Евгений Гришковец

Одновременно: жизнь

© Евгений Гришковец, 2014

© Серж Севастьянов, обложка, 2014

© ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

17 февраля

День рождения, или Немного о цифрах

День рождения, дата рождения – это первые цифры, которыми обозначается человек. Это те цифры, которые каждому предстоит помнить и чаще других писать всю свою жизнь. И как бы человек ни относился к своему дню рождения, в смысле как к празднику или наоборот, отмечает он его или скрывает, любит подарки или, напротив, хочет всем друзьям и родным сделать подарок в свой день рождения, ждёт многие месяцы его как чуда или не придаёт этому дню никакого значения и прячется от всех в этот день, – это не важно. Важно другое. Вот родился человек в чётное число, и как-то сами собой ему милее и ближе чётные числа любых размеров. Или наоборот, нечётным числом он появился на свет, и поэтому роднее ему нечётные числа, и сорок третий размер обуви ему приятнее сорок четвёртого. Та цифра, на которую заканчивается дата рождения, видится человеку более красивой, знакомой и какой-то своей, даже если это ноль – в случае, когда человек родился десятого, двадцатого или тридцатого… Для всех остальных ноль таинственен и безлик. А если человек родился в первую декаду месяца, свою одну цифру он любит больше всех остальных. Двузначная цифра, совпадающая с днём рождения, радует глаз в номере автомобиля, номере дома, маршрута автобуса или авиарейса. Как радуемся мы, получая в гардеробе номерок, совпадающий с нашим днём рождения, радуемся, как какому-то странному выигрышу, как доброму знаку. Кто-то может отдать предпочтение менее удобной или более дорогой квартире только из-за номера. Ну а если ещё и номер подъезда этой квартиры совпадёт с номером месяца… Когда в чей-то год рождения случилось значительное событие, это событие становится человеку более важным, великим и памятным, каким-то нечужим. Человек чувствует некую причастность к этому событию, даже если оно происходило на другом континенте. И пусть его год рождения совпадает с открытием той или иной вакцины японскими или индийскими учёными, с проведением Олимпийских игр чёрт знает где, далёким землетрясением или вводом войск одной африканской страны в другую… Даже если та или иная эпидемия или географическое открытие случились сто, двести или тысячу лет назад и совпадают с нашим годом рождения только последние две цифры, даты произошедшего, нам уже памятны эти события. Так война или изобретение паровой машины кого-то впечатляет сильнее, чем завершение строительства храма или крупное наводнение. Например, печатную машинку «Ремингтон и сыновья» запатентовали в 1867 году, и это была первая запатентованная печатная машинка. А я родился в 1967-м. Так вот, я усматриваю в этом символические знаки, и «Ремингтон» мне чем-то бесконечно милее «Ундервуда». Любого человека, родившегося с нами в один год, мы почему-то изначально рады видеть и предполагаем в нём близкие нам жизненные взгляды и жизненный опыт. Ровесники вызывают доверие и теплоту. Чем дальше, тем больше, несмотря на массу разочарований. Но когда мы встречаем человека, у которого тот же день рождения, то есть то же число и месяц появления на свет, мы радуемся ему как близкому родственнику, которого от нас скрывали всю жизнь. И неважно, старше тот человек или сильно моложе… или другого пола. Сам факт появления на свет в один календарный день с вами сообщает человеку особую близость и располагает к нему. Мы выделяем исторических личностей и великих деятелей из общей вереницы, если совпали с ними датами рождения. И какой-нибудь не самый значительный и гениальный философ, полководец или естествоиспытатель нам запоминается и ощущается более своим, если родился с нами в один день того же самого месяца. Поэтому кто-то, даже не любящий музыку, узнав о совпадении дней рождения, будет внимательнее и лучше относиться к композитору Сибелиусу или Массне, чем к Моцарту или Баху, а о существовании Генделя может и вовсе не знать. То же самое может случиться с человеком, далёким от философии, который лучше всего относится к философу Фихте, или Шопенгауэр ласкает ему слух. Малозначительный деятель Великой французской революции может быть кем-то почитаем по вышеуказанной причине, и даже портрет его может быть повешен на стенку или украсит чей-то рабочий стол. Один из братьев Черепановых будет кому-то милее другого брата. Братья Стругацкие будут для кого-то неравнозначны, Люмьеры, Ильф и Петров, даже супруги Кюри… А кто-то в юности, узнав о совпадении дат, увлечётся энтомологией, математикой, химией или хирургией. Даже если совпадение попало на какого-нибудь изверга, упыря или злодея, чьё имя в истории окрашено самыми жуткими красками, – всё равно тот, чей день рождения совпал с означенным чудовищем, в глубине, тайком, сокровенно, испытывает к нему некоторую симпатию, интерес, пытается оправдать его и даже более того. То же с актёрами, актрисами художниками и, Господи, прости, с нынешними политическими деятелями… Даже с депутатами и губернаторами. Мы присваиваем себе праздники, в которые родились, большие, значительные и не очень. Маленькие даже легче присваиваются, чем Новый год или Восьмое марта. Вот родился человек в День работника типографской промышленности, он нет-нет да и выпьет за работников типографии. Выпьет даже не в день рождения, а так… в любой день. Почему? А потому что испытывает к тем, кто трудится в типографиях, особую симпатию. И на здание местной типографии он смотрит не без улыбки, проходя или проезжая мимо… Мимо любой типографии, в любом городе. Ну а уж если выпало родиться в иного рода праздник, становится обидно, что кто-то празднует День святого Валентина или святого Патрика, а не ваш день рождения. Как должно быть обидно первого мая получить от приятеля поздравление с Первомаем, если приятель забыл, что ты родился в этот день. Обидно, когда самые близкие забывают поздравить с днём рождения. Обидно, если цифры и название месяца, означающие дату твоего появления на свет, не светятся, не горят, не сияют в памяти друзей и родных, не вопят с календаря, не напоминают сами собой. Стыдно и самому забыть цифры друзей и близких. Ужасно опомниться поздно вечером дня рождения мамы, брата или жены, когда ты в отъезде… И ведь помнил же всё время, и гордился тем, что знаешь день и даже год рождения тёщи… И вдруг раз – и оплошал. Не включилось что-то в памяти, не сработало напоминание, что именно сегодня надо было раньше всех на свете позвонить, а потом заехать за цветами, а с подарком вообще решить всё заранее. Поэтому, чтобы не переживать оттого, что старинный друг, любимый младший брат или драгоценный племянник забыли поздравить с днём рождения, и чтобы дорогие сердцу люди не страдали и не мучились совестью из-за того, что упустили, запамятовали, не успели со своевременным поздравлением, старайтесь сами невзначай, а то и прямым текстом напомнить всем, кто дорог, о своём дне рождения. Нет, все, конечно, помнят… Но лучше напомнить. Не ради себя. Заботы ради. А мы часто ворчим, мол: дорогая, у Гоши день рождения. Я должен пойти обязательно. И ты тоже! Почему недавно?! Уже год прошёл. Нет, это у Кости был день рождения в октябре, потом у Бори в ноябре, а теперь у Гоши. Что значит не в чем пойти?! Да кто помнит, в чём ты была у Кости? Да я сам эти дни рождения терпеть не могу. И сам устраивать не буду! Только разве что самым узким кругом соберёмся. Ума не приложу, что Гоше дарить в этот раз. Вот так ворчишь, действительно не хочешь идти на этот, с позволения сказать, праздник… Выбор подарка похож на пытку – но страшно даже представить себе ситуацию, что Гоша возьмёт да и забудет пригласить. Или намеренно не пригласит. А ещё ужасней, если кто-то спросит: «А ты идёшь завтра к Гоше?» Или потом: «Что-то я тебя у Гоши на дне рождения не видел. С тобой всё в порядке?» Или сам месяца за два до очередного дня рождения сначала себе, потом жене говоришь, мол: не волнуйся, тебе нынче не придётся готовиться. В этот раз не хочу отмечать. А зачем? Давай вообще уедем куда-нибудь. Или хочешь, я телефон с вечера выключу? Что значит это не твоё дело? Что значит решай сам? Погоди-погоди! Что значит это мой день? А тебе что, разве не важно?! А потом дней за двадцать или за пару недель, вечером на кухне говоришь: «Ну, всё же Гошу и Костю с жёнами надо пригласить. Пойдём куда-нибудь маленькой компанией. Они же нас приглашали». А через день: «Ой, а Борю же невозможно не пригласить! Вспомни, какой он мне сделал подарок. Ну конечно, с женой… А если Борю, тогда и Игоря. Он без Игоря не пойдёт. Кстати, неудобно не позвать Юлю. Она всегда про всех помнит и всем напоминает. Она же, в сущности, такая одинокая. Для неё все эти крестины, новоселья, годовщины, дни рождения, это так важно…» В итоге получается список минимум из тридцати человек. И никого нельзя не позвать. Все необходимы. Все нужны. Без кого-то даже представить себе невозможно собственный день рождения. А сколько тех, кто далеко, кто не может, у кого неотложные дела! Список тех, кого приглашаешь на день рождения, прекрасен. Его любо-дорого перечитывать. И как же хочется иногда немедленно навеки вычеркнуть из списка тех, с кем с детства знаком, то есть самых дорогих, самых близких… Тех, кто вдруг говорит, когда ты заранее позвонил, чтобы пригласить: «Ой, родной мой, никак не могу! Мы уже спланировали этот день. Нас не будет. Будем кататься на лыжах». Думаешь в такой момент: «Они что, забыли?! У меня каждый год день рождения в один день. Лыжники, понимаешь, тоже мне! Как-то раньше жили без лыж, а теперь лыжи у них именно в этот день». Или кто-то скажет, что ещё месяц назад купил билеты на балет или в оперу, о которой мечтал давно. Но после балета или оперы они с женой могут забежать. Слышишь такое, и тут же возникает вопрос: «Опера или балет идут часа три с половиной минимум – кому они нужны после оперы?» – подумаешь так, а сам скажешь: – Ну что ты, что ты! Не переживай! У меня ничего особенного не будет, а там такой замечательный спектакль». Однако самое страшное, когда говорит жена старого друга: «Ой, прости, я уже раньше пообещала именно пойти к Марине на день рождения. Нет! У неё тремя днями раньше. Просто она решила отмечать в этот день… Гоша? Он никак не может! Он идёт со мной. Я пообещала. Прости ради бога!»

Тонкая штука – день рождения. А ещё тонкая вещь – подарки. Сколько б ни прошло лет после детства, в каком бы возрасте ты ни находился, всё-таки подарки на день рождения – это очень важно! Кто бы что ни говорил! Конечно, есть люди, которым практически невозможно сделать подарок. Их состояния или их должности таковы, что дорогой подарок будет либо нелепостью, либо из-за него можно быть заподозренным в неискренности и подобострастии. В таком случае нужен остроумный подарок… Но вдруг виновник торжества не в ладах с остроумием, да и символический подарок ему будет непонятен? Что делать тогда? Ясно одно: что-то важное утратили люди, которые не ждут и не радуются подаркам на день рождения. То есть которые забыли детское ощущение ожидания и вожделения того, что подарят в день, который кажется – должен казаться – только твоим! Когда можно и должно желать и даже требовать к себе внимания, заботы и любви… Ну и подарков, конечно! За что? А за то, что ты родился! Не больше и не меньше! Один день в году можно многого себе хотеть. И обидно, когда даришь другу подарок, который долго выбирал, или решил что-то ценное оторвать от сердца, что-то дорогое и важное… или прослышал о том, что друг действительно хочет, и купил ему это… Ты ехал к нему на день рождения радостный и с подарком. Ты предвкушал его удивление и восторг – а он даже не взглянул на него, не распаковал, не разорвал обёрточную бумагу, не развязал бантик. Просто взял подарок у тебя из рук, поблагодарил, поставил к другим подаркам, пожал тебе руку и пошёл к вновь подошедшим гостям. Обидно! Но именно в день рождения можно взять и оценить своего друга или родственника. Оценить весьма конкретно и весьма определённой суммой денег. Кто-то скажет: «Это невозможно! Как можно оценить человека, а тем более друга или родственника деньгами, да ещё конкретной суммой? Это либо чепуха, либо свинство! За такое знаешь что полагается?» Скажет так кто-то, а сам пойдёт покупать вам подарок и подумает: «Так… Хорошая вещь, ему бы понравилась и пригодилась. Но дороговато! У него что, юбилей? Нет вроде. Рядовой день рождения. Дорого! А что он мне в прошлом году подарил? О-о-о! Точно дорого! Так. А вот это? А это для него дёшево! Нет, это слишком дёшево, чтобы ему дарить на день рождения». И в конце концов найдёт он именно то, что, по его мнению, можно вам подарить, а главное – какую сумму для вас можно выделить в этом году, на ваш день рождения. Эта сумма будет определена и понята как оптимальная для вас. Забавная штука – подарки на день рождения. Но без них невозможно! Иначе сама суть ритуала под названием День рождения утратит свою детскую первородность. Суть личного праздника, личного Нового года… День рождения – это личный Новый год. Без подарков нельзя. А в каком возрасте ты начинаешь ждать день рождения? В три года? В четыре? Позже? Это зависит от того, как и что сделали родители, чтобы маленький человек начал понимать свой день рождения как важный и ожидаемый праздник. Это родители создают ожидание праздника. И это родители ещё до того, как ты начал ждать свой день рождения, сначала празднуют каждый месяц твоего первого года жизни, отмечаются твой первый зуб, первый шаг, первое внятное слово.

А мы ждём подарков. Подарков обязательно! Только потом, с годами, помимо подарков, начинаем ждать новых ощущений. Новых! От новых цифр! Первая круглая дата – 10 лет – проскакивает легко и незаметно. Детство в 9 или в 11 лет – это детство и детство. Интересной, ожидаемой цифрой является 16. Смотришь в свои 14 лет на 16-летних, а они такие взрослые… Думаешь: неужели я буду таким? И что я почувствую и узнаю? А стоит перевалить за 16, думаешь, что будет за 17-ю… И 18 лет кажутся рубежом. От 20-летия ожидаешь чего-то особенного. Прислушиваешься к себе, мол, что со мной произошло? Что во мне поменялось? Диковинно и странно звучит: пошёл третий десяток. Какой третий?! Это же я! Да я же ещё мальчишка… Тридцать лет – первый юбилей! Чувствуешь себя солидным, многоопытным, и всё в твоих руках. Хочется отметить свой первый юбилей с размахом. С размахом взрослого и солидного человека. Но размах получается какой-то… Как замах. Да и замах тот выходит мелким… После тридцати ждёшь возраста Иисуса Христа. Страшноватые две тройки. Что там, за ними? И все эти годы примеряешь к себе цифры рождений и смертей поэтов, героев, артистов. Лермонтова проскакиваешь как-то уж очень быстро! Раз – и ты уже старше Михаила Юрьевича. Это поражает. Потом, почти сразу, – Есенин, Маяковский… Пушкин оказывается поразительно молодым, когда ты отмечаешь 37-летие. В то, что Чехов умер в 44 года, невозможно поверить. С какого-то момента неприятно узнавать, кто и в каком возрасте совершил открытия, написал книгу или командовал полком, а потом армией… Правда, Мэрилин Монро была не так уж юна, да и Элвис не был мальчишкой по сравнению с Лермонтовым. А с какого-то момента, наоборот, начинаешь приглядываться к мэтрам и думать: «Я же его прекрасно помню двадцать лет назад. Был цветущий, а теперь совсем зачах. Сколько ему? Всего-то! Да-а-а! Мог бы выглядеть получше!» Или: «Надо же! Отмечает 80-летие, а как огурчик! Мне бы так! Молодчина!» С какого момента тебя начинают удивлять и даже изумлять собственные цифры? Цифры прожитого, цифры возраста, цифры, отделяющие от каких-то событий, цифры возраста детей, число внуков у друзей и знакомых. С какого момента исчезают люди твоего возраста? В смысле ты можешь повстречать человека твоего года рождения и даже всего на пару недель тебя младше или старше, но, глядя на него, думаешь: «Ну нет… Я выгляжу моложе! Не может быть, чтобы я выглядел как он. Ну, в смысле такой же… взрослый».

День рождения – странный праздник! У каждого с ним свои взаимоотношения. Всего 31 вариант чисел и 12 вариантов названий месяцев. Немного на всё человечество. Но каждый любит и ценит своё сочетание особо. Каждый видит в своих цифрах особую красоту и тепло. Любит свои цифры больше остальных… пока не родятся его дети. А вот родятся, и цифры детей станут ещё более родными. Этими цифрами человек станет кодировать сейфы, пароли, наборные замки чемоданов, двери и прочее. Эти цифры будут греть особой теплотой. И появятся дни рождения, в которые ты будешь чувствовать себя немного создателем, немного триумфатором… Будешь тихонечко сидеть в сторонке во время застолья и скромно ждать традиционного и обязательного тоста для всякого дня рождения. Понятно какого. Ну, а если сын или дочь далеко, в этот день будешь ждать звонка от того, кто когда-то, в день, обозначенный этими цифрами, родился не без твоего участия. Хотя нет! Ты сам позвонишь, желая быть самым первым. Первым, кто поздравит.

Милые, милые цифры. Я, например, люблю цифру 7. Она есть и в числе 17 – дате рождения, и в 1967 – годе рождения. И ещё я люблю февраль, потому что родился в феврале. Хоть этот месяц и не за что любить. В смысле погоды и общего настроения, особенно в моих родных краях. Но зато май 1966 года был счастливым для двух совсем молодых людей… Я – тому доказательство. А кто-то родился 29 февраля. И гордится, что его месяц и число бывают раз в четыре года. А кто-то 28 февраля и 1 марта високосного года и, в отличие от многих, любит високосные года. А также многие сотни раз за жизнь скажет, мол, слава богу, что не родился 29-го. Всяк любит свой месяц. Должен любить! Обязан! Любить, как он звучит на любом языке мира, любоваться тем, как он пишется… Например, мне Февральская революция всегда была милее Октябрьской. Но вот родилась дочь в октябре – уже и Октябрьская ничего. Если человек не любит цифры и месяц своего рождения, значит, что-то в его жизни не так. Что-то было неправильно. Что-то сложилось неудачно. Возможно, сама жизнь, которая началась в тот день, в том месяце и в том году. Приятно заглянуть в газету, вышедшую в том году и в тот самый день. Приятно не только подержать её в руках, но и почитать, узнать, что тогда произошло. Мы же не помним этого дня. Никто своего дня рождения не помнит. Поэтому я не помню, что меня не было. Мне кажется, я был всегда – оттого, что не помню, как и когда родился. Мне кажется, я был всегда! Это я так чувствую для себя. Наверное, многие так же. Но для остальных отсчёт нашего существования и присутствия начинается с того самого дня рождения. С того самого праздника, который мы беспрерывно, очень по-разному, часто ужасно трудно, иногда из последних сил, порой радостно, реже – счастливо, не понимая, зачем и почему, но всё же любя, – празднуем всю свою жизнь, каждую её минуту, каждый её миг. Этот беспрерывный праздник непременно упрётся в другие цифры. Нам эти цифры неизвестны. И нам не придётся их помнить. Почему? А потому, что первые цифры важнее. Без них не было бы и тех – о которых мы не будем говорить.

28 февраля

Позавчера поздно вечером вернулся с первых в этом году гастролей. Неожиданно сильно устал. Может быть, авитаминоз и некоторое расслабление – трудно сказать. Хотя, помимо спектаклей, было много побочных дел. В частности, день рождения. Утомительный, скажу вам, праздник для виновника торжества! Утомительный прежде всего в смысле волнения. Всегда волнуюсь, когда что-то организую для друзей и знакомых, а тут ещё многие съехались из разных городов: Иркутска, Кемерово, Омска, Кирова, Нижнего, Казани, Ростова, Калининграда, Питера, Краснодара, ну и из Москвы, конечно. Всего было человек сорок. Люди, в основном между собой незнакомые. Люди, которые встречаются друг с другом раз в год на моём дне рождения. От этого возникает удивительно свободная и радостная атмосфера. Совсем не такая, как когда собирается компания, которая и так на все праздники, а также на летний отдых ездит вместе. Читал гостям эссе про день рождения. Со всеми, сколько мог, поговорил, всех, кого мог, познакомил, а потом всех из последних сил проводил. Напоследок мы вдвоём с Пускепалисом раздавили бутылочку водки, которая имела какое-то военно-морское название. Из нас немножко выползло морского братства и дружбы двух флотов – его Северного и моего Тихоокеанского. Мы дружно решили, что Черноморский флот – это вообще не флот, на том и расстались. Он, как настоящий моряк, ушёл последним. Ну а следом и я, как капитан этого праздника, который бывает раз в году.

А на следующий день я потерял мобильный телефон. Вот это был кошмар! Понятное дело, что купить новый аппарат и восстановить связь дело нетрудное. Но вместе с аппаратом канули многие контакты, а главное – за день рождения я получил более пятисот эсэмэс-сообщений, на которые собирался хоть как-то ответить за два-три дня, потому что сразу отвечать не мог совсем. Но эсэмэс-поздравления исчезли, и я на них не только не ответил, но даже не узнал, что мне написали люди, которые, надеюсь, искренне хорошо ко мне относятся. Я в очередной раз убедился в том, как беспомощен человек в современном мире, оставшийся без мобильной связи и без той информации, которая содержится в этой… такой маленькой, так часто нас раздражающей штуке под названием телефон. Эх! Да ещё жалко нескольких хороших фотографий, которые были в телефоне, я их нигде больше не сохранил. В частности, фотографий с дня рождения.

Хочу рассказать о приятном впечатлении, которое получил 15 февраля. Меня давненько пригласила группа активных студентов МГУ: повстречаться со студентами и поговорить на любую тему. 15-го у меня как раз было время. Мы назначили эту дату ещё с прошлого года. Сама встреча проходила на химическом факультете. Это отдельное здание, рядом со знаменитой башней. Мне было приятно, что с инициативой вышли не филологи и историки, а именно химики. Хотя, если бы это были физики или математики, мне тоже было бы приятно. Я не без опаски шёл в МГУ. Всё-таки это самый высокий, в смысле высоты главного корпуса, и, бесспорно, самый знаменитый университет страны. Я знаю много известных выпускников МГУ (да их многие знают), которыми вузу не стоит гордиться. К тому же у меня свежа память встречи со студентами МГИМО, после которой я какое-то время вообще не хотел встречаться со студентами… Но то, с чем и с кем я встретился в этот раз, меня порадовало и даже воодушевило. Мне понравилось само здание, огромная лестница при входе. Помпезное, но неряшливое и слегка замызганное внутреннее убранство коридоров, помещений и аудиторий. Мне понравился красивый, но ушатанный и расхлябанный паркет просторных холлов. Я поел в студенческой столовой. Мне понравилась и столовая, и еда, и те, кто рядом со мной ел. Надо сказать, что столовая для студенческой недешёвая, но еда была именно столовская. До такого состояния гречневую кашу разваривают только в столовых. Но было вкусно – по-столовски. Встреча проходила в большой поточной аудитории и шла два часа. Собралось, думаю, человек триста. Не могу сказать, что получился какой-то особенно острый или умный разговор. Было несколько действительно неожиданных вопросов, над которыми мне прямо-таки пришлось потрудиться. Было что-то весёлое. Не всегда мне удавалось отвечать остроумно и быстро. Возможно, кто-то даже остался недоволен. Не знаю. Мне просто очень понравились обстановка и лица. Мне показалось, что в основном на встречу пришли не гуманитарии. Во всяком случае, химики, физики, математики, географы, биологи активнее и больше задавали вопросов. Мне было радостно видеть лица людей, которые поступили учиться на эти весьма сложные академические факультеты. Я как будто оказался в своей юности и в своём университете, во втором корпусе, где как раз и обитали биологи, химики, физики, которые очень выгодно смотрелись на фоне историков и юристов. В смысле одеты, может, они были не так ярко, зато лица поодухотворённее. Я весьма устал от встречи, устал физически. Ехал из МГУ в театр, и у меня кружилась от усталости голова. Я не мог понять причины усталости, а потом понял, что основные силы ушли на то, чтобы удерживать внимание аудитории. Они же были у себя дома. Это я к ним пришёл в гости. А они молодые, весёлые… В театре всё наоборот – все приходят в гости ко мне… А тут я был в гостях – это совсем другое дело.

Как же я люблю непричёсанную, нерафинированную, настоящую студенческую среду! Как мало у меня её было! И как же мне нравится с ней соприкасаться. Но уже никогда я не буду в этой среде своим. Только гостем.

20 февраля, когда был в Питере на гастролях, нашёл время съездить к тому дому, в котором с 1973-го по 1976 год жил с родителями, из которого в 1974-м пошёл в школу. Побывал во дворе. Прошёлся от дома до школы и обратно. Но об этом хочу рассказать завтра. Я 37 лет в этом месте не был. Это отдельная история.

1 марта

Позавчера повесили на дерево возле дома ещё один скворечник. Первый провисел больше года, прежде чем его облюбовали хоть и не скворцы, но зяблики. А зяблик, он и в Африке зяблик. Птица хоть и мелкая, но деловая, да к тому же деятельная. А это далеко не одно и то же и ой как не всегда совпадает. Интересно, прилетят ли наши зяблики нынче и поселится ли кто-нибудь в новеньком скворечнике? Надеюсь. Весна покажет.

Весь день, с самого утра, было яркое, можно сказать, нестерпимо яркое солнце, сильный ветер и небольшие стремительные облака. Птицы надрывались, как могли. Неужели, чёрт возьми, никому из них не захочется поселиться в новом, чистеньком, пахучем скворечнике?! Смотрю, как он висит на старой, корявой, уютной яблоне… Вот прямо сам бы там жил!

Хочу рассказать про посещение своего ленинградского двора и своей первой школы… Дом, в котором мои родители снимали малюсенькую однокомнатную квартиру с 1973-го по 1976 год, имеет адрес, запоминающийся легко и сразу: Институтский проспект, дом 1. Это Выборгская сторона. Через дорогу от нашего дома начинался парк Лесотехнической академии. Номер школы, в которую я пошёл, тоже было запомнить нетрудно. Я пошёл в школу в 1974 году, номер школы – 74. Теперь это 74-я гимназия города Санкт-Петербурга.

Район Питера, в котором прошли три года моего нежного детства, ничем не особенный. Если человека с закрытыми глазами туда привезти, открыть глаза и сказать, что он находится на окраине Томска, Барнаула, Орла или Хабаровска, он и не усомнится, не заподозрит подвоха, ничто не напомнит ему в городском пейзаже, что он в городе Петра и колыбели трёх революций. Рядами идут скучные пятиэтажки – хрущёвки силикатного кирпича, с вкраплениями отголосков сталинской архитектуры. Между пятиэтажками торчат точечные девятиэтажки на один подъезд, которые выглядят свежее пятиэтажек, но которым тоже уже за сорок.

Я приехал около трёх часов дня к дому 1 по Институтскому проспекту и вошёл во двор. Я не был в этом дворе 37 лет – и сразу всё узнал, всё вспомнил, всё нашёл. Я не случайно выбрал именно это время для посещения, именно конец февраля. Я хорошо помню конец февраля того своего возраста, потому что 17-го у меня день рождения, а день рождения так или иначе запоминается. Погода в этот раз была точно такая же, как и в мою бытность: хмурая, неуютная, с потяжелевшим уже снегом. Я безошибочно нашёл подъезд (если по-питерски, то парадное) и над входом – цифру 54. Зайти я не смог: на двери был кодовый замок. Тогда его не было, а то я бы и код вспомнил, если бы его не сменили. Да я и не хотел заходить. Убеждён, что и запах в доме не изменился, а зачем мне смотреть на дверь квартиры на четвёртом этаже? Просто для того, чтобы сопоставить ощущение высоты кнопки звонка с тем, какое было почти сорок лет назад? Это ни к чему… Я постоял, оглядел двор, нашёл всё и на своих местах. Единственно – кирпичный мусоросборник, который был для нас чем-то вроде замка, запретной горы, на которую строго-настрого нельзя было забираться, и потайным местом… Теперь вместо него – огороженная площадка с баками для мусора. Но остаток кирпичной стены ещё торчит из снега, как древняя руина… Потом я решил пройти от дома до школы. Мне думалось, что я не найду эту дорогу, так как я её внятно не помнил. Но я прошёл через двор по диагональной тропинке, перешёл через переулок, увидел новое высокое здание, которого раньше точно не было, прошёл мимо него во двор, двинулся дальше по тропинке между деревьями и понял, что иду в школу, как ходил когда-то. Я пришёл, ни разу не сбившись с пути. Школа оказалась недалеко.

Что больше всего меня поразило? Зайду издалека.

Я много раз бывал в местах, которые мне памятны, которые связаны с моим детством или юностью. В Кемерово мы много раз меняли жильё и всё время жили на окраинах. У меня есть несколько дворов детства. Когда возвращался туда, я находил большие изменения. Я видел, что за той дорогой, которая когда-то опоясывала город, а за ней были видны поля и даже трактора с комбайнами в этих полях, теперь громоздится не просто микрорайон, а город уходит далеко туда, куда мы даже не решались забредать или заезжать на велосипедах – из опасения столкнуться с деревенскими пацанами. Я видел изменённый до неузнаваемости двор школы, которую закончил, перекрашенную снаружи и изменённую внутри саму школу. Я посетил руины учебного отряда № 1 «Школы оружия» Тихоокеанского флота и взял кирпич с этих руин. Я знаю, что того корабля, на котором служил, давно нет… Я привык встречать на прежних местах либо сильные изменения и новшества, либо руины и забвение. Но, приехав в питерский дворик на Институтском проспекте и дойдя из него до школы, я впервые столкнулся с совершенно другим. Ничего не изменилось! Совсем! Новые дома, которые выросли вместо клубка гаражей или пустырей, – не в счёт. То, что на гастрономе в соседнем доме, куда я часто бегал за хлебом и молоком, теперь вывеска «Супермаркет» – тоже не в счёт. Деревья, которые я помню, не показались мне теперь меньше. Дом как был светло-серым, так и остался. Он не потемнел, не пошёл пятнами, не дал трещин, не осел. Он такой же. Он не показался мне больше или меньше. Двор не показался мне меньше или просторней. Два островка кустов сирени – на прежних местах. В глубине одного у нас были штаб и шалаш. Штаб на месте. Шалаш, видимо, будет летом. Кустов не стало больше или меньше, железная ограда вокруг палисадников вдоль дома та же и покрашена, кажется, теми же красками. В соседнем дворе, за переулком, в том самом дворе, через который я ходил в школу, на прежнем месте большое круглое углубление в земле. Нам говорили, что это – огромная воронка от немецкой авиабомбы. Углубление идеально круглое. На дне – маленький гнилой водоём, в котором мы ловили тритонов и по которому пускали самодельные парусники. Зимой вода покрывалась льдом, и получался маленький каток, пока не выпадал снег. Со всего околотка к воронке сходились дети, чтобы кататься с её склонов на санках. Воронка на месте. Горка на месте. Дети на месте. Правда, я был днём, и их было совсем мало. Но к вечеру их точно должно было собраться много, потому что склоны укатаны большим количеством санок и поп. Мало того, когда я подходил к горке, с неё уводили мальчика, который тянул за верёвку санки «Чук и Гек», в точности такие же, какие были у меня. Их мне подарили родители на Новый, 1976 год. Это была моя мечта – санки с рулём. Такие санки были у детей, что называется, из обеспеченных семей. Но мои родители, аспирант (папа) и молодой специалист (мама), купили их мне. Кажется, ничего ценнее я в жизни своей в подарок не получал… Деревья, между которыми шла тропинка в школу, все на своих местах, ни одно не сломано, ни одно не сгнило. Они стоят всё под тем же углом и, кажется, не выросли даже на сантиметр. В школе и вокруг неё всё прежнее. Сменилась только табличка. И дети во дворе играют и бегают так же. Только теперь они одеты ярче и у них вместо ранцев и портфелей цветные и гораздо более весомые рюкзаки.

Я был потрясён! Я впервые так остро увидел скоротечность жизни. 37 лет! Моя жизнь, в которой так много всего произошло… Для нашей страны сменились эпохи! А здесь ничего не изменилось. Я был готов увидеть любые изменения, в любую сторону. Но не был готов увидеть отсутствие изменений (как уже сказал, новые строения и вывески не в счёт). Вот трансформаторная будка, за которой мы прятались и занимались секретными делами, вот деревья, среди которых мы жгли костры из ящиков, что таскали со двора гастронома, называющегося теперь супермаркетом. Мы старались найти пластиковые бутылки, которые тогда были редкостью, из-под клея или шампуня, потому что напитков в пластиковых бутылках тогда не было. Их здорово было зажечь на костре и носить на палке, чтобы горящий пластик капал маленькими огненными каплями. Эти капли падали на землю со звуком, похожим на падение маленьких авиабомб. Именно здесь, среди этих деревьев, Геша, самый старший в нашей дворовой компании парень (года на два старше меня), случайно или нарочно налил мне горящего пластика на левую руку. Вот эти деревья, а вот маленькие белые шрамы у меня на руке… Вот возле нашего парадного электрощиток. В нашем доме он был только у нашего парадного. За этим щитком я нашёл чей-то клад: в полиэтиленовом пакете были пачка сигарет, перочинный ножик и три рубля. Сигареты я отдал отцу, ножик сразу же куда-то делся, а на три рубля в овощном магазине на всю ватагу мы купили конфет и сухого киселя в брикетах, который было тогда модно грызть. Всё на месте.

И то, что я это помню, совершенно не значит, что у меня особенная память или что мне это особенным образом дорого. Детство имеет такое свойство: в детстве нет незначительных или второстепенных вещей и событий. И это самый правильный подход к жизни.

Я сфотографировал что-то. Понимаю, что эти фотографии никому, кроме меня, ничего не скажут. Но когда в спектакле «Как я съел собаку» я говорю про тоску мальчика, который один слоняется по двору, а остальных друзей загнали, как этот мальчик с грустью смотрит на окна домов: там его друзья, которых сегодня уже не выпустят… Когда я говорю про дорогу в школу и свет из школьных окон, для меня это – именно эта тропинка, окна именно этих пятиэтажек и та самая школа.

3 марта

Вчера был интересный длинный день. Я целиком и полностью ощутил прелесть жизни в Калининграде – самом западном, отдельном и очень необычном кусочке нашей страны. То, что дальше напишу, будет сказано не для того, чтобы кто-то в Сибири или на Дальнем Востоке позавидовал. Ни в коем случае. Но в то же время приятно рассказать о преимуществах географического положения и образа жизни, которые даёт это географическое положение. Вчера утром с приятелями, двумя семейными парами, сели в автомобиль и съездили пообедать и погулять в Литву, в маленький курортный город Паланга. Выехали в 9.30 утра, вернулись в 8 вечера. Можно было поехать совсем рядом, в Светлогорск или Янтарный, но захотелось немножко большего, захотелось путешествия, которое укладывается в один день. Захотелось других видов.

Через сорок минут мы уже ехали по национальному парку Куршская коса. Для тех, кто не знает, Куршская коса – удивительное место, чудесное творение природы: узкая полоска суши, состоящая в основном из песчаных дюн между Куршским заливом и Балтийским морем, протяжённостью более 100 км. Половина косы принадлежит России, половина – Литве. Ехать по косе приятно, дорога хоть и узкая, но движение на ней не оживлённое, так как за въезд в национальный парк нужно платить. Когда-то, чтобы дюны не двигались, коренные жители засадили косу соснами и ольхой. Воздух на косе совершенно особый. И очень много птиц. Через час с небольшим после выезда из дома мы уже были на литовской границе, а через два часа – в Литве. На литовской территории пейзаж резко меняется. Всё гораздо более ухоженное и, что называется, прибалтийское. На территории Калининградской области нельзя увидеть того, что ожидаешь увидеть в Прибалтике: сушащихся вдоль берега залива растянутых на шестах сетей, рыбацких деревянных лодок, стоящих вверх днищем, и аккуратных, скромных, приземистых, длинных рыбацких домиков. Сразу после границы проехали малюсенький городок Нида. В нём долго жил и работал великий и могучий Томас Манн. На льду залива, как пингвины, стайками, а то и целыми колониями чернели дождавшиеся корюшки рыбаки, которые ради этих пахнущих свежим огурцом рыбок готовы каждый год рисковать жизнью на льду залива. Льдины регулярно уносит, потом их с большим трудом разыскивают и снимают с льдин вертолётами, каждый год выходит пугающая статистика гибели рыбаков в холодных водах. Но ничто этих безумцев остановить не может. Там, где коса закончилась, нашу машину принял на себя паром и через неширокий пролив доставил в Клайпеду. От Клайпеды 25 километров хорошей живописной дороги – и мы в Паланге.

Вчера был солнечный день, с порывами сильного холодного ветра. В своей основной курортной части в это время года Паланга похожа на пустующий детский городок для изучения правил уличного движения. Там тихо, безлюдно, аккуратно, чисто, скучно, и, в общем-то, нечего делать: ровно то, чего иногда очень хочется. Ненадолго, на несколько часов. Может, на пару деньков – если допекло.

Погуляли, замёрзли. Пообедали в абсолютно пустом, красивом и тихом ресторане. Съели что-то прибалтийское. Ещё погуляли, поехали обратно. Опять паром. Опять коса. После парома задремал минут на двадцать пять. Проснулся снова возле Ниды. В Ниде выпили кофе в маленьком кафе. Рядом с нами ели борщ два литовских полицейских, их машина стояла рядом. Полицейские ели молча и медленно. Мы пили кофе тоже почти безмолвно. Уже очень хотелось домой. Потом зашли в магазин, купили чего-то местного… Сыра, кефира (kefiras). Без малого через два часа приехали домой. Дети встречали радостно, было ощущение возвращения после путешествия. За день у нас были короткие сборы в дорогу, бутерброды и кофе в машине, пересечение границы, путешествие по экзотическим местам Евросоюза, короткая морская прогулка (очень короткая, но с чайками и лёгкой качкой) на пароме, посещение курорта, обед, фотографирование с достопримечательностями, осмотр места жительства великого классика немецкой и мировой литературы, радостное возвращение домой. На всё про всё ушло девять с половиной часов. А до польской границы и до ближайшего польского города и замков ехать ещё ближе. Всем, кто соберётся побывать в Калининграде, могу порекомендовать это время года и не забыть захватить с собой загранпаспорт. Ну и ещё не полениться совершить путешествие одного дня.

Сегодня птиц не слышно, над Калининградом ясное и изумительно голубое небо. Сильнейший порывистый ветер, в трубе завывает. В доме сквозняки во все стороны. Полчаса назад над домом пронесло тучу, чёрную с одной стороны, а с другой – подсвеченную вечерним солнцем. Туча истерично швырнула на крыши мелким, колючим снегом, а ветер как пригнал её, так же и прогнал. Весна! Весна во всём!

4 марта

Наконец-то завершён монтаж и графическое оформление видеоверсии спектакля «+1». До конца месяца она должна увидеть свет и оказаться в продаже, а главное – поступить к тем людям, которые откликнулись на предложение, озвученное много раньше, чем мы приступили к процессу подготовки самой съёмки спектакля. Если бы не люди, которые заранее, по сути, купили несуществующую видеозапись, ныне существующей не было бы. Просматривал окончательную версию монтажа и титры… В тысячный раз спрашивал себя, всё ли возможное сделано так, как хотелось и задумывалось… И отвечал себе, что всё сделано на пределе возможного. Можно было бы сделать лучше – мы бы сделали. Но мы не знали и не знаем, как сделать лучше. Вопросы к собственному исполнению у меня остались, однако я про них никому не скажу. А ещё могу с радостью и гордостью, но главное – с большой благодарностью сказать, что было немало людей, которые перечислили деньги существенно, многократно большие, чем стоила покупка видеозаписи, и не желая ничего взамен. То есть они давали деньги только для того, чтобы видеозапись осуществилась. И всё. И кто бы сколько ни перечислял, в этом было настоящее доверие, столь редкое нынче, и подлинная помощь. Сам факт этой помощи даёт возможность строить планы, делать новые видеоверсии, которые никакого дохода не принесут, но доставят радость работы нам и, надеюсь, радость тем, кто захочет их посмотреть.

Вечером последним рейсом вылетаю в Москву. Ужасно не хочется улетать из дома. Сегодня после вчерашнего урагана деревья не шелохнут ни одной веточкой, в небе ни облачка, но и без облаков видно, что синева абсолютно неподвижна. Птицы надрываются как сумасшедшие. Вороны клюют оттаявшие прошлогодние яблоки, которых много по закоулкам дворов. Кстати, вороны, в отличие от зябликов, деловые, но не деятельные. То есть ходят или сидят на крышах и ветках с исключительно деловым видом, при этом если что и делают, то неохотно, вяло, через силу, даже каркают и летают лениво. Умные! Умнее зябликов и скворцов. Знают себе и им цену.

Когда вернусь через две недели, многое изменится. Уже наверняка будут цветочки. Подснежники здесь выстреливают чуть ли не за день. Всё хочу пронаблюдать весну без отрыва от дома. Но буду наблюдать весну в Поволжье. Посмотрю на великую реку под весенним льдом. Ледохода на Волге мне в этот раз не покажут: рано.

Завтра в Москве буду сниматься в студенческой короткометражке, студент ВГИКа предложил. Роль маленькая, фильм крошечный, денег не платят вовсе. Но сценарий забавный. Да и сниматься я люблю. Почему бы не потратить день жизни на надежды начинающего режиссёра. Правда, жалко этот день отнимать у дома, весны и семьи. Но студенту ВГИКа этот мой день точно нужнее, чем весне.

9 марта первый раз в этом сезоне, да и в последний, сыграем с Игорем Золотовицким спектакль «По По». Очень хочу поиграть с Игорем, а то весь сезон, с сентября, только и делаю на сцене, что прощаюсь с бумагой. Хочу хоть раз в году поздороваться на сцене с другом: почти год на ней не встречались. То-то будет весело…

Вчера утвердил обложку новой книжки дневниковых записей, то есть книги, в которой на бумаге будут напечатаны записи из этого дневника за ушедший год. Это первая книга, в которой слово «жизнь» будет написана с одной буквой «ж», и она очень отличается своим ритмом и своей тональностью от предыдущих моих дневниковых книжек. Её название – «Почти рукописная жизнь». Она выйдет уже весной. Обложка так же сильно будет отличаться от предыдущих, как и содержание.

9 марта

Очень непростые дни в Москве. Сегодня будет сыгран четвёртый подряд спектакль. Вообще, Москва, когда я провожу в ней больше трёх дней, становится непосильной ношей. Тяжело и глубоко переживаю нелепую гибель Андрюши Панина. Мы с ним знакомы без малого тридцать лет: ещё в Кемерово, в университете, делали совместные номера пантомимы. Мы же земляки… Но о нём я напишу отдельно, пока ещё не могу найти нужных слов.

Сегодня многие информагентства сообщают об отравлении людей в ресторане «Нома» в Копенгагене. Надо же! Всё-таки эта противоречащая здравому смыслу и всему человеческому профанация дошла до своего логического завершения. Если помните, я писал про этот ресторан… Не мог не отреагировать на эти новости. Я же понимаю: так много отравившихся случилось оттого, что все посетители ели одно и то же и даже несмотря на то, что им, возможно, не нравилось, продолжали есть, зомбированные мишленовскими звёздами и авторитетом международных гастрономических премий. Когда писал о «Нома», я назвал его гастрономическим гестапо. Теперь, думаю, в этом смогли убедиться все. Извращение самой идеи еды и трапезы, которое происходит в этих высокобуржуазных ресторанах, наконец-то показало подлинную сущность. А те, кто отравился… Среди них вряд ли были случайные посетители. Это всё были богатые гурманы, ищущие в своей скучной жизни особых впечатлений. Теперь им точно будет что вспомнить.

22 марта

Вернулся домой из Поволжья. В Поволжье везде холодно. В феврале, говорят, было намного теплее. Снег преследует меня везде. И в Пензе шёл снег, и Саратов снегом встретил и снегом проводил, и даже в Волгограде, где снега вроде бы не было и нет его вдоль дорог и во дворах многоэтажек, всё равно было холодно, а ночью после спектакля пролетели вместе с городской пылью снежинки, немногим крупнее самой этой пыли. Вернулся в Калининград в снегопад. Сегодня 22 марта, и холодно так, как не было в январе. А 22 марта, как мне напомнили, это день Сорока мучеников. В этот день должны прилетать скворцы. Бедолаги! Если они уже прилетели в центральную и средние полосы, то пришлось и придётся им помёрзнуть. У нас-то они давно. Но что-то ни вчера, ни сегодня их не видать. Попрятались. Вот только куда? Оба наших скворечника пустуют. Холодная весна.

Песня «Холодная весна» – это, пожалуй, лучшее, что было в фильме «Бой с тенью». А ещё в том фильме, как всегда точно, сыграл негодяя Андрей Панин… Он гениально играл подонков.

Мы никогда не были с Андреем ни друзьями, ни даже приятелями. Но знаком я был с ним так долго, как мало кто. Мы познакомились почти тридцать лет назад в университете. Тогда Андрей был легендой кемеровского университетского театра «Встреча» и руководил университетской студией пантомимы «Пластилин». Я же занимался в другой, конкурирующей студии. Та студия, в которую ходил я, исповедовала скрупулёзное занятие классической техникой и самоотверженное самоистязание тренингами. У Андрея же в студии было весело, шумно, многолюдно, и к нему в студию в очередь стояли красивые студентки. Его подопечные ничего особенного продемонстрировать не могли. Концертные номера выдавали редко, и те были слабенькие. Так что мы с высоты своей аскезы посматривали на них с ухмылкой. Но сам Андрей был невероятно притягателен и пластичен. Я даже не могу сказать, что техничен. Он просто был человеком без суставов. Мне казалось, что он мог вытягивать и сокращать руки и ноги. А лицо его было столь подвижным, что казалось резиновым. Он был невероятно одарён в смысле пластики и какого-то физического комизма. На него было весело смотреть, даже если он ничего смешного не делал. Не думаю, что он мог хоть чему-то научить, потому что как можно передать свой уникальный природный дар? Те же, кто его видел хоть раз на сцене театра «Встреча» в спектакле «Альпийская баллада», не забудут этого никогда. Только однажды мы вместе участвовали в одном номере. Хоть я и занимался в другой студии, но учился в университете, поэтому был привлечён. Как раз техника у меня была отменная. Мы с Андреем солировали. Но отчётливо помню, что на меня и внимания-то не обращали. Настолько я был занят точным исполнением рисунка и композиции, а он, наоборот, был свободен, ярок и, что называется, щедр на то, что любит публика. Он, в отличие от меня, к тому моменту уже прекрасно знал, что она любит. Он долго и упорно ездил поступать в Школу-студию МХАТ и раз за разом возвращался. Я представить себе не мог, как он мог туда поступать. И как он мог хоть что-то играть на сцене. Когда он говорил вне сцены, его почти никто не мог понять, такая у него была каша во рту. Но на сцене он смотрелся мощно! Он был невероятно сильным физически. Пантомима для него была так – средство к существованию, должность руководителя студии и социальный статус… Я совсем не разбираюсь в боевых искусствах, но Андрей занимался какими-то из них очень серьёзно, долго и был выдающимся образом оснащённым в этом смысле человеком. Он был боец в прямом смысле этого слова. Он сыграл в нашем новейшем кинематографе за последние пятнадцать лет самых запоминающихся и выразительных подонков. Подонки ему удавались с такой документальной точностью и убедительностью, как никому. Только хорошо, а точнее, глубоко знающий жизнь и ужасы тьмы человеческой природы мог так сыграть. Ни один актёр, который сразу поступил в театральное учебное заведение и дальше жил исключительно артистической жизнью, не смог и не сможет даже близко подойти к той подлинности, которую демонстрировал на экране Андрей. А ещё он был первым исполнителем роли Первого солдата в первой постановке моей пьесы «Зима». Удивительно, как ему удалось почти в сорок лет сыграть человека с юным и бесхитростным сознанием: никогда не повзрослевшего, довольно дерзкого, дворового сибирского паренька. Смышлёного, но не умного. Шустрого, но бесхитростного. Он, как всегда, был детальным и точным. Мы были знакомы почти тридцать лет. Целую жизнь. Во многом именно его пример сложного и упорного прорыва в профессию меня убеждал и настраивал на решительные шаги. Я всегда гордился и с удовольствием подчёркивал, а то и хвастал знакомством с ним. Он, конечно, был всенародным артистом. И тот факт, что мы с ним знакомы и земляки, часто располагал ко мне не знающих моих заслуг людей. Не могу осознать и свыкнуться с тем, что Андрея больше нет. Я привык за долгие годы, что он есть и что от него всегда можно ждать интересной и точной роли, образа… Он точнее многих смог транслировать девяностые годы на экран и на сцену. Именно в его ролях человек конца девяностых и нулевых зафиксировался. Невозможно переоценить утрату. А как можно оценить роли, которые он не исполнит в том новом возрасте, в который только-только входил?.. Он ушёл из жизни таинственно и страшно, как человек девяностых. Горюю!

Пока ездил по Поволжью, у меня во дворе спилили и выкорчевали грецкий орех. Он рос ещё с довоенных времён. Последние годы он болел, и что бы мы ни делали, никакое лечение не помогало. Каждую весну всё меньше веток покрывалось листьями, а кора возле земли стала трескаться и отслаиваться. Прошлое лето он простоял почти голый и дал совсем мало орехов. А главное – он выглядел как сильно больной, даже зимой. Специалисты сказали, что спасти его невозможно. Пришлось срубить и выкорчевать. Сейчас на его месте большая круглая яма в мёрзлой земле. Яма, особенно вечером, кажется совсем чёрной и глубокой. Бездонной. А за окном нет привычных веток. И ворон нету, которые любили на нём сидеть, а осенью составляли нам серьёзную конкуренцию в сборе орехов. Хоть дерево и было больным, а приговор ботаников окончательным… Но команду на вырубку отдавал я. Муторно и тяжело от этого: сажал-то не я. Да и сколько поколений людей выросли или прожили много лет рядом с этим деревом… Сегодня выбрали в питомнике дуб, который займёт место грецкого ореха. Как только потеплеет, станет возможно, его пересадят. Будем привыкать к нему. Надеюсь, вороны оценят наш выбор. А как они относятся к желудям, я не знаю. Посмотрим. Возможно, к новому дереву прилетят какие-то другие птицы. Но прежнего уже не будет. А дыра во дворе пока зияет.

25 марта

Завтра снова в дорогу. Ждёт Урал и немножко Западной Сибири. На удивление, там сейчас теплее, чем здесь. Но про погоду писать не хочется. Особенно про снег. Даже для Сибири то, что сейчас происходит в Москве и Киеве, – это чересчур! Хочется уже сказать кому-то, от кого хоть что-то зависит в погоде: «Вы меня простите, конечно, я не вправе критиковать и уж тем более осуждать ваши действия, но хотел бы вам напомнить о чувстве меры! Спектакль под названием «Зима» уж очень затянулся. Особенно затянут последний акт. И хотелось бы вам намекнуть, что антракт уже никого не устроит. Нам нужен вполне внятный и оптимистический финал. Боюсь, что высказываю общее мнение».

Скорее всего, в переездах по Уралу и Сибири попаду в плохую погоду. А проехать придётся немало: Уфу, Челябинск, Екатеринбург, Тюмень, Омск – в основном на машине. Люблю эти города, но застану их сейчас в самом неприглядном весеннем состоянии, в потоках талой грязной воды, в лужах и в грудах чёрного снега. И всё равно жду гастролей с удовольствием. Всё-таки на Урале и в Сибири, какая бы погода ни случилась, чувствую себя, что называется, совершенно в своей тарелке. Мне понятен и знаком пейзаж между городами, мне знакомы и понятны сами города. А вот от поездки по Поволжью, кроме Казани, осталось печальное, грустное впечатление. Не от встреч со зрителями, а от общего настроения и от переездов.

В Ульяновск лучше ехать не из Казани, а из Саранска. Тогда не так бросается в глаза общая, заметная во всём отсталость города и региона. Как только въезжаешь из Татарстана в Ульяновскую губернию, это чувствуется очень и сразу.

Я дремал, а как только въехали на ульяновскую землю, проснулся: машину стало трясти, и спать было уже невозможно. Но самая печальная дорога – это путь из Саратова в Волгоград. Четыреста километров тоски! В Саратовской губернии, несмотря на отвратительную дорогу, можно хоть смотреть по сторонам. Небольшие холмики, деревья, деревни. А потом деревья становятся всё реже и ниже ростом, начинается холмистая степь жёлто-коричневого цвета, высокое синее небо над всем этим… И вроде это должно быть красиво. Вроде бы простор. Но весь этот простор вдоль дороги и до горизонта замусорен до невозможности, изгажен, испорчен и изуродован. Как только в пейзаже попадается хоть какая-то постройка, эта постройка обязательно безобразна, если не сказать отвратительна. Если нет постройки, то брошена какая-нибудь бочка, что-то перерыто, перекопано, сожжено или распахано так, что больно смотреть. Подъезд к городу Камышин производит впечатление ужасающее. Непонятно, в каком времени ты находишься. Попадаешь в смесь всех самых худших времён… Целыми кусками отсутствует асфальтовое покрытие: его просто размыло, а это, на секундочку, федеральная трасса. Машина, на которой мы ехали, постоянно цепляла брюхом раскисшую глину. О том, что мы не в 1985 году, напоминали только ползущие впереди, сзади и навстречу большие иностранные грузовики и так же, по брюхо, утопающие в бездорожье иномарки… Да по бокам дороги, как в прежние времена, месили глину трактора и грейдеры. Но не белорусского производства, американские. Однако результат был тот же самый. Вдоль, с позволения сказать, дороги, а точнее – вдоль грязного потока, в котором, как рыбы в пересохшем болоте, копошился автотранспорт, стояли и стоят невообразимого вида постройки, сделанные непонятно из чего. Такое ощущение, что люди собирали по помойкам фанеру и досточки, воровали отходы мебельного производства и искали по берегам Волги выброшенные брёвна. Из этого они сделали какие-то прилавки, на которых разложена и за которым развешена сушёная, вяленая и прочая рыба. Среди прилавков мелькают яркие надписи: мотель, ночлег, душ, бильярд, гостиница, спальные места и прочее. А также кафе «У Ашота», «Шашлыки у Арама», ресторан «Дагестан» или «Кафе 05» (Дагестан – 05 регион) и так далее. В одном месте на одной из хибар я прочёл странное название: «AVTOZAPTCHASTI». На кого рассчитана надпись, для меня загадка. Наверное, на интуристов…

Вдоль поволжских дорог, да и не только вдоль поволжских – просто в Поволжье это особенно заметно – можно увидеть много воплощений представления армян о красивой архитектуре. Дагестанские архитекторы и дизайнеры не так изобретательны. Я постоянно удивляюсь тому, что древнейшая, глубочайшая армянская культура преломилась в нынешних её носителях в какие-то немыслимые формы. В гостинице или в ресторане, принадлежащем армянам, сразу видно, кому эта гостиница или ресторан принадлежит. Они добились невероятных успехов в развитии понятия дешёвая роскошь. Такого количества колонн, больших и малых, лепных украшений и завитков, которыми армянские зодчие украсили наши предместья и города, не создали за долгие века греки и римляне. Те люди, которые прилетят в Волгоград на чемпионат мира в 2018 году, особенно если они прилетят из-за границы, в дороге от аэропорта до города насмотрятся таких чудес в области частного домостроения и доморощенной архитектуры, что у них создастся непредсказуемое впечатление о России в целом… И хотелось бы над этим остроумно пошутить и поиронизировать. Поумиляться хотелось бы. Повосторгаться в гоголевском стиле… Но что-то не получается. Глаза хочется помыть после того, как видишь то, как изуродован пейзаж, во что превращаются города в отсутствие воли городских архитекторов, которые позволяют пошлости и кошмару быть зафиксированными в камне и бетоне. Армян в этом смысле даже не хочется осуждать и ругать: они воплощают свои представления о красоте.

Скорее бы уже стало тепло по-настоящему. Неизбежно изменится настроение. Что бы ни происходило в стране, с каким бы отчаянием и безнадёжными прогнозами я ни сталкивался, как бы ни впитывал в себя апатию, переходящую в тоску по поводу того, что происходит на Родине – отчаяние исходит практически от всех, с кем общаюсь, – как только станет тепло, как только появится зелёная дымка на деревьях, неизбежно станет радостнее.

11 апреля

Вчера, едва живой, добрался до дома. Что же такое случилось в этом году? Весна к нам всё никак не придёт. Я такой, с позволения сказать, весны не припомню: такой не было. Везде, где был за последние две недели, – только холодный ветер, тяжёлое небо, короткие припадки снегопадов и полное несоответствие тому, что написано в календаре. Вчера прилетел в Калининград – а тут холоднее, чем в Москве. И никакого намёка на привычную весну, которая должна царить в середине апреля. Чёрт знает что…

По дороге из Тюмени в Омск захворал. Пришлось этот путь преодолеть поездом, а я всегда заболеваю в поезде. Но на машине ехать из Тюмени в Омск не реально. Не только расстояние изрядное, но и трасса в ужасающем состоянии и очень загружена. Да к тому же этой весной уж очень резко прохудились дороги. Если кто-то мало передвигается по стране или передвигается только из города в город при помощи самолёта, – не верьте новостям и любой информации о том, что дороги ремонтируются, строятся, улучшаются. Не верьте, что дороги стали лучше. Стоит проехать из Ижевска в Киров или из Саратова в Самару – не по просёлочным дорогам, а по трассам федерального значения, – и вы всё узнаете, что называется, из первых рук. Или поездите сейчас по улицам Омска… Причём в Омске не самые худшие дороги в стране.

В общем, пришлось ехать поездом, чего я стараюсь не делать, потому что обязательно простываю. В этот раз ехали семь с половиной часов. Казалось бы, немного и днём. Но за это время в вагоне, отапливаемом так же, как при царе Горохе, – титаном, стало несколько раз невыносимо жарко, а потом довольно резко очень свежо. Вот и пришлось в Омске играть спектакль с высокой температурой. Да ещё нервный получился спектакль в Тюмени. До сих пор пребываю в сомнениях и переживаниях о том, был ли прав, насколько был прав и нужно ли было доводить ситуацию до того, что случилось. О том, что случилось, постараюсь рассказать завтра. В целом могу констатировать, что весна совершенно необходима. Общие настроения в городах невесёлые, утомлённые и подавленные. Все без исключения устали от грязи, слякоти и затянувшейся межсезонной серости. Устали от тёплой одежды, которую всё никак не удаётся упрятать подальше до осени, устали от бесполезности мыть машину и чистить обувь. Хочется уже зелени и солнца в дневную палитру. Хочется птиц в звуковую гамму и городской пейзаж. Но завтра День космонавтики. Любимый праздник с самого детства. И сколько себя помню, в этот день, где бы я ни был, была хорошая погода.

12 апреля

Весь День космонавтики в Калининграде льёт дождик. Серый, тихий, но тёплый. Он съел остатки снега во дворе и прямо на глазах топит лёд на озере. Радости от дождя и от зрелища за окном мало. Всё сильно запоздалое всегда вызывает досаду и даже претензии: мол, где ты раньше был? По радио услышал печальную информацию о том, что многие прилетевшие с юга на Балтику птицы, столкнувшись с небывало холодной весной, были сбиты с толку и улетели обратно. Оба скворечника на яблоне пустуют, и в городе тихо, по-плохому тихо. Нужна дружная, мощная и неотвратимая весна. Нужна немедленно… А День космонавтики – всё равно хороший день! Приятно вспоминать Гагарина. Он был бесспорным героем.

Хочу рассказать об эпизоде, который случился во время спектакля в Тюмени и по поводу которого я не могу успокоиться и продолжаю сомневаться. Во время спектакля я сделал весьма внушительное и эмоциональное замечание сильно опоздавшей молодой зрительнице, а через какое-то время попросил её покинуть зал. Проще говоря, выгнал её из зала. Постараюсь рассказать о том, как это выглядело, исключительно со своей стороны, потому что другим взглядом не обладаю. Мне не раз доводилось, точнее, приходилось требовать ухода зрителей из зала. Каждый раз это сильное переживание и удар по впечатлению от спектакля. После таких ситуаций всегда сложно вернуть внимание зрителей и восстановить цельность художественного восприятия. Я выгонял пьяных зрителей, такое случалось нечасто, но десятка два случаев за двенадцать лет было. Пьяный зритель вычисляется быстро, как правило, в самом начале спектакля, и уходит обычно после первой-второй просьбы, чувствуя свою вину и неуместность. Пьяный зритель на спектакле – это, как правило, случайный человек, кем-то приведённый или к которому билет попал не по его воле. Бывали мною изгнаны наглецы, которые приходили на спектакль с целью демонстрации мне неких своих претензий. В этом случае человек приходил не посмотреть спектакль, а для того, чтобы самому выступить. Такие люди исполняют свою задачу, выступают, получают с моей стороны жёсткий отпор и, не поддержанные залом, быстро удаляются. Бывали и другие случаи, которые не берусь классифицировать. Труднее всего просить выйти из зала людей с маленькими детьми. Люди приходят в театр с детьми в надежде, что ребёнок поспит и даст родителям возможность посмотреть спектакль. Но маленькие дети непредсказуемы. Точнее, они предсказуемо не выдержат два часа в неподвижном и неудобном состоянии. Слышать мучения ребёнка в тёмном зрительном зале невозможно, и я прошу родителей унести его. На такой случай у нас всегда заготовлен DVD в подарок и, возможно, пара книжек с автографом. Перед каждым спектаклем мы инструктируем работников театров, чтобы они не пускали родителей с маленькими детьми, возвращали им деньги за билеты, но не мучили детей, остальных зрителей и меня. Я же понимаю, что ребёнку лет до десяти в моих спектаклях вообще не найти ничего интересного. Но дети после пяти-шести лет могут быть такими, что с ними можно договориться. Однако я не рад видеть даже дисциплинированных детей младше десяти на своих спектаклях, потому что вижу, как они мучаются скукой и тоской. А ещё в этот момент у детей появляется и укрепляется стойкое чувство нелюбви к театру.

Я очень не люблю, когда зрители опаздывают на спектакли. Не люблю не потому, что это задевает и оскорбляет мои чувства и я в этом усматриваю неуважение к себе. Я не терплю этого потому, что спектакль – это цельное произведение, которое нужно смотреть целиком от начала и до конца, по возможности не отвлекаясь и не прерываясь. Но от начала и до конца обязательно! У спектакля есть точная, продуманная, тщательно разработанная композиция, и я отчётливо понимаю, что если пропустить начало, понять спектакль и получить от него цельное впечатление невозможно. Спектакль – это не набор миниатюр, сцен и шуток, к которым так привыкли сейчас многие. Спектакль – это монолитное, как живой организм, целое существо. Время начала спектаклей по всей стране, в основном, 19.00. Это абсолютно устаревшие и несоответствующие сегодняшнему времени традиция и правило. Я понимаю, что в будний день работающий человек, живущий в городе – а сейчас во всех городах пробки, – не может позволить себе пойти на спектакль в семь часов, не договариваясь с руководством, не бросая рабочее место или не идя на целый ряд ухищрений. А мне хочется играть именно для тех людей, которые работают, то есть для людей, активно живущих. Бездельники мне не интересны. И я знаю наверняка, что я не интересен бездельникам. По этой причине я играю в Москве в 21.00, а в других городах стараюсь играть в 20.00. Но очень редкие директора театров идут навстречу, не желая сделать посещение театра более удобным для своих земляков. Зная сложности, с которыми сталкивается зритель на пути в театр, я всегда задерживаю спектакль на десять минут, так что третий звонок всегда звучит с задержкой. После третьего звонка я семь – десять минут говорю вступительное слово, позволяя всем опоздавшим пройти на свои места, выдохнуть, успокоить сердцебиение и волнение, которые всегда сопровождают страх опоздать и поцеловать закрытую дверь. Так что фактически спектакль начинается минут на семнадцать-двадцать позже времени, заявленного в афише. Я очень хочу, чтобы все, кто купил билет, пришли и заняли своё место. Однако после начала спектакля я против опоздавших и хождения в зале. Против категорически.

За те двенадцать лет, которые нахожусь на сцене, я наблюдаю то, что строгость, присущая театру как особой культурной территории, утрачивается. Требования к публике сильно понизились, и люди просто не знают тех правил поведения, которые были свойственны и присущи таким местам, как театр, музей или читальный зал хорошей библиотеки. Я довольно строго не позволяю пользоваться мобильными телефонами, борюсь с чтением и отправкой эсэмэс-сообщений и вообще заглядыванием в гаджеты во время спектакля. Я борюсь с опозданиями. Не могу сказать, что прилагаю очень большие усилия. Зрители, которые приходят ко мне, чаще всего знают о моей в этом смысле неуживчивости. Но то, что мне приходится видеть и слышать в зрительных залах при посещении даже знаменитых театров и спектаклей, – просто беда. Беда!

В Тюмени спектакль начинался в 20.00. Третий звонок прозвенел в двенадцать минут девятого, спектакль фактически я начал в 20.20. Театр в Тюмени свежевыстроенный, удобный, с комфортными современными зрительскими местами. Мало в стране таких театров. По проходам в ступени встроены лампочки, похожие на те, что есть в проходах самолётов или автобусов. Так что обстановка в зале мне была хорошо видна со сцены. Публика в Тюмени мне знакома, хороша, своя. К началу спектакля я всех усадил, и ничто ничего не предвещало. Однако после было несколько и подряд телефонных звонков, на которые я не особенно стал обращать внимание, но они всем портят настроение. Когда трезвонят мобильные телефоны, людям неудобно за своих земляков, за свой город, за свой театр, за себя. Но постепенно и при явной поддержке публики мне удалось собрать атмосферу. Вступление в спектакль было исполнено, и пошла самая лирическая и тонкая его часть, связанная с сокровенным: с темой сохранившейся записки, которую я написал в день рождения своей первой дочери. На часах было 20:44, я уже отыграл около четверти спектакля, как в зал, сопровождаемая работницей театра, к своему месту прошла молодая женщина, или, можно сказать, девица. Длинные волосы, тонкий красный свитер под горло, кажется, тёмные брюки, кажется, хороша собой. Она шла совершенно не смущённая, уверенная, весёлая, шла на своё место на второй ряд строго посередине зала. То есть прямо напротив меня. Она шла так, как ходят тинейджеры в кинотеатре за попкорном. То есть не сомневалась в том, что то, что она делает, – нормально. А когда я сделал ей замечание, она, весело и очаровательно улыбаясь, сказала «извините». Я же сказал, что не принимаю её извинений и не извиняю её. Дальше я довольно подробно объяснил ей, почему не принимаю извинений и почему не хочу, чтобы она смотрела дальше спектакль, который без пропущенного ею у неё нет никаких шансов понять. Я также объяснил, что не только у неё, ни у кого вообще нет такого шанса, если он пропустил существенную часть спектакля. Её явно ждал парень, который очень хорошо смотрел спектакль и был на месте вовремя. Я решил оставить барышню в покое и продолжил спектакль. Я вернул прежнюю атмосферу. Вернул опять же при поддержке зрительного зала и старался не смотреть туда, где сидит опоздавшая девица. Но минут через сорок, так уж случилось, мой взгляд упал именно на неё… И я увидел её, сидящую, совершенно отрешённую, рассматривающую что-то у себя на коленях с кислым и неприязненным выражением лица. В этот момент я тоже говорил о чём-то важном, для меня важном, о чём-то очень мне дорогом. Я прервался и вновь обратился к ней с просьбой покинуть зал, потому что я не могу дальше работать… потому что она мне мешает, демонстрирует мне всячески своё пренебрежение и неудовольствие, и её присутствие в зале противоречит моему представлению о том, что можно в театре, а чего нельзя. Я сказал также, что не хочу в её присутствии говорить о том, что мне дорого, и о том, что для меня является сокровенным. Она не сразу поняла, что я обращаюсь к ней. Но когда поняла, они с парнем встали и ушли. После этого было сложно закончить спектакль так, как он задумывался. Финал спектакля получился гораздо более эмоциональным, даже трагическим. После спектакля я получил много записок с извинениями. Те, кто подошёл за автографом, также извинялись. А я ощущал страшную усталость и какое-то полное несчастье.

Казалось бы, ну что произошло? Какая-то девочка сильно опоздала. Может быть, девочке неинтересна была тема прощания с бумагой, может быть, она и не хотела это смотреть, а парень позвал. А может, она испытывала любопытство к моей персоне, и ей было интересно на меня посмотреть, но теперь этого интереса никогда не будет. Может, у неё что-то стряслось… Да мало ли! А на всё это у меня есть вполне внятные ответы: так опаздывать в театр нельзя. На самолёт же так не опаздывают. Если опоздала, сядь тихонечко где-нибудь с краю, чтобы никому не мешать и не отвлекать внимание. А лучше, если знаешь, что опоздаешь, вообще не ходить: спектакль или хорошее кино нужно смотреть от начала и до конца. И т. д., и т. д., и т. д.

Почему же я так отреагировал? Почему продолжаю об этом думать? Да потому, что наблюдаю: совершенно не стыдно сейчас не выключать телефоны, опаздывать, не стыдно быть в театре одетым повседневно и по-рабочему… Но гораздо страшнее другое: не стыдно ничего не понять и даже не пытаться понимать! Не стыдно смотреть и слушать что-то, не желая постичь и углубиться в смысл, услышать некое послание, которое исходит из книги, с экрана или со сцены. Не стыдно даже не иметь желания что-то понять и услышать. Я понимаю: то, что я таким сильным, неадекватно сильным образом наказал и попытался вразумить эту девочку, должны были до этого не так масштабно сделать родители, учителя, преподаватели вуза, друзья, её парень… А я сделал это резко, размашисто и наверняка никакого понимания не добился, а добился только раздражения и обиды.

Я не мог не отреагировать, но что-то надо было сделать иначе. А что? Я не знаю. Единственно, на чём буду настаивать: чтобы в театрах, где работаю, ещё жёстче соблюдались правила, и опоздавших к началу спектакля – не к третьему звонку, а к началу спектакля – всё-таки не пускали. Но если опять столкнусь с нежеланием слышать, понимать и чувствовать, я не смогу промолчать и доиграть спектакль как ни в чём не бывало. Для меня театр по-прежнему остаётся территорией культуры, которую я люблю и которой я служу. Той территорией, которая создана не мной и на которую меня пустили для её сохранения и приумножения.

Жаль, что это произошло. Лучше бы девочка пришла вовремя на спектакль и не попалась мне на глаза, или посидела со своим парнем в хорошем кафе, или пошла бы с ним на хороший или не очень хороший фильм… Но чтобы ей понравилось.

А дождь всё идёт и идёт.

14 апреля

Вчера, 13 апреля, в субботу, наконец-то включилась весна! Резко, мощно, убедительно. Так, как я и хотел. Так, как все мы хотели. Весна будто выскочила на сцену в какой-то затянувшейся, утомительной и бессмысленной пьесе, когда уже весь зрительный зал погрузился в безнадёжную скуку и дремоту. Ура весне!

Вчера утром видел, как набух бутон, и к часу дня распустился нежнейший крокус. Прямо на глазах! Воздух моментально прогрелся, и всё наполнилось откровенными и очень сильными запахами, в которых главным был запах ожившей земли, со всеми сухими и пробивающимися травинками, прошлогодними листиками, оттаявшими дождевыми червями… Откуда ни возьмись появились пчёлы. Они летали в поисках растений и пока ничего не находили, кроме единственного крокуса, но уже самого солнца, тепла и запахов им было достаточно для первого в этом году дня полётов.

Настроение сразу изменилось. Как зависимы мы от солнца, света или его отсутствия! Я рад этой зависимости.

Вчера прилетела и сегодня уже отправилась обратно в Москву Аня Матисон. Мы затеяли новую пьесу и начали над ней работу. С выхода «Сатисфакции» мы не работали вместе. Только немного – над видеоверсией последнего концерта с «Бигуди». У неё было много дел. Она снимала цикл документальных фильмов о Валерии Гергиеве и его оркестре и глубочайшим образом погрузилась в эту тему. А теперь мы решили снова написать пьесу. Какое же счастье иногда поработать с соавтором, а то всё один да один.

Поработали эффективно и весело. Разработали композицию и систему персонажей. Дали всем персонажам имена. Помимо этого, не без смеха пофантазировали о том, кто мог бы этих персонажей сыграть. Произвели так называемый кастинг. То-то бы удивились актёры, узнав, что они, по сути, уже назначены на роль.

А вчерашний день закончился идеальным, светлым вечерним, тёплым дождём. Недолгим. Таким, от какого вечерние запахи только усиливаются. Будто весна решила произвести лёгкую влажную уборку. Прекрасный был день! Может, лучший в этом году. За окном и во дворе было хорошо, красиво и радостно. Сидя у этого окна, мы сделали хорошую работу. Дети не докучали, а наоборот, весело занимались своими делами. Вкусен был чай, содержательны разговоры. Чудный день!

Воскресенье выдалось чуть прохладней, не таким ярким и выразительным. Но в небе сегодня довольно много птичьих стай и косяков. Гомон снова воцарился в деревьях и над озером. Утки режут тёмную воду быстрее и активнее обычного. Лёд полностью растаял, и у них появился оперативный простор. Худые, громкие, но радостные утки. Весна всё-таки прекрасна, необходима и спасительна. Ощущаю это на себе в полной мере. Вчера и сегодня.

16 апреля

Теперь ночь. Утром поеду в аэропорт, чтобы через Москву улететь в Днепропетровск. Впереди гастроли по Украине. Собрана сумка: шестнадцать свежих рубашек и поло, три пары брюк, необходимое бельё. С верхней одеждой сложности. Непонятно, какая будет погода. Возьму два варианта, в надежде, конечно же, на тепло.

Дописал и выслал в Тбилиси Гиги текст для новой песни. Долго бился над этим маленьким текстом: он всё не складывался. Но до отъезда надо было обязательно закончить. 23–24 апреля нам предстоит встреча в Киеве, где мы сможем записать ещё две песни, и наш альбом будет почти готов. Это очень радостно. А ещё радостно планировать на июнь наш большой совместный концерт в Москве. И в июле нас пригласили выступить в саду «Эрмитаж» в рамках фестиваля. Буду снова на сценах, на которых был с «Бигуди». Уверен, будет почти та же публика. Вот только музыка, звучание, голоса и люди на сцене, кроме меня, будут другие. Молодые. Совсем с другим посылом и музыкой. Даже сердце замирает от радости, как подумаю об этом. Наше расставание с «Бигуди» было настолько осознанным, добрым и необходимым для общего дальнейшего развития, что по этому поводу нет ни сожалений, ни сомнений, ни горьких воспоминаний. Наоборот – только удовлетворение и тепло.

В предстоящем туре, кроме Днепропетровска, побываю ещё в Запорожье, Одессе, Львове, Киеве, Луганске и Ростове (помню, что Ростов – это уже Россия). В Луганске буду в первый раз. Новый для меня город. Там давно ждут. Вот только всё не удавалось доехать, или организаторы никак не решались. Но в этот раз всё назначено, намечено, и очень хочется новых знакомств и разнообразных открытий, в том числе географических. Из Луганска поеду в Ростов на машине. Там недалеко. Впервые пересеку украинско-российскую границу при помощи автомобиля. Потом расскажу, насколько она отличается от российско-литовской или российско-польской. Давно не был во Львове. Еду туда во многом благодаря собственной настойчивости. Мне говорили, что в последнее время туда мало приезжает спектаклей и проходит всё не особенно активно. Город особенный. Красивый, можно сказать, прекрасный, но особенный. Поэтому мне так хочется исполнить там то, что до сих пор привезти не удавалось. Пауза затянулась. А я помню львовскую публику как прекрасную, очень театральную и весьма изголодавшуюся по свежему театру. Соскучился я и по городу, по той особой атмосфере, которую помню во львовском театре.

С удовольствием еду на эти гастроли. В Украине гастроли проходят комфортнее, в смысле передвижений и бытовых условий. Страна компактная, климат хороший, дороги получше. В театрах обычно беднее, чем у нас, но поприбранней, почище.

Все в доме сейчас спят. Тихо. Не хочется уезжать. Сегодня прошлись по саду граблями… Вспомнился детский сад, когда в первые тёплые дни нас выпускали, и мы, вооружившись кто грабельками, кто совочками, кто лопатками, что-то изо всех сил ковыряли и рыли с азартом терьеров. Как же сильно тогда пахло землёй! Сейчас так же пахнет, но наши носы тогда были сильно ближе к этой самой земле, да и обоняние было острее.

Ещё совсем нет травы, но крокусы, подснежники и нарциссы порасцвели. Вот-вот выстрелят тюльпаны. Да и почки на деревьях лопнут на днях. Вернусь уже в зелёную дымку, которая в этом году так запоздала. Надеюсь, украинские просторы уже зазеленели. Завтра проверю.

11 мая

К своему стыду, не исполнил обещание написать об украинских гастролях и впечатлениях. А впечатлений было много. И ярких! Но этот должок за мной. Сейчас пролётом в столице. Утром лечу в Красноярск, потом Иркутск, Хабаровск и Владивосток. Во Владивостоке проеду по мосту на Русский остров. Для меня это будет большое событие. Сегодня звонил мне ректор Дальневосточного университета, который теперь на Русском острове, любезно пригласил выступить перед студентами. Я пообещал. Это тоже будет событие. Мои жизненные университеты во многом начались именно там, совсем неподалёку от нового университетского городка. Но это были совсем другие университеты.

За то время, пока не писал, в нашем садике возле дома вновь посаженные дуб и клён вроде бы прижились и дали листву. Скворечники опять остались без жильцов. Сирень зацветёт и отцветёт без меня: вернусь домой только 27 мая, в день, когда старшая, Наташа, будет сдавать первый свой ЕГЭ по русскому языку. Сплошные волнения и тревоги!

9 мая, День Победы, встретил и тихонечко отметил в очень символическом месте. В Мюнхене. В самом логове… Причём почти весь день провёл в зоопарке. Не отрываясь, долго смотрел на молодых горилл, а потом на юных орангутангов. Божественное, я вам скажу, зрелище.

Три дня провёл у величественного и какого-то фундаментально солидного озера под названием Штарнбергер-Зе. Это самое глубокое озеро в Германии. В нём когда-то не без посторонней помощи утонул баварский король Людвиг Второй. Тот самый, который построил знаменитый замок, который обожал Вагнера и прожил странную, полную красоты и трагедий жизнь. Красиво в этих местах, даже чересчур красиво. Музыка Вагнера такая же.

Обещаю написать о своих украинских впечатлениях и о тех, которые меня ждут в Сибири и на Дальнем Востоке, когда вернусь. У меня будет ещё перерыв перед последним в этом сезоне заездом по ближнему к Москве кругу городов. А уж летом намерен основательно покопаться в воспоминаниях и впечатлениях за прошедший гастрольный сезон.

С гордостью, радостью и огромным удовлетворением сообщаю, что уже почти месяц назад собраны все средства, которые были необходимы для выпуска видеоверсии спектакля «+1». Люди, которые доверились всему коллективу и мне и перечислили деньги, сделали возможным не только появление видеоверсии, но и придали нам уверенности в том, что так работать можно. Теперь мы совершенно спокойно и не торопясь приступим к подготовке записи видео «Прощания с бумагой». Моя глубочайшая и искренняя благодарность всем, кто поучаствовал. Спасибо ВАМ!

1 июня

Такой бурной и изнурительной весны у меня не было никогда. Совершенно не хватало ни сил, ни времени, ни собранных в хоть какой-то порядок мыслей, чтобы писать в дневник… Чтобы хоть нанизать на ниточку бусинки совсем свежих и уже остывающих воспоминаний. Этими «бусинками» набиты карманы, как песком после проведённого на пляже дня.

Вчера вернулся из Тбилиси. Провёл там один день. Абсолютно безумный день… – и счастливый самый первый концерт с «Мгзавреби».

27 мая, вечером, прилетел в Калининград из Владивостока. Провёл в самолёте одиннадцать часов. Это существенно дальше, чем от Москвы до Нью-Йорка. 8 часовых поясов сильно сбили с толку. За 28-е не очень пришёл в себя. Как раз в этот день прилетела Анна Матисон, поработали над новой пьесой. Не могу сказать, что сильно продвинулись, но кое-что сделать удалось. А 29-го, через Минск, полетел в Тбилиси.

Прилетел в столицу Грузии в четыре часа утра, мало соображая, сколько времени, закатное солнце освещает облака, или же это восход. Для себя решил, что это закат, и поужинал восхитительными хинкали в пять утра. Удалось немного поспать… Потом мы в первый раз после сугубо студийной работы встретились с Гиги и остальными музыкантами «Мгзавреби» на сцене знаменитой Тбилисской филармонии. На культовой сцене, где в 1979 году выступал Би Би Кинг, в 1980-м прошёл легендарный рок-фестиваль, на котором впервые для широкой публики и свободно сыграл, помимо прочих, «Аквариум» и БГ. На этой сцене играл и пел сам Рэй Чарльз.

И вот я вижу этот почти двух с половиной тысячный зал, билеты в который раскуплены, представляю себе его заполненным до отказа весьма взыскательной тбилисской публикой, она в подавляющем большинстве придёт на любимую группу, с которой я исполню несколько песен. Я понимаю, что по большей части молодая тбилисская публика знать не знает, кто я такой.

Ох, давненько я так не волновался! Уточню: давненько меня не тряс такой мандраж.

Давно не был я так счастлив в предвкушении чего-то нового.

После концерта, с шумом в ушах и в полузабытьи, в окружении старинных друзей, которые поздравляли и радовались успеху, я ходил по старому Тбилиси, пил без разбору всё, что давали, слушал тосты, сам что-то говорил, а потом в три часа ночи упал в самолётное кресло возле иллюминатора и рассвет встретил уже в Минске. В 9.30 утра я прилетел в Калининград, не понимая, было со мной это всё или только почудилось. Завтра вылетаю в Москву, и снова замелькают города. Какая прекрасная невыносимая жизнь!

А сильно раньше была Украина, про которую я пока так ничего и не написал. В частности, были Львов и Луганск. Невозможно себе представить, что эти города находятся в одной стране. Не только дома, улицы, воздух, нравы, уклад, речь и язык, на котором говорят люди, но даже лица, походка и жесты – всё другое, разное и даже несопоставимое. Не буду говорить, где лучше, а где хуже (хотя у кого-то вывод напросился сам собой), просто это ужасно разные города. В России нет городов, которые бы так сильно отличались друг от друга. Даже Улан-Удэ и Краснодар не так далеки.

Во Львове очень ждали спектакля, и мы получили друг от друга большое удовольствие и впечатление. Мы – это публика и я. За себя могу говорить с большей уверенностью, но всё же атмосферу, которая была в зале, иначе, чем оправданные сильные ожидания, назвать не могу. Город внешне расцвёл за то время, пока я его не видел. Точнее, ещё больше пришёл в соответствие замыслу тех, кто его когда-то строил. Во многих местах Львова, не зная, что ты во Львове, можно решить, что ты в каком-то районе Вены или Будапешта.

Я был совершенно потрясён, когда меня притащили во Львове в караоке. Ненавижу караоке и никогда не хожу. Для меня в караоке есть что-то унижающее человеческое достоинство. Даже прекрасный человек может быть безобразным и отталкивающим в своём безудержном желании петь. Человек, который может показаться умным, воспитанным, содержательным и глубоким, вдруг вскрывается в караоке как самодовольный идиот, лишённый всякого вкуса, а главное – внутренних тормозов.

Но во Львове я решил пойти. Мне было любопытно, что поют в караоке люди, стоящие на страже украинской культуры, языка и традиций. Я мучился три часа. И только по моей просьбе весёлая, дружелюбная и милая компания людей, которые между собой говорили по-украински, но пели самый ужасный репертуар «Русского радио» и «Радио Шансон», вплоть до «Как упоительны в России вечера» и «Владимирский централ»… Только по моей просьбе они для меня исполнили песню на украинском языке. Я попросил хоть что-нибудь на украинском, надеялся услышать что-то мне незнакомое, но яркое, и выяснить, что же люди во Львове поют сами для себя на родном языке. Мои новые знакомые нестройно исполнили «Червону руту», которую не надо шукать вечорами, то есть песню из репертуара вечно молодой Софии Ротару, которую я с детства знаю наизусть.

Общее настроение в Украине я нашёл в целом бодрым по причине приближения лета. И подавленным по причине всех остальных причин. Моему хорошему знакомому из Днепропетровска, который никакого отношения не имеет ни к какому искусству и тем более к балету, недавно плеснули кислотой в лицо. И он лишился зрения в свои тридцать с небольшим. В таком стиле сейчас решается много бизнес-вопросов. А в парне по имени Серёжа столько доброты, жизни, какой-то удали… Ужасно!

В Одессе видел такое количество турок и северных кавказцев, которые ведут себя совершенно по-хозяйски: шумно, агрессивно-свободно и без всякого внимания к специфике неповторимого города. Хочется воем выть… А эти «оккупанты» табунами водят одесских барышень, которые веселы и покорны. Турки давно хотели Одессу… Конечно, до того, чтобы начать петь песню «Одессу покидает последний батальон», ещё далеко, но не так далеко, как кажется.

Новые украинские гастроли уже намечены на осень, и я с нетерпением жду новой встречи с городами, которые проехал в начале весны. Меня интересуют и волнуют процессы, которые происходят в этих городах. Неужели апатия в них победит, как победила у нас. Судя по всему – побеждает. Но надежда, во всяком случае у меня, ещё есть.

После Украины заехал на один день в Ростов-на-Дону, где на меня обрушился обычный для Ростова фонтан разговоров, общий несмолкаемый шум этого города и яркая галерея типажей и персонажей, которых в Ростове слишком много…

Из Ростова через Москву улетел в Алма-Ату, где ждали меня друзья-казахи и, как вы понимаете, галерея лиц была неспешной и совсем-совсем другой. Провёл там творческий вечер. Совершенно бесплатно. Бесплатно потому, что сам его хотел. Понял, что в этом сезоне и, возможно, в этом году не удастся привезти в Казахстан новый спектакль. Но надолго расставаться с алма-атинской публикой не хочу. Для меня это важное человеческое и культурное пространство. Хотел напомнить о себе и себе напомнить об Алма-Ате.

Друзья свозили в горы. Попарили в бане на самом берегу горной реки. Помню, сидел на полке́, истекал по́том и думал, как было бы прекрасно устройство жизни, если бы то, что со мной происходит, растянуть во времени, чтобы все это не мелькало, а происходило через заметные паузы. И чтобы в моей жизни было достаточно сна. «Сон – это всё-таки роскошь. Роскошь пока себе не заработал», – думал я.

После возвращения из Казахстана у меня было всего пять дней, и в эти дни я не нашёл в себе сил хоть что-то написать в дневнике.

Потом улетел в Красноярск, из Красноярска в Иркутск, Хабаровск и Владивосток. В общей сложности в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке провёл две недели. Сыграл восемь спектаклей. То есть был в таком отдалении от дома, что когда у меня начинался вечерний спектакль, мои дети ещё не возвращались из школы.

Но о сибирских и дальневосточных впечатлениях напишу позже. Они значительны. Особенно большим событием было посещение Русского острова и Дальневосточного университета. Мосты Владивостока – особая тема. Пока не подобрал слов.

А позавчера был Тбилиси… Там я понял, как прекрасна и невыносима, или невыносимо-прекрасна жизнь!

Концерт, как уже говорил, проходил в главной филармонии страны. 2300 мест. Билеты были раскуплены. Надо понимать, что вся Грузия по количеству людей – это едва один округ Москвы. Мне говорили совершенно незнакомые люди и люди, которые не знают меня, что на сегодняшний день вряд ли какой-нибудь местный ансамбль или исполнитель, если не брать оперных, сможет собрать в Тбилиси целую филармонию. «Мгзавреби» в Грузии любят так, как когда-то, почти двадцать лет назад, у нас любили Илью Лагутенко и группу «Мумий Тролль». Гиги Дедаламазишвили и остальные «Мгзавреби» такого же возраста, как и Илья с «Троллями», когда начинали. «Мгзавреби» – редчайший случай группы из людей, знакомых со школы. Это не продюсерский или искусственный «проект», а настоящая Группа в том понимании творческого коллектива, какое было когда-то. На сегодняшний день это просто чудо.

Концерт в Тбилиси – это что-то отдельное. Начало было заявлено на восемь. В половине девятого зрители более или менее заполнили зал, хотя билетов не было давно. У нас обычно публика ждёт музыкантов, здесь же было ровно наоборот. Многие шли семьями с совсем маленькими детьми. Шли какие-то тётушки, для которых «Мгзавреби» скорее всего не столько музыканты, сколько хорошие мальчики, на которых приятно посмотреть. Шла, что называется, модная публика и совершенные на вид таксисты, шли много красивых девушек, но основной костяк – 25–27+. Приятные, нарядные, весёлые.

Организация всего этого тоже была очень грузинская в самом лучшем смысле этого слова. За кулисами было много людей, задачи которых были мне не ясны. Приходили какие-то родственники, чьи-то сёстры, племянники, дети, все страшно друг другу радовались, будто виделись не вчера, а тысячу лет назад. А я волновался и ощущал только пульс в голове и в горле. Я волновался так, что мне даже хотелось сбежать, хоть мы всё подробно отрепетировали. Надо отдать должное: Гиги и «Мгзавреби» репетируют неутомимо и люто. Настоящие музыканты!

Мы исполняли четыре песни. Мой первый выход должен был быть тринадцатым номером в программе. Но до этого «Мгзавреби» исполнили песен двадцать, и я совершенно сбился со счёта. Дело в том, что если публике нравилось, «Мгзавреби» сразу исполняли песню на бис, то есть два раза подряд. Такой практики я нигде не видел, но мне понравилось.

Меня, а точнее наши песни, приняли фантастически. Хоть звук был не очень, и я думаю, что многие молодые люди не до конца поняли мои беглые тексты на русском языке, всё же было ясно, что мы сделали классный художественный продукт. Ему рады, его хотят, его ждали. Я был абсолютно счастлив: я снова вернулся на музыкальную сцену, я снова с музыкантами, и это совсем не похоже на то, что было. Со мной молодые люди с мощным талантом и яркой индивидуальностью, которых я, даже если бы захотел, не смогу перекрыть.

Вместе с Гиги выступать одно удовольствие. Он неутомим, и в нём столько любви к музыке и к тому, что он делает, что этого хватает на самую большую аудиторию.

После того как я закончил выступление, мне удалось пойти в зал, и я с наслаждением дослушал концерт среди публики.

Как здорово, что уже 15 июня мы вместе выступим в Москве. Я нисколько не сомневаюсь, что тех, кто придёт, ожидает большое впечатление. Мы вместе исполним десять песен, то есть почти весь новый альбом. Ещё столько же песен «Мгзавреби» исполнит без меня. Убеждён: те, кто побывает на концерте, запомнят сложно выговариваемое слово «Мгзавреби» навсегда. Я горжусь даже не тем, что мы вместе что-то сделали и делаем, а что открою этот коллектив и их музыку тем, кто доверяет моему вкусу. Тем, кто просто мне доверяет. Да и вообще – поспособствую скорейшему приезду «Мгзавреби» в Россию.

22 июня

Вчера у меня начались каникулы…

Позавчера около полудня думал открыть дневник и сделать первую запись после окончания сезона. После полудня размышлял о том, с чего, с какой темы начать эту запись. Думал, не начать ли её с рассказа о том, как прошли наши концерты и записи с «Мгзавреби» в Москве, как ребята грузины впервые оказались в нашей столице, как интересно было наблюдать за их первыми впечатлениями. Или рассказать о насыщенной поездке по Золотому кольцу и городам, которые в это кольцо не входят. Ещё хотел сообщить о том, как побывал в наиважнейшем для меня месте, в Рязанской области, в Путятинском районе, в деревне Мясное, где когда-то Андрей Тарковский купил и обустроил свой самый любимый дом, в котором он хотя бы иногда был счастлив и который до сих пор хранит тепло и суть его прикосновений.

Ещё подумывал я, не начать ли с того, как накануне возвращения домой провёл целый день на съёмочной площадке с Гошей Куценко. Я впервые играл самого себя и впервые поснимался в телесериале: в киносериалах-то я уже участвовал. Смешной получился опыт – хотел о нём поведать.

Но в час дня все мои планы были нарушены, и жизнь самым неожиданным образом определила тему, о которой я хоть и не хочу, но скажу сегодня. Просто ни о чём другом не могу сейчас думать, хотя совсем не хочется. СОВСЕМ!

Прилетел позавчера в Калининград из знойной Москвы. Прилетел – а здесь ещё больший зной, истома с запахом моря. Ехали в открытой машине домой, и я думал: «Вот оно, лето, в самом разгаре, а я и не замечал его до этого».

Когда работаешь и ездишь между городами, весь этот зной и обильная растительность, уже отцветшие фруктовые деревья и девушки в лоскутках лёгких тканей на улицах… Даже когда переезжаю по мостам через реки и вижу купающихся людей на городских и загородных пляжах – это для меня не лето, а только какие-то признаки и напоминания о том, что во время очередного спектакля в театре будет душно и жарко.

А тут я ехал из аэропорта домой, понимая, что почти три месяца я не выйду на сцену, что долгожданное лето наступило для меня!

Ехал и дышал мощным разнотравьем. Дома встретили дети и огромные розы, которые распустились без меня. Польский сорт «Шопен». Белые цветы до двадцати сантиметров в диаметре! Потом, сидя возле дома, я ел первую в этом году домашнюю окрошку… Вечерело. С озера доносились жизнерадостные голоса больших лягушек, свистели птицы – и ни одного комарика… Радость, роскошь, нега! «Боже мой, какая же красота!» – думал я. Потом безмятежно спал, с утра вынашивал планы, с чего начать первую летнюю страницу дневника, а потом из Москвы пришло эсэмэс-сообщение от Иры.

Ира сообщила, что ночью у нас на складе дотла сгорели декорации спектаклей «+1», «Прощание с бумагой» и сильно пострадали декорации «По По».

Каникулы тут же прервались, не начавшись.

Сгорело всё оборудование и техническое оснащение спектаклей, сгорели костюмы, реквизит, в том числе и любимый скафандр из «+1», бесценная пишущая машинка «Ундервуд» 1934 года из «Прощания с бумагой», видеопроекторы… Всё! Сгорели предметы, которые я ощущал товарищами и спутниками в путешествиях по городам и весям. Сгорел даже Рай, который так всех радовал в спектакле «+1». Ощущаю себя музыкантом, у которого сгорел музыкальный инструмент.

Часто ловил себя на мысли, что не без интереса и не без любопытства смотрю репортажи о чрезвычайных ситуациях, особенно о пожарах. Завораживающе смотрятся ночные пожары с применением больших пожарных средств. Смотрел и думал, мол, какое мощное зрелище: и пожарные, которые в своих шлемах и комбинезонах выглядят почти как античные герои, и струи воды, подсвеченные огнём, – красота! Теперь ругаю себя за такое любопытство, понимая, что в этот момент у кого-то сгорали дорогие, а то и бесценные предметы, жильё, неповторимые и любимые вещи. А кто-то в одночасье, имея планы не только на лето, но и на дальнейшую жизнь, вдруг лишался всего и безвозвратно.

Пожар, в котором горели декорации моих спектаклей, был, наверное, очень красивым. Склад, где мы держали наше добро, тушили даже с реки, с катеров. Наверняка было на что полюбоваться… Не буду больше смотреть такие репортажи. Стыдно теперь будет за праздное любопытство и равнодушное наблюдение чужой беды.

Вчера весь день обзванивал друзей с просьбой о помощи и поддержке. К вечеру устал, но общее настроение стало почти радостным, потому что никто в помощи не отказал.

А ещё удивительно, как быстро человек может найти положительное и даже счастливое в абсолютно безрадостной и дурацкой ситуации. Например, уже к вечеру мы по-настоящему радовались и даже видели определённое везение в том, что всё это случилось по окончании сезона, а не в его разгар. В противном случае спектакли были бы вообще отменены.

Теперь в планах на лето – успеть восстановить, точнее снова изготовить декорации в полном объёме, а также костюмы, реквизит, технику… Даже не представляю, где удастся найти такую тщедушненькую коричнево-жёлтенькую рубашечку, в которой я столько лет играл «По По». Таких сейчас и не делают…

Вот такие приключения. То есть жизнь вообще не скучная. Вот поскучать бы! Эх! Поскучал бы и поленился в удовольствие!

Приду в себя и на днях расскажу и о доме Тарковского, и о Золотом кольце, и о первом московском концерте с «Мгзавреби», и о многом-многом другом… А потом с радостью расскажу о том, что наши декорации, техника и реквизит восстановлены и мы снова готовы к спектаклям, дорогам и городам.

23 июня

Два дня, что называется, провисел на телефоне. Обзванивал друзей и принимал их звонки. Слышал только сочувствие и готовность оказать всяческую помощь. Это радостно и внушает надежду. К вечеру вчера всё же вырвался к морю. Съездил в посёлок Янтарный, на самый любимый из ближайших к городу пляжей. Впервые в этом году разделся, подставил бледное после зимы туловище под солнечные лучи и балтийский ветер.

Какой же это особенный, упругий и в то же время ласковый ветер! В нём много запахов, каких не бывает у океана или очень солёных морей. В балтийском ветре удивительная смесь морского букета и запахов, которые долетают с могучих рек или больших озёр. Балтика же такая – на вкус как малосольный огурец. Да и вода вчера была 20 °C, чистая, зелёная и мягкая. Открыл для себя купальный сезон. Стало полегче. Многое прояснилось, и стало не так страшно и пугающе.

Сейчас обдумываем и решаем, с чего начать процесс воссоздания декораций, реквизита, оборудования и прочего. Со многим понятно, что делать, однако утрачены довольно ценные вещи – не в смысле стоимости, а в смысле их редкости. В частности, где взять новую промокашку для «Прощания с бумагой»? На удивление, во всём этом жутком пожарище промокашка хоть и пострадала, но не погибла целиком. Погнулись металлоконструкции, дотла сгорела мебель; видеопроекторы и дым-машина даже не смогли быть опознаны, а вот промокашка в полиэтиленовой обложке обгорела только с краю и запаялась в полиэтилен, будто заламинировалась.

Но в спектакле её уже показывать невозможно. Вдруг у кого-нибудь сохранилась чистая розовая промокашка? Именно розовая, потому что она была самая распространённая, классическая и приятная. Мало ли! Может, лежит у кого-то, забытая и ненужная. А нам она необходима. Мне необходима.

Может, у кого-то есть и ему не нужен авиационный, так называемый «высотный» шлем, похожий на шлем космонавта. Их довольно много на руках у коллекционеров и любителей авиации. Может, у кого-то есть и ему не нужна пишущая машинка довоенного производства…

Мы ещё не составили список того, что нам надо, и того, что, может быть, у кого-то пылится в гараже или на даче. Мы подумаем, как можно нам это передать или показать, если вдруг у кого-то есть то, что нам надо, и кому-то не жалко это отдать.

Сейчас в Калининграде прекрасный, тихий вечер. Ни ветерка, никакого движения в небе и ветвях. Пару часов назад прогрохотала гроза и был ливень. Сейчас всё пахнет и даже благоухает.

Завтра все заботы и хлопоты, связанные с утратой дорогого нам имущества, возобновятся. Они, эти заботы, сами собой никуда не денутся. Но сейчас, тихим воскресным летним вечером, они как бы уходят в опускающиеся сумерки. Совсем не хочется об этом думать. И не буду. Подумаю об этом завтра (спасибо Скарлет О’Хара за жизненный пример). И спасибо друзьям, которые дают возможность хотя бы один вечер не думать о случившимся, а наоборот, вселяют уверенность, что всё будет хорошо.

25 июня

Уже начали поступать письма с предложениями передать нам в пользование для спектакля «Прощание с бумагой» пишущую машинку, кто-то ищет лётный шлем… Большое спасибо! Однако подождите немного. Мы ещё не составили список и описание предметов, которые, надеемся, могут найтись в чьих-то руках и могут нам из этих рук быть переданы. Но сейчас о другом: хочу рассказать о нашем первом совместном концерте с «Мгзавреби» в Москве.

Концерт состоялся 15 июня. 14-го я, смертельно усталый, прилетел утром из Воронежа после гастролей по ближнему к Москве кругу. Вечером исполнял спектакль. Пока я был на сцене, ребята прилетели из Тбилиси. По понятной причине я не мог их встретить. У них была задержка при вылете, потом долгая возня с получением багажа, то есть музыкальных инструментов. Я волновался. Очень хотелось, чтобы Москва и Россия в целом, в которую они все прибыли впервые в жизни, встретила их дружелюбно. Хотя бы встретила, потому что визы мы им выбивали и они их получали с большим трудом и очень долго. В то время как российские граждане могут прибывать в Грузию без виз. Добрались «Мгзавреби» до места ночлега сильно за полночь. И я не смог их дождаться, потому что вынужден был от усталости просто упасть и уснуть. Встретились мы только на сцене клуба Б2. Когда я пришёл в клуб, они, деловые и счастливые, сообщили, что инструменты настроены и можно репетировать. А потом, почти наперебой, стали говорить, какие прекрасные люди встретили их в Москве. Гиги, впечатлённый, говорил о том, что опасался того, как будет всё происходить в аэропорту с таможней и на границе, а всё вышло очень хорошо. Он рассказал, что у них вызвало большую трудность заполнение иммиграционных карточек и деклараций. Читать-то и говорить по-русски они умеют все, в разной степени, но неплохо. А вот навыков письма на русском языке у них нет. Они застряли с этими бумажками надолго и остались последними с рейса перед контрольно-пропускным пунктом. Восемь молодых грузин, впервые прибывших в Россию, громко обсуждали детали заполнения необходимых бумажек. «А потом, – сказал Гиги, – к нам вышла девушка в форме и сказала пройти с ней. По его словам, он заволновался и даже испугался, а девушка вместе со своими коллегами быстро заполнила им все бумажки и дружелюбно, гостеприимно и без каких-либо проволочек пропустила их через границу и таможню. Как же я рад был это слышать!

При всей известности и настоящей популярности «Мгзавреби» в Грузии, ребята совсем ещё не избалованы хорошей организацией концертов и неким стандартным набором того, что получает артист в гримёрной и на сцене клуба или зала, в котором выступает. В частности, они не знали, что в гримёрной должно быть обязательно полотенце. Каждому. Они искренне радовались мелочам, а главное – нормальной, слаженной работе звукооператоров и техников. То, что я видел, когда был на концерте в Тбилиси, совершенно отличается от того, к чему сам привык. В Тбилиси настройка звука, так называемый саундчек, проходила долго, весело, можно сказать, по-домашнему. Всё обсуждалось, кто угодно мог давать советы, звукооператор был всем доволен. Все были довольны друг другом. Вот только сам звук оставался немного делом необязательным. Это было трогательно, мило и как-то, в лучшем смысле, по-грузински.

Гиги ужасно волновался перед первым московским концертом. Это было видно по глазам, по необычной бледности лица, по движениям рук. Я хорошо его понимал. Ещё бы! В первый раз сыграть в России, в Москве. Впервые шагнуть в эту вроде бы знакомую, близкую, нечужую, но огромную и неизведанную страну. Впервые встретиться с Нами, то есть с российской публикой и слушателями.

Гиги волновался гораздо сильнее, чем я в Тбилиси. У меня опыта многократно больше, да и в Тбилиси я бывал много раз. А перед нашим концертом в Москве с нетерпением, с безудержным рвением ждал выхода на сцену. Ждал как человек, у которого есть хороший подарок – сюрприз, – и ему не терпится его показать и вручить другу. Я не сомневался, что будет прекрасно. Но я не мог представить, насколько прекрасно! И я не ожидал того мощного градуса, который возник моментально в зале и на сцене, не ожидал тех искр, которые высекут музыканты и публика, не ожидал взаимного удивления и восторга друг от друга. А удивлены были и восхищены как «Мгзавреби», так и те, кому посчастливилось быть на их первом выступлении в Москве.

Те, кто занимается сценическим творчеством, часто слышат вопрос: вы помните своё первое выступление? Кто-то помнит, кто-то – нет. К тому же что считать первым выступлением на сцене? Первый стишок на утреннике в детском саду, участие в школьном хоре, в студенческой самодеятельности, или самые первые малоосознаваемые сценические экзерсисы на пути к профессиональной сцене? Трудно сказать. А 15 июня в Б2 было действительно первое выступление уже сложившегося, зрелого, со своим звучанием, лицом и своей интонацией самобытного коллектива перед российской публикой. Это было чудо! Потому что такой первый концерт бывает только один раз. Это последних концертов бывает много: последний в этом сезоне, последний в этом составе, последний в этом городе, но первый – он и есть первый. Те, кто тогда были в Б2, не забудут, как не забудут этого «Мгзавреби», как не забуду этого я.

Я наблюдал, как пришедшие на концерт разглядывали уставленную инструментами и аппаратурой сцену. Они смотрели с удивлением: они не видели того, что всегда есть и должно быть на сцене, если ты пришёл на рок-концерт. А этого не было! Не было большой ударной установки, не было этой пирамиды из барабанов и тарелок. Клавиши, гитары, бас стояли на своих местах. Микрофоны… А вместо большого количества барабанов стоял один маленький, похожий на песочные часы, африканский барабанчик. Я слышал, как люди переговаривались между собой и высказывали предположение, что, наверное, будет исполняться что-то народное, негромкое…

Концерт начался с тридцатиминутной задержкой. Зрители долго проходили в зал. Эти тридцать минут Гиги, по-моему, ничего вокруг себя не видел. Он был тихий, ушедший куда-то глубоко в себя. Как я люблю людей в этом состоянии! В такие моменты ты видишь, что человек живёт только и исключительно творчеством, музыкой, стихами, то есть всем тем, что он готовится через мгновения отдать другим людям со всей возможной силой, и тем, что мы иногда называем душой.

Перед тем как объявить группу «Мгзавреби» и наш совместный концерт, я подумал, что мне удастся сейчас поделиться сразу два раза: я поделюсь с «Мгзавреби» своей публикой – всё-таки на концерт пришла публика, которая привыкла видеть на этой сцене наши выступления с «Бигуди»… А с публикой я поделюсь музыкой и тем, что называется «Мгзавреби»… Я вышел, сказал, что концерт будет состоять из нескольких частей и что сегодня впервые прозвучат наши совместные песни, которые мы записали за почти год работы, но в самом начале пусть сыграют «Мгзавреби» без меня. Я предложил пришедшим познакомиться и начать привыкать к тем музыкантам и друзьям, которых я знаю и люблю. Я сказал, предоставил сцену моим грузинским коллегам и тут же побежал в зрительный зал.

То, что происходило на концерте, я описывать не буду. У меня не получится, и нет смысла. Не на второй, не на третьей, а уже на первой песне весь зал танцевал, размахивал руками и был полностью вовлечён в музыку. Я много раз бывал в Б2 и много раз играл в нём. Но я не видел, чтобы охранники, которые каждый день, работая в клубе, слушают, а чаще всего вынуждены слушать самых разных исполнителей самого разного уровня… Так вот, я не видел, чтобы они практически с начала концерта снимали происходящее на фотоаппараты и телефоны. Один парень из охраны сам себе приговаривал: «Ну, грузины, ну, грузины!»

Удивительно то, что концерт состоялся 15 июня нынешнего, а наш последний концерт с «Бигуди» именно 15 июня прошлого года. Это получилось случайно. Я осознал это только вечером накануне. Как же здорово, что мы десять лет работали с «Бигуди»! Как здорово, что спустя десять лет мы расстались самым дружеским образом, понимая, что нужно жить дальше. Если бы не было этих десяти лет совместной работы, разумеется, никакого концерта и альбома с «Мгзавреби» не было бы и в помине. Если бы мы не расстались в прошлом году, разумеется, не было бы эсэмэс-сообщения и звонка из Тбилиси с предложением попробовать что-то сделать вместе. Не было бы! Это закон жизни.

26 июня

Мы играли наш первый концерт больше двух часов. Нас не отпускали. Да и мы не хотели уходить. Пока у нас с «Мгзавреби» готово и отрепетировано всего девять песен. В альбоме их будет одиннадцать. Две песни из тех, что мы сделали и исполнили 15-го, в альбом не войдут. Но альбом выйдет только в октябре. То есть мы вместе исполнили девять вещей и раза три повторили некоторые на бис. Остальное ребята играли и пели сами. Так что почти половину концерта я провёл в зрительном зале среди зрителей. Я был счастлив и на сцене, и глядя на неё. В конце концерта, отдавая дань десяти годам незабываемой совместной работы с «Бигуди», из почтения к тому, что когда-то Гиги и его друзья услышали в нашем исполнении и полюбили, и из благодарности к дивной песне моей юности, мы, почти не репетируя, исполнили «На заре». Она прозвучала совсем по-другому, чем было у нас с «Бигуди» и с Ренарсом Кауперсом: с грузинским мягким акцентом, не в таком темпе, не так мощно, но невероятно тепло и к большой радости собравшихся.

После концерта все были оглушённые, уставшие, неразговорчивые. Ребята писали эсэмэски домой… Потом мы поехали в ресторан. В Москве стояла летняя ночь, в ресторане никого не было. Не было ни сил, ни голода, ни жажды. Была усталость, удовлетворение и звон в ушах. Прекрасный звон после мощного, громкого концерта. Так продолжалось какое-то время. Но грузины всегда и везде грузины. Прозвучал один тост, другой. Негромкие, небравурные… Потом ещё кто-то что-то сказал… К нам присоединились друзья, которые были на концерте… А потом грузины, конечно, запели. Они пели грузинские песни, но среди них вдруг проскочила знакомая с детства «Мы своё призванье не забудем, смех и радость мы приносим людям». Песню бременских музыкантов они также спели по-своему, моментально разложив на голоса. Так мы и встретили рассвет.

На следующий день ребята пошли ко мне на спектакль. После спектакля были тихими, усталыми, впечатлёнными. Я повёл их ужинать и испытал серьёзный стресс. Представьте, восемь молодых грузин, для которых самый большой город, в каком они бывали, это Киев. Для них естественным ритмом жизни является ритм Тбилиси, где никуда не надо спешить, где почти все друг друга знают, а если не знают лично, то знают кого-то из родственников, знакомых или одноклассников. Где нет той скрытой агрессии и опасности, которая, как бы ни была приятна летняя Москва, особенно в выходные дни, всегда в этом огромном городе присутствует и про которую никогда нельзя забывать – хоть и очень хочется забыть. Я был как пионервожатый, который собирает своих подопечных и одного всё время не хватает. Пока находишь отсутствующего, теряются ещё два. То кто-то пошёл покурить, то кто-то с кем-то заговорил, то кто-то решил что-то сфотографировать. А нам нужно было перемещаться на трёх такси. Я совершенно не хотел их запугивать и настораживать, а они всё говорили, что они взрослые люди, сами во всём могут разобраться, и чтобы я не волновался. Но стоило мне чуть-чуть потерять бдительность, как сволочной таксист, которому я всё объяснил и дал денег, завёз троих чёрт-те куда и, ничего не объяснив, высадил из машины и уехал. Про то, как мы нашлись, не буду говорить. Но как же приятно было смотреть на этих красивых, весёлых, очень разных, открытых и дружелюбных людей на Тверской улице и чувствовать, слышать, видеть, из какого они другого, маленького, уютного и пока ещё живущего по иным правилам и традициям мира.

До их возвращения в Грузию мы успели сыграть два крошечных концерта на телевидении «Дождь» и на канале «Москва 24». Надо было видеть, какое оживление царило на студиях с их появлением и с того момента, как они начинали даже не играть, а просто настраивать инструменты и распеваться. Из этого всего становилось ясно, что все соскучились по грузинам, даже если их толком никогда не видели и не знали. Многие, кто их слышал, даже и не догадывались, что на самом деле скучали по ним.

Самый приятный эфир был на радио «Серебряный дождь» в программе «Что-то хорошее» у Алекса Дубаса. Алекс прямо в эфире, не говоря радиослушателям, открыл бутылку вина. Моментально возникла удивительная атмосфера то ли «квартирника», то ли посиделок на даче у старинного друга. Мы что-то исполнили. Алекс принимал эсэмэс-сообщения от слушателей. Девушка из Твери написала, что счастлива нас слышать, что когда-то в детстве жила в Кахетии, в Телави, и с детства запомнила из песенки несколько грузинских слов. Она написала эти слова, Алекс, как смог, их прочёл, а ребята, не сговариваясь, подхватили и спели эту песню. Это было чудо. Чудо живой встречи. Берусь только догадываться, как была счастлива та девушка в Твери. А потом я вспомнил эпизод из фильма «Мимино», когда герой из Западного Берлина пытается сначала позвонить в Дилижан, но это оказывается невозможно, а потом просит соединить его с Телави, но его соединяют с Тель-Авивом, где он попадает на земляка, и они вместе поют. Я напомнил этот фрагмент, и ребята тут же спели ту самую песню.

За прощальным ужином я спросил Гиги и ребят: «Ну что, братцы, сейчас вернётесь в Тбилиси и увидите, какой он маленький, уютный, тихий и весь родной? Увидите город, в котором знаком каждый дом, балкон, переулок… Город, в котором вы помните, какая была булочная или хинкальная на месте сегодняшнего бутика или кафе, где Кура течёт, как выясняется, совсем неторопливо…» Они заулыбались и молча покивали в ответ. Мы выпили и расстались до следующего концерта, который состоится в Москве 20 июля.

Вспоминаю концерт, эфиры, нашу студийную работу в Тбилиси, наши репетиции, наши ужины, нашу совместную усталость и совместную радость. Улыбаюсь.

30 июня

Производство новых декораций удалось запустить, сбор средств идёт вполне успешно, несмотря на лето и уже начавшиеся отпуска и разъезды. С остальными деталями пока определяемся. Поступает много писем поддержки и предложений разнообразной помощи. Это приятно, чертовски приятно.

А в Калининграде прошли дождики, зелень достигла пика буйства и мощи. Деревья ещё не устали и не согнулись под тяжестью листвы. Лето движется к своему пику и апогею. Жаль, я не совпал в этом году с этим летним ритмом. В саду расцвела гортензия. Она, можно сказать, не расцвела, а бабахнула, как мощная яркая хлопушка, а хлопки бутонов так и замерли. Вон они, я вижу их в окно. Чудо какое-то! Этой гортензии даже хочется сказать: «Простите, можно слегка поскромнее? Что ж вы так-то?! Это даже чересчур». Этим летом многое чересчур…

Вспоминаю последние гастроли этого сезона по Ярославлю, Иваново, Владимиру, Липецку, Рязани и Воронежу. В первый раз я был в этих городах в такую по-настоящему летнюю и щедрую пору. Раньше, если бывал осенью – это уже было начало холодов, если весной или в начале лета – попадал в дожди и грозы. В этот же раз я увидел Ярославль в настоящем блеске. Блестело всё: купола, свежая листва, река, улицы после мощного наводнения, окна после недавней майской помывки, ещё совсем белые, незагорелые тела на пляже тоже блестели после первого купания. В первый раз исходили весь город вдоль и поперёк с вечера до рассвета. Под утро счастливые, усталые ели в каком-то заведении селёдку под шубой и запивали квасом. Вот сейчас вспомнил и почувствовал усиленное слюноотделение. Меньше трёхсот километров от Москвы – и на́ тебе – Ярославль! Красиво, спокойно, вкусно. Город местами удивительно и изощрённо красив. Он мне всегда нравился, но в первый раз я его увидел в зелени, летней неге и радости.

Я часто упоминал, что средняя полоса России, Мещёрский край, Золотое кольцо, Поволжье, все места, описанные Тургеневы, Буниным, Паустовским, Пришвиным, мне с детства были неведомы и незнакомы. Тот самый знаменитый литературный пейзаж мне всегда казался слишком литературным и слишком сочным. Мой пейзаж – это сибирские чуть холмистые дали с полями, лесополосами и островами березняков. А ещё извилистая быстрая тёмная река, часто с одним крутым берегом. Нынче же летом я увидел то, о чём так блистательно писали многие и многие.

Во Владимире в этом году было хоть и красиво, но случилось экстремальное количество комаров и мелких, кусучих мошек. К такому их количеству, наверное, привыкли нефтяники в тундре в самый разгар короткого северного лета, да таёжники. Но у тех хоть защитные сетки от кровососущего гнуса, во Владимире же на фоне церквей и старинных стен попадать в тучу кровопийц было странно. Я никогда не видел, чтобы люди так отчаянно отмахивались в центре города от комаров и мошек сломанными тут же в сквере ветками, чтобы укрывали детей чем только можно и в панике бежали с остановок в любой проходящий транспорт или домой. Бедные модницы, надевшие долгожданные короткие юбки и платья, недолго могли гордо идти по улице. Они очень скоро начинали поджимать ноги, потом отмахиваться, а потом переходили с быстрого шага на бег и бегство. Мне сказали, что такого злосчастья не было на памяти тех, кому лет столько же, сколько мне. В этом году что-то неладное случилось в природе. В Иванове тоже сильно кусали комары, их, по словам местных жителей, было больше, чем всегда в это время, однако во Владимире было нечто… Разве только жители Ханты-Мансийска или Сургута могут лучше остальных представить себе то, что творилось во владимирском городском воздухе. Может быть, именно поэтому спектакль во Владимире прошёл с какой-то особой теплотой.

Жарко в эти дни было очень. Мы умирали от духоты и кровопийц во Владимире, а из Рязани нам говорили, что у них страшный ливень, всё залило и дождь не прекращается. От Владимира до Рязани не так уж далеко, но поверить в то, что где-то неподалёку не ливень, а даже дождик, было сложно. Выехали из Владимира в Рязань не рано, приехали туда к вечеру. Ехали, думали, ну где же дождь? Вот проехали знак, что до Рязани пятьдесят километров. Дорога и обочины были сухие, и давно. Тридцать километров – никаких признаков дождя. Двадцать – жара и яркий солнечный вечер. За десять километров до Рязани мы увидели впереди мрачные, тёмные и густые тучи. А за три километра до Рязани въехали в дождь. В самой Рязани было видно, что дождь здесь идёт уже сутки, и невозможно себе представить, что где-то может быть солнце и сухо. В Рязани мы обнаружили почти предпотопное состояние; загнанные под тенты, навесы и в душные помещения свадьбы, невест и женихов с кислыми физиономиями, которые пытались в последних солнечных лучах хоть под зонтиками, но сфотографироваться возле обязательных для рязанских свадеб мест. Дождь словно завис над городом, как душ.

Впервые играл в Рязани в драмтеатре. Прежде всегда работал в филармонии. Два года здесь не был и на спектакле радостно чувствовал, как мы с публикой друг по другу соскучились. Не знаю почему, но рязанская публика как-то особенно мне дорога. В Ярославле здорово, в Иванове отлично, во Владимире тепло, а вот в Рязани всегда бывает какая-то особенная атмосфера и случаются импровизации, которые остаются в спектаклях надолго. А ещё в Рязани столкнулся с удивительным проявлением гостеприимства. Меня пригласили в новое модное рязанское заведение под названием «Балкон». Заведение новое, народу модного было много. Руководство «Балкона» преподнесло мне и небольшой компании, с которой я был, бутылку водки в ведёрке со льдом. Однако рюмок и ничего больше не принесли. Когда лёд растаял, бутылку забрали. Вот такой неожиданный вид гостеприимства.

В Липецке жил в гостинице, в которой хозяин, армянин, достиг предельных на сегодняшний день вершин воплощения армянской мечты о красоте. То, что намешено в интерьерах, если это можно назвать интерьерами, словом эклектика определить невозможно. Это либо безумие, либо, и скорее всего, бессовестная жадность и желание изобразить шик. Армянские зодчие когда-нибудь доканают наши города и изнасилуют всё, что можно назвать здравым смыслом.

В Липецке, в вечер приезда, имел два замечательных наблюдения. Во-первых, прямо возле гостиницы я повстречался и коротко пообщался с уникальным бомжом. Таких я не видывал, хотя встречал много разных. В начале одиннадцатого вечера я вышел из гостиницы, и меня тут же окликнул сидящий неподалёку на скамеечке человек. Я услышал вежливый и жалобный возглас: «Пожалуйста, вы не могли бы мне помочь!» Я оглянулся, увидел сидящего довольно тучного и совсем не старого человека, с какими-то физическими проблемами. В руке у него была клюка, да и рука, держащая клюку, тоже была не вполне нормальной. Я оглядел человека, пошарил по карманам и нашёл 50 рублей. Он же, увидев деньги, тут же вежливо сказал замечательную фразу: «Простите! Мне нужны не деньги, мне нужна помощь». Услышав это, я удивился и поинтересовался, чем могу помочь. Тогда он достал из какой-то своей авосечки стеклянную бутылку пива и сказал: «Будьте добры, откройте мне бутылку, пожалуйста». Я был в восторге! А буквально через пятнадцать минут я наблюдал, как по вечерней улице очень пьяный крупный мужчина, одетый в одни застиранные, но давно не стиранные трусы, не шорты, не плавки, а именно трусы… Пьяный, толстый, со свисающим на трусы пузом шёл, шлёпая домашними тапочками, не видя никого вокруг и перед собой. Он тащил за собой на длинном поводке крошечную собачку, довольно облезлую, среднюю между малюсенькой болонкой и крупным йоркширским терьером. Собачонка явно была старенькая. Она, бедная, всеми четырьмя лапами упиралась, сворачивала голову в стороны, стараясь заглянуть в глаза всем прохожим и проезжающим мимо в автомобилях людям. Она не скулила, не просила о помощи, но внятно стремилась показать своим взглядом, мол, я не с ним и не имею к нему никакого отношения, я совсем не такая, он не мой, я не его… мне очень стыдно.

В Липецке у меня уже почти совсем не было голоса. Но спектакль прошёл прекрасно, хоть в зале было очень душно. Однако никто за время спектакля зал не покинул, и на телефонные звонки также пожаловаться не могу.

Воронеж меня в этот раз просто поразил. Город весь гулял. Я увидел его красоту и разнообразие, мне удалось походить по нему пешком, наблюдать несколько прекрасных вечерних видов. Я чувствовал себя в безопасности и радости. Отчего-то встречались весь вечер только симпатичные лица. И хоть я прекрасно понимаю, что в какой-то другой день, в какой-то другой вечер в любом городе можно встретить совсем иные физиономии, в тот вечер было хорошо.

В Воронеже я не был со спектаклями больше четырёх лет. Завершение гастрольного тура было мощным и даже переросло в овацию. Я был счастлив в этой поездке. Прекрасна эта земля! Не случайно такие удивительные писатели так много времени, души и самых точных слов потратили на эти края. Я проехал много-много километров между упомянутыми городами, видел мощные леса, прекрасные поля, брошенные и спившиеся некогда живописные деревни, массу красивейших церквей, и вдоль дороги всё цветущие люпины, нереально сочного сине-сиреневого цвета. Местами пейзаж был такой, что я просил остановить машину, выходил из неё, желая вдохнуть запахи разнотравья и свежей листвы. Но как ошпаренный возвращался, моментально укушенный минимум десятком комаров. В пути я видел сумасшедшие закаты, отражающиеся в медленных, совсем не широких речках. Я встретил несколько удивительных туманных рассветов. Я видел в этой поездке много красоты. Жаль, по большей части из-за стекла, так как комаров было чересчур…

2 июля

12 июня, по дороге из Рязани в Воронеж, заехал в Путятинский район Рязанской губернии, в деревню Мясное, где в самом начале 1970-х купил себе дом, многие годы его перестраивал и какое-то время, по собственным словам, был счастлив Андрей Тарковский. Эта деревня и этот дом подробно описаны и даже зарисованы им самим в дневниках. Без сомнения, это единственная точка на Земле и единственное жильё, которое сделано было как он умел и хотел, и где ему удалось хоть какое-то время жить так, как он хотел и умел.

Его родной дом и дом его детства утрачены и не несут на себе признаков его присутствия. Московские квартиры также мало что могут сообщить. Но дом в Мясном, который он сам неожиданно нашёл и выбрал для себя, его устройство и убранство, многое могут открыть и рассказать о таинственном и непостижимом мастере и художнике, коим являлся Андрей Тарковский.

Я ехал в Мясное с большим волнением и даже трепетом. Ехал я туда не случайно и не наобум. Меня пригласили те, кто многие годы хранит и печётся как может о доме и его содержимом. Ехали мы по нормальной асфальтовой дороге почти через весь Путятинский район. Проехали массу деревень и деревушек, с уже обветшавшими некогда могучими деревянными домами с резными наличниками и прочими деревянными кружевами. Новых строений в прежней традиции не видели ни одного. Видимо, нет в деревнях теперь таких мастеров и никому не нужны подобные сложные подробности вокруг окон и вдоль крыш. Встречались довольно ухоженные старые дома, где резьба аккуратно покрашена свежей краской, в окна вставлены новые стеклопакеты и пластмассовые белые рамы. Сочетание печальное… Я ехал и боялся увидеть жалкую руину вместо некогда любимого Тарковским дома. Ещё больше боялся я увидеть что-то до безобразия перестроенное, изуродованное, погубленное чужими руками и сознанием.

На условленном повороте нас ждала машина. Как нам объяснили по телефону, сами мы ни Мясное, ни тем более дом не отыщем. Мы свернули и поехали по грунтовой дороге в поле. А потом и с грунтовой дороги свернули. Этот путь хранил следы серьёзной распутицы и ясно указывал на то, что здесь ездят редко, а в дожди требуется серьёзная внедорожная техника.

Я всматривался в пейзаж и пытался представить его себе сорок лет назад. Всё время думал: этой ли дорогой ходил Андрей Арсеньевич к своему дому, видел ли он этот пейзаж и какими были тогда эти деревья? А главное – я силился увидеть и услышать то, что ему когда-то полюбилось именно здесь, не в самом близком к Москве и далеко не самом легкодоступном месте. Месте, где нет поблизости знаменитых, древних и столь любимых им церквей и монастырей, нет большой реки, нет тихого большого озера, нет ничего очевидно и кричаще красивого и признанного красивым…

Я ожидал, что мы въедем в деревню, где будет хотя бы одна улица, типичные деревенские заборы, недалеко стоящие друг от друга дома. Однако увидел я совсем другое. Мы приехали к широкому полю, в котором стояла маленькая недостроенная часовенка красного кирпича, а поле уходило в лесок. Дорога, по которой мы ехали, как раз и шла вдоль этого поля, которое оставалось справа. А слева земля уходила плавно, полого вниз, где медленный склон упирался в заросшую по берегам речку. На этом склоне я увидел две большие усадьбы с очевидно современными и безобразными большими домами, а на их больших участках было наверчено чёрт-те что: сараи, гаражи, цистерны и прочее дачно-садово-огородное. С подворий доносились резкие звуки – это визжали газонокосилки и что-то вроде электрорубанка или электропилы по металлу. Чуть поодаль виднелся ещё один безобразный теремок, построенный в стиле «дёшево, но сердито». Я пробежался по пейзажу обескураженным взглядом и не увидел ничего, что ожидал увидеть. Прежде всего я не увидел руины. Но также я не увидел ничего того, что могло бы мне напомнить о восхитительных полароидных снимках, которые когда-то Тарковский сам сделал в Мясном. Я с ужасом подумал, что какой-то из этих домов поглотил тот небольшой кирпичный дом. Поглотил и похоронил в своей безобразной утробе.

Благо я ошибся. Благо я просто не заметил потемневшее, невысокое, с наглухо закрытыми жестяными листами окнами и под жестяной же крышей строение, которое по самую крышу утопало в дико разросшемся кустарнике.

Встречали меня две дамы. Не буду без разрешения их описывать и называть. Они многие годы знали Андрея Тарковского, работали, дружили многие годы, жили с ним под одной крышей, прекрасно знали его жену и сейчас сотрудничают с его сыном Андреем Андреевичем. Меня они пригласили посетить Мясное, потому что, к моей великой радости, прочли и приняли мою книгу «Письма к Андрею», а также узнали, что я буду в Рязани с гастролями.

На сегодняшний день они – единственные, кто как может следит за домом, бережёт его и тратит на него много сил, времени и собственных средств. Дом принадлежит семье Тарковского, точнее сыну, и государство вовсе ничего не делает для сбережения того, что осталось в России от гениального её сына. Государство с невероятной стабильностью выражает своё пренебрежение, невнимание и глупость, не желая сохранять то, что формально ему не принадлежит. А если бы принадлежало, давно было бы уже погублено, расхищено, изгажено и уничтожено…

Волнение, которое я испытывал при подъезде к Мясному, усилилось многократно и превратилось в невероятно интенсивное и при этом безмолвное впитывание всех звуков, запахов и тех слов, которые звучали из уст некогда знавших Андрея Арсеньевича. Я впервые готовился прикоснуться к тому, чего касался человек, который тридцать с лишним лет назад, в мои тринадцать лет, стал тем, кто очень многое определил в моей жизни и мощнейшим образом повлиял на все представления об искусстве и о месте художника в этом мире. Я готовился войти в жизненное пространство, созданное человеком, чьё присутствие всегда ощущал с момента знакомства с его кино.

Для того чтобы хранить дом Тарковского, пригласившие меня дамы некогда купили значительные земельные участки вокруг и даже часть полей в Мясном, построили один небольшой уютный домик, довольно далеко от объекта своей заботы, чтобы он никак не портил и даже не попадал в пейзаж рядом с домом Тарковского. Однако безобразные, уродливые и шумные новострои буквально облепили маленький кирпичный домик. Если бы остальные участки не были скуплены хранительницами дома, весьма вероятно, всё было бы уже застроено чем-то, обитым сайдингом, и под металло-черепичными крышами. Я стоял и смотрел метров со ста пятидесяти на дом, о котором так много читал и видел на фотографиях, стоял и не решался к нему пойти.

«Когда-то в 1976 году Андрею Арсеньевичу предложили купить этот участок слева и домик, который там стоял, за 400 рублей. Это была хорошая цена. Потому что свой он купил за 800. Но он отказался и предложил 300, хотя у него и трёхсот тогда не было. Он, видимо, полагал, что в этой глуши вообще никто ничего не купит, – услышал я историю, оглядывая окрестности. – Эх, видел бы он этот кошмар! – указывая на нависающий над домиком Тарковского кряжистый и при этом какой-то разлапистый, во всех смыслах куркулистый дом, сказала одна из пригласивших меня дам. – Он, наверное, нашёл бы тогда деньги!»

– А этот человек понимает или хотя бы догадывается, рядом с чьим домом он возвёл своё убожество? – спросил я.

– Знает, но не понимает, – был ответ. – Думаю, он с радостью бы сжёг всё, что осталось от Андрея. Андрей ему и мы вместе с ним только мешаем. Андрей до сих пор кому-то мешает своими представлениями о прекрасном.

Было начало пятого, и июньский зной чувствовался во всём. Он чувствовался непокрытой моей макушкой, он звучал кузнечиками, неторопливо жужжащими мимо мухами, он чувствовался в слегка влажном и тёплом запахе ещё совсем молодого разнотравья.

– Если бы вы видели, какие вчера нам поутру Андрей Арсеньевич прислал туманы! – сказала дама, которая многие годы работала с Тарковским. – Он очень любил здешние туманы, а туманы любили его. Он их часто фотографировал.

Я вспомнил фотографии, которые делал Тарковский в Мясном. Самый памятный снимок – это собака с одним повисшим ухом, сидящая спиной к объективу и, кажется, заворожённо любующаяся туманом, который непостижимо тонкой кисеёй висит, зацепившись за верхушки самых высоких стеблей травы. Вот откуда туманы в его картинах! Вот что он здесь увидел!

У родственников жены Тарковского был домик неподалёку от Мясного, в другой деревне. Он бывал в этих местах и любил гулять. Как-то увидел он дом в Мясном, стоящий на отшибе, старый, кирпичный, что необычно для этих мест. С рядами близких, довольно узких окон, что тоже, в целом, необычно. Видимо, влюбился сразу. Потом купил. А потом многие годы своими руками делал этот дом под себя и для себя. А ещё для многих людей, которые в этом доме останавливались и приезжали к нему в гости. Своими руками построил сарай возле дома. Сарай до сих пор стоит. Едва живой, весь чёрный, прохудившийся, окружённый подпорками, но стоит. И, чёрт возьми, он не должен упасть!

Дом несколько раз грабили в 1990-х годах. Благо самое ценное не похитили. Но многое безвозвратно утрачено. По этой причине дом наглухо заколочен и закрыт жестяными листами. Зрелище жутковатое, но вполне объяснимое. Когда-то Тарковский мечтал о черепичной крыше, но черепицы тогда не было. Пришлось ему покрыть дом шифером, который, как рассказывали те, кто видел, был слегка зеленоватым. Ничего лучше он подобрать не смог. Теперь дом покрыт оцинкованным железом, что, конечно, не красиво, – но хотя бы не протекает…

Когда-то Тарковский ездил сюда из Москвы шесть часов автобусом, а от трассы шёл полями больше трёх километров, неся с собой продукты, которых в деревне купить было невозможно. Это трудно себе представить: человек, который блистал на международных фестивалях, который всей страной и мною, разумеется, воспринимался как аристократ, не вполне земной человек, а точнее – человек, побывавший на Солярисе… Этот человек никогда не имел автомобиля, мечтал купить «уазик», чтобы ездить в Мясное, но так и не купил. Этот человек своими руками построил сарай… Очень много чего сделал своими руками в доме и возле дома в Мясном.

Мы долго шли те самые сто пятьдесят метров к дому, шли без тропинки, через высокую траву. Я совсем-совсем затих. Подошли к заколоченной веранде, которую я тоже видел на фотографиях.

– Когда-то Андрей её покрасил на много слоёв олифой. Закатное солнце светило строго на веранду. В закатных лучах она была золотая. Он многое в этом понимал. Это потом Лариса (жена) покрасила её в зелёный цвет. Но зелень вскоре выгорела, а золото до сих пор проступает. Но как же здесь было красиво на закате! – услышал я, глядя на веранду.

Перед крыльцом я стоял около минуты, не решаясь на него ступить и вспоминая страницы дневника, где Тарковский описывал, как два дня делал это крыльцо.

4 июля

Крыльцо, ведущее на веранду и в дом, совсем небольшое, в четыре ступени. Каменное, точнее, бетонное, покрытое маленькой керамической плиткой 10 на 10 сантиметров, такой, какую мы помним по школьным столовым, общественным уборным и баням. Коричневые и бежевые, уложены в шахматном порядке. Плиточки лежат так, как их клали тогда, в советские времена, без чётких швов, кривенько. Пара плиток утрачена. Я рассматривал крыльцо, пока открывали дверь, и постоял на нём, когда все уже вошли внутрь и включили в доме свет. Перед тем как шагнуть в дом, я почувствовал лёгкое головокружение. Я понимал, что для меня происходит важное событие. Но ничего особенного не чувствовал. Только сердцебиение, головокружение – и всё.

Из открытой двери наружу, в знойный воздух, вырывался запах нежилого дома. Дома, который всю зиму, точнее, уже которую зиму подряд не топили. В этом запахе всегда есть что-то тёмное, влажное, затхлое, нежилое. Грустный запах. Возле самой двери на веранду, буквально при входе, на гвоздиках висела какая-то одежда. Старое пальто, чёрное, с чёрным блестящим подкладом, вельветовое пальтецо, женское, светлое, и что-то непонятное, довольно длинное, голубенькое. Одежда висела привычно, будто её набросили на гвоздик с тем, чтобы снова вскоре надеть, но так с гвоздя и не сняли.

– А это его любимый халат, – было сказано про непонятно голубую одежду. – Он из него здесь почти не вылезал. Он в нём на многих фотографиях.

Я машинально протянул руку и потрогал висящий халат. Стёганый, похожий на узбекский, но необычной расцветки. Поношенный, но целый. Слегка влажный оттого, что висел в непроветриваемом и нетопленном помещении. Но какой-то совершенно, абсолютно настоящий. Реальный, не музейный. И поэтому в самом лучшем смысле тёплый. Сказано же – любимый халат. Мне сразу стало хорошо. Радостно. И совершенно ушло, вылетело из меня то чувство, с которым приходят к мемориалам и в дома-музеи.

В доме я увидел абсолютную и, можно сказать, безупречную красоту. Красоту, которая целиком и полностью продумана и сделана Андреем Тарковским, чтобы в этой красоте жить и эту красоту постоянно видеть. Это, конечно, дом и жильё большого художника. И хоть прошли десятилетия с того момента, как он вышел из дома и никогда в него не вернулся, и что-то из дома исчезло, а какие-то детали переставлены или утрачены, основа видна, и она проста и прекрасна.

Вход в дом не посредине. Он смещён влево. И от него идёт длинный узкий коридор, упирающийся в окно, под которым стоит большой обеденный стол и по три стула вдоль стола с двух сторон у стен. Слева и справа – по две двери и большой старинный буфет позапрошлого века. Буфет массивный и весь-весь резной, в кружевах и узорах. Думаю, французский или испанский, хотя я небольшой знаток. Буфет этот не покрыт лаком, он красноватого дерева и выглядит потрясающе свежо. Это потом мне расскажут, что Андрей Арсеньевич многие дни и недели стёклышками скоблил его, очищая от старой краски, лака и шлифуя. Заматывал бутылку в тряпочку, разбивал её во дворе, а потом стёклышками чистил и чистил гладкие поверхности и все мельчайшие детали резьбы. Делал это не торопясь, и даже, как мне сказали, с удовольствием. После того как мне об этом сказали, я долго стоял возле буфета, гладил его и понимал, что я бы такого не смог сделать никогда, даже если б это было заданием или наказанием. Во мне точно нет ни того упорства, ни умения что-то делать собственными руками. Я бы, наверное, кого-то уговорил или убедил бы сделать это за себя…

Во всём доме стены белые – белёные. Потолки тоже с оставленными и выделенными чистыми деревянными балками. Потолок ни высокий, ни низкий – какой надо. В коридоре и во всём доме пол дощатый, мощные плахи. Лежат идеально, не скрипят и не прогибаются, положены давно, видимо, при строительстве. А дом построили в 1930-х годах. В центральном коридоре полы покрасили светлой краской. В комнатах доски не крашены. Тоже когда-то всё было скоблено стёклышками. В коридоре пол покрасили лишь потому, что женщины уговорили Андрея Арсеньевича: мыть некрашеное дерево ужасно трудно. Как мне сказали, он поддался, но далеко не сразу. Хотел, чтобы всё было чистым и натуральным.

Слева у входа – жилая комната сына Андрея и, видимо, бабушки. В ней две старинных кровати, большой антикварный шкаф и толстая деревянная полка, подвешенная на железных цепях. Полке в функциональном смысле не нужно быть такой толстой, но получилось очень красиво. На полке стоят разнообразные предметы: книги, иконы, какие-то безделушки, старая бутылка тёмного стекла. Но как бы что ни стояло на этой полке, всё равно будет казаться продуманным. Вход на кухню дальше слева по коридору. Буфет как раз стоит между дверьми в комнату сына и на кухню. Двери кажутся старинными из-за того, что очень простые и без каких-либо излишеств. Кухня – единственное место, которое выбивается из общей строгости дома. Даже Тарковский ничего не смог бы сделать и оправдать в интерьере советские холодильники, раковину, а также необходимую на кухне кафельную плитку, полочки для посуды и прочее. Кухня напоминает дачные кухни тех времён. Плитка на стене забавная: большие, толстые, с выпуклыми деталями, явно взятые из какого-то панно или отделки необычного помещения. И светленькие, маленькие, приклеенные так же кривенько, как на крыльце. Большие плитки привезли откуда-то из Прибалтики, потому что маленьких на всю стену не хватило. Плитку тогда было трудно раздобыть. Да и приклеили, как смогли. Посуда на кухне помнит своего хозяина. Тарелки не антикварные, но хорошие, простые, белые, с минимальным орнаментом. Стаканы и рюмки разномастные. Какие куплены Тарковским и успели ему послужить, а какие появились после – уже никто не помнит. С правой стороны дома – спальня, и у входа в дом, также справа – кабинет. В кабинет я вошёл в самую последнюю очередь.

На окнах в доме висят занавески. По-моему, льняные, и, как мне сказали, для каждой комнаты были занавески особого цвета и красили их тайком мастерицы на «Мосфильме». Теперь ткани выцвели, причём отчётливо видны на занавесках проёмы окон. Там, где падал свет, ткани выгорели, по краям же и внизу ещё угадывается цвет, которого хотел добиться хозяин дома. Покрывала на кроватях из той же ткани и покрашены там же и теми же руками. Видимо, красители были очень нестойкие. Но в выцветших этих тонах есть что-то величественное. В них есть что-то древнее, они выцвели сильнее, чем должны были за те тридцать лет, которые дом стоит без Андрея Тарковского.

Каждый стул, каждый шкаф в доме имеют историю. Весь этот антиквариат с большим трудом раздобывался Ларисой, женой Андрея. Каждый стул, каждый предмет не случайны. Из-за этого интерьеры дома абсолютно вневременные. Я не берусь определить стиль этих интерьеров. Отчасти его можно назвать древнерусским, но при этом всё живое, удобное и, несмотря на заколоченные окна, светлое. Свет былых лет чувствовался в каждой комнате. Свет того времени, когда в доме шла настоящая жизнь и когда в нём, хоть иногда, случались радость и даже, как писал сам Тарковский, счастье. Я отчётливо чувствовал этот свет и вдруг услышал:

– Это был очень светлый дом. Андрей любил открывать все окна, и чтобы в комнатах было как можно дольше светло и не нужно было включать электричество.

В кабинете мне очень понравилось! Я подчёркиваю это слово: понравилось. Мне там сразу стало хорошо, удобно, приятно и всё понятно. Слева от входа, рядом с дверью – книжный шкаф. Точнее, полки. Книг много, все очень разные. Я с удивлением обнаружил даже пару томиков Александра Дюма, ещё макулатурного, советского издания (это были дефицитные книги, которые можно было приобрести, только сдав какое-то количество макулатуры). Как Дюма оказался в кабинете Тарковского?! Но я улыбнулся «Королеве Марго». Рядом с Дюма нашёл книгу о Дюрере, упомянутую в дневнике. Я хотел бы ещё поизучать полку, но меня тянуло к другим предметам.

Представьте себе комнату: ты входишь – и перед тобой в дальней стене три окна, довольно узких, но их три. И в стене с правой стороны, ближе к углу – ещё окно. Ясно, что комната очень и очень светлая. Слева, строго посредине, большой камин необычной формы. Он не очень высокий, но широкий, и, конечно, является смысловым центром комнаты. Камин похож на печь, потому что кирпичный, оштукатуренный и побеленный, как печка. По чёрным внутренностям камина видно, что он не был декорацией. Мне сказали, его хорошо сложил местный печник, хотя и не представлял, как делаются камины. Андрей с удовольствием его топил и любил это дело. Рабочий стол стоит у дальней стены под средним окном. Он стоит торцом к стене. Рабочий стул – слева, так что сидя можно было смотреть в окно правой стены. Стол необычный. Его нельзя назвать письменным. У него нет тумб и всего пара выдвижных ящичков, да и те небольшие. На столе ничего не стоит. Зелёным сукном стол напоминает карточный игровой столик. Гнутые ножки. Не понимаю первоначальное предназначение стола. Может быть, для пасьянса. Не берусь судить. Но стол красивый и приятный. Как много пишущий за столом человек могу сказать, что стул и стол очень удобные. Интересно, были ли какие-то любимые предметы на столе? Сейчас нет ничего. Но мне кажется, так оно и было. Главным было то, что можно смотреть в окно прямо перед собой.

– К сожалению, вид, который был в этом окне, теперь уничтожен, – поймав мой взгляд, сказали мне. – Он очень любил здесь сидеть на закате. А солнце как раз в этом окне и садилось. Теперь деревья повырастали, но деревья – не беда. А вот дом этот ужасный, его никуда уже не убрать. Раньше была удивительная даль, возможно, из-за дали и заката он этот дом и выбрал.

Я тут же вспомнил историю про домик и участок за 400 рублей. Да! Кто тогда мог предположить…

А ещё я вспомнил недавнюю свою историю, очень похожую. Два года назад мы переехали в дом, в котором живём сейчас. Очень долго шла реконструкция, и нам уже не терпелось поскорее переехать в дом, который мы давно купили, но он требовал серьёзнейшего переустройства, а точнее, полной реконструкции. Дом довоенный, кирпичный, построенный так же, как дом Тарковского, в 1930-х годах. Хотелось сделать всё идеально, чтобы въехать и жить без ремонтов и серьёзных доделок. Хотелось, чтобы дом и садик были такими, чтобы можно было отдохнуть от кажущейся бесконечной стройки. Мы въехали и наслаждались особым образом жизни, который дарит отдельный дом. Никакая даже самая большая и дорогая квартира никогда не даст таких ощущений. Но по соседству, точнее, прямо за оградой громоздились безобразные гаражи, на которые смотреть было страшно, и каждый раз эти гаражи портили мне настроение. Однако никаким образом на их внешний вид повлиять я не мог. И вдруг хозяин гаражей вышел ко мне с неожиданным предложением эти гаражи купить и заломил за них такую цену, что мне стало скучно и грустно. Я немедленно отказался, сказав, что цена несуразная, и предложил другую цену, сильно меньшую. Я сказал, что никому, кроме меня, эти гаражи не могут понадобиться и что я воспринимаю это предложение как шантаж. Но, собственно, это и был шантаж. Потому что, действительно, гаражи могли понадобиться только мне и только для того, чтобы их убрать. Однако хозяин уверил меня, что вместо этих трёх гаражей запросто можно построить хоть и небольшой, но дом. Это вполне реально, и соответствующие документы у него готовы. Я категорически отказался и сказал, что он не там ищет простака. Но через какое-то время я стал наблюдать подъезжающие к гаражам автомобили. Из автомобилей выходили люди, и хозяин показывал им строения. Я счёл это инсценировкой и опять же шантажом. Всё это длилось довольно долго, пока как-то раз Лена (моя жена), глядя в окно, не сказала:

– Женя, мы же намерены в этом доме жить и жить. Пойми, может случиться такое, о чём ты всю жизнь будешь жалеть.

Я тут же позвонил хозяину гаражей и согласился на его условия. Сейчас этих гаражей нет. В окно видны закат и озеро…

7 июля

Неожиданно для себя я обнаружил, что остался в кабинете Тарковского один. И даже дверь кто-то затворил. До этой минуты кто-то мне что-то рассказывал, показывал, кто-то из тех, кто приехал со мной, что-то разглядывал и комментировал. Кто-то даже предложил сфотографироваться за его рабочим столом. Я, разумеется, отверг такое предложение… Как я уже говорил, мне было в этом кабинете хорошо. Радостно, любопытно, многое понятно… А тут, оставшись один, я почувствовал совсем другое.

Я ощутил неловкость, может быть смущение, возможно робость, и всё вместе. Тускло горела одна лампа. Я стоял почти посредине комнаты, и мне многое стало видно из того, что, возможно, не должен видеть посторонний человек. А не посторонним в этом кабинете мог быть только его хозяин. Даже гости, а также его друзья, соавторы, с которыми он здесь работал, коллеги, с которыми обдумывал и разрабатывал свои замыслы, могли находиться в этом пространстве только вместе с ним и по его поводу. Я находился здесь, разумеется, исключительно по его поводу. Но один. Он когда-то давно пригласил меня в искусство. Но это приглашение не распространялось на его кабинет.

Я огляделся ещё раз и всё увидел особым образом. Вот его стол, вот стул… Возле окна у правой стены большой красивый шкаф, необычный тем, что большая его дверь снаружи полностью зеркальная. Справа от двери вдоль стены стоит кровать с высоким деревянным резным изголовьем. Покрывало на кровати явно домашней работы. В центре покрывала вставлен гобелен с пейзажем, ничем не особенный. Таких до сих пор можно много найти в деревенских домах. Какой-то условный европейский пейзаж…

Он сидел за столом, по правую руку от него за спиной горел камин, он чувствовал его тепло, а огонь видел отражённым в зеркале. Кровать стоит так и сама кровать такова, что ясно: он добирался до неё только тогда, когда, возможно, под утро сон уже не давал работать, размышлять или читать. Всё очень просто, точно, красиво и понятно. Здесь, в этой комнате, зародились и были намечены многие образы, которые мы, знающие и любящие его картины, знаем наизусть.

Я стоял так, разглядывал какие-то предметы, стоящие на камине, понимал, что не должен здесь находиться один и что надо выйти и присоединиться к остальным, как вдруг увидел, что в кабинете я не один. Не знаю, каким образом, что называется, краем глаза я заметил малое движение на полу. Пригляделся, наклонился и обнаружил, что по полу ползёт большой зелёный жук – бронзовка. Как попал сюда этот жук?

Бронзовки не живут в домах, они не прячутся в подпольях, не забираются в щели. Бронзовки летают на просторе, им нужны тепло и солнышко. А когда ползают, они медлительны, неуклюжи и становятся лёгкой добычей детской заботы и смертельной ласки. Они не кусучие, максимум – способны наивно изобразить, что уже умерли и поэтому не могут быть интересны. Как такой жук оказался в не прогретом с зимы и весны, влажном и тёмном доме? Не понимаю.

Я далёк от всяких мистических предположений и не люблю во всём усматривать знаки. Но жуку я обрадовался. Таких жуков не встретишь в музеях. А ещё он явился важным и серьёзным поводом покинуть кабинет. Мы оба были здесь непрошеными гостями. Я подобрал жука, немедленно вынес его из дома, подбросил, и он улетел.

Ещё мы осмотрели баню. Баню Андрей Арсеньевич построил не в двух шагах от дома, а серьёзно поодаль, совсем близко к реке. То, как стоит баня, ясно говорит о том, что тогда, когда её строили, никто поблизости не жил и земля не была порезана на участки. Её построили там, где понравилось.

Баня большая, даже очень большая. Не приземистая, высокая, с высоким крыльцом, с этого крыльца открывается прекрасный вид на тихую реку и ветхий мосток, который когда-то был неветхим. С него, очевидно, окунались в реку после парной. Предбанник большой, со столом, скамьями. Видно, что баня была любимым и не повседневным ритуалом, но праздником и радостью. Парная просторная, в ней много воздуха, полки удобные, железная печь диковинной конструкции, которую я не понял. Печь совсем ржавая, но, думается мне, протопить её не так уж сложно. Всё сделано основательно.

Хранительницы рассказали, что баня была шумным и весёлым делом. Ходили в баню вместе женщины и мужчины в купальных костюмах. Важны были беседы как в парной, так и за столом. А какие люди бывали в бане! Какие люди! Конечно же, те, которые во многом и были сутью того времени… Сейчас баня в плачевном состоянии. Но она не утрачена. Она вполне подлежит реставрации и восстановлению. Если заменить какие-то брёвна и крышу – ещё вполне…

Однако соседи вплотную к ней пристроили свои помывочные строения и разухабистые беседки. Той радости и свободы соприкосновения и встречи с рекой, речными запахами, небом, деревьями и радости свободного, шумного общения восстановить уже не удастся. Слишком дачно-типичны и убоги соседские постройки. Слишком вплотную они нагромождены.

А потом в дом принесли хлеб, порезанное сало, какие-то консервы, немного колбаски, бутылочку водки, а у меня с собой была бутылка отличного сицилийского вина. Мы уселись за столом, в который упирается входной коридор. Мне предложили сесть на место Андрея Арсеньевича – на средний стул у правой стены. От этого предложения я не отказался. Наоборот, я радостно сел на это место, увидел дом с той точки, с которой он его видел. И выпил рюмку водки и закусил. Возможно, именно из той рюмки…

Для вина в доме штопора не нашлось. Точнее нашёлся совсем старый из тонкой, можно сказать, проволоки, скрученной в спираль. Я помню эти штопоры из детства и юности. Ими легко открывались бутылки тогдашнего молдавского вина и азербайджанского портвейна. С хорошей, длинной и плотной итальянской пробкой штопор не справился. От усилия он выскочил из пробки, слегка её раскрошив.

Мы, конечно, открыли бутылку, и вино было выпито из совершенно не предназначенных для вина стаканов. На мой вопрос, что любил выпить Андрей Арсеньевич, я получил ответ, что он любил хорошее вино, но оно было редкостью. И водку любил, хорошую…

А чуть позже были рассказы про то, как друзья привозили с собой и хороший коньяк, и лучшее из возможного тогда вино, и друзья-то всё именитые и прекрасные. А потом они ходили за несколько километров в другую деревню, где покупали портвейн на розлив – такой, какой нынешние поколения даже представить себе не смогут. Однажды даже был куплен портвейн, в котором плавало много мух, но он не был вылит, а был не без философских рассуждений от мух отделён и выпит.

Мне интересно было, любил ли и слушал ли Тарковский современную ему музыку. Не современных симфонистов, а рок-н-ролл или что-то другое, или, не приведи Господи, эстраду. В его дневниках много упоминаний и рассуждений о симфонической музыке, об опере, о старинной музыке и, конечно же, о духовной. В этом он был глубоким знатоком и ценителем. Однако нет ни одного упоминания о современных исполнителях, даже о знакомом ему Высоцком. Он неоднократно писал о Высоцком, упоминал его, говорил об их дружбе, но никогда не говорил о его песнях, не анализировал, не отзывался о них. Он наверняка мог знать и слышать и «Пинк Флоид» и «Лед Зеппелин»… В конце 1960-х и начале 1970-х была масса замечательной британской музыки, которой многие его сверстники наслаждались и ею питались. А у него нет ни слова, ни полслова об этом.

К сожалению, дамы, знавшие его, не смогли мне сказать, что именно он слушал, но музыка во время застолий звучала. Крутились пластинки, были танцы, и Андрей, бывало, танцевал. И весело это делал. Что мне точно сказали – он любил «Битлз». Очень любил и, если не ошибаюсь в точности формулировки, считал их коллективным Моцартом современности. Его современности.

Встретившие нас в Мясном дамы бывали с ним за столом и с удивлением, досадой говорили о том, что многие считали его мрачным, скучным, лишённым юмора и далёким от веселья человеком. Они говорили, что, напротив, он был за столом душой компании. А также центром и главой веселья и застолья. Бывал в этом неутомим.

На кухне я увидел несколько бутылок. Этикетки и силуэты бутылок знакомые, но сами бутылки явно давние. Джин, виски. Мне сказали, они были привезены специально для фильма «Сталкер». Для сцены в баре в самом начале. Забавно было встретить бутылки, которые когда-то я впервые увидел девятиклассником, сидя в зрительном зале кинотеатра «Москва» в городе Кемерово…

Было много разговоров, которые я помню, но не могу передать, поскольку они велись за столом, хоть совсем немного, но охмелевшими людьми. Одна фраза меня поразила:

– Надо отдать должное Ларисе (жене Андрея): что бы ни делала, она никогда ни малейшим образом не сомневалась в том, что Андрей гений.

Услышав это, я совершенно искренне спросил:

– А что, кто-то в этом сомневался?!

Две дамы переглянулись и грустно заулыбались.

Когда по всему и по всем ощущениям пришло время покидать этот дом и Мясное, я почувствовал нестерпимое желание, сильнейшее, почти детское… Я ощутил потребность взять из этого дома хоть что-то. И это не было похоже на желание отковырять камешек от Колизея или подобрать что-то у подножья Везувия. Нет! Я хотел что-то живое и тёплое из этого дома. Я сказал об этом. Я не ожидал получить ничего ценного или бесценного.

Хранительницы дома подумали, завели меня в кабинет, огляделись, а потом взяли с камина… я даже сначала не понял, что это. Сперва я подумал, что это комок сухой травы…

– Возьмите, это гнездо зяблика. Андрей любил их собирать во время прогулок по осени. Он приносил их домой. Находил их красивыми. Это он когда-то принёс, оно здесь и лежало.

Мне в руку легло маленькое круглое гнездо, сплетённое из веточек, тонюсеньких прутиков и травинок. Между веточек и прутиков был искусно уложен пух, почти тончайший войлок… Маленький домик малюсенького прекрасного существа. Птицы.

Вспомните «Зеркало». Вспомните, как птица садится на голову мальчика. Я ощутил себя этим мальчиком. Меня почему-то всегда пугал этот эпизод. Эта странная картинка. Но в тот момент, когда взял в руки гнездо, я испытал радость. Я никогда не видел гнёзд зябликов. В окрестностях сибирских городов и в парках города Кемерово их попросту не было. Но всему своё время…

Я уезжал из Мясного под закат. До Воронежа нужно было ещё проехать пару сотен километров. Мы ехали ухабистой дорогой вдоль поля, в руках я держал деревянную мисочку, которую мне дали, чтобы положить туда гнездо, ценнее которого для меня в тот момент ничего не было…

Мы ехали, и я отчётливо вспоминал слова Тарковского из его документального фильма «Время путешествий». Этот фильм длительностью чуть больше сорока минут снимал то сам Андрей, то оператор. По сути, это съёмки тех мест, по которым Тарковский и Тонино Гуэрра ездили выбирать натуру для фильма «Ностальгия». Тонино Гуэрра показывал многие удивительные места, старинные городки и деревни. Тарковский писал об этом в дневниках.

Когда я смотрел фильм, мне непонятны были едва слышные слова Тарковского, которые он говорил за камерой:

– Нет, Тонино, нет, это не годится. Мы не можем здесь снимать. Здесь слишком красиво. Это слишком красиво само по себе.

Мне не непонятны были эти слова, которые я слышал неоднократно. Когда я покидал Мясное, они мне были не просто понятны – они мне были ясны.

Нельзя, неправильно снимать и присваивать, пользоваться уже созданной другим мастером красотой. Художник не должен этого делать. Художник должен видеть неочевидную другим красоту, которая без него не видна и не слышна. Художник должен быть призмой, оптикой, которая открывает красоту, которая позволяет человеку, занятому совсем другим, человеку, который, возможно, всю жизнь строит, лечит, учит, выращивает, служит, покупает, продаёт… Художник даёт человеку возможность взглянуть через себя на его жизнь и увидеть её хоть ненадолго прекрасной.

Я ехал под темнеющим небом в сторону заката. Закат плыл перед глазами, расплывался, потому что в глазах стояли слёзы. Радостные слёзы прикосновения к искусству. К подлинному искусству жизни, которое удалось Андрею Тарковскому воплотить только в этом маленьком доме, в маленькой деревне Мясное, где он иногда был счастлив, и где хоть что-то, кроме своих фильмов, сценариев и записей, он сделал как мог и хотел.

13 июля

Вернулся домой из Москвы. Шесть дней снимался. Сначала съёмки шли в Калининградской области, потом в Москве и недалеко от деревни Бородино, рядом со знаменитым Бородинским полем. Рад и счастлив снова поработать с Анной Матисон, но только и исключительно в качестве актёра. К работе над идеей и сценарием не имею никакого отношения. Насколько же легко и весело быть просто актёром!

Аня давно придумала и рассказала мне о идее детского музыкального фильма, но в подробности не вдавалась, да и я был невнимательным. По её рассказам я понимал, что фильм потребует больших затрат, очень труден в организационном смысле и на его съёмки уйдёт много времени. Мне казалось, что это некое малореальное прожектёрство… И вдруг Аня сообщает, что фильм почти отснят и что она хочет, чтобы именно я сыграл в этом фильме роль главного злодея и врага. Что всё остальное уже снято, остались только связанные с этим злодеем сцены, и она никого другого на эту роль не видит.

Я прочитал сценарий, который мне понравился. Однако он мне показался совершенно неподъёмным финансово… По сценарию это почти блокбастер. А Аня сказала, что снимает его на свои…

Название фильма – рабочее, но, скорее всего, оно не изменится – «Большие приключения маленького Сашки Крапивкина» меня сразу порадовало. Название совершенно в любимой и знакомой с детства традиции. Традиции детских книжек и фильмов типа: «Витя Малеев в школе и дома», «Баранкин, будь человеком!», «Вовка Грушин и другие», «Кешка и его друзья», «Необыкновенные приключения Карика и Вали»…

От самого названия сценария пахнуло родной теплотой, чем-то нашим, самобытным и очень знакомым. Читал сценарий, смеялся. В самом сценарии есть что-то в традиции фильма «Автомобиль, скрипка и собака Клякса» или, не побоюсь этого слова, «Айболит-66». «Но как же Ане удастся сделать такое кино, где так много сложных постановочных и даже массовых сцен?» – подумалось мне в первую очередь.

Прочитав сценарий, я тут же позвонил Ане и согласился с ней, что никто эту роль играть не должен, кроме меня. Никто, потому что злодей в сценарии классный. Его зовут Густав, и он, безусловно, персонаж эксцентричный, с большим вкусом, с выдумкой и артистизмом – в общем, кто лучше меня это сделает?

Сразу вспомнились любимые персонажи детских фильмов. Самые, что называется, прикольные, появления которых мы ждали, потому что те фрагменты фильмов, где злодеи не присутствовали, были скорее скучными, а где положительные герои пели красивые песни – было скучно вдвойне.

У злодеев даже песни были самые любимые. У Бармалея и пиратов в «Айболите-66» лучшие песни: «Эх, акула-каракула» и «Нормальные герои всегда идут в обход». В «Бременских музыкантах» песня сыщика и песни разбойников были самые весёлые и запоминающиеся. Владимир Басов и в фильме про Электроника, и в «Красной шапочке», и в роли Дуремара был гораздо интереснее и привлекательнее, чем папа Карло. А какие там лиса Алиса с котом Базилио!

В Анином замысле фильма содержится сложнейшая задача знакомства детей, а я думаю, и их родителей с выдающейся классической музыкой. Её в фильме будет звучать много. А ещё в фильме снялись как актёры, но, правда, играющие самих себя, маэстро Валерий Гергиев, Денис Мацуев и музыканты первого состава оркестра Мариинского театра. Все сыграли бесплатно. Я, разумеется, тоже.

Никогда не видел и не ощущал такого энтузиазма на съёмочной площадке. Хотя мне посчастливилось сниматься у больших режиссёров и не в фальшивом, не в коммерческом кино. Фильмы, в которых мне довелось поработать, всегда были связаны с творчеством, в большей или меньшей степени. А на этой съёмочной площадке царил настоящий энтузиазм.

Аня удивительным образом заразила многих своей идеей. У нас давно не снималось по-настоящему Наше детское кино с внятной, интересной, разумной и доброй идеей, и практически все без исключения готовы были помочь чем и как могут. И это касается не только музыкантов и актёров. Это коснулось даже тех, кто исполняет незаметную для зрителя, сложную, ежедневную, часто чисто техническую, а порой и черновую работу – это монтировщики, бригада осветителей и, конечно, звукооператоры. Я уже не говорю про оператора фильма. А ещё художник… Он же и монтировщик, и бутафор, и декоратор.

Детское кино. Кино, на котором мы выросли. Отечественное кино. Сама возможность попытаться сделать кино, которое, в случае, если получится, может полюбиться нашим детям… Одно это вдохновляло многих людей и меня вместе с ними на всестороннее и бескорыстное участие в реализации Аниной идеи.

Какие-то эпизоды мы снимали на руинах замка Бальга. А это руины XII века. Замок рыцарей Тевтонского ордена. Он стоит на мысе Бальга километрах в сорока от Калининграда.

Пару красивых эпизодов мы снимали на Куршской косе, в национальном парке, ночью, на дюнах, на диком ветру, под шум мощного прибоя. И в удивительном, сказочном, так называемом танцующем лесу. Это совсем небольшой участок соснового леса на Куршской косе, в котором сосны самым причудливым и непостижимым образом закручены кольцами или в спирали и даже завязаны узлами. Как это случилось, неизвестно. Но для фильма со сказочным сюжетом место что надо.

Главное, что будет роднить Анин фильм с нашими прежними образцами детского кино, – это настоящие чистые съёмки, без надоевших спецэффектов и нагромождений компьютерной графики. Фильм снят без оглядки на голливудские образцы.

Вспомните любимые нами в детстве, при всей наивности съёмок, «Новогодние приключения Маши и Вити», где, кстати, злой кот Матвей в исполнении Боярского и Кощей бессмертный в исполнении его дяди были куда интереснее, чем Добрая печка.

8 июля Ане Матисон исполнилось тридцать лет. В этот день была назначена съёмка недалеко от деревни Бородино, в поле. Я, признаться, забыл, что у Ани день рождения. Ехал на съёмку без цветов и подарка. Ехал около двух часов, сначала по московским пробкам, потом через город Можайск… Ехал и боялся, что мы проскочим мимо съёмочной группы. А когда увидел в поле съёмочную группу и массу народа, а также много автомобилей, автобусы… – не поверил, что это наша съёмочная площадка.

Представьте себе восемьдесят человек в средневековых доспехах разных стран и традиций, которые разлеглись или разбрелись по полю, много автомобилей, а ещё женщин и детей, которые приехали посмотреть, как их отцы и мужья, переодетые в доспехи, будут сниматься в кино… Биотуалеты, стоящие поодаль, палатки, рельсы для движения камеры, большая съёмочная бригада, огромный автобус, в котором разместились гримёры и костюмеры, и даже джип с прицепом для лошади, сама лошадь и каскадёр в костюме Аттилы… А ещё тонну зелёных яблок, особым образом разбросанных по полю, и старинное оружие среди этих яблок…

К сожалению, я не могу рассказать, о чём эта сцена. И вообще не могу рассказывать, даже совсем коротко, о чём кино. Но в тот день у меня было полное ощущение, что я нахожусь в мультфильме «Фильм, фильм, фильм» – в той сцене, где стрельцы, корова, пожарный со шлангом и пролившийся в итоге дождь.

Тут было почти то же самое. Была масса вооружённого народа, который в основном томился в ожидании и курил. Вместо коровы была лошадь, а вместо пожарного были реальные облака, которые с большой скоростью летели над нами и то закрывали нам солнце и брызгали на нас дождём, то улетали. Поэтому мой герой в начале эпизода открывает зонт, а потом его убирает.

Несколько раз дождь начинался так сильно и гремела такая гроза, что латники собирались забрать оружие с поля, снять доспехи и спрятать их, чтобы потом не замучиться счищать ржавчину.

А латники были всё волонтёры из клубов, что занимаются историческими реконструкциями. В одном лагере, а потом в одном строю собрались викинги, русичи, шведские рыцари, испанцы, французы и немцы… Но дождь прекращался, как только общие настроения доходили до некой критической черты.

Несколько раз на дальнем плане, у кромки поля, у протекающей вдали речки, появлялись автомобили. Это было достаточно далеко, чтобы приехавшие не могли понять, что в поле снимается кино. Они начинали раскладывать подстилки, доставать еду, мешая красивым дальним планам и явно попадая в кадр. Тогда на коне к ним ехал Аттила. Было видно, как люди моментально сворачивались и уезжали. Попробуйте себе представить: вы приехали отдохнуть недалеко от Бородина, а к вам подъезжает могучий хан на красивом, явно породистом коне. Ладно бы это было Куликово поле, но на Бородинском – это чересчур.

Некоторые съёмки производились с беспилотного вертолёта. Потрясающая штука! Восемь пропеллеров, летает быстро, невероятно маневренный, может зависать на месте или улетать вертикально вверх. Если бы я такую штуку увидел, сидя на пикнике, то либо уверовал бы в инопланетян, либо запил, либо и то и другое вместе. Так что Аттила был менее будоражащим воображение фактором.

За день съёмок я узнал от ребят в доспехах об особенностях вооружения шведских рыцарей XII века, изучил испанское вооружение, узнал, что даже в средней длины кольчуге русского воина было до пятнадцати тысяч колечек. Мне показали и рассказали про все луки, какие только были и есть в мире. Мы все наелись яблок. Причём наелись так, что пока я не то что их видеть – я слышать хруст яблок не могу.

Но самое главное – мы сняли, как мне кажется, невероятно красивую сцену. К вечеру небо стало совсем поразительным, и после короткого дождика ненадолго, прямо за нашим полем, встала полная, от земли до земли, радуга.

На площадке совершенно непонятно, какое кино в итоге получится. С актёрского места перед камерой предсказать результат нельзя. Невозможно. И в случае с Аниным фильмом я этого сделать тоже не могу. Но я очень, ужасно, страшно хочу, чтобы кино получилось. Хочу, чтобы бескорыстная и творческая энергия многих людей воплотилась в хорошую, добрую и ясную кинокартину, которая, возможно, понравится нашим детям…

Когда съёмочный день закончился, я сказал: «Аня! Это самый роскошный день рождения, на котором я был в жизни! Посмотри, какой был удивительный дресс-код на твоём празднике. В таких диковинных костюмах да ещё в таком количестве ни к кому на день рождения не ходят. Не припомню, чтобы чей-то день рождения кто-то снимал с такого вертолёта. Это тебе не банальный фейерверк или концерт любимого певца. И такого долгого дня рождения я не припомню. Аня! Посмотри сколько к тебе на праздник пришло мужиков! Никто не ушёл до самого конца… А главное – никто не напился! Чудо какое-то! Поздравляю!»

Прощался потом с латниками. Многие из них уже участвовали в массовках исторических фильмов. И они говорили, что в этот раз атмосфера была какая-то особенная. Мол, хорошо им было, зовите ещё.

А 19 июня я снимался в телесериале. Я всегда отказывался от съёмок в сериалах. Многосерийный фильм Глеба Панфилова «В круге первом» по Солженицыну ни у кого язык не повернётся назвать сериалом. Ещё однажды сыграл издателя в украинской многосерийной картине. Там я исполнил разговор издателя с писателем по телефону. Полностью сам переписал разговор и с удовольствием его исполнил. Потому что знаю, что и как надо было говорить. Не знаю, как называется это кино, и даже не знаю, вышел этот фильм или не вышел. Но своё удовольствие от исполнения роли издателя я получил. Точнее – получил некую сатисфакцию.

Сценарий предложенной серии был симпатичный, возможно, и сериал будет неплохой. Но то, как это снимается, то, как над этим работают… Так я больше работать не буду! Это фабрика в самом худшем понимании слова, никаким творчеством там и не пахнет. Людям, которые каждый день снимают бесконечные сериалы, совершенно всё равно, о чём, что и для кого они снимают. Но самое пугающее и ужасное то, что многие из них гордятся тем, что они – фабрика. И чем механистичнее, а стало быть производительнее они будут работать, тем сильнее будут гордиться. Я твёрдо для себя решил, что больше не поведусь ни на какой сериальный сценарий. Творчество и фабрика – вещи несочетаемые. Я лучше в кино. Детское. Но за идею. Но с творчеством. Пусть бесплатно.

Кстати, в Анином фильме у моего героя масса разных костюмов. Все эти костюмы из моего собственного гардероба. Что-то я приобретал, что-то мне дарили. И я думал, что, видимо, никогда это не надену. Ан нет! Злодей Густав всё это смог извлечь из моего шкафа и во всём этом пощеголял.

15 июля

Незаметно наступила середина лета. Незаметно! Пока ещё не было ни одного такого дня, который я мог бы назвать днём отдыха. И вроде бы удалось окунуться в балтийские волны, и прокатиться в кабриолете, и съесть окрошечки, и запить её ледяной водочкой. И квас в жаркий день пил, покупая его из бочки на колёсах. И вкус кваса был тем самым. Правда, наливали его в пластиковый стаканчик, а не в пузатую кружку толстого стекла. Но это детали. И людей уже наблюдаю, загоревших до черноты, и у самого лицо, шея и руки, можно сказать, загорелые. И сын успел съездить в пионерс… – ой! – в скаутский лагерь. Уже успел вернуться, худющий, с облупленным носом и горящим взглядом… И всё же у меня нет ощущения, что не то что лето дошло до середины, а что оно вообще началось.

Вчера был День города (Калининграда). Раньше его отмечали в сентябре, теперь вот в июле. Однако погода была вполне сентябрьская. Я как почётный гражданин присутствовал на ряде мероприятий. Приехал самый знаменитый калининградец – Алексей Архипович Леонов… Сейчас уже зачастую надо говорить тем, кому нет тридцати, что это человек, первым вышедший в открытый космос. Легендарный космонавт. Удивительно жизнерадостный, симпатичный человек. Нас с Леоновым объединяет, можно сказать, двойное землячество: мы оба родились в Кузбассе, а потом переехали жить в Калининград. Правда, он в возрасте 14 лет в 1948 году, а я спустя полвека – в 1998-м. Занятно, что мы окончили школы № 21, только он в Калининграде, а я в Кемерово.

Вчера звание Почётного гражданина города Калининграда было присвоено Олегу Газманову. По этому случаю для горожан выступил Томас Андерс. Курьёзно, не правда ли?

А потом состоялся невероятный фейерверк. Я такого никогда не видел! Его сотворил – именно сотворил – выдающийся мастер своего дела Владимир Хан. Я видел его фейерверк в Каннах. Там ежегодно проходит фестиваль фейерверков. Разные страны представляют свои программы салютов. Хан тогда представлял Россию, но вне конкурса. Круазетт приветствовал его творение стоя, криками и овацией.

Сейчас маэстро, именно так его хочется назвать, очень болен. И он создал что-то такое… Он сотворил чудо света и музыки как печальный и торжественный гимн жизни. Я никогда не думал, что фейерверком так много можно сказать и выразить. Больше сорока тысяч людей, которые не знали о том, кто это сделал и что автор болен, всё-таки что-то почувствовали. Часто фейерверк сопровождался не только аплодисментами и криками, а общими громкими выдохами. Эти выдохи были даже не выражением восторга, а чем-то большим… Не могу подобрать точных слов.

Весь день вчера накрапывал дождик и только к вечеру небо не то чтобы очистилось, но во всяком случае не стало мрачным. И уже на самом закате, незадолго до того как стемнело, и начался тот самый выдающийся салют, над городом появилась радуга. Довольно яркая для закатного солнца.

На меня увиденное вчера произвело большое и даже глубокое впечатление. Как прекрасен бывает человек в своём желании и умении делать красоту! Это удивительно! Это даёт силы. Сам же автор, как мне сказали, наблюдал своё детище лёжа, из специальной машины. Он не смог прийти к нам, зрителям, хотя раньше всегда это делал.

Могу сказать, что увиденное вчера так же отличается от более мощных и дорогих фейерверков, как отличается музыка, исполненная военным сводным духовым оркестром от виртуозного исполнения оркестром камерным, состоящим из выдающихся музыкантов.

Завтра вечером буду в Берлине, а потом полетим на греческий остров Корфу. Всё-таки необходимо оказаться у тёплого моря и под нездешним солнцем. Только так удастся отдохнуть. А ещё надеюсь, что удастся поработать над неоконченной повестью. Завершение и без того откладывается, но очень хочу позаниматься писательским трудом. Всё-таки это самый, самый счастливый труд.

Деньги на восстановление декораций почти собраны, их дали двадцать три человека: мои друзья, приятели, товарищи… Деньги поступили из Омска, Кирова, Калининграда, Питера, разумеется, Москвы, Екатеринбурга, Житомира и других городов. Декорации уже в производстве.

В Москве и Челябинске нашли отличные, просто замечательные розовые промокашки. С промокашками вопрос закрыт! А сколько предлагалось белых или же голубых! Всех хочется поблагодарить. Уже найден и предоставлен нам лётный шлем. Здесь, в Калининграде, мне привезли лётный комбинезон, который я вернул за ненадобностью – но был тронут! Нам передали во владение отличную старую пишущую машинку. А это дорогой подарок. Я счастлив и горд, получив такую поддержку и помощь.

Многие готовы были помочь с организацией сбора средств. Но я посчитал, что как погорелец должен обратиться к самым близким людям. Уверяю всех, кто готов был помогать и перечислять деньги, что у вас ещё будет такая возможность, но не по поводу некой беды или несчастного случая, а по другим интересным и счастливым поводам, которые непременно вам представятся (улыбка).

19 июля

Начало шестого вечера. Остров Корфу. Греция. Уже десять минут как можно говорить «калиспера», то есть добрый вечер. Прилетели сюда в среду. Летели из Калининграда через Берлин. В этом безусловная прелесть Калининграда: через Берлин много ближе и сильно дешевле. Провели вечер и ночь в Берлине. В самом центре. Удобно, приятно, недорого. Прогулялся по «местам боевой славы». Постоял на Курфюрстендамм, где в 1990 году за скромные уличные деньги показывал пантомимы. Это рядом с разрушенной кирхой и «Европа-Центром», куда заезжал Мимино, где он купил надувного крокодила и вместо Телави позвонил в Тель-Авив. 23 года назад это место кишело уличными музыкантами, артистами, то есть такими же бедолагами, как я. Тогда это было самое сердце Западного Берлина. Сейчас кирха в лесах, и нет того буйства красок и звуков. Центры жизни сместились в Берлине. Шутка ли, прошла почти четверть века! Мог ли я подумать тогда, стоя живым памятником или показывая в тонком трико пантомимы за 20–30 дойчмарок мелочью в день, что буду прогуливаться здесь, остановившись в гостинице неподалёку, и даже зайду в «Ка Дэ Вэ», который тогда мне казался неприступной скалой роскоши, и куплю себе брюки василькового цвета. Из Берлина прилетели на Корфу. Я впервые на этом острове. Я бывал на Санторини, Миконосе, Крите, Родосе и других греческих островах. Бывал на Кипре, давно и недавно. Все эти острова разные. Санторини – вообще какое-то средиземноморское чудо… Но на этом чуде я не знаю, что можно делать больше двух дней… Те, кто, побывав на Кипре, думают, что представляют себе греческие острова, сильно и глубоко заблуждаются. Корфу сразу поразил тем, что не похож ни на какой другой греческий остров. И тем более на Кипр. Керкира – главный город Корфу – встречает абсолютно итальянской архитектурой, причём венецианского толка. Море поразительное! Остров утопает в зелени. Склоны гор покрыты оливковыми рощами как какой-то драгоценной шерстью – плотной, густой, однородной. Почти не видно вульгарного убожества кипрских магазинов и забегаловок и нет надписей на русском языке. Море! Море удивительное, чистейшее, сине-зелёное и ласковое. Я из окна вижу только море и высокие склоны Албанских гор. Через пролив до Албании здесь каких-то шесть-семь километров. В бинокль можно хорошо разглядеть тамошнюю деревушку и прибрежные движения албанских рыбаков. Телефон постоянно норовит перескочить на албанского телеоператора. Местные жители от этого предостерегают, потому что албанцы берут за роуминг существенно больше. Ох уж эти мелкие хитрецы и жулики! Всё, что здесь вижу, наполнено божественной и оформленной красотой. Все местные виды давно описаны и зарисованы. Джеральд Даррелл любил эти места и написал про них ярко и замечательно. Его старший брат Лоренс, оценённый на родине как литератор значительно выше, чем Джеральд, жил совсем недалеко от места, где мы остановились. Он описал здесь каждый мыс, каждую бухту, а также закаты и восходы. Он занимался этим много лет. Даже не буду пытаться с ним тягаться. А блистательный Эдвард Лир, чудесный детский поэт, и не только детский… Тот самый Лир, который написал массу лимериков и довёл этот жанр до абсолютного совершенства, тоже любил Корфу. Он написал множество пейзажей и графических рисунков местных гор, мысов, островков и бухт. Выдающиеся люди с замечательным вкусом украшали остров своими домами, своим пребыванием, своей жизнедеятельностью и своей любовью. Для меня это большое открытие. А ещё – лето в виде дымчато-синего знойного южного неба, дивного моря, грохота цикад в неподвижном жарком воздухе, раскалённых белых камней, зелёных олив и пальм, пыльных маленьких автомобильчиков и стрекочущих мотороллеров, тощих остромордых южных котов, громких, много жестикулирующих людей… Лето в виде холодного белого вина, вкусной, простой и внятной еды, лето в виде крепкого тёмного сна без сновидений… Лето! Наконец-то для меня оно началось.

Однако… прямо сейчас я собираюсь в аэропорт, чтобы ровно на день слетать в Москву и сыграть концерт с группой «Мгзавреби». Завтра выступим в саду «Эрмитаж», это будет наш второй большой совместный концерт. Сыграем пару новых вещей, в частности, один первоклассный регги. Гиги давно уже прислал готовую музыку, но я никак не мог написать слова, потому что регги требует расслабленного и спокойного состояния как души, так и, по возможности, тела. Никак мне не давалось такое состояние и нужные слова, два месяца мучился. А вот прилетел на Корфу, попил денёк белого вина… Вчера спал до полудня. Проснулся, посмотрел на белые паруса и следы от лодок в море – и тут же написал. И всё получилось, как мне кажется.

25 июля

Сегодня четверг, а в воскресенье вернулся обратно на Корфу. И всё собирался написать про концерт, но никак не получалось. Слишком тут хорошо. Слишком тёплое море, слишком сильная нега от почти полного штиля, слишком приятно пить в тени олив и эвкалиптов холодное местное белое вино. И слишком спокойны совершенно синие на глубине и лазурно-зелёные на отмелях воды Ионического моря. И всё это – то, что слишком – вдруг оказывается именно тем, что надо, тем, чего так хочется целый год. Именно тем, что подразумевается под словом «лето»! А ещё здесь очень-очень вкусно. И готовят эту вкусную еду, и подают её, и наливают вино улыбчивые, лёгкие, не деланно-доброжелательные, темноглазые местные люди. Три часа пятнадцать минут лёта от Москвы – меньше, чем от Москвы до Кемерово… – три часа пятнадцать минут – и совершенно другой мир. Абсолютно! С другими запахами, звуками, другим небом и воздухом… Правда, берег Албании и убогие постройки на нём напоминают о том, что мир этот хрупок и нежен, что не всё тут безмятежно, а лето быстротечно и неуловимо.

Концерт в Москве прошёл очень хорошо и, я бы сказал, убедительно. Что я подразумеваю под этим словом? Мы играли всего второй концерт вместе, и альбом ещё недоделан и недозаписан, и нет ещё совместного видео, и наши песни с «Мгзавреби» ещё не стали чем-то привычным на радио, – но мы уже понимаем и чувствуем друг друга на сцене, мы уже сложили композицию нашего выступления и знаем, что нужно развивать и как действовать в дальнейшем. На концерте стало ясно, что некоторые песни люди хорошо знают и хотят именно их. Стало ясно также: то, что мы делаем вместе, весьма сильно отличается от того, что самостоятельно делает «Мгзавреби» и уж тем более от того, что я делал с «Бигуди».

Почти в середине концерта пошёл дождь, не сильный, но и не моросящий – нормальный летний дождь, от которого на лужах пузыри и который быстро не заканчивается. Так вот: целый час люди слушали и смотрели наш концерт под зонтиками, а потом очень многие устали держать зонтики и их убрали. И тогда мы стали одинаково мокрые с публикой. Зрители от дождя – мы от пота. Я думаю, нам даже в какие-то моменты хотелось поменяться местами. Кому-то из зрителей хотелось к нам на сцену и под тент, а нам, из-под жарких софитов и прожекторов, хотелось под прохладный дождь. В 22.30 вечера нам твёрдо велели концерт закончить, чтобы не иметь нареканий со стороны жителей ближайших кварталов. Мы играли два часа, но заканчивать не хотелось, и видно было, что пришедшие на концерт ещё не хотели расходиться. От концерта у обеих сторон, надеюсь, осталось хорошее чувство голода. Но уже в сентябре мы снова будем играть. Сначала в Москве, а позже осенью надеемся на тёплый приём в Питере, Нижнем Новгороде, Киеве и так далее.

В этот раз на концерт из Калининграда прилетел мой папа. Когда-то именно он ещё в 1980 году, когда мне было 13 лет, привёз меня в Грузию, в Тбилиси. Я тогда сразу полюбил эту страну и этот город. Всегда на вопрос, когда впервые побывал за границей, я говорю: в год Олимпиады-80 я побывал в Тбилиси. Для меня это была настоящая заграница.

Папа приехал посмотреть, чем с молодыми грузинами занимается его сын… Отец не раз бывал на концертах с «Бигуди». Что-то он хвалил, что-то ему было непонятно, и он пропускал это мимо ушей, по поводу чего-то высказывал сомнение. Я к этому относился всегда спокойно, потому что наши музыкальные вкусы никогда не совпадали или совпадения были весьма незначительными. Нашу же с «Мгзавреби» музыку и наше выступление он принял радостно и горячо. Он азартно об этом говорил, и было видно, что он рад, горд и удовлетворён работой отпрыска. Он искренне, много благодарил и хвалил ребят, говорил не в целом, а даже об отдельных песнях… И это совершенно не значит, что то, что мы делали с «Бигуди», хуже. Просто то, что мы делаем с «Мгзавреби», в каком-то удивительном смысле ближе к тем традициям и к чему-то тому, что любит и к чему привык мой отец, а значит, и многие из его поколения. Это меня удивляет и радует.

Мы исполнили тот самый регги, текст которого я написал за два дня до концерта на Корфу и музыку к которому Гиги прислал мне больше месяца назад. Мы смогли порепетировать его в малюсенькой гримёрной только под гитару. А со всеми инструментами и музыкантами «Мгзавреби» для исполнения этой новой песни мы встретились только на сцене. Волнительно и сложно играть новую вещь, которую публика совсем не знает. Знакомые публике песни играть легко. Люди их часто знают наизусть, поэтому не замечают ошибок и прощают несовершенство звучания. Новую же вещь нужно играть хорошо. Лучше – очень хорошо. Самое первое исполнение песни часто определяет долгую или недолгую её жизнь. Вот сыграли её не очень – и приняла её публика прохладно, а после этого возникают сомнения: может, и песня-то не очень. Нередко публика бывает справедлива. Но бывает и так, что действительно удачная песня, неудачно сыгранная в первый раз, так и не входит в концертные программы и остаётся только на записях. А происходит такое от того настроения, которое ты получаешь во время первого её исполнения. Наш регги приняли сразу и радостно. Теперь у него есть название: «Мегаполис-регги». Это первый регги, который я исполнил в жизни. Я так мечтал, хотел и просил «Бигуди» сделать хотя бы один регги. Но как-то всё не складывалось. Пожалуй, только песня «Я хороший» была похожа, чуть-чуть. Но чуть-чуть – не считается.

А знаете, как интересно: мы исполняли песню «Я боюсь» – и в это время пошёл дождь. Я с самого утра боялся, что концерт будет сорван дождём. Я же прилетел в Москву в пятом часу утра и ехал по столице сначала под дождиком, потом под дождём, а около девяти утра на Москву обрушился мощный ливень. Таким ливнем смыло бы не только публику, но и нас вместе с инструментами. Я очень надеялся и даже молился, чтобы концерт прошёл, что называется, на сухую… И он бы, наверное, так и прошёл, если бы молодые музыканты, которые выступали до нас, понимали, что не каждое очередное выступление оно же и последнее, знали бы, что чувство меры, особенно во время фестиваля, и когда ты не один выступаешь в этот день на сцене, – важнейшее из чувств, мы и начали бы вовремя, и дождик бы пошёл в самом финале. И вот во время песни «Я боюсь» мои опасения оправдались – пошёл дождь, о котором я узнал, увидев, как красиво раскрылись сотни зонтиков. А когда песня закончилась, я услышал крики публики: «Радуга, радуга!» И действительно, шёл дождь, стремительно темнело, а над Москвой стояла полноценная, не рваная радуга. И это тоже убедило меня в том, что концерт наш был убедительным.

Вот напишем ещё несколько песен, выпустим альбом – и поскорее бы снова на сцену, с моими новыми молодыми грузинскими коллегами, с брызжущим энергией и талантом Гиги, с новой музыкой, к которой я только привыкаю… начинаю привыкать.

27 июля

Решительно не получается здесь писать. Я сегодня признался себе, что даже не буду пытаться работать в этом дивном месте. Ну не идёт работа! Слишком много самых простых и доступных соблазнов, чтобы я мог с ними справиться. Море совсем рядом. Точнее, оно совсем-совсем рядом. Правда, до него не так просто добраться, потому что склон крутой и высокий. Но его видно из каждого окна и каждую минуту. Оно со всех сторон, это море, а с той стороны, где моря нет, – цветы. К этому морю так приятно спуститься… Малюсенький пляжик, на котором двадцати человекам уже тесно. Малюсенькая таверна и крошечный ресторанчик чуть выше, который словно нависает над морем и над пляжем. Приятно и радостно окунуться в тёплое и спокойное море, а потом, даже не обсохнув, выпить белого вина… Пью вино и думаю, что ещё немного – и я вернусь под тень домика, который всеми окнами смотрит на море, сяду, возьму хороший лист бумаги и буду писать. Напишу сегодня страниц 5–6, не больше. А к вечеру снова пойду окунуться… Но вино такое лёгкое, что я не замечаю, как пью уже второй бокал, а тут ещё мимо пронесли за соседний столик целую гору мидий, сваренных в чесночном соусе и сливках. Мидии большие… Со стороны кухни слышен спор хозяина и хозяйки. Он грек, она англичанка. Они вечно о чём-то спорят, и у них явно давние и невероятно сложные отношения. Но оттуда же, из кухни, прилетают запахи чего-то на гриле, эти запахи смешиваются с морским ветром и дымом сигариллы, которую курит тощая итальянка за соседним столиком, и я понимаю, что я никуда отсюда сейчас не пойду, а съем и мидии, и то, что там готовится на гриле. И ещё попрошу сухих, как семечки, маленьких рыбок во фритюре, в процессе всё это запью ещё вином, а потом арбуз… и греческий кофе: маленькая чашечка густого, слегка поскрипывающего на зубах сладкого кофе. После всего этого я не нахожу в себе сил даже дойти до моря и по тяжёлому, как рюкзак, который давит на плечи, зною добираюсь до дома, где ждёт хорошая бумага, ручка и прекрасный вид в любом окне. Прохожу мимо стола с бумагой, не гляжу в окна, падаю и засыпаю. Здесь, в Греции, этот полуденный благодатный сон называется Гипнос. Какая тут может быть работа?! Какая литература? Возможно, если бы знал, что такое будет длиться и длиться, а не сокращается стремительно шагреневая кожа летних дней, я взялся бы за ручку и бумагу… Мне очень нравится Корфу. Мне нравятся простота и скромность, которые видны в жизни и поведении местных островитян. Мне нравится, что роскошь, которая здесь присутствует, укрыта оливковыми рощами или склонами и не бросается в глаза. Здесь нет табунов суперкаров и блеска многокаратных бриллиантов, как на Лазурном Берегу. Здесь ездят по дорогам не торопясь, а то и просто медленно. Дорога-то вдоль моря одна. Она извилиста. А ещё это остров: куда спешить! Проехав раз пять по дороге, которую проложили-то всего сорок лет назад и которая соединила малюсенькие деревеньки, на шестой раз ты уже запоминаешь даже некоторые лица местных обитателей. Деревеньки тут крошечные. И они ползут по склону к морю, так что центра у деревни даже и нет. Деревни эти явно возникали возле маленьких бухт, которыми изрезаны здешние берега и скалы. Как бухта – так деревня. Маленькая бухта – маленькая деревня, побольше бухта – деревня побольше. Маленькая деревня – всего несколько лодочек на ровной воде бухты, побольше – больше лодок, и сами лодки больше. Если смотреть сверху на такую бухту, кажется, что лодки эти, как слегка сдувшиеся воздушные шары, которые уже не рвутся в небо, а словно зависли в воздухе и держатся швартовыми, не улетая и не опускаясь на землю. Вода такая прозрачная, что хорошо видны тени лодок на морском дне. Едешь по этой дороге вдоль этого моря и уже знаешь, что здесь, за поворотом, есть маленькая таверна возле церкви, и там обязательно будут сидеть три-четыре деда, пить узо и смотреть на дорогу. Если дедов нет, значит, либо уже время Гипноса, либо уже ночь. Остальные признаки несущественны. В другом месте целыми днями на балконе сидит старуха и тоже смотрит на дорогу. А возле деревни, где скала такая крутая и дорога настолько узка, что пришлось там устроить реверсивное движение (с обеих сторон этого узкого участка установлены светофоры, которые регулируют одностороннее движение то в одну сторону, то в другую)… Так вот, на этом узком-узком участке дороги, на невысокой стене, отгораживающий асфальт от пропасти, сидят всегда два деда. Один большой и толстый, с прикрытым глазом, а другой – маленький, тощий, в клетчатой рубашке. Я ни разу не видел, чтобы их там не было! Даже затемно или в часы общего дневного Гипноса. Они не разговаривают меж собой, просто смотрят на дорогу и являют собой часть пейзажа. Мне нравятся местные пареньки, которые стаями ездят на мотороллерах. Худенькие, загорелые с самых пелёнок, большеглазые; во всех виден забавный, наивный гонор и даже спесь, этакие тонкие-звонкие мачо, которые жадно поглядывают по сторонам. Пыльные мотороллеры, шорты, сандалии, тонкая золотая цепочка, крестик – вот и вся одежда… Но какие же у них причёски и стрижки! То у кого-то кок, как у Элвиса, то сложносочинённый чуб, при этом затылок коротко выстрижен, а на нём ещё и выбриты какие-то волны или причудливые узоры. Если уже позволяет растительность на лице – непростой формы бакенбарды… Всё это уложено и причёсано, набриолинено и напомажено с самого утра. Любо-дорого посмотреть. Вот только скучно им, бедолагам. Остров! А приезжающие белотелые барышни с веснушчатыми плечами с холодных Британских островов или нарядные деви́цы из наших губерний им ещё не по зубам…

Завтра День Военно-морского флота. Нашего флота. Выйдем по этому поводу в море, на лодочке. Покачаемся на волнах, посмотрим на остров с воды. Хорошо!

Лето прекрасно. И пусть не удаётся здесь писать… Но не удаётся не по неприятным и зловещим причинам, а по прекрасным, простым, счастливым и вкусным обстоятельствам.

31 июля

Как хорошо, как прекрасно, что в июле тридцать один день! Ещё один день июля! И хорошо, что в августе тридцать один. Я бы ещё позабирал у других месяцев дни. Правда, с февраля уже нечего взять, его и так ободрали. Но всё же в високосный год я добавлял бы ещё один день не февралю, а июлю. 32 июля – чем плохо? Вообще, до 15 июля – или до 20-го – если случается после жары дождливый, ветреный или пасмурный прохладный денёк… До 20 июля это даже приятно. Но вот после 20-го в каждом дождливом или не очень солнечном дне внятно читается намёк на скорую осень, и жалко после 20 июля проживать дни без солнца. Каждый день ощущается всё более ценным, и нет к этим дням такого лёгкого, как в июне, отношения транжиры.

Последние несколько дней, точнее вечеров, падают звёздочки. В августе, говорят, они посыплются ещё активнее. Вчера луна была маленькая, сегодня будет ещё меньше, можно полюбоваться звёздами. Потому что при большой или полной луне их здесь почти не видно. Луна яркая, даже зловеще яркая. Около полуночи она абсолютно медная, а потом белеет, и лунные тени здесь такие чёткие, что даже жутковато. А ещё она так отражается в море, что ночное небо подсвечено, и звёзды видны тускло, да и то только самые яркие. А звёзды здесь, когда луна истощается, такие, будто их промыли и начистили. Вчера испытывали прибор, который наводишь на звезду, нажимаешь кнопочку, а он тебе пишет, как звезда называется, в каком она созвездии, все её личные характеристики и даже расстояние до неё в огромных количествах световых лет. Какая хорошая, азартная вещь! Дети и взрослые выстроились в очередь и выдёргивали эту штуку друг у друга. А потом тыкали в небо пальцами с криком: «Нет-нет, это моя! Я первый её выбрал». Сначала прошлись по самым ярким, большим и мерцающим, а потом занялись мелюзгой. Конечно же, ни черта не запомнили, но штука хорошая. Что называется, полезная.

Ждал, надеялся, что здесь начнёт надоедать и захочется домой. Я люблю этот момент. Вообще считаю, что состояние, когда хочется домой, и само желание как можно скорее вернуться в свои стены и свой город – главная задача летнего отдыха. Нужно вырваться из дома, чтобы снова туда захотеть. Это и есть высокий, священный смысл отъезда куда-то подальше… Но пока желание вернуться не возникло. Наоборот. С грустью веду обратный отсчёт. А осталось всего полноценных шесть дней.

Самым удивительным образом чувствую, что успел привыкнуть к тому, что здесь вижу каждый день, и к тем, кого я здесь вижу… Думаю, что хотел бы приехать сюда зимой. И хоть местные жители говорят, что здесь всю зиму дожди, которые могут по нескольку суток не прерываться, всё равно хочется сюда зимой. Во-первых, после Калининграда к зимним дождям не привыкать, во-вторых, природного сибиряка зимними дождями не напугать, в-третьих, как сказал про Корфу Лоренс Даррелл: «Если хотите заглянуть в себя, приезжайте зимой именно сюда». Если кто-то боится заглядывать в себя, лучше зимой на горнолыжные курорты. Куршавель, говорят, то самое место, где в себя не заглянуть. А я понимаю, что в себя заглядывать не боюсь. Дело это, конечно, небезопасное – но не боюсь…

Полюбил я Корфу и, похоже, с первого взгляда. Хочу проиллюстрировать свои признания в любви этому месту коротким эпизодом… На днях сидели в малюсенькой таверне на нашем (а мы его именно нашим и зовём) пляжике. Таверна очень простая, состоит из двух половинок: одна, ближе к морю и под тентом, продуваемая постоянным приятным морском ветром, другая часть таверны – в тени, под капитальной черепичной крышей. Столы под тентом и на ветру деревянные, шаткие, но укрыты бумажными скатертями и сервированы. А те, что в тени, ничем не накрыты и предназначены для того, чтобы там можно было между купаниями выпить, да и только. Сервированные же столы – для тех, кто решил пообедать или поужинать. Обычная практика, ничего особенного. В таверне хозяин-грек обычно на кухне, хозяйка-англичанка, когда муж занят стряпнёй, либо читает бестселлеры, то есть какую-то британскую макулатуру, либо мило беседует с посетителями. Когда у мужа свободное время, они спорят или ругаются. Мужа, конечно, зовут Спирос, её не помню, как зовут. На Корфу, по-моему, каждый второй мужчина Спирос (Спиридон) – это в честь святителя Спиридона, чьи мощи хранятся в церкви его имени в Керкире как главная святыня и ценность. Обслуживает таверну, которую все называют «У Спироса», один официант, молодой парень с наголо выбритой головой. Улыбчивый, разговорчивый, весёлый и шустрый. Он всегда в прекрасном настроении, во всяком случае на людях. Позавчера подошёл к нам и сказал, что у хозяина очень хорошее настроение и он приготовил блюдо из баранины, которому даже названия не придумал, и что больше никогда это блюдо не повторится. Разумеется, мы его отведали. Это была изумительная баранина с баклажанами и какими-то приправами, которую Спирос замотал в тончайшее, как пергаментная бумага, тесто. Нам достался один такой свёрток, потому что, видимо, хорошее настроение у Спироса уже закончилось.

На днях этот парень-официант принёс нам холодного домашнего вина, которое здесь стоит как вода и даже дешевле и наливается не понемногу, а полным бокалом (2 евро за бокал), весело с нами обменялся дежурными фразами о погоде, настроении и здоровье. При этом формальные фразы для него не формальность, а ежедневное наполнение жизни.

Разговаривая с нами, он вдруг поменялся в лице и быстро отошёл от нас. Он увидел двух дам в возрасте немного за тридцать с девочкой лет семи-восьми, которые уселись за соседний столик. Он к ним подошёл и – до этого я не видел, чтобы у него было хоть раз недружелюбное выражение лица – и вот с недружелюбным и даже жёстким выражением лица металлическим голосом он сказал, что обслуживать их не будет, и попросил уйти. На совсем плохом английском те сказали, что он не имеет права так разговаривать и что они хотят видеть хозяйку. Он ответил, что хозяйка здесь, но это ничего не изменит: он обслуживать их не будет и хозяйка не сможет на это повлиять. Меня удивила эта сцена, я не понял, почему такая реакция, и откровенно наблюдал за происходящим. Меж тем дамы что-то очень громко обсудили между собой, скорее всего по-румынски, потому что их язык напоминал итальянский, но не был столь благозвучным и характерно интонированным. Одна из дам, наиболее скандальная и решительно настроенная, пошла к хозяйке-англичанке и, размахивая руками, громко, на своём подобии английского, сказала, что ей в этом заведении хамят, что это безобразие, что они имеют право заходить куда угодно и что владельцы должны радоваться тому, что им принесли деньги. Маленькая хозяйка, опустив очки на кончик носа и закрыв книгу, которую читала, выслушала её со сдержанной улыбкой и сказала, что не может изменить решения своего официанта и что дамы имеют право на всё, кроме того, чтобы быть обслуженными в этом заведении. Тогда посетительница метнулась к официанту, показала ему деньги, потрясла ими в воздухе перед его носом и заявила, что хочет два капучино, на что услышала спокойный, уверенный ответ, что именно её деньги ему не нужны и что им необходимо как можно скорее покинуть таверну. Фыркая, сыпя понятными только им ругательствами, хлопая несуществующими дверьми, дамы удалились. Я допил вино и, подозвав официанта с просьбой принести ещё бокал, не удержался и спросил, что было не так с этими дамами. Официант рассказал мне, что дамы приходили накануне, ужинали, вели себя высокомерно и ругали еду. Однако это их право. Но сегодня они пришли, уселись за сервированным к обеду столом и потребовали кофе. На что им было сказано, что если они не будут есть, им следует перейти в тень, за столики для напитков. Они начали возмущаться, ругаться, заявляя, что они платят и могут сидеть где угодно и что если так, они пойдут в другое заведение. Им тут же предложили пойти в другое заведение, что они и сделали. А другое заведение находится рядом, это ресторанчик классом повыше, аж с текстильными скатертями. Им там тоже, очевидно, отказали, и они вернулись. А тут уже не хотели их принимать.

– Они сказали, что пошли в другое заведение! Они нанесли обиду и мне, и хозяину, и всем нашим постоянным посетителям. Больше я их никогда не обслужу, – сказал мне парень со своей уже вернувшейся привычной улыбкой.

Его решение и отказ не бесспорны, но мне понравилось! Мне понравилось чувство собственного достоинства и внутренний стержень, которые обнаружились в парне. В этом не было спеси, но была гордость, в этом не было нахальства, но было достоинство. И мне понравилось, что хозяйка безусловно поддержала своего работника.

Мне стали понятны пожилые англичане, которые 15–20 лет живут или проводят свои летние месяцы на Корфу и ходят только к Спиросу, в малюсенькое, ничем не примечательное заведение на одном из крошечных, ничем не примечательных пляжей на довольно большом и изобилующем красотами острове. В этом огромном и, казалось бы, столь разнообразном мире.

2 августа

Второе августа – Ильин день. Я уже не раз писал о том, что Ильин день в моём детском сибирском сознании всегда был днём окончания летних радостей. Почему-то именно после Ильина дня вода в нашей реке Томи быстро остывала, и купание прекращалось. И вроде до Ильина дня стояла хорошая, даже изнурительно знойная погода, и вроде холодного дождя на Ильин день не случилось, но то ли ночи после Ильина дня становились существенно холоднее, то ли… Не знаю! Но Ильин день мы не любили. Бабки поговаривали, что Илья-пророк в воду писает и лето идёт к закату, купаться, мол, нельзя. А мне всё время думалось: «Далась Илье-пророку наша Томь! Где Илья-пророк и где Томь?! Почему он избрал для себя именно нашу реку?» Я-то помнил, что на юге, у бабушки, в Азовское море или в реку Кальмиус Илья-пророк ничего подобного делать себе не позволял. Про Ильин день там никто и не вспоминал, и не был Ильин день для южан особенным, заметным и памятным. На Корфу Ильин день если кто и знает, то только те, кто служит в многочисленных маленьких церквушках, или те, кто знает церковный календарь. Ну и ещё те, кто сегодня празднует день рождения и назван Ильёй в честь нелюбимого в моих родных краях пророка.

В данный момент за окном жара, как вчера и позавчера, звенит цикадами. И завтра она будет так же звенеть. И улечу я отсюда под звон цикад. Горизонт сейчас неясен, он в белой дымке. Эта дымка – тоже зной. Дальние острова, которые видны на рассвете, сейчас скрыты дымкой или угадываются едва. Море неподвижно. Штиль. Цвет моря какой-то удивительно бело-голубой, и небо бело-голубое. Море чуть темнее неба. И из-за того, что дымка скрывает внятную линию горизонта, не видно, где море переходит в небо и наоборот. Гладкая вода во всём обозримом пространстве исчерчена причудливыми линиями. Это следы от корабликов и кораблей. Какие-то прошли два часа, а то и более, назад, какие-то – недавно. И узкая полоска воды, несколько часов назад разрезанная носами и взбитая винтами, сейчас почему-то чуть более гладка, чем остальная морская поверхность. След от лодки или кораблика лежит на поверхности как тончайшая и совершенно прозрачная лента. Она извивается, эта лента, в каких-то местах её перерезают и рвут другие лодки и кораблики… В такую тихую погоду эти ленты, эти следы, подолгу видны. Штиль. Полное безветрие. Так и хочется представить себе античных мореходов, которым в такую погоду было не до красот. Они наверняка проклинали безветрие, налегая на тяжёлые вёсла своих триер, ну или галер (я плохо разбираюсь в классификации античных судов). Те ещё были корабли. И как они умудрялись на них избороздить местные моря? Благо островов тут огромное множество, и расстояния между ними не так уж велики. Неспешны и долги были путешествия античных мореплавателей. Уже тогда на этих островах было хорошо. Аргонавты прятались на Корфу. Прихватили в Колхиде, по сути в Грузии, золотое руно и с этим руном какое-то время скрывались на Корфу. Нахожусь здесь третью неделю и понимаю, что неплохо им было скрываться на Корфу от преследователей. Здесь я не удивляюсь тому, как долго добирался домой Одиссей. В общем-то, и плыть было не так уж далеко. Но семь лет его удерживала на своём острове нимфа Калипсо, он якобы томился у неё в плену. Сдаётся мне, не очень-то он и томился. Хорош плен: юг, море, нимфы. И на Корфу его хорошо приняли. Дочь местного царя Навсикая, умница, красавица, спасла после крушения. Царь принял как родного, устроил праздник, предоставил слово, и Одиссей рассказал в нескольких песнях «Одиссеи» все свои приключения. Рассказывал долго, его вежливо выслушали, – в общем, всячески уважили. Предложили жениться на Навсикае, и она сама этого хотела. Ан нет! Он как верный муж своей Пенелопы и после семи лет с нимфами отказался. Так ему предоставили транспорт, можно сказать – яхту, и отправили к жене, которую одолевали женихи. Видите, какие прекрасные люди живут на Корфу: всем рады, всех готовы напоить, накормить, только приплывайте, прилетайте, приезжайте… И я думаю, Одиссей уехал с Корфу потому, что направлялся на свой остров Итаку. Если бы ему нужно было в Тюмень или Абакан, полагаю, он бы очень подумал над местным предложением.

Как же здесь вкусно! Порекомендовали мне один ресторан в маленьком городе Кассиопи. Сказали, что лучшего мяса на острове не найти, чем в ресторанчике с легко запоминающимся названием «Трилогия». Сказали, что хозяин ресторана – настоящий кудесник, фанат своего дела и выдающийся знаток греческих вин, о которых, как мне стало ясно здесь, разговор особый. Я позвонил в ресторан, чтобы заказать столик, так как заведение известное и требует бронировать всё заранее. Трубку взял, судя по всему, хозяин. Он был любезен, рад, спросил, из какой я страны, поинтересовался, откуда я знаю про заведение. Я сказал, что мне его рекомендовали друзья. Это его тоже обрадовало. А потом я спросил, есть ли у него в меню клефтико. И не такое, как делают здесь – из баранины, а настоящее, из козлиного мяса. Тут же голос хозяина изменился, он сказал, что и без козлятины у него прекрасное меню, что козлиное клефтико я могу отведать на материке, что материк рядом, а мест у него сегодня свободных нет. Обидчивый попался кудесник и фанат своего дела. Но ничего, мы заказали-таки столик – другим голосом – и прибыли в заведение. Ресторан действительно был переполнен, в основном пожилыми англичанами. Хозяин со всеми разговаривал, всем радовался. И нам был рад, не зная, что я – тот самый любитель козлятины, которому он отказал. Лет пятидесяти пяти – шестидесяти, с лысиной, с улыбчивым подвижным лицом, чем-то похожий на Луи де Фюнеса, но только худощавый и не маленький, а среднего роста, но с такими же блестящими глазами, которыми он беспрерывно подмигивал, причём за вечер я насчитал вариантов двадцать подмигиваний, означающих разное. Он посоветовал, что нужно попробовать, а что отведать непременно. Какое-то время раздумывал, особым образом подмигнул, ушёл и принёс бутылку вина. Нёс он её почтительно. По тому, как он её держал в руках, было ясно, что он хочет предложить нам что-то очень любимое… Вино действительно прекрасное. Я бы и хотел сравнить его с французскими или испанскими аналогами, но не могу. Красное, тёмное, но не тяжёлое и не тягучее, изумительного цвета и букета. А название его очень греческое, мифологическое и очень подходящее для вина: «Лабиринт». Должен сказать, Лабиринт этот хорош и из него не хочется выходить. А Минотавр в Лабиринте тебя не поджидает, хотя и подали нам к вину прекрасную говядину. О! Какая была говядина! Тушёная двое суток в особой печи и при лишь хозяину известной температуре… Маленькие мешочки из теста с креветками – казалось бы, обычный салат, но заправленный соусом, который вспоминается наутро, и хочется именно этого вкуса… Запечённый перец, фаршированный сыром, какие-то маленькие закуски, традиционные, но прошедшие через руки повара и приобретшие особенные черты и оттенки… Розмарин, который здесь обладает мощнейшим ароматом, другие неизвестные мне травы, оливковое масло, которое хочется просто пить… Запахи, запахи… Ветер, пролетевший через оливковые рощи, который сменяется ветром, что пролетел над морем и потёрся о скалы… Вино, яркие, простые и непростые вкусы… Вечер, лёгкое опьянение от всего этого и от вина конечно – вот что такое ужин на Корфу. Во время такой трапезы смешно вспоминать о гастрономических экспериментах и лабораторных опытах модных ресторанов Москвы, Питера или украшенных мишленовскими звёздами знаменитых заведений холодных городов типа Копенгагена.

Ошеломлённый и восторженный, счастливый и впечатлённый ужином, я признался хозяину в том, что это именно я звонил ему и спрашивал про клефтико, что я виноват, но меня можно простить, потому что прежде я в его ресторане не был, меню не знал, а клефтико знаю по посещению Кипра и некоторых других островов. Я немедленно был прощён, а хозяин был настолько тронут – к тому же, обходя гостей, он выпил с ними да и со мной немало ципуро из собственных подвалов, – что пообещал лично для меня приготовить настоящее клефтико, но только ему для этого нужно сплавать на материк и купить хорошего чистого козлёнка, потому что нужной козлятины на Корфу не найти. Я подумал, что это широкий жест и громкие слова выпившего островитянина, которые всё-таки склонны к хвастовству и браваде… Но хозяин прищурил один глаз, подмигнув секунд на семь-восемь, задумался и сказал, чтобы я приезжал через четыре дня, в девять часов вечера: к этому времени он сплавает на материк (до материка всего 6–7 километров через пролив, просто это звучит громко – сплавать на материк), найдёт нужного козла и приготовит мне клефтико, которого у него в меню нет.

Он сделал как обещал. Мы даже не созванивались предварительно. Мы просто приехали в назначенный день к назначенным девяти часам. Хозяин не сразу вышел нас встречать, хотя видел, что мы подъехали. А поздороваться подошёл как бы между делом. Он был деловит и таинственен. Он, разумеется, ждал моего вопроса насчёт козла, чтобы изобразить недоумение и возмущение: мол, как я могу сомневаться. Но я тоже тот ещё артист. Я сел как ни в чём не бывало за стол и даже уткнулся в меню. А он только этого и ждал. Он, конечно же, готовился к исполнению своей симфонии. И симфония ему удалась. Клефтико подали нам, не дождавшись нашего заказа. К нему он принёс бутылку «Лабиринта», но только гораздо более старого урожая, в красном сургуче, и Лабиринт этот был, должен вам сказать, куда более сложным и запутанным своими открывающимися вкусами и ароматом. Подав блюдо, которое внешне ничем не напоминало клефтико, которое я едал на Кипре, он удалился и издалека, как ребёнок, поглядывал, как я его ем и что со мной происходит. Поверьте, я постарался наполнить его творческое сердце радостью успеха. Здесь главное было не переборщить и дать хоть и заметные, но не чрезмерные выражения лица. Нужно было показать удивление, внимательное изучение вкуса еды, которая попала в рот, потом восторг, а потом – высокое наслаждение. Я всё это на своём лице изобразил. Сделать это было мне легко и просто, и не благодаря многолетнему сценическому опыту и тренированности лица, а только потому, что лгать не пришлось. Вкусно было фантастически! Так что Одиссея, Ясона и прочих аргонавтов я понимаю. Если кому-то посчастливится побывать в здешних местах, думаю, с конца мая по октябрь вы сможете посетить названное мной заведение и увидеть этого хорошего человека на его рабочем месте. Будьте улыбчивы, открыты, просты, забудьте о том, что много знаете о еде, будьте настроены на хорошее и обязательно голодны… Тогда вам будет рад хозяин, а вы получите большое гастрономическое и человеческое удовольствие. (Уверяю вас, он знать не знает о том, что я это пишу, и скидки в ресторане мне никто не предлагал.)

Но это я описал замечательный и знаменитый на острове ресторан. В таком каждый день есть не будешь, да и не надо… Главное здесь – быстро разобраться, где и что есть. Можно же побывать на Корфу и подумать, что всё, что я здесь описываю, не про это место. Проще всего ходить в забегаловки возле многолюдных пляжей, есть сомнительного качества гамбургеры и картошку фри – вот тебе и греческая еда. Или питаться там, где поедают привычную им еду весьма малобюджетные туристы из Италии, которые приплывают сюда с южной точки итальянского каблука на паромах всего за шесть часов. Приплывают сразу в плавках и со своими трескучими мотороллерами. Ведут они себя здесь тоже трескуче, не без высокомерия по отношению к грекам. Ну а греки для них готовят соответственно. На Корфу нужно есть в тавернах, которые, если местные поймут тебя как человека не поверхностного и с уважением относящегося к месту, куда ты прибыл, тебе порекомендуют, объяснят, как туда проехать, и даже скажут, как зовут хозяина и что в той или иной таверне стоит заказать. В этом случае вас ждёт простая и вкусная еда. На вашем столе обязательно окажется садзыки, который на Корфу вкуснее, чем на других островах, а это просто местный йогурт с мелко порезанным огурцом и чесноком. Пока ждёшь свой заказ, садзыки и свежайший белый хлеб, а также совсем лёгкое домашнее белое вино, а ещё оливковое масло – это лучшее, что только можно вообразить… Тут важно не перестараться: это так вкусно, что заказ может в вас просто не поместиться. Здесь обязательно нужно есть осьминога. Его подают либо варёным, но уже охлаждённым и в маринаде, либо готовят на гриле. Осьминог есть в репертуаре любой таверны. Он – блюдо обычное, к нему относятся без пиетета, поэтому и готовят очень вкусно. Кальмары на гриле или во фритюре можно брать смело – их тоже здесь готовят почти в любом месте хорошо, не пересушивают и не недожаривают. Мусака, стифадо, сардины, гаврос – всем этим можно заполнять стол, особенно если вы пришли большой компанией, и весело всё таскать друг у друга из тарелок. Мидии – обязательно! Мидии здесь роскошны! И в каждой таверне их готовят чуть-чуть по-разному. Там чуть более кислое вино, в котором их варят, в другом месте – чуть больше чеснока, в третьем – ещё какая-нибудь деталь. И вино, вино, вино.

Здесь и именно здесь процветает жизнерадостная простота еды, вся эта еда летняя, яркая своими вкусами, свежайшая, и ты понимаешь, что всё это нужно есть и пить только здесь. Это вино нужно пить здесь и никуда не везти, потому что в наших широтах оно будет кислым и блёклым. После здешних мидий на мидии в наших заведениях даже не захочется смотреть. А осьминог за то время, пока его довезут до наших поваров, сильно подорожает, потеряет нежность, и даже присоски на его щупальцах утратят розоватый аппетитный оттенок, который украшает здесь осьминога, как румянец – щёки здорового и жизнерадостного человека.

4 августа

Послезавтра нужно будет покинуть Корфу. А завтра – собирать вещи, чемоданы. С какой радостью и ощущением, что впереди так много всего, мы распаковывали чемоданы три недели назад! Как ехали покупать маску, ласты, с каким интересом разглядывали в первый раз окрестности, заходили в магазины поинтересоваться, какие тут продукты, напитки, цены, дивились забавным греческим надписям… Были бледные, незагорелые, но впереди ощущалось много времени и летней неги… А завтра нужно будет собирать чемодан. Ласты, которые здесь купили, и маску с собой не повезём.

Корфу прекрасен! Ещё несколько недель назад я и представить себе не мог, что какой-то кусочек древней суши, покрытый оливковыми деревьями, вдруг станет дорогим и любимым. Поездка сюда была в известной мере неожиданной, а выбор Корфу случайным. Очень порекомендовали и позвали добрые друзья, которые любят Корфу и лето проводят только здесь. Многие годы. Я даже подумывал, что, возможно, мои друзья утратили былую лёгкость, азарт и некую прыть. Ездят на Корфу как на свою дачу и ничего не хотят другого видеть, не хотят поэкспериментировать… Мне думалось: как же можно в столь огромном, столь разнообразном мире остановиться на одной географической точке, в сравнительно небольшом водном пространстве Средиземного моря. Со мной такого никогда не случится, думал я… Ан нет! Случилось! Вот сижу сейчас, пишу это и понимаю, что ничего другого я не хочу. Не хочу другого моря, не хочу другого ветра, другого зноя… Другого лета.

На прошлой неделе ездили в маленький монастырь, который находится на западном побережье острова. С северо-восточной части ехали не более часа по очень извилистой, но разнообразной и красивой дороге. Проехали даже какую-то почти равнину, находясь посреди которой сложно представить, что неподалёку, а точнее – вокруг, в какую сторону ни пойди, – везде море. Монастырь, куда мы поехали, совсем не туристический. Туристических монастырей, если это монастыри, и не бывает. «Туристический монастырь» – звучит дико. Но на Корфу довольно много известных и знаменитых святынь и монастырей, открытых для посещения, и куда ежедневно приезжает, приходит много людей. Тот же монастырь, в который мы съездили, не такой. Его и найти трудно. К нему ведёт дорога, которая краем осыпается в море, по которой страшно ехать даже на небольшом автомобиле. А зимой и осенью, в штормовую погоду, эту дорогу вообще нельзя использовать, потому что волны накрывают её и подтачивают. Догадаться, что по окончании этой дороги будет монастырь, довольно сложно, потому что, когда спускаешься к морю и нужно повернуть, сначала ты встречаешь нудистский пляж, и как-то совсем не верится, что где-то тут можно найти дорогу к монастырю. Дорога к монастырю через нудистский пляж – задача не из лёгких.

Монастырь старый – XIV века. Он ютится на скале, зависая над морем. Дорога утыкается в монастырь, и дальше ей просто некуда идти… За последние десятилетия монастырь сильно пострадал от землетрясения, был почти уничтожен селем, едва не сгорел во время недавних лесных пожаров. Там живёт и несёт своё послушание один-единственный монах Даниил. Ему 42 года. Он родился в Германии, но грек по крови. Уже одиннадцать лет, в одиночку и с помощью прихожан и паломников, которая случается нерегулярно, он восстанавливает и содержит монастырь, церковь и небольшую территорию. Он хранит мощи и святыни, находится в беспрерывном и неустанном труде. То, что мы видели, так красиво и кажется таким вечным и незыблемым, что и представить нельзя те руины и запустение, которые некогда взвалил себе на плечи совсем ещё молодой человек. Этот монастырь известен тем, что в нём проживает много кошек. Кошек приютило прежнее поколение монахов, чтобы те оберегали монастырь от змей, которыми местные скалы кишмя кишат. Кошки по монастырю ходят свободно и везде. И хоть без следов не обходится, но ни запаха, ни грязи нет. Зато у каждого животного есть имя, и Даниил их всех знает… в морду. У него две собаки: овчарка Ира и болонка Мира. Ира сидит на цепи, потому что так любит людей, а особенно детей, которые не часто заглядывают в монастырь, что может напугать своей бурной радостью не только ребёнка, но и взрослого, а детей, как сказал Даниил, она от избытка чувств роняет. Мира, наоборот, детей не любит и вообще страдает мизантропией. Характер её, как было сказано, испортился после укуса змеи, от которого она чуть не погибла. Ещё у Даниила есть куры, утки и даже несколько павлинов. Кроликов он не держит, они и так в избытке бегают в местных рощах. Ещё он говорил про целое ежиное семейство… Он приходили к нему, ели кошачью еду, чувствовали себя вполне уместными и даже глава семейства получил – или получила – имя. Все, кто живёт на территории монастыря, получают от Даниила имена. Ему больше не с кем общаться.

Мы поехали в монастырь с друзьями, которые давно и хорошо знают Даниила, много ему помогали и помогают и даже переписываются с ним по электронной почте. Так вот, друзья взяли с собой гостинцы. Что за гостинцы? Целый мешок кошачьего корма: понятное дело – для котов и кошек, недорогая колбаса для собак… Даниилу же мои друзья привезли кофе, коробку сладостей на меду и конфеты. Сказали, кофе и сладости – единственное, что Даниил позволяет себе из удовольствий. Несколько лет назад он ещё покуривал сигаретки, но смог отказаться от этой слабости. Если бы вы видели, как он нам был рад! Он обрадовался кофе так… Мне трудно сравнивать эту радость с нашими взрослыми радостями. Но больше всего он был рад нам. Сказал, что за весь год его посетили не более ста человек. Паломников было мало. Случайных и неслучайных гостей тоже. Он нам всё показал, всё рассказал, пустил в церковь, где мы совершенно свободно, без его присмотра могли всё осмотреть и потрогать. Радостно вынес нам мощи, отпустил грехи, подарил им самим собранный и засушенный среди икон пахучий горный чай.

Мы сидели с ним под навесом, любовались невероятной красоты закатным солнцем и морем, а также видом на самую живописную, по утверждению Лоренса Даррелла, бухту острова. Быстро темнело. И вроде бы надо было уезжать, но Даниил не хотел нас отпускать. Не в том смысле, что показывал нам всем своим видом, что не хочет, чтобы мы уезжали… А попросту просил нас ещё посидеть и всё повторял, мол, как здорово, как прекрасно, что мы к нему заехали, как хорошо с нами и как грустно ему бывает одному.

Друзья мне показывали фотографию, которую снял зимой кто-то из оказавшихся во время грозы и зимнего шторма в монастыре. На фото молнии, которые одновременно бьют в море. Молний много. Видна мощная стихия, и, кажется, слышен грохот грома. Тёмное, грозное небо, какое сейчас, во время летнего штиля и зноя, даже представить себе сложно. И среди всего этого худенький, среднего роста человек с густыми чёрными волосами и чёрной же густой, но не длинной бородой, в чёрных длинных своих одеждах… Стоит с молитвой и защищает свой храм, свою обитель, землю…

Уезжали из монастыря притихшие, улыбающиеся, счастливые. Было совсем темно, Даниил долго ещё стоял у ворот в свете фонаря и смотрел нам вслед.

Счастлив этот человек или не счастлив, я не знаю. Очевидно, он живёт очень трудно, в постоянных заботах, которые кому-то могут показаться мелочью, а для него, в стенах маленького монастыря, они огромны. Совсем молодой ещё человек, с блестящими большими чёрными глазами. Добрыми и постоянно улыбающимися. В этих глазах видно, что у человека нет сомнений в том, что он делает то, что должен, и будет продолжать по мере сил. И ещё в этих глазах нет никаких сомнений в людях, которые к нему пришли. Ни тени сомнения. Несмотря на то, что его монастырь и обворовывали, и даже грабили… Он верит людям, которых видит, верит в людей и верит в человека. Про его веру в Бога я даже не говорю.

Послезавтра нужно будет покинуть Корфу. Улетим к нашему прекрасному, прохладному северному морю. Балтика, Балтика! Ты – для осени и зимы. Ты даришь иногда прекрасные летние деньки и даже довольно бодрое купание. Но это именно редкие подарки. Мы от тебя никуда не денемся, осень и прохлада. Куда б ни уезжали в тепло, мы вернёмся. Но здесь, на Корфу, я даже монетку в море бросать не буду. Я знаю, что вернусь сюда и без этого ритуала. Я понимаю, что не хочу другого лета. Теперь нужно только вернуться, успокоиться и поработать… Поработать, потрудиться, чтобы снова иметь возможность получить лето, которое я хочу и которое люблю.

8 августа

Вернулись с Корфу домой. В Калининграде сегодня +35 °C. И хоть для Прибалтики это необычно и не очень комфортно, после обволакивающей, звонкой и пышащей ароматами средиземноморской жары местный липкий зной всё равно приятен. Это как подарок… как помощь в постепенном переходе от летнего отдыха к грядущим будням.

В ночь перед отъездом с Корфу долго лежал в одиночестве на террасе. Глядел в небо. Чувствовал, как медленно остывают белые шершавые камни террасы, от которых поначалу шли тёплые сухие волны, подогревая меня снизу, а потом камень сравнялся температурой с ночным воздухом, который прохладным назвать не могу, хотя и горячим он точно не был.

Я лежал и смотрел в небо. Везде на террасе погасил свет и разглядывал звёзды. Луна в эту ночь была неяркая. Зато звёзд было…

Я решил дождаться падающей звезды и загадать желание. Захотел увидеть не краем глаза, не случайно, а целенаправленно дождаться её и загадать важное желание.

Лежал довольно долго. Нужно было привыкнуть, приноровиться и навести зрение на звёзды. Но они сначала расплывались, или я мог сфокусироваться только на небольшом участке неба. Нужно же было захватить как можно большую площадь небосвода: буду смотреть прямо над собой, а звезда возьмёт и чиркнет где-нибудь слева или справа.

Настраивая зрение и охватывая взглядом как можно больше неба, я чувствовал себя рыбаком, закидывающим много удочек и старающимся следить за всеми снастями. Удалось это сделать не сразу. Первые полчаса прошли хорошо, но безрезультатно. Красиво было невероятно! Я почти забыл из-за этой красоты о своих намерениях. Я почти забыл о том, что существую, забыл о границах собственного тела, не чувствовал температуры воздуха, а ветра попросту не было.

Потом стало труднее. Взгляд начинал сползать в стороны и наводиться на резкость на отдельные мерцающие звёзды или на наиболее яркие созвездия. С толку сбивали редкие самолёты да пара спутников… Потом начало казаться, что звёзды приближаются, и нужно было напрягаться, чтобы установить их на место. А ещё чуть позже по краям обозреваемого мною пространства стали вспыхивать кажущиеся, несуществующие, мнимые падающие звёздочки. Захотелось зажмуриться, захотелось зевать, захотелось пить, потянуло в дремоту и тихую негу.

Азарт рыболова прошёл, и я даже начал бороться с искушением просто повернуться на бок и уснуть на свежем воздухе и под звёздами. Мол, делайте, что хотите, мне и так хорошо… В голове стали ворочаться не поддающиеся анализу мысли, картинки, несвязные рассуждения бог знает о чём…

И вдруг из правого верхнего от меня, если так можно сказать, угла небосвода, строго по диагонали в левый нижний пролетела не звёздочка, и даже не звезда, а маленькое яркое белое солнце, которое на маленький кусочек секунды, меньший, чем фотовспышка, осветило всё вокруг и даже оставило на мгновение искристый след. У меня дыхание перехватило.

Я даже приподнялся на локтях и огляделся в поисках кого-то ещё, с кем можно было поделиться увиденным чудом. У меня было сильнейшее ощущение, очень похожее на чувство рыболова, который пришёл поудить какой-нибудь мелочи – плотвичек или карасиков, не рассчитывая на большее со своей скромной снастью. И вдруг волшебным образом ему попалась, да ещё и оказалась выловлена большая рыба, какую он никогда в жизни не ловил. Никогда в жизни! И он, конечно же, оглядывается в поисках тех, кто видел его счастье и триумф…

Я такой падающей звезды не видел никогда!

Может быть, жители Челябинска, если прочтут это, надменно усмехнутся. Им-то довелось видеть кое-что поярче, и средь бела дня. Но меня тогда в Челябинске не было…

После этой вспышки я разволновался, встал, заходил, постоянно запрокидывая голову, сходил в туалет, попил воды… Потом улёгся на прежнее место, занял свой наблюдательный пункт и вновь закинул свои небесные удочки…

Конечно, ничего с неба не посыпалось, но азарт разыгрался невиданный. Это уже было похоже на самую настоящую рыбалку, когда приходишь на незнакомый тебе водоём и даже не знаешь, есть в нём рыба, нет её. Если долго нет поклёвки, в голову забираются предательские мысли, мол, не поискать ли другое место, мол, может, наживка не та, или тут рыбы и вовсе нет. Но стоит изловить хотя бы одну, а особенно – немаленькую, как тут же в тёмных водах начинают мерещиться огромные рыбины, и взгляд буравит поплавок сильнее, чем прежде.

Однако после яркой невиданной вспышки на звёздном небе воцарились спокойствие и неподвижность. Через какое-то время сонливость вернулась ко мне вместе с рассуждениями, что, может быть, она была на сегодня одна, что рыба, которую я поймал, была единственной в этих бездонных водах…

Тогда по рыбацкой привычке я решил, что, если через десять минут ничего не случится, сматываю удочки. Но прошло десять минут, и я отвёл себе ещё десять. А потом решил досчитать до ста… А потом ещё до ста…

Уж слишком неожиданно случилось падение маленького солнца. Я не успел загадать желание, хоть оно и было готово. Хотелось всё-таки, чтобы наверняка. Хотелось закрепить успех. И хотелось… Просто хотелось ещё. Ещё! Понимаете?

И чтобы желание непременно ощущалось загаданным. Наверняка загаданным.

Это как когда загадываешь на орёл или решку и выпадает то, что тебе надо, ты непременно хочешь ещё раз подтвердить, а оно раз – и не выпало! И снова не выпало! Тогда думаешь: брошу пять раз, если выпадет три из пяти, то и хорошо. Не выпадет три из пяти – будешь кидать десять или сочинишь ещё какую-нибудь комбинацию. То же самое с камешками, которые пускаешь блинчиками по воде, загадывая, чтобы он прыгнул не менее пяти раз. Загадаешь – и кидаешь битый час. А потом плюнешь и скажешь, что ни в какие приметы не веришь…

В третий раз я считал до ста очень медленно. Я считал дыхания.

И где-то после семидесяти небо снова ярко пересекла звезда, небольшая, но и не маленькая. Если переводить на рыбу – такой хороший карась, с ладошку. А потом ещё. Минут через пятнадцать ещё.

Я насчитал семь или восемь. Посчитал не точно. В какой-то момент они прямо посыпались. Время побежало быстро. Незаметно. А потом откуда-то с юго-востока поползли ночные облака. Они пришли как крупная рябь, которая мешает рыбалке, делает поплавок невидимым и словно говорит: то хорошее, что сегодня могло случиться, уже случилось.

Перед сном я плеснул себе немного рома, выпил и отправился в кровать с ощущением рыбака, пришедшего с хорошим уловом, и с чувством человека, который несёт близким добрую весть…

Уж не знаю, сбудется моё желание или не сбудется, но загадал я его основательно, крепко, что называется, капитально.

Какое – не скажу. Желания куда пугливее самых чутких рыб.

19 августа

Летний отдых для меня закончился! Это надо спокойно, мужественно признать и успокоиться. Последние дни молчал, потому что слетал на шесть дней на юг Франции. Хотел поставить внятную и отчётливую точку на этом лете. Хотел написать этакий постскриптум непростому и нервному для меня лету. Думаю, что получилось! Слетал во Францию не зря. Там, на Лазурном Берегу, всего за неделю мне удалось ощутить важнейшее для меня желание поскорее вернуться домой.

Уже не раз говорил и писал об этом, но повторюсь: лето во многом и нужно нам для того, чтобы из дома выехать и по дому соскучиться. Почти за месяц на Корфу это желание так и не возникло. Я даже запереживал, что летняя программа будет не выполнена. Что не заскучаю я по дому, по работе, по долгим и часто сложным переездам и перелётам, с задержками рейсов и плохими дорогами, не соскучусь по сентябрьскому дождику… А без этого «соскучивания» сложно начинать новый сезон, сложно собирать дорожную сумку не на отдых, а наоборот – на длительный рабочий выезд из дома, сложно обрадоваться осеннему дождю. Но на пресловутом Лазурном Берегу всё получилось. Недели хватило, чтобы с радостью ехать в аэропорт.

Сам себе удивляюсь: двенадцать лет каждый год я хотя бы ненадолго выезжал во Францию, на её лазурные берега. Я прилагал к этому большие усилия, всегда ждал этих поездок, радовался, когда садился в самолёт, несший меня в Ниццу, и плотно прижимался к иллюминатору, когда к Ницце подлетал и рассматривал знакомые мысы и бухты, маленькие порты и набережные. Меня радовали белоснежные яхты и яхточки, которые в непостижимом количестве чертили местные воды. У меня вызывало восторг то количество вертолётов, которые постоянно наполняют тамошнее небо. Меня восхищала роскошь, которая встречает тебя на этом побережье на каждом шагу. И даже если ты никуда не идёшь, роскошь сама проедет или проплывёт мимо тебя, хочешь ты того или нет.

Я всегда понимал и понимаю теперь, что эта роскошь, в сущности, была мне не по карману и остаётся таковой. Я всегда был гостем на этом берегу, приглашённым теми, кому я интересен и дорог. Но с радостью и благодарностью принимал эти приглашения, всегда улетал из Ниццы, уже мечтая о возвращении. Даже после ограбления, которое случилось с нами два года назад, после того как мы, беспомощные, без денег, без документов и без средств связи столкнулись с абсолютным равнодушием и хамством французской жандармерии и со злорадством со стороны французов в целом… После того как только друзья и даже малознакомые соотечественники помогли, выручили, по сути спасли нас из этой ситуации, даже после этого я не расстался с очарованием Лазурного Берега. А нынче улетал совершенно спокойно, понимая, что больше не полечу сюда. Что же случилось? Что произошло?..

Да, в общем-то, ничего. Просто что-то накопилось и перешло в другое качество как во мне, так и на французской Ривьере. Я как будто посмотрел на всё то, что мне нравилось, другими глазами, через другую оптику и под другим углом. А сам объект наблюдения и рассмотрения предстал в некоем новом качестве, в известной степени сам удивляясь тому, каким отразился в моих глазах.

Я прекрасно помню, как тринадцать лет назад впервые вышел на небольшой пляж возле старого Антиба. Было начало августа, около полудня. Погода была прекрасная, на пляже совсем немного народа. На нём стоял один душ, кабинок не было, и возле дороги, у моря, был один маленький вагончик, в котором готовили хот-доги. Вдоль дороги было припарковано с десяток автомобилей, и то только с одной стороны. Русской речи тогда почти совсем не было слышно. Русские тогда уже активно присутствовали в жизни Лазурного Берега, но это была активность скорее экзотическая и в самых роскошных местах… Тогда ещё французы не знали наизусть фамилию Абрамович и не выучили названия его яхт. А то, что я русский, скорее вызывало у французов интерес и даже любопытство.

То, что сейчас на лучших пляжах Сан-Тропе, Антиба или Монте-Карло можно с трудом услышать французскую речь, и то, что во всех лучших ресторанах побережья есть меню на русском языке или с русскими вариантами названий блюд, я говорить не буду, потому что это лишнее. Я хочу сказать о другом: там невыносимо много наших сограждан. Я не шарахаюсь от соотечественников за границей. Если они ведут себя нормально и выглядят – ну вы понимаете, о чём я, – я им только рад, а они чаще всего рады мне. Но даже если хороших людей слишком много, когда хорошим людям тесно друг с другом, это уже плохо, а в ситуации летнего отдыха бессмысленно. На Лазурном Берегу сейчас теснее, чем в Турции… При этом люди, которые заполняют собой и создают тесноту на Лазурном Берегу, – совершенно не того уровня доходов, запросов, требований и возможностей, чем те, что едут в Анталию. Всю неделю я видел обескураженных людей, которым тесно, нехорошо, весьма скучно… Которые привыкли к тому, что все двери перед ними открыты, что к ним есть особое отношение и что достаточно набрать номер телефона, и всё будет решено. Тут же, особенно в этом году, многие столкнулись с тем, что они не могут пойти или забронировать тот или иной привычный ресторан, не могут занять привычное место на пляже, не могут куда-то доехать только по той причине, что такие же, как они, богатые и властные, чуть раньше забронировали и заняли столик в ресторане, лежак на пляже, чуть раньше выехали на дорогу и создали ту самую пробку, в которую все они вместе попали. Съездил повстречаться с другом из Антиба в Монако. Расстояние 48 километров. Провёл в машине пять часов, проехав туда и обратно меньше 100 километров. Если для жителя Москвы в будний день это привычное дело, мне в последние дни летнего отдыха такое ни к чему. У меня в эти пять часов было стойкое ощущение, что москвичи перевезли Москву с собой… Стоя в бесконечной пробке, состоящей в основном из очень хороших автомобилей, слушая французское радио и поглядывая в затылок французскому таксисту, которому всё было безразлично, я подумал, что больше ничего этого не хочу. Я больше не готов признавать, что французская Ривьера – самое вожделенное, прекрасное, роскошное место, что это предел мечтаний. Я готов признать, что это самое дорогое место и что, если ты достиг некоего финансового и прочих уровней, тебе необходимо там быть, и не только быть, но и владеть, и иметь… Я понял, что я к этому не имею никакого отношения. Того, что когда-то меня очаровало и что было мне дорого, теперь не вижу. А то, что вижу, я не хочу видеть. Я не хочу видеть почти постоянно очередную яхту Абрамовича. Они красивые, но я не хочу их видеть. Новая его, самая большая в мире яхта Eclipse такая огромная, что в любом случае закрывает собой часть горизонта и полностью подчиняет себе вид и пейзаж. Водоизмещение большого противолодочного корабля, на котором я служил, было 4,5 тысячи тонн, а у Eclipse – 13,5 тысячи тонн. Флагман нашей бригады линейный крейсер «Александр Суворов» с экипажем почти в две тысячи человек был менее 16 тысяч тонн водоизмещением…

Когда мы медленно выползали на такси из Монако, таксист показал на строящийся высотный дом посреди этого маленького города-государства и сказал, что три верхних этажа дома – пентхаус «мсье Абра́мович». Таксист сказал, что там у него будет огромный аквариум, отдельный лифт, который будет опускаться чуть ли не сквозь скалу, и из лифта он сможет выплывать на лодке к своей яхте, и это будут самые дорогие в мире апартаменты. Он сказал, что они будут стоить 350 млн евро. (Сразу говорю: сведения не проверены и предоставлены французским таксистом.) А я подумал, слушая это, что меня почему-то берёт сильное раздражение. Тут же я стал с собой разбираться, мол, чего это я раздражаюсь: я Роману Аркадьевичу не завидую, он мне не сделал ничего плохого, даже был мне симпатичен: он когда-то ходил на мои спектакли. Что же меня раздражает? Покупка яхты, апартаментов и какого угодно лифта – это его личное дело. Сугубо личное. Только почему я об этом узнал от таксиста? Я ведь не хотел этого знать, но узнал. Остаётся вопрос: хотел ли Роман Аркадьевич, чтобы французский таксист узнал об этом и рассказал мне? Я же этого знать не хочу. Мне надоело. Меня тошнит. Я увидел на Лазурном Берегу нынче что-то такое, что раньше мне не удавалось сформулировать. Я увидел много людей, которым нерадостно от всего того, что у них есть, и оттого, что они, по их мнению, в лучшем месте мира, и им плохо оттого, что они там все вместе. Соседи по Москве там снова по соседству. Они не очень хотят друг друга видеть, но в то же время опасаются выпустить друг друга из виду. А вдруг те придумают и найдут что-то другое, получше и поинтереснее. Они ведут бесконечные вялые разговоры о лодках, машинах, домах, самолётах. Им надоели одни и те же рестораны, клубы, лица, маршруты. Да и образ жизни, который на поверку оказался совсем не таким, каким представлялся прежде, когда они только входили в жизнь огромных цифр, им тоже надоел. Им когда-то нравилось чувствовать себя элитой и аристократией, а сейчас и это надоело. Те же, кто недавно добился желаемого, и те, кто впервые или во второй раз приехали на французские берега, быстро почувствовали эту скуку и приняли её как особый местный стиль, как тренд, как обязательный дресс-код. Я увидел полное отсутствие всякого воображения в людях, которые заполнили собой Лазурный Берег. Печальны наши соотечественники в состоянии пресыщенной скуки, создающие ту самую тесноту, от которой постоянно хотят сбежать, но бегут только все вместе и в одно и то же место. Они рвались на Лазурный Берег, на Французскую Ривьеру, освещённую флёром французской и голливудской богемы, им хотелось в этот дивный уголок мира, исполненный аристократизма, вкуса и безупречной роскоши, но они не заметили, как сами выдавили, исторгли с Лазурного Берега тот самый богемный флёр, да и саму богему. Они не понимают, что сами убрали с этих берегов то, к чему так стремились, чего хотели. Из самих себя богему им создать не удаётся и не удастся никогда. Они не понимают, что нелепы, смешны и неприятны в глазах тех, кому платят большие чаевые и у кого покупают за безумные деньги дома. Они не понимают, что они там не навсегда. Они – пена дней. И им не удастся привить и сохранить свои правила и устои на земле, которая никогда не будет их землёй, хотя они убеждены в обратном. Как часто наличие больших денег и отсутствие фантазии приводят к разрушительным и уродливым последствиям! Как часто наличием денег и отсутствием вкуса страдают наши соотечественники, как сильно от этого их недуга страдают моря, берега, острова, города – как у нас, так и далеко за нашими пределами!

В четверг полечу на Сахалин. Там будет кинофестиваль. Меня пригласили быть членом жюри. Волнуюсь… Никогда в таком деле не участвовал. После Лазурного Берега меня ждёт прекрасный остров Сахалин, который истерзан и измучен, но только совершенно иначе, чем Французская Ривьера.

21 августа

Ровно пятнадцать лет назад мы приехали в Калининград на постоянное место жительства. С этого дня началась другая география и совершенно новый этап моей жизни. Я понимаю, что, не случись этого переезда и этого дня, или случись он позже, или случись другой город, многого, очень многого со мной бы не произошло. Очень благодарен я городу, который принял моё семейство и меня – принял так, что за пятнадцать лет ни разу не возникло ни сомнений, ни сожалений о совершённом мною выборе города и пространства.

Хватило мне в мои почти тридцать два года – не хочу сказать мудрости – скорее интуиции и какого-то чутья даже не рассматривать Москву как возможный город для переезда и жизни. Питер я тоже не рассматривал. Я весьма отчётливо понимал себя человеком из провинции и провинциальным, я понимал, что моё жизненное пространство и свойственная мне среда – это некий областной центр, но никак не столица и не мегаполис.

Я понимаю свой размер и масштаб в городе до миллиона или едва за миллион, хорошо чувствую такие города. Мне быстро становится ясна структура и суть любого нашего губернского или краевого центра. Мне отчётливо ясны категории сознания и системы координат людей таких наших городов. Это моё. Я такой. Я не хотел вырываться из этой системы координат.

Я уже тогда отдавал себе отчёт в том, что мне необходимо время, которого Москва или Питер мне не дадут. Мне нужно время для одиночной лабораторной работы. В Кемерово у меня уже не было возможности сосредоточиться и уйти в одиночное плавание. В Кемерово у меня было много мелких и больших обязанностей, а главное – привычных и выученных наизусть способов проживания и работы. Для того чтобы отказаться от сложившегося образа жизни в родном городе, где этот образ жизни я долго и упорно сам складывал, мне нужны были бы такие мощные усилия и такая воля, каких я тогда в себе не находил. Мне необходим был отъезд. Причины отъезда были исключительно во мне, а не в городе, в котором я родился и вырос. Если бы я родился и вырос в Калининграде, с уверенностью могу сказать: мне пришлось бы его покинуть по вышеизложенным причинам.

Я хотел уехать в город, близкий размерами привычному мне Кемерово, но с совершенно другим укладом, с другими жизненными нормами и правилами, в город, где меня никто не знает, туда, где мне придётся жить и действовать так, как я не умею и как не знаю. А ещё я хотел, чтобы там, куда поеду, не было холодной и долгой зимы.

Калининград дал мне всё то, чего я хотел. Для маленькой и тогда единственной дочери Наташи и для жены переезд в Калининград был сугубо моим решением. И Калининград как хороший вновь приобретённый друг и товарищ помог мне в том, что моя маленькая тогда семья приняла моё решение как правильное и счастливое.

Я прекрасно помню первый наш год в Калининграде. Во-первых, мы приехали в самый разгар кризиса 1998 года. Мы не успели застать калининградское экономическое чудо и только слышали, как всё здесь было прекрасно и дёшево всего неделю назад. Это были отчаянно трудные дни. Таяли, исчезали, превращались в ничто деньги, которые были скоплены и заработаны, деньги, что были выручены за проданную в Кемерово квартиру. Совершенно непонятно было, что будет и как жить дальше. Я не имел никакого представления о том, каким образом смогу прокормить семью и что буду делать сам. Не было видно никаких, даже самых зыбких перспектив.

Но город радовал! Балтийское море, дивная первая наша прибалтийская осень, косяки птиц в небе, другие воздух и ветер, близость европейских столиц, до которых мы тогда доехать не могли, – но то, что они рядом, очень чувствовалось. Казалось, запах пряной селёдки долетал из Гамбурга или Стокгольма, казалось, ветерок приносит аромат утки, запечённой с яблоками, откуда-то из польских предместий, чудился вкус копчёного леща и свежей корюшки, когда бриз прилетал с востока, пролетев над литовскими дюнами, над Клайпедой и Нидой. Всё это будоражило, пьянило и радовало! Даже абсолютное безденежье и отсутствие хоть какого-то горизонта на жизненном пути не лишало меня азарта пребывания в новом, мною самим определённом для дальнейшей жизни месте. Мне периодически даже казалось, что некий отпуск вот-вот закончится и надо будет возвращаться.

Как радостно и легко мне дались тексты спектаклей «ОдноврЕмЕнно», «Зимы» и «Записок русского путешественника». Я писал их, сильно сомневаясь, что кому-то это понадобится, что кто-то это не то что поставит – разучит и будет исполнять… Я сильно сомневался даже в том, что кто-то услышит это или прочтёт… Но писалось радостно и легко. Пожалуй, до сих пор спектакль «ОдноврЕмЕнно» – самый счастливый мой спектакль, наполненный острейшей радостью проживания каждого момента жизни. Во многом текст этого спектакля пропитан радостью знакомства с Калининградом.

Потом город подарил нам друзей и знакомых, воспитателей детских садов, учителей и одноклассников нашим детям. Калининград подарил мне знакомство с группой «Бигуди», в конце концов.

Я впервые тут увидел аистов, полюбил большие лиственные деревья, среди каких я прежде не жил и не понимал их красоты и силы: буки, грабы, вязы, каштаны, дубы… Я представить себе не мог до Калининграда, что у меня могут быть мои яблони и сливы, и даже грецкий орех. А уж про рододендрон и клематис я и не слыхивал.

Калининград стал для меня настоящей и самой удобной мастерской, уютной и любимой лабораторией, светлым и чистым кабинетом, в котором написано всё, что я написал.

За пятнадцать лет, полагаю, я узнал Калининград глубоко. Первое эйфорийное очарование, когда не замечаешь никаких изъянов и не хочешь видеть ничего плохого, прошло. Я знаю про город много того, чего не хотел бы знать и не хотел бы, чтобы это было. Но первое очарование давно переродилось в любовь. А любовь – это сложное чувство и процесс. Особенно когда есть признаки взаимности. А я смею тешить себя тем, что у нас взаимные чувства.

Пятнадцать лет! Очень много! За это время в Калининграде родились двое детей. Две бабушки, которые родились и прожили жизнь в Сибири, упокоились в Восточно-Прусской земле. Со мной происходили такие процессы, которые я и представить себе не мог пятнадцать лет назад, прилетев часа в три дня 21 августа 1998 года в аэропорт «Храброво» города Калининграда.

Для меня за эти пятнадцать лет прошли эпохи, случились тектонические сдвиги в сознании, работе, профессии. У меня появился дом, в котором я живу и который был построен не только задолго до моего приезда, но и задолго до того, как эта земля и этот город стали частью нашей страны. О таком доме я ещё пять лет назад даже мечтать не мог… Хотя нет, мог. И даже мечтал, но не верил, что такой дом у меня когда-нибудь будет.

В Калининграде я прожил много важного и интересного. Даже землетрясение амплитудой почти шесть баллов – чего только не было!

Но самое главное – Калининград стал городом, из которого я, в силу странных своих профессии и образа жизни, часто уезжаю и в который всё время хочу вернуться и каждый раз радостно возвращаюсь, откуда бы ни летел или ни ехал, и я рад возвращению. Как же мне повезло с городом!

В воскресенье общался с тридцатидвухлетним молодым и очень приятным человеком из Москвы. Он юрист. Судя по всему, крепко стоит на ногах. Современный интересный человек, родился и вырос в Москве и вот приехал в Калининград в поисках новых жизненных горизонтов и возможностей. Он ищет город, в котором смог бы и хотел жить. Эмиграцию как возможный для себя вариант он не рассматривает. Всё потому, что он не может больше жить в Москве, не выдерживает. Не получает той жизненной радости, которую надеется найти в Калининграде.

Он ровно в том же возрасте, что и я, когда приехал сюда. Интересно, случится ли с ним история его собственных взаимоотношений с этим городом. Мне есть что ему подсказать и показать, и я постараюсь не потерять его из вида, если он действительно решится на такой пока ещё необычный для москвича шаг. Хотя мне кажется, что он – одна из первых московских ласточек…

Завтра улечу на Сахалин, на фестиваль «Край земли». Вряд ли оттуда смогу писать. Сам работать на клавиатуре не умею, нужно кому-то диктовать, а там, боюсь, диктовать будет некому. По телефону же диктовать из-за огромной разницы во времени и занятости в работе жюри будет невозможно.

Желаю дожить последние летние деньки радостно, зацепить ещё загара и хорошей погоды. Желаю, чтобы переход от лета к будням был не очень тяжёлым, а главное – не очень суетливым. А также желаю без особых трудностей и нервотрёпки подготовить детей к школе и отправить их туда, по возможности, с лёгким сердцем.

1 сентября

Сегодня Первое сентября. И воскресенье! Я помню радость из детства, когда Первое сентября и воскресенье совпали и подарили ещё один день без школы.

Вчера весь день летел, и мои сутки составили 32 часа. Летел с Сахалина через Москву. Из-за задержки рейса с вылетом из Южно-Сахалинска стыковка прошла, а точнее, проскочила в столице просто моментально. Бежал с рейса на рейс, проходил контрольные процедуры и всё время слышал грозный голос, который звучал на весь терминал: «Пассажир Гришковец, опаздывающий на рейс…» Если не считать этой короткой перебежки с борта на борт, провёл в самолёте одиннадцать с половиной часов. Пролетел над всей страной… А погода оказалась точно такой же: как в месте взлёта, так и в точке приземления. Забавно. Вернулся домой, а старшая, Наташа, накануне улетела в Москву учиться. Вернулся – а её дома нет, её комната опустела. Странное, странное это дело. Звонил ей из дома в Москву – а это ещё того страннее.

Отработал в Южно-Сахалинске членом жюри Сахалинского международного кинофестиваля. Получил новое сильное впечатление, приобрёл совершенно новый опыт. Я никогда в жизни так глубоко не погружался в кино, так много и долго не просиживал в кинотеатре, не смотрел подряд такого количества очень разного кино, при этом не имея никакой возможности и права прервать просмотр и выйти, даже если картина категорически, принципиально не нравилась. Но всё это я проделал и понял что-то ранее непонятое, а также убедился в каких-то прежних своих соображениях. Например, убедился в том, что если тебе что-то не понравилось, или было непонятно, или если ты понял, что не хочешь в данный момент что-то досматривать, дочитывать или дослушивать, ты не должен об этом судить даже сам с собой, даже внутри себя. Ты не можешь иметь мнение по поводу не до конца увиденного и услышанного. Всё нужно доводить до финала. И только тогда формулировать мнение. Со мной дважды за время фестиваля случилась радость оттого, что я досмотрел картину от начала и до конца, хотя в самом начале фильма хотел непременно покинуть зал.

Фестиваль в Южно-Сахалинске получился в лучшем смысле деловым и не светским. На этом фестивале организаторам удалось ничем не отвлечь как участников, так и зрителей от кино, от программы фестиваля. Не было приятных, но необязательных развлечений. А жители Южно-Сахалинска не наблюдали в большом количестве известных кинематографистов, которые бы появлялись на красной дорожке или периодически клубились возле кинотеатра и фестивального центра. Всё на фестивале было посвящено кино и только кино. Южно-Сахалинск – идеальный город для проведения кинофестиваля. Он небольшой, и он далеко. Тот, кто решил приехать на фестиваль и нашёл для этого время и силы, хорошо понимал, куда едет. А для жителей Южно-Сахалинска это было значительное – если не сказать главное событие культурной жизни. В больших городах фестивали теряются. В Москве и Питере может происходить несколько десятков фестивалей чего угодно одновременно, от фестиваля народных ремёсел до фестиваля воздушных шаров. И никто, кроме участников, не будет знать о том, что эти фестивали проходят. В Южно-Сахалинске кино на восемь дней стало самым важным делом. В центре города поставили большой экран, и с наступлением темноты на этом экране бесплатно шли замечательные, выдающиеся и любимые фильмы всех времён и народов. А также замечательные, но малоизвестные. С погодой сильно не повезло, было холодно, и беспрерывно шли дожди. Но люди приходили и под зонтиками и с чем-то горячим в термосах смотрели кино. И делали это не потому, что бесплатно, а чтобы побыть среди единомышленников, которые, оказывается, живут в их небольшом городе.

Странное наблюдение: когда звоню или пишу друзьям из Калининграда или Москвы – на Урал, в Сибирь или на Дальний Восток, – часто заканчиваю послания или разговор словами: как жаль, что ты сейчас далеко. А отправляя в Москву эсэмэс с Сахалина, написал: я сейчас очень далеко, на Сахалине. Вот интересно, как ощущают сахалинцы: они далеко от Москвы или Москва далеко от них?.. Но это так, к слову.

В основной программе фестиваля было девять картин. Три российские и по одной из Японии, Филиппин, Шри-Ланки, Казахстана и Таиланда. Гран-при мы присудили японскому фильму, лучшую режиссуру – казахстанскому режиссёру, лучшую женскую роль филлипинской актрисе, и лучшая мужская досталась нашему Саше Яценко. Но это видимые результаты. Для меня же результаты совершенно другие. Я посмотрел несколько прекрасных фильмов и также увидел то кино, которое считаю вредным и отвратительным. Ещё было откровенно наивное кино, которое непонятно по каким причинам оказывается в программе мировых кинофестивалей.

Хочу оговориться: то, что фестиваль проходил в Южно-Сахалинске, не значит, что его программа была периферийной и слабой. Наоборот, все картины либо уже имели какую-то фестивальную историю, либо их авторы – небезызвестные кинематографисты на мировом или своём национальном уровне. Да и в жюри были собраны крупные кинематографические фигуры. Один китайский режиссёр Цзя Джанкэ чего стоит, который в этом году в Каннах получил «Пальмовую ветвь» за лучший сценарий. Великий японский кинопродюсер Дзиро Синдо, сын знаменитого классика японского кино Канэто Синдо, привнёс в работу жюри благородную сдержанность, спокойствие и пристальное внимание к кино и мнению каждого, высказанному за столом во время работы. Я счастлив, что восемь дней общался с этими двумя людьми. Китайский режиссёр Джанкэ оказался очень классным парнем. Ему едва за сорок, но из-за того, что он совсем маленького роста, он воспринимался совсем как мальчишка. Он очень весёлый… Не делано, по-азиатски улыбчивый, а по-настоящему весёлый. Свободный, азартный и какой-то очень клёвый. Он совершенно не комплексует по поводу своего крошечного даже для китайца роста. Но при всей весёлости и лёгкости он внятно и несгибаемо формулировал свои мнения, с интересом выслушивая оппонента, и всегда готов был к содержательному диалогу, что тоже говорит о подлинной свободе, а не о спеси новых героев современного кино – он же безусловно один из главных героев сегодняшнего кинопроцесса. Единственная проблема, которая возникала в общении с ним, это трудности перевода. Если у японского продюсера был очень хороший переводчик, то русско-китайский переводчик из Хабаровска, которого отрекомендовали лучшим из существующих, оказался человеком дремучим, далёким от кино и от какой-либо культуры вообще, да к тому же довольно ленивым и, к несчастью, пьющим. Он просто не понимал тонкостей, которые возникали, и важности вопросов, которые мы обсуждали. Он не хотел вдаваться в детали, не понимая, чем занимается жюри и для чего всё это нужно. Очевидно, он привык переводить какие-то вопросы, связанные с таможней, оптовыми партиями и прочими важными, на его взгляд, вещами. То есть привык переводить диалог, который, в основном, существует у нас с Китаем. Бедный Джанкэ включал всю свою восточную деликатность, но периодически не выдерживал непонимания, а порой даже изоляции от остальных участников фестиваля и жюри. В такие моменты он вскакивал и пытался обращаться к нам по-английски, но его произношение и незнание остальными английского становились также непреодолимым препятствием для подлинного контакта. Возможно, именно по этой причине он не смог воспринять наши отечественные фильмы, представленные в программе. Прекрасный, просто прекрасный фильм Александра Велединского «Географ глобус пропил» он не понял вовсе и искренне переживал оттого, что видел, как радостно и чудесно фильм принимает публика, а он совершенно ничего не понимает. Русско-японский переводчик, житель Сахалина и в прошлом морской офицер, продемонстрировал безупречный стиль работы и хорошее, если не сказать глубокое знание японского и отечественного кинематографа. А это говорит о том, что диалог между Россией и Японией давно имеет не только оптово-таможенные аспекты и направления. Я очень впечатлён знакомством и общением с господином Синдо. Это могучий духом и воспитанием человек. Было трогательно видеть, как этот известнейший кинематографист, крупный продюсер и руководитель, несёт зонт над головой своего переводчика, когда у того были заняты руки. Режиссёр Павел Чухрай и актриса Виктория Толстоганова, мои коллеги по жюри, в моём представлении не нуждаются. Я в составе жюри оказался самым неопытным в смысле кино человеком, да и участвовал в работе жюри в первый раз.

Но о фильмах-лауреатах – и не только – хочу рассказать отдельно. Потому что они все заслуживают внимания и осмысления. Картина Велединского «Географ глобус пропил» выйдет на экраны уже этой осенью, и я уверен в большом её успехе. Однако другие картины, которые мне посчастливилось или не посчастливилось на фестивале увидеть, вряд ли дойдут до экранов и до вас. Но я всё равно хочу о них рассказать. Вот только постараюсь за сегодня войти в нужный часовой пояс. Когда перемещаешься на Запад, это сделать легче, чем в обратном направлении. В Южно-Сахалинске мне это не удалось, и я все восемь дней так и пробыл, по ощущениям, где-то в районе Красноярска или родного Кемерово. То есть посредине. Посредине страны и посреди запутанного и сложного сегодняшнего кинопроцесса и киноконтекста.

2 сентября

Всё время возвращаюсь мысленно к тому, что происходило со мной в течение восьми дней на Сахалине. А происходили со мной, в основном, просмотры фильмов и разговоры о кино. Причём разговоры не простые, не болтовня, а довольно концентрированные и требующие вдумчивости и точности формулировок. Я же общался с людьми, которые связаны с кино, а стало быть, гораздо лучше знают кинопроцесс. Но и от них я услышал то, что сам интуитивно чувствовал и понимал на основе своих хоть и внимательных, но отрывочных киновпечатлений.

От тех, чьё мнение мне интересно и важно, я внятно услышал о практически глобальном кризисе мирового кинематографа, который полностью распался на киноиндустрию, развивающую технологии захвата аудитории, и на так называемое фестивальное кино, которое доступно только киносообществу и совсем немногим въедливым любителям «кино не для всех».

Это разъединение существует и существовало давно. Это разъединение наметилось ещё в незапамятные годы, в момент зарождения и появления первых кинофестивалей. Но в те годы многие лауреаты тех самых фестивалей становились мировыми кинохитами и даже народными фильмами. Сейчас же это редчайшие, точнее единичные случаи, и то не каждый год. Наоборот. Признание фильма Берлинским или Венецианским фестивалем чаще всего отталкивает публику, сообщая о том, что это будет скорее или прежде всего скучная, возможно кровавая или наполненная острой, но узкой социально-национальной проблематикой картина. То есть картина зрителю непонятная, интересная только профессиональному киносообществу.

То, что происходит на большинстве фестивалей, широкому кругу людей, любящих и интересующихся кино, обычно неинтересно и непонятно, так же, как научно-практические конференции.

Сегодняшний кризис фестивального кино наблюдается в том, что кино и сами фестивали заметно ищут новую тему, тренд и идею. Наш небольшой, но гордый Сахалинский кинофестиваль, который носит название «Край света», вполне отразил в своей программе и разговорах общие тенденции и настроения фестивальной палитры мира.

Фестивальное кино уже почти – но ещё не вполне – напилось крови, не нахлебалось гноя и не насладилось несчастьями отдельных бедных или находящихся под религиозным гнётом и тяжестью догм государств. Фильмы из нищих стран Юго-Восточной Азии или с исламского Востока, то есть из стран, где некое кино появилось недавно, где давно не было, а может быть, не было никогда национальной литературы, а если и была философия, то существовала она в незапамятные времена… Так вот, кино из этих стран вызывает у критиков и киноведов, а также у сходящих с ума от полного непонимания, что дальше делать, киномонстров вроде Квентина Тарантино, интерес и умиление. Они готовы видеть в наивных и лишённых всякого художественного содержания простых историях о бесправии женщин в арабском мире или о проблеме проституции в Юго-Восточной Азии какие-то особые смыслы, а в беспомощности этих картин – новый киноязык. Они даже в безыскусном, но не осмысленном, не концептуальном, наивном существовании актёров в таком кино видят особое мастерство и новое слово.

Режиссёры же из таких стран очень быстро понимают эту фестивальную конъюнктуру и немедленно начинают давать фестивальному киносообществу то, чего от них и ждут. И наивность превращается в хитрость, а безыскусная беспомощность – в жульничество.

Очень показательным фильмом, демонстрирующим начало изменения фестивальной конъюнктуры, был фильм филиппинского режиссёра Бриллианте Мендоза «Чрево твоё». Этого режиссёра представляли и ждали на Сахалинском фестивале как фестивальную звезду крупного масштаба. Он за последние годы объехал крупнейшие кинофорумы и запомнился там крайне кровавыми картинами. Мне говорили кинокритики, что самый кровавый фильм Тарантино просто ерунда по сравнению с тем, что снимал Мендоза прежде. А тут он показал печальную и драматическую историю женщины из крошечной филиппинской деревни, которая почему-то, и это совершенно непонятно, любит своего мужа-тряпку так сильно, что весь фильм ищет ему вторую жену. Актриса работает прекрасно, хотя и выглядит среди настоящих филиппинских крестьян и рыболовов так, как если бы Любовь Орлову в расцвете её звёздной карьеры привезли в какую-нибудь сегодняшнюю, настоящую деревню Курганской области, переодели в крестьянский наряд и заставили играть одну из доярок. То, что в фильме долго и подробно убивают живую корову, – не закалывают, а рубят, режут, – чепуха для Мендозы и фестивальной аудитории.

В целом фильм бескровный и, в основном, похож на тягучую передачу канала «Нэшнл географик». Главное не это, главное – заметно, что фестивальная конъюнктура смещается в сторону неких семейных ценностей.

Однако хитрость, которой уже научились записные фестивальные авторы, никуда не делась. Эти фестивальные авторы из экзотических стран словно пытаются представить развитому и изощрённому мировому кинематографу свою наскальную живопись. Но на самом деле они занимаются имитацией наскальной живописи, то есть имитацией подлинной своей сути.

Так что не важно, будут они проливать на экране потоки человеческой или животной крови или потоки слёз – имитация останется имитацией, пока она воспринята как что-то настоящее кинофестивальным сообществом. Благо всё это далеко-далёко от зрителей, которые узнаю́т о фестивалях из коротких заметок и репортажей в новостях.

Ясно, что кинофестивали будут долго заниматься теперь поиском новой темы. Это, возможно, приведёт к появлению ряда новых имён. Повлияет ли это на кинематограф, который получает «Оскара» и выходит в лидеры проката, трудно сказать. Мне думается, что влияние так называемого фестивального и авторского кино на мейнстрим полностью утрачено. И мне даже кажется, что некий мейнстрим финансирует и поддерживает маргинальность фестивального кино, чтобы зритель не сомневался и вовсе не пытался присматриваться к тому, что не в мейнстриме.

Это, казалось бы, совершенно внутренняя проблема фестивальной жизни, которая перетекает из одного фестиваля в другой. При этом, как известно из физики, уровень в сообщающихся сосудах всегда один и тот же…

Но я видел на Сахалинском фестивале картину совсем молодого казахского режиссёра Эмира Байгазина «Уроки гармонии», которая, кстати, высоко оценена на Берлинском кинофестивале и которая крайне показательна. Этот фильм, на мой взгляд, наглядно демонстрирует, как именно фестивальная конъюнктура калечит потенциально мощное произведение и, при декларировании свободы художника, жёстко диктует ему свои правила.

На Берлинском кинофестивале казахский фильм был поощрён за художественное решение и, по сути, за киноязык. Но именно киноязык этой картины не даст ей пробиться к широкому зрителю. А жаль, потому что, во-первых, киноязык здесь совсем не оригинален и давно затёрт фестивальным кинематографом, а во-вторых, он во многом вступает в противоречие с мощнейшей драматургией.

Просмотр фильма стал лично для меня важнейшим событием прошедшего кинофестиваля. Если бы не был членом жюри, я покинул бы кинозал минуте на двадцатой просмотра, что сделали многие зрители и многие свободные кинокритики и киноведы.

В первые десять минут, а точнее, в первые пять минут фильма стало всё понятно про киноязык. Пустынное, практически безлюдное кинопространство, долгие, неподвижные планы, люди, ходящие вроде бы естественно, но совершенно противоестественно, потому что видно, что режиссёр приказал им пройти из одной точки в другую. Просто пройти. Однако человек, исполняющий такое указание, никогда просто пройти не сможет… Поэтому в большинстве фестивальных фильмов люди ходят одинаково противоестественно, а режиссёры любят это снимать. В фестивальных фильмах очень много ходят…

Как только стало всё понятно про киноязык, сразу же стало скучно. Но фестивальная конъюнктура диктует: кино должно быть скучным, неприятным, и только тогда у него есть шанс быть оценённым фестивальным жюри.

Почти в начале фильма герой режет барана и подробнейшим образом его разделывает, демонстрируя настоящее умение. В процессе убийства и разделывания барана зал покинула добрая четверть зрителей. Я тоже на некоторое время вышел, так как хотел глотнуть свежего воздуха. Мне стало тошно. Я завидовал тем, кто свободно покинул кинозал и мог заняться чем-то другим, пусть даже просто пойти домой и включить телевизор. Мне же нужно было вернуться.

После разделки барана зал покинули и многие кинокритики, потому что им небезосновательно показалось, что они уже всё и окончательно про это кино поняли. В казахском кинематографе убили и разделали такое количество баранов, что можно было бы накормить не то что кинофестиваль, а небольшой город.

Но на сороковой минуте картины, голимый, никакой драматургией не оправданный киноязык закончился, и началась мощная, драматичная история, включилась сильнейшая драматургия.

Режиссёр удивительным образом подводил нас к предсказуемому предвидению развития сценария и каждый раз указывал на предсказуемость нашего понимания жизни и кино. К концу картины он вывел драматургию на какой-то шекспировский уровень. Я был просто потрясён. А ещё режиссёр продемонстрировал поистине мощные возможности и решения. В этот момент мне уже было жаль тех людей, которые не выдержали и ушли.

Помимо блестящих находок и решений, в картине было много банальностей. И банальности эти были неконцептуальные. Банальности оказались такими, которые банальностями и являются. Но всё это уже не отталкивало от фильма.

Единственное, отчего я сильно переживал, и моё переживание множилось к концу просмотра этого кинопроизведения, – я видел работу талантливого молодого человека, который изо всех сил рвётся к свободе высказывания и при этом не понимает, что страшно несвободен от диктата фестивальной конъюнктуры. А ещё он отказывается быть услышанным своими соотечественниками и современниками, отказывается от того, чтобы люди, такие же, как герои его картины, увидели фильм, и для них бы это стало настоящим, огромным событием. Он отказывается от желания быть услышанным своей Родиной в пользу желания понравиться некоему фестивальному жюри. И вполне возможно, что он делает это бессознательно.

Именно в этом бессознательном кроется большая опасность и вред, который наносит фестивальная конъюнктура развитию сегодняшнего кино и развитию отдельного художника.

Картина Байгазина демонстрирует огромный, можно сказать, беспримерный за последнее время уровень художественной задачи, которую ставит перед собой режиссёр, но он пока не знает способа решения этой задачи, он пока, возможно, слишком молод и пока сильно ошибается, полагая найти поддержку в фестивальном контексте. А какая мощная драматургия содержится в картине, которую публика не увидит!.. Да и не должна увидеть – по причине того художественного решения, которое так понравилось жюри Берлинского кинофестиваля.

Грустно мне было после просмотра фильма, но в то же время я испытал сильную надежду по поводу автора картины. Он смело взялся за невероятной сложности драматургическую задачу, когда люди ставят перед собой задачи, на решение которых у них пока нет сил… Только такие задачи и развивают искусство.

4 сентября

Хочу завершить свои впечатления от Сахалинского кинофестиваля. Напомню, что это международный кинофестиваль, в программе которого были три отечественные картины. Две – художественные, так называемые игровые, и одна документальная. Это «Долгая и счастливая жизнь» Бориса Хлебникова, «Географ глобус пропил» Александра Велединского и документальное двух с половиной часовое полотно Виталия Манского «Труба». Хочу сказать об этих фильмах и о том, что мне довелось посмотреть их бок о бок с китайским и японским членами жюри, видеть и слышать их реакцию и даже обсудить эти произведения.

Удивительно, но чем лучше была отечественная картина, тем меньше она была понята, а то и вовсе не понята моими восточными коллегами по жюри.

«Труба» Манского им показалась интересной. Но именно интересной с некоей познавательной точки зрения. Они удивлялись тому, что видели на экране, совершенно не различая равнодушия и лобовой прямолинейности автора картины. Только моими усилиями удалось вывести картину из обсуждения по причине её документальной сути. И несмотря на то, что в программы многих фестивалей игрового кино теперь модно включать документальные ленты, я весьма категорично отказался следовать этой практике. К тому же мне было очевидно, насколько картина адресована именно фестивальному взгляду. Бесконечно длинная и исполненная такого взгляда на жизнь, с которым я стараюсь бороться всеми возможными художественными средствами. В этой картине есть подлинность и правда. Но правда однозначная и замысел элементарный, и я не понимаю восторга, который был высказан кинокритиками после показа фильма на «Кинотавре».

Я не ругал этот фильм на заседании и вообще о нём не говорил. Я просто отказался его обсуждать. Китайский режиссёр Джанкэ очень хотел поговорить и даже говорил, но было ясно, что он навыдумывал себе по поводу показанного таких своих восточных метафор и наплёл столько символизма, что обсуждать это с ним не было никакого смысла.

В картине есть эпизод, где в маленькую деревню, в которой нет церкви, приезжает вагон-храм, и батюшка ходит по дворам, приглашая людей прийти. Потом показана служба, и выглядит это действительно удивительно для китайского глаза, когда среди заснеженной, отдалённой и брошенной земли стоит на затерянном аппендиксе железнодорожных путей красный вагон, и в нём молятся довольно странные люди. Он увидел в этом много символов, а я ему говорил, что это просто так и есть, что здесь нет никакого художественного вымысла. Господин Джанкэ пару дней думал, потом сказал: «А может быть, мне всё это было интересно смотреть, потому что я иностранец?» Я хотел ему сказать что-то тонкое и умное, но не удержался и просто с ним по-честному согласился.

Фильм Бориса Хлебникова «Долгая и счастливая жизнь» своей фабулой практически полностью совпадает с фабулой первой из четырёх новелл замечательного фильма самого Джанкэ «Прикосновение греха». «Прикосновение греха» – это экранизация четырёх трагических случаев, которые активно обсуждались в китайском интернет-сообществе. В одном случае человек совершил несколько убийств людей, которые, по его мнению, осуществляли социальную несправедливость. Другой случай – совсем молодой парень, в третий раз уволенный с работы, неожиданно покончил с собой. Ну и ещё два похожих случая.

Китайский режиссёр не воспроизводит документ, он художественно и вольно трактует реальные события. Это мощная и впечатляющая картина, наполненная подлинным и весьма нетривиально выраженным гуманизмом. Редкий случай, когда страшные сцены насилия художественно осмыслены, а стало быть, оправданны.

Я надеялся, что господин Джанкэ поймёт и примет картину Бориса Хлебникова как близкую. Ан нет! Ему она показалась неоправданно растянутой, и он не увидел того, что блестяще удалось Борису в его фильме. Он не увидел того, что делает фильм «Долгая и прекрасная жизнь» подлинно реалистическим произведением. Я убеждённо утверждаю, что этот фильм – лучшая Борина картина. Я трепетно отношусь к тому, что делает Хлебников, и каждый раз с опаской смотрю его новые фильмы, боясь разочарований и потери надежды в этого важного для меня автора.

В какой-то момент, после фильма «Пока ночь не разлучит», я подумал, что развитие режиссёра Хлебникова закончилось. Я остро это переживал. В известной мере ещё и потому, что в его картинах всегда работают актёры из моего театра «Ложа». Собственно, это актёры, которых я когда-то в актёрство пригласил и актёрами сделал. Мне было крайне важно видеть, что способ актёрского существования, который был мною разработан и воплощён в маленьком театрике города Кемерово, оказался интересен и нужен молодому, остросовременному режиссёру Хлебникову. А ещё этот способ актёрского существования оказался жизнеспособен на экране.

Однако я видел в работах Бориса некий наблюдательный, отстранённый взгляд на героев, хоть и сочувственный, но сверху вниз. В «Долгой и счастливой жизни» Хлебников в лучшем смысле этого слова спускается к своим героям и, не побоюсь сказать, выходит на какой-то астафьевский взгляд на жизнь и уровень реализма.

Эту картину надо обязательно смотреть. Просто обязательно. И хоть у меня есть целый ряд вопросов к драматургии, эти вопросы несущественны по сравнению с тем, что в картине удалось, и по сравнению с тем огромным шагом вперёд, который Борис сделал как художник. Я рад шагу именно в этом направлении, потому что он мог шагнуть и совсем в другую сторону, в сторону, в которую жизнь толкает всякого видного автора.

Японский продюсер просто отметил, что фильм Хлебникова сделан хорошо, ему очень понравились актёры, но стало ясно, что фильм его не затронул и он также был склонен усмотреть в правдивом бытописании хлебниковской картины какие-то символы и дополнительные, не задуманные автором смыслы.

Фильм Велединского «Географ глобус пропил» мне хочется сейчас пересказать и обсудить, но я не могу этого делать. И не хочу, пока вы его не посмотрите, а увидеть вы его сможете только в ноябре. Не хочу что-то предвосхищать и писать заранее. Я непременно напишу о нём, когда он выйдет на экраны и будет активно обсуждаться. А в том, что он будет активно обсуждаться и будет просмотрен огромным количеством людей, – я не сомневаюсь. Точнее, я боюсь, что этого не случится, и тогда будет обидно. Этот фильм должны посмотреть многие, многие и многие. Такого кино давно не было.

Фильм «Географ глобус пропил» не был и не мог быть понят китайским и японским моими коллегами, как не был когда-то понят фильм Георгия Данелия «Афоня», привезённый в Японию на фестиваль. Он не мог быть понят в силу своей прекрасной самобытности, которая, как ни пытайся, не может быть переведена на другие языки. Так не может быть понят или понимается совершенно неправильно Гоголь с «Мёртвыми душами», как непонятен Шукшин… Да что там – проще перечислить те наши произведения, которые приняты и поняты за пределами нашей культуры.

Я видел, как вежливо смеялся вместе с залом японский продюсер и как ругал переводчика китайский режиссёр в моменты, когда переполненный кинозал буквально рыдал от смеха. Фильм Велединского не для международных кинофестивалей. Он для нас. И он нам необходим.

Удивительная получилась у Александра картина! Это абсолютно наше, самобытное кино, снятое в лучшем смысле в традициях большого советского кино. Этот фильм вызывает изумление. Он снят, будто не было чудовищной двадцатипятилетней паузы, отделяющей нас от заката советского кинематографа. При этом картина не архаична, она снята современно, сегодняшне, но абсолютно без оглядки на какие-то въевшиеся в нас иностранные стандарты и примеры.

А ещё этот фильм внятно продолжает развитие героя, столь любимого нашим прежним кинематографом. Это вампиловский герой в фильме «Отпуск в сентябре». Это и герой «Полётов во сне и наяву», который, конечно же, переписан из Вампилова. Это отчасти герой «Осеннего марафона». Таких героев много было на экране и на сцене, в сценариях и пьесах.

Герой фильма «Географ глобус пропил» развивает этого героя. Он тот же, да не тот. И он сыгран подлинно выдающимся современным актёром. Роль, которую исполнил Хабенский, легко встаёт в ряд с ролями Даля и Янковского. Именно эта роль и этот фильм останутся от текущего десятилетия в истории кино и как кинодокумент эпохи. Я не ожидал, что увижу такое кино в наши дни.

Единственная беда этого фильма, и я сказал об этом автору – это то, что он одинок в сегодняшнем контексте и в сегодняшнем киноокружении. Такой фильм должен выходить в числе десятка других хороших отечественных фильмов. Одна картина – она одна, и она не может воплотить всех надежд и ожиданий сегодняшнего зрителя. Отсутствие контекста всегда беда, а одиночество всегда печально.

Я это говорю о картине Велединского, потому что очень хочу, чтобы её увидели очень и очень многие, чтобы у неё был успех и чтобы у неё были очень хорошие сборы. Это мне лично важно. Это даст надежду на то, чтобы контекст, который неизбежно снова возникнет, возник как можно скорее и чтобы он был самобытным, гордым и самостоятельным. И пусть фильм не поняли глубоко мной уважаемые китаец и японец. Да простят они меня: не для них было снято.

Во время просмотра в переполненном, забитом до отказа кинотеатре я испытал счастье, находясь среди, по сути, первых зрителей картины, потому что до Сахалинского фестиваля фильм был показан только на «Кинотавре», где получил Гран-при, а Константин Хабенский – приз за лучшую мужскую роль. Но нельзя сказать, что на «Кинотавре» была простая публика. В Южно-Сахалинске же зал был заполнен жителями города, фестивальная публика составляла его ничтожную часть.

Так вот, я испытал счастье, когда после крайне напряжённого и драматичного эпизода, в момент, когда стало ясно, что беда миновала, в зале раздался выдох, потому что люди просто затаили дыхание. После выдоха загремели аплодисменты, а после аплодисментов по всему залу раздалось шипение открываемых бутылок с разными напитками. У людей пересохло во рту, они хотели пить, – так их захватило то, что происходило на экране. Я давно такого не видел и не слышал в кинозале, когда на экране шло сегодняшнее отечественное кино.

Очень хочу ещё говорить об этом фильме, но останавливаю себя и обязательно напишу в ноябре, когда картина выйдет и, надеюсь, пройдёт в большом числе кинотеатров, экраны которых соскучились по настоящему нашему кино.

Повезло Южно-Сахалинску с фестивалем, а фестивалю – с Южно-Сахалинском.

У главного организатора и продюсера фестиваля Алексея Аграновича получился удивительно рабочий, вдумчивый и по этой причине благородный фестиваль. Фестиваль, полезный как зрителям, так и тем, кто принял в нём участие. Полезный сегодняшнему российскому кино – как пример несуетной работы без оглядки на то, большой фестиваль или маленький, какое он имеет общественное значение и в каком городе проходит. У меня же было полное ощущение, что я нахожусь внутри значительного культурного события.

Этот фестиваль дал мне надежду и ощущение неодиночества. И хоть фестиваль был международным, он прежде всего важен и нужен нам, нужен здесь и сегодня.

И даже здорово, что Гран-при получил молодой японский режиссёр Рёта Накано с картиной «Запечатлеть отца». Во-первых, картина прекрасная. Она изумительно сделана, она, несмотря на печальную тему, очень смешная, и уровень юмора таков, что быстро забываешь о том, что это японская картина. Это чудесная история, на которую можно пойти со взрослыми детьми, и если была ссора, в процессе фильма помириться.

Как был счастлив японец, стоя на сцене Сахалинского фестиваля! Он был счастлив главному призу в миллион рублей и честно в этом признался, сказав, что одалживал деньги на съёмки. Он долго не уходил со сцены, смотрел в зрительный зал, кланялся, кажется, каждому зрителю, и было видно, что очень хочет запомнить этот момент. Он вообще не скрывал своего счастья. А ещё он держал над головой сам приз, большой стеклянный параллелепипед с силуэтом острова Сахалин внутри. И он, конечно же, увёз этот маленький силуэт Сахалина в Японию. В этом было что-то чертовски символичное. В этом было что-то прекрасное и столь же забавное. Было не жалко ни миллиона, ни силуэта. Пусть везёт в Японию, пусть этот приз и миллион наших рублей помогут ему снять ещё хорошее кино.

А мы остались в России со своим кино, со своими надеждами, огорчениями и с настоящим островом Сахалин, на котором, как и везде у нас, всё очень непросто.

17 сентября

Почти две недели не прикасался к дневнику: были шебутные дни. Провёл творческий вечер в Тель-Авиве, на сцене, на которой два года не был, потом творческий вечер в Москве в Доме актёра. Совершил этакий отчёт и впервые со сцены рассказал о том, что делал до того, как появился спектакль «Как я съел собаку». Фактически поведал о том, как шёл к этому спектаклю через десять лет, чаще счастливых, но и отчаянных опытов в моём кемеровском маленьком театре «Ложа», а до этого – в мимическом дуэте «Мимоход». Было важно именно сейчас, в самом начале сезона, вспомнить самые первые работы и опыты. Первые спектакли, которые были сначала сделаны исключительно интуицией и сильнейшим желанием что-то делать на сцене. Тогда казалось: всё равно что, лишь бы делать. А потом, постепенно, интуиция и энтузиазм сменились внятным смыслом и жаждой художественного высказывания, которые в итоге привели меня к спектаклю «Как я съел собаку». Надеюсь, тот творческий вечер был интересен людям, пришедшим в Дом актёра.

12 и 13 сентября сыграли два концерта с «Мгзавреби». Исполнили несколько новых вещей, а главное – убедились в том, что мы крепкий концертный коллектив. Теперь можно выходить на сцену с большей уверенностью, а от этого получать ещё больше радости, чем прежде.

14 сентября на пять дней улетел на Корфу. Понял, что так сильно скучаю по этому кусочку суши в Средиземном море, по этим оливковым деревьям и морю, что просто не могу… Я почувствовал, что затосковал, и уж если у меня есть возможность перед началом активных гастролей – слетаю туда, чтобы немного утолить жажду тепла, неутолённую прошедшим летом, погасить тоску и убедиться в том, что остров Корфу мне полюбился по-настоящему, а не пригрезилось что-то, случайно совпавшее со случайным же настроением. Прилетел, убедился, что не случайно мне полюбился этот остров. Понял, что не пригрезилось мне…

У меня есть приятное и радостное сообщение. Многие годы, больше десяти лет, участвуя в музыкальном процессе, выпуская альбомы и работая в студии, я мечтал о регги. Я очень хотел написать текст для регги и его исполнить. Но поскольку я совсем не музыкант и категорически не композитор, у меня не было шансов самому написать музыку. Этих шансов у меня и не появилось. Но я попросил Гиги Дедаламазишвили, довольно робко попросил, мол: Гиги, если вдруг придёт музыкальная идея, как-то звёзды на небе сойдутся, будет такое настроение… Короче, если сможешь написать регги, я буду счастлив. И у Гиги вскоре либо сошлись звёзды, либо случилось настроение: он прислал мне изумительную, на мой взгляд, музыку. Прекрасное, счастливое и прозрачное регги. Я был счастлив, услышав мелодию, я был в восторге от аранжировки. Но музыка мне так сильно понравилась, что моя собственная идея текста для регги показалась недостаточно хорошей. Музыка, которую прислал Гиги, была лучше, чем то, что я хотел в этом регги сказать. Больше месяца я каждый день слушал музыку и думал над словами. И вдруг… Как обычно, в одну секунду, в самый неожиданный момент, в самом неподходящем месте, в голову пришла совсем простая и внятная идея, которую я воплотил на клочке бумаги буквально за пять минут. Я настолько хорошо за месяц выучил музыку, что положил на неё слова без прослушивания. В июле, на концерте в саду «Эрмитаж» мы исполнили это регги даже без репетиции и почувствовали, что оно прозвучало хорошо, ясно и было услышано. И каково же было наше удивление, когда на концерте 12 сентября люди из зала уже попросили исполнить регги. Оказывается, кто-то записал на телефон наше выступление и, пусть в ужасном качестве, выложил запись в сеть. И нашлись те, кто даже в этом качестве оценил нашу работу и захотел послушать это живьём. Приятно, чёрт возьми! Так вот, теперь вы можете это послушать в хорошем качестве и так, как это нами задумано. «Мгзавреби», как всегда, молодцы, я же – счастлив, что это исполнил. Первое моё и единственное на данный момент регги. Называется песня – «Мегаполис-регги». Как всегда, посвящается всем нам, то есть городским жителям. Очень хочу, чтобы она понравилась. Надеюсь, кого-то это регги поддержит в осенние городские будни – да и не только осенние.

23 сентября

Сегодня в Калининграде холодный, ветреный, но красивый день. Настоящий сентябрьский денёк. Были тучи, и пролился дождик, и ветер становился то мощным и пронизывающим, то тихим, но всё же колючим. А когда солнце пробивалось сквозь облака, куски синего неба были такими ясными и чистыми, какие бывают только осенью. В сочетании с ветром это даёт эффект, который невероятно точно определил мой приятель. Он не литератор и не человек искусства, он занимается страховым бизнесом. Видимо, именно это его занятие помогло ему научиться красоте формулировок.

Как-то он сказал про осеннюю ветреную погоду, когда пасмурно и часто дождь, но иногда выглядывает яркое солнце… Он сказал про такое солнце: «Солнце в такие дни как головная боль». Те, кто знает такую погоду, скорее всего, поймут и согласятся с этим точным и удивительно красивым сравнением.

А про московскую погоду печально и грустно слушать в новостях. Про московскую погоду говорится по радио и телевидению больше, чем про всю остальную погоду огромной страны. Ну разве что дальневосточные паводки занимали много эфирного времени. Однако паводки ещё не закончились, а московская погода снова торжествует в эфире.

До нынешней осени не обращал внимания на сведения о московской погоде, пропускал их мимо ушей. А теперь слежу и переживаю. Теперь там дочь Наташа, и я всё думаю: как же ей не повезло со своей первой студенческой осенью в Москве. Надо же! Она впервые далеко от дома, в столице, а тут по московскому региону самый дождливый сентябрь за всю историю наблюдения за погодой. И бабьего лета, сказали, не будет вовсе. Обидно! Что ж именно в этом-то году?!

Вернулся с Корфу позавчера. Там было прекрасно! Пожалуй, впервые в жизни вырвался куда-то к морю и в тепло в так называемый бархатный сезон. Интересно было прилететь туда, где мы провели весь предельно жаркий и насыщенный людьми июль, в середине сентября.

Летели на Корфу из Москвы, рейс сильно задержался. За время задержки в аэропорту и в самолёте ко мне подошли несколько человек и сказали, что решили полететь на Корфу только потому, что прочитали этот дневник. В смысле, у них отпуск выпал на сентябрь, и они хотели поехать на море, но думали, куда бы конкретно, а прочитав мои записки, решили проверить мои впечатления на предмет достоверности.

Я был очень тронут и рад. При этом ни секунды не заволновался и не засомневался в том, что хоть и невольно, но дал людям некую рекомендацию. Уверен, что им понравится.

Первое, что удивило на Корфу в сентябре, – это тишина. В июле и начале августа весь остров звенит цикадами, днём и ночью. Только днём звенят дневные цикады, которые перед закатом замолкают, а через часок включаются ночные. Ночных меньше, но трели их длиннее и звонче. А ещё днём им помогают многочисленные кузнечики и другие стрекочущие твари. Ночным цикадам вторят сверчки и какие-то их сородичи…

В середине же сентября постоянный живой фон отсутствует. От этого слышнее шумы моторов лодок, гудки кораблей и клаксоны с дороги. Летом совершенно не было слышно прибоя, а тут он вдруг проявился, хоть море было спокойным.

Осенью над Ионическим морем воздух стал совсем прозрачным. Летом, в зной, в нём всегда была какая-то дымка, он был матовым у горизонта. А тут стал ясным-ясным, будто запотевшие стёкла прояснились. От этого ночные огни перестали мерцать и расплываться. От этого облака в полдень стали будто ватными, такими, которые отчётливо можно потрогать. Из-за кристальной чистоты воздуха цвет моря и неба менялся по пять-шесть раз на дню, менялся радикально. В южном небе, оказывается, осенью происходит намного больше всевозможных событий.

Этот чистый воздух стал совсем приятным и даже более того. Не стало жары, а вечерние ветерки такие, что их прохладными назвать нельзя. Затрудняюсь подобрать слово: они почти прохладные – но не прохладные и не тёплые, они именно что бархатные. И в этих ветерках так много запахов, уже не мощных, но таких же отчётливых, как проявившиеся в чистом осеннем воздухе дали, облака и таинственные очертания островов на чёткой линии горизонта.

Людей на Корфу ещё много, но уже не тесно. Да и народ в сентябре отдыхает не шумный, не суетливый, не спешащий всё увидеть, съесть, потрогать, купить или сфотографировать. Народ в сентябре как-то постарше, поэлегантнее, чем в июле.

Любопытно заглянуть на Корфу зимой, когда на острове останутся только местные жители да те, кто решил так и жить здесь, среди всегда зелёных олив и кипарисов. Говорят, зимой постоянные дожди, большинство магазинов, ресторанов и кафе закрыты, пустуют гостиницы, апартаменты и виллы. Те, кто зарабатывает только летом и в бархатный сезон, сидят по домам или пьют кофе в кафе. Как мне сказали, корфиоты всю зиму читают книги и смотрят телевизор, от этого они такие умные. Сказал мне это, конечно, местный человек.

Вечером перед отлётом заехал поужинать в ресторан «Трилогия». Если помните, я писал о нём в конце июля. Писал про хозяина, который специально ездил за козлятиной на материк, чтобы приготовить клефтико. И также писал о том, что он своими повадками и темпераментом похож на Луи де Фюнеса в самом расцвете сил и карьеры.

Я приехал в «Трилогию» вечером. Он встретил меня прямо на пороге, обрадовался и, хоть ресторан был заполнен, нашёл хороший столик, усадил, расспросил о новостях, задал несколько дежурных вопросов. Он вёл себя как внимательный хозяин, который просто запомнил посетителя и рад ему как всем людям в мире. Я уже сделал заказ, уже выбрал вино, он занимался другими гостями, постоянно слышался его смех… Как вдруг он подошёл ко мне и сказал: «А всё-таки я не похож на де Фюнеса, я больше похож на Пола Ньюмана».

То, что я удивился, – это слабо сказано. Я не предполагал и не мог предположить, что то, что я пишу в этом дневнике, каким-то образом дойдёт до природного грека, которого я описал в записках, но который не читает по-русски.

Как выяснилось, после меня в его ресторане побывали несколько русских посетителей, которые ему сказали, что прочли про его ресторан в моём дневнике. А он, будучи неугомонным человеком, нашёл кого-то, кто перевёл ему мои записки.

Надо отдать ему должное, он действительно похож на Пола Ньюмана, и весьма сильно. Вот только представьте себе Пола Ньюмана поменьше ростом, с мимикой и темпераментом де Фюнеса. Трудно представить? Если трудно – поезжайте в город Кассиопи и проверьте сами.

Короче, вечер удался на славу. Он накормил меня и налил вина и закончил всё ципурой из собственных погребов. Мы оба были счастливы, так что я не очень хорошо помню, как добрался до постели. Утром самолёт унёс меня с Корфу.

Теперь я дома. До начала гастролей остались считаные дни. Дочь Наташа мёрзнет в Москве, младшие дети кто в школе, кто в детском саду. В доме тихо, а внутри меня остатки покоя и первые признаки тревоги, которая всегда со мной во всех моих рабочих буднях.

25 сентября

Завтра, 26 сентября, рано утром вылечу из Калининграда в Ригу и к полуночи завтра же вернусь обратно. Лечу исключительно для того, чтобы пойти в театр. Сам себе удивляюсь, что сделаю это.

В театр я иду не просто так: завтра буду смотреть спектакль «Сатисфакция». Дело в том, что латыши перевели сценарий одноимённого фильма и решили сделать по этому сценарию спектакль. Случай довольно редкий. Обычно из пьес делают сценарий и снимают кино. Наоборот же – я что-то не припомню…

Хотя нет, припоминаю один весьма странный, курьёзный и не менее смешной случай, когда спектакль был поставлен по фильму. Тот спектакль я видел в 1995 году в городе Масане в Южной Корее. Там я оказался на фестивале вместе с моим театром «Ложа». Нас пригласили с моим первым спектаклем, который называется «Мы плывём», его до сих пор исполняют в Кемерово в театре «Ложа», и он давно перестал быть моим. Спектакль этот бессловесен и сделан в жанре, который критики когда-то назвали «интеллектуальной клоунадой». Так мы и оказались в 1995 году в городе Масане, где дети за нами бегали гурьбой, хотели нас потрогать и с нами сфотографироваться.

Там мне довелось сыграть самые трудные в жизни в смысле зрительского восприятия спектакли. Пожалуй, нет ничего более трудного, чем исполнять живой спектакль для инопланетян. Реакции на наш короткий, пятидесятипятиминутный, весёлый, понятный и бессловесный экзерсис в тысячном зале не было никакой. Точнее, реакция была: мёртвая тишина. В той тишине даже никто не скрипнул стулом, не кашлянул и не чихнул. Жуткая тишина, исходящая от абсолютно иной и таинственной культуры.

Если корейское кино имеет некие передовые, даже весьма передовые, по мнению кинокритиков, позиции и достижения, то про известный нам театр корейцам ничего не известно. Тот театр, который мы знаем и любим, им неведом и непонятен. Большие, красочные и технически сложные мюзиклы корейцы уже тогда любили, как и многое американское типа бейсбола. Но европейский театр ими не воспринимался никак.

Я видел на фестивале двухчасовой спектакль на ирландском языке. У организаторов что-то не заладилось, и перевода с ирландского ни на корейский, ни даже на английский не было. А персонажами спектакля были два человека в инвалидных креслах-каталках, которые все два часа, не меняя мизансцены, говорили друг с другом по-ирландски. Корейский зритель посмотрел и выслушал этот спектакль так же кристально безмолвно, как нашу клоунаду.

Я видел в глазах зрителей только одно – лёгкое любопытство наблюдений за людьми из другого пространства, мира и культуры. А также большую, вежливую благодарность за то, что эти люди к ним приехали.

На том фестивале был представлен спектакль корейской молодой труппы, который прошёл с оглушительным успехом и беспрерывно прерывался смехом и аплодисментами. Это и был спектакль, про который я начал рассказывать: спектакль, сделанный не по пьесе, а по фильму. Спектакль назывался – не удивляйтесь – «Ромео и Джульетта». В афише была даже указана фамилия Шекспира…

Но спектакль тот был сделан не по великой и знаменитейшей пьесе Шекспира, а по фильму Франко Дзеффирелли 1968 года. Это было очень странное зрелище. Декорации самым наивным образом пытались скопировать натуру, использованную в кино. Довольно точно были воспроизведены костюмы, которые нелепо смотрелись на корейских юношах и девушках с совсем не итальянскими фигурами. На юные, прелестные корейские лица был нанесён грим, целью которого было не только визуально увеличить корейские глаза и сделать персонажей похожими на итальянцев, но и добиться максимального сходства с конкретными актёрами, исполнившими роли в том самом фильме. Самая странная сцена этого спектакля – эпизод с поющим мальчиком. Те, кто видел картину Дзеффирелли, конечно же, помнят удивительной красоты песню, которую пел юный, прелестный мальчик. В корейском спектакле юный корейский актёр открывал рот под фонограмму из фильма. И всё это было похоже на странный, затянувшийся капустник, на непонятную пародию, на чёрт знает что. Но корейская публика в этот момент плакала и овациями благодарила актёра, который открывал рот под знаменитую фонограмму.

Это я всё рассказал к тому, что редкий случай, когда драматический спектакль делается по фильму или по киносценарию.

Когда режиссёр спектакля, который я завтра увижу в Риге (имена и фамилии режиссёра, сценографа, актёров назову после того, как посмотрю спектакль), обратился ко мне с просьбой разрешить ему постановку «Сатисфакции» как пьесы, я очень удивился, разумеется, тут же дал разрешение, но выразил всяческие сомнения в том, что такое возможно. Мне и до сих пор кажется, что из этого сценария пьесу и спектакль сделать нельзя. Сценарий слишком кинематографичен. Но, вопреки моим сомнениям, премьера спектакля состоялась, и завтра я сам смогу увидеть то, что в Риге получилось или не получилось. Любопытно чрезвычайно!

Я никогда не забуду, что первый спектакль по моей пьесе был поставлен не в России, а именно в Риге, на латышском языке. Это была постановка пьесы «Город» ныне знаменитым режиссёром Алвисом Херманисом.

27 сентября

Вчера рано утром улетел в Ригу, провёл там целый день, посмотрел спектакль «Сатисфакция», успел по его окончании чокнуться, произнести и выпить несколько тостов с актёрами, режиссёром, переводчиком и администраторами, сделавшими эту работу, и чуть за полночь приземлился в Калининграде. Когда проходил паспортный контроль в Риге, пограничник спросил меня, где я буду останавливаться на ночь. Я сказал, что вечером улечу. Тогда он спросил, с какой целью я прибыл, я ответил: «Прилетел сходить в театр – и сразу обратно». Пограничник изобразил что-то уважительное на лице.

Вчера был ужасно долгий день. Долгий, утомительный, но в целом приятный. Хороший. Два хоть и коротких, по сорок минут, но всё же перелёта с прохождением паспортных контролей, регистраций, досмотров и прочего. В Риге погода менялась часто и радикально. Утром было ужасно холодно, дул пронизывающий, какой-то стеклянный ветер, и шёл косой, ещё более стеклянный дождь. Потом резко прояснилось. Вся Рига заблестела, засверкала, но теплее от этого не стало. Потом был крупный град, дождь, снова ветер…

Во всех помещениях, в которых мне довелось вчера побывать, было зябко и как-то так, когда кажется, что пальцы замёрзших рук совсем тонкие и бессильные. Так случается, когда замерзаешь, а точнее, остываешь – медленно и постепенно. В Риге со мной часто такое бывает.

Вчера было время совершить небольшую прогулку. Я прошёлся по знакомым, где-то абсолютно обновлённым, а где-то – обветшавшим улицам. Людей по причине четверга и плохой погоды я почти не видел.

Прогулялся и снова остро увидел, насколько же красива Рига, как ей идёт осенняя переменчивая погода, как идеально в ней сочетаются сложносочинённые прелести модерна со средневековой простотой. Местами Рига просто ослепительно красива. И так же холодна.

Дал два интервью пишущим о театре и кино журналистам. Из этих разговоров понял, что мои работы в Рижском молодёжном театре и постановки моих пьес Алвисом Херманисом до сих пор не забыты, но оба журналиста ошиблись, сказав, что это было пятнадцать лет назад. А это всё-таки было двенадцать лет назад. То есть тем, кто живёт в Риге и связан с театром, кажется, что мои частые появления и активная работа здесь были очень давно, давнее, чем на самом деле. Перерыв моего творческого взаимодействия с рижским театральным контекстом сильно затянулся. Я с большим волнением весь день ждал спектакля.

А ещё из разговора с журналистами я понял, что они хорошо приняли спектакль и рады за режиссёра, для которого эта сложнейшая работа является дебютной в театральной карьере.

Режиссёр Давис Аускапс (Davis Auskaps) обратился ко мне с просьбой дать разрешение на перевод и постановку «Сатисфакции» на латышском языке ещё зимой. Я дал устное разрешение и про это забыл, абсолютно не веря, что замысел можно реализовать. К тому же он сообщил мне, что хочет сделать «Сатисфакцию» своей дипломной работой, так как заканчивает учёбу на театрального режиссёра, хотя ему уже сорок лет.

Надо сказать, что выглядит он едва на тридцать, то есть очень молодо, я бы сказал, юно. Совершенно юные и азартные глаза. Прежде он занимался разными делами, в том числе и бизнесом. Сам же он происходит из известной рижской театральной семьи, и для него это важное и волнительное дело – войти в профессию и не опозорить, не нанести удар по славной фамилии.

Я, правда, не верил в то, что дебютант, пусть даже из семьи с большими театральными традициями, сможет осуществить столь сложную режиссёрскую задачу, поскольку она требует длительной и невероятно вдумчивой работы с актёрами. И в случае с материалом «Сатисфакции» актёры-дебютанты для неё не годятся даже по возрасту. Наоборот, нужны крепкие, опытные, сильные актёры, которых необходимо материалом увлечь, иначе они «сожрут» любого режиссёра, не то что не имеющего опыта дебютанта. В общем, я волновался.

Спектакль был назначен на 18.30 на малой сцене в подвале Национального театра. Зал небольшой, вмещает восемьдесят зрителей. Я уже отвык от такого театрального пространства, оно для меня давно стало хоть и уютным, но тесным.

Публика на спектакль пришла в основном взрослая. Возраст пришедших был в среднем выше, чем средний возраст тех, кто ходит на мои спектакли в России. Говорили все между собой по-латышски. Только одна молодая семейная пара взяла у меня автограф, обратившись ко мне по-русски без акцента. Остальные зрители меня не узнавали. Из этого надо сделать вывод, что они пришли не на мою фамилию. Они пришли на спектакль, может быть, своего любимого театра, возможно, участие кого-то из актёров послужило причиной их прихода, или же они что-то прочитали про премьеру и дебютанта. Как вариант – это были заядлые театралы, которые посещают все премьеры Национального театра. Но они точно шли не на меня, так что в этом смысле это был чистый эксперимент. К слову, я прилетел не на непосредственно первый показ, вчера он был исполнен для публики в седьмой раз. И хоть спектакль является дипломной работой выпускника, его уже включили в репертуар театра. Это я знал заранее.

Спектакль мне очень понравился. Уже на десятой минуте я совершенно успокоился, расслабился и был просто зрителем. По тому, как работали актёры, по тому, как они были одеты, по тому, каких актёров режиссёр выбрал на роли, по скромной, но очень точной сценографии мне стало ясно: бояться, что мне будет неудобно или стыдно, не стоит. Я увидел вкус, ум и внятную театральную культуру.

В Риге сильная актёрская школа. Те два актёра, которые исполняли главные роли, – яркие её представители. Я прежде с этими актёрами не работал и даже никогда их не видел. Рад, что увидел, теперь не забуду.

Очень важным фактором является то, что ни режиссёр, ни большинство актёров наш фильм не видели и просили тех, кто видел в процессе работы, не давать никаких комментариев и не проводить сравнений с нашим фильмом. Режиссёр работал исключительно с текстом, актёры были свободны от представлений о том, как мы с Денисом Бургазлиевым это уже однажды исполнили. К тому же кино – это кино, а театральное существование – нечто совершенно другое. В кино мы имели возможность дублей и снимали сцену за столом больше десяти суток. Латышским же актёрам нужно было всё сыграть за два часа и практически без пауз.

Если кто-то читал сценарий и видел кино, то помнит, что сценарий существенно больше картины. В картину не вошли целые сцены и куски. Они были сняты, но не вошли. Кстати сказать, есть серьёзная мечта сделать полную версию фильма «Сатисфакция», которая будет на час длиннее. Но я о другом.

Латышский режиссёр шёл строго по сценарию. Так он свой спектакль и сделал, без каких-то фокусов, двойных финалов и прочего. Как написано, так и сделал. Я боялся, что спектакль будет очень длинным: молодым режиссёрам свойственно делать такой театр, в котором актёры говорят медленно, многозначительно и стараются как можно больше расставить смысловых акцентов. Слава богу, в театре, который делает Давис, актёры говорят нормально, то есть быстро и внятно.

Роль, которую исполнял я, в спектакле сделал актёр Иварс Пуга (Ivars Puga). Он 1960 года рождения и выглядит, конечно, старше моего персонажа. В его трактовке герой в большей степени из девяностых, чем в моей. Но не гротескно, не карикатурно, а точно, тонко и узнаваемо.

Удивительно, что роль Димы исполнил Иварс Клавинскис (Ivars Klavinskis), который и ростом, и фигурой, и походкой, и даже тем, как на нём сидит костюм, очень похож с Денисом Бургазлиевым. У них близкая, тонкая, детальная, при этом взрывная манера проработки образа.

Жаль, очень жаль, что с уходом большого советского кино латышские актёры новых поколений остались для нас за кадром. Очень жаль, что мы их не знаем и не видим.

В каких-то фрагментах спектакль точно совпадает с тем, как сделали это мы в кино. Где-то есть самостоятельные и умные находки. В целом художественное решение спектакля близко к фильму. Меня это порадовало. Но больше всего меня порадовало спокойствие, культура, точность и в самом лучшем смысле простота театрального решения ужасно непростой задачи под названием сценарий фильма «Сатисфакция».

Я рад, что видел блистательные работы актёров, как двух главных, так и тех, кто работал в эпизодах. Я видел, что актёрам нравится и интересен материал, они его понимают, и они его присвоили. Он им дорог. А когда актёр существует в дорогом ему образе и роли, он очень хорош и даже порой прекрасен. Мне удалось по-новому услышать четыре года назад написанный нами с Аней Матисон текст. К тому же я его слушал на непонятном мне языке.

Кстати, удивительный эффект, когда слышишь непонятный тебе язык, но знаешь, что говорят.

Короче, я поздравляю Дависа с этой работой и – определённо – с успехом.

Публика принимала спектакль прекрасно! Люди смеялись, аплодировали, плакали. То есть делали всё то, для чего, собственно, люди в театр и ходят.

Жаль, в большинстве своём вы не сможете увидеть эту хорошую театральную работу и этих актёров. Ну разве что если будете в Риге и спектакль будет в репертуаре Национального театра, рекомендую потратить два часа жизни и немного денег, чтобы посмотреть очень хорошую работу начинающего латышского режиссёра и опытных, очень хороших актёров.

Завтра лечу в Киев. У меня будет два съёмочных дня в короткометражном фильме, который снимает Илья Ноябрёв. Я уже снимался у него в картине «13 месяцев». Нестыдная получилась картина. Теперь он написал сценарий маленькой короткометражки, и написал его под меня. В таких случаях не отказывают. Потом у нас первый в Украине концерт с «Мгзавреби». Украинская публика, в отличие от российской, «Мгзавреби» знает не первый год. И меня тоже знает украинская публика. В Киеве наши публики объединятся.

После Киева меня ждёт со спектаклями Донецк, где я буду играть практически одновременно с командами «Шахтёр» и «Манчестер Юнайтед». Интересно, кто из нас выиграет? Шутка. Футбол в Донецке вне конкуренции. После Донецка повезу «Прощание с бумагой» в Крым. Соскучился по Севастополю. А ещё будут Харьков, Житомир, впервые побываю в Чернигове. Это важно. Я люблю ехать в те города, в которых ещё не был. К тому же предки мои, казаки Гришковцы, как выяснили специалисты из программы «Моя родословная», – выходцы из села Сиволожи Черниговской губернии. В этой деревне я бывал (писал об этом). Полдеревни – Гришковцы.

13 октября

Вчера вернулся с гастролей по Украине. Не могу припомнить, чтобы так сильно и долго мёрз на гастролях. Даже в прошлом году, во время декабрьского тура по Западной Сибири, когда температура две недели не поднималась выше – 40°С, а в родном Кемерово меня даже настигли – 48°С. Не мёрз я так тогда, как нынче в Украине. Декабрь, Сибирь, холода – это понятно, а вот 3 октября в Донецке снег и обработка самолёта от обледенения при перелёте из Донецка в Симферополь, а 4 октября дождь со снегом в Крыму – это, я вам скажу, ни на что не похоже. В зале симферопольского театра было от силы градусов семь-восемь. Я никогда не видел столько и так тепло одетых людей в Крыму. Я даже не знал, что у них есть такая тёплая одежда. По началу спектакля было видно, как у людей – а людям было видно, что у меня – изо рта идёт пар.

Ужасно обидно! Мы специально подгадали гастроли по тёплой и в это время года особенно приятной Украине, чтобы зацепить как можно дольше и больше тепла. Не вышло!

13 сентября играли с «Мгзавреби» концерт в Киеве, за день к вечеру температура упала с десяти до трёх градусов, то есть была такая погода, как в ноябре в Красноярске. Небольшая часть зрителей даже не решилась поприсутствовать. Концерт-то был в Зелёном театре, на открытом воздухе. Люди пришли, поняли, что им не выдержать, и сдали билеты. Благо таких было немного. Ну а те, кто остался, уже минут через тридцать после начала стали расстёгиваться и разматывать шарфы. Мы играли два с половиной часа. Я думаю, что, если бы можно было посмотреть из космоса через тепловизор на Землю, в холодном Киеве пульсировало бы небольшое тепловое пятно.

Короче, я сильно простудился. Схватил жестокий, зверский бронхит, и дались мне эти гастроли нелегко. Вчера улетал, и в Киеве было + 20°С. За те две недели, которые я провёл в Украине, деревья стали совершенно золотыми, трава осталась ещё изумрудно-зелёной, а небо расчистилось и потеплело. Ехал вчера в аэропорт из Чернигова – а дорога-то приятная, – и уезжать совершенно не хотелось. Хотелось остаться и чуть-чуть отогреться, потому что из Крыма звонили и говорили, мол, только ты уехал – сразу всё наладилось, и в Донецке то же самое. В общем, не повезло. Очень боюсь, что странная моя связь со снегопадами, которые обрушиваются на города в день моего приезда или прилёта даже в самые несвойственные снегопадам месяцы, не пропала, а наоборот, усилилась. Вот проверю 24 октября в Нижнем Новгороде. В последние годы, только я туда прилетаю – город заваливает снегом. Причём это случалось и в начале ноября, и в апреле. Если снова такое произойдёт, надо искать какого-то специального лекаря.

Сейчас готовлюсь в Москве сыграть спектакль в новёхоньких декорациях. В Украине у нас есть украинский комплект, который, слава богу, от пожара не пострадал. Спектакль начнётся через пятьдесят минут. Подробнее про киевский концерт, про спектакль в Донецке, который совпал в этом городе с футбольным матчем донецкий «Шахтёр» – «Манчестер Юнайтед», про спектакль в Севастополе, который почти совпал по времени, с позволения сказать, с боксом – то есть поединком российского и украинского супертяжеловесов, во всех смыслах супертяжеловесов, – а также о целом ряде свежих впечатлений я расскажу на днях.

17 октября

Сегодня ушёл в печать наш альбом с «Мгзавреби», который называется «Ждать Жить Ждать». Уже буквально на днях, и уж точно до конца месяца, все желающие смогут его услышать. Я очень рад! В связи с этим совершенно не важно, как долго просуществует наш альянс и сможем ли мы записать ещё новый альбом или нет. Этот альбом уже есть. Он есть! И это космически больше, чем если бы его вовсе не было.

30 сентября мы сыграли по-настоящему полноценный концерт в Киеве. Его я могу назвать первым полноценным концертом. В предыдущих выступлениях мы притирались друг к другу, играли не всё, что нами записано, и вырабатывали некую стратегию и тактику. А проще сказать – композицию выступления. Теперь это отработано, и в Нижнем Новгороде, Казани и Питере мы выступим как уже почти опытный коллектив.

Концерт в Киеве был и трудным, и счастливым. Основная трудность была в том экстремальном холоде, который неожиданно и не вовремя опустился на столь тёплый в это время года Киев. Для грузин, прилетевших из Тбилиси, это было испытанием. Они прилетели из города, где было +25°С, туда, где все оделись уже почти по-зимнему.

У тех, кто был на сцене, и тех, кто пришёл послушать, происходящее сначала вызывало сомнение: сможем ли мы, и те, и другие, довести концерт до конца.

Когда мы вышли на сцену, над зрительным залом висело облако пара. Мы увидели довольно бледные лица с красными носами и хоть радостные, но растерянные глаза. Думаю, что люди в Зелёном театре, долго перед этим простоявшие в очереди, сами задавали себе вопрос: смогут ли они хоть как-то слушать то, что мы будем исполнять?

После первой же песни стало понятно, что всё пройдёт как надо. Стало жаль тех, кто испугался и сдал билеты. Ещё сочувствие вызывали те, кто сидел на VIP-местах, потому что они согревали не только себя, но и сиденья. Те же, кто плотно стоял и теснился у сцены, согревали друг друга. А потом «Мгзавреби» выдали свой фирменный горячий звук… Всё задвигалось, зарадовалось и ожило.

Наше выступление длилось два часа двадцать минут. Из них наше совместное выступление составляло только час. Наш альбом – десять песен. Это едва сорок минут чистого звучания. Ну, и ещё мы исполняли кое-что на бис… Например, в знак уважения к десяти годам совместной работы с «Бигуди», а также в знак почтения и любви ко всем тем, кто знает, помнит и хочет слышать эту песню, мы разучили и исполняем, теперь уже с грузинским акцентом, песню «На заре» («Альянс» подтвердил своё разрешение это исполнять). Наше теперешнее исполнение не похоже на то, как мы это делали с «Бигуди». Но радость возникает та же.

Наш концерт строится следующим образом: четыре песни в самом начале исполняют «Мгзавреби». Это важно! Люди, которые их не видели и не знают, должны их узнать и полюбить. За четыре песни это получается вполне. За четыре песни к ним даже успевают привыкнуть: такие они замечательные, живые и радостные.

Перед началом концерта в Москве я как-то сказал: сейчас на эту сцену выйдет группа «Мгзавреби» – семь молодых, ярких и при этом очень разных грузин. Возможно, кто-то в этом зале впервые увидит молодых грузин воочию. И как только они начнут играть и петь, вы сразу поймёте, что вы по ним скучали. Даже тот, кто никогда не был знаком ни с одним грузином и не слышал грузинских музыкантов, сразу поймёт, что многие годы по ним скучал, не зная этого.

После четырёх песен без меня пять песен мы играем вместе. Потом снова четыре песни «Мгзавреби», потом снова пять со мной, потом несколько песен без меня – и дальше идёт исполнение на бис, где всё зависит от того, какое желание выражает публика. Обычно это затягивается ещё минут на тридцать. Никто не хочет расходиться, ни публика, ни «Мгзавреби». Ну а я? Куда же я пойду один?!

В Киеве Зелёный театр был забит под завязку. Концерт задержался из-за того, что публика тянулась и тянулась длинной вереницей. В Нижнем, Казани и Питере я знаю, что билеты продаются пока не очень. Это вполне понятно. Сложно выговариваемое название группы, совсем свежий проект, очень сложна доставка грузин из Грузии в Россию, да и всё грузинское у тех, кто с Грузией незнаком, наверное, вызывает какие-то сомнения. Кто-то даже успел забыть «Боржоми» и названия грузинских вин.

У нас пока нет видео, да и в телеэфирах на больших каналах нам мягко, но внятно отказано. Что ж!.. Я отчётливо помню, как выпускающий редактор радио «Максимум» десять лет назад сказал про наш проект с «Бигуди», что эта болтовня никогда не будет на радио. Даже забавно про это вспоминать.

Одно могу сказать: я действительно жалею, что не могу побывать на нашем концерте в зале. В перерывах между моими выходами с «Мгзавреби» я бегу и откуда-нибудь с балкона или сбоку смотрю и слушаю их выступление. Но это не то. Мне так хочется туда, к людям, которые, даже не ожидая от себя такой прыти, танцуют и скачут возле сцены, быстро подхватывают куски припевов на грузинском языке и поют их вместе с Гиги и другими музыкантами.

А ещё я хочу, чтобы поскорее вы могли услышать то, над чем мы целый год работали, работали очень непросто. То я прилетал в Тбилиси, чтобы записать уже написанное на бумаге, то Гиги прилетал в Киев, куда ему не нужна виза. Последовательная студийная работа в нашей ситуации была невозможна. Никакого финансирования у нас тоже не было. Так что мы сделали это за свой счёт, даже не думая и стараясь не знать, сколько это нам стоило. Однако сегодня альбом ушёл в печать. Я счастлив!

Я вернулся из Москвы в Калининград совершенно простуженный и уставший. С 28 сентября по вчерашний день я только и делал, что мёрз. Никогда не мёрз так среди любимых мной украинских просторов. Прилетел же вчера, и Калининград встретил меня тёплым ветром и не абсолютным золотом осени, а скорее зелёно-жёлтыми красками и синим небом. Это был лучший для меня в этом году осенний день и вечер. А ночью был сильный ветер, утро наступило пасмурное, и золото по большей части упало на землю. На озёрной глади рядом с домом сплошная жёлтая листва. Красота абсолютно киношная! Красота торжественная и печальная. Допускаю, что для кого-то даже тоскливая.

Маша, младшая дочь, ей три с половиной, сегодня с прогулки принесла мне блестящий маленький каштан неправильной формы. Когда-то Наташа приносила каштаны с прогулки и тоже всё выбирала небольшие и неправильной формы. Ровные, идеальные её не привлекали. Она их приносила целыми грудами домой. А перед моим отъездом на гастроли набивала мне ими карманы… Во время московских гастролей я встречался с Наташей, мы пообедали вдвоём: она уехала из дома, студентка. И вот Маша сегодня принесла с улицы каштан, который бы наверняка понравился и Наташе…

19 октября

На гастролях в Харькове состоялось занятное знакомство. Прибыл в Харьков в воскресенье поздно вечером, голодный. Отправился перекусить и скоротать время перед сном в знакомое заведение. В бар, где также можно и поесть, с характерным названием «Москвич». Когда-то он назывался «Фидель», теперь – «Москвич». При этом управляющим и, можно сказать, автором бара «Москвич» является мой добрый приятель с фамилией Запорожец. В Харькове Запорожец открыл бар «Москвич» – по-моему, всё логично.

Так вот, в баре в воскресенье вечером было немноголюдно. Там-то, у барной стойки, меня признали и очень удивились два парня лет тридцати. Уж очень сильно они удивились, хотя бар находится метрах в ста от театра, а на театре висела большущая моя афиша. Чему так удивляться, я не понял. Ребята были выпившие, и поэтому не постеснялись обратиться ко мне с просьбой, точнее, предложением угостить меня чем-нибудь на моё усмотрение. Они вели себя деликатно для выпивших людей, и я им не отказал. К тому же в баре практически никого и не было, кроме барменов. За разговором выяснилось, что ребята не местные, а приехали из Москвы. Этим объяснилось их удивление. Я, конечно же, полюбопытствовал, что они делают в Харькове, на что получил внятный, понятный и даже обрадовавший меня ответ.

Парням действительно по тридцать, они давние друзья, один – фармацевт, а другой – «айтишник» (так он сам охарактеризовал род своих занятий). Парни неженатые, весёлые, активные, и оба коренные москвичи. Видимо, именно поэтому они и выбрали бар «Москвич» в Харькове, где, в общем-то, хватает мест, куда зайти вечером. Они сказали, что никаких дел в Харькове у них нет и никогда не было. Просто во время чемпионата Европы они приехали во второй по величине город Украины на футбольный матч. И им понравилось. Понравился город, понравилась атмосфера, люди, а главное – ощущение городской среды, которое они получили во время пребывания в Харькове. Они объяснили, что захотели поехать из Москвы на несколько дней не в далёкую иноязычную заграницу, не к морю, не в лесную глушь, не на рыбалку, не в комфортабельный дачный посёлок – они поехали из Москвы в другой город. В город большой, город, который говорит по-русски, который своими зданиями, очертаниями и длительным советским прошлым не революционно отличается от Москвы. Мало того, в каких-то местах он Москву напоминает. В Харькове вполне можно снять кино и выдать его за кино про Москву тридцатых, шестидесятых, восьмидесятых годов. Мне даже думается, что в Харькове это сделать проще, чем в сегодняшней Москве.

Короче говоря, ребята поехали из Москвы, потому что там невыносимо, в нечуждую, знакомую им городскую среду, в которой им хорошо. Они поехали в знакомое им пространство, в пространство, которое они, может быть, вспоминают из своего детства. Но в то пространство, которое в Москве перестало существовать, исчезло и уничтожено. Я тут же вспомнил молодого московского юриста их возраста, который летом приезжал в Калининград в поисках возможностей здесь обосноваться. Вспомнил молодого музыкального продюсера, который в начале года переехал из Москвы в Калининград, перевёз семью, и ребёнок его пошёл в калининградскую школу. И это всё москвичи, которые Москву любят и не могут не любить, потому что это город их детства, родной город. Видимо, именно они острее других видят, понимают и чувствуют, что Москвы, в которой они родились, больше нет. Её нет во всех смыслах.

Ещё я побывал в Чернигове. Причём приехал туда из Житомира. В Житомире я играл в четвёртый раз и город, можно сказать, знаю. У меня там уже сложилась моя публика. Житомир и Чернигов почти на одном расстоянии от Киева. По российским меркам, они рядом с Киевом. Но насколько же это разные города! Своими размерами они, в общем-то, одинаковы, но совершенно разные, будто находятся в разных странах. В этих городах по-разному говорят, по-разному одеваются, по-разному ведут себя за рулём, по-разному едят. Хотя между городами просто крошечное расстояние. У нас в этом смысле разница между укладом Челябинска и Хабаровска не так значительна. А разницы между Рязанью и Иваново просто не существует. Эта разница, конечно, есть, и она выражается во многих и многих деталях, но по сравнению с тем, как различны и укладисты украинские города, кажется, что в наших городах нет никаких различий, кроме климатических, даже если это Краснодар и Петрозаводск. Сложно представить себе, что город Ужгород и Кривой Рог – одна страна и одно государство. Интереснейшая страна Украина! Компактная, разнообразная, удобная, тёплая. И запутавшаяся сама в себе, в своих разнообразиях, в своих и чужих историях, в тех интонациях и языках, на которых говорят люди в городах, столь недалёких друг от друга географически и бесконечно отдалённых друг от друга человечески.

Мне было интересно и важно побывать в Чернигове, поскольку, как недавно выяснилось, мои предки Гришковцы – выходцы из Черниговской губернии. Мне было интересно взглянуть на пейзаж, который покинули мои давние родичи ради далёкого, сурового и холодного края, в котором родились мои дед, отец и я. В двадцати пяти километрах от Кемерово, куда в начале ХХ века на рудники приехал мой прадед, есть разрез Черниговский. Интересно, почему он так называется. Может быть, из-за того, что не только мои предки приехали из Чернигова, что много их было…

Подъехали мы к Чернигову часа в три дня. День был солнечный, ветреный и ясный. По мосту через реку Десну попросил ехать медленно. Какая дивная река! Таких в Сибири нет. Вся извилистая, неспешная, тёмная, но гладкая, и берега её зелены, а с обеих сторон с невысоких берегов свисают к воде ветки густых деревьев. Самих берегов не видно из-за этих веток. Как пересекаешь Десну со стороны Киева – сразу видны холмы и купола. Холмы невысокие, куполов много. Красота такая, что дух захватывает!.. Однако город, историю которого я не знаю, ничем особым в смысле архитектуры блеснуть не может. Небольшой центр Чернигова в основном послевоенной постройки, ну и семидесятые годы стандартными пятиэтажками также определили внешность города. На многих улицах, если бы не теплолюбивые деревья, Чернигов можно было бы запросто принять за Кировский район города Кемерово или Барнаула. По сравнению с ухоженным, чистеньким и к десяти часам вечера засыпающим Житомиром, Чернигов скорее неряшлив, но гораздо более шумен и охоч до выпивки и веселья. Много больше питейных заведений и, соответственно, больше желающих эти заведения посетить людей.

Драматический театр в Чернигове в точности такой же, как в Кемерово. Да и в Донецке такой же, и в Новокузнецке. В Севастополе тот же проект. Таких театров много по нашим городам. Удобный, должен сказать, проект. Вполне сталинский, но архитекторы, которые его придумали, были людьми толковыми и понимающими в театре. Как правило, в этих театрах неплохая акустика, удобное закулисье и торжественное фойе. Фасады же этих театров с колоннами украшали и украшают наши промышленные города, неплохо вписываясь в исторический городской контекст. А ещё колонны придавали значимости самому факту посещения театра. Однако Черниговский театр находится в жутком упадке. На его фасаде красовались афиши Юрия Шатунова, Ирины Аллегровой и, с позволения сказать, балета «Тодес». Мне гордо сказали, что в моей гримёрной до меня бывал сам Филипп Киркоров, очевидцем чего, думаю, был огромный фикус, который занимает большую часть гримёрной. Кого только не видало это дерево!

Публика была рада моему приезду и принимала спектакль прекрасно. Люди, которые с самого детства, редко, а может, и вовсе никогда не бывали в театре, чаще всего не знают, как себя во время спектакля вести. Они сильно опаздывают, не считают нужным отключать мобильные телефоны, охотно и не сдерживаясь беседуют между собой, ходят по залу. Таких людей в Чернигове было больше, чем в других городах. Это объясняется только одним: Чернигов – город не театральный, люди здесь не привыкли ходить в театр. У них нет привычки посещать спектакли местной труппы, а интересные публике гастрольные спектакли бывают крайне редко. Театр явно используется как концертная площадка, и в основном для тех исполнителей, публика которых с публикой, что ходит на мои спектакли, никак не пересекается. Были люди в Чернигове, которые с удовольствием смотрели спектакль, но тем не менее могли позволить себе встать и выйти из зала покурить. В общем, два часа на сцене на земле предков дались мне нелегко. Пришлось проделать много воспитательной работы. Но я всё равно хочу снова приехать в Чернигов, так как все трудности окупились финальной тишиной, а потом аплодисментами. В Житомире меня просто искупали в море цветов, было больше двадцати роскошных букетов. Мне кажется, что это абсолютный рекорд за многие мои годы. В Чернигове были два скромных букетика. Люди просто не привыкли ходить в театр. Обязательно постараюсь в следующие свои гастроли наметить Чернигов.

Эти гастроли по Украине были сложными, и не только из-за холодов. В Донецке мой спектакль временем финала наложился на матч «Шахтёр» – «Манчестер Юнайтед». Мне практически пришлось играть финал спектакля и против «Шахтёра», и против «Манчестера», так как какие-то люди (мужики) покидали зал, чтобы успеть на футбол. Было видно, что они оставляют жён в зале, а сами уходят. Вслед им я сказал: «Вот видите, искусство соединят семьи, а футбол разъединяет». А что я ещё мог сказать? В Севастополе сразу по окончании моего спектакля начался боксёрский матч между украинским и российским тяжеловесами. Многие мужики прямо из театра спешили в заведения, чтобы посмотреть этот бездарный полуполитический мордобой. А мне было печально. Я понимал, что впечатление, ради которого я трудился на сцене и которое возникло в зале, и душевные усилия, которые потратили люди, следя за происходящим на сцене, все душевные волны, которые удалось всколыхнуть… всё это уляжется и забудется, как только начнётся, с позволения сказать, бокс.

Когда человек хочет получить тридцать три удовольствия за один вечер и не готов отказать себе в чём-то, театр и театральное впечатление неизбежно проигрывают. Такое впечатление рвётся как гораздо более тонкая ткань. Мне очень хотелось сказать тем, кто спешил на бокс и на футбол: братцы, не нужно было сегодня приходить в театр, я бы понял, я бы не расстроился, если бы вы вовсе не пришли. Как говорила моя бабушка, ловить две горошки на ложку… В общем, огорчили вы меня, ребята.

А в Чернигов я всё-таки ещё поеду.

29 октября

Прилетел из Казани в Москву. Скоро спектакль. Помимо Казани, побывал ещё в Нижнем Новгороде. Впервые играли с «Мгзавреби» концерты не на столичных площадках. И впервые это было не в клубном пространстве, а, скажем так, для «сидячей» публики. А ещё подержал в руках наш совсем свеженький альбом. Очень и очень рад…

Радость моя связана с тем, что публика, которая была у нас в Нижнем Новгороде и Казани, мало представляла себе то, что увидит и услышит. Были, конечно, люди, которые уже слушали в интернете наши записи и даже видели отрывки видео с прошедших концертов. Но в основном были зрители, которые что-то, возможно, слышали из того, что мы делали с «Бигуди», или им интересно то, что делаю я в театре или в литературе. Так вот, от чего мне радостно?.. А радостно видеть счастливое удивление людей. Люди были ну очень удивлены и обрадованы. На концертах к середине появилось какое-то счастливое взаимное удивление: музыканты-грузины удивлялись своей новой публике, а публика удивлялась им. Когда уходил со сцены и оставлял «Мгзавреби» один на один со зрителями, я тут же бежал в зрительный зал и получал радость от сопричастности и просто как зритель. Жаль, очень жаль, что пока свободных мест в залах довольно много. Улицы городов плотно заклеены разнообразными афишами, и на этих пёстрых стенах соседствуют исполнители, которые друг друга взаимоисключают, так что люди попросту перестали на афиши обращать внимание. Я это понимаю. Сильно подорвано всякое доверие к приезжающим в провинцию артистам, подорвано самыми разными способами. Мы же с «Мгзавреби» только-только начинаем свою концертную работу. Жаль, те, кто, может быть, и хотел прийти, почему-то не узнали о том, что у них такая возможность есть. Послезавтра, в четверг, сыграем концерт в Санкт-Петербурге. В городе на Неве тоже особого ажиотажа по случаю нашего концерта не наблюдается. А в этом году ребята больше в Россию приехать не смогут. Визы! Визы по-прежнему грузинам в Россию получить очень и очень непросто. Но не беда. Мы отлично понимаем, что сделали интересный, своевременный, очень живой и хороший альбом. Мы в этом не сомневаемся, и поэтому концерты продолжатся в следующем году. «Мгзавреби» весьма воодушевлены и очарованы теми людьми и городами, которые их встретили у нас. Играли в Казани как раз в то самое время, когда заканчивались выборы президента Грузии. Теперь мы знаем, что уже выбрали нового президента. Во время концерта я сказал, что лично я и все мои родственники и знакомые ждут от этих выборов одного: мы хотим снова быть неразрывно вместе.

Шестого октября вернусь домой. Впереди гастроли в Питере и Петрозаводске. А ещё два спектакля в Москве, сегодня и завтра. Всё время что-то хочу записать. Всё время ускользают какие-то важные путевые и совсем непутёвые впечатления. Но на ходу, во время переездов и перелётов, даже в дневник писать не могу.

7 ноября

Вылетал вчера утром из Москвы и встретил в аэропорту Костю Хабенского. Перекинулись несколькими фразами. Был он невыспавшийся, бледный и, похоже, сильно уставший. Вылетал он в Пермь, на премьерный показ фильма «Географ глобус пропил». У него случилась большая задержка рейса, и он был обречён ждать вылета больше пяти часов сверх назначенного времени. Я ему искренне посочувствовал и так же искренне поздравил с прекрасной или даже выдающейся ролью в фильме, который он летел представлять в Пермь, где фильм и был снят.

Я уже писал о своих впечатлениях о картине, мне посчастливилось её посмотреть на фестивале в Южно-Сахалинске в конце августа. Сейчас же хочу только повторить, что картина прекрасная и что крайне рекомендую её посмотреть в кинотеатрах. Сходите в кинотеатр, доверьтесь моей рекомендации. Это же радостно: оказаться среди людей, которым нравится то же, что и вам. А я убеждён, что, если вы доверяете моему мнению, наши впечатления от картины совпадут. Очень важно поддержать фильм в прокате. Нужно, чтобы настоящее, хорошее, самобытное российское кино получало зрительскую поддержку. Очень важно, чтобы у картины Александра Велединского «Географ глобус пропил» были убедительные сборы, особенно после огромных сборов больших кинофальшивок. Если мы поддержим настоящее на экране, это даст надежду тем, кто хочет снимать хорошее, самобытное кино, и, возможно, убедит тех, кто способен кино финансировать, но не доверяет настоящим художникам, интересным сценариям и не верит в наш зрительский интерес и вкус.

Если у этой картины будут хорошие сборы, я буду воспринимать это как и свою победу, хоть никакого отношения, кроме зрительского, к этому произведению не имею.

Кстати, не бойтесь: если я рекомендую этот фильм, это не значит, что он заумный, тягучий и неинтересный. Наоборот. Сходите на фильм с детьми или наоборот – с родителями. Смешно, остроумно, печально, пронзительно, умно… Хорошо!

Четыре дня назад играли концерт с «Мгзавреби» в Питере. Это был самый сильный наш концерт, потому что нам наконец-то поставили очень хороший звук, отличный свет и пришла заряженная, настроенная на концерт питерская публика.

Многие уже выкрикивали названия песен, а кто-то знал наши песни наизусть. Это был наш первый, хоть небольшой, но настоящий тур, который завершался питерским концертом. У меня дух захватывало от драйва, который во второй половине концерта накрыл и нас, и зал. В азарте я совершенно сорвал голос, но даже не почувствовал.

После концерта ребята были какие-то притихшие, удивлённые, было видно, что они сами прежде таких концертов не играли. Половину концерта они играли без меня. Пели, разумеется, на грузинском языке. Но как же их принимает публика! Вот что значит – настоящее, подлинное, искреннее. А они такие.

У «Мгзавреби» есть несколько песен, в которых они поют припев на русском языке. Есть одна песня целиком на русском. Во всех этих песнях слова очень простые, если не сказать наивные. Например, в одной: «Просыпается заря, тихо лодочка плывёт…», «На земле гармония, в небе меланхолия». Или в другой Гиги поёт в припеве: «Да потому, что я верю в чудеса». Если бы такие слова исполнил любой наш известный эстрадный исполнитель, если бы группа «Блестящие» или «ВИА Гра» пропели, что они верят в чудеса, фальшивка была бы очевидной и слушать бы это было невозможно. А грузины поют простодушные слова, но из-за подлинности отношения к ним, от интонации, из-за красоты мелодии и, в самом лучше смысле этого слова, серьёзности в наивных словах появляется глубина и даже дополнительные смыслы.

Часто, когда слушаю прекрасные, могучие грузинские песни: имеретинские, кахетинские, сванские или ритмически очень сложные гурийские – мне чудятся мощные смыслы слов этих песен. Но когда я прошу грузин хотя бы вкратце перевести, о чём эти песни, они обычно говорят, мол, не стоит переводить, слушай так, там ничего особенного. А у самих, когда они поют эти самые слова, абсолютно одухотворённые и прекрасные лица.

Рад тому, какое впечатление Санкт-Петербург произвёл на моих грузинских друзей. Они были потрясены и счастливы. С погодой повезло не очень, но погода была именно что питерская, так что увидели они величие Питера в его почти постоянной цветовой гамме, которая, как ни удивительно, к лицу этому потрясающему городу.

Мы ещё аккурат в Хэллоуин попали, так что у ребят могло сложиться неверное впечатление, будто Питер, помимо того что самый красивый, ещё и самый весёлый город.

11 ноября

Осталось каких-то несколько часов до вылета. Всего несколько дней дома, и снова в дорогу. Сегодня буду весь день в дороге, да можно сказать – и всю ночь. Направляюсь в родной город Кемерово, на денёк. Прилечу туда рано утром, днём удастся повстречаться с кем-то из тех, с кем необходимо встретиться, – а точнее, не только необходимо, но и очень хочется. Потом проведу благотворительный творческий вечер – друзья обратились с просьбой помочь детскому кардиоцентру. Разумеется, в таких просьбах не отказывают. А потом из родного Кемерово полечу в нелюбимый мной город Сочи. Вот такие бешеные перелёты.

Сочи нелюбим мной как отдыхающим. Я несколько раз совершал глупые попытки там отдохнуть. Наивно вёлся на утверждение: мол, приезжай в Сочи, там теперь всё по-другому, прекрасно и так далее. Прилетал, каждый раз натыкался на одно и то же, убеждался, что, несмотря ни на какие внешние изменения, суть города остаётся неизменной, и сбегал оттуда раньше намеченного. В этот раз впервые буду в Сочи, так сказать, не в сезон. Никогда не соглашался на предложения исполнять спектакли в Сочи летом. Объяснял это тем, что не хочу быть частью летней развлекательной программы для отдыхающих. Приезжающие летом на море из разных городов люди при желании могут посмотреть меня в течение года в своих городах. А я не хочу быть чем-то между пляжем, обедом, опять пляжем, а потом ужином с возлияниями. Теперь лечу, чтобы впервые сыграть для жителей Сочи. Думаю, встречусь с людьми, с которыми прежде знаком не был и даже их не видел. Сочинцев в летнее время в их собственном городе, наверное, не разглядеть. Вот и посмотрю немного на то, как они живут без приезжих. Посмотрю также на олимпийские объекты, постараюсь понять, повлияют они хоть как-то на суть города, которую, кажется, ничто изменить не в силах.

Кстати, об авиавпечатлениях… В предыдущем туре довелось перелететь из Нижнего Новгорода в Казань. Летели, можно сказать, регулярным рейсом, вот только пассажиров в самолёте было семь человек, а сам самолёт рассчитан максимум на девять. И это был не бизнес-рейс и не частная авиация. Нет! Просто авиалинии в Казани закупили малюсенькие одномоторные самолёты «Сессна», которыми и осуществляют перелёты. Может, кому-то необходимо быстро добраться из Нижнего в Казань или из Казани в Набережные Челны. Поезд идёт очень криво и долго. На машине утомительно. А тут, если тебе не жалко полторы тысячи рублей, то есть пятьдесят долларов, – раз – и через полтора часа ты на месте. При этом все ощущения, что ты слетал на автомобиле. Потому что, во-первых, сам самолёт немногим больше, да и пилоты не отделены кабиной, а сидят прямо перед тобой, и можно видеть, чем они занимаются. Туалета в этом аппарате нет. Да и покачивает при взлёте и посадке, как на ухабистой дороге. Поскольку летит самолёт не очень высоко, возникало ощущение, что, в принципе, если прижмёт по нужде, можно попросить пилотов присесть, в смысле приземлиться вон у той симпатичной рощицы. Я летал на таких самолётах над Африкой, а теперь пролетел над Поволжьем. Невероятно красиво! Прежде я не летал над Родиной на столь малых высотах и так неспешно. Обзор из «Сессны» отличный. А высота такова, что даёт необычный и даже небывалый угол обзора на привычный глазу пейзаж. Мне очень понравилось это короткое путешествие. Если у кого-то будут причины или возможности, или просто захочется необычных ощущений, рекомендую слетать куда-нибудь из Казани на маленьком, одномоторном, но очень надёжном самолётике. Удовольствие относительно экскурсии на вертолёте или полёта частной авиацией недорогое, а впечатления сильные и приятные. Чего стоит заход на посадку и сама посадка, когда видишь издалека приближающуюся взлётно-посадочную полосу и все действия пилотов.

Сходил вчера с женой и компанией друзей на «Географ глобус пропил». Освежил впечатления. Увидел много новых деталей. Получил особое удовольствие от того, что зал был полон, и полон он был всё приятными людьми. По окончании фильма были аплодисменты, с чем я встречаюсь нечасто во время не фестивальных, а обычных киносеансов. Из зала никто не выходил за попкорном и напитками. Если кто-то и выходил, то по-быстренькому, видимо, в туалет. Все возвращались. Спешили. Боялись пропустить хоть что-нибудь. После фильма выходили притихшие, с хорошими лицами.

Мне ещё многие из тех, кому доверяю, рекомендуют фильм «Горько». Хорошо. На экраны почти одновременно вышли наши картины, которые хоть и в разной степени, но доставляют людям радость и впечатление. Не думаю, что это начало возрождения некоего отечественного кинопроцесса, но то, что хоть какое-то доверие нашему кино осталось, и это доверие, хоть иногда, бывает оправдано, – уже хорошо.

27 ноября

Интересное ощущение, странное, непонятное. Открыл сейчас дневник, чувствую внутреннюю потребность что-то написать, откликнуться на какие-то переживания, а о чём писать – не знаю. Чувствую издёрганность и опустошение. Но причины опустошения прояснить для себя не могу. Гастроли как гастроли, спектакли как спектакли… Случились две страшных беды за время, пока были эти гастроли. В Казани рухнул самолёт авиакомпании «Татарстан». И я летал этой авиакомпанией. В погибшем самолёте были знакомые моих знакомых. В Риге рухнул торговый центр. Я не раз в этом году проезжал мимо этого торгового центра, и он так завлекательно смотрелся на фоне двух интересных современных зданий, что я, проезжая мимо, останавливал на нём взгляд. Так что ощущение близости произошедшей беды не оставляло и не оставляет. Но опустошение происходит не от этого. Сопереживание и опустошение – разные вещи. За последнее время пережил несколько оскорбительных и неприятных выпадов в свой адрес. Скорее удивился этому, чем обиделся или расстроился. И не по этой причине пустота.

Был в Сочи со спектаклем. Впервые играл спектакль в этом крайне необычном городе для людей, которые в нём живут или продолжительное время работают. Прежде довелось исполнить там однажды спектакль в рамках программы Сочинского кинофестиваля, но это было выступление для фестивальной публики. Теперь же случилась встреча с сочинцами. Было интересно. Точно знаю, что хочу поехать и сыграть спектакль ещё. Появился азарт добиться по-настоящему хорошей и театральной атмосферы в зале сочинского Зимнего театра, который привык к чему угодно, но только не к настоящему театру. Публика в своём подавляющем большинстве была очень хорошей. Было видно, что люди ждали, и давно. Но в Сочи люди не привыкли выключать телефоны и отказывать себе в обычных удовольствиях во время любого мероприятия. Даже внимательно смотревшие спектакль зрители, вовлечённые в действие и проникшиеся содержанием происходящего, не отказывали себе в удовлетворении желания покурить. То есть попросту вставали и шли покурить, как привыкли. А быстренько вернувшись, просили, чтобы сосед так же быстренько пересказал пропущенное за время перекура. Ещё я видел людей с фляжками, к которым они прикладывались, и я подозреваю, что в этих фляжках была не вода. Похожая ситуация была три года назад в Новороссийске и Ставрополе, когда я впервые приехал в эти города. Ох и тяжело мне пришлось! Я боролся с хождением по залу с телефонами и общей несосредоточенностью. Я настаивал на внимании, объяснял, что настаиваю на внимании не к себе, а к содержанию и смыслу. Объяснял со сцены, что в конце концов переживаю за деньги, которые люди заплатили за то, чтобы увидеть и услышать спектакль, но не могут прислушаться и собрать внимание. Нынче я в третий раз приехал и в Новороссийск, и в Ставрополь. Это, пожалуй, были самые лучшие по атмосфере спектакли сезона. Ни единого звонка, ничего из того, что могло бы отвлечь как зрителей, так и меня от сути происходящего, то есть от спектакля как такового.

Предолимпийский Сочи поверг меня в уныние. Мне всегда было непонятно, почему люди готовы ехать в Сочи, и я изо всех сил пытаться там отдохнуть в почти нечеловеческих, а самое главное – безумно дорогих условиях. Причём многие приезжающие в Сочи бывали и бывают в других странах и на других морях, где как минимум комфортнее и существенно дешевле. Два с половиной года назад был в Сочи в последний раз, на фестивале. За это время в существующий и без того перенаселённый город будто всунули ещё один, новый и высотный. Плотность точечной застройки сегодняшнего Сочи – свидетельство алчности и безумия. Страшно подумать о том, что здесь будет твориться, когда достраиваемые бессчётные высотные дома и гостиницы заполнятся людьми. В прошлый раз я был в главном курортном городе нашей огромной страны в самый разгар сезона. И все стонали от пробок. Нынче я был не в сезон, но у меня сложилось впечатление, что в прошлый раз пробок просто не было. Очень многое из того, что сейчас строится и достраивается, к началу Олимпиады достроено не будет. А куда убрать халабудины и гаражи, которые почему-то остались рядом с построенными очень тесно друг к другу новыми высотками? Думаю, добрую половину города во время Олимпиады просто завесят баннерами, закамуфлируют, запрячут. Много удивлений и даже изумлений ожидает прибывших в олимпийский Сочи иностранцев. Я говорю не о спортивных рекордах, я думаю, что люди будут потрясены рекордными ценами на всё: на проживание, на любую услугу и, конечно же, на еду. Когда вышел на сцену сочинского театра, после слов приветствия я задумался и сказал: «Я уже второй день в Сочи и искренне вам сочувствую», – зрители, в основном состоящие из тех, кто живёт в Сочи или продолжительное время работает, аплодировали тоже искренне. Обязательно к ним приеду после Олимпиады.

Те два дня, которые провёл у моря в предолимпийском городе, погода стояла чудесная. Прогулялся по набережной, плотно застроенной жуткими магазинчиками, забитыми всяким хламом, вдоль кафе и прочих заведений, откуда вырывалась музыка, слушать которую меня бы не заставил даже жестокий голод, мимо гостиницы «Маяк», которая находится в таком месте, что проживанием в этом, с позволения сказать, отеле можно пытать людей. Прошёл мимо малюсенькой аккуратной библиотеки, которая жмётся к морю, теснимая со всех сторон огромными зданиями. Здание библиотеки, такое игрушечное, словно указывает на то место и тот объём, который отведён во всём этом приморском безумии культуре. Рядом с библиотекой стоит молодцеватый, недавно установленный памятник Пушкину. Стоит Пушкин в полный рост в какой-то лихой позе. А неподалёку, печально глядя далеко в море, стоит на вытянутом постаменте бюст Пушкина, установленный, видимо, давно. Он стоит, несколько затерявшись среди буйной зелени субтропических растений, какой-то неуместный, потерянный, явно ссыльный и измождённый этой ссылкой. Видно, как устал сам камень постамента и бюста от музыки, пьяных голосов и жутких нравов, которые окружают скромный памятник. Стоит так, что за Пушкина или к Пушкину ходят совсем не для того, чтобы поклониться поэту.

Но опустошённость я чувствую не от этого. Не знаю, почему. Может быть, просто устал?

28 ноября

Вчера вечером что-то случилось с газоснабжением дома, и отопление отключилось. Пришлось топить печку не забавы ради и некоего стиля для, а потому, что пришлось. Тревожное ощущение беззащитности перед тёмной и холодной ночью смешивалось с приятным чувством тепла, исходящего от печки. И тепло от печки шло совершенно другое, чем от батарей и обогревателей. Тепло шло не душное, а напротив – живое и в самом лучшем смысле пахучее. Печка долго просыпалась, чтобы на время перестать быть частью интерьера, а наоборот, стать жизненно необходимым органом, без которого дом остыл бы и потерял жилой дух. Камни её не сразу вспомнили своё предназначение, не сразу мне удалось разжечь уверенный огонь, не сразу загудела в трубе упругая тяга, но всё же поленья принялись, и наполнилась комната приятным треском и гулом, и пошло от печки настоящее тепло. Топил часа два. Нагрелась родимая за это время так, что было не притронуться. И вот уже наступил вечер следующего дня, и отопление работает, а печка до сих пор не остыла. И теперь это ещё не до конца утраченное тепло даёт спокойствие и уверенность в том, что случись что – не пропадём.

Погода вчера была ужасная! Весь день накрапывал, а то и лил холодный, мелкий дождь, иногда смешанный с водянистыми снежинками. Сегодня же с самого утра небо оказалось голубым-голубым, с быстрыми, рваными облаками и невероятно ярким солнцем. Ветер порывистый и студёный, но какой-то бодрый. Когда он затихал, становилось тепло. Часа в два дня в тени было почти +8°С. Вчерашний ветер и дождь посрывали со старой яблони под окном оставшиеся яблоки. Висит пока только одно, последнее. Странно, что удержалось оно на самой верхней ветке. Яблоко большое, граммов двести пятьдесят, не меньше. Оно, правда, уже и потемнело, и сморщилось, и поклевали его все кому не лень. Но висит, держится. И пока висит оно, плодоносная осень, по крайней мере в моём дворе, не закончилась. Весь день подходил и заглядывал в окно, а то и выходил на воздух, поинтересоваться, висит там последний дар уходящей осени или же сдался. Завтра утром первым делом проверю.

Дом, печка, последнее яблоко снимают усталость, успокаивают, заглушают шум в голове.

Две недели назад, когда вылетал из Москвы в Сочи, в аэропорту случился со мной забавный эпизод. Не могу им не поделиться. Стоял у бара, пройдя регистрацию и все досмотры, в зоне вылета. Взял кофе и просто стоял, опершись на барную стойку. Народу было много, и присесть места не нашлось. Пил кофе не торопясь, так как лучше ждать и пить кофе, чем просто ждать. И тут среди многих объявлений прозвучало следующее: «Пассажира Протащук, вылетающего рейсом таким-то в Норильск, просьба срочно пройти на посадку. Посадка на ваш рейс закончилась». Моё внимание, разумеется, привлекла фамилия. К тому же я подумал: женщина это или мужчина, поскольку фамилия на «юк» и на «ук» в мужском роде склоняется, а в женском нет. Фамилия забавная, даже смешная. Через некоторое время снова слышу: «Пассажир Протащук, срочно пройдите на посадку. Посадка на ваш рейс закончилась». Я снова улыбнулся фамилии. Ещё через минуту мимо пробежала работница аэропорта, выкрикивая: «Норильск! Норильск! Протащук!» – Она с надеждой оглядела тех, кто сидел в кафе и стоял у бара, но никто на неё не оглянулся, никто на её крики не отреагировал, и она убежала восвояси. Ещё через минуту прозвучало объявление: «Пассажиру Протащук немедленно пройти на посадку!» – и что-то ещё в том смысле, что он будет снят с рейса. Прозвучало это объявление, я как раз допивал кофе – и тут стоящий рядом мужчина, приблизительно моего возраста, но существенно крупнее и, я бы сказал, кряжистей, оторвался от бокала пива. До этого он никак не привлекал к себе внимания и, по-моему, даже не шевелился, разве что отпивал понемногу. Он повернулся в мою сторону, нашёл своими мутными глазами мой взгляд, сфокусировался и сказал: «А Протащук – это я!» И как-то слегка повёл рукой в неопределённом жесте, который можно было понять: вот так, мол! Интонация его была неподражаема. В ней было и несуетное спокойствие, и заметная гордость, и какое-то принятое решение. Он, может быть, и сказал бы это громче, и бо́льшему числу людей, но я оказался рядом, и этого ему было достаточно. К тому же громче, похоже, он попросту не мог. Тут я вспомнил изречение, которое процитирую неточно: «Если ты по-настоящему принимаешь решение, ты неуязвим». Было видно, что человек принял решение. И было также видно, что он об этом решении не жалеет.

А я подумал: «Человек решил не лететь в Норильск. И по иронии случая сообщил об этом пассажиру, который вылетает в Сочи. Такое бывает». Во всяком случае, я, как мог, постарался его понять. И уж точно ему посочувствовал.

2 декабря

Вот и наступила зима. Яблоко, мной описанное, провисело ещё ночь и утро, а потом ветер сорвал его, оно упало и разбилось. На другой яблоньке висит ещё одно, но на нижних ветках и не так гордо. Забор прикрывает его уже не от осенних, а от зимних порывов ветра. Озеро возле дома стало такого цвета, что даже если смотреть только на воду, даже при ярком солнце, и не видеть голых деревьев вокруг… Всё равно видно, что вода холодная. Никаких иллюзий. Утки плавают по нему, втянув голову и нахохлившись. Мужики с удочками по берегам тоже сидят скукожившись и нахохлившись. Между собой, как в тёплые деньки, не переговариваются. Сидят молча. Только пускают маленькие облачка табачного дыма, которые быстро уносит холодный ветер.

Вчера Маша из детского сада принесла два помятых листа бумаги. На них красным фломастером было нарисовано что-то отдалённо напоминающее либо птицу, либо человека. Но точно с глазами и ртом. На обоих листках были похожие рисунки. Обычно она радостно демонстрирует свои художества, а в этот раз принесла и просто положила, где положила. Я не сразу и заметил, а когда заметил, решил узнать, кого она нарисовала. Взял рисунки и пошёл к ней. Спросил, кого она изобразила. А она, увидев листы в моих руках, очень оживилась и стала что-то объяснять, мол, это «туба, туба» (с ударением на А). Я не понял, а она стала говорить: «Это туба, чтобы смотеть» (то есть труба, чтобы смотреть). Я ничего не мог понять. Тогда она сказала, видя моё непонимание: «Ну, это две тубы… Бинокль», – после чего выхватила у меня листки, свернула их в трубочки, приставила к глазам и уставилась на меня. То есть рисунки были не важны. Это были листки, из которых можно сделать подзорные трубы или бинокль, точнее, не можно сделать, а именно эти и только эти листки и были подзорными трубами или биноклем. Я ей предложил скрутить такую же трубу из другого листа. Но это не сработало, это не годилось. То есть она принесла домой не рисунки, не листочки, а оптический прибор. Она попросила положить листы отдельно. Так они и лежат. Настоящий же бинокль, который я ей также предложил, не доставил ей никакой радости, потому что её бинокль на какое-то время определённо лучше.

Сегодня прилетела на несколько дней Аня Матисон. Продолжаем работать над пьесой. Жаль, работаем с большими перерывами, но половина пьесы уже видна. Ничего больше не скажу, кроме того, что может получиться. Есть шанс.

В четверг полечу на гастроли. Это будет длинный выезд. В числе намеченных городов два новых, то есть два города, в которых я никогда не играл: Чита и Благовещенск. Господи! Сколько же раз планировалась поездка в Читу и каждый раз по каким-то таинственным, непонятным причинам отменялась. То изменялось расписание авиарейсов, то исчезали организаторы, то одно, то другое. Включить Читу в тур по Восточной Сибири было сложно, потому что, скажем, от Иркутска туда попробуй добраться. Поездом долго, на машине нереально, а самолёты… Непонятное расписание. Или отсутствие сообщения. Но наконец-то это должно состояться. Мало есть городов, в которые я так стремился попасть, и всё что-то мешало. Из Читы полечу в Благовещенск. Если в Чите я не был никак, никаким образом и никогда, то в Благовещенске был однажды – в аэропорту. В 1988 году я летел маршрутом Советская Гавань – Хабаровск – Благовещенск – Новосибирск. Это был самый волнующий и самый долгожданный перелёт в моей жизни: я возвращался со службы домой. Со своей базы из посёлка Западный до аэродрома ехал на автобусе, который беспрерывно останавливался чуть ли не у каждого домишки по просьбе старушенций, которые в этих домишках жили. Он полз долго-долго, я страшно боялся опоздать. Не помню, чтобы я когда-нибудь так боялся опоздать. Когда маленький самолёт, громко гудя пропеллерами, взлетел у грунтовой полосы Совгаванского аэродрома, поднялось столько пыли, сколько поднимает трактор, ползущий по просёлку. Моё сердце замирало. Я так никогда не боялся лететь, потому что впереди была жизнь, о которой я все три года каждый день, каждый миг только и думал, которой жаждал, которую вожделел. В Хабаровске между рейсами было три часа, я поехал в город и сходил в городскую баню. До Благовещенска летел большим самолётом и уснул. Благовещенский аэропортик помню хорошо. Людей было немного, очень звонкими были каменные полы, и каблуки военного патруля звенели на этом полу особенно сильно. Я выходил несколько раз на воздух, но стояла такая жара, и так сильно кусали комары, что я возвращался в аэропорт и всё смотрел на часы, уже изнемогая от нетерпения снова сесть в самолёт, долететь до Новосибирска, от которого до дома нужно было ехать ещё часа четыре автобусом. Дважды за те полтора часа, которые я провёл в Благовещенске, меня проверил патруль. Сначала один, потом другой, пришедший на смену первому. Проверили так, от нечего делать. Женщина с мальчиком, которому нравилась моя морская форма, подошли и угостили пирогом. Пирог оказался с квашеной капустой, и съел я его с трудом… С тех пор прошло двадцать пять с половиной лет.

5 декабря

Вчера весь день прожил в сильной тревоге. Никак не мог понять и найти её источник и природу. Маялся, маялся, оттягивал момент сбора сумки в дорогу. Просто когда собираешь сумку, это значит: всё, с этого момента начинается отъезд. Я знаю людей, которые далеко выезжают редко, да и сам когда-то был таким. Когда-то и для меня сбор в дорогу был чем-то радостным или, во всяком случае, приятным. В особо ожидаемые поездки начинал собираться сильно заранее, за несколько дней. А теперь наоборот. Если куда-то отправляюсь утром – собираюсь в дорогу перед сном. Если днём или вечером – то буквально перед выездом. Вчера сбор в дорогу был настоящим ребусом или квестом – как угодно. Выезд в начале декабря из Калининграда, где идут дожди, на три недели, за которые нужно посетить Москву, Тамбов, Читу и Одессу, помимо других городов, и совершенно непонятно, какая тебя ждёт погода. Единственное – можно с уверенностью сказать, что точно очень разная. Но тем не менее всю одежду на три недели нужно уложить в одну относительно небольшую сумку. Удалось. При том, что на каждый день запланирована свежая рубашка или пуловер. При этом там поместилась ещё и пара сменной обуви, и смена верхней одежды, я уже не говорю про бельё и несессер. Лет пятнадцать тому назад мне бы понадобилась пара чемоданов. Опыт – лучший учитель!

Вчера довольно долго разыскивали розового зайца. У Маши (младшей) с утра было отвратительное настроение. То ли не выспалась, то ли нездоровилось… Выход в детский сад был мучительным и очень драматичным. А когда она поняла, что всё-таки детский сад неизбежен, горестно попросила к вечеру, то есть к моменту, когда её будут из сада забирать, купить ей розового зайчика. За вчерашний день я выяснил, что розовыми бывают слоны, динозавры, лисы, даже лягушку видел розовую, никак не ожидал увидеть розового бобра. Нашлась и розовая змея, что было неприятно, а вот розового зайца, как на грех, нигде не было. Но было ясно, что розовым бобром, который, в сущности, тоже грызун, как и заяц, Машу не обманешь. Сказала зайчик, значит зайчик. Нашёлся он неожиданно: в большой корзине с мелкими и дешёвыми мягкими игрушками. Некрасивый. Маленький. Но розовый. И заяц. Маша, конечно, была довольна, пеленала и укутывала его, потом вместе с ним уснула. Но я-то уж точно был больше рад этому зайцу. Чёрт возьми, никогда в жизни я не охотился ни на животных, ни на птиц. Считаю охоту ничем не оправданным, ужасным развлечением. Но тут я испытал азарт и думаю, что именно охотничий.

Очень не хотелось сегодня выезжать из дома в аэропорт. Не хотел лететь в столицу. Завтракал, смотрел новости, в которых показывали московский снегопад и пробки, и так хотелось хотя бы ещё денёк… Понимаю, что вчерашняя моя тревога как раз исходила из этого сильнейшего нежелания в очередной раз отрываться от того, что мы называем домом.

Летел в Москву… Сначала самолёт лихо развернулся над штормящим Куршским заливом и вошёл в низкие, могучие, но какие-то совсем не холодные облака. Облака были толстые. Нас долго трясло, а потом мы вырвались к заоблачному солнцу, по которому там, за облаками, не поймёшь: лето в данный момент за иллюминатором или зима. Когда входили в облака, приближаясь к Москве, они были совсем другого цвета и другого свойства, явно холодные и снеговые. В них не хотелось влетать, как опускать ногу в холодную мутную воду… Во время полёта ко мне подошёл молодой пилот, очень деликатно попросил автограф. Представился Дмитрием. Сказал, что читает этот дневник, и знал, что я должен сегодня лететь, правда, не знал, каким рейсом и какой компанией. А также сказал, что два дня назад летал в Читу. Вот, собственно, и весь наш разговор, но осталось от него приятное, тёплое, если можно так сказать, надёжное впечатление.

Сейчас сижу в гримёрной, скоро спектакль. С утра отправлюсь поездом в Тверь. Ехать недалеко. Завтра вечером выйду в Твери на сцену, а потом Тула, Калуга и так далее.

17 декабря

Сегодня буду играть последний в этом году спектакль в Москве. В столице, можно сказать, тепло и слякотно, и яркое новогоднее убранство бульваров утопает в раскисшем снеге, а верхушки обмотанных гирляндами деревьев, кажется, утыкаются в низкие и холодные облака. Точнее, одно огромное тяжёлое облако, которое зацепилось за Останкинскую башню, за шпили МГУ, МИДа, других сталинских высоток и небоскрёбов Москва-сити.

Ехал в театр в ужасной плотной пробке, по Садовому. Видел, как притёрлись к друг другу и сильно усугубили сложную дорожную обстановку большой чёрный «Майбах» и серебристый «Бентли Континенталь». Поток машин огибал аварию, обтекал с двух сторон, и люди рассматривали случившееся с явной радостью и удовольствием. Все радовались, наблюдая, как плотно притёрлись друг к другу две дорогущих машины. Многие фотографировали. Мало на свете более неприятного, чем злорадство…

Завтра лечу в Читу. Там холодно, мороз. Я рад тому, что завтра для меня на этот год и на начало следующего года Москва закончится.

Проехал со времени предыдущей записи Тверь, Калугу, Тулу, Курск и Тамбов. Всё прошло хорошо. Залы были полны, и спектакль «Прощание с бумагой» внятно отзывался в зрительном зале. И всё же я понимаю, что по возможности нужно избегать встреч и хоть каких-то разговоров со зрителями. Я не раз говорил о том, что если зритель встречается с исполнителем и автором, для него впечатление от спектакля сразу подменяется впечатлением от встречи. Это впечатление может быть приятным или неприятным, оно может быть даже очень приятным, но только впечатление от спектакля почти исчезает. А я выхожу на сцену не для того, чтобы произвести приятное или неприятное впечатление. Я исполняю спектакль, и этого должно быть достаточно.

Даже самый восторженный или просто довольный спектаклем зритель может по неосторожности сказать что-нибудь такое, после чего я надолго задумываюсь о том, что же люди видят и понимают из того, что я предлагаю им увидеть, услышать и понять. Например, подошёл ко мне в Тамбове человек, я ужинал, и он подошёл, извинился и сказал, что был на спектакле и ему страшно понравилось. А ещё он сказал: «Особенно когда пошла вот эта тема совдепии… Это стало уже совсем интересно». Я прервал его и сказал, что мне отчаянно грустно слышать такие слова, поскольку темы совдепии у меня ни в этом спектакле, ни в других нет и никогда не было. Я сказал ему, что тема детства и юности – это совсем не совдепия. Он захлопал глазами, понял, что сказал что-то не то, ещё раз поблагодарил и ретировался. Но я уже был огорчён, да и он тоже. Я понимаю, что он и не обязан уметь формулировать свои впечатления и своё мнение. Он даже не обязан это мнение иметь. А я не обязан выслушивать его высказывания. Просто нам не нужно встречаться, кроме как в театре. Или же возможна встреча, когда я представлен в виде книги в книжном магазине.

В Калуге так случилось, что у меня был спектакль, а у группы «Мгзавреби» – сольный концерт в небольшом клубе. Я не удержался и после спектакля поехал на концерт. А уже там не удержался и вышел к ним на сцену. Они и так-то зарядили публику и в моей поддержке не нуждались. Но вместе, да ещё по причине спонтанности, да помноженной на удивление и радость публики, которая получила неожиданно радостный бонус, мы дали такой концерт, что было ощущение, будто у нас и у публики случился преждевременный Новый год.

То же самое, и опять же случайно, мы сделали три дня назад, в Москве. И попрощались до встречи в новом году. В следующий раз мы встретимся в Тбилиси и первого марта, если всё будет в порядке, сыграем концерт. Очень рекомендую отметить первое марта, начало весны, вместе с нами в Тбилиси. Это суббота. Приезжайте. Прилетайте. Уверен: будет очень весело.

И ещё коротенько об очень для меня радостном. Девятого декабря поздно вечером мы запустили сбор денег на создание видеоверсии спектакля «Прощание с бумагой». Прошла неделя, и у нас уже есть больше половины необходимой суммы. Это радостно, это окрыляет. На сегодняшний день я абсолютно уверен в том, что мы снимем видеоверсию в намеченные сроки, сделаем это по самому высшему разряду и совершенно бескомпромиссно. Спасибо всем, кто уже принял участие, и тем, кто намерен это сделать.

Вот такой, окрылённый, полечу завтра в Читу. Хочу как сибиряк глотнуть морозного воздуха и поскрипеть настоящим снегом. Но помимо этого ещё сыграю там «Как я съел собаку», давно не играл, соскучился по «Собаке». Потом – в Благовещенск, к китайской границе… Но главное – из слякотной, перегруженной пробками и уже впадающей в предновогоднюю истерию Москвы.

28 декабря

Вот и завершился трудовой 2013 год. Последний в этом году спектакль отыграл в Одессе, откуда и вернулся домой. Сегодня на каникулы из Москвы прилетит старшая. Забавно! Поеду встречать в аэропорт. Пока не могу привыкнуть к тому, что она большая, всё более и более самостоятельная, и вообще – студентка, учащаяся в другом городе. В столице!

Её комната пустует, но младшая очень любит проводить там много времени со своими самостоятельными занятиями. Вчера, например, осваивала акварельные краски. Уединилась, затихла и осваивала. До сих пор не можем отмыть не только комнату, но и её саму. Даже под мышками у неё была синяя акварель, голова была в акварели, и, несмотря на то что акварель легко смывается, отмыть Машу пока не удалось. Я уж не говорю про обои и пол.

Не могу ощутить приближение Нового года. Понимаю, что нужно уже сейчас составить список и обзвонить заранее всех, кого хочу поздравить и кто будет рад моим поздравлениям. Надо это сделать, но не могу себя заставить. Во-первых, сил нет, во-вторых, Новый год не чувствую. Хотя – сын считает дни. С утра заявил: осталось три дня. Ждёт праздника, радости и подарков, по-прежнему верит в Деда Мороза.

А ещё в Калининграде очень тепло +8–9°С. Солнышко было такое ласковое с утра. Люди по набережной ходят гуляючи, нарядные и улыбчивые, катаются на велосипедах. Дети не по-зимнему крикливы и громки, весна да и только. Пейзаж за окном не для Деда Мороза и даже не для Санта-Клауса. Улетал из Одессы – там было много холоднее.

Хорошо, что побывал в Чите и Благовещенске. Если бы в декабре там не побывал, то и зимы бы не понюхал перед Новым годом, не вдохнул бы морозного воздуха, не ощутил бы стужи.

Вылетал в Читу, звонил знакомым, они сказали, мол, у нас нормально –15–18°С. Шесть часов летел, прилетаю, а там –31°С. Я даже обрадовался: уж если мороз так мороз.

Чита произвела на меня самое неожиданное и тёплое впечатление. Честно говоря, я не ожидал от Читы ничего хорошего. Думал, что если за тринадцать лет активной гастрольной деятельности никак не удавалось побывать в Чите, то, видимо, не особо город и желает. Видимо, думал я, город маленький, на отшибе и не проявляет большого интереса к театру. А то, что великие актёры братья Соломины родились в Чите, – так это было давно.

Но город меня обрадовал, удивил и моментально занял особенное и хорошее место в моём личном атласе ощущений Родины и мира.

Аэропорт Читы оказался типовым, в точности таким же, как в Кемерово. Чистенький, аккуратненький, безлюдный. Пространство и строения возле аэропорта таковы, что их также можно перепутать с Кемерово и целым рядом сибирских и не только сибирских городов. Дорога до города унылая: лес, про который можно сказать – жидкий да незаснеженное голое пространство. Типичный пейзаж для тюменских просторов. Да и в Поволжье зимой можно наблюдать подобное.

Ехали из аэропорта, было ещё темно. Машин на трассе практически не встретилось. Окраины Читы – типичные наши окраины, общероссийские, без особенностей.

Но когда въехали в центр, я завертел головой по сторонам. Не ожидал увидеть странный в своих сочетаниях, но всё же архитектурный ансамбль. В этом ансамбле прекрасно усоседились настоящий модерн и могучий сталинский Дом офицеров.

Центральная площадь Читы явно велика этому городу, и, находясь на ней, кажется, что ты находишься в городе как минимум с миллионным населением. Но площадь мне понравилась. Объезжая или проходя через неё, ты чувствуешь городскую среду, которая связывает тебя с миром. На этой площади можно забыть об огромных безлюдных просторах, отделяющих Читу от других больших городов и густонаселённых регионов. Город себе и город. Живущий своей собственной внутренней жизнью, которую можно и нужно ощущать не периферийной, а в лучшем смысле провинциальной.

Спектакль в Чите прошёл прекрасно. Сам собой я остался не очень доволен, так как из-за того, что ночь была самолётной и из-за потерянных шести часов временной разницы играл спектакль усталый, разбитый и несобранный. Исполнял «Как я съел собаку», который в этом сезоне практически не играл. Сильно запутался в тексте. Но надеюсь, что публика в процессе спектакля этого не заметила.

Познакомился и общался с несколькими сверстниками и совсем молодыми людьми. Самые лучшие впечатления. Побывал в нескольких заведениях, разных. Одно было совершенно рок-н-ролльное. Музыка звучала соответствующая, публика в татуировках и с пивом. Если бы мне сказали, что я в Питере, я бы и не усомнился. В другом заведении было иначе. Звучал отличный трип-хоп, диджей работал превосходно, публика была, что называется, почище, люди пили коктейли и, как могли, содержательно общались. Бармены способны были исполнить любое желание, и я вполне этим воспользовался.

Видел драку, не без этого. Дрались молодые армяне с молодыми дагестанцами. В Чите эта составляющая весьма заметна, как и в целом по стране. В драку никто посторонний не вмешивался, очевидно, все понимали, что люди заняты свойственным им делом. Зачем же мешать?

Улетал из Читы в Благовещенск… За час до отправки рейса аэропорт был ещё закрыт. Потом его открыли явно невыспавшиеся и недружелюбные, пришедшие с утреннего мороза люди. Все были немножко заторможенные, раздражённые. Но потом, в электрическом свете и душноватом тепле, отогрелись, буфетчица сделала чаю, освободила от полиэтиленовой плёнки несколько бутербродов, люди заулыбались и ожили.

Маленький самолётик унёс меня в Благовещенск. В полёте за иллюминатором случился рассвет, пронзительно яркий в морозном, абсолютно безоблачном и по-зимнему беловатом небе. Я улетал из Читы, унося внятное желание как можно скорее сюда вернуться. Надеюсь сделать это осенью, в начале. Хочу выехать и за пределы города. Хочу лучше понять и почувствовать этот кусок Родины, в котором жизненный уклад мало чем, но всё же отличается от моих родных краёв. И точно отличается от уклада, в котором живёт Дальний Восток. В Хабаровском крае уже по-другому, но Хабаровский край и свои родные края я знаю лучше, а с Читой едва познакомился. Над Забайкальем прежде я только пролетал и преимущественно во сне, то есть спящим.

В Благовещенске меня ожидали другие впечатления, разные. Но о них, о контрасте перелёта из Благовещенска в Кишинёв и о переезде из Кишинёва в Одессу через кромешный туман с нулевой видимостью – завтра.

Сейчас поеду в аэропорт встречать студентку, прибывшую из столицы в семейное гнездо, в провинцию и тишину со вкусной едой, семейными скучными разговорами и, возможно, кажущимися ей мелкими радостями и заботами. Вот приедет она, и, надеюсь, придёт новогоднее умиротворение.

Не верится, что гастролей больше полутора месяцев не будет. Закрываю глаза и – словно после того, как насмотришься на сварку или яркие огни, – всполохи за закрытыми веками. Всполохи да шум в ушах.

29 декабря

С Благовещенском связаны яркие, но разные впечатления. Там я был неделю назад. Прибыл ранним утром в субботу, подлетал на рассвете, но из-за ужасного недосыпа рассматривать Благовещенск с воздуха не смог, не получилось: задремал перед посадкой. Проснулся, уже когда самолёт остановился и двигатели его затихали. Меня быстренько отвезли в гостиницу, где я, плохо что-либо соображая, упал спать. Уснул в тот момент, когда голова падала на подушку, проснулся, когда было ещё светло и до спектакля оставалось несколько часов. Подошёл к окну, отдёрнул шторы и изумился…

Я знаю, что в Благовещенске проживает немногим более 220 тысяч человек. То есть город небольшой, хоть и административный центр большого региона. Но 220 тысяч – это немного. В России полно райцентров, которые намного больше. А тут я отдёрнул шторы и увидел огромный город, с высотными зданиями, здоровенной дымящей трубой, которая выпускала в морозный воздух целые облака. Я видел город, который явно был существенно, многократно больше, чем требуется для двухсот двадцати тысяч человек. Я ничего не мог понять, особенно спросонья. Я тогда не знал, что вижу в основном не Благовещенск, а Китай и китайский город Хэйхэ, который отделяет от Благовещенска и России река Амур, то есть всего восемьсот метров. Из гостиничного окна Амур был практически не виден, к тому же он сейчас подо льдом. Мне показалось, что я смотрю из низкорослой и захудалой части города на новый, быстро растущий и амбициозный район.

Близость Китая, а точнее, то, что я нахожусь к Китаю вплотную, обнаружилось и в гостиничном номере. Всё в номере было китайским, даже таблички, сообщающие о том, что в номере курить нельзя, и о том, что в душе надо подложить резиновый коврик, которого, кстати, не оказалось, написаны сначала крупно по-китайски, а потом мелко – по-русски. В мини-баре оказались китайские соки и пиво. И телевизор был китайский. Название не помню, но надпись была очень похожа на Nokia. А также все новогодние украшения были настолько яркими и золотыми, что не осталось никаких сомнений в том, что они сделаны за рекой. Кстати, очень скоро за окном стемнело, и высокие дома в городе Хэйхэ зажглись яркими огнями щедрой подсветки. Но о том, что это не новый район Благовещенска, я ещё не знал. Об этом мне вскоре сообщит водитель, который отвезёт меня к месту проведения спектакля.

В Благовещенске удобный большой концертно-театрально-развлекательный зал. Не помню точно, как называется, но в этом зале всем удобно: и исполнителям, и зрителям. Зал большой, город небольшой, но свободных мест практически не было. Я был очень доволен последним в этом году исполнением «Собаки». Чувствовал себя прекрасно: отдохнувшим и собранным. Чувствовал азарт… А города ещё совсем не чувствовал. К моменту выхода на сцену я ни с кем, кроме водителя, не был знаком. В зале же увидел приятных, нарядных и в основном молодых людей, которые пришли в хорошем настроении, с намерением получить радость и, судя по всему, пришли на долгожданную встречу с этим спектаклем. Спектакль прошёл блестяще! Думаю, во многом благодаря этому настрою публики и долгожданности происходящего. В какие-то моменты спектакль напоминал рок-концерт. По окончании меня буквально завалили цветами… Таких изощрённых и сложносочинённых букетов я не ожидал получить на китайской границе. А таких могучих лилий просто не припомню в других городах. Может быть, не обошлось без китайской гидропоники, но лилии меня потрясли. Когда отъезжал от театра, я, наверное, напоминал Юрия Деточкина после премьеры «Гамлета» (если кто-то вдруг не знает, о ком и о чём речь, пересмотрите «Берегись автомобиля»).

Спектакль в Благовещенске был заявлен на 20.00, начался минут в пятнадцать девятого, закончился в начале одиннадцатого. Была суббота 21 декабря, энергетики России второй день праздновали свой праздник, а я просто хотел поесть. Я очень хотел поесть вкусной китайской еды прямо на границе с Китаем, можно сказать, на берегу Китая. Разумеется, я рассчитывал на хорошую, настоящую, сделанную китайскими руками еду, которую люблю. В Китае я никогда не был, и мне по-прежнему кажется, что в Китае китайская еда должна быть более китайской, чем где-либо в мире. Вот я и предвкушал…

Надежды мои были напрасны!

Коллеги мне рассказывали, что в Благовещенске можно вкусно поесть китайской еды. Мол, будет по-китайски китчёво и безобразно в смысле интерьера и обстановки, но вкусно. Вот этого я и ждал, отъезжая после спектакля, обнимая букет лилий и вдыхая его аромат. Но мы не взяли в расчёт, что это конец декабря, суббота и День энергетика. К тому же небольшой город, а время стремительно двигалось к 23.00. Мы не смогли найти места, где можно было бы поесть. Во всех главных ресторанах типа «Восток» или «Пекинская утка» – а это большие заведения в несколько этажей – происходило праздничное буйство. Суббота. День энергетика. Конец декабря. Небольшой город. Повсеместно либо праздничные корпоративы энергичных энергетиков, либо свадьбы, либо новогодние корпоративы кого попало, либо энергетики женились. Везде гремела музыка, везде были отчаянные пляски под песни всех мобилизованных на этот день сил местного шоу-бизнеса. А китайские заведения устроены так, чтобы именно такие мероприятия проходили максимально эффективно. Мы метались по городу, точнее, по одной его улице, где расположены основные заведения. И вскоре поняли, что поесть китайской еды не удастся точно, а какой-либо другой вряд ли. В одиннадцать часов должны были уйти и закрыть свои кухни местные повара. И тогда можно было купить чего-нибудь в магазине, например китайской лапши, залить её кипятком и съесть в гостиничном номере. Но этого категорически не хотелось, а также не хотелось напиться на голодный желудок. Без двенадцати одиннадцать местные люди всё-таки затащили нас в какой-то, тоже многослойный, китайский ресторан, где на первом этаже шли плотные и очень нарядные танцы с голыми плечами и блестящими пиджаками… Там было не продохнуть от духоты, пота и страшно громкого местного исполнения всенародного репертуара. Нас искренне заботливо провели по каким-то лестницам в отдельный зал с жуткими обоями, овальным столом, дерматиновым диваном и дерматиновыми стульями, к которым сам дерматин был прибит обойными гвоздями. На ужасных обоях висели яркие пейзажи с водопадами. Ещё в помещении был вентилятор. Нам быстро дали понять, что у нас на заказ есть только полминуты. Нам говорили китайские слова, уточняя: свинина, говядина или курица? А мы просто кивали или мотали головой. Потом нам сообщили, что мы заказали слишком много, но времени на раздумья у нас больше не было, и мы рассудили, что много – не мало. (Мы – это директор моего Забайкальского тура и я. Он в Благовещенске бывал, но в такой сложный день попал впервые.) Минут через пять-семь овальный стол, рассчитанный минимум на шесть человек, был полностью заставлен тарелками с разнообразной едой. Еда была ужасная! Об этой еде я пожалею уже через каких-то пять часов, в самолёте. Всё это очень отдалённо напоминало китайскую еду, какую мне доводилось есть в разных странах или в России в китайских ресторанах. В частности, свинина кисло-сладкая с овощами была не чем иным, как мелко порезанной плохонькой ветчиной, купленной на самом дешёвом оптовом рынке. Её просто порезали и разогрели. Я в тот момент тешил себя только тем, что, возможно, там, на другом берегу, именно так и едят, а может быть, для них это даже роскошная еда. Это я так пытался сам себя успокоить, потому что с другого берега Амура исходил яркий разнообразный свет высотных новых домов и блистала иллюминация. На нашем же берегу буйствовали корпоративы, допивали последнее и дотанцовывали свадьбы, довыкрикивали последние на эту ночь поздравления пьяненькие деды морозы, стояли, покачиваясь у входов в разнообразные заведения, однообразно одетые пьяненькие мужички, курили, выпуская в морозный воздух целые облака дыма, и замедленно моргали хмельными глазами.

Ужасны и унизительны корпоративы сами по себе. Отчаянно беспросветны наши свадьбы по всей огромной стране во всех часовых поясах. Одинаковы везде – у нас. Но когда это происходит в таком количестве и в таком небольшом городе, это производит сильное и гнетущее впечатление. К тому же совсем недавно я видел приятных, нарядных, разумных и очень симпатичных людей в зрительном зале – как капля в море, они растворились в декабрьском субботнем корпоративно-свадебном городе.

Понимаю, что не надо, да и нельзя по таким безумным вечеру и ночи составлять впечатление о городе. Город опомнится, проспится и заживёт повседневной жизнью. Я это знаю. И впечатление от того, что происходило во время спектакля, мне эти вечер и ночь не испортили. Просто в Благовещенске именно в этот субботний вечер и ночь всё сошлось воедино. Маленький российский город, крошечный на фоне миллионного, маленького по китайским меркам Хэйхэ, безумно веселящийся непонятно по какому поводу, причём веселящийся в основном в китайских заведениях и в одеждах, купленных на китайских рынках, веселящийся, несмотря на стужу, на абсолютно неясные, а скорее всего – тёмные перспективы, – вот такой Благовещенск мне показался весьма символичным.

Всё же в Благовещенске нам удалось найти тихий бар, где мы познакомились с несколькими приятными ребятами. С ними мы и пообщались. Они немного рассказали, как им живётся, как для них привычен и обычен Китай, где они бывают много и часто, а вот уже не припомнят, когда были в Москве. Питер же для кого-то из них был и остаётся мечтой и ощущается далёким и недосягаемым. Поговорили о музыке, о кино, которые для нас оказались общими и теми же, что на берегу Балтийского моря, что на берегу Амура.

Вылет был очень ранним. Укладываться спать не имело смысла. Я хотел добраться до самолёта и уснуть в полёте – так и получилось. Ехал я в аэропорт по ещё тёмному Благовещенску, перебирал в усталом и хмельном сознании свежие впечатления. Перед глазами мелькали картинки, а в ушах ещё грохотала музыка безумного корпоративно-свадебного веселья. Я вспоминал этих людей, эти танцы и прямо видел Дон Кихота Ламанчского в исполнении Черкасова. Какие же у него были неподражаемые лицо и интонация, когда он наивно и отчаянно говорил: «Люди! Кто надел эти ужасные маски на ваши прекрасные лица?» В следующий раз хочу приехать в Благовещенск вне кануна какого-нибудь праздника…

Ехал я по утреннему воскресному Благовещенску, безлюдному, холодному, затихшему, и думал: «Ничего. Проспятся, отдохнут, примут водные процедуры, успокоятся и в понедельник выйдут на работу людьми, потому что по-другому нельзя, по-другому не бывает».

30 декабря

Завтра совершенно сумасшедший день и, по возможности, радостный вечер. Сегодня постарался обзвонить и поздравить как можно больше людей – чтобы заранее, спокойно и не в суете, – а также хотел доставить им удовольствие не беспокоиться о завтрашнем звонке мне.

Мало до кого дозвонился. Видимо, сегодня и день, и вечер у многих сумасшедшие.

А всего неделю назад, в воскресенье, у меня были очень длинные сутки. Не правда ли, занятно вылететь ранним утром из Благовещенска, лететь семь часов, прилететь в Москву, следом вылететь в Кишинёв – и прилететь в Кишинёв засветло. В прошлое воскресенье в сутках у меня получилось тридцать два часа.

Был в третий раз в Кишинёве, но впервые видел город без снега. Всегда прибываю сюда в декабре. И предыдущие оба раза город был не просто засыпан – завален снегом. В этот раз столица Молдовы была туманна, влажна и промозгла, но было чистенько и без снега.

Когда три года назад впервые смотрел на город с высоты гостиничного номера, он вечером был тёмен, и только центральная улица светилась как некая единственная магистраль. Нынче же городские улицы освещены, а центральная улица и площадь просто сияют рождественским и новогодним убранством. Причём украшены не крикливо, не глупо, а красиво и трогательно.

Однако три года назад настроение людей, с которыми мне посчастливилось познакомиться, было веселее. Они не заводили грустных разговоров о ближайших безрадостных перспективах. Нынче же, в свете новогодних огней, кишинёвские мои знакомцы с печалью поведали мне о том, что, скорее всего, я вижу перед собой исчезающую самобытную страну, почти исчезнувшую культуру, а от города, в котором они родились, прожили детство и юность, остались только общие очертания, без внутренней сути и содержания. Они говорили о том, что неизбежно скорое растворение маленькой Молдовы в большой Румынии, что и у президента, и у мэра, и даже у силовых министров двойное гражданство и румынские паспорта, и что они сами, несмотря на весь свой патриотизм, уже имеют румынские паспорта.

Один мой ровесник сказал: «Для меня всегда было важным и ценным… я гордился тем, что здесь бывали… у нас в Бессарабии… Пушкин и Толстой, для нас всех это было важно. Я молдаванин, и для меня это важно. А для румына это… безразлично. Кто такие Пушкин и Толстой для Румынии?..»

В этот раз я исполнял в Кишинёве «Прощание с бумагой». И этот спектакль в столице исчезающей страны прошёл как-то особенно остро. Кишинёвская публика острее всего реагировала на тему неизбежной и безвозвратной утраты. На тему того, как мы наблюдаем за исчезающей реальностью, но, при всей любви к уходящему, лишь ускоряем расставание.

Из Кишинёва в Одессу ехал машиной, там всего 190 километров. Но ехали мы почти пять часов. Я очень хотел проехать этой дорогой. По ней когда-то ехал Пушкин. Мне хотелось увидеть деревни, дома… Мне казалось, что мне удастся увидеть и почувствовать уклад, глянуть на ту самую Бессарабию, по которой «цыганы шумною толпой».

Однако ничего я не увидел, хоть и выехал довольно рано, чтобы доехать до Одессы засветло. Не вышло! Во-первых, в Молдове общеевропейское время, в отличие от России, во-вторых, ещё на окраинах Кишинёва нас встретил плотный туман, а когда мы выехали за город, оказались в таком тумане, который я могу назвать просто глухим. В таком тумане, кажется, даже звуки не слышны или далеко не улетают. Мне трудно классифицировать видимость, но, думаю, видимость была нулевая. Дорожные знаки мы могли разглядеть, только подъехав к ним вплотную. Придорожные деревья видны были едва, а они представляли собой нечто пугающее и до жути красивое. Я прежде такого никогда не видел: они были покрыты инеем, но инеем совершенно особенным…

Видимо, ночью был сильный ветер, и приморозило. Ночной туман летел и остывал, оставаясь на ветках в виде длинных наростов от трёх до пяти сантиметров. Эти наросты были как сталактиты, но только выросшие параллельно земле. На стволах, на ветвях и веточках, на каждом миллиметре древесных фигур были маленькие, белые горизонтальные сосульки. И на высоких травинках было то же самое, только меньшей длины. В белоснежном тумане всё это выглядело как декорация – огромная и выполненная невероятными мастерами, которые не упустили ни одной детали. Но вся эта декорация, казалось, находится в бесконечном павильоне, который заполнили дымом, и мы просто не видим стен и конструкций, а также тех, кто сделал такую красоту.

Я ехал из Молдовы, в которой настроения, надежды и смыслы туманны… Ехал в Украину, в Одессу, где смыслы, настроения и надежды тоже туманны, но по-другому.

Засветло добраться до Одессы не удалось. Границу проходили уже в темноте, а туман был такой, что фигуры пограничников и таможенников становились видны метра за четыре, и как бы возникали из матового сплошного белёсого фона, подсвеченного жёлтыми больными огнями. От границы до Одессы я задремал и проснулся уже в «Жемчужине у моря».

Прежде не бывал в предновогодней Одессе, только осенью или весной. Но было хорошо. Предновогодняя суета в этом особенном городе не особенно суетлива. Видимо, одесситам не свойственна торопливость. Играл спектакль с большим удовольствием. Играл, понимая, что в этом году и в ближайшие пару месяцев мне на сцену не надо. Можно было выложиться. Выложиться так, чтобы упасть в гримёрной и не шевелиться. Одесская публика хороша для такого исполнения! В Одессе чувствуют и вылавливают слово, как мало где.

После спектакля, совершенно запыхавшись и без сил, я сидел, ощущая себя марафонцем, не просто пробежавшим марафонскую дистанцию длиною в гастрольный год, но и марафонцем, который этот забег выиграл – и теперь можно подумать об отдыхе. Я долго улыбался после этого спектакля.

Через четыре часа после того, как отшумели аплодисменты в Одессе, я улетел в Москву, пересел с самолёта на самолёт и утром приземлился в аэропорту Храброво, недалеко от Калининграда. Ещё не забылся черноморский ветерок, а я уже вдохнул балтийского бриза.

Общение с одесситами было коротким, но очень насыщенным. Мои одесские друзья говорили много, горячо, в основном о том, чем живёт предновогодняя Украина 2013 года.

Те, кто обычно между собой спорит, столько, сколько я их знаю, в этот раз не спорили. Они были единодушны в том, что сдаваться нельзя, что нужно держаться и быть терпеливыми, а в противном случае – позор и тьма. От усталости я слушал их невнимательно, но видел и слышал, сколько в них и благородного и наивного вместе. Я видел, как много в них иллюзий, но при этом гордости. А самое главное – я видел не спокойных, махнувших рукой на себя и сегодняшнее время людей, видел людей, по-разному понимающих ситуацию, но убеждённых в том, что честь и достоинство, пусть даже порой граничащие со спесью, – не пустой звук. Я видел людей, которые гордились. Кто-то гордился самим собой, кто-то – теми, кто стоит в Киеве на майдане, кто-то гордился, что послал им деньги, кто-то ещё чем-то… Но у них у всех была какая-то гордость, и было чем и за что гордиться.

Когда подлетал к Москве, столица наша светилась таинственным и непостижимым огненным пятном. На столице лежали низкие облака, а проще сказать – туман. И улетал я сквозь туман. И утро в Калининграде было туманное. Но туман был такой… В общем, по приборам сесть было возможно. Вот мы и сели, слава богу. Я дома – а завтра Новый год!

2 января

Не знаю, как у кого, а у нас Новый год получился хороший: негромкий, но весёлый. И даже не хватило новогодней ночи, чтобы утолить возникшее веселье. Возможно, не хватило ночи потому, что веселье было небурным. Бурное веселье быстро разряжает внутренние батареи. А нынче веселье получилось каким-то умеренным и потому затяжным.

31 декабря днём ленился, и моей помощи в подготовке праздника никто не потребовал (дай им Бог здоровья!). По телевизору был в очередной раз весь новогодний набор советских фильмов. В прошлом году предполагал, что пора уже понять, что хватит: даже оливье приедается, нужно придумать что-то другое. Нет! Никто ни о чём не подумал, никто ничего даже не попытался предложить. Значит, надо признать, что нет ни идей, ни людей, да и особых желаний новых не возникло.

Зато совершенно неожиданно для себя в первый раз в жизни посмотрел «Москва слезам не верит» от начала и до конца. Самому трудно поверить в то, что прежде я этот фильм от начала и до конца не видел ни разу. Это кино всю жизнь, с момента выхода на экраны, так или иначе присутствовало в моей жизни: в виде песен из фильма, цитат, обсуждения картины родителями и их друзьями… Я видел этот фильм кусками, кусочками, кадрами. Я не мог его не видеть. Я, наверное, видел весь фильм, но не целиком. А тут – впервые! – посмотрел от начала до конца.

Странное ощущение, очень странное! Оно отчасти похоже на разочарование…

Эта картина всегда была для меня неотъемлемой частью культуры и жизни страны и времени, в которых живу. И эта Москва, которая слезам не верит, была огромной лентой, в которой многие видели и видят что-то бесконечно дорогое, важное, мудрое. А ещё видят какие-то свои несбывшиеся надежды и мечты.

И вдруг я увидел кино целиком, от начала и до конца. Я давно знаком с автором и режиссёром. Я знаком даже с дочерью режиссёра, которая успела сыграть роль в моей пьесе, то есть прожито очень много…

И вот я увидел фильм от начала и до конца. Некая мозаика, в каждой детали которой была прелесть и содержалось до конца не понятое и невиданное целое, вдруг собралась в определённую и чёткую картинку, в определённой раме и определённого размера. Какое странное ощущение!

Нет, кино хорошее. В нём я увидел много наивного, и при этом точного и остроумного. Мне стало наконец-то понятно, за что именно этому фильму дали «Оскар». Не берлинского «Золотого медведя», не «Пальмовую ветвь», не венецианского «Золотого льва», а именно американскую премию «Оскар».

Мне стало многое понятно, ясно, от этого понимания и ясности я даже получил удовольствие. Но что-то исчезло. Исчезло то, что по поводу этого фильма было мной надумано, пропала надежда на дополнительную глубину, которую я сам себе нафантазировал по поводу этого безусловно культового фильма для многих поколений. Даже блистательный баталовский образ упростился и померк. Зря я это сделал, не надо было его смотреть от начала и до конца. Если это не случилось вовремя, когда-то, то и не надо было…

В этот раз мы не послушали речь президента и не услышали курантов. Собственно, речь президента и слушается-то большинством, только чтобы не пропустить бой курантов и своевременное загадывание желаний.

Но в Калининграде по-прежнему практикуется ужасная несправедливость. У нас нет ретрансляции для нашего часового пояса, и все программы идут на час раньше, то есть по московскому времени. Куранты для калининградцев звучат в 23.00.

Поэтому мы пропустили речь и бой кремлёвских колоколов. Дождались своего, местного Нового года – и загадали желание под бой старых австрийских часов, которые, может быть, и не были столь точны, но на час уж точно не спешат.

От того, что мы вообще не включили телевизор, от боя маленьких колокольчиков в домашних часах возникло приятное и тёплое ощущение.

Президент и всё, что с ним связано… А потом весь этот клубок превратившихся в карикатуры на самих себя певцов и юмористов, спортсменов, артистов и прочих не проник в мой дом, не оказался в любимом мной пространстве. Ничего не было испорчено, ни один надоевший и раздражающий голос не прозвучал за нашим новогодним столом.

После тостов, привычных и обычных для нашего новогоднего стола салатов и утки, привезённого из Магадана трубача в соусе (это моллюск), мы сели в наш весёлый кабриолет, открыли крышу… А перед этим оделись в самые весёлые костюмы, нацепили радостные головные уборы и катались по городу.

Погода позволяла. В городе и на площади было немноголюдно. Милиция ничего не перекрывала. Общее настроение страны чувствовалось именно в этих тихих и немноголюдных площадях и улицах, такое настроение вполне понятно. Но нашему весёлому экипажу многие были рады. Нам махали руками, кричали поздравления и явно хотели присоединиться.

Мы заезжали в разные заведения, ненадолго поднимали волну веселья… Такими нас и застало утро 1 января. Я его встретил хмельным, но не пьяным, очень бодрым от свежего утреннего воздуха, который просто выдувал усталость.

Приехали домой с удовольствием… под утро. Доели оставшееся на столе, и утренний сон пришёл приятным и уютным, прямо как в юности.

Хороший получился Новый год, и пробуждение было ясным и жизнерадостным.

Потом в течение дня кто-то заезжал, открывали бутылочку шампанского, дети наслаждались подарками, принесёнными Дедом Морозом, в которого Саша ещё верит, а Маша пока не понимает, кто это и что к чему.

Но при этом Дед Мороз, по их мнению, обладает изрядным чутьём и хорошим вкусом. Он удивительным образом в этом году подарил ровно то, что они и хотели. Только старшая Наташа не особенно осталась довольна Дедом Морозом и нашим вкусом и выбором.

Сегодня усаживаюсь за рабочий стол. Вчера всё подготовил, разложил, сформировал план работы, сегодня начал, точнее, начинаю. Вот эту страницу в дневник допишу – и за дело, за более серьёзное и сложное дело.

8 января

Наконец-то отгремели основные праздники, фактически отгремели. С каждым годом запасы и арсеналы пиротехнических средств у населения растут и множатся. Думаю, что сегодня будет совсем тихо.

В Калининграде погода сошла с ума. Сегодня, а точнее сейчас, за окном +9°С и дождик. 8 января! А в воскресенье обещают до +10°С.

Это моя шестнадцатая зима в Калининграде, и такой тёплой ещё не было.

Второго числа сел и с большим скрипом начал писать, точнее, наконец продолжил начатую в сентябре 2011 года повесть. Повесть задумана как небольшое произведение, но ей как-то всё не везло. Едва садился за работу над ней, как либо приходил новый замысел, либо случались неотложные дела, либо не работалось и не писалось совершенно.

Сложный материал. Текст должен быть нервным, тревожным, а к таким текстам особо не рвёшься, тем более в праздничные дни. Но работа пошла, и сейчас понимаю, что в январе повесть закончу. Определённо закончу.

До конца зимних моих рабочих каникул намерен закончить и новую книгу. Собственно, повесть в неё войдёт. Книга будет состоять из трёх разного размера рассказов-новелл и одной повести. Общее название сборника, а это будет именно цельный сборник – «Боль». Два рассказа уже написаны, один даже публиковался в журнале «Знамя». Повесть в работе, и один рассказ продуман, спланирован, осталось только написать. Хочу, чтобы книжка вышла в апреле, давно не выпускал новой прозы. После повести «А….а» прозу не писал.

Параллельно с повестью пишу новую редакцию текста спектакля «Прощание с бумагой». За полтора года исполнения я ушёл очень далеко от текста, который лёг в основу и был исполнен мной в сентябре позапрошлого года. С тех пор исполнил я его почти сто раз.

Решил заняться этим делом, так как готовлюсь к записи видеоверсии «Прощания с бумагой». Хочу, чтобы на видео зафиксировался лучший и наиболее полный вариант текста. Думаю, что видеоверсия будет длиннее сценического исполнения, и существенно длиннее: минимум на тридцать минут.

Помимо прочего, решил, что хочу издать отдельную иллюстрированную книгу «Прощание с бумагой». Книгу, подобную альбомам «Дредноуты» и «ОдноврЕмЕнно». До выхода книги текст публиковать не стану. Также хочу в этом издании опубликовать и первый вариант текста, чтобы всякий желающий мог увидеть, как изначально задуманный и записанный за столом в кабинете текст оживает и видоизменяется во время сценических исполнений.

Всё-таки опять и опять убеждаюсь в том, что писательский труд – это сложное, труднодостижимое, но абсолютное счастье и радость.

Ездил на днях на море, в посёлок Янтарный. У моря отобедали. Было приятно, тепло и красиво. Море, несмотря на ветер, спокойное-спокойное. На пляже песок, прибитый дождями, оказался ровным и плотным, будто спрессованным самой лучшей дорожной техникой. Красота и воздух были такими, что наслаждались и глаза, и лёгкие. Но каждую секунду, находясь у моря, я понимал, что краду время у своей рукописи, у повести и у себя – писателя.

Для меня сейчас не существует ни телевизора, ни новостей, ни курсов валют. Я всецело со своими сложными, издёрганными и нервными персонажами в некоем небольшом, но и не маленьком областном центре. В Поволжье этот город или на Урале – не знаю. Но в моей повести лето… И я в основном там.

9 января

Случилось радостное и долгожданное событие. Анна Матисон наконец-то прислала окончание, а точнее, второй акт пьесы, над которой мы так долго работали. Работали урывками, с большими перерывами, но всё же вдумчиво и с интересом. Однако работа затянулась. Мы всё откладывали сроки окончания и в эти сроки не укладывались. И вот наконец держу в руках оконченный черновой вариант. Анна проделала удивительную работу, сложную и кропотливую. Мы несколько раз встречались, она прилетала ко мне в Калининград, мы сидели вместе и прорабатывали пьесу.

С самого начала, как замысел пьесы пришёл мне в голову, я тут же понял, что без Ани не справлюсь. Пьеса задумалась многофигурной и многослойной, а я в многофигурном материале не силён. Мне сложно писать драматургический материал, когда на сцене присутствуют и говорят больше трёх человек. Аня же может, кажется, написать пьесу, в которой будет одновременно говорить целый академический хор. Я очень рад, что Ане понравился мой замысел и она согласилась на очередное соавторство. Без неё не то что ничего не получилось бы – без неё замысел остался бы замыслом. Она удивительный автор и лучший из известных мне соавторов!

Уже сегодня засел за редактирование и обработку черновика пьесы. В Анином черновике очень чувствуется, что писал и оформлял текст человек плоть от плоти кинематографический. Театральный же текст требует иного подхода и обработки. Но я получаю большое наслаждение от этой редакторской работы, хотя обычно её терпеть не могу.

Название пьесы «Уик энд». (Именно такое написание, раздельное. Это не ошибка.) Сегодня обработал десять страниц, по этой причине оторвался от повести. Сейчас снова вернусь к ней, вернусь к её героям, в лето. Попишу почти до утра. Уж если идёт, то пусть идёт.

Снова убеждаюсь, что литературный процесс оказывает сильный обратный эффект. Давеча писал весь вечер и полночи большой эпизод, в котором мои персонажи говорят и пьют, пьют и говорят, спорят и пьют… Выпили много.

Эпизод закончил в пятом часу утра, тут же повалился спать. Проснулся отёкший, можно сказать, опухший и с тяжёлой головой.

Вчера полдня и сегодня пишу очень жёсткий разговор персонажей, переходящий в драматическую брань с тяжёлыми обвинениями. И вот второй день хожу взвинченный, нервный, что называется заведённый. Уже устал от этого состояния. А они там, в повести, всё никак не закончат разговор, который явно ни к чему хорошему не ведёт.

Там, в повести, лето. Описываю тёплый дождь, набережную, парк и не без удивления вижу за окном голые деревья. Благо нынче мой самый тёплый январь не только за время жизни в Калининграде, но и в жизни (пара поездок зимой в тёплые края не в счёт).

Проще говоря, сегодня было много работы, работы интересной, той, которая даёт довольно ясный взгляд на её окончание и на ожидаемый результат. В такие дни я иногда бываю собой доволен.

13 января

Сегодня передал законченную пьесу издателям и на прочтение нескольким людям, чьё мнение мне важно и дорого. Пьесу «Уик энд» закончил как раз в выходные. Никак не мог оторваться от работы, перечитывал и перечитывал сложный для анализа текст. Для меня пьеса, состоящая из двенадцати персонажей и двух актов, – совершенно новый и неизведанный этап. Но работа над ней закончена, теперь все силы брошу на повесть.

Уж слишком быстро мелькают дни. Они и так-то коротки и не особенно солнечны, а когда сидишь по многу часов за рабочим столом, только диву даёшься. Начал страницу – было ещё светло, а закончил её – уже темно.

Сегодня Калининград проснулся под снегом. Снег пошёл ещё с вечера, его принесли мощные порывы штормового ветра. Снег летел почти параллельно земле, а в моменты затишья вдруг начинал кружиться и зависать за окном, как в состоянии невесомости.

Так что первый снег для меня в этом году выпал на Старый Новый год.

Сегодня узнал, что 2014 год объявлен в России Годом культуры. Теперь мне понятно, по какой причине наш самый первый и самый главный телеканал начал 2014 год с показа многосерийного фильма о Михаиле Круге. Когда мне сказали, что такой фильм снят, и снят по заказу Первого канала, то есть по заказу романтического и рафинированного Константина Львовича Эрнста, я не поверил и счёл это шуткой. Ан нет! Какие тут шутки? У нас начался Год культуры.

Когда-то, в тридцатых годах прошлого века, великий и прекрасный режиссёр Сергей Михайлович Эйзенштейн на вопрос, что он считает пошлостью, ответил, что верхом пошлости считает музыку Дунаевского. Каково же теперь нам, когда про автора «Владимирского централа» идёт фильм по Первому государственному каналу и когда мы не в состоянии определиться с тем, что является верхом пошлости?

Тут знакомые вернулись из Америки, были в Нью-Йорке, Майами. Сокрушённо говорят, что американский джаз умер, что великие джазмены либо умерли, либо совсем старенькие, а новые не те, играют не так, и всё не то.

Ясно же, что никуда джаз не денется. Стареют и умирают люди. Джаз на какое-то время затихнет и возродится в других. Просто возникают паузы и дыры в культуре. Вот и у нас Год культуры совпал с продолжающейся паузой и дырой в нашей культуре.

Так что если и есть причины унывать, расстраиваться и даже отчаиваться, с этими причинами, а главное – с отчаяньем, надо справляться. Так же, как со страхом. Смелость же заключается в преодолении страха, а не в бесстрашии.

17 января

С ночи Калининград заваливает снегом. Ветра нет, снег кружится и ложится ровно-ровно, гладко-гладко. Кружится, как внутри стеклянных шаров.

Продолжаю писать повесть, пишу и пишу. В очередной раз убеждаюсь, что некоторые литературные тексты заканчиваются сами собой или не желают заканчиваться. Я полагал, что повесть будет короче, а она всё длится, и герои всё не заканчивают свой разговор.

Пьесу, которую закончил в конце прошлой недели, отправил читать нескольким режиссёрам, называть их не буду. Но также отправил её в издательство. Хочу издать пьесу отдельной тоненькой книжкой-брошюрой. Так, как это делалось когда-то, в те самые чеховские времена. Читать пьесы непросто, некоторые вообще невозможно. Но эта читается, и, по-моему, вполне легко. К тому же пока она дойдёт до постановки и дойдёт ли вообще: в пьесе нет ни одного слова мата, ни единого. Так что для нынешнего контекста современной драматургии наша с Аней Матисон пьеса радикально контрапунктная.

А так, при условии, что выйдет книжка, все желающие смогут прочитать эту пьесу уже в апреле.

В понедельник начал репетиции спектакля «Осада» по своей же одноимённой пьесе. Решил поставить спектакль в Калининградском музыкальном театре: в театре есть молодые актёры, которые не прочь со мной поработать, да и пьеса им понравилась. Работать будем не быстро. Репетировать сможем тогда, когда у меня будет возможность между литературными занятиями и гастролями, но премьеру наметили на сентябрь.

Очень давно я не занимался режиссёрским ремеслом, хочу восстановить навыки. Люблю работать с молодыми актёрами, которые работать хотят и которые точно работают из профессионального и творческого интереса.

А ещё очень хочется, чтобы в Калининграде, где живу, было поставлено хоть что-то из того, что я написал. К тому же спектаклю «Осада» в МХТ скоро десять лет. Он прекрасно идёт, и актёры его любят. Но МХТэшная осада затянулась. А изначально и пьеса и спектакль задумывались как более молодёжное произведение.

Так что устроил себе очередные каникулы Бонифация.

20 января

Вчера и сегодня стоит у нас дивная солнечная морозная погода. Позавчера днём появился вдоль берега ледок на озере, к вечеру его стало больше. В два часа ночи выглядывал в окно, видел, что льда много, но вода ещё темнеет посредине. А когда выглянул в четыре, закончив работу и перед тем как лечь спать, тёмной воды уже не было, а всё озеро блестело гладким-гладким льдом.

Репетировал вчера «Осаду», получил большое удовольствие. Ребята начали присваивать текст и очень интересно его обживают, а я не перестаю удивляться. Эту пьесу я фактически сделал в 1994 году, ей двадцать лет, а она именно сегодня, сейчас имеет опять абсолютную, живую актуальность. То, что сейчас происходит в Киеве, то, что творится в Украине… Вот где можно было бы исполнять этот спектакль. Вот где он звучал бы сейчас особым образом и остро.

Работаю сосредоточенно. Повесть, которая будет называться «Непойманный», двинулась к финалу, это я чувствую. Как же хорошо, что я уже который год живу совсем без интернета и социальных сетей. Так случилось, что у меня сейчас даже нет в пользовании компьютера. Имеется в виду – моего собственного компьютера. И даже собственного адреса электронной почты у меня нет… Удивительно, хоть и парадоксально, но это экономит время. Очень экономит!

Понимаю, что если бы в тот самый нужный момент я не отказался от социальных сетей, от живого журнала, наверное, сейчас был бы и в фейсбуке… Наверняка не смог бы удержаться и вступил бы с кем-нибудь в полемику по поводу того кошмара, который творится по телевизору, по поводу вывалившегося на предновогодние и посленовогодние экраны кинотеатров праздничного киномусора… А так я сижу, пишу и даже не знаю, что происходит по этому поводу в сетях. Киномусор этот я не смотрел, а раньше непременно бы пошёл, чтобы быть в курсе и иметь некое мнение… Думаю, что не удержался бы от споров по поводу недостатков или наоборот – достоинств нового нашего телевизионного Шерлока Холмса. А так я его попросту с удовольствием не посмотрел. А британского посмотрел и помалкиваю.

Я даже уверен, что активно и сильно переживал бы то, что сейчас происходит в Киеве. С кем-то был бы солидарен, с кем-то жёстко спорил, не отходил бы от компьютера, получал от кого-то одобрение, а кто-то поливал бы меня грязью, – жил бы в состоянии иллюзии активной жизни и активной жизненной позиции. А так моя жизненная позиция при мне, я на связи с киевскими друзьями и приятелями, но меня ничто не отвлекает от моей повести, от моей новой книги, от моих нервных, усталых и издёрганных героев, которые без меня не оживут и не будут услышаны.

Как я уже говорил, вчера репетировал в музыкальном театре «Осаду». Раньше это здание было Домом культуры рыбаков. Типовое здание Дома культуры сталинской поры. В Кемерово в точности такой же Дом культуры шахтёров, практически во всех областных центрах есть такие. Хорошее здание, приятное. Сейчас в нём холодно. Вспоминаю, как мы репетировали «Осаду» двадцать лет назад и тоже было ужасно холодно. Пальцы замерзают так, что шевелятся с трудом, – как двадцать лет назад. Но какие же приятные, радостные и, я бы сказал, самые важные воспоминания! Важнейшие. Тогда мне было столько же лет, сколько ребятам, с которыми сейчас работаю, а какие-то из них совсем юноши. И вот холодно, как тогда, здание, как в Кемерово, все молодые, как в том маленьком моём театре «Ложа». Хороший получается январь.

25 января

Позавчера закончил повесть «Непойманный». Пожалуй, это самая затяжная моя литературная работа, начатая ещё осенью 2011 года. И с уверенностью могу сказать, что это самое трагическое по своему содержанию из всего того, что я написал. Сейчас занимаюсь редакцией. На следующей неделе сяду за рассказ, постараюсь написать его быстро, так как он довольно основательно продуман. И книга будет закончена. Не припоминаю, говорил я уже об этом или нет, она будет называться «Боль». В неё войдут повесть «Непойманный» и три рассказа. И хоть все эти четыре литературных произведения между собой никак не связаны, книга понимается мною и сформирована как цельное художественное высказывание. Книга выйдет в начале апреля. Серж Савостьянов уже предложил оформление, как всегда неожиданное и удивительно точное.

В понедельник к вечеру прилечу на Корфу, пробуду на острове три дня. Просто очень хочу, соскучился. И хоть там будет неважнецкая погода и дождик обещан на эти дни – всё равно хочу.

Хочу увидеть Средиземное море и те места, которые видел только наполненные шумом и радостью жизни летом. Прогуляюсь по безлюдным улицам Керкиры… По тем улицам, которые летом были заполнены потоками людей. Остановлюсь в старой гостинице. Возьму с собой работу. В пятницу вернусь. Дорога занимает много времени, придётся лететь через Москву и Афины. Между рейсами также поработаю. Времени до окончания зимнего творческого отпуска остаётся всё меньше и меньше. До гастролей нужно многое успеть.

1 февраля

Ночью вернулся с Корфу в Калининград. Летели через Афины и Москву, везде подолгу сидели в ожидании рейсов. По сути, провели в дороге больше двенадцати часов. Долго кружили над калининградским аэропортом из-за сильного снегопада и порывистого бокового ветра. Были даже опасения, что вернут обратно в Москву, но благополучно приземлились.

После трёх дней у моря странно было шагнуть с трапа в свежий снег, который казался ненатуральным, совсем не пушистым, а наоборот – колючим и сыпучим, как сахарный песок. От зимы отвыкаешь моментально.

В прошедшую среду поздно вечером, а по российскому времени так и ночью, отправил издателю окончательно выверенный вариант повести «Непойманный». Заканчивал редакцию в самолётах, аэропортах и под шум дождя в довольно скромном номере скромной же, но очаровательной гостиницы с гордым названием «Кавальери». Однако вид из этой гостиницы таков, что убранство номера, его размеры и качество постельного белья становятся абсолютно второстепенными.

В окна этой гостиницы видна бухта с маленьким портом, грозная, чёрная крепость и горы материка, которые были все три дня хорошо освещены, – а там, за широким проливом и невысокими горами у самого моря, фантастически возвышались покрытые белым-белым снегом вершины высоченных албанских гор. Все три дня штормило. И приятно, романтически и как-то особенно волнительно было наблюдать за идущими по штормовому морю кораблями. Ночные огни кораблей на рейде тоже покачивались.

Заканчивал редакцию повести, поглядывал на крепость, которую когда-то взял с моря адмирал Ушаков, и чувствовал в этом что-то забавное и немножко нереальное. Каково, думалось мне, писалось Горькому на Капри?..

Думал я так и сам себе подмигивал.

Зимний Корфу очень порадовал и сильно удивил. Я ожидал увидеть что-то печальное и опустевшее, как зимний Авиньон или Канны, особенно в штормовую или прохладную погоду.

С погодой нельзя сказать, что повезло. То есть за три дня была всякая погода. Было и прохладно, ниже +10°С, с сильным ветром и косым дождём, – с таким дождём и ветром, который вырывает и ломает зонтики. А были и солнечные часы, когда и ветер слегка стихал, и воздух прогревался до +15°С.

Дважды за четверг над морем возникала радуга. Радуга была настолько яркая и какая-то… толстая (по-другому сказать не могу), что казалось: до неё можно доплыть и потрогать. Даже казалось, что от неё есть тень – настолько она была плотная и осязаемая. Думаю, дети действительно верят, видя такую радугу, что на неё можно забраться и посидеть верхом.

Город Керкира, или Корфу-сити, зимой наполнен жизнью. На улицах полно народу, и машины припаркованы очень плотно. На улицах нет летнего туристского столпотворения, но основные неглавные исторические улицы многолюдны и шумны. В прохладном воздухе острее чувствуются запах кофе из кофеен и запахи еды.

Днём в маленьких кофейнях на улицах полно молодёжи, точнее, совсем молодых людей, вчерашних детей: там довольно большой университет, который является главным учебным заведением для всех Ионических островов. Это, как нам объяснили, гуманитарный университет, здесь учатся музыке, живописи, языкам… Милые, забавные, шумные студенты.

Туристов мы практически не видели. В основном звучит греческая речь, иногда английская: много британцев живут на острове круглый год. Ко мне обращались всегда по-гречески и удивлялись тому, что я русский, – здесь, зимой. А туристом я уже себя не ощущал.

Два дня назад гуляли с женой днём. Столица Корфу – город удивительно красивый! Он построен венецианцами, и давно, поэтому архитектура соответствующая. Старый город небольшой, но, в основном, довольно высокий. Улицы сложны и запутаны. Какие-то дома в изумительном состоянии, какие-то – наоборот, а какие-то стоят опустевшие, но красиво везде: на каждой улице, в каждом переулке, на каждой крошечной площади. Апельсины валяются на каменных дорожках и падают со свисающих из садиков веток…

В общем, мы гуляли, потому что гулять по лабиринтам этих улиц приятно и интересно. Не раз получалось так, что думали зайти в то или иное кафе на следующий день, но не могли его отыскать, хотя было ясно, что кружим где-то рядом…

Гуляли и решили пообедать в ресторане, в котором летом не раз трапезничали.

Ресторан этот находится на ратушной площади, и, без сомнения, он один из лучших на острове. Называется он «Димархио», что словом «ратуша» и переводится. Летом мы всегда сидели на самой площади, под зонтиками. Сам же ресторан малюсенький, но очень приятный. Мы зашли днём, в обеденное время. Увидели, что ресторан пуст, столы не сервированы, а посреди маленького зала стоит велосипед. В самом ресторане никого не было. Мы растерянно постояли и подумали, что, наверное, он зимой не работает.

Довольно много, не большинство, но много заведений на Корфу зимой закрыты или не работают каждый день. Мы уже открыли дверь, чтобы уйти, как из кухни появился человек, хорошо одетый, в возрасте хорошо за пятьдесят, с гладко выбритыми лицом и головой. И с очень-очень яркими, живыми, пытливыми глазами.

Он поздоровался с нами по-гречески, мы с ним по-английски, он извинился, сказал, что ресторан закрыт на зиму, а потом пригляделся и спросил, не были ли мы в его заведении летом, с детьми. Мы сказали, что действительно бывали несколько раз. Он обрадовался, мы тоже.

С того момента, как мы у него были летом, пролетело пять месяцев. Сколько прошло людей за это время через ресторан? Но он нас запомнил. Он поинтересовался, почему мы здесь зимой. Я ответил, что соскучился и просто на несколько дней сюда прибыл. Он сокрушённо попросил прощения, что ресторан зимой закрыт, сказал, что понимает, что мы хотели прийти именно к нему, и пригласил прийти в ресторан на следующий день в обеденное время, то есть после двух. Он сказал, что собирается обедать со своей семьёй и просто приглашает нас присоединиться. И уточнил: не за деньги, просто так, пообедать вместе. Он также сказал, что сам он не повар, но очень любит готовить и приготовит три вида рыбы. Мы поблагодарили, сказали, что, если получится, – непременно, но между собой засомневались. Всё-таки неудобно идти к незнакомым людям, к тому же с пустыми руками.

На следующий день мы гуляли по совершенно другой улице и вдруг увидели хозяина ресторана, элегантно одетого, тщательно протирающего белой тряпочкой витрину роскошного ювелирного магазина. Я окликнул его, он оглянулся, узнал нас, обрадовался, тут же позвал к себе. Я ужасно заволновался, что сейчас он будет предлагать свою очень красивую, но очень дорогую продукцию, а нам из уважения придётся её смотреть: покупка драгоценностей не входила в наши планы, а с напором продавцов мы не раз встречались в Греции.

Ничего подобного! Он даже не показал на витрины. Он предложил нам выпить кофе или чего-то ещё. Мы отказывались, но он сказал, что выпьет с нами. Тогда мы попросили кофе, и Константинас – мы к этому моменту уже познакомились – тут же убежал, как выяснилось, в соседнее кафе за кофе и водой, оставив нас одних среди бриллиантов и изумрудов. Потом он нам объяснил, что основное его дело уже много лет – ювелирный бизнес, а до бизнеса он играл за национальную сборную Греции в водное поло.

Повстречались мы возле его магазина около полудня, а после двух, разумеется, пришли на обед в ресторан – потому что не могли не прийти. В центре ресторана был сервирован стол на восемь человек. Были Константинас, его жена Анастасия (удивительно, что в Греции Анастасий коротко зовут Наташа) и восьмилетняя их дочь Ирини. Потом к нам присоединились официант, повар и повариха, а также заглянул весьма остроумный друг Константинаса Георгий, известный скульптор и балагур. Еда была потрясающая! Сначала варёный осьминог с маринадом и отварная картошка, потом была жаренная на сковородке барабулька и потом какая-то рыба, судя по большим кускам, крупная, которую они называют просто белой рыбой. А ещё было белое вино, много!

В общем, сели мы за стол около трёх, а вышли на улицу в восемь вечера. Мы пели, говорили, нам было ужасно интересно. Нам рассказывали про особенности жизни на острове. Я рассказывал о нашей жизни. Мы определённо больше чем познакомились. Если окажетесь на острове, вы без труда найдёте этот ресторан и, безусловно, узнаете Константинаса. Пятидесяти пяти лет, атлет, загорелый, лысый, в идеальной физической кондиции, всегда улыбающийся и говорящий негромко и очаровательно.

Очень здорово, что вырвался на остров. Радости и человеческого тепла от тёплых южных людей мне точно хватит до весны. И хоть погреться в Греции в этот раз не удалось, жизненные приобретения в виде людей, которые случились всего за три дня, – это то самое тепло и заряд, ради которых я, собственно, и летел на остров, которые всегда хочется получить, на которые всегда рассчитываешь, но если они случаются, чувствуешь, что это удача и везение.

3 февраля

В Калининграде резко потеплело. Накануне ночью пошёл дождик, утром воздух наполнился запахами талого снега и оттаивающих веток, снег потяжелел и потемнел. В городе стало неприглядно, слякотно. Сейчас за окном звуки текущей по крыше воды и шум струй из водосточных труб и желобов. Птицы запели, залетали быстро, соседи убирают с дома новогодние гирлянды, мы тоже решили убрать, да и ёлку разберём. Сейчас в окно не так приятно смотреть, как приятно его приоткрыть и нюхать. Запахи так и вьются, так и роятся. Пока ещё тонкие, неяркие и немощные, но приятные и радостные.

До весны, конечно, далеко, но ясно, что, по крайней мере в Калининграде, сильных морозов и господства зимы уже не будет.

Если говорить о запахах, то очень интересно пахнет зимой Корфу.

Прилетели на остров и вышли из самолёта мы довольно поздно. Было темно и практически ничего не видно, зато запах стоял сильный и для меня необычный. Да что там необычный – я такое нюхал в первый раз.

Спускался по трапу, а мне, как пишут в плохих романах, в нос ударял сильнейший запах дыма, определённо печного. Разумеется, печным дымом меня удивлять поздно. В Калининграде треть города топит печки в старых немецких домах, да и сибирское моё прошлое пропитано печным дымом.

Однако тот дым, который я вдохнул, выйдя из самолёта на Корфу, имел и имеет совершенно другой запах. Это запах – как бы точнее сказать… Представьте, будто вы в печку вместе с дровами бросили много чернослива. То есть запах и маслянистый, и сладковатый, при этом терпкий, назойливый, но в то же время приятный и очень тёплый.

Это уже потом нам объяснили, что запах идёт от дров, а дрова на Корфу часто оливковые. Олива – дерево маслянистое, твёрдое, горит долго и дымно, запах от него получается как раз такой: копчёный и черносливовый.

Приятно и радостно бродить поздним вечером и в начале ночи по улицам Керкиры и дышать этим запахом. Местным, конечно, надоело, и они ворчат, а мне понравилось.

К тому же местные говорят, что газ и электричество очень дороги, и времена в Греции тяжелейшие, вот и топят печи дровами – из экономии. Хорошая экономия: топить печи поленьями из оливковых деревьев.

Кстати, тем, кому доведётся побывать в Керкире зимой или летом, очень рекомендую бар «Бристоль». Бродя по улочкам, вы его никак не минуете. Он удачно расположен, к нему ведут многие пути, или же всякий вам подскажет, как к нему пройти. Бар небольшой, и вам гарантирована теснота и почти давка у барной стойки, причём в любое время года. Но вы окажетесь среди приятных, весёлых людей, готовых и ждущих общения, услышите отличную музыку, то есть фанк, ска, блюз и матёрая кубинская музыка гарантированы. Бармены работают отлично. Хозяин, Георгий, когда-то учился в Москве и любит говорить по-русски. Встретимся там в июле…

Через час поеду в театр. Сегодня в Калининграде даю «ОдноврЕмЕнно», восемь лет не играл его здесь, и это первый мой спектакль в этом году.

Доделываю новую редакцию «Прощания с бумагой» и с удивлением обнаруживаю, как сильно изменился текст по сравнению с первоначальным. Если сравнивать эти два варианта, они отличаются абсолютно. Однако я не могу вспомнить, как принимались решения по изменению текста. Не могу вспомнить, потому что эти решения принимались во время спектаклей. Текст менялся от спектакля к спектаклю, медленно, постепенно. Но сыграно их было больше девяноста, и вот результат. Интересная работа…

В окно залетают весенние запахи, скоро первый в этом году спектакль, новая книга и новая пьеса отданы издателям. Вроде бы всё хорошо. Однако время зимнего творческого отпуска заканчивается стремительно и неизбежно…

5 февраля

Завтра полечу на один вечер в Киев, в пятницу вернусь обратно. Весной снимался там в короткометражном фильме. Завтра его увижу, будет показ этой маленькой картины зрителю. Играл человека, который знает, что вот-вот умрёт, и пытается пристроить своего попугая в хорошие руки, ищет хозяина своей птице. Два дня ходил по Киеву с клеткой, в которой сидел смышлёный попугай жако. Жако – это не имя, а разновидность попугая. У меня был очень хороший партнёр, точнее партнёрша. Те жако, которые живут у моих знакомых, довольно спесивые, своенравные, вредные и норовящие укусить. Эта же была хорошая, добрая, и на удивление хорошо вела себя в кадре. Никогда меня не перебивала, просто так не голосила и в камеру не заглядывала. Завтра посмотрю, что у нас получилось.

Также посмотрю краешком глаза на происходящее в Киеве. На Майдан не пойду. Не пойду не потому, что боюсь, и не потому, что с чем-то или с кем-то не согласен, а просто потому, что прилетаю в Киев совсем по другому делу, а Майдан – дело не моё.

Я не безразличен к тому, что происходит в Киеве и по всей Украине. Но уж если суверенная – значит, суверенная. Мне даже интересно, кого может заинтересовать в охваченном огромными событиями и переживаниями Киеве наше маленькое кино. Со многими моими киевскими знакомыми и приятелями у меня не получается общение в последнее время, поскольку они ни о чём другом, кроме того, что происходит в политической жизни их страны, говорить не могут, для них другая жизнь остановилась. Их можно понять, и я вполне их понимаю. Точнее, не понимаю, но не сержусь. Однако я чувствую, что когда так или иначе Майдан закончится и его результаты во что-то выльются, им будет сложно вернуться к репетициям или за рабочий стол к неоконченному сценарию или войти в аудиторию к студентам. Как они с этим справятся? Не представляю.

Послезавтра начнётся Олимпиада. Что-то там приготовили на открытие наши лучшие люди из шоу-бизнеса? То, что будет грандиозно, сомнений нет, вот только бы удалось им ещё сделать это талантливо.

11 февраля

Последние несколько дней живу в грустной суматохе. Утратил средство связи – телефон – и не могу восстановить номер. Причина простая: номер у меня московский, а живу я в Калининграде. Только послезавтра смогу снова быть на нормальной связи. Думаю, что многие меня потеряли, волнуются, потому что я должен был перезвонить. Но вот увы!

Был два дня в Киеве, точнее – один вечер и одно утро. В большом, красивом, сталинской архитектуры кинотеатре «Киев», в малюсеньком зале был показ малюсенькой киноленты режиссёра И. Ноябрёва, в которой я снимался. Фильм имеет название «Птица цвета ультрамарин». К группе «Машина времени» и к знаменитой песне этот фильм никакого отношения не имеет.

В кинотеатре «Киев» я был на нескольких премьерах российских и зарубежных блокбастеров. В те дни кинотеатр был переполнен и чувствовался праздник. В этот раз он был пустой, и в маленьком зальчике происходило маленькое событие.

В целом в городе Киеве сейчас ровно такое же крошечное место отводится некоей культурной жизни и среде. Мне впервые не понравилось в Киеве. Безрадостно в Киеве сейчас. Раздражённо, непонятно…

Из разговоров с самыми разными людьми я понял, что никто не имеет никакого представления о том, что будет дальше. Не понравилась уверенность некоторых собеседников в том, что то, что происходит сейчас в Киеве, – главное событие, происходящее на планете. Говорилось об этом серьёзно и со всем провинциальным пафосом. Слышал много остроумных и талантливых шуток на тему сегодняшней украинской действительности. Шутки талантливые, и в этих шутках есть сильный ответ серьёзной провинциальности.

Одно ясно: город устал.

Я так хотел, чтобы мне понравилось открытие нашей Олимпиады! А мне не понравилось. Так жаль! Я не понял ничего. Я знаю, что это делали неглупые люди, и сценарий приписывается авторству умного человека. Я доброжелательно и с надеждой старался порадоваться – у меня не получилось. Я не могу понять и обрадоваться, когда вижу после бала Наташи Ростовой революцию или что-то вроде революции. В этом смысле технологиями бессмысленность не победить, а отдельные красивые визуальные находки опять же не могут справиться с бессмыслицей.

Я звонил и разговаривал со своими иностранными приятелями и коллегами, с переводчиками, то есть не с нашими гражданами. Мне было любопытно, может быть, я устал или преисполнен накопившимся недовольством. Но немцы, французы, греки, финны не без искреннего сожаления и весьма деликатно, но честно сказали, что мало что поняли, и поэтому им «не очень понравилось». Кто-то сказал: «Было неплохо». Кто-то сказал: «Было интересно». Но ясно одно: к сожалению, не понравилось.

А то, что говорилось на следующий день о том, что открытие Лондонской олимпиады было провалом по сравнению с нашим шедевром, попросту неприлично.

В Калининграде дожди, совсем весенняя погода. Остались считаные деньки до окончания моего творческого отпуска. Спешу закончить редакцию «Прощания с бумагой». Неожиданно для самого себя написал оду в прозе, ода называется «Человек прекрасен!». Наверное, опубликую в понедельник, в день рождения.

14 февраля

Странные были дни, четверо суток без телефона, причём не то чтобы я выключил его, находясь где-то далеко на отдыхе. Выключил бы и периодически проверял. Нет: совсем без контактов. Кое-как, с большим трудом, мне сделали в Москве сим-карту и передали в Калининград. Однако по причине своей полной электронно-цифровой безграмотности я утратил большинство контактов. Восстанавливаю только те, которые записаны на бумажках, листочках, в блокнотике. Вот он, самый лучший и самый приятный носитель. Бумажки не украдут, как телефон, – а у меня телефон именно украли. Вот ещё тоже мерзкий осадок остался.

Вчера полностью закончил все запланированные работы. Полностью! Всё, что наметил на полтора зимних месяца, сделал, и не только сделал, но и отправил издателям. Теперь дело за малым: художник должен сделать оформление для книг, издатель должен книги подготовить к печати, типография должна книги напечатать, дистрибьютеры должны будут отправить их по книжным магазинам, а читатели должны будут эти книги купить. Только тогда начнётся настоящая жизнь произведений, которые мне удалось написать в начале этого года. В данный момент ни о чём не могу думать, ничего не могу делать, даже толком ничего не соображаю. Радости, как всегда, нет. Работа закончена, и я не знаю, к чему приложить руки, что делать, как дальше быть. Не без зависти отношусь к тем, кто находит радость в просмотре репортажей с Олимпийских игр, обсуждает, ругается по этому поводу в интернете. Дело хорошее, содержательное и своевременное – а у меня не получается.

В день своего рождения, то есть в понедельник, буду, как всегда в последние годы, со своими друзьями в Омске. Телефон отложу в сторону. Хочу к друзьям. К землякам, которые, к слову сказать, постарше меня. Приятно ощущать себя мальчишкой, но таким мальчишкой, которого ждут и любят. Мальчишкой, которому взрослые парни устроили праздник.

Написанную на днях оду под названием «Человек прекрасен!» в понедельник и опубликую. Надеюсь, дочитаете её до конца хотя бы по той причине, что у меня будет день рождения, – из уважения, так сказать.

17 февраля

Человек прекрасен! Ода

Прекрасен человек, который с аппетитом ест, наслаждается каждым куском вкушаемой пищи, не теряет ни одной капли соуса, человек, который чувствует счастье трапезы и её неповторимость.

Прекрасен и тот человек, который еду приготовил, который её сделал. Как удивительно прекрасен человек, способный придумать еду, создать вкус, человек, который множит радость!

Но не прекрасен ли человек как таковой только по причине, что он не захотел довольствоваться потребностью насыщения, не успокоился сытостью – а соединил одно с другим, добавил третье, посолил, сделал печь, слепил или выковал посуду, придумал способ приготовления и получил в результате кушанье, блюдо, рецепт… Человек, который превратил процесс еды в бесконечное сложносочинённое наслаждение.

Непостижим и чудесен человек, который придумал, как делать сыр, и его делает. Человек, который из молока коровы, козы, буйвола, верблюда делает разные сыры. Сыры совсем молодые, нежные и мягкие, дающие вкус свежести и лета. Сыры кислые, солёные, пресные – разные… Прекрасен в своём терпении человек, который добивается долгими трудами многообразия сложных вкусов от того же молока, делая старые сыры. Сыры твёрдые, слезящиеся, сильно пахнущие или пахнущие сногсшибательно. Сыры, обладающие удивительными и древними вкусами. Человек неутомим в трудах, добиваясь этих вкусов. Он придумал, продолжает придумывать и совершенствовать способы создания сыра. Он строит каменные подземелья и подвалы, он роет землю, он ищет подходы и температурные режимы, только чтобы сделать сыр.

Прекрасен человек в своём стремлении приготовить мясо самыми невероятными способами. А ещё в том, чтобы вырастить, выкормить, вывести новые породы животных и птиц, больших и малых – разных.

Восхищает человек тем, что, желая радости и удовольствия, неутомимо подбирал и подбирает к разному мясу разные растения, плоды и грибы. Мясо завернул в листик, птицу сварил с какой-то веточкой, сделал из мяса фарш, добавил в него травинок, или водорослей, или крупы, завернул в тесто и опустил в кипящую воду или горячее масло. А масло, в свою очередь, выдавил из косточек плодов сотни лет выращиваемого и взлелеянного дерева.

Человек ищет, копает, ныряет, месяцами проводит в холодных штормовых морях, лезет в горы – чтобы вырастить, поймать, достать – а потом приготовить и съесть…

Человек готов был на смертельно опасные путешествия, чтобы добыть щепотку перца или напёрсток шафрана. Другой человек готов был безумно дорого платить, чтобы сделать свою еду не просто пищей, но блюдом. Прекрасен человек, который для еды изготовил тарелку. Эта тарелка стала так многообразна и многовариативна, что сама собой делает жизнь радостнее. Прекрасен человек тем, что не только создал посуду, но и возжелал её многообразия и красоты. Прекрасен тот, кто добился тонкости и прозрачности фарфора, поразительной его лёгкости и изящества форм, но и тот, кто захотел есть и пить из него, любоваться и ценить, восхищаться и любить его.

Искреннего восхищения достоин человек за то, что сделал вино и научился его пить. Вино белое, которое прекрасно пить холодным, таким, чтобы затуманивался бокал. Вино красное… Человек изощрённейшим образом придумал столько способов, условий, причин и возможностей пить вино!

Он создал великое множество форм и оттенков стеклянных бутылок для бесконечного количества вин. Человек в своём величии изготовил бокалы и стаканы, фужеры и чаши, которые уточнили и усилили не только красоту и вкус вина, но и его суть. А суть вина в том, что его цвет, аромат, сложный или простой его вкус, яркий и прямой или, наоборот, таинственный… Всё это было бы бессмысленным и не нужным без того опьянения и радости от опьянения, которое вино вызывает и дарит.

Прекрасен человек, потому что он, несмотря на то что опьянения можно добиться совсем просто, недорого и быстро, всё же бесконечно много трудился и трудится для достижения опьянения сложными, трудоёмкими и дорогими путями. Человек прекрасен, создающий и выращивающий капризные сорта винограда на трудных горных склонах. Также прекрасен человек, делающий дубовые бочки и выдерживающий в них многие годы и даже десятилетия коньяк и виски, кальвадос и ром. Прекрасен человек, знающий и хранящий массу секретов и тайных деталей создания и хранения всяческих крепких и не очень напитков.

Прекрасен и тот человек, который отринул все эти чудеса, которому всё равно, что сегодня есть, пить, с какой тарелки, из какой чашки, какой вилкой. Человек, который не обращает внимания на такие, по его мнению, мелочи. Человек, который всю жизнь изучает какие-нибудь столь малые частицы, что и понять-то нельзя. Прекрасен и тот, который живёт одними числами, который даже самым близким людям не может объяснить, зачем нужно и чем может быть полезно в жизни то, чем он занимается.

Человек прекрасен тем, что он почему-то имеет бесконечный интерес и, движимый этим интересом, может, например, полжизни измерять массу планеты, которую он не видел. А не видел он её потому, что эту планету не видно даже в самый могучий телескоп. Прекрасен человек тем, что, не имея надежды ту планету увидеть, зачем-то искал и нашёл её в космосе, а затем вычислил её массу.

А ещё человек прекрасен тем, что, изучая самые маленькие живые организмы или самые ничтожно малые частицы, немыслимые химические соединения или расшифровывая древние манускрипты, заглядывая во тьму космоса или живя всю жизнь только с цифрами… Он не считает, что совершает подвиг, что решился на аскезу, что отказался от радости и благ цивилизации и материального мира, не считает, что не соблазнился соблазнами… Наоборот, он счастлив тем, что делал и делает то, что хочет. Он считает, что ему повезло, и благодарит судьбу за то, что она у него такая. То есть что его судьба – прожить жизнь в науке.

Прекрасен человек, который лечит другого человека. Но прекрасен даже не врач, а человек как таковой. Потому что отчего-то готов и хочет многие годы, с самой юности, учиться лечить, готов брать на себя ответственность за другую жизнь и принимать отчаянно сложные решения, готов заранее и на всю жизнь знать, что не будет богат, а наоборот, и будет всегда трудиться, постоянно совершенствуя свои знания и всё время учась. Готов всё это делать человек, не чувствуя, что делает великое дело, исполняет миссию, и все вокруг обязаны быть ему благодарны. Нет! Он просто способен жить всю жизнь так, как почему-то решил в юности, и не сомневаться, не оглядываться по сторонам и не завидовать. Это есть в природе человека. Есть! Потому что человек прекрасен! И по этой простой причине есть врачи.

Прекрасный человек создал и продолжает создавать сложнейшие механизмы и машины. Он сделал корабли и пересёк на них моря и океаны. Он строил корабли и всегда старался, чтобы они были не только крепкие и надёжные, но и красивые. Как много человек затратил сил и стараний ради красоты во всём, даже в создании огромных механизмов.

Однако человек ещё прекрасен тем, что он не только смог построить прекрасные корабли и подводные лодки, при помощи которых освоил новые земли, наладил трансокеанские маршруты, научился ловить рыбу в дальних морях, обезопасил свои морские рубежи. Но он полюбил море, полюбил океанский поход и морскую прогулку, нырнул в морскую глубину и поразился её красотой, поднялся в высокие широты и прошёл через льды. Он погибал во льдах и дальних походах, погибал в штормах и мёртвых штилях, но лез и лез в море-океан. Лезет до сих пор. Любит! Хочет!

Прекрасен человек, который лезет, рвётся в глубину и ввысь. Но прекрасен и человек, делающий болты и гайки, не спящий ночами и думающий о том, как сконструировать крыло, винт самолёта или вертолёта, на которых в небо поднимется кто-то другой. Прекрасен человек тем, что может ставить перед своей жизнью только сугубо технические задачи, даже не мечтая воспользоваться результатами решения этих задач.

Прекрасен человек своей способностью сделать музыкальный инструмент, на котором сам играть не будет. Прекрасен готовностью прожить всю жизнь среди дерева и клея, тисков и стамесок, не желая славы и аплодисментов. Прекрасен тем, что может бороться за чистоту и красоту звука, никогда даже не попробовав создать музыку.

Прекрасен человек, потому что с самого раннего детства, не узнав детских радостей и свобод, по воле родителей или по какой-то неведомой воле всю жизнь играет на музыкальном инструменте. Прекрасен тем, что, не будучи великим музыкантом, не будучи солистом, не будучи и второй скрипкой, а будучи не первым альтом или валторной, не предаёт свой инструмент и своё скромное место в скромном оркестре и жизни. Он прекрасен и тем, что ворчит, пьёт горькую, считает себя неудачником и бездарностью, а первую скрипку оркестра, в котором играет, – ещё большей бездарностью, изводит свою семью… Но всё же идёт на репетицию без опоздания, занимает своё место в оркестровой яме и старается звучать как можно лучше. Не фальшивить.

Прекрасен человек в желании построить дом. Поскольку человек как таковой прекрасен, он смог построить прекрасные дома. Дома удивительной красоты и сути. Прекрасен человек и тем, что хочет в прекрасных домах жить, тем, что удобство не считает самым главным, тем, что может и готов доверять другому человеку постройку своего дома, готов за это платить. Готов платить за воплощение не своих идей. И прекрасен человек, строящий дом другому человеку, мужественно не пошедший на поводу желаний того, кто ему платит. Прекрасен человек, отказавшийся пойти против своего видения и вкуса, не изуродовавший мир ещё одним безобразным строением за деньги самоуверенного и погрязшего в невежестве идиота.

Прекрасен человек, поколение за поколением создающий архитектуру именно своего времени. Велика красота самого стремления зафиксировать свою эпоху в виде дома, дворца, театра, моста, башни… Зафиксировать и оставить в пользование тем, кто придёт следом.

Человек прекрасен тем, что, несмотря на собственные амбиции, способен беречь то, что ему досталось от прежних времён. Способен ценить, изучать, пытаться осмыслить… И в итоге построить своё. Не вместо прежнего, но рядом.

Прекрасен и человек, без всяких архитектурных знаний строящий свой дом за околицей деревни. Он прекрасен своим желанием построить и иметь свой дом, пусть маленький, но свой.

Прекрасен человек тем, что непременно желает, чтобы его жильё было самым лучшим. Пусть это будет крошечная квартира, пусть в спальном районе убогого города, пусть даже у него недостаточно денег, чтобы всё необходимое в эту квартиру купить… Но человек сам сделает красоту у себя в жилище. Своими руками. Сделает и повесит шторы на окна, чтобы издалека, с улицы, было видно, что это окна самого лучшего в мире жилья. И ещё человек прекрасен гордостью за своё жилище и тем, что в этой гордости искренне не видит разницы между Версальским дворцом и своей квартирой, точнее, видит, что его квартира лучше, и недоумевает, почему другие видят не так.

Прекрасен человек, не желающий руководствоваться только здравым смыслом, диктующим главенство удобства и рациональности во всём, особенно в одежде. Не желает человек следовать этому здравому смыслу! И поэтому одевается сложно, изобретательно, часто безумно дорого и очень-очень редко удобно. Человек пренебрегает погодными условиями, климатическими зонами и временами года. Он отказывается верить в то, что та или иная вещь к данной погоде не годится, что она ему не идёт или категорически не подходит. Он отказывается верить даже отражению в зеркале или трактует это изображение в свою пользу. Человек мучает себя диетами, чтобы втиснуться в неудобные пиджаки, пальто и платья. Изобретает одеяния, на которые уходит очень много дорогой ткани, но делает их таковыми, что ткань практически ничего не закрывает. Человек душит себя галстуками, воротничками, ремнями. Человек терзает свои ноги и позвоночник высокими каблуками, утягивается корсетами. Человек тратит на это очень много жизненных сил, энергии, изобретательности, времени и нервов. Человек прекрасен в своей неутомимости нарушать здравый смысл в одежде. Я уже не говорю о причёсках и прочем, и прочем… Человек неутомим. Ничто не может успокоить и удовлетворить человека в желании одеваться и делать одежду.

Человек прекрасен готовностью погубить своё здоровье и даже саму жизнь занятием спортом. Человек способен прожить жизнь, с самого раннего детства изнуряя себя тяжёлыми нагрузками, терзая почти беспрерывной болью. Он готов не видеть и не знать никаких иных сторон жизни, кроме тренировок. И готов не знать никаких других людей, кроме таких же, как он сам, то есть занимающихся тем же спортом, что и он. Человек прекрасен тем, что может, хочет и готов остаться в стороне от наук, искусств, развлечений, нормальных житейских радостей, от застолий с друзьями и водочкой… Человек прекрасен тем, что может не иметь представления о том, из чего состоит весёлая студенческая жизнь. Он, не задумываясь, отказывается от всего этого только ради того, чтобы, разбежавшись, по возможности выше остальных прыгнуть, опираясь на длинную упругую палку, или как можно дальше бросить железный шар, или быстрее всех пробежать по льду на длинных страшных лезвиях, или дальше других прыгнуть в песок, или проплыть очень сложным и трудоёмким способом… Человек прекрасен в этой своей способности. В способности вот так, странно, прожить жизнь, да ещё и не добиться при этом рекордных результатов, закончить активную и яркую деятельность в возрасте едва за тридцать, имея истерзанный травмами и нагрузками организм, не зная, что делать дальше, и, в сущности, не умея ничего, кроме как бегать, прыгать или нырять… Но при этом прекрасный человек не жалеет ни о чём и живёт дальше, перекладывая фотографии, медальки и перебирая воспоминания.

Прекрасен человек в своей любви к пению. Поёт человек! Поёт тот, кому достался от рождения дивный голос, поёт в прекрасных оперных залах, исполняет грандиозные арии под звуки замечательных оркестров. Прекрасно поёт человек джаз, блюз, рок-н-ролл. Самозабвенно горланит человек народные песни в фольклорных коллективах. Но и прекрасен человек, поющий с замиранием счастливого сердца, стоя крайним слева в самом верхнем ряду большого хора. Поёт он, не различимый ни голосом, ни лицом, ни фигурой в общей картине этого хора. Счастлив он быть только маленьким звуком могучего хорового звучания… Прекрасен человек, поющий утром под душем или напевающий пятый день подряд прилипший мотивчик, от которого тщетно пытается избавиться. Прекрасен человек, сквозь пьяные слёзы затянувший песню за столом. Песню про несчастную любовь или про то, что не сдаётся крейсер врагу. Прекрасен, даже если забыл слова и три раза подряд спел один и тот же куплет. Прекрасен своей страстью к пению и тот, кто всех терзает отсутствием слуха, голоса и наличием чудовищного вкуса с ужасным репертуаром вместе. Прекрасен человек своей жаждой петь.

Не менее прекрасен человек своей способностью и жаждой танцевать…

Невероятно прекрасен человек способностью писать песни… Писать стихи и музыку! Прекрасен тем, что в нём стихи и музыка звучат и соединяются. Человек мучается, соединяя стихи и музыку, страдает… Или они рождаются в нём с кажущейся лёгкостью… Но рождаются! Человек живёт так, чтоб это в нём происходило. Для этого он калечит собственную жизнь, загоняет сердце, изнуряет душу и разум, мучает всех, кто рядом, жаждет и не получает любви в том объёме, в каком жаждет. Запутывает в своём бытии всё, что только можно запутать… И это он делает лишь для того, чтобы в этом кошмаре появились стихи и музыка. Человек прекрасен в том, как может устроить из своей жизни сущий и кромешный ад ради мгновений гармонии слова и звука.

А ещё человек прекрасен способностью песни любить. Любить самозабвенно и верить песням беззаветно. Человек может так любить песни, что готов жизнь свою изменить, услышав ту самую, которая так была ему нужна. Любя песню, даже на непонятном языке, человек способен наполнить её собственными, возможно, не заложенными в неё смыслами и продолжить любить собственные смыслы, словно бы созданные любимым автором. Человек изумительно прекрасен тем, какие огромные и яркие чувства он переживает, слушая любимую песню! Прекрасен человек своей готовностью любить чужие голос и музыку.

Прекрасен человек, пишущий книгу. Но и прекрасен книгу читающий. Первый прекрасен тем, что святой обязанностью своей считает, долгом своим видит из глубины и тьмы слов, из каши замыслов, сюжетов и тем, из путаницы жизненных опытов, знаний и философий вывести на свет новую историю, роман, новеллу… Написать книгу и отдать её другим людям. Читающий же человек прекрасен тем, что не может от книги оторваться, не спит ночью между трудовыми буднями и читает, плачет или смеётся в голос… Читает и переживает читаемое часто сильнее событий собственной жизни.

Прекрасен человек, в самой ранней юности почувствовавший, что больше всего на свете жаждет он исполнять роли и лицедействовать, что необходимо ему и окружающему миру, чтобы оказался он на сцене или на экране. Он видит в этом счастье. А когда его мечта осуществляется и он узнаёт, в какую ужасную, нервную, постоянно жгущую его самолюбие и сердце жизнь он попал… Всё равно он проживает эту жизнь как единственно возможную, не желая другой. Попав на сцену, он не будет знать покоя. Он будет переходить из театра в театр, с фильма на фильм, от режиссёра к режиссёру. Он будет исполнять роли генералов, королев, сантехников, многодетных матерей, кого угодно… При этом ни тем, ни другой, ни третьим не будет и не станет. Будет только изображать кого-то всю жизнь и говорить чужими словами. Но та любовь, которой он жаждет, которую будет получать от других и которую будет отдавать, станет единственной его жизненной силой. Этой любви всегда будет недостаточно! Вот и будет этот человек, лицедействующий всю жизнь, роптать и говорить, что никому не пожелает артистической судьбы. Но сам с собой он будет гордиться своей профессией, никакую другую не захочет, даже если всю жизнь, с дебюта до последнего бенефиса, прослужит в театре в каком-нибудь пыльном и ветреном краю.

Прекрасен человек, который среди ужаса, грязи и безумия войны совершает подвиг. Подвиг, причиной которого явилась скорее всего чья-то халатность, глупость, трусость или даже предательство. Он, прекрасный человек, оказывается выше всего этого, выше грязи и безумия, выше подлости и трусости, выше абсурдности войны как таковой. Он остаётся верен данному слову и тому, что он сам и только сам понимает как честь, долг, Родина и ответственность перед другими людьми.

Человек прекрасен своей способностью дружить и любить другого человека. Дружить и любить иррационально, вопреки всякой логике и личной пользе. Любить, несмотря на разочарования и вероломство. Любить, переживая тяжёлые любовные муки. Прекрасен человек, боящийся сильной любовной муки и знающий её ужасы, но всё же способный влюбляться, любви жаждущий и не уклоняющийся от любви. Прекрасен человек, переживший предательство, но всё же способный стать подлинно верным другом, без всякой корысти, а наоборот, готовый на щедрость и самопожертвование.

Человек прекрасен тем, что до полного самозабвения может любить животное. Любить даже не свою кошку или собаку, в которой не чает души и которая сама преданно любит своего хозяина… Нет! Человек способен любить дикое животное, бессмысленное и отталкивающее. Человек прекрасен в том, что способен не только с лёгкостью и удовольствием любоваться тигром или дивной антилопой, но человек прекрасен, когда целую жизнь, отойдя от цивилизованного мира, любит, изучает и бережёт какую-нибудь мелкую болотную птичку, лесную гадюку или вовсе паука, – которые, в свою очередь, человека не любят, не понимают и норовят только клюнуть, ужалить или ядовито укусить.

Человек бесконечно прекрасен своим желанием и неиссякаемой жаждой родить другого человека, вырастить его и сделать счастливым. Человек с радостью и полной готовностью идёт на трудное и безумно ответственное дело – родить человека и любить его больше себя самого, понимая при этом, на какие переживания и трудности себя обрекает. Человек рождает человека и с радостью ставит всю свою жизнь в зависимость от счастья или несчастья, здоровья или нездоровья, жизни или не жизни того, кого родил. Человек прекрасен, потому что даже не думает, что без детей жить проще, безопаснее, спокойнее, рациональнее и удобнее во всех смыслах. Прекрасный человек в самой своей сути не знает большего несчастья, чем невозможность иметь детей. Человек прекрасен этой своей непонятной даже ему самому обречённостью на исполнение какого-то непостижимого долга. Человек прекрасен служением! Человек восхитителен, когда после тяжелейших и многолетних трудов, после лишений и напряжения всех возможных и невозможных сил, после потерь и утрат – добивается чего-то: достраивает дом или корабль, открывает новый научный закон или неизвестную прежде частицу, находит лекарство, поднимается на спортивный пьедестал, заканчивает философский трактат, роман, фильм, монумент или живописное полотно, придумывает рецепт блюда… Когда его благодарят… Или когда он сам с восторгом наблюдает радость и восторг своих детей… Он, прекрасный своей сутью человек, почему-то сам произносит слова благодарности… И благодарит не себя – благодарит удачу, родителей, друзей, время, Родину, Господа Бога. Человек прекрасен своей непостижимой жаждой служения другим людям и миру. Прекрасен своей жаждой нужности кому-то!

Те же, кто отринул, не захотел, не познал этой жажды… Тот, кто не смог стать кому-то другом или после череды разочарований отказался от дружбы как таковой, тот, кто никогда по-настоящему не полюбил, боясь душевных ран, тот, кто не стал лечить, даже выучившись на врача, опасаясь ответственности, грязи и не любя другого человека… Тот, кто не обрёл стези служения или сошёл с неё из-за трудностей, на ней уготованных, кто соблазнился чем-то только для себя самого, кто алчно припал к источникам и испил больше, чем может понадобиться, да так и пьёт, не в силах оторваться и насытиться…

Тот, кто не увидел, не захотел, не нашёл смысла в исполнении долга быть прекрасным человеком… Тот в своём одиночестве, недоверии, самоудовлетворении предал, нарушил ту таинственную присягу, которую даёт всякий человек самим фактом рождения человеком.

Или же человек, забыв о своей и только своей ответственности за всё и всех в этом мире, переложив свою ответственность и долг на кого-то рядом, в едином с ним порыве, большой толпой, в очередной раз заводит человечество в мрачные глубины, сам себя лишая света и пути на многие годы. Или увлекается такими тёмными ходами и лабиринтами, что теряет всякую надежду и веру, даже веру в самого себя.

И тогда, по одному, через сомнение и страхи, через кошмары и соблазны, через похоть и алчность, через безумие и ленность, через отсутствие всякой надежды прорываются те, кто не отверг в себе служение и любовь… Любовь как служение другим людям… Любовь как служение жизни… Служение бесконечно непонятное, но тем и прекрасное всей своей человеческой непостижимостью.

25 февраля

Позавчера, 23 февраля, в день, когда те, кто имеет основания принимать поздравления с Днём защитника Отечества, праздновали и веселились. Нам, то есть тем, кто со мной работает, а также съёмочной группе, с которой мы уже не раз осуществляли съёмку видеоверсии спектаклей, и мне… Нам удалось отснять спектакль «Прощание с бумагой». Мне даже не верится, что мы это сделали! Не верится прежде всего потому, что всё прошло на удивление гладко. Не возникло ни одой технической проблемы или заминки. Декорации были смонтированы вовремя, аппаратура выставлена даже раньше намеченного времени, ничего не забыли, ничего не потеряли, ничто не сломалось и не было сломано. Зрители пришли вовремя, все были в хорошем настроении, запись спектакля началась без задержки и закончилась по плану. Как не в России! После съёмки я несколько раз внимательно и недоверчиво переспрашивал, всё ли нормально, всё ли записалось, нет ли брака. В ответ услышал заверения в том, что всё прошло хорошо. Сам я к этой записи подготовился очень тщательно. Я специально накануне несколько раз проштудировал новую редакцию текста спектакля. Так что с высокой степенью уверенности можно сказать, что и DVD выйдет в намеченные сроки, и видеоверсия окажется у тех, кто её ждёт, в лучшем виде и в обещанное время. Серж Савостьянов уже разработал, на мой вкус, блистательное оформление.

Вчера вернулся домой. Вернулся из незаснеженной Москвы в абсолютно весенний Калининград. Вчера и сегодня яркое солнце, +9°С, и о том, что в этих краях бывает снег, напоминают только вылезшие и расцветающие подснежники. У меня под окнами их уже несколько. Они зацвели, ещё не в полную силу, но зацвели. Птицы носятся и орут как сумасшедшие. У соседей белым зацвёл какой-то куст… Хорошо!

От празднования дня рождения немного устал. Точнее, устал здорово, но именно что здорово! От волнений и радости, от большого количества общения, от встреч с людьми, которым рад, но встречаю редко, а то и раз в год, – от всего этого, конечно же, возникает и должна возникать усталость, но самая лучшая усталость.

Сыграл первые в этом году московские спектакли. Убедился, что по спектаклям соскучился. И что самое приятное – соскучился не только я.

Послезавтра полечу в Тбилиси. Там 1 марта наконец-то мы с «Мгзавреби» сыграем полноценный концерт для грузинской публики. Очень жду этого концерта. Мне ужасно интересно, как то, что мы сделали и делаем, отзывается в грузинском слушателе и зрителе. Кстати, «Мгзавреби» приезжали ко мне на день рождения. Подарили красивый грузинский кинжал в серебре, с надписью на клинке от «Мгзавреби» на память. Мне впервые подарили именное оружие. Ребята прекрасно спели для моих друзей, мы вместе что-то исполнили. Многие дорогие мне люди так заняты, что даже и не знали, чем я там занимаюсь с грузинами.

Вышел 19 февраля в первый раз в этом году на московскую сцену со спектаклем «Прощание с бумагой» и задумался. Задумался на какие-то пару секунд. Мне вдруг показалось, что в то время, как в Киеве происходили самые страшные и кровавые столкновения, в то время, как большинство моих приятелей обсуждали хоккейную команду, фигуристов и лыжников, в то время, когда практически любой застольный разговор заканчивался спором о том, кто лучше информирован о ситуации в Украине и кто лучше других разбирается в спорте… Как во всём этом и среди всех перегретых новостей, от падающего рубля до постоянно меняющихся цифр жертв на киевских улицах… Как говорить о промокашках, кляксах и черновиках? Как говорить о бумаге и о том, что она значит? В эти же самые дни и накануне этого спектакля было ещё не ясно, отменятся или не отменятся намеченные на март мои гастроли в Киеве. Лично я сомневался в том, что это может понадобиться людям в городе, где такое происходило и происходит. Однако, закончив спектакль, точнее, заканчивая его теми самыми словами, которыми он завершается, словами о страхе темноты и о бесстрашии, я отчётливо понял, что очень хочу ехать именно в Киев и именно с этим спектаклем. Я понимаю, что в нём не изменю ни одного слова и не поменяю ни единой интонации. Я буду его исполнять ровно так, как исполнял раньше в Киеве и как теперь исполняю в Москве. Но я также понимаю, что прозвучит он совершенно иначе и значение его будет другим. Так что те, кто высказывал сомнение в том, что я приеду, и те, кто говорил о нецелесообразности гастролей в Киеве в начале марта, отбросьте всякие сомнения, я туда поеду и обязательно исполню спектакль про промокашки, про чернила, про записки и письма, про безвозвратно уходящее, про исчезающее, про то, чего не удержать… И про то, что каждая встреча ведёт к неизбежному расставанию. Заложенные мною в этот спектакль смыслы останутся прежними, но прозвучит это для киевской публики иначе, для каждого отдельного человека по-своему. Главное – чтобы за ближайшие две недели ничего такого, что может отменить эти гастроли, не произошло.

Странный месяц февраль. Казалось бы, всего-то на два дня меньше, чем мог бы быть, а в какие-то годы – на один день. Но из-за этого он кажется таким коротким! В связи с этим придумал сценку для фильма или для пьесы… Правда, думаю, что этого фильма и этой пьесы никогда не будет… А сцена такая: разговаривают два очень-очень занятых приятеля, и всё пытаются придумать, как им повстречаться, провести пару дней вместе, побездельничать, повеселиться, порыбачить. Но и у того, и у другого страшная занятость, а свободные деньки одного не совпадают со свободой другого. И вот они сетуют, что нет никакой возможности пообщаться по-человечески, а потом один спрашивает: «А ты 29-го что делаешь?» – а второй говорит, мол, нет никаких планов. Тут они выясняют, что на 29-е, на 30-е у них не намечено никаких дел. И два человека радостно планируют, как они целых два дня будут заниматься и тем-то, и тем-то, и обязательно поедут туда-то, и непременно заглянут к тому-то, и в бане посидят, и выпьют, и закусят, и наконец-то обсудят всё то, что накопилось за много лет. То есть два человека выстраивают замечательные, радостные планы на два свободных дня жизни. А когда планы выстроены, кто-то из них вспоминает или кто-то напоминает им о том, что теперь февраль и 29-го числа, а также 30-го – этих дней просто нет и не будет.

Лечу я в Тбилиси 27-го, возвращаюсь из Тбилиси 3-го, и вроде кажется, что надолго, а на самом деле благодаря февралю у меня будет всего три полных дня в городе, где трёх дней ничтожно мало.

27 февраля

Через несколько часов вылетаю через Минск в Тбилиси. В Минске встречусь со старинным другом, а в Тбилиси меня будут встречать многие старинные друзья. Очень хотел бы лететь в том настроении, какого эта поездка заслуживает. То есть в радостном. Я так давно и долго ждал её. Так долго ждал этого концерта!

Но понимаю, что почти все разговоры сведутся к тому, что прямо сейчас происходит в Киеве и, в основном, в Крыму. Мне нужно будет как-то комментировать российскую пропаганду и бесконечные заявления наших СМИ и политиков. Мне постоянно нужно будет говорить о том, что те, кого я знаю, и я сам думаем иначе. Но при этом думаем не так, как хотелось бы в Киеве и в Крыму. У нас, у меня, есть свой взгляд, и этот взгляд связан с надеждой и сочувствием, и сопереживанием, и не просто желанием, но жаждой понять…

Я просто горюю от той грубой, неповоротливой и тупиковой позиции, которую озвучивают наши СМИ. От позиции, которая продиктована всем нашим телеканалам и которая неизбежно ведёт к ещё большей изоляции моей Родины.

У меня же есть только одна возможность в этой ситуации: просто исполнять то, что мы написали с группой «Мгзавреби», и говорить с теми людьми, которые хотят услышать именно моё мнение, а также услышать моё сочувствие, сопереживание и надежду.

3 марта

Сегодня утром вернулся домой из Тбилиси. Прожил три невероятно насыщенных дня. Первого марта сыграли большой, полноценный концерт с «Мгзавреби». Концерт шёл чуть больше двух часов и был прекрасен своей атмосферой и радостью. Концерт начался в 21.30, и всё время до концерта, даже когда репетировали, все без исключения чувствовали напряжение, непонимание и страх… Все постоянно следили за новостями из Крыма и каждый раз, когда заглядывали в интернет или включали радио, с трепетом ждали самых худших вестей… Хотя куда хуже-то! А я всё время думал: «Вот первое марта, начало весны… И как же хочется, чтобы первое марта не вошло в историю как страшная историческая дата». И ещё все время проговаривал: не хочу, не хочу, не хочу!

Конечно же, настроения, которые исходили от моих грузинских друзей и знакомых, определённы и ясны, – они, разумеется, солидарны с Украиной и совершенно не понимают безумных действий нашего руководства. Это понятно. Им лучше других знакомы такие действия. Однако по отношению ко мне все вели себя крайне предупредительно и деликатно. Не задавали вопросов, не пытались втянуть в какие-то обсуждения и дискуссии. Общим у нас были переживания, тревога и страх. И общее же непонимание, зачем и к чему всё это приведёт.

А концерт прошёл прекрасно. То, что «Мгзавреби» там любят и знают наизусть, вполне понятно и заслуженно. Я же очень волновался. Всё-таки большая часть публики «Мгзавреби» – довольно молодые люди, которые русский язык знают не очень хорошо, а некоторые не знают вовсе. Я волновался за их реакцию: я же не пою, а говорю. И местами довольно длинно. В этом случае понимание сказанного необходимо. Если бы я пел, как грузины, то, даже не понимая, можно слушать, – но я петь не умею.

Приняли же меня очень хорошо. Да что там хорошо, прекрасно! Приняли радушно, с благодарностью и надеждой. Думаю, что те страшные, тревожные новости, с которых началось первое марта, только усиливали эти благодарность и надежду. Проще говоря, волновался я зря. Меня очень порадовало, что было много людей постарше. Они не сгрудились возле сцены, а стояли чуть поодаль, но я видел их лица. Они внимательно слушали мои слова. Многие со второй нашей совместной песни достали телефоны и снимали видео. В этот момент я понял, что мы делаем то, что умеем и можем, а главное – должны. Я вспомнил зрителей, которые в разных городах России были на наших концертах. А на этих концертах было много людей, которые не то что совсем не понимают грузинский, они даже песню «Сулико» ни разу не слышали, да и грузин воочию никогда не встречали. Думаю, что были и те, кто не видел «Мимино», «Не горюй», а про фильмы Иоселиани, Абуладзе или Параджанова даже не слыхали. Так вот, я убеждён, что те люди, которые были на наших концертах в Москве и Питере, Казани, Нижнем Новгороде и так далее, те, кто пришёл в Тбилиси, – для этих людей уже никакая пропаганда никогда не будет истиной в последней инстанции.

После концерта было большое застолье. Много пели. С удивлением понял и обнаружил, что я самый взрослый человек за столом. В прежние годы и в прежние приезды обычно было наоборот. Чаще я был самым младшим или одним из младших. Я всегда удивлялся и радовался тому, что грузины не только все поют, но ещё все знают бесконечное количество песен. Но я боялся, что это уходящая культура, растворяющаяся, а позавчера убедился в том, что нет! Те люди, которым до тридцати ещё жить да жить, знают те же песни, поют не хуже, петь любят и поют не для меня, не для гостей, поют потому, что любят петь, петь умеют и не могут не петь.

Во время застолья и песен мне хотелось, чтобы всё происходящее в Крыму, единогласное принятие решения об использовании войск, и прочее, и прочее, оказалось просто сном. Сном тяжёлым, болезненным, мрачным и продолжительным. Сном подробным и ужасно реальным, выходя из которого ты некоторое время не можешь поверить, что это был только сон. Но это, чёрт возьми, не сон!

Вылетел сегодня ночью из Тбилиси, провожали меня Гиги и Лаша. Мы подводили итоги длительной работы, понимая, что сделали хорошую вещь. Ребята говорили о том, как сложна и взыскательна тбилисская публика, что в Тбилиси все считают себя музыкальными критиками, киноведами, театроведами, аналитиками футбола и политологами, но наше выступление приняли единодушно и хорошо. Сидели в аэропорту, пили чай, строили планы, обсуждали возможность записи одной-двух новых песен в апреле, выразили единодушное мнение о том, что если мы не сможем найти некую новую концепцию звучания и принцип строения песен, новый альбом писать нет смысла. И в любом случае с новым альбомом спешить не стоит. Обсуждали творческие планы, а я всё время думал, как хрупки и беззащитны все наши замыслы перед непонятными, непредсказуемыми решениями, действиями властей, а точнее, одного человека. И всё, что мы напридумывали, может в одночасье быть уничтожено и стёрто действиями одного батальона, одного танка, одного человека с автоматом.

В Минске сидел два часа в аэропорту. Шли утренние новости, показывали резню в Китае, показывали детские соревнования, говорили о погоде, про Украину не было сказано ни слова. А сейчас поздний вечер третьего марта. И к вечеру мне понятно, что мои хозяйственно-жизненные планы и расчёты, связанные с покупкой чего-то, связанные с планированием летнего отдыха, связанные с простым человеческим пониманием и видением того, как будет жить моя семья в ближайшее время, как будет складываться моя работа, заработки, – все эти расчёты можно забыть. А пытаться делать новые расчёты пока бессмысленно. Не хочу! Не хочу! Не хочу. Не хочу, чтобы моя страна выглядела ещё большим пугалом. Не хочу ассоциироваться с теми людьми, которые принимали последние решения, не хочу ассоциироваться с танками, штурмовиками и грузовиками с солдатиками. Не хочу ассоциироваться с безумием.

Ещё вчера вечером гуляли по старому Тбилиси, заходили в разные места, встречали много людей, которые на нашем концерте были. Во многих заведениях звучал джаз в исполнении превосходных музыкантов. В очень приятном кафе под названием «КГБ», причём на вывеске есть даже серп и молот, играло джазовое трио. Музыканты были такого уровня, что сложно представить таких музыкантов в маленьком кафе, где они играли для двух десятков посетителей. Вдруг пришла компания, в которой был невысокий человек лет сорока пяти, с футляром, из которого он достал саксофон. Он подготовил инструмент, налил бокал вина и присоединился к играющему трио. Он заиграл так гениально, что я не поверил ушам. С ним многие здоровались, ему аплодировали, а он играл, отпивал вино и снова играл. Через некоторое время мне сказали, что это ректор грузинской национальной консерватории…

Когда я там сидел, слушал эту музыку, видел этих людей, которые джаз играли и в то же время гениально его слушали, я испытывал острую надежду, что всё будет хорошо, что здравый смысл возобладает, что жизнь сама окажется мудрее нас всех и как-то выведет… Выведет не туда, куда нас заводят последние события и безумные решения. Но вот день заканчивается, разумеется, полдня я не отрывался от новостей, от телефона… Я смотрел, в основном, наши СМИ, слушал всю эту демагогию и ложь, сказанную со всей убеждённостью, на которую способны только лжецы, и вчерашняя надежда таяла.

5 марта

Скоро полечу через Москву в Казань. Сегодня вечером в Казани даёт концерт давняя моя любовь – группа «Марчиба». Удивительно! Лечу куда-то не для того, чтобы самому что-то сыграть, а исключительно для того, чтобы послушать.

Я крайне редко бываю на концертах, больших и знаковых концертов в моей жизни было не больше десятка. Не знаю, почему так. Может быть, оттого, что когда я всем сердцем хотел побывать на концертах любимых музыкантов, групп, певцов, у меня не было такой возможности. Все эти концерты проходили далеко, сильно за границей и недосягаемо дорого. Когда же концерты стали ближе и доступнее, я сам стал выходить на сцену по сто раз в году.

Почему же тогда в Казань и на «Марчибу» решил поехать, хотя как жителю Калининграда мне гораздо ближе съездить в Вильнюс, Гданьск, Варшаву или Берлин, где, особенно в Берлине, каждый день проходят концерты коллективов и исполнителей, которые я не прочь посетить? Почему?

Да потому что прикольно! Взять и полететь в Казань, на любимую «Марчибу». К тому же как бы ни был приятен и интересен Берлин, там у меня нет ни одного друга или приятеля, есть знакомые, но они «Марчибу» не любят. Они в своё время отвалили, декларируя, что едут за возможностями ходить на любые концерты и слушать любимую музыку живьём, а сами там слушают Лепса и смотрят бесконечный «Бандитский Петербург» или «Ментов».

Ещё хочу побывать на концерте «Марчибы» именно в России потому, что двадцать лет назад, в 1994 году, в Кемерово, в баре моего театра «Ложа» заезжий шотландец, который гордо подчёркивал, что он именно шотландец и что он приехал осваивать новые сибирские земли, подарил мне кассету совсем новой, только что появившейся группы «Марчиба».

Я тогда ни о «Марчибе», ни о трип-хопе ещё не слыхивал, та кассета и тот альбом потрясли меня свежестью звучания. Я понял, что прямо на моих глазах родилось какое-то направление…

Тогда информацию получить было трудно. Но вскоре, благодаря той кассете, я узнал и услышал «Портиш Хэд», «Массив Атак» и т. д. Мог бы я представить тогда, что у меня будет возможность побывать на концерте «Марчибы»? Та кассета была чем-то из иного мира… Точнее, я мог помечтать тогда и представить, что, в принципе, окажись я где-то в Лондоне, гипотетически мог бы попасть на концерт «Марчибы».

Но если бы мне кто-то сказал, что я поеду на их концерт в Казань, я махнул бы рукой и посмеялся… А вот сегодня вечером на этом концерте окажусь. Чудо? Конечно! Каких-то двадцать лет прошло – и пожалуйста.

Хороший был вчера день. Солнечный, прозрачный. Практически не заглядывал в новости и сам себя уверял, что если туда не смотреть, новостей никаких особых не случится, ни плохих, ни хороших. Сегодня тоже не буду заглядывать в новости. Может быть, тоже ничего особенного не произойдёт, потому что на хорошие новости надежд нет, так пусть плохих не будет.

Приятно иногда себе позволять детское отношение к происходящему: закрыл глаза и уши – вот и спрятался.

7 марта

Как же мне надоела ситуация, в которой мы все оказались! Оказались надолго. Но больше всего мне надоело то, что происходит в связи с этим с людьми. Вся эта каша только заваривается, а люди уже дошли до полного безумия, сутками не вылезая из фейсбука, доходя в спорах с незнакомыми людьми до полного остервенения. Люди изматывают себя иллюзией сопричастности и своей необходимости присутствия во всём этом процессе. Многие изображают умные рожи, намекая на то, что именно им доступны такие источники информации, каких ни у кого нет, и что они лучше остальных знают и понимают происходящее. Мне надоели и те, кто не особенно задумывается или вовсе не задумывается о том, что творится, – по той причине, что не умеют этого делать, но при этом потирают руки и говорят: мол, Крым-то теперь наш. Мне надоела беспрерывная артистичная истерика, которую демонстрируют многие, а точнее, почти все украинские мои знакомые. Они вообще склонны к артистизму. Но оказалось, что и к истерике склонны. Мне надоели наши депутаты и сенаторы, которые стоят в круглосуточной очереди к трибуне, чтобы сказать о том, что мы никого не оставим в беде, всех победим и обязательно выстоим. Ручонками машут. Надоели! А также надоели и вызывают отвращение пафосные рожи в очередной раз пафосно поющих гимн Украины мелкотравчатых новых, с позволения сказать, лидеров. Надоел Обама, который пыжится-пыжится, угрожает, а сам не может и не хочет понять, как надо разговаривать с Путиным и Россией. Какой бы он ни был, с ним надо уметь разговаривать. Надоели эти европейские клоуны типа Олланда. Хотя типа Олланда клоунов нет, он уникален. Надоела Кэтрин Эштон со своими дурацкими нарядами. Она что, не понимает, что пришла не на вечеринку и тинейджерский возраст давно прошёл?! Хотя понятно, что для них ситуация с Украиной и нами – это вечеринка.

Страшно надоел абсолютный, полный кризис и жуткий дефицит, а вернее, отсутствие сильных, значимых и здравомыслящих людей в политике. Интересно, многие смогут с ходу вспомнить, как зовут премьер-министра Италии? Я имею в виду не Берлускони, а нынешнего. Нет значимых сильных, а главное – волевых персонажей на политической сцене. Никто не может хоть что-то противопоставить Путину. Я имею в виду персонально. И как так получилось, что в огромном мире нет человека из политики, который был бы остроумнее, ярче, кто мог бы на путинскую дерзость чем-то ответить? Мне больше всего надоели лица, которые представляют наши и не наши регионы, города, парламенты, правительства, армии. Нет нормальных лиц. Мне отвратительны лица наших представителей в ООН и людей, которые представляют нас в НАТО и других международных организациях. Но и на Баррозу я тоже смотреть не могу. Наверное, в политике так было всегда: лицо политика всегда было не самым приятным. Но сейчас какой-то кошмар измельчания. В этой связи так и хочется поздравить с наступающим Восьмым марта бывшую гэдээровскую барышню Ангелу Меркель, которая хоть как-то соответствует масштабам и значению своей страны и гордому званию канцлер. В общем, смертельно мне всё это надоело и не хочется следить за происходящими событиями, но за ними нельзя не следить – потому что нельзя. Единственное, что я могу себе запретить и запретить своим собеседникам, это беспрерывно говорить на тему Украины и Крыма. Запретить спорить, потому что это как бессмысленно, так и противно. И ещё могу себе позволить не слушать аналитиков, политологов и экономистов, которые пытаются что-то прогнозировать, как-то предугадывать дальнейшие события и пытаться разгадать, какие планы строит Путин и весь остальной мир на наш счёт. Я даже не хочу думать о том, есть этот план или его нет. Не хочу думать о том, дикая это всё импровизация или хорошо разработанная операция, всё равно ни черта не узнаем и не угадаем по той причине, что логика жизни нормального человека, у которого есть дети, дом, интересная работа и прочие признаки нормальной жизни, никогда не поймёт и не сможет себе представить способ мышления крупного политика, чья жизнь никакого отношения к норме бытия не имеет.

А на концерте «Марчибы» в Казани было здорово! «Марчиба» первоклассно отыграла свои тягучие, часто вялые песни. Отыграла абсолютно так же, как они записаны и звучат в альбомах. И публика была спокойная, хорошая, знающая. Платье у Скай было удивительной красоты. Можно даже сказать, что концерт был в самом лучшем смысле этого слова скучным, но только в самом лучшем смысле этого слова. Так я скучать готов, но боюсь, что в ближайшем времени нам будет не до скуки. Ладно… Пойду на сцену делать то, что умею и должен делать.

9 марта

Послезавтра у меня спектакль в Киеве. Точнее, два спектакля в столице Украины. Вчера пришлось проводить разъяснительную и успокоительную беседу с моей технической группой. Ребята выразили тревогу и опасения по поводу нашей поездки. Сначала я удивился, а потом понял, что решение по гастролям принимались, когда Майданом ещё и не пахло, а подтверждались уже лично мною недавно, но без учёта мнений технического коллектива. Ребят можно понять, у них, в отличие от меня, нет друзей и знакомых в Киеве и других украинских городах. Они питаются только той информацией, которую получают из наших и только наших СМИ. Ребята сказали, что очень волнуются из-за наших гастролей в Киеве их родные и близкие, которые тоже получают информацию из привычных им источников. Думаю, мне удалось их убедить в том, что поездка безопасна, что я не авантюрист, что у меня у самого семья и на рожон я не лезу. Я объяснил ребятам, что в целом в Киеве та обстановка, к какой они привыкли и которую помнят по нашим многочисленным гастролям в этом прекрасном городе. А картинка, которая намозолила нам глаза за последние месяцы, – явление очень локальное. Объясняя всё это ребятам, я ещё отчётливее понял, как воспринимается сегодняшняя украинская жизнь подавляющим большинством моих сограждан…

Когда-то, в 1993 году, в городе Кемерово, в театре «Ложа» я сочинил спектакль «Осада». Сочинял я его в декабре и доделывал в феврале и марте 1994-го, то есть в аккурат двадцать лет назад. Перечитал несколько отрывков и понял, что писал это как будто про события, которые происходят сейчас. Предлагаю прочесть пару сцен, в которых персонажи пытаются осуществить некие переговоры. Перечитывал – хохотал, удивлялся тому, что мог это написать так давно и так про сейчас. Хохотал, а сам думал, что, ой, не до смеха, ой, не до смеха. Предлагаю прочесть три сцены, и вы поймёте, о чём я.

СЦЕНА 1

Занавес в глубине сцены открывается. Мы видим античную постройку, вдалеке море. Перед античной постройкой стоят Первый воин, Второй воин, Третий воин. Они медленно выходят вперед. Одеты они в античные костюмы, при оружии.

Третий воин. Я боюсь, меня неправильно поймут, но тем не менее я не могу больше молчать. Я должен сказать и скажу. Прошу вас, умоляю вас, услышьте меня! Так дальше продолжаться не может. Ситуация, в которой мы с вами оказались… Она патовая…

Первый воин. Какая?

Третий воин. Патовая. Это из шахмат. Шахматный термин. Значит безвыходная, безысходная.

Первый воин. А, понятно.

Третий воин. Тупиковая!

Первый воин. Я понял. Патовая.

Третий воин. Никто уже не помнит, по какой причине мы приплыли сюда и стоим под этими стенами. Каждый день мы теряем наших друзей и товарищей. Мы теряем лучших из нас. Так дальше продолжаться не может и не должно! Мне представляется, что у нас остался один-единственный выход, друзья мои… Мы должны попробовать начать договариваться.

Первый воин. Чего попробовать начать?

Третий воин. Попробовать вступить в мирный диалог.

Первый воин. Куда попробовать вступить?

Третий воин. Инициировать переговоры.

Первый воин. Чего сделать?

Третий воин. Иници… Ну, то есть начать переговоры.

Первый воин. С кем?

Третий воин. Ну, с кем, с кем?

Первый воин. Ну, с кем вести переговоры?! С кем?!

Третий воин (делает жест в сторону зрительного зала). С ними, с кем еще?

Первый воин. С кем, с ними? С врагами с нашими, что ли?!

Третий воин. Почему с врагами? Зачем так?

Первый воин. А с кем?

Третий воин. Ну-у-у… С соперниками… С оппозицией.

Первый воин. А, с оппозицией! То есть ты предлагаешь прекратить нашу военную операцию под названием «Осада» и начать неизвестно какую операцию «Куда-то там вступить»?

Третий воин. Только не заводись, не горячись!

Первый воин. А я не горячусь! Я просто пытаюсь тебя понять. То есть ты предлагаешь забыть про наших павших друзей-товарищей, которые полегли под этими проклятыми стенами. (Делает жест в сторону зрительного зала.) Забыть про наших раненых, про наших ветеранов, которые ждут нас с победой! Ты предлагаешь про это всё забыть и куда-то вступить? Да?!.. Нет, дорогой мой! Только победа! Нам нужна победа! Окончательная и бесповоротная! И вот когда мы пройдём сквозь эти стены, зайдём в этот проклятый город, прошагаем по центральной улице… Когда поднимем на их площади наш флаг! А они на коленях перед нами, в грязи, с вытянутыми вверх руками… Когда они нам тихонечко скажут жалобными голосами: «Мы сдаёмся», – вот тогда мы можем начать с ними разговаривать. Мы им скажем: «Давайте ползите, ползите». Вот какие могут быть переговоры! А когда они поползут в грязи, мы скажем: «Оппозиция поползла».

Третий воин. Знаешь, о чём я думаю сейчас?

Первый воин. О чём?

Третий воин. Сколько же раз я слышал эти лозунги! Как же мне это надоело!

Первый воин. Чего ты слышал?

Третий воин. Да вот такие призывы: «Мы должны разрушить стены, поставить всех на колени, поднять наш флаг…»

Первый воин. Да, именно…

Третий воин. А зачем поднимать флаг, что это значит? Ты подумай! Это же просто тряпочка на палочке.

Первый воин. Ты как наш флаг сейчас назвал?!

Третий воин. Я тебе так скажу… Знаешь, что это такое, все эти флаги?

Первый воин. Ну, скажи, что это.

Третий воин. Это – анахронизм!

Первый воин. Чего это такое?! Еще раз повтори.

Третий воин. Это – старые заскорузлые символы, которые уже никого не вдохновляют, и все твои призывы – это анахронизм. Неужели ты не чувствуешь?

Первый воин. Я всё чувствую! Не вдохновляют, говоришь? А вот его вдохновляют. (Показывает на суровое лицо Второго воина.) Его вдохновляют! Символы, говоришь? Да, нам нужны символы, народу нашему нужны символы! Тряпочка на палочке, говоришь? А для народа это символ! Как тебе не стыдно такое говорить?! Это же наш народ! А народ – это наши матери, отцы, которые состарились, ожидая нас. Это наши жёны, дети, которые ждут нас годами. Это люди, которые обувают тебя, одевают, заботятся о тебе, любят тебя. Им нужны символы, а не этот твой… Слово-то какое нашел, анна… хренизм…

Третий воин. Всё-всё, можешь дальше не продолжать, мне уже всё понятно. Оставайся со своими символами.

Первый воин. Символы ему наши не понравились, нормально вообще?!

Третий воин. Да я знал, что вы меня неправильно поймете, вот вы меня неправильно и поняли. Ты же все мои слова неадекватно понял, извратил и совершенно не пожелал меня услышать.

Первый воин. Ты так говоришь, что тебя и понимать-то не хочется. А я тебе скажу просто: всем нам нужна победа, и заменить победу нечем. А тебе, как я понимаю, победа не нужна.

Третий воин. Ну, зачем ты всё с ног на голову? Я же не отказываюсь от победы. Ты просто не слышишь меня. Мне победа нужна точно так же, как и вам. Просто, может быть, существует какая-то иная победа, не такая, какую ты здесь сейчас изобразил. Победа без этих набивших оскомину символов. Не та, которой ждет народ… И потом, откуда ты знаешь, что нужно народу? Нечего всё время пенять на народ.

Второй воин. (Очень громко.) Ты не трожь народ! Что ты сказал? Пинать народ? Не смей! Ты сам народ. Вот нас сюда народ послал… Мы тут стоим… На самом острие. А народ у нас за спиной, и мы стоим здесь и должны стоять.

Третий воин. (Отворачивается.) Ну вот, ещё один.

Второй воин. Мы плоть от плоти, кровь от крови народа! А ты не юли! Ты объясни нам, чего добиваешься. Я хочу понять! Ты не думай, что ты тут самый умный, а мы дураки. Ты объясни. Это про какую-такую другую победу ты толкуешь? То есть ты хочешь, чтобы мы пошли и с ними (делает жест в сторону зрителей) договорились, типа: «Ребята, что-то нам надоела эта осада, что-то устали мы торчать под вашими стенами. Давайте так: мы пойдём домой, но, типа, мы не проиграли, а вы оставайтесь, но, типа, вы не победили». Так, что ли? Нет, дружок! У меня тут дед воевал, отец воевал, и я здесь воюю. У меня сын дома. Он уже высокий и здоровый парень. Он рос без меня. И если мы сделаем, как ты предлагаешь, вернусь я домой, что я им всем скажу? Сын у меня спросит: «Где ты, пап, столько лет был?» – мне что, сказать ему: «Да вот, сынок, сходил, поговорил. Разговор был серьёзный, заболтались там с одними людьми». А деду что мне сказать? Он нас спросит: «Как вы там, ребятки?» – а мне ему ответить: «Деда, всё хорошо. Мы там очень хорошо договорились». Нет, я такого им сказать не могу. Это то, что ты предлагаешь, – заскорузлый нахронизм. Слова-то какие подобрал! На-хронизм заскорузлый у него…

Первый воин. (Перебивает Второго.) Молодец! Это ты сейчас очень хорошо сказал! Я даже не ожидал от тебя, что ты можешь так говорить вообще. Сильно сказал. Молодец! А у тебя дед ещё жив?

Второй воин. И бабушка.

Первый воин. Очень хорошо! Сын у тебя?

Второй воин. Вообще-то дочь.

Первый воин. Молодец! Ты здесь, а они там… Очень хорошо. Они тобой гордятся. (Поворачивается к Третьему воину.) И ты молодец. Но тебе надо отдохнуть. Понимаешь, ты, когда устаёшь, понервничаешь, такие слова говоришь, я с трудом понимаю. А он (показывает на Второго) вообще ничего не понимает.

Третий воин. Ну, может быть, я чрезмерно эмоционально и сумбурно выразился.

Первый воин. Ну, вот видишь, опять начинается…

Третий воин. Я же пытаюсь найти выход из патовой… из безвыходного положения, а он… (Показывает на Второго.)

Первый воин. А что он?

Третий воин. А он грубо юродствует.

Второй воин. Не понял, что он сказал? Чего, он сказал, я делаю?

Первый воин. Уродствуешь.

Второй воин. Оп-па! Это я уродствую?! А ты знаешь, что делаешь? Ты… ты… ты же червяка сомнения себе в голову запустил, он тебе весь твой мозг проел. У тебя уже одна труха, гниль в голове. И ты сейчас нас этим хочешь заразить? А червяк сомнения, он заразный. Но я тебе свои мозги в труху превратить не дам. Что ты всё крутишь, мутишь? Ты же какие-то хитрые лазейки ищешь, и всё мутишь и крутишь, мутишь и крутишь. А они (показывает в сторону зрительного зала) как стояли против нас, так и стоят. И договариваться не собираются. Потому что у них тоже отцы и деды, которым они дали слово. И я своим дал. И у меня поэтому в мозгу нет никакого червяка, у меня там написано одно слово «надо!». Большими такими буквами написано.

Третий воин. А лучше было бы там, в так называемом твоём мозгу, написано слово «думать».

Второй воин. Не ори на меня.

Третий воин. А ты руками не размахивай.

Оба кричат одновременно.

СЦЕНА 2

Воины выходят на самый передний край сцены. В руках у Первого воина копьё с белым флажком. В другой руке у него большой медный рупор. Они выстраиваются, поправляют на себе одежду. Какое-то время смотрят прямо перед собой, вглядываясь в темноту зрительного зала.

Первый воин (откашливается, поднимает рупор и кричит). Внимание! (Опускает рупор и спрашивает у Второго воина.) Нормально?

Второй воин. Нормально.

Первый воин (в рупор). Внимание! Я требую вашего внимания! Эй, вы там, слушайте и не говорите потом, что вы нас не слышали.

Второй воин (вполголоса). Очень хорошо.

Первый воин (в рупор). Слушайте! Ваше положение…

Второй воин (подсказывает). Катастрофическое!

Первый воин (в рупор). Кастрата… Контраса… Ваше положение кастра… Оно патовое! Если кто из вас не знает, это шахматный термин. Он значит… Плохое у вас положение!

Второй воин (подсказывает). Безвыходное.

Первый воин (в рупор). Во-во, безвыходное, тупиковое! Патовое! Поняли? (Небольшая пауза). Все входы и выходы надёжно блокированы, то есть закрыты нашими доблестными силами, и мы думаем… Нет, мы уверены, что вы… Должны осознать всю… Всю патовость своей ситуации… Должны… (Обращается ко Второму.) Чего они должны?

Второй воин. Ну как что? Мы же готовились. Они должны открыть ворота…

Первый воин. Да, точно! (В рупор.) Давайте открывайте ворота, сложите оружие! Встаньте на колени и строго по одному ползите сдаваться на нашу милость! К нам ползите, на милость победителей… Нас. (Второму воину.) Правильно?

Второй воин. Давай не останавливайся. Нормально.

Первый воин (в рупор). И вот когда вы выползете к нам, на нашу милость, тогда, возможно… Тогда, может быть, мы сможем гарантировать вам личную жизнь, а еще жизнь вашим дальним и близким родственникам и даже детям! Вы понимаете?! Мы гарантируем вам жизнь! И кровь!.. Ой! Точнее, кров, еду и питьё. То есть мы не запретим вам есть и пить, если у вас будут еда и питьё, а также мы гарантируем сохранность частичного вашего… Точнее, частичную сохранность вашего личного имущества. Поняли? (Второму.) Не слышат, что ли? Вроде должны услышать.

Второй воин. Слышат-слышат. Просто затаились. Давай продолжай, как мы договаривались.

Первый воин (в рупор). Ну, мы понимаем, что такие вопросы легко, с кондачка, не решаются. Мы не звери! Мы даём вам на обдумывание одну минуту времени. И после этой минуты мы ждём от вас соответствующего знака или сигнала, чтобы мы поняли, что вы поняли. Поняли?! Внимание! Раз, два, три. Время пошло.

Третий воин теребит Первого воина за плечо.

Первый воин. Чего?

Третий воин. Ну, что, пойдём?

Первый воин. Куда?

Третий воин. Обратно пойдём. Сказали всё и пошли.

Первый воин. Куда мы пойдём? Мы им минуту дали. Теперь нужно ждать.

Второй воин (Третьему). Ну что ты опять? Ты же хотел, чтобы мы договаривались, вот мы и пришли договариваться, а ты опять хочешь удрать? Что ты за человек? (Поворачивается к Первому.) Надо было им три минуты дать, а то, видишь, они за минуту не успели ничего решить.

Первый воин. Но я уже дал одну минуту. Она закончилась…

Второй воин. Тогда давай, продолжай.

Третий воин медленно пятится назад и в сторону.

Первый воин. Ты куда это пошёл?

Третий воин. Да не хочу я здесь с вами стоять.

Второй воин (хватает Третьего и подтаскивает его на прежнее место). Вместе пришли, вместе и уйдём.

Третий воин. Мы выглядим как кретины.

Первый воин. Как кто? Это они такие. (Показывает в зрительный зал. Поднимает рупор и кричит.) Ага-а-а! Я вижу, вы не поняли всей…

Второй воин. Катастрофичности…

Первый воин (Второму). Я не буду этого слова произносить. (В рупор.) Вы, наверное, в шахматы играть не умеете и не понимаете тупиковости ситуации. Ну ладно, я вам сейчас скажу, какое будущее вас ждёт. Вас, а также ваших родственников, близких детей и детей ваших близких, то есть вас всех. Так вот. Когда у вас кончится вся еда и вся вода и ваши дети будут пухнуть от голода и умолять вас о корочке хлеба, но никакой корочки не будет… Вот тогда вы всё поймете. Тогда вы, конечно, откроете ворота, встанете на колени, выползете на милость победителям, нам, но мы вам ничего уже гарантировать не будем. Мы будем с вами говорить по-другому. (Поворачивается ко Второму воину.) А как мы по-другому будем с ними говорить?

Второй воин. Совсем по-другому.

Первый воин (в рупор). Совсем по-другому будем говорить! (Второму.) Как?

Второй воин. Давай продолжай, не останавливайся.

Первый воин. О-о-ох, как по-другому мы будем с вами говорить! Очень по-другому мы будем с вами говорить тогда! Поняли? Или не поняли… Но мы не звери… Мы прекрасно понимаем, что такие серьёзные вопросы с кондачка не решаются. Мы снова даём вам нашей милостью одну минуту подумать. И уж после этой минуты мы ждём от вас соответствующего для вашей кастрата… патовой ситуации знак… знак или сигнал, чтобы мы поняли, что вы нас поняли. Поняли?

Второй воин. Почему ты опять дал одну минуту? Я же говорю, надо три давать.

Третий воин. Хотите – ждите минуту, хотите – пять, а я больше не могу. Я пошел.

Первый воин. Подожди, постой.

Третий воин. Тогда ответь мне на один вопрос.

Первый воин. Да.

Третий воин. Прежде чем я уйду, скажи мне, только честно.

Первый воин. Ну, давай.

Третий воин. Ты искренне веришь, что тебе кто-то ответит?

Первый воин. Да, должны.

Третий воин. Тогда зачем ты так орёшь?

Первый воин (недоумённо и искренне). Потому что, если я не буду орать, они меня не услышат.

Третий воин. То есть тебе кажется, что когда ты так орёшь, потеешь, пучишь глаза… Когда у тебя так надуваются жилы… Тебе кажется, что ты от этого становишься страшнее и мужественнее?

Первый воин. Да, кажется.

Третий воин. Так вот, это твоё глубокое заблуждение. Ты же сюда пришел говорить о мире, и ты хочешь быть услышанным. Но когда ты так орёшь, тебя никто не захочет слушать. Никто тебя не выслушает объективно. Нужно понять, что, для того чтобы быть услышанным, нужно искать консенсус.

Первый воин. Чего искать?

Третий воин. Консе… Ты должен искать путь к единому решению. А ты тут со своими безапелляционными заявлениями…

Первый воин. Что?!

Третий воин (отчаянно машет рукой). Если вы не чувствуете всю нелепость и безумие этой ситуации, стойте здесь и продолжайте. А я не буду, я ухожу. А вы стойте здесь, как клоуны.

Третий воин уходит. Первый воин кричит ему след.

Первый воин. Э-э-э! Это кто, клоуны?

Третий воин (издалека). Вы оба! Клоуны и ослы. Вот и стойте…

Третий воин уходит.

Первый воин. Ах, так! (Поднимает рупор и кричит.) Алё-о-о! Ну, я понял, что вы не поняли. Значит, для вас я клоун? Осёл я, да?! А вот это уже личное оскорбление. Запомните! Меня ещё мама в детстве учила: «Сынок, если тебя кто-то лично обидел, ты его найди, сынок, и лично его…» Ох, вы пожалеете, ох, вы будете стоять передо мной на коленях, а я вам припомню, как я тут стоял… Как осёл, как клоун. Ох, и пожалеете вы и все ваши родные дети…

Второй воин силой утаскивает Первого воина.

СЦЕНА 3

Занавес раздвигается, на сцену выходят Первый и Третий воины. Они выходят на передний край сцены. У Первого воина в руках медный рупор и копьё с белым флажком.

Третий воин (Первому воину вполголоса). Ну, давай! Всё как мы учили, как готовились. Не волнуйся.

Первый воин. Ну, ты же рядом?

Третий воин. Да, рядом. А что?

Первый воин. Так давай ты (протягивает Третьему воину рупор).

Третий воин. Нет уж. Ты в прошлый раз орал, ты уж и продолжай.

Первый воин. Я могу напутать. Я как-то не готов.

Третий воин. Я рядом, я подскажу. Ну, давай, не тяни.

Первый воин. Ну, хорошо. (Откашливается.)

Третий воин достает из ножен меч, показывает его зрительному залу и кладёт на сцену у своих ног.

Первый воин. Э-э, ты чего это делаешь? Чего это ты творишь?

Третий воин. Любые переговоры должны начинаться со знака дружбы и миролюбия. Это же нормально! Повернись вперёд и улыбнись.

Первый воин. Это нормально?

Третий воин. Улыбаться – это нормально. В этом есть достоинство и благородство.

Первый воин. То есть ты хочешь сказать, что люди посмотрят на нас, как мы тут стоим вдвоём и улыбаемся… посмотрят и подумают: «Это нормально». Так, что ли?

Третий воин. Да.

Первый воин. То есть мы сейчас не как клоуны?

Третий воин. Нет.

Первый воин. Хорошо! С чего начинаем?

Третий воин. Здравствуйте.

Первый воин (в рупор). Здравствуйте, это снова мы. Внимание! Мы требуем вашего внимания! Слушайте и не говорите потом…

Третий воин (всё это время дергает Первого воина за одежду, перебивает). Да не нужно было всего этого городить. Нужно было сказать просто: «Здравствуйте!»

Первый воин (в рупор). Просто здравствуйте!

Третий воин (подсказывает). Послушайте нас. Мы просим просто нас послушать. Пожалуйста, послушайте.

Первый воин (в рупор). Послушайте, пожалуйста, нас! А то что-то вчера вы нас слушать не хотели. Но мы не будем про вчерашнее вспоминать, потому что кто старое помянет…

Третий воин. Да не торопись ты…

Первый воин. Я понял.

Третий воин (подсказывает). Скажи спокойно и нормально: «Мы пришли с миром».

Первый воин (в рупор). Мы пришли с миром! И это нормально!

Третий воин (подсказывает). Мы готовы забыть все взаимные обиды, которые нанесли друг другу.

Первый воин (в рупор). Мы готовы забыть взаимные обиды, которые вы нам нанесли! Мы готовы, и это нормально!

Третий воин (перебивает). Ну что ты?! Ты опять всё напутал.

Первый воин. Ничего я не напутал, это ты меня всё время путаешь. Если не нравится, давай сам.

Третий воин. Нет-нет, давай ты, но только предельно внимательно… Скажи так: «Мы надеемся на то, что толерантность, с которой мы…»

Первый воин (перебивает). На что… на чего мы надеемся?

Третий воин. На толерантность! На толерантность, пойми – это же нормально.

Первый воин. Толерантность?

Третий воин. Да, правильно, у тебя получилось, давай!

Первый воин (в рупор). А мы ещё и на толерантность надеемся! И это нормально! Если кто-то из вас не знает, это шахматный термин, то есть тупиковость, безвыходность. И мы на неё надеемся. И мы ждём, что вы осознаете свою эту тупиковую толерантность, потому что это нормально. Вы поймите, мы не звери! И мы даём вам одну минуту на то, чтобы вы… поняли… всю толерантность и подали нам соответствующий знак или сигнал, чтобы мы поняли, что вы поняли.

Пока Первый воин говорил, Третий воин пытался его прервать.

Третий воин. Ну, что ты городишь, что ты творишь?!

Первый воин. Ну не могу я по-другому, не нравится – говори с ними сам.

Третий воин. Ты пойми, что после того, что ты вчера наговорил и сегодня уже успел, это должен сделать только ты. Если ты это сделаешь, это будет самым большим, а может быть, даже единственным твоим подвигом за всю эту осаду. Понимаешь?

Первый воин. А что я не то сказал?

Третий воин. Ну зачем ты давал эту минуту? Они вчера её не взяли и сегодня не возьмут, давай хоть целый час…

Первый воин. Почему?

Третий воин. А ты не понимаешь? Ты действительно не понимаешь?.. Да ты пойми! Кто ты такой, чтобы давать или отбирать время?!

Первый воин. А минута-то прошла, а они опять молчат. Как с ними разговаривать?!

Третий воин. Ладно, сейчас повернись к ним, улыбнись и повторяй за мной слово в слово. Только, пожалуйста, не ори, а громко скажи, понял?

Первый воин. Давай.

Третий воин. Значит, скажи им спокойно, с улыбкой: «Мы придём завтра, в это же самое время, и надеемся, что вы подумаете, здравый смысл возобладает, и вы примете непростое, но единственно правильное решение. Потому что это нормально! Это нормально – вступить в диалог, потому что мы люди, а люди всегда могут найти общий язык. Потому что это – нормально.

Первый воин (поднимает рупор и громко говорит). Мы ещё и завтра придем! В это самое время. (Неожиданно переходит на крик.) Это же нормально, ходить к вам сюда каждый день! Мы придем и подождем, когда вы наконец поймёте… Ну что ж вы за люди-то такие? Вы нас что, не слышите?! Это же нор-маль-но: открыть ворота! Поднять руки! Встать на колени! Это же нормально! И никаких обид, но если я кого-то лично обидел, я подойду и лично извинюсь, только ворота откройте.

Всё это время Третий воин пытается его перебить и увести со сцены.

Третий воин. Пойдём отсюда.

Первый воин (вырывается, выбегает опять на край сцены и кричит в рупор). Вы запомните меня, запомните моё лицо. Вы будете стоять на коленях, а я лично к каждому подойду… Я припомню, как я стоял здесь, как клоун, и улыбался. Я вам припомню. И лично, лично… перед каждым извинюсь. Мне мама в детстве говорила: «Если тебя, сынок, кто-то лично обидел, ты его найди и лично извинись».

Третий воин с силой утаскивает Первого воина. Первый воин продолжает выкрикивать уже не в рупор. Потом Третий воин возвращается на сцену, поднимает свой меч, делает извиняющееся лицо, виновато улыбается и уходит.

21 марта

С 10 по 13 марта был в Киеве, сыграл два спектакля в театре имени Леси Украинки. Устал за эти несколько дней. Устал от плотной атмосферы тревоги, которая накрыла город давно. Устал от того, что не знал, как разговаривать с людьми, и чувствовал со стороны собеседников незнание, как разговаривать со мной. Это незнание – не что иное, как недоверие и опасение. Опасение сказать что-то не то и не так, сказать то, после чего разговор либо прервётся, либо перейдёт не в разговор, а во что-то другое… А также опасение поссориться, потерять возможность общения, утратить уважение друг к другу.

В Киеве было довольно тепло для начала марта. Привычных пробок в привычных местах не оказалось. Но нельзя сказать, что улицы были пустынными и обезлюдевшими. В заведениях, где пришлось обедать и ужинать, народу было немного, но нельзя сказать, что было пусто. Я был нынче в Киеве в будние дни, когда обычно Киев шумит, движется, толкается в пробках, куда-то спешит по делам. Но в этот раз народу и машин было как в воскресенье. Вот только в воскресенье без ощущения выходного дня, а наоборот… Совсем наоборот.

Впервые в зале театра имени Леси Украинки видел свободные места. Довольно много свободных мест, особенно на первом спектакле. На втором спектакле их было существенно меньше, почти не было.

Это вполне понятно. Когда практически все концерты и спектакли отменяются, и не только российских исполнителей, люди опасаются покупать билеты. Сомневаются. Но гораздо важнее – отсутствие настроения, а точнее, наличие того настроения, которое противоречит желанию пойти в театр. Поход в театр требует другого состояния души, а когда в городе тревога, непонимание, усталость от тревоги и непонимания и отсутствие хоть каких-то сколько-нибудь внятных перспектив… Какой тут театр!

Я был очень благодарен тем людям, которые всё-таки решили пойти в театр, купили билеты, и особенно тем, кто купил билеты давно, очень заранее, и не сдал их.

Атмосфера во время спектаклей, особенно второго, была прекрасная! Я играл спектакль ровно так же, как он был задуман полтора года назад. В тексте спектакля не появилось ни одного намёка на то, что сейчас происходит. Но время и события таковы, что они неизбежно сообщали спектаклю и отдельным его фрагментам особый подтекст и совершенно не задуманный изначально смысл.

В «Прощании с бумагой» звучало много безвозвратного, непоправимого прощания с тем, что было прежде. И в этой безвозвратности чувствовались и отчаянная грусть, и даже страх.

В тех записках, которые я получил после спектакля, было написано во всех одно и то же: благодарность за то, что я приехал, и просьба приезжать ещё. В самой этой просьбе содержалось опасение и сомнение.

Давно не получал писем по почте, однако в театре в Киеве меня ждало письмо, посланное из Харькова на адрес театра. Молодая барышня написала мне коротенькое и трогательное послание, в котором просила меня обязательно приехать в Харьков. Раньше я таких писем не получал. И это потому, что ни у кого не было сомнений, что я приеду. Теперь же эти сомнения очень чувствовались и были заметны.

Никогда не расставался так, как в этот раз, со своими киевскими приятелями. Всегда расставания были лёгкими. Это были расставания ненадолго. Это были расставания, когда я уезжаю недалеко, да и они, собственно, занятые люди, которые всегда на месте, и мы не заметим полугодовой разлуки…

Сейчас мы вроде бы тоже расставались ненадолго и определённо планировали с организаторами гастроли на осень. Мы расставались и убеждали друг друга, что, как всегда, незаметно пройдёт пять-шесть месяцев, и мы увидимся… В расставании же была тревога. Тревога, которую мы не проговаривали и не показывали друг другу. Тревога, что можем не увидеться так скоро, как хотим. И тревога за то, что могут произойти такие события, о которых даже не хочется думать.

В те киевские дни и сейчас я всё равно, конечно же, бесконечно обсуждал и обсуждаю со своими украинскими приятелями и хорошими знакомыми то, что происходит.

Истерика месячной давности прошла. Она у них закончилась. Они уже могут и хотят говорить спокойнее и осторожнее. Они устали сильнее, чем мы здесь…

Удивительно, но из их высказываний ушло то, что является отличительной чертой сектантов. Мы даже теперь можем с ними говорить на какие-то отвлечённые темы…

Сектанты не могут говорить на отвлечённые темы, а ещё сектанты всегда демонстрируют своё превосходство и намекают на своё более глубокое и в то же время возвышенное понимание жизни и мира. Так было со всеми моими друзьями и знакомыми ещё совсем недавно. Теперь в их голосах и высказываниях я слышу усталость, в ком-то – растерянность, в ком-то разочарование, а в ком-то утрату убеждённости.

Когда в конце февраля они торжествовали победу, оплакивали своих погибших, но при этом были окрылены ощущением благородства совершённого, когда праздновали торжество победы духа, свободы и воли, они неоднократно выражали чуть ли не жалость ко мне и к моим попыткам их успокоить и слегка, осторожно вернуть с небес на землю. Мои же попытки посочувствовать им в их наивности и в том, как трудно им будет вернуться после романтики Майдана к повседневности… Да к тому же я всё время говорил им, что до скуки повседневности ещё очень далеко… Они попросту не слышали. Они, пережившие победу, воспринимали мои слова как занудство и ворчание того, кто не способен на поступок.

Как легко они в дни своей борьбы и свободы, с вершин своего величия смотрели на всех нас, и меня в том числе, в России, как на людей, погрязших в несвободе и смирившихся с ней.

Как сочувствую я им теперь! Я сочувствую и буду продолжать им сочувствовать, что бы они мне ни говорили и что бы они ни делали сейчас.

Сочувствие! Вот что сейчас совершенно необходимо. Сочувствие в противовес злорадству. Как важно перебороть в себе и задушить злорадство друг по отношению к другу, как сильно мы преуспели в злорадстве! Мы злорадствовали, когда узнавали, насколько хуже экономические показатели Украины, чем у нас, не без злорадства нанимали украинцев на малоквалифицированные чёрные работы, злорадствовали по любому удобному поводу…

Я видел злорадство украинцев по поводу ужасных терактов у нас… Я читал в интернете такие высказывания из Украины по поводу взрывов в Волгограде, по сравнению с которыми радостные танцы всего арабского мира 11 сентября 2001 года – просто чепуха. После этого говорить о том, как украинские болельщики болеют против любых российских спортсменов, совершенно бессмысленно.

Мы достаточно преуспели в злорадстве, нужно прийти к сочувствию. И по возможности быть бережнее друг к другу.

Сейчас очень важно понять тех украинцев, которые никогда в жизни не отдыхали в Крыму и, может быть, даже не собирались этого делать, что им обидно, горько и унизительно терять Крым. Надо посочувствовать им.

А украинцам нужно понять тех россиян, которые многие вполне искренне вышли на митинги, радовались и продолжают радоваться возвращению Крыма России… Я видел в Питере позавчера, как люди заказывали только крымское шампанское, которого не было, потому что его за день до этого во всём городе практически выпили. Так вот, этих людей надо понять и посочувствовать им, потому что они не думают о том, какие в связи с этим на них опустятся трудности и непростые времена. На каждого!

Нужно попытаться просто посочувствовать, даже не понимая, потому что нам трудно будет всем из-за того, что случилось. Посочувствовать и воздержаться от резких высказываний, от подписания коллективных писем… Даже если кажется, что ты понимаешь ситуацию лучше остальных, даже если ты убеждён в своей правоте. Воздержись от высказывания, если оно может обидеть и ранить… Надо попробовать… Просто попробовать подавить в себе гнев и посочувствовать.

Гнев – это самое ужасное. Гнев лишает нас возможности видеть мир, другого человека и жизнь. Гнев лишает нас всякой возможности и шанса на счастье. Гнев – это и есть несчастье, из него не может вырасти радость. Из него вырастает только злорадство. А из сочувствия – со-чувствия! – может произрасти что-то другое. Хотя бы доверие, потому что до любви в сегодняшней ситуации слишком далеко.

24 марта

Хочу продолжить свою мысль, выраженную 21 марта, на предыдущей странице этого дневника.

Хорошо помню очень активно прожитое мною время конца 1980-х и всех 1990-х годов. Я был активен, участвовал в выборах, даже брал открепительные талоны, чтобы непременно в них участвовать. Первую половину 1990-х мы с актёрами театра «Ложа» постоянно устраивали, в основном, забавные, но часто провокационные художественные акции и перформансы. Я беспрерывно занимался разными творческими и житейскими экспериментами, весьма решительными.

Я презрительно относился к официальному искусству и культуре в лице всего Союза писателей и художников сначала СССР, потом России. Не раз оскорбительно высказывался о том, что творится в нашем кемеровском драматическом и в российском репертуарном театре вообще. Я презирал и ненавидел кемеровскую братву и гопников, которые ходили в широких брюках и каракулевых кепках. У меня была аллергия на то, как жил мой родной город. Я с отвращением заходил в подъезд дома, в котором жил. Я не хотел ни видеть, ни слышать тех людей, с кем жил в одном подъезде: тех, кто плевал на пол, гадил в лифте и выбрасывал мусор в окна.

Думаю, что, если бы у меня были тогда реальные возможности, скажем, волшебная палочка, боюсь, не поздоровилось бы моим землякам и согражданам. Отправлены бы они были куда-нибудь очень далеко, или испепелил бы я их своим гневом.

Как остро я переживал тогда, что мой голос на выборах весит ровно столько же, сколько голос пьянчуги, который за бутылку дешёвой водки и блок сигарет голосует за кого скажут. Я горевал и негодовал из-за того, что я, человек с высшим образованием, прочитавший много книг, остро переживающий за судьбу страны, тонко понимающий происходящие исторические процессы, много работающий, хороший сын, муж и отец… И вот мой голос на выборах весит столько же, сколько голос бессмысленной злобной старухи, которая ненавидит всех и вся и голосует за коммунистов, или голос какого-нибудь придурка и маргинала, который голосует за Жириновского, потому что без него будет скучно и неприкольно. Я ощущал этих людей и людей, видящих происходящее сильно иначе, как тех, кто тянет мою Родину на дно, лишает её шансов на цивилизованное общемировое развитие, душит и загаживает мою страну, загаживает самим фактом своего существования и портит воздух своим дыханием… Эти переживания мучили меня и делали жизнь невыносимой.

А потом я устал жить обидой и ненавистью. Устал настолько, что мне не хватало сил дышать. Я вдруг ощутил обиду и гнев в себе как опухоль, от которой надо непременно избавиться, иначе она меня погубит. И тогда я написал то, из чего потом получился спектакль «Как я съел собаку».

Я понял тогда, что нужно отнестись к самому тяжёлому и тёмному опыту моей жизни без обиды. Нужно попытаться рассказать о трёх кошмарных годах моей юности на службе, отказавшись от ненависти, а главное – от обиды. Я понял тогда, что с обидой жить невозможно, потому что если я живу обидой – я живу прошлым, и это прошлое меня не отпустит.

И когда я сделал этот спектакль, который очень быстро и полностью изменил мою жизнь, я вдруг понял очень ясно: то, что вес моего голоса такой же, как вес любого другого человека… Любого: необразованного, спившегося, злобного, обманутого, бессмысленного и даже лживого… То, что наши голоса равнозначны и имеют одинаковый вес – это правильно! И не только правильно, но и хорошо.

Я с удивлением это понял и обрадовался. Я удивился, как раньше не мог этого понять. И как только я это понял, все мои художественные мелкие опыты, экзерсисы, перформансы и постмодернистские выходки, которые кому-то нравились, кого-то забавляли, но чаще вызывали недоумение, раздражение и гнев, потому что именно на это и были рассчитаны… Всё это осталось позади, и я смог быть интересен многим людям, а главное – принят многими людьми. А ещё важнее то, что мне стали интересны и дороги люди, к которым я раньше относился как минимум с высокомерным пренебрежением, а то и презрением, получая от них взамен то же самое.

Я до сих пор категоричен в высказываниях и бываю взрывным и вспыльчивым. Я по-прежнему очень часто не способен выслушать собеседника и принять его точку зрения. Но никакое искреннее заблуждение и никакое абсолютно противоположное моему мнение не отвернут меня от человека, не лишат меня желания, что называется, преломить с ним хлеб, исполнить для него спектакль или написать ему книгу. Просто с того момента, как я понял, что мой голос на выборах ничтожно мал и ничуть не больше любого другого голоса, даже мне неприятного, могу сказать, что по-настоящему полюбил Родину…

И в связи с этим очень хочу сказать тем, кто готов на быстрые и ужасные слова в адрес своего соотечественника, который хочет жить иначе или который не хочет чего-то… Я обращаюсь к тем, кто в гневе своём фантазирует для тех, кто живёт рядом, для своих соплеменников и современников страшные кары и готов во исполнение этих кар ударить другого человека, избить, а то и убить тех, кто желает жить иначе или просто не желает жить так же… Говорю тем, кто совершенно нетерпим к другим людям, живущим с ним в одной стране и в одно время… Обращаюсь к тому, кто совершенно убеждён, что именно он знает, как надо жить, потому что он по-настоящему любит Родину и он подлинный патриот… Так вот, с уверенностью могу сказать тому, кто чувствует и знает в себе гнев к соотечественнику, что Родину он не любит. Точнее, никакого представления о любви к Родине он не имеет. А если ему кажется, что он патриот и любит Родину, то он ошибается. Он принимает будоражащее амбиции и кровь примитивное чувство за любовь.

Невозможно любить берёзы, пейзажи Левитана, гордиться подвигом крейсера «Варяг», богатством природных ресурсов, самой большой территорией в мире в отрыве от людей, которые живут на этой территории с тобой в одно и то же время. То же самое я хотел бы сказать тем украинцам, которые из Ужгорода или Хмельницкого ненавидят, презирают жителей Луганска или Мариуполя, и наоборот. Легко любить донецкую степь со старыми, уже поросшими травой и кустарником терриконами, легко любить пляжи Милекино и азовской Ялты в той же Донецкой области (на Азовском море есть село Ялта). А вот вместе с людьми из Горловки или Селидово эти степи и пляжи любить труднее. Прекрасны предгорья Карпат! Но там тоже везде люди! И все хотят жить так, как хотят… Хотел бы я это сказать украинцам, но не буду, поскольку Украина – суверенная страна…

Единственное, чего я не могу принять в людях ни при каких обстоятельствах – это национализм. Даже в безграмотных и бытовых его проявлениях, происходящий от темноты сознания, неразвитости и отсутствия хотя бы какого-то просвета в жизни. Никакой не терплю! Я на четверть еврей, на четверть русский и наполовину украинец, всегда для националистов с самого детства был… Для антисемитов – жидом, для бабушкиных соседей в Мариуполе, румяных, кряжистых пенсионеров из Запорожья – москалём, а для упёртых евреев – гоем. У меня нет оправданий национализму. Но его так много в самых разных проявлениях, что я научился терпению…

И последнее. До своего отъезда из Кемерово я постоянно пытался бороться за чистоту, если не во всём подъезде нашего дома, то хотя бы на этаже. Я скандалил с соседями. Нашёл однажды под окнами во дворе пакет с мусором, по смятому извещению, которое в этом мусоре оказалось, выяснил, из какой квартиры его выбросили в окно. Я взял этот пакет, принёс его в эту квартиру и буквально надел на голову соседу. После этого сосед стал бросать мусор мне под дверь, а его дети писать мерзости на этой двери. Я жаловался, мстил… Тратил на это огромное количество времени и душевных сил.

А потом мы уехали в Калининград. И в том доме, где поселились, столкнулись с тем же со стороны соседей. Очень пьющий пенсионер, проживавший сверху, постоянно курил на лестнице, плевал и бросал окурки либо в окошко, и тогда они падали перед входом в подъезд, либо на лестничной клетке. Сосед с третьего этажа постоянно ставил машину на газон под окнами, превратив его в болото. И прочее.

А я приехал издалека и так хотел жить без гнева и без обид… Пьющему пенсионеру поставил баночку для окурков, на место, где парковалась машина, положил красивый гранитный камень… И, не обращаясь за помощью к соседям, немного приплачивал пожилой дворничихе, чтобы она повнимательнее относилась к нашему подъезду и нашей лестнице…

Я никогда не делаю замечания детям, которые шумят и играют у меня под окнами, даже если они мне мешают и у меня болит голова. Они всё равно продолжат шуметь и кричать, но если я сделаю им замечание, я буду после этого внимательнее следить и сильнее гневаться на шум… Потому что с момента, когда ты делаешь замечание человеку, а он продолжает жить как жил – на твой взгляд, он нарушает твоё требование и делает всё назло…

26 марта

Я очень тронут и рад тем, какой отклик нашли мои две предыдущих записи. Я получил даже не слова одобрения или благодарности, что приятно, но не так важно, – я получил отклик в виде слов понимания, понимания и единодушия. Ничего не бывает желаннее и радостнее.

Этот большой отклик меня в известной степени успокоил. Успокоил прежде всего в моих переживаниях по поводу выхода книги «Боль». Я так долго над ней работал и очень переживал, что всё происходящее, весь этот накал тревог, сомнений и самых дурных ожиданий не даст возможности тем, кто так или иначе ждал и ждёт выхода книги, спокойно и вдумчиво воспринять её и почувствовать. Я, как живой человек, переживал, что выход моей книжки пройдёт незаметно, не привлечёт к себе внимания из-за того, что люди погружены в беспрерывный поток безрадостных новостей. Сейчас же думаю иначе. По поводу двух предыдущих записей я услышал много разумных, взвешенных и в лучшем смысле трезвых слов и из России, и из Украины, а также из Казахстана, Белоруссии и совсем дальних пределов. Я рад.

Завтра лечу в Киров. Там послезавтра у меня спектакль и концерт с «Мгзавреби». Не выступал с ребятами с первого марта, как раз тогда, в Тбилиси, мы узнали о том, что принято решение о применении вооружённых сил в Крыму. Прошло всего-то чуть меньше месяца, а кажется – это было так давно! Встреча точно будет радостная, как после долгой разлуки. И я уверен в том, что энергию этой радости очень почувствуют зрители в Кирове и потом в Ижевске. К тому же «Мгзавреби» будут в этих городах впервые.

Я им иногда, редко, но остро завидую, потому что они только начали открывать для себя наши города и людей. Для меня же осталось уже не так много больших и средних городов в стране, в которых я не побывал.

К счастью, в грядущем туре будет новая точка на карте, которая пока ещё для меня только точка, а после 4 апреля в моей жизни появится ещё один знакомый город. 4-го буду играть в Набережных Челнах. Название города, на мой вкус, очень красивое, в нём есть что-то завораживающее. И как, интересно, называются жители этого города?..

Поинтересовался, как называются. Занятно. Но не скажу. Если кому-то интересно, сами полюбопытствуйте. Не ожидаю от этого города выдающейся архитектуры и сногсшибательной красоты, но всё равно еду с большой радостью.

Выхода книги «Боль» жду с особым волнением. Ни над одним своим литературным текстом я не работал так долго, как над повестью «Непойманный». Пятого апреля я вместе с первыми читателями в первый раз смогу подержать эту книгу в руках. Всегда, получив свою новую книгу в руки, я её сразу прочитываю. Удивительно! В напечатанной, изданной книге слово звучит совсем по-другому, будто и не я это написал… Всё же никак не могу привыкнуть к тому, что то, что пишу, издаётся и продаётся в книжных магазинах. Думаю, что никогда не смогу относиться к этому как к чему-то привычному.

2 апреля

Пятого апреля вместе со сборником «Боль» выйдет и поступит в продажу отдельной книжкой пьеса «Уик Энд, или Конец недели». Над этой пьесой я долго думал, больше полутора лет, и почти год с перерывами, по отдельности и вместе, мы работали над ней с Анной Матисон. Получилось объёмное для пьесы произведение в двух актах. Издать её отдельной маленькой книжкой было исключительно моим решением.

Зачем я решил это сделать?

Я решил издать пьесу отдельной книгой, потому что у меня нет особой надежды на то, что в ближайшее время она будет поставлена в Москве и Санкт-Петербурге. А на то, что её поставят в провинции, нет никакой надежды.

Когда закончил восьмую, и последнюю редакцию «Уик Энда», поставил окончательно точку и перечитал получившееся, я понял, что передо мной самое сложное и лучшее драматургическое произведение, в создании которого я принял участие, а точнее – которое задумал и в соавторстве с Анной Матисон довёл до результата. Я держал в руках увесистую стопку бумаги и понимал, что для этого материала, для этой пьесы, сегодня, в нынешнем театре, совершенно нет режиссёра. Всё есть… Есть здания театров, есть разного уровня актёры, есть зрители, жаждущие видеть на сцене знакомого и понятного им своего современника, которого они знают по своей жизни и в котором кто-то узнает себя. Есть сценографы, которые смогут создать художественное пространство для пьесы, есть композиторы… А режиссёра для пьесы нет. Режиссёра, который был бы ровесником героев.

Сегодняшняя наша театральная режиссура погрязла либо в фокусах, которые легки в случае интерпретации суровой и махровой литературной или драматургической классики, или же, наоборот, сегодняшние режиссёры ставят по полуподвалам однодневные спектакли по разухабистым однодневным же пьесам про маргинальные осколки общества. В этих постановках тоже допустимы разнообразные, менее затратные, но лихие фокусы.

Сегодняшние режиссёры близкого мне возраста или те, кто помладше, идут в кильватере тех, кто уже добился разнообразных успехов, демонстрируют всё что угодно: изобретательность, выдумку, смелость, волю, умение жонглировать культурными слоями и прослойками… Они умеют делать разные фокусы, они забыли о каких-либо ограничениях и барьерах, как в области морали, так и здравого смысла. Они как будто учились не в театральных, а в цирковых училищах, но научились не цирку, но запутанному, на вид глубокомысленному, а на самом деле лишённому какого-либо содержания балагану. Они не забыли того, чем был славен и самобытен российский театр: для того чтобы забыть, нужно знать – они как будто его и не знали. Будто и не было той режиссуры, которая выводила на сцены пьесы Розова, Володина, Вампилова…

Те же немногие, редкие, яркие люди в нашей режиссуре, которые есть, демонстрируют странную боязнь и недоверие к сегодняшней российской публике, особенно провинциальной. Они её не слышат и не хотят. Им гораздо проще и желаннее делать фестивальные и околофестивальные проекты, которые почти никто не увидит, или ставить все равно что и с кем за границей, непонятно для кого и на каком языке.

Я решил издать нашу новую пьесу отдельной книжкой, чтобы люди могли её прочесть. Хочу, чтобы её прочли как можно скорее. Пьеса сегодняшняя и остро сегодняшняя. Именно по этой причине она будет трудна для постановки. Проще ставить то, что невозможно проверить с точки зрения достоверности и жизненной подлинности. К тому же и персонажей много, и актёры нужны не юные – для студенческого или экспериментального театра пьеса не годится.

Читать пьесу готовы, конечно, не все, и это непросто. Зато пьеса не бывает очень длинной, это не роман. Правда, лучше её читать от начала и до конца не отрываясь: так будет правильнее по отношению к произведению. Всё-таки спектакль идёт с перерывом только на антракт. Зато когда читаешь пьесу, можно самостоятельно представить себе, как это могло бы выглядеть на сцене, и можно даже назначить актёров на все роли по собственному усмотрению. Даже тех, которых уже нет в живых…

То, что я издаю пьесу отдельной книжкой, происходит не от здорово живёшь… В Европе, особенно во Франции и в Германии, меня ставили много, были и радиоспектакли. Это тешило самолюбие, но всерьёз, творчески не интересовало. Главные надежды и ожидания всегда были связаны только с нашей сценой, для которой пьесы писал и пишу. Меня интересует только российская сцена. В целом мои пьесы знали небольшое количество постановок в России. Пожалуй, только «Зима» была поставлена во многих театрах. Правда, на малых сценах, и часто это были экспериментальные работы начинающих режиссёров или вообще актёрские экзерсисы.

Никакого другого способа донести свою новую пьесу до тех, кого смею называть своими зрителями и читателями, не вижу, кроме как выпустить эту маленькую тоненькую книжку.

Кстати, такая традиция была в конце XIX – начале XX веков, я ничего нового не придумал. Люди читали пьесы. Во-первых, билет в театр стоил дороже маленькой книжки, да и самих театров было не очень много.

В общем-то, как и сейчас. Театров, которые можно назвать таковыми, мало, и книжка будет стоить сильно дешевле билета…

10 апреля

За последние две недели побывал в Кирове и Ижевске, исполнил по спектаклю и с «Мгзавреби» сыграли по концерту. Концерты проходят всё лучше и лучше. Гиги признался, что у него и у его группы наконец-то ушло сильное волнение и боязнь новой и малознакомой для них нашей публики. Они стали позволять себе играть спокойнее, не бороться за постоянное внимание, а стало быть, лучше и качественнее зазвучали. В последних двух концертах «Мгзавреби» играли песни, которые до того не решались играть в других наших городах из опасения, что они либо лирические, либо, на их взгляд, специфические. Публика приняла эти песни, приняла с вниманием и благодарностью. С уверенностью могу сказать, что мы отлично сыгрались. Я теперь получаю от концертов такое же сильное удовольствие, какое получал когда-то от налаженной работы с «Бигуди»… Кстати, Максим Сергеев (если кто не помнит – лидер и основатель группы «Бигуди») прислал мне свою новую песню, как я понимаю, из альбома, над которым работает. Песня на английском языке, песня замечательная, свободная и очень его. Я обрадовался, её услышав, потому что понял, что мы верно тогда приняли решение расстаться. Это расставание дало нам возможность найти развитие отдельно и в разных направлениях. Я просто счастлив, что у Максима появились определённо новый звук и новая идея. А у меня появились «Мгзавреби». Я также рад, что Максиму нравится то, что делаем «Мгзавреби» и я, и здорово, что у нас сохранились прекрасные и взаимоуважительные отношения.

После Ижевска в очередной раз дал спектакль в Казани. После неухоженных и плохих дорог Кирова и столицы Удмуртии Казань блеснула чистотой и городским размахом. А вот из Казани я впервые съездил и сыграл в городе Набережные Челны…

О Челнах расскажу позже. К тому же по дороге из Казани в Набережные Челны я заехал в Елабугу. Заехал я в Елабугу по нескольким причинам… Главной было то, что на меня вышел человек из Елабуги, которого я называть не буду, с приглашением посетить его родной город, где он покажет, на его взгляд, важные для меня достопримечательности. Я очень и очень благодарен этому человеку за настойчивость. Признаться, я не особенно хотел заезжать в Елабугу – по причине усталости, не очень хорошей погоды, весенней распутицы, авитаминоза, да и, что греха таить, часто побеждающей меня лени. Но приглашающий был настойчив, я нехотя приехал и потом долго его благодарил за то, что он настоял. Что предложил мне посетить этот человек? Он предложил мне посетить дом, в котором ушла из жизни Марина Цветаева, кладбище, на котором она похоронена… Ещё можно было побывать в доме, в котором родился, вырос и прожил юные годы наш любимый живописец Шишкин, а также увидеть учебное заведение, располагающееся в изумительном и огромном для Елабуги здании, в котором когда-то давно, в начале 1960-х, начал преподавательскую деятельность дорогой моему сердцу Натан Давидович Тамарченко. О трёх часах пребывания в Елабуге тоже расскажу позже.

В субботу прилетел из Набережных Челнов, точнее, из Нижнекамска в Москву, едва отдышался – и поехал в Книжный дом «Москва» на презентацию сразу двух книжек. Там я в первый раз подержал в руках свеженькие книги «Боль» и «Уик Энд». Людей было очень и очень много, полный магазин. Как было радостно это видеть! Как я волновался не увидеть этого! Потом поехал на телеканал «Дождь», где был у меня долгий эфир, которым, в итоге, я остался доволен. Доволен потому, что всё было доброжелательно и не возникло жёсткой дискуссии. Во время жёстких дискуссий, особенно когда сталкиваешься с телевизионными людьми, которые опытны и напористы, я обычно замолкаю и отказываюсь от полемики. В этот же раз мне удалось сказать то, что я хотел сказать, повторить то, что я хотел повторить, и настоять на том, на чём хотел.

Книги получились очень красивые!.. Серж Савостьянов, как всегда, парадоксален и при этом точен.

А ещё получил позавчера, одновременно с выходом новых книг, оформление обложки книги «Рубашка», которая выходит в Китае на китайском языке, получил и обрадовался. Обрадовался тому, что увидел в оформлении высокую книжную культуру, и понял, что мой роман попал в хорошие руки. Мне нравится, как выглядит моя китайская книжка.

Сегодня прилетел совершенно уставший, но уставший по-хорошему, в весенний и уже цветущий белыми цветами алычи Калининград. А завтра слетаю на три дня в Стокгольм. Пригласили на небольшой кинофестиваль, с радостью согласился, хоть сейчас и понимаю, что лучше было побыть дома. Такая дивная стоит тут погода… И нигде я не нахожу отдохновения и спокойствия, кроме как дома.

15 апреля

Почти три дня был в Стокгольме. Прекрасный город! Прекрасный в прямом смысле этого слова. Мало знаю в Европе городов, которые безо всяких оговорок могу охарактеризовать словосочетанием «прекрасный город». Какой-то может быть красив местами, но в целом довольно убог, другой может быть очень красив, как, например, Прага или Будапешт, но в этих городах отсутствует внутренняя мощная атмосфера, нет заметного собственного культурного процесса, всё заполнено средней руки туристами и осевшими в большим количестве нашими бывшими гражданами, которые приехали туда не для того, чтобы развивать и участвовать в культурном процессе. В каких-то городах бурлит активная жизнь, но с красотой не очень. Стокгольм же невероятно и монолитно красив, удивительно расположен и живёт мощной собственной культурной жизнью.

Показали на одной маленькой стокгольмской улице крошечный домик, который даже стоит не отдельно, а втиснут между другими домами. Два окошка, дверь, крыльцо, один этаж. Мне сказали, что это самый маленький театр Швеции, скорее всего, меньше театра не существует в Европе и вполне возможно, что и в мире. Малюсенькая сцена, на которой может поместиться только один актёр, и максимум двадцать зрителей. Работает ежедневно, кроме праздников и выходных, и перед входом круглосуточно горит фонарь, что означает, что театр приглашает всегда. Афиши на театре нет, видимо, там идёт одно и то же представление, и актёр один и тот же.

Я постоял перед этим театром и залюбовался. В голове закружились умильные мысли, мол, вот оно, настоящее счастье – маленький театр, тихая улочка бесспорно прекрасного древнего города, немного поодаль чистый холодный залив, а немного в сторону – величественный королевский дворец. Маленький театр для одного актёра, для двадцати зрителей, на узенькой, маленькой улочке, в огромном мире… Вот она, замечательная, настоящая творческая жизнь, без суеты, метаний, сомнений и тревог.

Но эти мысли залетели ко мне ненадолго. Через минуту я подумал: «Какой кошмар! Это точно не для меня. Я бы не то что недели – одного дня бы так не смог. Мне тесно на маленькой сцене, и я не хочу с этой сцены что-то говорить двадцати зрителям. Этот театр скорее диковинка и экспонат в бесчисленной череде городских достопримечательностей Стокгольма. На самом деле я не могу такого хотеть».

Отчего-то на той улице возле того театра я вспомнил маленький городок Елабуга, в который заезжал неделю назад. Ехал из Казани в Набережные Челны и фактически по пути заехал в Елабугу. Стоял очень солнечный, но холодный и ветреный день. За несколько дней до моего приезда всё Прикамье завалило снегом, так что картина окрестностей Елабуги была абсолютно январская. Прежде чем въехать в сам город, завернули на кладбище, где в сентябре 1941 года похоронили Марину Цветаеву. К её надгробию сейчас проложен отдельный проход, и место, где установлено надгробие и скромный памятник, обихожено. Вот только стоит это надгробие, точнее, памятник, похожий на надгробие, в условном месте. Точное место могилы любимой и великой поэтессы не установлено. Памятник поставили приблизительно там, где её похоронили, приблизительно в той стороне и в том уголке кладбища…

Елабуга – город совсем низкорослый, купеческий, сохранивший массу черт купеческого городского устройства. Многие старые дома изуродованы пристройками, ужасными цветными металлочерепичными крышами, безобразными заборами, ужасными коммуникациями. Но градостроительная структура и очертания домов проступают как основа, как простой и прочный скелет… Мы ехали, точнее, ползли по городу, по его узким улицам, а из дворов выбрасывали снег. Дорога и тротуары были слякотны и непроходимы, так что о том, чтобы прогуляться, не могло быть и речи. После кладбища, на котором похоронили Марину Цветаеву, меня прямиком привезли в дом, в котором она ушла из жизни.

Тем, кто не знает, скажу, а тем, кто знает, коротко, скромно и неподробно напомню… Нельзя сказать, что Цветаева жила в Елабуге. В Елабуге она умерла. Или, скажем, она там подошла к смерти и сделала последний шаг. Вопреки многим мнениям, она была туда не сослана, а отправлена в эвакуацию вместе с сыном. Прибыла в Елабугу 17 августа 1941 года, а 31 августа покончила с собой. За это время она успела съездить за сто километров в город Чистополь, куда эвакуировали Союз писателей, к председателю союза Асееву, на которого очень надеялась. Оттуда она вернулась и, как известно, собиралась в Чистополь переехать, но из Елабуги так и не уехала.

Дом, где Марина Ивановна пробыла последние дни своей жизни и где совершила то, что совершила, сохранился, и теперь в нём маленький музей. Маленький – потому что дом очень маленький. Дом обычный, пятистенка, какую можно увидеть и на Севере, и на Урале, и в Повольжье, и где угодно на Руси. То есть четыре стены и одна стена внутри поперёк. Дом, по сути, из двух помещений. В малой части – кухня, в большей части – общее жилое помещение, вот и всё. Правда, в этом доме общее жилое помещение было разделено тоненькой дощатой перегородкой. Маленький, убогий домик, где Цветаеву с сыном разместили, потеснив хозяев, местных кузнеца и его жену. Цветаева с сыном приехали в Елабугу в числе многих и многих. Их размещали, не особенно спрашивая людей, желают они принимать эвакуированных или нет. И сами эвакуированные домов не выбирали. То есть Цветаева попала в убогий, по сути деревенский дом. Разумеется, без привычного водопровода, а стало быть, без туалета, ванны и прочего. В этом доме ванну и туалет даже представить себе невозможно.

Правда, дом этот хорошо расположен, крепко сделан, он светлый, и, очевидно, был любим теми, кто в нём жил. Для них это был привычный и единственно возможный дом, а Цветаева прожила в нём свои последние и самые страшные дни жизни. Она настолько очевидно не сочеталась с этим домом, что не смогла бы в нём жить. 31 августа 1941 года она в первый раз осталась в нём совершенно одна и сразу же совершила самоубийство. Точнее, она совершила его в маленьких сенях, которые теперь видоизменены: к дому пристроили небольшое, лёгкое музейное помещение для экспозиции, но та самая балка, которая приняла на себя вес поэтессы, сохранилась – при входе с улицы в сени. Дверь такая низкая, что даже невысокого роста человеку нужно наклониться. Эта дверь и тогда была низкой даже для невысокой Марины Ивановны.

Жуткий музей! Нет, в нём всё сделано аккуратно и с большой любовью как к Марине Ивановне, так и к Елабуге. Работница музея, она же экскурсовод, ни разу не сказала о том, что Марине Ивановне в Елабуге, то есть в родном городе экскурсовода, было плохо по причине самой Елабуги. Она бережно и совсем не просто обходила именно этот, напрашивающийся сам собой вывод, неоднократно подчёркивала, что Цветаеву туда не сослали, а именно эвакуировали, что работу Марине Ивановне предлагали, и совсем даже неплохую. Но она отказалась… А я смотрел на женщину, которая многие годы практически каждый день проводит в этом доме по многу часов, водит по домику коротенькие экскурсии для нескольких человек, потому что больше пяти-шести экскурсантов в доме просто не поместится… Да так и живёт этим музеем, этим городом и фактически историей десяти непостижимо страшных дней, которые Цветаева прожила с 17 по 31 августа 1941 года, ненадолго отъехав из Елабуги в Чистополь. В этом доме она написала три предсмертные записки. Записки написаны торопливо, но несуетливо. Одна записка сыну, которую я не берусь пересказывать. Вторая записка Асееву, с просьбами позаботится о её сыне и разобрать её бумаги, то есть работы. Просьбы эти не были исполнены… И третья записка адресована эвакуированным, с которыми она прибыла в Елабугу, тоже с просьбами, в основном связанными с сыном. Записки короткие. Самое страшное в них – приписка, оставленная на третьей записке сверху, отдельно от общего послания. Привожу эту просьбу не дословно, но близко к тексту: «Не похороните живой. Внимательно проверьте, что умерла».

Я провёл в этом доме минут двадцать пять – скорее хотел выйти на улицу и ветер. Мне уже было там невыносимо. Как в этом музее живёт и работает женщина, которая нас приветливо встретила и всё подробно показала, не понимаю. А с виду – обычный домик, каких в Елабуге и по всей Руси полно. И деревня Колбиха, где был наш дом в Сибири, про который я вспоминаю только с любовью, состоит из таких же домов. И как-то жили люди после Марины Цветаевой в этом доме, жили многие годы, пока из дома не сделали музей. Представить себе не могу! Это самый страшный музей, в каком я был в жизни, музей, в котором как будто зафиксировано и запечатлено принятое решение, а очевидно, что у Марины Цветаевой был не порыв, не сиюминутное помутнение и отчаяние… В этом доме то решение появилось и росло. Музей самоубийству – что может быть страшнее?

В музее на стенде представлена машинописная рукопись, видимо, авторский экземпляр, стихотворения Евгения Евтушенко «Елабужский гвоздь». Я прочитал его и сразу почти выбежал на улицу: я больше не мог там находиться. Подлинность поэзии и непостижимость беды, которые так чувствуются в этом маленьком домике-музее, невозможно диссонировали с фальшью и пошлостью стихотворения. Поэзия как таковая и Марина Цветаева в этой поэзии, должно быть, так корёжатся оттого, что в доме лежит бумажка с этим стихотворением. Я ещё раз убедился в том, что не знаю более пошлой, отталкивающей фигуры в нашей поэзии, чем Евгений Евтушенко. Я бы очень хотел порекомендовать тем, кто бережёт, хранит и любит этот особенный и столь впечатливший меня музей, убрать эту бумажку из экспозиции. К тому же она и её автор никакого отношения не имеют к жизни и творчеству великой поэтессы…

Вот какие неожиданные воспоминания и мысли накрыли меня на улице прекрасного Стокгольма, возле самого маленького театра в Швеции. Хотя и домики не похожи, и в Стокгольме ничто, ни один кустик и травинка не напоминают Елабугу, но всё же прекрасный Стокгольм, в котором мне в этот раз было так хорошо, и в прежние мои приезды было тоже прекрасно, – это не моё. А Елабуга, в которую я заехал в первый раз в жизни на несколько часов, – моё, и с этим ничего не поделаешь.

Вернулся вчера, а мне сообщили, что по итогам недели продаж книга «Боль» лидирует во всех больших книжных магазинах Москвы, поскольку пока продаётся активно только в столице. Как же я обрадовался! Совершенно по-детски! Так же, а может, даже сильнее, чем Машенька привезённым мной игрушечным Муми-троллю, фрекен Снорк и прочим персонажам Туве Янсон.

Обрадовался, хоть и не знаю, что происходит с книгой, когда её уносят из магазина домой, как её читают и что происходит с читателями в связи с этой книгой, которую я так долго писал.

17 апреля

Написал предыдущую страницу дневника про Елабугу и понял, что не всё сказал про этот маленький город. Не всё, что хотел. Несправедливо было бы написать только про один дом в этом, хоть и небольшом, но всё же живом и разноцветном городе. Уезжал-то я из Елабуги под сильным впечатлением, но и впечатление моё было и многослойным, и разноцветным.

Вышел я на воздух на улицу из дома, где прожила свои последние дни великая поэтесса, перевёл дух, и меня отвезли в совсем другой дом. Неподалеку – город-то небольшой. Отвезли меня в дом, где родился и прожил свои первые двадцать счастливых лет жизни русский живописец Иван Иванович Шишкин. Думаю, нет у нас более известного и любимого всеми живописца. И даже человек, который никогда не интересовался живописью, которому кажется, что художество – это безделье и мазня, который ни разу в жизни сам ничего не накалякал, даже в детстве карандашиком… Всякий знает и любит хотя бы одну его картину, благодаря конфетам с косолапыми мишками на фантике. Как же хорош дом, в котором художник родился, вырос и прожил годы юности! Дом богатый, купеческий, высокий. И стоит-то он высоко, над поймой, над рукотворным прудом, и видна из него река Кама. Далёко видно из этого дома. Дом не аристократический, купеческий. Комнаты в нём не огромные – большие. Светло в комнатах и приятно. Белые печи, высокие потолки. Сохранилось много предметов мебели, убранства, картин. Есть и дверные ручки, которые помнят своих исконных хозяев. Столовая-трапезная с окнами не на широкий простор, а во двор, уютная и какая-то очень приятная. Видно, умели тут и приготовить, и поесть. Музыкальные инструменты: клавикорд и несколько фортепиано… Сохранились книги. Да и экскурсовод, которая встретила нас, всё время похохатывала, посмеивалась, рассказывая про тех, из-за кого этот дом стал музеем. И хоть было слышно, что говорит она как по накатанной, и по нескольку раз на дню она произносит свои речи, посмеивалась она и похохатывала чему-то своему… Хороший дом! И вот стоят в городе Елабуга два совершенно разных музея и дома, а между ними протекает жизнь, которую с наскока за пару часов ни разглядеть, ни почувствовать, ни услышать невозможно. Так что уезжал я из Елабуги не с пониманием, а с впечатлением, которое словами не проговорить.

А через час после купеческой, низкорослой и старинной Елабуги въехали мы в город Набережные Челны, не купеческий и не старинный. Таких необъяснимо широких улиц я не знаю ни в одном городе. Это даже не улицы и не проспекты, это какие-то пространства между одинаковыми девятиэтажными домами. Понятное дело, что когда, не так уж давно, строили этот город, никто землю не берёг и не экономил. Наверное, на макете и плане архитекторов всё выглядело красиво и лихо. Но в итоге получилось так, как получилось.

Девятиэтажки в Набережных Челнах в основном такие же, в какой я жил много лет в городе Кемерово. Такие, которые с одной стороны с балконами, а с другой – с лоджиями. Только в Кемерово такие девятиэтажки ставили лоджиями во двор, а балконами на улицу, а в Набережных Челнах сделали наоборот. Люди, разумеется, все эти лоджии застеклили и закрыли рамами. Застеклили кто во что горазд и каждый по-своему, так что от стройности макета и проекта не осталось ничего. Печально народное творчество в области стекления лоджий и балконов, удручает оно своим диким разнообразием. Город очень длинный, больше двадцати километров. И понять, находишься ты в центре или на окраине, приезжему человеку не удастся ни за что. Дороги ужасные, они таковы, что кажутся испытательным полигоном для выпускаемых в городе «КамАЗов». Да к тому же приехал я вечером и в такое время года, когда при всей благожелательности город невозможно увидеть с лучшей стороны и признать хотя бы местами красивым. Возможно, в разгар лета, когда деревья будут зелены, а дороги не будут похожи на череду малых и больших водоёмов, и не будет гор тёмного, талого снега по обочинам, Набережные Челны можно будет увидеть такими, как их задумывали построившие город люди, которые, уверен, не желали зла тем, кто теперь здесь живёт.

Встречал в Набережных Челнах и очень ждал меня мой бывший сослуживец Фанис. Немного нашлось в мире тех, с кем мне когда-то довелось служить. Я встречал людей, с кем мы едва пересекались за три года, с кем служили недалеко друг от друга, но ни разу друг друга не видели, с кем скорее всего встречались, но друг друга по службе не помним. Таких же, с кем я служил бок о бок, долго, да ещё имел приятельские отношения, к кому была симпатия и осталось тепло, я встретил только троих. Это грузин Джемал Беридзе, который волею судеб живёт теперь в Хабаровске и в Грузию не вернулся, это Артур, который живёт в Уфе, и Фанис. Два татарина и грузин.

Фанис, надо отдать ему должное, приложил много усилий, чтобы мы повстречались и у нас появилась какая-то ниточка отношений. Он лет пять тому назад не поленился и приехал в Уфу, когда я был там на гастролях, проделал длинный путь, не будучи уверен, что я его узнаю и буду ему рад. Он очень волновался в нашу первую встречу, ему явно было непросто прийти ко мне за кулисы: а вдруг бы я сделал удивлённое лицо или вовсе отказался разговаривать?.. Потом он не раз приезжал, с подарками и гостинцами, и в Уфу, и в Казань, когда я там был со спектаклями.

Фанис был у нас на корабле секретчиком. Я всё время удивлялся – он говорил и говорит с заметным акцентом, и мне думается, что по-татарски он говорит, думает и пишет свободнее, чем по-русски. Однако по-русски он писал без ошибок, очень хорошо формулировал и обладал исключительно красивым почерком. Ещё он был самым высоким в экипаже. За 1.90 точно. Высокий, стройный, с идеальной осанкой и тонким, орлиным носом. А ещё, чёрт возьми, он был самым аккуратным. Понятное дело, что, будучи секретчиком, он имел дело с пишущей машинкой и документами. Ему не было надобности чистить пушки или обслуживать механизмы. Однако он был невероятно аккуратен, чистоплотен и почти элегантен. Он даже робу (рабочую одежду) умудрялся ежедневно наглаживать утюгом так, что, казалось, можно порезаться о стрелки. Он всегда был идеально чист, опрятен и безупречен. Многие, да и я в том числе, сердились на него, потому что чуть ли не каждое утро старпом или боцман выговаривали нам в том смысле, что посмотрите: вот вам татарин, и он такой чистый и аккуратный, а вы… Ивановы, Петровы, Сидоровы, мать вашу…

Фанис снова волновался, ожидая меня в своём городе. Это было заметно, да и жена его потом сказала. Он забрал меня из гостиницы, повёз к себе домой, точнее, на квартиру. Фанис занимается строительством, подробнее он не говорил. Живёт он скромно и хорошо. В семейные его истории я не вдавался. У него молодая жена, детей пока нет, и живёт он планами, как человек около тридцати или едва за тридцать. По дороге он показал мне строящийся дом, в котором у него скоро будет хорошая квартира с видом на реку и с видами на жизнь. Принял меня Фанис, что называется, шикарно. Я давным-давно не был за семейным домашним столом, накрытым и исполненным в незабвенном советском стиле. У нас дома таких застолий не бывает, мы про них забыли, да и у моих родственников и знакомых теперь так не принято. У Фаниса же на столе было всё в лучшем виде, и всё продумано, к тому же это был татарский стол, а за таким столом я сидел впервые в жизни. Я поел всего. Всё было отменно, и многое имело незабываемый с детства вкус. Неподражаемый вкус! Выпили мы с Фанисом бутылочку местной татарской водки, и она была хороша. В финале ужина был подан белеш (я не ошибся, именно белеш, не беляш). Это закрытый пирог круглой формы, тонкого теста, начинка которого – мелко резанная картошка и говядина. Бывает белеш с гусем, его я отведал на следующий день в ресторане. И тот и другой были чертовски вкусны. Особо вкусно тесто, которое является дном пирога, оно тонкое и пропитано соком. Его кладут, видимо, сначала гостям и уважаемым людям, небольшими кусками, так как на всех дна, как известно, не хватает. С такой начинкой бывают и маленькие пироги треугольной формы, так и называются – треугольники. Только по-татарски я слово «треугольник» не смог ни выговорить, ни запомнить. Потом был чай из правильных чашек и чайника, вкуснейший чак-чак, баурсаки (это татарский десерт, его описывать не буду, иначе захочу, а где ж я это возьму?).

Тёща Фаниса, в белом платке и в традиционной татарской одежде, за чаепитием выразительно высоким голосом, по просьбе Фаниса, читала стихи советских поэтов. Меня в этом доме задарили. Для меня был приготовлен очень высокий чак-чак, вяленый гусь был хорошо упакован и уложен в красивую холщовую сумку, были ещё гостинцы… Но больше всего меня поразил мой сослуживец тем, что для всех членов моей семьи он приготовил валенки. Валенки разноцветные, разной высоты и очень хорошего мягкого войлока. Я был тронут, абсолютно растаял и давил в себе наворачивающуюся слезу. Находясь в небольшой, очень аккуратной и какой-то стерильно чистой квартире Фаниса, с этим богато накрытым столом, с маленькой тёщей и улыбчивой женой, я чувствовал себя не в квартире, а в доме… В традиционном татарском доме, и совсем не в девятиэтажке, и совсем не в новом, индустриальном, неуютном городе… Наоборот. Я был в тепле, добре и сердечности, у человека, который меня ждал и очень хотел доставить мне радость.

Фанис не был бы Фанисом, если бы не потряс меня окончательно тем, что достал откуда-то совершенно затёртый маленький блокнот, точнее, записную книжку с адресами и телефонами, открыл её и показал мне исписанную страницу. Я сначала даже не понял, что он мне показывает, но пригляделся – и не поверил глазам. Я увидел свой юношеский почерк и прочитал адрес дома, из которого когда-то ушёл на службу и в который со службы вернулся. Адрес девятиэтажки, какими застроен город Набережные Челны… Эту запись в блокноте у Фаниса я сделал почти двадцать шесть лет назад, за какой-то час до того, как покинул службу и расстался с Фанисом больше чем на двадцать лет. У меня даже голова закружилась от того, что я увидел, и от того, что держал эту записную книжку в руках. Аккуратный малый мой сослуживец и товарищ Фанис!..

На следующий день я дал спектакль «Как я съел собаку» в Доме культуры КамАЗа. Фанис не дал мне его пригласить на спектакль, потому что купил билеты заранее – на всё своё семейство и на родственников. В его присутствии играть спектакль было и радостно, и очень непросто. Я прямо чувствовал, как он где-то там, в зале, реагирует, и в какие моменты… Обязательно приеду к нему в следующий раз подготовленным. Ну а уж если он решится приехать ко мне с берегов Камы, ему точно мало не покажется.

Десять лет назад, в это время, я узнал, что умерла моя бабушка. Та самая, любимая. Баба Соня. Это она всю жизнь проработала учителем биологии и даже родилась 1 сентября… Умерла она 16 апреля. А узнал я об этом ещё 15-го: я был тогда в Лос-Анджелесе, и у меня 16-е ещё не наступило. Я был предельно далеко, всего пять дней. До того и с тех пор я в Америке ни разу не был. Я предпринял какие-то действия, но тогда рейс в Лос-Анджелес был не ежедневным, на ближайшие два дня билетов из Нью-Йорка, до которого тоже нужно было лететь, в Москву не было. То есть я никак не успевал на похороны. Бабушка так любила меня, что, кажется, специально выбрала время, чтобы я никогда не увидел её мёртвой. И мой деда Боря, её муж, с которым она прожила с 1944 года, тоже умер, когда я был далеко и был абсолютно счастлив. Тогда я уехал на первый свой успешный театральный фестиваль к Чёрному морю, в Лазаревское. Там у меня случился первый заметный профессиональный успех с театром «Ложа», и обо мне впервые написали критики. Телефонной связи со мной у родителей не было, я сам пару раз ходил на почту и, счастливый, звонил отцу, радостно говорил о своём успехе, а он не сказал мне, что горячо любимый дед умер. И его я тоже не видел в гробу. Только он остался в сибирской земле, а бабушка лежит в восточно-прусской. Она не хотела ехать в Калининград…

Ну вот: странная получилась запись…

4 мая

Вернулся три дня назад домой и очень хотел рассказать о прошедших гастролях. Хотел рассказать о том, как проехал тысячу километров из Астрахани до Ростова по степям, которых прежде не видел. Хотел поведать о первых впечатлениях от Астрахани… Есть что написать о Южно-Уральском снежном водовороте и кошмаре, в который нам с «Мгзавреби» довелось угодить – в самый эпицентр… Много осталось дорожных и событийных впечатлений.

Но вернулся домой и понимаю, что не могу об этом писать. Переживания и мысли заняты другим. И было бы странно сейчас говорить о жутком погодном коллапсе, в который я угодил в Челябинске, так как никакие самые экстремальные природные аномалии и катаклизмы не могут сравниться с тем, что происходит сейчас в Одессе и в Луганской, Донецкой областях. И что вообще творится во всей Украине.

Последние дни и недели, а особенно последние несколько дней меня просто душит чувство чудовищной несправедливости. Я хорошо помню свои юношеские ощущения и чувства времён холодной войны. Помню, как весь мир трактовал войну в Афганистане, потом события Чернобыльской катастрофы, да и любые события в СССР. Я тогда чувствовал несправедливость и обиду, хоть был и против той войны, и дышащий на ладан СССР не возбуждал во мне патриотизма. Но всё же я понимал, что та страна, в которой я родился, которую люблю и другой не знаю, для всего остального мира видится и понимается как империя зла, а мы, все её граждане, – как мрачные, ничего не видящие, тупые и злые существа. Мне было обидно. Я остро чувствовал несправедливость. Хоть и мир был тогда другой, и я был юн.

Теперь, сегодня, мне не хватает воздуха от чувства несправедливости. Я чувствую эту несправедливость гораздо сильнее, чем когда-либо. Я только и делаю, что стараюсь подавить в себе гнев, потому что чувство несправедливости быстрее всего именно гнев порождает и пестует.

Я чувствую наивность своих недавних призывов стараться сочувствовать и главное – не злорадствовать по поводу друг друга. Я призывал воздержаться от любых, даже самых продуманных и аргументированных высказываний, если они могут кого-то оскорбить и обидеть. Я говорил о том, что любой человек, который готов обвинить своего соотечественника во всех тяжких грехах и уж тем более готов соотечественника ударить и убить, такой человек, каким бы патриотом себя ни считал, прежде всего не любит Родину. Я призывал подумать о том, что Родина состоит из соотечественников и современников. И если ты испытываешь гнев и лютую ненависть к кому-то из сограждан, значит, ты не любишь Родину. А та тёмная страсть, которая порождает эту ненависть, в какие бы цвета ни рядилась и под какими лозунгами ни расцветала, – это в конечном итоге всегда нелюбовь к Родине…

Теперь я понимаю, что все мои призывы были наивными.

То, что произошло в Одессе, – это такая беда, какую одесситы и украинцы пока даже не могут осознать. Не могут осознать масштабы случившегося. Случилось страшное историческое событие, написана историческая страница несмываемого позора.

Символично то, что этот страшный позор случился в Одессе, в самом весёлом, многоцветном, толерантном и разумно-ироничном городе. Именно в нём вырвалось наружу самое низменное: лютая злоба друг к другу, ненависть, и, в итоге, страшная жестокость, какой я даже не подозревал в одесситах.

Теперь у меня есть страшное ощущение, что я утратил этот мной любимый город. Во всяком случае, как бы страшно ни звучало это слово, я никогда уже не смогу пройтись по улице Одессы с прежними лёгкими, радостными и восторженными чувствами.

В 2005 году правительство Вены, после показа на венском фестивале спектакля «Дредноуты», предложило мне по такому же принципу, как сделан спектакль «Дредноуты», поставить исторический спектакль на тему австрийской гражданской войны 1934 года. Из тщеславия и глупости я согласился этим заняться и впоследствии об этом пожалел.

Я знать не знал ничего про некую гражданскую войну 1934 года. Как вскоре выяснилось, и в Вене никто не знал и не знает про эту войну. Мне дали консультантом старенького профессора истории, который удивился поставленной задаче и, прямо скажем, нехотя в течение месяца погружал меня в подробности венских событий 1934 года. В подробности ужасных, а часто просто мерзких событий.

В новых австрийских учебниках истории либо нет ни слова, либо буквально пара предложений сообщает об австрийской гражданской войне. В Военно-историческом музее Вены, роскошном и прекрасном музее, есть комната метров в пятнадцать, где представлено несколько экспонатов и коротенькая аннотация, посвящённая тем событиям. Австрийцы старательно вычеркнули, стёрли те позорные страницы истории.

Гражданская война в Австрии, точнее, в Вене и Зальцбурге, длилась всего четыре дня. Я знаю историю этих дней поминутно, и это история позора и ужаса.

Если совсем коротко, то социалисты, рабочие, у которых были сильные позиции, подняли вооружённое восстание против правительства Дольфуса. По сигналу «дядя Отто болен» рабочие отключили в большей части столицы электричество, вооружились и стали блокировать город. Они хотели восстановить своё влияние в парламенте (это если совсем коротко). Действовали они плохо, неорганизованно, противоречиво и разрозненно, из-за чего не получили массовой поддержки горожан. Правительство Дольфуса очень быстро ввело в город войска, с пушками, с пулемётами, в основном из других регионов страны. И устроило бойню.

Рабочие, не будучи военными, не придумали ничего лучше, как укрыться в своих домах. А в Вене много было и есть так называемых домов-кварталов. Это цельный дом с большим внутренним двором, этакое социалистическое жильё, которое здесь стали строить раньше, чем в Москве. Рабочие обороняли эти дома, а их вместе с семьями расстреливали из пушек. Их расстреливали даже с железнодорожных платформ, которые пустили по городу. Тех, кто сдавался, вытаскивали и тоже расстреливали. Сопротивление длилось чуть больше трёх дней. Вот и вся война.

Правда, в результате той войны и победы правительства Дольфуса над социалистами Австрия очень быстро вошла в состав Третьего рейха, и австрийский мой профессор в составе вермахта брал Украину и чуть было не погиб под Сталинградом.

Все те документы и факты, которые я изучал, говорили о крайней жестокости с обеих сторон. Гордиться во всей этой истории нет возможности никому: ни рабочим, которые подняли восстание, ни военным, ни правительству. Бессмысленные действия, много подлости, много страшной глупости, но в основном – ненависть и жестокость.

Австрийцы не хотят об этом помнить, и мой профессор всё ворчал об австрийской подлости – из-за того, что они пригласили для этого спектакля русского человека, как бы расписавшись в том, что сами на эту тему говорить не хотят и не могут.

Я сделал спектакль и сыграл его восемь раз. Он был событием, о нём много писали, как возмущённо, так и восторженно… Но дело не в этом.

Главной мыслью спектакля, и я с этого спектакль начинал, было очень простое высказывание: я начинал с того, что очень жалею о том, что ознакомился с этой ужасной страницей истории прекрасного города. О том, что навсегда, на всю жизнь утратил радостную лёгкость восприятия Вены. Я говорил, как хорошо быть туристом по жизни, как приятно приехать в Вену на Рождество, попить глинтвейна на Штефансплатц, погулять, полюбоваться, прокатиться в карете и через три дня отвалить – в уверенности, что это один из лучших городов на земле.

Но как только я узнал, как по этим улицам тащили пушки, как из этих домов вытаскивали людей и тут же расстреливали, по каким домам били из короткоствольных гаубиц… Когда я знаю, что в этом доме заживо сгорели целыми семьями много людей, я уже не могу в лёгком восторге любоваться этим домом. После того как я узнал жестокую и подлую историю города Моцарта, я тут же безвозвратно утратил своё туристское к нему отношение. И жалею об этом – сказал я им со сцены.

Позавчера писал своему хорошему знакомому в Одессе. Он хороший человек, большой и очень сильный, добрый. Мы знаем друг друга больше десяти лет. Я часто им восхищался и даже не раз про него писал. Я написал ему сообщение о том, что волнуюсь, переживаю, а получил в ответ короткое послание о том, что он на Греческой, загоняет «ватников». Я не понял, что означает это слово, и он мне написал: это те, кто за Путлера (как я понял, так они называют Путина), и те, кто хочет в Расею.

Я очень удивился, и это слабо сказано. Я понял, что там творится страшное, и написал простую просьбу: «Дружище, будь осторожнее, прошу: не убей никого. Не бери грех на душу. Ты большой и сильный человек».

Спустя пару часов мы узнали о страшной беде и сгоревших людях. На мои вопросы о том, что там произошло, уже была тишина. Я волновался. На следующий день он мне прислал ссылку на украинские информисточники, где было написано, что всё в Доме профсоюзов устроили российские провокаторы, сами себя подожгли, а украинские активисты аки ангелы спасали кого могли.

Я написал товарищу, что сожалею о том, что и его руки теперь в крови. Он мне ответил самым отвратительным образом, что у меня с головой не в порядке. Я ответил, что сейчас с головой не в порядке у всех и что я не исключение. Но что у всех тех, кто своих соотечественников называет «ватниками» и «колорадскими жуками», у всех без исключения после одесских событий руки в крови и в пепле. На что он мне ответил, что это 95 % украинцев. Последнее, что я написал ему: «Тогда оставайся в большинстве. Большинство успокаивает».

После этого я удалил его номер из телефонной книги. Делал я это не в сердцах, делал я это самым странным образом спокойно, с большим сожалением, но понимая, что больше с этим человеком я никогда не смогу разговаривать как прежде. Теперь я его боюсь и не забуду этого страха. И тёмного, бездонного гнева и ненависти, которые увидел в нём, я тоже не забуду.

Отсутствие в нём всяких сомнений, сожаления и раскаяния я тоже забыть не смогу.

Несправедливость! Несправедливость!!! Вот что сейчас меня буквально душит.

Хотя я прекрасно знаю, что справедливости как таковой не существует.

Справедливости не существует, а несправедливость душит.

Несправедливость одностороннего и тем самым жестокого взгляда на происходящее и такая же жестокая оценка событий в мировых СМИ. По Би-би-си не показали самых страшных кадров, какие я видел за последнее время… Не показали, как подонки, которые снимали на мобильные телефоны задохнувшихся людей в Доме профсоюзов, своими мерзкими голосами, говоря между собой по-русски, комментировали увиденное. По Си-эн-эн не показывали, как закопчённых мёртвых людей называли неграми, считали трупы и кричали «Слава Украине». По немецким каналам не была показана радость какого-то подонка, когда у одного из погибших в кармане сработал мобильный телефон. В Европе и Америке не увидят самодовольного и снятого без всяких сомнений в своём праве на содеянное видео того, как обшаривают трупы, вынимают из карманов убитых то, что в эти карманы положили ещё недавно живые люди. Этой дьявольской тёмной радости не покажут. А мы её видели. Я это видел. Мне после этого нечем дышать.

Несправедливость заключается в том, что есть полное ощущение, что Дмитрий Киселёв со всей своей командой 17 февраля взял и переехал в Киев. И ничего нового не стал выдумывать.

Повторяется же всё один в один, но только теперь с украинской стороны. Но повторение всегда будет более грубым и пошлым. И как ни странно, ещё более лживым.

Ну как же не стыдно-то?! Как не стыдно всем и каждому, кто продолжает верещать по поводу повсеместного присутствия длинной руки Москвы и Кремля?! Неужели не стыдно за то, что, утверждая, что во всём виновата Россия и Путин, вы расписываетесь в том, что сами ничего не можете сделать. Даже подлость, гнусность и жестокость.

Сами-то вы где, украинцы? Сами-то вы что? Вы прячете свои лица за масками…

Про лица – это вообще отдельный разговор.

Как случилось, что из большой и очень красивой, в сущности, нации вы выбрали тех, кто сейчас вас представляет? Где вы отыскали такую рожу, как у Турчинова? Человек-рыба, человек-скалярия. До позавчерашнего дня я на него без смеха смотреть не мог. Самовлюблённый идиот, которому кажется, что он мачо. Человек без подбородка, отпустивший щетину. Да это диагноз! Когда его показали в военной форме да ещё с биноклем… А в полосатом костюме он выглядел как пародия на персонажа из «Крёстного отца»! Где вы такого отыскали? Но в последние три дня я не могу на него смотреть со смехом, потому что теперь он для меня военный преступник, и никто иной. Где вы нашли Яценюка? Где вы взрастили Наливайченко? И фамилии всё какие-то убогие. Мелкие.

Как так случилось, что внешнеполитическое ведомство в США и Европе представляют только озлобленные, отчаянно некрасивые, никем не любимые и неудовлетворённые бабы, на уровень которых спущен столь страшный и запутанный конфликт? Одна Псаки чего стоит, с говорящей фамилией. Эти озлобленные тётки будто мстят Украине и России, всё усугубляя и запутывая… Мстят за то, что украинские и российские женщины красивы, и их много.

Несправедливо всегда, когда всем миром на одного – а именно так и происходит. Но чем яснее это становится, чем жёстче несправедливость, тем глупее и бездарнее, а главное – беспомощнее выглядят Обама, Меркель и все остальные европейские гномы. Тем талантливее становятся обороняющиеся.

Как много талантливого, остроумного и даже изящного было на Майдане, когда он был в плотном кольце и когда ощущал ежедневный натиск. Я там был. Там были прекрасные, талантливые лица. Где это всё? Где коллективное творчество, которое было необходимо, чтобы чувствовать своё достоинство и силу в осаде? Во что всё это вылилось? Как бездарно всё потеряно и в какие омерзительные формы переродилось!

С каким восторгом ребята на Майдане показывали мне издалека коменданта Майдана и говорили, какой он сильный, разумный и мудрый человек. Где теперь его мудрость?

Теперь Россия в осаде. В осаде во многом и по собственной вине, и по собственной глупости, и по причине неуёмных амбиций. Но в осаде оголтелой и бессмысленной. И вот теперь я вижу много талантливого, остроумного и совсем не злого. Мы почти меняемся ролями…

Я представить себе не мог ещё два месяца назад, что напишу то, что только что написал.

А ещё я скажу, что национализм – это национализм, и его ни в какие другие цвета не перекрасить. А фашизм – это фашизм, и он не имеет никаких оправданий. Никаких и ничем! Как вы, милые мои друзья, допустили, что у вас в вашей прекрасной стране теперь столько вооружённых фашистов? А Ярош – фашист и Тягнибок – фашист.

И нет сейчас в вашей стране руководства, про которое можно было бы сказать как о руководстве. Потому что это «руководство» не может руководить и ненавидит целые регионы, а ещё до сырости в штанах боится националистов и фашистов.

Руководство ваше крутится, как вошь на гребешке, а эти люди приехали не из Москвы, ими руководят не из Кремля. Ярош и Тягнибок – не агенты российских спецслужб и не русские провокаторы, бэтээры в Славянске и Краматорске советского производства – но это не российская армия. Жестокость в Одессе – это жестокость каждого отдельного одессита.

Хватит во всём обвинять Россию. Нас есть кому обвинять в мире. На себя хоть чуточку оглянитесь! Признайте, что вы – суверенная страна, и тогда сами в себе усомнитесь и устыдитесь. А мы в России, в изоляции и информационной осаде, будем с достоинством и радостью, а главное – без всяких сомнений праздновать любимый с детства праздник День Победы.

6 мая

Я долго не высказывался на самую главную и болезненную тему. Понятно, на какую. Я молчал, молчал, молчал… Не отмалчивался, а молчал. Не знал, что сказать, и два дня назад высказался. Я знал, что те, кто от гнева и усталости уже ничего и никого не способны слышать, кроме говорящих и думающих в унисон, прочтут и увидят в моей записи что-то своё и только своё. Я знал это заранее, но уже не мог молчать, потому что начал бы отмалчиваться. Последние два дня я прожил под натиском тех, кто проклинал меня или хвалил. Прокляли многие, со всех сторон. Сегодня мой давний знакомый из большого украинского города, который я не буду называть, прислал фотографию того, как он сжигает у себя во дворе мои книги. А он любил мои книги много лет… И спектакли. Я горевал. Я получал похвалы от тех, кто тоже ничего не понял из того, что я сказал. И я горевал от этих безумных похвал. Сегодня я публикую запись, над которой работал эти два дня. Будут новые безумные проклятья или наоборот – но адресую я это тем, кто хочет услышать и понять, тем, кто не оглох от гнева и ненависти. Это лирический текст. Лирический настолько, насколько может быть лирическим.

На днях, после одесской страшной беды, я отчётливо понял, что как бы это ужасно или прекрасно ни звучало, мы с Украиной неразрывны. Неразрывны не по причине исторического и этнического родства, единого культурного наследия и прочих объединяющих факторов, а неразрывны по иной глобальной, мировой причине. И эта неразрывность сулит нам долгие совместные беды.

Неевропеец

Как бы наивно это ни прозвучало, именно в последние дни я со всей ясностью понял, что я не европеец. Конечно, это нужно было понять много раньше, но я, наивный, этого со всей ясностью не понимал, а теперь понял. Осознал! Я с самой юности старался выглядеть как европеец, ни разу в Европе к тому моменту не побывав. Любил всё европейское, часто не отличая европейское от американского. Мне нравилось, когда меня в Москве принимали за иностранца по причине необычной (европейской) одежды, причёски и поведения. Я полагал европейский культурный, архитектурный и человеческий контекст мне близким и естественным. Я не находил в себе признаков Востока и Азии. Я видел в себе только европейское начало и внутреннее устройство, с рудиментами советского прошлого. Уверенный в своей европейскости, я переехал жить в Калининград, который фактически находится в сердце Европы. Я приучил себя не мусорить, быть вежливым, переходить улицу на зелёный сигнал светофора, улыбаться незнакомым людям, не желать обмануть, не нарушать закон, всегда пристёгиваться ремнём безопасности… Но именно сейчас, в эти дни, я понял, что никакой я не европеец, несмотря на все свои внешние признаки. Я обнаружил в себе много такого, чего не ожидал обнаружить. И тогда я признался себе: я не европеец!!! Я это так отчётливо понял, потому что увидел, что украинцы тоже не европейцы. Мы неразрывны! В последние дни я мощно осознал, что мы неразрывны именно в своей этой неевропейскости. Мы неразрывны потому, что они – украинцы, а мы – русские.

Я не европеец. Потому что какой европеец смог бы пять месяцев жить только новостями из разных источников, соизмерять и строить свои планы только в связи с этими новостями, поступающими из другой страны? Какой европеец смог бы провести такое количество времени в неуёмных телефонных и застольных тяжелейших спорах с друзьями, приятелями, малознакомыми и совсем незнакомыми людьми? Со всеми подряд! Какой европеец потратил бы на всё это такое количество нервов, перессорился с половиной знакомых и коллег из-за того, что происходит в другой державе? Я не могу себе представить европейца, который бы изо дня в день в течение полугода стал строить предположения, гадать, пытаться спрогнозировать, что же будет дальше. Только мы, мы-неевропейцы, я-неевропеец, способны на это.

А в этом случае какие украинцы, к чёрту, европейцы? Какой европеец может почти полгода, забыв о работе, профессии, учёбе, здравом смысле, жить борьбой сначала с одним, потом с другим, потом с третьим? Какой европеец, потратив столько жизненных сил, надежд, пожертвовав своим образом жизни, потеряв убитыми соратников и даже друзей, движимый самыми благородными идеями и жаждой чести и свободы, в очередной раз наступит на те же самые грабли, бездарно утратит, упустит всё, что завоевал, и либо плюнет на всё, либо озлобится самой слепой и лютой злобой, либо будет стоять и растерянно почёсывать в затылке, недоумевая, как такое могло произойти, ведь он совсем не этого хотел? Мы не европейцы. Мы одинаковые. При всех различиях.

Одни, живущие на берегах Волги, Иртыша и Амура, не могут понять и принять, что на берегах Днепра живёт другой народ. Не могут они этого понять по той причине, что Россия при всём национальном многоцветии и многообразии весьма однородна в своих суждениях. И люди в Краснодаре, Казани, Улан-Удэ и Владивостоке имеют весьма схожие взгляды на мировое устройство. А ещё добрая треть граждан России имеют украинские фамилии. И, ни разу даже на Украине не побывав, всё равно считают украинцев братьями, но только братьями какими-то сложными, запутавшимися, обиженными, озлобленными и в целом не очень правильными. Но братьями… А на берегах Днепра люди буквально криком кричат: «Никакие мы вам не братья, а вы – нам не братья!!! Тамбовский волк вам брат! Оставьте нас всех в покое и дайте пожить, как мы хотим! Не лезьте к нам…» А с берегов Оби и Лены в ответ: «Опомнитесь! Вам не надо в Европу! Посмотрите, как плохо болгарам, румынам, и вот-вот станет совсем плохо молдаванам. Давайте с нами! Вы, кроме нас, никому не нужны! Не нужно никому, кроме нас, ваши сало, конфеты и семечки! Мы – братья! С нами не пропадёте! Мы вам и газ и бензин – всё отдадим по-братски, отдадим дёшево! Только будьте с нами! Опомнитесь!..» А на самом деле, если совсем по-честному, если правде в глаза, – боимся мы, неевропейцы-русские, что действительно возьмёт да и уйдёт от нас Украина к Европе, интегрируется, да ещё, не дай Бог, заживёт хорошо, со всеми вытекающими европейскими благами и радостями. Мы этого больше всего не хотим. Потому что, если ещё честнее, мы сами хотим туда, в Европу, чтобы без виз, чтобы без границ и чтобы без особых усилий, но так же, как в Европе. И чтобы обязательно лучше, чем в Украине.

А они, неевропейцы-украинцы, кричат: «Не надо нам от вас ничего! Мы гордые! Мы хоть впроголодь, хоть босые, но свободные, и без вас! Мы всегда были европейцами, просто вы нас не пускали, не давали расправить крылья, душили нашу песню и отбирали у нас всё самое лучшее. Оставьте нас в покое! И живите со своей нефтью, газом и прочим добром. Нам вашего не надо». А на самом деле, если честно, если по правде, украинцы-неевропейцы считают газ, идущий через Украину, своим и совершенно уверены, что за него не надо платить вообще, а нужно забирать его, сколько надо и не надо. И что Россия по гроб жизни им должна за все притеснения и обиды, и что провоцировать, обманывать и всячески унижать всё русское, перепутав его с российским, а российское – с русским, не только можно, но и должно. А ещё украинцы-неевропейцы не желают просто так оторваться от России. Они желают России краха, гибели, чумы и всяческого попрания России всем миром. Это – если честно!

Мы так много лет прожили в состоянии ненависти с берегов Днепра и презрения с берегов Невы, что стали в этом неразрывны. Мы утверждались и укреплялись в том, что мы разные, и срослись в этом процессе. Мы одинаково лживы – в смысле, врём мы по-разному, но одинаково много. Мы одинаково много воруем, жульничаем, хамим, похабничаем. Делаем это с разным размахом и масштабом, со своими географически национальными особенностями, но одинаково давно и постоянно. В наших отношениях мы с давних пор погрязли в фальши и ханжестве, во лжи и недоверии, в ненависти и презрении, но мы жить друг без друга не можем. Это же так понятно: не может быть конфликта между безразличными друг другу людьми. Чем сильнее злоба друг на друга, тем больше взаимное проникновение.

Мы не европейцы! Никому мы, кроме нас, не нужны! Не нужны, не интересны и совершенно непонятны.

Кто-то скажет: но и вся Европа так живёт! Немцы не любят бездельников греков и португальцев, презирают их и считают, что кормят дармоедов, но терпят из-за комплекса вины за Гитлера и Вторую мировую. Французы смеются над итальянцами. Немцев не любят все. Голландцы терпеть не могут бельгийцев и считают их идиотами, бельгийцы наоборот. В самой Бельгии фламандцы на дух не переносят валлонцев. Финны не могут забыть обиды шведам, норвежцы тоже… Я уже не говорю про поляков, прибалтов, чехов, словаков. Всем кажется, что кто-то слишком много ест и мало работает, все друг друга подозревают. Великобритания радуется тому, что она на островах, высокомерно смотрит на всех из-за Ла-Манша и только и мечтает, что о выходе из Евросоюза. А Шотландия мечтает об отделении от Англии. Да, всё это так! Но мы с украинцами не европейцы, у нас страсти мощнее. У нас зависть темнее и гуще, у нас недоверие глубже, у нас нравы более дикие. Нам законы не писаны. А те законы, что есть, безумны и не обязательны для исполнения.

Мы неразрывны. Нравится это нам или не нравится, но мы разные только друг для друга! Для европейца и уж тем более американца мы одинаковые. И да простят меня украинцы – для них мы все русские. Они не смогут отличить на слух хороший литературный украинский язык, суржик или нормативный русский язык и уральский диалект. Благодаря происходящим событиям некоторые особо любознательные узнали названия украинских городов и приблизительно узнали, где проходят границы Украины и России. А также где вообще находится суверенное государство Украина. Но по-настоящему, глубоко и по-настоящему друг другу известны только мы. Мы – не часть разноцветного лоскутного европейского одеяла, в котором есть нордические датчане и безумно взрывные жители окрестностей Неаполя. Мы – украинцы и русские. И именно мы знаем друг о друге то, что знаем, – то есть очень многое. И всё, что знаем друг в друге, не хотим принимать. Сейчас – отчаянно не хотим, потому что знаем нутро друг друга по себе. Нутро-то одинаковое!

Однако именно мы полны иллюзий по поводу Европы и европейского, мы ищем и находим в себе черты европейского сознания и характера, видим в зеркале европейские лица и ненавидим всё то, что мешает нам фактически оказаться частью Европы. И на этом пути по направлению к европейским ценностям мы украинцам совершенно необходимы. Мы даже жизненно необходимы. Они представить себе не могут, насколько мы им кровно нужны в этом их стремлении и пути! Мы в своих европейских иллюзиях ненавидим Путина, свою апатию, трусость, свою внутреннюю несвободу, нецивилизованность, дикость, а также чрезмерную чувствительность, ненужную интеллигентность, нерешительность и прочее, прочее и прочее. Но это мы ненавидим или, как минимум, не любим в себе. Это наше! А для украинцев – это тоже наше. Но не их. Это наш Путин, это наша апатия, наше плебейство и нерешительность, дикость и прочее, и прочее мешают им влиться в европейский мир. Они ненавидят нас. Насколько проще и приятнее иметь внешний объект ненависти!!!

Возможность кого-то обвинить в своих бедах так приятна, удобна и заразительна!.. Я прекрасно помню, хоть мне было и совсем мало лет, но я помню, как наши родственники, которые переехали из Сибири в Жданов, ныне Мариуполь, – как быстро они перестали говорить на правильном русском языке, а стали изъясняться даже не на суржике, а на каком-то непонятном вульгарном наречии, говоря по законам русского языка странными полуукраинскими производными словами. Им так стало удобно, потому что на правильном украинском или русском языках говорить трудно и ответственно, а на непонятно каком языке говорить безответственно и легко. Они поселились в районе, который называется в Мариуполе Гавань. Район убогих домов, построенных как кому заблагорассудится, без единого плана, без канализации и водопровода, с выгребными ямами и уличными колонками. Они работали не пойми где и не пойми как… Но за один год жизни не в РСФСР, а в УССР они утратили язык и стали называть нас, своих родственников, кацапами, говорили, что их мечта – самостийна Украина и что если не их дети, то внуки уж обязательно в самостийной Украине заживут. Мне это было непонятно, странно, обидно. Жили родственники убого и во всём своём убожестве обвиняли даже не СССР, а именно Россию, в которой родились. Как же заразительна и сладостна такая ненависть! Как приятно в своём убожестве обвинить другого!.. Нам же Украина совершенно необходима для того, чтобы чувствовать себя правыми, чтобы успокоиться и не сомневаться. Нам необходим кто-то для презрения. Да, у нас Путин! Да, у нас Нижний Тагил рулит! Да, у нас нет никакой идеи развития ни экономики, ни культуры! Да, у нас жутчайшая коррупция, глобальная демагогия и отсутствие хоть каких-то видимых перспектив. Да, у нас больше, чем в 1980-е, 1990-е годы люди валят за границу, – если не сами, то отправляют туда детей. Да, мы погрязли в раболепии и страхе. Зато вот, посмотрите, Украина! У них второй подряд Майдан, двадцать лет вольницы, и они рвутся в Европу. И что? Уж лучше наша апатия и беспросветность, чем безудержная вольница с майданами, с ещё худшей коррупцией, олигархией и прочими пирогами. У нас-то хотя бы порядок. Мы большие, сильные, и наш Путин всех страшнее. Как мы сможем жить без Украины? Без наглядного примера, как может быть ещё хуже, чем у нас? Без примера не далёкого, не африканского, не арабского, а нашего, понятного и не отделимого.

Мы неразрывны! И поэтому неразлучны к неизбежному и длительному взаимному несчастью. Прибалтика, Средняя Азия, Казахстан… Мы расстались – не просто, но расстались или находимся в постоянном процессе спокойного или не очень спокойного отдаления друг от друга. Белоруссия замерла в своём безвременье и на самом деле отделилась сильнее, чем Латвия. А с Украиной мы неразрывны. Даже Грузия!.. Казалось бы, уж на что неразрывна с нами! Уж какие мы кровавые слёзы проливали совместно! Ан нет, живёт Грузия, без нас и с нами, своей неповторимой жизнью, не задохнулась в гневе и обидах, пережила… Теперь радуются грузины, когда мы приезжаем, надеются, что будем приезжать больше и больше, строят грузины совместные с нами планы. Но чувственно в наши события, в наши мнения и наши действия не вникают, потому что самодостаточны. Потому что у них древняя и давняя история, с бесспорной своей государственностью и бесспорной своей самобытной и абсолютно самостоятельной бездонной культурой. Не ненавидят они никого. Есть, конечно, среди них люди, больные ненавистью, но они и на грузин-то не очень похожи.

Нет, мы не такие! Нас и сравнить-то не с кем. Мы такие, каких нету. И друг без друга мы не сможем и не могли никогда. Кто-то во Львове, с предгорья Карпат, может закричать: «Нет! Могли и можем! Мы не из одного корня! У нас крепкие европейские корешки. Вы их резали-резали, а они всё равно растут. Так что видали мы вас! Жили без вас веками…» А кто-то им крикнет с уральских предгорий: «И нам вас не надо! Мы сами можем всё». Но тут надо бы спросить львовян – Виктюка, Башмета, Ярмольника, Фридмана, Явлинского, Гошу Куценко, Мережко, Ганапольского – могут они без нас?.. А мы без них можем?

Мы не можем без Гоголя, потому что мы не европейцы. Никакому европейцу Гоголь, как нам, не понятен. А украинцы, отстервенев от нас, кричат, что им Гоголь не нужен, потому что он писал на русском языке. Они так говорят, потому что они не европейцы, которые, если бы у них был такой Гоголь – в Бельгии, Дании или Финляндии, – пиши он хоть по-китайски, берегли бы они, лелеяли каждую его запятую и каждый его шажок по их или по чужой им земле.

Рвущиеся к свободе, чести и гордости, полагая, что это главные европейские ценности, жаждая демократии, о которой никакого представления не имели, но понимая её как главное европейское достижение, мы стояли вокруг Белого дома в 1991-м. Мы выбирали Ельцина… Мы так хотели благополучия и хоть какой-то стабильности как европейского образа жизни, что всё за это и отдали, не получив ни свободы, ни чести, ни уж тем более демократии. А они, украинцы, по факту своего географического положения и по факту отрыва от нас сразу назначили себя европейцами. И всякое отсутствие исполнения законов, дикую свою вольницу посчитали демократией. Посчитали, что далеко вперёд они ушли по пути свободы и подлинных европейских ценностей. За эти европейские ценности они выходили на Майдан в первый раз, а после победы надолго преуспели только в ненависти к России. И что? В результате на несколько лет получили животное в качестве Президента и мрак в качестве государственного устройства. Какие европейцы потерпели бы такое? Вот украинцы и не потерпели. И снова вышли на Майдан, опять движимые европейскими ценностями. В этом движении проявили они много стойкости, гордости, чести, пролили кровь, устояли, победили. Но как только победили они своё собственное, ими порождённое тёмное, безнравственное руководство, тут же растеряли все европейские путеводные, потому что ничего другого, кроме как продолжать ненавидеть Россию, придумать не смогли.

И снова бросились они в наши российские объятия, неся и нам и себе, и себе и нам только горе и беду. А мы эти жуткие объятия никогда и не закрывали. Чем сильнее кто-то вырывается, тем сильнее сжимаются чьи-то объятия в ответ. Но если опять по-честному, если совсем начистоту, если до самых корней и основ… То ведь и не надеялись вырваться. Хотели, хотят, но представить себе не могут, как это, без этих объятий.

Однако мы дообнимались! Доборолись, доприменяли все самые запрещённые приёмы, и случилось то, что случилось. А теперь нужно понять. Необходимо понять! Понять чётко и ясно, что теперь мы живём в совершенно другом мире. И это сделали мы. Прежде всего мы изменили наш мир друг для друга. Он теперь иной, и не надолго, а навсегда!!!

Прежнего и по-прежнему не будет ни в чём, ни в одном, даже мало-мальском аспекте и сегменте нашего совместного бытия. Уже разрушены и будут рушиться семейные узы, будет дотла сгорать дружба, уже отброшены и будут отбрасываться совместные планы, уже погибли и будут гибнуть судьбы и обрываться жизненные пути. Не родятся дети, которые могли бы родиться. Весь остальной мир ещё не понял и не понимает произошедшего. Для всего мира это так – борьба амбиций, какие-то глупости и частности двух провинциальных стран. Для Европы это серьёзное неудобство, которое, разумеется, всему Евросоюзу выйдет таким боком, что и думать страшно. Но пока для них это просто серьёзное неудобство. Для Америки это очередной прокол внешней политики Обамы, но, в целом, хорошая ситуация для того, чтобы дестабилизировать всё подряд за своими пределами. Однако ни Маккейн, ни Обама, ни вся свора Госдепа и конгресс США даже представить себе не могут, каким историческим позором обойдётся им их недальновидность и имперское высокомерие. Они не понимают, во что ввязались и на каких чувствах сыграли. Они не понимают, кого обманули… Прошло всего четыре с лишним года после Южной Осетии, а какие уже могучие и осмысленные проклятия посылают Америке здравомыслящие грузины… Но Грузия – маленькая, не обидчивая и самодостаточная. Мы с Украиной не такие… Мы большие, запутавшиеся, уставшие, озлобленные, закомплексованные, очень умные, при этом не умеющие сосредоточиться, а главное – крайне, крайне чувствительные! И наши совместные мучения будут всегда в центре мирового внимания, то успокаиваясь, то обостряясь… Пропал большой самолёт над океаном, утонул корейский паром с детьми, оползень в Афганистане и тысячи жертв… Нет, мы на первых полосах! Если бы «Титаник» утонул неделю назад, новости о нём шли бы всё равно после новостей из маленького города Славянска.

Мы не европейцы. Я не европеец. Но казалось… Мне казалось, что мы движемся в правильном направлении, что мы, хотя бы некоторые, приобрели европейский лоск, манеры, повадки, желания, а кто-то даже – недвижимость. В 2004 году, десять лет назад, сразу после того, как победила оранжевая революция, я радостно писал приятелю в Киев: «Дружище, мы такое поколение, которое родилось в XX веке и ещё в СССР… Но мне кажется, что мы первые, у кого есть шанс встретить спокойную и благополучную старость в наших странах». Какие наивные слова!

Так к чему всё это? А к тому, что надо просто осознать и принять нашу столь необъяснимую и при этом очевидную неразрывность. Осознать, что мучения, беды и переживания – надолго. И что мучиться будем вместе. Никто в одиночку из этих мучений не выйдет: либо вместе, либо никак. С этим можно не соглашаться, этого можно не хотеть. Я лично никаких мучений не хочу. Но так будет, если будем друг друга продолжать терзать. Шансов расстаться у нас нет никаких. Значит, надо научиться жить вместе во враждебном нам вместе мире. Украинцы думают, что им теперь все друзья. Они так думают, потому что неевропейцы. Европейцы не были бы так наивны. Мы же, в сущности, не враги. Даже тот, кто желает моей смерти только из-за того, что я русский, всё равно мне не враг. А я не враг ему. Он просто меня ненавидит, а его сильно не люблю. Но нам не разорваться. Почему? Да по вышеперечисленным мной причинам и ещё по миллиону таинственных, непостижимых причин, которые кроются в истории, в мироустройстве и миропорядке, в Божьем Промысле и просто в каждом отдельном неевропейце-русском и неевропейце-украинце, хотим мы этого или не хотим. Сейчас – не хотим. Сильнее, чем когда-либо.

Мне самому непонятны те очень неевропейские обида и гнев, которые во мне закипают и с которыми я ежедневно последние пять с лишним месяцев борюсь. И мне непонятен гнев с берегов Днепра или с берегов Десны, откуда с Черниговских земель пошла моя фамилия, мой род и предки… Мне непонятно, почему всё так происходит. Мне датчанин или фламандец гораздо понятнее, чем житель Чернигова или Житомира. Почему? Да потому, что фламандцы и датчане для меня существуют как-то все вместе, и в целом они если не на одно лицо, то на какой-то один общий и скучный характер. Мне они как-то понятны, потому что понимать я их не желаю. Мне они не очень интересны. Я не европеец.

Мне неинтересна сегодняшняя Европа. Мелочная и трясущаяся над своими ускользающими в небытие устоями, плачущая о своём былом комфорте и величии. Нет и не будет той Европы, которую любили Достоевский, Гоголь и Чехов. Нет и не будет даже той Европы, которой мы были потрясены в начале 1990-х годов. Сегодняшняя живёт отголосками прежнего, прежними мифами. И эти мифы возбуждают в нас, в украинцах и русских, те самые иллюзии, о которых я так много сказал. Мне неинтересны датчане, и поэтому они мне понятны. В целом. То есть непонятны совсем, и, повторюсь, у меня нет желания их понимать. Я упростил их для себя кажущимся пониманием. Я прекрасно знаю, что другого человека понять невозможно. Мы можем только по-своему объяснять какие-то поступки или слова другого человека. Эти объяснения кажутся нам пониманием. И в этом смысле мне Европа очень понятна. А вот украинцы во всём своём многообразии мне непонятны. И чем дальше, тем сильнее. Потому что я многих знаю, многих люблю, многими сильно дорожу, знаю их уклад, знаю образ жизни, знаю культуру, песни, еду, пейзажи, дороги, запахи, деревни и города. Знаю подробно. Поэтому и не понимаю того, что сейчас происходит с людьми. Очень хочу понять. И именно поэтому не могу. Не хочу и не могу упростить их жизнь и поступки своим пониманием. И уж тем более обидой.

Но как выясняется, понимание необязательно для совместных мук и страданий.

А что с этим всем можно сделать? Какой же из этого выход? Выход один – надо сесть и говорить. Нужно говорить, говорить, говорить. Выговориться! А потом договориться о том, как будем жить дальше. И договориться нужно так, чтобы никому не было обидно и чтобы соблюдать договорённости… Чтобы без украинской страшно неевропейской Рады, где дерутся, чтобы без нашей столь же неевропейской Думы, где спят. Чтобы на каждого украинского Тягнибока не нашёлся наш Рогозин… Чтобы как-то по-хорошему, по-людски и надолго…

Но договориться мы не сможем. Потому что мы не европейцы.

13 мая

Прочтение моей записи от 4 мая Никитой Сергеевичем Михалковым явилось для меня полной неожиданностью. Застала эта новость меня в Ташкенте, и на эту тему мне больше нечего сказать.

В данный момент я в Чите. Здесь ночь. Утром лечу в Благовещенск, но прямо сейчас хочу поделиться письмом, которое получил на днях из города Славянска Донецкой области. Того самого Славянска… Для меня лично это письмо очень важно, оно многое поясняет про жизнь людей, которые не потеряли голову, не утратили разум, не поддались гневу и безумию. В этом письме нет ничего особенного, кроме чести, сильной жизненной позиции и желания пережить самые страшные и самые сложные времена достойно.

«Я родился и всю жизнь, все свои 43 года прожил в Славянске. Женился два раза. Здесь родилась моя дочь, мое чудо и моя радость. Практически все время прожил в одном доме, построенном в 1957 году, в квартире, доставшейся от моего деда. Дед в послевоенное время был руководителем Горсовета. Город наш основан в 1676 году. Где-то в окрестностях проходили события, описанные в «Слове о полку Игореве». Кроме этого да славянского грязевого курорта, одного из старейших на Украине, «мировую» известность наш город не заслужил. Географически место спокойное, ни вулканов, ни угрозы цунами, ни схода лавин нам не грозит. Эпоха, в которой мы все живем, привела меня к предпринимательству. Я часто уезжал из нашего города, видел много городов и встречал много разных людей, плохих и хороших. Когда появились деньги, увидел европейские города. Как-то всегда казалось, что очень мало городов хуже моего, но всегда понимал, что это Родина. И сколько бы я времени ни провел в других городах, как бы весело и интересно там ни было, почти все мои счастливые моменты прошли именно здесь. И почти все несчастливые дни тоже.

До 12 апреля 2014 года я мог представить недостаток продуктов в магазинах, смену власти с конфискацией всего у всех, эпидемии, да много чего еще, но не этого. Дом наш примыкает к зданию милиции, и всегда была иллюзия, что, мол, воры не залезут. На моих глазах захватывают милицию и строят баррикады. Дом наш теперь за баррикадами, под окнами вооруженные люди, ящики с бутылками с зажигательной смесью, колючая проволока, надписи, явно немирного характера, в заборе – бойницы. В первые дни – обыск при входе в дом. И каждый день страх, что кто-то начнет штурм и попадут в окна, кто-то бросит бутылку и спалит дом. Ну как страх, такая себе опасность. Просто как-то привык за всю жизнь не очень бояться. Нервничать – да, переживать – очень, но боюсь только за близких людей и себя, а за дом чего бояться? Унесли документы и ценное, коллекцию аудиодисков и любимые картины перенес в комнату, дальнюю от наружных окон. Шторы закрыли, на окнах скотч. Постоянно там не живем, так, приходим проведать. Сажусь с женой или другом на диван, включаю фильм и забываю, что где-то что-то не так. В городе на улицах пустынно. Машины почти не ездят, на дорогах лежат старые тополя, людей мало, 100 тысяч сидят дома. Магазины иногда работают, банки уже нет. Поезда и автобусы не ходят. Но простые люди даже вежливее стали, спокойнее, как-то собрались. Спорят, конечно, но споры все какие-то не про то. Про то, что увидели по телевизору, про то, что прочитали в интернете. Есть люди, которым мало компьютерных стрелялок, они играют на улице, есть люди с убеждениями прямо дикими, но в основном, когда завоет сирена и звонят колокола, все идут домой и сидят с друзьями и родственниками. Я просто надеюсь, что те власть имущие, кто играет в эти игры, вовремя остановятся и перестанут гибнуть люди, мы тогда почувствуем счастье, как почувствовали его люди 9 мая 1945-го. Почему я решил вам написать? Я поклонник всего вашего творчества с 2001 года. Прям вот какой поклонник – расскажу. Как-то решил завести блокнот себе, с желаниями. Решил, что там должно быть 200 желаний, и если желание исполняется, я его вычеркиваю. Желания там разные. Показать дочке панду (люблю этих животных и сам видел два раза), запустить воздушного змея, жить в уютном месте, встретить 2000-й Новый год в Париже… Под номером 6 желание такое: побеседовать с Евгением Гришковцом. Первый раз попал на спектакль 2 октября 2013 года в Донецке, взял автограф, очень нервничал. Некоторые события в нашей жизни уже не могут состояться, например концерт «Бигуди» и Гришковец», но некоторые события можно ждать всю жизнь. Как-то так».

23 мая

Сегодня у сына Саши первый в жизни юбилей: десять лет. Отмечать будем завтра. Подарил ему взрослый отцовский подарок: хороший складной многофункциональный нож. Было видно, что он счастлив получить такую вещь. В этом подарке он увидел доверие к себе, ощутил некую взрослость и романтику.

Я помню, как дедушка на десять лет подарил мне маленький складной ножичек. Он до сих пор хранится дома, переезжал со мной всюду. У него два лезвия, отвёртка и открывалка для бутылок. Как я был счастлив его получить! Я с ним спал, я его разглядывал, носил в кармане не как инструмент, а как сокровище. Он небольшой, с голубыми перламутровыми боковыми накладками и маленьким бронзовым изображением «Ракеты» – речного корабля на подводных крыльях.

Этот нож был нашей с дедушкой тайной, секретом от родителей и от бабушки… Саша, думаю, тоже оценил эту вещь…

Последние две недели у меня удивительные. Гастрольный тур получился таким, каких, пожалуй, и не было: я имею в виду перепады погоды и впечатлений.

Посудите сами: 7 мая вылетел из Калининграда в Ташкент, пролетел четыре с половиной часа и оказался в совершенно ином мире.

Из Ташкента, где было +38°С, пролетев три с половиной часа, я оказался под снегом в Иркутске, из заснеженного Иркутска перелетел в Читу, в зной, а потом – в Благовещенск, который встретил меня дождём. Из Благовещенска сплавал через Амур в Китай. Потрясён абсолютно. Не восхищён, не разочарован – а именно потрясён.

Из Благовещенска, скачком через Москву, прибыл в Брянск, следом в Смоленск. А из Смоленска приехал в Минск, наполненный радостью и праздником чемпионата мира по хоккею. Таким нарядным, чистым, радостным и тёплым я Минск не видел никогда. И таким многолюдным тоже.

25 мая

Наша сборная по хоккею блестяще обыграла финнов и стала чемпионом мира. В то же самое время в Киеве заявил о победе на выборах президента господин Порошенко. Какие разные победы!

Разные не потому, что наши хоккеисты хорошие, а Порошенко плохой, а потому, что победа в спорте – это всегда, безусловно, победа, а победа кого угодно в какой угодно стране на президентских выборах – это непонятно что такое.

В случае этих президентских выборов непонятно сильней, чем обычно.

Я ничего не знаю про Порошенко. Конфеты его ел. Против правды переть не стану: конфеты вкусные, особенно «Бонжур». Так что бонжур, мистер президент! Судя по его лицу, он сам любитель конфет. Да и аппетитом точно не страдает. Похоже, и здоровьем пышет. Это хорошо. Обычно люди крепкого здоровья, обладающие хорошим аппетитом, и упитанные отличаются добрым нравом. Добряки…

Правда, по-настоящему добрые люди не зарабатывают миллиарды… Так что не понятно.

А всего четыре дня назад я был в Минске со спектаклем.

Ехал в Минск на машине, дорога заняла часа три с половиной, не больше. На границе мы немного притормозили, и всё. Но как только въехали в Беларусь, вдоль дороги потянулись постриженные пространства. От дороги до лесополос трава аккуратно скошена, обычного придорожного мусора не было вовсе, и пейзаж был настолько чистым и ярким, что казался обработанным на компьютере. В пути нас застал короткий, но очень сильный дождь с крупным градом. Точнее, град был такой, какой я видел только по телевизору в новостях. В жизни мне такого видеть не доводилось. Все машины остановились, ехать было невозможно. И я сам видел, как у впереди стоящей фуры градины пробивали тент. Жутковато, я вам скажу.

Но как крупный и мощный дождь идёт недолго, так и град быстро иссяк. Мы поехали, вернулось солнце, и окружающая картинка стала не только идеально чистой, но ещё и блестящей.

Минск в этот раз меня удивил и обрадовал. Если быть точным, он меня восхитил. Город прекрасно подготовился к чемпионату. И не только новыми гостиницами, чистотой, идеальным порядком на улицах, но и лично каждым человеком, который встречал чемпионат.

Я никогда особенно Минск не любил и не раз писал об этом. В его порядке мне не хватало жизни, теплоты и современного дыхания. В Минске многое очевидно было между строк. В этот раз я увидел совершенно другой город! Я увидел много абсолютно счастливых людей.

Местные были счастливы своей гордостью за то, что смогли сделать такой праздник, а приезжие были счастливы своему удивлению, потому что увидели совершенно не то, что ожидали. Эти счастливые люди, местные и приезжие, перемешались и, счастливые, по большей части не очень трезвые, гуляли по вечернему и ночному Минску, ощущая полную свободу и безопасность.

Мне сказали, что иностранцев, имеется в виду европейцев и заокеанских людей, приехало не так много, как ожидалось. Это вполне понятно. Жутковатый и непонятный европейскому и американскому сознанию образ президента Белоруссии никто не отменял. Побоялись, не захотели, засомневались… Но те, кто приехал, находились в полнейшем изумлении и каком-то детском восторге. Не особо общительные скандинавы просто рвались общаться, и как только узнавали, что я говорю по-английски, сразу начинали говорить о своём потрясении. Их жажда общения была детским желанием поделиться чем-то хорошим, поделиться радостью.

Один англичанин тряс билетом на какой-то второстепенный матч и, исполненный восторга, говорил мне, что хоккей его не интересует и билет он не использовал, просто давно хотел приехать, но виза была труднодоступной и дорогой. Он давно мечтал попасть в Северную Корею или Беларусь, чтобы увидеть тоталитаризм воочию.

– Я купил билет за 5 фунтов, – почти кричал он мне. – Это самая лучшая и дешёвая виза, какую я получил в жизни! Такого дешёвого и вкусного пива да ещё в таких шикарных условиях (он имел в виду бар, в котором он и я случайно оказались) я ни разу нигде не пил. А чёрт возьми! Бог мой – какие здесь женщины! Какие они красивые и весёлые! Я не хочу обратно к нашим! – после чего этот парень захотел угостить пивом всех, кто был за стойкой и, счастливый человек, узрев кого-то ещё, забыл обо мне.

Я в первый раз видел Минск таким красивым и счастливым прежде всего за счёт большого количества молодых и радостных лиц. И именно по этой причине абсолютно современным.

На хоккей я не ходил. Не особенно интересуюсь, да и на улицах было интереснее. К ледовой арене во время матча я съездил. Посмотрел на это впечатляющее сооружение, дождался окончания матча и полюбовался на волну людей, выходивших после хоккея на улицу. Не было орущих, пьяных, краснорожих фанатов. Не было жёстких кордонов милиции. Не было ничего угрожающего или хоть сколько тревожного. Был праздник. Здорово, что наша команда победила! Победила красиво.

В том же баре, где я перекинулся несколькими словами со счастливым англичанином, ко мне подсел совсем пьяный и радостный молоденький минчанин. Он меня узнал, но сомневался. От волнения и принятого на грудь он зачем-то заговорил со мной на беглом, плохом английском. Я ответил по-русски, тогда он убедился, что это именно я, обрадовался, захотел меня угостить, от чего я отказался, сказав, что не могу принять от него угощения в силу разницы в возрасте. Угостил его сам.

– А правда, что у Путина рейтинг сейчас больше семидесяти процентов? – вместо благодарности неожиданно спросил он.

Я пожал плечами, развёл руками, мол, наверное, но я не считал.

– Как же вы живёте там… – спросил он и задумался, очевидно подыскивая более точную формулировку. – Какая у вас мотивация жить в таком стаде и с таким пастухом?

Я ничего ему не ответил. Бар и барная стойка, как известно, территория демократии. А он, в общем-то, и не ждал ответа. Он отвлёкся от меня, с кем-то чокался, что-то громко выкрикивал то по-английски, то по-белорусски. А потом быстро вернулся ко мне с совершенно пьяными, но при этом счастливыми глазами.

– А я в июле уезжаю жить в Германию! Навсегда! – буквально выпалил он, перекрикивая музыку и шум. – Хватит! Надо начать жить по-настоящему!

В этом парне было столько счастья, в его словах и интонации была уверенность в том, что он на пороге новой и безусловно лучшей, чем была, жизни и что расстаётся он с Родиной и своим личным прошлым без всякого сожаления, да ещё громко хлопая дверью.

В этот момент я отчётливо вспомнил 1990 год, когда уезжал в Германию, как мне казалось, навсегда. Во мне было много разных переживаний. Был и страх, были сомнения, была будоражащая каждую клеточку организма надежда, больше всего было иллюзий… Даже радость была. Но счастья не было вовсе.

К счастью, дверью я не хлопнул.

Content

Евгений Гришковец
Одновременно: жизнь

17 февраля

28 февраля

1 марта

3 марта

4 марта

9 марта

22 марта

25 марта

11 апреля

12 апреля

14 апреля

16 апреля

11 мая

1 июня

22 июня

23 июня

25 июня

26 июня

30 июня

2 июля

4 июля

7 июля

13 июля

15 июля

19 июля

25 июля

27 июля

31 июля

2 августа

4 августа

8 августа

19 августа

21 августа

1 сентября

2 сентября

4 сентября

17 сентября

23 сентября

25 сентября

27 сентября

13 октября

17 октября

19 октября

29 октября

7 ноября

11 ноября

27 ноября

28 ноября

2 декабря

5 декабря

17 декабря

28 декабря

29 декабря

30 декабря

2 января

8 января

9 января

13 января

17 января

20 января

25 января

1 февраля

3 февраля

5 февраля

11 февраля

14 февраля

17 февраля

25 февраля

27 февраля

3 марта

5 марта

7 марта

9 марта

21 марта

24 марта

26 марта

2 апреля

10 апреля

15 апреля

17 апреля

4 мая

6 мая

13 мая

23 мая

25 мая