Эмили Локхарт

ВИНОВАТА ЛОЖЬ

Посвящается Даниелю

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Добро пожаловать

1

Добро пожаловать в чудесную семью Синклеров.

Здесь нет уголовников.

Нет наркоманов.

Нет неудачников.

Все Синклеры — спортивные, высокие и красивые. Мы — старинное богатое семейство демократов. Наши улыбки — широкие, подбородки — квадратные, а подачи в теннисе — агрессивные.

Не важно, если развод разрывает в клочья наши сердца, так что им едва хватает сил биться. Не важно, если деньги из трастового фонда заканчиваются и неоплаченные счета лежат горой на кухонной столешнице. Не имеет значения, что наши прикроватные тумбочки заставлены пузырьками с таблетками. И даже если один из нас безумно, отчаянно влюбился. Так сильно, что это требует столь же отчаянных мер. Все это не имеет никакого значения.

Мы — Синклеры!

Мы ни в чем не нуждаемся!

Мы всегда правы!

Живем, по крайней мере летом, на собственном острове у побережья штата Массачусетс.

Наверное, это все, что вам нужно знать.

2

Мое полное имя — Каденс Синклер Истман.

Я живу в Берлингтоне, штат Вермонт, с мамой и тремя собаками.

Мне почти восемнадцать.

Я владею только читательским билетом в библиотеку. Вот, собственно, и все. Хотя правда и то, что живу я в большом доме, полном дорогих, но бесполезных вещей.

Когда-то я была блондинкой, но теперь мои волосы черны.

Когда-то я была сильной, но теперь — слабая.

Когда-то я была хорошенькой, но теперь выгляжу больной.

Правда и то, что после несчастного случая я страдаю невыносимой головной болью.

И еще я не выношу глупцов.

Мне нравятся слова с двойным значением. Переносить ужасные мигрени. Не переносить глупцов. Слово вроде означает то же самое, да не совсем.

Переносить. Можно сказать «терпеть», но и это не вполне точное определение.

Мой рассказ начинается с событий, которые случились незадолго до несчастного случая. В июне — мне как раз исполнилось пятнадцать — отец сбежал с какой-то женщиной, которую он любил больше нас.

Папа был заурядным профессором военной истории. Я его обожала. Он носил твидовые пиджаки. Был худым. Пил чай с молоком. Обожал настольные игры и часто мне поддавался, любил лодки и учил меня плавать на каяках, а еще ему нравились велосипеды, книги и музеи творчества.

Он никогда не любил собак, и то, что он позволял нашим золотистым ретриверам спать на диванах и каждое утро выгуливал их, совершая пятикилометровый моцион, было знаком истинной преданности моей матери. Папа не любил и бабушку с дедушкой, но из-за преданности мне и мамочке он проводил каждое лето в доме Уиндемир на острове Бичвуд, сочиняя статьи о давно отгремевших войнах и встречая родственников во время каждой трапезы натянутой улыбкой.

В том июне лета номер пятнадцать отец объявил, что уходит, и через два дня покинул нас. Он сказал маме, что он — не Синклер, и не в силах больше притворяться. А также улыбаться, лгать и быть частью этой прекрасной семьи, живущей в прекрасных домах.

Не может. Не хочет. Не станет.

Он уже вызвал грузовики для перевозки мебели и снял дом.

Отец сложил последний чемодан на заднее сиденье «Мерседеса» (мамочку он оставлял с одним лишь «Саабом») и завел мотор.

В этот момент я почувствовала такую боль, будто он достал пистолет и выстрелил мне в грудь. Я стояла на газоне и упала как подкошенная. Рана в груди была огромной, и мое сердце, вывалившись из грудной клетки, упало на клумбу. Кровь ритмично хлестала из открытой раны, затем потекла из глаз, из ушей, изо рта. У нее был привкус соли и несчастья. Ярко-красный знак того позорного факта, что я нелюбима. Я лежала, и моя кровь заливала траву перед домом, кирпичную дорожку и ступеньки крыльца. Мое сердце форелью билось среди пионов.

Мамочка приказала мне взять себя в руки.

— Быстро приди в себя! — прикрикнула она. — Сейчас же. Веди себя нормально, как положено. Ты справишься!

— Прекрати устраивать сцены, — твердила она мне. — Сделай глубокий вдох и сядь.

Я сделала, как было указано.

Она — все, что у меня оставалось.

Мы с мамочкой высоко держали наши квадратные подбородки, пока папина машина съезжала вниз по склону. Затем мы вернулись в дом и выкинули его подарки: украшения, одежду, книги — все. За следующие дни мы избавились от дивана и кресел, которые родители покупали вместе. Вышвырнули свадебный фарфор, столовое серебро, фотографии.

Мы заказали новую мебель. Наняли декоратора. Выписали столовые приборы от «Тиффани». Провели день, прогуливаясь по арт-галереям, и купили картины, чтобы закрыть пустые места на стенах.

Попросили дедушкиных адвокатов застраховать мамины активы.

После чего собрали вещи и отправились на остров Бичвуд.

3

Пенни, Кэрри и Бесс — дочери Типпер и Гарриса Синклер. Гаррис унаследовал свое богатство в двадцать один год, после окончания Гарварда, и нажил состояние, занимаясь бизнесом, который я никогда не старалась понять. Ему достались дом и земля. Он принимал мудрые решения на фондовом рынке. Женился на Типпер и отдал под ее руководство кухню и сад. Он выводил ее в свет в жемчугах, катал на яхте. Кажется, ей это нравилось.

Единственный дедушкин промах — у него не было сыновей, но не суть. Девочки по фамилии Синклер были загорелыми и счастливыми. Высокие, веселые и богатые — ни дать ни взять принцессы из сказки. Они прославились в Бостоне, Гарварде и на Мартас-Винъярде тем, что носили кашемировые кардиганы и устраивали грандиозные вечеринки. Девушки-легенды. Их ждали принцы, блестящее образование, статуи из слоновой кости в шикарных особняках.

Дедушка и Типпер без памяти любили всех девочек и не могли бы сказать, кто же их любимица. Кэрри, нет, Пенни, нет, Бесс, — и снова Кэрри. Они устроили девочкам феерические свадьбы в розовых тонах, был выписан ансамбль арфисток, девочки рожали белокурых наследников и заводили забавных золотистых собак. Ни у кого не было таких дочек-красавиц, как у Типпер и Гарриса.

Они построили три новых дома на скалистом частном острове и дали каждому имя: Уиндемир для Пенни, Рэд Гейт для Кэрри и Каддлдаун для Бесс.

Я — старшая внучка Синклеров. Наследница острова, богатства и ожиданий.

Наверное, так…

4

Я, Джонни, Миррен и Гат. Гат, Миррен, Джонни и я.

В семье нашу четверку называют «Лжецами», и, наверное, мы этого заслуживаем. Все мы почти ровесники и все родились осенью. Большую часть времени, проведенного на острове, мы только и делали, что хулиганили.

Гат стал приезжать на Бичвуд, когда нам исполнилось по восемь лет. Лето-номер-восемь, на нашем языке.

До этого Миррен, Джонни и я были не Лжецами, а просто двоюродными братьями и сестрами, и Джонни был той еще занозой, поскольку не любил играть с девчонками.

Джонни был воплощением сопротивления, упорства и сарказма. Особенно когда устраивал повешенье нашим куклам Барби или стрелял в нас пистолетом из лего.

Миррен — это сладость, любопытство и дождь. В то время она проводила долгие дни с Тафтом и близняшками на большом пляже, пока я рисовала на миллиметровке или читала в гамаке на крыльце дома Клермонт.

И вот однажды провести с нами лето приехал Гат.

Муж тети Кэрри бросил ее, когда она носила брата Джонни — Уилла. Не знаю, что случилось. Семья никогда об этом не говорит. К лету-номер-восемь Уилл был прелестным младенцем, а Кэрри уже жила с Эдом.

Эд был арт-дилером и обожал детей. Это все, что мы узнали о нем, когда Кэрри объявила, что едет с ним, Джонни и малышом на Бичвуд.

В тот момент, когда катер подошел к пристани, большинство народу уже собралось на берегу в ожидании прибытия лодки. Дедушка поднял меня, чтобы я могла помахать Джонни, на котором был оранжевый спасательный жилет. Брант что-то кричал, перегнувшись через нос.

Бабуля Типпер стояла рядом с нами. Она на мгновение отвернулась от вновь прибывших, опустила руку в карман, достала белую мятную конфетку и сунула мне ее в рот.

Когда она снова посмотрела на лодку, то вдруг изменилась в лице. Я прищурилась, чтобы разглядеть, что такого бабушка там увидела.

Кэрри сошла на пристань с Уиллом на руках, прижимая малыша к бедру. Мальчик был в ярко-желтом спасательном жилете; бросались в глаза его белокурые волосы, торчащие во все стороны. Все оживились, увидев Уилла. Этот жилет в нежном возрасте успел поносить каждый из нас. Волосы. Как чудесно, что этот малыш, хоть и совсем незнакомый, определенно был Синклером.

Джонни спрыгнул с лодки и бросил свой жилет на пристань. Первым делом мальчишка подбежал к Миррен и пихнул ее, затем меня, затем близняшек. После чего подошел к бабушке с дедушкой и встал по стойке смирно.

— Бабушка, дедушка, очень рад вас видеть. Буду очень рад провести у вас лето.

Типпер обняла его.

— Это мама заставила тебя так сказать, а?

— Да, — ответил Джонни. — И еще: я очень рад снова вас видеть.

— Хороший мальчик.

— Теперь можно идти?

Типпер поцеловала его в веснушчатую щеку.

— Иди-иди.

Эд последовал за мальчиком, но задержался, чтобы помочь прислуге достать из моторной лодки багаж. Он был высоким, худым, с очень темной кожей: индийская кровь, как мы узнали позже. Он носил очки в черной оправе и был облачен в опрятный городской наряд: льняной костюм и полосатую рубашку. Штаны помялись в дороге.

Дедушка поставил меня на землю. Бабуля Типпер поджала губы, так что они превратились в прямую линию. Затем улыбнулась, сверкнув всеми своими зубами, и двинулась вперед.

— Вы, должно быть, Эд? Какой приятный сюрприз.

Он пожал ей руку.

— Разве Кэрри не сказала, что я приеду?

— Конечно, сказала.

Мужчина посмотрел на нашу белую-белую семью. Повернулся к Кэрри:

— А где Гат?

Гата позвали, и он выскочил из лодки, немедленно начав расстегивать ремешки на спасательном жилете.

— Мама, папа, — сказала Кэрри, — мы привезли племянника Эда, чтобы он играл с Джонни. Это Гат Патил.

Дедушка протянул руку и потрепал мальчика по голове.

— Здравствуйте, молодой человек.

— Здравствуйте.

— Его отец умер в этом году, — пояснила Кэрри. — Они с Джонни лучшие друзья. Мы оказали большую помощь сестре Эда, взяв его на пару недель. Гат! Как мы и обещали, ты здесь будешь плавать и управлять лодкой, слышишь?

Но Гат не ответил. Он смотрел на меня.

Аристократический тонкий нос, красивые губы, темно-шоколадная кожа и вьющиеся волосы цвета воронова крыла. Его тело было словно заряжено энергией, Гат, казалось, пружинил от нетерпения, будто ждал чего-то. От этого мальчишки веяло страстью и жаждой деятельности, интеллектом и крепким кофе. Я могла бы смотреть на него вечно.

Наши глаза встретились.

Я развернулась и убежала.

Гат последовал за мной. Я слышала его быстрые шаги позади, на деревянной дорожке, проложенной вдоль всего острова.

Я продолжала бежать. Он догонял.

Джонни кинулся за Гатом. А Миррен помчалась за Джонни.

Взрослые остались на пристани, вежливо окружив Эда и воркуя над малышом Уиллом. Малышня занималась тем, чем положено малышне.

Мы четверо остановились на крошечном пляже у дома Каддлдаун. Это был небольшой песочный участок с огромными валунами с обеих сторон. В то время им почти никто не пользовался. На большом пляже было меньше водорослей, и песок там был мягче.

Миррен скинула обувь, остальные последовали ее примеру. Мы кидали камни в воду. И просто балдели.

Я выводила на песке наши имена.

Каденс, Миррен, Джонни и Гат.

Гат, Джонни, Миррен и Каденс.

Это было начало.

Джонни умолял, чтобы Гат остался подольше, и Гат остался.

В следующем году он молил, чтобы тот приехал на все лето.

Гат приехал.

Джонни был первым внуком, и бабушка с дедушкой почти никогда и ни в чем ему не отказывали.

5

Летом-номер-четырнадцать мы с Гатом взяли небольшую моторную лодку. Это случилось как раз после завтрака. Бесс заставила Миррен играть в теннис с близняшками и Тафтом. В тот год Джонни начал заниматься бегом и наматывал круги по Периметру. Гат нашел меня на кухне в доме Клермонт и спросил, не хочу ли я прокатиться с ними.

— Не очень. — Я хотела вернуться в кровать и почитать.

— Ну пожалуйста! — Он почти никогда и никому не говорил «пожалуйста».

— Прокатись сам.

— Я не могу сам взять лодку, — сказал он. — Мне неудобно.

— Конечно же, можешь.

— Нужно, чтобы был кто-то из вас.

Вот еще глупости.

— Куда ты хочешь отправиться? — спросила я.

— Куда-нибудь подальше от острова. Иногда мне надоедает здесь до чертиков.

Тогда я не могла поверить, что это правда, но все равно согласилась. Мы вырулили в море, надев ветровки и костюмы для плавания. Вскоре Гат выключил мотор. Мы ели фисташки и вдыхали соленый воздух. Солнечный свет сиял бликами на воде.

— Давай искупаемся, — предложила я.

Гат выпрыгнул, и я кинулась за ним, но вода оказалась гораздо холоднее, чем у пляжа, и у нас резко перехватило дыхание. Солнце скрылось за облаком. В легкой панике мы захохотали и закричали, что это была глупейшая затея — лезть в воду. О чем мы думали? Все знали, что вдали от берега водятся акулы.

— Не говори об акулах, умоляю!

Мы начали взбираться по лесенке обратно, пихая друг друга, толкаясь, соревнуясь, кто первым поднимется на борт.

Наконец Гат отплыл в сторону и дал мне подняться первой.

— Не потому, что ты девушка, просто я добрый, — сказал он мне.

— Спасибо. — Я показала ему язык.

— Но если меня сожрет акула, обещай, что напишешь речь о том, каким я был потрясающим парнем.

— Обещаю, — говорю я. — «Из Гатвика Меттью Патила вышло изысканное блюдо».

Нам было так холодно, что все это казалось безумно смешным. У нас не было даже полотенец. Мы прижимались друг к другу под шерстяным одеялом, касаясь голыми плечами и переплетясь замерзшими ногами.

— Это чтобы не было переохлаждения, — сказал Гат. — Не подумай, что ты мне нравишься или еще что.

— Я и не думаю.

— Ты перетягиваешь одеяло.

— Прости.

Пауза.

Гат продолжил:

— Вообще-то, ты мне нравишься, Кади. Я не хотел тебя обидеть. Слушай, когда ты успела стать такой красивой? Это отвлекает.

— Я такая же, как всегда.

— Ты изменилась за этот год. А я должен играть роль.

— Ты ведешь какую-то игру?

Гат торжественно кивнул.

— Ничего глупее не слышала! И что за роль?

— Я спокоен и невозмутим. Ничто никогда не может пробить мою броню. Ты разве не заметила?

Я рассмеялась.

— Нет!

— Черт. А я-то думал, это моя фишка.

Мы сменили тему. Обсудили, не взять ли малышей в Эдгартаун в кино, немного поболтали об акулах, неужели они и правда охотятся на людей, о фильме «Растения против Зомби».

После чего решили вернуться на остров.

Вскоре Гат начал одалживать мне книги и часто ранним вечером приходил ко мне на маленький пляж. Или когда я лежала на газоне Уиндемира в окружении наших ретриверов.

Мы вместе гуляли по деревянной дорожке, огибавшей остров, Гат обычно шел передо мной. Мы говорили о книгах или придумывали фантастические миры. Иногда мы делали несколько кругов, пока не чувствовали, что совсем уже устали и ужасно хотим есть.

По бокам вдоль тропинки рос шиповник — белый и ярко-розовый. У него был слабый сладковатый аромат.

Однажды я посмотрела на Гата, лежащего в гамаке дома Клермонт с книгой, и почувствовала… ну, что он мой. Что он создан именно для меня.

Я тихо устроилась рядом с ним в гамаке. Вытащила из его пальцев ручку — он всегда читал с ручкой — и написала «Гат» на тыльной стороне его левой руки и «Каденс» — на правой.

Гат взял у меня ручку и написал «Гат» на тыльной стороне моей левой руки, а «Каденс» на правой.

Я не говорю, что это была судьба. Я не верю в неизбежность, родственность душ и вообще в сверхъестественное. Просто хочу сказать, что мы понимали друг друга. Во всем.

Но нам было всего по четырнадцать. Я еще никогда не целовалась с мальчиком, хотя исправила этот недочет в следующем учебном году, и мы почему-то не называли наше чувство любовью.

6

Летом-номер-пятнадцать я приехала на остров неделей позже, чем остальные. Папа бросил нас, и мы с мамочкой занялись новой обстановкой, консультировались с декоратором и все прочее.

Розовощекие Джонни и Миррен встретили нас на причале — с длинным списком планов на лето. Они устраивали семейный турнир по теннису и собирали рецепты мороженого. Мы хотели поплавать на лодке и устроить костер.

Малышня, как всегда, с криками носилась вокруг. Тетушки вежливо улыбались. Когда суета в честь нашего приезда улеглась, все отправились в Клермонт на коктейль.

А я в поисках Гата пошла в Рэд Гейт. Этот дом был гораздо меньше Клермонта, но при этом с четырьмя спальнями. Здесь Джонни, Гат и Уилл жили с тетей Кэрри — и Эдом, когда он отдыхал с нами, что случалось редко.

Я подошла к двери кухни и посмотрела сквозь сетку. Поначалу он меня не замечал. Он стоял у столика, в какой-то поношенной серой футболке и джинсах. Его плечи были шире, чем я помнила.

Он отвязал сухой цветок, висевший на веревке на окне у раковины. Это был небрежно сорванный ярко-розовый цветок шиповника, чьи кусты растут по Периметру Бичвуда.

Гат, мой Гат. Он сорвал мне розу с нашей любимой тропинки. Высушил ее и ждал моего приезда на остров, чтобы подарить.

Я целовалась уже с тремя парнями, к которым была равнодушна.

Я потеряла отца.

Вернулась на остров из дома, полного слез и лжи, и увидела Гата с розой в руке. В это мгновение —

мой Гат, залитый лучами солнца,

яблоки на столешнице,

запах деревьев и океана —

я поняла, что это любовь.

Да, это была любовь, она охватила меня с такой силой, и чтобы не упасть, я прислонилась к сетчатой двери, служившей единственной преградой между нами. Мне хотелось коснуться его, как зайчика или котенка, — как мягкое, чудное существо, к которому руки так и тянутся. Вселенная казалась прекрасной, потому что в ней был он. Я обожала дырку у него на джинсах, и грязь на босых ногах, и засохшую корочку на локте, и шрам, рассекающий бровь. Гат, мой Гат.

Тем временем он положил розу в конверт. Затем стал со стуком открывать и закрывать ящики и, отыскав наконец ручку у себя в кармане, стал что-то писать на конверте.

До меня дошло, что Гат пишет адрес, только когда он вытащил марки из выдвижного ящика.

Вот он наклеил марку и написал обратный адрес.

Подарок был не для меня.

Я покинула Рэд Гейт прежде, чем Гат увидел меня, и бросилась назад по Периметру. В одиночестве любуясь темнеющим небом.

Я сорвала все розы с единственного хилого куста, который попался мне по пути, и выбросила их, одну за другой, в бушующее море.

7

Тем вечером Джонни рассказал мне о девушке Гата в Нью-Йорке. Ее звали Ракель. Джонни даже видел ее. Ведь он живет из Нью-Йорк, как и Гат, но в центре города, с Кэрри и Эдом. А Гат живет в верхней части города, вместе с матерью. Ракель занималась современным танцем и всегда одевалась в черное.

Брат Миррен Тафт рассказал мне о том, что девушка послала Гату коробку домашних брауни. Либерти и Бонни нашептали, что Гат хранит ее фотографии в телефоне.

Сам он вообще о ней не упоминал, однако не встречался со мной глазами.

В ту ночь я много плакала, кусала пальцы и пила вино, которое украла из кладовой Клермонта. Я яростно крутилась в небе, скандаля и сталкивая звезды с их оплотов, чувствуя головокружение и тошноту.

Я ударила кулаком в стену душевой, смывая стыд и злость ледяной водой. Затем я дрожала в кровати, как брошенная собака, казалось, с меня сейчас слезет кожа.

На следующее утро, и все последующие дни, я вела себя нормально. Высоко подняв свой квадратный подбородок.

Мы плавали на лодках и жгли костры. Я выиграла в теннисном турнире.

Мы приготовили не один бак мороженого и загорали на маленьком пляже.

Как-то вечером наша четверка решила устроить там пикник. Тушеные мидии, картофель и кукуруза. Всю еду приготовила прислуга. Я не даже знала их имен.

Джонни и Миррен принесли еду прямо на металлических противнях. Мы расселись вокруг пламени нашего костра, масло капало на песок. Затем Гат сделал для всех десерт из зефира с крекерами. Насаживая зефир на палочку, я смотрела на его руки, освещенные пламенем. Теперь на тех местах, где мы когда-то писали наши имена, он записывал названия книг, которые хотел прочесть.

В ту ночь у него на левой кисти красовалось: «Бытие и», а на правой: «ничто».

Я тоже написала на руках цитаты, которые мне запомнились. На левой: «Живи», а на правой: «настоящим».

— Хотите узнать, о чем я думаю? — спросил Гат.

— Да, — ответила я.

— Нет, — сказал Джонни.

— Я думаю, как можно называть вашего дедушку хозяином острова? Не юридически, а взаправду.

— Пожалуйста, только не начинай снова о трудностях жизни пилигримов, — простонал Джонни.

— Нет. Я спрашиваю, как мы можем говорить, что земля принадлежит кому-то? — Гат обвел рукой пляж, океан, небо.

Миррен пожала плечами:

— Люди всегда торговали землей.

— Может, лучше поговорим о сексе или об убийствах? — спросил мой кузен.

Гат не слушал его.

— А может, земля вообще не должна принадлежать людям. Или права собственности должны быть ограничены. — Он наклонился вперед. — Когда я ездил зимой волонтером в Индию, мы строили там туалеты. Потому что в этой конкретной деревне их просто не было.

— Да все в курсе, что ты ездил в Индию, — перебил Джонни. — Уже все уши прожужжал.

Это я и люблю в Гате: он такой энтузиаст, ему так искренне интересен мир, что он не может представить, как это другим могут наскучить его рассуждения. Даже когда ему говорят об этом в лоб. Но ему не нравится и с легкостью уступать. Он хочет заставить нас задуматься о серьезном — даже когда нам неохота.

Гат ткнул палкой в угли.

— Я просто к тому, что это важная тема. Не у всех есть собственные острова. Некоторые люди здесь работают. Другие трудятся на заводах. Есть и безработные. А кто-то голодает.

— Замолчи, надоело! — воскликнула Миррен.

— Заткнись наконец! — сказал Джонни.

— Здесь на Бичвуде мы видим человечество сквозь розовые очки, — проговорил Гат. — Но не думаю, что вы это осознаете.

— Заткнись, — вставила я. — Тогда я дам тебе еще шоколадку.

И Гат замолчал. С перекошенным лицом. Он резко встал и со всей силы запустил камнем. Затем он стянул толстовку, сбросил кроссовки и зашел в море в джинсах.

Разозлился.

Я любовалась игрой его мышц в лунном свете, и вот он нырнул, взметнув фонтан брызг. Гат плыл, а я думала: не поплыву сейчас за ним, и Ракель победит! Не последую за ним, он уйдет навсегда. От «Лжецов», с острова, от нашей семьи, от меня.

Я скинула свитер и зашла вслед за Гатом в море прямо в платье. Бросилась в воду и подплыла к месту, где он лежал на спине. Его волосы были откинуты с лица, открывая тонкий шрам, рассекающий одну бровь.

Я потянулась за его рукой.

— Гат.

Он вздрогнул и встал по пояс в воде.

— Прости, — прошептала я.

— Я ни разу не затыкал тебя, Кади, — сказал он. — Никогда.

— Знаю.

Парень ничего не ответил.

— Пожалуйста, не затыкайся, — сказала я.

И вдруг заметила, как он пожирает глазами мое тело в мокром платье.

— Я слишком много говорю. И всему придаю социально-политический характер.

— Мне нравится, когда ты рассуждаешь, — сказала я, и это была правда: когда я переставала вникать, мне ужасно нравилось.

— Просто все вызывает у меня… — Он сделал паузу. — Наш мир — дрянное место, вот так.

— Да.

— Может, мне стоит… — Гат взял меня за руки и повернул их ладонями вниз, чтобы прочитать слова на тыльной стороне, — …«жить настоящим» и не заниматься постоянной агитацией.

Мои руки лежали в его холодных мокрых ладонях.

Я задрожала. Раньше мы постоянно держались за руки, но Гат не касался меня все лето.

— Хорошо, что ты так смотришь на мир, — сказала я ему.

Он отпустил меня и снова лег на воду.

— Джонни хочет, чтобы я умолк. И тебе с Миррен я надоел.

Я смотрела на его профиль. Моего Гата из детства больше не было. От этого юноши веяло страстью и жаждой деятельности, интеллектом и крепким кофе. Все это читалось в зрачках его карих глаз, в его гладкой коже, в чуть пухлой нижней губе. Он весь кипел энергией.

— Сейчас я открою тебе секрет, — прошептала я.

— Какой?

Я потянулась и снова коснулась его руки. Он не отнял ее.

— Когда мы говорим «заткнись, Гат», мы вовсе не это имеем в виду.

— Нет?

— Мы хотим сказать, что любим тебя. Ты напоминаешь нам о том, что мы эгоистичные свиньи. А ты от нас отличаешься.

Гат опустил глаза. Улыбнулся.

— Может, это ты хочешь сказать, Кади?

— Да, — согласилась я. Мои пальцы бесстыдно скользили по его вытянутой в воде руке.

— Они и вправду пошли купаться! — Закатав штанины, Джонни зашел в воду по щиколотку. — Это же Северный Ледовитый океан! У меня пальцы в ледышки превратятся.

— Не трусь, ты сразу привыкнешь! — крикнул в ответ Гат.

— Серьезно?

— Маменькин сынок! — дразнил его Гат. — Будь мужчиной и быстро лезь в воду!

Джонни рассмеялся и кинулся вперед. Миррен за ним.

И этот миг был… совершенен.

Ночное небо, нависающее над нами. Гул океана. Крики чаек.

8

В ту ночь мне не спалось.

В полночь я услышала, как меня зовет Гат.

Я выглянула в окно. Он лежал на спине на деревянной тропинке, ведущей в Уиндемир. Вокруг него развалились ретриверы, вся пятерка: Бош, Грендель, Поппи, Принц Филип и Фатима. Их хвосты тихонько стучали о землю.

В свете луны они отливали голубым.

— Спускайся, — позвал он.

Я решилась.

Свет у мамочки был выключен. Весь остров был погружен во тьму. Мы были одни, не считая собак.

— Подвинься, — скомандовала я. Тропинка была узкой. Когда я легла рядом, моя голая рука коснулась рукава его темно-зеленой охотничьей куртки.

Мы смотрели в небо. Как много звезд! Казалось, галактику охватило празднование; люди улеглись спать, и началась грандиозная отвязная вечеринка.

Я была рада, что Гат не стал умничать и разглагольствовать о созвездиях или уговаривать меня загадать желание. Но я не понимала, что означает его молчание.

— Можно взять тебя за руку? — спросил Гат.

Я молча вложила свою руку ему в ладонь.

— Сейчас Вселенная кажется такой огромной! — сказал он. — Мне нужен кто-то рядом.

— Я рядом.

Большим пальцем он погладил мою ладошку в серединке. Там вдруг соединились все мои жизненные токи, трепещущие при каждом движении его пальцев, прикосновении его кожи.

— Не уверен, что я хороший человек, — сказал он через какое-то время.

— Я тоже в себе не уверена, — ответила я. — Но буду стараться изо всех сил.

— Да. — Гат замолчал на мгновение. — Ты веришь в Бога?

— Отчасти. — Я пыталась задуматься об этом всерьез. Знала, что Гата не устроит шутливый ответ. — Когда случается что-то плохое, я молюсь или представляю, что кто-то наблюдает за мной, слышит меня. Например, в первые несколько дней после папиного отъезда я думала о Боге. Для спокойствия. Но уже давно просто плыву по течению. И пожалуй, в этом нет даже отголоска духовности.

— А я больше не верю, — проговорил Гат. — После поездки в Индию. Из-за ужасающей нищеты. Не могу представить, чтобы Бог позволил такое. Когда я вернулся домой, то начал замечать нищих и на улицах Нью-Йорка. Люди страдают и умирают от голода в одной из самых богатых стран мира. Просто… непохоже, что кто-то оттуда присматривает за ними. А значит, и за мной никто не присматривает.

— Это не значит, что ты плохой человек.

— Вот мама верит в Бога. Она выросла в буддистской религии, но теперь ходит в методистскую церковь. Кажется, она мной не очень довольна. — Гат редко говорил о своей матери.

— Ты не можешь верить только потому, что она тебе велела.

— Нет. Вопрос вот в чем: как быть хорошим человеком, если ты больше не веришь.

Мы смотрели в небо. Собаки зашли в дом через свою маленькую дверцу.

— Ты замерзла, — сказал Гат. — Давай-ка я дам тебе куртку.

Мне не было холодно, но я все равно села. Он тоже. Потом снял свою охотничью куртку и передал мне.

Она была нагрета его телом. Слишком широка в плечах. Теперь его руки были голыми.

Я хотела поцеловать его в этот момент. Но не решилась.

Может, он любил Ракель. Фотографии в его телефоне. Сухая роза в конверте.

9

На следующее утро за завтраком мама попросила меня покопаться в папиных вещах на чердаке Уиндемира и забрать то, что понравится. От остального она избавится.

Уиндемир был неказистым строением с покатой крышей, прямо под которой находились две спальни из пяти. Это был единственный дом на острове с забитым чердаком. У него было большое крыльцо и современная кухня с мраморными столешницами, которые смотрелись совсем не к месту. Комнаты были просторными, и повсюду носились собаки.

Мы с Гатом забрались на чердак, прихватив по бутылочке холодного чая, и устроились на полу. Пахло древесиной. На полу сиял ослепительный квадрат от окна.

Мы и прежде бывали на чердаке.

И все же — мы никогда прежде не бывали на чердаке.

Книги были папиной отдушиной. Спортивные мемуары, захватывающие детективы и рассказы рок-звезд — все написаны стариками, о которых я никогда не слышала. Гат не особо вчитывался в названия. Он сортировал книги по цвету. Красная стопка, синяя, коричневая, белая, желтая.

— Ты разве ничего не хочешь почитать? — спросила я.

— Возможно.

— Как насчет «Первая база. Покинуть пределы»?

Парень рассмеялся. Покачал головой. Выровнял свою синюю стопку.

— «Зажигай с моей темной стороной»? «Герой танцпола»?

Он снова смеялся. Затем стал серьезным.

— Каденс?

— Что?

— Заткнись.

Я позволила себе засмотреться на него. Каждая его черточка была мне знакома, но при этом я словно никогда не видела его раньше.

Гат улыбнулся. Сияя. Застенчиво. Он стал на колени, цветные книжные стопки разъехались в стороны, он протянул руки и погладил меня по волосам.

— Я люблю тебя, Кади. Серьезно.

Я наклонилась и поцеловала его.

Он коснулся моего лица. Пробежался рукой по шее и ключице. На нас лился свет из чердачного окна. Наш поцелуй был нежным и электрическим, хрупким и уверенным, пугающим и единственно верным.

Я почувствовала, как любовь потоком течет от меня к Гату и от него ко мне.

Мы были теплыми, но дрожали, мы были юными, но древними, и живыми.

Я думала, это правда. Мы уже любим друг друга.

Уже любим.

10

Нас застукал дедушка. Гат вскочил на ноги. Неловко ступил на рассортированные по цвету книги, разбросанные по полу.

— Я помешал, — сказал дедуля.

— Нет, сэр.

— Конечно, помешал.

— Извини, тут такая пыль, — смущенно вставила я.

— Пенни говорит, тут может найтись что-то интересное из чтива. — Дедушка поставил старый плетеный стул в центре комнаты и сел, склонившись над книгой.

Гат продолжал стоять. Ему приходилось нагибать голову под косой крышей чердака.

— Будьте осторожны, молодой человек, — внезапно и резко сказал дед.

— Простите?

— Берегите голову. Вы можете удариться.

— Вы правы, — сказал Гат. — Я могу удариться.

— Так будьте осторожны, — повторил дед.

Гат повернулся и молча спустился по лестнице.

Мы с дедулей с мгновение сидели в тишине.

— Он любит читать, — сказала я в конце концов. — Я подумала, может, он захочет взять какие-то из папиных книг.

— Ты очень дорога мне, Кади, — сказал дедушка, похлопывая меня по плечу. — Моя первая внучка.

— Я тоже люблю тебя, дедуля.

— Помнишь, как я взял тебя на бейсбольный матч? Тебе было всего четыре года!

— Конечно.

— Ты до этого еще не пробовала «Крекер Джек».

— Знаю. Ты купил две упаковки.

— Мне пришлось посадить тебя на колени, чтобы ты видела поле. Ты помнишь, Кади?

Я помнила.

— Ну-ка, расскажи.

Я знала, какого ответа ждал от меня дед. Это вошло у него в привычку. Ему и самому нравилось пересказывать ключевые моменты семейной истории Синклеров, возвеличивая их значение. Он спрашивал, что значит для тебя такое-то событие, и всегда нужно было дать детальный ответ. Точное воспоминание. Как вызубренный урок.

Вообще-то я обожала рассказывать эти маленькие истории, как и слушать их. Овеянные легендами Синклеры, как мы веселились, как мы были прекрасны. Но в тот день мне не хотелось.

— Это был твой первый бейсбольный матч, — подсказывал он. — После я купил тебе красную пластмассовую биту. Ты тренировала свой замах на газоне дома в Бостоне.

Дедушка хотя бы понимал, чему он помешал? Ему что, было наплевать, если он знал?

Когда я снова увижу Гата?

Расстанется ли он с Ракель?

Что произойдет между нами?

— Ты хотела приготовить «Крекер Джек» дома, — продолжал дед, который прекрасно знал, что я помню эту историю. — И Пенни помогла тебе. Но ты расплакалась, когда у нас не оказалось красно-белых коробочек, чтобы упаковать их. Помнишь это?

— Да, дедушка, — сдалась я. — В тот же день ты снова поехал на стадион и купил еще две пачки «Крекер Джек». Ты съел их по пути домой, просто чтобы отдать мне коробки. Я помню.

Довольный, он встал, и мы покинули чердак вместе. Дедушка спускался неуверенно, поэтому положил руку мне на плечо.

Я нашла Гата на нашем месте на тропинке и подбежала к нему. Он глядел на воду. Дул сильный ветер, волосы лезли мне в глаза. Я поцеловала его, и губы у него были соленые.

11

Бабуля Типпер умерла от сердечного приступа за восемь месяцев до лета-номер-пятнадцать на Бичвуде. Она была эффектной женщиной, даже в старости. Седые волосы, розовые щеки; высокая, худощавая. Это она привила маме любовь к собакам. У нее всегда было минимум два, иногда четыре, золотистых ретривера — с рождения девочек и вплоть до ее смерти.

Она выбирала себе любимчиков, судила не задумываясь, но при этом относилась к нам с добротой. Когда мы были маленькими и отдыхали на Бичвуде, то вставали пораньше, чтобы пойти в Клермонт и разбудить бабулю. В ее холодильнике всегда было наготове жидкое тесто, она быстро разливала его по формочкам и позволяла съесть сколько влезет теплых кексов, пока остальные не проснутся. Бабушка брала нас собирать ягоды и помогала приготовить пирог или пудинг, который мы тут же сметали до последней крошки.

Одним из ее благотворительных проектов была ежегодная вечеринка в пользу Сельскохозяйственного института в Мартас-Винъярде. Мы все на нее ходили. Ее устраивали на улице, в красивых белых палатках. Малыши бегали вокруг в праздничных нарядах, но босоногие. Джонни, Миррен, Гат и я украдкой пили вино, после чего становились глупыми и неуправляемыми. Бабушка танцевала с Джонни, с папой, потом с дедушкой, придерживая рукой подол юбки. У меня была ее фотография с одной из таких вечеринок. На ней было вечернее платье, а в руках она держала поросенка.

Летом-номер-пятнадцать бабули Типпер не стало. Клермонт опустел.

Трехэтажный дом был выполнен в викторианском стиле. Наверху пристроена башенка, а внизу — огромное крыльцо. Внутри полная оригинальная коллекция комиксов «Нью-Йоркера», семейные фотографии, подушки с вышивкой, статуэтки, пресс-папье из слоновой кости, чучела рыб. Везде, везде прекрасные вещицы, приобретенные Типпер и дедушкой. На газоне огромный стол для пикника, за которым помещались шестнадцать человек, а неподалеку — качели из шины, подвешенной на большой магнолии.

Бабуля обычно суетилась на кухне и планировала наши выходы в свет. Она шила одеяла в мастерской, гудение швейной машинки отдавалось по всему первому этажу. Надев садовые перчатки и синие джинсы, она командовала прислугой.

Теперь в доме все время было тихо. Ни книг с рецептами на столике, ни классической музыки из кухонного приемника. Но именно бабушкино любимое мыло лежало во всех мыльницах. Ее цветы росли в саду. Ее деревянные ложки, ее вышитые салфетки.

Однажды, когда никого не было поблизости, я пошла в мастерскую на первом этаже. Коснулась бабушкиной коллекции тканей, блестящих, ярких пуговиц, мотков цветных ниток.

Сначала растаяли голова и плечи, затем бедра и колени. Вскоре я превратилась в лужицу, прямо беда для миленьких отрезов ситца. Из-за меня промокли одеяла, которые она так и не закончила прошивать, заржавели металлические части ее швейной машинки. Слезы лились как из-под крана часа два. Моя бабушка, бабуля! Ушла навсегда, хотя я до сих пор повсюду слышала запах ее духов «Шанель».

Меня нашла мамочка.

Заставила вести себя нормально. Потому что я такая. Потому что я Синклер. Она велела сделать глубокий вдох и сесть.

И я послушалась. Как всегда.

Мама беспокоилась о дедушке. После бабушкиной смерти он с трудом держался на ногах, ходил, опираясь на стулья и столики. Он был главой семьи. Она не хотела, чтобы он пал духом. Дедуля должен был знать, что его дети и внуки рядом, сильные и радостные как никогда. Это важно, говорила она; это к лучшему. Не нагнетай страдания. Не напоминай людям о потере.

— Ты понимаешь, Кади? Молчание — защитная пелена от боли.

Я поняла и умудрилась стереть имя бабули из разговора, так же, как раньше имя отца. Не с радостью, так было нужно. За трапезами с тетями, в лодке с дедушкой, даже наедине с мамой — я вела себя так, будто двух самых важных людей в моей жизни никогда не существовало. Остальные Синклеры поступали точно так же. Когда мы были вместе, все широко улыбались. Мы так делали всегда, и когда Бесс бросила дядю Броди, и когда дядя Уильям ушел от Кэрри, когда бабушкина собака Пеппермилл умерла от рака.

Но Гат этого никогда не понимал. Он спокойно упоминал о моем отце — если честно, довольно часто. Папа нашел в нем достойного соперника по шахматам и благодарного слушателя своих скучных военных историй, потому они проводили много времени вместе.

— Помнишь, как твой папа поймал ведром огромного краба? — спрашивал меня Гат. Или обращался к маме: — В прошлом году Сэм сказал мне, что в сарае для лодок есть нахлыстовый набор для рыбалки; вы его не видели?

Разговор за ужином резко прекратился, когда он вспомнил бабушку. Когда Гат сказал: «Мне так хочется, чтобы Типпер сейчас стояла во главе стола и раздавала всем десерт, а вам? Это было настолько в ее духе!» Джонни пришлось громко заговорить об Уимблдоне, пока тревога не стерлась с наших лиц.

Каждый раз, когда Гат говорил нечто подобное — так непосредственно и искренне, так беспечно, — мне казалось, мои вены вскрываются. Запястья врезаны. Кровь стекала по ладоням. Голова кружилась. Я, шатаясь, уходила из-за стола и изнемогала в тихой, постыдной агонии, надеясь, что никто из своих не заметит. Особенно мама.

Но Гат всегда замечал. Когда кровь капала на мои босые ноги или лилась на книгу, которую я читала, он был добр ко мне. Обвязывал мои запястья мягкими белыми повязками и спрашивал, что стряслось. Он задавал вопросы о папе и бабушке — как будто, если поговорить об этом, станет легче. Будто ранам нужно внимание.

Он был чужаком в нашей семье, даже после стольких лет.

В те моменты, когда я не истекала кровью, а Миррен и Джонни плавали или насмехались над малышней, или все, валяясь на диванах, смотрели фильмы на клермонтской плазме, мы с Гатом сбегали. Мы сидели на качелях в полночь, наши руки и ноги переплетались, теплые губы грели прохладную кожу. По утрам мы со смехом крались в подвал Клермонта, который был заставлен бутылками вина и энциклопедиями. Там мы целовались и изумлялись нашему существованию, чувствуя себя счастливыми заговорщиками. Иногда Гат писал мне записки и оставлял их с маленькими подарочками под моей подушкой.

«Кто-то написал, что хорошая книга должна постоянно пробуждать изумление. Именно это я чувствую, проведя час с тобой наедине.

Вот, это тебе зеленая зубная щетка с ленточкой. Страшно неадекватное выражение моих чувств.

Прошлый вечер — это было вкуснее шоколада.

Дурак я, ведь раньше думал, что нет ничего лучше шоколада!

В глубоком, символическом жесте я дарю тебе эту плитку шоколада „Вогезы“, которую купил тогда в Эдгартауне. Можешь съесть ее или просто сидеть рядом с ней и чувствовать себя самой лучшей».

Я не писала Гату в ответ, но рисовала карандашами смешные рисуночки, изображая нас: человечки-палочки машут, стоя перед Колизеем, перед Эйфелевой башней, на вершине горы, на спине дракона. Он вешал их над своей кроватью.

Он все время старался дотронуться до меня. Под столом за ужином, на кухне, пока никого не было. Тайно, весело, за спиной у дедушки, пока тот стоял за штурвалом моторной лодки. Я не ощущала преград между нами. Тянулась за его рукой, прижимала большой палец к его запястью и чувствовала, как кровь течет по его венам.

12

Однажды ночью в конце июля лета-номер-пятнадцать я пошла поплавать на маленький пляж. Одна.

Где были Гат, Джонни и Миррен?

Понятия не имею.

Мы часто играли в «Эрудита» в Рэд Гейте. Должно быть, они были там. Или в Клермонте, слушали споры тетушек и поедали крекеры со сливовым повидлом.

В общем, я зашла в воду в маечке, лифчике и трусиках. Судя по всему, в таком виде я и пришла на пляж. Мы не нашли другой одежды на песке. И полотенца тоже.

Почему?

Опять же, понятия не имею.

Должно быть, я заплыла слишком далеко. Неподалеку от берега возвышались скалы, острые и черные; они всегда выглядели зловеще в ночной тьме. Скорее всего, я нырнула и ударилась головой о край скалы.

Как я и сказала, понятия не имею.

Помню лишь одно: я нырнула в океан, к каменному дну, и увидела основание острова Бичвуд; мои руки и ноги онемели, пальцам было холодно. Мимо меня проносились водоросли, а я падала все ниже и ниже.

Мамочка обнаружила меня на песке у самого прибоя, свернувшейся в клубок и наполовину под водой. Я вся дрожала. Меня укутали в одеяла. Унесли в Каддлдаун, чтобы я согрелась. Отпаивали чаем и одевали, но я так и не заговорила и не переставала дрожать. И меня отвезли в больницу в Мартас-Винъярде, где я пролежала несколько долгих дней, пока доктора проводили осмотр. Переохлаждение, проблемы с дыханием и, возможно, травма головы, хотя сканирование мозга ничего не показало.

Мама все время была рядом, она сняла номер в отеле. Я помню грустные, серые лица тети Кэрри, Бесс и дедушки. Помню ощущение того, что мои легкие чем-то переполнены, хотя из них уже откачали воду. Помню, как мне казалось, что я никогда уже не согреюсь, даже когда мне сказали, что температура моего тела пришла в норму. Мои руки болели. Ноги болели.

Мамочка отвезла меня домой в Вермонт, чтобы я восстановила силы. Я лежала в темноте и чувствовала дикую жалость к самой себе. Потому что я была больна, а главное, потому, что Гат не позвонил.

И не написал.

Ведь мы любили друг друга?

Разве нет?

Я написала Джонни три глупейших, полных любовной горячки письма по электронке с просьбой сообщить что-нибудь о Гате.

У того хватило ума не отвечать. Мы — Синклеры, в конце концов, а Синклеры так себя не ведут.

Я перестала писать и удалила все письма из отправленных сообщений. Они были символом моей слабости и глупости.

Важно то, что Гат пропал, когда мне было больно.

Важно то, что это был всего лишь летний роман.

Важно то, что он, вероятно, любил Ракель.

В любом случае мы жили слишком далеко друг от друга.

В любом случае наши семьи были слишком близки.

Я так и не получила объяснения.

Просто знала, что он бросил меня.

13

Добро пожаловать в мою черепную коробку.

Грузовик катится по косточкам моей шеи и голове. Позвоночник ломается, мозги лопаются и медленно вытекают. Тысячи фонариков вспыхивают в моих глазах. Мир кренится.

Меня рвет. Я отключаюсь.

И так постоянно. Каждый божий день.

Боли начались через шесть недель после несчастного случая. Никто не знал, связаны ли эти события, но отрицать рвоту, потерю в весе и состояние, близкое к ужасу, было невозможно.

Мамуля сводила меня на МРТ и КТ. Иглы, аппараты. Еще больше игл и аппаратов. Меня проверили на опухоль головного мозга, менингит и так далее. Чтобы облегчить боль мне прописали одни медикаменты, потом другие медикаменты, а потом и третьи — поскольку предыдущие не сработали. Мне выписывали рецепт за рецептом, даже не зная, что со мной. Просто чтобы облегчить боль.

Каденс, говорили доктора, не принимай слишком много.

Каденс, говорили доктора, смотри, а то привыкнешь.

Но все же, Каденс, обязательно пей эти таблетки.

Я побывала на таком количестве консультаций, что даже не могу все припомнить. В итоге врачи поставили диагноз. Каденс Синклер Истман: посттравматические головные боли, также известные как ПТГБ. Мигрень, спровоцированная черепно-мозговой травмой.

Они говорили, что я поправлюсь.

Что я не умру.

Просто мне будет очень больно.

14

После года в Колорадо отец захотел снова меня увидеть. Вообще-то он настоял на поездке со мной по Италии, Франции, Германии, Испании и Шотландии — десятинедельное путешествие, начиная с середины июня, значит, летом-номер-шестнадцать я вообще не попаду на Бичвуд.

— Как нельзя вовремя, — радостно сказала мама, пакуя мои чемоданы.

— Почему? — Я лежала на полу спальни и позволяла ей сделать всю работу. У меня болела голова.

— Дедушка хочет перестраивать Клермонт. — Она закатала носки в шарик. — Я говорила тебе об этом уже миллион раз.

Я не помнила.

— С чего бы?

— Он помешан на этой идее. Лето проведет в Уиндемире.

— И ты будешь с ним?

Мама кивнула.

— Он не может остаться у Бесс или Кэрри. Ты же знаешь, за ним нужно ухаживать. Неважно. Зато в Европе ты получишь прекрасное образование.

— Я бы предпочла поехать на Бичвуд.

— Нет, — твердо ответила она.

В Европе меня рвало в специальные ведерки, после чего приходилось неоднократно чистить зубы меловой британской зубной пастой. Я ничком лежала на полу в туалетах разных музеев, чувствуя прохладу плиток под щекой, пока мой мозг плавился и с бульканьем вытекал из ушей. От мигреней моя кровь текла и текла, пачкая простыни отелей, капая на пол, впитываясь в ковер, в остатки круассанов и итальянского печенья с ликером.

Я слышала, как папа звал меня, но не отвечала, пока не начинали действовать таблетки.

В то лето я очень скучала по Лжецам.

Мы никогда не поддерживали контакт во время учебного года. По крайней мере, не особо старались, хотя пробовали, когда были младше. Мы переписывались или отмечали друг друга на летних фотографиях, особенно часто в сентябре, но через месяц неизбежно бросали это дело. Почему-то магия Бичвуда никогда не распространялась на нашу повседневную жизнь. Нам не хотелось слушать о школьных друзьях, клубах и спортивных командах. Но мы знали, что наша дружба возродится, стоит увидеть друг друга на пристани следующим летом в июне, а также соленые брызги в воздухе, тусклое солнце, отраженное в воде.

Но в год после моей беды я пропускала учебу неделями. Я провалилась по всем предметам, и директор сообщил, что мне придется остаться на второй год. Я перестала играть в футбол и теннис. Больше не могла сидеть с детьми. Или водить машину. Все мои друзья постепенно стали просто знакомыми.

Пару раз я писала Миррен. Звонила и оставляла сообщения, которых позже стыдилась, так отчаянно и одиноко они звучали.

Джонни я тоже звонила, но его голосовая почта была переполнена.

Тогда я решила больше не звонить. Не хотела больше говорить вещи, которые вызывали у меня безумную слабость.

Когда папа повез меня в Европу, я знала, что Лжецы были на острове. Дедушка не проводил связь на Бичвуд, мобильные там не работали, потому я начала писать мейлы. В отличие от моих жалких голосовых сообщений, они были очаровывающими, милыми посланиями от человека без головных болей.

По большей части.

Миррен!

Передаю тебе привет из Барселоны, где папа ел улиток в бульоне.

Наш отель весь в золоте. Даже солонки золотые. По мне, это как-то и красиво, и мерзко.

Напиши мне, что там творит малышня, куда ты подаешь документы и встретила ли ты настоящую любовь.

Каденс

Джонни!

Бонжур из Парижа, где папа ел лягушку.

Видела Нику Самофракийскую. Феноменальное тело. Без рук.

Безумно скучаю. Как Гат поживает?

Каденс

Миррен!

Привет тебе из шотландского замка, где отец ел блюдо из бараньей печени. Да, папа съел сердце, печень, легкие овцы, смешанные с овсянкой и вареные в овечьем желудке.

Так что знай, он настоящий сердцеед.

Каденс

Джонни!

Я в Берлине, где папа ел кровяную колбасу.

Поплавайте за меня. Съешьте черничный пирог. Поиграйте в теннис. А потом пришлите отчет. Мне ужасно скучно, и если вы не подчинитесь, я придумаю извращенное наказание!

Каденс

Я не так уж удивилась, когда не получила ответа. Чтобы выйти в Интернет, ты должен доплыть до Винъярда. Но, что важнее, Бичвуд в принципе был отдельным миром. Как только вы туда попадали, вся остальная Вселенная казалась лишь неприятным сном.

Возможно, никакой Европы не существовало вовсе.

15

И снова добро пожаловать в прекрасную семью Синклер.

Мы верим в физкультуру на свежем воздухе. Мы верим, что время лечит.

Мы верим, хотя не будем говорить об этом прямо, в прописанные медикаменты или вечеринки с коктейлями.

Мы не обсуждаем наши проблемы в ресторанах. Мы не верим в открытые проявления чувств. Мы никогда не изгибаем в презрении губы, и, возможно, люди испытывают к нам любопытство, потому что мы никогда не выставляем себя напоказ.

Возможно, нам очень нравится вызывать у людей любопытство.

Здесь, в Берлингтоне, лишь я, мамочка и собаки. Мы не ощущаем влияния бостонского дедушки и не подчиняемся семье, живущей на Бичвуде, но я все равно знаю, какими видят нас люди. Мы с мамой, двое в своем роде, живем в большом доме с крыльцом на вершине холма. Красавица-мать и больная дочь. У нас высокие скулы, широкие плечи. Когда мы ходим по городу, то улыбаемся во весь рот.

Болезненная дочка не особенно разговорчива. Те, кто знают ее по школе, обычно держатся подальше. Впрочем, они не очень хорошо знали ее до болезни. Даже тогда она была тихоней.

Сейчас она пропускает половину уроков. Когда она появляется, ее бледная кожа и блестящие от слез глаза придают ей гламурно-трагический вид, как книжной героине, изнуренной чахоткой. Иногда она в рыданиях падает на пол, что пугает остальных учеников. Даже самые вежливые из них устали водить ее в медпункт.

Тем не менее вокруг нее есть аура загадки, которая останавливает остальных от издевок и отношения к ней как к парии. Ведь ее мать — Синклер.

Конечно, я не ощущаю собственной загадочности, поедая миску куриного супа поздним вечером или лежа под флуоресцентным светом медпункта. В наших с мамой спорах, после папиного отъезда, едва ли есть что-то гламурное.

Я просыпаюсь и обнаруживаю, что она стоит в дверях моей комнаты и смотрит на меня.

— Не пялься на меня.

— Я люблю тебя. И я забочусь о тебе, — говорит она, положив руку на сердце.

— Ну так перестань.

Если бы я могла закрыть дверь перед ее носом, то так бы и сделала. Но я не могу встать.

В доме я часто нахожу листочки, где записано, какую еду и в каком количестве я ела в тот или иной день: «Тост с повидлом, но лишь половинка; яблоко и попкорн; салат с изюмом; плитка шоколада, паста. Нехватка жидкости? Или белка. Слишком много имбирного эля».

Совсем не гламурно, что я не могу водить машину. Нет ничего загадочного в сидении дома субботними вечерами с книжкой в окружении вонючих золотистых ретриверов. Тем не менее даже я не могу противиться приятному чувству тщеславия, когда меня считают загадочной, потому что я — член семьи Синклер, привилегированного клана особых людей, часть большого мифологического дискурса, просто потому, что я тоже из этого клана.

Мама тоже не может.

Мы были воспитаны именно для того, чтобы стать Синклерами. Синклерами.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Вермонт

16

Когда мне было восемь, папа подарил мне на Рождество комплект книжек со сказками. У них были разноцветные обложки и назывались они: «Книга Желтой феи», «Синей феи», Красной, Зеленой, Серой, Коричневой и Оранжевой. Это было собрание сказок со всего мира, всевозможные варианты знакомых историй.

Почитай их, и услышь эхо одной истории внутри другой, а затем эхо еще одной внутри этой. У многих было одинаковое начало: давным-давно жили-были три…

Три кого-то:

три поросенка,

три медведя,

три брата,

три солдата,

три козленка.

Три принцессы.

После возвращения из Европы я начала писать собственные варианты.

У меня много свободного времени, так что позвольте поведать вам одну историю. Как я уже говорила, это вариант сказки, которую вы не раз слышали прежде.

Давным-давно жил-был король, у которого было три прекрасных дочери.

Когда он постарел, то задумался, какая из них унаследует королевство, ведь ни одна девушка не вышла замуж, и наследников не было. Тогда король решил попросить своих дочерей описать свою любовь к нему.

Он обратился к старшей принцессе:

— Расскажи, как сильно ты меня любишь.

Она сказала, что любит его, как все сокровища королевства.

Затем он обратился к средней принцессе:

— Расскажи, как сильно ты меня любишь.

Она сказала, что ее любовь к нему крепче железа.

Затем король обратился к младшей принцессе:

— Расскажи, как сильно ты меня любишь.

Девушка долго думала, прежде чем ответить. Наконец она сказала, что любит его так же сильно, как мясо любит соль.

— Значит, ты совсем меня не любишь! — разгневался король. Он прогнал свою дочь из замка и поднял за ней мост через ров, чтобы она не могла вернуться.

Младшая принцесса отправилась в лес в одном пальтишке да с буханкой хлеба. Она бродила по зимней непогоде, искала укрытия под деревьями. Наконец принцесса пришла на постоялый двор и нанялась помощницей к повару. Прошли дни и недели, и дочь короля обучилась работе на кухне. В конце концов она превзошла талантом своего наставника, и ее стряпня прославилась по всей земле.

Прошли годы, и ее старшая сестра собралась выходить замуж. Все кушанья для сего празднования готовил повар с постоялого двора.

Вот на стол подали огромную жареную свинью. Это было любимое блюдо короля, но на этот раз его приготовили без соли.

Король отведал кусочек.

Затем еще один.

— Кто посмел подать столь отвратительно приготовленное мясо на свадьбе будущей королевы?! — закричал он.

Младшая принцесса-повар подошла к отцу, но девушка так изменилась, что он ее не узнал.

— Я не подам вам соли, ваше величество, — начала она. — Разве вы не прогнали свою младшую дочь за то, что она сравнила любовь к вам с бесценностью соли?

После этих слов король не только узнал свою дочь, но и понял, что она любила его больше всех.

И что потом?

Старшая и средняя дочери жили с королем все эти годы. Каждую неделю одна их них была его любимицей. Из-за постоянного соперничества девушки отдалились друг от друга. И когда вернулась младшая, король отобрал королевство у старшей, которая только вышла замуж. Она все же не станет королевой. Старшая принцесса пришла в ярость.

Поначалу младшая млела от отцовской любви. Тем не менее вскоре она поняла, что король безумен и одержим жаждой власти. Она обречена до конца своих дней жить со старым тираном, о котором нужно постоянно заботиться. Однако девушка не покинет его, и неважно, что с каждым днем здоровье его ухудшается.

Останется ли она из-за любви к нему, сравнимой с любовью мяса к соли?

Или потому, что он пообещал ей королевство?

Ей трудно понять, в чем разница.

17

Осенью после поездки в Европу я затеяла благотворительный проект. Каждый день я отдаю что-то свое.

Я отправила Миррен старую куклу Барби с очень длинными волосами, из-за которой мы часто ругались в детстве. Джонни получил полосатый шарф, который я любила носить. Ему нравится все полосатое.

Для пожилых членов моей семьи — мамочки, тетушек, дедушки — коллекционирование красивых предметов — цель жизни. У кого к смерти накопится больше, тот и выиграл.

Что выиграл? Хотелось бы мне знать.

Раньше я любила красивые вещи. Как мама, как все Синклеры. Но теперь не люблю.

Мамуля заполнила наш дом в Берлингтоне серебром и хрусталем, дорогими альбомами и кашемировыми одеялами. Толстые ковры украшают пол, картины местных художников, которых она постоянно скупает, — стены. Ей нравится старинный фарфор, который красуется на видном месте в гостиной. Прекрасный «Сааб» сменился «БМВ».

Все эти символы хорошего вкуса и процветания бесполезны.

— От красоты много пользы, — спорит мама. — Красивые вещи делают дом особенным, создают личную историю. И просто дарят удовольствие, Каденс. Ты когда-нибудь слышала об удовольствии?

Но мне кажется, она врет — мне и себе — о том, зачем ей эти предметы. Дело в том, что радость от новой покупки придает ей, хотя бы на мгновение, чувство власти. Думаю, это поднимает ее статус — дом, полный красивых безделушек, дорогих картин от ее талантливых друзей и ложек от «Тиффани». Антиквариат внушает людям мысль, что пусть мама, окончив престижный Брин-Мор, всего лишь разводит собак, но у нее есть власть — потому что есть деньги.

Отдаю: свою подушку. Я ношу ее с собой, пока бегаю по городу.

У двери в библиотеку, прислонившись к стене, стоит девушка. У ее ног бумажный стаканчик для мелочи. Она немногим старше меня.

— Хочешь подушку? — спрашиваю я. — Наволочку я постирала.

Она берет ее и садится сверху.

В эту ночь мне было неудобно спать, но это к лучшему.

Отдаю: «Короля Лира» в мягкой обложке, которую я читала, оставшись на второй год, — нашла под кроватью.

Пожертвовала в публичную библиотеку.

Мне не нужно его перечитывать.

Отдаю: фотографию бабули Типпер с вечеринки Сельскохозяйственного института, в вечернем платье и с поросенком на руках.

На пути домой я останавливаюсь у «Гудвила».

— Привет, Каденс, — говорит Патти из-за стола. — Ты просто так заехала?

— Это моя бабушка.

— Она была великолепна, — посмотрела на фотографию Патти. — Уверена, что не хочешь забрать фото? Можешь пожертвовать только рамку.

— Уверена.

Бабушка мертва. Ее фотография ничего не изменит.

— Ты снова заходила в «Гудвил»? — спрашивает мама, когда я возвращаюсь домой. Она нарезает персики специальным ножом для фруктов.

— Да.

— От чего избавилась на этот раз?

— От старой фотографии бабушки.

— С поросенком? — Ее губы дергаются. — Ох, Кади.

— Она была моя, я имела право ее отдать.

Мамочка вздыхает:

— Если отдашь одну из собак, я устрою тебе сладкую жизнь.

Я присаживаюсь на один уровень с собаками. Бош, Грендель и Поппи встречают меня тихим тявканьем. Они наши семейные собаки, великолепные и воспитанные. Чистокровные золотистые ретриверы. Поппи родила потомство для маминого бизнеса, но щенки и остальные собаки живут с маминым партнером на ферме за Берлингтоном.

— Я бы никогда не смогла, — говорю я.

Шепчу в пушистые собачьи уши, как я их люблю.

18

Если погуглить «травма мозга», большинство сайтов подтвердят, что одно из последствий — выборочная амнезия. Когда мозг травмирован, пациенты редко теряют память. Они не могут вспомнить лишь, как получили травму.

Но я не хочу, чтобы люди знали о моем изъяне. Несмотря на все консультации, сканирования и таблетки.

Не хочу быть инвалидом в их глазах. Не хочу пить еще больше таблеток. Не хочу докторов и обеспокоенных учителей. Клянусь Богом, докторов с меня достаточно.

Вот что я помню с лета, когда произошел несчастный случай:

Как влюбилась в Гата у кухонной двери в Рэд Гейт.

Его розу для Ракель и мой вечер с бутылкой вина, когда я не находила себе места от гнева.

Напускное нормальное поведение. Приготовление мороженого. Игру в теннис.

Зефирный десерт и ярость Гата, когда мы велели ему заткнуться.

Плавание под луной.

Поцелуй с Гатом на чердаке.

Историю про «Крекер Джек» и помощь дедушке, когда он спускался по лестнице.

Качели, подвал, Периметр. Мы с Гатом лежим в обнимку.

Он видит, как я истекаю кровью. Задает вопросы. Перевязывает мои раны.

Остальное я не очень помню.

Я вижу руку Миррен, облупившийся золотой лак на ногтях, как она держит канистру с бензином для моторной лодки.

Мамочка, ее напряженное лицо, когда она спрашивает: «С черным жемчугом?»

Джонни, идущий вниз по лестнице Клермонта в лодочный сарай.

Дедушка, он держится за дерево, его лицо освещено светом костра.

И мы все, четверо Лжецов, смеемся так громко, что у нас кружится голова и почти тошнит. Но что нас так рассмешило? И где мы тогда были?

Я не знаю.

Раньше я спрашивала у мамы о тех подробностях лета-номер-пятнадцать, которые не помнила. Моя забывчивость пугала меня. Я хотела перестать пить таблетки, или попробовать новые, или сходить к другому доктору. Умоляла ее рассказать о том, что я забыла. А как-то поздней осенью — которую я провела, сдавая очередные анализы на смертельные болезни, — мамочка расплакалась.

— Ты спрашиваешь меня снова и снова. Но не запоминаешь, что я говорю!..

— Прости меня.

Она налила себе бокал вина.

— Ты начала задавать вопросы, когда очнулась в больнице. «Что произошло? Что стряслось?» Я все рассказала тебе, Каденс, и ты все правильно повторила. Но на следующий день ты спросила снова.

— Прости, — повторила я.

— И до сих пор спрашиваешь почти каждый день.

Это правда, я ничего не помню о несчастном случае. Не помню, что случилось до и после. Не помню приемы у врачей. Я знала, что они были, это было очевидно — мне же поставили диагноз и прописали таблетки, — но почти все лечение прошло мимо меня.

Я посмотрела на мамулю. На ее невыносимо обеспокоенное лицо, блестящие от слез глаза, вялый от алкоголя рот.

— Не спрашивай об этом больше, — сказала она. — Врачи считают, будет лучше, если ты вспомнишь сама.

Я заставила ее рассказать мне все в последний раз и записала ответ, чтобы прочитать его, когда захочется. Поэтому я и могу поведать вам о несчастном случае, когда я отправилась на ночное купание, о скалах, обморожении, проблемах с дыханием и неподтвержденной черепно-мозговой травме.

Больше я никогда не задавала ей вопросов. Мне многое неясно, но, по крайней мере, она перестала пить.

19

Папа планирует свозить меня в Австралию и Новую Зеландию на все лето-номер-семнадцать.

Я не хочу ехать.

Хочу вернуться на Бичвуд. Хочу встретиться с Миррен и позагорать, планируя наше будущее. Хочу поспорить с Джонни, понырять в море и приготовить мороженое. Хочу разводить костры на берегу маленького пляжа. Хочу валяться в гамаке на крыльце Клермонта и снова стать одной из Лжецов, если это возможно.

Я хочу вспомнить несчастный случай.

Хочу узнать, почему Гат испарился. Не понимаю, почему его не было со мной, когда я пошла плавать. Не знаю, почему я пошла на маленький пляж в одиночку. Почему я плавала в нижнем белье и не оставила одежды на пляже. И почему он бросил меня, когда мне было так плохо.

Я гадаю, любил ли он меня. Любил ли Ракель.

Мы с папой должны улететь в Австралию через пять дней.

Я не должна была соглашаться на это.

Я делаю несчастный вид и начинаю всхлипывать. Говорю маме, что не хочу увидеть мир. Мне нужно повидаться с семьей. Я скучаю по дедушке.

Нет.

Мне станет плохо, если я полечу в Австралию. Снова начнутся сильные головные боли, мне нельзя садиться на самолет. Нельзя есть непривычную еду. Перелет — слишком большая нагрузка. А что, если мои лекарства потеряются?!

Хватит спорить. Поездка уже оплачена.

Утром я выгуливаю собак. Загружаю посуду в посудомойку, потом расставляю ее по полкам. Надеваю платье и крашусь. Съедаю все, что есть на тарелке. Позволяю маме обнять меня и погладить по волосам. Говорю, что хочу провести лето с ней, а не с папой.

Пожалуйста.

На следующий день к нам в Берлингтон приезжает дедушка. Он жил на острове с середины мая, и ему пришлось воспользоваться лодкой, машиной и самолетом, чтобы добраться сюда. Он не навещал нас с тех пор, как умерла бабуля Типпер.

Мамуля забирает его из аэропорта, пока я дома накрываю на стол к ужину. Она купила жареную курицу и гарнир в городском продуктовом магазине.

Дедуля сильно похудел с последнего раза, как мы виделись. Седые волосы пучками торчат вокруг ушей; он похож на старого птенца. Кожа потеряла упругость, живот вывалился — не таким я его помнила. Он всегда казался непобедимым, с сильными широкими плечами и сверкающими зубами.

Дедуля из тех людей, у кого есть девизы. «Нет — неприемлемый ответ», — всегда говорит он нам. И: «Никогда не занимайте места в заднем ряду. Победители сидят впереди».

Мы, Лжецы, раньше только глаза закатывали на такие формулировки: «Будьте решительны; никому не нравятся мямли». Но когда разговоры касались взрослых тем, мы всегда внимали его мудрым словам.

На дедушке клетчатые шорты и мокасины. На его тощих ногах видны гематомы. Он хлопает меня по спине и требует виски с колой.

Пока мы едим, он рассказывает о каких-то своих друзьях в Бостоне. О новой кухне в доме на Бичвуде. Ничего важного. Позже мама моет посуду, а я показываю ему сад за домом. Светит закатное солнце.

Дедуля срывает пион и вручает мне.

— Для моей старшей внучки.

— Не рви цветы, ладно?

— Пенни не будет против.

— Еще как будет.

— Старшей была Каденс, — говорит он, поднимая глаза к небу, не глядя на меня. — Помню, как она приезжала к нам в Бостон. На ней были розовые ползунки, волосенки торчали в разные стороны. Джонни родился через три недели.

— Я тут, дедуля.

— Каденс была старшей, и неважно, что она была девочкой. Я бы отдал ей все. Как отдал бы внуку. Я брал ее на руки и танцевал. Она была будущим нашей семьи.

Я киваю.

— Мы видели, что она — истинная Синклер. У нее были наши волосы, но дело не только в этом. Ее подбородок, маленькие ручки. Мы знали, что она будет высокой. Все мы были высокие, пока Бесс не вышла замуж за этого коротышку, и Кэрри повторила ту же ошибку.

— Ты про Броди и Уильяма?

— Скатертью дорога им, да? — дедушка улыбается. — Все в нашей семье были высокие. Ты знала, что родственники со стороны моей матери приплыли на «Мейфлауэре»? Чтобы хорошенько обустроиться в Америке.

Я знаю, что не имеет значения, что мы приплыли на «Мейфлауэре». Не имеет значения и рост. Или светлый цвет волос. Поэтому я и покрасила волосы: не хочу быть старшей. Наследницей острова, богатства и ожиданий.

Но, вероятно, я все-таки ей являюсь.

Дедуля слишком много выпил после долгого дня в дороге.

— Пойдем внутрь? — спросила я. — Хочешь посидеть?

Он срывает второй пион и вручает мне:

— В знак прощения, моя дорогая.

Я хлопаю его по сгорбленной спине:

— Не рви больше, хорошо?

Дедушка наклоняется и касается белых тюльпанов.

— Серьезно, не нужно, — говорю я.

Он резко и с вызовом срывает третий пион. Вручает мне.

— Ты — моя Каденс. Старшенькая.

— Да.

— Что случилось с твоими волосами?

— Я покрасила их.

— Я не узнал тебя.

— Ничего страшного.

Дедушка указывает на пионы в моей руке.

— Три цветка для тебя. Ты достойна трех.

Он выглядит жалко. Он выглядит властно.

Я люблю его, но не уверена, что он мне нравится. Беру его за руку и веду внутрь.

20

Давным-давно жил-был король, у которого было три прекрасных дочери. Он любил каждую из них. И вот когда юные леди достаточно повзрослели, чтобы выйти замуж, ужасный трехголовый дракон напал на их царство, сжигая деревни своим огненным дыханием. Он сжигал посевы и церкви. Убивал младенцев, стариков и всех, кто попадался на пути.

Король пообещал руку принцессы любому, кто убьет дракона. Герои и воины появлялись в доспехах, красуясь на резвых конях, вооруженные мечами и луками.

Один за другим эти мужчины были растерзаны и съедены.

Наконец король решил, что сердце дракона может растопить юная дева и преуспеть там, где потерпели неудачу рыцари. Он послал свою старшую дочь молить дракона о пощаде, но тот не прислушался к ее мольбам. И проглотил девушку целиком.

Затем король послал свою среднюю дочь молить о пощаде, но дракон съел и ее. Проглотил до того, как она успела и слово молвить.

Король послал свою младшую дочь молить дракона о пощаде, дева была столь мила и умна, что он был уверен в ее успехе там, где другие пали.

Но нет. Дракон просто съел ее.

Король остался жить в муках сожаления. Он был один в этом мире.

А теперь позвольте задать вопрос. Кто убил девушек?

Дракон? Или их отец?

Проводив дедушку на следующий день, мамочка звонит папе и отменяет поездку в Австралию. Не обошлось без криков. Не обошлось без уговоров.

В конце концов они решили, что я поеду на Бичвуд на четыре недели, затем навещу папу в Колорадо, где никогда не была. Он настоял. Если он не увидит меня ни разу за все лето, то в дело вступят адвокаты.

Мама обзванивает тетушек. Ведет с ними долгий, проникновенный разговор на крыльце нашего дома. Я ничего не слышу, кроме нескольких фраз: «Каденс такая хрупкая, ей нужно много отдыхать. Лишь на четыре недели, не на все лето. Ничто не должно ее беспокоить, исцеление идет очень постепенно».

А также «Пино-гриджо», «Сансер», может быть, «Рислинг»; но определенно не «Шардоне».

21

Моя комната теперь почти пуста. На кровати простыня и стеганое одеяло. На столе ноутбук и пара ручек. Стул.

У меня есть: несколько пар джинсов и шорт. А также кофты и фланелевые рубашки, теплые свитера; купальник, кроссовки и пара ботинок. Два платья и несколько пар туфель на каблуке. Теплое пальто, охотничья куртка и брезентовый плащ.

Полки пусты. Ни фотографий, ни плакатов. Ни детских игрушек.

Отдаю: туристический набор для чистки зубов, который купила мне вчера мама.

У меня уже есть щетка. Не знаю, зачем она купила еще одну. Эта женщина покупает вещи ради факта самой покупки. Идиотизм.

Я направляюсь в библиотеку и снова вижу девушку, которая взяла мою подушку. Она так и сидит, спиной к стене. Кладу набор в ее стакан для мелочи.

Отдаю: зеленую охотничью куртку Гата. Ту, в которой я была в ту ночь, когда мы держались за руки, смотрели на звезды и говорили о Боге. Так и не вернула ее.

Нужно было отдать ее сразу. Я знаю. Но я не могла себя заставить. Это все, что у меня осталось от него.

Но это глупо и низко. Гат меня не любит.

Я тоже его не люблю, возможно, никогда не любила.

Мы увидимся послезавтра, но я не люблю его, и мне не нужна его куртка.

22

Телефон начинает звонить в десять вечера, утром мы уезжаем на Бичвуд. Мама в душе, поэтому трубку беру я.

Тяжелое дыхание. Затем смех.

— Кто это?

— Кади?

Я понимаю, что это ребенок.

— Да.

— Это Тафт. — Брат Миррен. Совершенно невоспитанный.

— Чего это ты не спишь?

— Это правда, что ты наркоманка? — спрашивает он.

— Нет.

— Уверена?

— Ты звонишь, чтобы узнать, не наркоманка ли я? — Мы с Тафтом не общались после несчастного случая.

— Мы на Бичвуде, — говорит он. — Приехали этим утром.

Я рада смене темы. Заставляю себя ответить веселым голоском:

— Мы приедем завтра. Как вам там? Ты уже плавал?

— Нет.

— А на качелях катался?

— Нет, — отвечает Тафт. — Ты точно не наркоманка?

— И откуда у тебя возникла такая мысль?

— Бонни. Она говорит, что я должен приглядывать за тобой.

— Не слушай Бонни, — говорю я. — Слушай Миррен.

— Об этом я и говорю. Но Бонни единственная, кто верит мне насчет Каддлдауна, — отвечает он. — И я хотел позвонить тебе. Но только если ты — не наркоманка, а то они понятия не имеют, что происходит вокруг.

— Я не наркоманка, кроха, — говорю я. Хотя, возможно, это ложь.

— Каддлдаун захвачен призраками, — говорит Тафт. — Можно мне спать с тобой в Уиндемире?

Мне нравится Тафт. Правда. Он слегка сумасбродный, веснушчатый, да и Миррен любит его куда больше, чем близняшек.

— Никем он не захвачен. Просто в доме всегда сквозняк. Он и в Уиндемире есть. Окна постоянно дребезжат.

— Там тоже призраки, — утверждает Тафт. — Мама и Либерти мне не верят.

Мальчуган всегда был из тех детей, кто верит в буку в шкафу. Затем он стал думать, что под причалом у нас кишмя кишат чудовища.

— Попроси Миррен помочь тебе, — предлагаю ему я. — Она прочитает тебе сказку или споет колыбельную.

— Ты так считаешь?

— Конечно. А когда я приеду, то возьму вас кататься на лодке, и мы будем нырять в море за сокровищами. Это будет самое лучшее лето, Тафт.

— Хорошо.

— Не бойся старого глупого Каддлдауна, — говорю я. — Покажи ему, кто здесь главный. Увидимся завтра.

Он кладет трубку, не попрощавшись.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Лето-номер-семнадцать

23

В Вудс-Хоуле, портовом городке, мы с мамочкой выпускаем ретриверов из машины и тащим наши чемоданы к причалу, где нас ждет тетя Кэрри.

Она крепко обнимает маму и сразу бросается помогать загрузить наши вещи и собак в большую моторную лодку.

— Ты прекрасна, как никогда, — говорит она. — Слава богу, что вы приехали.

— Ой, прекрати, — отмахивается мамуля.

— Знаю, ты болела, — говорит мне тетя. Она самая высокая из сестер, и старшая Синклер. Вокруг ее рта образовались глубокие морщины. На ней длинный кашемировый свитер. Она носит древнее нефритовое ожерелье, принадлежавшее бабушке.

— Со мной ничего такого, что не мог бы исправить «перкосет» и пара рюмок водки, — говорю я.

Кэрри смеется, но мама наклоняется и говорит:

— Она не принимает «перкосет». Врачи прописали таблетки, не вызывающие зависимость.

Это вранье. Таблетки, не вызывающие привыкания, не помогли.

— Девочка слишком худая, — говорит Кэрри.

— Это все водка. Она у меня вместо еды.

— Каденс не может есть, когда начинаются мигрени, — отвечает мама. — Боль вызывает у нее тошноту.

— Бесс приготовила твой любимый черничный пирог, — объявляет тетя Кэрри. И снова обнимает маму.

— Все внезапно стали такими ласковыми, — удивляюсь я. — Раньше вы так много не обнимались.

Кэрри обнимает и меня. От нее пахнет дорогими лимонными духами. Мы так давно не виделись.

Дорога из гавани холодная и сверкающая. Я сижу в хвосте лодки, пока мама стоит рядом с тетей за рулем. Опускаю пальцы в воду. Она брызгает на рукав моего пальто, и ткань быстро намокает.

Вскоре я увижу Гата.

Гата, моего Гата, который — не мой.

Дом. Малышню, тетушек, Лжецов.

Услышу крики чаек, отведаю пирог и домашнее мороженое. Услышу удары теннисных мячиков, лай ретриверов, эхо своего дыхания в трубке для подводного плавания. Мы будем разводить костры с запахом пепла.

Но буду ли я там как дома?

Вот впереди показался Бичвуд, его родные очертания. Первым я вижу Уиндемир с его островерхими крышами. Дальняя комната справа — мамина; виднеются ее голубые занавески. Мое окно смотрит вглубь острова.

Кэрри огибает остров, и я вижу с его нижней части Каддлдаун — квадратное, как коробка, основательное здание. Крохотная песчаная бухта — малый пляж — скрывается за длинной деревянной лестницей.

Пейзаж меняется, когда мы проходим восточную сторону острова. Рэд Гейт почти не виден сквозь деревья, но я замечаю красную отделку стен. Мимо проплывает большой пляж, к которому тоже нужно спускаться по деревянной лестнице.

Клермонт стоит на верхней точке острова, с видом на море в трех направлениях. Я выворачиваю шею, чтобы разглядеть его задорную башенку — но ее нет. Деревья, которые раньше создавали тень в большом саду, тоже пропали. Вместо шести викторианских спален, огромного крыльца и кухни с дымоходом, вместо дома, где дедуля проводил каждое лето целую вечность, я вижу глянцевое современное здание, стоящее на скалистой горе. С одной стороны к нему примыкает японский сад, с другой — голые скалы. Дом из стекла и железа. Такой неприветливый.

Кэрри выключает двигатель, и говорить становится легче.

— Это Новый Клермонт, — говорит она.

— В прошлом году был лишь каркас здания. Даже представить себе не могла, что у дома не будет газона, — говорит мамочка.

— Подожди, еще зайдешь внутрь. Стены тоже голые, а когда мы вчера приехали, то обнаружили, что холодильник пуст, если не считать, конечно, парочки яблок и треугольного куска сыра «Хаварти».

— С каких пор он ест «Хаварти»? — интересуется мама. — Это дрянной сыр.

— Папа не умеет покупать продукты. Джинни и Люсиль — его новые повара — делают лишь то, что он им говорит. Он питался тостами с сыром. Но я написала огромный список продуктов и отправила их на рынок в Эдгартаун. Теперь у нас достаточно еды на какое-то время.

Маму передернуло.

— Хорошо, что мы здесь.

Я пялюсь на новое здание, пока мама и тетушка болтают. Конечно, я знала о дедушкином ремонте. Они с мамой обсуждали новую кухню, когда он навещал нас несколько дней назад. Холодильник и еще один морозильник, сушилки и стойки со специями.

Но я не думала, что он снес весь дом. Что лужайки больше нет. И деревьев, особенно огромной старой магнолии с качелями-шиной. Ей, должно быть, было лет сто.

Вздымается волна — синяя, выпрыгивает из моря словно кит. Она поднимается надо мной. Мышцы моей шеи сводит спазм, горло перехватывает. Я сгибаюсь под ее весом. Кровь ударяет в голову. Я тону.

На секунду, все это кажется таким грустным, таким невыносимо грустным — думать о старой доброй магнолии с качелями. Мы никогда не говорили дереву, как сильно мы его любили. Мы никогда не давали ему имени, никогда ничего для него не делали. Оно могло еще столько прожить…

Мне так холодно.

— Каденс? — Мама наклоняется ко мне.

Я хватаюсь за ее руку.

— Веди себя нормально, сейчас же, — шепчет она. — Сейчас же!

— Что?

— Потому что ты нормальная. И можешь справиться.

Ладно. Ладно. Это всего лишь дерево.

Просто дерево с качелями, которые я очень любила.

— Не устраивай сцену, — шепчет мамуля. — Сделай глубокий вдох и сядь.

Я делаю, как велено, и беру себя в руки, как делала всегда.

Тетя Кэрри пытается отвлечь нас, радостно сказав:

— Новый сад очень хорош, когда к нему привыкаешь. Там есть зона отдыха для коктейльных вечеринок. Тафт и Уилл ищут подходящие камни.

Она поворачивает лодку к берегу, и внезапно я вижу своих Лжецов, которые ждут меня не у причала, а у выцветшего деревянного забора, идущего по Периметру.

Миррен стоит на нижней части барьера, радостно мажет мне, ее волосы развеваются на ветру.

Миррен — сладость, любопытство и дождь.

Джонни прыгает вверх и вниз, периодически делая колесо.

Джонни — сопротивление, упорство и сарказм.

Гат, мой Гат, однажды бывший моим. Гат — он тоже пришел встретить меня. Стоит в стороне от забора, на скалистом холме, который теперь ведет к Клермонту. Он делает вид, что подает сигналы, отчаянно размахивая руками, будто я должна понять какой-то наш секретный код. От него веяло страстью и жаждой деятельности, интеллектом и крепким кофе.

Добро пожаловать домой, как бы говорят они. Добро пожаловать домой.

24

Лжецы не подошли к нам, когда мы причалили, как и тетя Бесс с дедушкой. Нас встречала только малышня: Уилл и Тафт, Либерти и Бонни.

Мальчишки, обоим по десять, пинают друг друга и борются. Тафт пробегает мимо и хватает меня за руку. Я поднимаю его и кружу. Мальчик удивительно легкий, будто его веснушчатое тело готово воспарить в любой момент.

— Тебе уже лучше? — спрашиваю я.

— У нас в холодильнике полно мороженого! — кричит он. — Трех разных сортов!

— Серьезно, Тафт. Ты звонил вчера чуть ли не в истерике.

— Вовсе нет.

— Еще как да.

— Миррен почитала мне сказку. Затем я пошел спать. Не о чем говорить.

Я взъерошиваю его медовые волосы.

— Это просто дом. Многие дома кажутся жуткими по ночам, но утром они снова уютные.

— Мы все равно не живем в Каддлдауне, — говорит Тафт. — Мы переехали в Новый Клермонт к дедушке.

— Правда?

— Там мы должны быть послушными и не хулиганить. Наши вещи уже перенесли. А еще Уилл поймал трех медуз на большом пляже и мертвого краба. Посмотришь на них?

— Конечно.

— Краб у него в кармане, а медузы в ведре с водой, — говорит Тафт и убегает.

Мы с мамочкой идем по острову в Уиндемир, выбирая короткий путь по деревянной тропинке. Близняшки помогают донести наши чемоданы.

Дедушку и тетю мы находим на кухне. На столе стоят вазы с полевыми цветами, Бесс оттирает чистую раковину губкой, дедуля читает «Мартас-Винъярд Таймс».

Бесс мягче своих сестер и светлее, но такая же шаблонная. На ней белые джинсы и синий хлопковый топ с бриллиантовым украшением. Она снимает резиновые перчатки, целует мамочку и обнимает меня слишком крепко и долго, будто пытается передать этим какое-то глубокое тайное послание. От нее пахнет хлоркой и вином.

Дедушка встает, но не двигается с места, пока Бесс не отпускает меня.

— Привет, Миррен, — весело говорит он. — Рад тебя видеть.

— Он часто так делает, — шепчет Кэрри мне и маме. — Зовет других людей Миррен.

— Я знаю, что она не Миррен, — вставляет дедуля.

Взрослые начинают общаться между собой, а меня оставляют с близняшками. Они странно выглядят в летних сарафанах и кроксах. Им уже почти четырнадцать. У них сильные ноги, как у Миррен, и голубые глаза, но лица у девочек измученные.

— У тебя черные волосы, — говорит Бонни. — Ты похожа на мертвого вампира.

— Бонни! — Либерти дает ей подзатыльник.

— То есть это лишнее, поскольку все вампиры мертвые, — продолжает девочка. — Но у них темные круги под глазами и бледная кожа, прямо как у тебя.

— Будь с Кади вежлива, — шепчет Либерти. — Так мама сказала.

— Я вежливая, — спорит Бонни. — Большинство вампиров невероятно сексуальны. Это доказанный факт.

— Я же говорила, что не хочу слышать от тебя разговоров о жутких мертвецах этим летом, — говорит Либерти. — Достаточно было прошлой ночи. — Она поворачивается ко мне. — Бонни помешана на мертвецах. Она читает о них книги, а потом не может заснуть. Это бесит, учитывая, что мы живем в одной комнате. — Все это Либерти говорит не глядя мне в глаза.

— Я просто говорила о волосах Кади, — отвечает вторая близняшка.

— Необязательно говорить, что она похожа на труп.

— Ничего страшного, — говорю я Бонни. — Мне все равно, что вы думаете, так что все нормально.

25

Все направляются в Новый Клермонт, оставив меня с мамочкой в Уиндемире, чтобы мы разобрали вещи. Я бросаю свою сумку и иду на поиски Лжецов.

Внезапно они накидываются на меня, словно щенки. Миррен хватает меня и кружит. Джонни хватает Миррен, Гат хватает Джонни, мы все хватаемся друг за друга и прыгаем. Затем мы, снова разъединившись, идем в Каддлдаун.

Миррен болтает о том, как она рада, что Бесс и малышня будут жить с дедушкой этим летом. Нужно, чтобы кто-то за ним приглядывал. К тому же с ее мамой невозможно находиться рядом, с ее-то страстью к уборке. Что еще важнее — теперь Каддлдаун предоставлен нам, Лжецам. Гат говорит, что приготовит горячий чай — это его новая страсть. Джонни называет его пафосным придурком. Мы с готовностью следуем за Гатом на кухню. Он ставит чайник на плиту.

Мы словно ураган, все пытаемся перекричать друг друга, радостно препираемся, прямо как в старые времена. Тем не менее Гат на меня почти не смотрит.

Я же не могу оторвать от него глаз.

Он такой красивый. Такой… Гат. Мне знаком изгиб его нижней губы, его сильные плечи. Как всегда, рубашка небрежно заправлена в штаны, ботинки стоптаны, и он касается шрама над бровью, сам того не замечая.

Я так злюсь. И так рада его видеть.

Наверное, он уже «двинулся дальше», как любой другой легко забывающий человек. Гат не провел последние два года в оболочке мигреней и жалости к себе. Он гулял с нью-йоркскими девушками в балетках, водил их в китайские рестораны и на концерты. Если он и не с Ракель, то наверняка дома его ждет пара-тройка подружек.

— У тебя новая прическа, — говорит мне Джонни.

— Ага.

— Но тебе идет, — мило вставляет Миррен.

— Она такая высокая, — говорит Гат, возясь с коробками из-под черного чая, жасминового и «английского завтрака». — Раньше ты не была такой высокой, а, Кади?

— Это зовется взрослением, — говорю я. — Я не виновата. — Два лета назад Гат был на пару дюймов выше меня. Теперь мы одинакового роста.

— Я полностью за взросление, — отвечает он, все еще не глядя мне в глаза. — Только не становись выше меня.

Он что, флиртует?

Да, точно.

— Вот Джонни не мешает мне быть самым высоким, — продолжает Гат. — И никогда не возмущается.

— Будто у меня есть выбор, — бурчит тот.

— Она все еще наша Кади, — говорит верная мне Миррен. — Мы, наверное, тоже кажемся ей другими.

Но это не так. Они выглядят точно так же. Гат в поношенной зеленой футболке, которую носил два лета назад. Его неунывающая улыбка, манера наклоняться вперед, аристократический нос.

Широкоплечий Джонни в джинсах и розовой клетчатой рубашке — старой, с изодранными краями, у него обгрызены ногти и стрижка короткая.

Миррен словно сошла с картины прерафаэлитов, хотя и унаследовала квадратный подбородок Синклеров. Ее длинные, густые волосы собраны наверху, на ней верх от бикини и шорты.

Это обнадеживает. Я их так люблю.

Будет ли им важно, что я не могу запомнить самых простых подробностей о том несчастном случае? Я так много забыла о нашем лете-номер-пятнадцать. Гадаю, говорили ли обо мне тети.

Не хочу, чтобы они смотрели на меня как на больную. Или как будто у меня не все в порядке с головой.

— Расскажи про школу, — говорит Джонни. Он сидит на кухонном столике. — Куда ты будешь поступать?

— Пока никуда. — Я предпочитаю избегать этой темы. Удивительно, что они еще не знают.

— Что?

— Почему?

— Я не получила аттестат. Слишком много пропустила после несчастного случая.

— Полный капец! — воскликнул Джонни. — Это ужасно. А почему ты не пошла в летнюю школу?

— Тогда я не смогла бы приехать сюда. Кроме того, будет лучше, если я буду поступать, сдав все долги.

— Что ты будешь изучать? — спрашивает Гат.

— Давайте сменим тему.

— Но мы хотим знать! — настаивает Миррен. — Все хотим!

— Я серьезно. Давайте поговорим о чем-то другом. Как твоя любовная жизнь, Джонни?

— И снова капец.

Я удивленно подняла брови.

— При моей красоте, путь любви не бывает гладким.

— У меня есть парень, его зовут Дрейк Логгерхед, — хвастается Миррен. — Мы вместе собираемся поступать в Помону. Между нами не раз был секс, но всегда защищенный. Каждую неделю он дарит мне желтые розы, и у него классные мышцы.

Джонни давится чаем. Мы с Гатом смеемся.

— Дрейк Логгерхед? — спрашивает Джонни.

— Да. Что смешного?

— Ничего. — Тот качает головой.

— Мы встречаемся уже пять месяцев. Лето он проведет в походном лагере, так что, когда я увижу его снова, его мышцы будут еще крепче!

— Ты, наверное, прикалываешься, — говорит Гат.

— Немного, — подмигивает нам Миррен. — Но я люблю его.

Я сжимаю ее руку. Рада, что она нашла в кого влюбиться.

— Позже расскажешь мне все о своем опыте, — предупреждаю я сестру.

— Когда мальчишек не будет рядом. Поделюсь всеми подробностями!

Мы оставляем чашки на столе и спускаемся к маленькому пляжу. Снимаем обувь и зарываемся пальцами в песок. В нем полно крошечных острых ракушкек.

— Я не пойду на ужин в Новый Клермонт, — решительно произносит Миррен. — И на завтрак тоже. В этом году ни за что.

— Почему? — интересуюсь я.

— Не смогу этого выдержать. Тетушек. Малышню. Дедушку. Знаешь, он потерял рассудок.

Я киваю.

— Это единение — уже слишком. Я просто хочу весело проводить время с вами, ребята, прямо здесь, — говорит Миррен. — И я не собираюсь гулять по этому новому, бездушному дому. Там и без меня хорошо.

— Аналогично, — говорит Джонни.

— Поддерживаю, — говорит Гат.

Я понимаю, что они обсуждали эту тему еще до моего приезда.

26

Миррен и Джонни заходят в воду в ластах и масках для подводного плавания. Они плещутся и ищут лобстеров. Скорее всего, в море одни медузы да маленькие крабы, но даже при таком скромном выборе мы всегда берем с собой на пляж маски.

Гат сидит со мной на хлопковом разноцветном полотенце. Мы молча наблюдаем за остальными.

Я не знаю, как с ним говорить.

Я люблю его.

Он свинья.

Я не должна его любить. Глупо с моей стороны. Мне следует забыть об этом.

Может, он все еще считает меня красивой. Даже с новой прической и мешками под глазами. Может.

Мышцы на его спине напрягаются под футболкой. Изгиб шеи, мягкое закругление уха. Небольшая коричневая родинка под подбородком. Лунки на ногтях. Я впитываю его образ после столь долгой разлуки.

— Ты смотришь на мои тролличьи ноги? — спрашивает Гат. — Господи, только не делай этого.

— Что-что?

— Тролль прокрался в мою комнату посреди ночи, забрал себе мои нормальные ступни и оставил свои, уродливые. — Гат прячет ноги под полотенцем, чтобы я не могла их рассмотреть. — Теперь ты знаешь правду.

Я рада, что мы не обсуждаем важные темы.

— Ходи в обуви.

— Я не ношу обувь на пляже. — Он шевелит ногами и выбирается из-под полотенца. Выглядят они совершенно нормально. — Мне приходится делать вид, что все как обычно, пока я не смогу найти того тролля, убить его и вернуть свои ноги. У тебя случайно нет оружия?

— В Уиндемире есть каминная кочерга.

— Отлично. Ты мне поможешь. Как только мы увидим этого тролля, то убьем его твоей кочергой.

— Если хочешь.

Я ложусь на полотенце и закрываю глаза рукой. Мгновение мы молчим.

— Тролли — ночные существа, — добавляю я.

— Кади? — шепчет Гат.

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Да?

— Я думал, что никогда тебя уже не увижу.

— Что? — Он так близко, что мы могли бы поцеловаться.

— Я думал, что больше никогда тебя не увижу. После всего случившегося. Тебя не было здесь прошлым летом.

«Почему ты не написал мне? — Так хотелось спросить. — Почему не звонил все это время?»

Гат коснулся моего лица.

— Я рад, что ты здесь. Так рад, что мне выдался шанс.

Понятия не имею, что между нами происходит. Серьезно. Он такая свинья.

— Дай мне руку, — просит Гат.

Я не уверена, хочу ли.

Но конечно, хочу.

Его рука теплая, вся в песке. Наши пальцы переплетаются, и мы закрываем глаза от солнца.

Мы просто лежим. Держась за руки. Он гладит мою ладонь большим пальцем, как делал два года назад, лежа под звездами.

И я таю.

27

Моя комната в Уиндемире отделана деревянными панелями, покрашенными кремовой краской. На кровати зеленое лоскутное одеяло. На полу тряпичный ковер, типичное украшение сельских гостиниц.

«Ты была здесь позапрошлым летом, — говорю я себе. — Спала в этой комнате каждую ночь. Просыпалась каждое утро. Вероятно, ты читала, играла на планшете, примеряла одежду. Что ты помнишь? Ничего».

Изысканные офорты с цветами украшают стены моей спальни, плюс мои собственные рисунки: акварель с кленом, когда-то затенявшим газон Клермонта, и еще два карандашных наброска: на одном бабуля Типпер с собаками — Принцем Филиппом и Фатимой; на другом мой отец. Я достаю из шкафа плетеную корзину для белья, снимаю все картины и кладу их туда.

У стены стоит полка с книгами в мягких обложках, подростковыми историями и фэнтези, которые я любила читать пару лет назад. Детские сказки, которые я прочла сотни раз. Я выношу в коридор.

— Ты отдаешь свои книги? Ты же их любишь, — говорит мама. Она выходит из комнаты в новом наряде для ужина. И накрашенными губами.

— Можем отдать их в одну из библиотек Винъярда, — отвечаю я. — Или в «Гудвил».

Мамочка наклоняется и просматривает книги.

— Мы вместе читали «Заколдованную жизнь», помнишь?

Я киваю.

— И эту тоже. «Девять жизней Кристофера Чанта». Тебе было восемь лет. Тебе хотелось прочесть все, но не хватало терпения, потому я читала тебе с Гатом часами.

— А Джонни и Миррен?

— Они не могли сидеть на одном месте, — говорит мамуля. — Ты точно не хочешь оставить книги?

Она касается моей щеки. Я отодвигаюсь.

— Я хочу найти им дом получше.

— Я надеялась, что ты будешь вести себя по-другому, когда мы вернемся на остров, только и всего.

— Ты избавилась от папиных вещей. Купила новый диван, посуду, украшения.

— Кади.

— Во всем нашем доме нет ничего, что хотя бы намекало на его жизнь с нами, кроме меня. Почему тебе можно стереть из жизни нашего отца, а мне нельзя…

— Стереть свою? — спрашивает мама.

— Они могут пригодиться другим людям, — резко отвечаю я, указывая на кипу книг. — Людям, которым они действительно нужны. Разве ты не хотела бы сделать что-то доброе для этого мира?

В этот момент Поппи, Бош и Грендель мчатся наверх и начинают вертеться в коридоре, где мы стоим, облизывая наши руки и обмахивая своими пушистыми хвостами наши колени.

Мы с мамой молчим.

Наконец она говорит:

— Я не против твоих прогулок по маленькому пляжу, или что ты там делала сегодня днем. Ты можешь отдать свои книги, если сильно этого хочешь. Но я жду, что через час ты появишься в Клермонте на ужин, с улыбкой на лице ради дедушки. Никаких споров. Никаких оправданий. Ты поняла меня?

Я киваю.

28

Блокнот остался еще с тех времен, когда мы с Гатом были одержимы рисованием на миллиметровой бумаге. Мы рисовали и рисовали, заполняя маленькие квадратики разными цветами, чтобы сделать пиксельные портреты.

Я нахожу ручку и записываю все свои воспоминания о лете-номер-пятнадцать.

Десерт на костре, плавание. Чердак, появление дедушки.

Я вижу руку Миррен, облупившийся золотой лак на ногтях, как она держит канистру с бензином для моторной лодки.

Мамочка, ее напряженное лицо, когда она спрашивает: «Из черного жемчуга?»

Джонни, идущий вниз по лестнице Клермонта в лодочный сарай.

Дедушка, он держится за дерево, его лицо освещено светом костра.

И мы все, четверо Лжецов, смеемся так громко, что у нас кружится голова и почти тошнит. Я открываю новую страницу для описания самого несчастного случая. Там я записываю то, что сказала мама, и свои собственные предположения. Должно быть, я пошла поплавать на маленький пляж в одиночестве. Ударилась головой о скалы. С трудом выплыла на берег. Тетя Бесс и мамочка напоили меня чаем. Мне поставили диагноз: переохлаждение, нарушение дыхательной системы и черепно-мозговая травма, которая никогда не выявлялась при рентгене.

Я креплю странички на стене над кроватью. Приклеиваю к ним стикеры с вопросами.

Почему я пошла купаться ночью в одиночестве?

Где была моя одежда?

Действительно ли у меня была черепно-мозговая травма от купания или случилось что-то другое? Мог ли кто-то ударить меня раньше? Стала ли я жертвой преступления?

И что произошло между мной и Гатом? Мы поссорились? Я его обидела?

Может, он перестал любить меня и вернулся к Ракель?

Я решаю: все, что я узнаю в последующие четыре недели, будет записано у меня над уиндемирской кроватью. Я буду спать под этими записями и перечитывать их каждое утро.

Может, из этих кусочков паззла соберется картинка.

Ведьма стоит позади меня уже некоторое время, ожидая момента слабости. Она держит прекрасную фигурку гуся из слоновой кости. С замысловатой резьбой. Я восхищаюсь ей лишь с мгновение, прежде чем она взмахивает ею с поражающей силой. Статуя обрушивается, пробивая мне лоб. Я чувствую, как трескаются мои кости. Ведьма снова замахивается и бьет над моим правым ухом, проламывая череп. Наносит удар за ударом, пока крошечные кусочки костей не падают на кровать и не смешиваются с острыми осколками некогда прекрасного гуся.

Я нахожу свои таблетки и выключаю свет.

— Каденс? — кричит снизу мама. — Ужин в Новом Клермонте!

Я не могу пойти.

Не могу. Не стану.

Мамуля обещает сделать мне кофе, который поможет побороть сон, пока на меня действуют медикаменты. Она сетует на то, как давно меня не видели тетушки, что малышня — тоже наша семья, в конце концов. А у меня есть обязанности перед семьей.

А я лишь чувствую, как ломается мой череп, как боль пронзает мозг. Все меркнет на ее фоне.

Наконец она уходит без меня.

29

Посреди глубокой ночи дом начинает греметь — этого и боялся Тафт в Каддлдауне. Этот звук присущ всем здешним домам. Они старые, а остров атакуют морские ветра.

Я пытаюсь снова заснуть.

Не выходит.

Я спускаюсь на крыльцо. Голова уже не болит.

По тропинке идет тетя Кэрри, направляясь в противоположную от меня сторону, в своей ночнушке и меховых сапогах. Она выглядит такой тощей с оголенными ключицами и впалыми скулами. Тетя сворачивает на деревянную дорожку, ведущую в Рэд Гейт.

Я сажусь, наблюдая за ней. Вдыхаю ночной воздух и прислушиваюсь к шуму волн. Через несколько минут она снова выходит на дорогу из Каддлдауна.

— Кади, — говорит она, останавливаясь и складывая руки на груди. — Тебе уже лучше?

— Простите, что пропустила ужин, — говорю я. — У меня болела голова.

— У нас еще будет много ужинов; каждый вечер на протяжении всего лета.

— Вам не спится?

— О, ты понимаешь… — Она чешет шею. — Не могу заснуть без Эда. Ну не глупо ли?

— Вовсе нет.

— Решила прогуляться. Это хорошее упражнение. Ты не видела Джонни?

— Посреди ночи? Нет.

— Он иногда просыпается вместе со мной. Ты иногда видишь его?

— Вы можете посмотреть, не включен ли у него свет.

— У Уилла жуткие кошмары, — говорит Кэрри. — Он просыпается от собственных криков, и я не могу заснуть после этого.

Я дрожу в своем свитере.

— Хотите фонарик? — спрашиваю я. — Он висит на входной двери в дом.

— О нет. Мне нравится темнота.

И она продолжает подниматься по склону.

30

Мамуля с дедушкой сидят на кухне в Новом Клермонте. Я вижу их через стеклянные раздвижные двери.

— Ты рано проснулась, — говорит она, когда я вхожу. — Чувствуешь себя лучше?

На дедушке клетчатый халат. Мама в сарафане с рисунком в виде маленьких лобстеров. Делает себе эспрессо.

— Хочешь булочек? Повар также поджарил бекон. Еда в шкафчике. — Она проходит через кухню и впускает в дом собак. Бош, Грендель и Поппи машут хвостами и пускают слюни. Мамочка наклоняется и вытирает их лапы влажной тряпкой, затем рассеянно вытирает пол, где остались их грязные отпечатки. Они садятся с глуповатым, но милым видом.

— Где Фатима? — спрашиваю я. — И Принц Филипп?

— Умерли, — говорит мама.

— Что?

— Осторожнее, — предупреждает маму дедушка. Он поворачивается ко мне: — Они уже давно скончались.

— Оба?

Дедушка кивает.

— Мне так жаль. — Я сажусь рядом с ним за стол. — Они страдали?

— Недолго.

Мама приносит тарелку булочек с клубникой и беконом. Я беру булку и намазываю сверху маслом с медом.

— Когда-то она была маленькой светловолосой девчушкой. Синклер до мозга костей, — жалуется дедуля маме.

— Мы уже обсуждали мои волосы, когда ты навещал нас, — напоминаю я. — Я не жду, что тебе понравится. Дедушкам никогда не нравятся крашеные волосы.

— Ты ее мать. Ты должна заставить Миррен вернуть прежний цвет волос, — продолжает он. — Что случилось с маленькими светловолосыми девочками, которые так любили бегать по этому острову?

Мама вздыхает:

— Мы выросли, папа. Мы выросли.

31

Отдаю: детские рисунки, цветочные офорты.

Я беру свою корзину для белья из Уиндемира и направляюсь в Каддлдаун. Миррен встречает меня на крыльце.

— Так клево быть на острове! — восклицает она. — Не могу поверить, что я снова здесь!

— Ты была тут прошлым летом.

— Да, но все было не так, как раньше. Не было той летней идиллии, которая была у нас. Все занимались перестройкой Нового Клермонта. У всех был несчастный вид, и я так ждала тебя, но ты не появилась.

— Я же говорила тебе, что еду в Европу.

— О, знаю.

— Я часто писала тебе. — Фраза звучит укоризненно.

— Ненавижу электронную почту! — говорит Миррен. — Я все прочла, но не злись, что не отвечала. Это все равно что делать домашнее задание — печатать и пялиться в глупый телефон или компьютер.

— Ты получила куклу?

Миррен обнимает меня.

— Я ужасно по тебе скучала. Ты даже представить себе не можешь.

— Я отправила тебе куклу Барби. С длинными волосами, из-за которой мы часто ругались.

— Принцессу Ириску?

— Да.

— Я сходила по ней с ума.

— Однажды ты меня даже ею ударила.

— Ты заслужила! — Миррен счастливо припрыгивает. — Она в Уиндемире?

— Что? Нет. Я послала ее тебе по почте. Еще зимой.

Сестра нахмуренно смотрит на меня.

— Я не получала ее, Каденс.

— Кто-то расписался о доставке посылки. Что твоя мама с ней сделала, запихнула в шкаф, не открывая?

Я шучу, но Миррен кивает:

— Возможно. У нее навязчивая идея. Постоянно моет руки, снова и снова. И заставляет делать то же самое Тафта с близняшками. Все убирает и отмывает так тщательно, будто в раю есть специальное место для тех, у кого безупречно чистые полы. И пьет она слишком много.

— Моя мама тоже.

Миррен кивает.

— Не могу на это смотреть.

— Я что-нибудь пропустила во время вчерашнего ужина?

— Я не ходила. — Она направляется к деревянной дорожке, ведущей от Каддладуна к маленькому пляжу. Я следую за ней. — Я же сказала, что этим летом не собираюсь туда ходить. А ты почему не пошла?

— Мне было плохо.

— Мы все знаем о твоих мигренях, — произносит Миррен. — Тетушки говорили.

Меня передергивает.

— Не жалей меня, ладно? Никогда. Меня от этого тошнит.

— Разве ты вчера не принимала свои таблетки?

— Они меня вырубили.

Мы дошли до малого пляжа. Обе снимаем обувь и идем по влажному песку. Миррен касается панциря мертвого краба.

Я хочу сказать ей, что моя память ненадежна, что у меня черепно-мозговая травма. Хочу расспросить о лете-номер-пятнадцать, заставить рассказать то, о чем не хочет говорить мама или чего она не знает. Но Миррен такая жизнерадостная. Не хочу, чтобы она испытывала ко мне еще больше жалости.

И я еще немножко злюсь из-за того, что она не отвечала на письма — и из-за потери дурацкой куклы, хоть и знаю, что это не ее вина.

— Джонни и Гат в Рэд Гейте или они спали в Каддлдауне? — спрашиваю я.

— В Каддлдауне. Боже, они такие лентяи. Я будто с гоблинами живу.

— Так заставь их вернуться в Рэд Гейт.

— Ни за что, — смеется девушка. — И ты… больше никакого Уиндемира, ладно? Переедешь к нам?

Я качаю головой:

— Мама не разрешает. Я спрашивала ее сегодня утром.

— Да ладно, она должна отпустить тебя!

— Она страшно печется обо мне с тех пор, как я заболела.

— Но это было почти два года назад.

— Да. Она наблюдает, как я сплю. И читает лекции о том, что я должна больше общаться с дедушкой и малышней. Должна соединиться с семьей. Натянуть улыбку.

— Это такой бред. — Миррен показывает мне горсть фиолетовых камушков, которые насобирала. — Держи.

— Не нужно, спасибо. — Не хочу брать ничего, что мне не нужно.

— Пожалуйста, возьми их, — просит она. — Я помню, ты всегда искала фиолетовые камушки, когда мы были маленькими. — Она протягивает ко мне руку. — Я хочу возместить за принцессу Ириску. — В ее глазах блестят слезы. — И за письма, — добавила девушка. — Я хочу подарить тебе что-нибудь, Кади.

— Ладно, раз уж так, — говорю я. Подставляю руки, чтобы Миррен пересыпала камушки. Затем прячу их в карман своей кенгурушки.

— Я люблю тебя! — кричит она. После чего поворачивается к морю. — Я люблю свою сестру Каденс Синклер Истман!

— А ты не перегибаешь? — Это Джонни спускается по ступенькам, босой, на нем старая фланелевая пижама в тиковую полоску. На нем также широкие темные очки и солнцезащитный крем на кончике носа.

Лицо Миррен вытянулось, но лишь на мгновение.

— Я выражаю свои чувства, Джонни. В этом суть живого, нормального человека. Слышал об этом?

— Ладно, живой-нормальный человек, — говорит он, слегка пихая ее в плечо. — Но не обязательно делать это так громко и на заре. У нас еще все лето впереди.

Она выпячивает нижнюю губу.

— Кади здесь лишь на четыре недели.

— Я не могу спорить с тобой в такую рань, — вздыхает Джонни. — Я еще не пил свой пафосный чай. — Он наклоняется и заглядывает в корзинку для белья у моих ног. — Что там?

— Картинки с цветами. И несколько моих старых рисунков.

— И что они там делают? — Джонни садится на камень, и я устраиваюсь рядом.

— Раздаю свои вещи. Еще с сентября. Помнишь, я отправила тебе полосатый шарф?

— О да.

Я рассказываю, что отдаю вещи нуждающимся, нахожу им подходящее пристанище. Говорю о благотворительности и о своих сомнениях в ценности маминого материализма.

Я хочу, чтобы Джонни и Миррен поняли меня. Меня не нужно жалеть из-за нестабильного настроения и странных болей. Я сама несу ответственность за свою жизнь. Живу в соответствии со своими принципами. Я принимаю решения и соглашаюсь на жертвы.

— А ты, ну, не знаю, не хочешь иметь что-то свое? — спрашивает Джонни.

— Например?

— О, я постоянно хочу покупать вещи, — говорит парень, вскидывая руки. — Машину. Видеоигры. Дорогие шерстяные пальто. Мне нравятся часы, этот «олдскул». Я хочу, чтобы у меня в доме висели красивые картины известных художников, которые не смогу себе позволить и через миллион лет. Хочу получить все тортики с витрин пекарен. Свитера, шарфы. В основном шерстяные и полосатые.

— Или прекрасные рисунки, которые мы рисовали в детстве, — говорит Миррен, опускаясь на колени у корзинки. — Сентиментальную чепуху. — Она берет рисунок бабушки с ретриверами. — Смотри, это Фатима, а это Принц Филипп!

— Ты можешь их различить?

— Конечно. У Фатимы был пухлый нос и широкая мордочка.

— Господи, Миррен. Ты такая неженка, — говорит Джонни.

32

Гат зовет меня, когда я иду по дорожке в Новый Клермонт. Я поворачиваюсь, он подбегает ко мне в голубых штанах от пижамы и без футболки.

Гат. Мой Гат.

Станет ли он снова моим?

Он останавливается, тяжело дыша. Его волосы торчат во все стороны после сна. Мышцы на его животе сжимаются и разжимаются, и он кажется каким-то неприлично голым.

— Джонни сказал, что ты была на малом пляже, — говорит он и пытается отдышаться. — Я искал тебя там.

— Ты только что проснулся?

Он почесывает затылок. Видит, как он одет.

— Типа того. Хотел застать тебя там.

— Зачем?

— Давай-ка прогуляемся.

Мы направляемся к деревянной дорожке, идущей вдоль Периметра, как делали в детстве, — Гат впереди, я позади. Переходим через низкий холм, затем заворачиваем за дом для прислуги, где рядом с лодочным сараем открывается вид на винъярдскую пристань.

Гат разворачивается так внезапно, что я чуть не врезаюсь в него, и прежде чем я успеваю сделать шаг назад, его руки обхватывают меня. Он прижимает меня к груди и зарывается лицом мне в шею. Я обнимаю его за торс, мои запястья прижаты к его позвоночнику. Он теплый.

— Мне не представилось случая обнять тебя вчера, — шепчет он. — Все обнимали тебя, кроме меня.

Касаться его одновременно привычно и непривычно.

Мы бывали здесь раньше.

Вот только мы никогда не бывали здесь раньше.

На мгновение, или на минуту, или, возможно, на час я просто чувствую себя счастливой, касаясь руками теплого тела Гата. Шум волн и его дыхание у моего уха. Радуюсь, что он хочет быть со мной.

— Помнишь, как мы приходили сюда вместе? — спрашивает он, уткнувшись мне в шею. — Когда мы пошли на тот низкий холм?

Я делаю шаг назад. Потому что не помню этого.

Черт, как я ненавижу свою предательскую память, ненавижу, что мне постоянно плохо, что я такая неуравновешенная. Какая я дура, что перекрасилась, завалила школу, бросила спорт и стала по-свински вести себя с матерью. Дура, что хочу его, даже спустя два года.

Может, Гат хочет быть со мной. Может быть. Но, скорее всего, ему просто нужно, чтобы я убедила его, что он не сделал ничего плохого, бросив меня тогда. Хочет, чтобы я сказала, что не злюсь. Что он отличный парень.

Но как я могу простить его, когда даже точно не знаю, что он со мной сделал?

— Нет, — отвечаю я. — Выскочило из головы.

— Мы были… в смысле, ты и я, мы… это был важный момент.

— Как скажешь. Я его не помню. И очевидно, что между нами не произошло ничего особо важного и серьезного в перспективе, не так ли?

Он смотрит на свои руки.

— Ладно. Прости. Я выбрал не самый лучший момент. Ты злишься?

— Естественно! Два года от тебя ни слуху ни духу! Ни звонка, ни ответного письма, ты только все испортил, решив игнорировать меня. А теперь ты расстарался: «О-о, я думал, что никогда больше тебя не увижу», держишь меня за руку, «все обнимали тебя, кроме меня», и прогуливаешься со мной в полуголом виде! Это чрезвычайно «не оптимально», Гат. Если ты считаешь это определение подходящим.

Его лицо вытягивается.

— Черт. Ужасно, когда ты выставляешь это в таком свете.

— Да, ну, так я вижу ситуацию.

Парень проводит рукой по волосам.

— Я делаю только хуже. Что бы ты сказала, если бы я предложил начать все сначала?

— Боже, Гат.

— Что?

— Просто предложи! Не спрашивай, что бы я сказала, если бы ты предложил.

— Ладно, я предлагаю. Мы Можем начать сначала? Пожалуйста, Кади. — Он сводит ладоши. — Давай начнем сначала после обеда. Будет классно. Я буду делать забавные замечания, а ты — смеяться. Мы отправимся на охоту на троллей. Мы будем счастливы видеть друг друга. Вот увидишь, я классный парень, обещаю!

— Это серьезное обещание.

— Ладно, может, и не замечательный, но вполне оптимальный.

— Зачем использовать это слово? Почему бы называть себя тем, кем реально являешься? Безрассудным, ненадежным манипулятором?

— Господи. — Гат начал подпрыгивать от волнения. — Каденс! Мне правда нужно просто начать все с чистого листа. Это уже переход от неоптимального к полному бреду. — Он прыгает и даже топает ногами, как сердитый мальчишка.

Это вызывает у меня улыбку.

— Ладно. Начнем сначала. После обеда.

— Хорошо, — говорит он, замирая. — После обеда.

Мгновение мы пялимся друг на друга.

— Я сейчас убегу, — говорит Гат. — Только не обижайся.

— Договорились.

— Для того чтобы начать все сначала, я лучше убегу. Просто развернуться и уйти будет как-то неловко.

— Я же согласилась.

— Тогда ладно.

И он убегает.

33

Через час я отправляюсь на обед в Новый Клермонт. Знаю, что мама не потерпит моего отсутствия после вчерашнего ужина. Дедушка проводит для меня экскурсию по дому, пока повар накрывает на стол, а тетушки пытаются обуздать малышню.

Дом-картинка. Блестящие деревянные полы, огромные окна до пола. Раньше стены Клермонта были до потолка увешаны черно-белыми семейными фотографиями, картинами с собаками, книжными полками и дедушкиной коллекцией журнала «Нью-Йоркер». Коридоры Нового Клермонта стеклянные с одной стороны и пустые с другой.

Дедушка открывает дверь, ведущую к четырем гостевым комнатам наверху. Все обставлены одинаково: одна кровать и низкий широкий комод. На всех окнах белые полупрозрачные полотняные жалюзи. На покрывалах нет рисунка; они простые и изысканные, голубых или коричневых тонов.

В комнатах малышни присутствует хоть какой-то намек на жизнь. У Тафта поле для игры в бакуганов, футбольный мяч, книги о волшебниках и сиротах. Либерти и Бонни принесли с собой журналы и плееры. Их комната завалена книгами Бонни об охотниках за привидениями, экстрасенсах и жутковатых ангелах. Комоды близняшек забиты косметикой и духами. В углу лежат теннисные ракетки.

Комната дедушки больше других и с великолепным видом окрестности. Он впускает меня и показывает ванную, где в душевой кабине имеются специальные ручки для пожилых людей, чтобы не упасть.

— А где твой «Нью-Йоркер»? — спрашиваю я.

— Все решения принимал декоратор.

— А подушки?

— Что?

— У тебя была куча подушек. С вышитыми собаками.

Он качает головой.

— А рыбу ты оставил?

— Ты про рыбу-меч? — Мы спускаемся по лестнице на первый этаж. Дедушка передвигается медленно, я иду за ним. — Я начал все заново, работая над этим домом, — просто отвечает он. — Старая жизнь закончилась.

Он открывает дверь в свой кабинет. Тот излучает ту же суровость, что и весь дом. В центре длинного стола стоит ноутбук. Большое окно выходит на японский сад. Стул. Полки во всю стену, совершенно пустые.

Кабинет кажется чистым и просторным, но не простоватым — а богато обставленным.

Дедушка больше схож с мамой, чем со мной. Он стер свою прошлую жизнь, тратя деньги на ее замену.

— А где молодой человек? — внезапно спрашивает дедуля. На его лице появляется отсутствующий взгляд.

— Джонни?

Он качает головой:

— Нет-нет.

— Гат?

— Да, молодой человек. — Он вцепляется в стол на мгновение, будто ему дурно.

— Дедушка, тебе плохо?

— О, со мной все хорошо.

— Гат в Каддлдауне с Миррен и Джонни, — говорю я.

— Я обещал ему одну книгу…

— Большей части твоих книг тут нет.

— Хватит рассказывать мне, чего тут нет! — кричит дедушка, внезапно обретая силы.

— У вас все хорошо? — Это тетя Кэрри, стоящая в проходе в кабинет.

— Все в порядке, — говорит он.

Кэрри многозначительно на меня смотрит и берет дедулю за руку.

— Пошли. Обед уже готов.

— Вам удалось снова заснуть? — спрашиваю я тетю, направляясь на кухню. — Прошлой ночью Джонни не просыпался?

— Я не понимаю, о чем ты, — отвечает она.

34

Повара дедушки занимаются закупкой и приготовлением блюд, но меню планируют тетушки. Сегодня у нас на обед холодная жареная курица, салат с помидорами и базиликом, камамбер с багетом и клубничный лимонад. Либерти показывает мне в журнале фотографии симпатичных парней. Снимки разных нарядов в другом журнале. Бонни читает книгу под названием «Коллективные видения: факты и мифы». Тафт и Уилл уговаривают меня пойти с ними — вести моторную лодку, пока они будут плыть позади на надувной камере.

Мамочка говорит, что мне нельзя управлять лодкой, когда я на таблетках.

Тетя Кэрри говорит, что это неважно, поскольку Уилл ни за что не поедет кататься.

Тетя Бесс соглашается, поэтому Тафт пусть даже не заикается об этом.

Либерти и Бонни спрашивают, нельзя ли им пойти покататься.

— Миррен ты всегда разрешала, — говорит Либерти. — Ты сама знаешь!

Уилл проливает лимонад, и багет намокает.

Как и колени дедушки.

Тафт хватает мокрый багет и бьет им Уилла.

Мама убирает этот бардак, пока Бесс бежит наверх, чтобы принести дедушке чистые брюки.

Кэрри упрекает мальчиков.

Когда трапеза окончена, Тафт и Уилл бегут в гостиную, чтобы не помогать мыть посуду. Они скачут как бешеные на новом кожаном диване дедушки. Я иду за ними.

Уилл низенький и невероятный, как Джонни. Волосы почти белые. Тафт высокий и очень худой, золотоволосый и веснушчатый, с длинными черными ресницами и брекетами на зубах.

— Итак, вы двое, — говорю я. — Как прошло прошлое лето?

— Ты знаешь, как получить пепельного дракона в «Гильдии драконов»? — спрашивает Уилл.

— Я знаю, как получить жженого, — вставляет Тафт.

— Можно использовать жженого дракона, чтобы получить пепельного, — говорит Уилл.

Тьфу. Что взять с десятилетних мальчишек.

— Ну давайте. Прошлое лето. Расскажите мне. Вы играли в теннис?

— Конечно, — кивает Уилл.

— А плавать ходили?

— Да, — говорит Тафт.

— А с Гатом и Джонни катались на лодках?

Оба перестают прыгать.

— Нет.

— Гат что-нибудь говорит обо мне?

— Я не должен говорить с тобой о том, как ты оказалась в воде и обо всем случившемся, — говорит Уилл. — Я обещал тете Пенни, что не буду.

— Почему?

— Из-за этого твоя мигрень ухудшится, мы должны не затрагивать эту тему.

Тафт кивает.

— Тетя Пенни сказала, что если из-за нас у тебя начнутся головные боли, то она подвесит нас за ногти на ногах и заберет планшеты. Мы должны изображать веселье и не вести себя как идиоты.

— Я спрашиваю не о моем несчастном случае, — говорю я. — А о лете, когда я поехала в Европу.

— Кади? — Тафт касается моего плеча. — Бонни видела таблетки в твоей спальне.

Уилл пятится и садится на дальний подлокотник дивана.

— Бонни копалась в моих вещах?

— И Либерти.

— Господи.

— Ты говорила, что не подсела на наркотики, но у тебя таблетки в комоде, — начал заводиться Тафт.

— Скажи, чтобы они держались подальше от моей комнаты.

— Если ты наркоманка, — говорит Тафт, — ты должна кое-что знать.

— Что?

— Наркотики тебе не друзья. — Мальчик выглядит серьезным. — Наркотики тебе не друзья, ими должны быть люди.

— О господи. Ты можешь просто рассказать, что вы делали прошлым летом, малявка?

Отвечает Уилл:

— Мы с Тафтом играли в «Энгри бердс». Мы больше не хотим с тобой разговаривать.

— Ну и ладно, — говорю я. — Вы свободны.

Я выхожу на крыльцо и наблюдаю, как мальчишки бегут к Рэд Гейту.

35

Когда я спускаюсь вниз после ланча, все окна Каддлдауна открыты. Гат вставляет диск в древний CD-проигрыватель. Мои старые рисунки прикреплены магнитами к холодильнику: сверху папа, внизу бабушка с ретриверами. Одна картинка прибита к кухонному ящичку. Лестница и большая коробка с подарочной упаковкой стоят в центре гостиной.

Миррен двигает кресло по полу.

— Мне никогда не нравилось, как мама оформила комнаты в этом доме, — поясняет она.

Я помогаю Гату и Джонни передвигать мебель, пока Миррен не говорит, что ее все устраивает. Мы снимаем акварельные пейзажи Бесс и скатываем ее ковры. Роемся в комнатах малышни, надеясь найти что-нибудь веселое. В конце концов гостиная украшена копилками и лоскутными одеялами, кипами детских книжек и лампой в форме совы. Множество блестящих ленточек из подарочной упаковки свисают с потолка.

— А Бесс не разозлится из-за твоего дизайна? — спрашиваю я.

— Будь уверена, она и носа не сунет в Каддлдаун до конца лета. Мама столько лет пыталась выбраться отсюда.

— Что ты имеешь в виду?

— О, — легко говорит Миррен, — ну, знаешь. Нелюбимая дочь, все такое, какая ужасная здесь кухня, почему дедушка не сделает здесь ремонт? И так далее в том же духе.

— А она его просила?

Джонни как-то странно на меня смотрит.

— Ты не помнишь?

— У нее пробелы в памяти, Джонни! — кричит Миррен. — Она не помнит половины нашего лета-номер-пятнадцать.

— Нет? А я думал…

— Нет-нет, замолчи сейчас же! — рявкает Миррен. — Ты что, не помнишь, что я тебе говорила?

— Когда? — Парень выглядит озадаченным.

— Прошлым вечером, — говорит Миррен. — Я передала тебе слова тети Пенни.

— Успокойся, — ответил Джонни, кидая в сестру подушку.

— Это важно! Как ты можешь забывать такие вещи? — Казалось, Миррен вот-вот заплачет.

— Извини, ладно? Гат, ты же знаешь, что Каденс не помнит большую часть лета-номер-пятнадцать?

— Знаю, — отвечает он.

— Видишь? — говорит сестра. — Вот Гат меня слушал!

Я покраснела и уставилась в пол. Какое-то время мы просто молчим.

— Многие теряют память при сильном ударе головой, — наконец говорю я. — Это мама вам рассказала?

Джонни нервно смеется.

— Я удивлена, — продолжаю я. — Она ненавидит об этом говорить.

— Она сказала, что ты должна восстанавливаться постепенно, и все вспомнишь в свое время. Все тетушки знают, — говорит Миррен. — Дедушка знает. Малышня. Прислуга. Каждый человек на острове знает, кроме Джонни, судя по всему.

— Я знал, — спорит тот. — Просто не видел картину в целом.

— Не глупи, — просит его Миррен. — Сейчас не время.

— Все нормально, — киваю я Джонни. — Ты не глупый. Просто у тебя был неоптимальный момент. Уверена, теперь все будет оптимально.

— Я всегда оптимален, — отвечает Джонни. — Просто не настолько, насколько хочет Миррен.

Гат улыбается, когда я говорю «неоптимальный», и хлопает меня по плечу.

Мы начали все сначала.

36

Играем в теннис. Мы с Джонни выигрываем, но не из-за моей отменной игры. Он хороший спортсмен, а Миррен больше сосредоточена на том, чтобы ударить по мячу и после этого заплясать от радости, не заботясь, возвращается ли он к ней. Гат смеется вместе с ней, из-за чего промахивается.

— Как тебе Европа? — спрашивает Гат, пока мы возвращаемся в Каддлдаун.

— Папа ел чернила кальмара.

— Что еще? — Мы входим во двор и кидаем ракетки на крыльцо. Затем вытягиваемся на газоне.

— Честно говоря, рассказывать особо нечего, — говорю я. — Знаешь, что я делала, пока папа ходил в Колизей?

— Что?

— Лежала на полу в туалете отеля, прижав лицо к плитке. Разглядывала основание голубого итальянского унитаза.

— Унитаз был голубой? — с любопытством спрашивает Джонни, садясь.

— Только ты мог больше заинтересоваться голубым унитазом, чем видами Рима! — стонет Гат.

— Каденс, — говорит Миррен.

— Что?

— Нет, ничего.

— Что?

— Ты просишь, чтобы мы не жалели тебя, но затем рассказываешь историю об основании унитаза! — выпаливает она. — Это правда вызывает жалость. Что мы должны сказать?

— И еще мы завидуем твоему путешествию в Рим, — продолжает Гат. — Мы-то там никогда не были.

— Я хочу в Рим! — кричит Джонни, ложась на спину. — Я так хочу увидеть голубые итальянские унитазы!

— Я хочу увидеть Термы Каракаллы, — говорит Гат. — И попробовать все сорта мороженого, которые там делают.

— Так поезжайте, — говорю я.

— Это не так просто.

— Ладно, но вы поедете, — говорю я. — После поступления или окончания колледжа.

Гат вздыхает:

— Я просто хочу сказать… Ты была в Риме!

— Хотела бы я, чтобы и ты был там со мной.

37

— Ты была на теннисном корте? — спрашивает мамочка. — Я слышала удары мячей.

— Просто развлекалась.

— Ты так давно не играла. Это замечательно.

— У меня ужасная подача.

— Я так рада, Кади, что ты снова взялась за теннис. Если хочешь попрактиковаться со мной завтра, только скажи.

Полный бред. Я не вернусь к профессиональному теннису только потому, что сыграла один разок, и никоим образом не хочу играть с мамой. Она наденет теннисную юбочку, будет хвалить меня, опекать и бегать вокруг, пока я не накричу на нее.

— Посмотрим, — говорю я. — Похоже, я потянула плечо.

Ужин проводится в японском саду. Мы наблюдаем за закатом в восемь часов, рассевшись группками за маленькие столики. Тафт и Уилл хватают свиные отбивные и едят их руками.

— Вы ведете себя, как дикари, — говорит Либерти, морща носик.

— И? — спрашивает Тафт.

— Есть такая штука, называется вилка, — отвечает девочка.

— Смотри, как бы она не угодила тебе в лицо, — говорит ей брат.

Джонни, Гат и Миррен могут есть в Каддлдауне, ведь они не инвалиды. Их мамы не контролируют. А моя даже не разрешает мне сидеть со взрослыми. Я делю столик со своими кузенами и кузинами.

Они все смеются и огрызаются друг на друга, болтая с полным ртом. Я перестаю слушать, что они говорят. Вместо этого я смотрю на маму, Кэрри и Бесс, собравшихся вокруг дедушки.

Я вспомнила один вечер. Должно быть, он был за две недели до моего несчастного случая. Ранний июль. Мы все сидели за длинным столом на газоне Клермонта. Цитронелловые свечи горели на крыльце. Малышня доела свои бургеры и кувыркалась на траве. Остальные ели жареную рыбу-меч с базиликовым соусом. Был салат из желтых помидоров и запеканка из цуккини под пармезаном. Гат прижал свою ногу к моей под столом. Я чувствовала головокружение от счастья.

Тетушки размазывали еду по тарелкам, молчаливые и серьезные на фоне криков малышни. Дедушка откинулся на спинку стула, сложив руки на животе.

— Думаете, я должен отремонтировать дом в Бостоне? — спросил он.

Последовала тишина.

— Нет, папа. — Бесс заговорила первой. — Мы любим этот дом.

— Ты постоянно жалуешься на планировку гостиной, — сказал дедушка.

Бесс переглянулась с сестрами.

— Вовсе нет.

— Тебе не нравится дизайн, — настаивал дедуля.

— Это правда, — критично подметила мама.

— Мне кажется, это обсуждение немного неуместно, — сказала Кэрри.

— Я мог бы воспользоваться твоим советом, знаешь ли, — сказал дедушка Бесс. — Можешь приехать и прикинуть, что там поменять? Сказать, что думаешь?

— Я…

Он наклонился:

— Я ведь его и продать могу.

Все мы знали, что тетя Бесс хочет получить бостонский дом. Все тетушки его хотели. Он стоил четыре миллиона долларов, да и выросли они там. Но Бесс была единственной, кто жил рядом, и только у нее было достаточно детей, чтобы заполнить все спальни.

— Папа, — резким голосом произнесла Кэрри. — Ты не можешь его продать.

— Я могу делать все, что захочу, — ответил он, накалывая последний помидор в своей тарелки и закидывая его себе в рот. — Значит, Бесс, дом тебе нравится таким, какой он есть? Или ты хочешь его отремонтировать? Ну же, никому не нравятся мямли.

— Я с радостью помогу со всем, что ты захочешь поменять, папа.

— Ой, я вас умоляю, — резко сказала мама. — Только вчера ты рассказывала, как ты занята, а теперь помогаешь ремонтировать бостонский дом?

— Папа попросил нас о помощи, — ответила тетя.

— Он попросил твоей помощи. Мы тебе уже не нужны, папочка? — Мама была пьяна.

Дедушка рассмеялся:

— Пенни, расслабься.

— Я расслаблюсь, когда мы разберемся, кому достанется дом.

— Ты сводишь нас с ума, — буркнула Кэрри.

— Что такое? Не бормочи под нос.

— Мы все любим тебя, пап, — громко сказала Кэрри. — Я понимаю, год выдался тяжелым.

— Если вы сходите с ума, это ваша вина, — сказал дедушка. — Возьмите себя в руки. Я не могу оставить дом на безумцев.

Посмотрите на тетушек сейчас, летом-номер-семнадцать. Здесь, в японском саду Нового Клермонта, мама обнимает тетю Бесс, которая тянется, чтобы отрезать Кэрри кусочек малинового пирога.

Ночь прекрасна, и, действительно, мы — прекрасная семья.

Я не знаю, что изменилось.

38

— У Тафта тоже появился девиз, — говорю я Миррен. На улице полночь. Мы, Лжецы, играем в «Эрудита» в гостиной Каддлдауна.

Мое колено касается бедра Гата, но я не уверена, что он замечает. Доска почти заполнена. Мой разум устал. У меня дурацкие буквы.

Миррен рассеянно перестраивает свои фишки.

— Что-что у Тафта?

— Девиз. Ну, знаешь, как у дедушки. «Никому не нравятся мямли»?

— «Никогда не занимайте места в заднем ряду», — кривляется она.

— «Никогда не жалуйся. Никогда не оправдывайся», — говорит Гат. — По-моему, это фраза Дизраэли.

— Ой, он ее обожает, — кивает Миррен.

— А еще: «Нет — неприемлемый ответ», — добавляю я.

— Господи, Кади! — кричит Джонни. — Ты можешь просто сложить слово и позволить нам продолжить игру?

— Не кричи на нее, — говорит Миррен.

— Прости, — извиняется Джонни. — Не соизволишь ли ты проявить милосердие и сложить это гребаное слово?

Мое колено касается бедра Гата. Мне вправду тяжело соображать. Я складываю короткое, жалкое слово.

Джонни продолжает игру.

— «Наркотики нам не друзья», — провозглашаю я. — Вот девиз Тафта.

— Да ладно! — смеется Миррен. — И как ему пришло такое в голову?

— Может, им в школе читали лекцию на тему наркотиков. К тому же близняшки прокрались ко мне в комнату и рассказали ему, что у меня в комоде полно таблеток, и он хотел убедиться, что у меня нет зависимости.

— Боже мой. Что Бонни, что Либерти — ходячая катастрофа. Судя по всему, теперь они еще и страдают клептоманией.

— Правда?

— Они взяли мамино снотворное и бриллиантовые сережки. Понятия не имею, куда они собираются их надеть, чтобы мама не увидела. Плюс, девочек двое, а серьги одни.

— Ты говорила им, что знаешь об этом?

— Пыталась поговорить с Бонни. Но это бесполезно, — говорит Миррен. Она снова переставляет свои буквы. — Мне нравится мысль о девизе, — продолжает она. — Мне кажется, вдохновляющая цитата поможет пережить тяжелые времена.

— Например, какая? — спрашивает Гат.

Сестра делает паузу. Затем говорит:

— «Будь немного добрее, чем должен».

После этого мы все замолкаем. Не поспоришь.

— «Никогда не ешь того, что крупнее твоей задницы», — говорит Джонни.

— Ты ел нечто крупнее своей задницы? — удивляюсь я.

Он торжественно кивает.

— Ладно, Гат, а у тебя какой? — интересуется Миррен.

— У меня нет девиза.

— Ладно тебе.

— Ну, может, вот такой. — Парень опускает глаза на свои ногти. — «Не мирись со злом, которое можешь изменить».

— Я согласна с этим, — говорю я. И это правда.

— А я — нет, — говорит подруга.

— Почему?

— Мы мало что можем изменить. Нужно воспринимать мир таким, какой он есть.

— Неправда, — возражает Гат.

— Разве не лучше быть спокойным, мирным человеком? — спрашивает она.

— Нет, — решительно говорит парень. — Надо бороться со злом.

— «Не ешь желтый снег», — придумывает Джонни. — Тоже хороший девиз.

— «Всегда делай то, чего боишься», — предлагаю я. — Это мой.

— О, ради бога. Кто это сказал? — рявкает Миррен.

— Эмерсон. Кажется. — Я тянусь за ручкой и пишу на тыльной стороне ладони.

На левой: «Всегда делай то». На правой: «чего боишься». Вышло кривовато.

— Эмерсон такой нудный, — говорит Джонни. Он забирает у меня ручку и пишет на своей левой ладони: «ЖЕЛТЫЙ СНЕГ — НИКОГДА». — Вот так. — Он показывает нам результат. — Это должно помочь.

— Кади, я серьезно. Мы не всегда должны делать то, чего боимся, — пылко говорит Миррен. — Вообще не должны!

— Почему?

— Потому что так ты можешь умереть. Навредить себе. Если ты боишься, этому должна быть разумная причина. Доверяй своим инстинктам.

— Вот, значит, твоя философия? — спрашивает Джонни. — Быть жалким трусом?

— Да, — говорит Миррен. — Это. И то, что я говорила про доброту.

39

Я иду за Гатом, когда он поднимается наверх. Преследую его по долгому коридору, наконец хватаю за руку и прижимаюсь губами к его губам.

Этого я боюсь, и поэтому считаю нужным сделать.

Он отвечает на поцелуй. Его пальцы переплетаются с моими, моя голова кружится, но Гат меня поддерживает. И снова все ясно, восхитительно. Наш поцелуй превращает мир в прах. Есть только мы, остальное не имеет значения.

Потом он отстраняется.

— Мне не стоит этого делать.

— Почему? — Его рука все еще держит мою.

— Не то чтобы я не хотел, но…

— Я думала, мы начали заново. Разве это не хорошее начало?

— Я запутался. — Гат делает шаг назад и прислоняется к стене. — Это такой банальный разговор. Не знаю, что еще сказать.

— Объясни.

Пауза. Затем:

— Ты меня не знаешь.

— Объясни, — снова прошу я.

Парень хватается за голову. Мы так и стоим, прислонившись к стене, в темноте.

— Ладно, — наконец прошептал он. — Начнем с того, что ты никогда не встречала мою маму. Ты никогда не была у меня дома.

Это правда. Мы с Гатом виделись только на Бичвуде.

— Тебе кажется, будто ты меня знаешь, Кади, но тебе известен только тот я, который приезжает сюда. А это… это неполная картинка. Ты не видела мою комнату, с окном, выходящим на вентиляционную шахту, мамино карри, друзей из моей школы, наши вечеринки. Ты встречаешься со мной только на острове, где живут только богачи, не считая меня и прислуги. Где все светлокожие, кроме меня, Джинни и Пауло.

— Кто такие Джинни и Пауло?

Гат бьет кулаком по своей ладони.

— Джинни — экономка. Пауло — садовник. Ты не знаешь их имен, хоть они работали здесь каждое лето. Частично об этом я и говорю.

Мое лицо краснеет от стыда.

— Мне жаль.

— Но хочешь ли ты вообще, ну, увидеть картину целиком? — спрашивает Гат. — Можешь ли ты это понять?

— Ты никогда не узнаешь, если не расскажешь мне, — говорю я. — Я давно не слышала от тебя новостей.

— Знаешь, кто я для твоего дедушки? Кем всегда был?

— Кем?

— Хитклиффом. Из «Грозового перевала». Читала?

Я качаю головой.

— Хитклифф — цыганский мальчик, взятый под крылышко знатной семьи Эрншо. Он влюбляется в Кэтрин. Она тоже его любит — тем не менее смешивает парня с грязью из-за его прошлого. Остальные члены семьи с ней солидарны.

— Это вовсе не похоже на мои чувства.

— Хитклиффу никак не удается завоевать уважение этих Эрншо. Но он все равно пытается. Парень уходит, получает образование, становится джентльменом. А они продолжают считать его животным.

— И?..

— Затем, потому что это трагическая история, Хитклифф становится именно тем, кем они его считают. Жестоким. Его внутреннее зло просачивается наружу.

— Я думала, это роман.

Гат качает головой.

— Эти люди ужасно обращались друг с другом.

— Так ты говоришь, что дедушка считает тебя Хитклиффом?

— Клянусь тебе. Для него я зверь в невинном обличье, предавший его доверие, в то время как он позволял приезжать на его шикарный остров каждый год. Ведь я предал твоего дедушку, соблазнив его Кэтрин, его Каденс. И в наказание я должен стать тем монстром, которого он всегда во мне видел.

Я молчу.

Гат молчит.

Я протягиваю руку и касаюсь его. Одно ощущение его руки под тонким хлопком футболки вызывает у меня до боли сильное желание вновь поцеловать его.

— Знаешь, что самое страшное? — спрашивает он, не глядя на меня. — Ведь он оказался прав.

— Это не так.

— О-о, все именно так.

— Гат, постой.

Но он скрылся в своей комнате и закрыл дверь.

Я одна в темном коридоре.

40

Давным-давно жил-был король, у которого было три прекрасных дочери. Девочки были ангельской внешности. Они вступили в удачные брачные союзы, но появление первой внучки принесло разочарование. Младшая принцесса произвела на свет дочь до того крошечную, что матери приходилось носить ее в кармане, чтобы девочку никто не увидел. В конце концов родились другие внуки, с нормальным ростом, и король с королевой практически забыли о существовании крошечной принцессы.

Когда та стала постарше, большую часть своих дней и ночей она проводила в своей маленькой кроватке. У девочки не было причин вставать, настолько она была одинокой.

Однажды принцесса рискнула зайти в королевскую библиотеку, где с радостью открыла, какую прекрасную компанию могут составить книги. Она стала там частым гостем. Однажды утром, пока девочка читала, на стол взобрался мышонок. Он стоял на двух лапках и был одет в бархатный пиджачок. Его усы были чистыми, а шерстка — коричневой.

— Ты читаешь прямо как я, — сказал мышонок, — бродя туда-сюда по страницам. — Он сделал шаг вперед и низко поклонился.

Мышонок очаровал крошечную принцессу историями о своих приключениях. Он рассказал ей о троллях, крадущих людские ноги, и богах, бросающих на произвол бедняков. Он задавал вопросы о Вселенной и постоянно искал ответы. Считал, что за ранами нужно ухаживать. В свою очередь принцесса рассказывала мышонку сказки, рисовала его портреты и дарила ему крошечные рисунки. Она смеялась и спорила с ним. Впервые в жизни девочка чувствовала себя живой.

И вскоре они прониклись друг к другу искренней любовью.

Тем не менее, когда принцесса представила своего жениха семье, без неприятностей не обошлось.

— Он всего лишь мышь! — закричал король с презрением, а королева завизжала от страха и выбежала из тронного зала. И вправду, все королевство, от правителей до слуг, рассматривало жениха-мышонка с подозрением и растерянностью.

— Это противоестественно, — перешептывались люди. — Животное, переодевшееся человеком!

Крошечная принцесса не сомневалась. Они с мышонком покинули дворец и уехали далеко-далеко. В незнакомой стране они поженились, построили себе дом, наполнили его книгами и шоколадом и жили долго и счастливо.

Если вы хотите жить там, где люди не боятся мыши, то должны отбросить мысли о жизни во дворце.

41

Великан берет ржавую пилу. Он злорадно напевает, пока распиливает мой лоб, пробираясь к мозгу.

У меня осталось меньше четырех недель, чтобы узнать правду.

Дедушка зовет меня Миррен.

Близняшки крадут снотворное и бриллиантовые сережки.

Мама ссорится с тетушками из-за дома в Бостоне.

Бесс ненавидит Каддлдаун.

Кэрри бродит ночами по острову.

Уилл страдает от кошмаров.

Гат — Хитклифф.

Гат считает, что я его не знаю.

И возможно, он прав.

Я беру таблетки. Запиваю их водой. В комнате темно.

Мама стоит в дверях и наблюдает за мной. Я с ней не разговариваю.

Я лежу в кровати уже два дня. Время от времени острая боль ослабевает до надоедливой пульсации. Затем если я одна, то сажусь и делаю записи на маленьких бумажках над моей кроватью. Вопросов больше, чем ответов.

Как-то утром, когда мне стало лучше, дедушка решил зайти в Уиндемир. На нем белые льняные брюки и синий спортивный пиджак. Я, в шортах и футболке, играю с собаками в саду — бросаю им теннисный мячик. Мама уже ушла в Новый Клермонт.

— Я собираюсь в Эдгартаун, — говорит дедуля, почесывая Боша за ушком. — Хочешь присоединиться? Если ты не против компании старика.

— Даже не знаю, — отшучиваюсь я. — Я так люблю обслюнявленные мячики… На это может уйти весь день.

— Я свожу тебя в книжный, Кади. Куплю подарки, как раньше.

— Как насчет ирисок?

Дедушка смеется:

— Безусловно, купим и ириски.

— Это мама тебя подговорила?

— Нет. — Он почесал свои встопорщенные седые волосы. — Но Бесс не хочет, чтобы я вел моторную лодку сам. Говорит, что я могу потерять направление.

— Мне тоже не разрешено рулить.

— Знаю, — говорит он, протягивая ключи. — Но здесь главный я, а не Бесс и Пенни.

Мы решаем позавтракать в городе. Нужно отплыть от Бичвуда до того, как тетушки нас хватятся.

Эдгартаун — милая портовая деревушка в Мартас-Винъярд. Нам до нее плыть двадцать минут. Повсюду видны белые заборы и белые деревянные домики с цветочными садами. В магазинах продают сувениры для туристов, мороженое, дорогую одежду и антикварные ювелирные изделия. От гавани постоянно отплывают лодки: кто на рыбалку, кто полюбоваться пейзажами.

Дедушка будто снова стал самим собой. Швыряет деньги направо и налево. Угощает меня эспрессо и круассанами в маленькой пекарне со столиком у окна, затем пытается купить мне книгу в местном магазине. Когда я отказываюсь от подарка, дедуля качает головой, прознав про мой благотворительный проект, но не отчитывает меня. Вместо этого он просит помочь выбрать подарки для малышни и книгу по флористике для Джинни, экономки. Мы делаем большой заказ в кондитерской Мурдика: шоколад простой, шоколад ореховый, арахисовое масло и ириски.

Прогуливаясь по одной из арт-галерей, мы случайно встречаем дедушкиного адвоката — худого седеющего мужчину, по имени Ричард Тэтчер.

— Так вот ты какая, Каденс, первая внучка! — говорит он, пожимая мне руку. — Много о тебе наслышан.

— Он отвечает за наше имущество, — объясняет дедушка.

— Первая внучка, — повторяет Тэтчер. — С этим чувством ничто не сравнится.

— Да, у моей девочки есть голова на плечах, — хвастается дедуля. — В ней течет наша кровь, Синклер до мозга костей.

Стандартные фразы, я постоянно слышу их от него. «Никогда не жалуйся. Никогда не оправдывайся». «Нет — не наш ответ». Но меня смущает, когда он использует их и когда упоминает обо мне. Есть голова на плечах? На самом деле у меня проблемы с головой, как ясно сказано в бесчисленных чертовых медицинских диагнозах — кроме того, в моих жилах течет кровь неверных Истманов. В следующем году я не иду в колледж, я забросила спорт и все организации, в которых раньше состояла. Большую часть времени нахожусь под действием «перкосета» и отвратительно веду себя с младшими кузинами и кузенами.

Тем не менее лицо дедушки светится, когда он говорит обо мне. По крайней мере, сегодня он помнит, что я — не Миррен.

— Она похожа на вас, — говорит Тэтчер.

— Не правда ли? Вот только она — хорошенькая.

— Спасибо, — говорю я. — Но если ты хочешь добиться полного сходства, мне придется разлохматить волосы.

Дедушка улыбается.

— Это все из-за ветра, мы плыли на лодке, — подмигивает он Тэтчеру. — Забыл взять с собой шляпу.

— Они у него всегда топорщатся, — как бы по секрету говорю я мужчине.

— О, я знаю.

Они прощаются, дедушка берет меня под руку, и мы покидаем галерею.

— Он хорошо о тебе позаботился, — говорит он мне.

— Мистер Тэтчер?

Дедуля кивает.

— Но не говори маме. Она снова закатит истерику.

42

По дороге домой я кое-что вспоминаю.

Лето-номер-пятнадцать, раннее июльское утро. Дедушка делал себе эспрессо на кухне Клермонта. Я ела тосты с джемом за столом. Мы были одни.

— Люблю этого гуся, — говорю я, указывая на него. Фигурка гуся кремового цвета стояла на буфете.

— Он здесь с тех пор, как тебе, Джонни и Миррен стукнуло три, — сказал дедуля. — В тот год мы с Типпер отправились в Китай. — Он хихикнул. — Она накупила кучу таких сувениров. Мы наняли гида — специалистку по искусству. — Он подошел к тостеру и вытащил ломтик хлеба, который я поджарила для себя.

— Эй! — недовольно вскрикнула я.

— Тихо тут, я — твой дедушка. Могу брать тосты, когда захочу. — Он сел за стол со своим эспрессо и намазал масло на тост. — Девушка отвела нас в антикварный магазин и помогла попасть на разные аукционы. Она говорила на четырех языках. Такая неказистая. Маленькая китайская девчушка.

— Не говори так. Это некрасиво.

Он проигнорировал мое замечание.

— Типпер накупила себе украшений и подумывала приобрести фигурки животных для наших домов.

— Так вот откуда взялась жаба в Каддлдауне?

— Конечно, жаба из слоновой кости, — кивнул дедушка. — А еще мы купили двух слонов.

— Они в Уиндемире.

— И обезьян для Рэд Гейта. Их было четыре.

— Разве продавать слоновую кость не запрещено? — спросила я.

— Ну, смотря где. Ее можно достать. Твоя бабушка очень любила слоновую кость. Когда она была маленькой, то часто ездила в Китай.

— Это слоновые бивни?

— Может, носорожьи.

Вот он, дедушка. Его седые волосы все так же густы, лишь морщины на лице стали глубже от частого плавания на яхте. Тяжелая массивная челюсть делает дедулю похожим на голливудского актера.

Ее можно достать, сказал он о слоновой кости.

Один из его девизов: «Нет — не наш ответ».

Такой стиль жизни всегда казался мне героическим. Он повторял эту фразу, когда советовал нам потакать нашим амбициям. Когда поддерживал стремление Джонни участвовать в марафоне или я не смогла победить в читательском конкурсе в седьмом классе. Он повторял ее, рассказывая о своей бизнес-стратегии и о том, как он уговорил бабушку выйти за него.

— Я делал ей предложение четыре раза, прежде чем она согласилась, — всегда говорил дедуля, пересказывая одну из любимых легенд семьи Синклеров. — В итоге я ей надоел. Она согласилась, лишь бы я заткнулся.

Сейчас, завтракая за столом и наблюдая, как он ест мой тост, я поняла, что фраза «Нет — не наш ответ» больше соответствует очень богатому мужчине, которому было наплевать, кто может пострадать, лишь бы его жена получила фигурки, которыми ей хотелось приукрасить свою недвижимость.

Я подошла и взяла гуся.

— Люди не должны покупать слоновую кость, — сказала я. — Это занятие неспроста стало нелегальным. На днях Гат читал книгу о…

— Не надо мне рассказывать, что читает этот мальчишка! — отрезал дедушка. — Я в курсе. Мне приходят все счета.

— Прости. Но он заставил меня задуматься о…

— Каденс.

— Ты мог бы выставить статуи на аукцион, а затем пожертвовать деньги на сохранение дикой природы.

— Но тогда у меня не будет статуй. Они были очень дороги для Типпер.

— Но…

Дедушка рявкнул:

— Не рассказывай, что мне делать с моими деньгами, Кади! Они — не твои.

— Хорошо.

— Тебе не разрешается указывать мне, как распоряжаться моим имуществом, ясно?

— Да.

— Никогда.

— Поняла, дедушка.

У меня было желание схватить гуся и швырнуть через всю комнату.

Что будет, когда он ударится о камин? Разобьется или нет?

Я сжала кулаки.

Мы впервые говорили о бабуле Типпер со времени ее смерти.

Дедушка швартуется у причала и привязывает лодку.

— Ты все еще скучаешь по бабушке? — спрашиваю я его, когда мы направляемся к Новому Клермонту. — Я вот скучаю. Мы никогда о ней не говорим.

— Часть меня умерла. И это была лучшая часть.

— Ты так считаешь?

— И нечего больше обсуждать, — говорит дедушка.

43

Я обнаруживаю Лжцецов во дворе Каддлдауна. На траве валяются теннисные ракетки и пустые бутылки, обертки от еды и полотенца. Моя троица лежит на хлопковых подстилках в солнцезащитных очках, в руках у них пакетики с чипсами.

— Тебе уже лучше? — спрашивает Миррен.

Я киваю.

— Мы скучали по тебе.

Они обмазались детским маслицем для тела. Две баночки лежат на газоне.

— Вы не боитесь обгореть? — интересуюсь я.

— Я больше не верю в защиту от солнца, — говорит Джонни.

— Он решил, что все ученые коррумпированы и вся индустрия солнцезащитных кремов — всего лишь прибыльное мошенничество, — объясняет Миррен.

— Ты когда-нибудь видел солнечный ожог? — спрашиваю я. — Кожа буквально пузырится.

— Глупая затея, — говорит Миррен. — Нам просто безумно скучно, вот и все. — При этом она намазывает масло себе на руки.

Я ложусь рядом с Джонни и открываю пачку чипсов со вкусом барбекю.

Смотрю на грудь Гата.

Миррен читает вслух книгу о Джейн Гудолл, антропологе.

Мы слушаем музыку через маленький динамик моего айфона.

— Еще раз объясни, почему ты не веришь в защитные кремы от солнца? — спрашиваю я Джонни.

— Это заговор. Чтобы продать побольше продукции, в которой никто не нуждается.

— Ага.

— Я не сгорю, — говорит парень. — Вот увидишь.

— Но зачем ты наносишь детское масло?

— О, это уже не часть эксперимента, — объясняет он. — Мне просто нравится постоянно быть липким.

Гат застал меня на кухне, где я ищу еду. Почти ничего нет.

— Последний раз, когда я тебя видел, снова был неоптимальным, — говорит он. — В коридоре, пару ночей назад.

— Да уж. — Мои руки трясутся.

— Извини.

— Хорошо.

— Мы можем начать сначала?

— Мы не можем начинать сначала каждый день, Гат.

— Почему нет? — Он запрыгивает на стойку. — Может, это лето вторых шансов.

— Вторых — конечно. Но дальше это становится глупым.

— Так будь просто нормальной, — говорит он, — хотя бы сегодня. Давай притворимся, что я не запутался, а ты — не злишься. Давай вести себя так, будто мы друзья, и забудем о случившемся.

Не хочу притворяться.

Не хочу быть друзьями.

Не хочу забывать. Я пытаюсь вспомнить.

— Всего на пару дней, пока наши отношения снова не нормализуются, — говорит Гат, видя мои сомнения. — Мы будем развлекаться, пока все это престанет казаться важным.

Я хочу знать все, понять все; хочу прижаться к Гату, провести руками по его телу и никогда не отпускать. Но, наверное, это единственный способ для нас начать сначала.

«Будь нормальной. Сейчас же. Потому что ты нормальная. И можешь справиться».

— Это я умею.

Я вручаю ему кулек ирисок, которые мы с дедушкой купили в Эдгартауне, его лицо проясняется при виде сладкого, и это греет мне сердце.

44

На следующий день мы с Миррен берем небольшую моторную лодку и отправляемся в Эдгартаун без разрешения.

Мальчики не хотят ехать. Они собираются поплавать на каяках.

Я за штурвалом, Миррен ведет рукой по воде.

На ней мало одежды: верх от купальника в ромашку и джинсовая мини-юбка. Она идет по мощеным тротуарам города, говоря о Дрейке Логгерхеде и каково было вступать с ним в «половой акт». Так она это называет; ее ощущения о произошедшем связаны с запахом роз, фейерверками и американскими горками.

Она болтает, какую одежду хочет купить для первого курса в Помоне, какие фильмы посмотреть, какие проекты воплотить этим летом: например, найти в Винъярде место, где можно покататься на лошадях, и снова начать делать мороженое. Честное слово, она болтает без умолку в течение получаса.

Завидую я ее жизни. Парень, планы, колледж в Калифорнии. Миррен отправляется в свое солнечное будущее, пока я возвращаюсь в Академию Дикинсона, где переживу еще один год снега и удушья.

У «Мурдика» я покупаю небольшой кулек ирисок, хоть со вчера еще осталось несколько штук. Мы садимся на лавочку в тени, и Миррен все болтает и болтает.

Еще одно воспоминание.

Лето-номер-пятнадцать, Миррен сидит рядом с Тафтом и Уиллом на ступеньках нашей любимой кафешки «Клэм шэк» в Эдгартауне. У мальчишек в руках пластиковые вертушки радужной окраски. Лицо Тафта в шоколадной ириске, которую он только что слопал. Мы ждали Бесс с туфлями для Миррен. Без обуви мы не могли зайти внутрь.

Ноги девочки были грязными, а ногти покрыты синим лаком.

Мы уже давно сидели, когда Гат вышел из магазина чуть дальше по улице. Под мышкой зажата стопка книг. Он быстро побежал к нам, будто бы пытаясь догнать, хоть мы просто сидели на месте.

Вдруг он резко остановился. Верхняя книга называлась «Бытие и ничто» Сартра. На тыльной стороне его ладоней все еще были написаны слова. Совет от дедушки.

Гат поклонился — неуклюже, по-дурацки — и вручил мне последнюю книгу из своей стопки: это был роман Жаклин Мориарти. Я читала ее все лето.

Я открыла титульную страницу. Она была подписана:

«Для Кади, со всем-всем-всем.

Гат».

— Я помню, как мы ждали, чтобы Бесс принесла тебе туфли и мы могли пойти в кафе, — говорю я Миррен. Она перестает балабонить и смотрит на меня с ожиданием. — Вертушки. Гат подарил мне книгу.

— Так твоя память возвращается! Это замечательно!

— Тогда тетушки ссорились из-за поместья.

Она пожимает плечами:

— Немного.

— А мы с дедушкой поспорили из-за фигурки слоновой кости.

— Да. Мы только об этом и говорили.

— Расскажи мне кое-что.

— Что?

— Почему Гат исчез после моего несчастного случая?

Миррен крутит пальцем свой локон.

— Не знаю.

— Он вернулся к Ракель?

— Не знаю.

— Мы поссорились? Я сделала что-то не так?

— Я не знаю, Кади.

— Я расстроила его пару дней назад. Потому что не знала имен прислуги. И не видела его квартиру в Нью-Йорке.

Следует тишина.

— У него есть причины, чтобы злиться на тебя, — наконец говорит сестра.

— Что я сделала?

Миррен вздыхает:

— Этого уже не исправишь.

— Почему?

Внезапно Миррен начинает кашлять. Так давится, будто ее сейчас вырвет. Согнулась пополам, побледнела, покрылась испариной.

— Все в порядке?

— Нет!

— Я могу помочь?

Она не отвечает.

Я протягиваю ей бутылку с водой. Она берет. Медленно пьет.

— Я слишком далеко зашла. Мне нужно вернуться в Каддлдаун. Немедленно.

Ее глаза остекленели. Я даю ей руку. Ее ладошка влажная, и она едва держится на ногах. Мы молча идем к гавани, где пришвартована наша маленькая лодка.

Мама не заметила отсутствия лодки, но увидела кулек ирисок, который я вручила Тафту и Уиллу.

И снова бесконечные упреки. Ее лекции мне неинтересны.

Мне нельзя покидать остров без ее разрешения.

Мне нельзя покидать остров без взрослых.

Мне нельзя управлять лодкой, сидя на лекарствах.

Не могу же я быть такой глупой, что не понимаю, ну же?

Я извиняюсь, чего и хочет мама. Затем бегу в Уиндемир и записываю все, что вспомнила, — кафе, вертушки, грязные ноги Миррен на деревянных ступеньках, книгу Гата — на бумажках над моей кроватью.

45

Начинается моя вторая неделя на Бичвуде. Мы залезаем на крышу Каддлдауна. Это легко; мы просто никогда не решались раньше, потому что нужно было пробраться через окно в спальне тети Бесс.

Ночью на крыше чертовски холодно, зато днем с нее открывается чудесный вид на остров и на море. Я гляжу поверх деревьев, посаженных вокруг Каддлдауна и Нового Клермонта с японским садом. Я даже могу заглянуть внутрь дома с французскими окнами почти во всех комнатах первого этажа. Рэд Гейт тоже видно, хотя и не полностью, а также дальнюю часть острова, напротив Уиндемира, и залив.

В первый день мы принесли на крышу еду и старое покрывало для пикника. Мы ели сладкий португальский хлеб и плавленый сыр в небольших деревянных коробочках. Вытащили ягоды в зеленых картонках и холодные бутылки с лимонадом.

Мы решили приходить сюда каждый день. Все лето. Эта крыша — лучшее место на свете.

— Если я умру, — говорю я, пока мы смотрим на открывшийся вид, — то есть когда я умру, бросьте мой пепел в воду у маленького пляжа. И когда вы будете по мне скучать, то сможете взобраться сюда, посмотреть вниз и вспомнить, какой классной я была.

— Или спуститься и поплавать в тебе, — говорит Джонни. — Если будем ну очень сильно скучать.

— Фу.

— Слушай, ты сама сказала, что хочешь оказаться в воде у маленького пляжа.

— Я просто хотела сказать, что мне здесь нравится. Это было бы идеальное место для моего праха.

— Да, — говорит Джонни. — Несомненно.

Миррен и Гат молчали, поедая орехи в шоколаде из голубой керамической миски.

— Неудачная тема для разговора, — говорит девушка.

— Нормальная, — пожимает плечами Джонни.

— Я бы не хотел, чтобы мой прах остался здесь, — говорит Гат.

— Почему? Мы могли бы покоиться вместе на маленьком пляже, — улыбаюсь я.

— А малышня бы плавала в нас! — кричит Джонни.

— Какой ты противный! — рявкает Миррен.

— А что, это не так уж отличается от того чтобы пописать в воду, — говорит ей братец.

— Меня сейчас стошнит!

— Ой, да ладно, все туда писают.

— Я — нет, — говорит Миррен.

— Да и еще раз да, — спорит Джонни. — Если вода у маленького пляжа не состоит из мочи, после стольких лет, то и наш прах ее не испортит.

— Вы когда-нибудь планировали свои похороны? — спрашиваю я.

— Что ты имеешь в виду? — Джонни морщит нос.

— Ну, знаете, как в «Томе Сойере», когда все думают, что Том, Гек и как-там-его-звать?..

— Джо Гарпер, — говорит Гат.

— Да, все думают, что Том, Гек и Джо Гарпер мертвы. Мальчики идут на собственные похороны и слушают все добрые слова, что говорят о них местные жители. После того как я это прочитала, то задумалась о своих похоронах. В плане того, какие цветы я хочу на могилу и куда поместить мой прах. А также задумалась о своем некрологе, в котором должны упомянуть о моей трансцендентальной крутости, о том, что я выиграла Олимпиаду и получила Нобелевскую премию.

— И во что ты играла? — интересуется Гат.

— Может, в гандбол.

— А на Олимпийских играх есть гандбол?

— Да.

— Ты в него вообще играешь?

— Пока нет.

— Пора бы начать.

— Большинство людей планируют свою свадьбу, — говорит Миррен. — Я вот планировала.

— Парни никогда не планируют свадьбу, — говорит Джонни.

— Если бы я решила выйти за Дрейка, то хотела бы желтые цветы, — говорит Миррен. — Их бы поставили повсюду. И я хотела бы весеннее желтое платье, как свадебное, только желтое. А у Дрейка был бы желтый ремень.

— Он должен очень, очень тебя любить, чтобы надеть желтый ремень, — говорю я.

— Да, — соглашается Миррен. — Но Дрейк сделал бы это.

— Скажу вам, чего я не хочу на своих похоронах, — говорит Джонни. — Не хочу, чтобы приперлась кучка нью-йоркских искусствоведов, которые даже меня не знали, и чтобы они стояли в моей гостиной.

— Я не хочу, чтобы религиозные чуваки рассуждали о Боге, в которого я не верю, — говорит Гат.

— Или приперлись толпы девчонок, якобы в трауре, из тех что то и дело бегают в туалет, снова мажут губы блеском и поправляют прическу, — говорит Миррен.

— Господи, — я изображаю напускное удивление, — такое впечатление, будто в похоронах нет ничего веселого.

— Серьезно, Кади, — говорит Миррен. — Тебе стоит планировать свою свадьбу, а не похороны. Не будь психопаткой.

— Что, если я никогда не выйду замуж? Если я не хочу?

— Тогда спланируй вечеринку книголюбов. Или художественную выставку.

— Она собирается выиграть Олимпиаду и получить Нобелевскую премию, — откликается Гат. — Можно устроить вечеринки в честь этого.

— Ладно. Давайте спланируем мою вечеринку в честь победы на Олимпиаде. Если это вас порадует.

И мы занялись обсуждением. Шоколадные гандбольные мячи в синей глазури. Золотое платье для меня. Бокалы с шампанским с крошечными золотыми шариками внутри. Мы обсуждаем, носят ли гандболисты эти странные очки, как в ракетболе, и решаем, что в честь моей вечеринки гости их наденут. Все гости будут в дурацких золотых очках.

— А ты играешь в команде по гандболу? — спрашивает Гат. — То есть будет ли с тобой целая компания красоток-амазонок, чтобы отпраздновать победу? Или ты выиграешь своими силами?

— Понятия не имею.

— Серьезно, тебе стоит начать собирать информацию на эту тему, — качает головой Гат. — Или ты никогда не выиграешь золото. И нам придется заново организовывать всю вечеринку, если ты получишь всего-то серебро.

В тот день жизнь казалась прекрасной.

Четверо Лжецов вместе, как всегда.

И так будет всегда.

Что бы ни произошло, когда мы пойдем в колледж, начнем взрослую жизнь, постареем; неважно, будем ли мы с Гатом вместе. Не важно, где окажемся, — мы всегда сможем собраться на крыше Каддлдауна и посмотреть на море.

Остров — наш. Здесь в каком-то смысле мы молоды на века.

46

Последующие дни были не так радостны. Лжецы редко хотели куда-то выбраться. У Миррен болит горло и ломит все тело. В основном она прячется в своей комнате в Каддлдауне. Она рисует картинки, чтобы повесить в коридоре, и выстраивает по краю столешниц в ряд ракушки. В раковине и на кофейных столиках накапливается грязная посуда. По всей комнате валяются книги и компакт-диски. Кровати не убраны, а в ванной пахнет плесенью и влагой.

Джонни ест пальцами сыр и смотрит британские комедии. Как-то раз он выставил цепочку старых чайных пакетиков и стал кидать их в стакан с апельсиновым соком.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Самый большой всплеск получает максимальное количество баллов.

— Но зачем?

— Пути моего разума неисповедимы, — говорит Джонни. — А самой лучшей техникой я считаю жульничество.

Я помогаю ему выработать систему оценок. Пять очков за брызги, десять — за лужу, двадцать — за креативное пятно на стене позади чашки.

На наши тренировки уходит вся бутылка свежевыжатого сока. Когда Джонни заканчивает, то оставляет чашку и использованные влажные чайные пакетики прямо на столе.

Я тоже ничего не убираю.

Гат составил список ста величайших романов в истории и читает все, что ему удается найти на острове. Он отмечает книги клейкими бумажками и читает некоторые абзацы вслух. «Человек-невидимка». «Поездка в Индию». «Великолепные Эмберсоны». Я лишь отчасти уделяю внимание тому, что он читает, поскольку Гат не целовал и не тянулся ко мне с тех пор, как мы решили вести себя нормально.

Мне кажется, он избегает встреч со мной наедине.

Я тоже их избегаю, так как мое тело поет от желания быть рядом с ним, каждое его движение заряжено электричеством. Я часто думаю, вот бы обвить его руками или пробежать пальцами по его губам. Когда я позволяю себе об этом задуматься — если Джонни и Миррен нет рядом и мы на секунду остаемся одни, — острая боль неразделенной любви вызывает у меня мигрень.

Она похожа на горбатую старую ведьму, царапающую открытую мякоть моего мозга своими злобными когтями. Она безжалостно цепляет нервные окончания, пытаясь поселиться в моей голове. Если это ей удается, я приговорена к постельному режиму на день или два.

В большинстве случаев мы обедаем на крыше.

Предполагаю, что они делают это и без меня, когда мне плохо.

Периодически какая-нибудь бутылка скатывается с крыши и разбивается о землю. И правда, на крыльце россыпью валяются осколки, липкие от лимонада.

Вокруг летают мухи, привлеченные сладким запахом.

47

Под конец второй недели я застаю Джонни в саду одного, он строит дом из лего, должно быть, нашел в Рэд Гейте.

Я принесла маринованные огурчики, сырные палочки и остатки жареного тунца с кухни Нового Клермонта. Мы решили не идти на крышу, поскольку нас только двое, открыли контейнеры и выстроили их на краю грязного крыльца. Джонни рассказывает, что хочет построить из лего Хогвартс. Или Звезду Смерти. Или нет, постой! Еще лучше будет сделать из лего тунца, чтобы повесить в Новом Клермонте, ведь дедушкино чучело убрали. Вот как. Жаль только, на этом глупом острове маловато конструктора для его утопических проектов.

— Почему ты не звонил и не писал после моего несчастного случая? — спрашиваю я. Не планировала поднимать эту тему. Слова сами слетели с языка.

— Ох, Кади.

Я чувствую себя глупо, но хочу знать.

— Может, вместо этого обсудим тунца из лего? — ноет Джонни.

— Я думала, что ты разозлился на меня из-за моих посланий. Где я писала о Гате.

— Нет-нет. — Он вытирает руки о футболку. — Я пропал, потому что… я придурок. Потому что я не обдумываю свои поступки, и я видел слишком много боевиков, и я вроде как их поклонник.

— Серьезно? Никогда бы не подумала.

— Это неоспоримый факт.

— Ты не злился?

— Я просто был глупым мальчишкой. Но не злым. Никогда. Прости меня, Каденс.

— Спасибо.

Он берет пригоршню лего и продолжает строить.

— Почему Гат исчез? Ты знаешь?

Джонни вздыхает:

— Еще один вопрос.

— Он сказал, что я не знаю его по-настоящему.

— Возможно, так и есть.

— Он не хочет обсуждать несчастный случай. Или то, что случилось с нами тем летом. Гат просто хочет, чтобы мы вели себя нормально, будто ничего не произошло.

Джонни выстраивает свои детали рядами: синие, белые, зеленые.

— Гат плохо поступил со своей девушкой, Ракель, начав отношения с тобой. Он знал, что это неправильно, и ненавидел себя за это.

— Ясно.

— Он не хотел быть подлецом. Он хочет быть хорошим. И в то лето он был действительно зол на всех и вся. И когда его не было рядом, а ты так в нем нуждалась, он возненавидел себя еще больше.

— Ты так считаешь?

— Это всего лишь догадки, — отвечает Джонни.

— Он с кем-то встречается?

— О, Кади. Он всего лишь пафосный придурок. Я люблю его, как брата, но ты слишком хороша для него. Найди себе милого вермонтского парня с мышцами, как у Дрейка Логгерхеда.

Затем он не выдерживает и смеется.

— Ты болван!

— С этим не поспоришь, — отвечает парень. — Но тебе нужно перестать быть такой нюней.

48

Отдаю: «Заколдованную жизнь» Дианы Уинн Джонс.

Это одна из историй серии «Крестоманси», которую мамочка читала мне с Гатом, когда нам было восемь. После этого я перечитывала ее несколько раз, но сомневаюсь, что это делал Гат.

Я открываю книгу и пишу на титульной странице: «Гату, со всем-всем. Кади».

Следующим утром я направляюсь в Каддлдаун, переступая через грязные чашки и диски. Стучу в дверь спальни Гата.

Нет ответа.

Я снова стучу, затем открываю ее.

Когда-то это была комната Тафта. В ней полно плюшевых медведей и моделей кораблей, плюс стопки книг Гата, пустые пачки из-под чипсов и орешки кешью, которые трещат под ногами. Начатые бутылки сока и лимонада, диски, коробка из-под «Эрудита», большинство букв рассыпанны по полу Тут так же грязно, как во всем доме, если не хуже.

В любом случае его здесь нет. Должно быть, Гат на пляже.

Я оставляю книгу на его подушке.

49

В ту ночь мы с Гатом оказались вдвоем на крыше Каддлдауна. Миррен плохо себя чувствовала, и Джонни отвел ее вниз, выпить чаю.

Тишину прерывала музыка и голоса из Нового Клермонта, где тетушки и дедушка ели черничный пирог и пили портвейн. Малышня смотрела фильм в гостиной.

Гат прогуливается по наклонной части крыши, вниз до сточной канавы и обратно. Это кажется опасным, ведь упасть так легко — но он бесстрашен.

Самое время поговорить с ним.

Самое время перестать делать вид, что между нами все нормально.

Я ищу нужные слова, обдумываю, как лучше начать разговор.

Внезапно он в три прыжка поднимается ко мне.

— Ты очень, очень красивая, Кади.

— Это все лунный свет. В его сиянии все девушки кажутся красивыми.

— Я всегда и навеки считаю тебя красивой. — Его силуэт вырисовывается на фоне луны. — У тебя есть парень в Вермонте?

Конечно же нет. У меня никогда не было парня, кроме него.

— Моего парня зовут Перкосет. Мы очень близки. Мы даже вместе ездили в Европу прошлым летом.

— Господи! — Гат раздражен. Он встает и спускается к краю крыши.

— Я шучу.

Он стоит спиной ко мне.

— Ты просила, чтобы мы тебя не жалели…

— Да.

— …но затем ты говоришь нечто подобное: «Моего парня зовут Перкосет» или «Я разглядывала основание голубого итальянского унитаза». И всем становится ясно, что ты хочешь, чтобы тебя жалели. И мы будем, я буду, жалеть тебя, но ты понятия не имеешь, как тебе повезло.

Я краснею.

Он прав.

Я хочу, чтобы люди меня жалели. Хочу.

А потом не хочу.

Хочу.

А потом не хочу.

— Прости, — говорю я.

— Гаррис отправил тебя в Европу на восемь недель. Думаешь, он когда-нибудь отправит туда Джонни или Миррен? Нет. Или меня, ни в коем случае. Просто задумайся, прежде чем будешь жаловаться на вещи, о которых другие люди только мечтают.

Я передергиваюсь.

— Дедушка отправил меня в Европу?

— Да ладно тебе, — резко говорит Гат. — Ты правда думала, что поездку оплатил твой отец?

Я мгновенно понимаю, что он говорит правду.

Конечно, папа не платил за поездку. Он просто не смог бы. Профессора колледжа не летают первым классом и не живут в пятизвездочных отелях.

Я так привыкла к лету на Бичвуде, к забитым продуктами кладовым и моторным лодкам, а также прислуге, незаметно жарящей стейки и стирающей простыни, что даже не задумалась, откуда могли взяться деньги.

Дедушка отправил меня в Европу. Зачем?

Почему со мной не поехала мамочка, если поездка — подарок от дедушки? И почему папа вообще принял его деньги?

— Впереди тебя ждет жизнь с миллионом возможностей, — говорит Гат. — Меня… меня просто раздражает, когда ты требуешь сострадания, вот и все.

Гат, мой Гат.

Он прав.

Но он не понимает.

— Я знаю, что меня никто не бьет, — говорю я, внезапно принимая оборонительную позицию. — Знаю, что у меня куча денег и прекрасное образование. И еда на столе. Я не умираю от рака. Многие люди живут гораздо хуже. И знаю, что мне повезло поехать в Европу. Мне не стоит жаловаться и быть неблагодарной.

— Тогда ладно.

— Но и ты послушай. Ты понятия не имеешь, каково это, терпеть внезапные головные боли. Ни малейшего. Это очень больно, — говорю я… и понимаю, что по моему лицу катятся слезы, хоть я не всхлипываю. — Иногда это очень мешает жить. Множество раз я хотела умереть, правда, просто чтобы остановить боль.

— Нет! — яростно кричит он. — Ты не хочешь умереть! Не говори так.

— Я просто хочу, чтобы боль прекратилась. В те дни, когда таблетки не помогают. Я хочу, чтобы это закончилось, и сделала бы все — серьезно, все что угодно, — если бы знала наверняка, как ее прекратить.

Следует тишина. Он спускается к краю крыши, отворачиваясь от меня.

— И что ты тогда делаешь? В такие дни?

— Ничего. Просто лежу и жду, напоминая себе вновь и вновь, что боль не будет длиться вечно. Что наступит новый день, а потом еще один. Что однажды я встану, съем завтрак и буду хорошо себя чувствовать.

— Новый день.

— Да.

Он поворачивается и вдруг в каких-нибудь два шага пересекает крышу. Его руки оказываются вокруг меня, и мы вцепляемся друг в друга.

Гат слегка дрожит, целует меня в шею своими холодными губами. Так мы и сидим, в объятиях друг друга, с минуту или две.

И кажется, будто вселенная преображается.

Я знаю, что вся злость из нас испарилась.

Гат целует меня в губы и гладит мою щеку.

Я люблю его.

Всегда любила.

Мы еще очень, очень долго сидим на крыше. Вечность.

50

Миррен все чаще бывает плохо. Она поздно встает, красит ногти, лежит на солнце и рассматривает картинки африканских пейзажей в альбоме на кофейном столике. Она не хочет плавать. Не хочет кататься. Не хочет играть в теннис или ездить в Эдгартаун.

Я приношу ей драже из Нового Клермонта. Миррен любит драже.

Сегодня мы лежим на маленьком пляже. Читаем журналы, которые я стянула у близняшек, и грызем морковку. Миррен надела наушники. Она продолжает слушать одну и ту же песню на моем телефоне, снова и снова.

Наша молодость потрачена впустую,

Не повторяйте моей ошибки.

Запомни мое имя,

Потому что мы войдем в историю.

На-на-на-на, на-на-на

Я тычу в нее морковкой.

— Что?

— Прекрати петь, или я за себя не ручаюсь.

Миррен поворачивается ко мне с серьезным лицом. Вытаскивает наушники.

— Можно я тебе кое-что скажу, Кади?

— Конечно.

— О тебе и Гате. Я слышала, как вы шли вниз прошлой ночью.

— И что?

— Я думаю, ты должна оставить его в покое.

— Что?!

— Это плохо закончится и все испортит.

— Я люблю его. Ты же знаешь, я всегда его любила.

— Ты только все усложняешь. Парню и так нелегко. Ты причинишь ему боль.

— Неправда. Скорее он — мне.

— Ну, такое тоже возможно. Ваши отношения к хорошему не приведут.

— Разве ты не видишь, пусть лучше уж он причинит мне боль, чем я соглашусь оставить его, — говорю я, садясь. — Я готова еще и еще раз рисковать, что мы расстанемся, чем вернуться в коробку, где жила эти два года. Я жила в крошечной коробке, Миррен. Я и мамочка. Я и таблетки. Я и моя боль. Я больше не хочу так жить.

В воздухе повисла тишина.

— У меня никогда не было парня, — выпаливает Миррен.

Я смотрю ей в глаза. В них стоят слезы.

— А как же Дрейк Логгерхед? Как же желтые розы и секс?

Она опускает взгляд.

— Я солгала.

— Почему?

— Тебе знакомо чувство, когда приезжаешь на Бичвуд, будто попадаешь в другой мир? И не должна быть той же, какой бываешь дома. Ты можешь быть кем-то получше.

Я киваю.

— В день твоего приезда я наблюдала за Гатом. Он смотрел на тебя так, будто ты была ярчайшей звездой в галактике.

— Правда?

— Я так хочу, чтобы кто-то смотрел на меня так же, Кади! Очень хочу. Сама того не заметив, я солгала. Прости.

Я не знаю, что сказать. Делаю глубокий вдох.

— Не вздыхай, слышишь! — кричит она. — Фигня! Фигня, если у меня никогда не будет парня! Фигня, если никто никогда меня не полюбит, ясно? Вполне терпимо.

Голос мамы доносится со стороны Нового Клермонта:

— Каденс! Ты меня слышишь?

— Что ты хочешь?! — кричу я в ответ.

— У повара сегодня выходной. Я готовлю обед. Помоги мне нарезать помидоры!

— Минуту-у! — Я вздыхаю и смотрю на Миррен. — Мне нужно идти.

Она не отвечает. Я застегиваю свою кенгурушку и плетусь наверх к Новому Клермонту.

На кухне мама вручает мне специальный нож для нарезки помидоров и начинает болтать.

Ай-ай-ай, ты постоянно на маленьком пляже.

Ой-ой-ой, ты должна играть с малышней.

Дедушка не будет жить вечно.

Ты знаешь, что обгорела?

Я режу и режу, полную корзинку помидоров странноватой формы, выращенных нашей семьей. Они желтые, зеленые и красные.

51

Началась моя третья неделя на острове, и на два дня меня вырубает мигрень. А может, на три. Не могу сказать. Таблетки заканчиваются, хотя перед отъездом я взяла сколько надо по рецепту.

Я задумываюсь, не берет ли их мама. Может, она всегда их брала.

Или близняшки снова прокрались в мою комнату, копаясь в вещах, хотя и не должны. Может, они наркоманки.

Или я принимаю больше, чем думаю. Беру лишнюю таблетку, ошалев от боли. Забываю про предыдущую дозу.

Мне страшно говорить маме, что нужно купить еще.

Когда я прихожу в норму, то иду в Каддлдаун. Солнце висит низко. Крыльцо покрыто осколками разбитых бутылок. Внутри ленточки отвалились от потолка и лежат спутанными кучками на полу. Грязная посуда в раковине засохла и покрылась коркой. Скатерти на обеденном столе запачканы. Кофейный столик весь в круглых пятнах от кружек с чаем.

Я нахожу Лжецов в комнате Миррен, все читают Библию.

— У нас спор из-за «Эрудита», — поясняет девушка, как только я вхожу. Она закрывает книгу. — Гат был прав, как обычно. Ты всегда чертовски прав. Девушки не любят таких парней, чтобы ты знал.

Буквы от «Эрудита» разбросаны по всему полу гостиной. Я видела их, когда заходила. Они не играли.

— Что вы делали последние дни? — спрашиваю я.

— Боже, — говорит Джонни, вытягиваясь на кровати Миррен. — Я уже не помню.

— Праздновали четвертое июля, — говорит Миррен. — Мы пошли на ужин в Новый Клермонт, а затем все сели в большую моторную лодку и поехали смотреть на фейерверки в Винъярд.

— Сегодня мы были в кондитерской Нантакета, пончики покупали, — говорит Гат.

Они никогда никуда не ходят. Никогда. Ни с кем не общаются. А теперь, пока я болела, они повсюду побывали, со всеми пообщались?

— «Даунифлейк», — говорю я. — Это название кондитерской с пончиками.

— Да. У них самые восхитительные пончики, — кивает Джонни.

— Но ты ненавидишь пончики с сахарной пудрой.

— Конечно, — встревает Миррен. — Но мы брали глазированные.

— И с кремом, — говорит Гат.

— И с желе, — добавляет Джонни.

Но я знаю, что в «Даунифлейке» делают только пончики с пудрой. Ни глазированных, ни кремовых, ни с желе.

Почему они лгут мне?

52

Я ужинаю с мамой и малышней в Новом Клермонте, но вечером меня снова одолевает мигрень. Хуже, чем прежде. Я лежу в темной комнате. Стервятники клюют просочившийся из моего раздробленного черепа гной.

Я открываю глаза, надо мной стоит Гат. Я вижу его сквозь туман. Через занавески проникает свет, значит, сейчас день.

Гат никогда не ходит в Уиндемир. Но вот он здесь. Смотрит на заметки над моей кроватью. На клейкие бумажки. С новыми воспоминаниями и информацией, которую я записывала с момента приезда сюда, о смерти бабушкиных собак, о дедушке и гусе из слоновой кости, о Гате, подарившем мне книгу Мориарти, о ссоре тетушек из-за дома в Бостоне.

— Не читай мои заметки, — стону я. — Нет!

Он отступает.

— Они же на виду. Прости.

Я поворачиваюсь на бок, чтобы прижаться щекой к горячей подушке.

— Не знал, что ты собираешь истории. — Гат садится на кровать. Тянется и берет меня за руку.

— Я пытаюсь вспомнить, что произошло, но никто не хочет говорить со мной об этом. Включая тебя.

— Теперь я хочу поговорить.

— Серьезно?

Он смотрит в пол.

— Два лета тому назад у меня была девушка.

— Знаю. Все время знала.

— Но ведь я тебе не говорил!

— Нет, не говорил.

— Я так в тебя влюбился, Кади! Просто не мог противиться. Знаю, надо было все рассказать и сразу же расстаться с Ракель. Просто… она была там, дома, а мы с тобой видимся только на острове. Мой телефон здесь не работал, и она постоянно отправляла мне посылки. И письма. Все лето.

Я смотрю на него.

— Я был трусом, — говорит Гат.

— Да уж.

— Это было жестоко. По отношению к тебе и к ней.

Мое лицо вспыхнуло от воспоминаний о жгучей ревности.

— Прости, Кади, — продолжает парень. — Вот что я должен был сказать тебе сразу по приезде. Я был не прав, и мне жаль.

Я киваю. Приятно слышать, как он это говорит. Жаль, что я под действием таблеток.

— Порой я ненавижу себя за то, что натворил. Но что меня действительно сбивает с толку, это собственная противоречивость: когда я не испытываю к себе ненависти, то чувствую себя праведной жертвой. Будто мир ко мне несправедлив.

— За что ты ненавидишь себя?

Не успеваю я моргнуть, как он ложится рядом со мной. Его холодные пальцы переплетаются с моими, горячими, его лицо в сантиметрах от моего. Гат целует меня.

— Потому что я хочу того, что не может быть моим, — шепчет он.

Но я — его. Разве он не знает этого?

Или Гат говорит о чем-то другом? О чем-то материальном, о какой-то своей мечте?

Я потная, у меня болит голова, и я не могу мыслить трезво.

— Миррен говорит, что наши отношения плохо закончатся, и я должна оставить тебя.

Он снова меня целует.

— Кто-то сделал со мной что-то очень страшное, — шепчу я.

— Я люблю тебя, — говорит он.

Мы обнимаемся и целуемся еще долгое время.

Головная боль немного ослабляет хватку. Но не совсем.

Я открываю глаза, на часах полночь.

Гат ушел.

Я отодвигаю шторы и выглядываю в окно, поднимая створку, чтобы проветрить комнату.

Тетя Кэрри снова гуляет в своей ночной рубашке. Проходит медленно мимо Уиндемира, почесывая свои слишком худые руки под лунным светом. На этот раз на ней даже нет меховых сапожек.

Из Рэд Гейта слышится плач Уилла, должно быть, из-за кошмара.

— Мама! Мамочка, ты нужна мне!

Но Кэрри либо не слышит, либо просто не хочет идти. Она сворачивает в сторону и поднимается к Новому Клермонту.

53

Отдаю: пластиковую коробку с лего.

Я отдала все свои книги. Несколько подарила малышне, одну Гату, а затем пошла с тетей Бесс, чтобы пожертвовать остальные в благотворительный магазин Винъярда.

Этим утром я рылась на чердаке. Там лежит коробка с лего, которую я принесла Джонни. Бедняжка сидит в одиночестве в гостиной Каддлдауна и бросает кусочки пластилина в белую стену, наблюдая, как она покрывается цветными пятнышками.

Он видит лего и качает головой.

— Для твоего тунца, — объясняю я. — Теперь тебе должно хватить.

— Я не буду его строить.

— Почему?

— Слишком много работы. Отдай их Уиллу.

— Разве ты не забрал его лего?

— Уже вернул. Малыш истосковался по ним, — говорит Джонни. — Он будет счастлив получить еще больше.

Я отдала Уиллу подарок за обедом. В коробке маленькие лего-человечки и куча частей для постройки машин.

Он до смешного рад. Они с Тафтом строят машины во время всей трапезы. Мальчишки даже не едят.

54

В тот же день Лжецы выбираются в море на каяках.

— Что вы делаете? — спрашиваю я.

— Хотим обогнуть остров, чтобы добраться до одного местечка, — говорит Джонни. — Мы уже были там раньше.

— Кади не стоит ехать, — говорит Миррен.

— Это еще почему? — удивляется Джонни.

— Из-за мигреней! — кричит Миррен. — Что, если у нее заболит голова и ей станет хуже? Господи, у тебя вообще есть мозги, Джонни?

— Чего ты разоралась?! — кричит тот в ответ. — Не командуй тут!

Почему они не хотят, чтобы я ехала с ними?

— Поехали, Каденс, — говорит Гат. — Все будет нормально.

Я не хочу навязываться, если я нежеланна… Но Гат хлопает по месту в каяке перед собой, и я запрыгиваю в лодку.

По правде говоря, я не хочу расставаться с ними.

Никогда.

Мы плывем на двухместных каяках, используя весла, чтобы обогнуть залив ниже Уиндемира и выплыть к бухте. Дом мамочки построен почти на обрыве. Под ним находится скопление острых скал, которые немного похожи на пещеру. Мы оставляем каяки у скал и выпрыгиваем на сухой и прохладный песок.

Миррен укачивает, хоть мы плыли всего пару минут. Ее так часто тошнит в последнее время, что все уже привыкли. Она ложится на дно каяка, прижав руки к лицу. Я отчасти ожидаю, что мальчики начнут готовиться к пикнику — они взяли с собой большую сумку, — но вместо этого Гат и Джонни начинают взбираться по скалам. Они уже проделывали это, сразу ясно. Мальчишки босые, ползут до высшей точки — двадцать пять футов — и останавливаются на выступе, нависающим над морем.

Я наблюдаю, пока они устраиваются.

— Что вы делаете?

— Ведем себя очень, очень круто! — кричит Джонни. Его голос раздается эхом.

Гат смеется.

— Нет, серьезно.

— Можешь считать нас городскими слюнтяями, но, по правде, в нас бурлит мужество и тестостерон!

— А вот и нет.

— А вот и да!

— Ой, я вас умоляю. Сейчас поднимусь к вам.

— Нет, стой! — говорит Миррен.

— Джонни бросил мне вызов, — говорю я. — Теперь я просто должна это сделать!

Я начинаю подниматься туда же, куда и мальчики. Камни под ладонями холодные и более скользкие, чем я ожидала.

— Остановись! — повторяет Миррен. — Вот поэтому я и не хотела, чтобы ты ехала.

— Тогда зачем ты поехала? — спрашиваю я. — Будешь подниматься?

— Я прыгала в прошлый раз, — признается она. — Одного раза достаточно.

— Они собираются прыгать?! — Это кажется нереальным.

— Хватит, Кади. Это опасно, — говорит Гат.

И прежде чем я продолжаю путь, Джонни зажимает пальцами нос и прыгает. Падает солдатиком с высокой скалы.

Я кричу.

Он с всплеском уходит под воду, туда, где темнеют камни. Невозможно сказать, насколько там глубоко или чисто. Он и правда может погибнуть. Может… но чертенок выныривает, отжимая воду со своих коротких светлых волос и крича от удовольствия.

— Ты псих! — хмурюсь я.

Затем прыгает Гат. В то время как Джонни пинался и кричал, пока летел вниз, он молчит и держит ноги вместе. Парень рассекает ледяную воду практически без брызг. Выныривает счастливый и, выкручивая на ходу футболку, забирается на сухие камни.

— Вот идиоты, — говорит Миррен.

Я поднимаю взгляд на выступ, с которого они прыгали. Кажется невероятным, что все невредимы.

Внезапно мне тоже хочется прыгнуть. Я снова начинаю взбираться вверх.

— Кади, стой! — кричит Гат. — Прошу, не делай этого.

— Но ты же прыгнул! Ты сам сказал, что все будет нормально, если я поеду с вами.

Миррен садится с бледным лицом.

— Я хочу домой, сейчас же! — с надрывом говорит она. — Мне нехорошо.

— Кади, не стоит, пожалуйста, там камни, — кричит Джонни. — Не нужно было брать тебя.

— Я не инвалид. И умею плавать.

— Не в том дело, это… это плохая идея.

— Почему это хорошая идея для вас и плохая для меня? — Я почти взобралась. На пальцах уже набухают мозоли. В крови бурлит адреналин.

— Мы вели себя глупо, — говорит Гат.

— Понтовались, — кивает Джонни.

— Пожалуйста, спусти-ись! — причитает Миррен.

Я не спускаюсь. Я сижу, прижав колени к груди, на выступе, с которого прыгали мальчики. Смотрю на море, пенящееся подо мной. Далеко под поверхностью воды скрываются камни, но я также вижу чистое пространство. Если я прыгну правее, то упаду в глубокое место.

— «Всегда делай то, чего боишься!» — кричу я.

— Дурацкий девиз! — качает головой Миррен. — Я уже говорила.

Я докажу, что сильная, раз они считают меня больной.

Я докажу, что храбрая, раз они считают меня слабой.

На скале дует ветер. Миррен всхлипывает. Гат и Джонни что-то кричат.

Я закрываю глаза и прыгаю.

Шок от воды заряжает меня электричеством. Это захватывающе. Моя левая нога задевает камень.

Я погружаюсь вниз, на каменное дно, и вижу основание острова Бичвуд; руки и ноги немеют, пальцам холодно. Мимо проносятся водоросли, пока я опускаюсь все ниже и ниже.

А затем я снова выныриваю на поверхность, вдыхаю морской воздух. Я в полном порядке, голова не болит, никому не нужно плакать или беспокоиться из-за меня.

Все прекрасно. Я живая.

Плыву к берегу.

Иногда я задумываюсь, может ли реальность раздваиваться. В «Заколдованной жизни» — книге, которую я подарила Гату, — существуют параллельные вселенные, в которых разные события происходят с одними и теми же людьми. Где-то выбирается альтернативный вариант или несчастный случай заканчивается иначе. У каждого в этих мирах есть двойник. Другие мы, с другими жизнями, другой удачей.

С вариантами.

Я гадаю, к примеру, есть ли вариант сегодняшнего дня, в котором, спрыгивая с выступа, я погибаю. Затем следуют похороны, мой прах развеян по маленькому пляжу. Миллионы плавающих пионов окружают мое утонувшее тело, а люди рыдают в покаянии и страданиях. Я — прекрасный труп.

Я гадаю, есть ли другой вариант, в котором Джонни сильно поранился, ударившись ногами и спиной о скалы. Мы не можем вызвать скорую и должны везти его обратно на каяках с открытыми ранами. К тому моменту, как вертолет уносит его в больницу на материк, ясно, что он никогда не сможет ходить.

Еще вариант: я не еду с Лжецами кататься на каяках. Я позволяю им уехать одним. Они все чаще гуляют без меня и врут по мелочам. Мы отдаляемся, шаг за шагом, и в конце концов наша летняя идиллия испорчена навсегда.

Мне кажется, более чем вероятно, что варианты существуют.

55

В ту ночь я просыпаюсь от холода. Я отбрасываю одеяло и обнаруживаю, что окно открыто. Поднимаюсь слишком быстро, голова кружится.

Воспоминание.

Тетя Кэрри плачет. Сгорбилась, сопли текут по лицу, но она даже не пытается их вытереть. Она дрожит, ее сейчас вырвет. Снаружи темно, на ней белая хлопковая блузка и ветровка… синяя клетчатая ветровка Джонни.

Почему на ней ветровка Джонни?

Почему она такая грустная?

Я встаю, нахожу свитер и ботинки. Хватаю фонарик и направляюсь в Каддлдаун. Гостиная пуста, освещена лунным светом. Весь стол заставлен пустыми бутылками. Кто-то оставил нарезанное яблоко, оно уже темнеет. Я чувствую запах его тлена.

Миррен здесь. Я не заметила ее сразу. Она кутается в плед, устроившись на диване.

— Ты проснулась, — прошептала девушка.

— Я искала тебя.

— Зачем?

— Мне кое-что вспомнилось. Тетя Кэрри плакала… На ней была ветровка Джонни. Ты помнишь, как Кэрри плакала?

— Такое бывало иногда.

— А летом-номер-пятнадцать, когда у нее была короткая стрижка?

— Нет.

— А чего ты не спишь? — интересуюсь я.

Миррен качает головой:

— Не знаю.

Я сажусь.

— Можно задать тебе вопрос?

— Конечно.

— Мне нужно, чтобы ты рассказала, что случилось перед моим несчастным случаем. И после. Ты никогда не говоришь о важном… Но что-то, должно быть, случилось со мной, кроме травмы головы во время ночного плавания.

— Ага.

— Ты знаешь, что?

— Пенни сказала, что доктора посоветовали не ворошить твою память. Ты вспомнишь, когда придет время, никто не должен давить на тебя.

— Но я прошу тебя, Миррен. Мне нужно знать.

Она кладет голову на колени. Думает.

— Как тебе самой кажется? — наконец спрашивает она.

— Я… думаю, я стала жертвой насилия. — Трудно говорить эти слова. — Предполагаю, меня насиловали, или били, или еще что похуже. Из-за таких вещей люди и страдают амнезией, так?

Миррен трет свои губы.

— Не знаю, что тебе сказать.

— Расскажи, что произошло.

— Сумасшедшее выдалось тогда лето.

— Почему?

— Это все, что я могу сказать, дорогая Кади.

— Почему ты никогда не покидаешь Каддлдаун? — внезапно спрашиваю я. — Разве что на маленький пляж выходишь.

— Сегодня я каталась на каяках, — возражает она.

— Но тебе стало плохо. У тебя эта боязнь? Боязнь открытого пространства? Агорафобия?

— Я неважно себя чувствую, Кади, — говорит Миррен в свою защиту. — Мне постоянно холодно, не могу перестать дрожать. Горло болит. Если бы ты себя так чувствовала, то тоже не выходила бы.

Я чувствую себя еще хуже, но решаю не упоминать свои мигрени.

— Тогда нужно сказать Бесс. Отвезти тебя к врачу.

Миррен качает головой.

— Это просто дурацкая простуда. Я веду себя как маленькая. Принесешь мне имбирный эль?

Я устала спорить. Приношу ей имбирный эль, и мы включаем телевизор.

56

Утром на газоне Уиндемира я обнаруживаю качели из шины на веревке. Такие же, как висели на огромной старой магнолии перед Клермонтом.

Само совершенство.

Точь-в-точь как те, на которых кружила меня бабуля Типпер.

И папа.

Дедушка.

Мама.

Как те, на которых мы с Гатом целовались посреди ночи.

Теперь я помню, как летом-номер-пятнадцать Джонни, Миррен, Гат и я влезли на них все вместе. Но были слишком большими, чтобы всем поместиться. Мы толкались и постоянно пересаживались. Смеялись и жаловались. Обвиняли друг друга — мол, у тебя слишком большая задница. Или: от тебя плохо пахнет — и снова менялись местами.

Наконец мы устроились. Но не смогли кружиться. Мы так сильно прижались к шине, что не могли двигаться. Кричали и кричали, чтобы кто-нибудь нас раскачал. Мимо шли близняшки, но отказались помочь. Наконец, из Клермонта вышли Тафт с Уиллом и выполнили нашу просьбу. Не переставая ворчать, они толкнули нас по кругу. У нас был такой перевес, что стоило им отпустить, как мы закружились быстрее и быстрее, смеясь так сильно, что почувствовали головокружение и тошноту.

Все четверо Лжецов. Теперь я вспомнила.

Новые качели выглядят прочными. Все узлы завязаны крепко.

Внутри шины лежит конверт.

Почерк Гата: «Для Кади».

Я вскрываю его.

Оттуда высыпается с десяток сухих роз.

57

Давным-давно жил-был король, у которого было три прекрасных дочери. Он дарил им все, что только они желали, и, когда пришло время, их свадьбы отмечались с великим торжеством. Когда младшая дочка родила девочку, король и королева были вне себя от счастья. Вскоре средняя дочка родила свою девочку, и празднование повторилось.

Наконец, старшая дочь родила близнецов — но, увы, не таких, как все надеялись. Один близнец был мальчиком, крепким малышом, второй был всего лишь мышонком.

Празднований не было. Объявлений о рождении сыновей тоже не последовало.

Старшая дочка сгорала со стыда. Один из ее сыновей был животным! Он никогда не прославится, поцелованный солнцем и благословленный, как ожидали от всех членов королевской семьи.

Дети росли, как и мышонок. Он был умным и всегда чистил усики. Малыш был умнее и любопытнее, чем его брат и кузины.

И все же король и королева питали к нему отвращение. Как только появилась возможность, мать взяла мышонка за руку, дала ему небольшой мешок с черникой и орехами и отправила путешествовать по миру.

Мышонок послушался, поскольку достаточно насмотрелся на придворную жизнь, чтобы понимать — задержись он дома, то навсегда останется позорной тайной, причиной унижения своей матери и всех, кто его знал.

Он даже не оглянулся на дворец, который так долго служил ему кровом.

Там ему бы никогда даже имени не дали.

Теперь он был волен идти вперед и сделать себе имя в необъятном мире.

И может быть, всего лишь может быть…

однажды он вернется…

и сожжет этот

гребаный

дворец

дотла.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Смотрите, пожар!

58

Смотрите!

Пожар!

Там, в южной части Бичвуда. Где посреди широкой лужайки растет магнолия.

Дом горит. Пламя рвется ввысь, освещая небо.

Помощи искать неоткуда.

Видно, как вдалеке пожарные из Винъярда плывут через залив на освещенной лодке.

А еще дальше пожарная лодка из Вудс-Хоула спешит к пожару, который устроили мы.

Гат, Джонни, Миррен и я.

Мы устроили пожар, который пожирает дом.

Горит дворец короля, у которого было три прекрасных дочери.

Мы подожгли его.

Я, Джонни, Гат и Миррен.

Теперь я вспомнила; с такой скоростью, что воспоминания буквально поражают меня, и я падаю. Я погружаюсь вниз, на каменное дно, и вижу основание острова Бичвуд; руки и ноги немеют, пальцам холодно. Мимо проносятся водоросли, пока я опускаюсь все ниже и ниже.

А затем я снова выныриваю на поверхность, вдыхаю морской воздух.

Клермонт горит.

* * *

Я лежу в кровати в Уиндемире, уже светает.

Сегодня первый день моей последней недели на острове. Я плетусь к окну, завернувшись в одеяло.

Вон стоит Новый Клермонт. Такой современный, с японским садиком.

Теперь я вижу, что он представляет собой на самом деле. Этот дом построен на пепле. Пепле жизни, которую дедушка разделил с бабушкой, пепле магнолии, на которой висели качели, пепле старого викторианского дома с крыльцом и гамаком. Новый дом построен на могиле всех трофеев и символов семьи: на «Нью-Йоркере», на чучелах животных, на вышитых подушках и семейных портретах.

Мы все сожгли.

В ночь, когда дедушка и все остальные взяли лодки и поплыли по заливу, когда у прислуги был выходной, а Лжецы остались одни на острове.

Мы вчетвером сделали то, чего боялись.

Мы сожгли не дом, а символ.

Мы сожгли символ дотла.

59

Дверь в Каддлдаун заперта. Я стучу, пока не появляется Джонни, в той же одежде, в которой был прошлым вечером.

— Я делаю пафосный чай, — говорит он.

— Ты и спал в этой одежде?

— Да.

— Мы устроили пожар, — говорю я, все еще стоя в проходе.

Они больше не будут мне лгать. Ходить в разные места, принимать решения без меня.

Теперь я понимаю нашу историю. Мы преступники. Банда из четырех.

Парень долгое время смотрит мне в глаза, но не роняет ни слова. В конце концов он разворачивается и направляется на кухню. Я спешу за ним. Джонни наливает кипяченую воду из чайника в чашки.

— Что еще ты помнишь?

Я мешкаю.

Я вижу огонь. Дым. Каким огромным казался Клермонт, когда горел.

Знаю, просто уверена, что его подожгли мы.

Я вижу руку Миррен, облупившийся золотой лак на ногтях, как она держит канистру с бензином для моторной лодки.

Джонни, идущий вниз по лестнице Клермонта в лодочный сарай.

Дедушка, он держится за дерево, его лицо освещено светом костра.

Нет. Поправка.

Светом от его дома, сгорающего у него на глазах.

Но это я помнила и раньше. Просто теперь знаю, к чему они относятся.

— Не все, — отвечаю я. — Лишь то, что мы устроили пожар. Я помню его пламя.

Он ложится на пол кухни и вытягивает руки над головой.

— Как ты?

— Я дико устал. Если тебя это интересует. — Джонни переворачивается на живот и утыкается носом в плитку. — Они сказали, что перестанут общаться, — бормочет он в пол. — Что все кончено, и они хотят прекратить общение.

— Кто?

— Тетушки.

Я ложусь рядом с ним, чтобы лучше слышать.

— Каждый вечер тетушки напивались, — бурчит парень, будто ему тяжело выговаривать слова. — И становились все агрессивнее. Они кричали друг на друга. Шатались по лужайке. Дедушка только и делал, что распалял вражду между ними. Мы наблюдали, как они ссорятся из-за бабушкиных вещей и картин, висящих в Клермонте, — но больше всего из-за дома и денег. Дедушка упивался своей властью, и мама хотела, чтобы я стал бороться за наследство. Ведь я был старшим внуком. Она давила и давила на меня… даже не знаю. Чтобы я стал любимым наследником. Чтобы я говорил гадости о тебе, так как ты — первая внучка. Чтобы стал воплощением образованного белого наследника, будущего демократии, ну и подобный бред. Она утратила дедушкину благосклонность и хотела, чтобы ее вернул я, дабы не потерять свою долю.

Пока он говорит, в моей голове вспыхивают воспоминания — такие резкие и яркие, что вызывают боль. Я передергиваюсь и закрываю руками глаза.

— Ты помнишь что-нибудь еще о пожаре? — тихо спрашивает брат. — Память возвращается?

Я закрываю глаза на мгновение и пытаюсь вспомнить.

— Нет, о нем — нет. Но вот о другом…

Джонни берет меня за руку.

60

Весной перед летом-номер-пятнадцать мамочка заставила меня написать дедушке письмо. Ничего особенного. «Сегодня думала о тебе и твоей потере. Надеюсь, с тобой все хорошо».

Я посылала настоящие открытки — плотные бежевые конверты, на которых было напечатано «Каденс Синклер Истман». «Дорогой дедушка, я проехала пять километров на велосипеде, чтобы сдать анализ на раковые заболевания. Команда по теннису собирается на следующей неделе. Наш книжный клуб читает „Возвращение в Брайдсхед“. Люблю тебя».

— Просто напомни, что думаешь о нем — говорила мама. — И что ты — добрая девочка. Всесторонне образованная и гордость семьи.

Я ныла. Писать письма казалось неправильным. Конечно, мне было не все равно. Я любила дедушку и вправду беспокоилась о его здоровье. Но мне не хотелось писать о своих достоинствах каждые две недели.

— Дедуля сейчас очень впечатлительный, — сказала мама. — Он страдает. Подумай о своем будущем. Ты — его первая внучка.

— Джонни младше меня всего лишь на три недели.

— Именно! Джонни мальчик и младше всего на три недели. Так что напиши-ка письмо.

Я делала так, как она сказала.

Летом-номер-пятнадцать на Бичвуде тетушки пытались стать заменой бабушке, готовя пудинги и копошась вокруг дедушки, словно он не жил один в Бостоне со смерти Типпер в октябре. Но они были сварливы. Бабули больше не было, чтобы сплотить их, и они начали бороться за свои воспоминания, ее украшения, одежду в ее шкафу, даже за туфли! До октября их споры так и не разрешились. В то время наши чувства были слишком хрупкими. Все дела отложили до лета. Когда мы приехали на Бичвуд в конце июня, Бесс уже провела инвентаризацию имущества бабушки в Бостоне и взялась за Клермонт. У тетушек были копии на планшетах, о которых они регулярно упоминали в разговорах.

— Я всегда любила этот орнамент с нефритовым деревом.

— Я удивлена, что ты о нем вспомнила. Ты никогда не помогала украшать дом.

— А кто, по-твоему, их снимал? Каждый год я заворачивала все украшения в специальную бумагу.

— Тоже мне, великомученица!

— А вот и сережки, которые мне обещала мама.

— Из черного жемчуга? Она говорила, что я могу их забрать!

Летние деньки пролетали мимо, и тетушки начинали сливаться в одну. Спор за спором, вспоминались старые обиды и перерастали в новые.

Варианты.

— Скажи дедушке, как тебе нравятся вышитые скатерти, — сказала мне мама.

— Но они мне не нравятся.

— Тебе он не откажет. — Мы вдвоем были на кухне Уиндемира. Она была пьяна. — Ты же меня любишь, Каденс? Теперь ты все, что у меня осталось. Ты не похожа на своего отца.

— Мне просто плевать на скатерти.

— Так соври. Похвали ему те, что были в бостонском доме. Кремовые, с вышивкой.

Легче всего было согласиться.

Позже я сказала ей, что поговорила с дедушкой.

Но Бесс попросила Миррен о том же.

Ни одна из нас не молила дедушку о проклятых скатертях.

61

Мы с Гатом отправились на ночное плавание. Потом лежали на деревянной тропинке и смотрели на звезды. И целовались на чердаке.

Мы любили друг друга.

Он подарил мне книгу. «Со всем-всем».

Мы не обсуждали Ракель. Я не могла его спросить. А он не рассказывал.

Близняшки отпраздновали свой день рождения четырнадцатого июля, устроили большой пир. Наша большая семья из тринадцати человек сидела за длинным столом на лужайке у Клермонта. Лобстеры и картошка с икрой. Маленькие горшочки с растопленным маслом. Овощи с базиликом. Два торта с ванильным и шоколадным кремом стояли на кухонной стойке.

Малышня баловалась со своими лобстерами, тыча друг в друга клешнями и высасывая мясо из лапок. Джонни рассказывал разные истории. Мы с Миррен смеялись. И были очень удивлены, когда к нам подошел дедушка и протиснулся между мной и Гатом.

— Я хочу попросить у вас совета, — сказал он. — Совета у молодежи.

— Мы блестящая великолепная молодежь, — сказал Джонни, — так что ты обратился по адресу.

— Знаете, — начал дедуля, — несмотря на мой шикарный вид, моложе я не становлюсь.

— Да-да, — кивнула я.

— Мы с Тэтчером проглядывали мои документы. Я подумываю оставить приличную часть своего дома моей альма-матер.

— Гарварду? Зачем, папа? — спросила мамочка, встав позади Миррен.

Тот улыбнулся.

— Вероятно, для финансирования студенческого центра. Они повесят на него табличку с моим именем. — Он пихнул Гата. — Как бы им его назвать, а, молодой человек? Что думаете?

— Гаррис Синклер Холл? — решился тот.

— Тьфу. — Дедуля покачал головой. — Можно придумать и получше. Джонни?

— Центр Общения имени Синклера, — сказал брат, отправляя цуккини в рот.

— И закусок, — вставила Миррен. — Центр Общения и Закусок имени Синклера.

Дедушка стукнул рукой по столу.

— Мне нравится ход ваших мыслей! Звучит не очень мудрено, но все оценят. Убедили. Завтра позвоню Тэтчеру. Мое имя будет на каждом, любимом студентами здании.

— Тебе придется умереть, чтобы его построили, — предупредила я.

— Твоя правда. Но разве ты не будешь гордиться, увидев мое имя, когда будешь там учиться?

— Ты не умрешь до того, как мы поступим в колледж, — сказала Миррен. — Мы не позволим.

— Ну если ты настаиваешь. — Дедушка оторвал хвост от омара с ее тарелки и съел его.

Мы легко попались на эту удочку — Миррен, Джонни и я, — чувствуя власть, которую он передал нам, представляя, как наша троица учится в Гарварде, спрашивая наше мнение и смеясь над нашими шутками. В этом было что-то особенное. Дедушка всегда так относился к нам.

— Это не смешно, папа, — резко сказала мама. — Втягивать в это детей.

— Мы — не дети, — сказала я. — Мы понимаем, о чем речь.

— Нет, не понимаете, — ответила она, — иначе не потакали бы ему.

Собравшиеся почувствовали, как по коже пробежал холодок. Даже малышня притихла.

Кэрри жила с Эдом. Они купили картины, которые могли стать ценными, а могли и не стать. Джонни и Уилл ходили в частную школу. Кэрри открыла магазин ювелирных изделий на деньги из трастового фонда и управляла им много лет, пока не обанкротилась. Эд зарабатывал деньги и помогал ей, но собственного заработка у нее не было. А они не были женаты. Эд был владельцем их квартиры, а не она.

Бесс сама растила четверых детей. Как у мамы и у Кэрри, у нее были деньги из трастового фонда, но, когда она разводилась с Броди, он отобрал ее дом. Она не работала с тех пор, как вышла замуж, а до этого была лишь ассистентом в журнальном издательстве. Бесс жила на деньги из трастового фона, тратила их.

И мамуля. Разведение собак не приносило огромных доходов, а папа хотел, чтобы мы продали дом в Берлингтоне, чтобы он забрал свою половину. Я знала, что мама жила на деньги из трастового фонда.

Мы.

Мы жили на деньги из ее трастового фонда.

Но он был не резиновый.

Потому, когда дедушка сказал, что хочет оставить деньги на строительство студенческого центра в Гарварде, и попросил нашего совета, он не пытался втянуть семью в свои финансовые планы.

Он угрожал.

62

Через несколько дней в Клермонте устроили вечеринку с коктейлями. Она началась в шесть или полседьмого — смотря кто когда добрел к большому дому. Повариха заканчивала приготовления и уже расставляла лососевый мусс с небольшими крекерами. Я прошла мимо нее и достала из холодильника бутылку белого вина для тетушек.

Малышня, проведя весь день на большом пляже, была нещадно загнана в душ и переодета в чистую одежду Гатом, Джонни и Миррен. Их помыли в Рэд Гейте, где есть душевые на улице. Мама, Бесс и Кэрри сидели вокруг журнального столика в Клермонте.

Я доставала бокалы, когда зашел дедушка.

— Итак, Пенни, — начал он, наливая себе виски из графина на буфете, — как вы с Кади поживаете в Уиндемире, учитывая смену обстоятельств? Бесс волнуется, что вы одиноки.

— Я этого не говорила, — быстро вставила та.

Кэрри сузила глаза.

— Говорила, — сказал дедушка. Он указал мне на стул. — Ты обсуждала их пять комнат и новую кухню, мол, одинокой Пенни она теперь не понадобится.

— Это правда, Бесс? — ахнула мама.

Тетя не ответила. Она закусила губу и посмотрела в окно.

— Мы не одиноки, — сказала мама дедуле. — Нам нравится в Уиндемире, не так ли, Кади?

Дедушка улыбнулся мне:

— Тебя там все устраивает, Каденс?

Я знала, что должна была сказать. «Более чем! Это чудесный дом. Я обожаю Уиндемир, ведь ты его построил специально для мамочки. Я хочу растить там своих детей и внуков. Ты такой замечательный, дедушка! Ты наш патриарх, и я почитаю тебя. Я так рада, что я — Синклер. Это лучшая семья в Америке!»

Не теми же словами. Но я должна была помочь маме оставить за нами дом, рассказывая дедушке, что он здесь главный, что он источник нашего счастья, и напоминая, что я была будущим этой семьи. Истинные американцы, Синклеры, увековечат себя — высокие, светлокожие, красивые и богатые — только если он позволит мне и маме остаться в Уиндемире.

Я должна была вернуть дедушке чувство контроля, когда его мир рушился после смерти бабули. Я должна была умолять и восхвалять его — словно не замечая агрессии, что крылась в его вопросе.

Мама и ее сестры зависели от дедули и его денег. Они получили лучшее образование, тысячи возможностей, тысячи связей, и все равно в конечном итоге не могут сами себя прокормить. Ни одна из них не сделала ничего полезного для мира. Ничего необходимого. Ничего храброго. Они до сих пор оставались маленькими девочками, пытающимися угодить папочке. Он был их хлебом с маслом, их молоком с медом.

— Дом слишком большой для нас, — ответила я.

Никто не проронил ни слова, когда я покинула комнату.

63

После ужина, мы с мамой пошли в Уиндемир и молчали всю дорогу. Как только за нами закрылась дверь, она повернулась ко мне.

— Почему ты не поддержала меня в разговоре с дедушкой? Ты хочешь потерять этот дом?

— Нам он не нужен.

— Я выбирала краску, плитки! Я повесила флаг на крыльце!

— Там пять комнат.

— Мы думали, что у нас будет большая семья. — Мамино лицо напряглось. — Но все пошло не по плану. Но это не значит, что я не заслуживаю дома!

— Миррен и остальным не помешала бы лишняя комната.

— Это мой дом! Ты же не ждешь, что я отдам его, потому что Бесс родила слишком много детей после ухода мужа. Не думаешь, что это нормально, если она украдет его у меня. Это наше место, Каденс! Нам нужно заботиться о себе.

— Да ты себя слышишь? — рявкнула я. — У тебя есть трастовый фонд!

— Какое это имеет к этому отношение?

— У некоторых нет ничего. У нас — все. Единственной, кто использовал семейный бюджет для благотворительности, была бабушка. Теперь ее нет, и все беспокоятся лишь о том, кому достанутся ее сережки, украшения и дом. Никто не пытается потратить деньги на что-то полезное. Никто не пытается сделать мир лучше!

Мама встала.

— Ты такая высокомерная! Считаешь, что понимаешь мир получше меня. Я слышала разговоры Гата. Я видела, как ты глотала каждое его слово, как мороженое с ложки. Но ты не оплачивала счета, у тебя не было семьи, имущества, и ты не видела мир. Ты понятия не имеешь, о чем толкуешь, только и можешь, что бросаться обвинениями!

— А ты разрушаешь отношения в семье, считая, что заслуживаешь самый лучший дом!

Мама подошла к ступенькам.

— Завтра ты вернешься в Клермонт. Скажешь дедушке, как тебе нравится Уиндемир. Что хочешь растить тут детей и отдыхать летом. Ты скажешь!

— Нет. Ты должна противостоять ему. Сказать, чтобы он перестал вами манипулировать. Он ведет себя так только потому, что грустит из-за смерти бабушки, разве ты не видишь? Разве не можешь ему помочь? Или найти работу, чтобы его деньги не имели такого значения? Или отдать дом Бесс?

— Послушай, юная леди, — проговорила мама ледяным голосом. — Либо ты поговоришь с дедушкой про Уиндемир, либо я отправлю с тебя к отцу в Колорадо на все лето. Я сделаю это завтра же. Клянусь. Первым же делом отвезу тебя в аэропорт. И ты больше не увидишься со своим любимым Гатом. Поняла?

Тут она меня поймала.

Она знала обо мне и Гате. И могла забрать его у меня.

И заберет его у меня.

Я была влюблена.

И пообещала сделать все, что она попросит.

Когда я сказала дедушке, как сильно я люблю дом, он улыбнулся и ответил, что когда-нибудь у меня будут чудесные детки. Что Бесс была той еще пронырой, и он не намеревался отдавать ей мой дом. Но позже Миррен мне рассказала, что дедушка пообещал Бесс Уиндемир.

— Я позабочусь о тебе, — говорил он. — Просто дай мне немного времени, чтобы выселить Пенни.

64

Через пару дней после ссоры с мамой мы с Гатом в сумерках пошли на теннисный корт. Молча кидали мячики Фатиме и Принцу Филиппу.

Наконец он сказал:

— Ты замечала, что Гаррис никогда не зовет меня по имени?

— Нет.

— Только молодым человеком. «Как прошел школьный год, молодой человек?» — передразнил он.

— Почему?

— Если бы он назвал меня «Гатом», то вот что вышло бы: «Как прошел школьный год, индийский мальчик, чей индийский дядя живет в грехе с моей безупречной белой дочерью? Индийский мальчик, которого я застукал с моей драгоценной Каденс?»

— Ты вправду веришь, что он так думает?

— Он меня не переносит. Я могу нравиться ему как человек, и Эд тоже, но твой дедушка не может даже произнести мое имя или посмотреть мне в глаза.

Это была правда. Теперь, когда он это сказал, я это поняла.

— Я не говорю, что он хочет любить только белых, — продолжил Гат. — Гаррис знает, что это неправильно. Он демократ, голосовал за Обаму — но это совсем не значит, что ему комфортно жить с людьми другого цвета кожи. — Гат покачал головой. — Он притворяется. Ему не нравится, что Кэрри с нами. Он не зовет Эда «Эдом». Он зовет его «сэр». И при каждой возможности дает мне понять, что я изгой. — Гат погладил мягкие ушки Фатимы. — Ты видела его на чердаке. Он хочет, чтобы я держался от тебя подальше.

Я не смотрела на дедушкино вторжение в таком свете. Мне представлялось, что он смутился, застав нас там.

Но внезапно я поняла, что случилось на самом деле.

«Будьте осторожны, молодой человек. Берегите голову. Вы можете удариться».

Это тоже была угроза.

— Ты знала, что осенью мой дядя сделал Кэрри предложение? — спросил Гат.

Я покачала головой.

— Они были вместе почти девять лет. Для Джонни и Уилла он стал отцом. Кади, Эд встал на колени и сделал предложение. Там был я с мальчиками и мама. Дядя украсил квартиру свечами и розами. Мы все оделись в белое и заказали еду в итальянском ресторанчике, который Кэрри так любит. Эд включил Моцарта на стерео. Мы с Джонни спросили его: «Чувак, какая разница? Вы и так живете вместе». Но он очень нервничал. Дядя купил кольцо с бриллиантом. В общем, она вернулась домой, и мы вчетвером оставили их одних, спрятавшись в комнате Уилла. Предполагалось, что мы выбежим с поздравлениями… но Кэрри ему отказала.

— Мне казалось, они не видят смысла в браке.

— Эд видит. Просто Кэрри не хочет рисковать дурацким наследством.

— Она даже не спрашивала у дедушки?

— В том-то и дело, — сказал Гат. — Все всегда обо всем спрашивают Гарриса. Почему взрослая женщина должна просить у своего отца разрешение на брак?

— Дедушка ее не остановит.

— Нет. Но когда Кэрри только съехалась с Эдом, Гаррис четко дал понять, что все деньги, предназначенные для нее, исчезнут, если она выйдет за него. Суть в том, что твоему дедушке не нравится цвет кожи Эда. Он мерзкий расист, как и Типпер. Да, они оба мне нравятся по многим причинам, и они были более чем щедры, позволяя мне приезжать сюда каждое лето. Я убеждаю себя, что Гаррис даже не осознает, почему ему не нравится мой дядя, но этого достаточно, чтобы лишить наследства свою старшую дочку.

Гат вздохнул. Мне нравилась линия его подбородка, дырка в футболке, его записки, ход рассуждений, как он жестикулировал, когда говорил. В тот момент я убедила себя, что знаю его как облупленного.

Я наклонилась и поцеловала Гата. То, что я могла его целовать и он целовал меня в ответ, до сих пор казалось волшебным. Настолько, что мы показывали друг другу наши слабости, страхи и хрупкость.

— Почему мы никогда об этом не говорили? — прошептала я.

Он снова меня поцеловал.

— Я люблю это место, — сказал Гат. — Остров. Джонни и Миррен. Дома и шум океана. Тебя.

— И я тебя.

— В каком-то смысле мне не хочется все портить. Даже думать не хочется, что здесь что-то может идти не так.

Я понимала его чувства.

Или думала так.

Затем мы с Гатом шли по Периметру, пока не дошли до широкой плоской скалы, выходящей на гавань. Волны разбивались об основание острова. Полуодетые, мы обнимали друг друга и, насколько могли, забыли все ужасные подробности о прекрасной семье Синклер.

65

Давным-давно жил-был богатый купец, у которого было три прекрасных дочери. Он настолько их разбаловал, что две младшие дочери только и делали, что весь день сидели у зеркала, упиваясь собственной красотой, и щипали себя за щечки, чтобы придать им румянец.

Однажды купец решил отправиться в путешествие.

— Что привезти вам по возвращении? — спросил он.

Младшая дочь попросила наряды из шелка и кружева.

Средняя дочь попросила рубины и изумруды.

Старшая дочь попросила лишь розу.

Купец уехал на несколько месяцев. Для младшей дочки он заполнил сундук самыми разными нарядами. Для средней дочки он обошел все рынки в поисках драгоценностей. Но, только приближаясь к дому, купец вспомнил о обещанной старшенькой розе.

Он как раз проезжал по дороге вдоль высокой железной ограды. Вдалеке за ней был виден мрачный дворец. Купец с радостью заметил куст роз, росший прямо возле ограды, пышущий красными бутонами. Достать до куста не составляло труда.

Ушла минута, чтобы сорвать цветок. Купец прятал бутон в дорожный мешок, когда его остановил сердитый рев.

На месте, где еще секунду назад никого не было — купец был готов поклясться в этом, — стояла фигура в плаще. Огромное существо проговорило хриплым голосом:

— Берешь чужое, не думая о расплате?

— Кто ты? — спросил купец, дрожа.

— Достаточно сказать, что я тот, у кого ты крадешь.

Купец пояснил, что он пообещал дочери розу после долгого путешествия.

— Можешь оставить себе украденную розу, — сказало существо, — но в обмен отдай мне первое, что увидишь по возвращении. — Капюшон упал назад, открывая жуткое чудовище с огромными зубами и отвратительной мордой. Оно походило на помесь шакала с диким кабаном.

— Ты перешел мне дорогу, — сказало чудовище. — Посмеешь еще раз — умрешь.

Купец помчался домой, загоняя лошадь. Он был в миле от дома, когда увидел старшую дочь, ожидающую его на дороге.

— Нам пришла весточка, что ты приедешь сегодня вечером! — крикнула она, торопясь в его объятия.

Она была первой, кого он увидел по возвращении. Теперь купец знал, какую цену потребовало с него чудовище.

И что потом?

Все мы знаем, что Красавица влюбляется в чудовище. Вопреки тому что думает ее семья, она любит его за очарование и ум, за творческую натуру и чуткое сердце.

Конечно, он человек, и всегда им был, а вовсе не чудовищной помесью шакала с кабаном. Это была лишь ужасная иллюзия.

Беда в том, что в этом очень трудно убедить ее отца.

Тот видит лишь челюсти и зверскую морду, слышит жуткое рычание каждый раз, когда Красавица приводит мужа к нему в гости. Не важно, насколько он цивилизованный и эрудированный. Не важно, настолько добрый.

Отец видит дикого зверя, и его отвращение никогда не исчезнет.

66

Как-то вечером летом-номер-пятнадцать Гат кинул камешки в мое окно. Я высунула голову и увидела его среди деревьев в лунном свете, с сияющей кожей и глазами.

Он ждал меня у подножия ступенек на крыльце.

— Я остро нуждаюсь в шоколаде, — прошептал парень, — и хочу осуществить набег на кладовую Клермонта. Ты со мной?

Я кивнула, и мы вместе пошли по узкой дорожке, переплетя пальцы. Обошли дом и подошли к боковому входу, ведущему в прихожую, заваленную теннисными ракетками и пляжными полотенцами. Положив одну руку на дверь, Гат повернулся и прижал меня к себе.

Его теплые губы коснулись моих, наши руки соединились, там, прямо у входа в дом.

На мгновение мы вдвоем были единственными людьми на планете, с небесным простором, будущим и прошлым, разлитыми вокруг нас.

Мы прокрались в прихожую, а затем в кладовую, открывавшуюся с кухни. Комната была в старомодном стиле, с тяжелыми деревянными ящиками и полками, на которых стояли банки с соленьями, когда дом только построили. Теперь здесь хранили печенье, вино, чипсы, гнилые овощи и сельтерскую воду. Мы не включали свет, на случай если кто-то зайдет на кухню, но при этом были уверены, что в Клермонте ночевал только дедушка. Он ни за что не услышит ночью, как мы шумим. Днем он носил слуховой аппарат.

Мы стали копаться в поисках еды, как вдруг услышали голоса. Тетушки зашли на кухню, их речь была нечеткой и истеричной.

— Вот из-за этого люди и убивают друг друга, — горько сказала Бесс. — Мне лучше выйти отсюда, пока я не сделала то, о чем потом пожалею.

— Ты это не всерьез, — ответила Кэрри.

— Не рассказывай мне, всерьез или нет! — прокричала тетя. — У тебя есть Эд. Тебе не так нужны деньги, как мне.

— Ты уже впилась своими коготками в бостонский дом, — сказала мама. — Оставь остров в покое.

— Кто организовал похороны для мамы?! — рявкнула Бесс. — Кто неделями ухаживал за папой, кто разбирался с документами, выслушивал соболезнования друзей, писал благодарственные открытки?

— Ты живешь рядом с ним, — сказала мамуля. — Тебе это было удобнее всего.

— Я вела домашнее хозяйство с четырьмя детьми и пыталась сохранить работу! — воскликнула Бесс. — Вам такое и не снилось.

— У тебя был неполный рабочий день. И если я еще раз услышу о четырех детях, то закричу.

— Я тоже вела хозяйство, — сказала Кэрри.

— Вы обе могли бы приехать на пару недель. Но решили оставить разбираться со всем этим меня. Я ухаживала за папой весь год. Я бежала к нему, когда нужна была помощь. Я разбиралась с его слабоумием и горем!

— Не говори так, — возмутилась Кэрри. — Ты понятия не имеешь, как часто он мне звонит. Ты не знаешь, что мне приходится терпеть, просто чтобы быть хорошей дочерью для него.

— Да, черт возьми, я хочу этот дом, — продолжила Бесс, будто не слышала сестру. — Я его заслужила! Кто возил маму на приемы врача? Кто сидел у ее кровати?

— Это несправедливо, — заметила мама. — Ты знаешь, что я приезжала. И Кэрри тоже.

— «Проведать» ее, — прошипела Бесс.

— Тебе не обязательно было делать все это. Никто тебя не просил.

— Никто другой не справился бы! Вы спихнули все заботы на меня и даже не поблагодарили. Я загибаюсь в Каддлдауне, там ужасная кухня! Вы даже не заходите в дом, вас бы удивило, в каком он состоянии. Он почти ничего не стоит. Мама отремонтировала кухню в Уиндемире перед смертью и ванную в Рэд Гейте, а Каддлдаун остался прежним — но это не мешает вам двоим требовать с меня компенсацию за все, что я сделала и продолжаю делать.

— Ты выбирала картины для Каддлдауна, — отрезала Кэрри. — Ты хотела красивый вид. Только у тебя дом с выходом на пляж, Бесс, и все папино одобрение и преданность отходит тебе. Мне кажется, тебе должно быть достаточно. Бог тому свидетель, нам такого добиться невозможно.

— Ты сама виновата, — ответила Бесс. — Ты выбрала Эда; ты выбрала жизнь с ним. Решила привозить сюда Гата каждое лето, хотя знаешь, что он не один из нас. Ты же в курсе, как мыслит папа, но при этом мало того, что ты продолжаешь отношения с Эдом, ты еще и его племянника привозишь, выставляя его напоказ, как маленькая упрямая девочка с запретной игрушкой. Ты сама в ответе за свои поступки.

— Не смей говорить об Эде! — закричала Кэрри. — Просто заткнись, заткнись!

Послышался звук пощечины — Кэрри ударила Бесс по губам.

Та ушла, хлопнув дверью.

Мама последовала за ней.

Мы с Гатом сидели на полу в кладовой, держась за руки. Пытаясь не дышать, не двигаться, пока Кэрри ставила чашки в посудомойку.

67

Через пару дней после этого дедушка позвал Джонни в свой кабинет. Попросил его об одолжении.

Мальчик отказался.

Дедушка пригрозил, что лишит его денег, отложенных на колледж, если Джонни этого не сделает.

Тот ответил, что не будет лезть в личную жизнь матери и легко самостоятельно поступит в колледж.

Дедушка позвонил Тэтчеру.

Брат рассказал все Кэрри.

Та попросила Гата больше не приходить на ужин в Клермонт.

— Это сердит Гарриса. Всем будет лучше, если ты просто сваришь себе макароны в Рэд Гейте, или я попрошу Джонни приносить тебе еду. Ты же понимаешь, не так ли? Лишь до тех пор, пока все не наладится.

Гат не понимал.

Джонни тоже.

Все Лжецы перестали ходить туда на ужин.

Вскоре Бесс велела Миррен, чтобы та сильнее давила на дедушку на тему Уиндемира. Она должна была привести Бонни, Либерти и Тафта в его кабинет, чтобы поговорить. Сказать, что они — будущее нашей семьи. Что оценки по математике Джонни и Кади не годятся для Гарварда, в отличие от ее результатов. У Миррен был деловой склад ума, она бы идеально подошла для наследницы всех дедушкиных убеждений. Джонни и Кади слишком несерьезные. И только посмотри на этих прекрасных малышей; на милых светловолосых близняшек, на веснушчатого Уилла. Они были Синклерами до мозга костей.

Бесс приказала ей сказать все это. Но Миррен ослушалась.

Тетя забрала у нее телефон, компьютер и карманные деньги.

Миррен все равно отказалась.

Одним вечером мама спросила обо мне и Гате.

— Дедушка знает, что между вами что-то есть. Он недоволен.

Я сказала, что влюбилась.

— Не говори глупостей. Ты рискуешь своим будущим. Нашим домом. Своим образованием. И ради чего?

— Любви.

— Да это же просто летний роман. Оставь мальчишку в покое.

— Нет.

— Любовь долго не продлится, Кади. Ты это знаешь.

— Не знаю.

— Ну, тогда поверь моему опыту.

— Мы — не вы с папой, — сказала я. — Не вы.

Мама скрестила руки.

— Повзрослей наконец, Каденс. Смотри на мир трезво, а не сквозь розовые очки.

Я посмотрела на нее. Моя красивая высокая мама, с ее игривыми локонами и резким, жестоким ртом. Ее вены никогда не лопались. Ее сердце никогда не выскакивало, чтобы беспомощно биться на газоне. Она никогда не таяла, превращаясь в лужицу. Мама была нормальной. Всегда. Любой ценой.

— Ради процветания нашей семьи, — сказала она в конце концов, — ты расстанешься с ним.

— Нет.

— Ты должна. А когда все будет кончено, убедись, что дедушка знает об этом. Скажи, что это пустяки, и Гат никогда ничего для тебя не значил, что ему больше не нужно беспокоиться о мальчишке, а затем обсуди с ним Гарвард и команду по теннису, а также твое будущее. Ты меня поняла?

Нет, и никогда не пойму.

Я выбежала из дома и попала в объятия Гата.

Я истекала кровью, прямо на него, но он не возражал.

Позже вечером Миррен, Гат, Джонни и я спустились в сарай за Клермонтом. Мы нашли молотки. Их было всего два, потому Гат нес гаечный ключ, а я — тяжелые садовые ножницы.

Мы забрали гуся из слоновой кости из Клермонта, слонов из Уиндемира, обезьян из Рэд Гейта и жабу из Каддлдауна. Мы пронесли их в темноте на пристань и разбили молотками, гаечным ключом и ножницами, били, пока слоновая кость не превратилась в пыль.

Гат окунул ведро в холодную морскую воду и помыл причал.

68

Мы раздумывали, обсуждали.

Что, если, говорили мы, что, если

в другой вселенной, в другой реальности,

Бог вытянет свой палец, и в Клермонт ударит молния?

Что, если

Бог воспламенит его?

Так он наказал бы жалких, ограниченных, предвзятых, нормальных, злых.

И они бы раскаялись за свои поступки.

А после научились бы снова любить друг друга. Открыли бы свои души. Вскрыли вены. Стерли свои улыбки.

Были бы семьей. Остались бы семьей.

Наши мысли не имели религиозного характера. Это было наказание.

Очищение огнем.

Или и то и другое.

69

На другой день в конце июля лета-номер-пятнадцать в Клермонте устраивали ланч. Такой же, как и все до этого, за большим столом. Еще больше слез.

Они спорили так громко, что мы, Лжецы, поднялись по тропинке из Рэд Гейта и встали у сада, прислушиваясь.

— Мне каждый день приходится завоевывать твою любовь, папа, — пролепетала мама. — И в большинстве случаев это заканчивается провалом. Это несправедливо, черт возьми! Кэрри достались сережки, Бесс — дом в Бостоне и Уиндемир. У Кэрри есть Джонни, и ты отдашь ему Клермонт, я знаю. Ты оставишь меня одну ни с чем, даже несмотря на то, что это Кади заслуживает всего этого. Она была первой, как ты всегда и говорил.

Дедушка встал со стула во главе стола.

— Пенелопа.

— Я заберу ее, слышишь?! Я заберу Кади, и ты никогда ее больше не увидишь!

Голос дедушки загремел на весь сад:

— Это Соединенные Штаты Америки. Ты, похоже, не понимаешь этого, Пенни, потому позволь мне объяснить. В Америке мы работаем так: мы трудимся для достижения желаемого и добиваемся успеха. Мы никогда не принимаем отказов и заслуживаем награду за нашу настойчивость. Уилл, Тафт, вы слушаете?

Мальчишки кивнули с дрожащими подбородками. Дедушка продолжил:

— Мы, Синклеры, потомки великого старинного рода. Этим должно гордиться. Наши традиции и ценности составляют основу, на которой взрастут будущие поколения. Этот остров наш дом, а до этого был домом моего отца и дедушки. А вы, три женщины, со своими разводами, обеднелыми домами, неуважением к традициям, отсутствием рабочей этики, вы не сделали ничего, кроме как разочаровали старика, считающего, что вырастил вас правильно.

— Папа, пожалуйста, — сказала Бесс.

— Молчать! — прорычал он. — Вы не можете ожидать, что я приму ваше пренебрежение к ценностям этой семьи и награжу вас и ваших детей финансовым обеспечением. Ни одна из вас не может этого ожидать! И тем не менее день за днем я смотрю, как вы что-то требуете от меня. Больше я этого терпеть не стану.

Бесс расплакалась.

Кэрри взяла Уилла за локоть и пошла к причалу.

Мама кинула свой бокал в стену Клермонта.

70

— Что случилось потом? — спрашиваю я Джонни. Мы все еще лежим на полу Каддлдауна, на улице раннее утро. Лето-номер-семнадцать.

— Ты не помнишь?

— Нет.

— Все стали покидать остров. Кэрри отвезла Уилла в отель в Эдгартауне и попросила меня с Гатом последовать за ней, как только мы соберем вещи. Прислуга уехала в восемь. Твоя мама поехала к подруге в Винъярд…

— К Элис?

— Да, Элис приехала и забрала ее, но ты не хотела уезжать. В конце концов, ей пришлось уехать без тебя. Дедушка отправился на материк. А затем мы решили устроить пожар.

— Мы спланировали его?

— Да. Убедили Бесс взять большую лодку и свозить малышню в кино в Винъярд.

Пока Джонни говорит, у меня начинают просыпаться воспоминания. Я сама вспоминаю детали, о которых он умалчивает.

— Когда все уехали, мы выпили вино, которое они оставили открытым в холодильнике, — продолжает парень. — Четыре бутылки. Гат был так зол…

— Он был прав.

Джонни отворачивается и снова говорит в пол:

— Потому что он больше не мог вернуться. Если бы мама вышла за Эда, их бы исключили из семьи. А если бы она его бросила, Гат тоже больше не имел бы с нами никакой связи.

— Клермонт был символом, из-за чего все пошло наперекосяк. — Это голос Миррен. Она так тихо зашла, что мы не услышали. Теперь она лежит на полу рядом с Джонни, держа его за руку.

— Цитадель патриархата, — говорит Гат. Как он зашел, я тоже не слышала. Он ложится рядом со мной.

— Ты такой придурок, — говорит Джонни без злобы в голосе. — Всегда говоришь «патриархат».

— Не только говорю, но и имею в виду.

— Вставляешь его при каждой возможности. Патриархат на тостах. Патриархат у меня в штанах. Патриархат с лимонным соком.

— Клермонт был цитаделью патриархата, — повторяет Гат. — И да, мы были пьяны до одури, да, мы думали, что они разрушат семью, и я не смогу больше вернуться на остров. Решили, что если дома не будет, вместе со всеми документами и предметами, за которые они боролись, то исчезнет и его власть.

— Мы могли снова стать семьей, — говорит Миррен.

— Это было бы своего рода очищение, — вставляет Гат.

— Она помнит только то, что мы разожгли огонь, — говорит Джонни внезапно громким голосом.

— И еще кое-что, — добавляю я, садясь и глядя на всех Лжецов в утреннем свете. — Чем больше вы рассказываете, тем больше вспоминаю.

— Мы рассказываем тебе все, что случилось до поджога, — все так же громко говорит Джонни.

— Да, — кивает Миррен.

— Мы разожгли огонь, — задумчиво тяну я. — Мы не рыдали и не истерили, а сделали кое-что другое. Внесли изменение.

— Что-то типа того, — подтверждает Миррен.

— Шутите? Мы сожгли дотла это гребаное место!

71

После того как тетушки и дедушка поссорились, я плакала.

Гат тоже.

Он должен был покинуть остров, значит, я никогда больше его не увижу. А он — меня.

Гат, мой Гат.

Я никогда раньше не плакала с кем-то. Одновременно.

Он плакал как мужчина, а не мальчик. Не от того, что был раздражен, что что-то пошло не по плану, а из-за горечи жизни. Из-за того, что его раны никогда не исцелятся.

Я хотела исцелить их ради него.

Мы вдвоем побежали на маленький пляж. Я цеплялась за него, мы сели на песок, и Гату впервые было нечего сказать. Ни рассуждений, ни вопросов.

Наконец я кое-что предложила:

— Что, если…

что, если

мы возьмем все в свои руки?

А Гат спросил:

— Как?

И я сказала:

— Что, если…

что, если они перестанут ссориться?

Нам есть чем дорожить.

И Гат кивнул:

— Да. Тебе, мне, Миррен и Джонни, да, нам есть чем дорожить.

Но конечно, мы всегда сможем встретиться нашей четверкой.

Через год мы получим права.

Всегда можно пообщаться по телефону.

— Но это наше место… — сказала я. — Здесь.

— Да, наше место… — сказал он. — Здесь.

Ты и я.

Дальше я сказала что-то вроде:

— Что, если…

что, если мы перестанем быть Прекрасной Семьей Синклер и станем просто семьей?

Что, если мы перестанем замечать различия в цвете, происхождении и будем просто любить друг друга?

Что, если заставим всех измениться?

Заставим их.

— Ты хочешь поиграть в Бога.

— Я хочу что-то сделать.

— Мы всегда сможем пообщаться по телефону, — сказал он.

— Но как же наше место? Здесь.

— Да, наше место. Здесь.

Гат был моей любовью: первой и единственной. Как я могла его отпустить?

Он был человеком, который не мог изобразить улыбку, но часто улыбался. Он обвязывал мои запястья мягкими белыми повязками и считал, что раны нуждаются во внимании. Он писал на ладонях и интересовался моими мыслями. Он был беспокойный, упорный. Он больше не верил в Бога, но все равно хотел, чтобы тот помог ему.

А теперь он был моим, и я сказала, что мы не должны позволять ставить нашу любовь под угрозу.

Мы не должны позволить нашей семье исчезнуть.

Мы не должны мириться со злом, которое можем изменить.

Мы должны бороться с ним, не так ли?

Да. Должны.

Мы станем героями.

Мы с Гатом поговорили с Джонни и Миррен.

Убедили их, что надо действовать.

Мы твердили друг другу

снова и снова: делай то, чего боишься.

Повторяли снова и снова.

Мы твердили друг другу,

что были правы.

72

План был простой. Мы хотели взять канистры с бензином, которые хранились в лодочном сарае. В прихожей были стопки газет и картона: мы свалим все в кучу и польем бензином. И деревянный пол тоже. Затем выйдем. Подожжем бумажные салфетки и кинем их в костер. Проще простого.

Мы подожжем каждый этаж, каждую комнату, если возможно, чтобы убедиться, что Клермонт сгорит дотла. Гат в подвале, я на первом этаже, Джонни на втором и Миррен на третьем.

— Пожарная охрана прибыла слишком поздно, — бормочет Миррен.

— Две пожарных охраны, — поправляет Джонни. — Из Винъярда и Вудс-Хоула.

— На то мы и рассчитывали, — осеняет меня.

— Мы планировали позвать на помощь, — говорит брат. — Естественно, или это походило бы на умышленный поджог. Мы собирались сказать, что были в Каддлдауне, смотрели фильм. Ты же знаешь, дом окружен деревьями. Другие здания не видно, если не смотришь с крыши. Это было бы логичным оправданием, почему никто не вызвал пожарных.

— По большей части охрана состоит из добровольцев, — говорит Гат. — Никто ни о чем не подозревал. Старый деревянный дом. Труха.

— Даже если бы дедушка и тетушки подозревали нас, а мне кажется, так и было, они бы никогда не подали на нас в суд, — добавляет Джонни. — На это мы и делали ставку.

Конечно, не подали бы.

Здесь нет уголовников.

Нет наркоманов.

Нет неудачников.

Я чувствую трепет от того, что мы натворили. Что я натворила.

Мое полное имя Каденс Синклер Истман, и, вопреки ожиданиям прекрасной семьи, которая меня выпестовала, я — поджигательница.

Мечтательница, героиня, мятежница.

Из тех людей, что меняют историю.

Уголовница.

Но если я уголовница, считаюсь ли я наркоманкой? И соответственно, неудачницей?

Мой разум перебирает игру смыслов, как всегда. Здесь, с Лжецами, я наконец могу увидеть правду.

— Мы сделали так, чтобы это случилось, — говорю я.

— Смотря что ты подразумеваешь под «этим», — говорит Миррен.

— Мы спасли семью. Они начали все сначала.

— Тетя Кэрри бродит ночами по острову, — подмечает сестра. — Мама моет чистые раковины до боли в руках. Пенни наблюдает за тобой, пока ты спишь, и записывает, что ты ешь. Они пьют до рвоты. Пока слезы не начинают течь по лицу.

— Разве ты была в Новом Клермонте и видела все это?

— Я тогда бывала там и сейчас иногда захожу. Тебе кажется, что мы решили все проблемы, Кади, но мне кажется, это было…

— Мы здесь, — настаиваю я. — Без этого пожара нас бы здесь не было. К этому я и веду.

— Ладно.

— У дедушки было столько власти… А теперь ее нет. Мы изменили зло, которое видели в мире.

Теперь я понимаю то, что мне было не ясно раньше. Я не зря ем свой хлеб, Лжецы прекрасны, Каддлдаун прекрасен. Неважно, что его стены в пятнах. Неважно, что у меня мигрень, а Миррен совсем больна. Неважно, что у Уилла кошмары, а Гат ненавидит себя. Мы совершили идеальное преступление.

— Дедушке не хватает власти только потому, что он сбрендил, — говорит Миррен. — Если бы он мог, то и дальше продолжал бы всех мучить.

— Я не согласен, — возражает Гат. — По мне, Новый Клермонт — это наказание.

— Что? — недоумевает она.

— Самобичевание. Он построил себе дом, который домом не является. Гаррис намеренно лишил его комфорта.

— С чего бы он стал это делать? — интересуюсь я.

— Почему ты раздала все свои вещи? — спрашивает Гат.

Он смотрит на меня. Они все смотрят на меня.

— Я щедрая. Хотела сделать что-то доброе для этого мира.

Дальше следует странная тишина.

— Ненавижу беспорядок, — говорю я.

Никто не смеется. Не знаю, как разговор перекинулся на меня.

Долгое время никто из Лжецов не говорит ни слова. Затем Джонни решает нарушить молчание:

— Не дави на нее, Гат.

— Я рад, что ты вспомнила про пожар, Каденс, — говорит Гат.

— Да, частично, — улыбаюсь я.

Миррен говорит, что плохо себя чувствует, и возвращается в постель.

Мы с мальчиками лежим на кухонном полу и пялимся в потолок еще долгое время, пока я, с долей неловкости, не понимаю, что оба уснули.

73

Я нахожу маму на крыльце Уиндемира, с ретриверами. Она вяжет шарф из голубой шерсти.

— Ты все время проводишь в Каддлдауне, — жалуется она. — Это плохо. Кэрри вчера заходила туда, что-то искала, и сказала, что там жуткая грязь. Что ты там делала?

— Ничего. Прости за беспорядок.

— Если там и вправду так грязно, можно попросить Джинни прибраться. Ты ведь знаешь? Это несправедливо по отношению к ней. А у Бесс будет припадок, если она увидит свой дом в таком состоянии.

Я не хочу, чтобы кто-нибудь заходил в Каддлдаун. Пусть он будет только для нас.

— Не волнуйся. — Я сажусь и глажу Боша по мягкой желтой головке. — Мам, слушай…

— Да?

— Почему ты попросила всех не говорить со мной о пожаре?

Она откладывает пряжу и молча смотрит на меня.

— Ты вспомнила о пожаре?

— Вчера ко мне вернулись воспоминания. Не все, только некоторые. Я помню, как это случилось. Помню, как вы ссорились. Как все уехали с острова. Помню, что я была здесь с Гатом, Миррен и Джонни.

— Что-нибудь еще?

— Я помню небо. В языках пламени. Запах дыма.

Если мама думает, что это каким-то образом имеет отношение ко мне, она никогда, никогда не спросит об этом. Я точно знаю.

Она не хочет знать.

Я изменила курс ее жизни. Я изменила судьбу семьи. Я и Лжецы.

Это был ужасный поступок. Возможно. Но мы хоть что-то сделали. Я не сидела на месте и не жаловалась. Я сильнее, чем мама может себе представить. Я согрешила против нее, но и помогла ей.

Она гладит меня по голове. Сюси-пуси. Я отодвигаюсь.

— Это все? — спрашивает она.

— Почему никто не говорит со мной об этом? — повторяю я.

— Из-за твоих… из-за… — Мамочка замолкает, пытаясь найти нужные слова. — Из-за твоих болей.

— Из-за того, что у меня мигрень и я не могу вспомнить свой несчастный случай, не справлюсь с мыслью, что Клермонт сгорел?

— Врачи посоветовали не усугублять твой стресс, — отвечает она. — Они сказали, что пожар мог вызвать головные боли, из-за дыма или… или страха, — неубедительно заканчивает мамочка.

— Я уже не ребенок. Мне можно доверить основную информацию о нашей семье. Все лето я упорно пыталась вспомнить свой несчастный случай или то, что случилось перед ним. Почему нельзя было просто рассказать мне, мам?

— Я рассказывала. Два года назад. Повторяла снова и снова, но на следующий день ты всегда забывала. И когда я поговорила с доктором, он сказал, что лучше мне прекратить расстраивать тебя, что я не должна давить.

— Ты живешь со мной! — кричу я. — У тебя нет веры в собственные суждения, зато ты можешь поверить доктору, который едва меня знает?!

— Он — специалист.

— С чего ты взяла, что мне нужно, чтобы вся моя большая семья хранила от меня тайны, — даже близняшки, даже Уилл и Тафт, ради всего святого! — а не узнать, что произошло? С чего ты взяла, что я настолько хрупкая, что мне лучше не знать даже простых фактов?

— Для меня ты настолько хрупкая, — отвечает мамочка. — И если быть честной, я не знала, как справиться с твоей реакцией.

— Ты даже представить не можешь, как это обидно.

— Я люблю тебя.

Я больше не могу смотреть на ее лицо, в нем столько жалости и самооправдания.

74

Когда я открываю дверь, то обнаруживаю у себя в комнате Миррен. Она сидит за моим столом, положив руку на мой ноутбук.

— Я хотела спросить, можно ли почитать те письма, что ты послала мне в прошлом году. Они остались в компе?

— Да.

— Я их так и не прочитала. В начале лета, когда ты спрашивала, я солгала, я их даже не открывала.

— Почему?

— Просто. Мне казалось, что это неважно, но я изменила свое мнение. Только посмотри! — радостно кричит она. — Ради этого я даже вышла из дома!

Я сглатываю нарастающую злость.

— Я могу еще понять, почему ты не ответила, но почему даже не прочитала?

— Знаю, — говорит сестра. — Это ужасно, и я отвратительна. Пожалуйста, можно я прочитаю сейчас?

Я открываю ноутбук. Вбиваю в поиске имя и нахожу все письма, адресованные ей.

Их двадцать восемь. Я читаю из-за ее плеча. Большинство — очаровательные, милые письма, предположительно, от человека без мигреней.

Миррен!

Завтра я уеду в Европу со своим неверным отцом, который, как ты знаешь, также очень нудный. Пожелай мне удачи и знай, что я хотела бы проводить лето на Бичвуде с тобой. И Джонни. И даже с Гатом.

Знаю, знаю. Я должна уже забыть о нем.

Я и забыла.

Правда.

Итак, я еду в Марбеллу, к симпатичным испанским парням.

Интересно, удастся ли мне уговорить папу съесть самое отвратительное блюдо каждой страны в наказание за его побег в Колорадо?

Спорим, что удастся! Если он вправду меня любит, то будет есть и лягушек, и почки, и даже муравьев в шоколаде.

Каденс

Письма однотипны. Кроме парочки, которые не очаровательны и не милы. Они жалобны и правдивы.

Миррен.

В Вермонте зима. Темным-темно.

Мама все время наблюдает за мной, пока я сплю.

У меня постоянно болит голова. Не знаю, что делать, чтобы это прекратить. Таблетки не помогают. Кто-то рассекает мне макушку ржавым топором, который не может ровно разрубить мне череп. Кто бы им ни орудовал, ему приходится снова и снова рубить мне голову, и не всегда по одному и тому же месту. У меня множество ран.

Иногда мне снится, что человек, рубящий топором, это дедушка.

В других случаях это я.

А бывает, что Гат.

Прости, что выплескиваю на тебя свое безумие. Пока я печатаю, у меня трясутся руки, и экран ужасно яркий.

Иногда я хочу умереть, настолько у меня болит голова. Я продолжаю писать тебе свои хорошие мысли, но никогда не высказываю мрачных, хоть они появляются у меня постоянно. Потому я решила высказать их сейчас. Даже если ты не ответишь, я буду знать, что кто-то меня услышал, и это уже немало.

Каденс

Мы читаем все двадцать восемь сообщений. Когда она заканчивает, то целует меня в обе щеки.

— Я даже не могу попросить прощения. Даже в «Эрудите» нет слова, способного описать, насколько мне стыдно.

Затем она уходит.

75

Я отношу свой ноутбук на кровать и создаю новый документ. Затем снимаю свои записки со стены и начинаю перепечатывать их вкупе с новыми воспоминаниями, быстро и с тысячью ошибок. Пробелы в памяти я заполняю догадками.

Центр Общения и Закусок имени Синклера.

Ты больше не увидишься со своим любимым Гатом.

Он хочет, чтобы я держался от тебя подальше.

Нам нравится в Уиндемире, не так ли, Кади?

Тетя Кэрри, плачущая, в куртке Джонни.

Гат, кидающий мячики собакам на теннисном поле.

Боже, Боже, Боже.

Собаки.

Собаки, мать вашу!

Фатима и Принц Филипп.

Ретриверы погибли в этом пожаре.

Теперь я это помню, и это моя вина.

Они были такими непослушными, не то что Бош, Грендель и Поппи, которых тренировала мамочка. Фатима и Принц Филип ели морских звезд прямо на пляже, затем их рвало в гостиной. Они стряхивали на всех воду со своей мохнатой шерсти, облизывали еду, приготовленную для пикника, жевали диски для фрисби, превращая их в бесполезные куски пластика. Им нравились теннисные мячики, и они часто бегали на корт, чтобы погрызть те, что остались после игры. Они не сидели, когда им приказывали. Клянчили еду со стола.

Когда начался пожар, собаки были в одной из гостевых спален. Дедушка часто запирал их наверху, когда Клермонт пустовал, или на ночь. Чтобы они не жевали нашу обувь и не выли на дверь.

Дедушка закрыл их в доме, прежде чем уехать с острова.

А мы не подумали о них.

Я убила тех собак. Я жила с ними и знала, где спали Принц Филипп и Фатима. Остальные Лжецы не задумались о ретриверах — по крайней мере, не слишком. В отличие от меня.

Они сгорели заживо. Как я могла о них забыть? Как я могла так увлечься собственной глупой и преступной задумкой, своим возбуждением, своей злостью на тетушек и дедушку…

Бедные, бедные Фатима и Принц Филипп. Нюхающие под нагретой дверью, вдыхающие дым, тявкающие, с надеждой виляющие хвостами, ожидая, что кто-то придет за ними.

Какая ужасная смерть для несчастных, любимых, непослушных собак.

76

Я выбегаю из Уиндемира. На улице уже стемнело, почти время ужина. Мои чувства вытекают через глаза, разъедая мне лицо, прорываясь сквозь кожу, когда я представляю собак, как они еще надеются на спасение, глядя на дверь, из-под которой валит дым.

Куда идти? Я не могу видеться со Лжецами в Каддлдауне. В Рэд Гейте могут быть Уилл или тетя Кэрри. На самом деле остров так чертовски мал, что мне некуда пойти. Я заперта тут, в этом месте, где убила этих бедных, несчастных собак.

Вся моя утренняя бравада,

власть,

идеальное преступление,

свержение патриархата,

спасение Лжецами летней идиллии, возрождение,

сохранение семьи — путем ее частичного уничтожения…

Все пошло прахом.

Собаки мертвы. Глупые, милые собаки,

которых я могла спасти.

Невинные псины, чьи морды светились от радости, когда ты предлагал им кусочек гамбургера

или просто подзывал.

Которые любили плавать на лодках

и весь день носились повсюду, пачкая свои лапы.

Что за изувер совершает действия, не подумав о тех, кто может быть заперт в верхних комнатах, кто доверяет людям, которые любили их и всегда окружали заботой?

Я издаю тихие и странные всхлипы, стоя на дорожке между Уиндемиром и Рэд Гейтом. Мое лицо все мокрое, грудь сжимается. Я пячусь обратно домой.

На ступеньках стоит Гат.

77

Завидев меня, он спрыгивает и обнимает меня. Я плачу ему в плечо и прячу руки под его куртку, обняв его за талию.

Он не спрашивает, что стряслось, пока я не говорю сама:

— Собаки. Мы убили собак.

Он отвечает не сразу:

— Да…

Я снова умолкаю, пока не перестаю дрожать всем телом.

— Давай присядем, — предлагает Гат.

Мы устраиваемся на ступеньках крыльца. Он прижимается головой к моей голове.

— Я любила их.

— Все их любили.

— Я… — Я запинаюсь. — Не думаю, что нужно это обсуждать, или я снова заплачу.

— Хорошо.

Мы сидим с ним какое-то время.

— Это все? — спрашивает Гат.

— Что?

— Это все, из-за чего ты плакала?

— Господи помилуй, а есть еще повод?

Он молчит.

Молчит и молчит.

— Черт, есть или нет? — В груди пустеет и леденеет.

— Да… есть еще кое-что.

— То, чем со мной никто не делится. То, о чем я не должна вспоминать, так мама хочет.

Пару секунд он обдумывает мои слова.

— Мне кажется, тебе говорят, но ты не хочешь услышать. Тебе было плохо, Каденс.

— Вы не говорите мне напрямую.

— Нет.

— Какого черта?!

— Пенни сказала, что так будет лучше. И… ну, с присутствием всех нас четверых, я верил, что ты вспомнишь сама. — Он убирает руку с моего плеча и обхватывает свои колени.

Гат, мой Гат.

От него веяло страстью и жаждой деятельности, интеллектом и крепким кофе. Мне нравятся веки его карих глаз, его гладкая темная кожа, его пухлая нижняя губа. Его мысли. Его мысли.

Я целую его в щеку.

— Я вспомнила о нас больше. Помню, как мы целовались у двери в прихожую, прежде чем все пошло наперекосяк. Как сидели на теннисном корте и обсуждали, что Эд сделал Кэрри предложение. На тропинке у скалы, где никто не мог нас увидеть. Как на маленьком пляже придумывали план пожара.

Гат кивает.

— Но я не помню, что пошло не так. Почему мы не были вместе, когда со мной это случилось. Мы поссорились? Я что-то натворила? Ты вернулся к Ракель? — Я не могу смотреть ему в глаза. — Мне кажется, я заслуживаю честного ответа, даже если наши отношения не продлятся.

Гат кривится и прячет лицо в руках.

— Я не знаю, что делать. Не знаю, что должен сделать.

— Просто расскажи мне.

— Я не могу остаться с тобой. Мне нужно вернуться в Каддлдаун.

— Зачем?

— Я должен, — говорит он, вставая. На пол-пути Гат останавливается и поворачивается. — Я все испортил. Мне так жаль, Кади. Очень, очень жаль! — Он снова плачет. — Мне не стоило целовать тебя или делать качели и даже дарить розы. Мне не стоило говорить, какая ты красивая.

— Но я этого хотела.

— Знаю, но я должен был держаться подальше. То, что я сделал, полная фигня. Прости.

— Вернись, — говорю я, но он не двигается, и я сама иду к нему. Кладу руки ему на шею и прижимаюсь щекой. Целую его со всей страстью, чтобы он понял — это всерьез. Его губы такие мягкие. Он лучший человек, которого я знаю, лучший, кого я когда-либо узнаю, и неважно, что плохого между нами произошло, неважно, что будет потом.

— Я люблю тебя, — шепчу я.

Он отодвигается.

— Об этом я и говорю. Прости. Я просто хотел увидеть тебя.

Он поворачивается и теряется в темноте.

78

Больница в Мартас-Винъярде. Лето-номер-пятнадцать, после моего несчастного случая.

Я лежу на кровати под голубым одеялом. Казалось бы, больничные одеяла должны быть белые, но эти голубые. В комнате жарко. Из руки торчит игла капельницы.

Мама и дедушка уставились на меня. У деда в руках была коробка Эдгартаунских ирисок, подарок.

Это было так трогательно, что он вспомнил, как я их обожаю.

Я слушала музыку в наушниках, потому не слышала, что говорили взрослые. Мамуля плакала.

Дедушка открыл коробку, отломил от пласта ириску и протянул мне.

В моих ушах звучало:

Наша молодость потрачена впустую,

Не повторяйте моей ошибки.

Запомните мое имя,

Потому что мы войдем в историю.

На-на-на-на, на-на-на.

Я поднимаю руку, чтобы вытащить наушники. Она забинтована.

Обе руки забинтованы.

И ноги. Я чувствую бинты под голубым одеялом.

Мои руки и ноги забинтованы, потому что обгорели!

79

Давным-давно жил-был король, у которого было три прекрасных дочери.

Нет-нет, подождите.

Давным-давно в маленьком домике в лесу жили-были три медведя.

Давным-давно рядом с мостом жили-были три козленка.

Давным-давно жили-были три солдата, марширующие по дороге после войны.

Давным-давно жили-были три маленьких поросенка.

Давным-давно жили-были три брата.

Нет, вот оно. Вот вариант, который мне нужен.

Давным-давно жили-были три прекрасных малыша: два мальчика и девочка. При рождении каждого из них родители радовались, небеса радовались, даже феи радовались. Они прилетели на крестины и одарили детей волшебными подарками.

Сопротивлением, упорством и сарказмом.

Сладостью, любопытством и дождем.

Страстью и жаждой деятельности, интеллектом и крепким кофе.

Однако появилась злая ведьма.

Куда же без ведьмы.

Эта ведьма была одного возраста с прекрасными детьми, и, пока они росли, она завидовала девочке и мальчикам. Они были благословлены дарами фей, в которых ведьме отказали на ее крестинах.

Старший мальчик был сильным и быстрым, способным и красивым. Несмотря на это, он был очень мал ростом.

Второй мальчик был старательным и добрым. Несмотря на это, он был изгоем.

А девочка была остроумной, щедрой и вежливой. Несмотря на это, она чувствовала себя бессильной.

Ведьма не обладала ни одним из этих качеств, так как ее родители чем-то рассердили фей. Ей никогда не дарили подарки. Ее силой была черная, жестокая магия.

Она путала аскетизм с благотворительностью, и отдавала свое имущество, не принося никому пользы.

Она путала болезнь и храбрость, и страдала от агоний, воображая, что заслуживает за это похвалы.

Она путала остроумие с интеллектом, и вызывала у людей смех вместо того, чтобы заставить их задуматься или растопить их сердца.

У нее была лишь магия, и она использовала ее, чтобы разрушить то, чем больше всего восхищалась. Ведьма навестила каждого ребенка по очереди на их десятый!!! день рождения, но не смогла навредить им напрямую. Защита некой доброй феи — сиреневой, наверное, — остановила ее.

Вместо этого она их прокляла.

— Когда вам исполнится шестнадцать лет, — провозгласила ведьма в пылу зависти, — когда нам всем исполнится шестнадцать, — сказала она прекрасным детям, — вы уколете пальчики о веретено… Нет, вы зажжете спичку… да, вы зажжете спичку и погибнете в разгоревшемся пламени.

Родители прекрасных детей были напуганы проклятием и пытались, как все нормальные люди, избежать его. Они скрылись с детьми далекодалеко, в замке на обдуваемом ветрами острове. В замке, где не было спичек.

Там, конечно, дети будут в безопасности.

Там, конечно, ведьма никогда их не найдет.

Но она их нашла. И когда им было по пятнадцать лет, этим прекрасным детям, как раз перед шестнадцатым днем рождения, когда их полные тревоги родители не ожидали подвоха, завистливая ведьма преобразила свое ядовитое, полное ненависти естество в светловолосую девушку и ворвалась в их жизнь.

Она подружилась с прекрасными детьми. Целовала их, катала на лодке, кормила ирисками и рассказывала сказки.

Затем она дала им коробок спичек.

Дети были очарованы, ведь в свои неполные шестнадцать они никогда не видели огня.

Ну же, зажгите их, говорила ведьма с улыбкой. Огонь красив. Ничего плохого не произойдет.

Давайте, говорила она, огонь очистит ваши души.

Давайте, говорила она, ведь вы свободные личности.

Давайте, говорила она. Что за жизнь, если ты не решаешься на действия?

И они послушались.

Взяли спички и зажгли их. Ведьма наблюдала, как сгорает их красота.

Их кости.

Их упругость.

Их сообразительность.

Их остроумие.

Их доброта.

Их очарование.

Их мечты о будущем.

Она наблюдала, как все это исчезало в дыму.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Правда

80

Вот вам правда о Прекрасной семье Синклер. По крайней мере, та правда, которую знает дедушка. Правда, которую он скрывает от всех газет.

Однажды вечером позапрошлым летом в теплый июльский день Гатвик Мэтью Патил, Миррен Синклер Шеффилд и Джонатан Синклер Деннис погибли в пожаре, который, как принято считать, начался от вспыхнувшего в прихожей бензина для моторной лодки — вылился из канистры, перевернувшейся в прихожей. Дом сгорел дотла еще до того, как пожарные из ближайших поселков прибыли на место происшествия.

Каденс Синклер Истман присутствовала на острове во время пожара, но не замечала его, пока тот не разгорелся. Пламя помешало ей пробраться в здание, когда она поняла, что внутри были заперты люди и животные. Пытаясь спасти их, девушка получила ожоги на руках и ногах. Затем она побежала к другому дому на острове и вызвала пожарных.

Когда помощь прибыла, мисс Истман была найдена на маленьком пляже, она лежала прижав ноги к груди, наполовину в воде. Она была не в состоянии отвечать на вопросы о произошедшем и, казалось, перенесла черепно-мозговую травму. В последующие дни после несчастного случая ей долгое время пришлось принимать успокоительное.

Гаррис Синклер, владелец острова, отказался от формального расследования источника пожара. Большая часть деревьев была уничтожена.

Похороны Гатвика Мэтью Патила, Миррен Синклер Шеффилд и Джонатана Синклера Денниса прошли в их родных городах: Кембридже и Нью-Йорке.

Каденс Синклер Истман не смогла присутствовать по причине плохого самочувствия.

Следующим летом семья Синклеров вернулась на остров Бичвуд. Они были не в себе. Они горевали. Много пили.

Затем построили новый дом на старом пепелище.

У Каденс Синклер Истман не осталось воспоминаний о подробностях, касающихся пожара. Ее ожоги быстро прошли, но девушка страдает парциальной амнезией в отношении событий предыдущего лета. Она убеждена, что повредила голову во время плавания. Доктора предполагают, что ее мучительные головные боли были спровоцированы неосознанным горем и чувством вины. Ей прописали сильные лекарства; состояние мисс Истман было чрезвычайно нестабильным как в физическом, так и психическом смысле.

Те же доктора посоветовали матери девочки перестать рассказывать ей о трагедии, если та не может вспомнить сама. Ежедневные рассказы о ее травме плохо влияют на здоровье девушки. Пускай она сама все вспомнит, в свое время. Ей не стоит возвращаться на Бичвуд, пока не пройдет достаточно времени и она более-менее восстановится. На самом деле необходимо принять все возможные меры, чтобы не пускать ее на остров на следующий год после несчастного случая.

Каденс выказала тревожное желание избавиться от всего своего имущества, даже от сентиментальных вещиц, словно наказывала себя за прошлые грехи. Она покрасила волосы в черный цвет и стала крайне просто одеваться. Ее мать ходила на психологическую консультацию на тему поведения дочери, и ей ответили, что это нормальное проявление горя.

Через год после несчастного случая семья начала постепенно приходить в себя. Каденс снова посещала школу после долгого отсутствия. В конце концов девушка изъявила желание поехать на Бичвуд. Доктора и остальные члены семьи согласились: ей это может пойти на пользу.

Возможно, на острове она пойдет на поправку.

81

Помните, главное — не попасть себе на ноги. Или на одежду. Намочите ящики с бельем, полотенца, полы, книги и кровати.

Помните, надо ставить канистры подальше от огня.

Убедитесь, что огонь как следует разгорелся. Затем бегите. Воспользуйтесь кухонной лестницей и выйдите через прихожую.

Не забудьте забрать канистры и отнести их в сарай.

Увидимся в Каддлдауне. Мы бросим нашу одежду в стиральную машину, переоденемся, посмотрим на пожар и вызовем охрану.

Это были мои последние слова всем им. Джонни и Миррен пошли на верхние два этажа Клермонта, неся канистры с бензином и сумки со старыми газетами для розжига.

Я поцеловала Гата, прежде чем он спустился в подвал.

— Увидимся в лучшем мире, — сказал он мне, и я засмеялась.

Мы были слегка пьяны. Выпили остатки вина тетушек, как только те покинули остров. Алкоголь вызвал у меня чувство власти, пока я стояла одна на кухне. А затем головокружение и легкую тошноту.

В доме было холодно. Казалось, он заслуживал того, чтобы погибнуть. Он полнился предметами, из-за которых тетушки ссорились. Дорогие картины, фарфоровые сервизы, фотографии. Все они разожгли ярость в семье. Я ударила кулаком по фотографии в рамочке, на них маленькие мама, Кэрри и Бесс улыбались в камеру. Стекло рамки разбилось, и я попятилась назад.

Вино вскружило мне голову. Я была к нему непривычна.

С канистрой в одной руке и газетами в другой, я решила покончить с этим как можно быстрее. Сначала я облила кухню, затем кладовую. Потом перешла в столовую и начала обливать диваны в гостиной, когда поняла, что должна была начать с другого конца, подальше от двери в прихожую. Это был наш выход. Мне стоило облить кухню последней, чтобы выбежать, не намочив ноги бензином.

Вот дура.

Главная дверь, выходящая из гостиной на переднее крыльцо, уже была облита, но еще оставалась небольшая задняя дверь. Она была за кабинетом дедушки и вела на тропинку к дому прислуги. Я воспользуюсь ей.

Я облила часть коридора и мастерскую, чувствуя приступ сожаления из-за того, что собиралась испортить бабушкину коллекцию тканей и разноцветной пряжи. Ей бы, мягко говоря, это не понравилось. Она любила свои ткани, старую швейную машинку и очаровательные безделушки.

И снова дура. Я намочила свои сандалии бензином.

Ладно. Главное, не нервничать. Я останусь в них, пока не закончу, а когда выбегу наружу, кину в огонь.

В кабинете дедушки я встала на стол, обрызгивая полки до потолка, держа канистру с бензином подальше от себя. Оставалось еще много бензина, и это была моя последняя комната, потому я не жалела его на книги.

Затем я намочила пол, сделала из газет кучу и вышла в небольшой холл, ведущий к задней двери. Сняла сандалии и кинула их в стопку журналов. Затем ступила на сухой пол и опустила канистру. Достала спичку из кармана джинсов и подожгла рулон бумажных салфеток.

Я кинула их в кучку мусора и смотрела, как он загорелся. Огонь перешел на бумагу и разросся, поднялся столп пламени. Через двойные двери кабинета я увидела, как линия огня метнулась в коридор с одной стороны и в гостиную с другой. Загорелся диван.

Затем полки передо мной воспламенились, пропитавшаяся бензином бумага горела быстрее всего. Внезапно загорелся потолок. Я не могла отвернуться. Пламя было ужасающим. Неземным.

Тут кто-то закричал.

А затем еще кто-то.

Звук шел из комнаты надо мной, из спальни. Джонни работал на втором этаже. Я подожгла кабинет, а он разгорался быстрее всего. Огонь подымался, а Джонни еще не ушел.

О нет, о нет, о нет! Я кинулась к задней двери, но обнаружила, что та была закрыта на тяжелый засов. Мои руки были скользкими от бензина. Металл уже нагрелся. Я повернула замок — раз, два, три, — но что-то пошло не так, и дверь заклинило.

Снова крик.

Я снова возилась с засовом. Полный провал. Я сдалась.

Прикрыв рот и нос ладонями, я побежала через горящий кабинет по коридору на кухню. Комната еще не загорелась, слава богу. Я бросилась по влажному полу к двери в прихожую.

Споткнулась, проехалась по полу и упала, окунаясь в лужу бензина.

Кайма моих джинсов горела от пробежки через кабинет. Огонь скользнул к бензину на кухонном полу и пронесся к деревянной отделке с яркими полотенцами бабушки. Пламя метнулось через выход в прихожую передо мной, и я увидела, что мои джинсы тоже вспыхнули от колена до лодыжки. Я побежала к двери сквозь огонь.

— Выбирайтесь! — крикнула я, хоть сомневалась, что кто-нибудь меня слышал. — Сейчас же выбирайтесь!

Выйдя наружу, я упала на траву. Каталась, пока штаны не перестали гореть.

Я уже видела, что два верхних этажа Клермонта пылали жаром, мой тоже был весь в огне. Про подвал я ничего не могла сказать.

— Гат? Джонни? Миррен? Где вы?

Нет ответа.

Сдерживая панику, я убедила себя, что они уже вышли.

Успокойся. Все будет хорошо. Должно быть хорошо.

— Где вы?! — снова крикнула я, бросившись бежать.

И снова нет ответа.

Скорее всего, они были в сарае, относили свои канистры. Он был недалеко, и я кинулась туда, истошно выкрикивая их имена. Мои босые ноги шлепали по деревянной тропинке со странным эхо.

Дверь была закрыта. Я распахнула ее.

— Гат! Джонни? Миррен!

Там никого не было, но они могли уйти в Каддлдаун, не так ли? Гадали, почему я так долго вожусь.

Дорога тянулась от сарая мимо теннисного корта к Каддлдауну. Я снова побежала, остров странно притих в темноте. Повторяла себе снова и снова: они будут там. Они ждут меня. Беспокоятся.

Мы будем смеяться, потому что все в безопасности. Затем окунем мои ожоги в ледяную воду и почувствуем себя счастливчиками.

Так и будет.

Но когда я подошла к дому, в нем было темно.

Там меня никто не ждал.

Я ринулась обратно к Клермонту и увидела, что он горит как свеча. Чердак был в огне, и комнаты в огне, и окна подвала сияли оранжевым. Все пылало.

Я побежала к прихожей и потянула за дверь. Оттуда повалил дым. Я стянула свой промокший от бензина свитер и джинсы, кашляя и давясь. Затем пробилась внутрь и вошла на кухню, направляясь в подвал.

На полпути вниз была стена огня. Стена.

Гат не вышел. И уже не выйдет.

Я повернулась и побежала к Джонни и Миррен, но дерево под моими ногами горело.

Перила загорелись. Лестница передо мной прогнулась, бросая искры.

Я отшатнулась.

Я не могла подняться.

Не могла спасти их.

Теперь было некуда, некуда, некуда, некуда идти, кроме как вниз.

82

Я вспоминаю это, переживая тот момент снова и снова, сидя на ступеньках Уиндемира, все еще уставившись в точку, где Гат растворился в ночи. Осознание того, что я натворила, приходит в виде тумана в груди: холодного, темного, разрастающегося. Он превращает меня в лед. Я кривлюсь и сгибаюсь. Ледяной туман проходит по моей груди, спине и поднимается к шее. Он скользит по моей голове и позвоночнику.

Холод, холод, раскаяние.

Я не должна была начинать с кухни. Я не должна была поджигать кабинет.

Как глупо было так тщательно окунать книги в бензин. Любой на моем месте предвидел бы, как быстро они загорятся. Любой!

Нам надо было установить время, когда поджигать горючий материал.

Я могла настоять, чтобы мы оставались вместе.

Я не должна была проверять сарай.

Не должна была бежать в Каддлдаун.

Если бы я вернулась в Клермонт быстрее, возможно, я смогла бы вывести Джонни. Или позвать Гата до того, как загорелся подвал. Может, я смогла бы найти огнетушитель и остановить пожар.

Может, может.

Если бы, если бы.

Я так многого хотела для нас: жизни без ограничений и предрассудков. Жизни, полной любви.

Но в итоге я убила их.

Моих Лжецов, моих любимых.

Убила их. Мою Миррен, моего Джонни, моего Гата.

Новое знание опускается от позвоночника по плечам к пальцам. И превращает их в лед. Они покрываются щербинками и ломаются, крошечные кусочки падают на ступеньки Уиндемира. Трещины раскалывают мне руки, плечи и шею. Мое лицо с ухмылкой ведьмы замерзло и разломалось от горя. В горле стоит комок. Я не могу издать ни звука.

Я замерзла, хотя должна сгореть.

Я должна была заткнуться и не пытаться взять ситуацию в свои руки. Я могла промолчать. Найти компромисс. Мы вполне могли общаться по телефону. Вскоре мы бы сдали на водительские права. Пошли бы в колледж, и прекрасные дома Синклеров казались бы далекими и незначительными.

Мы могли бы проявить терпение.

Я могла бы послужить голосом разума.

Может, тогда, когда мы выпили вино тетушек, мы бы забыли о собственных амбициях. Алкоголь усыпил бы нас. Мы бы заснули перед телевизором, сердитые и бессильные, но не устроили никакого пожара.

Я не могу изменить того, что сделала.

Ползу внутрь, в свою спальню, на руках из треснутого льда, оставляя за собой обломки ледяного тела. Мои пятки, коленные чашечки. Устроившись под одеялом, я судорожно дрожу, отламывая кусочки себя на подушку. Пальцы. Зубы. Челюсть. Ключицы.

Наконец, наконец дрожь прекращается. Я начинаю согреваться и таять.

Я оплакиваю тетушек, потерявших своих первенцев.

Уилла, потерявшего брата.

Либерти, Бонни и Тафта, потерявших сестру.

Дедушку, который видел не только, как сгорает его дворец, но и как погибают внуки.

И собак, бедных, непослушных собак.

Я оплакиваю тщеславные, необдуманные стенания, которыми занималась все лето. За постыдную жалость к себе. За свои планы на будущее.

Я оплакиваю свое имущество. Скучаю по подушке, книгам, фотографиям. Я содрогаюсь, когда думаю о своей иллюзорной благотворительности, от своей позорной маскарадной добродетели, от лжи, которую твердила себе, от наказания, которое наложила на себя и на свою мать.

Я плачу от ужаса, которым обременила всю свою семью, оттого, что стала причиной великого горя.

В конце концов, мы не сохранили идиллию. Она пропала навсегда, если вообще существовала. Мы потеряли нашу невинность еще до того, как узнали о ярости тетушек, до того, как умерла бабушка и дедушка потерял рассудок.

До того, как мы стали преступниками. До того, как мы стали призраками.

Тетушки обнимали друг друга не потому, что они освободились от груза Клермонта и всего, что он символизировал, а из-за трагедии и сочувствия. Не потому, что мы освободили их, а потому, что сломали, и они цеплялись одна за другую перед лицом ужаса.

Джонни. Джонни хотел участвовать в марафоне. Он хотел пробежать милю за милей, доказывая, что его легкие выдержат. Доказывая, что он был мужчиной, которым дедушка бы гордился, доказывая свою силу, хоть он и был невысоким.

Его легкие наполнились дымом. Теперь ему нечего доказывать. Незачем бежать.

Он хотел получить машину и съесть все пирожные с витрины пекарни. Он хотел громко смеяться, покупать картины и носить красивую одежду. Шерстяные свитера и шарфы в полоску. Он хотел сделать фигурку тунца из лего и повесить его вместо чучела. Он отказывался быть серьезным, оставался ужасно легкомысленным, но относился с огромным энтузиазмом к тому, что имело для него значение. Бег. Уилл и Кэрри. Лжецы. Чувство справедливости. Он не задумываясь отказался от денег на колледж, чтобы отстоять свои принципы.

Я думаю о сильных руках брата, о полоске белого солнцезащитного крема на его носу, как мы вместе забрались в ядовитый плющ, а затем лежали в гамаке с чесоткой. Как он построил для нас с Миррен кукольный домик из картона и камней, которые нашел на пляже.

Джонатан Синклер Деннис, ты бы стал светом во мраке для многих людей.

Ты был светом. Был.

И я подвела тебя самым худшим образом.

Я оплакиваю Миррен, которая хотела увидеть Конго. Она не знала, как хочет жить или во что верить; она искала себя и понимала, что привязана к этому месту. Теперь это никогда не станет для нее реальностью, не более чем фотографии, фильмы и сказки для людской забавы.

Миррен много говорила о сексе, но сама так никогда и не испытала этого. Когда мы были помладше, то оставались вместе допоздна, засыпая на крыльце Уиндемира в спальных мешках, смеясь и жуя ириски. Мы ругались из-за куклы Барби и делали друг другу макияж, мечтая о любви. У сестры никогда не будет свадьбы с желтыми розами и мужа, любящего ее настолько, чтобы надеть глупый желтый ремень.

Она была раздражительна. И начинала вдруг командовать. Но при этом всегда веселая. Ее было легко разозлить, и она почти всегда сердилась на Бесс, а также бесилась из-за близняшек — но затем всегда сожалела об этом, мучаясь из-за собственного острого язычка. Девушка любила свою семью, всех ее членов, читала малышне книги, или помогала приготовить мороженое, или дарила симпатичные ракушки, найденные на пляже.

Больше она не сможет сожалеть и исправлять ошибки.

Миррен не хотела походить на мать. Она не была принцессой, нет. Исследователем, бизнес-леди, добрым самаритянином, мороженщиком — кем-то другим.

Кем-то, кем она никогда не станет… из-за меня.

Миррен, я даже не могу попросить прощения. Даже в «Эрудите» нет слова, способного описать, насколько мне стыдно.

И Гат, мой Гат.

Он никогда не пойдет в колледж. Ему всегда нужна была пища для ума, он постоянно переворачивал вещи с ног на голову в поисках не столько ответов, сколько понимания. Он никогда не удовлетворит свое любопытство, никогда не закончит список самых лучших романов, никогда не станет великим, хотя мог бы.

Гат хотел остановить зло. Хотел выразить свою ярость. Он жил по-настоящему, мой храбрый Гат. Парень не затыкался, когда этого хотели окружающие, он заставлял прислушаться к себе… а затем слушал их. Он отказывался принимать вещи не всерьез, но всегда был смешлив.

Ох, он так часто смешил меня. И заставлял задуматься, даже когда мне не хотелось, даже когда мне было лень обращать внимание.

Гат позволял мне истекать, истекать, истекать на него кровью. И никогда не возражал. Он хотел знать, почему это со мной происходило. Он гадал, что можно сделать, чтобы залечить мои раны.

Он никогда больше не поест шоколада.

Я любила его. Любила. Как могла. Но он был прав. Я не знала его. И уже никогда не увижу его дом, не попробую стряпню его мамы, не встречу его друзей по школе. Никогда не увижу покрывала на его кровати или постеров на стене. Я никогда не побываю в кафе, где он ел на завтрак сэндвичи с яйцом, или в том месте, где он оставлял велосипед.

Я даже не знаю, заказывал ли он сэндвичи с яйцом и вешал ли на стены постеры. Не знаю, был ли у него велосипед и покрывало. Я лишь воображаю все это, потому что никогда не ходила с ним к нему домой, никогда не окуналась в его жизнь, никогда не знала, каким человеком был Гат вне Бичвуда.

Должно быть, сейчас его комната пуста. Он мертв уже два года.

Мы могли бы…

Мы могли бы…

Я потеряла тебя, Гат, потому что отчаянно, отчаянно влюбилась.

Я думаю о том, как горели мои Лжецы, об их последних минутах, как они вдыхали дым, как сгорала их кожа. Как больно это было!..

Волосы Миррен в огне. Тело Джонни на полу. Руки Гата, его обгорелые пальцы, его сморщенные от огня руки.

На тыльной стороне его ладоней написаны слова. На левой: «Гат». На правой: «Каденс».

Моим почерком.

Я плачу, потому что единственная из нас, кто остался в живых. Потому что мне придется жить без Лжецов. Потому что им придется переживать все, что ждет их впереди, без меня.

Я, Гат, Джонни и Миррен.

Миррен, Гат, Джонни и я.

Мы были здесь этим летом.

И нас здесь не было.

И да и нет.

Это моя вина, моя вина, моя вина — и тем не менее они все равно меня любят. Несмотря на бедных собак, несмотря на мою глупость и напыщенность, несмотря на наше преступление. Несмотря на мой эгоизм, нытье, проклятое везение, потому что я единственная, кто остался в живых, и не могу этого оценить, когда у них… у них ничего не осталось. Ничего больше, кроме этого последнего лета вместе.

Они говорили, что любят меня.

Я чувствовала это в поцелуе Гата.

В смехе Джонни.

Миррен даже прокричала об этом морю.

Думаю, я поняла, почему они здесь появились.

Потому что они были нужны мне.

83

Мама стучит в дверь и зовет меня.

Я не отвечаю.

Через час она снова стучит.

— Ты можешь меня впустить?

— Уходи.

— Дело в мигрени? Просто ответь.

— Не в мигрени. Это кое-что другое.

— Я люблю тебя, Кади.

Она говорит это каждый раз с тех пор, как мне стало плохо, но только теперь я понимаю, что мама имеет в виду:

«Я люблю тебя, несмотря на мое горе. Хоть ты и ненормальная».

«Я люблю тебя, несмотря на мои подозрения о том, что ты натворила».

— Ты же знаешь, что мы все любим тебя, правда? — кричит она через дверь. — Тетя Бесс и тетя Кэрри, дедушка, все? Бесс готовит твой любимый черничный пирог. Он испечется через час. Можешь съесть его на завтрак. Я попросила ее.

Я встаю. Иду к двери и приоткрываю щель.

— Поблагодари Бесс от меня. Я просто не могу сейчас выйти.

— Ты плакала, — замечает мама.

— Немного.

— Ясно.

— Прости. Знаю, ты хочешь, чтобы я пришла на завтрак.

— Тебе не нужно извиняться, — говорит мамочка. — Правда, тебе больше не нужно извиняться, Кади.

84

Как обычно, в Каддлдауне никого не видно, пока мои ноги не касаются ступенек. Тогда у двери появляется Джонни, осторожно ступая по разбитому стеклу. Когда он замечает мое лицо, то останавливается.

— Ты вспомнила.

Я киваю.

— Ты все вспомнила?

— Я не была уверена, что ты еще будешь тут.

Он потянулся и взял меня за руку. Кажется, что он теплый и вполне реальный, хоть выглядит бледным, изможденным, с мешками под глазами. И совсем юным.

Ему ведь всего пятнадцать.

— Мы больше не можем здесь оставаться. Это становится все сложнее.

Я киваю.

— Миррен хуже всего, но мы с Гатом тоже это чувствуем.

— Куда вы пойдете?

— Когда уйдем?

— Ага.

— В то же место, куда ходим, когда тебя здесь нет. Туда же, где были до этого. Это словно… — Джонни замирает, почесывая голову. — Словно место покоя. В каком-то смысле это нигде. И, честно говоря, Кади, я люблю тебя, но я чертовски устал. Я просто хочу лечь и покончить со всем этим. Для меня все произошло очень давно.

Я смотрю на него.

— Мне очень-очень жаль, мой дорогой Джонни, — говорю я, чувствуя слезы на глазах.

— Это не твоя вина. То есть все мы на это пошли, все мы обезумели и все должны разделить ответственность. Ты не должна нести этот груз в одиночку. Грусти, сожалей… но не вини себя.

Мы заходим в дом, и Миррен выходит из спальни. Я понимаю, что ее, должно быть, не было там до момента, как я вошла в двери. Она обнимает меня. Ее медовые волосы потускнели на краях, а губы сухие и потрескавшиеся.

— Мне жаль, что я не справилась лучше, Кади. Мне выдался шанс попасть сюда и… не знаю, я профукала его, наговорила столько небылиц…

— Все нормально.

— Хотела бы я смириться, но во мне осталось столько злости! Я думала, что буду праведной и мудрой, но вместо этого я завидую тебе и злюсь на свою семью. Все так запуталось, но теперь с этим покончено, — говорит она, зарываясь лицом в мое плечо.

Я обхватываю ее руками.

— Ты была собой, Миррен. Большего и не надо.

— Мне нужно идти. Я больше не могу тут оставаться. Я пойду к морю.

Нет, пожалуйста.

Не уходи. Не покидай меня, Миррен, Миррен!

Ты нужна мне.

Вот что я хочу сказать, прокричать. Но молчу.

Мне хочется истечь кровью на полу в гостиной или растаять в лужу от горя.

Но этого я тоже не делаю. Не жалуюсь и не требую сочувствия.

Вместо этого я плачу. Плачу, обнимаю Миррен и целую ее в теплую щеку, пытаясь запомнить ее лицо.

Мы держимся за руки, идя втроем на маленький пляж.

Там нас ждет Гат. Его профиль выделяется на фоне ясного неба. Таким я и запомню его навсегда. Он поворачивается и улыбается мне. Бежит и поднимает меня на руки, кружа, словно мы что-то празднуем. Словно мы счастливая влюбленная пара и пришли повеселиться на пляже.

Я уже не всхлипываю, но слезы фонтаном льются из моих глаз. Джонни расстегивает рубашку и протягивает мне.

— Вытри сопли, — по-доброму говорит брат.

Миррен снимает платье и стоит в купальнике.

— Не могу поверить, что ты выбрала для этого случая бикини, — говорит Гат, все еще обнимая меня.

— Вот ненормальная, — добавляет Джонни.

— Я люблю этот купальник, — улыбается Миррен. — Купила его в Эдгартауне летом-номер-пятнадцать. Помнишь, Кади?

Оказывается, помню.

Нам было безумно скучно; малышня взяла велосипеды напрокат, чтобы отправиться на живописную прогулку в Оук Блафс, и мы понятия не имели, когда они вернутся. Нам пришлось ждать, чтобы увезти их обратно на лодке. Короче говоря, мы пошли за ирисками, присмотрели ветровые конусы для лодки и наконец пошли в магазин для туристов и стали примерять самые крошечные купальники, которые там были.

— У нее на заднице написано «Винъярд для Влюбленных», — говорю я Джонни.

Миррен поворачивается, подтверждая мои слова.

— Блеск славы и все такое, — говорит она не без горечи в голосе.

Подходит, целует меня в щеку и говорит:

— Будь немного добрее, чем должна, Кади, и все будет хорошо.

— И никогда не ешь того, что крупнее твоей задницы! — кричит Джонни. Он быстро меня обнимает и скидывает обувь. Они вдвоем заходят в море.

Я поворачиваюсь к Гату:

— Ты тоже уходишь?

Он кивает.

— Мне так жаль, Гат. Мне очень-очень жаль, и я никогда не смогу загладить свою вину перед тобой.

Он целует меня, и я чувствую, как он дрожит, потому обнимаю его обеими руками, будто могу отменить исчезновение, будто могу заставить этот момент продлиться, но его кожа холодна и влажна от слез, и я знаю, что он уходит.

Хорошо быть любимой, хоть это не продлится долго.

Хорошо знать, что давным-давно жили-были Гат и я.

Затем он срывается с места, и я не могу вынести разлуку с ним, не могу поверить, что это конец. Не может быть, что мы никогда больше не будем вместе, ведь наша любовь реальна. У сказок должен быть счастливый конец.

Но нет.

Он покидает меня.

Конечно, ведь он уже мертв.

Сказка давно закончилась.

Гат бежит в море, не оглядываясь, погружаясь в воду в одежде, ныряя в небольшие волны.

Вот Лжецы выплывают из залива — прямо в открытый океан. Солнце светит высоко в небе и блестит на воде: такое яркое, такое яркое. А затем они ныряют… или еще раз… или еще… и пропадают.

Я осталась на южном берегу острова Бичвуд. Я на маленьком пляже, одна.

85

Я сплю много дней. Не могу встать.

Открываю глаза — на улице светло.

Открываю глаза — на улице темно.

Наконец я поднимаюсь. Смотрю на свое отражение в зеркале в ванной, мои волосы уже не черные. Цвет поблек до ржаво-коричневого со светлыми корнями. Моя кожа в веснушках, а губы обгорели.

Я не знаю, кто эта девушка в зеркале.

Бош, Грендель и Поппи следуют за мной к входной двери, тяжело дыша и помахивая хвостиками. На кухне Нового Клермонта тетушки готовят бутерброды для пикника. Джинни моет холодильник. Эд кладет бутылки лимонада и имбирный эль в кулер.

Эд.

Привет, Эд.

Он машет мне. Открывает бутылку эля и протягивает Кэрри. Роется в холодильнике, чтобы достать еще один пакет льда.

Бонни читает, а Либерти режет помидоры. Два пирога, один шоколадный, другой ванильный, лежат в фирменных коробках на стойке. Я поздравляю близняшек с днем рождения.

Бонни поднимает взгляд от книги «Коллективные явления».

— Тебе уже лучше? — спрашивает она меня.

— Да.

— Непохоже.

— Заткнись.

— Бонни — язва, и с этим ничего не поделаешь, — говорит Либерти. — Но мы собираемся сегодня кататься на камере; если хочешь, айда с нами.

— Хорошо, — киваю я.

— Ты не можешь садиться за руль, так что вести лодку будем мы.

— Договорились.

Мамочка заключает меня в долгие тревожные объятия, но я ничего не говорю.

Еще рано. Наверное, я не скоро буду готова.

Как бы то ни было, она знает, что я вспомнила.

Она знала еще тогда, когда подошла к дверям моей комнаты.

Я беру булочку, которую она оставила с завтрака, и наливаю себе апельсиновый сок из холодильника.

Нахожу ручку и пишу на ладонях.

На левой: «Будь немного». На правой: «Добрее».

Снаружи Тафт и Уилл шалят в японском садике. Они ищут необычные камни. Я присоединяюсь к ним. Они приказывают мне искать драгоценные и те, из которых получатся наконечники.

Тафт дарит мне фиолетовый камушек, так как помнит, что я такие люблю. Я прячу его в карман.

86

В тот день мы с дедушкой выбрались в Эдгартаун. Бесс настаивает, чтобы отвезти нас, но, когда мы отправляемся в путь, уходит по своим делам. Я выбираю симпатичные сумки из ткани для близняшек, а дедушка настаивает на покупке книжки со сказками для меня.

— Я вижу, там впереди Эд! — говорю я, пока мы ждем у кассы.

— Ага.

— Он тебе не нравится.

— Не слишком.

— Но он здесь.

— Да.

— С Кэрри.

— Именно. — Дедуля хмурится. — А теперь перестань мне докучать. Пошли за ирисками, — говорит он. Так мы и делаем.

Поездка выдалась отличной. Он лишь раз назвал меня Миррен.

День рождения празднуется во время ужина, с пирогами и подарками.

Тафт хмелеет от сладкого и царапает колено, падая с большого валуна в саду. Я веду его в ванную, чтобы найти бинты.

— Миррен всегда бинтовала меня, — говорит он мне. — В смысле, когда я был маленький.

Я сжимаю его руку.

— Хочешь, теперь я буду бинтовать тебя?

— Заткнись. Мне уже десять.

* * *

На следующий день я иду в Каддлдаун и заглядываю под кухонную раковину.

Там мочалки и очистители с лимонной отдушкой. Бумажные салфетки. Бутылка хлорки.

Я подметаю разбитое стекло и спутанные ленточки, запихиваю в пакет пустые бутылки. Прохожусь пылесосом по раздавленным чипсам. Оттираю липкий пол на кухне. Стираю белье.

Я мою грязные окна, кладу настольные игры в шкаф и убираю мусор в спальнях.

Оставляю мебель стоять так, как нравилось Миррен.

Повинуясь импульсу, я беру блокнот и шариковую ручку в комнате Уилла и начинаю рисовать. У меня получаются жалкие фигурки из палочек, но ясно, что это Лжецы, их ни с кем не спутаешь.

Гат со своим аристократическим носом сидит, скрестив ноги, и читает книгу.

Миррен в бикини танцует.

Джонни надел маску для подводного плавания и держит в одной руке краба.

Когда рисунок закончен, я приклеиваю его на дверцу холодильника рядом со старыми изображениями папы, бабушки и ретриверов.

87

Давным-давно жил-был король, у которого было три прекрасных дочери. Они выросли и родили много-много прекрасных детишек. Вот только случилось несчастье… Нечто глупое, преступное, ужасное, то, чего можно было избежать, чего не должно было случиться, и тем не менее, в конце концов, это можно простить.

Дети погибли в пожаре — все, кроме одного ребенка.

Остался лишь один, и она…

Нет, не так.

Дети погибли в пожаре, кроме трех девочек и двух мальчиков.

Остались три девочки и два мальчика.

Каденс, Либерти, Бонни, Тафт и Уилл.

Три принцессы-мамы выли от ярости и отчаяния. Они пили и покупали что ни попадя, голодали и драили дома как одержимые. Они простили друг друга и рыдали от горя, искали поддержки у близких. Отцы тоже бушевали, хоть были очень далеко; а король погрузился в тихое безумие, из которого редко выходил.

Дети были не в себе и грустили. Они сгибались под тяжестью вины за то, что выжили, сгибались от мигреней и страха перед привидениями, от кошмаров и странных увлечений, наказания за то, что они были живы, когда остальные — мертвы.

Принцессы, отцы, король и дети — семья треснула как яичная скорлупа — хрупкая и прекрасная: ведь они всегда были прекрасны. Казалось, словно… словно эта трагедия знаменовала конец семьи.

Возможно, так и было.

Возможно, нет.

Они все еще казались прекрасной семьей.

И знали об этом. На самом деле печать трагедии со временем превратилась в печать гламурной загадочности. Источником восхищения тех, кто смотрел на семью издалека.

— Старшие дети погибли в пожаре, — говорили жители Берлингтона, соседи в Кембридже, родители одноклассников из частной школы нижнего Манхэттена и пенсионеры из Бостона. — Остров загорелся. Помните, пару лет тому назад?

Три прекрасных дочери стали еще прекраснее в глазах своих наблюдателей.

И этот факт не остался незамеченным. Даже их отцом, пусть и теряющим разум.

И все же оставшиеся дети — Каденс, Либерти, Бонни, Тафт и Уилл — знают, что в трагедии нет ничего гламурного.

Они знают, что в жизни трагедия разворачивается совсем не так, как на сцене или на страницах романов. В жизни она не является наказанием или суровым уроком. Ее ужасы затрагивают множество человеческих судеб.

Трагедия отвратительна и запутанна, глупа и непонятна.

Вот что знают дети.

Еще они знают, что легенды об их семье одновременно правдивы и лживы.

Что это лишь бесконечные варианты.

И что люди продолжают пересказывать их.

Мое полное имя — Каденс Синклер Истман.

Живу в Берлингтоне, штат Вермонт, с мамой и тремя собаками.

Мне почти восемнадцать.

Я владею только читательским билетом в библиотеку, конвертом с высушенными розами, книгой сказок и пригоршней симпатичных фиолетовых камешков. Не более.

Я

виновница глупейшего,

безумного преступления,

ставшего трагедией.

Да, это правда, я влюбилась в кое-кого, и он погиб вместе с двумя людьми, которых я тоже любила больше всех на свете. Это главное, что нужно знать обо мне,

единственное, что можно было узнать в течение долгого времени,

хотя я сама этого не знала.

Но должно же во мне быть что-то еще.

И будет!

Мое полное имя — Каденс Синклер Истман.

Я переношу страшные мигрени. И не выношу глупцов.

Мне нравятся слова с двойным значением.

Я стараюсь жить.

БЛАГОДАРНОСТИ

Огромное спасибо Беверли Горовитц и Элизабет Каплан за их поддержку в создании моего романа — во всех смыслах. Спасибо Саре Млиновски, Джастину Ларбалестиру, Лорен Миракл, Скотту Вестерфельду и Робину Вассерману за комментарии к первым страницам — я никогда еще не показывала рукопись такому количеству людей и не нуждалась так остро в мнении каждого из них. Спасибо вам, Сара Зарр, Элли Картер и Лен Дженкин.

Спасибо Либбе Брей, Гейл Форман, Дэну Поблаки, Суните Апте и Аюн Халлидей, а также Робину, Саре и Бобу за то, что составляли мне компанию и давали профессиональные советы, пока я писала эту книгу. Мои благодарности Донне Брей, Луизе Томпсон, Эдди Гамарре, Джону Грину, Мелиссе Сарвер и Ариэль Датц. И коллегам из «Рэндом Хаус»: Анджеле Карлино, Ребекке Гуделис, Лизе Макклатчи, Силлин Феллингэм, Элисон Колани, Рэйчел Фелд, Адиенне Вайнтрауб, Лизе Нейдел, Джудит Хаут, Полу Самуельсону, Доминике Кимина.

Особая благодарность моей семье, совсем не похожей на семью.

Content

Эмили Локхарт
ВИНОВАТА ЛОЖЬ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Добро пожаловать

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Вермонт

16

17

18

19

20

21

22

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Лето-номер-семнадцать

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Смотрите, пожар!

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

ЧАСТЬ ПЯТАЯ Правда

80

81

82

83

84

85

86

87

БЛАГОДАРНОСТИ