посмотрела на Виджея и, обращаясь к миловидной девушке в розовом переднике, сказала:

— Мэри, подбери господину три самые лучшие желтые розы.

Девушка умелыми движениями тонких длинных пальцев быстро вытащила три крупных желтых цветка, ловко завернула их в целлофан, перевязала узкой голубой ленточкой и, улыбнувшись, подала Виджею.

Тот неумело взял букетик, полез в карман за кошельком.

— Нет, нет, — отодвинула его руку с деньгами хозяйка магазина. — Вы наш новый покупатель, поэтому этот букет — наш вам сувенир. Надеемся, что вы станете нашим постоянным клиентом. Заходите чаще — будем очень вам рады.

Виджей еще больше смутился, пробормотал слова благодарности и быстро вышел на улицу.

Сев в такси и выехав с площади, он краем глаза заметил, как чуть сзади пристроился джип с сержантами. Так и доехали они до дома Амриты. «Хвоста» не было — означала поднятая рука Рамиза, когда джип проехал мимо вышедшего из такси инспектора.

— Это вас в Полицейской академии обучили хорошим манерам? — улыбаясь, спросила Амрита, принимая розы, неловко протянутые ей Виджеем.

— Да, это часть курса конспирации, — в тон девушке шутливо ответил он, проходя вслед за хозяйкой в глубь квартиры.

— Как голова и плечо? — спросила Амрита.

Виджей в ответ поморщился.

— Сейчас все пройдет. — Она прошла к шкафчику, достала две таблетки, дала их инспектору.

Тот проглотил таблетки одну за другой, не запивая их водой. Амрита улыбнулась и покачала головой.

Боль стала быстро отступать, и по всему телу побежали ручейки блаженного тепла.

— Скажи, из чего вы делаете это лекарство? Оно действует, как живая вода.

— Это только потому, что ты нравишься моей богине. В противном случае оно могло бы убить тебя.

— Откуда тебе известно, что богиня Кали вдруг прониклась ко мне любовью? — недоуменно спросил Виджей.

— Это очень просто — я же ее служанка, а от служанки, как ты знаешь, у хозяйки нет секретов. — Амрита снова улыбнулась. — Кроме того, я тантрик. Надеюсь, что ты слышал о Тантре. Обычно ничего хорошего о ней в печати не пишут, сводя все к тому, что развратные священники пьют вино, едят мясо и занимаются распутством с бесстыдными храмовыми женщинами. Нет ничего более простого, чем наклеивать ярлыки, не разобравшись в сути дела. Есть много книг, и древних и современных, в которых авторы пытаются дать представление о том, что же такое Тантра и тантризм? Ведь символы, которыми пользуются тантрики, то есть люди, исповедующие тантризм, можно найти на наскальных рисунках не только в Азии, но и в пещерах Европы, где обитали 25 тысяч лет назад палеолитские европейцы. Вот тебе брошюрка о Тантре, сжато и неплохо излагающая суть Тантры, почитай, пока я приведу себя в порядок. — Амрита подошла к полке, взяла оттуда тонкую книжку с цветными иллюстрациями. «Тантра — культ экстаза», — было написано на ее обложке.

Виджей раскрыл книгу, начал читать:

«Было бы неправильным называть Тантру религией — этот термин имеет слишком уводящие от реального смысла оттенки. Но Тантра и не образ мышления. Сведения о ней нельзя почерпнуть из книг. Тантра — это прежде всего действие. Оно направлено на познание и высвобождение внутренней энергии, скрытой в каждом человеке, для того чтобы он смог вырваться из оков плоти. Особенность Тантры состоит в том, что она придает особое значение категории времени. Для обычного человека время течет следующим образом — событие, предметы вытекают из невидимого источника «будущего», на бесконечно малое мгновение задерживаются в нашем «настоящем», которое мы реально воспринимаем своими органами чувств, и навечно отдаляются в «прошлое». Тантра учит, что прошлое не существует отдельно от будущего, а связано с ним неразрывными узами. Образно эта взаимосвязь представлена в виде чудовища. Обычно мы не в состоянии повернуться и посмотреть на это чудовище, изрыгающее цепь событий, сделать это — цель каждого тантрика. Такой взгляд на источник времени и пространства отражен в знаменитых тантристских диаграммах. Созерцание их помогает тантрику как бы повернуть вспять ход миросозидания и стать свидетелем постоянного процесса сотворения мира.

Тантра подчеркивает особую роль женского начала в мироздании. Женщина постоянно продолжает процесс мироздания, открывая время и пространство все новым рождающимся людям. Именно поэтому главная богиня тантризма — Кали. Она приносит человека в мир времени и пространства, она же уносит его из этого мира. Без женщины мужчина не может приобщиться к Тантре — лишь через нее осознает он свою роль в этом мире…»

— Ну как, понял что-нибудь? — В комнату вошла Амрита.

Она была одета в оранжевое сари, волосы были напомажены и собраны в пучок.

— Если что-то непонятно, я тебе объясню, на то я и служительница богини Кали.

— Но тогда почему ты решила мне помочь? — спросил Виджей, кладя книгу на столик.

— Потому что этим я окажу услугу моей богине. Джай-баба затеял невиданное дело, хочет отдать людям то, что принадлежит богам и отшельникам. Моя прямая обязанность помешать ему в этом.

— Так ты знаешь о планах производства «сомы»?

— Я многое знаю, я же жрица богини времени и событий. Она посвящает меня во все тайны.

— А нельзя и мне кое-что узнать из этих тайн? — осторожно спросил Виджей.

— Можно, но для этого я должна приобщить тебя к тантризму, — ответила девушка.

— Что же, я согласен, — произнес Виджей, еще не совсем понимая, что за этим последует.

— Тогда не будем терять времени, — сказала Амрита и как-то странно посмотрела на инспектора.

От этого взгляда у Виджея побежали мурашки по спине, но он понял, что отступать было уже поздно, — перед ним стояла девадаси, служанка богини Кали, а с ней шутить опасно. И Виджей подчинился.

* * *

После ухода инспектора комиссар Фарук еще долго ходил в задумчивости по кабинету. Все летело к черту. В последние месяцы он вложил в акции «Биохима» почти все свои сбережения. А что получил взамен? Дожил до того, что стал фактически наемным убийцей. И хотя убивать ему раньше тоже не раз доводилось, но тогда он стрелял в преступников, всякую нечисть, которая не была достойна жить на свете. Фарук подошел к креслу, рядом с которым стоял электрокамин, сел, закрыл глаза.

Перед ним опять, в который уже раз, как в немом кино, прошла та сцена в особняке Смита. Конечно, этот англичанин сам виноват — сунулся туда, куда ему никак нельзя было соваться. Потратил кучу денег на никому не нужные исследования и докопался до планов производства «сомы», а затем поставил ультимативные условия — либо ему вернут будто бы украденную у него какую-то древнюю табличку, демонтируют почти готовую к запуску установку по производству «сомы», либо он опубликует все, что ему известно, в газетах.

Этот ультиматум члены Общества наследников Ост-Индских компаний получили в день, когда Вардан устраивал у себя дома вечеринку по случаю помолвки своей дочери. Там собрались почти все члены общества. Не было только Мюллера и Смитов. Уединившись в кабинете Вардана, члены общества пришли почти единодушно к решению любыми средствами не допустить, чтобы этот ненормальный ученый хоть ненамного задержал пуск в эксплуатацию установки по производству «сомы» на заводе «Биохима» в Асике. Было принято решение срочно послать в особняк Смитов полномочных представителей общества и раз и навсегда, любыми средствами урегулировать вопрос. После некоторых споров решили, что поедут Кнутсен, Браун, Джай-баба и он — Фарук.

Уходя, Фарук чуть задержался в кабинете Вардана, заметив легкий кивок газетного магната. Оставшись вдвоем с Фаруком, Вардан сказал:

— Дело серьезное. Возможно, что надо будет принять чрезвычайные меры. Будьте к этому готовы.

Фарук понял, чего от него ждут. Он щелкнул каблуками и направился к выходу, где в «мерседесе» Вардана его уже ждали остальные трое.

Из машины Фарук связался по радиотелефону со своими двумя особо доверенными агентами — людьми, которые по его указанию уже неделю после того выступления на заседании общества постоянно следили за Бенджамином Смитом. От них он узнал, что полчаса назад в дом Смитов приезжала сначала певичка из кабаре, а затем ее бывший любовник.

Фарук дал указание прекратить наблюдение и срочно вернуться в полицейское управление. Подъехав к зданию управления, Фарук быстро поднялся к себе в кабинет, почти вслед за ним туда вошли двое дежуривших сегодня у дома Смита. Комиссар отпустил их домой, попросив к следующему утру составить детальный рапорт. Оставшись один, Фарук достал из ящика сейфа нигде не зарегистрированный пистолет, вышел на улицу и сел в поджидавший его автомобиль.

Почти в полночь «мерседес» подъехал к особняку Смита, освещенные окна которого были далеко видны в эту безлунную декабрьскую ночь. Дверь калитки была не заперта, и все четверо прошли во двор, никем не замеченными. Правда, комиссару показалось, что на плоской крыше соседнего дома мелькнула чья-то тень, но он не придал этому значения.

— Кошки, наверное, — подумал он.

Парадная дверь тоже была не заперта, в чем Фарук увидел знамение судьбы. Они так же тихо прошли внутрь дома, и только уже у самой двери гостиной Кнутсен, будучи человеком деликатным, несколько раз кашлянул, увидев через стеклянные створки Бенджамина Смита, сидевшего в кресле и, кажется, о чем-то задумавшегося.

Комиссар Фарук знал, что по совету Джай-бабы англичанину уже несколько дней в воду добавляют немного «сомы», но, видимо, на Смита это мало действовало.

Появление в дверях гостиной незваных гостей, как показалось Фаруку, нимало не смутило Бенджамина Смита. Наоборот, Смит, кажется, ждал этого визита. Не вставая с кресла, он сделал рукой знак, приглашающий вошедших сесть на диван.

— Я совсем забыл, что сегодня у господина Вардана столь торжественное событие. Но ничего — это даже кстати. Думаю, что оно помогло вам всем собраться, с тем чтобы обсудить мой ультиматум. Ваше появление в столь представительном составе должно означать одно из двух — либо вы приняли мои условия, либо решили всеми возможными способами убедить меня уехать и забыть обо всем. Поскольку среди вас нет ни Вардана, ни Мюллера, то я считаю, что первая альтернатива сама собой отпадает, — англичанин замолчал и обвел взглядом гостей.

— Бенджи, — начал, чуть откашлявшись, Кнутсен, — ты, по-видимому, неправильно нас понял. «Сома» — это не орудие порабощения, а средство сделать жизнь людей, особенно тех, кто сейчас страдает от болезней и голода, чувствует острую неудовлетворенность жизнью, более полной и легкой. Разве тяжелобольным врачи не дают морфий? Так вот, для миллионов бедняков «сома» станет избавлением от тягот и страданий, даст возможность направить свою жизненную энергию на развитие экономики, избавит их от агрессивности.

— Дорогой Кнутсен, я всегда полагал, что ты примкнул к этой братии из лучших своих побуждений. Но ты ошибаешься, думая, что «сома» принесет человечеству счастье. Она станет тем средством, при помощи которого такие, как Макс Рич, Вардан, Джай-баба, Мюллеры, хотят создать на земле корпорации-термитники, в которых безвольные и бесправные миллионы и миллиарды людей будут безропотно служить кучке «избранных». В конце концов и сами эти «избранные» превратятся в таких же термитов, и тогда наступит конец человеческой индивидуальности, на всей планете будет царствовать корпорация-термитник.

Меня вот тоже хотели «успокоить» с помощью «сомы», но на каждый яд есть противоядие. Так что у вас осталась лишь одна возможность заставить меня замолчать — убить меня физически. Не сомневаюсь, что вы поручите это дело профессионалу — вот, например, комиссару Фаруку. У него ведь рука не дрогнет. Я одобрил бы этот выбор. Мне только интересно, какой способ решили вы использовать — древний египетский — удавку или самый современный — укол смертельной дозы снотворного. — Смит ухмыльнулся и замолчал.

— Мы понимаем ваше состояние, господин Смит, — вновь начал Кнутсен, — у нас совершенно другие намерения. Мы уважаем ваш ум и храбрость. Поэтому предлагаем передать нам бумаги и сегодня же покинуть страну. Можете вылететь в Лондон уже через три часа. Мы обо всем позаботились — проблем не будет ни с паспортом, ни с билетом.

— Я вижу, дорогой Кнутсен, что не убедил тебя. Но ты сам скоро до всего дойдешь, и, поверь, мне тебя жаль. Вот смотри, как легко можно взять и уехать из страны, где визу ждешь по два месяца, а билеты на авиарейсы покупают за полгода. Видимо, опухоль «сомы» охватила уже высокие круги, и мне предоставлена возможность без всяких формальностей и ограничений выехать. Но я уже все решил. До последнего я буду бороться против Корпорации, а после смерти это дело продолжат мои друзья, все те, кто не хочет превращаться в термитов. Еще раз прошу вас убедить «Капитал корпорейшн» принять мое предложение, и все вы безбедно доживете до старости и оставите приличное состояние своим детям. Иначе Корпорация всех вас тоже погубит. — Смит снова замолчал.

Молчали и его гости. В наступившей тишине было слышно, как звенят за окном цикады, а затем где-то далеко возник звук приближающегося авиалайнера.

Комиссар Фарук знал — это еженедельный рейс из Сингапура в Лондон. Минуты через две самолет пролетит над кварталом Гольф Линкс, и он на несколько секунд наполнится гулом, позвякиванием оконных стекол и лаем разбуженных собак, а затем все стихнет, чтобы повториться через четыре часа, когда самолет взлетит и вновь пройдет над кварталом.

— Мы в последний раз просим вас отдать бумаги, касающиеся «сомы», и принять наши условия, — громко сказал он. — В противном случае вы заставите нас сделать то, чего мы очень не желаем. — Комиссар достал из кармана пистолет, снял его с предохранителя.

Бенджамин Смит тоже встал с кресла, скрестил на груди руки и улыбнулся, глядя на комиссара.

— Сегодня — историческая ночь. Именно в такую же безлунную декабрьскую ночь тридцать лет назад погиб мой отец. Он тоже оказался на пути Корпорации и победил, хотя и заплатил за это своей жизнью. Учтите — я тоже не отступлюсь. Стреляйте, комиссар, вы же, наверное, отличный стрелок.

Шум самолета, включившего перед посадкой форсаж, заглушил последние слова ученого.

Комиссар Фарук сделал шаг вперед и выстрелил прямо в сердце Смита. Почти одновременно с англичанином, тело которого сначала чуть подалось вперед, а затем упало в кресло, рухнул на пол в обмороке Кнутсен. Фарук быстро шагнул к Смиту и положил на пол пистолет. Тем временем Джай-баба быстрыми умелыми движениями пальцев вернул в сознание Кнутсена, поднял его с пола.

Они с трудом затащили Кнутсена в машину. Комиссар сел за руль. Когда они уже выехали из квартала Гольф Линкс, комиссар повернул голову к сидевшему рядом на переднем сиденье Джай-бабе.

— Признаться, я был удивлен вашим молчанием, — сказал он с нотками заметного раздражения в голосе.

Джай-баба ответил, как обычно, не сразу и при этом продолжая смотреть на дорогу прямо перед собой.

— Напротив, я потратил немало усилий, с тем чтобы сломить сопротивление его духа. Но, как и в случае с его отцом, а еще ранее с дедом, мне это, к сожалению, не удалось.

— Ну теперь он нам уже не помешает. Как видите, материалистический способ решения вопросов значительно эффективнее ваших спиритических опытов, — самодовольно ответил комиссар.

— Как знать, может быть, после вашего выстрела все только начнется, и мне представляется, что и на этот раз меня постигла неудача — люди еще не готовы стать по-настоящему счастливыми, — задумчиво ответил Джай-баба.

— Право, я очень ценю вас, а иногда мне даже начинает казаться, что вы действительно посланец богов, но сейчас не могу понять ваших довольно странных рассуждений. Все идет по плану, и преград на нашем пути больше нет, — сказал Фарук.

— К сожалению, таким, как вы, не дано понять и предугадать будущее. Вы не обижайтесь, это отнюдь не ваша вина, а скорее моя беда. Вот и теперь, зная, к чему все это приведет, я буду стараться предотвратить неотвратимое и надеяться, что когда-нибудь в будущем, столь далеком и недоступном даже для меня, то, ради чего я живу, наконец осуществится. — Джай-баба взглянул на Фарука таким ледяным взглядом, что у комиссара мурашки пошли.

Минут через десять они подъехали к особняку Вардана, украшенному гирляндами разноцветных лампочек, откуда раздавалась громкая ритмичная музыка и смех.

Кнутсен уже немного пришел в себя, и все четверо молча вышли из машины. Вардан, очевидно, с нетерпением ждал их возвращения и встретил их сразу у дверей.

Комиссар взял его за руку, отвел в сторону и вкратце рассказал о случившемся.

— Сейчас надо всем показаться гостям, — сказал Вардан. — Я специально приготовил в моем кабинете стол для покера. Прошу всех пройти туда и поиграть в карты хотя бы несколько минут.

Он подошел к стоявшему около лестницы Кнутсену, положил ему руку на плечо.

— Крепитесь, друг. У нас не было другого выхода. Пройдемте ко мне в кабинет, там можно немного расслабиться.

Все пятеро поднялись вверх по лестнице в кабинет Вардана, где стоял накрытый темно-зеленой скатертью круглый карточный стол, а около него сервировочные столики с напитками. Вардан пригласил всех четверых сесть за стол, сам открыл бутылки, налил в приготовленные стаканы с чуть уже растаявшими кубиками прозрачного льда «скотч».

— Прошу вас, надо сделать вид, что вы уже заканчиваете игру. Я сейчас приведу гостей. — Вардан, быстро семеня маленькими ножками, выкатился из кабинета, а через несколько минут вновь вкатился в него, ведя за собой несколько человек.

— Я хочу, чтобы вы сменили этих картежников, дали им возможность хоть немного перекусить и развлечься с дамами, — обратился он к ним.

— Да, мне, между прочим, завтра рано вставать, господа, — сказал, откладывая в сторону карты и поднимаясь из-за стола, комиссар Фарук. Он взглянул на часы. — Уже половина первого, пора, — сказал он и направился к выходу.

За ним со своих мест молча поднялись и остальные «игроки».

— Не беспокойся, я возьму расследование под свой контроль, — тихо сказал комиссар, прощаясь уже на улице с хозяином дома. — Ваше же дело — все устроить с Кнутсеном. Думаю, из него после всего этого плохой компаньон. И надо пошевелить Джай-бабу, а то он опять пропадет лет на пятьсот, заснув где-нибудь в горной пещере. Пусть лучше помозгует, где этот англичанин спрятал свои бумаги и кто его друзья. — Фарук надел фуражку, взял с полки свой стек, отдал Вардану честь и вышел на улицу…

Да, тогда он допустил ошибку, что передал дело на расследование инспектору Виджею. Кажется, он о чем-то догадывается. Наверное, пора его отстранить от расследования, а лучше всего вообще отослать куда-нибудь из столицы. Как раз сейчас для этого есть возможность.

Комиссар вызвал секретаря.

— Подготовьте приказ о переводе инспектора Виджея начальником уголовного отдела полиции Восточной провинции.

На столе зазвонил телефон.

— Комиссар? Нужно срочно кое-что обговорить. Могу я сейчас приехать?

— Милости прошу, господин Вардан. Буду рад вас видеть, — ответил комиссар.

— Зачем это я ему так срочно понадобился? — подумал он.

Не прошло и десяти минут, как в кабинет комиссара, тяжело дыша и беспрерывно вытирая платком лоб, вошел владелец «Экспресса».

— Что случилось, дорогой Вардан-джи? — наливая в стакан содовой и подавая его газетному магнату, спросил комиссар.

— Надеюсь, что у тебя здесь можно говорить спокойно? — Он вопросительно посмотрел на Фарука.

— До сегодняшнего дня я на акустику не жаловался, — недоуменно посмотрел тот на своего гостя.

— Тогда слушай. — Вардан поднялся со стула и, подойдя к столу, за которым сидел комиссар, начал оживленно говорить вполголоса:

— Надо что-то делать с «Кэпитал корпорейшн», иначе плакали наши денежки. На нынешнего президента надежды мало, а агенты этой корпорации уже на корню покупают оппозицию. Вчера Браун передал чек на миллион анн в избирательный фонд партии, не сам, конечно, через местного посредника. У них сейчас одна забота — захватить контроль над «Биохимом» и прибрать к рукам завод в Асике. Нельзя ли, комиссар, сделать так, чтобы, скажем, обнаружилось, что Смита убил Браун? Арестовать его, хотя бы на недельку, а потом выпустить? Надо выиграть хотя бы неделю времени.

Комиссар озадаченно покачал головой.

— Ну и задачки ты мне задаешь, — с нотками явного раздражения в голосе произнес он.

— Ну а что ты тогда предлагаешь? Джай-баба стал неуправляем, ему все более по душе предложение «Кэпитал корпорейшн» переехать за океан и организовать там Всемирный йога-центр. — По тону голоса было ясно, что газетный магнат тоже был явно не в лучшем расположении духа.

В кабинете на несколько секунд воцарилась напряженная тишина.

— Хорошо, я обдумаю твое предложение, — сказал наконец комиссар. — Постараюсь уговорить прокурора дать хотя бы ордер на высылку Брауна из страны.

— Тогда до завтра. Ты ведь сразу в Бешвар поедешь?

— Конечно, на похоронах мне делать, сам знаешь, нечего.

Вардан встал, на лице его вновь появилась улыбка.

— Я всегда считал тебя настоящим полицейским, — сказал он на прощание, сложил ладони рук на груди, чуть поклонился и вышел из кабинета.

* * *

Виджей, проснувшись с первыми лучами солнца, не вскочил, как обычно, сразу с постели, а остался лежать с открытыми глазами, глядя на лопасти огромного вентилятора, укрепленного на потолке. Он уже понял, где находится, но вот, что с ним произошло этой ночью, что было явью, а что сном, он так и не смог до конца себе уяснить.

— Доброе утро, — услышал он голос Амриты, вошедшей в комнату с подносом в руках. — Завтрак готов.

Виджей вспомнил — он видел такое в одном американском фильме и очень тогда удивился, что можно завтракать сразу, не выходя из постели, не почистив зубы, не умывшись.

Как бы прочитав мысли инспектора, Амрита поставила поднос на край кровати и протянула ему стакан и небольшую фарфоровую миску.

— Это специальное полоскание из горных трав, — сказала она. — Ты же теперь приобщился к Тантре и имеешь право пользоваться тем, что даст нам богиня Кали.

Виджей улыбнулся, но ничего не ответил.

Тем не менее завтрак тантрика, отметил инспектор про себя, мало чем отличается от обычного английского — та же овсянка, тосты, чай, масло, джем.

Он быстро поел, поблагодарил Амриту и с подносом направился на кухню, но Амрита на ходу перехватила у него поднос. Приняв душ и побрившись, Виджей оделся и сел в кресло. Амрита тоже кончила приводить себя в порядок, села рядом.

— Сделаем так. — Лицо девадаси приняло сосредоточенное выражение. — Внутрь комплекса мы проедем на машине, у меня ее никогда не досматривают, а потом я пройду в служебное помещение и сменю дежурившую до меня девушку. Как только она уедет из гаража, ты вылезешь из машины, подойдешь к двери, наберешь код — сегодня он будет «134» — и опустишь этот пропуск в щель электронного замка. — Она протянула ему небольшую пластиковую карточку. — После этого входная дверь откроется, и ты очутишься в небольшом «карантинном», как мы его называем, помещении. Слева в небольшом лотке возьмешь свою карточку и подойдешь к двери, за которой буду сидеть я. И я тебя впущу внутрь. Так ты сможешь проникнуть в главное служебное помещение нашего центра. Затем мы с тобой постараемся попасть туда, где ты был уже вчера днем, — резиденцию Джай-бабы.

Амрита встала.

— Нам уже пора. Остальное объясню по дороге.

Они спустились в гараж, сели в стоявший там «лендровер» и через 15 минут уже поднимались вверх по знакомой дороге, ведущей к йога-центру. Проехав немного, Амрита остановила машину, и Виджей перебрался назад, в багажный отсек автомобиля. Оттуда инспектор по шуму мотора услышал, как кончился подъем, машина немного проехала по гравию и остановилась. Затем она вновь тронулась и начала спускаться куда-то вниз, вероятно, как ранее объяснила ему Амрита, в подземный гараж. Через минуту-другую движение прекратилось, хлопнула дверца, и к багажному отсеку подошла Амрита, чуть приоткрыла мягкий полог, отделявший его от кабины.

— Выйдешь минут через десять. Только обязательно дождись, пока отъедет эта «тойота». — Она кивнула в сторону стоявших у соседней стены «фольксвагена» и «тойоты».

Как и говорила Амрита, минут через десять раздались торопливые женские шаги и послышался звук заводимого мотора. Виджей выждал еще пару минут, затем осторожно вылез из багажного отсека и направился к двери, темневшей в стене напротив въезда в гараж. Слева от двери он увидел небольшой пульт с цифрами и горизонтальной щелью. Набрав названный Амритой код, он вложил в щель пластиковую карточку. Та вошла внутрь — на пульте зажглась зеленая лампочка, в двери что-то щелкнуло, и она плавно открылась. Чуть не забыв взять находившуюся в углублении карточку-пропуск, Виджей направился к двери, о которой ему говорила Амрита, нажал кнопку — вновь щелкнул замок, и Амрита впустила его в главное служебное помещение.

Виджей ожидал увидеть здесь все, кроме того, что открылось его взору. Большая комната, в которую он попал, напоминала скорее гостиную богатого европейского дома. Неяркий свет нескольких настольных светильников с зелеными абажурами придавал интерьеру какой-то домашний уют и располагал к отдыху.

— Что, нравится у нас? — перехватив взгляд Виджея, спросила Амрита. — А теперь смотри вот сюда. — Она показала на мерцавшие в глубине комнаты телевизионные экраны.

— Это система слежения, — сказала Амрита.

Они подошли поближе.

— Вот, видишь, здесь въезд в комплекс, вот приемное отделение и вход в лифты.

Она нажала на несколько кнопок на расположенном перед панелью с телевизионными экранами пульте управления. На одном экране Виджей увидел что-то наподобие больничной палаты.

— Это корпус, где проходит испытание «сома», — она еще раз переключила изображение, — а сейчас мы спустились на двадцать метров вниз, в апартаменты Джай-бабы.

— Прости, но кто все это охраняет — нигде я не видел ни одного охранника.

В ответ Амрита нажала на красную кнопку в левой стороне пульта — на экране Виджей увидел картинку, чем-то похожую на ту, что он часто наблюдал в дежурном отделении полицейского управления. Вдоль стен — пирамида автоматов, посредине — кресла, в которых в разных позах отдыхало человек десять дюжих парней, одетых в униформу цвета хаки. Амрита сменила изображение. В другой, похожей на первую, но с притушенными огнями, комнате на топчанах отдыхали такие же атлетического сложения парни.

— Они готовы через 30 секунд полностью блокировать вход и выход из комплекса центра. Правда, в деле я их еще никогда не видела, но на тренировках, которые проводятся еженедельно, они действуют очень впечатляюще.

— Значит, сейчас ты — главный человек во всем комплексе? — спросил Виджей.

— Да, на время отсутствия Джай-бабы весь контроль за безопасностью переходит к старшему дежурному. Теперь нам надо подумать, как лучше пробраться вниз. Чтобы попасть в кабинет Джай-бабы сейчас, когда основной лифт отключен, необходимо пройти через охраняемый пост к служебному. Без формы и пропуска сделать это будет невозможно. Значит, надо добыть это. Я вызову охранника, и тебе придется воспользоваться его одеждой и пропуском. Здесь рядом — пост. Охранник там сменится через десять минут. Можно будет перехватить его вот здесь, — Амрита переключила изображение.

На экране Виджей увидел длинный пустой коридор.

— Здесь, — девушка показала пальцем на дверь, — небольшая кладовка. Надо затащить охранника туда.

— А как я смогу попасть в эту комнату?

— Сейчас я тебе объясню.

Через пять минут Виджей уже стоял наготове за дверью небольшой темной комнаты, заполненной разным хламом: рядами на полках расположились небольшие металлические чайнички для промывания носа, горой лежали коврики для занятия упражнениями «хатха-йоги». Инспектор прислушался — за дверью послышались четкие, говорившие о военной выправке шаги. Он чуть приоткрыл дверь — к комнате приближался охранник с коротким автоматом, свисавшим с плеча.

Внезапность дала Виджею почти секунду преимущества — не успел охранник среагировать, как получил сильный удар в солнечное сплетение, а затем в основание шеи и, чуть слышно вскрикнув, мешком повалился на пол.

Виджею пришлось напрячься, чтобы затащить этого здоровяка в комнату. Еще через пять минут инспектор вышел из двери в чуть висевшей на нем униформе, быстро отнес свою одежду в комнату к Амрите и бодрым шагом направился прямо по коридору. Дойдя до поворота, он увидел склонившегося у радиоприемника охранника. Тот даже не взглянул в лицо Виджею, а продолжал слушать трансляцию крикетного матча. Виджей прошел мимо, завернул за угол и подошел к площадке перед лифтами. Дальше он делал все так, как учила Амрита. Снова вставил карточку в приемное устройство замка, и дверь лифта медленно открылась. Он вошел внутрь, нажал красную кнопку. Дверь закрылась, и лифт заскользил вниз.

Амрита, переключая изображение с телекамер, установленных в различных местах комплекса, напряженно следила за тем, как Виджей подошел к лифту, а затем, спустившись вниз, в апартаменты Джай-бабы, вошел в огромную, освещенную лишь небольшими бра гостиную. Виджей быстро прошел в самую глубь комнаты к железному шкафу, открыл его и застыл в недоумении на месте — полки шкафа почти сплошь были заставлены видеокассетами в одинаковых футлярах. Увидев замешательство инспектора, Амрита нажала кнопку селектора.

— Возьми футляр с красной точкой посередине, — негромко, стараясь не испугать Виджея, сказала она.

Тем не менее инспектор от неожиданности вздрогнул и весь напрягся, но, узнав знакомый голос, улыбнулся и начал пристально вглядываться внутрь шкафа. Наконец он нашел то, что искал, сунул видеокассету под мышку, закрыл шкаф и направился к лифту.

Амрита понимала, что сейчас самое главное — незаметно пройти мимо дежурного охранника, а это можно сделать, если чем-то отвлечь его внимание. И пока Виджей поднимался в лифте, у нее возникла хорошая мысль. Она быстро переключила экран на дежурный пост и нажала кнопку телефонной связи. Охранник, чуть не свалив радиоприемник, схватил висевшую на стене трубку телефона.

— Срочно пройдите в помещение подсобки.

Охранник схватил автомат, бросился к подсобке и исчез за дверью. Этого было достаточно, чтобы Виджей проскочил по коридору к двери в служебное помещение, которая была уже открыта Амритой.

— Быстрей, быстрей в машину, сейчас объявлю тревогу. Вот твоя одежда и ключи от квартиры — я приеду поздно ночью. Там безопасно.

Виджей схватил одежду и ключи, быстро прошел в гараж, сел в стоявший рядом с «лендровером» красный «фольксваген» и уже через минуту, набирая скорость, помчался вниз, прочь от йога-центра. В это время к Амрите уже ворвался возбужденный охранник с вытаращенными глазами.

— Срочно! Общую тревогу! — только и мог произнести он. Амрита не спеша прошла к пульту, посмотрела на экран — красный «фольксваген» уже скрылся за пределы видимости телекамер — можно нажимать кнопку общей тревоги, которая одновременно включала видеомагнитофоны, фиксирующие изображение сразу со всех телекамер. Она надавила на красную кнопку на пульте — загудела, набирая голос, тревога, и комплекс заполнился людским гулом.

Когда Виджей въехал в город, начало уже темнеть. Прижав машину к обочине, он вышел из нее и направился к видневшейся неподалеку стоянке такси. Через четверть часа он добрался до дома Амриты и, войдя в ее квартиру, сразу же позвонил в полицейское управление.

— Господин инспектор, — услышал он обрадованный и в то же время какой-то грустный голос Рамиза. — Разрешите вас поздравить.

— С чем? — недоуменно спросил Виджей.

— Только что нас ознакомили с приказом — вы назначены начальником уголовного отдела полиции Восточной провинции.

От неожиданности Виджей сначала даже не нашелся, что сказать, а затем спросил:

— Комиссар у себя?

— Нет, недавно ушел и сказал, что будет только послезавтра.

«Значит, тоже едет в Бешвар», — подумал Виджей.

— Рамиз, будь добр, я тоже должен на денек отлучиться — сделай так, чтобы никто не знал о моем отъезде.

— Хорошо, шеф, не беспокойтесь, — ответил заметно расстроенный помощник.

Положив телефонную трубку, Виджей плюхнулся на диван и несколько минут сидел просто так — надо было хоть немного расслабиться.

Затем он подошел к телевизору, включил его и стоявший рядом видеомагнитофон, вставил в его приемное устройство кассету, нажал клавишу воспроизведения. На экране телевизора исчезли серые полосы и возникла красочная заставка — цветок лотоса с расходящимися от него лучами и надписью: «Собственность йога-центра». Затем на экране крупным планом появился Джай-баба и произнес несколько фраз на санскрите. Его сменила ослепительно улыбающаяся Амрита.

— Добро пожаловать в наш центр, — начала она, — сегодня вы станете свидетелями практического использования легендарного «напитка богов» — «сомы», который удалось воссоздать на базе недавно найденного древнего рецепта.

Амрита исчезла, и на экране возникло двухэтажное здание, о котором Виджей со слов девадаси уже знал, что там находится святая святых йога-центра — секретная лаборатория.

— Первая группа добровольцев, — вновь раздался голос Амриты, на этот раз уже за кадром, — в течение недели получала различные дозы «сомы-альфа», обладающего свойствами подавления страха и других отрицательных эмоций. Как видите, эти люди спокойно ведут себя в самых экстремальных ситуациях, не отступают ни перед какими опасностями.

Виджей увидел группу из пяти молодых людей, сохранявших удивительное самообладание, несмотря на то что на них начал сверху медленно надвигаться потолок, оставив в конце концов им место, достаточное только для того, чтобы лежать. Другие кадры показывали, как один из этих добровольцев, принявших «сому», спокойно стоял в роли мишени в небольшом тире. Было видно, как одна из пуль раздробила ему палец, но он лишь улыбался безмятежной улыбкой.

— На второй группе добровольцев было испытано действие «сомы-бета», способной вызвать чувство предельной покорности и исполнительности. — Голос Амриты, как показалось Виджею, стал несколько жестче.

На экране появились лица еще пяти добровольцев, инструктор в униформе проводил с ними различные опыты.

— У этих людей полностью утрачено чувство собственного достоинства, что делает их незаменимыми слугами.

Виджей посмотрел пленку еще несколько минут, затем выключил телевизор, вынул кассету из видеомагнитофона. Он почувствовал, что должен сейчас отдохнуть — ведь завтра предстоит длинная дорога в Бешвар.

Глава двенадцатая

ХРАМ МЕДИТАЦИИ

В то время, когда Агарвал, решив не беспокоить инспектора среди ночи и позвонить утром, забылся наконец тревожным сном в своем дешевом номере на улице Пяти Колодцев, на другом конце столицы, в фешенебельном квартале в квартире сотрудницы йога-центра, раздался негромкий, но настойчивый сигнал электронного будильника.

— Пора вставать!

Виджей открыл глаза и увидел перед собой Амриту, которая уже успела принять душ и сейчас стояла перед ним свежая, расчесывая свои красивые длинные волосы.

Инспектор взглянул на часы — было уже без четверти семь. Он быстро встал, принял душ, оделся.

— Я постараюсь вернуться как можно быстрее, — сказал Виджей после того, как они позавтракали и Амрита вручила ему ключи от своего «морриса».

— Не торопись и будь осторожен. Помни, что Джай-баба не повторяет дважды своих ошибок, — предупредила его на прощание служительница богини Кали.

Спустившись на лифте в подземный гараж, Виджей сел в машину, включил зажигание, посмотрел на панель приборов — стрелка индикатора показывала, что бензобак был полон. Обстоятельство немаловажное, учитывая, что накануне цены на бензин подскочили до 10 анн за литр и, чтобы полностью заправить машину, потребовалось бы выложить его почти недельную зарплату. Меньше, чем через полчаса, довольно быстро, учитывая запруженность улиц транспортом со спешащим на работу служивым и торговым людом, инспектор выбрался на окружную магистраль столицы. Он проехал по недавно построенному виадуку, который уже успели облепить с двух сторон неизвестно как и откуда появившиеся магазинчики и чайные, и благополучно добрался до национального шоссе номер один, в простонародье окрещенного «шакальим путем». Дело в том, что действительно сразу за городом на дороге нередко можно было видеть стайки шакалов, перебегавших от небольших зарослей кустарника, что почти непроходимой стеной обвивали берега реки, к построенному еще в 50-х годах комплексу мясобоен, стойкий запах которых и привлекал стаи хищников и грифов.

Шоссе, совсем недавно отремонтированное и расширенное, было почти свободным, и Виджей до предела вдавил педаль акселератора — машина, конструкция которой досталась стране в наследство от колониальной эпохи, начала не спеша разгоняться. Лишь спустя пять минут стрелка спидометра, где скорость измерялась по-прежнему в милях, медленно перевалила за 60. Теперь можно проехать с ветерком весь 50-километровый участок шоссе. Дальше дорога снова сужалась и начинала постепенно петлять по предгорьям, чтобы превратиться наконец в узкий горный серпантин, позволявший машинам двигаться со скоростью не более 20 миль в час, а если не повезет и с гор спустится густой туман, то и того меньше. До цели его поездки было всего километров 150, то есть менее ста миль пути, но из них 60 приходилось на горную дорогу, и поэтому Виджей ожидал добраться до Бешвара лишь после обеда.

Через полчаса, миновав безлюдный, если не считать сидевшего у поднятого шлагбаума старшину, полицейский кордон, личный состав которого, должно быть, решил днем хорошенько выспаться перед несладким ночным дежурством, и оставив позади себя огромный рекламный плакат с надписью «Добро пожаловать в международный храм медитации», Виджей сбавил скорость — впереди медленно тащился перегруженный до предела, весь изрисованный яркими красками видавший виды грузовик. Проехав минут десять за грузовиком, водитель которого не обращал никакого внимания на почти непрерывно подаваемые ему сигналы, Виджей все же решился на обгон. Тяжелый «моррис» натруженно загудел мотором и начал с трудом набирать скорость. Обогнав грузовик, инспектору пришлось резко вильнуть в сторону, прямо под нос грузовику, — навстречу, лоб в лоб, несся, оглушительно сигналя, огромный рейсовый междугородный автобус. Каким-то чудом не задев автомобиль Виджея, он промчался мимо вниз по дороге.

Решив более не испытывать судьбу, Виджей пристроился в хвост очередного, на этот раз новенького грузовика — скорее даже не грузовика, а только его шасси — без кабины, но с сиденьем для шофера, включил радио. Передавали бравурные марши — верный признак какого-то важного события. И Виджей не ошибся. Сразу после окончания очередного марша в динамике приемника прорезался бодрый голос диктора:

— Передаем экстренные сообщения. Сегодня утром совершено покушение на президента. Его машина была обстреляна неизвестными лицами вблизи президентского дворца. Неизвестные лица, покушавшиеся на жизнь главы государства, скрылись на двух мотоциклах. К счастью, в результате разбойного нападения никто не пострадал. Полиция ведет расследование. Ей удалось установить, что покушавшиеся были, вероятно, связаны с известной террористической организацией, два члена которой погибли сегодня ночью в перестрелке с полицией и жандармерией недалеко от города Анандпура. Террористы, как выяснилось, воспользовались автомашиной марки «амбассадор», принадлежавшей, согласно найденным полицией документам, известному журналисту, репортеру столичной газеты «Экспресс» Сунилу Агарвалу. Поиски самого журналиста, который выехал из столицы в Анандпур накануне, пока не увенчались успехом.

Виджей даже присвистнул, а потом вслух произнес:

— Интересное кино!

Первое сообщение, конечно, его удивило. «Значит, — подумал инспектор, — дела у президента действительно совсем никуда не годятся, если он решился на подобную акцию». Он хорошо знал — окрестности президентского дворца так тщательно охраняются, что не только мотоциклист, но и пеший туда не пройдет незамеченным. Но сейчас президенту как воздух нужна реклама, а еще лучше — сочувствие избирателей, ведь до выборов осталось всего несколько дней. Сегодня он должен выступать в последний раз по телевидению, и лучшую рекламу этому выступлению трудно было придумать. «И тем не менее, — продолжал рассуждать про себя Виджей, — шансов на успех у президента очень мало. Его победе на выборах может помочь только чудо».

Второе же сообщение не на шутку его испугало. Если первое, как был уверен Виджей, не что иное, как политическая провокация с целью поднять авторитет президента, то второе базировалось, безусловно, на событии, имевшем место этой ночью. «Одно из двух, — начал рассуждать про себя инспектор, — либо Агарвал попал в лапы террористов, либо машину у него просто украли или конфисковали». О более печальном возможном исходе Виджей старался не думать.

Последние известия отвлекли внимание Виджея от дороги, и он только сейчас заметил шедший сзади почти впритык серый «мерседес» с голубой дощечкой номерного знака. Судя по номеру, начинавшемуся с двух семерок, машина принадлежала американскому дипломату. Инспектор прижал свою машину к самой скале, и «мерседес», в котором сидело человека четыре, промчался мимо. Чутье подсказало Виджею, что встреча эта не случайная, скорее всего сидевшие в «мерседесе» направлялись не на туристскую прогулку. Подъем становился все круче, и Виджею пришлось переключить коробку скоростей на более низкую передачу. К тому же по мере подъема в горы туман начал все гуще окутывать дорогу и наконец оставил впереди машины метров пять видимого пространства. Мало помогал свет включенных фар — он как бы натыкался на стену из ваты. Виджей знал, что сейчас надо быть предельно внимательным. Чуть зазеваешься — и машина может скатиться в пропасть или врезаться в скалу.

Наконец после перевала туман немного поредел, подъем кончился, и Виджей прибавил скорость. Дорога стала веселее. По обеим ее сторонам запестрели рекламные плакатики — верный признак близости города. Еще один поворот — и дорога, сделав последний крутой поворот, начала спускаться в горную долину. «Добро пожаловать в Бешвар — мировую столицу медитации», — гласил огромный плакат.

Виджей раньше уже бывал здесь по делам службы, по последний раз лет пять назад. Тогда он познакомился с лейтенантом Ганешем, который работал заместителем начальника отдела уголовной полиции города. Они, как это редко случалось с Виджеем, подружились с первого дня. Раза два Ганеш, приезжая по делам службы в столицу, останавливался в доме Виджея. Но последние три года они как-то потеряли из вида друг друга. Для Виджея это были самые сложные годы в его жизни — гибель жены, проблемы с дочерью, переезд с квартиры на квартиру. Ганеш продолжал поздравлять его с праздниками, выбирая для этого самые дорогие красочные открытки, но Виджей никак не мог заставить себя ответить на них.

Вот и знакомая развилка дорог с примечательным трехэтажным зданием из серого камня, украшенным рекламой на крыше — огромной бутылкой пива. В этом здании размещалось правление компании «Игл бира» — крупнейшего в стране производителя пива, секрет высокого качества всех сортов которого был в использовании минеральных источников, бивших высоко в горах.

Налево шоссе сразу, без всякого перехода приобретало вид современной улицы с двухсторонним движением, разделенной бордюром и фонарями. Эта улица вела в центр города и дальше к комплексу зданий международного храма медитации. Направо отходила ухабистая, как видно, давно не ремонтированная дорога, забитая повозками и велорикшами, она вела в старый город. Разделение практически всех более или менее крупных городов на старую и новую часть — это почти неизменная особенность Востока. Но здесь, в этой стране, она была заметна, пожалуй, особенно сильно. Размежевание общества по мере развития национальной буржуазии на имущих и неимущих, а также быстрый рост цены на землю и арендной платы способствовал появлению новых кварталов, резко отличающихся по своей архитектуре и условиям жизни от старых районов, приходивших с каждым годом во все больший упадок. Кто побогаче, старался как можно быстрее выбраться отсюда, у бедных же денег едва хватало, чтобы прокормить себя и свою большую семью, а о ремонте скромных жилищ никто даже и не помышлял, поэтому вид бедных кварталов сам уже говорил об уровне жизни его обитателей.

Чуть притормозив на перекрестке, Виджей пропустил городской автобус и повернул направо. Колесо машины тут же попало в глубокую выбоину, и в ее передней подвеске что-то сильно лязгнуло. Инспектор прижался к обочине, остановил машину, вылез из нее, посмотрел колесо — кажется, ничего особенного на этот раз не случилось. Снова сев за руль, Виджей стал уже более внимательно смотреть на дорогу, объезжая наиболее глубокие выбоины в ее проезжей части. Минут через десять показались прижатые к скалам двух- и трехэтажные деревянные домишки с крышами, сплошь утыканными узкими металлическими трубами. По тому, что почти из всех этих труб вился дымок — откуда черный, откуда белесый, было ясно, что наступает время обеда. Дом Ганеша находился в самой глубине квартала таких вот домишек. Виджей чуть притормозил на очередном перекрестке и свернул в узкий переулок.

Даже ему, привычному к узким уличкам старых кварталов столицы, потребовалось использовать все свое умение, чтобы вписаться на неуклюжем «моррисе» между домами переулка, заставив при этом прижаться двух прохожих вплотную к стенам домов. Проехав еще метров двадцать, он припарковал машину у глухой стены. Дальше надо было идти пешком.

Виджей взял свою дорожную сумку, вышел из машины, вошел в арку с низко нависшим над ней балконом, миновал два длинных деревянных дома, из окон которых слышались шипение керогазов, крики ребятишек, громкие женские голоса, и поднялся по ступенькам на балкон второго этажа дома, где жила семья Ганеша. Он подошел к знакомой двери с нарисованным на одной из ее створок тигром и хотел уже постучать, как сзади, из-за стены, раздался знакомый голос Ганеша: «Руки на голову, не оборачиваться, вперед марш!»

Виджей улыбнулся, поставил у порога дорожную сумку, поднял руки на голову, вошел в комнату и стал лицом к стене.

— Вот так и будешь здесь стоять за то, что два года не давал о себе знать.

Виджей повернулся, друзья обнялись.

— Ты что — в отпуске? А машину тебе начальство подарило или кто взятку дал?

Таков уж был характер у Ганеша — он почти беспрерывно задавал вопросы и даже не ожидал получить на них ответы. Виджей хорошо знал эту привычку друга, поэтому, не говоря ни слова, взял внесенную Ганешем дорожную сумку, расстегнул молнию и достал бутылку армейского рома. Ганеш удивленно заулыбался:

— Что, вас еще снабжают? А здесь с этим делом туго. У нас, в провинции, как ты, наверное, слышал, с прошлого года новый главный министр сухой закон ввел, и даже пиво хотя и продолжают варить, но все отправляют в столицу. Зато нам теперь стало легче работать — пьяных драк почти не стало. Нет, пить и драться продолжают, но полицию никто больше не вызывает.

— А ты все еще холостяк или уже женили?

— Вот этим как раз сейчас отец с матерью и занимаются. Как же — все дети устроены, а я вот задержался. Второй год мать мне и отцу покоя не дает, невест подыскивает, что ни выходной, то на смотрины ходят. Разборчивые они у меня. Считают, что я теперь большой начальник, значит, и невеста должна быть из достойного семейства. Поэтому все копаются — то семья им не нравится, то невеста, то денег мало за невестой дают. В прошлом году они уже совсем было все уладили, так расходы на свадьбу не поделили.

— А тебе что, все равно, кого они тебе в жены сосватают?

— Конечно нет. Вот я им сегодня сам вариант и подбросил — правда, они-то об этом не догадываются: через своего дядюшку действую, а он у меня в этом большой специалист.

Они замолчали. Ганешу, очевидно, уже были известны семейные обстоятельства жизни Виджея, и он не расспрашивал, как это принято, о здоровье жены, детей, родителей.

— Теперь говори — зачем пожаловал к нам в такую стужу? Знать, что-то очень важное привело тебя к нам, настолько важное, что я, начальник уголовного отдела, даже не был заранее извещен.

— Да, есть у меня здесь одно хитрое дельце в ваших краях, но без твоей помощи мне его не осилить. Сразу говорю: дело это не совсем обычное, и если начальство мое узнает, что я здесь, мне несдобровать. Поэтому исходи из своих обстоятельств, и, если что, я в обиде не буду, — сказал Виджей.

— Ладно, считай, что напугал меня. Теперь давай объясняй толком, а то я этих намеков не понимаю. У нас здесь все просто делается. — Ганеш встал, взял со стола пачку сигарет, чиркнул спичкой, закурил.

— Тогда перейду сразу к делу, а остальное при случае объясню. Короче, мне надо знать, кто сегодня вечером будет в храме медитации, о чем там будут вести разговоры — это, как говорится, у меня задача-минимум. — Виджей посмотрел на друга.

Тот сделал затяжку, медленно выпустил дым, загасил сигарету, подошел к окну, немного его приоткрыл.

— Извини — совсем забыл, что ты не куришь и запах дыма не выносишь, — как бы извиняясь, сказал он. — Да, задачка у тебя, прямо скажем, не из простых. Я к этому храму, будь он проклят, давно уже подбираюсь. Были у меня сведения, что они там наркотиками балуются и даже создали что-то вроде перевалочной базы, оттуда наркотики растекаются по стране, поэтому завел своих людей среди обслуживающего персонала. Но вот беда — их месяц назад всех сменили, не знаю, может, у меня в отделе кто-то на них работает. Орудуют в храме американцы, два англичанина, француз да несколько местных, но последние все на второстепенных ролях.

— У этого центра собственная типография, весь город завалили своими книжонками. Им и применение нашлось — большинство литературы распространяется бесплатно, так вот лавочники используют ее для изготовления пакетов под продукты. Надо подумать, как лучше туда подступиться. Правда, в конце концов я ведь могу и как официальное лицо туда войти и проверить документы.

— Нет, этого делать сейчас как раз не надо. Давай лучше подождем. Ты же знаешь, всегда надо дать шанс случаю.

— Что ж, ты прав. Только прежде всего нам с тобой полагается перекусить. Мне через час надо на работу — кончаем дело об ограблении местного отделения «Ориент бэнк» — наверное, слышал.

— Как же, конечно. Что, удалось найти взломщиков?

— Я тебе об этом потом расскажу. Я, так же как и ты, суеверен, не хочу хвастаться, пока не кончим дело.

Ганеш прошел на кухню, достал стаканы, хлеб, масло, налил чай, позвал приятеля.

— Вечером мать приготовит что-нибудь посущественнее, а пока давай перекусим, — как бы извиняясь, сказал он.

— Ты не беспокойся, я совсем не голоден. Вот только не найдется у тебя какой-нибудь старой куртки — хочу сам сходить на разведку.

— Этого добра у нас хватает, — ответил Ганеш.

Через четверть часа из двери квартиры начальника уголовного отдела полиции Бешвара на деревянный, протянувшийся вдоль всего второго этажа уже довольно старого дома балкон вышел человек, одетый в потрепанную, сидевшую на нем мешком куртку, в поношенных армейских ботинках и в надвинутой почти на самые глаза кепке. Пройдя через уже знакомую нам арку с нависшим над ней и готовым в любую минуту обрушиться балконом, он бросил взгляд на одиноко стоявший у забора «моррис», вышел на улицу и слился с общим фоном местной толпы. Еще через полчаса он, также ничем не отличаясь от толпы людей, подходил к одной из главных достопримечательностей городка — висячему мосту через бурную горную речку. Мало кто из местных жителей помнил, когда этот мост был построен, но, что ему уже больше сотни лет, это знал, пожалуй, каждый горожанин.

После того как на другом берегу лет пять назад на месте небольшой молельни-ашрама построили внушительное каменное здание международного храма медитации, этот мост, по которому к тому времени уже почти никто не отваживался ходить, обрел свою вторую жизнь. Его полностью обновили — поменяли стальные канаты, заменили деревянный настил, заасфальтировали дорогу, ведущую к нему. И только одного не смогли сделать — избавиться от облюбовавших к тому времени этот мост прокаженных, которые приходили сюда из расположенного чуть ниже по течению реки лепрозория, где нашли приют несколько десятков несчастных.

По обеим сторонам моста сидели одетые в лохмотья люди неопределенного возраста с перевязанными грязными бинтами лицами, культями ног, рук. Они оставляли пешеходам для прохода на мост лишь небольшую тропинку, обозначенную рядом железных банок, куда им бросали подаяние — самые мелкие монеты. Обычно за день в каждой из этих банок набиралось монет на сумму, достаточную, чтобы купить немного овощей да пару лепешек из дешевой серой муки. Правда, зимой, в туристский сезон, когда в международный центр медитации приезжали на автобусах иностранные туристы, звон монет, падающих в начищенные до блеска пустые консервные банки, давал беднягам надежду на то, чтобы не только досыта поесть, но и накопить немного денег для покупки чего-нибудь из одежды и обуви и хоть как-то согреться в холодные зимние дни.

Мост превратился в своеобразный аттракцион для любителей экзотики и острых ощущений. Большинство, вернувшись в гостиницу, отмывались под душем, а одежду, до которой, случалось, дотрагивались обезображенные, перевязанные грязными бинтами руки прокаженных, складывали в специально приготовленный хозяевами гостиницы мешок для прохождения «спецобработки», организованной тут же, в гостинице, за дополнительную, и притом немалую, плату.

Сразу за мостом возвышалась отделанная мрамором башня комплекса международного храма медитации, а сам комплекс был окружен высокой каменной стеной с массивными железными воротами. Когда Виджей подошел к мосту, от него как раз отъезжал последний туристский автобус, и бедняги еще продолжали привычный гвалт причитаний и подвываний. Инспектор знал, что все это рассчитано на туриста. При одной только мысли о возможности заразиться он готов бросить сколько угодно монет несчастным, чтобы потом, вернувшись домой, потешать знакомых рассказами о пережитом им ужасе общения с прокаженными.

На самом же деле туристы практически ничем не рисковали. Администрация храма медитации давно позаботилась о том, чтобы больных с заразной формой проказы не выпускали из темных, грязных бараков лепрозория. Именно при этом условии она согласилась выделить небольшую сумму на содержание больницы, что почти никак не улучшало жизнь несчастных, поскольку основная часть выделявшихся средств оседала в карманах администрации. Сам же лепрозорий содержался за счет тех подаяний, что его «чистым» обитателям удавалось собрать на мосту, и беда тому, кто решится присвоить себе больше четверти полученного за день подаяния, — его переводят в барак для «нечистых», а это равносильно неминуемой медленной смерти.

— Какими судьбами, инспектор-сааб?

Виджей от неожиданности даже вздрогнул, рука автоматически нащупала под курткой рукоятку пистолета. Стараясь держаться спокойно, Виджей медленно повернулся и посмотрел на незнакомца. Хотя трудно было узнать в подтянутом, одетом в новенькую, как с иголочки, отглаженную темно-синюю униформу в прошлом невзрачного, с обрюзгшим от постоянного пьянства лицом Хасана. Сомнений никаких не было — перед ним его бывший подопечный, с которым в последний раз он виделся почти три года назад. Именно из-за него, Хасана, он и приезжал в этот город, что тогда, впрочем, тоже не входило в круг непосредственных обязанностей инспектора.

Хасан появился в отчетах уголовной полиции пять лет назад под кличкой Пантера в связи с рядом дерзких ограблений в столичных банках и ювелирных магазинах. Дела по этим ограблениям вел Виджей. Он сразу понял, что здесь замешан умный, смелый, но неопытный медвежатник, оставлявший на месте преступления целую кучу улик — отпечатки пальцев, окурки дешевых сигарет, а последний раз даже неумело нарисованную схему расположения банковского сейфа. Поэтому Виджею потребовалось всего несколько дней, чтобы напасть на его след. Инспектор арестовал его, когда Хасан мирно спал в одной из ночлежек города и был немало удивлен, ощутив защелкнувшиеся на его руке стальные наручники. Но отправлять Хасана в тюрьму Виджей не спешил. К тому времени у него собралось достаточно сведении о том, что Хасан совершал свои дерзкие налеты отнюдь не по своей воле, а по указке одного из крупнейших землевладельцев страны. Этот богатей в свое время выкупил Хасана и его семью из долгового рабства, то есть, если быть точным, выиграл в карты долг, который была должна семья Хасана одному провинциальному помещику. Он же заставил Хасана «отрабатывать» этот долг, снабдил его необходимым инструментом и картами, а также нанял для него профессионального инструктора — отсидевшего все свои сроки и отошедшего от воровских дел старого медвежатника.

Хасан оказался на редкость прилежным и талантливым учеником и, «проучившись» меньше месяца, вышел на дело — так не терпелось ему отработать как можно скорее накопленный многими поколениями его предков долг. Было оговорено: из награбленного 10 процентов шло на уплату этого долга, а остальное — в карман хозяина. За полгода Хасан обчистил пять сейфов и, по самым скромным подсчетам, принес своему хозяину больше 3 миллионов дохода, но свой долг погасил лишь наполовину. Хозяин же почти ничем не рисковал — кто поверит неграмотному крестьянину, а награбленные деньги от Хасана он получал через подставных лиц.

Долго инспектор беседовал с Хасаном. Тот, что касалось его лично, ничего не отрицал и хотел предстать перед судом как можно скорее, чтобы побыстрее отсидеть свой срок и дальше продолжить свое, как он считал, «святое» дело. Немало усилий понадобилось Виджею, чтобы уломать его, заставить поверить в тот план, который разработал инспектор. В конце концов он решился.

Сам же план состоял в следующем. На днях Хасан должен был обчистить сейф в доме старого приятеля своего хозяина — тот уже познакомил его с планом дома, обрисовал особенность сейфа. Осталось только дождаться отъезда приятеля в имение хозяина на охоту — и можно было начинать дело. Виджей, на свой страх и риск отпустил Хасана, и тот в ту же ночь обчистил сейф и принес, как было условлено, в полицейский участок, где его ждал Виджей вместе с двумя своими помощниками, почти 100 тысяч анн. Инспектор по всем правилам оприходовал эти деньги, а Хасану передал на такую же сумму фальшивых купюр, изъятых накануне у очередного фальшивомонетчика. Тот взял деньги и на неделю исчез. Виджей уже начал волноваться, не случилось ли что, как Хасан позвонил и сообщил: все прошло нормально, деньги у хозяина. Виджей без всякого ордера на обыск нагрянул тем же вечером на виллу к землевладельцу и составил протокол об изъятии фальшивых денег. Дело грозило кончиться для богатея плачевно, поэтому он с радостью принял условия Виджея — выдал «вольную» Хасану и еще пяти таким же, как Хасан, долговым рабам да дал по три тысячи каждому на «обустройство жизни».

Виджей знал — Хасану нельзя оставаться в столице, тогда он и вспомнил о Ганеше, позвонил ему, посадил в свой джип Хасана и прямо из следственной тюрьмы отвез в Бешвар. Там он передал его под наблюдение Ганешу, который обещал устроить «медвежатника» на работу в местное лесничество.

— А ты откуда здесь взялся? Ганеш говорил мне, что ты чуть ли не в свои родные места ушел.

— Да что вы, инспектор-сааб, там меня бы быстро люди моего бывшего хозяина жизни лишили. Из лесничества же меня через полгода уволили — должность мою ликвидировали в порядке экономии средств. Устроился я тогда санитаром в городской госпиталь, да и там только год проработал, затем перебивался разными случайными заработками, пока вот две недели назад совершенно случайно не повезло — устроился в храм медитации к иностранцам. Не знаю, правда, чем они там занимаются, но деньги за пустяковую работу платят хорошие, да еще питание и обмундирование бесплатное. Боюсь только, что это быстро кончится; говорят, они теперь обслугу больше двух месяцев не держат. Так что, считай, через месяц мне опять придется работу искать. А в этом деле как: сейчас работа есть — завтра уже место занято. Сегодня, к примеру, меня приглашали на работу охранником в банк. Как мне об этом сказали, я чуть со смеха не лопнул — мне доверить сейф охранять! Инспектор, ведь вы знаете — это все равно, что поставить кота сметану охранять. Я бы, конечно, сейф не тронул, спокойная жизнь в мои годы больше ценится. Но как поступить — не знаю. Вдруг в этом храме постоянно оставят.

— Не оставят, Хасан, — они вообще скоро закроются, так что тебе прямой резон переходить в банк. Если нужны будут рекомендации — зайди к Ганешу, я ему обо всем скажу. Но за это ты должен мне в одном деле крепко помочь. Давай только отойдем куда-нибудь в сторонку. Где здесь можно присесть?

Хасан головой показал в сторону небольшого сквера, разбитого невдалеке от главных ворот комплекса храма. Они прошли туда, сели на железную лавку.

— Ты можешь в комнаты, где собираются иностранцы, проходить? — поинтересовался инспектор у Хасана.

— Конечно, я же там везде убираю, пыль протираю, столы, стулья переставляю. Вот и сегодня к вечеру должен для какого-то совещания все организовать. Я даже вроде как за старшего у чокидаров-уборщиков — такое ко мне неожиданное уважение вышло, — ответил Хасан с довольным видом.

— Тогда я тебя попрошу об одном важном для меня деле. Очень важном. Есть у меня вещица, ее хорошо бы поближе от стола в той комнате, где будет проходить совещание, приладить. Это — микрофон. Понимаешь, я должен, просто обязан знать, о чем там сегодня будут говорить. Если у тебя получится, буду очень тебе благодарен. Сколько, ты говоришь, тебе сейчас платят в неделю?

— Двести анн.

— Так вот. Если мне поможешь, я тебе дам тысячу анн и рекомендацию на работу охранником в банк.

— Да вам, инспектор-сааб, я и без этих денег мог бы помочь — сколько вы для меня сделали, — не колеблясь, с готовностью ответил Хасан.

— Значит, тогда считай, что мы договорились. Это та самая вещица. — Инспектор достал из кармана куртки продолговатый, размером с половину спичечной коробки черный пластмассовый брусок.

— Отдерешь вот здесь пленку и прикрепишь к любому предмету — к столу или стулу. Понятно? А потом позвонишь мне вот по этому телефону. — Виджей дал Хасану листок бумаги с телефоном Ганеша.

— Что же здесь понимать — дело нехитрое, сделаю, как велите. А теперь я должен идти в центр — пора. Меня, наверное, уже там ждут — послали с бумагами в банк, но сказали, чтобы к четырем часам был на своем месте.

Они попрощались. Хасан направился к воротам храма медитации, Виджей поспешил к полицейскому управлению города, находившемуся в десяти минутах хода. Инспектор не стал предъявлять удостоверение, а попросил дежурного вызвать Ганеша. Тот внимательно оглядел Виджея с ног до головы, покачал головой и, видимо, приняв его за осведомителя, взял телефонную трубку и два раза крутанул карандашом диск аппарата.

Ганеш был на месте. Он сразу спустился вниз, провел Виджея в свой кабинет и приказал никого к нему не впускать.

— Закон случая начал действовать. Знаешь, кого я встретил за мостом у этого центра? Никогда не догадаешься. Помнишь Хасана? — Виджей прошел к столу, сел на один из стульев.

— Как же не помнить. Только не повезло ему — в лесничестве наполовину сократили объездчиков. Ну, его как новичка первым и уволили. Я узнал об этом через полгода, пытался найти его, но Хасан куда-то уехал, кажется. А что он сейчас делает? — Ганеш тоже сел напротив Виджея.

— Работает чокидаром-уборщиком в храме медитации. Я попросил его об одном деле. Короче, он установит в храме портативный передатчик, а мне нужно записать, о чем там будут сегодня вечером говорить. Ты можешь мне помочь?

— Какие проблемы? Я сам этим займусь. На какой частоте работает передатчик? — спросил Ганеш.

Виджей молча взял листок бумаги и написал на нем пять цифр. Ганеш понимающе посмотрел на инспектора, улыбнулся краем губ, свернул листок с цифрами, положил в карман.

Солнце уже почти село, наступили сумерки. Ганеш зажег настольную лампу.

— Запись можно начать в половине восьмого, и я бы хотел во время записи тоже послушать, если это, конечно, тебе не очень трудно организовать, — сказал Виджей.

— Ты, безусловно, знаешь, какие строгости с этим делом, но я все же попробую для тебя все устроить. Посиди здесь, я только схожу к шефу. У него давно была идея немного потрясти этих иностранцев — уж очень нагло они стали себя вести в последнее время.

В это время зазвонил телефон, Ганеш взял трубку. По выражению его лица Виджей понял, что тот говорит с начальником полицейского управления. Ганеш положил трубку, встал со стула, расправил свою полицейскую форму.

— Подожди меня, я скоро вернусь. — Он открыл дверь, вышел из кабинета.

Виджей тоже встал, подошел к окну. За окном на небольшой площади шумел овощной рынок. Торговцы уже разожгли газовые фонари, в свете которых их укрытые в шерстяные одеяла и пледы фигуры выглядели похожими на изображения восточных волшебников в изданных в Европе книгах. Виджей знал, что эти продавцы мало имеют от тех анн, которые получают от покупателей. Иногда они даже не имеют возможности оставить фрукты себе и своим детям. Ведь из вырученных денег надо заплатить оптовику, хозяину лавки, сдающему в аренду место в ней, наконец, полицейскому, а часть и местному бандиту, на чьей «территории» находится рынок. Поэтому и торгуют продавцы фруктов и овощей с утра до поздней ночи, и, чем меньше становится на рынке покупателей, тем зазывнее звучат их голоса, нараспев расхваливающие свой товар.

— Ну, все в порядке. Можешь считать, что тебе опять повезло, — раздался голос вновь вошедшего в кабинет Ганеша. — Начальник сейчас срочно уезжает в столицу, его заместитель болен, так что я остаюсь за главного. Поехали переоденешься, и я посажу тебя в комнату радиослежения.

Они вышли из кабинета, спустились вниз, сели в машину и через 10 минут поднимались по скрипучей деревянной лестнице в квартиру Ганеша. Его отец и мать были уже дома, однако при Виджее они, видимо, решили не начинать разговор о своих сватовских делах. Но Ганешу, как показалось Виджею, самому не терпелось узнать о результатах похода родителей к его девушке. Поэтому он был очень обрадован, узнав, что в принципе договоренность с родителями невесты достигнута — и невеста хороша, и родители уважительные, да и приданое за невестой дают приличное.

Виджей быстро переоделся и вместе с Ганешем вновь вышел на улицу, но на этот раз сел в свой «моррис» и поехал следом за джипом Ганеша. Инспектор посмотрел на часы — они показывали ровно 6 часов.

С последним, шестым ударом больших напольных часов, стоявших в приемной центра медитации, Хасан открыл дверь в большой зал гостиной, где сегодня вечером должно было состояться собрание гостей, уже начавших съезжаться из столицы. По этому случаю двери центра медитации были сегодня закрыты на два часа раньше обычного и охранники самым тщательным образом осмотрели, не задержался ли кто-нибудь из туристов в одном из пяти храмовых помещений, где были выставлены статуи, изображавшие различных индуистских богов, Будды, Махавира и даже Иисуса Христа.

Когда отчаявшемуся найти себе работу, перебивавшемуся случайными заработками и ютящемуся вместе с такими же, как и он, несчастными в одной из многочисленных пещер, вырубленных отшельниками-йогами невдалеке от города, Хасану предложили работу в международном храме медитации, он подумал, что наконец-то судьба ему улыбнулась. Поэтому он первые дни каждое утро приходил к стоявшему в главном помещении храма огромному, в два человеческих роста, скульптурному изображению богини Кали и благодарил ее за заботу. Чего еще мог он желать — такую зарплату, как здесь, нигде не получишь. У него небольшая отдельная комната, бесплатная еда и обмундирование, а работы — в лучшем случае часа на два в день, не больше. Но уже через неделю у Хасана стали возникать какие-то странные ощущения. Сначала он подумал, что это от непривычки к новым для него, даже слишком комфортабельным условиям жизни, к которым тоже надо привыкнуть. Но потом обнаружил — стоило ему перестать пить желтоватую, кисло-сладкую на вкус воду в маленьких бутылочках, что подавали к каждой еде, как состояние его улучшалось. Он стал отдавать свою бутылочку соседу, которому, как и всем другим, вода эта очень нравилась, заметил, как день ото дня все жаднее пил его сосед эту воду. Его глаза загорались каким-то страшным хищным светом, как только официанты начинали разносить бутылочки с водой.

«Не иначе как наркотик какой в нее подмешивают», — подумал однажды Хасан, и с тех пор эта мысль начала все больше портить его в остальном замечательную во всех отношениях жизнь в международном центре медитации.

Все распоряжения и задания он каждое утро получал от главного администратора — огромного роста уже немолодого сикха. Только раза два он сталкивался с европейцами, которым, как говорили, и принадлежит этот центр. Да он и не очень интересовался теми, кто здесь жил. Больше всего его волновали ходившие слухи о том, что человек, вместо которого он был взят на работу, сошел с ума и бросился с моста в воду. Неизвестна была судьба и десятка с лишним других ранее работавших в храме медитации. Странным было то обстоятельство, что никого из них в городке больше не видели, они как будто испарились. Были слухи, что уволенных отвезли в лепрозорий и заперли там вместе с «нечистыми». Поэтому Хасан стал потихоньку на всякий случай подыскивать себе другое место работы, но ведь везде нужна рекомендация — а как ее получишь? И здесь ему опять, как считал Хасан, помогла богиня Кали — вновь, как и три года назад, послала инспектора Виджея.

— Хасан! А, Хасан! — раздался голос управляющего.

— Я здесь, менеджер-сааб. — На лице Хасана появилось выражение предельной покорности и готовности служить — именно такими стали лица за эти три недели у всех вновь набранных чокидаров.

— Иди в главный зал и расставь стулья, проверь, чтобы как следует протерли на столе и стульях пыль.

В знак покорности Хасан сложил ладони рук перед грудью и поклонился. Он прошел длинным коридором мимо охранников, проверивших его пропуск, и вошел в главный зал. Чокидары-уборщики к этому времени уже протерли мокрыми тряпками мраморные колонны, прошлись жесткими щетками-валиками по ковру. Хасан сунул руку в карман — предмет, который дал ему инспектор, был на месте. Он взял лежавшую у входа чистую тряпку, разорвал напополам, чуть смочил ее в стоявшем рядом ведре, выжал и направился к столу. Вытирая пыль, он осмотрелся — в зале уже почти никого не было. Он быстро сунул руку в карман, достал микрофон, содрал, как показывал Виджей, узенькую полоску пленки, приставил этот край снизу к столу, чуть нажал и нерешительно убрал руку. Штуковина осталась висеть под крышкой стола. Наблюдая все время, держится ли она, Хасан быстрыми круговыми движениями прошелся вдоль всего длинного стола, а затем принялся за стулья.

— Хватит, Хасан, иди помоги на кухне, — раздался голос администратора. Хасан кончил вытирать последний стул, бросил тряпку в ведро и направился на кухню.

— Есть сигнал, — сказал дежурный радист полицейского управления и передал наушники Виджею. Тот, не надевая их на голову, быстро приложил один из наушников к уху и услышал, как Хасан был отослан на кухню.

Инспектор вновь взглянул на часы — до восьми осталось почти полтора часа. Он отдал наушник радисту, а сам вышел из комнаты, прошел уже знакомым коридором в кабинет начальника управления полиции, где сидел Ганеш.

— Ну, что? — спросил тот, увидев на пороге друга. И поняв по довольному выражению его лица, что все в порядке, предложил выпить с ним чаю. Затем протянул со стола лист бумаги — доклад о перемещениях иностранцев. Из него следовало, что полчаса назад границу их полицейского округа пересекло сразу несколько автомашин: Джай-бабы, Мюллера, Брауна, Маршалла, а также советника американского посольства Хайнса.

— Да, сбор гостей ожидается отменный. С твоей помощью, инспектор-сааб, могу заработать очередную звездочку, — шутливо сказал Ганеш.

— Или скорее всего потерять все имеющиеся, — в тон ему ответил Виджей. И уже серьезно добавил: — Я не шучу, Ганеш, здесь замешаны очень крупные силы, и планы у них серьезные. Поэтому всех, кто становится на пути реализации этих планов, просто сметают. Может быть, слышал, я вел дело об убийстве Бенджамина Смита и чуть было не стал их жертвой. Они убили Смита и многих других, но мне, считай, здорово повезло — их планы более опасны. Я всего лишь отстранен от следствия и переведен, даже с повышением, в Восточную провинцию, формально я сейчас в отпуске, но с этой братией у меня свои счеты, вот почему я здесь. Такие в общих чертах мои дела на сегодняшний день.

Ганеш молча чертил что-то карандашом на листе бумаги. Затем отложил его в сторону.

— Что бы там ни происходило — рассчитывай на мою помощь, — сказал он. — Ведь мы с тобой похожи — нас невозможно купить, потому что перед нами цель, которая стоит всех денег на свете, — честно прожить жизнь в соответствии с ее кармой — предназначением. А если мы достигнем своей цели, то награда, ожидающая нас, с лихвой покроет все нынешние издержки. Не так ли, Виджей? — Ганеш посмотрел инспектору прямо в глаза. Тот улыбнулся, подошел к другу, обнял его за плечи.

— Ну, я пойду тогда на свой пост, — сказал Виджей. — Если что — я на месте, — ответил Ганеш.

Виджей вышел из кабинета, вернулся в комнату радиослежения.

— Ну как, что-нибудь слышно? — спросил он дежурного оператора.

— Пока тихо, но микрофон работает — вот послушайте. — Он передал Виджею наушники. Инспектор сел поудобнее к пульту и надел их. Минут десять в наушниках были слышны отдельные голоса, затем вообще все стихло. Виджей уже стал опасаться, не случилось ли что-нибудь с передающим устройством, как в наушниках послышался звук открывающихся дверей и голоса. Вошедшие подошли ближе к столу, и их голоса стали отчетливо слышны:

— Так, кажется, все в сборе, Том?

— Да, сэр, все уже приехали, немного отдохнули с дороги и должны вот-вот здесь появиться.

— Значит, кто сегодня будет — Крафт, Браун, Маршалл, Хайнс, Мюллеры, Джай-баба и Вардан, да нас двое — десять человек, а почему за столом одиннадцать стульев?

— Так ведь комиссар Фарук должен тоже сейчас подъехать.

— Нет, этот стул уже лишний.

Виджей от неожиданной догадки даже чуть вздрогнул — неужели и комиссар оказался лишним?! Хотя в этом есть резон — он действительно слишком много знал.

«Интересно, как они придумали убрать его?» — подумал Виджей и ужаснулся своему бесчувствию по отношению к тому, от которого еще день назад зависела его судьба. Нет, инспектор не питал к комиссару антипатии или, тем более, отвращения и ненависти. Напротив, временами Фарук вызывал у Виджея даже чувство уважения. Комиссар жил тоже в соответствии со своей кармой, а что побудило его убить этого иноземца-англичанина — сказать трудно. В наушниках послышались чьи-то приближающиеся шаги и голоса.

— Добро пожаловать, господа, — громко сказал уже знакомый голос.

Задвигались стулья, послышались обрывки фраз, которыми обменивались друг с другом вошедшие, садясь за стол и наполнив эфир звуками двигающихся стульев. На несколько мгновений в наушниках установилась тишина, затем вновь послышались приближающиеся шаги.

— Прошу вас, господин Крафт, проходите сюда, — говорил все тот же голос.

Вошедший прошел, сел за стол. Вероятно, Хасан укрепил микрофон на том краю стола, где сел Крафт: слышно было, как тот тихо откашлялся и низким, не очень громким голосом, который бывает у людей глубоко проникшихся чувством собственного достоинства и знавших, что любое их слово имеет большое значение для слушателей, начал:

— Во-первых, хочу передать всем вам приветствия и добрые пожелания от президента корпорации. Два дня назад состоялось экстренное заседание правления, принявшее очень важные решения, для руководства практической реализацией которых я прибыл сюда. Времени у нас, господа, не так много, поэтому давайте сразу займемся тем делом, ради которого мы все сюда собрались. Сначала несколько слов о том, что предстоит сделать в первую очередь, исходя из решений, принятых на заседании правления корпорации…

Слушая незнакомый с четким американским акцентом голос, Виджей боялся даже пошевелиться, как будто не микрофон, а он сам спрятался сейчас под столом заседания, там, в международном храме медитации, и малейшее его движение может обнаружить его. За Крафтом выступали по очереди все остальные, собравшиеся на это чрезвычайное заседание Общества наследников Ост-Индских компаний. Виджей убедился, что запись идет нормально, решил проверить обстановку у Ганеша и, передав наушники радисту-оператору, вышел из комнаты радиослежения.

— Ну как, получилось? — спросил Ганеш, увидев Виджея на пороге кабинета.

— Да, кажется, все идет нормально. Смогу я часов до одиннадцати побыть здесь?

— Никаких проблем — хоть всю ночь можешь здесь оставаться. Тем более что мне тоже придется здесь задержаться, вот только перейду в кабинет начальника. Ты, как закончишь, сразу туда и приходи.

— Договорились, — сказал Виджей, вышел из кабинета и направился вновь в комнату радиослежения.

— Все еще говорят? — спросил он у радиста-оператора.

— Да, кажется, сейчас дело до драки дойдет. Какой-то Ганс Мюллер не согласен с планами «Кэпитал корпорейшн», так его утихомиривают, — ответил радист и передал наушники Виджею.

Судя по звукам, доносившимся из наушников, обстановка в храме медитации действительно не на шутку накалилась. Было слышно, как голос Ганса Мюллера требовал прекратить эту глупую затею, иначе он грозил обо всем рассказать в печати. Затем послышалась какая-то возня, стук дверей, и снова наступила тишина. Ее нарушил, как понял инспектор, Вардан:

— Я думаю, все согласятся, что необходимо хотя бы временно изолировать нашего друга. Не будет возражений, господин Мюллер?

Чуть сбоку раздался глухой голос: «В таких делах родственные чувства только мешают. Думаю, что следует дать моему брату время опомниться».

Вновь послышался звук открывшейся двери и чьи-то приближающиеся шаги.

— Все в порядке, господа. Наш друг ночь отдохнет на складе, а там решим, что с ним делать дальше.

«Так, значит, нашего полку прибыло, — подумал инспектор. — Теперь надо во что бы то ни стало освободить Мюллера — он может быть нам очень полезным для разгадки шифра».

Дискуссия в храме медитации продолжалась еще минут сорок, затем тот же голос, что открывал заседание, поблагодарил всех и предложил пройти в другой зал, поужинать, а обсуждение остальных вопросов перенести на утро. В наушниках раздался гул голосов, шум отодвигаемых стульев и шагов. Наконец все стихло. Виджей снял наушники, вытащил из магнитофона кассету с записью, поблагодарил радиста-оператора и направился в кабинет Ганеша. Скоро, как было условлено, туда по телефону должен позвонить Хасан.

Было уже половина одиннадцатого, когда зазвонил телефон на столе в кабинете Ганеша. Виджей взял трубку.

— Это я. — Инспектор понял, что Хасан чем-то встревожен. — Подходите на то место, где мы расстались, — сказал тот и повесил трубку.

Виджей прошел по коридору, зашел в кабинет начальника управления полиции, там в кресле начальника сидел, мирно подремывая, Ганеш, тихонько кашлянул, затем сказал: «Мне, вероятно, вновь потребуется твоя помощь, Ганеш».

— Да, да, конечно. Что надо сделать, говори, — с готовностью ответил тот.

— Я попытаюсь сейчас вывести из храма медитации одного человека. Не исключено, что мне будут мешать это делать, поэтому было бы хорошо, если бы твои люди немного попридержали молодцов из храма, — сказал Виджей и подошел к висевшей на стене большой карте города. — Вот здесь, на этом отрезке, надо будет их задержать хотя бы на полчаса, — сказал инспектор, обведя карандашом дорогу от моста до выезда из города.

Ганеш подошел поближе к карте и предложил Виджею свой вариант, который тот сразу же принял. Спустя несколько минут «моррис» инспектора отъехал от управления полиции и, набирая скорость, понесся по направлению к висячему мосту. Не доезжая метров двадцать до моста, Виджей съехал с проезжей части, остановил машину у самого кустарника, росшего вдоль дороги, спрыгнул с сиденья и почти бегом направился к мосту.

Он понимал, что сейчас самое главное — не торопиться и не делать ошибок. Инспектор ступил на пустынный мост, и ему вдруг показалось, что мост качается. Виджей чуть ускорил шаг, достиг другого берега и сразу свернул налево, в полутьму, куда доставало лишь слабое отражение мощных фонарей, освещавших вход в храм медитации. Дойдя до условленного места, Виджей присел на ту же самую железную скамейку, на которой они сидели несколько часов назад с Хасаном, и, глядя в сторону входа в храм медитации, прислушался. Издалека было видно, как медленно открылись ворота храма, из них выехал грузовой мотороллер и, освещая перед собой дорогу, направился в его сторону. Виджей отошел в сторону, спрятался за кустами. Мотороллер поравнялся со скамейкой и остановился. Инспектор, убедившись, что за рулем сидит Хасан, быстро вышел из-за кустов, приблизился, чуть согнувшись, к мотороллеру. Хасан, не глуша мотора, быстро слез с сиденья, подошел к Виджею. Было заметно, что он сильно взволнован и очень рад появлению инспектора.

— Все сделал, как говорили, инспектор-сааб. Вы были правы — не судьба мне здесь больше служить. Сегодня вечером лицом к лицу столкнулся с моим бывшим хозяином. Если он меня узнал, значит, дело мое гиблое и надо отсюда сегодня же уносить ноги. Жалко — через два дня зарплата. Но жизнь дороже, а с хозяином — это уж я точно знаю — шутки плохи. — Хасан огорченно покачал головой, было видно, что он очень опечален возникшими обстоятельствами.

— У меня к тебе еще одна просьба. Мне сейчас обязательно надо попасть внутрь храма, в помещение склада, — там человека одного заперли, и я должен во что бы то ни стало его освободить. А там вместе поедем в столицу и все устроим — не расстраивайся, — сказал Виджей, похлопав Хасана рукой по плечу.

— Будь что будет! Раз мне все равно уходить, давайте попробуем, — ответил Хасан, махнул рукой и направился к мотороллеру.

— Быстро залезайте внутрь, — вполголоса сказал он и открыл дверцы кабины.

Виджей, согнувшись, как только смог, влез внутрь. На него пахнуло запахом мусора от стоявших в глубине прицепа доверху набитых мешков.

— Давайте мешки сюда, — почти шепотом сказал Хасан. — Я вас прикрою, чтобы не было видно.

Завалив инспектора мешками, Хасан захлопнул дверцы кабины, резко, так что Виджей стукнулся головой о стенку, тронул мотороллер с места. Минут пятнадцать они где-то ездили, затем неожиданно мотороллер остановился, и Виджей услышал громкий голос Хасана:

— Открывай — ты что, уже заснул?

Инспектор понял, что их мотороллер подъехал к воротам комплекса храма медитации, и поэтому еще сильней прижался к стенке кабины, нащупав рукой рукоятку пистолета.

Послышались чьи-то шаги, затем дернулась ручка дверцы кабины, и внутрь ее просунулась голова бородатого охранника в темной чалме.

— Что это у тебя в мешках? Зачем назад везешь этот мусор? — громко спросил охранник.

— Да я мешки перепутал — вместо мусора чуть грязное белье не выбросил. Вот было бы мне! — с усмешкой в голосе ответил Хасан.

Дверца кабины захлопнулась, и послышался звук открываемых ворот. Мотороллер вновь затрещал мотором и тронулся с места. Виджей почувствовал, как они повернули налево, потом направо, проехали метров двадцать и, преодолев небольшой подъем, остановились. Дверь вновь открылась, и Виджей услышал быстрый шепот Хасана, вытаскивавшего мешки:

— Вылезайте. Приехали.

Виджей откинул брезент, протиснулся в дверь и вылез. Они находились под каким-то навесом. Хасан прислонил мешки к стене, закрыл дверцу кабины и кивком головы показал, что надо идти к видневшейся в полумраке двери. Подойдя к ней, Хасан сунул в чуть заметную щель пластиковую карточку-пропуск, в двери щелкнул замок, и она отошла в сторону.

— Прижмитесь ко мне и повторяйте мои движения, — сказал Хасан. — Иначе не пройдем.

Виджей стал сзади Хасана, прижался к нему всем телом, и они вместе, как один человек, медленно перешагнули через порог.

— Теперь идите за мной, — тихо сказал Хасан. И они пошли сначала по длинному пустынному коридору, в конце которого повернули налево. Сразу за поворотом Виджей увидел чуть впереди дюжего охранника с коротким автоматом в руках.

— Привет, как служба идет? — весело, даже чуть игриво обратился к охраннику Хасан. Тот опустил автомат и немного расслабился, очевидно увидев знакомое лицо.

— Ты чего здесь шатаешься так поздно? — вместо ответа спросил охранник. — Кто тебе разрешил к складам подходить? Что, выпить захотел? — Охранник ухмыльнулся.

— Да вот, мало этим заморским господам по одному одеялу — замерзают. Велели еще принести, — также с весельем в голосе ответил Хасан. — Вот еще и помощника дали.

— Что-то я его не помню, ни разу здесь не видел. Подожди. Сейчас я позвоню, все узнаю, — охранник положил автомат на стол, подвинул к себе телефон и уже хотел было нажать кнопку селектора, как мощный удар заставил его выронить телефонную трубку и медленно осесть на пол.

Виджей схватил автомат, для порядка не сильно, но чувствительно ткнул охранника прикладом по голове и с помощью Хасана отволок тяжелое тело к стене. Хасан нашарил у охранника на поясе связку ключей, снял ее и направился к одной из дверей. Виджей последовал за ним. С третьей попытки им удалось подобрать ключ и открыть дверь. В пустой комнате на полу сидел, раскинув в стороны руки, Ганс Мюллер. Увидев Виджея, директор «Биохим (Азия)» даже чуть привстал от удивления.

— Господин инспектор? Какими судьбами? Неужели и вы с ними? — тихим голосом спросил он.

— Нет, я просто хочу вас отсюда вывезти. Поспешите — у нас мало времени, — сказал Виджей.

Он помог Мюллеру подняться — очевидно, того для профилактики немного обработал охранник. Втроем они без препятствий проделали обратный путь, вышли к мотороллеру. Виджей и Хасан с трудом затолкали Мюллера в кабину прицепа, Виджей сел рядом с немцем.

Хасан несколько раз безуспешно пытался завести мотор, но это ему не удавалось. Наконец мотороллер, чихая, завелся и тронулся с места.

— Ты что разъездился? — услышал Виджей знакомый голос охранника, а затем звук открывающихся ворот.

— Так на этот раз уж точно мусор везу, — ответил охраннику Хасан.

— Подожди. Давай-ка посмотрим, что это он такое вывозит по ночам, — раздался откуда-то сбоку голос, вероятно, другого охранника.

Виджей сидя достал из-под ноги автомат. Дверь щелкнула, открылась, и в глаза Виджею ударил ослепительный свет двух мощных ручных фонариков. Инспектор автоматически нажал на спусковой крючок, и тишину разрезала оглушительная автоматная очередь. Почти тотчас же Хасан так резко рванул мотороллер с места, что Виджей и Мюллер едва не вывалились из кабины. Слегка задев ворота и чуть не перевернувшись набок, мотороллер выскочил на площадку перед храмом и, набирая скорость, понесся вперед прямо к мосту. Ширина моста была лишь на полметра больше ширины кабины мотороллера, и Хасан резко притормозил перед въездом на мост, а затем мотороллер вновь взревел мотором и понесся по мосту.

В храме была поднята на ноги вся охрана. Из ворот вылетели два джипа и понеслись к мосту. Но, доехав до моста, машины остановились — въехать на мост они не могли. Охранники выпрыгнули из машины и бросились на мост вслед за мотороллером, который уже почти достиг противоположного берега. Виджей, открыв дверцу, дал вдоль моста две очереди — охранники залегли и открыли ответный огонь. Доехав под свист пуль до конца моста, мотороллер вдруг резко затормозил, передними колесами уперся в опору, держащую канаты, и стал поперек моста. Виджей выскочил из кабины, подбежал к Хасану — тот лежал, уткнувшись в руль, он был мертв. Инспектор, заметив, что охранники вскочили и были уже на середине моста, стал на одно колено и короткой очередью заставил их вновь залечь. Затем подбежал к кабине мотороллера, где, скорчившись, сидел насмерть перепуганный Мюллер. Он помог немцу выбраться наружу и, схватив его за руку, потащил к месту, где был припаркован «моррис».

Они уже забрались в машину, как вдруг увидели мчавшиеся по дороге два полицейских джипа. Виджей выждал, пока машины проехали мимо и остановились перед мостом, затем завел мотор, задом выехал на дорогу и, миновав пустынный перекресток, направился к выезду из города. На полицейском контрольном пункте к машине подскочили сразу трое полицейских, вооруженных автоматами, а за ними появился Ганеш.

— Ну, слава богу, а то я услышал выстрелы и немного испугался, — сказал он, подойдя к машине. — Слушай, ну и дела у вас там творятся. Только что обнаружили на обочине дороги машину твоего комиссара. Он и его шофер убиты из автомата, — взволнованно продолжил Ганеш, а затем, заметив сидевшего на заднем сиденье испуганного Мюллера, добавил:

— Вашу машину я велел всем постам пропустить, а вот всех, направляющихся из центра медитации, будем задерживать до особого указания.

— Спасибо тебе за все, Ганеш. Не знаю, когда еще встретимся, но как устроюсь на новом месте, обязательно тебе напишу. — Виджей протянул приятелю руку, и они обменялись крепким рукопожатием.

Благополучно проехав остальные полицейские посты, машина Виджея спустилась в долину и помчалась по пустынному ночному шоссе к столице. Въехав без каких-либо происшествий в столицу, Виджей припарковал машину в подземном гараже дома Амриты.

— Все, путешествие окончено, по чует мое сердце — приключения наши только еще начинаются, — сказал он, обращаясь к сидевшему на заднем сиденье Мюллеру. — Сейчас поднимемся наверх и немного передохнем. Здесь вы в безопасности. Но надо немного отсидеться — наверняка мои коллеги по приказу ваших же друзей уже закрыли для вас все дороги, вокзалы и аэропорты. Это хорошо, что мы успели проскочить в столицу, но выбраться из нее вам будет не так просто. Вы европеец и поэтому всегда здесь на виду, хоть об этом и не догадываетесь. — Виджей открыл дверцу и вылез из машины.

Ганс Мюллер был по-прежнему в подавленном состоянии, за всю дорогу от Бешвара не проронил ни слова и лишь только кивал или мотал головой, когда к нему обращался с вопросом Виджей.

— Выехать из страны мы вам постараемся все же помочь, но перед этим вы тоже должны кое в чем оказать нам содействие, — сказал Виджей, когда они вошли в квартиру Амриты. — Дело в том, что Бенджамин Смит оставил нам свои записи, но кое-что мы в них не можем пока понять. — Виджей встал, прошел к бару, достал из ящика несколько листков рукописи, касающихся «Биохима». — Вот эти записи. Особенно нас интересуют цифры на последней странице — что это? Код или шифровка? Здесь перед кодом, как нам показалось, упоминается ваше имя. С чем это связано?

Мюллер протер рукой глаза, внимательно посмотрел на протянутый ему Виджеем лист с рядом цифр.

— Насколько я понимаю, это может быть шифром замка сейфа, где хранится компьютерный диск, на котором записала технология производства «сомы». Я знаю лишь первую из этих трех групп цифр. Остальные были известны Джай-бабе и Смиту. Всю комбинацию знал только мой старший брат Фридрих. Откуда же Бенджамин узнал все это? Невероятно, — в растерянности произнес Мюллер.

— А где находится этот сейф? — спросил Виджей.

— В подвальном помещении банка «Ориент бэнк». Но войти туда можно лишь вместе с Вилли Смитом или с Фридрихом. Там особое сенсорное устройство, а подделать пропуск невозможно, — ответил Мюллер.

— Давайте сделаем так — я вам дам копии записей Бенджамина Смита, а сам ненадолго отлучусь. Да, чуть не забыл, здесь на кухне в холодильнике есть еда. Обязательно сначала перекусите, отдохните, потом не спеша все внимательно прочитайте — для вас там многое будет интересным. А я тем временем постараюсь узнать обстановку и устроить ваш выезд из страны. У меня свой ключ, так что ни на какие звонки в дверь или по телефону не отвечайте. Это вам на всякий случай. — Виджей вытащил из кобуры пистолет, передал Мюллеру.

Тот чуть улыбнулся:

— Спасибо. Я постараюсь помочь вам, чем смогу.

— Ну и хорошо. Не волнуйтесь, все будет нормально, — сказал Виджей и направился к выходу.

Мюллер посидел некоторое время в кресле, задумчиво разглядывая пистолет, затем положил его на журнальный столик, открыл бар, достал начатую бутылку «скотча» и сделал прямо из горлышка несколько больших глотков. Стало немного легче. Затем он сел в кресло, взял в руки бумаги, оставленные инспектором, и углубился в их чтение, только изредка вставая и вновь прикладываясь к бутылке.

* * *

Когда Виджей, с трудом превозмогая усталость, выехал на улицу, ведущую к старой части столицы, была глубокая ночь. Но, несмотря на столь поздний час, чем ближе он подъезжал к улице Пяти Колодцев, тем интенсивнее становилось движение. Казалось, что вот-вот начнутся какие-то маневры — по дороге почти впритык друг к другу двигались грузовики территориальной полиции, армейские бронетранспортеры. То здесь, то там виднелись спешно возводимые контрольно-пропускные пункты. Несколько раз машину останавливали жандармы в полном боевом снаряжении — в касках, с автоматами наперевес, но, увидев удостоверение инспектора уголовной полиции, отдавали честь и отпускали без лишних расспросов.

Достучаться в закрытую дверь гостиницы «Нью Хилтон» было делом непростым. Наконец минут через пять дверь приоткрылась, и в щель показалось заспанное лицо хозяина. Виджей, не говоря ни слова, протянул ему свое удостоверение. Оно подействовало моментально — сон с лица хозяина как рукой смахнуло.

— Видно, есть какие-то грешки, — подумал Виджей и вошел в открывшуюся дверь.

— Фероз Шахани здесь остановился? — строго спросил он хозяина.

Тот, еще более перепугавшись, кивнул головой и показал наверх.

— Проводите.

Хозяин, быстро перебирая ногами, устремился вверх по лестнице.

Агарвал был не менее удивлен, увидев на пороге комнаты своего приятеля.

— Все. Можете идти. У нас деловой разговор, — не оборачиваясь, сказал Виджей хозяину, который тут же поспешил вниз.

— Ну что у тебя нового, рассказывай. — спросил инспектор.

— Надо срочно арестовать Вилли Смита, то есть Джона Голифакса, который выдавал себя за брата Бенджамина. Я думаю, это он убил Бенджи, опасаясь своего неминуемого разоблачения.

— Да нет, убийцу я уже нашел, — спокойно ответил инспектор.

— Как нашел? И кто же он? — недоуменно спросил Агарвал.

— Мой шеф, комиссар Фарук.

— Комиссар Фарук? — по выражению лица журналиста было видно, что уж этого он никак не ожидал. — А как же Вилли Смит?

— К убийству Бенджамина он не имеет никакого отношения, — спокойно ответил инспектор.

— Но он же тоже нарушил закон, присвоил себе чужую фамилию и судьбу. Разве не следует его привлечь к ответственности?

— Ты прав. Но не будем спешить с арестом Смита-Голифакса — он может нам очень скоро еще пригодиться. А пока — вот тебе мои рождественские подарки — один из йога-центра, другой из Бешвара, из храма медитации. — Виджей развернул газетный сверток, вынул оттуда две кассеты — видео и магнитофонную — и протянул их Агарвалу.

— И еще: я, кажется, знаю теперь, как нам достать компьютерный диск с записью технологии производства «сомы». Сделаем это, и я сразу же уеду. Надо также что-то предпринять, чтобы не допустить пуска установки по производству «сомы» в Асике, только как это сделать — пока не знаю.

— Я попытаюсь связаться с «Бригадой С» и попрошу их помощи.

— Конечно, тебя уже полиция по всей стране ищет как террориста. Смотри, будь осторожен. Сейчас на улицах жандармерия везде посты ставит — до утра никуда не выходи. Мне позвони часа в три на квартиру Амриты. Там у меня Мюллер сидит — он тоже в немилость попал. Надо ему помочь выбраться из страны.

— Мюллер? Чем же он провинился перед Корпорацией? — удивленно спросил Агарвал.

— Послушай пленку — все сразу станет ясно. Да, утром поеду к Смиту — нам понадобится его помощь. Ну ладно, я пошел. Жду твоего звонка.

Виджей спустился вниз, где его поджидал хозяин гостиницы.

— О моем визите — никому. Понятно? — строго сказал инспектор.

Хозяин быстро закивал головой и открыл перед инспектором дверь.

На улице уже почти рассвело. Издалека, из района новой части столицы, послышался звук заходившего на посадку самолета. Виджей сел в машину и, свернув на перекрестке, направился в свой дом, где он не был уже почти трое суток. В квартире было холодно и неуютно. Виджей закрыл ставни, включил плиту и сварил чай.

Немного отдохнув, а затем собрав все наиболее необходимые ему вещи в походную сумку, Виджей сел в машину и вновь вернулся к дому в квартале Нью-Эдем. Было уже около десяти, но тучи, окутавшие небо почти сплошной пеленой, заслонили солнце, и начал накрапывать дождь. Сейчас, в конце декабря, дождь был очень нужен для созревания зимнего урожая, и то, что он начинался, радовало, несмотря на холодную, промозглую погоду, сердца местных жителей, большинство из которых своими корнями было связано с деревней.

— Господин Мюллер, это я — инспектор Виджей, — на всякий случай громко сказал Виджей, открыв ключом входную дверь, памятуя, что тот вооружен и от испуга может наделать всяких глупостей.

Никто не отозвался. Виджей быстро прошел в гостиную, заглянул в спальню, ванную — там никого не было. Инспектор вновь вернулся в гостиную и там на журнальном столике увидел клочок газеты и на нем несколько слов. Виджей взял его в руки и прочитал:

«Не беспокойтесь за меня. Я уехал в Асик. Спасибо за все».

«Интересно, что он там забыл? — подумал Виджей. — Надо действовать, пока этого немца еще не схватили агенты Корпорации».

Через пять минут он закрыл дверь, спустился к машине и, обдав прохожего брызгами из лужи, образовавшейся у засорившегося колодца водостока, направился в сторону квартала Гольф Линкс.

Глава тринадцатая

ВОЗВРАЩЕНИЕ НА КРУГИ СВОЯ

— Будь ты проклят! — не открывая глаз, зло выругался Ганс Мюллер, услышав сквозь сон нарастающий свистящий звук взлетающего авиалайнера. Такое повторялось каждое воскресенье — рев и свист огромного «Боинга-747», совершавшего еженедельный рейс в Лондон, заставляли управляющего директора «Биохим (Азия)» просыпаться, обрушивая проклятия на тех, кто догадался так нелепо составить авиационное расписание.

Когда гул моторов наконец стихал, Мюллер вставал, выпивал маленькими глотками стакан бурлившей сотнями мельчайших воздушных пузырьков содовой, вновь ложился в постель и спал до 7 часов. Но сейчас, открыв глаза и осознав, что лежит на диване в незнакомой ему комнате, он встал, подошел к окну, из которого открывался вид на незнакомую улицу, и начал постепенно вспоминать события последних дней.

Как это ни покажется странным, но у него создавалось и постоянно крепло какое-то прямо-таки мистическое ощущение того, что когда-то однажды, много-много лет назад, он уже был в подобной ситуации и переживал те же чувства, что и сейчас. Мюллер отошел от окна, снова лег на жесткий диван, укрылся пледом. Он, кажется, начинал понимать, в чем было дело. Вновь как бы очутился в небольшом городке в самом центре Германии, в часе езды от Кёльна. Опять он ощутил тот самый запах, который нельзя было спутать ни с каким другим запахом на свете.

Этот запах, чуть сладковатый, проникал повсюду после того, как в лаборатории «Биохима», а вернее, «Унифарбен», поглотившей перед самой войной их семейный концерн, был успешно проведен первый опыт и получено то, к чему стремились многие ученые, — концентрат мифического напитка индуистских богов — «сомы».

Шел сорок четвертый год, в войну против Германии и ее союзников только что, после многолетних колебаний, вступили Соединенные Штаты. Тем временем русские начали все более вытеснять нацистские части со своей территории. Многие все отчетливее понимали, что без нового «чудо-оружия» фюреру войны не выиграть. Широко разрекламированные ракеты Отто фон Брауна, таранившие противовоздушную оборону англичан, сами по себе имели скорее психологическое, нежели боевое, значение. Несмотря на огромные усилия ученых, бившихся над тайнами управляемой термоядерной реакции, они все еще были далеки от своей конечной цели — создания атомной бомбы. Они чувствовали, как уступают в этой гонке тем, кто еще недавно был объявлен людьми низшей расы и бежал за океан.

Именно в это время и возник сверхсекретный проект «Сома», целью которого было создать нечто похожее на легендарный напиток восточных богов «сому» — смесь настоев дикорастущих трав с предгорий Гималаев, а также редких горных смол. Древний секрет изготовления «сомы» привез откуда-то доктор Кнепке, вице-президент концерна «Унифарбен» и видный функционер нацистской партии. Он и возглавил проект «Сома», разработку которого было решено вести в местной лаборатории. После захвата в конце 30-х годов концерном контроля над «Биохимом» Мюллера-старшего сделали директором биохимического отделения «Унифарбен», то есть фактически он продолжал руководить ранее принадлежавшим ему предприятием, но уже не был здесь полновластным хозяином, а получал зарплату от концерна.

Семейство Мюллеров — отец, мать и три брата, из которых Ганс был самым младшим, — продолжало жить в своем особняке, одним крылом примыкавшем к зданию лаборатории. Молодой Ганс с детства интересовался всякими химическими опытами. Так же как и прежде, он мог свободно в любое время туда ходить — ведь охрана лаборатории осталась та же и знала его с малых лет.

Доктор Кнепке тоже довольно благосклонно относился к самому младшему из Мюллеров, любил, похлопывая его по плечу, называть «надеждой германской химии». Он не раз рассказывал Гансу о том, что в лаборатории закладывается основа новой, невиданной ранее жизни, что «сома» откроет новые возможности перед национал-социализмом, позволит быстро выиграть войну, завоевать целые страны и континенты без единого выстрела.

— Нам не нужно будет больше никакого оружия, так как у нас не будет больше врагов. Все воспримут наши идеалы, как свои собственные, без которых они просто не смогут более существовать, всех будет устраивать всемирное корпоративное государство — вольное объединение свободных корпораций, во главе которых будем стоять мы, высшая раса, — внушал доктор Кнепке молодому Мюллеру.

Лаборатория «Биохима» традиционно сотрудничала с лабораторией местного университета, и эта традиция была продолжена, когда контроль над компанией перешел в руки концерна «Унифарбен». Здесь, в хорошо оборудованной новейшими приборами лаборатории, ученые-химики имели больше возможностей проверить на практике результаты своих исследований. Именно здесь впервые четыре года назад Ганс встретил молодого русского химика-стажера, которого все звали просто Николай.

Немцам нравилось произносить на свой манер это мягкое русское имя. Николай приехал в Германию в начале сорокового года на стажировку на химический факультет местного университета, да так и застала его здесь война. Почему он не уехал со всеми русскими — дипломатами, специалистами, стажерами, — которых депортировали долгим кружным путем в Россию после начала войны, никому точно не было известно.

Ганс и Николай как-то сразу подружились еще в первые дни после приезда русского в их городок. Они встретились случайно в лаборатории, где Ганс чуть не сжег себе глаза, и только быстрое вмешательство Николая спасло его от тяжелого ожога. Затем, во многом из-за этого русского химика, Ганс стал все чаще бывать в Лаборатории, где Николай показывал ему всякие диковинные химические опыты. Но потом Николай стал гораздо реже появляться в лаборатории «Биохима». Из разговора старших братьев Ганс понял, что у того какие-то неприятности там, далеко в России. Потом, уже позже, когда началась война, Николаю запретили работать в лаборатории и покидать городок, и все его развлечения в свободное время ограничивались ежедневными полуторачасовыми прогулками по одному и тому же маршруту. Ходил он быстро, заложив руки за спину и чуть наклонив влево голову. Он, казалось, перенял у немцев их пунктуальность и выходил на прогулку ровно в 7 вечера, невзирая на погоду. Скоро его прогулки вошли в общий нормальный распорядок жизни этого тихого патриархального городка, а сам его маршрут студенты окрестили «русской петлей».

Среднего роста, с узкими, чуть сутуловатыми плечами — внешность его в целом была ничем особо не примечательна, но все же присутствовало в нем то, что отличает людей, несущих на себе, как говорили в народе, «печать божью». Высокий гладкий лоб, светлые, почти пшеничные, волосы и серые с голубизной глаза, четкие черты лица — все это приводило поначалу в замешательство новоявленных нацистских антропологов, для которых было загадкой, откуда у этого русского внешние данные почти стопроцентного арийца. «Арийская» внешность русского, по всей видимости, тоже сыграла какую-то, хотя, конечно, и не главную, роль в том, что нацисты не трогали его. Более того, порой казалось, они даже оберегали его, особенно после того, как он добровольно согласился участвовать в работах над проектом «Сома».

Этому способствовало и еще одно, в целом довольно комическое, обстоятельство. По словам доктора Кнепке, русский, прогуливаясь, в последнее время начал насвистывать не что иное, как нацистский марш «Курт Вессель» — любимый марш фюрера. Однажды как-то Ганс, спросив об этом русского, привел своим вопросом того в крайнее недоумение. Но затем, прослушав пластинку с «Куртом Весселем», он ответил так: что касается его лично, то он всегда насвистывает свой любимый «Марш красных авиаторов», а почему эта мелодия так похожа на нацистский марш, его, мол, совсем не интересует.

— Таков уж, вероятно, каприз судьбы, что в наших странах при, казалось, диаметрально противоположных идеологиях в последние годы начало происходить столь много схожих процессов, — добавил Николай и мрачно усмехнулся.

Ганс не стал разочаровывать доктора Кнепке в «лояльности» русского к национал-социализму.

Как-то в минуту откровения русский стажер рассказал Гансу, что он сам отказался, как и некоторые его соотечественники, работавшие или стажировавшиеся в Германии, от возвращения домой — там их ждала в лучшем случае тюрьма или ссылка. Некоторые подались за океан, но у него, как он сказал, нет особого желания покидать Германию до того, как он окончательно завершит свои опыты. Николай весь ушел в работу, оставляя лабораторию только ночью.

Через два года его, как специалиста по химическому синтезу, включили в группу ученых, занимавшихся непосредственно проектом создания установки по производству концентрата «сомы», и Ганс сразу заметил, как изменилось настроение русского. Он снова стал шутить, чаще, несмотря на загруженность работой, уделять ему внимание. Но затем — произошло это как раз в день совершеннолетия Ганса — все вдруг резко изменилось в лаборатории. Гитлеровское руководство поняло, что проект «Сома» вступил в свою решающую стадию, и Берлин, учитывая возрастающие трудности на фронтах, принял решение ускорить работы. В то утро к зданию лаборатории подъехали два грузовика с эсэсовцами, которые оборудовали временные посты по всему периметру вокруг лаборатории, привезли несколько рулонов колючей проволоки, вбили столбы, и к вечеру лаборатория уже была обнесена двумя рядами колючей проволоки, а небольшой сарай, примыкавший к ней, превращен в контрольно-пропускной пункт, через который только и можно было пройти внутрь.

Всем сотрудникам, в том числе отцу и старшим братьям Ганса, выдали пропуска, а тех ученых, кто непосредственно занимался созданием установки по производству концентрата «сомы» — их было шесть, включая русского стажера, — поселили во флигеле особняка Мюллеров и начали каждый день водить на работу и обратно под охраной эсэсовцев. Как объяснил Гансу старший брат, ученым удалось получить несколько миллиграммов концентрата «сомы», который был сразу же опробован на «недочеловеках» из расположенного где-то поблизости концентрационного лагеря. Результаты этих опытов оказались просто невероятными — был установлен полный и эффективный контроль над психикой подопытных, и они с большой готовностью и удовольствием выполняли все команды. Но, вероятно, плохое питание сыграло свою роковую роль, и через несколько дней все они погибли или сошли с ума.

Однажды Ганс стал невольным свидетелем разговора отца с доктором Кнепке. Доктор с металлом в голосе, который очень напоминал голос самого фюрера (и он этим очень гордился), внушал отцу, что от результата работ и от того, как скоро начнется производство концентрата «напитка богов», зависит судьба «рейха».

Отец возражал, говорил, что это очень опасно, что еще никто не знает о возможных побочных эффектах и последствиях использования того, что Кнепке называл «напитком богов».

— Не случайно, — говорил отец, — никто из тех, на ком была испытана «сома», не смог выжить или остаться нормальным человеком.

Кнепке не хотел принимать доводов отца.

— Сам фюрер знает о нашей работе и приказал сделать все возможное, чтобы установка по производству «сомы» была готова к пуску как минимум через два месяца, — резко выпалил он, вскинул руку в нацистском приветствии и вышел из кабинета отца.

После переезда ученых, занятых в проекте «Сома», во флигель и введения категорического запрета на вход в лабораторию для всех посторонних, к которым теперь относился и Ганс, он почти не видел русского. И как-то, столкнувшись с ним во дворе, когда тот направлялся, сопровождаемый эсэсовцем, в здание лаборатории, был поражен, как сильно изменилась его внешность. Он как бы постарел лет на десять. Глаза, ранее постоянно загоравшиеся веселыми искорками, совсем погасли. Русский даже не поздоровался с Гансом, не ответив на его приветствие, а просто быстро взглянул на Мюллера-младшего и еще быстрее зашагал.

Ганс знал — дела на фронтах в последнее время шли совсем неважно, и в лабораторию, проблески света из зашторенных окон которой пробивались теперь всю ночь, зачастило высокое начальство из Берлина.

Из разговоров отца со старшими братьями он понял, что установка должна быть во что бы то ни стало пущена до рождества, и стал с еще большим, чем обычно, нетерпением ждать этого праздника. В то время армады английских и американских бомбардировщиков почти каждую ночь с ревом пролетали над их городком, но почему-то не обращали ни малейшего внимания на него. Это казалось Гансу и его друзьям странным, но они, как и все другие дисциплинированные немцы, по первому сигналу воздушной тревоги бежали в бомбоубежище.

В тот вечер, дня за три до рождества, Ганс впервые решил нарушить уже установившийся распорядок — не спустился по тревоге, как обычно, в убежище, а остался в своей комнате и стал прислушиваться к нарастающему гулу приближающихся тяжелых самолетов.

Он выглянул в окно — все, вероятно, уже спрятались в убежище. Только часовой в надвинутой на самые глаза каске стоял с автоматом в руках у здания лаборатории. Тут он вдруг заметил, как из флигеля быстро выскочила знакомая фигура русского и направилась к входу в лабораторию. Солдат преградил ему путь, а затем в нарастающем рокоте моторов раздался звук выстрела, и Ганс увидел, как обмяк и упал на землю солдат, а русский, проскочив мимо него, скрылся в здании лаборатории. Очевидно, звук выстрела услышал другой часовой, сидевший на смотровой вышке, и дал очередь из пулемета. Из сторожки с автоматами наперевес выскочили четверо эсэсовцев и устремились к входу в лабораторию.

Ганс прильнул к дрожавшему от рева моторов бомбардировщиков оконному стеклу. Еще несколько эсэсовцев с автоматами, выбежав уже из служебного убежища, тоже бросились внутрь здания лаборатории, где несколько секунд назад скрылся Николай. Сквозь самолетный рев Ганс услышал короткие автоматные очереди, а затем раздался страшный взрыв. Оконное стекло, от которого он едва успел отпрянуть, треснуло и осело вниз, разбившись на мелкие куски.

Вначале Ганс подумал, что это взорвалась сброшенная с бомбардировщика большая авиационная бомба, но затем понял — взрыв произошел внутри лаборатории, откуда стали видны языки пламени. Пожар, вызванный взрывом, быстро охватил все двухэтажное здание лаборатории. Самолеты тем временем пролетели на восток, и из бомбоубежища один за другим выскочили все те, кто в нем находился.

Здесь вдруг обнаружилось, что все пожарные рукава изрезаны, а в вентиле пожарного крана повреждена резьба, и он не открывается. Только минут через двадцать к лаборатории подъехала единственная в городе пожарная машина, но пожарным оставалось лишь принять меры, чтобы огонь не распространился на соседние постройки, — спасти здание лаборатории они были уже не в силах. На следующее утро Ганс узнал, что русский подорвал себя вместе с уже готовой к пуску установкой, а также уничтожил всю техническую документацию на производство концентрата «сомы». Эта ночь запомнилась Гансу на всю жизнь.

Теперь Мюллер-младший понял, почему пожертвовал своей жизнью тот русский. Нет, он не был фанатиком с промытыми пропагандой мозгами, как доктор Кнепке. Он отлично понимал, что «сома» несет гибель не только ему (вряд ли бы ему сохранили жизнь даже в случае успеха эксперимента), но и человеческой индивидуальности.

Ганс открыл глаза, усмехнулся. Получалось, что теперь в такой же ситуации находится он сам и от его решения во многом зависит судьба человечества. Корпорация никогда не простит ему предательства, ее агенты отыщут его в любом уголке света. Поэтому надо действовать. Он быстро встал с дивана, привел себя в порядок, оделся, выпил бутылку кока-колы, сунул в карман пистолет, оставленный ему Виджеем, вышел на площадку и захлопнул за собой дверь в квартиру. Ключ остался на столике, значит, назад пути нет. Ему удалось сразу же поймать около дома такси, и через полчаса он уже был на Центральном железнодорожном вокзале столицы.

Мюллер знал, что купить билет на поезд, да еще почти перед самым его отправлением, было практически невозможно. Состав подавали обычно за два часа до отхода поезда, и его брали буквально штурмом. Именно поэтому «Биохим» резервировал три раза в неделю для руководства корпорации целое купе в вагоне-люкс «Северного экспресса», где цены на билеты были недоступны рядовому пассажиру и все места заполняли бизнесмены, торговцы, банкиры, путешествующие за счет своих компаний, банков и фирм. Особых расходов в связи с этим «Биохим», равно как и другие компании, не нес. В финансовом отчете все затраты их относили в графу «Прочие издержки» и включали в общие производственные расходы, а следовательно, и в цену выпускаемой продукции. Это значило, что все эти солидные люди путешествовали за счет тех, кто заполнял душные вагоны второго и третьего классов.

Мюллер прошел сразу на перрон, к стоявшему там переполненному поезду. По тому, как на крышах вагонов третьего класса уже устроились со своими мешками те, кто купил билеты, но не сумел втиснуться в вагон, было ясно, что до отхода поезда осталось совсем мало времени. Проводник, стоявший у двери в вагон, сразу узнал управляющего директора «Биохим (Азия)» и сделал пометку на висевшей у входа небольшой табличке с фамилиями пассажиров. Вагон был кондиционированный, с большими купе, обставленными кожаными диванами. Поезд плавно тронулся и начал медленно набирать скорость.

До Асика около четырех часов езды, то есть он будет на заводе около часа дня. Интересно, успели ли предупредить дирекцию завода о случившемся. Вероятнее всего, что это вряд ли сделали. Кто бы мог подумать, что он поедет сейчас на завод, когда его все ищут. Он где-то читал, что самое безопасное место для человека в бегах — полицейское управление, никто просто не догадается его там искать. Его мысли перебил вопрос неожиданно появившегося в дверях проводника:

— Не желаете чая или пива?

— Принеси две бутылки пива и чипсов, — ответил Мюллер.

Поезд, ускоряя ход, шел мимо буквально облепивших столицу в последние годы кварталов лачуг, где ютились бежавшие в город из голодных деревень бывшие крестьяне, городские безработные, не имевшие средств спять себе нормальное жилье. Проезжая мимо этих районов, Мюллер всегда удивлялся, как могут люди жить в таких ужасных условиях, и не только просто существовать, но и любить, рожать детей. И всегда приходил к одному и тому же заключению: все дело в том, что он просто лишен возможности радоваться самой незначительной детали жизни, как умели делать жители этих трущоб, — ласковому зимнему солнцу, дождю в жаркий день, улыбке ребенка, случайной работе, дающей возможность купить в праздник несколько пирожных и воздушных шариков для детей. И тем не менее Мюллер обычно старался не обращать внимания на этих отверженных судьбой, полуголодных, плохо и грязно одетых людей, которые казались ему всегда просто неудачниками, лишними для жизни людьми. Но сейчас он и сам мог легко оказаться одним из них.

В дверь купе постучали, и на пороге вновь появился проводник, на этот раз с подносом в руках. Поставив на стол две бутылки пива и полиэтиленовый пакетик с жареной картошкой, он, улыбаясь, удалился. Пиво было ординарным, на вкус отдавало глицерином, но Мюллера мучила жажда, и он залпом выпил два стакана. Всякий раз, отправляясь в Асик, он брал с собой бутылку виски, что во многом скрашивало те часы, которые приходилось коротать в поезде, наблюдая проносящийся за вагонным окном унылый сельский пейзаж — поля, изрезанные на крохотные наделы, глинобитные, крытые соломой домики.

Поезд прибыл в Асик с опозданием на полчаса. Вокзал в Асике был построен еще англичанами, и за прошедшие десятилетия жаркое летнее солнце и муссонные ливни хорошо поработали над его фасадом. Выходя из вагона, Мюллер кивнул на прощание согнувшемуся в поклоне проводнику и протянул ему купюру в сто анн — обычный бакшиш, которого ждал от него проводник, включавший в себя стоимость пива и чаевые.

Мюллер прошел через мост и перрон вокзала, кишащий народом, вышел на привокзальную площадь, заполненную повозками, велорикшами, потрепанными такси, и сразу же кинул взгляд на противоположный ее конец, туда, где обычно стояла ожидавшая его машина корпорации. Он не надеялся ее увидеть и поэтому был немало удивлен, обнаружив стоящий на отгороженной с трех сторон площадке знакомый серый «мерседес». Мюллер прошел через площадь, подошел к машине — внутри никого не было.

— Директор-сааб? — вдруг услышал он удивленный и обрадованный голос Джозефа, шофера управляющего заводом. А мы вас и не ждали. Вот и господин управляющий только что в Назарпур уехал. — Джозеф открыл двери машины.

— Да, у меня срочное дело, — садясь, как обычно, на заднее сиденье, ответил Мюллер. — Как дела на заводе?

— Нормально. Только вот в новом цехе все еще пикеты стоят и не дают начинать работы. Но, говорят, скоро правительство вмешается и введет войска. А еще говорят, что если народная партия победит, то завод национализируют.

— А почему ты так грустно об этом говоришь? — поинтересовался Мюллер. — Тебя же все равно не уволят.

— Уволить-то не уволят, а зарплату уж наверняка снизят, — недовольным голосом ответил Джозеф.

Они выехали с привокзальной площади, миновали предместья Асика и через четверть часа подъехали к заводоуправлению. Поднявшись в кабинет управляющего заводом, Мюллер попросил принести последние телексы из столицы. Они еще не были разобраны, и помощник принес сразу полуметровую полосу телексной простыни.

Мюллер сел в кресло и бегло пробежал глазами по сообщениям. Наконец он нашел то, что искал. Телекс поступил всего пять минут назад и имел гриф «Очень срочно. На стол управляющему. Ждем ответа у аппарата». Текст телекса гласил: «Ганс Мюллер освобожден от должности директора. В случае появления его на заводе задержать и срочно информировать правление».

Ганс быстро взял лежавший в столе телексный бланк и написал: «Срочно. На стол председателю правления. Ваш телекс относительно управляющего директора приняли к исполнению. Фред Ульман». Затем он вызвал секретаря и приказал передать телекс в столицу. Тот прочитал текст, удивленно посмотрел на Ганса.

— Да, так надо. Действуйте, — сухо добавил Мюллер. — И принесите мне папки, касающиеся новой установки.

— Хорошо, господин директор, — ответил секретарь и вышел из кабинета.

Старинные круглые часы на стене над дверью показывали половину второго — время ленча.

Дверь открылась, и вновь вошел секретарь с узким листком телексного сообщения.

Ганс взял его, быстро пробежал глазами текст. Из сообщений следовало, что в Асик выехали Мюллер-старший и члены правления «Биохим (Азия)». Дорога от столицы в Асик была плохая, и машиной быстрее, чем за четыре часа, сюда никак нельзя было доехать — именно поэтому Ганс предпочитал добираться до завода поездом. Теперь, когда все встало на свои места, Мюллер немного успокоился, стал просматривать бумаги, лежавшие во входящем канцелярском лотке. В них не было ничего особенного — обычная заводская переписка с поставщиками, субподрядчиками, оптовыми покупателями.

Минут через десять секретарь наконец принес то, что Ганс просил, — две толстые папки, относящиеся к строительству установки по производству «сомы». Они хранились в секретном отделе канцелярии завода, и доступ к ним был строго ограничен. Мюллер поблагодарил секретаря и отпустил его на ленч.

То, что его интересовало, он нашел не сразу. Это была инструкция по экстренному уничтожению установки. Мюллер прочитал ее, внимательно изучил приложенную схему, осторожно выдернул из папки, свернул и положил во внутренний карман пиджака. Он услышал, как затрещала пишущая машинка — значит, секретарша вернулась с обеденного перерыва. Вскоре послышался и голос секретаря. Мюллер нажал кнопку звонка.

— Сейчас пойдем в новый корпус — предупредите охрану, — сказал он вошедшему в кабинет секретарю, а сам взял лист бумаги и стал рассчитывать время. Через десять минут он будет в цехе. На то, чтобы включить таймер взрывного устройства, ему понадобится еще четверть часа. Обратно в столицу придется ехать машиной — поезд будет лишь в восемь вечера. Наконец он встал и вышел из кабинета.

Здание цеха, где монтировалась установка по производству «сомы», стояло чуть в отдалении от старых цехов завода. Мюллер помнил, скольких усилий стоили ему эти два гектара земли, за которые землевладелец, живший в столице и, наверное, никогда не видевший в глаза эту землю, запросил бешеные деньги — в пять раз больше, чем стоила земля чуть в отдалении. Но расчет у него был точен и основывался на данных, полученных от одного из чиновников «Биохима», — корпорация не могла построить новый цех где-то дальше, так как для этого нужно было создавать новую инфраструктуру: тянуть водопровод, линию электропередачи, рыть отводные канализационные сооружения. Чиновник, конечно, получил хороший бакшиш и, хотя потом, когда все раскрылось, был уволен из «Биохима», в накладе не остался.

Подъехав ближе к цеху, Мюллер увидел разбитые у въезда на его территорию две видавшие виды брезентовые палатки, над которыми развевались красные полотнища. На звук подъехавшей машины из одной палатки вышли двое мужчин среднего возраста, в одном из которых Мюллер узнал недавно уволенного с завода профсоюзного активиста. Тогда, сразу после аварии, именно он собрал рабочих, которые, ворвавшись в здание заводоуправления, проникли в кабинет управляющего, где и продержали, не выпуская никуда из кабинета, его и Ульмана почти шесть часов, до прибытия полиции из Асика. Мюллер всегда с ужасом вспоминал эти часы. Рабочие ничем им не угрожали, они просто набились в кабинет, заслонив своими телами выход, и отключили в почти сорокаградусную жару кондиционер, а также телефон. У Ульмана от страха подвел живот — но, ничего не поделаешь, пришлось ему, согнувшись в три погибели, терпеть, хотя, как было очевидно, это ему не совсем удалось. Всех, участвовавших в этой сидячей забастовке в кабинете директора, конечно, потом уволили.

Мужчины стали прямо на пути Мюллера, и Ганс невольно остановился, но здесь подоспели выскочившие из-за ворот три дюжих охранника с бамбуковыми палками. Мюллер знал, что основные пусконаладочные работы в цехе закончены, и поэтому несколько удивился, услышав доносившиеся оттуда тяжелые удары по металлу. Он быстро прошел мимо охранника внутрь помещения — там никого не было, и только в самом углу с тяжелым молотком в руках стоял одетый в рабочий комбинезон человек.

— Что здесь происходит? — строго спросил его Мюллер.

— Ульман-сааб приказал укрепить ворота, вот правлю заслонку. — Рабочий показал на узкий металлический профиль.

— Хорошо, продолжайте, — сказал Мюллер и, обращаясь к старшему охраннику, спросил:

— В цехе есть еще кто-нибудь?

— Нет, директор-сааб. С утра два механика работали, а потом ушли, — ответил охранник.

— Прошу вас, пока я буду находиться в цехе, никого ни под каким предлогом внутрь не пускать. Никого, понимаете? — Мюллер строго посмотрел на этого уже немолодого отставного полицейского.

— Не беспокойтесь, у меня никто сюда не пройдет, — ответил тот и для порядка вытянулся по стойке смирно.

— Готово, директор-сааб, — сказал рабочий, приладивший запор, но Мюллер уже не слушал, а направился к узкой металлической лестнице, ведшей наверх, в небольшую застекленную конторку. Там, сев за стол, он разложил захваченную им из заводоуправления схему и стал внимательно ее изучать, иногда посматривая вниз на уже практически готовую к пуску установку.

Наконец он нашел то, что его интересовало, — блок самоликвидации. От небольшого желтого ящика, обнаруженного им под пультом управления, в разные стороны отходили провода, опутывавшие все основные части установки. Мюллер достал ключ — он легко вошел в отверстие в желтом ящике. Внутри находился циферблат, как на телефонном аппарате, и две кнопки — красная и зеленая. Как он прочитал в инструкции, находившейся в сейфе вместе с ключом, «в случае крайней надобности набрать условный код и нажать зеленую кнопку — через 10 минут произойдет самоликвидация». Красная кнопка — на случай, если необходимо выключить таймер и предотвратить взрыв установки. Мюллер набрал код, нажал зеленую кнопку. Сверил часы и поспешил к выходу.

Но не успел он подойти к воротам, как увидел подъехавший джип начальника охраны завода и бегущих к зданию цеха самого начальника и секретаря. Он быстро отпрянул от входа и вновь поднялся по лестнице. Из выкриков начальника охраны и секретаря директора завода Мюллер понял, что произошло то, чего он больше всего опасался, — в столице решили продублировать телекс, посланный относительно его, еще и телефонным звонком.

— Господин Мюллер, где вы? — услышал он голос секретаря. — Вас срочно просят пройти в здание управления.

Мюллер быстро достал пистолет, который дал ему Виджей, и, спрятавшись за пультом управления, громко ответил:

— Хорошо, я скоро кончу. Идите, подождите меня около машины.

— Нет, господин директор, нам необходимо проверить пульт управления, — ответил секретарь и направился к установке.

— Прошу вас не подходить ближе, иначе я вынужден буду стрелять! — резко выкрикнул Мюллер и снял пистолет с предохранителя.

Он скорее почувствовал, нежели увидел, как начальник охраны выхватил из кобуры пистолет и попытался выстрелить. Мюллер нажал на спусковой крючок, и эхо выстрела на секунду оглушило его. Начальник охраны выронил пистолет, схватился за плечо и вместе с секретарем начал отходить к воротам, а затем фигуры скрылись из вида.

Мюллер посмотрел на часы — в его распоряжении осталось семь минут. Он кинулся в противоположный угол здания, туда, где, как он помнил, была дыра в стене — бульдозер нечаянно задел, ровняя землю вокруг здания. Но вместо дыры там виднелась большая свежезацементированная заплата. Мюллер понял, что попал в ловушку. Выход был один — выйти наружу и попытаться завладеть машиной. Он быстро поднялся по лестнице в конторку, из окна которой был виден подъезд к зданию. И здесь он заметил, как по дороге к корпусу цеха, поднимая столбы пыли, движутся два «мерседеса». Сомнений не было — это были гости из столицы. Он видел, как секретарь подбежал к остановившимся машинам, услужливо открыл дверь «мерседеса» и начал что-то оживленно объяснять, то и дело показывая рукой на корпус цеха. Вслед за «мерседесами» к зданию цеха подъехали два джипа охраны. Вооруженные винтовками охранники, спрыгнув на землю, устремились к входу. Через минуту первые из них осторожно просунулись в створ ворот. Мюллер прицелился и выстрелил, а затем взглянул на свои часы — до включения взрывателя осталось чуть более четырех минут. И в этот момент из ворот раздалось сразу несколько ружейных выстрелов. Что-то больно стукнуло Мюллера в правый бок, он прикоснулся рукой к этому месту и почувствовал теплую кровь. В голове зашумело. Держась левой рукой за правый бок, Мюллер нажал спусковой курок и несколько раз выстрелил. Один из охранников начал оседать, двое других бросились к установке. Мюллер вновь посмотрел на часы — осталось две с половиной минуты. Теперь у него было только одно желание — продержаться эти минуты. Он выстрелил еще два раза, уже не обращая внимания на охранников, вбегающих в здание цеха через ворота. Слева метнулась человеческая тень он выстрелил еще раз, снова нажал на курок — патроны кончились. Он бросил в сторону пистолет и медленно сел на каменный пол. Перед глазами все поплыло: установка, столпившиеся вокруг него охранники с испуганными лицами, секретарь, метнувшийся к пульту управления. И вдруг откуда-то из глубины памяти выплыли счастливые глаза Николая, и Мюллер улыбнулся — он понял наконец, что заставило тогда этого русского взорвать себя вместе с установкой.

…Пожар, вызванный взрывом установки в новом опытном цехе, удалось потушить лишь через час. Вернее, он кончился сам, спалив все, что могло гореть, пожарные, прибывшие через полчаса после взрыва, так и не решились войти внутрь цеха.

Глава четырнадцатая

СКЕЛЕТ В СЕМЕЙНОМ ШКАФУ

Дождь, моросивший с самого утра, усилился и, постепенно перейдя в настоящий ливень, грохотал по крышам домов и автомобилей, переполнял стоки, забитые опавшей листвой, мутными потоками воды, растекавшейся в поисках выхода по дороге и тротуарам. Весь полукруг сквера, отделявшего особняк Смитов от проезжей части главной магистрали квартала Гольф Линкс, был затоплен водой, и машина Виджея, подъезжая к особняку, поднимала своими передними колесами два веероподобных полукруга брызг.

Приблизившись вплотную к воротам, Виджей несколько раз посигналил, дождался, пока из-за дома выскочил незнакомый слуга-чокидар в наброшенной на голову накидке и высоких резиновых сапогах и, налегая всем телом на массивные створки, открыл ворота. Инспектор въехал внутрь и осторожно, стараясь не заехать на зеленый газон лужайки и не повредить цветущие кусты роз, проехал по дорожке к самому входу в особняк, открыл дверь машины и, перепрыгнув через лужу, оказался на небольшой площадке перед входной дверью. Он толкнул дверь — она оказалась не запертой. Виджей вошел внутрь и сразу увидел Вилли Смита в темно-синем стеганом халате, делавшем его еще более похожим на гнома, спускающегося по лестнице в прихожую.

— Господин инспектор, очень рад вас видеть. Проходите, и давайте сразу поднимемся ко мне в кабинет — там не так сыро и холодно, — сказал банкир. Виджей, не говоря ни слова, последовал вверх по лестнице вслед за хозяином дома.

В кабинете было действительно тепло и уютно — потрескивали поленья в камине, в углу горел торшер, освещая комнату мягким светом.

Смит пригласил инспектора в кресло поближе к камину, предложил выпить. Виджей, по-прежнему не говоря ни слова, кивнул — он действительно немного продрог, да и разговор предстоял нелегкий.

— Знаете, обычно принято ругать погоду, когда на улице так промозгло, но я, как ни странно, люблю такое вот ненастье. — Смит поставил стакан с виски на столик и поудобнее устроился в кресле. — Она создает дома обстановку уюта и хоть немного напоминает английскую зиму.

Инспектор сделал один глоток, тоже поставил стакан и уставился на пламя горящего камина. Внезапно он почувствовал себя смертельно уставшим, и захотелось ему только одного — уехать из столицы туда, где живут его мать и дочь, так нуждающиеся в нем. «Скорее надо кончать со всеми этими делами», — подумал он и перевел взгляд на Смита.

— Извините за вопрос, — начал тот, — но я не могу не поинтересоваться ходом вашего расследования. Вероятно, и сейчас ваш визит связан с расследованием, не правда ли?

— Расследование я уже закончил, — сухо ответил инспектор.

Смит, как заметил Виджей, даже несколько опешил от неожиданности.

— Как, уже нашли и арестовали убийцу? — спросил Смит.

— Да, убийца мною опознан, но арестовать его теперь вряд ли возможно. Больше пока я вам ничего не могу сказать, — ответил инспектор.

— Конечно, конечно, я понимаю — все узнаем на суде, — со знанием дела произнес банкир.

— Полагаю, однако, что до суда дело не дойдет, а если и дойдет, то о настоящем убийце вы там не услышите. Но я пришел к вам совсем по другому делу. Думаю, что для вас может показаться неожиданным, но вначале все улики говорили о том, что преступник — это вы, господин Голифакс.

Услышав из уст инспектора эту фамилию, банкир от неожиданности даже вздрогнул.

— Как, какие улики? Я решительно ничего не понимаю, господин инспектор. И почему вы вдруг назвали меня Голифаксом?

— Простите, у меня, к сожалению, сейчас очень мало времени, и приехал я по срочному делу. Вот ознакомьтесь, пожалуйста, с этими материалами.

Виджей протянул собеседнику папку, захваченную им из сейфа. Банкир взял папку, быстро ее перелистал, а затем углубился в чтение. По выражению его лица инспектор старался определить возможную реакцию и, исходя из этого, построить свои дальнейшие действия.

Для банкира отчет Агарвала о поездке в Анандпур и фотографии сначала казались чем-то нереальным — как будто он читает детективный роман. За почти 30 лет он уже свыкся с мыслью, что все происшедшее тогда, таким же вот, как сейчас, дождливым декабрьским днем, так и останется их с отцом тайной. Тем более что в случившемся он не видел за собой никакой особой вины, а просто роковое стечение обстоятельств.

Он вспомнил себя 16-летним юношей, подавленным тем, что его из-за маленького роста все еще принимают за 10-летнего мальчика. В ту ночь дождь лил, вот как сегодня. Частые раскаты грома приближались все ближе и не давали ему заснуть. Лежа, он считал секунды между отблеском молнии и следовавшим за этим с некоторым запозданием ударом грома. Наконец, когда это занятие ему надоело, он встал с кровати, подошел к окну флигеля. Все окна в хозяйском особняке были темными, и только в одном, в окне кабинета Франклина Смита, горел огонь. Мальчик увидел фигуры, мелькнувшие в окне, одна из которых принадлежала, несомненно, отцу. В этот момент оттуда раздался резкий звук, похожий на разрыв хлопушки, и фигура отца метнулась в глубь комнаты. Затем минуты через три мальчик увидел, как отец перебегает лужайку, отделявшую флигель от хозяйского дома. Он отпрянул от окна, мимо которого тут же пробежал отец. Хлопнула входная дверь, а потом дверь в комнату отца, и все затихло. Мальчик припал ухом к стене, ему показалось, что там плачет его отец.

И здесь раздался чей-то истошный вопль: «Пожар!» Мальчик вновь подбежал к своему окну — из окна кабинета, где недавно он заметил отца, вырвались мощные языки пламени. Ветер подхватил их, и они, несмотря на ливень, начали лизать крышу дома.

Со всех сторон к дому, не обращая внимания на все усиливающийся ливень и раскаты грома, побежали люди. Дождь помог затушить пожар, но кабинет Смита сгорел почти полностью. Самого же хозяина нашли наполовину обгорелым в углу комнаты, рядом с ним лежал пистолет. Приехавший на следующее утро следователь, опросив Голифакса и других слуг в доме, установил, что хозяин покончил жизнь самоубийством, а пожар произошел то ли от непотушенной трубки, то ли от разлитой им керосиновой лампы.

Заметив, как лицо банкира вдруг приняло какое-то отсутствующее выражение, инспектор понял, что сейчас творится в его душе. По опыту он знал — редкие люди уносят с собой свою тайну. Даже отпетые преступники, для которых признание в совершенном ими могло стоить им жизни, не выдерживали и через много лет рассказывали все, что с ними произошло. «Интересно, — подумал инспектор, — что за тайну или, как англичане это называют, скелет в семейном шкафу хранит банкир».

Но Виджей решил не беспокоить банкира, пока он сам не заговорит. И ждать ему пришлось недолго — видно, долго носил в себе свою тайну этот уже немолодой, добившийся многого в жизни человек.

— Я навсегда запомнил день после пожара, в котором погиб отец Бенджамина. Мне тогда показалось, что он, как и дождь, продолжавший лить как из ведра, никогда не кончится, — начал свой рассказ банкир. — Мой отец находился в странном состоянии — то и дело с ним случались какие-то припадки, он подолгу лежал без движения на диване. Даже следователь был вынужден долго ждать, пока отец наконец успокоится и сможет дать хоть какие-нибудь показания. Я был удивлен таким его поведением, так как обычно он был всегда подтянут и сдержан. Правда, странности у него начались давно, сразу после гибели моей матери во время погрома. Тогда мы бежали из Восточной провинции и нашли приют у Смита, где я очень подружился с Вилли — мы ведь были одногодки.

Моя мать была очень религиозна, она и погибла со Священным писанием в руках. Отец же после этого стал просто ненавидеть все, что было связано с церковью. Накануне я случайно узнал, что он вступил в «Ананда Марг» и по ночам ходит на их сборища, однажды он попытался увлечь идеями тантризма и меня, но это ему не удалось — слишком свежи были уроки Библии, которые давала мне мать. Я понял, что с отцом случилось сильное нервное потрясение, уложил его в постель, дал снотворного, а сам вернулся в дом, где меня ждал мой приятель — Вилли Смит, который тоже был в ужасном состоянии, потрясенный смертью своего отца. — Банкир сделал небольшую паузу, налил себе в стакан виски и, не разбавляя, жадно выпил. — Не знаю почему, но мы с ним подружились с самых первых дней после нашего с отцом приезда в Анандпур. Мы были очень разные, и это, наверное, притягивало нас друг к другу. Я знал, что на следующий день Вилли должен был по настоянию отца уехать в Англию, в семью своего брата Бенджамина, чтобы готовиться к поступлению в колледж. Мы еще накануне договорились — и его отец дал свое согласие на то, что я поеду провожать Вилли до самого парохода. Я уже смирился с отъездом Вилли, мы условились переписываться, а через год надеялись встретиться, когда он приедет на рождество в Анандпур. Но сейчас, после столь трагической смерти его отца, все могло измениться, мы могли расстаться навсегда.

Вилли, мой отец, шофер Джеймс и я выехали из Анандпура рано утром. Дождь прекратился, но путь, учитывая состояние дороги, размытой дождями, и продолжавшиеся беспорядки, предстоял нелегкий. И наши опасения быстро подтвердились. Уже на первом перевале был такой туман, что нам пришлось свернуть с дороги и остановиться. Мы с отцом вышли из машины. Отец прошел вперед и сразу же исчез, словно растворился в густом тумане. Минут через двадцать отец вернулся. Он был, как мне бросилось в глаза, какой-то очень возбужденный. Начал говорить, что надо потихоньку двигаться вперед, чтобы преодолеть перевал, — он пойдет впереди машины, а я сзади. Джеймс включил мотор, и мы двинулись вперед.

Но мы не одолели так и ста метров, как я заметил, что отец вдруг сделал шаг в сторону, а сам махнул рукой Джеймсу — поезжай, мол, вперед. И здесь на моих глазах машина, чуть проехав вперед, куда-то нырнула и исчезла. Наступила ужасная тишина. Только через несколько секунд где-то внизу раздался сильный удар. До моего сознания дошло, что машина, вероятно, упала в пропасть. Я закричал, но тут подошел отец и крепко обнял меня. Так мы, обнявшись, шли метров двести, пока не дошли до будки смотрителя перевала. Туман стал постепенно рассеиваться, и отец упросил водителя рейсового автобуса взять нас до ближайшего города, где он нанял машину до порта. Я ничего не мог понять — зачем и куда мы едем?

Наконец в порту, где уже готовился к отправке в Англию огромный пароход, отец объяснил мне, что теперь я должен стать Вилли, его все равно уже не вернешь, а для меня это единственный шанс получить образование. Отец был уверен, что никто в Лондоне не знал Вилли, и поэтому мне без труда можно будет год-другой пожить под его именем, окончить колледж, а затем — видно будет. Он так меня умолял уехать, заклинал памятью матери, что я не выдержал и сдался. Через три недели я благополучно добрался до Лондона, где меня встречали Бенджамин и его мать.

Первые дни в Лондоне были самыми тяжелыми в моей жизни. Я знал, что Вилли похоронен в Анандпуре под моей фамилией, и сначала не мог смотреть в глаза Бенджамину и его матери, старался избегать встреч с ними и был рад, когда в сентябре меня отправили наконец в Брайтон в частный колледж. Постепенно я стал привыкать к своему новому имени и, чтобы забыть прошлое, с головой ушел в учебу.

В первый год моего пребывания в Англии мне удалось на рождество и пасху остаться, сказавшись больным, в Брайтоне, хотя все мои сокурсники с радостью отправились на каникулы по домам, но на летние каникулы я был вынужден уехать в Лондон. Правда, я тогда уже несколько привык к тому, что я — Вилли Смит, но потом, через неделю после моего приезда из Брайтона, я два месяца жил в Лондоне в ожидании неминуемого разоблачения. — Банкир откашлялся и сделал еще несколько глотков из стакана, а затем продолжил: — Все началось с письма от Луизы — нашей экономки, которая была очень привязана к Вилли. Она и раньше присылала в Лондон письма и открытки, но я, естественно, ей не отвечал, так как опасался, что она может знать почерк Вилли. Но в этом письме она сообщала, что намерена приехать в Лондон в конце июня и уже заказала билет на пароход. Все это время до середины июня я был как на иголках и уже подготовил план бегства в Южную Америку, куда меня брали матросом на грузовое судно, как совершенно неожиданно пришло письмо от викария, в котором он сообщал, что Луиза накануне ее отъезда в Англию была зверски убита, а мой отец после этого окончательно свихнулся, и его пришлось поместить в психиатрическую больницу.

Я, конечно, сразу понял взаимосвязь этих двух печальных событий. Это был еще один страшный удар судьбы, который мне пришлось испытать. Я тяжело заболел и пролежал в постели все лето, которое в тот год в Лондоне было таким жарким, что временами мне казалось, что я вновь вернулся в Анандпур. Затем начались бесконечные дни учебы в колледже, университете, где я выбрал в качестве специальности банковское дело. После окончания курса наук я вновь вернулся в Лондон, где поступил в университет. Потом меня взяли на работу клерком в «Барклейз бэнк».

Бенджамин не проявлял никакого интереса к семейному делу. Его больше привлекали сначала биология, затем общественные науки, которыми он все больше и больше увлекался. Поэтому он передал мне все акции в «Ориент бэнк» с условием, что я буду переводить его матери весь дивиденд, а также дам ему возможность иногда приезжать в эту страну. И я решился вернуться на Восток, где родился и где остались все мои близкие. Но сначала я нанял частного детектива, который посетил Анандпур и выяснил там ситуацию.

Судя по докладу, который он подготовил, вернувшись в Лондон, все складывалось как нельзя лучше для моего возвращения. Почти все, кто мог знать меня и Вилли, за исключением дворецкого и викария, к тому времени или умерли, или покинули Анандпур — ведь прошло уже почти 15 лет с момента моего отъезда в Англию. Детектив показывал дворецкому и викарию несколько моих фотографий на предмет опознания, но они не узнали меня. Кроме того, оба были больны и не выезжали почти никуда из Анандпура. Так что я без особого страха вновь ступил на землю этой страны и стал директором «Ориент бэнк». Я обосновался в этом доме и лишь изредка выезжал по делам банка в другие города, но там, в Анандпуре, я так никогда и не был.

Все складывалось как нельзя лучше, дела «Ориент бэнк» пошли в гору. Тогда «Биохим» только начал развивать свои заморские операции, построил завод в Асике, и наш банк был им выбран для финансирования деятельности этого предприятия. Единственно, что всегда волновало мне душу, было состояние моего отца, который до моего приезда содержался в ужасных условиях в столичной психиатрической больнице.

Виджей вдруг вспомнил свое недавнее посещение этого заведения и понимающе покачал головой.

— Должен сказать, что я был весьма удручен тем состоянием, в котором застал его. Он даже не узнал меня, не вышел из своей клетки и только через несколько часов подошел к решетке, и я увидел, как потеплели его безумные глаза. Я сразу же перевел его в приличную частную клинику, где ему был обеспечен надлежащий уход. С ним произошло что-то страшное. Вы, наверное, слышали о теории кундалини? Оказывается, мой отец после гибели экономки, оказавшейся делом рук фанатиков из «Ананды Марг», тоже пытался разбудить мифическую энергию кундалини, стать сверхчеловеком, но для него это кончилось печально. Вначале полный паралич разбил его тело, он лишился возможности говорить. Правда, потом он начал двигать руками и ногами, но говорить так и не стал. В первое время отец производил на меня гнетущее впечатление грешника, которого покарал господь, но потом я понял, что грешник — не он, а я. И поэтому стал часто, почти каждую неделю, навещать его. В день убийства Бенджамина я тоже был у него и там узнал, что Бенджамин всего за неделю до этого посетил отца. Я возвращался домой, полный мрачных предчувствий. Дело в том, что Бенджамин в последнее время как-то резко изменил свое отношение ко мне.

За три года своей жизни здесь, в этой стране, он всего четыре раза был в Анандпуре, в том числе последние два раза совсем недавно — в октябре и декабре. Тогда, в октябре, он вернулся какой-то очень озабоченный, сам начал со мной разговор о «кундалини» и «соме». Тогда я еще ничего почти не знал о проекте «Сома», который разработал «Биохим». Мне было известно только, что на заводе в Асике строится какая-то новая установка, а для каких целей — это меня тогда даже не интересовало.

Бенджамин стал все чаще заводить разговор об отце и деде, но я не знал, что ему отвечать, и уходил от разговора. И вот в начале декабря он решил съездить еще раз в Анандпур, чтобы, как он выразился, «наконец-то вытащить из семейного шкафа все скелеты». И вероятно, это ему удалось, но стоило жизни.

Когда он вернулся из Анандпура — это было дней за пять до его гибели, я понял, что он смог раскрыть мою тайну. Он, быть может, просто подал бы на меня в суд, если бы не посетил отца в лечебнице и не убедился, что зло уже наказано. — Банкир замолчал, достал из кармана носовой платок, вытер со лба пот. — Вот, пожалуй, и все, что я могу вам, инспектор, рассказать. Вы знаете все мои тайны.

— А почему, скажите, вас не было вчера на собрании Общества наследников Ост-Индских компаний в Бешваре? — спросил инспектор.

Банкир, не говоря ни слова, взял со стола газету — это была все та же «Экспресс», — развернул ее и пальцем ткнул в колонку светской хроники. Там в разделе «Смерти» было помещено краткое, всего в неполные четыре строчки, сообщение: «Джон Голифакс 71 года мирно почил в клинике в Бееруте. Похороны состоялись на местном кладбище».

— Прошу принять мои соболезнования, — возвращая газету, серьезно произнес инспектор и сделал головой легкий поклон. Смерть есть смерть, это — неминуемый итог нашей жизни, связи между бренным и вечным, и соболезнования Виджея были искренними.

— Спасибо, инспектор. — Банкир отвел в сторону глаза и несколько секунд смотрел в потолок, а затем дрогнувшим голосом сказал: — Я, конечно, понимаю, что отец виноват во многом перед людьми, но для меня он сделал все, что мог. Слишком нелегкой была у него судьба. — Он опять замолчал.

— А вы разве не догадывались, что Бенджамину Смиту грозит смертельная опасность? Не знали о его расследовании деятельности «Биохима» и «Капитал корпорейшн»? — спросил Виджей.

— Конечно, я понимал, что его увлечение радикальными идеями ни к чему хорошему не приведет. Но меня мучила моя тайна. Вы ведь как профессионал знаете — человек склонен преувеличивать опасность, грозящую лично ему, и недооценивать беды, которые могут обрушиться на его близких.

— Если говорить честно, то я вынужден в интересах дела пойти с вами на небольшой шантаж, — начал Виджей, поняв, что с хозяином дома надо сейчас вести разговор в открытую. — Материалы, собранные нами, дают прокурору основание не только привлечь вас к ответственности за принятие фальшивой личности, но и считать вас вероятным убийцей Бенджамина Смита и вашего секретаря. И думаю, что их действительные убийцы с удовольствием воспользуются таким случаем освободиться от лишнего свидетеля.

— Так в чем же состоит ваше предложение, если, как вы выразились, это — шантаж? — спросил банкир.

— В сейфе «Ориент бэнк» хранится компьютерный диск корпорации «Биохим», на котором записана технология изготовления «сомы». Мне необходим этот диск, — ответил Виджей.

Смит усмехнулся:

— Дело в том, что я только могу проводить вас в помещение, где находится наш главный сейф. Если это вас устроит, я готов. Но ведь диск лежит в сейфе, а весь код замка сейфа я, увы, не знаю, никакими другими способами его открыть нельзя.

— Допускаю это. Но вы, скажем, сегодня вечером могли бы провести меня к сейфу? — спросил Виджей.

— Когда вам будет угодно, — ответил банкир.

Он замолчал. Инспектор, видя, как заходили желваки на его скулах, быстрее заморгали глаза, понял — тот чем-то озабочен. Наконец он заговорил вновь:

— Вы же понимаете, мои друзья не оставят меня в покое после того, как узнают о пропаже компьютерного диска. Вилли Смит должен будет окончательно уйти со сцены — его найдут в любом уголке Земли.

— Да, я тоже думал об этом и, кажется, нашел выход. Ваши друзья из Общества наследников Ост-Индских компаний скоро узнают, что Вилли Смит погиб в автомобильной катастрофе, а вы наконец станете носить свое настоящее имя. Я помогу вам получить новый паспорт на имя Джона Голифакса. Так что для вас это будет началом новой жизни.

— Что ж, если вы действительно сможете все это сделать, я согласен помочь вам, — после небольшой паузы ответил банкир.

— Значит, тогда будем считать, что мы договорились. А материалы из вашего досье получите сразу же после успешного окончания своей миссии. — Инспектор поднялся с кресла. — Давайте только условимся — ровно в восемь вечера я буду в банке.

— Нет, давайте лучше условимся встретиться чуть позже, скажем в девять — половине десятого, когда все сотрудники кончат работу и нам никто не будет мешать. Заходите прямо ко мне в кабинет — вы знаете дорогу, — ответил банкир.

Уже в машине, выезжая на залитую водой дорогу, Виджей отметил про себя, что банкиру нельзя отказать в присутствии духа.

В управлении его ждали помощники. По их кислому виду Виджей понял — они опечалены его переводом. Инспектор их хорошо понимал: люди в криминальной полиции трудно срабатывались друг с другом.

— Так что же будет с делом об убийстве Бенджамина Смита? — спросил Рамиз.

— Вероятнее всего, придется сдать его, хотя бы на время, в архив, а там видно будет. Ведь не будем же мы арестовывать покойника? — ответил инспектор.

Зазвонил телефон. Услышав голос Агарвала, инспектор коротко произнес:

— Жду тебя через полчаса там же, — и повесил трубку.

За ними сейчас вновь могли следить агенты службы безопасности, и поэтому нельзя было дать им возможность установить, откуда звонит журналист.

— Мне надо отлучиться ненадолго. Я вас вот о чем попрошу, — обратился он к своим помощникам. — Проследите еще раз, чтобы за мной не было «хвоста» до площади Республики, и, если что, «отцепите» его. Договорились?

Сержанты многозначительно переглянулись и, ни о чем не спрашивая шефа, дружно закивали головами в знак согласия. Так они и вышли из здания полицейского управления — Виджей впереди, а за ним метрах в двадцати — его помощники.

«Хвост» опытные полицейские заметили сразу. Теперь для них было делом только техники его «отцепить». Дарни подошел сзади к бородачу, довольно нагло, почти тенью, шедшему за инспектором, и потребовал у того предъявить документы. Агент начал протестовать, но Дарни это было только на руку. Не обращая внимания на протесты, сержант ловко заломил агенту руку, приставил к стене дома и обыскал. Обнаружив складной нож, он быстро защелкнул наручники на руке агента и, моргнув на прощание Рамизу, направился с незадачливым «хвостом» в полицейское управление.

Рамиз сопровождал Виджея до самой площади, но ничего подозрительного не заметил и встал в сторонке, у газетного киоска, пока инспектор беседовал со ждавшим уже его на площади Агарвалом.

— Будем ночью банк «брать», — с усмешкой произнес инспектор и кратко рассказал о своей беседе с банкиром.

— Значит, тогда до вечера, — выслушав внимательно инспектора, сказал Агарвал.

Виджей посмотрел чуть в сторону, туда, где, казалось, весь поглощенный чтением газеты стоял Рамиз, и сказал:

— Будь предельно осторожен. За мной они опять попытались слежку установить, мои сержанты сейчас «хвост» сняли, но, думаю, ненадолго.

Друзья простились и разошлись в разные стороны.

Агарвал, помня предупреждение инспектора, сменил два такси и еще долго петлял переулками, прежде чем ступил в подъезд своей гостиницы. Хозяин гостиницы держал в руке трубку и был необычайно взволнован. Агарвалу пришлось несколько минут подождать, пока тот не положил наконец трубку, достал ключ от комнаты, протянул его Агарвалу и, вздохнув, сказал:

— Полиция. Ищут какого-то Агарвала, журналиста, говорят, связан с террористами. Но я сказал, что у меня вообще новых постояльцев с прошлой недели нет, а по фамилии Агарвал тем более.

Агарвал молча взял из рук хозяина ключ, а про себя порадовался своей предусмотрительности — сейчас все, кто только въехал в гостиницы вчера или сегодня, будут находиться под подозрением. В его комнате было сыро и темно. Он подошел к окну, раскрыл створки ставень — с улицы дохнуло бензиновой гарью, комната наполнилась звуками улицы. Агарвал забрался в кровать, натянул на себя плед и начал вновь читать листки, исписанные знакомым ровным почерком Бенджамина Смита.

«История моего интереса к «соме» и «кундалини» началась с письма, которое я получил три года назад в Лондоне. Первое, что меня удивило, был сам конверт — желтый, с маркой, на которой был изображен наш последний король. Правда, рядом с ней была приклеена современная марка, поскольку иначе письмо вряд ли могло дойти до меня без дополнительной оплаты. Я с интересом перевернул конверт, посмотрел на обратный адрес — и чуть было не выронил письмо из рук. Там значилось: «Анандпур, Франклин Смит-эсквайр».

Именно так подписывал мой отец свои письма, которые лежали сейчас перевязанные голубой ленточкой где-то в моем шкафу. Я быстро вскрыл конверт и начал читать небольшое письмо — последнее обращение ко мне отца, датированное днем накануне его гибели. В нем он просил меня как можно скорее приехать в Анандпур, с тем чтобы помочь ему в одном очень важном деле, от которого зависит его жизнь. Отец писал о какой-то опасности, угрожающей ему, вспоминал смерть деда, обстоятельства которой были так до конца и не раскрыты. Прочитав письмо, я начал размышлять — кто бы мог отправить мне его сейчас, почти через 30 лет после гибели отца. Тогда я решил, что кто-то хочет, чтобы я вновь вернулся на Восток и занялся расследованием обстоятельств гибели моих предков. Разве мог я тогда подозревать, что это письмо отправил мне не кто иной, как сам Джай-баба, решивший таким образом использовать меня в качестве ищейки, для того чтобы найти утерянные следы рецепта «напитка богов». Я давно хотел поехать в эту страну. Уже тогда я собрал большой материал о корпорациях «Биохим» и «Кэпитал корпорейшн» и здесь хотел дополнить его. Кроме того, после смерти матери мне было как-то неуютно жить одному в нашем большом полупустом лондонском доме, и я решил ехать. Сначала я почти полгода жил в столице и собирал необходимые мне материалы в Национальном архиве, но во время этой первой своей поездки в город, где я родился, в надежде раскрыть тайну смерти отца я встретился со старым викарием. Я показал священнику письмо отца, он прочитал его, потом вышел куда-то и долго не возвращался. Наконец, когда я уже стал беспокоиться, не заснул ли старец где-нибудь, или не случилась ли с ним беда, он вновь появился на пороге своей маленькой гостиной. В руках он держал какую-то небольшую шкатулку.

— Вот, возьмите. — Он протянул мне эту шкатулку.

Открыв ее, я увидел такой же желтый конверт, а рядом два небольших пузырька, в которых обычно хранят лекарства. В одном пузырьке были желтоватые шарики, в другом — зеленоватые. Я вскрыл конверт и увидел записку, написанную уже знакомым мне почерком отца. В ней говорилось:

«Дорогой Бенджамин, вчера я отослал письмо в Лондон в надежде, что оно до рождества дойдет до Вас. Тогда я еще надеялся, что все обойдется и тайна, из-за которой погиб мой отец, больше не принесет никому вреда. Но, видно, судьба распорядилась иначе. Сегодня днем ко мне приезжал этот волосатый посланец Сатаны и требовал отдать все, что касается секрета изготовления «сомы». Но все его шарлатанские выходки, угрозы и уговоры ни к чему не привели. Но боюсь, что теперь они попытаются любыми способами получить секрет «сомы». Поэтому сейчас я передаю все, что касается тайны «напитка богов», в руки викария — более надежного человека я не знаю. Вместе с табличкой, на которой особой клинописью выбит секрет приготовления «сомы» и которую, к сожалению, невозможно уничтожить (я все испытал, но тщетно) или достаточно надежно спрятать — вероятно, она источает какую-то неведомую энергию, — тебе дадут два пузырька — в одном «сома» в виде желтоватых шариков, в другом — «асома» — антидот, снимающий действие «сомы». «Сому» можешь использовать, только если овладеешь секретом «кундалини». Мне так и не удалось этого сделать. Знай — есть люди, много людей, которые стремятся заполучить секрет изготовления «сомы» для того, чтобы использовать этот чудесный напиток в целях закабаления человечества. Они хотят лишить людей свободы, то есть права выбора в жизни, превратить их в послушных и довольных жизнью роботов. Я очень опасаюсь за Вилли и поэтому отсылаю его к тебе. Прошу тебя, позаботься о нем.

Твой отец».

Я последовал совету отца и начал изучать все, что относилось к «кундалини-йоге». Из прочитанных книг я узнал, что это самая трудная и наименее исследованная часть общего учения йоги. Она направлена на высвобождение «кундалини» — своеобразного сгустка космической энергии, спящей в человеческом теле в форме свернувшейся в три с половиной кольца в основании позвоночника змеи.

Разбуженная «кундалини» с быстротой молнии поднимается по нерву, называемому «сушумна», вверх, неся с собой жизненную энергию, к «шашасраре», расположенной в верхней части мозга. В это время тело остывает и становится как бы безжизненным, а душа, освобожденная от плоти, переходит в состояние экстаза, известного под названием «самадхи» — блаженного бессмертия и соединения с высшим сознанием.

Бывают случаи неожиданного пробуждения «кундалини» у тех, чья нервная система была подготовлена соответствующими наследственными чертами, правильным образом жизни и правильным мышлением. Но часто это вело к печальным последствиям, поскольку, если пробужденная таким образом «кундалини» направит свою энергию не по «сушумне», а по какому-нибудь другому нерву, человеку грозит серьезное нервное потрясение или тяжелая болезнь, а иногда и мгновенная смерть. Обычно считается, что «кундалини» может освободиться от сна через «пранайям» — дыхание по системе йоги, которому можно научиться только с помощью гуру — духовного учителя, но лишь использование «сомы» делает это полностью достижимым.

И вот я решил последовать в какой-то мере примеру Эмануэля Сведеборга, который почти до 60 лет был крупным биологом-естествоиспытателем, а затем объявил себя «духовидцем», способным непосредственно созерцать мир «духов». Материальный же мир рассматривался им как призрачный и все явления в нем — как определяемые миром духов.

Но в отличие от Сведеборга, жившего два столетия назад, я, неисправимый материалист, к тому времени уже знал недавно получившую распространение теорию о том, что наряду с гравитационным полем, которое образует совокупность физических тел, существует совокупность особых голограмм, соответствующих пространственному контуру предмета и несущих информацию о его свойствах, образующих информационное поле. Считается, что существуют три типа подобных голограмм, представляющих соответственно неживые предметы, организмы и психические явления. Следовательно, психический образ в его широком понимании, представленный особой голограммой, может существовать вне головы человека в качестве объективной реальности. Таким образом, заключил я для себя, вероятно, что с помощью специальных упражнений и «сомы» человек получает возможность развить скрытое в нем какое-то седьмое чувство, позволяющее ему связаться с этим информационным полем.

Однако одному постичь «кундалини-йогу», как и любую другую разновидность йоги, практически не только невозможно, но и очень опасно. С большим трудом через своих друзей мне удалось узнать о том, что в горной пещере, почти у самой границы снегов, живет отшельник, занимающийся «кундалини-йогой». Две недели я с проводником-гурхом добирался до пещеры, где жил отшельник. Но тот не обратил на меня никакого внимания. Он почти все время сидел в центре пещеры в позе лотоса, поджав под себя ноги, вытянув вперед руки и закрыв глаза. Лишь на третий день после нашего приезда по его лицу пробежала какая-то дрожь, и он открыл глаза. Через некоторое время он заметил меня. Я, не произнося ни слова, протянул ему пузырек с «сомой», и, когда он понял, что это такое, его лицо преобразилось, он, сложив ладони, выбросил руки вверх над головой и пал ниц передо мной. Мне с трудом удалось дождаться, когда он наконец поднимется, и тогда через гурха я объяснил цель моего появления здесь. Отшельник-йог охотно согласился обучить меня всему тому, что знал сам, попросив за это несколько горошин «сомы».

Сколько я пробыл в этой пещере — не могу точно сказать, мне показалось, что целую вечность. Мой гуру занимался со мной в основном различными дыхательными упражнениями, давал мне возможность постичь главное в «кундалини-йоге» — правильное дыхание. Но курс учебы мне завершить так и не удалось. Однажды, проснувшись, как всегда, на рассвете, я нашел тело моего учителя бездыханным. Рядом валялся сосуд, в который я отсыпал отшельнику горошин «сомы». По всей видимости, он принял слишком большую дозу снадобья и умер, но я не исключаю и того, что мой гуру достиг наконец того, к чему шел всю свою жизнь, — «самадхи» — полного и окончательного слияния с абсолютом, оставив здесь, в пещере, свое бренное тело. Но скажу прямо, мне все же было как-то не по себе. Мне повезло, что через несколько дней в пещеру, как мы заранее договорились, вернулся мой проводник-гурха. Он был несказанно рад найти меня живым и невредимым. Ведь по нашему уговору гурха получил лишь половину причитавшейся ему суммы, а остальное должен был получить после нашего возвращения.

Мы принесли сухих веток, завернули тело моего гуру в белую простыню и положили поверх сучьев. Гурха разжег костер, а сам стал на колени и запел молитвы.

Вернувшись домой, я несколько дней находился под впечатлением ухода из жизни моего гуру и не решался продолжить занятия «кундалини-йогой». Постепенно, правда, я возобновил занятия по овладению правильным дыханием — «пранайям» и медитацией. Но это лишь даст возможность отвлечься от всего мирского, только создать условия для путешествия «кундалини», а разбудить его могла только «сома».

Но вот наступил момент, когда я решился. Это было на рассвете. Я сел лицом к окну, через которое было видно светлевшее под лучами восходящего солнца небо, проглотил горошины «сомы» и «асомы». Действие второго снадобья начиналось не сразу, а с некоторым запозданием, что давало возможность достичь только на некоторое время состояния «самадхи», а затем благополучно выйти из него и вернуться к нормальной жизни. Затем я начал тщательно выполнять все, чему научился у своего гуру-отшельника.

Мое дыхание становилось все более замедленным, ритмичным, все внимание я сосредоточил на воображаемом расцветавшем цветке лотоса. Вначале меня все еще отвлекало дыхание, но постепенно оно сократилось настолько, что стало почти незаметным. Через какое-то мгновение я потерял ощущение своего тела и начал как бы парить в воздухе. Единственное, что я видел и ощутил, был расцветший яркий цветок лотоса, от которого исходило изумительное свечение. Я знал — такое видится многим, кто занимается медитацией, это случалось уже ранее со мной, там, в горах.

Но здесь я неожиданно испытал новое странное ощущение — внизу основания позвоночника как будто что-то зашевелилось. Это ощущение было настолько неожиданным, что я чуть было не отвлекся от созерцания светящегося цветка лотоса. Вдруг внутри меня как молния пронзил мощный разряд энергии. Он шел снизу вверх вдоль позвоночника прямо в мозг. Прилив энергии становился все сильнее и сильнее, лотос в моем воображении светился, как солнце, а сам я будто превращался в сноп огня. Затем все кончилось так же неожиданно, как и началось. Все ощущения прекратились, лотос померк, и я услышал гудки проезжавших за окном автомашин, ощутил запах подгоревшего на кухне молока. То, что я понял и ощутил в тот короткий момент огненного существования моего разума, я не могу описать. С тех пор я почти каждую неделю занимался «кундалини-йогой». Постепенно я научился не только пробуждать «кундалини», но и направлять эту энергию в нужное мне русло. Сконцентрировавшись на какой-нибудь одной мысли, я получал за сеанс всю информацию, относящуюся к ней.

Так, сначала я раскрыл тайну смерти своего деда, которого убили агенты нацистов и выкрали расшифрованную запись рецепта производства «сомы». Однако саму таинственную дощечку с клинописью дед незадолго до этого спрятал и наказал своему сыну хранить ее.

Через несколько дней, немного отдохнув, я вновь разбудил «кундалини» и на этот раз приобщился к тайне гибели моего отца. Я как бы присутствовал в момент, когда его управляющий Голифакс, которого он приютил вместе с сыном, ровесником Вилли, выстрелил в отца, отчаявшись завладеть секретом «сомы», и, разлив керосин из лампы, поджег дом. Я понял, что Голифакс еще жив.

После этого я сразу же вновь выехал в Анандпур, чтобы найти убийцу отца. Я узнал, что Голифакс вскоре после гибели моего отца сошел с ума, и разыскал его в клинике доктора Стерна. Там меня ждали еще большие сюрпризы. Оказалось, что клиника постоянно получает пожертвования от «Ориент бэнк», а сам Вилли часто, по крайней мере раз в месяц, наведывается сюда к Голифаксу.

Вернувшись домой и немного отдохнув, я вновь решил связаться через «кундалини» с информационным полем. Так я узнал, что дощечку похитил Джай-баба, который хранит ее в йога-центре, что «Биохиму» удалось расшифровать содержание клинописи, а в Асике в спешном порядке идет сооружение установки по производству концентрата «сомы». Надо сказать, что этот сеанс «кундалини-йоги» очень сильно истощил мою нервную систему, я заболел и пролежал в постели почти месяц. За это время я продумал, что надо сделать, чтобы помешать «Биохиму» осуществить его планы.

В середине ноября я уже достаточно оправился, чтобы попробовать вновь подключиться к информационному полю. На этот раз я выяснил многое — узнал, где хранится компьютерный диск и как к нему подобраться. И только о Вилли я не успел до конца выяснить — начала действовать «асома». После этого сеанса у меня не осталось ни одной таблетки «сомы», и я решил выяснить все о Вилли сам. Для этого мне пришлось вновь поехать в Анандпур. Фотографии в альбоме не оставили у меня и тени сомнения — человек, которого я столько лет считал своим братом, — на самом деле сын убийцы — Голифакса. Я вернулся в столицу совершенно невменяемым. Сначала я сразу хотел все сказать этому человеку, но затем понял, что сейчас самое главное — сорвать планы производства «сомы». И здесь я обнаружил, что за мной стали следить. Вероятно, я недооценил возможности Джай-бабы — ведь он тоже владел искусством «кундалини-йоги» и мог знать все обо мне. Поэтому надо спешить — времени у меня осталось очень мало…» На этом рукопись обрывалась.

Глава пятнадцатая

САМОЛЕТ НЕ ПРИЗЕМЛИЛСЯ

«Гранд Палас» — один из самых дорогих и импозантных отелей столицы, окруженный аллеей высоких белоствольных королевских пальм и сочетавший в своей вычурной архитектуре, пожалуй, самые худшие черты колониального архитектурного стиля, на время предвыборной кампании стал штаб-квартирой Народной партии.

Без перерыва открывались и закрывались двери дорогих гостиничных номеров, временно превращенных в рабочие кабинеты функционеров партии, где давались последние предвыборные указания, готовились заявления для печати, принимались делегации различных профсоюзов, бизнесменов, домохозяек, студентов. Сюда же обращались за разъяснением политической платформы Народной партии представители иностранных посольств, корреспонденты телеграфных агентств, газет, журналов, радио и телевидения, то есть все те, для кого предстоящие выборы были новой возможностью отличиться, сделать еще один шаг вверх.

По дороге в отель Агарвалу пришлось дать большой круг. Движение в центре столицы, где размещались правительственные учреждения, было перекрыто полицией. Из Старого города и университетского городка толпы народа шли на манифестацию против принятия правительством условий займа Всемирного клуба.

Журналистское чутье подсказывало, что эта манифестация является самым важным политическим событием сегодняшнего дня, и его инстинктивно тянуло туда, в центр города. Агарвал понимал — ему необходимо встретиться с лидером оппозиции, использовать этот шанс в борьбе с теми, кто убил Бенджамина. Сегодня поздно вечером у кандидата в президенты от Народной партии последнее предвыборное выступление по телевидению, которое может стать решающим в его избирательной кампании.

Агарвалу удалось незаметно проскочить через огромный холл на второй этаж, заставленный телефонами, телетайпами, телевизорами и прочими атрибутами, без которых немыслима предвыборная обстановка.

— Где я могу видеть господина Вьяса? — спросил он, предъявив репортерское удостоверение, миловидную девушку в простом, но в то же время изящном длинном национальном платье с прокрашенным красной краской прямым пробором угольно-черных волос, сидевшую за столиком с табличкой «Информация для печати».

— Третий этаж, комната триста пятнадцать, пожалуйста, — ответила она, даже не взглянув на протянутое ей удостоверение. Поднявшись еще на один этаж по широкой боковой лестнице, он прошел почти через весь застеленный красным ковром коридор, стараясь сторониться то и дело распахивающихся дверей, из которых вылетали сотрудники секретариата Народной партии, репортеры столичных газет. Узнав Агарвала, они не имели времени поздороваться, а просто, улыбнувшись и кивнув головой, проносились мимо в другие двери. У двери 315-го номера в отличие от других дверей сидели двое дюжих молодцов в униформе военизированной организации Народной партии, которые брали удостоверения или визитные карточки у толпившихся репортеров и по очереди исчезали за дверью. Возвращаясь через пару минут, они обычно сообщали, что господин Вьяс сейчас очень занят и может принять их только завтра. Некоторые, зная характер пресс-секретаря лидера Народной партии, уходили сразу, другие в нерешительности продолжали топтаться у двери.

К удивлению многих, дежурный, ушедший с визиткой Агарвала, почти сразу же вернулся и пригласил его войти. Да иначе и не могло быть — Агарвал и Вьяс знали друг друга еще с университетской скамьи, вместе работали в студенческом совете университета, даже раза два в полицию тоже вместе попадали, после разгона студенческих выступлений.

Номер был из тех, что называли полулюксом, — небольшой холл, гостиная и спальня. Но сейчас отсюда было вынесено все липшее, и он казался просторным, несмотря на то что здесь толпилось не менее полутора десятков людей — как понял Агарвал, шла последняя считка текста сегодняшнего выступления лидера партии. Вьяс сидел посередине спальни за столом и что-то быстро, не отрываясь, писал. Чуть подняв на мгновение голову, он сказал:

— Привет, Сунил, садись, я сейчас.

Агарвал сел на свободный стул, огляделся. Наконец Вьяс кончил писать, поднял голову, знаком попросил Агарвала придвинуть стул поближе к его столу.

— Уж кого-кого, а тебя я никак не ожидал здесь сейчас увидеть. Ну говори, что надо. Только учти — интервью наш лидер уже больше никому не дает. Сегодня предстоит, как ты знаешь, последнее выступление по телевидению — и кампания закончена.

— Нет, Вьяс, у меня дело другого рода. Вот посмотри, я для краткости здесь кое-что написал. Думаю, вам это сейчас очень пригодится. — Агарвал протянул листок бумаги, на котором вкратце описал планы организации производства «сомы» и ее использования в политических целях, совещание Общества наследников Ост-Индских компаний в Бешваре.

Вьяс взял листок, быстро пробежал его глазами, затем еще, уже более внимательно перечитал написанное.

— И что — это все правда? У тебя есть доказательства? — спросил он.

В ответ Агарвал развернул сверток, достал из него кассеты. Вьяс вставил магнитофонную кассету в портативный магнитофон, убрал звук, надел наушник. По тому, как менялось лицо пресс-секретаря, Агарвал понял, что все идет, как он и ожидал.

— А что на этой видеокассете?

— Испытания «сомы» в йога-центре Джай-бабы, — ответил Агарвал.

Вьяс подозвал секретаршу:

— Срочно спечатайте текст с этой кассеты.

Затем набрал внутренний телефон. Агарвал понял, что его приятель звонит своему шефу.

— Господин председатель, это Вьяс. У меня для сегодняшнего выступления есть важное дополнение, — сказал в трубку Вьяс. — Хорошо, через пять минут буду у вас. — Он положил трубку.

— Пошли к шефу. Думаю, что он такого подарка судьбы и не ожидал. Ведь по последним опросам, мы отстаем от Национальной партии на десять пунктов, — сказал Вьяс.

Они прошли к лестнице, поднялись еще на этаж. На этот раз Агарвала при входе обыскали два дюжих охранника, вооруженные короткими автоматами, свисавшими с их плеч. Он с улыбкой посмотрел на Вьяса.

— Ничего не поделаешь — будущий президент, — как бы извиняясь, ответил тот.

Наконец охранники открыли перед ними дверь, и они вошли в огромный номер, в гостиничном обиходе именовавшийся суперлюксом.

— Подожди меня здесь, — сказал Вьяс и сдал Агарвала под присмотр одного из охранников. Заметив на столе телефон, Агарвал набрал номер Амриты — было ровно три часа.

— Это я, — услышав голос Виджея, сказал он в трубку, — звоню из «Гранд Паласа». Думаю, освобожусь через полчаса и могу сразу приехать.

— Давай, жду. Мой гость исчез — будь осторожен, — ответил инспектор и положил трубку. Прошло четверть часа, показавшиеся Агарвалу часами. Наконец дверь приоткрылась, из нее выглянул Вьяс и жестом пригласил Агарвала войти.

Агарвал сразу узнал Хабиба — председателя Народной партии, сидевшего за массивным письменным столом из красного дерева и читавшего, вероятно, материал о «соме». На телевизионном экране Агарвал увидел знакомые кадры испытания «сомы» в йога-центре. Заметив вошедшего Агарвала, кандидат в президенты отложил чтение, встал, подошел к Агарвалу и двумя руками крепко стиснул его ладонь.

— Вы совершаете настоящий гражданский подвиг. От имени всех тех, кто желает добиться радикальной демократизации нашего общества, выражаю вам свое восхищение. Мы, откровенно говоря, уже кое-что знаем о том, что правительство надеется на какое-то чудо, так как народ настроен в своей массе против него. Можете рассчитывать на меня — я всегда помню добро. А сейчас извините — мне через час надо уже отправляться на телецентр. Надеюсь встретиться с вами сразу же после нашей победы на выборах.

Агарвал понял, что надо уходить.

— Так что там у тебя случилось? — спросил уже в вестибюле Вьяс. — Удалось уладить с полицией?

— Да, все нормально. Ну я пошел, — поспешил попрощаться Агарвал.

Дверь в квартиру Амриты ему открыл, как было видно, довольно расстроенный Виджей.

— Мюллер уехал в Асик, а Джай-баба со своими приближенными отбывает завтра за океан, — сказал инспектор.

Последнее ему сообщила полчаса назад Амрита. Это означало, что они вряд ли смогут увидеться в ближайшем будущем. Амрита так и сказала: «До встречи в новой жизни», — а затем повесила трубку — очевидно, больше она говорить ни о чем не могла.

— Значит, табличка с секретом «сомы» улетает за океан, «Кэпитал корпорейшн» не желает больше рисковать, — сказал Агарвал и, порывшись в карманах, нашел небольшой клочок бумаги с записанными на нем четырьмя последними цифрами телефона связного «Бригады С». Утром, когда он пытался дозвониться, телефон молчал. Сейчас тоже в трубке были длинные гудки, но затем раздался женский голос.

— Говорит друг. Я хотел бы срочно поговорить с шефом насчет моего «амбассадора», — сказал Агарвал.

— Минуточку, — ответила девушка, и на несколько секунд в трубке воцарилась тишина.

— Вы можете прийти сегодня к семи часам на Центральный овощной рынок?

— Конечно, я там буду, — ответил Агарвал.

— Вас там встретят, — в трубке раздались короткие гудки.

— Кажется, есть возможность помешать Джай-бабе, — сказал Агарвал, положив трубку. — А теперь расскажи, как там было у тебя с этим Смитом-Голифаксом.

Спустя два часа Виджей высадил Агарвала у входа на Центральный овощной рынок, а сам поставил машину на парковке и включил радио.

Рынок сиял тысячами огней — каждый прилавок, небольшой духан, был освещен сразу несколькими электрическими лампочками, а за ними тянулись ряды лотков с шипящими газовыми горелками. Эти огни освещали разложенные на витринах и лотках, лежавшие в открытых ящиках, поставленных прямо на землю, налитые солнцем золотистые яблоки «гольден», грозди винограда, пирамиды из гуавы и чику, груды бананов — от огромных, но самых дешевых, до маленьких, но самых дорогих, королевских. Чуть подальше, в глубине рынка, расположились торговцы овощами — товаром, в отличие от фруктов доступным и рядовому горожанину.

Вдоль пахнущих зеленью и керосиновой копотью рыночных рядов, не обращая внимания на зазывные крики продавцов, неторопливо прохаживались пришедшие сюда зачастую целыми семьями люди небольшого достатка — рабочие и мелкие служащие, студенты и пенсионеры. Для многих из них рынок был одним из лучших мест, где можно провести свободное время, а заодно и сделать — не торопясь и долго увлеченно торгуясь — свои нехитрые покупки. Большинство покупали овощи да полдюжины бананов — виноград, яблоки, мандарины стоили для них еще дорого, и нужно было подождать до Нового года, когда цены на некоторые фрукты начнут постепенно падать, радуя хозяек и детвору.

Базар — идеальное место для тех, кто опасается слежки. Затеряться здесь в многоликой толпе не составляло никакого труда. Чуть отошел от лотка — ты уже в полутьме, и толпа поглотила тебя. Агарвал подошел к условленному месту.

— Сааб желает вкусных яблок с гор? Заходите, заходите, специально для вас я оставил ящик, — вдруг услышал он знакомый голос.

Агарвал поднял глаза — перед ним стоял бородатый человек в чалме, в котором с трудом, но можно было узнать предводителя «Бригады С». Он протиснулся между лотками и зашел в небольшой духан. Каюм отдернул матерчатую занавесь и пропустил его внутрь подсобного помещения, заставленного ящиками.

— Говори, только быстро — что там у тебя? — вполголоса произнес Каюм.

Агарвал как можно короче поведал своему приятелю историю древней дощечки с клинописной записью секрета приготовления «сомы».

— Значит, этот кудесник улетает послезавтра? — переспросил Каюм.

— Да, кувейтским рейсом.

— Времени, конечно, у нас в обрез, но постараемся что-нибудь придумать. А теперь надо расходиться. — Каюм прошел вперед, вновь отдернул занавесь и вышел с Агарвалом к прилавку.

— Ну, как знаете, сааб. Больше таких яблок нигде не найдете, — начал обычный для базара монолог Каюм.

Агарвал, пройдя для порядка вдоль нескольких рядов, направился к выходу. В машине его встретил чем-то взволнованный Виджей:

— Слушай, передали сообщение о взрыве на заводе «Биохима» в Асике, и там погиб Мюллер — только что по радио сказали.

Агарвал сделал удивленное лицо.

— Ну а у тебя как — все нормально? — спросил Виджей.

Его приятель пожал плечами:

— Обещали помочь.

Они выехали с базарной площади. Инспектор прибавил скорость и направил машину в сторону новой части столицы.

Ровно в половине девятого Виджей и Агарвал подъехали к площади, на которую выходил фасад «Ориент бэнк». Посреди площади, у знакомой нам скульптуры английского монарха, играл разноцветными огнями фонтан. Машин было мало. Здесь, в самом центре новой части столицы, не было ни кинотеатров, ни ресторанов. Поэтому вечером поток автомашин резко редел, и только изредка, перед началом или после окончания очередного дипломатического приема, сеанса в кинотеатрах, через центр проезжала вереница автомобилей, а затем движение вновь надолго затихало.

У служебной стоянки Виджей заметил «мерседес» банкира.

Инспектор проехал мимо и остановил машину в соседнем переулке рядом со стоянкой такси. Друзья вышли из машины, перешли улицу, вошли в подъезд здания. Вестибюль был пуст. Лифт уже не работал, и им пришлось подниматься пешком. За полупрозрачной дверью с надписью «Директор» горел свет.

— Входите, входите, я уже готов, — услышали они, как только переступили порог приемной. — Сейчас я только потушу спет, и мы можем сразу спуститься вниз.

Он подошел к двери в приемную, задвинул раздвижные решетки и защелкнул замок. Друзья вопросительно переглянулись. Заметив это, банкир чуть улыбнулся и сказал:

— Нет, нет, не бойтесь — это не западня. Просто мы сейчас воспользуемся моим личным лифтом — иначе в подвал банка не попасть.

Он щелкнул выключателем — свет в приемной погас — и жестом пригласил пройти в его кабинет. Там он подошел к рабочему столу, нажал несколько кнопок. В боковой стене медленно сдвинулась декоративная плита и показалась узкая дверь кабины лифта. Банкир вошел внутрь и пригласил друзей последовать за ним. Кабина лифта закрылась и начала спускаться вниз. Наконец лифт остановился. Они вышли из кабины и очутились в небольшой, тускло освещенной комнате. Смит подошел к противоположной стене и нажал чуть заметную кнопку. В стене что-то щелкнуло, и она начала медленно раздвигаться. Смит вошел в образовавшуюся брешь, за ним последовали инспектор и Агарвал. Помещение, в котором они очутились, было довольно большим, все пространство напротив входа было занято тремя сейфами разного размера.

— Здесь хранятся резервные авуары банка — ценные бумаги, золото и бриллианты. — Смит показал на два больших сейфа. — Но думаю, что это вас сейчас не интересует, — сказал банкир и подошел к третьему, еще более массивному сейфу.

— К сожалению, как я уже говорил, к этому сейфу я доступа не имею. Так что теперь вы хозяева.

Виджей достал листок с выписанными комбинациями цифр и начал нажимать на расположенные на небольшой панели кнопки. После набора первой комбинации вверху над панелью загорелась зеленая лампочка, затем вторая и, наконец, когда инспектор набрал последние шесть цифр, — третья. Виджей повернул голову, посмотрел на банкира.

— Все правильно. Сейф открыт. Поверните ручку и потяните на себя, — сказал тот, не сходя с места.

Виджей взялся за ручку, повернул ее и слегка потянул дверь сейфа на себя. Раздался щелчок, и мощная дверь легко открылась. Внутри сейф был почти пуст. Виджей пошарил рукой и обнаружил на средней полке плоскую коробочку. Открыв ее, он увидел пластинку компьютерного диска. Виджей осторожно взял ее и протянул Агарвалу. Тот кивнул головой и положил диск в карман куртки.

В кабинет банкира они вернулись, проделав все в обратной последовательности.

— Я бы хотел получить то, о чем мы договаривались, — сказал банкир, когда они вышли через приемную в вестибюль банка.

— Документы у меня в машине, — ответил инспектор.

Они все трое вышли на улицу. Площадь заполнила вереница машин — очевидно, закончился сеанс в кинотеатре. Виджей порылся в багажном отделении и вытащил оттуда папку с документами для банкира. Они сухо раскланялись.

Вернувшись в квартал Нью-Эдем, друзья решили подождать с планом своих дальнейших действий. Они пропустили выступление по телевидению лидера Народной партии и поэтому решили выждать до утра, когда его изложение и первая реакция президента и прессы будут опубликованы в газетах.

На следующее утро Агарвал проснулся рано и сразу спустился вниз на улицу, закупил в киоске все газеты и принялся их читать. Реакция на выступление Хабиба была самой разноречивой — от негодующей в правительственном «Геральде» до восторженной в оппозиционной «Дейли таймс» и саркастической в крайне левой «Вперед». Его родной «Экспресс» поместил довольно туманную редакционную статью, из которой с трудом можно было что-нибудь понять — вероятно, Вардан еще не был до конца уверен в исходе президентских выборов и поэтому решил не рисковать. Но что удивило Агарвала больше всего, когда он прочел подробное изложение выступления в «Дейли таймс», то это полное отсутствие не только прямого упоминания, но даже и какого-нибудь намека на разоблачение операции «сома».

— Ну и как пресса? — спросил приятеля Виджей, выйдя с полотенцем на плече из ванной.

— Ничего не понимаю. Такое создастся впечатление, что «Кэпитал корпорейшн» и Народную партию что-то очень сильно связывает, — с недоумением в голосе ответил Агарвал.

— А я так думаю, что здесь и понимать нечего. Разве ты не знаешь наших политиков? Для большинства из них политика — это только способ делать деньги. Не мне это тебе объяснять. Тебе надо срочно покинуть страну. Я сейчас съезжу в управление — надо ведь сдать дела, а заодно постараюсь что-нибудь придумать с твоим заграничным паспортом. Нужна только твоя фотография и две тысячи анн.

Агарвал достал бумажник, порылся в нем и вытащил фотокарточку. Затем из бокового кармана достал пачку купюр и все отдал Виджею. Тот оделся и вышел из квартиры.

День был предпраздничный — сочельник, и рождественский дух уже царил в вестибюлях и коридорах полицейского управления. Все, как обычно, ждали, когда будет вывешен приказ о выплате сотрудникам ежегодной рождественской премии, с тем чтобы затем сбегать в магазин, купить подарки своим детям и близким, которые на ночь будут подложены под рождественские елки, а точнее, небольшие горные сосенки, продававшиеся на специальных базарах. В сотнях тысяч семей, где во всяком случае старшее поколение жило по законам Мохаммеда и Будды, Вишну и Шивы, Махавиры и сикхских гуру, к рождеству относились как к веселому новогоднему празднику, когда люди делают друг другу подарки, украшают свои жилища ветками сосны и электрическими гирляндами.

Рамиз и Дарни были на месте и очень обрадовались, увидев инспектора.

— Вот, шеф, приказ о вашем назначении вышел. — Рамиз со вздохом протянул Виджею официальный бланк.

Виджей пробежал его глазами. В самом конце приказа значилось: дела передать инспектору Аччи Перейре. Виджей поморщился — он не знал почему, но этот холеный, всегда пахнущий лосьоном «Олд спайс» Перейра был ему не по душе. Но делать нечего — приказ есть приказ.

— Я вас попрошу — выньте из стола и сейфа все, что в них есть, пока я на некоторое время отлучусь, — попросил Виджей своих расстроенных теперь уже бывших помощников.

Он поднялся на два этажа в отдел паспортного контроля, где у него работал старинный приятель еще с Полицейской академии. Тот уже знал о приказе и, как видно, тоже был огорчен.

— Ракеш, у меня к тебе просьба. Не можешь ли ты сделать, только срочно, заграничный паспорт на любую фамилию, но вот с этой фотографией?

Виджей заметил, как замялся его приятель, поэтому достал из кармана пачку купюр, положил их на стол.

— Пойми, это — не для меня, — как бы извиняясь, сказал тот и спрятал деньги в ящик стола, — через полчаса все будет сделано в лучшем виде.

В кабинете Виджея встретила груда бумаг, вытащенных его помощниками из всех мест и аккуратно разложенных в четыре стопки. Инспектор сел за стол и стал их медленно разбирать.

Через полчаса он закончил разбор бумаг, одни сложил в отдельную папку, другие уничтожил на резательной машине, а третьи просто разорвал и выбросил в мусорную корзинку.

Когда он поднялся в паспортный отдел, заграничный паспорт, выданный на имя Аджита Роя, был уже готов. Фотография Агарвала была скреплена двумя печатями и не вызывала ни малейшей тени подозрения.

— Хорошо сработано, — отметил новый владелец паспорта, когда Виджей, вернувшись из полицейского управления, торжественно ему вручил документ.

— Знаешь что — надо это отпраздновать, тем более что мои карманы полны денег, которые я не знаю, куда девать, — предложил Агарвал.

Он уговорил Виджея зайти в самый дорогой универмаг столицы, где, не слушая возражений инспектора, купил ему костюм, пару рубашек, красивый шерстяной плед для матери и платье для дочери. Они запаслись несколькими бутылками пива, доброй дюжиной различных бутербродов и уже в сумерках вернулись в квартиру Амриты, где и просидели далеко за полночь, вспоминая события последних дней.

Рейс на Нью-Йорк имел посадки в Кувейте и Тунисе. Большинство пассажиров состояло в основном из рабочих, направляющихся в страны Персидского залива на заработки, поэтому рейс называли «кувейтским».

Агарвал и Виджей приехали в аэропорт еще до начала регистрации пассажиров. Виджей прошел внутрь, а Агарвал, чья фотография с объявлением о розыске смотрела со стенда у входа в аэровокзал, остался сидеть в машине. Инспектор прошел к стойке «Пан Америкен», предъявил удостоверение и попросил список пассажиров. В списке пассажиров первого класса он нашел Джай-бабу и Амриту.

Наконец объявили начало регистрации, и к стойке потянулись пассажиры. Прошло полчаса, час — регистрация заканчивалась, а Джай-баба не появлялся. Виджей отошел от стойки, прошел к стеклянной стене и тут заметил, как к воротам служебного въезда на аэродром подкатил уже знакомый «мерседес» с номером американского посольства. Виджей выскочил из здания аэровокзала и устремился к воротам, но они открылись, и «мерседес» скрылся в их проеме.

«Боинг» вырулил на взлетную полосу, взревел моторами и устремился вперед, а затем резко оторвался от земли. Через минуту он, набрав высоту, превратился в маленькую серебристую точку.

Всю дорогу от аэродрома друзья ехали молча. И только около самого дома Амриты Виджей предложил заехать перекусить. Поднявшись наверх, они вскипятили чай, поджарили тостов и сели в гостиной, включив телевизор. Передавали последние известия. Вдруг они увидели, как диктору на стол положили какое-то сообщение. Он быстро пробежал его глазами и обратился к телезрителям:

— Только что поступило сообщение о трагической катастрофе самолета авиакомпании «Пан Америкен», вылетевшего час назад рейсом в Нью-Йорк через Кувейт и Тунис. Самолет взорвался в воздухе над пустыней в двухстах километрах от столицы. Начат поиск пассажиров и членов экипажа.

Агарвал и Виджей несколько минут не могли вымолвить и слова.

— Ладно. Пора прощаться, — нарушил молчание Виджей. — Я сегодня уезжаю на новое место работы. Поеду соберусь — и в путь. Ты к себе в гостиницу?

— Да, пожалуй. Поеду отосплюсь.

Они спустились вниз, вновь сели в машину. Всю дорогу до гостиницы они опять ехали молча, чувствуя себя невольными виновниками гибели ничего не подозревавших пассажиров «Боинга». Вот и гостиница. Виджей остановил машину.

— Ну, будь здоров. Счастья тебе, Виджей.

Друзья обнялись. Агарвал вышел из машины и исчез в подъезде с вывеской «Отель Нью Хилтон».

Глава шестнадцатая

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Расставшись с Виджеем, Агарвал еще долго не мог успокоиться. Он не помнил, сколько, поднявшись в ставшую уже привычной комнату гостиницы, пролежал вот так, одетый, на кровати, глядя в белый, чуть по углам затекший от недавно прошедших дождей потолок. Затем, как бы вдруг очнувшись, Агарвал встал, нащупал в кармане куртки небольшую пластмассовую коробочку, открыл ее. Там лежали две пластинки дисков. Один из сейфа «Ориент бэнк», другой, ничем от него не отличающийся на первый взгляд, Агарвал купил вчера в универмаге. Он осторожно взял одну из них и переложил в коробку из-под сигарет.

Теперь надо было обдумать, что делать дальше. До этого момента все его действия были подчинены одному — не допустить, чтобы Корпорация приступила к производству «сомы». Борьба еще не кончена. Более того, она именно сейчас только по-настоящему и начнется. Теперь Корпорация будет охотиться за всеми, кто был хоть как-то причастен к «соме», был близок к Бенджамину.

Находиться далее в столице и даже в стране для него стало опасным. Надо как можно скорее уезжать за границу. Иностранный паспорт был у него в кармане, но для выезда необходима виза, даже если он сумеет проскочить мимо агентов Корпорации в аэропорту. Агарвал вспомнил о Джонсоне, встал с кровати, спустился вниз к телефону. Рабочий телефон англичанина не отвечал. Агарвал позвонил ему домой. Настойчивые телефонные гудки долго оставались без ответа. Агарвал уже хотел положить трубку, как наконец в ней щелкнуло и он услышал охрипший голос своего приятеля.

— Привет, это я. — Агарвал знал, что телефон дипломата наверняка прослушивается.

— А, привет, дорогой. Ты куда это пропал, не навещаешь больного? — ответил Джонсон.

— Я как раз хотел к тебе заехать, если ты один, — Агарвал сделал особый упор на последних словах.

— Да, да, я совершенно один, все меня окончательно покинули, никто больше не обращает внимания, — очевидно, поняв смысл вопроса Агарвала, ответил англичанин.

— Тогда я скоро буду, — сказал Агарвал.

— Жду, — ответил Джонсон и повесил трубку.

Агарвал за эти три года знакомства с Джонсоном не раз испытывал чувство, что англичанин может все и круг его интересов простирается гораздо дальше непосредственно дипломатической деятельности. Но Агарвала это не удивляло, он знал, как тесно сейчас переплелись экономические и политические интересы Великобритании. Это только в дни господства дипломатии канонерок, когда самолеты и телефоны еще не были изобретены, послы Ее Величества могли, не советуясь с Короной, самостоятельно объявлять войну целым государствам. Сейчас они все больше и больше своего рабочего времени уделяют «обработке» официальных лиц развивающихся стран по поручению крупнейших английских корпораций. Как он недавно прочитал в английской «Файнэншл таймс», свыше трети средств, расходуемых «Форин офисом» за рубежом, идет на коммерческую работу — вдвое больше, чем тратится на осуществление чисто дипломатических мероприятий.

Агарвал также знал, что Джонсон неспроста просил его иногда добыть «по дружбе» ту или иную информацию — хотя и не секретную, но все же конфиденциальную. Правда, однажды, когда англичанин намекнул, что есть люди, которые готовы платить хорошие деньги за интересующую их информацию, Агарвал вежливо, но твердо отказал, и после этого они почти полгода не встречались. Потом это постепенно забылось, и их дружеские отношения вновь наладились. Сейчас же его судьба полностью зависела от англичанина, и Агарвал был почему-то уверен, что тот сможет ему помочь выбраться из страны.

Агарвал отдал хозяину гостиницы ключ от комнаты, вышел на улицу, поймал моторикшу, доехал на ней до ближайшей стоянки такси — и через четверть часа отпустил машину в целях предосторожности за квартал от дома Джонсона. Немного покружив по кварталу и ничего подозрительного не заметив, он направился к воротам нужного ему дома — калитка была открыта. Агарвал вошел во двор, подошел к входной двери — она тоже была не заперта. Он прошел внутрь — Джонсон его уже ждал в прихожей. На нем был синий шерстяной халат с виньеткой на большом нагрудном кармане, наброшенный поверх толстого свитера, горло обвязано серым шелковым платком.

— Вот видишь, в каком я состоянии. И представь, это — почти каждый раз на рождество. Видно, господь сердит на меня за то, что связываюсь со всякими иноверцами, влезаю в их дела.

Агарвал привык к этому, как он говорил, «английскому колониальному юмору» и не обижался, а обычно отвечал в том же тоне.

— Нет, это просто боги, над которыми вы любите подсмеиваться, гневаются на неприкасаемых — иностранцев, не признающих наши традиции и нещадно грабящих нас.

— Тебя, как я узнал, действительно неплохо было бы немного ограбить. Зачем тебе богатство — ведь вы, туземцы, абсолютно не умеете тратить деньги. Купите землю или построите доходный дом и будете драть три шкуры с арендаторов или жильцов. Нет, красиво потратить деньги вы не в состоянии, — все в том же шутливом тоне продолжил Джонсон, когда они прошли в гостиную, где горел электрокамин и было немного теплее.

— Да, можешь не беспокоиться — наши ребята убрали всех «жучков», а телефон я на всякий случай все-таки отключаю.

— Пришел к тебе за помощью — хочу посоветоваться, как лучше истратить деньги, — ответил Агарвал. — Для начала мне нужна английская виза и билет на самолет, — уже более серьезно продолжил он.

— И когда же ты хочешь уехать? — тоже серьезно спросил англичанин.

— Как можно быстрее. Дела приняли очень серьезный оборот. Меня ищет полиция, и оставаться в стране теперь небезопасно. Да и тебе тоже следует подумать об отъезде, — ответил Агарвал.

— Насчет себя я уже побеспокоился — через неделю улетаю. Кстати, приглашаю тебя на прощальный ужин, — сказал, откашлявшись, англичанин.

— Давай лучше поужинаем потом, в более спокойной обстановке — скажем, в Лондоне, — ответил Агарвал.

— Что ж, тоже неплохая идея. Как вижу, тебе действительно очень нужно уехать. Наверное, и паспорт с собой захватил? — спросил Джонсон.

— Все свое ношу с собой. — Агарвал достал из внутреннего кармана синий с золотым гербом заграничный паспорт, протянул англичанину.

Тот взял, перелистал, удивленно поднял брови, но ничего не сказал. Потом подсоединил телефон, снял трубку, набрал номер.

— Добрый день, Артур, — сказал он в трубку. — Ты сейчас очень занят? Да, я немного приболел, по уже выздоравливаю. Мне надо с тобой минут на пять повидаться. Хорошо, через четверть часа буду. Пока. — Джонсон положил трубку, встал.

— Я сейчас быстро съезжу в посольство. Тебе повезло — наш начальник консульского отдела тоже болеет, а с Артуром, я думаю, смогу договориться насчет твоей визы. Ты же знаешь — по правилам нам надо для этого Лондон запрашивать. Но чего не сделаешь для друга — даже небольшое служебное преступление. Только учти — если ввяжешься в международный терроризм, мне тоже несдобровать. — Он улыбнулся и вышел из гостиной.

Через пять минут он, уже одетый в серый костюм, белую рубашку с галстуком, с плащом в руках вновь появился в комнате.

— Через полчаса вернусь. Приготовь пока что-нибудь поесть — Сушила уехала к матери в деревню, как назло, и я питаюсь одними бананами и ананасами — смотреть больше на них не могу.

Закрыв за приятелем входную дверь, Агарвал прошел на кухню, осмотрел холодильник, достал яйца, сыр, масло, нашел в ящике у плиты овощи и принялся готовить. Так незаметно прошло полчаса. Джонсона все еще не было. Агарвал накрыл на стол, расставил тарелки, сварил чай — англичанин не появлялся. Уже начало темнеть, когда за окном послышался шум останавливающегося автомобиля. Агарвал выглянул в окно и увидел машину Джонсона.

— Ну как у нас с ужином? — спросил он, открыв ключом дверь и войдя в прихожую.

— Все уже давно готово. Раздевайся и проходи на кухню, — ответил Агарвал.

— Нет, сначала дело. Вот твой паспорт с визой. А вот билет на сегодня. Ты мне должен кучу денег.

Он протянул Агарвалу паспорт с вложенным в него авиабилетом.

— Хотя билет выписан на другую фамилию, но, думаю, особых проблем не будет. Один наш сотрудник принес его сдавать агенту авиакомпании, а я его купил. В противном случае пришлось бы платить неустойку — ведь до отлета самолета осталось менее двенадцати часов. Поэтому и фамилию менять не стали. Агент будет сегодня дежурить у стойки, так что все должно пройти нормально.

— Большое тебе спасибо, не знаю, как и отблагодарить. — Агарвал достал чековую книжку, выписал чек на предъявителя на сумму стоимости билета.

— Вот, возьми, — он отдал чек Джонсону.

— А как у тебя с валютой? Ведь на твои чеки в Лондоне и спичек не купишь, — сказал тот, кладя чек в портмоне.

— Не беспокойся, все в порядке, — ответил Агарвал. — Пойдем лучше поедим.

Они направились на кухню.

— Знаешь, мне очень жаль вот так просто тебя отпускать. Такого роскошного ужина я уже давно не ел, — сказал Джонсон.

На несколько минут за столом воцарилась тишина.

— Да, где ты решил в Лондоне остановиться? Ты там хоть раз бывал?

— Признаться, ни разу не был.

— Тогда давай сделаем так. Я тебе дам письмо. Приедешь в Лондон — и сразу к одной моей хорошей знакомой. Она тебе даст ключи от моей квартиры и позаботится о тебе до моего приезда. Если будут какие-нибудь трудности, позвони мне, — сказал англичанин.

Они кончили есть, выпили по чашке чая. На улице совсем стемнело.

— Расскажи, что заставляет тебя так срочно покинуть страну. Надеюсь, не смена правительства — ты же, насколько я знаю, всегда симпатизировал оппозиции, — спросил Джонсон, поудобнее устроившись в кресле.

В гостиной, куда они перешли после ужина, было тепло и уютно.

— Бенджи удалось узнать, что «Биохим» заполучил тайну производства «сомы» — помнишь мифы индуизма? Ты же востоковед.

— Да, конечно. Кажется, в «Ригведе» — древней книге индусов есть даже целая глава, посвященная этому интоксикирующему напитку.

— Так вот, в лаборатории «Биохима» синтезировали концентрат «сомы», из которого даже начали производить напиток «Джай-тоник» с наркотическим, подавляющим волю действием. Напиток испробовали в йога-центре на людях. Эффект получился потрясающий. Эти несчастные практически потеряли волю — готовы были сделать все, что им приказывали, лишь бы получить глоток «Джай-тоника». Потом этот же напиток выдали бесплатно работникам редакции «Экспресс» — ты, может быть, помнишь, как поменялся тон статей. Вероятно, о планах «Биохима» по производству концентрата «сомы» узнала более крупная монополистическая акула — корпорация «Кэпитал корпорейшн» — и проглотила его. Установка по производству «сомы» на заводе в Асике была практически готова к работе. Пустить ее должен был на самое рождество специально приехавший для этого президент «Кэпитал корпорейшн». Но нас предупредил обо всем этом Бенджамин.

— Там произошел взрыв, в результате погиб управляющий директор «Биохим (Азия)» — об этом же писали позавчера во всех газетах!

— Да, это так. И для меня остается секретом, почему Мюллер это сделал. Так вот, слушай дальше. Бенджамин через тебя передал мне шифр сейфа, где лежал компьютерный диск, который только и осталось, что вставить в компьютер установки. И вот мы опередили события. Теперь понимаешь, что никто не должен знать о моем отлете, а также о наших с тобой отношениях.

— Если не возражаешь, я тебя провожу, чтобы у меня на душе было спокойно, — сказал Джонсон. — А пока у нас еще много времени, расскажи поподробнее о твоих приключениях.

И Агарвал, удобно расположившись в кресле, рассказал англичанину все о событиях последних дней.

Было уже за полночь, когда Агарвал и Джонсон вышли из дома, сели в машину и направились в сторону аэродрома. Выехав из города на недавно построенную бетонную двухстороннюю дорогу, освещенную ярким желтоватым светом ламп, англичанин почти до предела вдавил в пол педаль газа — стрелка на спидометре зашла за отметку ста миль.

— Хочешь взлететь? — спросил Агарвал, провожая взглядом обгоняемые ими «моррисы» и «амбассадоры».

— Следую твоему совету: стараюсь побыстрее от тебя отделаться, — взглянув с улыбкой на приятеля, ответил Джонсон.

Через четверть часа они подъехали к сверкающему огнями столичному аэропорту. Весь комплекс аэровокзала был разделен на две части — правая обслуживала внутренние рейсы, левая — зарубежные.

Площадь перед зданием аэровокзала была запружена такси, автобусами, автомашинами с дипломатическими номерами, моторикшами. Джонсон подрулил как можно ближе к левому крылу и припарковал машину как раз под знаком «остановка запрещена».

— Здесь надежнее — никто не загородит выезд, — сказал он, встретив недоумевающий взгляд Агарвала.

Они быстро вылезли из машины. Перед отъездом Джонсон уговорил Агарвала взять теплую куртку и свитер, который они сложили в дорожную сумку англичанина, — теперь Агарвал был похож на туриста.

— Значит, так: я пройду один, а ты со стороны посмотри, нет ли за мной слежки. Если нет, подойди к книжному киоску и возьми какую-нибудь книгу. — Агарвал протянул Джонсону руку. — Спасибо большое за все.

— До встречи в Лондоне, — ответил англичанин.

Агарвал быстро перешел дорогу и скрылся в здании аэровокзала. Внутри он сразу нашел нужную ему стойку регистрации пассажиров, около которой образовалась небольшая очередь. Агарвал видел, как Джонсон вошел в здание, подошел к киоску и стал изучать витрину. Очередь к стойке шла быстро — работали сразу три агента авиакомпании, один из которых, с короткими рыжеватыми усами, по описанию должен был быть тем, о ком говорил Кит. Чтобы попасть к этому агенту, Агарвал пропустил вперед себя молодого человека, одетого в безукоризненный европейский костюм.

— Багажа нет? — спросил агент.

— Нет, — коротко ответил Агарвал.

Агент взял в руки билет и паспорт Агарвала, быстро перелистал паспорт, посмотрел визу, открыл билет, затем снова взглянул на первый лист паспорта, где была указана фамилия владельца, и недоуменно взглянул на Агарвала.

— Господин Джонсон… — начал было Агарвал, но агент не дал ему докончить, закивал головой, закрыл паспорт, поставил на билете печать, вложил в него посадочный талон и все это вернул Агарвалу.

Агарвал направился к паспортному контролю. Чиновник пограничной службы даже не посмотрел фамилию владельца, открыл страничку с визами, громко поставил печать и расписался — путь Агарвалу был свободен. Пройдя за стойку, ограждавшую зону паспортного контроля от остального зала, Агарвал обернулся — Джонсон стоял около книжного киоска, перелистывая книгу.

Агарвал прошел в зону личного досмотра, и здесь ему показалось, что, он перехватил чей-то колючий, изучающий его с головы до мог взгляд. Он внимательно посмотрел по сторонам — чуть вдали, уже в зале для отъезжающих, стоял человек в темном плаще и вглядывался через стеклянную стену в освещенный сигнальными огнями аэродром. Еще мгновение назад он смотрел в его сторону, а сейчас делал вид, что с нетерпением ждет выхода к самолету. Агарвал прошел личный досмотр и направился к рядам кресел в зале для отъезжающих. Народа в зале было довольно много — на разноцветных пластмассовых креслах расположились транзитники в ожидании своего вновь отложенного рейса, пассажиры лондонского рейса подтягивались ближе к выходу.

Наконец щелкнул репродуктор, и усталый женский голос пригласил пассажиров приготовиться к посадке в самолет, вылетающий в Лондон. Почти одновременно к выходу подъехал длинный ярко-желтый аэродромный автобус, две женщины в форме служащих аэропорта открыли двери выхода и начали пропускать пассажиров, проверяя у них посадочные талоны. Агарвал не спешил, подождал, пока человек в темном плаще сел в автобус, затем в числе последних направился к выходу на посадку.

В салоне самолета, как обычно, образовалась толчея в проходе, и Агарвал успел рассмотреть, где уселся его незнакомый попутчик, а затем прошел на свое место почти в самом хвосте самолета. Оно было около запасного выхода, что давало больше простора для ног.

Агарвал сел, пристегнул ремень и облегченно вздохнул. Может быть, ему показалось, и тот незнакомец не может иметь к нему никакого отношения?

— Нервы. Надо их успокоить, — подумал Агарвал и откинул голову на сиденье. Соседнее кресло было свободно, хотя все пассажиры уже расселись и стюардессы с озабоченным видом ходили вдоль проходов, считая незанятые места. Затем в проходе показалась стюардесса, сопровождавшая мужчину-европейца, лицо которого показалось Агарвалу знакомым, и предложила ему занять соседнее кресло.

Самолет включил двигатели и медленно двинулся с места, выехал на взлетную полосу, замер на несколько секунд, взревел моторами и устремился вперед. В момент взлета Агарвал, обычно редко вспоминавший о существовании божественного начала, всегда мысленно отдавал себя в руки всемогущего. Вот и сейчас он, еще раз проверив, надежно ли закреплены ремни безопасности, откинул голову на кресло и закрыл глаза.

Самолет оторвался от земли, и в иллюминаторе поплыли огни ночной столицы. Где-то там, внизу, остались особняк Смитов, редакция «Экспресса», полицейское управление. Все это ушло в прошлое, казалось чем-то далеким. Минут через двадцать в проходе показались улыбающиеся стюардессы с подносами в руках. Пассажиры оживились, захлопали откидными столиками. Агарвал почему-то сразу почувствовал голод и с удовольствием съел стандартный набор блюд, предлагаемых пассажирам туристского класса. Отдав обратно стюардессе поднос, Агарвал извинился перед соседом и, стараясь не задеть сидевшую на крайнем кресле подремывавшую индианку, вышел в проход. Хотя он заставил себя не думать о незнакомце в плаще, какая-то неясная тревога все же легла ему на душу. Пройдя вперед, к занавеске, отделявшей средний салон самолета от хвостового, он чуть замешкался, пропуская молодую девушку, и здесь услышал мужские голоса:

— Он сидит слева, около запасного выхода. Все предупреждены. Надо только его не вспугнуть.

Агарвал резко повернул назад, пропустил стюардессу и прошел в хвост самолета к двери туалета. Стюардесса отодвинула в сторону занавеску, и он увидел тех, чьи голоса заставили так биться его сердце, будто оно вот-вот выпорхнет из грудной клетки. Одним из мужчин был его знакомый по аэропорту, только сейчас он был без плаща, в сером костюме. Другим оказался крупный совершенно лысый мужчина в темном костюме-тройке, в белой с отложным воротником рубашке. Агарвал видел, как, заметив его отсутствие в кресле, они на секунду замешкались и начали шарить глазами по салону. Он зашел за стойку между рядами кресел — его преследователи почти пробежали мимо него, задергали ручки туалетных кабин, но затем, увидев его, они как-то сразу обмякли. Одна из кабин освободилась, и Агарвал зашел внутрь, набрал воды в ладони, побрызгал лицо, причесался и вышел из кабины. Тех двоих уже не было.

Он заметил свободное сиденье почти в самом конце салона и сейчас же направился к нему, сел на это место и сделал вид, что дремлет. Его знакомые вновь появились в салоне спустя несколько минут. Увидев пустое кресло, они цепким взглядом осмотрели ряды и, обнаружив Агарвала, успокоились.

Стюардессы собрали пустые подносы, в салоне погас верхний свет, и пассажиры начали устраиваться спать — до первой посадки было еще три часа.

Спустя полчаса в салоне неожиданно вспыхнул яркий свет, щелкнул громкоговоритель и женский голос объявил о том, что по техническим причинам, не связанным с безопасностью полета, самолет совершит краткую остановку в аэропорту одной из небольших затерявшихся в горах стран.

На табло зажглись предупреждающие надписи, самолет чуть замедлил скорость, было слышно, как он выпустил шасси и начал быстро снижаться. Сев на посадочную полосу, самолет включил форсаж и затем, съехав на боковую дорожку, покатил вслед за автомашиной аэродромной службы к зданию аэровокзала. Пассажиров попросили иа полчаса покинуть самолет. Все встали со своих мест и, обмениваясь недовольными репликами, спустились по трапу, ежась от холода, поспешили к входу в крытый коридор, ведущий к зданию аэропорта.

Агарвал, стараясь держаться в толпе пассажиров, вошел внутрь здания и сразу же ощутил, как с двух сторон его схватили чьи-то крепкие руки. Два дюжих незнакомых детины втолкнули его в расположенную рядом со входом дверь, и Агарвал очутился в небольшой комнате, где уже находились его попутчики по самолету. Агарвал хотел закричать, но вдруг ощутил легкий укол в руку, и комната поплыла перед глазами. Последнее, что он увидел, был висевший на стене большой рекламный календарь, внизу которого большими буквами была надпись: «С наилучшими пожеланиями «Кэпитал корпорейшн».

* * *

Региональный резидент английской разведслужбы майор Кит Джонсон дождался, пока самолет, уносивший Агарвала в далекий Лондон, с ревом промчался над аэродромом; затем сел в машину и всего за десять с небольшим минут домчался до посольства. Там его уже ждал дежурный шифровальщик и радист, который через пять минут передал сообщение в центр: «Объект отправлен. Прошу организовать встречу. Остальные материалы привезу сам».

Из референтуры Джонсон прошел в свой кабинет, открыл сейф — там на верхней полке лежала папка бумаг, испещренных правильным, почти каллиграфическим почерком Бенджамина Смита, и две кассеты — одна, та, что побольше, — видео, другая — обычная магнитофонная.

«Операцию можно считать законченной», — подумал Джонсон, снова закрыл сейф, потушил свет и вышел из кабинета.

Почти в это же время в Нью-Йорке телетайп в штаб-квартире «Кэпитал корпорейшн» отстукивал срочное сообщение из далекой азиатской страны: «Почтальон с информацией отбыл».

* * *

Инспектор Виджей привычным движением левой руки переключил передачу, и машина, миновав последний перевал, набирая скорость, покатилась вниз, в долину.

Неожиданно на повороте дороги из-за низких облаков выглянуло ласковое декабрьское солнце, и на душе инспектора впервые за последние дни стало легче. Он вспомнил о дочери, и нога сама почти до упора вдавила в пол педаль акселератора.

«Жизнь продолжается, несмотря ни на что», — подумал Виджей и улыбнулся.

Content

Тайны йога-центра

ОТ АВТОРА

Глава первая ПРАЗДНИК БОГИНИ КАЛИ

Глава вторая НАСЛЕДНИКИ ИМПЕРИЙ

Глава третья ТАЙНИК В БАНКЕ

Глава четвертая ПОДАРКИ К РОЖДЕСТВУ

Глава пятая ВСЕ НОВОСТИ — В ПЕЧАТЬ

Глава шестая ЧТО МОГУТ КОРОЛИ?

Глава седьмая НЕОЖИДАННОЕ ЗНАКОМСТВО

Глава восьмая СПАСЕНИЕ УТОПАЮЩИХ

Глава девятая ВИЗИТ В ЙОГА-ЦЕНТР

Глава десятая ПО СЛЕДАМ ОБОРОТНЯ

Глава одиннадцатая УБИЙЦЫ И ТАНТРИКИ

Глава двенадцатая ХРАМ МЕДИТАЦИИ

Глава тринадцатая ВОЗВРАЩЕНИЕ НА КРУГИ СВОЯ

Глава четырнадцатая СКЕЛЕТ В СЕМЕЙНОМ ШКАФУ

Глава пятнадцатая САМОЛЕТ НЕ ПРИЗЕМЛИЛСЯ

Глава шестнадцатая ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ